Вера Школьникова

Выбор Наместницы

Посвящается Аннабель, половинке, без которой не было бы целого.

I

Вдовствующая герцогиня Суэрсен, леди Сибилла, откинулась на высокую спинку стула. Подобную вольность леди позволяла себе крайне редко, в тяжелые минуты, требующие напряжения всех сил. Собирая воедино мысли, она расслабляла тело, хотя обычно напоминала натянутую струну: во времена ее молодости девушек не сковывали корсетами и величественной осанки добивались старыми, бабушкиными методами — прутиком по лопаткам. Заходящее солнце дробилось в пластинах горного хрусталя — в своей комнате леди не допускала модных новинок, вроде больших прозрачных стекол, несколько лет назад появившегося в Суреме, а теперь и в провинции. Иннуон же, напротив, жадно относился ко всему новому и необычному. В результате большинство окон лишилось свинцовых переплетов, и свет беспощадно заливал когда-то сумеречные галереи. Впрочем, даже у молодого герцога не поднялась рука на древние витражи в башнях, помнившие еще князей Аэллин. Только одна семья мастеров витражей во всем герцогстве хранила старые секреты. Они заменяли разбившиеся стекла, если возникала нужда, но случалось это на памяти замковой летописи всего лишь трижды. Лорды Аэллин щедро платили мастерам, с условием, что ни один их витраж не покинет пределов Суэрсена. Северные витражи давно уже стали легендой и ценились выше золота. На вступление во власть новой наместницы Иннуон распорядился отправить всего один подарок — небольшой витраж в серебряной рамке, и никто не упрекнул герцога Суэрсен в скупости. Леди раздраженно тряхнула головой: нашла, о чем думать — о витражах! Она снова перечитала пергамент. Граф Айн тоже не любил новшества: предпочитал пергамент бумаге и выбирал обороты, устаревшие еще во времена его детства:

«Сим спешу уведомить Вас, леди Сибилла, что дочь моя Соэнна шесть лун назад достигла женского возраста, что засвидетельствовали семейный лекарь и жрица Храма Эарнира. Это столь долгожданное событие позволяет нашим семьям исполнить данные четырнадцать лет назад обеты и заключить священные узы брака между дочерью моей Соэнной и сыном Вашим Иннуоном, согласно воле моей и пожеланию его покойного ныне, к нашей неизгладимой скорби, отца, герцога Альдина. Дочь моя Соэнна будет готова ко вступлению в брак, как только молодой герцог возвратится с победоносной военной кампании на Островах. Надеюсь, леди, Вы понимаете, что дальнейшее откладывание заключения брачного союза между нашими семьями недопустимо. Остаюсь с неизменным уважением и преданностью Ваш, Кэвин Эльстон, граф Айн.»

Леди Сибилла и сама понимала, что Иннуон должен жениться на девушке. Он должен был жениться еще десять лет назад, на старшей сестре Соэнны, но избежал брака самым постыдным образом. Щеки герцогини пошли алыми пятнами: негодный мальчишка ночью пробрался в спальню невесты и рассказал бедной девушке, что болен дурной болезнью, а белые ведьмы отказываются его лечить, так как он соблазнил одну из них. Чем еще Иннуон поделился с несчастной невестой — неизвестно, но утром она предпочла обитель бога жизни замужеству, и лишь старая дружба между отцами благородных семейств позволила избежать полного разрыва и восстановить помолвку, теперь уже с младшей дочерью графа — четырехлетней Соэнной. А сколько стоило откупиться от белых ведьм!.. Иннуон едва не захворал той самой дурной болезнью за клевету на Орден. Повторного позора герцогиня не допустит, хочет сын или нет — а она не сомневалась, что не хочет — он женится на Соэнне.

Если бы двадцать шесть лет назад она знала, что в самом деле означает связь близнецов Аэллин, если бы она только знала… Древняя легенда гласила: «И не найти ни между живущими, ни между мертвыми связи крепче, а любви сильнее, чем между близнецами Аэллин». Древняя легенда не лгала. Но что было благом, когда рождались сыновья, становилось проклятием, когда рождались мальчик и девочка. Род Аэллин не знал междоусобной вражды, войны между братьями за наследство, предательств и братоубийств. Род Аэллин скрывал изломанные судьбы и ужасные преступления: никогда сестры Аэллин не выходили замуж, никогда их братья не были счастливы в браке. Род дорого платил за единство. Сто лет назад герцог Маэркон Темный убил жену и новорожденного сына, чтобы выдать за наследника бастарда от своей сестры. По приказу наместницы убийцу удавили в камере, ребенок и мать вскоре умерли в заключении, а герцогство унаследовал дядя Маэркона. Муж предлагал Сибилле отослать новорожденную дочь на воспитание в другую семью — мать отказалась, а потом уже было слишком поздно. В двадцать шесть лет красавица Ивенна — старая дева, Иннуон все еще не женат. Но Сибилла не позволит угаснуть и этой ветви рода! Герцог не посмеет отказать матери, не теперь, когда так часто немеют ноги, и сердце замирает в ожидании боли. Главное — не тянуть со свадьбой, она хочет увидеть внуков, чтобы умереть со спокойным сердцем. На свое несчастье, сын любил мать. Любовь заставит его подчиниться. Как вовремя закончилась эта война!

* * *

Леди Ивенна, младшая герцогиня Суэрсен, с самого утра пряталась от слуг в укромном уголке зимнего сада. Ветви южных растений, переплетаясь, образовывали нечто вроде глубокой ниши, скрытой зеленой завесой. За завтраком она опять поссорилась с матерью и теперь ругала себя за вспыльчивость. За столько лет можно было бы уже убедиться, что спорить с леди Сибиллой бесполезно. Особую горечь поражению придавало осознание, что мать слишком часто оказывалась права. Иннуон должен жениться, и Соэнна из Айна ничуть не хуже любой другой благородной пустышки. Но если этого брака не избежать, никто, даже родная мать, не заставит Ивенну покинуть дом! Она будет на свадьбе… нельзя же казнить без приговоренного. О да, она будет стоять в храме вместе с младшими сестрами невесты, первой подымет бокал за здоровье молодых и усыплет пол спальни зерном и горохом, а утром придет с прочими женщинами удостоверить девственность невесты: «…славься, дева, на брачное ложе восходящая…»

Слезы текли по щекам, Ивенна слизывала их кончиком языка. Три года, три года заклятого ожидания, три года треклятого одиночества. Письма не спасали, расстояние казалось ощутимым — каждая верста добавочной мерой веса в невидимом камне, придавившем грудь. Иннуон ежедневно писал сестре подробный дневник: четкие картинки-зарисовки, дословные диалоги, меткие остроты, ядовитые суждения, затаенная нежность. Но из-за войны письма приходили редко, раз в несколько месяцев. Тогда Ивенна забирала драгоценные листы в спальню и читала по письму в день, живя жизнью брата, пусть и с опозданием. Их время впервые разошлось, и Ивенна осталась позади. Даже себе она не смогла признаться в главном страхе: что это навсегда, нить разорвана, они перестали быть единым целым, она — одна, навечно. И последнее радостное письмо брата не успокоило тайный ужас:

«Я еду, Ивушка, скоро буду дома, и все вернется на свои места. Первая ночь только твоя. Мы поедем на водопад слушать ветер, закутаемся в мех и будем жадно вдыхать колючий серебряный воздух. Как же я рад, что возвращаюсь зимой… Словно и не было этих трех лет: тот же лед на озере, тот же снег, тот же поющий ветер. Холод у нас в крови, как льдинки в глазах. Но они не мешают нам, никто не видит красоту лучше нас. А потом, утром, я вернусь для всех остальных. И устрою ослепительный бал белого цвета, а ты будешь прекрасной снежной королевой. Уже скоро, Ива, совсем скоро».

Девушка спрятала письмо обратно в корсаж: если ничего нельзя изменить — нужно смириться. Если бы было можно бросить все и уехать на край света, если бы брат не был герцогом Суэрсэн, если бы брат не был… братом! Она прикусила губу, нет, такого и в мыслях нельзя пожелать. Даже свобода быть рядом не стоит их единства. «Творец Всемогущий, пусть у него родятся мальчики! Хватит меня одной, это слишком жестоко!»

Чья-то рука бесцеремонно раздвинула зеленые плети и перед молодой герцогиней предстала весьма решительная особа лет пятидесяти в ярко-красном платье:

— Ах, вот ты где! Опять прячешься, на обед не пришла, и ужин пропустить хочешь?

— Я не голодна.

— И что? Семья за столом не для еды собирается, а для приличия.

Ивенна вздохнула — да уж, за завтраком они с матерью разругались, соблюдая все приличия.

— Ты уверена, что матушка обрадуется, увидев меня за столом?

— Да она уже не сердится, два письма отправила, одно молодому герцогу, второе в Айн, и повеселела. Ты только помолчи за ужином, хватит на сегодня. Вот выйдешь замуж, будешь сама себе хозяйка, а пока что мать решает, что и как.

Ивенна грустно усмехнулась: няня Марион — единственная во всем замке, да, пожалуй, и во всем герцогстве — не сомневалась, что ее любимица выйдет замуж, дайте срок. Достойного жениха пока что не попадалось, а вот как найдется — так и сразу. Подумаешь, двадцать шесть лет! Да разве это возраст для знатной дамы? Вон, и кожа у нее, как у девочки: ни морщинки, ни пятнышка, пятнадцатилетняя позавидует, и руки белые, и шея без складочки! Ничего эти сплетники не понимают! Все это она с жаром выкладывала воспитаннице по пять раз за день, сильно испытывая терпение своей леди. Не желая обижать преданную ей женщину, Ивенна старалась избегать общества няни. Герцогиня послушно поднялась и отправилась в свои покои переодеваться.

II

Энрисса Вторая Златовласая, Ее Светлейшее Королевское Величество, Тридцать Вторая Наместница короля Элиана, правителя Империи Анра, правительница провинции Аллаор (ныне сохранившейся только в полном титуловании наместниц), герцогиня Нэй и прочая, прочая, прочая третью ночь подряд мучалась от бессонницы. Серпик молодой луны нахально завис над шпилем арсенала, словно сбившийся набекрень головной убор знатной дамы прабабкиных времен — и сна как не бывало. Она с детства не могла уснуть в новолунье. Наместница облокотилась о широкий подоконник: в окно можно было не смотреть — дворцовый сад она за три года успела изучить во всех подробностях так, что и солнечным днем не увидала бы ничего нового. Нужно было лечь в постель и закрыть глаза, но Энрисса знала — стоит подойти к кровати, где горит ночник — и она опять уткнется в книгу, уже до утра. Внезапно ей стало душно, привычные до незаметности благовония сдавили горло. Нервы, опять нервы… придворный целитель печально качал головой, осматривая наместницу: «Что вы хотите, госпожа моя, нервы, вам ведь так многим пришлось пожертвовать, а в природе все очень мудро устроено», — и заваривал успокоительный настой на меду. Настои не помогали.

Энрисса яростно рванула оконную задвижку, распахивая тяжелые рамы. Через узорную решетку ворвался ледяной зимний ветер, молодая женщина глотала его залпом, с отчаянной решимостью, не сомневаясь, что завтра расплатится потерянным голосом и колючей болью в горле. Наконец она почувствовала холод и захлопнула окно. Наместница не может позволить себе серьезно заболеть, особенно сейчас, когда закончилась война. За три года Энрисса сделала то, что дура Амальдия не смогла за тринадцать — острова принадлежат империи. На удивление бесполезное приобретение! А нужно наградить отличившихся воинов, предоставить островам налоговые льготы, иначе жди восстания в ближайшее время, а предоставишь — будут недовольны свои, исконные земли: чужакам дали, а им нет. И нужно что-то делать с дворянами: победа окончательно вскружила им головы, а толку от дворянских ополчений на настоящей войне — никакого, только на провинциальные парады и годятся. Ланлоссу придется отдать Инхор — земли всё равно остались беспризорными. Старый граф умер, а наследничку нельзя доверить и скотный двор, не то, что графство. Впрочем, он все равно скоро умрет, желтая травка сводит в могилу за пару лет. Проклятое зелье выращивали в Инхоре испокон веку, целебное оно, мол. Целебное, когда в настоях да мазях, а если курить… Вот пусть новоиспеченный граф и поборется с дурманом, а не сумеет (а что не сумеет, так никакого сомнения), с него и спросим. А судьба молодого графа послужит уроком остальным. Уже несколько столетий, как наместницы подтверждали право наследования дворянских семей: привилегия стала правом. В мирное время Ланлосса Айрэ лучше держать от армии подальше. В Высоком Совете должны быть вернейшие из верных, хватит с нее и магов. Наградить его Кинжалом Чести и отправить подальше, ах да, он еще и хромает после ранения… Боги всемогущие, ну почему именно она должна думать обо всем этом! Энрисса знала ответ: видит Творец, она не стремилась к власти, но, получив ее — не станет игрушкой в чужих руках! Должна же быть в мире хоть какая-то справедливость!

Первые двадцать три года её жизнью управлял отец. Каждый день герцог Нэй напоминал дочери, что раз уж ей не посчастливилось родиться мальчиком и достойным наследником славного рода, единственное, чем она может искупить свою вину — стать наместницей. То, что двадцать лет назад Амальдия чувствовала себя неплохо и умирать не собиралась, никоим образом не смущало предприимчивого герцога. Он не жалел денег на образование дочери: история, право, языки, религия, математика и алхимия, и даже зачатки странной науки о свойствах материальных тел… все, что угодно, кроме рукоделия, целительства, ведения домашнего хозяйства — того, что должна знать знатная леди. Энрисса была готова править государством, но не имела ни малейшего представления, как вести дом и ткать гобелены. Несмотря на странности невесты, сватались к ней постоянно, красота девушки с лихвой искупала все недостатки. Но герцог отказывал всем, без разбора. Он ждал смерти наместницы, свой единственный шанс. С каждым годом женихов становилось все меньше, в двадцать три Энрисса могла рассчитывать только на вдовца, а пройди еще несколько лет… об этом девушка старалась не думать.

Когда же наместница Амальдия соизволила почить, герцог Нэй первым прибыл в столицу. И все напрасно — избрали другую. За одну ночь бедняга постарел на двадцать лет. На дочь он смотрел с плохо скрываемой ненавистью: «Ничтожество, жалкая дура, позор семьи!» — впрочем, Энрисса не узнала о себе ничего нового, герцог и раньше не стеснялся в выражениях, стоило дочери вызвать его неудовольствие. И тут — милость богов: удачливая соперница оказалась на третьем месяце. Отец словно приобрел второе дыхание: разумеется, он может поручиться за целомудрие своей дочери, второй такой чистой девушки не найти во всей империи, он, в отличие от некоторых, понимает, как должно воспитывать будущую наместницу! Да, его дочь образованна, вот список почтенных наставников, делившихся своими глубокими познаниями с юной герцогиней. О, она с детства мечтала посвятить свою жизнь его величеству! И Энрисса заученно улыбалась, отвечала на вопросы, подверглась унизительному осмотру, все, что угодно, лишь бы поскорее пройти через избирательный кошмар. Она не старалась произвести впечатление на Высокий Совет, не порочила соперниц, не вербовала сторонников, и это неожиданно сыграло в ее пользу: за Энриссой Арэйно никто не стоял, а, значит, никто не будет диктовать через неё свою волю Совету. В день ее вступления во власть герцог Нэй был отправлен в родную провинцию с запретом появляться в столице. Энрисса не пожелала видеть его на брачной церемонии и коронации, тогда же она и приняла решение: больше никто не посмеет ее использовать…

Наместница подсела к туалетному столику. До рассвета осталось три часа, нет смысла пытаться уснуть, лучше постараться закрасить черные провалы под глазами. Язычок свечи плясал в хрустальной чашечке цветка-подсвечника. Взгляд против воли остановился на небольшом витраже в серебряной оправе. Крылатая женщина стояла лицом к раскрытому окну, забранному фигурной решеткой, ветер, ворвавшийся в комнату, взъерошил перламутровые перья, разметал по плечам золотые волосы, во всем теле чувствовалось напряжение полета. Полета, которого никогда не будет. Энрисса знала это без сомнений — ведь решетка на окне была такая же, как в ее спальне. Изящная насмешка герцога Иннуона, или… искреннее сочувствие? Как хорошо, что не видно ее лица.

III

Читальня дворцовой библиотеки — просторный зал на втором уровне библиотечной башни — была вынужденной уступкой Хранителей государственным нуждам. Похоже, что жрецы бога Аммерта считали знание подобным поющему кристаллу алестерону, один раз в тысячу лет расцветающему в глубине подземных пещер. Всем известно, что нет камня прекрасней, диаманты в коронах правителей — бутылочное стекло по сравнению с ним. Но никто не видел таинственную драгоценность, ибо стоит жадному взору человека упасть на алестерон — тот тает и исчезает, словно случайный снег под апрельским солнцем. Простому смертному попасть в дворцовую библиотеку было не легче, чем в эльфийский Филест. Однако для управления государством нужны чиновники, а чиновники не могут обходиться без сводов законов и сборников документов, трактатов и кодексов, исторических хроник и описаний обычаев варваров.

Ванр лихорадочно переставлял увесистые тома. Куда он мог деться?! Ведь еще вчера книга в сером переплете стояла здесь. Кому, во имя всех богов, мог понадобиться сборник договоров с варварами времен основания империи?! Точнее, кому, кроме Ванра, нового младшего секретаря в управлении иноземных сношений, секретаря, имеющего все шансы потерять заветное место. Доклад «О традиции Империи в присоединении новых земель» должен быть готов к полудню. Нужно было написать его еще вчера, но у провинциала в кармане негусто, а сосед Ванра закатил роскошную пирушку. Должны ведь в жизни молодого здорового мужчины оставаться хоть какие-то радости! Библиотека закрывалась с закатом, а закат у Старого Дью, Хранителя, наступал на два часа раньше захода солнца. Тяжелая голова злорадно мстила за полученное удовольствие. Ванр безрадостно представил себе неизбежные последствия: вот старший секретарь, сытая, холеная скотина, рассматривает белоснежный манжет своей роскошной рубашки и, не глядя на стоящего перед широким полированным столом Ванра, небрежно роняет холодные фразы:

— Право же, мне жаль огорчать вашу очаровательную сестру, но молодой человек в вашем положении должен проявлять большее усердие. Вы уволены, сдайте все дела в канцелярию, — манжет безупречно чист, еще бы! ведь у старшего секретаря денег на прачку хватает, не нужно застирывать ночью единственную рубашку… Чиновник не отрывает взгляда от тонкого кружева, и Ванру не остается ничего иного, как покинуть кабинет, глотая проклятья. Роскошная Нинон по старой привычке размахивает руками перед носом непутевого братца, забывая, что тот успел вырасти со времени их детских потасовок и его уже не наградишь оплеухой от всей души. В минуты раздражения чинная супруга старшего судьи третьей окружной управы столичного города Сурема забывала хорошие манеры и превращалась в то, чем и была изначально — крикливую деревенскую бабу:

— Я выписала тебя из грязной, вонючей дыры! Накормила, одела, вывела в свет! Я выпросила для тебя место! Я, знатная дама, обхаживала эту жирную свинью (что не соответствовало истине — и знатность Нинон, и полнота старшего секретаря были сильно преувеличены), и все ради тебя! Для меня родная кровь что-то значит! Не то, что для некоторых! И вот как ты отплатил! Какой позор! Вон из моего дома и чтоб ноги твоей тут не было!

И Ванр, наконец-то высказав сестрице все, что думает и о ней, и о её весьма непочтенной матушке, хлопает дверью. Мать Нинон была первой женой отца Ванра — простой крестьянкой. Зажиточный отец дал ей неплохое приданое: хватило соблазнить промотавшегося дворянина, но восстановить разоренное поместье так и не удалось. Размышления о будущем как раз успели довести молодого человека до картин разбоя на большой дороге, когда неожиданное озарение вернуло его в настоящее. Ведь выносить книги из читального зала нельзя — даже переплетчик работал в углу, за ширмой. Если книги нет на полке — ее взял кто-то. И, поскольку Ванр здесь один, книга может быть либо у Хранителя, либо у переплетчика. Хранителю книга ни к чему, значит она за ширмой! Удивительно, почему он не подумал об этом раньше? Не иначе как из-за головной боли (так деликатно Ванр именовал похмелье). Он зашел за ширму — клепсидра у стены все еще оставляла надежду успеть к сроку. Договориться с переплетчиком Атуаном не составит труда, старик отличался слабостью — любил рассказывать о старых добрых временах, когда книги были новее, Хранители мудрее, а чиновники скромнее. Внимательный слушатель, вовремя поддакивающий, всегда мог рассчитывать на его помощь. Первый взгляд молодой чиновник бросил на стол: драгоценный том лежал там, раскрытый на главе «Родовые тотемы и связанные с ними церемонии» — Ванр узнал рисунок с оскаленной рожей какого-то божка. Только потом он с облегчением посмотрел на кресло, посмотрел — и потерял дар речи.

В кресле сидела женщина. Молодая и красивая. Впрочем, Ванру в его возрасте почти все молодые женщины казались красивыми. Но эта… Кремовая прозрачная ткань укутывала безупречную фигуру туманным маревом, спадая бесчисленными складками. Золотые волосы, уложенные в сложное переплетение кос, прибавляли ей добрый локоть роста. Лицо… о, это лицо… безмятежные серые глаза, безупречный овал и нежный подбородок, манящий рисунок алых губ, лебяжья шея, маленькое розовое ушко, не женщина — богиня, женская ипостась любого из Семерых. Да что там Семеро — пожелай Творец явиться в мир женщиной — он избрал бы этот облик, но Аред ее подери, зачем ей трактат о варварах?! Единственным чтением, подобающим юной девице из приличной семьи, Ванр считал сборники любовных сонетов, пробуждающие в невинных душах зов природы, и жизнеописания благочестивых людей, удерживающие пробудившийся зов в должных рамках. Для замужних дам круг чтения и вовсе ограничивался молитвенником и поваренной книгой. Все женщины, встречавшиеся ему до сего момента, укладывались в эти два нехитрых правила. Но время поджимало, и, справившись с первым изумлением, будущее светило дипломатии приступил к делу, соблюдая все неписаные правила дворцового этикета. В моде была велеречивость:

— Сударыня, я не имею чести быть представленным вам, и если сейчас я проявляю некоторую неучтивость, то только потому, что мое восхищение вашей красотой мешает найти слова, подобающие моменту, но я вынужден нарушить ваше уединение. Мне кажется, что книга, имевшая счастье привлечь ваш взор на некоторое время, уже успела вам наскучить. Что и не удивительно. Разве могут такие грубые материи всерьез заинтересовать столь изысканную даму?! А посему я смею просить вас уступить мне этот занудный фолиант, дабы я мог исполнить свой служебный долг.

Ни одна, даже самая прекрасная женщина, не смогла бы устоять перед этим блестящим образцом придворного красноречия. Как деликатно он намекнул, что прелестным созданиям лучше держаться в стороне от серьезных материй, если они хотят и дальше оставаться прелестными в мужских глазах. К его несказанному удивлению, ответ оказался весьма краток:

— Нет, — и незнакомка перевернула страницу.

— Но, послушайте… — закончить фразу ему просто не позволили.

— Я сказала, нет, — в голосе было достаточно холода, чтобы заморозить горячий источник.

— Послушайте, леди, я не могу представить себе ни одной причины, по которой вам могла бы понадобиться эта книга. А уж тем более, родовые церемонии! Приличная женщина и слов-то таких знать не должна, что там написаны! А мне без этой книги не жить! Так перестаньте упрямиться и уступите мне то, что вам совсем и не нужно!

На этот раз в светло-серых глазах женщины промелькнул огонек интереса:

— А вы, оказывается, умеете разговаривать как нормальный человек? Какая редкость. Наверное, недавно при дворе?

— Какое это имеет значение?! — каждая минута разговора приближала бесславный конец карьеры Ванра.

— Как сборник договоров с варварами может спасти вас от гибели?

— О, любопытство женщин! Оно погубит мир!

— Пока что мир все еще стоит, а женщины любопытны испокон веку. Итак?

— Доклад, сударыня, доклад. Я его напишу, если вы дадите мне такую возможность, и отдам старшему секретарю. А старший секретарь отдаст министру, а министр прочтет его наместнице, а наместница забудет о нем сразу же после прочтения. О докладе, разумеется, министр-то о себе всегда напомнит. А если я не напишу доклад — наместница будет недовольна министром, министр — старшим секретарем, а беднягу Ванра попросту уволят, потому что желающих на его место более чем достаточно. И меня, замерзшего насмерть от голода, зарежут разбойники в сточной канаве.

— Вы бы уж остановились на чем-либо одном, — но она едва заметно улыбнулась.

Ванр поспешил закрепить успех:

— И только от вас зависит, жить мне, или умереть в расцвете лет.

— Но почему такая спешка?

Молодой человек хмыкнул… не рассказывать же ей о попойке, потрясшей весь квартал:

— Увы, миледи, молодость заставляет нас совершать безумства.

Только очень внимательный слушатель заметил бы нотку издевки в полном сочувствия голосе:

— Несчастная любовь? Вы всю ночь пели серенады под окном любимой. Или наоборот, счастливая, и утром вы измяли клумбу под тем же самым окном?

— Сударыня, пощадите! Осталось меньше часа! Вчера я пил с друзьями! Видите — я ничего не скрываю, прошу вас, спасите заблудшую душу!

— Ну что ж, за две свечи в храм Аммерта я, пожалуй, пойду вам навстречу. Но впредь не грешите.

— Я уставлю свечами весь алтарь, спасительница!

Женщина устало потянулась в кресле, поднялась, расправила юбку и вышла из зала. Ванр вцепился в драгоценный фолиант, и только исписав десятую страницу, вспомнил, что не спросил, как зовут загадочную красавицу.

IV

Согласно дворцовому церемониалу, в малом дипломатическом зале, именуемом также розовым, по стенам из драгоценного розового дерева, надлежало принимать послов союзных государств по вопросам, не касающимся объявления войны, мира или согласования таможенных пошлин. Но наместница Энрисса, к возмущению распорядителя двора и недовольству дипломатического ведомства, предпочитала беседовать с послами наедине в одном из своих кабинетов, а малый зал приспособила для ежедневных министерских докладов. Ее забавляло сочетание теплого розового цвета и чопорных лиц первых чиновников государства. Кроме того, по странной причуде зодчего трон в этом зале стоял напротив двери, на фоне огромного, во всю стену окна. Солнце озаряло наместницу сказочным ореолом, оставляя скрытым выражение лица, а министры, щурясь от яркого света, разбирали строчки докладов.

Сейчас она слушала тот самый доклад «О традиции Империи в присоединении новых земель», слушала с неожиданным интересом, отмечая удачные пассажи и хмурясь от неудачных. Справедливости ради нужно заметить, что первых было больше, чем вторых. Автор не поражал полетом мысли, но отличался старательностью. Все же Энрисса не могла преодолеть легкого разочарования — она словно ожидала чего-то большего. Не от доклада (обычно наместница знала суть дела если не лучше, то уж никак не хуже чиновника, затем и проводила утренние часы в библиотеке), а от автора. Наконец, министр замолчал и почтительно склонился перед наместницей, протягивая ей свиток, чтобы та передала его архивариусу. Еще один раздражающий своей бессмысленностью ритуал: зачем зачитывать бумаги вслух? Энрисса подозревала, что первые наместницы попросту не умели читать. Саломэ Первая и Великая уж точно была неграмотной — в те времена и из мужчин умел читать хорошо, если каждый двадцатый, а из женщин… Энрисса фыркнула: сравнив уцелевшие портреты первой наместницы и ее же указы, она пришла к выводу, что король Элиан взял красавицу в жены не за выдающийся ум, а за другие, более ощутимые достоинства.

Наместница быстро просмотрела текст, оценив опрятность почерка. Четкие буквы, сильный нажим, не хватает изящной легкости начертаний, но ни одной помарки, несмотря на спешку. Старинная книга о рукописании, науке распознания характеров по почерку, определила бы автора как человека молодого, полного силы и честолюбивых устремлений, но, увы, приземленного и несколько ограниченного. Труд этот Энрисса знала наизусть и извлекла немало пользы из умения с первого взгляда на лист бумаги определять, с кем имеет дело. Недаром книга принадлежала к числу самых ценных в библиотеке, впрочем, скорее по форме, чем по содержанию — это был единственный фолиант, с первой до последней буквы написанный под трафарет. Анонимный автор явно не пожелал, чтобы читатель смог немедленно применить вновь приобретенную мудрость. Из размышлений Энриссу вырвало деликатное покашливание архивариуса, протянувшего серебряный поднос для документа.

— Нет, я пока что оставлю доклад у себя. А вы, господин Тарни, пришлите ко мне автора, — обратилась она к министру.

— Старший секретарь Артон будет у вас через пять минут, ваше величество.

— Старший секретарь Артон приложил к этой бумаге исключительно печать. А я хочу говорить с автором.

Бедный министр понятия не имел, кто из младших секретарей написал злосчастный доклад, но, судя по ровному тону наместницы, мало виновному не покажется. Интересно, что же он там начудил? Вроде бы обычные бесполезные выдержки из старых трактатов, соединенные между собой восхвалениями империи вообще и наместницы в частности. Очевидно, что присоединять Свейсельские Острова нужно будет на иных условиях, чем земли варваров тысячу лет назад. Но сохранить видимость следования традициям необходимо — основа благополучия любого государства в преемственности власти. Наместница не может с этим не согласиться, что же ей не понравилось?! Министр Тарни отдал нелегкой дипломатической стезе сорок лет жизни из своих шестидесяти и больше всего на свете ненавидел неопределенность. Дождавшись кивка наместницы, пожилой дипломат поспешно покинул зал и вызвал к себе заместителя. А там уже по цепочке доберутся и до виновника. Посмотреть бы на него перед тем, как отправить на расправу. Старый министр не ожидал ничего хорошего от любого изменения в установленном порядке вещей. Обычно косность — качество, неприемлемое в дипломате, но наместница Амальдия предпочитала видеть на ответственных постах своих ровесников, опасаясь горячей предприимчивости молодежи, а Энрисса не спешила становиться той самой новой метлой, что метет чисто да быстро. Она неторопливо заменяла старую гвардию своими людьми, как терпеливый рыболов неспешно травит леску, не давая рыбе сорваться с крючка.

Оставшись одна, наместница запрокинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза. Действовать, подавшись первому порыву, оказалось на удивление приятно. Управление государством требовало в первую очередь сдержанности и терпения. Сделать что-то бесполезное и бессмысленное, просто потому, что так захотелось — поступок немыслимый для правительницы, но столь естественный для молодой женщины. Энрисса захотела еще раз увидеть своего утреннего собеседника, посмотреть, как он будет справляться с растерянностью, запинаться, подбирая слова, мысленно переживать конец карьеры, а потом милостиво отпустить, отметив за хорошую службу. Наместница нуждалась в своих людях, молодых, мечтающих о карьере, зависящих только от Энриссы, а потому и преданных ей одной. Она уже присмотрела нового военачальника, а теперь подумывала отправить на заслуженный покой и почтенного Тарни. Обещанные министром пять минут плавно перетекли сначала в пятнадцать, потом в полчаса, наместница успела два раза перечитать доклад, найти пропущенную запятую, а никто так и не нарушил ее уединения. Еще пять минут — и нужно будет одеваться к вечернему выезду в ратушу. Нельзя же позволить случайной прихоти разрушить месяц назад составленный распорядок дня, но настроение безвозвратно испортилось. Энрисса от всей души стукнула по подлокотнику кресла, пользуясь одиночеством. Вопреки мнению придворного целителя, ее величество страдала не столь от постоянных перепадов настроения, сколько от невозможности проявить эти перепады в действии. Умение владеть собой зачастую граничит с лицемерием, и наместнице непозволительно срывать гнев даже на прислуге. Да и прислуга-то всё знатные дамы… Завести что ли простую девку и бить ее по щекам? Энрисса поморщилась, прогоняя дурацкие мысли, и собралась уходить, когда распахнувший дверь лакей склонился в глубоком поклоне:

— Младший секретарь управления иностранных сношений Ванр Пасуаш по приказу вашего величества.

Наместница едва успела вернуться в кресло и принять надлежащую позу — величественная леди на троне, холодно взирающая на своего покорного слугу.

V

Армия возвращалась домой. На островах осталось несколько отрядов, поддерживать порядок. Шестнадцать лет войны основательно обескровили непокорных островитян — в поселениях не осталось мальчиков старше десяти лет, а в последние пять лет дети и вовсе не рождались — мужчин угнали воевать, а ветром пузо надувает только в сказках, что девки, согрешив, матерям рассказывают. Впрочем, победители постарались по мере сил восполнить убыль населения. Вот прямо сейчас и восполняли. Отряд остановился на ночлег в небольшом прибрежном городке. По-хорошему надо было бы раскинуть шатры за стенами, да мерзкая погода вынудила искать убежище под крышей. Жалованье солдатам обещали выдать уже дома, справедливо полагая, что измученные островитяне и сами все отдадут доблестным воинам империи, а деньги лучше тратить в кабаках и веселых домах на родине. Труднее всего приходилось командирам: нужно было и солдатам отдых дать, шутка ли, столько лет кровь проливали, и местное население сильно не обидеть — будущие законопослушные подданные. Вот и мечись между двух огней.

Солдаты заняли первый этаж трактира и пили «белый огонь» — прозрачный напиток из пшеницы, для крепости перегнанный через змеевик. В империи подобные устройства входили в перечень запрещенных механизмов, обновляемый каждой наместницей. Потому стоил «белый огонь» дорого, использовали его только лекари. На островах же гнали как настоящий «белый огонь» из отборной пшеницы, с добавлением трав, так и разнообразную брагу из всего, что угодно: ходили слухи, что даже из дерева; продавали это пойло за гроши в любой таверне. Шум внизу стоял страшный: гогот из двадцати пьяных глоток, женский смех и визг, грохот, звон. Трактир был из приличных заведений: с глиняной, а для господ и стеклянной посудой, отдельными табуретами и стульями с высокими спинками вместо лавок, а столы светлого дерева легко сдвигались в сторону. Все эти преимущества, привлекавшие в заведение солидную публику, обернулись недостатками, когда трактир заняли пьяные солдаты. Трактирщик спрятался в подвале, от греха подальше, приказав служанкам исполнять все желания господ военных. На слове «все» он сделал особое ударение. От девок не убудет, а полного разгрома авось и удастся избежать.

Молодые офицеры сидели в маленьком зале наверху, отведенном для «чистой» публики, и старались не прислушиваться к доносящемуся с первого этажа шуму.

Герцог Суэрсен поморщился от особо пронзительного женского визга, и осадил своего более впечатлительного друга:

— Сиди, Квейг. Что девок помнут — не беда. Лишь бы трактир не подожгли.

Судя по выражению лица, наследный лорд Квэ-Эро был не согласен с невозмутимым Иннуоном, но возражать не стал, опустился на стул и хлебнул еще эля.

Иннуон был на шесть лет старше и пользовался определенным влиянием на юного лорда. Квейг редко спорил с другом: он или соглашался, или, что случалось крайне редко, упирался и поступал так, как считал нужным. Вывести его из состояния спокойного, несгибаемого упрямства мог только Ланлосс Айрэ, нынешний главнокомандующий, а три года назад — первый командир, принявший под свое крыло необстрелянных дворянских сынков. Командир, наставник, старший друг. Но генерала Айрэ здесь не было, и Иннуон с некоторым беспокойством наблюдал за Квейгом — мало ли что тому в голову взбредет.

Лорд Дарио ухмыльнулся:

— Да разве же это визг? Не, это они так, разминаются. Небось, за задницу ущипнули, вот и визжит. Пойти, что ли, глянуть? Что скажешь, Вэрд?

Граф Виастро вздохнул: с Арно Дарио они были друзьями вот уже тринадцать лет, с того самого дня, как пятнадцатилетний брат графа Инванос в первый раз повел своих дружинников на варваров. Их провинции соседствовали, воевать было удобнее вместе. И все эти годы Арно упрямо пытался подбить степенного графа на приятные излишества, каждый раз терпя поражение. Вот и сейчас Вэрд Старнис отодвинул кружку:

— Скажу, что мне пора, завтра рано вставать, — и спустился вниз. Арно отсалютовал ему кувшином и продолжил опустошать посудину, косясь на мрачного Иннуона и задумавшегося о чем-то Квейга, радуясь, что герцог Суэрсен здесь, и, случись что, удержит горячего южанина, хотя за три года Арно так и не сумел понять, с чего это Иннуон и Квейг так сдружились. Трудно было найти более непохожих людей.

Они сошлись уже в первые мрачные дни вынужденной военной службы. Указ наместницы об обязательном участии в военной кампании наследников дворянских семей прозвучал громом в зимнем небе. Никогда раньше такого не было: графы и герцоги воевали по желанию, во главе своих дружин. Теперь же отпрысков распределили младшими офицерами по отрядам вне зависимости от знатности рода. Наместница не позволила исключений даже для единственных сыновей. Наследником холостого герцога Аэллин был его престарелый двоюродный дедушка, и служить пришлось самому правителю. Наместница позволила бы северному лорду откупиться, но предусмотрительный герцог предпочел не влезать в подобные долги. Кроме того, пока он воюет, матушка не сможет его женить.

Квейг Эльотоно, наследный лорд Квэ-Эро разительно отличался от изысканного северянина. Его отец, старый герцог, славился на всю империю скверным нравом и редкостной грубостью, что не мешало ему искренне любить жену, молчаливую женщину удивительной красоты, многочисленных дочерей и единственного сына-наследника. Морские лорды испокон веку женились на красивых женщинах, порой красота была их единственным приданым. И дети удавались либо в матерей, поражая совершенством черт, либо в отцов… тогда девушек удавалось выдать замуж с большим трудом, а юноши искали уж совсем неземных красавиц, чтобы поправить породу. Квейг пошел в мать, являя собой поразительный образец мужской красоты, опасно балансирующей на грани женственности. Будь ресницы чуть длиннее, губы чуть полнее, линия подбородка чуть мягче — и его назвали бы смазливым. Но неуловимая грань превращала молодого человека в произведение искусства. Совершенная внешность юноши и привлекла Иннуона к новому знакомому. Война оскорбляла эстетические чувства герцога. Он любил красоту во всех ее проявлениях, неизменно связывая с чистотой. Самой прекрасной картиной в мире герцог считал только что выпавший снег, искрящийся в лунном свете. И смерть, и кровь могли быть прекрасны, но требовали воистину великого художника для раскрытия своей завораживающей красоты. Война же превращала главную загадку жизни в обыденную и грубую работу. Иннуон задыхался от банальности и уродства, как другие задыхаются без воздуха. Постепенно молодые люди сдружились. Квейга завораживали манеры северянина, его пренебрежение к опасности, смерти и, при этом, полное неприятие любого несовершенства в себе самом. Только Иннуон мог оставаться в чистом мундире посреди слякоти, меланхолично чистить ногти перед штурмом и отказаться пить из грязной кружки, несмотря на мучительную жажду. Он умел двумя словами показать скрытую красоту надломанной ветви дерева, мокнущей под мелким осенний дождем, и часами декламировать старинные баллады. Был способен вызвать к себе лютую ненависть за три минуты разговора, а мог очаровать за пять. Казалось, Иннуон родом из другого мира, во всем отличного от привычного Квейгу. Иннуон же привязался к юноше, оценив его искренность. Других он подчинял и использовал, с Квейгом же мог сбросить приросшую к лицу маску и побыть самим собой. Иннуону нравилось делиться своим пониманием прекрасного. Радость учителя, наблюдающего за успехами ученика, отличалась от радости мастера, создавшего шедевр, и новизна этого чувства еще не успела приесться северному лорду. Вдобавок к этому, искреннее восхищение красивого южанина приятно согревало душу любящего завоевывать людей герцога, особенно по сравнению с ироничным, хотя и доброжелательным отношением генерала Айрэ, единственного устоявшего перед чарами герцога Суэрсен, но, по каким-то своим причинам, выделившего Иннуона среди прочих офицеров.

Иннуон отставил кружку с элем и достал из сумки письмо матери. При всем желании он не мог больше найти оправданий для отсрочки, и со вздохом разломал печать. Письмо его не обрадовало. Настолько, что герцог плеснул в эль добрую толику «белого огня» и выпил залпом.

Квейг сочувственно кивнул:

— И как ее зовут?

— Соэнна из Айна.

— А, вторая сестричка. Говорят, красавица.

— Да какая разница!

— Ну, если не нравится, могу одну из своих предложить. На выбор.

Арно с размаху опустил кружку на стол:

— Ни в коем случае не соглашайся! Вон, у меня брат одну из его сестер взял!

Квейг пожал плечами: стоило бы заступиться за честь старшей сестры, но он почти не помнил Глэдис, зато хорошо знал Арно. Он не сомневался, что невестку лорд Дарио невзлюбил за дело.

— Вот спасибо. Я от одной невесты не знаю, как избавиться, а он мне сразу двух подсовывает, — улыбнулся Иннуон.

— На самом деле — четырех, но взять-то ты все равно можешь только одну.

— Мне и одной не надо.

Разговор шел по привычному кругу. Иннуон не хотел жениться, Квейг считал женитьбу чем-то неизбежным и неотвратимым, как рождение на свет. Вне зависимости от твоего желания, оно произойдет примерно через девять месяцев после зачатия. Естественный порядок вещей можно изменить насилием, но стоит ли оно того? Для продолжения рода нужна женщина, других вариантов боги пока что не предложили. Но в знак молчаливого сочувствия он налил себе той же самой смеси.

VI

Ванр стоял у самого входа в зал, сощурившись от яркого зимнего солнца. Женщина в белоснежном платье, сидящая на троне, казалась статуей — гармоничной и безликой. Он никак не мог разглядеть лица наместницы, зато узнал голос — холодный, бесстрастный и все же неуловимо насмешливый:

— Подойдите ближе, господин Пасуаш.

Приблизился, остановившись в положенных трех шагах от трона. Теперь он видел ее глаза — прозрачно-серые, с черным ободком вокруг радужки и странными фиолетовыми зрачками. Ванр молчал — и по этикету, и потому, что не знал, что сказать. Сама мысль, что наместница ничем не отличается от прочих женщин, казалась недопустимо дерзкой, но иначе — зачем он тут? Ни похвалы, ни порицания за свою работу он не ждал, здраво оценивая полную ее бесполезность. Будь наместница недовольна утренним разговором — младший секретарь уже сегодня искал бы другое место, подальше от столицы. Что же оставалось? Ванр нравился женщинам — остроумный и обходительный, приятный внешне молодой человек уже давно мог бы составить неплохую партию, но не спешил. Женитьба — шаг, совершаемый лишь однажды, и тут главное не прогадать.

— Я прочитала ваш доклад, господин секретарь. Неплохо. Но и не хорошо. Никак.

— Как будет угодно вашему величеству, — возражать он не стал. Доклад действительно был никакой. Единственное, чем Ванр мог бы оправдаться — доклады редко блистали оригинальностью.

Наместница продолжала, спокойно и безжалостно:

— С такими талантами вы, разумеется, сделаете карьеру. Лет через двадцать станете старшим секретарем управления, а еще через десять лет выйдете в отставку в том же чине. Как раз по заслугам.

— Я служу вашему величеству не менее усердно, чем любой из ваших подданных.

— И будете вознаграждены за службу не более любого из них. Надеюсь, вы стремитесь к большему.

— Ваше величество умеет видеть глубинные устремления души.

— У вас нет влиятельных родственников и денежных средств. Нет и не будет покровителя. При этом у вас хороший почерк и вы исполнительны, пусть и не всегда ответственны.

— Если ваше величество даст мне шанс доказать мою преданность…

— Именно ваша преданность — единственный товар, который вы можете предложить. И я хочу купить это похвальное качество.

— Моя преданность и так принадлежит только вам.

— Теперь она будет принадлежать мне на деловой основе. Я сделаю вас своим личным секретарем. Вы будете выполнять мои поручения, писать действительно дельные докладные записки и делать все, что вам прикажут. Если я останусь недовольна вами — вас не возьмут даже в обитель привратником.

— Я надеюсь, что ничем не вызову вашего недовольства.

— Через час вы должны быть готовы сопровождать меня в ратушу.

Ванр сглотнул… у него не было костюма и не было денег, а даже и будь — где взять придворный наряд за час до приема?

— Вас проводят в гардеробную и подберут подходящую одежду. На следующее утро вы принесете мне список девушек на выданье из дворянских семей, за которыми дают приданое не больше тридцати и не меньше пятнадцати тысяч. Девушки должны быть здоровы и глупы. Семья — не обладать связями и избытком гордыни.

— Я приложу все усилия.

— Не сомневаюсь, а теперь идите.

Ванр шагнул вперед и, припав на колено, поднес руку наместницы к губам. Ее запястье пахло горьким миндалем, а голова молодого человека кружилась от блестящих перспектив. Он будет самым верным и полезным секретарем, какого только можно пожелать. И очень скоро наместница убедится, что найти замену Ванру Пасуашу будет непросто. А еще через некоторое время она и не захочет искать эту замену. Интересно, зачем ей понадобился список дворянских невест…

VII

Письмо принесли утром. Одно слово на листе: «жду». И больше ничего. И не нужно большего. Ивенна провела пальцем по черным буквам, словно пересчитывая: три буквы, три года. По букве за год. Следующим утром он вернется в свой замок, мать вздохнет с облегчением — последнее время ей стало тяжело управлять обширными землями рода Аэллин. И первые несколько часов все будет хорошо: несмотря на молчаливое противостояние, мать и сын любили друг друга. Потом Иннуон вспомнит, что потерпел поражение, и этого уже не простит. А через месяц приедет невеста. Дальше Ивенна не хотела думать. Как удачно он вернулся — сегодня полнолуние. Выскользнуть в сумерках из замка труда не составило. Ивенна всегда предпочитала одиночные верховые прогулки, к неудовольствию леди Сибиллы, но сегодня матери было не до того, а заспанный конюх не посмел возражать: хочет леди в такой мороз, на ночь глядя, куда-то ехать — пусть едет. Его дело маленькое — подпругу затянуть.

Было холодно. Даже приученная к морозу лохматая кобылка местной породы — и то недовольно заржала, сетуя на судьбу и жестокую хозяйку. Но, смирившись, пошла неторопливой рысью. За лошадь Ивенна не боялась — знала небольшую пещеру в скалах возле водопада, где они всегда оставляли коней, в относительном тепле и под защитой от ветра.

Черное и серебро. Этой ночью не существовало других цветов. Не было оттенков и полутонов. Чистое, холодное серебро — россыпью звезд и болезненно-бледным диском луны в небе. И оно же — сплошным покрывалом на земле, только два черных пятна — тени. И черное небо. Давяще-черное, беспросветно-черное, безразлично-черное. Днем черный цвет бывал разным: блестящим бархатным или сероватым, тусклым, с синим отливом или прозеленью, благородной тканью или будничным пятном сажи, лужицей чернил или шерстью кошки. Ночью он был всеобъемлющ и чужд. Истинный цвет бога Смерти, Келиана, поглощающий все. И — напоминанием — серебряные искры Эдаа, бога Времени. Только его дар ограждает от всевластия Келиана. Только Время дает человеку небольшую отсрочку перед черным Ничто.

Конь Иннуона — роскошный вороной кавдниец, уже стоял в пещере, закутанный в меховое одеяло. Почуяв кобылу, он слабо заржал, словно извиняясь: «прости, мол, подруга, я, вообще-то, кавалер хоть куда, но не в такой же холод!» Ивенна погладила терпеливую лошадку, запахнула накидку и вышла из пещеры, до водопада было рукой подать — летом она бы уже услышала шум падающей воды; впрочем, летом она сюда не ездила. Белые Свечи славились на всю империю: мало того, что третий по величине водопад, так еще и единственный замерзающий на зиму. Славу чуду природы принес многомудрый Эридан-Хранитель, прозванный Непоседой, добравшийся до этих мест лет двести назад и описавший их в своем фолианте «Земли Империи: мифы и реальность». Труд не имел никакой научной ценности, но, как произведение художественное, не знал соперников. Водопадом восхищались, украшали дома копиями бессмертного рисунка Рюдера, даже воспевали в стихах, но желающих полюбоваться на неземную красоту в разгар лютой зимы почему-то не находилось.

А зрелище того стоило! Каменные уступы, обнажившиеся из-под потока воды, спускались вниз щербатой лестницей великанов, застывшая вода падала со ступеней прозрачно-белыми свечами, пронизанными лунным светом. Ярус за ярусом — восемь ступеней, последняя, нижняя, словно парящая в воздухе без опоры — ледяные свечи уходят в никуда, в головокружительную пропасть, вниз. А ветер играет на волшебной лютне, перебирает ледяные струны — то ли музыка, то ли плач, то ли стон, то ли песня. Но никогда и нигде больше не слышала герцогиня столь прекрасной мелодии.

Иннуон ждал ее, стоял, прислонившись спиной к скале, прятался от ветра. Они пошли навстречу друг другу, замедляя шаги. Пять, четыре, три, два… Ивенна считала про себя. Остался один шаг до конца ожидания. Один шаг до ответа. Задержала дыхание и, как в холодную воду, с утеса, зажмурив глаза — упала в протянутые руки. Молчание, только кольцо рук и шелковая теплота меха. Еще не сказано ни слова, беззвучно шевелятся губы, ведя неслышный разговор:

— Ты пахнешь домом.

— А ты дорогой.

— Ты изменился.

— Ты осталась прежней.

— Все будет хорошо?

— Не знаю.

Теплые губы касаются виска, и первые слова разрывают молчание:

— Как же я рад тебя видеть, Ивушка. Словно ничего и не было. Я решил — больше никуда не уеду. Никогда. Пусть мир сходит с ума, пусть новых наместниц коронуют каждую неделю, пусть воюют во всех четырех сторонах света, пусть хоть боги спустятся на землю — я не оставлю дом.

— Значит, и я. Как же хорошо. Я не стала писать тебе… и матери не сказала. Когда ты уехал, в южной башне выпало стекло из витража. Золотой зрачок дракона. Я стояла у окна, смотрела на дорогу, он упал прямо мне на ладонь и не разбился. Сегодня я отдала его мастеру. Все будет как прежде.

Они стояли на краю водопада. Ветер стих, не желая нарушать тишину. Казалось — слова закончились, и немой крик звенит в небе: «Ну, солги же, солги! Успокой меня! Обмани меня!»

VIII

По всем подсчетам, ежегодный бал в ратуше обходился бургомистру Сурема в половину годового жалованья. Разумеется, еще ни один бургомистр столицы не жил на свое жалованье, потому и балы из года в год становились лишь роскошнее. Сегодня достопочтенный Тарлон превзошел самого себя. Площадь перед ратушей украшали ледяные скульптуры: девы и драконы, морские змеи и оскалившиеся волки, геральдические грифоны и виверны, освещенные разноцветными магическими огнями. А подъездную аллею к главному входу с двух сторон ограждал ряд ледяных розовых кустов, и каждая роза мерцала изнутри, переливаясь красным. Гости разбредались по ледяному саду, кучера осторожно увозили экипажи, боясь повредить искрящиеся чудеса, из освещенных окон доносилась музыка. Зимний бал в ратуше традиционно открывал сезон после осеннего праздника урожая, отмечаемого в загородных резиденциях.

Белоснежная карета наместницы остановилась у самого начала розовой аллеи. Гвардейцы личного эскорта спешились, один распахнул дверцу, второй обернул руку плащом и помог Энриссе выйти из экипажа. Выпорхнувшая следом фрейлина, совсем еще девочка, в расстегнутой шубке поверх бального платья, накинула на плечи госпожи белую накидку с едва заметными бежевыми полосами, украдкой проведя ладонью по драгоценному меху. Снежные тигры рождались редко, и еще Ингвилла Суровая, почти тысячу лет назад, специальным указом запретила носить шубы из их меха кому-либо, кроме наместниц. Увы, тигры от этого не стали рождаться чаще, а изобретательные модницы начали заказывать скорнякам накидки. С тех пор список запрещенных одежд из сказочного меха пополнялся чуть ли не каждый год, пока Эйла Справедливая спустя двести лет не догадалась запретить использовать сам материал.

Бургомистр склонился в почтительном поклоне, его высохшая супруга, в не по возрасту открытом и ярком платье, присела в реверансе. Наместница милостиво кивнула, в очередной раз сдерживая раздражение. Все эти разряженные люди казались неуместными посреди ледяной сказки. А самое страшное — они не умели молчать. Она дорого бы заплатила за возможность пройтись по прозрачному саду в одиночестве, потрепать за ухом ледяного волка, и, быть может даже — забраться на выгнутую спину дракона, чья оттопыренная чешуя так заманчиво складывалась в лесенку. Вместо этого она церемонно шла по аллее, кивая на благоглупости хозяев. Единственное, что наместница позволила себе — замедлить шаг, наблюдая, как голые плечи бургомистерши покрываются синими пятнами. Но даже самые невинные удовольствия рано или поздно заканчиваются. Энрисса подавила вздох сожаления и вошла в просторный зал на первом этаже ратуши. Экипажи с ее свитой поспешно сменялись у входа, придворные торопились не пропустить выход наместницы, открывающий бал.

Ванр расправлял складки на камзоле, стоя перед огромным зеркалом в одной из боковых комнат. Костюм ему подобрали великолепный — достаточно роскошный для такого бала, и при этом в меру скромный для молодого человека его возраста и положения. Роскошь высокого качества без петушиной пестроты. Одна батистовая рубашка с чуть заметным голубым оттенком стоила больше его трехмесячного дохода, а на жемчужно-серый камзол с серебряной вышивкой и крошечными стразами Ванру пришлось бы работать целый год.

Наместница открыла бал в паре с юным графом Тейвор, своим дальним родственником. Мальчик обещал стать выдающимся стратегом, написал несколько военных трудов, но старые генералы качали головами в недоумении: юноша был без сомнения талантлив, но слишком уж оригинален. Да и потом, разве можно заниматься стратегией, не побывав ни в одном бою?! А на войну Эльна не взяли по причине малолетства, от рода Мирлан отправился воевать его кузен и наследник, всего лишь на два года старше. В столицу молодой граф приехал две недели назад по распоряжению наместницы, и в коридорах шептались, что тетушка оказывает красавчику-племяннику слишком много внимания.

Второй парой, на почтительном расстоянии, вел в танце свою костлявую супругу бургомистр. Ванр пока что стоял у колонны, присматриваясь к разноцветной толпе гостей. Танцевали в основном юные девушки, розовые платья дебютанток яркими пятнами выделялись среди бежевых, голубых, палевых, салатовых и оранжевых нарядов второгодок. На второй год замуж обычно выдавали уже всех, и девушки переходили к цветовой гамме замужних дам: бордовому, фиолетовому, синему, изумрудно-зеленому, слоновой кости для особо изысканных и ярко-красному для самых смелых. Дамы подпирали стенку, обмахиваясь огромными веерами из белых перьев, необычайно модных в этом сезоне, хищными взорами впиваясь в молодых людей — возможных женихов, или задумчиво наблюдая за кружащимися в танце дочерьми.

Ванр наметанным взглядом отмечал подходящих девушек, присматриваясь прежде всего к платьям: чем дороже и безвкуснее наряд, тем меньше приданое. Мотыльков ловят на огонь. Следовало также исключать яркие наряды из дешевой ткани — в таких семьях денег нет вообще, на бал они попали случайно и скрывают бедность яркостью. О многом могли сказать перчатки и туфельки, но это уже при более близком знакомстве. Ванр присмотрел первую жертву — высокую сутулую девицу в коротковатом розовом платье, стоящую у стены рядом с низенькой, раскрашенной мамашей, и подошел поближе, склонившись в поклоне. Пять минут ни к чему не обязывающей светской болтовни, еще пять минут на танец, откланяться, оставив дам в полной уверенности, что сердце его лежит у ног угрюмой дылды, и перейти к следующей девице. Через два часа Ванр с трудом стоял на отдавленных ногах — учителя танцев с каждым сезоном брали за уроки все больше, но неуклюжесть очаровательных созданий обгоняла рост платы за их труды. О, разумеется, на балу были прекрасные, грациозные девушки, кавалеры толпились подле них, мечтая осторожно положить руку на хрупкую талию, прошептать нежные слова в розовое ушко, сжать в ладони тонкие пальчики. И в любой другой день Ванр был бы среди этих счастливчиков, но сегодня решалась судьба его карьеры, и, тоскливо проводив взглядом очередную юную прелестницу, он возвращался к своему заданию. Иногда в поле его зрения показывалось белоснежное платье наместницы, но всегда слишком далеко даже для того, чтобы услышать ее голос.

Энрисса же старательно веселилась. Она танцевала с молодыми офицерами, заливаясь смехом, пробовала диковинное зеленое мороженое, выпытывала у растерявшегося лакея, какой краской покрасили этот кулинарный шедевр. Первая бежала в сумасшедшем хороводе альты, не глядя, кидала через плечо белые лилии, кто поймает — тот и будет танцевать с наместницей следующий танец, и увлеченно играла в фанты, заставляя престарелых министров прыгать, а важных купцов — кричать петухами. Только внимательный наблюдатель мог бы заметить, как молодая женщина осматривает бальный зал, ища кого-то в толпе, увидев — усмехается, не увидев — раздраженно кусает губы.

Высокий и очень мрачный человек в темно-красной робе и алом плаще отличался завидной наблюдательностью. Он не только заметил украдкой бросаемые взгляды, но и определил, кого наместница со столь завидным упорством выискивает среди гостей: молодого человека среднего роста со щегольской бородкой. Можно было не сомневаться — уже завтра утром магистр ордена Дейкар, Ир, будет знать о новом интересе наместницы все. Возможно, даже больше, чем объект интереса знает о себе сам.

А блестящее общество танцевало, пило вино, сплетничало, влюблялось, декламировало стихи. Дамы обсуждали предстоящие торжества, посвященные победе в долгой войне, девицы предвкушали возвращение в столицу завидных кавалеров, отцы семейств подсчитывали неминуемые траты, купцы оговаривали сделки, следуя обыкновению не размениваться на бабское баловство даже по праздникам. Кто-то уже целовался в укромном уголке, а за одной из колонн молодая женщина в скромном бежевом платье торопливо поправляла шнуровку. Раскрасневшиеся парочки то и дело выбегали на улицу, поиграть в прятки среди ледяных скульптур, а госпожа Илана, самый молодой за последние триста лет магистр магического ордена Алеон, меланхолично перебирала лунные камушки четок, пытаясь понять, что делает на балу магистр Ир.

IX

Этой ночью, точнее, этим утром, Энрисса не жаловалась на бессонницу. Бал закончился около семи утра, когда долгая зимняя ночь еще не уступила место рассвету, но по улицам города уже заскрипели колеса телег — торговцы спешили подвезти товар к открытию рынка; заспанные служанки топили остывшие за ночь печи и таскали воду, а дети собирались в школу. Она была уверена, что не сможет уснуть, просто полежит с закрытыми глазами полчаса, но провалилась в сон сразу же, не заметив короткого мига между явью и навью. Снилось что-то хорошее, теплое и пушистое, как маленький бельчонок. А, может, это и был бельчонок, черный, с серебристым хвостом. Он жил прямо в замке, в оранжерее, и никто, кроме маленькой герцогини, не знал про зверька. Садовники только качали головами — мол, белки, они в лесу по елкам прыгают, а вам, госпожа, привиделось, а безошибочное детское чутье подсказывало, что ни отцу, ни многочисленным наставникам про бельчонка и вовсе знать не нужно. Она таскала малышу печенье и орехи, постепенно приучая есть с руки и, однажды, когда зверек, позабыв о страхе, взял кусочек пирога с подставленной ладони и присел на задние лапки, зажав угощение в передних, она быстро протянула руку и схватила его поперек туловища, просто чтобы поднести пушистое тельце к щеке, почувствовать его тепло. Ничего плохого она не хотела, хорошая девочка Энрисса знала, что диких зверей нельзя держать в клетках, она только погладила свою добычу по шелковистой шерстке и сразу опустила на землю. Увы, бельчонок не шевелился. Он умер от ужаса. Энрисса не плакала, не звала слуг, она села на корточки возле своей невольной жертвы и задумалась. Пятилетний ребенок впервые столкнулся со смертью, своими глазами увидев переход из живого в неживое. Почему-то она сразу поняла, что бельчонок по-настоящему умер, а не уснул, не притворился. Она искала причину его внезапной смерти и не находила иной, кроме своих действий. Осознав, она приняла на себя эту вину и, подобрав сухую ветку, осторожно, чтобы не повредить корни, разрыла землю в горшке с красивыми алыми цветами, положила туда трупик и закопала. Никто ничего не узнал, но в тот день маленькая девочка твердо усвоила самый главный урок: все, что ты делаешь, должно быть осознано и продумано, и тогда ты никогда не столкнешься с непредвиденным. Взрослая жизнь оказалась сложнее, но это нехитрое правило всегда выручало молодую наместницу. И все же, иногда она видела бельчонка во сне, почти ощущала невесомое тепло в ладонях и просыпалась со счастливой улыбкой.

Придворные дамы, дежурившие при опочивальне наместницы, не получили указаний, во сколько разбудить госпожу, и Энрисса, выспалась — пожалуй, первый раз за последние три года. Когда она проснулась, холодное зимнее солнце уже наполовину закатилось за горизонт. Она встала, накинула на плечи шелковое утреннее платье, приказала подать умываться, и даже опытные фрейлины, привыкшие по едва уловимым приметам угадывать состояние души своей повелительницы, не могли сегодня понять, в каком она настроении. Обычно темно-серые глаза Энриссы сегодня казались почти прозрачными, словно подсвеченными изнутри, а безмятежное выражение лица могло скрывать как гнев, так и радость. Дамы поспешили закончить туалет наместницы и уступили место секретарю, с утра торчавшему в приемной с кипой бумаг.

Энрисса приняла его в своем личном кабинете, примыкающем к спальне. Быть допущенным в эту святыню мечтал каждый чиновник, но лишь немногие удостаивались подобной чести. Избранных отбирали по весьма странным принципам: ни один из членов Высокого Совета, даже преданный наместнице до мозга костей Хранитель, никогда не переступал порог маленькой светлой комнаты. Зато младший секретарь дворцового управления и ничем не приметный капитан городской стражи приходили с ежедневными докладами. Наместница приветливо улыбнулась юноше, забирая свитки. Секретарь почтительно застыл напротив стола, ожидая указаний, но его постигло разочарование:

— Вы свободны, Этон. Ступайте, — молодой человек поклонился и повернулся к выходу, любезный голос наместницы настиг его уже в дверях, — и подойдите сегодня в семь в Малый Переулок, как обычно. Вас будут ждать.

Секретарь поклонился еще раз. Он уже не первый раз выполнял подобные поручения. Ее величество предусмотрительно располагала прознатчиками во всех провинциях, но, увы, не могла лично побеседовать с каждым верным сыном отечества, рискующим головой во имя империи, короля Элиана, светлого будущего и небольшой денежной суммы. Размер суммы определялся степенью риска и значимостью оказанных услуг. А еще юноша понятия не имел, что это посещение злачных мест станет для него последним — говоривший с ним маг, кроме наличных, пришедшихся весьма кстати — жизнь в столице дорога, обещал молодому чиновнику соблюдение тайны, а в случае разоблачения — магическую защиту. Как оказалось, маги порой страдают забывчивостью, а наместница, напротив, помнит все.

Наместница быстро просмотрела свитки, выискивая знакомый почерк. Похоже, Ванру, в отличие от Энриссы, поспать после бала не удалось. Список девиц оказался на удивление длинным и бедным на подробности: имя, возраст, сумма. Двадцать шесть фамилий, двадцать шесть претенденток. Она оценила изобретательность нового секретаря: тот еще не считал себя в праве советовать что-либо наместнице напрямую, поэтому расположил девушек в списке не по алфавиту, а в порядке, отвечавшем его мнению об их пригодности для целей Энриссы. Впрочем, о целях он не имел ни малейшего представления. Энрисса вызвала фрейлину и приказала привести к ней господина Пасуаша, нисколько не сомневаясь, что тот ждет в приемной. Судя по внешнему виду Ванра, бессонные ночи были для него не в новинку, а молодость и здоровье помогали сгладить свойственные такому образу жизни последствия, сказывающиеся на внешности: ни кругов под глазами, ни бледности, ни усталого прищура, ни опущенных уголков рта, утомившегося дежурной улыбкой.

— Это никуда не годится, господин Пасуаш! — Прервала наместница повисшую после почтительного поклона Ванра паузу, — Я не могу принимать решения на основании столь скудных данных. Вы, похоже, не самый старательный работник.

— Я всего лишь не счел возможным утомлять ваше величество лишними бумагами, — Ванр протянул наместнице папку, — вот листы на каждую из девушек: привычки, манеры, образование, слабости, семейные обстоятельства, внешность. Я взял на себя смелость решить, что вы, ваше величество, со свойственной вам проницательностью, сможете выбрать из списка наиболее интересующих вас претенденток, и уже потом познакомиться с ними поближе, не тратя время и внимание на менее интересных девушек. — В голосе молодого человека сквозила неподкупная искренность. Беда была лишь в том, что Энрисса хорошо знала ей цену.

— Если вы еще раз попробуете решить, что именно мне нужно знать, а что нет — ваша карьера закончится, не успев начаться. Попробуйте направить свою трогательную заботу обо мне в иное русло.

— Как прикажете, моя госпожа.

— Ступайте. Я распоряжусь насчет вас. Позже.

Наместница сидела за столом, и Ванр не мог подойти поцеловать ей руку, он ограничился поклоном и аккуратно прикрыл за собой дверь. Душа его пела от счастья — она разрешает о себе заботиться, не прогнала его прочь, несмотря на серьезную ошибку. Только теперь Ванр понял, что натворил: наместница точно такая же женщина, как и любая другая, только вместо кухни и прислуги у нее целая страна. Его сестра ни за что не позволит мужу указывать, как ей управляться по дому, а наместница никому не даст решать за нее государственные дела. А мужчин, желающих влезть в управление страной куда как больше, чем мечтающих отобрать у своих жен ключи от кладовых. Ванр с облегчением промокнул капельки пота, выступившие на лбу, и отправился в свою каморку отсыпаться, чтобы во всеоружии встретить подарки судьбы.

Наместница еще раз перечитала список и начала просматривать листы. Девицы выбывали одна за другой: та слишком красива, и как следствие — себе на уме, а эта, увы, не дева, третья — дворянка во втором поколении, четвертая на самом деле дочь опального герцога Астрина, о чем Ванр, разумеется, не мог знать. Впрочем, супруг все еще очаровательной матери этой милой девушки тоже пребывал в блаженном неведении, как о подлинном отце своей дочери, так и об источнике приданого своей жены. Наконец в списке остались всего четыре девушки и, по странному совпадению, они же занимали четыре верхние строчки. Наместница могла сберечь два часа своего драгоценного времени. После некоторого раздумья она остановилась на Резиалии Сорель, второй по списку. Право же, было трудно представить себе более нелепое и вычурное имя. Девушка из старой дворянской семьи, из поколения в поколение обретавшейся при дворе, но никогда не занимавшей значимых постов. Ее предки обладали достаточным здравомыслием, чтобы не промотать небольшое состояние, но, увы, никак его не приумножили, с трудом сохраняя хрупкое равновесие между приданым дочерей, уходившим из семьи и приданым невесток, в семью приходившим. Теперь Энрисса даже припомнила довольно высокую, крупную девицу, как раз в солдатском вкусе, но возможно, это была старшая сестра Резиалии. В любом случае, семья казалась подходящей. За незначительную придворную должность они отдадут дочь хоть варвару, хоть самому Келиану, что уж говорить о новоиспеченном графе Инхор. А Ланлосс от такого брака, в петлю, конечно, не полезет, но и ничего полезного, кроме потомства, не приобретет. Наместница довольно улыбнулась. Пожалуй, стоит посмотреть на девчонку самой, и если все будет в порядке — переговорить с родителями.

X

Фасад дома Феникса выходил на площадь перед ратушей. Изящная ратуша с высокими шпилями терялась на фоне пятиэтажного квадратного здания из грубого красного камня. Огромные прямоугольные окна казались черными провалами в никуда. Снаружи они были непрозрачными, а как изнутри, знали только маги и те немногие, кого они удостаивали чести побывать в своем пристанище. Простой же люд старался обходить дом ордена Дейкар стороной. Дом Феникса и прилегающие к нему земли много лет назад подарила ордену Кларисса Первая Красивая, третья наместница, отличавшаяся редкостной красотой и, очевидно, вследствие этого — не менее великой глупостью. Маги ордена Дейкар воздвигли свою цитадель в самом центре Сурема, обнесли ее высоким забором, и власть любой наместницы заканчивалась у ворот Дома Феникса.

Магистр Ир, старейший из магов Дейкар, а значит, и из всех живущих ныне людей, смотрел в огонь. Он сидел в кресле у камина, прикрыв глаза, кисти рук прятались в рукавах алой робы, отблески пламени отражались на мрачном лице: черное-красное-желтое — вечная триада огня. Маги носили красные одеяния, послушники — черные, а желтый цвет стыдливо прятался в каминах и мозаиках. Витражей в доме Феникса не терпели, как и гобеленов, зато пол во всех комнатах украшала многоцветная мозаика — редкие гости боялись ступить на такую красоту — а стены были расписаны загадочными фресками. На них бушевало пламя и переплетались лучи света, обнаженные мальчики купались в расплавленном металле, а приглядевшись к разноцветным пятнам, можно было увидеть волшебной красоты картины.

Магистр Ир размышлял: ночная стража нашла в Малом Переулке труп молодого чиновника, юношу ограбили, а затем перерезали горло. Маг не сомневался, что последовательность действий была прямо противоположной. Он не ждал, что наместница раскроет мальчишку так быстро. Собственно говоря, он вообще не ждал, что того раскроют. Ир мысленно снова и снова повторял одно и тоже имя: «Ванр Пасуаш», словно пытаясь распробовать, какое оно на вкус. Ванр Пасуаш, ничем не примечательный молодой человек, Ванр Пасуаш, новый секретарь наместницы, Ванр Пасуаш… Это имя открывало большие возможности. Но не стоит повторять старых ошибок. Магистр открыл глаза и выпрямился в кресле. Минуту спустя перед ним появилась девушка в черном платье послушницы. Орден Дейкар принимал в послушники как мальчиков, так и девочек, но за все время ни одна из них не стала не только магистром, но и даже ученицей магистра. Орден предпочитал пользоваться услугами своих женщин и на кухне, и в спальне. Ир же сознательно приближал к себе девушек, пугая коллег возможным нарушением многовековой традиции, но каждый раз оставался в пределах невидимых рамок:

— Отправляйся к казначею. Ванр Пасуаш должен получить подарок. Две тысячи золотых и вот это кольцо, — он протянул девушке массивное золотое кольцо с полыхающим, словно живым рубином.

Девушка взяла кольцо, чуть задержав свою ладонь в руке мага, и выскользнула за дверь.

Магистры неторопливо подтягивались в комнату с камином, рассаживались, занимая привычные места, перебрасывались приветствиями. Даже самое внимательное ухо не уловило бы момент начала совета:

— Никуда не годится.

— Действительно, просмотрели.

— Никто иной, как вы, любезный коллега, уверяли нас, что магов Войны больше нет и не будет, и предсказание следует понимать иносказательно. Мол, вымерли, как маги Времени и Пространства. И что же? А ведь он нам еще понадобится!

— Это можно использовать на благо ордена.

— Острова присоединены к империи.

— И это может быть использовано на благо ордена.

Собравшиеся здесь знали, что на благо ордена Дейкар может пойти все, а то, что не может, все равно должно послужить его благу.

— Он не должен быть в Совете.

— Да уж, этого только не хватало. С его талантами уже через месяц выстроится очередь из желающих отравить упрямца, и кто тогда станет отцом посредницы? Если предсказание не исполнится — мы снова останемся ни с чем!

— Наместница не отправит в отставку победителя.

— Ей нужен противовес.

— Три на два.

— Этого недостаточно.

— Ваши предложения?

— Генерал ранен.

— Но ведь не убит.

— Отставка?

— Нужна замена.

— Кто?

— Наместница не позволит провести нашего человека.

Ир молча слушал коллег, не вмешиваясь в разговор, словно не сомневаясь, что, в конце концов, услышит лишь подтверждение своим мыслям. И, как обычно, именно его слова завершили совет:

— Наместница не сможет отвергнуть наше предложение, — по лицу мага скользнула тень улыбки.

Арниум, второй по старшинству, усмехнулся в седую бороду. С одной стороны он не одобрял высокомерие магистра Ира. Перед огнем все равны и каждый магистр взойдет на костер в свой черед, дабы душа его переродилась в огне и вернулась в ученике, как было заведено испокон века. Ир же вел себя так, словно никогда не просыпался ночью в поту, отгораживаясь ладонью от подступающей стены пламени. А с другой стороны, ему нравилось самому разгадывать головоломки, предсказывать ходы непредсказуемого магистра, поздравлять себя с правильной разгадкой, или досадливо качать головой — как можно было не догадаться, или с восхищением цокать языком: ну, силен, силен, коллега, до чего додумался! Сейчас, впрочем, решение лежало на поверхности. Арниум разочарованно вздохнул: слишком просто. Нет, сработать оно сработает, но слишком просто. То ли дело та интрига с варварами… Порой старику казалось, что мир неудержимо клонится к упадку, и не осталось тайн, достойных его внимания.

XI

С утра обычно скупое на тепло зимнее солнце расщедрилось, и Соэнна рискнула откинуть меховой полог, под которым провела все путешествие. В удобных санях можно было лежать как в кровати, но и только. Девушку угнетала вынужденная неподвижность. Ни пошевелиться, ни даже сесть: стоило высунуться наружу — и мороз тут же впивался в щеки, да и пейзаж не радовал разнообразием — заснеженная пустошь. Соэнна предпочла бы поехать верхом, через лес, но люди жениха быстро отговорили ее от этой идеи. По зимнему лесу верхом не проедешь, тем более с обозом, а на лыжах миледи, конечно же, ходить не умеет, не говоря уже о ее достопочтенной матушке и прочих дамах. Матушке и в голову не пришло путешествовать как-либо иначе, и даже отец согласился занять место в санях, хотя сперва настаивал, что поедет верхом.

По твердому насту сани скользили со сказочной быстротой, но стоило пригреть солнцу — как возницы занервничали; и не зря. Вскоре небо затянуло тучами, и повалил мокрый рыхлый снег. Лошади начали проваливаться, сначала по колено, а потом и по брюхо. Невозможно было ни двигаться вперед, ни даже понять: вперед — это куда?! Люди не видели собственных рук в разгулявшейся метели. Пришлось остановиться. Возницы успокаивали лошадей и надеялись, что дамы не поймут всей серьезности положения, иначе придется успокаивать дам, а это куда сложнее. Да и от одной мысли, что с невестой герцога случится беда, становилось плохо. Тут уж лучше всем вместе в буране сгинуть — все равно потом не жить. Непогода бушевала, обозные сани с трудом развернули так, чтобы хоть немного прикрыть путешественников от снега. Капитан Эрвон выругался сквозь зубы:

— Аред побери эту погодку! Мы не можем стоять здесь до ночи! Нужно ехать дальше!

— Никак нельзя, господин хороший. Сами же видите.

— До замка осталось всего ничего.

— Осталось-то всего ничего, а без проводника — заплутаем так, что потом в три раза дольше возвращаться будем.

— А здесь мы замерзнем под снегом, — капитан был уроженцем Квэ-Эро и снег впервые увидел этой зимой, когда поступил на службу к герцогу Иннуону, вернувшись вместе с ним с войны.

— Да нет, под снегом — тепло. Потом разгребемся и дальше поедем, вы не беспокойтесь.

— Это если к вечеру все утихнет, а если пару суток мести будет, а?

На этот вопрос капитан так и не получил ответа, потому что разговор прервало лошадиное ржание и сквозь мокрый снег и оглобли пробился всадник на мохнатой серой лошадке. Старший возница первый бухнулся на колени прямо в снег:

— Ваше сиятельство! Что ж вы сами-то?! Мы бы скоро уже!

Теперь и капитан узнал герцога, меховой капюшон парки скрывал черные волосы, но карие глаза и золотистая кожа, столь странно выглядящая в этом царстве зимы, не оставляли никаких сомнений — герцог Иннуон сам решил встретить свою невесту. Герцог кивнул капитану, спешился и, ведя лошадь в поводу, подошел к саням, в которых ехали дамы. Их разместили в самом центре временного лагеря, натянув сверху меховой полог, как шатер. Он резким движением распахнул мех, засыпав сани ворохом мокрого снега, и бесцеремонно уставился на Соэнну, безошибочно узнав ее среди фрейлин. Один долгий, изучающий взгляд, и полог снова опустился:

— Нам пора ехать, я проведу вас.

На этот раз возницы не спорили, а быстро подняли коней. Все знали — нет такого бурана, в котором бы Аэллин заблудился. Зима с ними в родстве, они всегда знают, как с ней ладить. А уж дом свой и подавно чуют за сто верст. Караван тронулся в путь, следуя за серой лошадкой. Та, хоть и коротконогая, каким-то чудом умудрялась в снег по шею не проваливаться, и, худо-бедно, а идти за ней следом было можно.

Соэнна растерянно посмотрела на мать:

— Это был он?

— Не знаю, — задумчиво ответила графиня, — похоже, что он, но это же верх неприличия! — Но она быстро взяла себя в руки. Негоже при дочери хулить ее будущего супруга. Ей с ним жить и, если даже и не уважать, то хотя бы высказывать уважение.

Обоз медленно тянулся за проводником. Буран чуть притих, а когда поднялись повыше, к началу горной дороги, ведущей в замок, и вовсе прекратился. Подход к дороге охраняли две сторожевые башни — высоченные, аж голова кружилась, с узкими темными бойницами вместо окон, коронованные зубастыми смотровыми площадками. Герцоги Суэрсен чувствовали себя в горах достаточно уверенно, чтобы проложить к замку удобную широкую дорогу прямо до ворот, но не страдали излишней беспечностью. Подобные сторожевые башни, но уже высеченные в горах, еще трижды преграждали дорогу, а на потайных площадках дежурили солдаты, готовые завалить путь многопудовыми валунами, как только загорятся сигнальные огни. Родовое гнездо Аэллин не зря считалось неприступным. Стражники лихо отсалютовали всаднику на лохматой лошадке. Путников уже ждали такие же лошади, перефыркивающиеся друг с другом на морозе. Возницы торопливо распрягали сани, слуги перегружали сундуки в крытые повозки с непривычно широкими колесами. Капитан пояснил графине:

— Дальше на санях никак, миледи, только верхом. Вещи ваши следом доставят, тут повозки особые, чтобы вверх по снегу в гору ехали и не скользили. Дорогу чистят, но зима есть зима.

Графиня слушала рассеянно. Верхом так верхом. Она покосилась на своего супруга, уже сидевшего в седле, и с трудом сдержала улыбку. Уж очень забавно выглядел долговязый граф на маленькой лошадке — словно его на мула посадили. Граф и сам понимал нелепость своего внешнего вида, и лицо его выражало все возможное недовольство. Леди Олейна ничего не имела против верховой прогулки, наоборот, предвкушала возможность размяться, а Соэнна так и вовсе будет счастлива, но сейчас почтенную даму куда как больше волновало загадочное поведение их проводника. Если это действительно герцог, то зачем нужна глупая игра в прятки? Что постыдного в том, чтобы встретить невесту? А если нет, то откуда такое сходство? Стражники, ухмыляясь в усы, подсадили дам в седла. Ехать верхом во всех этих мехах оказалось достаточно серьезным испытанием даже для хорошей наездницы, и скоро графиня думала только о том, как бы удержаться в седле. Служанок и фрейлин к седлам просто-напросто привязали, но подойти с веревками к суровой графине, а уж тем более к своей будущей госпоже никто не осмелился. Проводник возглавил неторопливую цепочку всадников, графиня могла видеть только его узкую спину в меховой парке, и все же у нее никак не получалось избавиться от ощущения насмешливого взгляда, пронизывающего насквозь. Этот взгляд проникал под шубу, скользил по взмокшей спине, распущенной шнуровке корсажа, видел побелевшие костяшки пальцев в перчатках и меховых рукавицах, вцепившихся в уздечку. Презрительный, беспощадный взгляд. Лошадь Соэнны поравнялась с нею, и девочка тихо, почти неслышно прошептала:

— Матушка, я боюсь, — и госпожа графиня впервые в жизни не нашла, что ответить дочери.

* * *

До замка добрались на закате. Огромное красное солнце зависло над ажурными башнями, облило червонным золотом шпили, зажгло пожар в витражных окнах. Медленно и на удивление бесшумно распахнулись тяжелые железные створки ворот, и всадники въехали во внутренний двор. Он ждал их там, высокий, стройный, в легком камзоле, даже без плаща, с непокрытой головой. Иннуон Аэллин, герцог Суэрсэн. За прошедшие годы он не прибавил в росте, но плечи стали шире, руки — крепче. Мальчик стал мужчиной, способным вызвать головокружение у любой дамы. Единственное, что несколько портило его внешность — слишком узкий подбородок. Небольшая бородка исправила бы дело, но герцог не собирался идти на поводу у моды. Но кто же тогда… догадка пришла в голову в тот самый момент, когда проводник, точнее, проводница, откинула капюшон, и черные волосы, такие же, как у герцога, упали на спину. Иннуон снял сестру с лошади, наклонился, быстро поцеловал в щеку, что-то шепнул на ухо и подошел к гостям. Он поклонился Соэнне:

— Сударыня, приветствую вас в моем доме. Я герцог Суэрсэн, ваш будущий супруг.

К графу и графине он обратился с нескрываемой насмешкой:

— Господин граф, госпожа графиня, счастлив снова видеть вас.

Ударение на слово «снова» лишний раз расставляло все по местам: ваша младшая дочь нужна мне не больше, чем была нужна старшая.

— Вас проводят в ваши покои, там вы сможете отдохнуть до ужина. Моя матушка с нетерпением ждет встречи с вами. — Он еще раз вежливо поклонился.

Это изящество в каждом жесте раздражало. Рядом с измученными долгой дорогой женщинами в бесформенных меховых шубах, закутанных до кончика носа, оно казалось изысканной насмешкой. Улыбка Ивенны, ожидавшей брата чуть поодаль, показывала, что она все поняла и наслаждается ситуацией. «Ну погоди же, — зло подумала графиня, — за ужином сочтемся». Юная Соэнна по праву считалась второй по красоте девушкой империи. Первое место традиционно принадлежало наместнице, впрочем, в случае Энриссы — без всякой лести. Герцог удалился под руку с сестрой, подоспевшие слуги помогли дамам спешиться, конюхи развели лошадей по конюшням, только после этого ворота открыли снова, впуская повозки с грузом. Высокая пожилая дама в меховом плаще присела в реверансе:

— Герцогиня Сибилла отправила меня в ваше распоряжение, леди. Следуйте за мной, я отведу вас в ваши покои. Пока распаковывают вещи, вы сможете принять ванну, а потом несколько часов поспать. Ужин будет в полночь.

В комнатах оказалось неожиданно тепло, трещали дрова в каминах, тепло шло и от стен. Вода в купальне оказалась обжигающе горячей: «То, что после мороза и надо» — пояснила служанка, размешивая в воде лавандовую соль. Соэнна нежилась в горячей воде, пытаясь понять, что же произошло. Похоже, герцогиня Ивенна пользовалась в замке полной свободой, саму Соэнну никогда бы не отпустили одну верхом, приличной девушке полагалось выезжать в карете: считалось, что верховая езда, даже в женском седле, вредит хрупкому дамскому здоровью. Кажется, ужиться с будущей свояченицы будет не так просто. Интересно, а фехтовать она тоже умеет, или только в мужском седле ездит? За ширмой, отгораживающей купальню, послышался шум — слуги притащили сундуки с вещами, служанки, сами еле живые после дороги, начали распаковываться, нужно было найти подходящее платье, проветрить его, распрямить складки, расправить нижние юбки и кружева. Соэнна перестала прислушиваться и снова погрузилась в размышления. Какое платье надеть? Вся беда заключалась в том, что яркой брюнетке с белоснежной кожей не шли нежные палевые цвета, положенные юным девушкам. Лучше всего она выглядела в винно-красном или синем кобальте, вишневом или в родовом фиолетовом, но все эти цвета считались пристойными только для замужних дам. Вот через месяц она сможет носить все, что захочет, сундуки уже заранее были заполнены яркими нарядами и отрезами ткани, но сейчас нужно было решать, чем пожертвовать — внешним видом или правилами хорошего тона. Впрочем, решать, все равно будет матушка, но при одной мысли, что жених сочтет ее некрасивой, становилось дурно. Красота была главной, да и, пожалуй, единственной ставкой Соэнны. Муж просто не сможет не полюбить ее! Она докажет и матери, и отцу, и старшей сестре, что умная и красивая женщина всегда получит, что хочет!

XII

Брат и сестра стояли в часовне перед алтарем. Они не молились — просто стояли, держась за руки. Это место принадлежало только им двоим, мать, даже если и знала про эту часовню, никогда бы не вошла сюда. В тайное святилище не заходили слуги, жрецы не приносили жертвы у алтаря — да и не осталось жрецов у этого бога. Когда Саломэ VI Святая семьсот лет назад запретила поклоняться Ареду и разрушила последние уцелевшие храмы, земли рода Аэллин еще не присоединились к империи, и культ ставшего неназываемым бога продержался еще триста лет. После того как княжество Аэллин стало герцогством Суэрсэн, новоиспеченные герцоги вынуждены были подчиниться закону: закрыть храмы, сжечь алтари и выслать жрецов, упорствовавших в своей ереси, но воля наместницы заканчивалась у ворот замка в северных горах. Правители Суэрсена сохранили часовню Ареда. В этой семье не признавали различия между Семерыми и Восьмым, одинаково почитая всех богов, творивших мир. Старые книги говорили, что Аред никогда не требовал человеческих жертвоприношений, и Иннуон, честно говоря, не понимал, почему именно из этого бога сделали вселенское пугало. Так что в часовне обошлись без окровавленных алтарей и фресок с совокупляющимися тварями. В старые времена Аред считался богом развития и движения вперед, покровителем науки и познания. Очевидно, различие между Аммертом, богом Знания, и Аредом, богом Познания, оказалось слишком тонким для простых смертных. Страх перед Аредом превосходил все разумные пределы — одно время даже запрещали лук и стрелы, его символ, но после пары сокрушительных поражений от конных варваров научились отделять религию от реальности. Поклоняющийся Ареду, пусть даже и под другим его именем, приговаривался к смерти вне зависимости от рода и богатства. Без всякого сомнения, эта часовня осталась последней в мире, и герцог намеревался сохранить ее. Боги были ему глубоко безразличны, что Семеро с их ипостасями, что Аред, но он не собирался отказываться от обычаев предков. Кроме того — Иннуон любил эту часовню.

Маленькая комната без окон отличалась простотой и скромностью отделки. Никаких витражей и статуй: каменный алтарь с высеченными рунами первого алфавита, теперь известного только чудакам-ученым да жрецам Аммерта, две черные спиральные колонны по обе стороны от алтаря, на бархатной подставке — лук с натянутой тетивой и стрела. Но самым удивительным здесь были пол и потолок. На потолке неизвестный мастер выложил мозаичную карту звездного неба, а на полу — карту мира, и на звездной карте было больше звезд и созвездий, чем в нынешних книгах по астрономии, а на карте мира были указаны неизвестные острова и земли. Прапрадед Иннуона собственноручно срисовал копии с этих карт, теперь они хранились в библиотеке. Освещалась небольшая комната и вовсе волшебным образом: стоило кому-нибудь зайти в часовню, как звезды на потолке начинали светиться ровным, чуть зеленоватым светом, достаточно ярко, чтобы разглядеть обе карты во всех подробностях. Часовня воистину была самым необычным местом в замке, потому Иннуон и Ивенна так любили ее.

— Ты ведь не скажешь ей?

— Конечно, нет. Это место принадлежит нашему роду.

— Она очень красивая.

— Ну и что?

— Красивее меня.

— Да какая разница! Мне на ней жениться, а не любоваться! Ивушка, послушай, тебе не о чем беспокоиться.

— Я не верю тебе, Иннуон. Ты вернулся три месяца назад, и ни разу не пришел ко мне…

— Я… мне показалось, что ты больше не ждешь меня.

Но Ивенна лишь грустно улыбнулась. Иннуон знал, что она по-прежнему ждет его, просто больше не нуждался в их «греховной» связи, но не хотел обижать Ивенну внезапной холодностью. Он все еще чувствовал себя связанным с сестрой прочнейшей из нитей, знал ее сокровенные мысли и чувства, но за прошедшие три года успел забыть, что этот меч — обоюдоострый. Лгать ей он не мог, хоть и хотел этого сейчас больше всего на свете:

— Ивушка, прости меня. Я люблю тебя, но… я не приду больше.

— Я знаю. Я знала с самого начала. Это ничего, это последний раз, потом я не буду плакать.

Он осторожно промокнул ее слезы:

— Нам нужно идти, скоро ужин.

Они спустились в зал рука об руку, в белоснежных одеждах, расшитых серебром, пламя тысячи свечей золотило их кожу, отблески ложились на черные волосы. Иннуон подвел сестру к гостям, граф и графиня Айн, в сопровождении дочерей и свиты, улыбаясь, приветствовали новую родственницу, но Ивенна знала цену этой радости. Она, не скрываясь, рассматривала невесту, с мрачным удовлетворением отмечая, как девушка нервничает под ее пристальным взглядом. Иннуон с укором посмотрел на сестру и отвел Соэнну в сторону, развлекать светской беседой. Заученные вопросы сменялись заученными ответами. Герцог еще раз убедился, что чем красивее женщина, тем она глупее. Говорили, что наместница Энрисса опровергает это правило, но мало ли что говорят о наместнице!

Вечер тянулся на бесконечно-тоскливой ноте. Слуги бесшумно приносили новые перемены блюд, музыканты отважно боролись со всеобщим унынием, леди Сибилла неодобрительно качала головой на вишневое платье будущей невестки, граф Айн рассказывал Иннуону, как нужно было воевать, тот слушал, кивал и горько сожалел, что здесь не было Ланлосса. Уж генерал Айрэ, не связанный правилами этикета, быстро объяснил бы графу, последний раз державшему меч в руках на присяге наместнице, как выигрывают войны и в чем разница между солдатом и крысой. Иннуон же не мог позволить себе подобной роскоши. Ивенна ушла рано, сослалась на головную боль, Иннуон даже не знал, разозлиться ему на сестру, что бросила его на растерзание, или же, наоборот, поблагодарить за выдержку.

Вечер продолжался, после ужина начались танцы. И здесь герцога тоже поджидало разочарование. Соэнна танцевала хорошо, но без вдохновения, заученно повторяла положенные движения, разве что такт вслух не проговаривала. Но окружающие искренне восхищались великолепной парой, и Иннуон приглашал невесту на один танец за другим. Нет, все-таки он был зол, Ивенна могла бы остаться и потанцевать с ним, хоть немного. Она несправедлива к нему, ведь не его вина, что приходится жениться. Иннуон во многом изменился за три года вдали от дома, но по своей воле он бы и близко не подошел к этой пустоголовой куколке! К счастью, все в этом мире рано или поздно заканчивается, и торжественный ужин не избежал сей участи. Завтра, вернее, уже сегодня, начнут съезжаться гости, а через неделю — свадьба. Иннуон не смог сдержать счастливую улыбку, подумав о сюрпризе, ожидающем их всех после брачной ночи. Жениться-то он женится, раз уж прижали к стенке, но на своих условиях.

XIII

Старый герцог Квэ-Эро ждал наследника домой. Последнее время «Железный Пес», как вот уже пятьдесят с лишним лет называли его соседи, чувствовал себя неважно. Холод, столь чуждый теплому приморскому краю, прокрался в кости, и старик глухо кашлял даже в жару. Лекарь успокаивал, мол, для своих семидесяти трех его сиятельство в образцовом здравии. Но герцог, даже утратив былую зоркость, читал приговор и в намеренном спокойствии целителя, и в озабоченном взгляде супруги, и в необычайной молчаливости младших дочерей. Нет признака тревожней женского молчания. Если женщина молчит — значит, что-то не так, если молчат пять женщин — значит, «не так» совершенно все. Отец девяти дочерей знал это без всяких сомнений. Казалось, замок погрузился в печальное ожидание, даже слуги притихли, не было слышно визгливого смеха молоденьких служанок, а лакеи старались побыстрее убраться с глаз. Еще никто не произнес рокового слова, но оно висело в пряном воздухе ранней весны. Герцог ждал сына.

Квейг Эльотоно, наследный лорд Квэ-Эро, возвращался в родной дом. Наверное, мужчина в двадцать лет не должен тосковать по матери и младшим сестрам, а молодой дворянин обязан с восторгом принять возможность послужить отечеству на бранном поле, но Квейг скучал по семье, и с самого начала невзлюбил эту военную кампанию. Портовые города и виноградники Свейсельских Островов слишком напоминали ему Квэ-Эро. Пожалуй, это внутреннее неприятие происходящего и притянуло его к Иннуону. Герцог Суэрсен не утруждал себя проявлением хотя бы внешнего уважения к воле наместницы, с некоторой брезгливостью, хоть и безупречно, исполнял все приказы, но не скрывал недовольства. Квейг понимал — что позволено герцогу Суэрсен, не сойдет с рук лорду Эльотоно, но и просто наблюдать за этим блестящим пренебрежением доставляло удовольствие. Юноша тяжело вздохнул… будет нелегко объяснить отцу, что он приехал всего на один день и сразу же должен отправиться в Суэрсэн, чтобы успеть на свадьбу. Бедному Иннуону так и не удалось избавиться от леди Соэнны. Интересно, кто будет злее — отец, когда узнает, или Иннуон у алтарей? Квейг часто жалел, что не обладает спокойной уверенностью генерала Айрэ. Ланлосс был способен усмирить любого, без слов, одним взглядом. Но на свадьбу генерал не успеет, его сразу вызвали в столицу. Старнис и Арно тоже не смогут приехать — Виастро и Инванос слишком далеко от Суэрсена, а они и так уже три года не были дома.

Цвели апельсиновые деревья, звенели огромные, с пол-ладони величиной, цикады, дважды дорогу шустро переползла змея. Квейг позавтракал в придорожной таверне рыбой в обжигающем горло красном соусе, запил молодым вином — тем самым, что пьется как вода, а потом туманит голову, обменялся парой шуток с загорелой служанкой, с удовольствием заглядываясь на богатое содержимое ее корсажа. Добродушие местных жителей разительно отличалось от угрюмой настороженности и усталости островитян. Война оказалась совсем не похожей на описания в толстых трактатах, и Квейг в который раз пообещал себе, что пока он жив, в Квэ-Эро будет мир. Башни замка показались еще через два часа пути. Дворец герцогов Квэ-Эро, в отличие от замков большинства влиятельных лордов, с самого начала не задумывался как крепость. Местные правители всегда полагались на свою силу на море и не ожидали нападения с суши. Да и с чего бы? Квэ-Эро не граничило с землями варваров, а род Эльотоно всегда отличался верностью Империи. Квейг остановил коня на пригорке, чтобы полюбоваться изящным строением из розового кавднийского мрамора. Уже можно было разглядеть разноцветные флаги на башнях, а поющие на ветру флюгера венчали шпили, словно драгоценные камни. Теперь до дома было рукой подать. Еще через полчаса он въехал в высокие ворота, на ночь закрывавшиеся бронзовыми фигурными решетками, а днем так и стоявшие нараспашку. На самом деле, ворота простреливались из сторожевых башенок, но знали об этом немногие. Слуги ждали во внутреннем дворике. Молодой лорд с удивлением обнаружил, что не может найти ни одного знакомого лица. Похоже, за три года многое изменилось, и только теперь, вернувшись, он осознал саму возможность подобных изменений. Если дом казался прежним, то люди куда как беззащитнее перед всемогуществом Эдаа, бога Времени, единственного из Семерых, чья женская ипостась носит то же имя, что и мужская. Символ безразличия Времени, одинаково беспощадного и к мужчинам, и к женщинам. Теперь Квейг почти со страхом думал о встрече с родителями.

Мать, в окружении младших сестер, ждала его на лестнице. На первый взгляд она совсем не изменилась, и юноша с облегчением тряхнул головой, прогоняя секундное наваждение. Ну что, в самом деле, может случиться с отцом или матушкой? На то они родители, чтобы встречать возвращающихся домой сыновей. Увы, юность обычно не отличается особой наблюдательностью, он не заметил ни тонкой сетки морщин, окруживших глаза матери, ни седых волос, тщательно упрятанных под покрывало, ни тревоги во взгляде. Вот сестры — то совсем другое дело. За три года из девочек они превратились в девушек, не уступающих брату в красоте. Квейг вдруг подумал, что когда младшую, двенадцатилетнюю Риэсту, выдадут замуж, он останется здесь один. Один из десяти. В который раз будущий герцог пожалел, что у него нет брата. Он почти бегом подошел к ожидающим его женщинам, почтительно поцеловал руку матери и только потом сжал ее в объятьях. Затем наступила очередь сестер, самую младшую он подхватил и закружил прямо на лестнице.

— Как же я рад вас всех видеть! А где отец?

— Он ждет тебя в своих покоях, — казалось, мать раздумывает, добавить ли еще что-то, но предпочла промолчать. Расстроить сына она еще успеет. Пусть пока побудет в неведении.

Квейг быстро взбежал по лестнице наверх, прошел по южной галерее в другой конец замка, поднялся на еще один этаж, последний в этом крыле, и постучал в тяжелую дубовую дверь, по преданию снятую с пиратского корабля первого герцога Квэ-Эро. Так это было или нет, сейчас никто уже не мог сказать, но черное дерево действительно покрывали въевшиеся пятна от соленой морской воды. Дверь открывалась медленно, хоть и без скрипа, но с чувством собственного достоинства, словно урезонивая торопливого — куда, мол, спешишь? Не такое твое дело важное, чтобы не мог ты постоять передо мной. Отец встретил его в своей обычной манере, словно Квейг не с трехгодичной войны вернулся, а на охоте задержался:

— Ну, наконец-то. Не очень-то ты спешил.

— Так ведь все сейчас возвращаются, на кораблях нет мест. Если бы не капитан из нашего братства — я бы до сих пор сидел на островах! — Квейг выругался про себя. Что он, мальчишка сопливый, чтобы оправдываться?!

— Что же, ты как раз вовремя, сын. Ну-ка, подойди поближе, я на тебя посмотрю.

Знакомый с детства придирчивый взгляд голубых глаз из-под седых кустистых бровей впился в лицо Квейга:

— Да ты, никак, еще смазливее стал. Хоть бы шрамом обзавелся, что ли, а то, глядишь, очередной жених тебя с сестренкой спутает.

Квейг подавил тяжелый вздох. Ничего не изменилось. Эту шутку он слышал раз двести и, как ни странно, ни один из пяти женихов старших сестер ни с кем свою невесту не спутал, но напоминать отцу об этом было бесполезно. Нет, юноша не сомневался, что отец любит его, своего единственного сына, но порой эта любовь принимала слишком уж причудливые формы. А самое страшное, что Квейг никак не мог понять, каким же он должен быть, чтобы отец остался доволен. Всю свою жизнь он постоянно слышал: «Будь настоящим мужчиной!» Теперь он не сомневался, что достиг этого загадочного идеала: боевой офицер, три года на передовой, награды, не будь он герцогом — стал бы генералом, как шутил Ланлосс Айрэ. Но для отца он так и останется смазливым маменькиным сынком, даже когда внуками обзаведется! А отец, тем временем, продолжал:

— Вот теперь я тобой займусь, как положено, без всяких поблажек. Ты у меня еще обратно в армию запросишься!

Квейг набрался решимости: если не сказать сейчас — ничего не изменится. Раз отец не видит, что сын вырос — он сумеет ему это объяснить. И все-таки, произносить следующую фразу было страшновато:

— Конечно, отец. Но вам придется подождать некоторое время. Я завтра уезжаю.

— Это еще куда?!

— Герцог Суэрсэн пригласил меня на свою свадьбу. Морем до них сейчас не доберешься, там зима в разгаре, так что, придется выезжать прямо завтра, иначе не успею. Я хотел сначала сразу туда отправиться, но потом посчитал, что время еще есть.

— Герцог Суэрсэн прекрасно женится и без твоего участия. Или ты собираешься ему свечку держать? Так он, в отличие от тебя, и сам знает, что с женщиной в постели делать, не мальчик уже.

Квейг задохнулся от гнева. Да по какому праву?! Но отец имел на него все права, и как глава семьи, и как правящий герцог. Упорствовать не имело смысла — закончилось бы это все домашним арестом. А старик все никак не мог успокоиться:

— Ишь, удумал! Три года шатался не пойми где, и тут же опять удрать хочет. Не выйдет! Ты, видать, совсем забыл, что не в рыбачьей семье родился! Тебе после меня не лодку дырявую наследовать, а герцогство! Какой из тебя правитель будет, а? Да моя собака лучше управится!

Квейг не стал возражать, что если кто и забыл, что разговаривает с дворянином и будущим герцогом, то это как раз отец. С рыбаками старый герцог обходился куда как любезнее. Он молча кивал, со всем соглашаясь, и ждал, когда выволочка закончится, и можно будет уйти к себе. Перед дорогой нужно выспаться. Юноша был полон решимости доказать, что стал мужчиной и не позволит обходиться с собой, как с ребенком. Завтра утром он тайно уедет. Отец будет в ярости, но куда он денется? Сын-то у него все равно один, придется смириться, а пропустить свадьбу Иннуона Квейг никак не мог. Гордому герцогу Суэрсэн понадобится поддержка друга. Если бесстрашный Аэллин и страшился чего-то — так это женитьбы. Все же жаль, что отец сразу так разъярился. Квейг хотел рассказать ему про карты в библиотеке Аэллин. Иннуон говорил, что там нанесены земли за океаном. Если бы удалось убедить герцога снарядить пару кораблей! Впрочем, отец скажет, что на это нет денег, а картограф наверняка нафантазировал, что еще от этих северян ждать, если они и моря-то настоящего не видели. Ничего, он вернется с копиями карт, выберет день, когда старый герцог будет в хорошем настроении, и попробует увлечь его своей идеей — снарядить экспедицию на край света. Знать бы еще, где взять на это средства — девять сестер истощили герцогскую казну. Каждой нужно приданое, платья, драгоценности, не рыбацкие ведь дочери. А, ладно, отмахнулся он от надоедливого голоса здравого смысла, созданного, чтобы портить настроение. Что-нибудь, да и подвернется, а можно и подождать пару лет, ему ведь всего двадцать… Квейг рухнул на кровать, больше не думая о трудностях.

XIV

Армия возвращалась в столицу для торжественного парада. Победители готовились пройти по городу, сверкая начищенными кирасами, и швырнуть вражеские знамена под ноги прекраснейшей из женщин и мудрейшей из правительниц — наместнице Энриссе. Она же, напротив, ожидала торжеств без всякого ликования, и городская стража разделяла мрачное настроение наместницы. Солдаты отмечали победу всю дорогу и не собирались делать исключение для Сурема. Бургомистр на последнем заседании Высокого Совета умолял наместницу отменить торжества или, хотя бы сделать их скромнее, тем более что приближался ежегодный день траура по Светлейшему Королю Элиану, уснувшему вот уже более тысячи лет тому назад. С тех пор каждый год в этот день наместница, считающаяся супругой ушедшего короля, проводила сутки в посте и молитве над его статуей в королевской усыпальнице, по всей стране закрывались кабаки и веселые дома, а в храмах читали молитвы о скорейшем возвращении короля Элиана, светлого эльфа, основавшего империю людей. Считалось, что король вернется именно в день траура, чтобы обратить величайшее горе в величайшую радость. Правда, до сих пор чудо не произошло, и не было никаких оснований ожидать его в ближайшем будущем. Перепуганный бургомистр более часа перечислял ожидаемые убытки, приводил протесты торговых гильдий, донесения городской стражи, даже сводки роста цен на рынке за последние две недели, но, к сожалению, наместница не смогла пойти ему навстречу. Торжества пройдут, как и было намечено, зато сразу после этого ополчение распустят по домам, а основные отряды разместят в военных поселениях за городом, пустовавших последние шестнадцать лет. К счастью для города, хотя бы графские и герцогские дружины сразу отправились по своим провинциям, не заходя в столицу. Энрисса с удовольствием припомнила выражение лица магистра Ира, когда бургомистр попросил орден Дейкар проследить, чтобы не было пожаров. Пожарные команды вот уже месяц готовились к празднику, запасая песок, багры и воду в немыслимых количествах, но с магией оно как-то надежнее. Магистр даже не смог найти повода для отказа.

Да, она бы с радостью отменила этот дурацкий парад, тем более что Острова и так растоптаны поражением, унижать их знамена неразумно, но довольные солдаты — первый и наиглавнейший залог спокойствия в империи. Энрисса ни на миг не забывала, что власть наместниц, кажущаяся безграничной, на самом деле держится на тонком волоске традиции да страхе перед древним проклятьем. Королем мол, может стать только сын и наследник Элиана, иначе империя рухнет и придавит собой большую часть населения. А поскольку светлейшее величество не то что сына, но и дочери не оставил перед своим загадочным исчезновением, править стала его жена, что не решало проблему наследования. Тогда Высокий Совет постановил: после смерти королевы избрать невинную девушку из числа знатнейших семей империи, сочетать ее ритуальным браком с королем, точнее, со статуей короля, и посадить на трон. Так с тех пор и повелось; задолго до смерти очередной наместницы графы и герцоги погружались в интриги, стремясь прорваться к власти через дочерей. Побеждал только один, да и его, как в случае с отцом Энриссы, могло ожидать горькое разочарование, а все прочие обычно умирали задолго до следующей попытки. Энрисса надеялась прожить долго и по возможности счастливо, а для этого ей нужно было править сытым и довольным народом. Ход размышлений наместницы прервал влетевший в комнату старший распорядитель церемоний, он даже забыл поклониться:

— Ваше величество! Ваше величество!

— Да что там такое? Неужели дворец взяли штурмом варвары, и вы решили не отличаться от захватчиков?

— Ваше величество, эльфийский посол Эрфин прибыл во дворец и желает видеть вас, как только вы сочтете возможным принять его.

Без последних слов требование посла превращалось бы в открытое оскорбление, но Энрисса сомневалась, что эльфа заботили такие мелочи, скорее всего, опытный придворный просто смягчил бесцеремонность посланника. Эльфийского посла Энрисса видела только на своей коронации три года назад, хотя он и жил все это время в Суреме, в роскошном особняке недалеко от ратуши. Посол не появлялся на приемах и заседаниях дипломатической комиссии, с торжественными датами поздравлял письменно, прилагая скромные, но изящные подарки. Интересно, какие деревья сегодня рухнули в вековечных лесах Филеста? Или посол вдруг вспомнил правила этикета и решил поздравить наместницу с победой в длительной войне? Сомнительно. Эльфов не интересовали людские правила и приличия. Живущие на землях империи эльфы считались подданными Филеста и не подчинялись имперским законам. Эльфийские торговцы и немногочисленные ремесленники селились в городах, земледельцы — на хуторах и в небольших деревнях. Они не платили налоги и мало общались с людьми, разве что по торговым делам. Несмотря на отчуждение, время от времени на свет появлялись полуэльфы. Они наследовали красоту от эльфийского родителя и краткую жизнь от смертного…

Энрисса не смогла отказать себе в маленьком удовольствии и заставила посла прождать в приемной три часа — не так уже и много — по часу за год пренебрежения. Впрочем, по бесстрастному лицу эльфа, когда его, наконец, впустили в кабинет, было трудно понять, насколько сильно он разгневан ожиданием. Наместница не первый раз в жизни видела эльфа, но, как и прежде, не сразу смогла избавиться от колдовского наваждения. Существу из плоти и крови не позволено быть столь прекрасным! Эльфийская красота давно уже вошла в пословицы: слова были бессильны описать совершенство безупречно правильных лиц, глубину взгляда, очертания губ, легкость движений. Не удивительно, что люди никогда не воевали с эльфами, по крайней мере, так утверждали все летописи. У кого поднимется рука на подобную красоту?! Рядом с эльфом Энрисса на какой-то миг почувствовала себя жалкой и невзрачной, но быстро очнулась. Она королева здесь, а он — всего лишь посол, пусть хоть и трижды эльф! Да хоть родной брат короля Элиана! Нет, это было бы уже слишком — единственный брат Элиана, Ирэдил, до сих пор правил в Филесте, а других родичей у короля пока что не объявилось. Наместница села в кресло у камина и жестом пригласила посла составить ей компанию. По этикету ему полагалось бы стоять всю аудиенцию, но Энрисса ожидала серьезного, даже в чем-то интимного разговора, потому и решила нарушить правила. Эльф, нимало не смутясь, сел во второе кресло, расправил складки алого бархатного плаща и только тогда заговорил:

— Мой государь, король Ирэдил, три года наблюдал за вами, ваше величество, дабы удостовериться, что вы достойно правите от имени его царственного брата.

— Только меня удостоили подобной чести, или так проверяют каждую наместницу? И что случается с недостойными? — Энрисса не скрывала иронии — она-то, по наивности, считала, что новую наместницу избирает Высокий Совет.

— Все ваши предшественницы были достойны трона, иначе король Элиан, незримо присутствующий здесь, не позволил бы им возглавить его империю. К сожалению, некоторые из них не успевали за краткий срок отведенной людям жизни исполнить свое предназначение. Но вы воистину достойнейшая из достойных! Мой государь восхищен вашей решительностью и мудростью и не сомневается, что именно вы сумеете сделать то, что не смогла ни одна наместница до вас — навсегда избавить империю от ужасной угрозы.

— Мой царственный брат желает предупредить меня о грозящей Империи Анра опасности, настолько страшной, что она может уничтожить государство, и при этом ждал три года? — В голосе наместницы прозвучало нескрываемое удивление.

— Мой государь ждал, пока вы покончите с войной.

— И что же угрожает моей империи? — Энрисса намеренно пыталась вывести посла из равновесия, вдруг он скажет больше, чем собирался.

— Самое страшное оружие из когда-либо созданных людьми — Слово! Я говорю о книге, двести лет назад пропавшей из Библиотечной Башни Сурема! — воскликнул эльф.

— Помилуйте, господин посол, книга не может пропасть из этой библиотеки! Это также невозможно, как… — Энрисса замялась, не в силах подобрать подходящее сравнение, — как горячий лед!

— И все же, однажды это случилось. Хранители предпочитают молчать о своем позоре, но если вы напрямую спросите о Хранителе Кано, вам ответят. Книга пропала бесследно, когда мы узнали об этом — было уже поздно. Мы искали повсюду — но так ничего и не нашли. С тех пор каждая из ваших предшественниц в свой час узнает об опасности и начинает поиски, но до сих пор ни одной из них не удалось преуспеть.

— И что это за книга?

— Описание старинного обряда погребения военачальника. Сами по себе слова в книге не несут никакой угрозы, но магия, спрятанная между строк, обладает столь разрушительной силой, что в тот миг, когда восьмой человек прочтет ее — империя погибнет, а вместе с империей — и все живущие в ней. Маг, написавший книгу, служил Ареду, и хозяин щедро наделил своего слугу силой, чтобы тот, в свой черед, помог ему вернуться в мир. Заклинание, способное вернуть Проклятого, спрятано между слов и каждый, кто читает их — произносит свою часть заклятья.

В голосе посла Наместница услышала нескрываемый страх. Эльфы ненавидели Падшего еще сильнее, чем люди; неудивительно, что их столь страшит сама возможность его возвращения. Энрисса почему-то сомневалась, что Темный Бог страдает слабой памятью и забудет, что эльфы — любимые дети творца, пришедшие в мир, чтобы очистить его от скверны, а скверной считалось все, связанное с Аредом.

— И сколько человек уже успели прочитать эту ужасную книгу? — Но она заранее знала ответ.

— Семеро, ваше величество. У вас осталось очень мало времени. Возможно, что само существование нашего мира повисло на волоске.

— Ну что вы, господин посол… наоборот, мы вступили в эпоху благоденствия — вот уже пять лет страна не знает неурожая, черная потница не заглядывала в наши края с дедовских времен, варвары научились уважать наши границы, а дикари склонились перед мощью Империи и просят о присоединении.

— Кто может сказать, что понимает всю глубину темных замыслов того, чье имя лучше не называть? И кто знает, на что у него хватит сил? Вы должны найти эту книгу! — Теперь он уже почти кричал.

— Разумеется, господин посол. Я сегодня же переговорю с Хранителем. Даже если саму книгу украли — могли остаться списки. Нужна отправная точка для начала поисков. Но что я должна буду сделать со столь опасной находкой? Передать вам, чтобы восьмым прочитавшим стал эльф, а не человек?

— Уничтожить ее! Бросить в огонь, чтобы пламя пожрало проклятые страницы! Только так можно навсегда победить черную магию, ваше величество!

— А мне всегда казалось, что эльфы плохо разбираются в опасной магии. Ваши маги творят светлые и радостные чудеса, как же они могут догадаться, как правильно уничтожить пропитанную ужасной магией вещь? Почему бы не обратиться за помощью к магам Дейкар?

Эльф тяжело вздохнул:

— Я не хотел пугать вас сверх меры, госпожа, но… по нашим догадкам именно маг Дейкар написал эту книгу тысячу лет назад.

* * *

Из-за беседы с послом пришлось перенести несколько аудиенций, а это означало, что ближайшие несколько дней наместнице придется спать еще меньше обычного. Энрисса, нахмурившись, разрисовывала бумагу рогатыми фигурками: она не страдала ни излишней религиозностью, ни тем паче излишней доверчивостью, зато всегда удостаивалась похвалы наставников за умение логически мыслить, столь редкое в женщине. Вот уже двести лет про ужасную книгу рассказывают каждой новой наместнице, а Неназываемый все еще не вернулся, империя, как стояла, так и стоит, и конец света не намечается. Похоже, если книга и в самом деле опасна, то для эльфов. Быть может, что опасность угрожает и империи, да вот беда — за исключением короля Элиана, личности настолько легендарной, что Энрисса порой сомневалась в его существовании, эльфы никогда не проявляли особой заботы о людях. Пальцы наместницы барабанили по столу, на губах появилась хищная улыбка. Энрисса боялась только того, что не могла изменить. Для эльфов не существовало законов, они были неподвластны магии людей, а люди не могли освоить эльфийскую магию. Ни один смертный не бывал в эльфийском Филесте — каменном городе посреди Зачарованного Леса, в то время как эльфы свободно селились среди людей. Традиции империи предписывали с уважением относиться к сородичам короля-основателя, и наместницы исправно подтверждали привилегии эльфийских поселенцев, порой в ущерб собственным подданным. Одна только Саломэ Четвертая Темная, та самая, что возродила культ поклонения Ареду, обложила эльфов налогом, вот только умерла всего через два года после восхождения на трон — не иначе как боги покарали.

Если верить летописям, эльфы не вмешивались в дела людей, и только старинная сага о роде Беркутов утверждала обратное. Кровавая, как и все древние предания, сага повествовала о войне леди Эланы против эльфийского принца, убившего ее сына и невестку. Поначалу гордая леди побеждала, но потом эльфийская магия обратила против Эланы ее собственных вассалов, замок Беркутов был сожжен, леди — убита, на этом обрывался единственный уцелевший список. Оставалось загадкой, что сказала победившему принцу белая ведьма, не пойми как оказавшаяся на пепелище, и откуда взялся магический огонь, которым леди подпалила Зачарованный Лес. Он ведь не зря так назывался — обычное пламя не могло навредить алмазным елям и чешуйчатым дубам. Энрисса подозревала, что Дейкар могут рассказать больше, чем сохранилось в легенде, но орден неохотно делился знаниями, всегда требуя непомерную плату, и наместница предпочитала не прибегать к услугам огненных магов. Энрисса не ожидала войны с эльфами в ближайшем будущем, но не хотела бы иметь дело с врагом, способным перетянуть на свою сторону вернейших из верных. До сих пор она не знала, как удержать эльфов в узде, а тут удача сама шла в руки.

* * *

Никто во дворце не знал, сколько лет Старому Дью, не помнил его настоящее имя, и никто не мог вспомнить времена другого Хранителя. Все эти сведенья можно было бы найти в Скрижалях Хранителей — и дату начала ученичества, и дату вступления в должность, и родовое имя, но Энрисса предпочитала оставаться в неведении и считать Старого Дью существом сверхъестественной природы, навечно поселившимся в библиотечной башне. Впрочем, она все равно собиралась заставить его взять ученика, как только подберет подходящего мальчика. Старик, облаченный в тяжелую белую робу жреца Аммерта, не стал кланяться, а сразу опустился в кресло — наедине наместница позволяла Хранителю пренебрегать этикетом, и с некоторым раздражением поинтересовался:

— Ваше величество желали меня видеть?

Его раздражительность можно было понять — середина дня, самый разгар работы, а он уже давно вышел из возраста, в котором позволительны ночные бдения.

— Да, Хранитель. Сегодня у меня испросил аудиенции эльфийский посол.

Длинное лицо Хранителя, казалось, вытянулось еще больше:

— Ну конечно — опять эта треклятая погребальная книга!

— Так она все-таки существует?

— Если бы! Если бы она существовала — мы бы ее давно уже нашли! Мыши ее сожрали, или на помойке сгнила.

— Мыши? Каким образом книга из библиотеки могла попасть на помойку? И что это за Хранитель Кано? Я не помню такого.

Старый Дью вздохнул:

— И не вспомните. Его вычеркнули из Скрижалей.

Энрисса тряхнула головой в искреннем изумлении:

— Но это же Скрижаль! Даже Саломэ Темную не вычеркнули из Скрижалей Наместниц! Скрижали Хранителей не менее святы!

— И все же, так тогда решил Высокий Совет, и его имя было убрано оттуда — другим в назидание. Вот только одно скажу — не было в том справедливости. Страх — был, да, напугали их тогда эльфы. А ни справедливости, ни мудрости — не было. Ведь как оно все случилось? Денег на постройку нового архива не было, а книги уже в хранилище не помещались. Вот Кано и устроил перепись, все подвалы перерыли, книги и записи разобрали, половину отправили переписчикам, списки сделать, пока еще хоть что-то разобрать можно, дубликаты отдали на продажу, а часть книг оставалось только выкинуть. Что на пергаменте было — почистили, да в храмовые школы, а что уже никуда не годилось — выбросили. Но все равно места не хватало, тогда Хранитель приказал избавиться от книг, которые за все время существования библиотеки ни разу не прочитали — мол, если за столько столетий они никому не понадобились, то и дальше будут зря место занимать. Вот так та книга и пропала. Когда спохватились — уже было не найти. Никто не знал, какие книги и кому продали, какие в школу ушли, а какие просто выкинули.

— То есть, за все время, что книга провела в хранилище, ее никто не читал?

— Именно так, ваше величество.

— Как интересно.

— Да уж. А как эльфам было интересно, куда книга подевалась — так просто словами не передать. Квинга Третья Ясная, не в обиду ее памяти будь сказано, особым умом не отличалась, не то, что Саломэ Несчастливая перед ней, та как раз, наоборот…

— Про наместниц мне и так достаточно известно, вернемся к Хранителю Кано.

— Так а я о ком? Квинга тогда только на трон взошла, Ясной ее не зря прозвали — как сказал Фалион-Острослов: «Безмятежность ясного лица Наместницы никогда не омрачало облако размышлений».

— Если мне не изменяет память, сочинения Фалиона запрещены.

— А как же, в запрещенной секции и хранятся. Так вот, возвращаясь к наместнице — поверила она эльфам, испугалась, что Аред прямо завтра вернется, стала виноватых искать. Приговорила Хранителя к смерти, но маги воспротивились. А указ уже подписан, волю наместницы так просто не отменишь. Вот и заменили ему смерть тела на смерть души.

Энрисса поежилась, даже спустя двести лет приговор вызывал ужас.

— Стерли имя из Скрижалей, убрали из всех документов, наложили заклятье молчания, ослепили и отправили на все четыре стороны. Ученик его швырнул медальон наместнице под ноги и ушел вместе с учителем. С тех пор о них ничего не слышали. Из столичного храма Аммерта прислали нового Хранителя, и все пошло своим чередом. А книга — пропала. Так и не нашли ее.

— Может быть, Хранители не прилагали достаточно усилий? Или… или Хранитель? Ведь это вас прислали из храма? Обычно все забывают, что жрецы Аммерта зачастую бывают магами…

— Увы, ваше величество, я оказался плохим магом. Поверьте, все, что было возможно, я сделал. Но я даже не смог отыскать изгнанного хранителя, что уж говорить о куске изъеденного мышами пергамента. Если вы сочтете, что кто-нибудь другой справится с этим лучше — в вашей воле сегодня же отправить меня на покой.

— С этим я пока подожду.

— Вы желаете ознакомиться с отчетами о поисках?

— Нет. Не хочу изучать чужие ошибки.

— Ваше величество, ведь нет никаких сомнений, что эта книга не имеет отношения к Ареду!

— Я предпочту сделать вывод самостоятельно, Хранитель.

— Как будет угодно вашему величеству.

Старый Дью явно не верил, что она добьется успеха. Что ж, тем хуже для него. Энрисса твердо решила, что заставит старика взять ученика в тот самый день, когда найдет книгу. Найдет, прочитает и решит, против кого ее использовать.

XV

Возвращение войск совпало с первым по-настоящему весенним днем. Обычно весна приходила в столицу на месяц позже, но в этом году ранняя оттепель растопила снег уже в конце января, а южный ветер довершил начатое. Еще пару дней — и на вербах бы уже появились мохнатые лапки, но пока что победителей забрасывали дорогими оранжерейными и дешевыми бумажными цветами. Девушки кидали ленты и конфеты, мальчишки бежали следом — всё как положено. Правда, последний раз в Суреме парад победителей видели лет сорок назад, когда разбили сдуру сунувшихся варваров, а нынешнего торжества ожидали уже шестнадцать лет.

Энрисса стояла на балконе, солнце немилосердно сверкало, отражаясь от ее тяжелого белоснежного платья и золотых волос. За ее спиной полукругом стоял Высокий Совет, магистр Илана в синем и магистр Ир в неизменном красном. Хранитель выбрал место посередине, прямо за спиной наместницы, он не любил показываться на публике, бургомистр вытягивал короткую шею, чтобы лучше разглядеть черно-синие мундиры столичной гвардии. В самом начале войны торговые гильдии города на свои средства снарядили полк, и все последующие годы исправно оплачивали его содержание. Наместница Амальдия не могла не отметить столь благородный жест, и ответила на него не менее благородным снижением торговой пошлины. Право же, на эти деньги казна могла бы содержать не меньше четырех полков, и теперь Энрисса с затаенным злорадством ожидала следующего заседания Высокого Совета, на котором она распустит этот треклятый полк, с правом для желающих поступить на службу в городскую стражу. Ну а через месяц финансовый совет назначит новую пошлину, и магистрат дорого заплатит за свое хитроумие. Место военачальника пустовало, Ланлосс Айрэ командовал парадом, Энрисса со своего места прекрасно видела коренастую фигуру генерала на предписанном обычаем рыжем коне. Эта масть наиболее приближалась к красному цвету знамен Лаара, бога войны. Овации, которыми встречали хромого генерала на всем пути процессии, не оставляли сомнения — Ланлосс популярен как среди черни, так и среди зажиточных горожан, и, что самое неприятное — среди солдат и офицеров. Наместница с некоторым беспокойством подумала, что если генерал не захочет уходить в отставку, будет сложно убедить его это сделать. Кнут тут не поможет, только пряник, и меда, меда побольше. Энрисса надеялась на верность генерала Айрэ. Только очень преданный империи военачальник признает за наместницей право распоряжаться своей жизнью и в мирное время. В особенности своей личной жизнью. Но женитьба на Резиалии Сорель была так же необходима, как и отставка. Энрисса не могла позволить, чтобы Ланлосса Айрэ женили без ее ведома и использовали в борьбе за власть, держа удила в изящных женских ручках.

Трижды прогудели трубы, Ланлосс поднял меч в торжественном салюте, и гвардейцы в увенчанных плюмажами шлемах швырнули шелковые знамена на землю, прямо под ноги коннице. Теперь, чтобы выстроиться на плацу перед дворцом, нужно было пройти по знаменам, их в прямом смысле слова втаптывали в грязь. Оставшиеся после церемонии клочья соберут и сожгут, чтобы даже памяти о чужих знаменах не осталось. Империя не сохраняла военные трофеи, а уничтожала их также безжалостно, как и врагов. О победах и без того не забудут. Некоторые старые обычаи и впрямь несли в себе определенную мудрость, одна беда — обычно эта мудрость исправляла последствия исключительной глупости, сотворенной в угоду другому старому обычаю. Наместница выждала, пока войска выстроятся в надлежащем порядке, и установится тишина. Говорить пришлось громко, на самой грани крика, так, чтобы голос отчетливо разносился по всей площади. Даже после нескольких фраз, сказанных «голосом для публичных выступлений», дико болело горло. В детстве девочка часто простужалась, да и, став взрослой, теряла голос от малейшего сквозняка или перенапряжения, учителям музыки пришлось ограничиться игрой на арфе и клавикорде, поскольку после уроков пения юная герцогиня несколько дней проводила в болезненном молчании. Вот и сейчас, выйдя на балкон, она уже заранее почувствовала боль в горле, еще не сказав ни слова. В который раз наместница мысленно поблагодарила короля Элиана, что в Высоком Совете, заседающем каждую неделю, всего шесть человек и не нужно повышать голос. Речь наместницы завершала парад, офицеры начали уводить свои отряды с площади, а Энрисса наконец-то смогла уйти с солнцепека. Ванр уже ждал ее с дымящимся кубком в руках:

— Ваше вино.

Наместница с благодарностью приняла горячее питье — возможно, на вечернем приеме она сможет нормально разговаривать. Ванр становился воистину незаменимым. Он умудрялся безошибочно определять, что именно ей нужно в тот или иной момент — без приказов и долгих объяснений, молчал, когда наместница желала побыть в тишине, и начинал разговор тогда, когда она нуждалась в собеседнике. Учтивость Ванра не переходила в набившее оскомину подобострастие придворных, а советы, порой весьма смелые, подавались так, что не оставалось сомнений в мудрости наместницы, несомненно, способной и самостоятельно решить столь незначительную проблему. Энрисса старалась не задумываться, какое место в ее жизни так стремительно занял новый секретарь, не замечала, что с каждым разом все дольше и дольше длится почтительный поцелуй руки, не обращала внимания на обжигающий мужской взгляд, устремленный на нее открыто, а не украдкой. До какого-то момента можно было притворяться, что то, чего не видишь, не существует на самом деле, но наместница все меньше и меньше желала прятаться в спасительном притворстве.

Ванр принял из рук Энриссы пустой кубок и усмехнулся про себя: осада шла по всем правилам. Красавчик из провинции слишком привык нравиться женщинам, чтобы ошибаться. Еще немного, и гордая наместница станет мягче масла, вот тогда и придет время для решающего признания, тут главное — не передержать, но и не торопиться, выбрать подходящий момент — настоящее искусство. Он уже знал, что скажет наместнице, где он это сделает, каждый жест, каждый вздох, каждое слово — все было продумано и подготовлено заранее. Страха Ванр не испытывал — скорее, азарт охотника, загоняющего дичь. Азарт кружил голову, заставлял забыть об опасности, о законе, сурово карающем любого, покусившегося на девство супруги каменного короля. Судьба преподнесла ему редчайшую возможность разом изменить свою жизнь, добиться успеха, да еще таким приятным способом. От таких подарков богов не отказываются, да и потом — он будет самым честным и трепетным возлюбленным, и если эта ледышка способна стать женщиной, у нее не будет повода для недовольства.

XVI

Ланлосс Айрэ, генерал и военачальник Империи, прихрамывая, вошел в тронный зал. Придворные стояли по обе стороны от трона, Высокий Совет полукругом расположился подле наместницы. Энрисса сидела на троне, напоминая статую своего царственного супруга, как цветом лица, так и его выражением. Она успела переодеться, и новое платье казалось еще более ослепительно-белым, чем предыдущее, тяжелые складки фигурно спадали на ступеньки пьедестала. «Хороша, действительно хороша, — пронеслось в голове генерала, — но разве же это женщина?!» Ланлосс приблизился к трону и поклонился Энриссе, отгоняя непрошеные мысли. Наместница и не должна быть женщиной, иначе это было бы слишком жестоко, а уж заглядываться на супругу каменного Элиана — верный способ нажить неприятности. Сами по себе неприятности Ланлосса бы не остановили, но неприступная холодность наместницы служила наилучшей защитой ее предписанного законом девства. Нет, он точно слишком много времени провел на войне. Стоит задержаться в столице, найти милую девочку из хорошей семьи (теперь можно это себе позволить) и жениться. Сорок лет, самое время обзавестись семьей. Убежденный холостяк Ланлосс не горел желанием провести остаток жизни даже с самой прекрасной женщиной в мире, но он хотел детей, законных наследников, а не бастардов, коих наплодил немало за долгие годы войны. Ну что же, вот уж чего-чего, а невест в Суреме всегда хватало, даже с излишком. Наместница тем временем поднялась с трона и спустилась на три ступеньки ему навстречу, среди придворных пронесся легкий шорох — такую честь оказывали немногим.

— Я приветствую здесь героя, принесшего империи блестящую победу и новые земли, военачальника Ланлосса Айрэ, — голос наместницы отражался от сводов и гулко разносился по залу, — заслуги его перед Священной Империей Анра столь велики, а доблесть столь несомненна, что мы сочли Ланлосса Айрэ достойным высшей награды империи — Кинжала Чести.

Сам магистр Ир, с обычной невозмутимостью шагнул вперед и подал Энриссе широкий кинжал в ножнах из странного красного металла, в рукояти сверкал рубин невероятного размера. Генерал Айрэ с трудом преклонил колено, принимая из рук наместницы драгоценное оружие, вынул клинок из ножен, провел лезвием по ладони, дал каплям крови упасть на мраморный пол и ответил положенной по церемониалу фразой:

— Кровь моя и жизнь моя принадлежит империи, — теперь можно было убрать кинжал в ножны. Ланлосс медленно поднялся, и стоял перед троном, не зная, куда деть руки. Засунуть Кинжал Чести за пояс, как простой нож, казалось кощунством, оруженосец остался где-то у входа, пришлось так и стоять, держа награду в руках. Наместница не спешила отпустить героя, а тяжелый взгляд мага Дейкар словно хотел продавить Ланлосса сквозь пол. Энрисса выдержала несколько затянутую паузу и продолжила церемонию. Хранитель протянул ей старый, потертый свиток и вернулся на свое место.

— На поприще служения империи Ланлосс Айрэ показал себя великим полководцем, но теперь империя в мире со всеми своими соседями и, если на то будет воля Семерых, нас ожидают долгие годы спокойствия и благоденствия. Мы и Высокий Совет считаем, что блестящим талантам Ланлосса Айрэ можно найти более достойное применение, чем командование армией в мирное время. А посему, Мы и Высокий Совет отстраняем Онара Кайрэна, наследного графа Инхор, от права наследования, как не заслужившего Нашего доверия и передаем графство Инхор вместе с титулом и правом наследования по мужской линии, Ланлоссу Айрэ. Управляйте во имя и на благо империи, граф Инхор! — Энрисса протянула новоиспеченному графу потрепанный свиток, подтверждающий титул.

Ланлосс взял документ, каким-то чудом умудрившись не уронить при этом кинжал, в голове билась всего одна мысль: «Отставка, отставка! Они вышвырнули меня, как старого пса!», — внезапно навалилась неодолимая усталость, хромая нога предательски подвернулась, Ланлосс пошатнулся:

— Ваше величество, я… я прошу разрешения покинуть собрание. Это все слишком неожиданно.

На лице Энриссы отразилось вежливое участие и искреннее беспокойство, но на самом деле наместница с трудом прятала радость: как удачно все получилось! Теперь все увидят, что генерал Айрэ слишком слаб здоровьем и нервами, чтобы оставаться военачальником:

— Разумеется, граф Инхор, сегодня ваш день и любое ваше пожелание — закон для нас. Я жду вас завтра в двенадцать в своем кабинете на аудиенцию, — Энрисса внезапно отставила официальный тон. Теперь она даже немного жалела прославленного героя, самое худшее ожидало генерала впереди — он еще не видел свою невесту.

Ланлосс еще нашел в себе силы поклониться наместнице и Высокому Совету и неровной походкой направился к выходу, уже у самой двери вцепился в плечо подбежавшего оруженосца и вышел в поспешно распахнутые двери.

Энрисса подозвала Ванра и громко распорядилась:

— Господин Пасуаш, проследите, чтобы граф Инхор нашел свои покои, и отправьте к нему моего личного лекаря.

Ванру не нужно было объяснять скрытый смысл приказа: «проследи, чтобы генерал тихо мирно отправился в опочивальню лечить больную ногу, а не кинулся к солдатам устраивать военный переворот». В королевской гвардии Энрисса была уверена, недаром она за прошедшие три года не спеша заменила охрану наместницы Амальдии своими людьми, но город был полон солдат, а графские и герцогские отряды, на которые можно было положиться, сразу разъехались по домам. Остановить Ланлосса Айрэ силой будет невозможно, но он ничего не сможет противопоставить искренней заботе наместницы.

Ванр нагнал хромающего генерала в коридоре:

— Позвольте, граф, я вас провожу. В этом дворце и старожилы порой дорогу найти не могут, а вы здесь уже три года не были, дворец основательно перестроили. Вот увидите завтра кабинет наместницы — изумитесь. Там уникальные янтарные панели.

Ланлосс, замороченный нескончаемым потоком светской болтовни только у самой двери выделенных ему покоев сумел вклиниться в паузу и поинтересоваться именем своего настойчивого провожатого.

— Ванр Пасуаш, секретарь ее величества, к вашим услугам, граф, — Ванр распахнул перед Ланлоссом дверь и откланялся, нужно было срочно бежать за лекарем, да еще успеть объяснить тому по дороге, какое значение придает наместница здоровью военного героя.

XVII

Утреннее солнце настойчиво пробивалось сквозь тяжелые шторы. Ланлосс рывком встал с кровати, подошел к окну и с некоторой натугой распахнул створки — его покои располагались в старой части дворца, окна там были во всю стену, с мелкими стеклами в частом переплете из массивного старого дерева. Несмотря на лекарское зелье, голова отчаянно болела, старые испытанные средства — свежий воздух и холодная вода — против обыкновения, не помогли. Генерал Айрэ — впрочем, нет, уже не генерал, а граф Инхор — устало опустился в кресло и развернул свиток. Да, все так и написано, черным по белому, вернее, по желтому: «его сиятельство, граф Инхор». Аред бы их всех побрал!

Ланлосс не представлял себе жизни без военной службы. Еще мальчиком, в разваливающемся отцовском доме, где единственной ценностью были старые книги, бережно хранимые уже не одним поколением, он перерывал трактаты на полках, выискивая труды по стратегии и тактике. Увы, дед и прадед отдавали предпочтение религии и поэзии. Даже теперь, почти тридцать лет спустя, Ланлосс не мог представить, чего стоило отцу, скромному переписчику в управе, простому горожанину, получить пропуск в дворцовую библиотеку для своего десятилетнего сына. Мальчик проводил там все разрешенные часы, зарывшись в старые свитки, вернувшись домой, он по памяти расставлял солдатиков на собственноручно нарисованных картах и переигрывал величайшие сражения древности. Уже тогда он точно знал, что будет военным. Отец отговаривал единственного сына от безумного решения, уж он-то знал, как тяжело простолюдину продвинуться на военной службе, но юный Ланлосс ничего не желал слушать. К двадцати годам он был лейтенантом и получил дворянство, а в двадцать четыре стал самым молодым генералом в истории империи. Потом началась война с Островами, и наместница Амальдия чуть было не отправила его в отставку после дерзкого выступления на Высоком Совете, где молодой генерал пытался объяснить старому военачальнику, что так войну не выиграть и за сотню лет! Увы, Высокий Совет не разделил его мнение. Состарившаяся Амальдия давно уже не доверяла никому моложе пятидесяти лет, Хранитель традиционно поддерживал наместницу, бургомистр молча страдал, думая о военном налоге. Магистр Илана рассматривала кончики ногтей, всем своим видом показывая, как омерзительны ей, белой ведьме, разговоры о смертоубийстве, а магистр Ир не сводил глаз с молодого нахала, и его брови мохнатыми гусеницами сползались на переносице. Тогда обошлось, всего лишь высмеяли и отправили в самую гущу военных действий, и тринадцать лет он метался со своими малочисленными отрядами по всему фронту, латая дыры, сохранял видимость победного наступления, а на самом деле не позволял островитянам с позором выкинуть «не знающих поражений» воинов империи с их земли. Он настолько устал от бесплодного ожидания, что смерть Амальдии воспринял с усталым равнодушием. Но новая наместница все изменила. Она вызвала опального генерала в Сурем и, после часового разговора наедине, назначила военачальником. Ланлосс пообещал выиграть войну за три года и сдержал слово, и теперь он не понимал, за что с ним обошлись так сурово. К сожалению, генерал слишком мало интересовался политикой, чтобы понять простую истину — его боялись. Он глянул на клепсидру в углу и позвал оруженосца, нужно было одеваться, чтобы успеть на прием к наместнице. Ланлосс не сомневался, что его неприятности только начинаются, хотя и не мог представить ничего хуже Инхора. Горное графство на границе с Суэрсэном столетиями оставалось самым бедным в империи, единственным, не вносящим в казну налоги, а только забирающим деньги. Из десяти рожденных младенцев до года там доживали в лучшем случае двое, а из злаков выращивали только желтую травку, самый распространенный дурман. Даже постаравшись, Ланлосс не смог бы вспомнить более жуткой дыры, а ведь с него спросят за этот треклятый Инхор, спросят быстро, он и оглядеться не успеет.

Наместница встретила графа Инхор приветливой улыбкой, даже предложила сесть в кресло. Ванр, с услужливым выражением лица замер за спиной свой повелительницы. Ланлосс отвернулся, сделав вид, что рассматривает кабинет — щеголеватый секретарь почему-то необъяснимо раздражал его. Молодой чиновник ничем не отличался от прочих придворных шаркунов, но Ванра Пасуаша, на взгляд генерала Айрэ, было везде слишком много. Кроме того, он привык доверять своей интуиции, а интуиция брезгливо морщилась от одного лишь секретарского вида, чуя что-то уж совсем омерзительное. Ланлосс положил ладонь на рукоять наградного кинжала; бедняга оруженосец с утра успел обежать полгорода и найти достойную перевязь для такой ценности.

Наместница вежливо ждала, пока ее утренний гость рассмотрит кабинет, янтарные панели стоили внимательного взгляда. Их можно было изучать часами: тщательно подобранные разноцветные кусочки янтаря сливались в чарующую картину осеннего леса, если долго всматриваться, можно было даже услышать шум листвы… столько времени у Энриссы не было. Выждав еще несколько минут, она приступила к делу:

— Я понимаю ваше состояние, граф, лучше, чем кто-либо другой. Я знаю это ощущение, когда жизнь полностью меняется в одно мгновение, и нужно все начинать сначала, когда нет возврата к прошлому и то, что осталось позади — кажется дороже всего. Но поверьте мне, я прошла через это и знаю, о чем говорю — будущее оказывается ничем не хуже прошлого, а порой даже и лучше. Ведь прошлое — уже было, а будущее — еще впереди, — тихий голос наместницы был полон теплого сочувствия, казалось, вчера в тронной зале и сегодня, в кабинете, Ланлосс видел двух разных женщин: первую — величественную правительницу в замысловатых белоснежных одеждах, вторую — усталую девочку в простой тунике цвета слоновой кости. — Я понимаю, что вы предпочли бы остаться военным, но у меня не было другого выхода. Вы командовали армией и сможете понять меня — самое трудное для любого правителя — найти верных людей, способных выполнить самые сложные поручения. Я не сомневаюсь в вашей верности, граф, и не сомневаюсь, что вы справитесь в Инхоре так же, как и на Островах. Это графство — наш застарелый позор, и теперь, когда война закончилась, можно, наконец, справиться с этой бедой… Можно найти способ, чтобы горцы выращивали хлеб, а не дурман, чтобы не умирали дети. И я не знаю никого, кто сможет сделать это, кроме вас. Вчера я наградила вас графским титулом, не спрашивая согласия, сегодня я задаю вопрос, и вы сами примите решение. Если вы откажетесь — Высокий Совет вернет вам чин военачальника, а я… я попытаюсь найти другого человека, чтобы отправить его в Инхор. Но поиски могут затянуться надолго, — лицо наместницы выражало искреннюю озабоченность состоянием дел в графстве Инхор и сожаление, что она ставит генерала Айрэ перед столь сложным выбором.

Ланлосс еще сильнее сжал рукоять кинжала. Великие Боги, она не шутит! Можно отказаться, и все вернется на свои места, он займется привычным и любимым делом, сегодня же уедет из Сурема на границу, давно пора задать варварам очередную трепку. Но печальный взгляд наместницы не давал сосредоточиться, мешал выговорить заветные слова. Бедная девочка, где ей найти нужного человека? Не блюдолизов же придворных горцам на съедение посылать! Ведь это тоже война, только другая, непривычная, новая, это вызов и, Аред их подери, Ланлосс Айрэ примет этот вызов, он никогда не трусил, никогда не отступал, не отступит и сейчас. Но почему она не могла сказать ему все это заранее, избавить от позора в тронной зале, от боли, от обиды? И он тут же сам находил объяснение: она женщина, и считает мужчин сильными и твердыми, нельзя же требовать от наместницы, чтобы та церемонилась с боевым генералом, как с фрейлиной на сносях:

— Я согласен, ваше величество. Клянусь, я сделаю все возможное, чтобы превратить Инхор в достойное место. Правда, на этот раз я не могу дать вам точный срок — это совсем не та война, к которой я привык.

Энрисса улыбнулась с видимым облегчением:

— Ну что вы, граф, я и не жду от вас немедленного результата. Вам ведь придется исправлять то, что творили веками. Уж не знаю, за какие заслуги мой царственный супруг сделал основателя рода Кайрэн графом, но его потомки не унаследовали достоинств своего предка. Я оставлю бывшего графа в столице, при дворе, он не будет мешать вам. Полнейшее ничтожество, я знала это еще давно, лет восемь назад. Он сватался ко мне, но, слава Эарниру, батюшка ему отказал.

Ланлосс улыбнулся в ответ — воистину, чем замуж за такого графеныша, лучше уж в обитель. Мальчишка настолько прогнил от желтой травы, что его даже не взяли в армию, когда наследников знатных родов призвали послужить родине. Но наместница еще не закончила аудиенцию. Энрисса умело скрывала напряжение, первая, легкая часть задачи позади, осталась вторая, намного труднее, и снова в ней против воли шевельнулось сочувствие к Ланлоссу. Возможно, она зря все это затеяла, генерал предан наместнице и империи; но она, как и в прошлый раз, сумела отогнать непрошеную жалость. Ланлосс Айрэ слишком благороден и доверчив, кто-нибудь непременно воспользуется этим опасным сочетанием. Пусть лучше отправляется в свой Инхор.

— Я понимаю, что первое время вам будет очень одиноко в такой глуши, большинство ваших людей не смогут последовать за вами, им ведь придется оставить службу. Кого-то вы сможете забрать с собой, но боевые товарищи — не самое лучше лекарство от одиночества.

Ланлосс смутился:

— Да, я как раз собирался задержаться в столице на некоторое время, чтобы найти целебное средство.

— В этом нет никакой необходимости. Вы понимаете, что поиск занял бы много времени. С вашим нынешним положением, вы вправе претендовать на девушек из самых знатных семей, но, к сожалению, самые знатные семьи… вы меня понимаете.

О, да, Ланлосс понимал. Графы и герцоги с радостью бы выдали одну из своих дочерей за прогнившего Кайрэна, но не отдадут ее безродному выскочке, пусть даже и с графским титулом, а девушки из незнатных семей теперь не для него. Он не может позволить, чтобы его дети вдобавок к простолюдину-отцу имели еще и мать-купчиху.

Наместница, тем времен, продолжала:

— Учитывая ситуацию, я взяла на себя смелость найти вам подходящее лекарство. Девушка из старой хорошей семьи, они небогаты, но достаточно состоятельны, чтобы дать за дочерью неплохое приданое, — о том, что сумму приданого она утроила, Энрисса благоразумно промолчала, — Резиалия Сорель хорошо воспитана, знает и умеет все, что положено благородной даме и будет предана вам всей душой. Я пригласила ее сюда, и вы сможете познакомиться с невестой перед свадьбой. На пышные торжества, к сожалению, нет времени, но уж один свадебный бал я вам обещаю. — Энрисса излучала удовольствие женщины, составившей удачную брачную партию; сватовство издревле было любимым занятием слабого пола, вне зависимости от возраста и положения. Ланлосс сдержал шевельнувшееся раздражение — наместница и в самом деле облегчила ему жизнь, он никого не любит, так какая разница, кто станет его женой?

— Благодарю вас, ваше величество, вы избавили меня от множества забот.

— Ну, вот и прекрасно, сейчас господин Пасуаш приведет вашу невесту.

Приближался самый ответственный момент: придворные дамы потратили несколько месяцев на то, чтобы придать внешности девицы Сорель придворный лоск, но даже самый искусный кондитер не испечет воздушный пирог из прокисшего теста. Ланлосс с трудом сдержал вздох разочарования, увидев свою невесту: трудно было найти что-нибудь более далекое от его представления об идеале. Рослая девица с пышными формами, мечта любого солдата, но за годы войны Ланлосс устал от фигуристых маркитанток. Он видел хозяйкой своего дома тонкую изящную девушку с тихим голосом, а в Резиалии Сорель всего было слишком много: грудь слишком высокая, бедра слишком крутые, шея слишком полная, голос — чересчур громкий, лицо — слишком яркое, завитые в локоны волосы — слишком черные. Хотелось прикрыть глаза, как от излишне яркого света. Генерал с горечью посмотрел на наместницу. Она ответила ему все тем же понимающим взглядом. Ну что же, девица, конечно, похожа на обозную шлюху, но она Сорель, ничего знатнее он не найдет, и, несмотря на внешность, она должна была получить хорошее воспитание. А что ему такие не по нраву, так наместнице откуда об этом знать? Да и потом, он теперь граф, а где это видано, чтобы граф или герцог сам себе жену выбирал? Ланлосс, как умел, утешил себя, и поднес к губам руку будущей жены. Как он и думал, духи у нее оказались приторно-сладкими.

XVIII

Высокий Совет заседал уже второй час. Наместница, как нарочно, подготовила охапку бумаг, каждая из которых, несомненно, нуждалась в обсуждении высокими советниками, но до этого заседания спокойно лежала на столе у какого-нибудь чиновника. Совет с преувеличенным вниманием обсудил проект подземной канализации в Суреме (вердикт — отклонить, по причине баснословной стоимости, непосильной при нынешнем городском налоге), повышение пенсиона вдовам и сиротам офицеров, погибших во время войны (вердикт — принять, средства изыскать с побежденных, в знак их доброй воли к примирению) и даже животрепещущий вопрос, запрещать или нет красноречивые вывески веселых домов (тут уж решили оставить все, как есть). Магистр Ир сохранял полнейшую невозмутимость, с тайным удовольствием отмечая, как Илана теребит кисти своего широкого пояса: девочке стоило поучиться терпению. Сам магистр никуда не торопился, рано или поздно наместница приступит к делу. Все же интересно, кого она предложит на место бедняги Ланлосса. Ир перебирал подходящие имена одно за другим, но интуиция каждый раз шептала ему, что это все — не то. Неуверенность раздражала мага, он привык знать все, происходящее во дворце, но на этот раз даже Ванр, уже не раз доказавший свою полезность, не смог ему помочь. Энрисса хранила молчание до последней минуты. Наконец, все «важные» законопроекты закончились, к огромному облегчению присутствующих — после канализации и шлюх можно было ожидать чего угодно. Энрисса, с блистательной улыбкой перешла к подлинной цели заседания:

— Как известно Высокому Совету, вчера Ланлосс Айрэ оставил пост военачальника и, как следствие, покинул Высокий Совет.

Высокому Совету было об этом известно, не далее, чем три дня назад они сами утвердили решение наместницы, четырьмя голосами против одного и Энрисса еще не успела забыть, кто голосовал против. Она наградила магистра Ира самой лучезарной из своих улыбок:

— По традиции, Высокий Совет должен избрать нового военачальника. Так было на протяжении многих лет. Столь многих, что мы успели счесть традицию — законом. Между тем, закона, по которому Высокий Совет должен состоять из шести человек — не существует.

Хранитель подтвердил слова Наместницы:

— Согласно летописям и архивам, при короле Элиане никакого Высокого Совета не было, его величество управлял сам, прислушиваясь к мнению советников. Перед смертью он посоветовал своей супруге собрать пятерых умнейших из этих советников в Высокий Совет и постоянно обращаться к их мудрости. Следующая наместница сочла Высокий Совет весьма полезным и разумным средством управления и сохранила его в том же составе.

Магистр Илана не сдержала легкий смешок. Попробовала бы она не согласиться с мудрым решением своей предшественницы — ведь Высокий Совет уже тогда выбирал новую наместницу из подходящих дворянских девушек.

Энрисса продолжила:

— Итак, мой царственный супруг не оставил никакого закона, из которого бы следовал состав Высокого Совета. Последние несколько лет, в силу обстоятельств, Высокий Совет не собирался полностью. Все, что раньше решали шестеро, мы решали впятером, и решали ничуть не хуже, чем при наместнице Амальдии. Будь генерал Айрэ по-прежнему военачальником, из уважения к его заслугам я бы не стала выдвигать подобное предложение, но сейчас, когда место военачальника свободно, мы можем не избирать нового, тем более что войны в ближайшем будущем не предвидится, и оставить в Высоком Совете пять человек.

Ир вздрогнул, такого оборота он не ожидал. А ведь маг так гордился тонкостью, с которой удалось подвести наместницу к мысли отправить Ланлосса в отставку, да еще и оказаться единственным защитником непобедимого генерала! Энрисса уже в который раз показывала норов, и маг все чаще задумывался, не ошиблись ли они с выбором. Впрочем, если и ошиблись — это не так уж и важно, все равно Энрисса будет править не больше двадцати лет. Скоро должна появиться на свет та, что вернет в мир Проклятого, и ей суждено стать последней наместницей и второй королевой, а Энрисса умрет, как только Саломэ Тринадцатая и последняя войдет в подходящий для избрания возраст. А чтобы избрать нужную девушку, орден должен был сохранить преимущество в Совете. При нынешнем раскладе Наместнице обеспечено большинство голосов, даже если перетянуть на свою сторону бургомистра, белая ведьма всегда проголосует против ордена Дейкар — старая добрая традиция. Удивительно, насколько слепы могут быть женщины — сохранять и лелеять мелкую склоку между магами на краю всеобщей гибели! Даже если новым военачальником станет человек Энриссы, с ним всегда можно будет договориться и его верность наместнице не продлится дольше ее жизни. Энрисса терпеливо ждала, что скажут ее советники. Впрочем, она не ожидала сюрпризов. Первым, как обычно, говорил Хранитель:

— Я не вижу противоречия с законом в предложении наместницы. Времена меняются и то, что было хорошо сто лет назад, не обязательно самый лучший выбор для сегодняшнего дня.

«Ах ты, старый пень, — почти с ненавистью подумал Ир, забыв о том, что сам он на пару тысяч лет старше, — как же, о переменах заговорил! Пляшешь под дудку девчонки!». Второе слово принадлежало магистру Илане:

— Наш орден служит богу жизни Эарниру, и любое кровопролитие противно нам, призванным беречь жизнь. Империю ожидают долгие годы мира, и лучший способ показать это — отказаться от никому не нужного поста военачальника. Орден Алеон поддерживает решение наместницы.

— Предложение наместницы, любезная Илана, пока что всего лишь предложение! — сварливо поправил ее Ир, как обычно опустив вежливое обращение «магистр». Поскольку военачальника на совете не было, а мнение ордена Дейкар традиционно заслушивали последним, третьим заговорил бургомистр:

— Ваше величество, может, не надо так сразу-то? Увидят, что у нас военачальника нет, решат, что мы и армию распустили, и воевать больше не будем, мигом варвары набегут, да и островитян только что усмирили. Выбрать кого-нибудь, подождать пару лет, а там видно будет. Или генерала Айрэ военачальником оставить, и графом тоже, пусть себе едет в свой Инхор, вот и будет, что и в Совете пятеро, и военачальник грозный есть.

Энрисса покачала головой:

— Боюсь, что граф Инхор не согласится на столь незавидную роль бумажного генерала для устрашения врагов. А вы что скажете, магистр Ир?

— Я соглашусь с бургомистром, ваше величество, но по другим причинам. Империя сильна традициями и устоями, вытащите один камень из фундамента — рухнет все здание. Мудрый правитель должен смотреть дальше сиюминутной выгоды. Орден Дейкар считает, что в интересах империи назначить нового военачальника. С другой стороны, мы понимаем необходимость перемен, и предлагаем выбрать его из молодых и талантливых стратегов, способных по-новому взглянуть на нашу армию.

— Из молодых и талантливых? И кого же посоветуете? Я не подумала о такой возможности и не запросила доклад у военного ведомства. Мы можем собраться завтра, когда они подготовят материалы.

— В этом нет необходимости, ваше величество, нужный человек пребывает сейчас при вашем дворе.

— В самом деле? — наместница искренне удивилась, но по блеску ее глаз Ир понял, что ловушка захлопнулась. Ах, какая стерва! Она же с самого начала на это и рассчитывала! Делать нечего, новый военачальник будет предан наместнице со всеми потрохами, но, по крайней мере, они сохранят еще одно место в Высоком Совете. Вынужденный компромисс и то, что магистр рассчитывал на него с самого начала, лишь слабо подслащало пилюлю. Он добавил еще один пункт к постоянно растущему счету — рано или поздно Энрисса расплатится сразу за все, в том числе и за сегодняшнее заседание. Наместница любезно предоставила магистру Иру самому исполнить то, что она запланировала еще в прошлом году, когда стало понятно, что победа в многолетней войне — вопрос нескольких месяцев. Магу ничего не оставалось, кроме как признать полное поражение:

— Орден Дейкар ознакомился с трудами по стратегии графа Тейвор и считает, что этот молодой человек сможет стать со временем достойной заменой генералу Айрэ.

Наместница продолжила игру:

— Но граф Тейвор еще очень молод, ему всего лишь семнадцать лет. Допустимо ли доверить армию империи подростку?

— Буквально две минуты назад, ваше величество, вы уверяли нас, что империю ожидают долгие годы мира. Граф Тейвор успеет вырасти.

Энрисса вздохнула:

— Да, в этом вы правы, молодость — весьма переходящий недостаток. Но остается еще одна сложность. Эльн Мирлан — правящий граф, он в таком же положении, как и граф Инхор. Согласитесь, будет трудно объяснить генералу Айрэ, почему один граф может быть военачальником, а другой — нет.

Ир с трудом удержался от почти невыносимого соблазна согласиться с Наместницей и Семеро с ним, с военачальником, удовольствие того стоит, но интересы ордена оставались превыше всего:

— Насколько мне известно, вдовствующая графиня Тейвор неплохо справляется с управлением графством последние десять лет.

— Но можем ли мы лишить графа Тейвор принадлежащего ему по праву?

Наместница заранее подготовилась к спору, зная, что ничем не рискует, Дейкар не позволит себе потерять шестое место в совете, но теперь никто не сможет обвинить Энриссу, что она поставила на важный пост своего малолетнего родственника.

— Мы не лишаем лорда Мирлан ни его титула, ни его графства. В мирное время он сможет совмещать служение империи и управление своей землей. А что касается генерала Айрэ, думаю, он в состоянии понять разницу между Инхором и Тейвором и без наших объяснений, — и, не удержавшись, магистр подпустил шпильку, — к тому же, не думаю, что обида графа Инхор может стать еще сильнее. Право же, заботу о душевном покое генерала Айрэ стоило проявлять раньше.

— Вы как всегда правы, магистр. Увы, я всего лишь слабая женщина, а женщинам свойственно преувеличивать силу и мужество мужчин. Потому я так опасаюсь усугубить последствия своей опрометчивости.

— Я уверен, что граф Инхор предпочтет, чтобы у империи был хоть какой-либо военачальник, пусть даже и семнадцатилетний мальчишка.

Энрисса внутренне улыбнулась: нервничаете, господин магистр, начинаете заговариваться:

— Право же, если вы предлагаете кандидатуру графа Тейвор исходя из этих соображений, то я, пожалуй, останусь при своем первоначальном мнении. А ведь вы уже почти убедили меня!

— Вы меня неправильно поняли, ваше величество! Я говорил о том, что может подумать граф Инхор. Мнение же ордена Дейкар — граф Тейвор способный молодой стратег и сможет стать достойным военачальником, подлинным преемником генерала Айрэ.

— Ну что же, магистр Ир, сама я ничего не понимаю ни в тактике, ни в стратегии, но положусь на мнение ордена Дейкар. Всем известно, что ваши маги — грозные воители. — Она обвела взглядом зал заседаний. — Если никто не изменил свое мнение, то большинством голосов принято решение сохранить чин военачальника и его место в Высоком Совете. Кто-либо выступает против предложения магистра Ира?

На этот раз снова был один голос против. Магистр Илана, несмотря на молодость, блюла верность многолетним традициям.

— Большинством голосов, четыре против одного, граф Тейвор избран новым военачальником империи. Я объявляю сегодняшнее заседание Высокого Совета закрытым, благодарю вас за проявленную мудрость. — Последняя фраза Энриссы входила в утвержденный ритуал. Высокому Совету полагалось давать мудрые советы и принимать мудрые решения, а наместнице — с благодарностью выслушивать и то, и другое.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, Энрисса подошла к окну и с наслаждением глотнула свежего воздуха. Все получилось, как она и планировала. Право же, чем дальше, тем сильнее ее раздражала людская предсказуемость. Не возникало ощущения победы, торжества. Она все еще с удовольствием строила планы и просчитывала ход событий, но после очередной победы вместо душевного подъема испытывала усталое раздражение.

Ванр не стал стучать в дверь кабинета, вот уже месяц, как он получил разрешение входить в янтарную комнату в любое время. Наместница знала, что Ванр не злоупотребит ее доверием, и теперь секретарь мог заходить в кабинет без доклада. Энрисса дала ему ключ от потайной двери, спрятанной за одной из янтарных панелей. Дверь Ванру пришлось толкнуть ногой, потому что в руках он нес охапку листов пергамента — все указы, принятые на сегодняшнем заседании Высокого Совета, оформленные должным образом и ожидающие лишь подписи наместницы. Энрисса взяла со стола перо и начала подписывать бумаги прямо на подоконнике, при свете последних солнечных лучей. Она быстро проглядывала документ, ставила внизу размашистую подпись и отдавала лист обратно Ванру, стоявшему за ее спиной. Подписанный наместницей указ в тот же миг принимал силу закона, поэтому она тщательно перечитывала каждый документ, небрежность переписчика могла дорого обойтись. Стопка листов на подоконнике становилась все тоньше и, наконец, Энрисса взяла последний лист, исписанный знакомым почерком.

— Что это значит, господин Пасуаш? — Ее голос приобрел опасную вкрадчивость, — Вы недовольны своим положением? Не успели начать службу, как уже подаете в отставку?

— Ваше величество, что вы! Я всем доволен. Просто мой младший брат не может один справиться с хозяйством, он вызвал меня на родину, помочь ему в поместье.

— Что за чушь! С вашим так называемым поместьем управится пятилетний ребенок! Всего хозяйства — разваливающийся курятник!

— Ваше величество, прошу вас, подпишите. Я все равно не могу остаться здесь.

— Да объясните же, в чем дело! Устали работать на двух хозяев?

Ванр побледнел, он был уверен, что наместница не в курсе его «сотрудничества» с орденом Дейкар.

— Ваше величество, я не мог им отказать, это же маги! Но я не передавал им ничего важного, вы же и сами знаете, раз до сих пор не выгнали меня!

— Знаю. Но в чем тогда дело? Вы понимаете, что у меня достаточно причин отправить вас не в отставку, а в тюрьму, а то и на плаху? Я ведь предупреждала вас еще в самом начале!

Энрисса не понимала, что произошло, она дала Ванру все, о чем только можно мечтать: положение, деньги, влияние. Она даже закрывала глаза на его шалости с орденом Дейкар, умело извлекая из этого пользу. И вот теперь дерзкий мальчишка осмеливается подать в отставку?! Осмеливается отказаться служить ей?! Но почему? Наместница ожидала от своего секретаря любого предательства, любого подвоха, но только не прошения об отставке.

— Как будет угодно вашему величеству. Подготовить приказ?

— Вы что, с ума сошли? Или пьяны?

— Да, ваше величество, я сошел с ума. Отправьте меня в отставку, умоляю, — Ванр рухнул на колени.

— Вы не отправитесь никуда, пока не объяснитесь!

— Ваше величество, простите меня, но я… я больше не могу быть рядом с вами.

— Что?!

— Послушайте, только не перебивайте, иначе я не смогу сказать, не решусь. Когда я первый раз увидел вас, я еще не знал, кто вы и это погубило меня. Пусть недолго, но я видел в вас обычную женщину, нет, необычную, самую прекрасную, самую остроумную, самую добрую, но живую и доступную!

Энрисса с трудом сдержалась, чтобы не остановить безумца. Да он же объясняется ей в любви, ей, наместнице, супруге короля Элиана! За это даже не рубят голову, за это четвертуют, без различия чина и титула!

Ванр перевел дыхание:

— Потом вы оказались наместницей, и я стал служить вам, потому что хотел быть рядом, без всякой надежды, просто видеть вас каждый день, я же понимаю, что есть в мире невозможные вещи. И я служил вам, как мог, как умел. Я научился угадывать ваши желания и понимать вас без слов, я старался быть нужным вам. Все во мне кричало: она живая, она настоящая, она женщина! Но я убеждал себя, что даже думать так — кощунство! Я не могу больше, ваше величество, я мужчина, а вы, будь вы хоть трижды наместница, женщина! Женщина, которую я люблю. Я не могу оставаться рядом с вами, в этом дворце. Иначе… иначе меня скоро действительно будет за что казнить.

Энрисса застыла перед стоящим на коленях мужчиной. Великие боги, сколько раз она мечтала услышать такие слова, всего лишь услышать, один раз в жизни, раз уж ей отказано во всем остальном. Но никто не решался: она ловила на себе влажные мужские взгляды, слышала едва уловимый шепот, но никто не осмеливался повторить вслух то, что проносилось в мыслях. Она уже почти смирилась, и тут… боги, боги, что же ей теперь делать? Подписать отставку, и больше никогда его не видеть. Это единственное решение. Энрисса потянулась за пером и с удивлением почувствовала соль на губах. Она плачет?! Но ведь она никогда не плакала, даже в детстве, даже в тот проклятый день, когда ее обвенчали с куском камня. Перед глазами все расплывалось, она никак не могла найти перо:

— В-встаньте, я подпишу, вы правы, вам нужно уехать.

Ванр медленно поднялся с колен, сердце колотилось, неужели она подпишет отставку?! Тогда все будет кончено. Нужно что-то делать, и тут он увидел слезы на ее щеках:

— Не надо, не надо плакать из-за меня, пожалуйста, — он обнял ее за плечи, — не плачь, оно того не стоит. Ты все забудешь, когда я уеду, не сомневайся.

Она не сбросила его руку, не закричала, не позвала стражу. Ванр осторожно развернул плачущую женщину к себе лицом. Эх, ну почему она такая высокая! Зато их губы оказались совсем близко, и Ванр осторожно прикоснулся к губам наместницы. Не сразу, неумело, но Энрисса ответила на поцелуй, и он, не отрывая губ, потянул ее за собой на ковер. Прошение об отставке так и осталось сиротливо лежать на подоконнике.

XIX

Вот уже месяц в замке Аэллин собирались гости. Первыми приехали живущие поблизости многочисленные родственники. Иннуон старался под любым предлогом убраться из замка куда подальше — родни он не терпел с детства. Род Аэллин был не только богат, но плодовит. В семье правящего герцога первыми родами неизменно рождались близнецы, чаще всего два мальчика, иногда мальчик и девочка. У этих близнецов в свой черед также рождались близнецы, но в третьем поколении странная особенность исчезала, передаваясь только в старшей ветви по мужской линии. Потому Иннуон и считал всех этих многочисленных троюродных кузенов и пятиюродных дядюшек неполноценными, недостойными носить родовое имя — они ведь были лишены главного отличия рода Аэллин от всех прочих людей — уз близнецов. Увы, кроме него самого такой точки зрения на родственные отношения не придерживалась даже Ивенна, не говоря уже о матушке, посему приходилось сохранять хотя бы видимость приличий. К тому же, все эти родственники были верными вассалами правящего герцога, укрепляя независимость Суэрсена от империи: все дворянские семьи здесь находились в той или иной степени родства, как между собой, так и с правителем. Но несмотря на доводы здравого смысла, Иннуон избегал общения с родственниками. Даже сейчас, за считанные дни до свадьбы, когда замок кишел гостями, он умудрялся растворяться в воздухе при виде очередной кузины, спешащей поздравить дорогого брата с предстоящим бракосочетанием.

Ивенна в последнее время тоже не стремилась к общению, предпочитая проводить дни в библиотеке, последнем бастионе, устоявшем перед нашествием. Библиотекарь просто отказался пускать в читальню кого бы-то ни было без личного позволения герцога. За эти недели она прочитала больше книг, чем за последние несколько лет. Перечитывать знакомые тексты не хотелось, и молодая герцогиня перерывала полки хранилища, отказавшись от помощи библиотекаря. Среди старых пергаментов порой попадались весьма любопытные вещи. Все эти книги можно было найти по описи, но Ивенна любила сам процесс раскопок, запах старой кожи и пыли, охотничий азарт. Сегодня ей не везло. Герцогиня откладывала в сторону уже шестую книгу, похоже, придется идти к гостям. Иннуон опять уехал на охоту, а ей отдуваться за упрямого брата. Девушка вздохнула и решила разобрать еще одну полку — если и там не повезет — отправится исполнять долг гостеприимной хозяйки. Впрочем, в глубине души Ивенна не сомневалась, что последняя книга на этой полке заинтересует ее, даже если окажется букварем. Впереди и так предстоял вечерний прием, надо же хотя бы днем отдохнуть от галдящей толпы. Полка оказалась заполнена описаниями старых обрядов, по большей части незнакомых Ивенне. Они были древними уже тогда, когда ее предки только пришли на эти земли. Она перелистывала страницы, вспоминая костры в день летнего солнцестояния, ее любимый народный праздник, единственный, в котором герцогская семья испокон веку участвовала наравне с крестьянами. Считалось, что в эту ночь все семеро богов собираются вместе и проверяют, прочна ли солнечная ловушка, в которой заключен Аред, не остыли ли огненные цепи, не ослабли ли грозные заклятья. А на земле всю ночь жгут костры, чтобы осветить богам небо. Потом Ивенне попалась толстенная книга с описанием всех эльфийских обрядов, начинающаяся праздником урожая, на который эльфы, живущие в Суэрсене, каждый год приглашали герцогскую семью, и заканчивающаяся описанием коронации эльфийского короля в Филесте, которую никто из смертных не видел и видеть не мог. Любопытно, откуда неизвестный автор выкопал все эти подробности… не иначе, как придумал. Герцогиня потянулась за последней книгой, совсем тоненькой — несколько листов пергамента в черном кожаном переплете. Ивенна раскрыла книгу, в глаза бросилось клеймо переплетчика, вытесненное на внутренней стороне обложки: переплетали книгу двести лет назад, а текст на пожелтевших страницах оказался намного старше, написан на старом наречии, Ивенна понимала его с большим трудом. Она пролистала книгу, от старинного написания вскоре заболела голова — все слова обманчиво походили на знакомые, но произносились совсем иначе. Нет, про погребение варварского военачальника она прочитает в другой раз, когда в библиотеке других книг не останется. А все-таки интересно, сколько же этой книге лет… теперь уже и не узнаешь, раз переплет не сохранился. Может быть тысяча, а может и полторы, надо будет спросить библиотекаря.

Иннуон ворвался в библиотеку неожиданно, пахнущий морозом и свежестью:

— Вылезай, мышь книжная! Сколько можно прятаться!

— Кто бы говорил!

— Вылезай, вылезай! Знаешь, кто приехал?

— Неужели дядюшка Айвен, и ты боишься встречать его без меня? — Упомянутый дядюшка был самым неприятным из многочисленных родственников. Пятидесятилетний брюзга обладал настолько скверным характером, что даже приличное состояние не помогло ему найти жену, зато здоровье у него было отменное, и он с радостью навещал родственников по всему Суэрсэну, считая, что его общество доставляет всем огромное удовольствие. Иннуон искренне недоумевал, почему до сих пор не застрелил дядюшку. Проще один раз заплатить виру, чем каждый месяц терпеть родственные визиты. Но все еще впереди, герцог не был уверен, что сможет сдержаться, когда Айвен начнет поздравлять его с началом семейной жизни.

— Дядюшку я бы встречал с луком. Квейг приехал!

— Ну а я-то тебе зачем? Это ведь твой друг. Что ему за интерес беседовать с твоей сестрой? — Ивенна не стала добавлять просившееся на язык «со старой девой».

— А я вас познакомлю, и вы сразу найдете, о чем побеседовать. Кстати, покажешь ему карты в библиотеке, он меня ими уже замучить успел.

Ивенна рассмеялась, она давно не видела брата в столь приподнятом настроении:

— Хорошо, пойдем. Я и так уже собиралась. Не везет мне сегодня: нашла книгу, ей тысяча лет, не меньше, а читать — невозможно, язык сломаешь!

— Положи книгу на место, — рассмеялся Иннуон, взяв из ее рук черный переплет, — Приличная девушка из благородной семьи должна читать только молитвенник! А еще лучше — вообще не уметь читать! Своим дочерям я запрещу даже входить в библиотеку!

— А приличный юноша из благородной семьи должен любить родственников!

Брат и сестра дружно рассмеялись: ни Иннуон, ни Ивенна не являли собой образец примерного поведения.

— Я пойду переоденусь, посмотри, все платье в пыли, а потом ты представишь мне своего друга, скажем, в оранжерее. Там так жарко, что никого не будет.

— Да, правда… а я и не заметил. Ты для меня всегда самая красивая, даже пыльная. Полчаса тебе хватит?

XX

Попав в оранжерею, Квейг, наконец-то, перестал дрожать от холода. В самом замке было тепло, но он так замерз по дороге, что никак не мог согреться, даже оказавшись под крышей. По крайней мере, в коридорах не лежал снег, уже хорошо. Будущий герцог Квэ-Эро искренне не мог понять, как здесь вообще живут люди. С его точки зрения, эта белая холодная гадость полностью исключала всякую возможность разумной жизни. Нет, он знал, что далеко не везде так же тепло, как на его родине, но под словом «холодно» Квейг понимал погоду, когда на рубашку нужно накинуть плащ. Здесь же, закутавшись по кончик носа в меховую накидку, он все равно чувствовал себя ледышкой и только в оранжерее осмелился вылезти из меха. В ожидании Иннуона Квейг рассматривал растения, с удивлением обнаруживая незнакомые, хотя в сад его отца специально приезжали садовники из столицы, чтобы взять образцы для дворцовой оранжереи.

В своих покоях Ивенна торопливо смыла пыль и переоделась в свободное голубое платье с серебряной отделкой — не по сезону, но в оранжерее всегда стояла жара, в плотной ткани там можно было задохнуться. Укладывать волосы не было времени, Иннуон постоянно торопил ее из-за двери, и девушка быстро заплела косу.

Герцог почти бегом вошел в оранжерею, ведя за собой сестру:

— Вот, Квейг, моя сестра, Ивенна. И только попробуй сказать, что она не самая красивая женщина в мире!

Квейг рассмеялся:

— И скажу. Ты что меня на государственную измену подбиваешь? Самая красивая — всегда наместница, даже если она страшнее Неназываемого. Но вам, леди, я с радостью отдам второе место, — он поднес к губам узкую ладонь герцогини.

Ивенна украдкой взглянула на юношу: как же, он ей второе место отдаст! Свое место она знала: все еще красива, но уже не может тягаться с пятнадцатилетними свежими девочками, впервые вышедшими в свет. Но до чего же хорош, о боги! Ивенна впервые видела мужчину красивее ее драгоценного брата. Темно-синие глаза в обрамлении черных пушистых ресниц, коротко подстриженные волосы, чуть темнее спелой ржи, открывали высокий лоб, улыбка показывала белоснежные зубы. Золотистый загар придавал его внешности веселую южную праздничность. По сравнению с Иннуоном движениям Квейга недоставало отточенной изящности, но он в ней и не нуждался. Хотела бы она знать, понимает ли Иннуон, насколько проигрывает во внешности по сравнению со своим младшим другом? Наверное, нет, иначе бы давно порвал с этой дружбой. Иннуону и в голову не придет, что кто-то может хоть в чем-то его превзойти, а Квейг охотно смотрит на друга снизу вверх. Ивенна сама удивлялась, насколько легко и приятно пошел разговор. Обычно она с трудом находила общий язык с незнакомыми людьми, но Квейг три года провел, тесно общаясь с ее братом, и теперь Ивенне казалось, что она беседует со старым добрым знакомым, с которым по непонятной случайности встретилась лишь сейчас. Она не заметила, как начало темнеть, и только сумерки заставили ее вспомнить о правилах гостеприимства:

— О, боги! Вы же с дороги, милорд, а через час ужин! Иннуон! Как ты мог! Он же теперь не успеет отдохнуть!

— А я не устал, Иннуон все сделал правильно. Разве на торжественном ужине поговоришь по-человечески? Да и потом, у вас там везде так холодно! А здесь совсем как дома.

Ивенна сдержала вздох: еще один человек, который считает, что Иннуон всегда и во всем прав. И как только ее брат ухитряется внушать людям уверенность в собственной непогрешимости? У самой Ивенны так никогда не получалось: поступая плохо, она всегда знала, что не права.

Оказавшись в своих покоях, Квейг первым делом отослал слугу. Ванну тот ему налил, а вымыться и переодеться молодой человек мог и сам, он терпеть не мог путающуюся под ногами прислугу. Смывая горячей водой дорожную грязь, он перебирал впечатления сегодняшнего дня. Квейг даже не думал, что успел так соскучиться по Иннуону. Два месяца не виделись, а такое ощущение, словно десять лет прошло. И добро бы по прекрасной даме так тосковал, так ведь нет, по другу. Квейг не знал, чем его так приворожил Иннуон, просто ему нравилось сидеть рядом, слушать, как герцог читает стихи и смотреть на его профиль на фоне костра, когда тот пьет вино из глиняной кружки так, словно держит в руках бокал тончайшего стекла. Рядом с Иннуоном Квейг чувствовал себя удивительно хорошо и ради этого ощущения был готов мириться со всеми недостатками своего загадочного друга. Даже сестра у него оказалась необычная. Все-таки близнецы это не то, что просто братья и сестры. Между Квейгом и его сестрами было определенное сходство, но здесь он в первый момент просто растерялся. Ему вдруг показалось, что Иннуон существует в двух ипостасях, как один из Семерых: мужской и женской. Умом он понимал, что перед ним мужчина и женщина, глазами видел разницу во внешности и одежде, но какое-то внутреннее чувство упрямо твердило: это одно и то же. Постепенно наваждение прошло, но разительное сходство осталось — брат и сестра одинаково двигались, говорили с одними и теми же интонациями, носили одежду одинаковых цветов. Мужчина должен странно чувствовать себя, точно зная, какая женщина из него получилась бы, но Иннуон, наверное, уже привык. И все-таки, своей сестре он польстил — красавицей ее Квейг бы не назвал, чего-то ей недоставало, не спасала даже грациозность движений, шелковые черные волосы и тонкие черты лица. Будь Квейг постарше и опытнее, он бы понял, что Ивенне не хватает ощущения собственной цельности, все в ней красиво по отдельности, а образ не получается. Было ощущение, что она просто не знает о собственной красоте. Но Квейг, по молодости лет, о женской красоте судил проще: нравится — не нравится, и ни одна из этих оценок не подходила к Ивенне. Она, как и Иннуон, казалась необъяснимой и вместе с тем притягательной. Он вылез из ванны, вытащил из баула свежую рубашку, переоделся, пригладил перед зеркалом влажные волосы. Будет любопытно посмотреть на невесту Иннуона, леди Соэнну. Вот про нее как раз говорят, что она вторая по красоте женщина империи. Если это действительно так, то непонятно, чего еще Иннуону нужно?!

XXI

В день свадьбы с утра разразилась гроза, сухая зимняя гроза с громом и молниями, но без капли дождя. Порой такое случалось, но последний раз столь давно, что даже старики не припоминали. Гости переодевались в парадные одежды в своих покоях, поглядывали в окна и мрачно качали головами: дурная примета, дурная. Но переносить бракосочетание считалось не менее дурной приметой, да и потом, леди Сибилла, зная своего сына, не отменила бы свадьбу, даже если бы небеса рухнули на землю, а Неназываемый постучался в ворота замка. Загнать Иннуона под венец во второй раз не смогли бы и все семеро богов, он и так уже не отрывал взгляд от грозы за окном, прикидывая, получится ли отложить свадьбу под этим предлогом. Увы, сурово поджатые губы матери не оставляли ни малейшей надежды, придется жениться.

Графиня Олейна в последний раз осмотрела дочь перед началом церемонии: достаточно ли туго затянут корсет, ровно ли лежат складки фиолетового бархата, не спутались ли распущенные волосы. Но нет, невеста выглядела безупречно, настолько безупречно, что графиня в который раз пожалела об упрямстве старого графа — испортит ведь девочке жизнь, не будет с таким мужем счастья. Пока леди Сибилла жива, она еще сына в узде сдержит, а как умрет? Останется ведь полноправным властителем в своих землях, Сурем далеко, Семеро еще дальше, ни закона над ним не будет, ни страха перед богами. Графиня не вчера появилась на этот свет, знала, как влиятельные лорды избавляются от опостылевших жен, а уж в роду Аэллин и подавно, о Маэрконе Темном до сих пор перешептывались в девичьих покоях. Но что поделаешь, такова женская доля, дочери уходят из дома, и родители уже не в силах защитить их. Говорить с мужем было бесполезно. Старик твердо верил в дворянскую честь и отметал все возражения жены как пустые дамские страхи. Олейна взглянула на дочь — девочка держалась молодцом, но мать-то не обманешь, она и с другого конца комнаты слышала, как испуганно бьется сердце ее любимицы. «Великие боги, — взмолилась графиня, — грех это, но пусть он себе шею свернет!» Но на такую удачу можно было и не надеяться. Раз уж за прошедшие двадцать шесть лет с герцогом Суэрсен не случилось ничего непоправимого, то вряд ли он будет настолько любезен, что упадет с лестницы в день собственного бракосочетания.

Ивенна, уже в который раз за сегодняшнее утро, подошла к огромному, во весь рост зеркалу, висевшему на стене в гардеробной, и снова убедилась, что выглядит ужасно. Бессонная ночь безжалостной кистью прошлась по ее лицу, высветив и круги под глазами, и первые, почти незаметные морщинки вокруг глаз, и складку между бровей, и опущенные уголки губ. Даже золотистая кожа словно утратила матовое свечение и приобрела нездоровую желтизну, еще сильнее подчеркиваемую белоснежным платьем. Няня, увидев свою питомицу, всплеснула руками:

— Да куда ты такая пойдешь? Давай я лекаря приведу, скажешься больной, посидишь денек в покоях, в себя придешь. На тебе же лица нет! И без тебя поженятся!

— Нет, няня, я не могу не пойти. Это будет неправильно.

Няня и сама понимала, что не пойти на свадьбу брата Ивенна не может, это будет равносильно признанию в том, о чем и так давно уже знали все, включая леди Сибиллу. Незачем еще один скандал добавлять, и так уже хватило.

— Тогда садись перед зеркалом, попробую что-нибудь сделать, — и Марион решительно разложила перед собой коробочки с румянами и баночки с пудрой. К тому времени, как нужно было идти в храм, на Ивенну уже можно было смотреть без желания немедленно позвать лекаря.

Квейг же с самого утра был в прекрасном настроении. Мурлыча под нос прилипчивый мотивчик, услышанный в таверне, он вытаскивал из дорожного баула подарки для молодоженов: ожерелье из разноцветного жемчуга для невесты и перчатки из кожи редкостной змеерыбы, обитающей только у берегов Квэ-Эро, для новобрачного. Всю эту неделю он утешал Иннуона, составлял тому компанию на ежедневной охоте, каждый раз промерзая до костей, вечерами отвлекал на себя Соэнну, вызывая недовольные взгляды как родителей невесты, так и матери жениха. Поведение молодого лорда находилось на самой грани допустимого приличиями, но он был готов на все, чтобы хоть немного улучшить настроение своего друга, становившегося все мрачнее по мере приближения рокового дня. Теперь, после свадьбы, Квейг сможет перевести дыхание. Иннуону волей неволей придется провести день со своей женой, не говоря уже о ночи. Хорошо бы герцог оценил многочисленные достоинства супруги и перестал ненавидеть все вокруг. Право же, юноша никак не мог понять, чем вызвано отчаянье друга — будь невеста уродлива или глупа, можно было бы горевать, но девушка отличалась редкостной красотой и была приятной собеседницей. Правда, не тогда, когда разговаривала с женихом — сам вид Иннуона, казалось, лишал ее дара связной речи. Квейг точно бы не отказался от такой невесты — надо приглядеться к ее младшим сестрам в храме, если они не уступают сестре в красоте, можно будет поговорить с отцом о сватовстве. Ох, поговорить с отцом… Квейг представил себе, что его ожидает по возвращении домой, и перспектива провести остаток жизни в заснеженном герцогстве сразу показалась не такой уж и отвратительной. Тем более что море у них только на зиму замерзает. Увы, сразу после свадьбы придется ехать назад. Лорд Эльотоно тяжело вздохнул: генерал Айрэ, налагая очередное взыскание на молодых офицеров, не раз замечал, что быть мужчиной означает отвечать за свои действия. Вернувшись домой, Квейг и узнает на собственной шкуре, стал ли он настоящим мужчиной, а пока что — будем веселиться, праздник все-таки. За три военных года он отстал от танцевальной моды, так что вечером поищет себе наставницу посимпатичнее. Или попросит Ивенну, танцует она замечательно, а Иннуон будет спокоен, что сестра не обделена вниманием. Квейг успел заметить напряжение, повисшее между братом и сестрой, те словно избегали друг друга, но не понимал причины. Брат женится? Так ведь все рано или поздно женятся. В любом случае, да здравствуют танцы!

Вдовствующая герцогиня с раннего утра была на ногах и старалась не выпускать сына из виду. Она все еще не верила, что Иннуон пойдет под венец, она успеет дождаться внуков и умрет со спокойным сердцем, зная, что ее дети преодолели проклятье уз близнецов. Про герцога Маэркона она запретила себе вспоминать. Только бы Иннуон не улизнул прямо из-под венца, она слишком хорошо знала своего сына, чтобы не заметить опасного блеска в его глазах: герцог что-то задумал. Часы на одной из башен пробили полдень, пришло время отправляться в храм. Герцогиня лично выписала из самого Сурема жрецов и белую ведьму для совершения церемонии, не доверив столь важное действо местным служителям. Всю прошлую неделю слуги чистили и украшали храм, из кухонных труб валили клубы пара, даже дорожки очистили от утоптанного снега, вместо того, чтобы как обычно посыпать песком. Всё, на что падал взыскательный взор вдовствующей герцогини, блистало чистотой, все лица вокруг выражали глубочайшую радость. Все, за исключением ее родного сына, главного виновника торжества. И леди Сибилла знала, что сегодня в храме она увидит еще одно столь же бесстрастное лицо с затаенным отчаяньем во взгляде.

XXII

По всему миру люди испокон веку поклонялись каждому из богов в отдельном храме. Прямого запрета на постройку совместных храмов не было, но никому и в голову не приходило лишить Семерых положенных им отдельных жилищ. Даже в самых бедных деревнях над каждым из семи алтарей ставили отдельный навес. Никому, кроме, конечно же, герцогов Суэрсен. Если в столице герцогства, Солере, они еще следовали традиции и возвели храм для каждого божества, по красоте и роскоши превосходящие даже храмы Сурема, то в своем замке возвели один храм для всех семерых богов сразу, вернее, для четырнадцати, считая женские ипостаси. Храм так и называли, по числу статуй — храм четырнадцати. По преданию, в горной крепости не было места для семи отдельных храмов, простые часовни оскорбляли герцогскую гордыню, а ездить каждый раз столицу, чтобы помолиться не возникало желания. Выбирая между жизнью без молитв и обрядов и нарушением традиции, первый герцог Суэрсен выбрал второе и выписал самых лучших зодчих, скульпторов, живописцев и витражных мастеров со всего света. У них ушло двадцать лет на возведение храма, равного которому не было ни в городах людей, ни даже в белокаменном Филесте, как признавали сами эльфы.

В Суреме до сих пор с неодобрением относились к этой затее, хотя уже и прошло несколько столетий, и герцогине Сибилле стоило больших трудов и денег уговорить столичных жрецов приехать в Суэрсен, чтобы провести службу в необычном храме. Но любой видевший это здание не мог не согласиться, что ради такой красоты стоило нарушить не то что традицию, а даже и закон, и что боги, доведись им увидеть это свое обиталище, не остались бы в обиде. Единственное, что смущало наиболее внимательных посетителей — пространство между последними в ряду статуями бога смерти Келиана и его ипостаси и алтарем Творца — как раз достаточное, чтобы там поместилась еще одна статуя. Впрочем, эту странность можно было списать на просчет зодчего.

Высокие своды сходились в одной точке по центру огромного прямоугольного зала, узкие витражные окна пронизывали серебристо-серый мрамор стен через каждые два шага, и казалось, что во всем замке меньше витражей, чем в одном этом храме. Вся история была выложена разноцветными стеклами в узорчатых рамах: стеклянные боги творили стеклянный мир, стеклянных людей, зверей и эльфов, сражались между собой и с людьми, воздвигали храмы и уходили в кобальтовое небо. А люди оставались на витражах. Возле каждого такого окна можно было провести вечность, но на это никогда не хватало времени. В детстве Ивенна верила, что фигурки на витражах по ночам оживают, ходят друг к другу в гости, и если придти в храм рано утром, когда солнце еще не постучалось первыми лучами в стекло, но небо уже не черное, а свинцово-серое, можно застать их врасплох. Но стеклянные человечки и боги каждый раз оказывались хитрее девочки, и когда бы она ни появлялась в храме, они чинно стояли на своих местах.

Сегодня все огромное пространство зала заполнилось людьми. Столько народа здесь не видели уже двадцать шесть лет, с тех пор как новорожденных Иннуона и Ивенну торжественно принимали в род и нарекали именами. Свободным оставался только широкий проход между двумя рядами статуй, по которому должны были подойти к алтарю новобрачные. Семеро жрецов и белая ведьма в торжественных разноцветных одеяниях стояли по обе стороны от алтаря Творца — гранитного куба в половину человеческого роста. Жених и невеста опаздывали, гости уже начали недоуменно переговариваться, когда двери распахнулись и Иннуон с Соэнной появились в зале.

При всем своем нежелании жениться, герцог Суэрсен все-таки преодолел соблазн придти на собственную свадьбу в заляпанном кровью охотничьем костюме и надел роскошный наряд: белый и голубой атлас, расшитый серебряным кружевом, белоснежный плащ, по длине не уступающий шлейфу невесты; правда, в отличие от шлейфа, плащ Иннуону никто не поддерживал. Он давно уже не носил столь неудобной одежды. Утешало герцога только одно: судя по проступившей на лбу невесты испарине, ей в роскошном бархатном платье приходилось еще тяжелее. Младшие сестры Соэнны, державшие шлейф свадебного платья, лишь немного облегчали участь бедной девушки. В храм набилось столько гостей, что и высокие своды не спасали от духоты. Соэнна мечтала, чтобы этот свадебный кошмар наконец закончился. Ее уже не радовало, что платье сшито в ярких фамильных цветах — фиолетовым с золотом, столь идущих к ее темным волосам, не страшила неизбежно приближающаяся брачная ночь с малознакомым мужчиной. Теперь она боялась только одного — упасть в обморок посреди церемонии. Право же, гроза и без того была достаточно плохой приметой, чтобы добавлять еще и такое несчастье. Она с завистью скосила глаза на жениха: ну почему матушка настояла на бархате! Ведь атлас гораздо легче, вон, у Иннуона и щеки не покраснели, а Соэнна, даже не видя себя в зеркале, чувствовала, как по ее лицу ползет краска.

Они медленно шли вперед, жених смотрел прямо перед собой, убранство храма он и так знал наизусть, а невеста, забыв и о жаре, и о тугом корсете, не могла отвести взгляд от статуй. Вот они дошли до мраморной пары — Эарнир Светлый, бог жизни, и Эарнира Животворящая, его женская ипостась, вечно юные и прекрасные мужчина и женщина в синих одеждах, держащие в руках зеленые ветви. Жрец Эарнира начал церемонию:

— Во имя жизни! — Его голос гулко раздался под сводами.

Иннуон и Соэнна подождали, пока утихнет эхо, и сделали еще пять шагов, остановившись у следующей пары статуй — Лаар Доблестный и Лаара-Воительница, в коротких алых туниках и сверкающих доспехах, бог опирается на меч, богиня — на остроугольный щит. Жрец Лаара, высокий коренастый старик в бронзовом панцире и алом плаще произнес свои слова:

— Вопреки войне и бедствиям!

Еще пять шагов, Эдаа Вечный и Эдаа Вечная, бог времени, носящий одинаковые имена в обеих ипостасях, старик и старуха в серебряных робах, с одинаковыми лицами и глубокими провалами глаз. У него в руках связка ключей от небесных светил, у нее — песочные часы. Мастерство скульптора столь велико, что в застывшей в часах струйке песка можно разглядеть отдельные песчинки:

— На все времена!

Навио Незыблемый, бог пространства, и Навиа Безграничная, в желтых свободных одеждах, похожих на те, что носят кочевники в пустынях Кавдна. У этой пары в руках хрустальные шары, в одном плоский земной диск, в другом морская вода:

— В любом месте пространства!

Строгий Хейнар Справедливый, бог закона, в зеленой хламиде, с каменной печатью на поясе и Хейнара Беспристрастная с факелом негасимой истины:

— Силой закона, данного людям!

Аммерт Мудрый и Аммерта Всеведущая, в белом, опирающиеся на каменные скрижали:

— Освещенный вековечной мудростью!

И, наконец, последние пять шагов, последняя пара статуй, самая страшная: две безликие черные фигуры и лишь рубиновые огни глаз горят из-под черных капюшонов, крыльями за спинами черные плащи — Келиан Темный, бог смерти, и Келиана Неотвратимая, сама смерть. Голос седьмого жреца скрежещет, как нож на точильном бруске:

— До грани смерти! — По спине Соэнны бежит холодная струйка пота, оставляя предательское пятно, по счастью незаметное на фиолетовом бархате. В четырнадцать лет смерти еще не заглядывают в лицо, и девушка с трудом сдерживает страх перед черными изваяниями. Иннуон тихонько подталкивает невесту вперед, не хватало еще сорвать церемонию в самом конце. Жрец Эарнира выходит к ним навстречу и произносит завершающие слова:

— Заключается ваш брак!

Иннуон надевает кольцо на влажный палец невесты, терпеливо ждет, пока она разберется, на какой из пальцев жениха ей нужно надеть кольцо в ответ. Белая ведьма, нараспев читая благословение, касается веткой омелы чрева невесты и чресл жениха — вот теперь, действительно, все соблюдено. Герцог и герцогиня Суэрсен разворачиваются лицом к гостям и с натянутыми улыбками медленно продвигаются к выходу.

XXIII

Весь остальной день заняли поздравления, вручение подарков, свадебный обед, плавно перешедший в ужин, и бал, на котором молодоженам приходилось первой парой начинать каждый танец. К окончанию торжеств девушка мечтала упасть на какую-нибудь ровную поверхность и не шевелиться. Великие боги, какое счастье, что подобные свадьбы бывают один раз в жизни! Благородные девицы обычно не вступали в повторные браки, а если уж такое случалось, то ограничивались скромной свадебной церемонией в кругу семьи. Иннуон же откровенно скучал, невеста, как обычно в его присутствии, молчала, улыбаясь откровенно вымученной улыбкой, подойти к сестре он не мог как по этикету — все внимание жениха должно принадлежать невесте, а хозяина дома — гостям, так и потому, что Ивенна избегала брата. Она поздравила молодоженов сразу после церемонии, подарила новой родственнице молитвенник в серебристо-белом переплете, украшенном редкими светло-голубыми сапфирами, брату же достался небольшой витраж в необычной треугольной оправе. Изломанное очертание молнии разделяло поверхность витража на две части, на одной, судя по синему плащу и зеленой ветви, был изображен Эарнир, на второй — безликая женщина в черном. Получив подарок, Иннуон с досадой скривил губы: традиционный сюжет противостояния Жизни и Смерти мог обмануть кого угодно, но он-то прекрасно понимал подлинное значение подарка: ему — жизнь, ей — смерть. Герцог отложил витраж подальше, так, что стеклянную картинку вскоре завалили другими безделушками, но на самом деле ему хотелось разбить треклятое стекло. Ивенна не имела права так поступать с братом! Он окинул зал быстрым взглядом в поисках сестры. Она, похоже, не скучала, почти все танцы танцевала с Квейгом, да и сейчас, воспользовавшись коротким перерывом, показывала своему партнеру сложное па. Квейг, украдкой озираясь, не видит ли кто этот незапланированный танцкласс, повторял движения за своей наставницей. Раздражение Иннуона достигло опасного пика. Он чувствовал, что еще чуть-чуть — и сорвется, этого никак нельзя было допустить. Герцог заставил себя успокоиться, прикрыл глаза и во всех красках представил утро после брачной ночи. Испытанное средство подействовало и сейчас, кроме того, в голову внезапно пришла еще одна идея. В конце концов, почему бы и нет?

Но все в этом мире рано или поздно заканчивается, в том числе и семейные торжества. Провожать молодых на брачное ложе собрались уже ближе к утру, впрочем, несмотря на конец зимы, светало достаточно поздно, так что несколько часов темноты у молодоженов будет — это вполне устраивало новобрачного. Предстояло пережить еще один тягостный обычай, сохранившийся только в самых знатных семьях. Любой физический недостаток жениха или невесты мог послужить поводом для расторжения брака, более того, таким поводом считалась даже непривлекательность жены или мужа. Чтобы исключить эту возможность и проводили осмотр молодых перед тем, как оставить их одних на брачном ложе. Для проведения обряда выбирали по шесть ближайших родственников с каждой стороны — трех мужчин и трех женщин. Женщины уводили в отдельную комнату жениха, а мужчины — невесту, там их раздевали и осматривали. Если взыскательные родственные взгляды не находили никаких недостатков, новобрачных переодевали в синие одежды и провожали в спальню. Если какие-то недостатки обнаруживались, это могло стать причиной для признания брака не свершившимся, но Иннуон не припоминал ни одного такого случая. Он терпеливо перенес всю церемонию, жалея, что не может полюбоваться краской на лице своей невесты. Женщины выдерживали этот обряд тяжелее мужчин. В древние времена наготы стеснялись меньше, но нынешних молодых девушек воспитывали в строгости. Родственники, завершив осмотр, поставили свои подписи под внушительным документом, подтверждающим безупречное сложение и привлекательность как жениха, так и невесты, и проводили молодых в пустовавшую со времени брачной ночи предыдущего герцога спальню в центральной башне. Белая ведьма обрызгала ложе водой из семи источников, бледная Ивенна и засыпающие на ходу младшие сестры Соэнны щедро посыпали пол зернами пшеницы и гороха, и молодые, наконец, остались одни.

Иннуон выждал, пока за закрывшейся дверью с лязгом опустился наружный засов — еще одна старинная традиция, смысла которой не помнил уже никто. Мужчины обычно говорили, что это придумали, чтобы испуганная невеста не сбежала с брачного ложа, увидав могучие достоинства своего супруга. Женщины ехидно возражали, что благодаря этой мере предосторожности молодому приходится честно исполнять супружеский долг без посторонней помощи. Так или иначе, но дверь была заперта, и Иннуон, улыбаясь, повернулся к своей жене, застывшей перед огромной кроватью:

— Ну что же вы, сударыня, раздевайтесь. Я тоже хочу посмотреть на вас, не все же дядюшке Айвену любоваться, — впрочем, особого любопытства, не говоря уже о вожделении, в голосе не проскальзывало.

Соэнна дрожащими руками развязала полупрозрачную синюю накидку и осталась перед мужем в чем появилась на свет. Тот наклонил голову и задумчиво посмотрел на перепуганную девушку, изо всех сил старающуюся сделать вид, что не происходит ничего необычного. Что же, это даже можно одобрить — воспитана девочка хорошо, скандала не будет.

— А теперь повернитесь, нет, не спиной, боком. Да, вот так, — девушка была хорошо сложена, правда, на вкус Иннуона, ей недоставало изящества, но с этим можно было смириться. Судя по матери, в свои сорок выглядящей на десять лет моложе, у Соэнны неплохие шансы сохранить красоту и в зрелом возрасте. Нет, с эстетической точки супруга вполне устраивала взыскательного герцога, но это не повод менять свои планы:

— Ложитесь в постель, миледи, не стойте так, замерзнете.

— А… а вы? — Соэнна, наконец, смогла выдавить из себя вопрос. Иннуон, похоже, не собирался приступать к исполнению супружеского долга, даже отошел от кровати, бормоча себе под нос:

— Да куда же я его задевал? — И только отыскав, наконец, под стопкой полотенец темный плащ с капюшоном, соблаговолил ответить своей супруге, — а я, моя леди, пойду прогуляюсь. Не беспокойтесь, утро застанет меня на супружеском ложе.

— Но как же так?! — Соэнна настолько растерялась, что забыла и свой страх, и даже что стоит обнаженная перед почти незнакомым мужчиной.

— О, все очень просто, моя дорогая. Надеюсь, для вас не секрет, что этот брак заключен против моей воли? Разумеется, с вашей точки зрения это еще не повод отказывать вам в супружеских правах. Но, видите ли, миледи, поскольку вас выбирал мой отец, точнее, даже не вас, а вашу милую сестру, то, возможно, у него бы вы и вызвали стремление разделить с вами ложе. К сожалению, он умер, и мы никогда этого не узнаем. Я же не испытываю ни малейшего желания спать с вами, сударыня.

— Но вы должны! Утром сюда придут!

— Ах да, придут проверить простыни. Ну что вы так беспокоитесь? Любой лекарь подтвердит, что ваша девственность не пострадала, потому и никаких кровавых пятен на моих любимых простынях, — он подождал, некоторое время наслаждаясь ее беспомощностью, потом продолжил, — да не бледнейте вы так, сударыня, право же, устраивать скандал входит в мои планы еще меньше, чем лишать вас девства.

Гнев помог девушке придти в себя:

— И как вы себе это представляете? Утром вы сообщите моему отцу и своей матушке, что не находите в себе сил исполнить супружеский долг? И вы надеетесь, что это сойдет вам с рук?

Иннуон рассмеялся:

— А, вы, оказывается, не столь молчаливы, как мне показалось на первый взгляд. Еще раз повторяю, сударыня, не волнуйтесь, спите спокойно, все это широкое ложе полностью в вашем распоряжении. Что будет утром — это уже моя забота.

Соэнна еще раз попыталась воззвать к благоразумию мужа:

— Но послушайте, вы же все равно женились на мне. Рано или поздно вам придется сделать это! Иначе, какой смысл в подобном браке?

— Все очень просто, моя дорогая, мне нужно подождать несколько лет, моя матушка тяжело больна и я не хочу омрачать ее последние дни своим упрямством. После ее смерти я разведусь с вами, поскольку наш брак не получит фактического завершения. Я даже выплачу вам достаточную сумму, чтобы вы могли уйти в любую обитель по своему выбору. Как вы понимаете, второй раз после расторжения брака по такому поводу вас замуж согласится взять только угольщик, и то с большим приданым.

— Да вы просто… просто тварь! — Соэнна с запинкой подобрала одно из самых известных ей обидных слов.

— Ну что вы, миледи, я всего лишь любящий и послушный сын. Спокойной ночи, можете поплакать в подушку, но не увлекайтесь, испортите цвет лица, — он подошел к дальней стене, сдвинул одну из панелей и, уже стоя в проеме потайного хода, повернулся к жене, — ах да, и не пытайтесь последовать за мной этим путем. Тут, знаете ли, попадаются крысы, а ключа от внешней решетки у вас все равно нет.

Оставшись одна, Соэнна, против ожиданий своего супруга, не разрыдалась. Слез не было, ни единой слезинки, и хочешь, не заплачешь. «Как же я его ненавижу, — думала девушка, сидя на крае кровати и комкая в руках накидку, — как же я его ненавижу!» Никогда раньше она не испытывала ничего подобного, своенравная домашняя девочка, окруженная заботой близких, любимица родителей. Теперь она твердо знала, что или добьется своего, или хоть сейчас в петлю. Иннуон уничтожит ее и даже не поморщится, для него что-то значат только собственные желания, и пусть не прикрывается сыновней любовью! Плевать ему и на мать тоже, она ведь не просто так его женить торопилась, а чтобы род продолжился. Значит, одна союзница у нее есть. Соэнна решила, что станет полноправной герцогиней Суэрсен, женой и матерью, или погибнет, но тогда уже постарается прихватить мужа с собой. Как там сказали: «до грани смерти»? С такими мыслями девушка незаметно погрузилась в сон.

* * *

Иннуон тем временем, закутавшись в плащ, торопливо шел по коридору. Он не боялся, что его заметят: в замке было столько народа, что мужчина в черном плаще не вызвал бы удивления даже в столь поздний, точнее, в уже столь ранний час. Мало ли куда и к кому спешит гость, останавливать его — себе дороже, чем-чем, а особым терпением знатные господа никогда не отличались. Если господин к служанке торопится, так никакого скандала не будет, а если к даме сердца тайком пробирается? Нет уж, лучше ничего не видеть и не слышать, здоровее будешь. Но капюшон герцог, на всякий случай надвинул на лицо, утром и так будет достаточно шума, не хватало еще, чтобы кто-то узнал, с кем он проведет брачную ночь. Дверь в покои Ивенны он открыл без стука, в отличие от матери, молодая герцогиня терпеть не могла дамского общества и двух своих фрейлин отправляла на ночь спать в их комнаты, да и днем использовала всякую возможность остаться в одиночестве. А няня Марион спала так крепко, что ее саму украсть было можно, да и в любом случае не стала бы поднимать крик. Сестра, как он и ожидал, не спала. Она сидела за столом, перебирая стопку писем, он издали узнал свой подчерк. Ивенна, не оборачиваясь, назвала его по имени:

— Иннуон, — она всегда узнавала его, даже не видя, не то по шагам, не то каким-то загадочным чутьем.

— Я.

— Ты не должен быть здесь сейчас. Ты вообще не должен здесь быть.

— Но я пришел.

— Ты ведь сказал, что не придешь больше.

— Я увидел ее, и понял, что не могу. Не гони меня, Ивушка.

— Разве я когда-нибудь могла тебя прогнать? Но это должен быть последний раз.

— Да, да, — он знал, что сдержит слово. Да и Ивенна понимала, что привело ее брата сюда сегодня — мальчишеское упрямство, стремление во всем пойти наперекор. Но что толку от ее понимания? Она медленно поднялась навстречу Иннуону, отогнав прочь грустные мысли. Времени для размышлений будет предостаточно — все оставшиеся одинокие ночи ее жизни.

* * *

Утром Соэнну разбудил громкий, торжественный стук в дверь. Она с ужасом повернула голову — хвала Семерым, блудный супруг лежал рядом, уткнувшись носом в подушку и сладко спал. Она бесцеремонно толкнула его в бок, Иннуон потянулся и сел на кровати, сна — ни в одном глазу. Он крикнул в сторону двери:

— Вы можете войти, господа и дамы.

Первыми в комнату вошли встревоженные родители, герцогине хватило одного взгляда на сына, чтобы почувствовать боль в спине. Слишком уж довольная улыбка проскользнула по губам Иннуона. Ивенна постаралась затесаться среди родственников, заполнивших комнату следом за родителями. Она единственная, кроме Иннуона, знала, что сейчас случится, и против воли испытывала сочувствие к невестке. Бедная девочка не заслужила такого позора. Молодые поднялись, протиснувшиеся через толпу слуги поспешно набросили на них утренние одеяния, а отец Соэнны с ужасом уставился на девственно-чистую брачную простынь. Иннуон с наслаждением перехватил его взгляд, в комнате воцарилась тишина, лицо графини Олейны пошло багровыми пятнами, Соэнна молчала, уставившись в пол. Наконец, Иннуон счел, что с его новых родственников на сегодня достаточно:

— Не беспокойтесь, граф, хотя я и не убедился лично в целомудренности вашей дочери, я нисколько в ней не сомневаюсь.

Граф Айн с изумлением уставился на своего зятя: он что, вот так прямо и спокойно признается в своей мужской несостоятельности?!

— Вынужден вам попенять, любезный родич, вы невольно ввели меня в заблуждение, когда написали матушке, что ваша дочь вошла в надлежащий возраст.

— Но это подтвердил лекарь и жрец из храма Эарнира! Как и надлежит в подобных случаях!

— О, я не сомневаюсь, что ваша дочь вполне созрела для того, чтобы познать мужчину. Но готова ли она к тяготам деторождения в столь юном возрасте?

— В ее возрасте у меня на руках уже был первенец! — с возмущением вмешалась в разговор графиня.

— Не спорю, очевидно, у вашего супруга не было поводов сомневаться в крепости вашего здоровья. Моя же прекрасная жена поразила меня своей хрупкостью. Я не хочу рисковать ее здоровьем, а то и жизнью. Право же, нам некуда спешить, мы молоды и можем подождать несколько лет, чтобы родить здоровых и крепких детей.

Одного взгляда на широкие бедра и высокую грудь Соэнны было достаточно, чтобы понять, что она вполне созрела для материнства. Девушки из знатных семей рано вступали в брак и рано рожали детей, и четырнадцатилетняя девица как раз считалась в самом подходящем для этого возрасте. Но как прикажете доказывать очевидное? Иннуон безукоризненно владел собой — его лицо выражало лишь искреннюю заботу и непритворное огорчение: и рад бы, да не могу. Леди Сибилла поняла, что пора прекращать спектакль, и без того о случившемся скоро будет знать вся империя, она приняла самое разумное решение — сделала вид, что ничего не произошло:

— Господа, давайте оставим молодых, пусть спокойно переоденутся к завтраку.

— Но, — растерянно поинтересовалась одна из тетушек со стороны невесты, — что делать с простынею? Ее же нельзя вывесить так!

— Значит, мы не будем ее вывешивать. Вы же слышали, что сказал герцог?

Пожилая дама поспешно отступила, за ней потянулись остальные гости, леди Сибилла задержалась на пороге, пропустив вперед дочь, и наградила сына долгим, внимательным взглядом, не обещающим герцогу ничего хорошего.

XXIV

Возвращение домой заняло у Квейга больше времени, чем он рассчитывал. Морской путь по-прежнему был закрыт, пришлось заново проделать то же самое путешествие, только в обратном направлении. С одной стороны каждый день, затраченный на дорогу, отодвигал встречу с разгневанным родителем, с другой стороны — чем позже Квейг вернется, тем сильнее будет гнев отца. Не выбирать из двух зол никак не получалось, и Квейг решил не оттягивать неизбежное, но погода упорно не принимала во внимание его устремления. Домой он вернулся уже в разгар жаркого лета, полностью пропустив короткую весну. Солнце успело выжечь траву по обочинам дороги, деревья давно отцвели, а на зеленой кожице недоспелых абрикосов во всю проступала соблазнительная желтизна. Привычная жара несколько успокоила Квейга, он по опыту знал, что в такую погоду попросту не хватает сил на бурное проявление чувств, появилась надежда, что гроза, хотя полностью мимо не пройдет, будет гораздо тише, чем ожидалось.

До замка оставалось несколько часов езды, Квейг потрепал по морде уставшего коня — бедное животное мучалось от жары, утром овес почти нетронутый остался в кормушке, а теплая вода не утоляла жажду. Юноша по привычке остановил коня на знакомом пригорке — он каждый раз задерживался здесь, чтобы посмотреть издалека на сверкающие в солнечных лучах башенки герцогского дворца. На первый взгляд все было как обычно: сверкали драгоценные флюгера, мерцал розовый мрамор, но что-то казалось странным, непривычным, не таким, как всегда и Квейг никак не мог ухватить эту неправильность. Он упрямо всматривался в далекие силуэты башен, щурясь от солнца, пока, наконец, не понял — на башнях спущены флаги.

Его встречали перед воротами, капитан стражи и несколько солдат. Капитан отсалютовал новому господину:

— Приветствую вас дома, ваше сиятельство. — Бесстрастный голос капитана ничем не выдал укора, сквозившего во взгляде. Не его дело указывать герцогу, как тому поступать, если совесть есть — и сам поймет, что натворил, а если нет — то и упрекать бесполезно. Квейг бросил поводья подоспевшему конюху и спросил:

— Когда?

— Да вот уже четвертый день как схоронили. Ждать никак нельзя было по такой жаре.

— Матушка?

— Плоха совсем, да вы сами увидите. Она все тянула с погребением, вас ждала, а сразу после похорон — заперлась у себя, никого не пускает, даже дочерей.

Квейг с трудом сглотнул, отгоняя подступивший к горлу спазм — не сейчас, на глазах у своих людей. Для них он прежде всего герцог, а уже потом упрямый мальчишка, оставшийся без отца.

Капитан достаточно прожил на этом свете, чтобы понимать, что творится на душе у молодого герцога:

— Вы ступайте домой, вам она откроет. Сразу и лекаря к ней отрядите, мало ли что.

Квейг кивнул, на скорбь не было времени: сначала мать и сестры, потом сходить на могилу, затем нужно собрать советников. А потом придется ехать в столицу, подтверждать присягу рода Эльотоно. Ну почему же все так не вовремя?! Юноша осознавал правоту отца: герцог из него сейчас никакой, он с собой-то управиться не может, где ему герцогством управлять? Но и делать нечего, кроме него — некому, и придется справиться, не опозорить отца, чтобы не получилось, как в Инхоре. Известие об отставке и новом назначении генерала Айрэ Иннуон получил курьерской почтой сразу после свадьбы, и они еще успели выпить за удачу графа Инхор, впрочем, в том, что удача и дальше будет сопутствовать не знавшему поражений Ланлоссу, Иннуон сомневался. Ничего хорошего в Инхоре нового графа не ждало, дай боги, чтобы жив остался.

Квейг поднялся на второй этаж, в покои матери. Перед закрытой дверью спальни лекарь спорил с управляющим:

— Четыре дня прошло, нужно ломать дверь!

— Ни в коем случае, — возражал управляющий, — вы что, с ума сошли?

— Это вы с ума сошли! Еще одни похороны не терпится увидеть?

Увидев молодого герцога, оба спорщика замолчали. Квейг мрачно посмотрел на управляющего и постучал в дверь, в ответ послышался голос матери, усталый и хриплый:

— Ступайте, я же сказала, что никого не хочу видеть!

— Мама, открой, это я.

Ждать пришлось долго, Квейг уже собирался послать управляющего за слугами и выломать дверь, когда герцогиня, наконец, впустила его в комнату. В спальне стояла страшная духота, все окна были закрыты и задернуты занавесями, от тяжелого воздуха тут же начинала болеть голова. Квейг с ужасом смотрел на свою мать и не узнавал ее. Несколько месяцев назад это была красивая, полная сил женщина, выглядящая намного моложе своих шестидесяти лет, сейчас же его встретила седая растрепанная старуха. Она с укоризной обратилась к сыну:

— Ты уже был у отца? Он будет сердиться, ты должен был сначала пойти к нему, а потом ко мне.

— Я… я только что приехал, мама.

— Это неважно, тебя так долго не было. Отец ждет, ему нельзя волноваться, он так сильно кашляет последние дни.

— Но…

— Иди к нему, не бойся, он не будет тебя ругать.

Что-то подсказало Квейгу, что ему лучше не спорить:

— Хорошо, мама, я сейчас поднимусь к нему. А тебе надо отдохнуть, я привел лекаря, он даст тебе лекарство, и ты поспишь. Теперь я дома, ничего уже не случится.

— Нет-нет, я не могу спать, столько нужно сделать! Твой отец теперь так плохо ест, мне нужно на кухню, проследить, а то ему опять приготовят пряное жаркое.

— Я прослежу сам, мама, а ты сделай, как я говорю.

Женщина недоверчиво посмотрела на него, но, потом, все-таки, согласно кивнула:

— Ну, хорошо, хорошо, я отдохну, а ты иди, не заставляй отца ждать.

Квейг вышел из комнаты, жадно вдохнул прохладный воздух, лекарь виновато смотрел на герцога.

— Идите к ней, сделайте, все что нужно. И проветрите комнату, там нечем дышать. Снимите внутренний засов, и пусть при герцогине постоянно кто-нибудь будет, даже когда она спит.

— Да-да, конечно. Вы не беспокойтесь, ваше сиятельство, такое иногда случается от большого горя. Герцогиня просто не хочет признавать, что ее супруг скончался. Это пройдет, со временем. Сейчас ей нужен полный покой.

Увы, особой уверенности в голосе лекаря Квейг не услышал. Он развернулся и, торопливо, почти бегом вышел из коридора, уже не заботясь о том, видит ли его кто-нибудь, пробежал по верхней галерее, толкнул дверь своей комнаты и упал на кровать. Происходящее казалось дурным сном, сейчас он проснется, и все будет как прежде: отец — жив, мать — здорова, сестры… Он же еще не видел сестер, им должно быть еще тяжелее, они ведь маленькие. И он обещал матери пойти к отцу, прямо сейчас. Герцог не может позволить себе роскошь реветь, уткнувшись в подушку. Да и не только герцог, любой мужчина должен достойно встречать удары судьбы. Он поднялся, вытер мокрое лицо, по быстрому смыл конский пот и грязь, переоделся.

Где искать могилу отца, он знал — морских лордов из поколения в поколение хоронили на побережье, так, чтобы морская вода постепенно просачивалась под гранитные плиты надгробий и уносила прах в море. На памятнике был высечен девиз рода Эльотоно: «Повелевая волнами», имя и две даты: 1216 — 1289. «Железный пес» прожил долгую жизнь — семьдесят три года, и пятьдесят из них он правил герцогством. Стоя над могилой отца, Квейг впервые задумался, сколько лет ему отвели боги. Ответа он не знал, скорее всего, его ожидали еще долгие годы жизни, но здесь и сейчас, двадцатилетний герцог Квэ-Эро со всей ясностью осознал, что между ним и смертью больше никого нет. Он — верхняя ступень лестницы, ведущей в небо, верхняя и единственная. Когда у него появятся сыновья и внуки, он перестанет быть один, но ничто в мире уже не сдвинет его на ступеньку ниже. Теперь он знал, что справится. Он переживет смерть отца и безумие матери, выдаст замуж сестер и станет достойным правителем своего герцогства. И больше никогда в жизни не позволит себе действовать, поддавшись первому порыву. Увы, благие намерения чаще всего приводят к алтарю Ареда, но в тот миг юноша искренне верил, что сумеет измениться.

XXV

Последние несколько недель Ванр Пасуаш чувствовал себя самым удачливым и талантливым человеком в мире. О такой карьере он даже и не мечтал, когда с одной сменой белья и пустыми карманами приехал в столицу. И, хотя его нынешняя должность, в отличие от должности младшего секретаря, не была занесена в канцелярские ведомости, он знал, что не променяет ее и на место в Высоком Совете. Впрочем, рано или поздно это место ему и так достанется, нужно только подождать, а ждать Ванр умел. Пока же молодой человек неторопливо закреплял достигнутый успех. Он понимал, что должен по-прежнему оставаться для Энриссы незаменимым во всех отношениях. Уже потерявшая девство наместница вполне может заметить, что в мире есть и другие мужчины, а вот второго такого секретаря она не найдет нигде. Посему Ванр всеми возможными способами доказывал свою незаменимость, при этом соблюдая вынужденную осторожность — он хотел сохранить и голову, и другие части тела в целости и сохранности. Закон, строго карающий любого, покусившегося на честь наместницы, не признавал исключений и Ванр опасался, что ему, быть может, придется дорого заплатить за стремительную карьеру. Единственное, что его несколько утешало — закон так же строго карал и согрешившую наместницу, так что Энрисса стремилась сохранить тайну ничуть не меньше своего любовника. Они встречались редко и с величайшими предосторожностями, а на людях даже самый внимательный наблюдатель не заметил бы в отношениях наместницы и ее секретаря ничего необычного — Энрисса с детства умела владеть собой, а Ванр быстро научился, пройдя суровую школу на службе. Молодой человек сладко сощурился — порой он жалел, что вынужден сдерживать свои порывы: наместница оказалась великолепной любовницей, полной скрытого огня, и при этом нежной и ласковой. Энрисса внутренним чутьем сумела понять и провести четкую границу между делом и постелью: в минуты любви она превращалась в другую женщину, а вернувшись к бумагам и государственным проблемам — затягивала себя в броню холодной надменности, которую Ванр еще не так давно принимал за ее подлинную сущность. Ванр отодвинул от себя стопку бумаг, поднялся, потянулся, разминая затекшую спину — многочасовое сидение за столом все чаще давало о себе знать, прошелся по кабинету — да, у скромного младшего секретаря Пасуаша теперь был собственный кабинет, такой, что и министры позавидуют. Он посмотрел на клепсидру — пора идти переодеваться к вечерней аудиенции. Наместница приказала ему быть у нее сегодня в восемь и без бумаг. В своих покоях он открыл дверь гардеробной и начал задумчиво перебирать костюмы. В последнее время он несколько прибавил в весе — сказывался сидячий образ жизни. О, ничего существенного, но появилась некоторая солидность в облике, но от любимых светлых тонов пришлось отказаться. Впрочем, теперь он мог себе позволить заменить половину гардероба и даже не заметить траты. Он выбрал коричневый костюм, скромно украшенный золотой нитью, с удовольствием сменил рубашку — третий раз за день, провел щеткой по волосам, поправив чуть растрепавшуюся прическу, и подошел к зеркалу. Собственное отражение не вызвало у него никаких нареканий: приятный молодой человек с аккуратной бородкой, одетый по последней моде. Ну что ж, не стоит заставлять даму ждать, тем более что сегодня наместница явно вызывает его не для доклада.

Энрисса назначила весьма необычное место встречи — небольшая комната в библиотечной башне, на самом верхнем ярусе, так высоко, что Ванр успел запыхаться, поднимаясь по крутой лестнице. Обставлена комната была как жилая, но, судя по слою пыли, ею давно не пользовались. Наместница сидела в кресле, протянув ладони к камину, Ванр подошел, почтительно поклонился и только после этого прижал ее руку к губам. Энрисса качнула головой:

— Присаживайтесь, господин Пасуаш.

Ванр тяжело вздохнул в глубине души и сразу же отпустил ладонь наместницы, моментально превратившись в почтительного секретаря, готового выслушать и исполнить любую волю своей повелительницы (желательно прямо на этом ковре перед камином).

Наместница подождала, пока он займет место в кресле напротив, и продолжила:

— Я расскажу вам увлекательнейшую историю.

Увы, Ванр вовсе не счел эту историю столь увлекательной, когда узнал, что поисками пропавшей Аред знает сколько лет назад книги предстоит заниматься именно ему. А больше всего молодому чиновнику не нравилось, что Энрисса все еще не доверяет ему в полной мере. Тон рассказа не оставлял сомнений — наместница не поверила в страшную сказку о предстоящем конце света, но все равно хочет любой ценой найти эту книгу. При этом она предоставила своему секретарю самостоятельно догадываться, зачем. Ванр не стал спрашивать — все равно ему скажут только то, что сочтут нужным. Он привычно проглотил раздражение:

— Сколько у меня времени на поиски?

— Не больше пяти лет.

И снова Ванр молча принял сказанное к сведенью. Почему именно такой срок — он тоже должен догадаться сам.

— Понадобятся большие деньги.

— Получите из моих личных средств, сколько потребуется. Ваша задача — просто найти книгу, что с ней делать дальше, я решу сама.

— Хранитель окажет необходимую помощь? — Вопрос не был лишен смысла — Старый Дью терпеть не мог делиться с посторонними своими секретами, даже ученика до сих пор не взял.

— Разумеется, все, что вы спросите. Только не полагайтесь слишком сильно на проторенные дороги. Хранитель искал эту книгу уже больше ста лет, и до сих пор не продвинулся в поисках. Попробуйте найти свой путь.

— Я сделаю все возможное. Но если книги больше не существует?

— Значит, вы предоставите мне убедительные доказательства этого.

Ванр снова вздохнул, на этот раз уже вслух:

— Похоже, придется начать с архивов, — и медленно встал с кресла.

— Да, придется, — с улыбкой ответила наместница, — но не стоит так торопиться, ночью архивы все равно закрыты.

XXVI

Ланлосс Айрэ, еще недавно военачальник империи, а ныне — граф Инхор, с недоумением, медленно переходящим в раздражение, разглядывал свой новый дом. Это же надо было умудриться найти в горной местности единственную равнину, чтобы построить на ней графский замок! Если на первый взгляд казалось, что это сооружение можно взять штурмом за день, то более пристальный осмотр подтвердил самые печальные опасения генерала — каменное недоразумение, по иронии судьбы именуемое замком, вообще не надо было штурмовать — само скоро развалится. Командир гвардии, прошедший с Ланлоссом всю войну, разделял его точку зрения: восстанавливать тут нечего, нужно строить новый замок и в другом месте, где-нибудь в горах. Пока что пришлось раскинуть лагерь на равнине. Утешало Ланлосса только одно — супруга наотрез отказалась жить с ним в походном шатре и потребовала привести для нее в порядок покои предыдущей графини. Порядок получился весьма условный: выгнали крыс и смели паутину, но Резиалия была готова терпеть протекающую крышу и заплесневевшую мебельную обивку ради осознания, что живет в настоящем графском замке, причем не бедной родственницей, а полноправной хозяйкой. В тот вечер, когда графиня поселилась в наспех прибранных покоях, случился первый скандал между супругами. Как оказалось, Ланлосс слишком рано обрадовался похвальной молчаливости своей невесты — переход в статус законной жены магическим образом развязал ей язык, она умудрялась говорить даже во сне. В тот день, наконец, увидев за ужином супруга, она обрушила на голову вымотавшегося после похода в горы Ланлосса свои грандиозные планы по перестройке замка: он должен был срочно вызвать мастеров из Сурема, заказать новую мебель и несколько карет, перекрыть крышу, нанять добрую сотню слуг и так далее, и тому подобное. Вклинившись в небольшую паузу, Ланлосс вежливо, но непреклонно сообщил жене, что все это она сможет сделать в новом замке в горах, но далеко не сразу, а в течение десяти лет, если все пойдет благополучно. Казна графства сейчас пуста, налоги не собраны и нет никакой надежды собрать их в этом сезоне, а посему, единственные доступные средства — это ее приданое; за эти деньги возведут крепость в горах и заплатят жалованье солдатам. Как и предсказывала наместница, за генералом Айрэ согласились последовать в Инхор немногие, но даже этим немногим все равно нужно было платить. К сожалению, оказалось, что когда речь заходит о ее желаниях, Резиалия не желает прислушиваться к доводам рассудка. Она никак не могла понять, зачем ее сумасшедшему супругу понадобилась в мирное время крепость в горах, когда есть удобный дом на равнине, который просто нужно перестроить, почему выплатить вовремя деньги солдатам важнее, чем вести образ жизни, достойный их титула, и почему, в конце концов, муж уделяет так мало внимания и ей самой, и ее нуждам. Ланлосс мужественно выслушивал упреки и требования, понимая, что впервые в жизни теряет терпение. Право же, много лет командовать армией и ставить на место заносчивых графских сынков было намного легче, чем выдержать всего один разговор с супругой. Ужин давно остыл, чувство голода поспешно сбежало, не вынеся звуковой атаки, а Ланлосс по-прежнему невозмутимо вежливо возражал жене, умудрившись даже не повысить голос. Он надеялся, что рано или поздно эта неугомонная женщина выдохнется, и он сможет уйти спать, раз уж не удалось поесть. Сегодня Резиалия не вызывала в нем ни малейшего стремления исполнять супружеский долг. Впрочем, нельзя сказать, что он сгорал от желания и в другие дни. Порой Ланлосс подумывал, что стоит поговорить с лекарем и приходить к жене только в самые благоприятные для зачатия дни, но каждый раз отгонял эти мысли как недостойные. Ведь бедная девушка не виновата ни в том, что не нравится мужу, ни в том, что боги не наградили ее особым умом, а родители не сумели воспитать должным образом, и уж конечно она не виновата, что наместница выбрала в жены Ланлоссу Айрэ именно Резиалию Сорель. Графиня, похоже, была намерена продолжать выражать супругу недовольство всю ночь, но в планы Ланлосса входило поспать хоть несколько часов, поэтому он прекратил спор не самым вежливым, но единственно действенным способом:

— Сударыня, решение уже принято и вам придется с этим смириться. Я сделаю все возможное, чтобы как можно скорее исполнить ваши желания, но вам придется подождать, — после чего быстро вышел из комнаты, не дожидаясь, пока Резиалия начнет все заново. Если бы он знал, каким кошмаром окажется супружеская жизнь — умер бы холостяком, и Аред с ним, продолжением рода, вон, у младшего брата детей больше, чем монет в кошельке.

Ланлосс дал наместнице слово и намеревался его сдержать, но, чем больше сведений приносили разведчики, тем яснее генерал понимал, что ох как не скоро он сможет доложить о своих успехах. Как он и предполагал, крестьяне только выращивали травку, ну, приторговывали по мелочи, проходя горными тропами в соседнее графство. В Суэрсен, лежавший на севере, они соваться не рисковали, зная крутой нрав тамошних герцогов. Основной урожай они отдавали своим лордам, когда-то получившим поместья от графа Инхор, а дворяне перепродавали дурман дальше: по всей империи и морским путем в Кавдн и Ландию. Никаких налогов в графскую казну они уже давно не вносили, да и с чего платить? Неурожай у крестьян, ничего не выросло, и так год за годом, граф еще и помощь особо бедствующим вассалам выплачивал. Казначей сбежал за несколько дней до приезда нового графа, прихватив с собой и жалкий остаток денег и все бумаги, и теперь Ланлоссу ничего не оставалось, кроме как заново переписать владения всех дворян в Инхоре и установить новый налог. Выяснить, кто сколько задолжал казне, было невозможно, предположить, что должны все, и заставить заплатить — очень соблазнительно, но граф трезво оценивал свои силы. Пока что он может только вежливо просить, но уж никак не приказывать. Обвалы в горах самое обычное дело, попробуй потом докажи, что неопытный в здешних местах хромой генерал не сам в пропасть навернулся, да и не будет никто доказывать. Посему Ланлосс со всей возможной вежливостью принимал приезжающих приносить присягу дворян, внимательно выслушивал все жалобы и обещал войти в положение. Даже постройке нового замка он сумел придать невинный характер — дешевле получится, чем старый ремонтировать, а что место такое неприступное выбрали — так то графиня закапризничала, вид ей там очень понравился. Строительство вели как можно быстрее, к осени Ланлосс уже хотел иметь в распоряжении надежное укрепление, способную выдержать осаду. Пока же Ланлосс ждал ответов на свои письма. Наместница ничем не могла ему помочь — Инхор и так сожрал достаточно денег из казны, да и потом, она для того и отправила сюда Ланлосса, чтобы он решил для нее проблему, а не наоборот. Тем временем разведчики генерала Айрэ составили подробные карты местности, нанеся на них даже тропинки контрабандистов, обзавелись своими людьми в деревнях, разведали, где находятся склады и как охраняют караваны. Получить эти сведенья не составило особого труда — местные землевладельцы настолько обнаглели от полной безнаказанности, что даже не пытались скрывать размах своей деятельности. Наместница — далеко, боги — еще дальше, а графы давно уже махнули рукой на предприимчивых подданных, довольствуясь скромной платой за закрытые глаза, а уж при последнем графе и вовсе наступила полная вольница — ему даже деньги были не нужны, лишь бы травка не переводилась. Новый граф, несмотря на всю осторожность, все равно вызывал настороженность у местной знати — похоже, он не нуждался в деньгах, строительство шло полным ходом, крестьянам, подвозившим в замок продукты, платили так щедро, что вскоре у разваливающихся ворот начала собираться очередь. Ланлосс Айрэ не понимал намеков, возвращал дорогие подарки, но при этом не пытался менять установленные порядки. Репутация нового графа Инхор не оставляла никаких сомнений: нынешнее спокойствие — затишье перед бурей, и привыкшие к вольготному житью дворяне собирались выстоять эту бурю, но не знали, куда непредсказуемый генерал нанесет первый удар.

Ланлосс же с удовлетворением выслушивал от разведчиков, что землевладельцы выставили круглосуточную охрану на полях, запасаются водой на случай поджогов, уменьшили подушную подать, взимаемую с крестьян чуть ли не вдвое. Вся эта суета соответствовала его планам — пусть стараются, тратят деньги и силы. Уверенность — половина победы, сомнение — путь к поражению. Стояла середина лета, когда гонец привез ответ на первое письмо Ланлосса. Он пробежал глазами по листу и улыбнулся — теперь можно было начинать: Иннуон согласился одолжить своему бывшему командиру необходимую сумму, представитель Ланлосса уже должен был получить в Суреме векселя. Еще через три дня пришел ответ и на второе письмо, его принесла странная синяя птица — даже на Островах Ланлосс не видел ничего похожего. Орден Алеон согласился на неслыханное нарушение собственного устава, правда, на это ушла половина одолженных денег. Проклятые ведьмы, не стесняясь, заламывали цену, когда знали, что у клиента нет другого выхода. Теперь осталось дождаться ответов от соседей, согласны ли они продать графу Инхор зерно. Но в этом Ланлосс не сомневался. Погода стояла замечательная, в меру тепло, достаточно дождей, урожай обещал быть лучшим за последние десять лет, как в его скудном графстве, так и у более благополучных соседей. Еще через неделю он получил ожидаемое согласие, подписал торговый договор и заранее внес оговоренную сумму, чтобы когда придет время сбора урожая, предприимчивым продавцам не пришло в голову повысить цену. Единственное, что все еще смущало Ланлосса — малочисленность его отрядов, но к осени и это обещало измениться. Бывшие солдаты со всей империи, вкусив мирной жизни и не получив ожидаемого удовольствия, возвращались к своему старому командиру. К тому времени, как нужно будет действовать, у него наберется достаточно людей.

XXVII

Белая ведьма пожала плечами и протянула Ланлоссу письмо магистра Иланы:

— Это ничего не меняет, господин граф. Я не стану делать то, что вы просите.

— Но ваш магистр приказывает вам!

— И что? Если мой магистр прикажет мне принести в жертву Ареду десять грудных младенцев, я тоже должна буду слепо подчиниться?

— По уставу вашего ордена — наверняка должны!

— Вот согласно уставу моего ордена я и отвечу за свои действия.

— Но вы не можете отказаться, ведь все пойдет насмарку!

— Вы не согласовывали со мной свои планы, поэтому теперь не удивляйтесь, что я с вами не согласна.

Ланлосс тяжело вздохнул — тщательно продуманный дорогостоящий план рушился из-за одной упрямой девчонки! И где у нее только силы берутся для такого упорства?! Худая, ветер дунет — пополам переломает, невзрачная какая-то, бесцветная, ни бровей, ни ресниц. Волосы, из вежливости называемые русыми, а на самом деле — мышиного цвета, даже глаза — и те настолько светлые, что кажутся прозрачными. А вот гляди ж, сказала «нет» и никак ты ее с места не сдвинешь. Но у Ланлосса не было выхода — за такие деньги орден пришлет другую ведьму, но пока она доберется сюда — урожай уже успеют убрать, высушить и даже продать. Он продолжил уговоры, на этот раз уже не размахивая приказом магистра, а пытаясь объяснить смысл своего кощунственного заказа:

— Послушайте, я не знаю, как вас зовут…

— Эрна, — белые ведьмы, вступив в орден, принимали новые имена и отказывались от фамилий. Каждое имя проверяли по спискам, чтобы избежать повторений.

— …Послушайте, Эрна, я понимаю, насколько необычна моя просьба, но это действительно необходимо. Иначе погибнут десятки, а то и сотни людей. У меня нет другого способа навести порядок в графстве не прибегая к силе! Я не хочу убивать крестьян!

— И поэтому вы решили уморить их голодом!

— Да нет же, я ведь все вам уже объяснял! Я закупил зерно и буду раздавать его крестьянам!

— И их хозяева отнимут у них ваше зерно, точно так же, как отнимают этот проклятый дурман, и будут перепродавать втридорога!

— Этого я не допущу.

— О, разумеется, вы хотите, чтобы обезумевшие от голода люди прибежали к вам за защитой, выбирая между голодной смертью и смертью от руки своих хозяев за предательство!

— Я хочу, чтобы в моем графстве выращивали пшеницу и рожь, а не дурман! Я хочу, чтобы перестали умирать дети! — Ланлосс даже не заметил, что впервые назвал Инхор «своим графством».

— Вы выбрали неправильный способ добиться желаемого.

— Это я слушал тринадцать лет подряд, пока мне не позволили поступать так, как я считаю нужным, и я выиграл эту войну. Справлюсь и здесь!

— Вот и справляйтесь, но без моей помощи. Вы хоть представляете, о чем просите? Отнять у земли животворную силу, погубить уже пробудившиеся к жизни растения! Только солдату могла придти в голову такая мысль. Вы что, настолько привыкли убивать?

Ланлосс покачал головой — твердая позиция девушки невольно вызвала в нем уважение. Как разительно отличалась эта спокойная уверенность в собственной правоте от скандалов, ежедневно устраиваемых его законной половиной. Он уже понял, что не сможет заставить хрупкую девушку исполнить приказ, но не оставлял надежды, что сможет переубедить ее:

— Я не хочу убивать. Хороший командир тем и отличается от плохого, что всегда старается беречь жизни своих людей. Я понимаю, вы не доверяете мне, но постарайтесь понять — наши желания совпадают. Мы хотим избавиться от дурмана, и так, чтобы при этом пострадало как можно меньше людей.

— Да, это так.

— Вы здесь уже сколько лет?

— Шесть.

— И за это время вы ничего не смогли изменить, не так ли? — Девушка пожала плечами: мол, что ж тут сделаешь. — Более того, я проверил документы — еще двадцать лет назад в Инхоре было восемь белых ведьм, теперь осталась только одна. Ваш орден меньше всего думает о страданиях живущих здесь людей. Крестьянам нечем платить за услуги белой ведьмы, а дворяне при необходимости могут выписать целительницу из Сурема.

Эрна молча слушала генерала: он не сказал ничего нового, но безжалостно показал корыстолюбие ордена, выбив из рук девушки самое действенное оружие — она больше не могла ссылаться на моральные запреты и служение Эарниру. Иначе получилось бы очень странно: весь орден, с магистром во главе, интересуют исключительно деньги, а она одна такая благочестивая осталась, ничем не запятнавшая синих одежд. Ланлосс продолжал:

— Я не обещаю, что это будет легко, не обещаю, что не будет жертв, но я, по крайней мере, хочу хоть что-то сделать! Вы же, со своим страхом запачкаться, лишаете меня единственного шанса на успех! Но я все равно не остановлюсь!

Он не стал продолжать, предоставив ведьме самой догадаться, чем закончится его борьба с местными порядками без ее помощи — сначала реки крови с обеих сторон, потом на удивление своевременный несчастный случай, и наместнице придется искать нового графа, который, уже, конечно, не станет рисковать своей драгоценной шкуркой, и все останется как есть. Девушка прожила в Инхоре достаточно долго, чтобы без дальнейших подсказок представить себе весь ход событий:

— А вы действительно ни перед чем не остановитесь, генерал Айрэ, — задумчиво ответила она, — вы так уверены, что я растрогаюсь и не отправлю вас на верную погибель?

Ланлосс покраснел, кажется, первый раз за последние двадцать, а то и более, лет:

— Я надеюсь, что вы прислушаетесь к голосу разума. Помогите мне — и я помогу вам. Инхор ведь не платит налоги не только в имперскую казну, но и в казну ордена. Вы задолжали за пять лет и в любой день вас могут отозвать отсюда в более благодатное место, не так ли?

Эрна молча кивнула, она со дня на день ожидала, что ее переведут в другую провинцию. С одной стороны девушка хотела вырваться отсюда, но если она уедет, местные крестьяне останутся без всякой помощи. Храм Эарнира в Инхоре был один на все графство, в единственном маленьком городе, прилепившемся на склоне гор, и храмовые целители весьма неохотно соглашались ехать в горы. Вот и получалось, что белой ведьме приходилось работать за них — лечить всех, кто обращался за помощью, хотя обычно орден Алеон не занимался целительством, за исключением лечения бесплодия. Она же и давала имена крестьянским детям, которых родители не могли отвезти в город, чтобы сделать это как полагается — в храме, благословляла браки и освящала поля. К ней приходили люди со всей округи, зная, что у них не заберут последние жалкие гроши за помощь. Если девушка уедет сейчас — орден никого не пришлет на замену, и крестьяне даже не смогут дать имена своим детям, как в древние темные имена, когда люди еще не поклонялись Семерым. Нет, Эрна должна остаться здесь, в Инхоре, где она действительно помогает нуждающимся. В любом другом месте белая ведьма, подобно своим сестрам, будет за огромные деньги возвращать мужскую силу жирным купцам и избавлять загулявших дам из высшего общества от нежелательных последствий полученного удовольствия. Противно.

Ланлосс, тем временем продолжал:

— У вас будет достаточно денег, чтобы уплатить налог и, при этом не брать ни гроша за свою помощь. Если вы боитесь, что начнется голод — я могу поручить вам раздачу зерна, а если все будет хорошо — я попрошу орден прислать еще несколько сестер в Инхор.

— Интересно, если я помолчу еще несколько минут, вы пообещаете возвести храм Эарнира в каждой деревне?

— В каждой — нет, но алтарь в каждой третьей — в следующем сезоне. — Ланлосс уже понял, что снова победил.

— Хорошо, я сделаю то, что вы просите, но, если вы обманете меня — ни одна женщина в мире не сможет родить вам наследника!

— Я еще не настолько сошел с ума, чтобы обманывать белую ведьму. А еще меньше я хочу обманывать вас.

Теперь, когда Ланлосс добился желаемого, он мог не скрывать свою симпатию к собеседнице:

— А знаете, Эрна, я все время пытался понять, кого же вы мне напоминаете, но только сейчас догадался. Вы очень похожи на наместницу Энриссу, хотя на первый взгляд оно и незаметно.

И впрямь, невзрачная девушка чем-то неуловимым походила на блистательную наместницу — то ли поворотом головы, то ли привычкой пристально смотреть в глаза во время разговора, то ли неожиданно прорезающейся едкой ироничностью. Удивительно, как много общего оказалось между первой красавицей империи и серой мышкой из ордена Алеон, даже обет целомудрия. Белые ведьмы, так же, как и наместница, блюли девство. Эарнир не требовал от них верности, но потерявшая невинность девушка неизбежно теряла магическую силу, ослабляя тем самым орден. Посему нарушивших обет строго наказывали. Никто за пределами ордена не знал, как именно, но слухи ходили самые устрашающие. Правда, согрешившую ведьму почти всегда можно было выкупить за соответствующую плату, возмещающую ордену все потери, но плата была настолько высока, что даже графы и герцоги предпочитали удовольствия подешевле. И хотя закон не карал мужчину, с чьей помощью белая ведьма переставала быть таковой, найти желающих на этот запретный плод было ничуть не легче, чем на девство наместницы, охраняемое со всей возможной строгостью.

— А вы наблюдательны, мало кто замечает. Мы с ней троюродные сестры.

XXVIII

Такой беды в Инхоре не помнили даже старожилы — пол лета стояла прекрасная погода, а потом полил дождь. Да не просто покапало, а зарядило всерьез, без перерывов, днем и ночью с неба лила вода. Размыло немногочисленные дороги, а по тропинкам и вовсе стало невозможно пробраться, перевалы в горах завалило снегом, горные реки вышли из берегов и сметающими все на пути потоками ринулись вниз. Урожай сгнил на корню, дождь не знал снисхождения и не признавал разницы между злаками и травой, корнеплодами и дурманом, погибло все. После трех недель нескончаемых дождей погода, казалось, сжалилась над людьми, выглянуло солнце, но уже на следующий день началась страшная жара, засуха за считанные дни высосала всю влагу, насквозь пропитавшую землю и тогда стало понятно, что если небеса не сжалятся, погибнут даже те крохи, что уцелели под дождем.

Ланлосс не терял времени даром, к концу дождей крепость была готова, он перевез туда ругающую его почем свет стоит жену и разместил солдат в наскоро сооруженной казарме. Как только дороги чуть подсохли, под надежной охраной начали прибывать подводы с зерном от соседей, теперь, небось, кусающих себя за локти, что продешевили. Поставки удалось сохранить в тайне, для всех подводы везли дерево для графской мебели, мрамор для графских купален, бочки для графского вина и прочие необходимые в хозяйстве вещи. Все это время отставной генерал исправно навещал белую ведьму, он даже предложил ей перебраться в новую крепость, на всякий случай, но Эрна отказалась. Девушка выглядела еще хуже, чем в начале их знакомства, она похудела и утратила последние краски, оживлявшие блеклое лицо — заказ графа нелегко давался белой ведьме. Чтобы устроить такое бедствие с погодой во всем графстве, нужно было объединить усилия трех, а то и четырех ведьм, Эрне же пришлось справляться самой. Вдобавок к этому, она по прежнему терзалась сомнениями, глядя на страдающую от колдовства землю, а ведь самое страшное еще не началось — голод ожидал впереди. Ланлосс чувствовал себя виноватым перед своей недобровольной сообщницей и старался, как мог, загладить вину. Он приезжал почти каждый день, рассказывал — сначала, как продвигается строительство, потом — как подвозят зерно, как со всей империи собираются в его отряды люди. Генерал и сам не заметил, как эти визиты стали важной частью его жизни, когда из-за дел случалось пропустить день — он дольше обычного не мог заснуть, ощущал смутное беспокойство. Приходить к Эрне, рассказывать ей, что произошло за день, смотреть, как она внимательно слушает, положив подбородок на сложенные руки, пить горячий травяной настой с медом, а иногда и просто молчать, подкладывая ветки в дымящий очаг — без этого он уже не представлял свою жизнь. Белая ведьма ничем не показывала, что ждет его, не давала советов и почти не задавала вопросов, она вообще мало говорила, но каждый раз генерала встречала открытая дверь, а в котелке на огне кипела вода.

Возвращаясь домой Ланлосс с возрастающей горечью смотрел на свою жену. Теперь, когда их новый дом достроили, он уже не мог под благовидным предлогом жить в шатре и был вынужден поселиться с супругой под одной крышей, к счастью, в разных комнатах. Резиалия была недовольна всем: и этим каменным сараем, в котором приходилось жить вместо удобного замка, и старухой-горничной, и отсутствием светской жизни — никаких балов и приемов, где она могла бы блеснуть столичными нарядами и личным знакомством с наместницей, а более всего — мужем, до сих пор не зачавшем ей ребенка. Нельзя сказать, что Ланлосс не старался, он исправно исполнял супружеский долг, пересиливая нежелание, просто прошло еще слишком мало времени, но ждать Резиалия не умела и не хотела. Графиня понимала, что только ребенок навсегда обезопасит ее от возможного развода. Она постоянно жаловалась не только мужу, но и всем, кто попадался под руку, немногочисленная прислуга уже шарахалась от хозяйки, а среди солдат пополз слушок о мужской несостоятельности их любимого генерала. Впрочем, ему молчаливо сочувствовали — с такой женой и белый огонь не поможет, послушаешь, как ругается — и… кгм, руки опускаются, а как разойдется — так и вовсе за грань мира убежать захочется. Грань мира оставалась для Ланлосса недосягаемой мечтой, и он старался проводить с супругой как можно меньше времени, каждый раз находя неотложные дела. Вот и сегодня он оставил на столе недоеденный ужин, неожиданно вспомнив, что не успел поговорить с капитаном разведчиков. Разговор, против ожидания, получился весьма коротким, капитан только что вернулся из двухдневного рейда и валился с ног от усталости. Ланлосс успел выяснить, что горные тропинки как раз подсохли, и со дня на день нужно ждать каравана с остатками прошлогоднего товара, и отпустил разведчика спать, толку от того все равно было мало, а на карту можно будет посмотреть завтра с утра, все равно за ночь ничего не изменится. Наступило любимое время суток Ланлосса — долгий летний вечер, когда солнце уже спряталось за горизонтом, но еще светло, и только тонкий серпик луны просвечивается в сером небе. Генерал спокойно переносил жару, но, как и любой нормальный человек, радовался вечерней прохладе, вдыхая остывший воздух. Возвращаться домой и снова видеть Резиалию не хотелось до ужаса, бродить по лагерю без дела — тоже, и Ланлосс решил прогуляться, а заодно и навестить Эрну. Он уже был у нее сегодня, но ведьма поздно ложилась спать, можно было подъехать, рассказать ей о результатах разведки, посоветоваться, сколько еще дней нужно поддерживать засуху. Рыжий конь генерала успел выучить дорогу к небольшому домику белой ведьмы, лежащему на отшибе горной деревушки, и Ланлосс отпустил поводья. Он почти задремал в седле, когда умное животное остановилось перед дверью хижины — перед сорванной с петель дверью, лежащей на земле. В доме никого не было.

XXIX

Расспросы не помогли — крестьяне клялись всеми богами, что ничего не видели и не слышали, Ланлосс не верил, но не пытать же своих собственных подданных, и без того запуганных хозяевами! Искать Эрну нужно было по-другому, и он делал все возможное, каждый день с ужасом ожидая, что засуха прекратится. Пока солнце выжигало землю, он мог быть уверен, что белая ведьма жива и исполняет уговор. Жара спала на десятый день после исчезновения Эрны, и генерал Айрэ потерял всякую надежду, но продолжал поиски. Нужно было найти виновного и раз и навсегда показать, кто хозяин в Инхоре, но на самом деле Ланлосс хотел отомстить. Его разведчики прочесывали горы в поисках пещер или уединенных хижин, под видом наемников проникали в дворянские усадьбы, по большей части напоминавшие настоящие крепости, слушали пьяные разговоры в деревенских тавернах. И все без толку, белая ведьма пропала бесследно.

Остальные события, тем временем, развивались по плану: Ланлосс перехватил два больших каравана с «товаром» и несколько меньших партий и, без долгих разбирательств, развесил всех контрабандистов вдоль единственного в Инхоре имперского тракта, запретив родственникам хоронить тела, а жрецам Келиана — провожать покойников. Разумеется, он не ждал, что этого окажется достаточно, и местное население сразу испугавшись, вернется к трудам праведным, но, как Ланлосс и рассчитывал, оставшиеся контрабандисты взвинтили цены за доставку до заоблачных высот, никому не хотелось за гроши рисковать не только жизнью, но и посмертием. Торговцам дурманом пришлось серьезно призадуматься, стоит ли отправлять и без того скудные остатки запасов сейчас, заплатив вдесятеро, или лучше подождать, пока все успокоится. Тем временем агенты Ланлосса в Суреме отслеживали, кто из ростовщиков одалживает деньги дворянам из Инхора и под какое обеспечение. Доклады ложились на стол наместницы, и Ланлосс надеялся, что Энрисса разберется, что делать с этими сведеньями. Сам же генерал по мере сил перекрыл дороги и выслал лучников отстреливать почтовых голубей — он заблаговременно отрезал связь с остальным миром, не сомневаясь, что его действия вызовут поток жалоб, и наместница не сможет оставить их без внимания. А так, пока все вскроется — уже будет поздно что-либо предпринимать. Ланлосс понимал, что вешать нужно не наемников, а хозяев, а это уже чревато — не так-то просто в Великой и Священной империи Анра казнить дворянина без суда, графским произволом, даже если и есть за что. А проводить суд по всем правилам — так попробуй докажи, что именно этот лорденыш продает дурман подводами. То, что это всем известно — для судьи не аргумент, а вот звонкие монеты, которых подсудимый не пожалеет ради собственной бесценной шкуры — вполне. Поэтому правосудие в Инхоре в ближайшие полгода обещало быть строгим, неподкупным и очень быстрым. Ланлосс несколько переоценил свои возможности, и жалобы в том или ином виде доходили до наместницы, но Энрисса с любопытством наблюдала за ситуацией в Инхоре и не вмешивалась. Она не ожидала, что Ланлосс действительно наведет в графстве порядок, но раз уж он так рьяно взялся за дело — наместница подождет и посмотрит, чем все закончится. А жалобы всегда потом можно будет использовать, если граф Инхор вдруг начнет проявлять непокорность. Энрисса не сомневалась, что к концу года в красивой сафьяновой папке накопится столько бумаг, что Ланлосса Айрэ можно будет при желании четвертовать.

А голод уже подступил вплотную и оскалил зубы, глядя в измученные лица людей. Запасы как раз вышли, на новый урожай можно было не рассчитывать, а страх пока что не позволял подзаработать обычным способом — контрабандой. В самом графстве без денег ничего не купишь, а к соседям, чтобы обменять траву на хлеб, не пробраться. Границы закрыты, даже на горных тропинках, испокон века известных только местным жителям, маячили теперь фигуры солдат в форменных плащах графских цветов: черных с золотом. Эти два цвета буквально заполонили Инхор, никто и не думал, что у нового графа столько людей — пришел-то он с одним небольшим отрядом. Ланлосс терпеливо выжидал, продолжая поиски. В победе он не сомневался, но не испытывал от этого радости. В народе нарастало недовольство, стали приходить первые сообщения о разгромах дворянских усадьб — оголодавшие крестьяне искали зерно, дворяне начали отправлять свои семьи за пределы Инхора. Ланлосс не препятствовал отъезду женщин и детей, но главам семейств настойчиво предписывалось оставаться в поместьях. Граф, отбросив всякую осторожность, прямо заявил, что если его вассалы не в состоянии поддерживать порядок в своих владениях, он найдет более достойных на их место. Вассалы бросились подавлять крестьянские волнения силой и, на первых порах добились некоторых успехов, но ожидавший этого Ланлосс, выбрал несколько подходящих жертв среди дворян среднего достатка и лишил их земельных наделов под предлогом крестьянских жалоб на жестокое обращение. Жестокость была налицо, пепелища на месте деревень еще не успели остыть, а болтающиеся в петлях висельники отбивали всякую охоту оспаривать решение графа. Землевладельцы оказались между двух огней: с одной стороны, озверевшие от голода крестьяне, и законное требование графа навести порядок, с другой стороны — наказание за любое применение силы. К тому же Ланлосс оказался весьма осторожен, и подстроить ему несчастный случай никак не удавалось, а вызывать графа на дуэль было чревато крупными неприятностями — несмотря на хромоту за генералом Айрэ шла слава первого меча империи. Вот и пришлось идти к графу на поклон, признаваясь в своем бессилии. Ланлосс собрал со знати долговые обязательства и только тогда организовал раздачу зерна крестьянам, строго следя, чтобы ни одно зернышко не ушло на сторону. Он обещал Эрне, что невиновные не пострадают. Генерал все еще продолжал поиски, но уже из чистого упорства, не надеясь найти даже тело. Сердцем он отказывался принять печальную правду, но умом понимал — маленькая ведьма давно мертва. Каждый день он перебирал имена дворян, пытаясь определить похитителя, но с равным успехом это мог сделать любой из них, озабоченный судьбой урожая. Только от полного отчаянья можно было решиться украсть белую ведьму, вызвав тем самым гнев ордена Алеон. Нигде, кроме Инхора, подобное кощунство не сошло бы безумцу с рук, но Инхор в ордене давно уже списали со счетов, поэтому Ланлосс и не обращался к магистру Илане за помощью, понимая, что та предпочтет оставить безнаказанной гибель одной из сестер, но не позволит, чтобы их договор получил широкую огласку.

День, когда к Ланлоссу вернулась надежда, с утра ничем не отличался от всех предыдущих дней. Генерал мужественно выдержал завтрак в обществе супруги и ушел на ежедневное утреннее совещание с командирами отрядов. Дела шли неплохо: до нового урожая можно было не беспокоиться о контрабанде, раздача зерна проходила без волнений, запасов хватало, чтобы перезимовать. Ланлосс уже выслушал всех командиров и наметил план действий на ближайшие несколько дней, когда капитан разведчиков доложил, что с генералом хочет поговорить один из его людей. Здоровенный рыжий парень с торжествующей ухмылкой выложил на стол перед генералом деревянный кругляш, украшенный резьбой, на кожаном шнуре, чтобы носить на шее. Ланлосс повертел деревяшку в руках — грубая работа, вон, даже кора осталась, резьба кривая, да и дерево самое обычное, уж никак не алмазная ель или чешуйчатый дуб:

— И что это такое?

— Это, — ухмылка разведчика стала еще шире, — это, ваше сиятельство, амулет такой, особый, я за него двадцать монет отвалил.

Ланлосс все еще не понимал, о чем идет речь:

— И?

— А то, что амулет этот от магии белых ведьм защищает! Только в обычное время красная цена ему — две, ну три монеты. Кто ж в здравом уме от белых ведьм защиту искать будет? А тут целых двадцать монет запросил старый хрыч! Я ведь как подумал — не девицу на выданье украли, а магичку. Боязно должно быть, а вдруг рассердится? Потом ведь ни к одной девке близко не подойдешь, а то и вовсе все хозяйство отсохнет, говорят, они и такое могут. Ну, я и решил местных колдунов потрясти, вдруг кому такие амулеты в последнее время заказывали. Но ведь не придешь же просто так, не спросишь: а не делал ли ты, дед, такие вот амулетики, а если делал — то кому?

Ланлосс сообразил, к чему клонит парень. Колдуны и колдуньи обычно не обладали магическими способностями, колдуны так уж точно. Среди женщин иногда попадались обладающие природным даром, но не прошедшие обучения в ордене — белые ведьмы искали девочек с магическими способностями по всей стране и забирали на воспитание, но даже они не могли проверить каждого ребенка в каждой деревне. Занимались доморощенные волшебники целительством, чаще всего и в самом деле хорошо разбираясь в травах, мастерили амулеты для доверчивых простаков, на тех же простаков наводили или снимали порчу, в зависимости от заказа. Власти смотрели на все это сквозь пальцы, пока старушки-знахарки не начинали продавать яды или губить девок неумелым вытравлением плода. В Инхоре, где не хватало жрецов и была всего одна белая ведьма, колдунам вышло полное раздолье. Лекарство у них, правда, было одно — желтая травка во всевозможных видах, но другие целители крестьянам все равно оказывались не по карману.

— Ну, я по кабакам послушал, пяток колдунов набралось, к каждому пришел, амулет сделать попросил, четверо по две монеты запросили, как и полагается, а пятый, зараза такая, сразу двадцать заломил, ну, я и давай возмущаться, что за цены такие непомерные! А он мне и разъяснил, что дружинники лорда ихнего к нему за этими амулетами повадились, а работы там много, трудной, да и дерево нужное у него закончилось, пришлось покупать, мол, даже за двадцать монет себе в убыток делает, одно дерево дороже стоит, а ведь еще резьбой покрывать, да зачаровывать. Ну, я его послушал-послушал, отдал двадцать монет, живоглоту, а амулета нужно было еще день подождать, пошел в таверну — а там служивая братия гуляет, и у каждого на шее такой амулет болтается, не соврал старик. Про дерево-то, конечно, набрехал, ему красная цена пять грошей и то на ярмарке, а про заказы правду сказал. А на утро я амулет забрал и сразу назад, доложиться.

— Чья деревня?

— Лорда Артона.

— Понятно. Я твой должник, Иржи, — всех своих людей Ланлосс знал по именам, вне зависимости от того, как долго они ему служили, — получи у казначея сто монет.

— Да я только двадцать потратил!

— А остальное — награда за сообразительность.

— Спасибо, ваша светлость, только я не за деньги, честно.

— Знаю, иди, давай, мне подумать надо.

Рыжего сразу и след простыл, Ланлосс присел на край стола, задумчиво вертя в руках амулет. Никаким лордом Артон Кайрэн, ближайший родич предыдущего графа, не был. Лордами именовали только графских и герцогских сыновей, уже их дети теряли право на титул и довольствовались общим для всех дворян обращением «господин». Но, учитывая, что Артон владел доброй половиной плодородной земли в графстве, до сих пор не нашлось желающих указать ему на это вопиющее нарушение геральдических правил. Как раз Артона Ланлосс и подозревал с самого начала — самозваному лорду было что терять, а наглости хватило бы и на десятерых, но без твердой уверенности генерал не мог ворошить осиное гнездо раньше времени. Теперь он знал, кто похитил Эрну. Но была ли она до сих пор жива? Этого Ланлосс не мог знать, хотя и появилась некоторая надежда. Для защиты от покойницы амулеты ни к чему. Генерал вызывал к себе капитана разведчиков, приказал выяснить, в какой из своих пяти усадьб на данный момент находится Артон, уточнить, сколько людей охраняют его сиятельную особу, освободить от патрулирования достаточно солдат. Планы штурма у Ланлосса были готовы заранее, генерал не любил неожиданностей в бою, если, конечно, не подготавливал их заранее. В победе Ланлосс не сомневался — Артон никогда не сражался на поле боя и был твердо уверен, что число всегда пересиливает умение. А после победы… о, теперь у Ланлосса было достаточно оснований, чтобы казнить обнаглевшего дворянина даже с соблюдением всех правил, законы империи защищали неприкосновенность белых ведьм наравне с жрецами Семерых (маги Дейкар в подобной защите не нуждались, сумасшедших самоубийц и так не находилось). А если добавить к этому смехотворное обвинение в присвоении титула, то доказывать, что не-лорд Артон уже много лет держит в руках основную торговлю дурманом, не понадобится: и без того вполне достаточно преступлений, чтобы укоротить его на голову.

XXX

Согласно народной мудрости, кошка всегда знает, чье молоко вылакала, а вор — у кого украл. Не удивительно, что Артон отыскался в самой отдаленной из своих крепостей, высоко в горах. Никаких дорог туда не вело, единственная тропинка доходила примерно до середины пути, упираясь в отвесную скалу, а дальше припасы и людей поднимали на лебедке. Подобная неприступность позволяла обходиться небольшим числом охраны, но на отсутствие аппетита здоровые лбы не жаловались, а посему механизм исправно скрипел, доставляя к столу самозванного лорда и его людей все самое лучшее, что могла предложить скудная округа. Учитывая неурожай, даже самое лучшее выглядело весьма непритязательно. Солнце уже клонилось к закату, охрана у лебедки только что сменилась, когда на тропинке показались несколько крестьян со старым мулом, нагруженным огромными корзинами с брюквой. Оставалось только удивляться, как бедная скотина дотащила такой груз, не отдав концы по дороге. Один из них сложил ладони лодочкой и крикнул наверх:

— Эй, принимайте товар, нам еще вниз возвращаться!

— А чего так поздно-то? Темнеет уже!

— Так мул, паскуда, два раза по дороге падал, все рассыпал, пока собрали, вот и припоздали.

— Угу, и теперь нам жрать вашу грязную брюкву!

— Уж чем богаты. Скоро и такой не будет.

— Ладно, хорош препираться, распустили языки по колено, цепляйте корзины и чтоб духу вашего тут не было!

Крестьяне и сами спешили, спускаться по узкой тропинке среди ночи, да еще с подслеповатым мулом — то еще удовольствие.

Корзины медленно ползли наверх, раскачиваясь на ветру, солдаты подгоняли вертевших ворот долговых рабов. Рабство в империи запретили уже много сотен лет как, но если человек задолжал лорду, денег у него нет, а лорд милостиво позволяет долг отработать, то какое же это рабство? Все по доброй воле: и крестьянина никто не заставлял в долги влезать, и лорд мог бы должника в тюрьму упечь, семью без кормильца оставить. По странному совпадению, чем дальше графство или герцогство находилось от Сурема, тем чаще в нем встречались такие должники и благодетели. Вот и сейчас двое несчастных с натугой поворачивали тяжелый ворот, а здоровые молодые парни стояли рядом и поторапливали их — скрип лебедки мешал доблестным стражам пристроиться на ночлег. Наконец, корзины оказались наверху. Тащить припасы в погреб у патрульных не было ни малейшего желания, да не их это дело, крестьяне не могли отойти от лебедки, а кухонная прислуга давно уже легла спать, так поздно обычно продукты не привозили. Корзины, поминая Ареда и его матушку, оттащили под навес, да там и оставили до утра. Брюква — не свежая рыба, может ночь постоять, ничего с ней не случится. Через некоторое время тишину нарушал лишь слаженный храп.

Крутильщики ворота проснулись от весьма неприятного ощущения холодной стали у горла, а для спящих стражников эта ночь оказалась последней. Два подростка быстро объяснили ошарашенным крестьянам, что у них появилась замечательная возможность расплатиться с долгами раз и навсегда. Впрочем, если они предпочитают сохранить верность своему хозяину — это всегда можно устроить… только получив утвердительные кивки, они вытащили из ртов своих подопечных кляпы. Разбросанная брюква и пустые корзины лучше всяких слов объясняла, откуда взялись одетые в черное ночные визитеры с вымазанным углем лицами, умирать за славящегося своей скупостью и жестокостью Артона никто не пожелал, и щедро смазанная маслом лебедка бесшумно заработала, поднимая наверх такие же черные фигуры. Через несколько часов отобранные Ланлоссом двести человек бесшумно разошлись по замку, безжалостно вырезая спящих, почти не встречая сопротивления, и к рассвету все было кончено. Уцелевших в бойне охранников и прислугу заперли в погребе, а бесцеремонно вытащенного из теплой постели любовницы лорда притащили к Ланлоссу, в чем нашли — в белой кружевной ночной рубахе и спальном колпаке. На серьезном лице генерала не появилось и тени улыбки, хотя его солдаты, не стесняясь, ржали, тыча пальцами в нелепую фигуру грозного хозяина округи. Они и не сомневались, что их генерал проучит наглеца, но такого удовольствия даже не ожидали — не часто увидишь сиятельного лорда в исподнем. Сквозь смех пробивались ехидные комментарии:

— Ну и свинья! Вы гляньте сколько жиру!

— Нее, такую тушу надо напоследок вниз спускать, а то веревка лопнет!

— А как он, интересно, с бабой спит? Раздавит же!

— Да снизу, как еще?

— Это еще посмотреть надо, кто из них баба!

— Не, шлюха у него точно баба, я сам видел!

— Еще скажи — щупал!

— А и пощупаю!

Безжизненно ровный голос генерала прервал поток грубого солдатского остроумия. Ланлосс задал пленнику всего один вопрос:

— Где ведьма?

— Вы ответите за этот разбой! Я буду жаловаться наместнице!

Генерал, казалось, сразу же потерял всякий интерес к визжащему толстяку и тем же ровным голосом приказал стоявшему рядом с ним здоровенному детине:

— Сбросить погань вниз.

— Стойте, стойте! Она в камере, под погребом, там есть проход в пещеры, я покажу!

Еще через полчаса лекарь уже хлопотал над мечущейся в бреду женщиной. Ланлосс наблюдал за отправкой пленных вниз, стараясь не смотреть под навес. Не сейчас, иначе он сломает мерзавцу шею голыми руками, а позволить себе такую роскошь мог генерал Айрэ, но никак не граф Инхор. Артона Кайрэна ждал законный суд и публичная казнь на городской площади, и все же Ланлосс с трудом сдерживался. Примерно через час лекарь подошел к графу:

— Все в порядке, ваше сиятельство. Сухожилия не порваны, суставы я вправил, ожоги перевязал, а рубцы уже и сами поджить успели. Шрамы останутся, но глаза целы, хвала Эарниру. Одна рана уже загнивать начала, оттого и бред, я вычистил, настоем напоил, она вроде уснула. Пока спит — можно вниз переправить. Но очень осторожно, на ней живого места не осталось.

Только тогда Ланлосс заставил себя подойти и взглянуть на спящую девушку. Свежая повязка на две трети скрывала лицо Эрны, на правой руке, свесившейся с носилок, не хватало трех ногтей. Ланлосс наклонился и осторожно поднял девушку на руки — она почти ничего не весила, одеяло, в которое ее закутали, сползло, открывая перетянутую бинтами грудь:

— Я сам ее отнесу, — шепотом сказал генерал лекарю.

— Да вы не беспокойтесь, я ей маковый отвар дал, теперь в колокол над ухом бить можно, — но Ланлосс продолжал шептать:

— Сколько она будет спать?

— Хорошо бы весь день, но уж часа три-четыре — точно.

Корзину спускали так медленно, что, несмотря на легкую ношу, у Ланлосса затекли руки, но он стоял, прижимая Эрну к себе, и не шевелился. Он боялся, что девушка проснется, боялся посмотреть ей в глаза и увидеть в ее взгляде ненависть к подлинному виновнику всех своих бед. Сначала уговорил на колдовство, любой белой ведьме противное, а потом защитить не сумел. Генерал Айрэ не вчера родился на свет, и полжизни провел на поле боя, ему приходилось и убивать, и посылать на смерть, и утешать рыдающих вдов, но никогда раньше он не чувствовал за собой вины — каждый раз он знал, что у него нет иного выхода. Теперь это знание не помогало. По тропинке спящую ведьму осторожно снесли вниз на носилках, она так и не проснулась, только стонала во сне. Ланлосс приказал освободить для больной самый лучший дом в деревне — лекарь не советовал везти ее дальше; половину солдат отправил конвоировать пленных в крепость, половину оставил при себе, ответного удара он не опасался, но мало ли что со страха в голову взбредет. Сам он поселился в том же доме, твердо решив, что пробудет здесь столько времени, сколько понадобится, пока не убедится, что с Эрной все в порядке, а все, кому нужно, найдут графа и в горной деревне. Любезная же супруга может убираться к Ареду, если ее что-то не устраивает.

Девушка очнулась на следующий день, уже под утро, когда просидевший у ее постели ночь Ланлосс, наконец, задремал. Разбудило его знакомое ощущение пристального взгляда, он вскинулся, огляделся по сторонам — в комнате никого не было; только тут он заметил, что Эрна смотрит прямо на него сквозь узкую щель в повязках. Он виновато пожал плечами:

— Я тут задремал, кажется. Ты как? — он словно забыл, что до похищения был с ведьмой на вы.

Голос Эрны едва можно было расслышать:

— Вроде бы жива?

— С тобой все будет в порядке, лекарь так сказал, — про шрамы Ланлосс предпочел сейчас не вспоминать. Женщины ведь по-другому устроены — это солдату на красоту плевать, лишь бы уцелеть, а девушка, пусть и невзрачная, как узнает, что лицо изуродовано — так и жить не захочет. Пусть сначала все заживет, а там посмотрим. Одно генерал знал точно: со шрамами или без, больная или здоровая, а никого дороже у него нет и не будет.

Эрна, похоже, тоже забыла, что они были на вы, а может, решила не вспоминать:

— Ты прости, я не удержала больше, — девушка виновато вздохнула.

Он не сразу понял, о чем она говорит, за что извиняется, а когда осознал, снова покраснел — что за женщина, вместо того, чтобы проклинать, просит у него прощения, что не смогла поддерживать заклинание под пыткой!

— Ты умница, ты все сделала, как надо.

— Он хотел, чтобы я благословила его поля. Хотел успеть вырастить еще один урожай до снега. Только травку, мерзавец, только травку. Его крестьяне кору с деревьев сдирают, землю жрут, — она задыхалась жарким шепотом, — а ему травка нужна.

— Я с него шкуру спущу, никто больше не посмеет, никто! — Ланлосс сжал узкую ладонь девушки.

Теперь он понимал, что случилось — по иронии судьбы Артон понятия не имел, что держит в руках виновницу неурожая, он просто хотел воспользоваться ведьмой, так же, как ею воспользовался сам Ланлосс. Он ничем не отличается от этого негодяя, разве что обошелся без пыток. Эрна попыталась улыбнуться, но не смогла — мешала повязка:

— А я знаю, о чем ты думаешь. Но это не так, я сама согласилась, и если у тебя получилось — то все не напрасно. Ты ведь просил не за себя, а тот только о наживе думал. А ведь у него денег столько, что и пять неурожаев переждать может.

— Я… я не об этом думал, то есть, не только об этом.

На этот раз девушка молчала так долго, что Ланлосс уже решил, будто она опять заснула, и уже собрался встать, размяться, когда услышал ее ответ:

— Ты не спеши говорить это сейчас. Подожди, пока снимут повязки, может, передумаешь.

— Не передумаю! Мне все равно! — Конечно, она же сама целительница, понимает, что за следы остаются от таких ожогов, белую ведьму не обманешь. — Мне все равно, что ты ведьма, плевать, какое у тебя лицо! Я заплачу ордену любые деньги!

— У тебя нет денег, Ланлосс, а твою жену сосватала наместница. Орден побоится пойти против ее воли.

— Значит, обойдемся без ордена.

— Ты даже не спросил меня.

— Я спрашиваю сейчас: будешь со мной? — Ланлосс и сам не знал, что сделает, если она скажет «нет».

— Если ты сам не передумаешь. А сейчас уходи.

— Я буду тут, недалеко, — но девушка уже закрыла глаза.

Ланлосс не смог уснуть, несмотря на три бессонные ночи, он сидел на разваливающемся крыльце и размышлял над словами Эрны. Опять ей платить за его желания. Илана не станет возражать наместнице, если он настоит на своем — девушка окажется беззащитной перед орденом, без магической силы и законного статуса. Он не сможет ни развестись с Резиалией, ни выкупить Эрну, все, что он предложит ей взамен магии и уверенности в завтрашнем дне — сомнительное положение любовницы графа, которого в любой день могут пристрелить из-за угла. Нет, он должен оставить все, как есть. Пусть лучше Эрна решит, что он испугался.

* * *

Белая ведьма поправлялась медленно, Ланлоссу пришлось уехать в город, не дождавшись ее выздоровления. Перепуганные незавидной судьбой Артона, дворяне наперебой спешили изъявить графу свои верноподданнические чувства. Граф изъявления принимал, но, не страдая излишней доверчивостью, требовал в качестве знака доброй воли подписать покаянный лист, в котором перечислялись все грехи кающегося, начиная с торговли дурманом, заканчивая богохульством в пьяном виде три года назад на праздновании в храме Эарнира, или осуществлением права первой ночи, отмененного тысячу лет назад. Подписавшие покаяние дворяне возвращались в свои усадьбы, удивляясь поразительной осведомленности графа, самые осторожные на всякий случай меняли всю прислугу. Отказаться никому не приходило в голову, из окна графского кабинета были хорошо видны бренные останки Артона Кайрэна, выставленные на площади.

Эрну Ланлосс поселил в своем городском доме, не желая рисковать. Синие одежды ордена Алеон надежно защищали девушку от дурной молвы, а мнение Резиалии, оставшейся в горном замке, интересовало Ланлосса меньше прошлогоднего снега. После недолгой борьбы отвращение к вздорной женщине пересилило в нем желание обзавестись законными наследниками, и он не спешил возвращаться к супруге. Следуя принятому решению, Ланлосс перестал навещать Эрну, довольствуясь ежедневными докладами лекаря о ее состоянии. Тот удивлялся, что белая ведьма не может исцелить себя сама и поправляется даже медленнее, чем должна была бы. Ланлосс догадывался, в чем дело: девушка потратила слишком много сил на заказанное им колдовство, а потом не успела восстановиться. Он отчаянно скучал по Эрне и, не выдержав, позволил себе поблажку — заходил в ее комнату ночью, ненадолго, просто взглянуть, убедиться, что она никуда не исчезла. Днем он старался даже не заглядывать на второй этаж, подальше от соблазна. Поток кающихся грешников иссякал с каждым днем — не так уж много было в Инхоре дворян, и Ланлосс понимал, что не может до бесконечности оттягивать возвращение в замок. В конце концов, старый графский дом был просто не предназначен для зимы — после первого же снегопада ветхая крыша провалилась сразу в двух местах, прожорливые печи сжирали столько дров, что можно было отопить полгорода, а все равно приходилось кутаться в плащ. Разваливающееся сооружение совершенно не подходило для слабой больной женщины, но не мог же он привезти Эрну в свой замок и поселить рядом с Резиалией!

Наконец, наступил день, когда лекарь снял с лица девушки повязки. Эрна сразу попросила зеркало, долго смотрела на свое лицо, но, против опасений, не разразилась рыданиями. А вот молоденькая служанка, которую Ланлосс приставил к ведьме, не смогла сдержать слез. Эрна и раньше-то красотой не отличалась, а теперь и вовсе стала страшной. Бледную кожу лица пересекали отвратительные красные полосы шрамов, такие же полосы выглядывали из выреза платья, а в серых волосах заметно проглядывал белый цвет. Вечером того же дня Ланлоссу передали, что белая ведьма просит его зайти. Генерал предпочел бы заново пережить самые страшные минуты своей жизни, чем исполнить эту просьбу, но отказать не смог. Заплаканная служанка открыла графу дверь и шмыгнула в коридор, Эрна поднялась навстречу гостю, и Ланлоссу стоило большого труда не отвести взгляд. Испугали его не шрамы — за годы войны приходилось видеть раны и пострашнее, а взгляд девушки — спокойный, но совершенно пустой. Она подождала, пока Ланлосс как следует рассмотрит ее:

— Да, вот так. Ты давно не приходил.

— Я приходил, только ты уже спала.

Девушка усмехнулась:

— Я не спала.

— А я все боялся разбудить.

Они помолчали некоторое время, Ланлосс мучительно подбирал слова, Эрна смотрела в окно.

— Ну вот, ты меня увидел. Правда, все решилось само собой? Твоя жена, хоть и вредная, зато красивая.

— Не говори ерунды! Я ее видеть больше не хочу.

Эрна вздохнула:

— Не будем ругаться. Вообще-то, я тебя позвала попрощаться. Я возвращаюсь в Сурем.

— Почему? Ты же хотела остаться, говорила, что нужна здесь, на твое место ведь никого не пришлют. — Ланлосс загнал внутрь рвущиеся из сердца слова, то, что хотел сказать на самом деле: «Ты нужна мне, ты не можешь уехать!»

— Я теперь уже нигде не нужна. Помнишь легенду о княжеском скороходе? Он так спешил доставить своему господину вести с поля боя, что надорвался. Помощь успела вовремя, и князь победил, но скороход с тех пор мог ходить только медленным шагом.

— Да, я помню. Князь наградил скорохода — отдал ему в жены свою единственную дочь и даровал замок с землями.

— Это легенда, Ланлосс. На самом деле князь выгнал бывшего скорохода вон, и тот умер от голода.

Только теперь Ланлосс действительно понял, почему девушка не смогла исцелить свои раны. Она не просто растратила силы, она надорвалась, как тот скороход, и теперь готова принять ту же самую участь.

— Ты хочешь вернуться в орден? Но что ты там будешь делать?

— Не знаю, — девушка пожала плечами, — если повезет — помогать целителям, если нет — чистить котлы на кухне. Так порой случается.

Напряжение, в котором Ланлосс пребывал все эти дни, внезапно отпустило, и он с удивлением заметил, что, похоже, уже несколько месяцев не дышал полной грудью. Как же хорошо, как же замечательно все получилось! Стыдно, но он чувствовал, что не может скрыть радость, улыбка сама собой растянула губы. Эрна ничего не потеряет, оставшись с ним! Он подошел к девушке, твердо взял ее за руки, повернул лицом к себе, не обращая внимания на ярко-красные полосы:

— Вот что, никуда ты не поедешь, Эрна. Если так хочется чистить котлы — я и здесь найду тебе парочку погрязнее.

— Ланлосс, посмотри на меня как следует еще раз.

— Подумаешь! Ты же сама говоришь, что и раньше красавицей не была. Я ничего не теряю.

— Да уж, умеешь ты разговаривать с женщинами.

— Не умею. А зачем с вами долго разговаривать? — Генерал наклонился, и на несколько минут разговор прервался. Оторвавшись, наконец, от губ девушки, Ланлосс подвел итог беседы:

— Нет, ты точно никуда не уедешь, — он подошел к двери и задвинул засов.

Поваливший снег на следующий день снег весьма своевременно занес дороги, и Ланлосс решил остаться зимовать в городе. Провалившаяся крыша, чадящие печи и постоянно подкрадывающийся холод не могли умалить его счастья. Теперь он был благодарен наместнице и за отставку, и за Инхор, и даже за Резиалию — ведь будь его женой другая женщина, он, скорее всего, не смог бы изменить ей со спокойным сердцем. Теперь генерал точно знал, что в сорок лет жизнь только начинается.

Зима медленно и неохотно уступала место весне, по узким улицам неслись мутные потоки талой воды, а с низеньких крыш домов свесились огромные толстые сосульки, солдаты устраивали снежные бои. Рыжий Иржи притащил откуда-то выводок таких же рыжих щенят, дав повод для всеобщего веселья. Красные полосы на лице Эрны побледнели и стали светло-розовыми, на пальцах наросли ногти, и Ланлосс с удивлением узнал, что девушка замечательно играет на лютне. Эрна же только посмеивалась над его удивлением:

— Я ведь из благородных, не то, что некоторые графы. Умею играть на лютне, поддерживать светскую беседу и ткать гобелены.

— Ага, и чистить котлы, — Ланлосс лениво перекатился на спину — солнце било в глаза.

— Увы, для чистки котлов тебе придется найти кого-нибудь другого. Это слишком тяжелая работа для беременной женщины.

Ланлосс кубарем слетел с кровати:

— Эрна, Эрна… но это же великолепно! Я хочу девочку, такую же, как ты.

— И мы научим ее играть на лютне, ткать гобелены и поддерживать светскую беседу.

В этот день Ланлосс чувствовал себя настолько счастливым, что даже не хотел думать о предстоящих трудностях. Он построит для Эрны дом и будет приходить туда каждый день, у них будет много детей, и мальчики, и девочки, и плевать он хотел на все законы вместе взятые, гнев наместницы и недовольство ордена Алеон. Нужно будет только проследить, чтобы Резиалия ничего не узнала, Эрне сейчас нельзя волноваться. Ланлосс написал магистру Илане письмо, в котором выражал всяческое удовлетворение магическими талантами сестры Эрны и просил орден оставить белую ведьму в Инхоре, обязавшись выплатить орденский налог, как за прошедшие пять лет, так и на три года вперед. Ему охотно пошли навстречу, белые ведьмы всегда проявляли редкостную уступчивость, когда речь шла о деньгах.

XXXI

Квейг до последнего оттягивал неизбежную поездку в Сурем, на присягу. К сожалению, он, в отличие от покойного отца, не мог сослаться ни на преклонный возраст, ни на слабое здоровье. Молодой герцог не имел ничего против присяги, да и на Сурем посмотреть было интересно, не говоря уже о наместнице, по слухам, отличавшейся редкостной красотой, но он все никак не мог высвободиться из-под неподъемного вороха дел. Квейг со всей беспощадностью осознал правоту отца — он не был готов править. Молодой человек покинул дом в семнадцать лет и упустил самые важные для обучения годы. Разумеется, будущего герцога смолоду готовили к нелегкому будущему, но пока он был ребенком, его обучали светским наукам и военному искусству, оставляя на потом мелкие секреты, необходимые любому правителю. Кое в чем молодому герцогу могли помочь советники отца, но до многого приходилось доходить своим умом. То, с чем отец справлялся за день, занимало у Квейга неделю, и он все время сомневался, что принял правильное решение. Каждый день с утра он говорил себе, что уж завтра точно нужно ехать, но к вечеру откладывал отъезд еще на день. Потом за старшей из сестер приехал жених, свадьбу пришлось отложить из-за траура, но, согласно брачному договору, невеста должна была провести год в семье будущего мужа и только потом вступить в брак. Квейг с большой неохотой последовал старому обычаю приморских земель — девушка ухаживала за матерью, так и не пришедшей в себя после смерти мужа, теперь же пришлось искать новую сиделку. Квейг боялся доверить мать чужому человеку, а младших сестер считал слишком легкомысленными, да и щадил девочек: пусть запомнят мать такой, как она была раньше, а не сумасшедшей старухой. Герцогиня по-прежнему считала, что ее муж жив, порывалась отправиться его искать, постоянно звала то Квейга, то дочерей, в том числе и тех, что давно уже были замужем и жили отдельно. Стоило отправить ее жить к одной из старших дочерей, но старая женщина начинала нервничать, оказавшись за пределами своих покоев, а Квейг чувствовал себя виноватым в ее безумии и считал, что не вправе переложить этот груз на чьи-то плечи. Герцог до сих пор не мог забыть цепенящий ужас, охвативший его, когда он впервые увидел мать в нынешнем состоянии. Теперь он уже успел привыкнуть, и все же, каждый раз переступая порог материнских покоев, зябко ежился, ощущая слабый отголосок того страха. Нет, он никак не мог ехать сейчас, но нельзя было и предать огласке постигшее семью несчастье — это могло плохо сказаться на еще не сговоренных сестрах. Мало кто захочет взять в жены девушку, мать которой сошла с ума, тем более что Квейг не мог дать за младшими сестрами большое приданое: девять девиц на выданье — это слишком много даже для герцогской семьи. Поэтому он писал наместнице вежливые письма, заверяя в своем неизменном почтении, но каждый раз находил убедительные, по крайней мере, он надеялся, что убедительные, доводы, почему не может приехать в Сурем и лично засвидетельствовать свое почтение. Порой Квейг сожалел, что когда умерла наместница Амальдия, старый герцог, нисколько не стесняясь женских ушей, заявил, что каменным хреном детей не сделаешь, и что он предпочтет еще парочку внуков дочери-наместнице; он не стал участвовать в выборах, хотя четыре из его девяти дочерей как раз были в подходящем возрасте. Будь сейчас наместницей сестра — можно было бы ограничиться письменной присягой. Увы, если герцог Квэ-Эро и находился с наместницей в родстве, то столь отдаленном, что даже не знал об этом, а запас вежливых предлогов, позволявших уклоняться от вассального долга, подошел к концу. Кроме того, Квейг решил привезти из Сурема белую ведьму ухаживать за матерью, а то и, чем Эарнир не шутит, вылечить ее. Ведьму можно было найти и поближе, но герцог знал, что слухи разлетаются быстрее почтовых голубей, особенно в портовых городах. Обратишься к местной ведьме — через час о безумии герцогини будут знать все, от бургомистра до шлюх в веселом доме. Получив очередное вежливое письмо от личного секретаря наместницы, некого Ванра Пасуаша, Квейг понял, что на этот раз у него не остается выбора — наместница ясно выразила свою волю, и вежливый тон письма не мог скрыть прямого приказа. Энрисса желала видеть герцога Квэ-Эро на празднествах, посвященных четырехлетию со дня ее коронации, и, нисколько не сомневаясь в проверенной временем верности рода Эльотоно, все-таки хотела услышать слова присяги. И все же Квейг уезжал с тяжелым сердцем — он еще не успел забыть, что произошло во время его последней отлучки. Будь его воля — вообще бы больше никогда не покидал Квэ-Эро. Молодой герцог любил свою родину, да и трудно было бы не любить эту благодатную землю, быть может, не самую богатую, но, без сомнения, самую прекрасную в империи.

Он снова уезжал весной, когда соленый морской ветер смешивался с пряным ароматом цветущих садов, а черные ветви деревьев терялись в бело-розовых облаках. В порту разворачивали паруса первые после зимы корабли из холодных краев, а отчаянные мальчишки ныряли за губками в позолоченную солнечными лучами воду. Когда он вернется — короткая южная весна успеет уступить место лету. Жаль, Квейг опять пропускал любимую пору года. А еще жальче было времени: Сурем лежал в самом центре империи, далеко от побережья, а единственная река в тех краях, еще триста лет назад судоходная, в последнее время так рьяно использовалась горожанами для своих нужд, что теперь там и большая лодка бы села на мель, что уже говорить о морском корабле. Придется ехать по тракту, а для таких путешествий ничего быстрее лошади пока что не придумали. Налегке и меняя коней, Квейг бы добрался до столицы за несколько недель, но роскошь путешествовать в одиночку мог себе позволить лорд Эльотоно, а уж никак не герцог Квэ-Эро. Нужно было везти с собой свиту, не меньше десяти человек, положенную церемониалом охрану, которую даже не пустят за ворота королевского дворца — гостей наместницы в ее доме охраняют гвардейцы, — это еще двадцать человек. Прислуга — не сам же Квейг будет стирать рубашки и разглаживать складки на парадных одеждах, лекарь — мало ли что в пути приключится, повар — вдруг на постоялом дворе мест не окажется. К моменту отъезда Квейг с ужасом обнаружил, что его сопровождает полсотни народа, и никого из этих пятидесяти человек нельзя оставить дома, не нарушив церемониала. Да еще обоз с запасами, подарками и огромными сундуками-гардеробами. Если они доберутся за месяц — можно будет возносить молитвы Навио Незыблемому, покровителю путников и торговцев. Хорошо еще, выехали заранее, не хватало только после года уверток оскорбить наместницу опозданием на ее праздник. И снова Квейг втайне позавидовал Иннуону — давние привилегии рода Аэллин позволяли тому со спокойным сердцем игнорировать правила приличия, он даже на коронацию наместницы не поехал, подарком ограничился! Герцоги Суэрсен вообще слыли домоседами и, глядя на проседающие от груза подводы, Квейг всей душой разделял их точку зрения.

XXXII

Сурем, воспетый поэтами и восхваляемый в летописях как наилучшее подражание эльфийскому Филесту, созданное людьми, произвел на герцога Квэ-Эро удручающее впечатление. Если пресловутый Филест действительно похож на Сурем, то Квейг не особо расстроен, что эльфы закрыли свою столицу для смертных. Выросший на юге молодой человек привык к ярким краскам и нарядным людям, даже бедность в Квэ-Эро радовала глаз, не говоря уже о природе. Пускай в портовых городках были узкие, кривые улочки, а лачуги городской бедноты заваливались на бок и скрипели от малейшего порыва ветра — зато там нельзя было найти двух одинаковых домов, и даже нищие щеголяли в ярких лохмотьях.

Здесь же господствовал серый цвет, не разноображенный оттенками: двухэтажные дома зажиточных горожан, трехэтажные особняки гильдейских советников, дворцы придворных, достаточно богатых, чтобы позволить себе городские резиденции и даже одноэтажные домишки, крытые соломой, ютившиеся на окраине города, далеко за пределами развалившейся старой крепостной стены — все они были построены из одинакового серого ноздреватого камня, добываемого в каменоломнях недалеко от города. И, хотя не существовало закона, запрещающего использовать другой строительный материал, горожане не допускали в город легкомысленный красный кирпич, шершавый желтый песчаник, теплый розовый мрамор, или хотя бы самую дешевую белую штукатурку, которой мазали стены даже в деревнях. Деревья, похоже, тоже находились в Суреме под негласным запретом, зато на высокие заборы городские жители не скупились. Квейг морщился от обычной для большого города вони, с трудом удерживая нервничающего коня. Выделяющиеся из общего серого уныния величественные мраморные храмы не спасали общую картину — лучше бы они сточные канавы в трубы заделали, а то проехать невозможно, кони, и те шарахаются.

Дворец наместницы благоразумно находился в некотором отдалении от центра города, белоснежные башни смотрели на городскую суету сверху вниз, расположившись на поросшем травой холме. Сквозь ажурную белую решетку настырно пробивались зеленые ветви. Изящная и строгая красота старинного дворца несколько примирила Квейга с Суремом. Три года рядом с непредсказуемым Иннуоном научили его ценить красоту контраста — уродство города только подчеркивало великолепие дворца. Наверное, в этом была своя государственная мудрость — простые смертные должны издали ощущать величие власти; но Квейг в глубине души знал, что на месте наместницы снес бы Сурем до основания и отстроил заново, а из серого камня разрешил бы построить только тюрьму. Хотя, нет, даже и тюрьму бы не позволил, осужденным и так приходится несладко.

Внутреннее убранство дворца не уступало внешнему: сводчатые потолки, мозаичные полы, мраморные стены, панели из драгоценного лазурита и яшмы или редких пород дерева. Узкие витражные окна чередовались с широкими, с таким прозрачным стеклом, что его и разглядеть было нельзя пока не дотронешься. Парадные залы были в меру торжественны и балансировали на самой грани тонкого равновесия между роскошью и безвкусицей, в то время как гостевые покои и небольшие салоны радовали взгляд уютом.

Разместив своих людей и узнав у строгого распорядителя двора время личной аудиенции, Квейг отправился бродить по дворцу, просто так, без всякой цели, быстро проходя мимо одних комнат и надолго задерживаясь в других. Он почти час простоял, задрав голову, разглядывая фреску на потолке маленькой часовенки, изображавшую битву людей и богов за магическую силу. Неизвестный мастер разместил изображение кругами, постепенно сужая к центру. В самом широком, внешнем круге люди принимали от богов силу и сражались на их стороне против Ареда, в следующем — побежденного темного бога заковывали в солнечную ловушку, в третьем круге — боги требовали свою силу назад, а люди отказывались возвращать магию, в четвертом круге уже люди сражались против богов, а в самом центре побежденные боги, признав поражение, навсегда покидали мир, возвращаясь в небесные чертоги Творца. Необычная композиция вызывала головокружение, но Квейг все не мог оторваться от картины: нарисована фреска была с редкостным умением, а священные книги весьма скупо рассказывали про войну магов и встретить картину или витраж на эту тему было неслыханной удачей. О тех временах старались говорить как можно реже, чтобы не злить богов напоминанием о былой слабости, поэтому Квейг был знаком с сюжетом лишь общих чертах.

Продолжив бродить, он через некоторое время наткнулся на небольшой музыкальный салон, заставленный разными инструментами. Некоторые Квейг узнавал сразу, например, четырехструнную лютню из Кавдна, или железный треугольник с палочкой, используемый шаманами кочевников, другие же — как огромный клавесин с черно-белыми клавишами — видел первый раз в жизни. Соблазн был слишком велик, и герцог, воровато оглядевшись по сторонам, быстро провел рукой по клавишам. Раздавшийся звук полностью оправдал его ожидания — никакой мелодичности, зато достаточно громко, чтобы заставить захлебнуться лаем всех псов в округе. Собак поблизости, похоже, не водилось, зато негромкий женский голос за его спиной вежливо поинтересовался:

— Вы знаете, сколько времени у мастера уходит, чтобы настроить этот клавикорд?

— А-а, так вот как он называется, я и не знал.

Женщин Квейг не боялся, поскольку вырос среди многочисленных сестер и по личному опыту знал, что еще ни одна дама не могла злиться на него дольше пяти минут. Сейчас повернется, улыбнется и уговорит незнакомку не поднимать шума. Нехорошо будет, если герцога Квэ-Эро застанут за таким мальчишеством. Обернувшись, Квейг сразу же понял, что может уже не беспокоиться. Высокая златовласая женщина в белом платье, сопровождаемая тремя дамами, могла быть только наместницей Энриссой, и сейчас она, чуть наклонив голову, с интересом наблюдала, как золотистый загар молодого человека стремительно приобретает красный оттенок. Квейг торопливо опустился на одно колено, надеясь, что поклон позволит спрятать пылающее лицо:

— Ваше величество, простите, я не думал, что…

— Что кто-нибудь услышит.

— В общем, да. На самом деле я просто никогда не видел такого клавесина, то есть, клавикорда.

— Да вы поднимайтесь, молодой человек. Ничего страшного не случилось, я вижу ваше искреннее раскаянье, — наместница окинула взглядом черно-зеленый камзол, — вы из свиты герцога Квэ-Эро?

Квейг медленно поднялся, чувствуя, что его лицо заново наливается краской. Придется признаваться, все равно завтра аудиенция, он тяжело вздохнул:

— Я — герцог Квэ-Эро, ваше величество.

Среди дам пронесся смешок, но они сумели сохранить невозмутимые лица. Квейг сдержал вздох — к послезавтрашней присяге о сегодняшнем происшествии будет знать весь дворец, а значит, терять ему все равно уже нечего. Юноша улыбнулся:

— Я ведь ничего не успел сломать?

Во взгляде наместницы явственно читалась смешинка, но она сохраняла серьезность:

— Ну что вы, герцог, я так рада наконец-то видеть вас в своем дворце, что готова позволить разломать все музыкальные инструменты… чувствуйте себя как дома.

Энрисса без стеснения разглядывала смущенного герцога. Квейг показался ей совсем юным, он выглядел даже младше своих лет, а наместница знала, что новому герцогу Квэ-Эро всего двадцать один год. А мальчик действительно был хорош! Право же, для мужчины он был даже непростительно хорош! С точки зрения наместницы Ванр выглядел куда как мужественнее, но мнение влюбленной женщины редко страдает излишней объективностью. И все же, герцог Квэ-Эро мог составить достойную пару любой красавице. Энрисса с удовольствием представила, как откроет бал в паре с южанином. Наместница любила танцевать, но редко могла позволить себе такое удовольствие. Этикет оставлял для наместницы весьма узкий круг партнеров, в который совершенно точно не входил ее личный секретарь, а большие балы в ратуше, где можно было отступить от строгих правил, проходили всего раз в год. Но уж против герцога Квэ-Эро у подлинного хозяина дворцовой жизни — этикета — не будет никаких возражений. Наместница с удовольствием отметила, что молодой герцог выше ее на голову.

Квейг, тем временем, мучительно подбирал слова оправдания:

— Ваше величество, я не мог оставить герцогство, поймите…

— Полно, полно, я проявляла понимание в течение года. О делах мы поговорим завтра, а сегодня вы пойманы на месте преступления и будете платить.

— Все, что вы пожелаете.

— В таком случае, вы открываете со мной завтрашний бал.

Квейг молча поклонился, с ужасом думая, что так и не удосужился выучить даже прошлогодние новшества, а ведь за год танцевальная мода наверняка успела поменяться. Придется ловить где-нибудь в коридоре симпатичную фрейлину и быстро восполнять пробелы в светском воспитании. Только бы на этот раз не попасться.

— Как скажете.

— Надеюсь, вы хорошо танцуете, — и наместница также бесшумно, как и появилась, вышла из комнаты.

Квейг с мечтательной улыбкой прислонился к огромной, доходящей до потолка арфе. Какой же он дурак, что только сейчас нашел время на поездку. Подумать только, целый год потерян! Он мог увидеть эту женщину уже год назад! Боги, какая женщина! Все в ней совершенно удивительно: и лицо, и усмешка, и взгляд, и голос. Даже прическа у нее не такая, как у всех — сейчас в моде забранные в узел локоны, а наместница укладывает косы в тяжелую корону. Теперь Квейг еще больше жалел, что его сестра не стала наместницей вместо Энриссы. Тогда он сегодня же, прямо сейчас, предложил бы руку, сердце и титул герцогине Нэй, не посмотрев на разницу в возрасте. Увы, муж этой красавицы — каменный болван, а Квейгу не остается ничего иного, кроме как принести присягу и вернуться домой. Наместница — выше всего земного, как бы Квейг Эльотоно не желал обратного.

XXXIII

Зал магистров в Доме Феникса, отдавая дань традиции, был способен вместить сто с лишним человек. К сожалению, уже во времена строительства магистров насчитывалось не больше пятнадцати, а сейчас, спустя тысячу лет, их осталось всего восемь, и только событие чрезвычайной важности могло собрать всех старейшин ордена Дейкар под одной крышей. Начало совета запаздывало, Ир, по праву старшинства занявший кресло верховного магистра, угрюмо оглядывал коллег, сегодняшнее заседание решало и его судьбу: приближался очередной трехсотлетний рубеж, когда один из магистров должен взойти на костер и возродиться в своем ученике. До сих пор Иру удавалось избегать перерождения, о, не ради себя, но во имя ордена — огню отдавали самых слабых и молодых, сохраняя силу старейших. Но если сегодня окажется, что пророчеству не суждено исполниться по вине Ира — через три недели он добровольно взойдет на костер, и сам разожжет смертельное пламя. Сила остальных семи магистров гарантировала добрую волю избранного. Схватка предстояла нешуточная, четверо молодых магов на этот раз твердо решили не упустить свой единственный шанс — они хотели жить. Магистр Ир разделял это желание и понимал, что у него остается только один выход: доказать, что еще ничего не потеряно, и только он, старейший из магов Дейкар, способен вернуть поток времени в русло пророчества, исправить ужасный недосмотр.

Наконец, магистр Арниум запечатал дверь последним, восьмым заклинанием. Еще одна старая традиция — никто из послушников не посмел бы подслушать совет магистров, но дверь по привычке защищали. Ир молчал, предоставляя другим право начать совет. Как он и ожидал, первым выступил Эратос, самый молодой маг, ставший магистром в последнее перерождение. Впрочем, несмотря на молодость, ему ничего не угрожало — слишком уж большие надежды подавал молодой магистр, таких не сжигают в первый же срок.

— Уважаемые коллеги, мы собрались здесь сегодня не в радости, но в печали. Все, к чему долгие годы стремился наш орден — погибло. Тысячи лет трудов и сотни смертей оказались напрасными. Каждый из нас, принося присягу ордену, клянется посвятить свою жизнь и силу, память и умения борьбе с Проклятым. Тысячи лет мы ждем возвращения Темного Бога, зная, что он неизбежно вырвется из ослабевшей ловушки. Мы знаем также, что вся сила ордена не сможет остановить Ареда в мощи его. У нас был всего один шанс — уничтожить ребенка, в чьем теле вернется Мятежник, до того, как он обретет былое могущество. Магистр Алар восемьсот лет назад взошел на костер раньше срока, дабы даровать нам в последнем откровении предсказание. Мы знали, кто и когда породит Ареда в нашем мире! Теперь же мы не знаем ничего!

Арниум неопределенно хмыкнул:

— Ну, так уж и ничего. Девочка родилась, и как раз у Ланлосса Айрэ, как и было предсказано.

— Она незаконнорожденная и никогда не станет наместницей! Предсказание же гласит, что Саломэ Тринадцатая, дочь мага войны, станет последней наместницей и второй королевой и родит сына, в коем воплотится Аред!

— У Ланлосса могут быть еще дочери.

— У человека не может быть двух дочерей с одинаковыми именами!

— Значит, та, что родилась сейчас — как раз то, что нам нужно, — старый маг сохранял добродушное спокойствие, не поддаваясь нагнетаемой панике.

Ир молчал, прежде чем сказать свое слово, он хотел понять расклад голосов. Четверо молодых, понятно, будут против любого его предложения, поленница драгоценных дров из алмазной ели уже ждет своего часа во дворе, и если хоть один из старших магистров поддержит их — Ир обречен. Сейчас он только мог надеяться, что жажда жизни в коллегах окажется сильнее желания свести старые счеты. Отправив Ира на костер, они бы отдали большинство в совете новообращенным и, тем самым, подписали бы себе смертный приговор.

— О да, — согласился молодой маг, — она, без сомнения, та, что была предсказана. А не откроет ли уважаемый коллега секрет, как именно он собирается сделать наместницей незаконную дочь графа Инхор от белой ведьмы?

Арниум усмехнулся в бороду:

— Да уж как-нибудь, у нас еще лет двадцать впереди, неужто ничего не придумаем?

— Наместницей может стать только рожденная в браке наследница!

Ир, наконец, решил вмешаться в спор:

— К тому времени девочка будет законной.

— Каким образом?

— Закон позволяет признавать детей, рожденных вне брака, после того, как родители поженятся, при условии, что законные дети сохранят преимущественное право наследования вне зависимости от старшинства.

— Вы же прекрасно понимаете, что в нашем случае это невозможно. Мать девочки — белая ведьма.

— Такое иногда случалось.

— И вы надеетесь, что орден Алеон пойдет нам навстречу и позволит Ланлоссу выкупить свою любовницу?

— Почему бы и нет? — Ир словно забыл о многовековой распре между магическими орденами.

— Как только белые ведьмы узнают, что мы заинтересованы в этом браке, они накажут виновную по всей строгости своего устава.

— Откуда же им узнать?

— Да уж, не знаю, но вот уже три года, как эти ведьмы проявляют редкостную осведомленность в делах ордена!

Ир знал об утечке сведений, но пока что не смог найти осведомителя и не ожидал, что о местных проблемах будет осведомлен магистр, проведший последние сто лет в Ландии. Похоже, шпионят тут не только на белых ведьм.

— У нас достаточно времени, чтобы обнаружить утечку. Кроме того, если дело дойдет до торговли — у меня найдутся убедительные аргументы.

— Почему-то ваш дар убеждения не сработал на предыдущих переговорах, после которых нам пришлось уйти из Кавдна!

— Некоторое оружие лучше приберегать до последнего. Я не сомневаюсь, что мы сумеем исправить ситуацию. Кроме того, не забывайте, в ближайшее время в мир должна придти Тварь, чтобы подготовить возвращение своего хозяина.

— И Звездный Провидец, посланник богов, чей долг — помешать этому, — добавил до сих пор молчавший магистр Карт, третий по старшинству.

— Но мы до сих пор не знаем, кто породит их, — торжествующе заметил Эратос, — как раз сейчас нам как никогда нужно новое откровение!

— Ошибаетесь, коллега. Вы, может быть, и нуждаетесь в откровении, я же знаю ответ и так. — Ир не скрывал своего торжества: туманные заявления о возможности повлиять на белых ведьм были лишь первым, слабым ударом, теперь же он завершил партию блестящим ходом. Сейчас он не хотел вспоминать, чего стоило получить это предсказание, как горела двумя цветами кровь мальчишки-послушника в глубоких бороздах магической звезды, и металась в защитном круге двухголовая тень, поднятая из праха и вернувшаяся в прах. Ир не был магистром Тени и не мог получать ответы, используя лишь собственную силу — приходилось расплачиваться кровью, разумеется, чужой. Но всякий раз после ритуала он не мог заснуть несколько ночей подряд — тени толпились вокруг ложа, заглядывали в лицо, обволакивали неслышным шепотом, и, с каждым разом, все труднее становилось не прислушаться к ним и не уйти добровольно в темноту, куда звала магическая песня.

Арниум ожидал чего-то подобного, не мог его уважаемый коллега понадеяться только на свою сомнительную способность договориться с белыми ведьмами. А вот Эратос, напротив, оказался застигнут врасплох, он еще попытался было нанести ответный удар, но всем, даже его молодым союзникам было понятно — магистр Ир и в этот раз не взойдет на костер.

— Вы понимаете, коллега, насколько важно для нас знать, где появятся Тварь и Провидец?

— Разумеется, коллега, потому я и храню молчание. Вы сами видели, что может произойти, когда пророчество оглашается вслух. Эдаа не любит расставаться со своими тайнами. В тот день, когда Тварь и Провидец придут в мир — я назову имена, но не раньше. Что же касается маленькой Саломэ — давайте решать проблемы по мере поступления. А сейчас, — Ир позволил себе улыбку, — предлагаю перейти к голосованию, — маг вежливо обратился к Эратосу, — у вас право первого голоса, коллега, как у самого младшего в нашем собрании. — В исходе голосования он больше не сомневался — молодые магистры не станут рисковать. Если голоса разделялись поровну, избранника определял жребий, а слепому случаю было безразлично, на кого указать. Эратос умел проигрывать:

— Мой голос я отдаю себе, коллеги. Не будем нарушать сложившиеся устои, — маг повернулся и вышел из зала, не дожидаясь конца голосования. Его не преследовали: покинуть Дом Феникса избранный уже не сможет, а если приговоренный магистр желает провести последние дни жизни в одиночестве — стоит с уважением отнестись к его воле.

После единогласно принятого решения магистры поспешили покинуть зал, задержался один Арниум:

— Поздравляю, коллега, — сказал он Иру, — ох уж эта молодежь! Я с самого начала не сомневался в вас.

— И все же поддержали меня. Я запомню.

— Да уж, окажите такую любезность, а то, знаете ли, тени нынче беспокойны.

— Какие времена — такие и тени.

— Как знать, как знать, — Арниум, нарочито стариковски покашливая, вышел из зала, оставив Ира одного. Магистр откинулся на неудобную спинку высокого стула, промокшая от пота роба прилипла к спине. На этот раз он подошел к самой грани. Не будь он магом — вознес бы благодарственную молитву, но магистр Ир точно знал, что боги не прислушиваются ни к просьбам, ни к благодарностям волшебников.

* * *

Девушка ждала его в спальне, помогла скинуть тяжелое одеяние, усадила в горячую воду и, намылив губку, стала мыть, негромко напевая. Нехитрая женская магия действовала безотказно, вместе с потом смывался омерзительный запах страха, а еще через час, лежа на роскошной кровати и пощипывая округлое бедро девушки, Ир забыл про все неприятности. Жизнь продолжалась, по крайней мере, для него. Послушница перевернулась на живот:

— Я волновалась за вас, мастер.

— Напрасно. Или ты сомневаешься в моих силах?

— Что вы! Просто сама я слишком мало знаю и умею, чтобы понять, что происходит.

Ир провел рукой по гладкой спине девушки: послушники, а тем более, послушницы, знали мало, а умели еще меньше. Магию доверяли уже ученикам, чьи черные одеяния украшала красная кайма. Ученик… Ир задумался: молодой Эратос был его последним учеником, с тех пор Ир предпочитал одиночество — слишком много он вложил в мальчишку, а тот возьми да и стань магистром. Удрал от учителя к другому, избранному для перерождения, чуть ли не за день до костра. Понял, что при Ире он робы магистра и через тысячу лет не дождется. Даже спустя триста лет Ир так и не догадался, как Эратос убедил магистра Кора передать ему силу, минуя собственного ученика, но сейчас это уже и неважно: через три недели молодой маг дорого заплатит за свою поспешность, а рядом с Иром нет никого, способного снова предать. Триста лет прошло… пора бы и перестать бояться прошлого. Он снова посмотрел на девушку, с некоторым удивлением вспомнив, что не приказывал ей сегодня остаться на ночь, она пришла сама и сумела доставить магу удовольствие. Хороший знак. Почему бы и нет? Почтенные коллеги теперь скушают от него все, что угодно, да еще и спасибо скажут, и плевать он хотел на все устои ордена:

— Как тебя зовут, послушница? — До сих пор его этот вопрос не интересовал, какая разница?

— Анра, мастер.

— Однако твои родители высоко себя ставили, — хмыкнул маг. Девочек редко называли именем империи, разве только в знатных семьях, претендуя тем самым на трон наместницы, когда придет время следующих выборов.

— Я из знатной семьи, мастер, но когда избрали Энриссу, родители сочли, что мне лучше посвятить себя служению огню.

— Ну что ж, Анра, я долго к тебе присматривался. Ты достойна стать моей ученицей.

Казалось, девушка перестала дышать:

— Но, мастер, я ведь не девица.

— А я не белая ведьма. Пламя предпочитает женщин.

— Если мастер считает меня достойной, я с честью приму ученичество.

— Ты, похоже, не рада?

Но нет, девушка была очень рада и благодарна, и до самого утра выказывала благодарность единственным доступным ей способом.

* * *

На следующий день Ир объявил магистрам свое решение и с удовольствием полюбовался их перекошенными лицами. Вечером того же дня Анра сменила черное платье послушницы на робу личной ученицы магистра, а еще через неделю алая птица влетела в окно спальни магистра Иланы и скинула кусок пергамента со всего одним словом посередине: «Получилось».

XXXIV

Весна, как обычно, не торопилась в Суэрсен: под конец февраля непогода только сильнее разгулялась, наметая огромные сугробы — уже не горы, но все еще повыше иных холмов. Ветер ударял в оконные стекла, отскакивал, горестно подвывая от бессилия, и даже заядлые охотники не рисковали высунуть нос из дома. Вечера дамы проводили в покоях вдовствующей герцогини: Соэнна — вышивала или вязала, Ивенна сидела, уткнувшись в книгу, или читала матери вслух, а сама леди Сибилла, укутанная в меховое одеяло, полулежала на кушетке, рассеянно выслушивая сплетни фрейлин, или просто рассматривала тени от свечей, покрывавшие стены затейливой паутиной. Последний год Иннуон избегал общества матери, стараясь не оставаться с ней наедине, ведь все разговоры неизменно сводились к одному: Соэнне уже шестнадцать лет, два года прошло, а твоя жена все еще дева, я хочу увидеть внуков перед смертью… Герцог сочувственно кивал, обещал, что исправится, но простыни на ложе молодой герцогини по-прежнему радовали взгляд нетронутой белизной. А теперь, когда измученная бесконечной зимой старая женщина перестала покидать свои покои, Иннуон не скрывал облегчения. Он заходил к матери раз в день, целовал руку, справлялся о здоровье и быстро уходил, не дожидаясь, пока она снова примется за уговоры.

Герцог понимал, что продолжая упрямиться, выставляет себя на посмешище — уже никто не верил в его благородное стремление позаботиться о здоровье молодой супруги, слуги, и те пересмеивались за спиной хозяина, а тесть с каждой почтой присылал гневные письма, угрожая обратиться к наместнице. Этого Иннуон не боялся, чопорный граф Айн сделает все, чтобы избежать нового скандала, но понимал, что со стороны его нежелание исполнить супружеский долг ничем не оправдано. Соэнна за прошедшее время прибавила в росте, ее движения приобрели взрослую степенность, любой счел бы молодую, пышущую здоровьем девушку созревшей для материнства. Иннуону становилось все труднее стоять на своем: если полный ненависти взгляд жены по-прежнему приятно бодрил, то молчаливый укор на лице Ивенны и упреки больной матери вызывали раздражение. Особенно раздражало герцога осуждающее молчание сестры. Иннуон с детства привык к восхищению и безоговорочному одобрению всех своих затей, сестра всегда и во всем была его первой союзницей и помощницей. Теперь же герцог запутался в узах близнецов — его по-прежнему влекло к Ивенне, нравилось разговаривать с нею, играть в четыре руки на старом клавесине, чихать от пыли, уткнувшись носами в старый фолиант, даже просто сидеть на подлокотнике кресла и, не говоря ни слова, перебирать прохладные пряди ее волос. Но стоило ему подойти к Ивенне — и в глазах своего отражения он видел только неприятие и боль, сразу пропадало желание быть рядом. Иннуон понимал, что Ивенна бьется в тех же узах, и тем сильнее проклинал ее за нежелание принимать брата со всеми недостатками и капризами, как было раньше. Теперь он уже не знал, чего хочет сильнее: вернуть прежние отношения или больше никогда не видеть сестру.

Последние месяцы Ивенна редко покидала материнские покои. Ни лекарь, ни фрейлины не нуждались в ее помощи, привычно исполняя все желания больной. Пользы от младшей герцогини не было никакой, но и вреда тоже. Ивенна знала, что мать медленно, но неизбежно уходит, и хотела провести с ней последние дни. Леди Сибилла тоже знала, что умирает — лекарь не стал скрывать, да и не удалось бы, уж на что был привычный успокаивать больных, а под нахмуренным взглядом старой герцогини не смог выкрутиться, признался, что до осени леди не доживет. Мать и дочь почти не разговаривали, казалось, они и не замечают друг друга, но стоило Ивенне выйти по делам — и герцогиня сильнее обычного чувствовала боль в спине.

Соэнна приходила по вечерам, не жаловалась, чтобы не беспокоить свекровь, но по печальному взгляду и так все было понятно — Иннуон по-прежнему не исполняет своих обещаний. Наконец, девушка не выдержала — она понимала, что леди Сибилла тяжело больна, но никто, кроме матери не заставил бы Иннуона подчиниться. На свои женские чары Соэнна давно уже не рассчитывала — окажись она с Иннуоном на необитаемом острове, он, быть может, и поддался бы мужской природе, но в замке не переводились симпатичные служанки, всегда готовые услужить господину. По красоте им было далеко до великолепной Соэнны, но герцог не отличался особой требовательностью, да и потом, утром служаночки торопливо убегали на кухню, путаясь в одёжках, а в темноте особо ничего и не разглядишь. Девушка улучила момент, когда Ивенны не было в комнате, она по-прежнему считала невестку подлинной виновницей всех своих бед, хотя и заметила, что муж стал избегать сестры, и бросилась на колени перед свекровью:

— Леди Сибилла, — плакала молодая герцогиня у постели старой, — нет у меня больше ни сил, ни надежды. Вы все подождать говорите, мол, опомнится, а уже два года прошло! Всех служанок в замке перепробовал, только мною брезгует!

— Не плачь, дитя, подожди еще немного, все изменится.

И тут Соэнна в отчаянии прибегла к последнему козырю, хоть и понимала, как больно будет старой женщине услышать такое о своем единственном сыне:

— Изменится, как же! Он в брачную ночь сказал, что терпеть меня в женах будет, только пока вы живы, а потом прогонит прочь! Для того и не спит со мной, чтобы брак по закону не был совершен! И похоронить вас не успеет, как отправит меня к отцу с позором! — Девушка в ужасе закрыла рот ладонями — последняя фраза вырвалась сама собой.

Леди Сибилла долго молчала, было больно говорить, даже дышать. Вот оно как, не мальчишеское упрямство, а осознанная подлость. Ждет, пока мать умрет, уже два года ждет… и ведь дождется скоро. Она опустила руку на голову Соэнны:

— Успокойся, милая, как я сказала — так и будет. А ты смотри, Иннуон не простит, ни тебе, ни мне. Только мне-то уже будет все равно, а тебе с ним всю жизнь мучаться. Может, не стоит оно того? Вернешься к отцу, все уляжется, найдут тебе другого мужа.

— Нет! Мне другого не надо! — На счастье Соэнны, свекровь не могла прочитать ее мысли. Соэнна не хотела другого мужа, но вовсе не потому, что воспылала к своему супругу горячей любовью. Она по-прежнему ненавидела Иннуона, так же страстно, как и в брачную ночь, но тем сильнее горело в ней желание победить, одолеть этого подлеца, заставить его склониться перед женой, признать свою вину и ничтожество! О, герцог еще приползет к Соэнне на коленях! Но леди Сибилла ничего не знала о жажде мести, сжигавшей девушку, она видела только, что та страдает:

— Хорошо. Иди к себе, дитя. Завтра я поговорю с герцогом.

* * *

Придя, как обычно, поздно вечером к матери пожелать спокойной ночи, Иннуон с удивлением обнаружил, что в комнате нет ни одной фрейлины, зато подле герцогини стоит хмурый жрец Келиана в черной робе.

— Матушка? Что-то случилось?

— Подойди ко мне, сын, — сегодня герцогиня сидела в кресле с высокой спинкой, а не лежала на кушетке у камина, — вчера я говорила с твоей женой. Ты все еще не сдержал слова.

— Но я же обещал тебе, что все сделаю.

— Обещал. И уже второй год нарушаешь материнскую волю, ждешь моей смерти.

— Это ложь! Я ведь женился, как ты и хотела!

— Я хотела внуков, а не кольца на твоем пальце! Ты обманул меня и продолжаешь обманывать. Сегодня я покончу с этим.

— Интересно, каким образом? Я правитель этой земли! Если я с уважением отношусь к тебе, это еще не значит, что ты будешь решать, когда мне спасть с собственной женой! — Иннуон забыл и о болезни матери, и о безмолвном жреце, он, наконец-то, давал выход накопившемуся гневу.

— Ты сегодня же проведешь с ней ночь, и завтра утром мне принесут вашу простынь. Иначе…

— Иначе ты поставишь меня в угол или запретишь верховые прогулки?

— Иначе я прокляну тебя перед лицом самой смерти, и по всей империи, во дворцах и храмах, крестьянских лачугах и купеческих лавках будут знать, что последний герцог Суэрсен заслужил материнское проклятье.

Иннуон побледнел. Нет ничего страшнее материнского проклятья, даже проклятье белой ведьмы можно снять, но если мать при смерти проклинает сына — ни один маг, ни один жрец не сможет помочь несчастному. Семеро услышат ее гневные слова и занесут в небесные скрижали, и каждый из богов заберет у нечестивца, посмевшего прогневать давшую ему жизнь, свои дары. Болезни и безумие, бедность и несправедливый суд, одиночество и, завершением земных мучений — смерть, ожидали проклятого. И даже в посмертии не было ему покоя, тень его обращалась в ундара, духа смерти, безликого слугу Келиана. Иннуон не отличался особой религиозностью, но угроза пробрала его до самых костей. Немилость богов он бы еще пережил, а что там в посмертии — мало ли какую чепуху жрецы рассказывают, но материнское проклятье оглашали во всех храмах по империи, вне зависимости от того, кто заслужил немилость: батрак или герцог. После такой «славы» жди бунта, на что в Суэрсене народ своим герцогам верен, а проклятого над собой не потерпит — кому охота такому лорду служить, долю его разделять. Торговых людей в герцогство, и приплатив, не затащишь, жрецы откажутся проводить службы в герцогском замке, и ни один храм не примет его пожертвований, а если родится ребенок — жрец Эарнира откажется дать ему имя. Иннуон понимал — если мать проклянет его, он не удержится у власти.

Жрец молчал, герцогиня, выдохнув ужасную угрозу, ждала, что скажет сын. Герцог признал поражение:

— Хорошо. Я исполню твою волю. — Развернулся, и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Больше леди Сибилла не видела своего сына, он не пришел даже на похороны, два месяца спустя. Лекарь ошибся — старая герцогиня умерла поздней весной.

* * *

Ивенна не плакала, слезы закончились, когда она умоляла брата придти к умирающей матери. Иннуон молча вывел рыдающую сестру из своей комнаты и запер дверь. Девушка слушала монотонное пение жреца и понимала, что хоронит сегодня не только мать, но и брата. Иннуон, которого она знала и любила, вторая половина ее души, не мог быть таким жестоким. Всем его былым грехам она находила оправдание, но не проститься с умирающей, не придти хоронить мать — это же каким бездушным чудовищем надо быть! Ведь даже Соэнна, переборов утреннюю тошноту, пришла проводить свекровь.

После похорон брат и сестра перестали разговаривать, словно в пику Ивенне, Иннуон начал проводить больше времени с беременной женой, с удивлением обнаружив, что Соэнна способна быть интересной собеседницей. Разумеется, не сравнить с сестрой, но о сестре он не хотел даже думать, пытаясь вычеркнуть ее из сердца так же, как до того вычеркнул мать. Узы рвались неохотно, до сих пор случайно увидев Ивенну в коридоре, он чувствовал боль, но не собирался отступать. Выход неожиданно подсказала Соэнна, так и не избавившаяся от неприязни к золовке. Супруги сидели в гостиной, Соэнна читала письмо от старшей сестры, Иннуон перелистывал отчет казначея, когда жена отвлекла его внимание:

— Ну надо же, какие чудеса случаются!

Иннуон приподнял бровь — в чудеса он не верил, а чудеса, в свою очередь, оскорбленные подобным к себе отношением, предпочитали случаться подальше от скептически настроенного герцога.

— Что, статуя Хейнара в суремском храме опять сбежала с постамента и принялась охотиться на неверных жен? — Лет пять назад один сообразительный купец, в порыве праведного супружеского гнева задавший трепку своей супруге, сумел убедить суд, что на самом деле это Хейнар внял его молитвам и навел порядок в купеческом семействе — посредством своей статуи.

— Да нет, сестра пишет, что наша тетушка вышла замуж.

— И что тут такого удивительного?

— А то, что ей тридцать два года! Никто и не верил, что найдется такой чудак! — Соэнна, в свои шестнадцать лет не представляла, кого может заинтересовать женщина старше двадцати. Разве что только мужа, тому ведь деваться некуда, так и то — все мужчины заводят молодых любовниц.

— А почему ее в обитель не отдали?

— А кто ее отдаст? Отец, пока жив был, любил очень, а как умер два года назад — она хозяйкой в доме осталась, братьев-то нет.

— Понятно, раз хозяйкой осталась, неудивительно, что муж нашелся. — Как он и предполагал — никаких чудес. С хорошим состоянием можно и в шестьдесят замуж выйти.

— Сестра пишет, что по любви.

Иннуон недоверчиво хмыкнул, а Соэнна продолжала, с ноткой сожаления в голосе:

— Жаль, Ивенна такая домоседка, может, и в нее бы кто влюбился. Ей ведь всего двадцать восемь, и приданое хорошее.

Герцог отложил в сторону бумаги:

— Влюбился, говорите? Без этого можно и обойтись, а вот замуж — это хорошая идея, — он так привык считать сестру частью себя, что мысль о возможном замужестве до сих пор не приходила ему в голову. Он посмотрел на жену — та, сама того не зная, подсказала единственный достойный выход из невыносимой ситуации. Замуж — не в обитель, никто не упрекнет, что герцог избавляется от сестры, хотя что ему до чужих упреков! Иннуон прищурился и снова поднес к глазам лист бумаги: так будет лучше для всех. Ивенне он все равно не нужен, она предала узы, так пусть будет счастлива с другим мужчиной, зла он сестре не желает. А сам он, наконец-то, перестанет мучить себя. Он еще раз повторил:

— Да, сударыня, вы подсказали мне прекрасную мысль.

Соэнна пожала плечами:

— Идея-то хорошая, но где жениха подходящего найдешь? Ведь герцогиню не за всякого отдать можно.

Иннуон довольно улыбнулся:

— Кажется, у меня есть один вариант, — согласившись с самой мыслью о расставании, он теперь хотел как можно быстрее уладить дело, да так, чтобы самые блестящие невесты позавидовали замужеству его сестры. Никто не посмеет сказать, что лорд Аэллин не платит по счетам, даже его родная сестра… особенно его сестра!

XXXV

Последние недели своей жизни магистр Эратос провел в библиотеке Дома Феникса, туда ему приносил поесть молчаливый ученик, там же и ночевал, кинув на пол подбитый нестественно-алым мехом плащ. Остальные магистры на эти дни забыли о существовании библиотеки, даже уборщики-послушники предпочитали держаться подальше от покрытых пылью книжных полок, с учеником Эратос не разговаривал, — воцарившуюся тишину нарушал лишь быстрый шелест страниц. Магистр, словно в лихорадке, перелистывал фолиант за фолиантом, ища что-то, известное только ему одному.

Утром последнего дня он первый раз за все время не стал рыться в книгах, а подошел к окну, выходившему во внутренний двор. Несколько послушников складывали деревянный настил вокруг столба. Внезапно Эратосу стало интересно: почему для этой церемонии используют именно алмазную ель? Как будто обреченному магистру не все равно, на чем гореть. Не иначе, чтобы подразнить эльфов — обычного человека, посягнувшего на дерево в Зачарованном Лесу, ждала смертная казнь. Хотя, если вдуматься, орден Дейкар ни в чем не нарушал закон — казнь сегодня и состоится. Вошел ученик, нескладный вихрастый мальчишка пятнадцати лет, молча поставил на стол тарелки и направился к двери, но магистр остановил его:

— Погоди, Кэрли, — парнишка молча развернулся — он вообще не отличался особой разговорчивостью, потому Эратос и выбрал этого мальчика три года назад из толпы новых послушников, несмотря на то, что магической силы в нем было с птичкин хвост. — Ты знаешь, что будет сегодня вечером.

Мальчик кивнул:

— Магистр Ир к себе вызвал. Сказал — я сегодня магистром стану. Таким, как он. Не хочу таким. Сказал ему. Он выгнал.

Эратос ухмыльнулся — стать таким, как Ир, его горе-ученику не угрожало в любом случае, но слышать это все равно было приятно:

— Что, не хочешь попасть в магистры?

— А что там хорошего? Как гусь на зимний праздник: триста лет кормят, потом поджарят.

— Тогда слушай меня. Вот тебе кошелек, сразу после церемонии — уходи, им будет не до тебя. Силу я тебе не передам, и тебе оно ни к чему, и у меня свои планы есть. Тут достаточно, чтобы оплатить любое ученичество, великоват ты уже, в ученики идти, но если заплатишь — возьмут. Станешь, кем захочешь, и держись подальше от этого гадюшника. Все, о чем я тебя попрошу — передай это письмо. Там все написано, кому, как и когда.

Эратос знал, что для Кэрли так будет только лучше — угрюмый крестьянский мальчик попал в послушники не по своей воле: его родители с радостью избавились от лишнего рта, когда подвернулся удобный случай. Магических способностей парню хватало как раз, чтобы активировать самые простые артефакты, а ума — выучиться читать с запинками, письменную премудрость он так до сих пор и не осилил. По хорошему мыть ему посуду на кухне, а не в личных учениках у магистра ходить, но Эратос уже тогда предвидел, чем может закончиться его магическая карьера, и не хотел поставлять ордену еще одну жертву, особенно когда разглядел под угрюмой медлительностью мальчика доброе сердце. Вот и сейчас парнишка топтался на месте, теребя шнурок кошеля:

— А вам никак уйти нельзя? Может через черный ход?

Маг покачал головой:

— Нет, эти стены не обманешь.

— А можно я сейчас пойду? Не хочу я смотреть! — Спорить Кэрли не стал, раз мастер говорит, что нельзя — значит никак нельзя.

— Увы, тебе придется остаться. Иначе шум поднимется раньше времени, они и так мне не доверяют.

Мальчишка вздохнул еще раз и вышел. На душе у него было и тяжко, и легко: мастера, конечно, жалко, добрый он был, ничего не заставлял делать, ни разу не выпорол, но вырваться отсюда было тайной мечтой Кэрли. Не хотел он ни магом быть, ни магистром. Вот выберется — найдет шорника, да пойдет к нему учиться, через пару лет подмастерьем будет, а потом, дай боги, и мастером. Шорник без работы не останется, без лошадей никак, значит, и сбруя нужна. А маги все эти пусть сами на своем костре сгорят, все вместе, ишь, удумали, живого человека на огне палить! А письмо он передаст, все как мастер велел, не иначе как что-то важное там, такое, от чего надутый Ир будет прыгать, словно ему перцу в штаны подсыпали.

Ир с досадой вспоминал недавний разговор с учеником Эратоса — вот удружил ордену, так удружил! Надо же было такого болвана пустоголового отыскать! Сразу ведь видно — метлу ему, да двор мести, даже на кухню пускать нельзя, всю посуду перебьет, одно слово — деревенщина. Никакая сила ему ума не прибавит! А ведь станет магистром и триста лет придется терпеть, благо ордена превыше всего. Если бы на кону не стояла собственная жизнь Ира, он бы ни за что не позволил отправить Эратоса на костер, такие маги раз в тысячу лет рождаются, а то и реже. И что ему не сиделось на месте, надо было против бывшего учителя выступить! Магистр с досадой стукнул кулаком по столу, больно ушибив костяшки пальцев. Его новая ученица, несомненно, способная, и рядом с Эратосом не стояла, да и в любом случае магистром ей не стать и через триста лет — Ир по-прежнему не собирался умирать. Право же, будь его воля — изменил бы всю систему. Сжигать нужно самого слабого магистра, а силу передавать не тому, кого он сам выберет, а самому способному из учеников. А что, хорошая идея — трем старейшим магам и при новых порядках ничего угрожать не будет, а остальные бы призадумались. Да вот беда — не пройдет предложение, тут по уставу большинство голосов нужно, а столько не набрать.

* * *

Эратос стоял, прислонившись лбом к стеклу. До казни, то есть, простите, до перерождения, оставалось несколько часов, солнце давно уже перевалило за середину небосклона и теперь катилось вниз. Он вспоминал похожий день триста лет назад, тогда тоже ярко светило солнце, разноцветными искрами пересыпая снег. Он, семнадцатилетний мальчишка, набрался смелости придти к ожидавшему смерти магу и предложить тому неслыханное: отдать силу не своему ученику, а ему, Эратосу. Сначала магистр отказывался и думать о таком кощунстве, но потом, против воли, прислушался к убежденной речи юноши. Для Эратоса, выросшего при Ире, не было секретом, что костру неизменно отдают одного из молодых магов, он понимал, что если ничего не изменится — никогда не станет магистром, а самое главное — считал искажение традиции недопустимым. В книге Феникса сказано, что все равны перед вечным пламенем, сам основатель ордена взошел на костер, разделив силу между учениками, так почему же его преемники прикрываются пресловутым «благом ордена», чтобы спасти свои шкуры? Для Кора уже слишком поздно, но неужели он согласится вот так уйти, зная, что все останется по-прежнему? Ведь его ученик — неопытный добродушный мальчик, очень похожий на своего учителя, способный и старательный, но ничего из ряда вон выходящего. Готов ли магистр Кор взойти на костер, зная, что и его ученика постигнет та же участь через триста лет? Эратос же — прирожденный маг, стоит ему получить силу — и он не уступит любому из старцев. Он заставит магистров вернуться к истокам. И Кор поверил, уж очень не хотелось уходить, смирившись с бессилием.

И вот сегодня очередь Эратоса. Он не сдержал слово и, если посмертие действительно ожидает душу, как говорят священные книги, то ему впору остаться неупокоенным духом, чтобы не встречаться там, в небесных чертогах, с обманутым Кором. Но, быть может, мертвому магистру понравится последнее заклинание Эратоса? Да, он так и не сумел изменить орден Дейкар, но сумеет уничтожить его, целиком и полностью. Эти три недели молодой магистр провел в размышлениях, имеет ли он право потратить силу, принадлежащую ордену на его же уничтожение, говорит в нем жажда справедливости или стремление отомстить, боязнь за будущее или страх смерти, свойственный любому смертному. Он перелистывал многотомные хроники деяний ордена, с каждой страницей убеждаясь в правильности своего решения. Борясь с Аредом, маги Дейкар уничтожали все вокруг, не щадя ни себя, ни других. Три тысячи лет назад магистры ордена Дейкар собрались в своей резиденции на одном из островов в Южном Море и, объединив силы, нанесли удар по солнечной ловушке, удерживающей Ареда, в надежде уничтожить Проклятого вместе с солнцем. Рикошет от удара перебил почти всех магов, но даже выжившие после катастрофы магистры одобряли принятое решение и сожалели, что сил ордена не хватит на повторный удар. Ни один из них не подумал, что станет с миром и людьми без солнца. Хроники были написаны магами и для магов, без намеков и умалчиваний: интриги и политические убийства, доносы и пытки, извечная перебранка с белыми ведьмами… Эратос и раньше знал историю ордена, но, быстро пробежав глазами по страницам, запомнил, не вдумываясь, спеша вернуться к сборникам заклинаний. Сейчас же ему, будто назло, попадались только трактаты Дома Тени, к которому принадлежали все некроманты ордена. Сам Эратос был из Дома Огня, собравшего книжников и алхимиков, создающих новые заклинания и познающих суть магии. Третьим Домом ордена Дейкар был Дом Клинка, самый многочисленный, объединивший боевых магов. Маги Огня не проливали кровь, подобно воинам и не разговаривали с мертвыми, пробуждая их кровью живых. Триста лет Эратос прятался за стенами познания и лишь теперь посмотрел в глаза истине: орден Дейкар должен быть разрушен. Вежливый стук в дверь прервал его размышления, короткий зимний день закончился, за окном стемнело. Маг отстегнул плащ и, оставшись в тонкой алой робе, вышел в коридор. Семеро магистров провожали восьмого на костер, как и заведено — в знак уважения и для надежности. На сосредоточенном лице Ира нельзя было усмотреть и тени злорадства, но Эратос хорошо знал своего наставника. Он молча шел по коридору, не обращая внимания, поспевают ли за ним остальные, толкнул дверь и вышел во двор, поежился по холода и не смог сдержать короткий смешок: ну надо же, ему холодно! Нужно было прихватить плащ.

Послушников не допускали на церемонию перерождения, небольшой внутренний дворик заполнили ученики, они поспешно расступались, пропуская магистров. Семеро остановились возле самого помоста, восьмой поднялся по ступеням, подошел к столбу. Луна заливала светом засыпанный снегом дворик, единственный огонь, дозволенный во время церемонии, пока еще не загорелся. Он вдруг осознал, что больше не ощущает холода, спина вспотела, и намокший шелк робы прилип к коже. Ну, хватит, пора начинать. Как же дрожат руки… это никуда не годится. Эратос втянул в себя морозный воздух, как можно глубже, выдохнул, и с его ладони сорвались алые искры, дрова запылали сразу в четырех местах, магистр оказался в кольце пламени. Пока еще можно было терпеть, он закрыл глаза, прислонившись спиной к столбу, сосредотачиваясь, выстраивая в уме формулу заклинания. Сухие дрова горели быстро, огненный круг становился все уже, подбираясь к неподвижной фигуре в центре помоста. Вот первые языки пламени вцепились в одежду, с треском побежали по волосам, облизали кожу. Магистры подались вперед, в нетерпеливом ожидании выброса магии, и тогда Эратос заговорил, сначала негромко, но с каждым словом повышая голос, не в силах совладать с болью, срываясь на крик. Слова заклинания на древнем, давно забытом всеми, кроме магов и жрецов языке, гремели в наступившей тишине. Ир в ужасе кинулся прямо в огонь, но взметнувшаяся стена силы отбросила его в сторону. Вся магическая сила Эратоса ушла на это заклинание, у ордена Дейкар осталось всего семь магистров и никогда не будет восьмого. Ир в бессильной ярости скреб ногтями снег, а корчащийся в пламени на помосте человек, уже переставший быть магом, кричал в небо, срывая голос:

— Когда король вернется, настанет конец ордена Дейкар! Когда король вернется!

XXXVI

Квейг сидел за столом и разбирал почту. Он со вздохом прочитал очередное приглашение в гости от герцога Астрина. С его старшим сыном молодой герцог познакомился во время войны и теперь всеми силами избегал дружеского визита к ближайшему соседу. Он знал, зачем ему с завидной настойчивостью присылают эти письма — дочери герцога Астрина как раз исполнилось семнадцать лет, самое время выходить замуж. И если бы только герцог Астрин строил брачные планы на хозяина Квэ-Эро — все герцоги и графы, имеющие дочерей или сестер подходящего возраста, забрасывали Квейга приглашениями приехать погостить, поохотиться, заключить торговый договор или согласовать пошлины! Квейг понимал их и даже сочувствовал, он сам только месяц назад нашел мужа для младшей из своих многочисленных сестер, с облегчением сбросив с плеч ответственность за семью. Впрочем, облегчение смешивалось с чувством вины — он подозревал, что выбрал для Риэсты не самую удачную партию, но Рамон Арэйно согласился взять девушку без приданого, а то, что дальний родич наместницы занимался торговлей, ничуть не принижало его в глазах герцога Квэ-Эро. Гораздо больше Квейга смущала разница в возрасте и то, что его маленькой сестре, привыкшей к теплому морю, придется жить в каменном Суреме. Но теперь уже было поздно сомневаться — дело сделано, даже если он и раздумает — не сможет взять слово назад. Через год Риэста отправится к мужу в Сурем. Можно было бы и подождать с замужеством младшей из сестер, но он здраво рассудил, что в ближайшие годы денег в казне не прибавится, да и несправедливо будет дать младшей сестре приданое больше, чем старшим. А самое главное: теперь, когда не нужно думать о сестрах, можно откладывать средства для экспедиции. Три-четыре года — и он сможет построить новые корабли, способные выдержать дальнее плаванье. Перед мысленным взором привычно затрепетали воображаемые, но такие реальные паруса, и понадобилось серьезное усилие, чтобы вернуться к делам. Вспоминая, сколько труда стоило найти достойных супругов для трех знатных, красивых, но весьма небогатых девушек, он понимал, какой лакомой добычей является для любого влиятельного лорда. Молодому герцогу Квэ-Эро как раз исполнилось двадцать два года, он отличался отменным здоровьем и, без лишней скромности, знал, что на редкость красив. Собственно говоря, пришло самое время жениться: сестры устроены, мать, под присмотром белой ведьмы стала намного спокойнее, даже управление герцогством, поначалу столь пугавшее Квейга, пошло на лад. Еще год назад он с радостью принял бы одно из многочисленных предложений и привел бы в дом молодую хозяйку. Год назад его сердце было свободно. Теперь же он как никогда понимал Иннуона: самая прекрасная женщина не станет желанной, если нет любви, а уж тем более, когда любишь другую.

Квейг до сих пор не мог забыть наместницу Энриссу. Тогда, год назад, приехав принести присягу, он словно с ума сошел, остался в столице на полгода, не обращая внимания на тревожные письма из дома. Герцог не пропускал ни одного бала или приема, всеми правдами и неправдами пробирался в розовый зал во время докладов, прячась за спинами чиновников. Он пытался писать стихи, но, к счастью, вовремя остановился. Три года дружбы с Иннуоном не прошли даром, и даже ослепленный любовью, юноша трезво оценил свой поэтический талант. Он задолжал столичным ювелирам и книжникам, у которых покупал подарки для Энриссы, дважды дрался на дуэли без особой причины, никого не убил, но один раз был легко ранен, завоевал славу галантного кавалера и отъявленного возмутителя спокойствия. Наместница благосклонно принимала знаки внимания от красавца-герцога, и Квейг уже был готов на любые безумства, позабыв о строжайшей каре, ожидающей посягнувшего на верность наместницы своему каменному супругу, когда пришло известие о страшном бедствии, постигшем приморские земли — ожил спящий вулкан на одном из островов. Островитяне погибли, а побережье затянуло удушливым дымом и засыпало жирным пеплом, многие рыбаки, бывшие во время извержения в море, пропали бесследно. Герцогу пришлось срочно вернуться домой. Через несколько месяцев, справившись с бедствием, он немного отошел от любовного угара и ужаснулся, осознав, как близко подошел к опасному пределу. Он мог решиться на признание, мог оскорбить ее! Ведь наместница отличается от всех прочих женщин. Ее чистота — нечто основополагающее, такое же незыблемое, как путь светил и движение морских волн. Получив приглашение наместницы приехать на пятилетний юбилей ее коронации, Квейг ответил вежливым отказом. Энрисса не настаивала.

Письмо от Иннуона Квейг оставил напоследок, сначала разобрав всю остальную почту и просмотрев торговые бумаги, и только потом с удовольствием разломал печать с крылатым драконом, непонятно как попавшим на герб северных лордов. Если верить легендам, драконы, когда-то в прошлом, водились далеко на юге, а до нынешних времен не дошло ни чешуйки — только предания да витражи. Наверное, род Аэллин и впрямь пришел издалека, как и говорилось в их летописях. Иннуон приглашал друга в гости, уверяя, что летом в Суэрсене для разнообразия не лежит снег, зато великолепная охота и можно купаться в озерах. Квейг недоверчиво покачал головой: он понимал, что даже в Суэрсене снег не может лежать круглый год, иначе там жили бы одни варвары-рыбоеды, но не верил, что можно купаться в озере, которое промерзает зимой чуть ли не до дна. Но соблазн все равно был слишком велик: морской путь открыт, можно приплыть сразу в Солеру, столицу Суэрсена, а оттуда до горного замка уже рукой подать, не нужно тратить месяц на дорогу по суше, тащить с собой обоз и свиту. Квейг покосился на стопку документов, возвышающуюся на столе — а, была не была, не развалится же тут все без него за два месяца! И самое главное — вот уж кто-кто, а Иннуон точно приглашает друга в гости без всяких далеко идущих планов, девиц на выданье в герцогской семье нет и в ближайшие лет пятнадцать не предвидится. Погостит пару недель и вернется домой, до середины осени море замерзнуть не успеет. А еще можно взять Иннуона, махнуть через горы и навестить Ланлосса в его Инхоре. Бывший военачальник уже два года сидел безвылазно в этой дыре, и, что самое удивительное, судя по письмам, был доволен новой жизнью. Даже преуспел: в портах Квэ-Эро цена на желтую травку взлетела до заоблачных высот, и все равно ее невозможно было купить. Цеховые травники и лекари получали дурман, необходимый для некоторых снадобий, в намертво упакованных тюках, запечатанных личной графской печатью, и Квейг, со своей стороны, строго следил, чтобы ни один такой тюк не ушел на сторону. Вспомнив о Ланлоссе, Квейг ехидно улыбнулся — вот и еще один повод навестить Иннуона, тот ведь поспорил на самую старую бутыль вина в своем погребе, что генерал Айрэ не сумеет обуздать обнаглевших торговцев дурманом. В этом был весь Иннуон — упрямый и своенравный, но великодушный, как никто другой. Не веря в успех графа Инхор, он без разговоров и процентов одолжил Ланлоссу большие деньги, даже не надеясь, что тот сможет вернуть долг. Приняв решение, Квейг еще раз перечитал письмо: о смерти старой герцогини он уже знал и отослал соболезнования, а вот долгожданная беременность Соэнны оказалась для него новостью — наконец-то Иннуон взялся за ум, какая разница, по чьей воле пришлось пойти к алтарям — наследник все равно нужен. Молодой человек тяжело вздохнул, он понимал, что сердечные раны — сердечными ранами, а женитьба все равно неизбежна. Оставалось только надеяться, что отыщется женщина, способная вытеснить образ наместницы из его сердца. В любом случае, решать Квейг будет сам — приказывать ему некому.

V

Ванр устало потер виски и отложил в сторону пахнущий мышами свиток, так и норовивший вырваться из рук. Оказавшись на свободе упрямый кусок пергамента тут же свернулся в трубку. Прошло два года из отведенных наместницей пяти, а он ни на шаг не продвинулся в поисках. Энрисса как всегда оказалась права — Хранитель охотно отвечал на вопросы молодого чиновника, допустил его в запретную для простых смертных святыню — внутренний дворцовый архив и даже, пересилив себя, вежливо называл Ванра «господин Пасуаш», оставив на время привычное брюзгливое «молодой человек». Но все его благие намерения не привели к заметным результатам. Ванр заново проверил архивные записи, объездил храмовые школы, включая те, которых двести лет назад и в помине не было, собственными руками перебрал все книги в хранилищах, в слабой надежде, что искомую книгу просто не заметили среди прочих. Но нет, как и говорил с самого начала Старый Дью — книга пропала бесследно. Ванр не знал, что еще можно сделать. Единственный выход, приходивший в голову — обратиться к Дейкар, но наместница запретила даже думать об этом, а молодой человек больше не смел двурушничать. Он по-прежнему передавал ордену Дейкар сведенья, но только с ведома наместницы. Если он сейчас нарушит волю Энриссы и пойдет к магу за советом, тот прежде всего поинтересуется, где Ванр был эти два года, а господину Пасуашу вполне хватило и одного разоблачения. Право же, порой Ванр со злостью думал, что с Хранителем Кано обошлись слишком мягко — подумаешь, ослепили и изгнали, убить его было мало! Избавился, видите ли, от лишних книг, а Ванру теперь мучаться! А все-таки, интересно, куда этот хранитель подевался после изгнания, Старый Дью ведь так и не смог его отыскать? Да еще и ученик с ним… Чиновник задумался. Ведь не мог же слепой старик сам о себе позаботиться, у него всех умений и было, что книжная премудрость. Значит, ученику пришлось за двоих стараться, раз не бросил старого учителя. Впрочем, не такого уже и старого, если верить Дью, изгнанному хранителю всего-то и было сорок лет, в свои двадцать семь Ванр уже понимал, что это не возраст для мужчины. Но ведь и ученик тоже книжник, хранители берут в обучение совсем маленьких мальчишек, едва читать научившихся, никакого другого ремесла они не знают. Ну, походили по ярмаркам, порассказывали истории за медную монету, но это же все равно, что мастеру пол в чужой мастерской мести, да и не дело это — со слепцом по дорогам шататься. И ни в одну канцелярию писцом не устроишься, знали ведь наверняка, что их ищут. А где еще грамотеи нужны? Купец в приказчики человека с улицы не возьмет, в храмах своих умников хватает, переписчикам без цеховой грамоты гроши платят, да еще попробуй найди эту работу.

Ванр вскочил и нервно зашагал по комнате. Что же этому парню оставалось? Только найти место в богатой семье, где был нужен библиотекарь или наставник для детей. Да еще в такой семье, где вопросов задавать лишних не станут, и слепого не обидят. Но наставником — это вряд ли, детей в таких семьях абы кому не доверят, рекомендации нужны, а вот в библиотеку — очень может быть. В те времена храмы Аммерта не одобряли частных библиотек и не позволяли своим жрецам работать на сторону. Впрочем, они и сейчас не изменили своего мнения. Теперь нужно заново поднять храмовые архивы, в которых перечислены крупнейшие частные библиотеки, и проверить, в какой из них двести лет назад появился новый библиотекарь, если, конечно, это еще можно выяснить. Но Ванр и без архивов понимал, что круг подозреваемых весьма узок. Только очень богатые люди могли позволить себе такую роскошь — мало того, что целую библиотеку завести, так еще и библиотекаря нанять. Ванр и сам до конца не понимал, зачем ему обязательно нужно узнать судьбу изгнанного хранителя, а уж тем более, его ученика. Но какое-то внутреннее чутье подсказывало, что в этом может быть смысл, да и потом, наместница советовала не повторять чужих ошибок. Самое время совершить парочку своих, по крайней мере, никто не сможет обвинить Ванра, что он приложил к поискам недостаточно усилий. Знать бы еще, что в этой книге такого особенного, что она и эльфам, и наместнице позарез нужна. За время поисков Ванр перерыл все существующие описания погребальных обрядов, в надежде найти хотя бы упоминание о таинственном тексте. Он успел выучить старое наречие, постоянно чихал от пыли и щурился от рези в глазах, но так и не понял, чем описанные церемонии погребения отличаются от той, что они ищут. Несколько книг, наиболее подходящих под скудное описание, он принес наместнице, но она с разочарованием вернула их обратно, пролистав. Аред до сих пор не вернулся, конец света не наступил, ввозная пошлина на кавнднийские благовония не понизилась. Ванр был вынужден признать, что все его находки оказались не тем, что хотела заполучить Энрисса. Он несколько раз намекал наместнице, что ему было бы гораздо легче добиться успеха, если бы он точно знал, что и зачем ищет, но Энрисса по-прежнему хранила загадочное молчание.

VI

О своем приезде Квейг пожалел в первый же день, за обедом в узком семейном кругу. За небольшим круглым столом на открытой террасе обедали всего четверо, не было даже слуг, вторую перемену блюд поставили на маленький боковой столик, под которым полыхала жаровня. Молодой человек проголодался с дороги, но кусок не лез в горло — напряжение, повисшее между Иннуоном и Ивенной, казалось ощутимым. Девушка сидела, уставившись в тарелку, время от времени поднося пустую вилку ко рту, Иннуон много и неестественно оживленно разговаривал, натянуто острил. А Соэнна словно не замечала ничего вокруг — она мечтательно улыбалась, потягивая холодную воду из бокала, Квейг слышал, как позвякивают кубики льда. Сначала он честно пытался создать подобие общего разговора, но Ивенна отвечала коротко, по большей части «да» или «нет», Соэнна предпочитала вежливо кивать, а Иннуон слышал только себя. В конце концов, Квейг навалил на тарелку гору жареного мяса и сделал вид, что утоление голода — единственное, что интересует его в данный момент. Ивенна, не дождавшись десерта, отодвинула тарелку и ушла, вежливо простившись с гостем, но не сказав ни слова брату. Соэнна через некоторое время последовала ее примеру, и мужчины остались одни. Иннуон оборвал на полуслове очередную остроту, плеснул себе вина, залпом выпил, преувеличенно осторожно поставил бокал на стол и мрачно заметил:

— Да, вот так.

Квейг молча допил свое вино — время для серьезного разговора еще не пришло, но он успел догадаться, что Иннуон пригласил друга в гости не для того, чтобы показать окрестности.

Дни казались зернами с одного колоса: тягостные семейные трапезы, молчаливые женщины — одна очевидно несчастная, другая — совершенно счастливая, охота, а по вечерам — опустошение винного погреба. Никогда раньше Квейг не видел, чтобы Иннуон столько пил. Он попробовал предложить другу развеяться — съездить навестить Ланлосса, но Иннуон только отмахнулся: мол, Ланлоссу не до гостей, да и потом, навещать должника — значит оказывать тому недоверие. Квейг не стал настаивать, решив, что если все так и будет продолжаться — махнет через горы, не пробыв в гостях и двух недель. Казалось, что они испытывают друг друга на прочность: Квейг упорно не задавал вопросов, предоставляя Иннуону самому сказать все, что его гнетет, а герцог Суэрсен, по каким-то своим соображениям, не желал начинать разговор первым. Квейг попытался было поговорить с Ивенной, но, похоже, умение избегать нежеланных гостей передавалась в роду Аэллин по наследству. Квейг выдержал ровно неделю такого гостеприимства и начал собираться в дорогу. Иннуон заглянул к нему вечером перед отъездом, принес проигрыш — солидную глиняную бутыль вина, запечатанную сургучом, и предложил посидеть на прощание у него в кабинете. Квейг хмыкнул, посмотрев на бутыль — тут получасом не отделаешься, но отказываться не стал: может, Иннуон, наконец, перестанет в прятки играть и объяснит, зачем ему понадобился этот дружеский визит.

Кабинет Иннуона разительно отличался от кабинета отца Квейга, где он до сих пор не осмелился ничего поменять. «Железный пес» предпочитал строгий армейский стиль, хотя сам никогда не воевал, и в комнате, где он занимался делами, было только самое необходимое: стол, стулья, полки. А Иннуон прежде всего ценил удобство. Первое, что притягивало взгляд в необычной пятиугольной комнате — огромный камин с фигурной решеткой. Самое большое из трех окон было витражным, но очень странным, Квейг впервые видел подобный витраж: без металлической оправы, стекла каким-то образом сплавлялись, переходя одно в другое, никаких ярких цветов. Витраж казался почти прозрачным и отливал холодной голубизной. Под определенным углом можно было разглядеть корабль с искрящимися парусами, танцующий на волнах, но с любой другой точки стеклянная картина казалась просто мозаикой из светло-голубых, белых и серебристых пятен, слившейся в одно прозрачно-холодное целое, как лед, покрывший поверхность озера. Иннуон улыбнулся:

— Нравится?

— Нравится. Только очень странно.

Квейг на самом деле имел ввиду корабль — он мало что понимал в искусстве, и, хотя никогда раньше не видел такого витража, не посчитал это чем-то необычным — мало ли чего он не видел. А вот в кораблях герцог разбирался, и мог поклясться, что такой парусник существует только в воображении мастера. Но какой же красавец, какие контуры! Он еще раз посмотрел на витраж, запоминая корабль, вернется в комнату — зарисует. А Иннуон провел рукой по стеклу:

— Такой только один и есть, мастер его всю жизнь делал, учеников и близко не подпускал. Никто не знает, как ему удалось без оправы обойтись, — герцог помолчал и добавил, — это любимый витраж Ивенны. Квейг кивнул, хотя и не понимал, почему любимый витраж сестры должен украшать кабинет брата. Иннуон открыл спрятанный в стене шкафчик и достал бокалы:

— Да ты садись, Квейг, не стой.

Герцог Квэ-Эро послушно придвинул к себе ближайший стул с островерхой спинкой, но Иннуон, уже отбивший сургучное горлышко бутыли остановил его:

— Да не сюда! Вон, видишь кресло?

Кресло стыдливо пряталось за высокими спинками стульев, стесняясь своей неказистой внешности — протертая до белизны кожа, вместо одной ножки — ободранный кусок дерева, на спинке и вовсе прореха, небрежно заштопанная красными нитками. Странно, как этот предмет меблировки, судя по всему, помнивший еще прадедушку Иннуона, оказался среди изящных и дорогих вещей. Иннуон понимающе ухмыльнулся:

— Вот и все так думают, а на самом деле — это старое кресло самое удобное сиденье во всем замке. Все сразу за стулья хватаются, а потом ерзают, бедняги. Стулья-то дубовые и никакой мягкой обивки.

— Так что я, твое кресло заберу?

— Тут еще одно есть, поновее, но тоже удобное. Раньше мебель делали для людей, а теперь для красоты.

Квейг не разбирался в мебели, тем более что в Квэ-Эро ее вообще предпочитали делать из мрамора, а не из дерева. Но сев в кресло, он не мог не согласиться с Иннуоном — вставать ему уже не хотелось. Он потянулся за бокалом и, прикрыв глаза, втянул в себя чуть горчащий аромат вина:

— Надо же, лоренское!

Иннуон честно отдал проигрыш. Лорена, маленький остров в Южном Море, славившийся своими виноградниками, стал жертвой человеческой жадности. Виноделы из других земель, возмущенные, что их вино не идет ни в какое сравнение с драгоценным лоренским, заплатили пиратам. Морские разбойники перерезали островитян и сожгли виноградники, выкопав перед этим несколько лоз. Но на новом месте лоренская лоза не прижилась. Оставшиеся в винных погребах глиняные бутыли, запечатанные сургучом, вскоре стали цениться на вес золота. Травы придавали лоренскому характерный горьковатый привкус, а смола не позволяла вину превратиться в уксус. До сих пор Квейг пробовал бесценный напиток всего однажды, и сейчас с наслаждением вдыхал запах, растягивая удовольствие. Даже жаль, что они просто так выпьют всю бутылку. Год назад он перевернул Сурем верх дном, пытаясь найти лоренское в подарок наместнице, но ничего не получилось.

Иннуон тем временем закончил возиться с камином. В отблесках огня море на витраже казалось золотым, а паруса корабля налились тревожным алым. Герцог Суэрсен поднял свой бокал — обошлись без тоста; выпили, и только после этого Иннуон, наконец, перешел к сути:

— Ты, наверное, думаешь, за каким Аредом я тебя в гости позвал, когда тут такое творится?

— Не то, чтобы по ночам не сплю, но вообще — интересно. Тебе ведь явно не до гостей. И Ивенне тоже. Вы поссорились?

— Да. Вернее, нет. Это все очень сложно. Ты же видел Соэнну, она ждет ребенка. Ивенна терпела этот брак два года, она ведь знала, что меня заставили, а теперь… теперь она считает, что я предал ее. Но ведь я должен думать не только о себе! Герцогству нужен наследник! — Иннуон не лгал, он действительно сумел убедить себя, что в разорвавшихся узах виновата Ивенна, ее ревность, ее упрямство. Он не хотел вспоминать ни о брачной ночи, ни о смерти матери. Если Ивенна не может принять его таким, какой он есть, не желает смириться с тем, что он изменился — значит, она не любит его и не верит в его любовь! Когда любят, прощают все.

Квейг кивнул:

— Понимаю… мне самому жениться надо, а душа не лежит.

— Соэнна ведь все видит, а ей нельзя волноваться.

Квейг снова кивнул, за эту неделю он ни разу не заметил на безмятежном лице будущей матери малейших признаков волнения, но Иннуону наверняка виднее, что чувствует его жена. Но неужели Иннуон заставил его приехать из Квэ-Эро, просто чтобы излить другу душу за бутылью лоренского?

— И что думаешь делать?

— Соэнна требует, чтобы я отправил Ивенну в обитель. А я не могу! Она моя сестра, — он помолчал, потом продолжил, — больше, чем сестра.

Квейг с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть: нет, слухи о сути «уз близнецов» он слышал не раз, но никогда не верил, что это имеет какое-то отношение к Иннуону и Ивенне. Мало ли что там было во времена Маэркона Темного — люди и без всяких магических штучек порой убивали жен или спали с сестрами. Но Соэнну можно понять: учитывая семейную историю, она хочет избавиться от золовки любой ценой, а старая герцогиня умерла, заступиться за дочь некому. Будь Ивенна не герцогиней, а простой дворянкой, можно было бы отправить ее приживалкой к кому-нибудь из родственников, но герцогиня Суэрсен без ущерба для родовой чести могла либо выйти замуж, либо уйти в обитель. Он осторожно заметил:

— Многие знатные дамы уходят в обитель при храме Эарнира или Аммерта.

— Это не для Ивенны. Ты же знаешь, какая она, какие мы. Не терпим над собой ни богов, ни наместниц. Повинуемся только сердцу.

— Да, я помню ваш девиз. Ну, тогда, может, попробовать найти ей мужа?

— Ей двадцать восемь лет, Квейг.

— Вдовца какого-нибудь. Мало ли… если приданое хорошее, то на возраст не посмотрят.

— Я не хочу продавать ее! Она уже не сможет быть счастлива, но я хочу уберечь ее от несчастья. Ни один муж не простит ей ни знатности, ни богатства, ни прошлого.

— Иннуон, я даже не знаю, что посоветовать. Я трех сестер замуж выдал, но мне было проще.

— Мне нужен не совет, друг. Мне нужна твоя помощь.

Квейг застыл в кресле, так и не донеся бокал до рта:

— Ты с ума сошел! Это после всего, что ты мне рассказал?

— Я порой веду себя не совсем честно, но никогда не стану лгать другу. Понимаю, что прошу слишком многого, но ты единственный, кому я доверяю.

— Иннуон, мне тоже нужны наследники.

— Она будет хорошей женой, не из любви, так из благодарности. У меня нет другого выхода. Я убиваю её каждым днем, прожитым под одной крышей. И умираю сам вместе с ней. Забери её и спаси. Её и меня, — Иннуон одним глотком осушил полбокала, — Я, наверное, глупо говорю, слишком уж пафосно, как в дешевой трагедии. Не умею я просить, никогда раньше не приходилось. И будь я проклят, если думал когда-то, что будут просить разлучить меня с Ивенной! Я люблю её… но скоро возненавижу.

Квейг в отчаянии смотрел на своего друга, первого и лучшего друга, ставшего для семнадцатилетнего юноши тем самым старшим братом, о котором Квейг мечтал все детство. Отблески пламени золотили персиковую кожу Иннуона, придавая его лицу диковинное выражение: жесткое и, вместе с тем, беззащитное. Он смотрел в камин, сжав тонкую ножку бокала так сильно, что побелели костяшки пальцев, и ждал ответа, ждал помощи от своего друга. Великие Боги, взять в жены женщину на шесть лет старше, потерявшую девство с собственным братом, без любви, просто потому, что попросил друг! Какое счастье, что мать уже сошла с ума, иначе это произошло бы сейчас. Квейг тряхнул головой — он что, уже согласился, раз такие мысли в голову лезут? Нет, ни в коем случае, да она же умрет родами! Где это слыхано, чтобы герцоги такие браки заключали! Но Иннуон… что он будет делать… Может, и в самом деле согласиться? Он не испытывал неприязни к Ивенне, с ней было легко разговаривать и приятно танцевать, но представить себе сестру Иннуона в качестве своей жены… Квейг подумал, что Ивенна избегала его общества всю неделю: не хотела беседовать с чужим человеком, или знала, что задумал Иннуон? Он вздохнул:

— Иннуон, а с сестрой-то ты говорил? Может, она не хочет замуж, а тем более, за меня.

— Нет, не говорил. Я… я боюсь. Квейг, ты что, согласен?

Герцог Квэ-Эро улыбнулся:

— Осталось уговорить невесту.

— Я поговорю с ней.

— Нет уж, я с ней сам поговорю. Силком я женщину к алтарям не поведу, даже ради лучшего друга.

— Я твой должник.

— В посмертии песком рассчитаешься.

В бутыли еще оставалось вино, серьезный разговор закончился — теперь можно было просто смотреть на витраж.

XXXVII

Без Марион Квейг искал бы Ивенну по всему замку до самого отъезда, но няня, посчитав, что ее любимице не повредит лишний раз побеседовать с таким роскошным кавалером, согласилась помочь молодому человеку. Сначала они проверили беседку из лиан в оранжерее, потом заглянули в библиотеку, где между книжными полками под узким стрельчатым окном притаилось мягкое кресло, залезли по винтовой лестнице на смотровую площадку одной из башен — но все без толку. Отдышавшись после крутой лестницы, Марион повела Квейга в конюшню и там им, наконец, повезло. Конюх сказал, что герцогиня уехала с час назад, но обещалась быть к ужину. Квейг вздохнул: можно было и подождать до вечера, но он предпочитал переговорить с Ивенной при свете дня, когда отблески свечей не будут придавать ее взгляду обморочную глубину. Он с надеждой спросил Марион:

— А куда она могла поехать?

— Да куда угодно, лето ведь. Хотя… — женщина призадумалась, — вы, ваше сиятельство, попробуйте до водопада проехать. Сначала вон по той тропке, на север к горам, а потом уже услышите.

— А что, она часто туда ездит?

— Не особо, но вот шепчет мне что-то на ухо, что там вы ее и найдете.

«Нашептала» почтенной женщине на самом деле забытый Ивенной на столе рисунок Рюдера, изображавший водопад. Марион знала, что Ивенна ездит к Белым Свечам только зимой, но мало ли что ей в голову взбредет. Квейг похлопал по шее своего коня, такого же вороного кавднийца, как и у Иннуона. Они вместе купили двух жеребят из одного табуна в последний год войны. В Квэ-Эро красавцу-коню было хорошо, а вот как его бедный брат выдерживал суэрсенскую зиму — Квейг недоумевал. Кавднийские кони, подлинные аристократы лошадиного мира, отличались редкой выносливостью по жаре, но плохо переносили холод, простужаясь от любого ветерка. Зимой Квейг бы ни за что не взял с собой своего любимца.

Про знаменитый водопад герцог Квэ-Эро слышал еще в детстве, от своего наставника. Объясняя никогда не видевшему снега маленькому лорду, что такое «зима в северных провинциях империи», он привел в пример замерзающий на зиму водопад. Квейг тогда ему просто не поверил. Вода не может замерзнуть, иначе, как будут плавать корабли? Теперь молодой герцог знал, что вода замерзает, даже морская, а уж снега, гостя у Иннуона в прошлый раз, он навидался на всю оставшуюся жизнь. Но до водопада той зимой они в предсвадебной суматохе так и не добрались.

Ивенна действительно была у водопада, наверху, примостившись со своей маленькой лошадкой на небольшом уступе, совсем рядом с ревущей стеной воды. Она стояла на самом краю каменного выступа, опасно наклонившись вперед, нависнув над водопадом. Квейг направил недовольно фырчащего коня по узкой тропинке вверх. Герцогиня заметила его только тогда, когда он спрыгнул с лошади прямо за ее спиной — места на каменной площадке было слишком мало для двух всадников. Она торопливо отошла от края, поближе к лошади. Квейг наклонился к ее уху и крикнул, чтобы заглушить рев воды:

— Мне нужно поговорить с вами!

— Говорите, — голос Ивенны и вовсе терялся в шуме, герцог скорее догадался, чем расслышал, что она ответила.

— Не здесь, я и себя тут не слышу!

Ивенна не испытывала ни малейшего желания тратить время на разговоры — она пришла сюда не для этого. Но если настырному гостю так не терпелось побеседовать, что он нашел ее даже здесь — простым отказом от него не отделаешься. Проще уж поговорить, а потом вернуться. Только надо будет выждать, чтобы Квейг точно успел уехать. Она развернулась, взяла лошадь под уздцы и молча поманила Квейга за собой, к его удивлению, не вниз, а еще выше, по совсем уже незаметной тропинке. Вскоре они оказались в небольшой, но просторной пещере, каменные стены гасили шум водопада, и он слышался мерным гулом. Квейг не знал, с чего начать разговор — нельзя же сразу сказать: «Ваш брат предложил мне на вас жениться. Вы не против?», — но и затянувшееся молчание становилось смешным! Первой не выдержала Ивенна:

— Вы хотели со мной поговорить или помолчать?

Квейг снова вздохнул, уже который раз за последние сутки и сказал вдруг совсем не то, что хотел:

— Вы слишком близко стояли к краю. Так можно упасть.

— Или полететь.

— Люди не умеют летать.

— Я никогда не проверяла.

На лбу Квейга проступила испарина, несмотря на прохладу:

— И решили проверить?

— С чего вы взяли? Я просто захотела взглянуть на водопад. Никогда не видела его летом.

— Не верю!

— Да по какому праву! — Возмущенная герцогиня дернула свою лошадь за повод, собираясь немедленно уйти.

— Пока — без всяких прав, — Квейг переместился влево, перекрывая Ивенне выход из пещеры, от души надеясь, что в драку с ним девушка не полезет.

— Что значит — «пока»?!

Квейг вдохнул поглубже:

— Выходите за меня замуж, Ивенна.

— Вы с ума сошли! Оставьте свои шутки для служанок в тавернах!

— Я не шучу.

Герцогиня несколько успокоилась, осознав, что ведет себя не лучше той самой служанки, когда к ней лезут за корсаж:

— Послушайте, Квейг, вы красивый молодой человек, свободны, богаты и знатны. Если ваше предложение не шутка, то что оно тогда? Я старше вас на шесть лет и я сестра своего брата.

— Знаю.

— Знаете? Что же вы знаете? Сплетни прислуги? Так вот, эти сплетни — правда. Теперь я могу идти?

— Не можете. Вернее, можете — но назад в замок. К водопаду я вас сегодня больше не пущу.

— Зачем вам это нужно? Вы не похожи на влюбленного.

— А я и не влюблен. Вы много знаете дворянских браков по любви? Мне нужна жена, так почему не вы? По крайней мере, меня оставят в покое все эти озабоченные отцы семейств.

— Это не объяснение. Почему именно я?

Теперь, глядя на осунувшееся лицо девушки, Квейг больше не сомневался — нельзя говорить, что этот брак — идея Иннуона:

— Вам плохо здесь, а деваться — некуда. Я просто хочу помочь. Вам понравится в Квэ-Эро.

— Иннуон никогда не согласится.

— Тогда придется вас украсть. Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью?

— Я не собираюсь с вами никуда уезжать! С чего вы взяли, что мне плохо в моем собственном доме?

— А вы с Иннуоном все-таки разные. У него лгать лучше получается, — Квейг сумел не покраснеть, подумав, что он тоже неплохо наловчился.

Ивенна опустилась на каменный пол и села, обхватив колени руками:

— Ну, хорошо, да, все стало неправильно и мне плохо. Но почему мне должно быть хорошо с вами?

— Хотя бы потому, что я не Иннуон. В Квэ-Эро все по-другому: небо — яркое, солнце — горячее, море — теплое, вино — сладкое. Здесь можно замерзнуть насмерть даже летом. Мой дворец — не крепость, а дом из теплого розового мрамора с маленькими башенками и поющими на ветру флюгерами. — Он опустился на колени перед Ивенной, так, чтобы видеть ее лицо. — У нас нет витражей, потому что нет нужды стеклить окна, и по залам свободно гуляет ветер, а полы выкладывают мозаикой из кусочков слюды, и они холодят ноги, если ходишь босиком.

Ивенна подняла голову и с удивлением смотрела на молодого человека, а Квейг говорил дальше:

— По обочинам растут персиковые и абрикосовые деревья, когда они цветут — дороги становятся бело-розовыми от лепестков, крыши домов в городах выкладывают разноцветной черепицей, а девушки носят только яркие юбки — желтые, красные, синие. В тавернах пахнет жареной рыбой и молодым вином, а когда приходит время собирать виноград — ночи напролет жгут костры и девушки танцуют в давильных чанах. Больше всего детей появляется на свет через девять месяцев после сбора винограда, и никто не станет упрекать родившую без мужа.

Он замолчал на секунду, и прежде, чем успел продолжить, Ивенна попросила:

— Еще!

— В августе с неба падают звезды и матери позволяют ребятне бегать чуть ли не до утра в поисках упавшей звезды. Говорят, кто найдет ее — будет счастливым. Зимой из-за моря приходят колючие ветра, и моросит дождь, окна завешивают тяжелыми занавесями, или закрывают ставни, а руки греют о глиняные жаровни — горшки с углями, закрытые решеткой. Снега у нас не бывает даже в самые холодные зимы. Весна начинается, когда мальчишки-ныряльщики открывают сезон — они прыгают с прибрежных скал за губками, а потом продают их в порту. Купаться еще холодно, солнце не прогрело воду, а вот когда на пристанях швартуются первые корабли из холодных краев — самое время, значит вода уже теплая. Летом ловят креветок, их потом кидают на раскаленный лист железа и едят горячими, обмакивая в лимонный сок. Прямо на пристани продают самую свежую рыбу, там и жарят, на открытых очагах. А после бури собирают водоросли, из них делают бумагу, а некоторые мастерицы наловчились даже ткать.

— А что у вас сейчас?

— Сейчас лето и очень жарко, но мы приедем уже ближе к осени, как раз перед праздником урожая.

— Я еще не согласилась.

— Я подожду. До вечера еще много времени.

— Мы будем сидеть здесь весь день?

— Если понадобится, то и ночь, а утром я, как честный человек, буду просто обязан на вас жениться.

Ивенна замолчала, сама не понимая, чего ждет, почему сразу не скажет «нет». Сказки — прекрасны, их приятно слушать вечером у камина, но жизнь не имеет с ними ничего общего. И двадцативосьмилетние старые девы не выходят замуж за красавцев-герцогов младше себя на шесть лет. Не бывает чудес, да и не хочет она такого чуда! Не хочет замуж, не хочет уезжать, ведь расстояние ничего не изменит — только в посмертии разорвутся эти узы, паутиной залепившие душу. Сейчас она скажет «нет», только помолчит еще немного, подождет, пока замолкнет эхо сказки.

Иннуон стоял у окна, закрыв глаза: он не хотел смотреть на дорогу. Великие боги, как же он ненавидел ожидание! Когда от него уже ничего не зависит, и все, что остается — ждать, пока другие решат. Он всегда думал, что умеет ждать, умеет загнать ненависть на самое дно души, может размеренно дышать, знает, как заставить сердце биться в обычном ритме. Но сегодня ничего не помогало. Где-то там Квейг говорил с Ивенной, а его сестра должна была решить, уходить, или оставаться. И если еще вчера он колебался, терзаясь между ставшей привычной тягостью уз и предвкушением неведомой свободы, сегодня, сейчас, он жаждал только одного: чтобы все закончилось. Сколько же боли она причинила ему, его сестра, половина его души! Вырвать, вырвать эту боль с корнем, и его руки неосознанно двигались, словно рвали незримую паутину.

Ивенна съежилась, будто по вечной прохладе пещеры внезапно промчался ледяной ветер. Как же она устала от подспудной борьбы, от молчания, от тяжелых взглядов! Квейг хотя бы честен и хочет помочь. Лучше принять его милость, чем терпеть врезающиеся в плоть узы, что никак не могут разорваться. Или же посмертие… Иннуон будет свободен, а она? Но, так или иначе — решить, решить сейчас, немедля, потому что каждое слово, каждый жест, каждая мысль только сильнее затягивает путы. Она хочет вырваться!

— Хорошо, герцог. Вы меня убедили. Я принимаю ваше предложение, при одном условии — мы сегодня же уедем.

— Но вы не успеете собраться!

— Я ничего не хочу брать с собой.

Квейг не стал спорить. Наверное, так даже лучше, пусть начнет все сначала. А захочет что-нибудь — можно будет забрать потом, не сожжет ведь Иннуон все вещи сестры, как только она выедет за ворота. Жаль, что визит к Ланлоссу придется отложить, он не может ездить в гости с Ивенной до того, как назовет ее своей женой.

* * *

Квейг зашел в свою комнату, подхватил собранный еще вчера баул и отправился искать Иннуона. Если Ивенна не хочет проститься с братом — это ее право, а гость не может уехать, не поблагодарив хозяина за гостеприимство, да и потом — Иннуон ждет известий. Действительно, герцог Суэрсен нервно вышагивал по своему кабинету, из одного угла в другой. Увидев Квейга, он сразу же, обойдясь без приветствия, спросил:

— Ну что?

— Все в порядке, твоя сестра согласилась стать моей женой.

Иннуон опустился в кресло, на его обычно невозмутимом лице явственно показалось сначала облегчение, потом расстройство и, завершающим аккордом, гнев:

— Ты сказал ей, что это по моей просьбе?

— Нет, и ты не скажешь. Никогда.

Впервые со времени их знакомства Квейг был зол на друга: он не знал, что на самом деле произошло между братом и сестрой, возможно, что виновата была Ивенна, но над водопадом стояла она, а не Иннуон.

— Но как ты ее убедил?

— Иннуон, давай не будем. Убедил и убедил. Теперь надо жениться, пока невеста не передумала.

— Мы не сможем приехать на свадьбу. Соэнна…

— Знаю, так даже лучше. Для Ивенны.

— Похоже, тебе не пришлось ее долго уговаривать, — с горечью заметил Иннуон.

— Ты ведь сам этого хотел! А ей действительно будет лучше уехать отсюда. Не знаю, кому из вас хуже — но ей плохо, даже я это вижу.

Иннуон почти кричал:

— Ты ничего не понимаешь! Думаешь, она тебе спасибо скажет? Да она тебя возненавидит за то, что ты увез ее! Узы не рвутся!

— Вот чтоб тебе вчера быть столь же убедительным. Поздно, Иннуон. Я женюсь на твоей сестре, и ты сам просил меня об этом. А благодарности я от нее и не жду. — Квейг не стал добавлять: «Как, впрочем, и от тебя».

Иннуон взял себя в руки:

— Прости. Вчера я чувствовал себя предателем, сегодня — преданным. Я только хочу, чтобы она была счастлива. Ты справишься?

— Не знаю.

— И еще, Квейг, если у вас родятся мальчик и девочка — ради всех богов, воспитайте их раздельно! Наша мать думала только о себе, не захотела расстаться с дочерью, а мы теперь расплачиваемся.

Квейг молча кивнул: он сомневался, что Ивенна сможет родить ему наследника, разве что, к белым ведьмам обратиться. Чтобы знатная дама в двадцать восемь лет первенца рожала — о таком еще не слыхивали. Впрочем, не велика беда — в Квэ-Эро снисходительно относились к бастардам. Не будет законного сына — всегда можно признать побочного. Иннуон продолжал:

— Да, о деньгах. Я даю за Ивенной пятьсот тысяч и драгоценности.

— Ого! Я младшим только по пятьдесят дать смог. Сразу видно, что у тебя одна сестра, а не девять. Только знаешь что: не надо драгоценностей. Ивенна все равно их носить не станет. Лучше отправь за нами следом этот витраж, — Квейг указал на прозрачное стекло, — раз Ивенна его так любит.

— Я его тоже люблю. Хорошо, прикажу, чтобы вынули из рамы и упаковали. А драгоценности отойдут твоей дочери.

— Только ты успей отправить его, пока морской путь открыт.

— Что значит «успей»? Заберете с собой.

— Мы уезжаем прямо сейчас.

— Сейчас? Но ведь уже темнеет!

— Так хочет Ивенна.

— Вы оба с ума сошли!

— Да какая разница? Лето, дорога широкая, разбойники у тебя тут не водятся. Через два дня будем в Солере, а там морем.

— И проститься со мной она тоже не хочет. Ну что ж, передай, что я желаю вам легкой дороги.

— Передам. Иннуон, послушай, все наладится. Мы еще в гости приедем. Только не сразу.

— Да, я подожду.

Иннуон подошел к столу, взял лист пергамента:

— Вот тебе вексель на приданое.

Квейг спрятал документ в кошель. Пожалуй, кроме герцога Суэрсен выдать вексель на пятьсот тысяч могла только наместница, да и то в урожайный год. Старая привилегия, позволяющая Суэрсену оставлять себе три четверти взимаемых налогов, и железные рудники принесли роду Аэллин огромное богатство. Квейг не завидовал, земли Квэ-Эро исправно приносили прибыль, но тоже бы не отказался от возможности оставлять себе хотя бы половину имперского налога вместо положенной по закону четверти.

— Нам пора.

— Да, езжайте, — Иннуон пожал протянутую руку, но не обнял друга на прощание.

Оставшись один, он некоторое время молча сидел в кресле, наблюдая, как камин выплевывает ошметки сизого дыма — надо было подложить дров и пошире открыть втулку, но не хотелось шевелиться. Ивенна уезжает навсегда и даже не хочет увидеть его на прощанье. Проклятье! Он сам устроил этот брак, но сейчас больше всего хотел закрыть ворота перед самым носом всадницы на маленькой серой лошадке, остановить ее, задержать, запереть! Как в старых легендах о непокорных королевнах — закрыть наверху самой высокой башни! Невозможно и глупо — если порвались узы, не спасут никакие засовы, но как же хочется повернуть время вспять. Он подвинул к себе тяжелый бронзовый кубок, плеснул вина, выпил, не почувствовав вкуса и, со всего размаха швырнул кубок прямо в витражное окно. Хрупкое стекло, не защищенное внутренней оправой, осыпалось осколками. «Вот так, — сказал он сам себе, — вот так». Он подошел к оконному проему, наклонился, взял полную пригоршню осколков и сжал кулак. Стекло впилось в кожу, потекла кровь, а он все стоял, прислонившись лбом к стене, и не разжимал руки. Стемнело, из окна он увидел в лунном свете, как два всадника выехали на дорогу и поскакали прочь от замка, но издалека не мог заметить, оглядывались ли они назад.

XXXVIII

Как только Квейг и Ивенна выехали за ворота, девушка вскрикнула и выронила поводья. Квейг наклонился к ней:

— Что с вами?

— Не знаю. Вдруг заболела рука. Как от пореза, — герцогиня стянула тонкую перчатку и посмотрела на ладонь — ни царапинки, — вроде все в порядке.

Она снова подхватила поводья и, раз уж все равно остановились, украдкой оглянулась. Глупо, даже если кто и смотрит вслед — отсюда не разглядишь. Но и он не увидит, что она оглянулась. Ивенна сжала бока лошади, прибавляя ходу: поскорее отъехать от замка, чтобы не видеть эти стены, не подчиниться настойчивому голосу в глубине души, такому родному и любимому, не вернуться. Она чувствовала, что для нее есть только одно спасение — не думать, не оборачиваться, не слушать. Ехать вперед, куда приведет дорога.

Лошадиные подковы отстукивали ритм, Квейг придерживал коня, на широкой дороге лошадка Ивенны не угналась бы за горячим кавднийцем. Луна заливала дорогу теплым сливочным светом, и профиль Ивенны в нем казался отлитым из черненого серебра. Повисшее молчание вызывало в Квейге глухое раздражение — он словно ехал вдоль нескончаемого серого забора, даже не зная, зачем. Он согласился жениться на этой женщине, если не любить, то, хотя бы, уважать ее, а, самое главное, постараться сделать ее счастливой. И вот они едут бок о бок не более часа, а Ивенна молчит, словно не замечая своего спутника. А ведь у них впереди жизнь рядом, так что же, теперь его вечно будет окружать молчание?! Герцог попытался втянуть невесту в разговор:

— Приедем домой, я куплю вам настоящую лошадь.

— А это кто, по-вашему?

Квейг насмешливо фыркнул:

— А это помесь осла с бараном, только для вашей мерзлоты и годится.

Ивенна против воли улыбнулась:

— Зато тройная польза: можно ездить верхом, как на лошади, стричь шерсть, как с овцы и доить, как ослицу. А от вашего коня одни только хлопоты: холодной водой не пои, грудь теплым вином растирай, отборным ячменем корми, не дай боги застудить или утомить.

Тут Ивенна была права — с породистыми лошадьми хлопот было не меньше, чем с дворянскими детьми, недаром конюх среди челяди всегда стоял на первом месте.

— Зато какие от него жеребята получаются!

— Чисто мужской взгляд на жизнь.

Так в пустой, ни к чему не обязывающей болтовне они спустились с гор на равнину. Ивенна, пожалуй, была даже благодарна Квейгу за беседу. Он снова каким-то неведомым чутьем угадал, что именно ей сейчас нужно. Сама она никогда не начала бы разговор. Над горизонтом как раз появился красный ободок солнца. Остановились передохнуть, Квейг повел лошадей к небольшому озерцу, напиться. В наступившей тишине Ивенна осторожно, с испугом вслушалась в себя, пытаясь понять, что происходит с надорванной струной в глубине души. Первый раз за последние годы она чувствовала умиротворение. Перестало болеть сердце, она даже приложила ладонь к груди — проверить, бьется ли еще. Дышалось свободно, необходимость поддерживать разговор не вызывала привычного раздражения. Неужели быть живым не обязательно означает чувствовать боль? Жить можно и без любви, а Квейг… он милый юноша, с ним легко быть рядом, он, сам того не ведая, щедро делится южной праздничностью и радостью. По сравнению с Иннуоном Квейг все равно, что молодое искрящееся вино, еще не до конца сбродившее, перед изысканным лоренским. Но пускай драгоценное лоренское услаждает вкус, а молодое вино пенится виноградным соком, именно оно пьется как вода и туманит голову что лорду, что крестьянину, тогда как смакование дорогого вина превращается в лишенный смысла ритуал. Ивенна устала от зимы, холод выстудил ей кровь, быть может, она сумеет согреться под южным солнцем. И все же… все же, если она до сих пор сомневается — значит, там, в глубине, пусть тонкой нитью вместо каната, но осталась привычная связь, и как ни рви — не выдерешь с корнем.

К вечеру они были в Солере. Герцоги Суэрсен традиционно не любили свою столицу, считая ее постыдным свидетельством слабости. Город заложили в честь присоединения княжества Аэллин к империи. Поэтому они не жалели на нее денег: так отчим покупает больше сладостей пасынку, чем родному сыну, чтобы соседи не обвинили, что жестко обходится с сиротой. Храмы Солеры поражали роскошью, улицы были выложены мраморными плитами: герцог оплачивал городу двадцать подметальщиков, и еще пятнадцать содержала торговая гильдия. Сточные воды текли по свинцовым трубам, спрятанным под землю, и по таким же трубам летом в дома подавали воду. Зимой жителями приходилось ходить к колодцам, трубы перекрывали, чтобы замерзшая вода не разорвала их в клочья. На рынки Солеры приезжали и приплывали купцы со всех сторон света, а правитель Кавдна приглашал местных мастеров украсить свой дворец.

Ивенна, не стесняясь, вертела головой по сторонам, рассматривая столицу своего бывшего герцогства, в которой была всего дважды, еще при жизни отца и из всего города запомнила только герцогский дворец, огромный, прекрасный и пустой. Как можно было столько лет пренебрегать такой красотой из-за старой гордыни! Герцогиня подолгу задерживала взгляд на мраморных фасадах и затейливых мозаичных узорах, запоминая навсегда, чтобы унести с собой память о доме, не связанную с прошлым, не запятнанную общностью с братом — эта красота принадлежала только ей. Ивенна до сих пор не свыклась с мыслью, что Иннуон остался позади, и всё, что увидит и узнает, она будет разделять с другими — с этим светловолосым юношей, что через несколько недель станет ее мужем, с людьми, которых она еще не видела и не знает, со своими детьми… Детьми… она ведь давно смирилась, что никогда не будет матерью, с четырнадцати лет травила себя отварами. И вот теперь родить ребенка — долг, а не позор, счастье, а не кощунство.

Жизнь в городе продолжалась и в темноте, когда фонарщики зажигали фонари на улицах. В порту кипела торговля, только продавцам приходилось пристальнее следить за товаром: при свете факелов ловко промышляли воришки. Квейг с гордостью показал Ивенне флагман своей флотилии — трехмачтовый галиот, на борту которого, выведенное светящейся краской горело название: «Злата». Ивенна из вежливости скрыла свое безразличие — корабль как корабль, не умела она пока еще чувствовать эту лебединую красоту, и спросила:

— А почему «Злата»?

Квейг заметно смутился:

— Просто так… на закате солнце красиво золотит паруса и волны.

На самом деле он хотел назвать корабль «Золотоволосая» в честь Энриссы, но тогда его тайну знали бы все, а так он один понимал подлинный смысл названия. Этот маленький секрет словно связывал его с наместницей незримой нитью. Галиот весьма удачно спустили на воду прошлым летом, и Квейг смог назвать его по своему усмотрению: переименовывать старые корабли считалось дурной приметой. Ивенна впервые увидела, как ее будущий муж заливается краской, словно девица на первом балу. «Боги всемогущие, с тоской подумала она, — что же я делаю!»

Они ночевали на корабле, в капитанской каюте, и, засыпая под мерный гул моря, Ивенна чувствовала себя маленькой девочкой, которой няня поет на ночь колыбельную без слов, убаюкивая протяжным напевом. Корабль чуть покачивался на волнах, пахло рыбой и водорослями, а в фонарике под потолком догорала свеча. Она закрыла глаза, прислушиваясь к дыханию спящего мужчины. Сон не спешил, она лежала на спине, и ждала, что вот-вот услышит шаги и ощутит руку на своем плече, но Квейг и в самом деле спал. Ивенна недоумевала: зачем ему нужна эта женитьба? Он ведь не только не любит ее, но даже и не хочет! Няня вечно твердила, что «всем мужикам только одно и надо, а к алтарям вести никто не торопится», а этот совсем странный уродился — все наоборот делает. И почему он так покраснел, когда Ивенна спросила про название корабля? Уже ближе к рассвету бессонница, наконец, сдалась, и Ивенна заснула.

* * *

Свадебные традиции в Квэ-Эро отличались от других земель. Там жених и невеста, в сопровождении родственников и друзей, переходили из одного храма в другой, начиная и заканчивая церемонию перед алтарем Эарнира, в Квэ-Эро же свадьбы всегда проводили под открытым небом. Жених и невеста сами выбирали место, где они хотят заключить свой союз, в назначенный день туда приходили жрецы и проводили церемонию. Богатые пары выставляли на месте свадьбы семь деревянных алтарей, и считалось, что брак будет нерушим и счастлив, пока стоят алтари. В некоторых семьях из поколения в поколение венчались в одном и том же месте, и алтари, перед которыми обменивались кольцами молодые, помнили еще их прадедов и прабабок.

Герцоги Квэ-Эро женились на берегу моря, недалеко от семейного кладбища, чтобы ушедшие предки могли порадоваться в посмертии, глядя на своих детей и внуков. Семь каменных алтарей стояли полукругом, примерно на треть погруженные в воду, жених и невеста подходили к ним босиком, жрецы, чтобы не намочить парадных одеяний, стояли на берегу. Кроме жрецов и новобрачных при обряде никто не присутствовал — считалось, что в этот момент жених и невеста посвящают себя друг другу перед ликами богов и предков. Гости ждали молодых за пиршественными столами. Праздновали всю ночь, а утром, с восходом солнца, новобрачные уходили в спальню и выходили оттуда на закате, после чего праздновали вторую ночь, а на следующее утро гости разъезжались по домам, вручив подарки.

Ивенна торопилась со свадьбой, желая доказать самой себе, что жизнь продолжается. Она не знала, можно ли заставить себя быть счастливой, но всеми силами души отгоняла страшный призрак несчастья. Они поженились через неделю после возвращения, без гостей и шумных торжеств. Мать Квейга, похоже, так и не поняла, что теперь эта молчаливая темноволосая женщина — жена ее единственного сына, а младшая сестра герцога думала только о том, что скоро уедет из дому, и слишком любила старшего брата, чтобы осуждать его выбор. Глашатаи объявили в портах и на городских площадях, что герцог сочетался законным браком с леди Ивенной, урожденной герцогиней Суэрсен, в храмах вознесли положенные благодарственные моления, беднякам раздали милостыню, а герцог освободил молодое вино этого года от пошлины.

Оказавшись в одной постели с мужем, Ивенна закрыла глаза. Она не хотела видеть то, что сейчас неизбежно произойдет. Муж не вызывал отвращения, она не испытывала страха, свойственного невинным девицам, но сама мысль, что она по доброй воле отдает себя другому мужчине, вводила в оцепенение. Пускай ее связь с братом для всего мира была кощунством и грехом, она-то знала, что только такие отношения между мужчиной и женщиной свободны от всякой скверны. Они ведь всего лишь соединяли вместе, пусть на краткий миг, то, что изначально было единым целым. Но этот человек чужой ей, они разной крови, между их душами не протянута нить, так как же можно отдаться ему? Но Иннуон смог быть с другой женщиной, он первый нарушил их чистоту, он предал узы близнецов! Все, что случится сейчас — лишь воздаяние, она выдержит, ведь это ее выбор!

Квейг смотрел на женщину, неподвижно лежащую в его постели, и не знал, как к ней подступиться — все равно, что с мертвой переспать. Не то, чтобы у молодого человека был подобный опыт, но другое сравнение в голову не лезло. Разумеется, в свои двадцать два года красавец-герцог давно уже потерял невинность, но все женщины, разделявшие с ним ложе, сами стремились к этому, и еще ни одна не осталась недовольной. Ну уж нет, жена она ему или не жена, а лежать бревном он ей не позволит. Квейг рывком стянул с Ивенны простыню и через некоторое время с удовольствием отметил, что женщина подает признаки жизни.

Когда все закончилось, Ивенна повернулась к мужу спиной и закуталась в простыню. Ничего не произошло, небо не рухнуло на землю, воды не затопили сушу, тонкая нить, связывающая ее с братом, не порвалась окончательно в момент соития. Теперь она знала, что нельзя убежать от самой себя. Она сможет жить с Квейгом, будет ему хорошей женой, другом и советчицей, если боги окажут милость — станет матерью его детей, но никогда не полюбит. Все настоящее, что было в ее жизни — осталось в прошлом, в заснеженном Суэрсене, среди высоких башен замка Аэллин. Впереди — только тени, в ярком обрамлении цветущего юга.

Иннуон поздравил сестру с бракосочетанием письмом, а еще через месяц пришел его подарок: брат-близнец того витража, что Ивенна подарила ему на свадьбу, только жизнь и смерть поменялись местами, Иннуон заменил бога жизни его женской ипостасью, Эарнирой, а вместо Келианы Неотвратимой, которая сама смерть, приказал изобразить Келиана, бога смерти. Долг неизбежно приводит к платежу, но Ивенна не испытала ни гнева, ни обиды. Пусть Иннуон по-прежнему считает, что она виновата в его страданиях, она больше не принадлежит ни брату, ни родовому проклятью. Связь сохранилась, но превратилась в память о навеки утраченном.

Ивенна привыкала к новой жизни, ее персиковую кожу покрыл темно-коричневый загар: дамы в Квэ-Эро не прятались от солнца. Квейг не жалел времени, чтобы познакомить жену с ее новым домом. Они объездили все мелкие городки на побережье, ели руками обжигающе горячую рыбу в деревнях, дуя на пальцы, собирали виноград на празднике урожая, заплывали на острова на маленьком баркасе и кормили нахальных чаек. Ивенна научилась плавать, различать по вкусу, из какого сорта винограда сделано молодое вино, и спать днем в самую жару.

Квейг же первое время никак не мог смириться с тем, как обернулась его женитьба. Днем не было женщины, с которой он проводил бы время охотнее, чем с Ивенной, даже сияющий образ наместницы отступал вдаль, не теряясь, впрочем, из виду полностью. Но ночи неизменно оказывались разочарованием: он не находил в Ивенне ничего особенного. Через месяц после свадьбы Квейг впервые не пришел ночевать в супружескую спальню, проведя ночь с симпатичной служанкой, давно уже вздыхавшей по хозяину. Ивенна ничего не сказала. С тех пор он навещал ее все реже и реже, понимая, что не может отказаться от этих визитов полностью, он все-таки надеялся на рождение законного наследника. Со временем они оба привыкли к такому положению дел и не желали друг от друга большего.

XXXIX

Наместница с раздражением отложила письмо:

— Вы представляете, господин Пасуаш, герцог Квэ-Эро, наконец-то, соблаговолил жениться.

Ванр, честно признаться, не видел в этом ничего удивительного — все герцоги рано или поздно женятся:

— Ваше величество чем-то смущены?

Вечерний разбор бумаг подошел к концу, Ванр как раз собирал документы в папку, когда Энрисса дала волю своему плохому настроению.

— Он женился на герцогине Суэрсен.

— Но ведь она уже замужем! — Тут Ванр смущенно кашлянул, сообразив, что сказал глупость.

— На сестре герцога, а не на его жене! Право же, я сожалею, что не вмешалась раньше. Она старше его на шесть лет! Теперь, когда я возвратила ему свою милость, герцог Астрин рассчитывал на мое содействие. Ведь это вы, Ванр, посоветовали подождать!

Ванр и в самом деле посоветовал наместнице подождать, но лишь потому, что герцог Астрин не единственный из влиятельных лордов имел дочь на выданье, а герцога Квэ-Эро можно было женить только один раз, так что не стоило торопиться.

— Ваше величество, все еще может обернуться к лучшему. Учитывая возраст герцогини Квэ-Эро, вряд ли она вынесет тяготы деторождения, а во второй раз молодой вдовец прислушается к вашему мудрому совету.

Энрисса и сама понимала, что ничего непоправимого не произошло. В конце концов, она не обязана устраивать семейное счастье каждого лорда в империи, достаточно уже и того «подарка», что достался Ланлоссу, но она все равно не могла справиться с раздражением. Она знала, что юноша был влюблен в нее, горячо и безнадежно. Наместница с удовольствием принимала знаки внимания, флиртовала, зная, что всегда остается вне подозрений и, в глубине души, надеялась, что герцог Квэ-Эро не уступит в смелости мелкому чиновнику Ванру Пасуашу. О, разумеется, она ответила бы отказом, но как было бы приятно! Увы, Квейг оказался слишком труслив, чтобы перейти запретную грань, так же, как и все прочие. Она уже собиралась приказать ему вернуться в его владения, в тайной надежде, что королевская немилость побудит нерешительного поклонника к действию, но тут некстати случилось извержение вулкана, и герцог Квэ-Эро был вынужден отправиться домой. С тех пор прошло больше года, но порой Энрисса вспоминала так легко красневшего молодого человека. Право же, они замечательно смотрелись в танце, оба высокие, стройные, светловолосые, легкие в движениях. Не будь он герцогом — она нашла бы способ оставить Квейга при дворе. Кроме того, ей нравилось перехватывать ревнивые взгляды Ванра, не смевшего танцевать с наместницей на дворцовых балах. Но теперь герцог женился на ровеснице Энриссы и уж, конечно, та уступает наместнице в красоте. Впрочем, герцог Суэрсен дал за единственной сестрой хорошее приданое, а Квейг должен был нуждаться в средствах — девять сестер, да еще прошлогоднее несчастье, да немыслимые деньги, что он потратил в столице. Но до чего же мерзко! И почему она решила, что этот молодой человек чем-то отличается от других? Только потому, что у него красивые синие глаза? Ну что ж, надо будет извлечь урок на будущее. Но вновь обретенная житейская мудрость нисколько не улучшила настроение наместницы, и Ванр смог в полной мере испытать это печальное обстоятельство на себе. Энрисса подождала, пока он сложил листы в папку, и вкрадчиво поинтересовалась:

— Вы уже два месяца не докладывали мне, как продвигаются поиски, господин Пасуаш.

Эти треклятые поиски не давали Ванру спокойно спать по ночам уже третий год:

— Ваше величество, я делаю все возможное. Как раз сейчас я нашел совершенно новую линию, отличную от всего, что делали мои предшественники. Я уверен, что скоро смогу найти изгнанного хранителя.

— Мне нужна книга, а не давно умерший хранитель!

— Ваше величество, поверьте, это приведет нас к книге. Те, кто искали книгу — не нашли ничего. Позвольте мне действовать по-своему, и результат не заставит себя ждать.

— У вас осталось всего два года.

— Я помню, ваше величество. Позвольте откланяться?

— Нет, подождите. Я хочу, чтобы вы отправили надежного человека в Инхор.

— Но там уже и так трое!

— И ни один из них не оправдал моих ожиданий. У Ланлосса Айрэ не так давно появилась незаконнорожденная дочь, а мои люди докладывают исключительно о видах на урожай.

Ванр вздохнул — не было печали, теперь придется менять всех прознатчиков в Инхоре. Проглядеть такое событие мог либо дурак, либо предатель. Но откуда наместница узнала… неужели у нее есть свои люди в Инхоре, о которых Ванру ничего не известно? Но тогда зачем отсылать еще одного?

— Что нужно узнать?

— Меня интересует, кто мать девочки, и собирается ли граф Инхор обзаводиться законными наследниками.

— Возможно, он хочет выждать положенные пять лет и расторгнуть брак по причине бесплодия? — Законы империи оставляли подобную лазейку.

— Возможно. Но я хочу знать, а не гадать.

Ванр ушел, и Энрисса осталась одна. Она вспомнила растерянный взгляд Ванра, узнавшего о похождениях графа Инхор. Господин секретарь так до сих пор не смирился, что наместница хранила секреты даже от самого близкого человека. Иногда ему удавалось самостоятельно вычислить несказанное, но чаще всего тайна оставалась тайной. Он ни разу не осмелился потребовать от Энриссы большего доверия, но привыкшая читать по лицам наместница видела его досаду. И все же, она предпочла бы скорее потерять свою единственную любовь, чем поступиться независимостью. Ванр и так вознагражден сверх всякой меры, и то, что он сдерживает естественное для любого мужчины желание преобладать над женщиной во всем, Энрисса рассматривала как еще одно доказательство его любви.

Наместница заставила себя вернуться к текущим делам. Какая все-таки жалость, что у нее до сих пор нет своего человека в ордене Дейкар, а вот белым ведьмам, если верить ее прознатчице в ордене Алеон, повезло больше. Ирония судьбы: белые ведьмы следят за огненными магами и, в конечном итоге, наместница оказывается наиболее осведомленной из всех участников интриги. Белые ведьмы слишком привыкли полагаться на верность ордену, забывая, что у девочек, взятых на воспитание, оставались родители, братья и сестры, друзья и любимые собачки. Ставшая послушницей, девочка должна была забыть о своем происхождении и семье, орден заменял ей мать и отца, магическая сила восполняла все потери, но далеко не все белые сестры соглашались отречься от прошлого. Оторванные силой закона от любимых людей, вынужденные подчиняться строгому уставу и обреченные на вечное девство, они в глубине души ненавидели своих мудрых наставниц, отказываясь в силу свойственной молодости непримиримости видеть в них жертв того же самого порядка, что сейчас корежил их души. Впервые за много лет Энрисса вдруг вспомнила о своей троюродной сестре, Саломэ Арэйно. Они были ровесницами и в детстве порой играли вместе — в те редкие минуты, когда у Энриссы появлялось время для игр. Когда девочке исполнилось двенадцать лет, ее забрали белые ведьмы. Больше семья ничего не слышала о Саломэ, они даже не знали ее нового имени. Правда, нельзя сказать, что дядюшку сильно печалила судьба младшей дочери — боги и без того наградили его многочисленным потомством. Нужно попробовать разыскать девушку, раз уж появилась возможность. Сама Энрисса в силу вполне понятных причин не отличалась особой привязанностью к родне, но, быть может, ее троюродная сестра проявит столь полезную добродетель. Наместница никогда не пренебрегала малейшей возможностью привлечь на службу полезных людей.

XL

Вот уже год, как Резиалия Сорель проклинала богов, сотворивших столь несправедливый мир, наместницу, устроившую ее брак, родителей, передавших дочери по наследству все свои недостатки и ни одного достоинства, и даже старшую сестру, вышедшую замуж двумя годами раньше и избежавшую тем самым великой милости наместницы. Но больше всего проклятий доставалось на долю ее законного супруга, Ланлосса Айрэ, графа Инхор. К сожалению, графиня не часто получала возможность высказать мужу все, что она про него думает, тот редко бывал дома, а когда не мог избежать этого — никогда не оставался с супругой наедине. В выстроенной им крепости нашлось достаточно места, чтобы не допускать нежелательных встреч, а прислуга была на стороне Ланлосса — никто никогда не мог дать хозяйке внятного ответа, где находится господин граф и чем он занят. Куда бы графиня ни пришла в поисках мужа — всегда оказывалось, что он только что отсюда ушел в неизвестном направлении и не сказал, когда вернется. Прошлую зиму Резиалия провела в полном одиночестве, Ланлосс остался в городе под предлогом, что снег занес дороги. Предлогу графиня не поверила, но ей не оставалось ничего, кроме терпеливого ожидания, а поскольку терпение не входило в число ее добродетелей, прислуга, несмотря на суровую зиму, в замке не задерживалась. Поздней весной Ланлосс вернулся в свою крепость, но не на брачное ложе. Когда после трех месяцев пренебрежения Резиалия язвительно поинтересовалась, не отморозил ли ее супруг некоторые части тела, она получила четкий и беспощадный ответ, из которого следовало, что на появление наследника она может не рассчитывать, и с тех пор не видела мужа в своей спальне. Сначала она злилась, потом попробовала взять лаской, затем начала угрожать, что пожалуется наместнице — ничего не помогало. Резиалия, исходя из общеизвестных особенностей мужской природы, предположила, что, избегая супружеского ложа, ее муж утоляет свой пыл в другой постели, и окончательно потеряла покой. Счастливой соперницей могла оказаться любая служанка, каждая крестьянка в соседней деревушке, а что если, не приведи боги, он вообще предпочитает мальчиков! Увы, все подозрения Резиалии до сих пор оставались без доказательств. Если Ланлосс и изменял жене, то делал это очень умело. К тому же, попробуй поймай изменника на горячем, если вся прислуга его покрывает!

Резиалия попыталась найти утешение в светской жизни. Если в первый год их пребывания в Инхоре местное дворянство сторонилось нового графа, не зная, чья возьмет, то после показательной казни не-совсем-лорда Артона всякие сомнения пропали. Дамы со всей округи спешили нанести визит госпоже графине, обсудить с ней последние сплетни, поделиться узором вышивки или рецептом удивительно освежающего напитка из кобыльего молока. Почему-то в захудалом Инхоре гораздо лучше были осведомлены, что происходит при дворе, чем у соседа в поместье. Впрочем, это и не удивительно — наместница далеко, и за язык сплетницу не ухватит, а сосед — рядом, может и скандал выйти. Перед своими гостьями Резиалия изображала счастливую в семейной жизни женщину, а вечное отсутствие графа объясняла его занятостью. Дамы верили, или делали вид, что верят, сожалели, что не могут познакомиться со столь прославленным полководцем и продолжали чирикать. Право, даже будь Ланлосс в примерных отношениях с супругой, он как от черной потницы шарахался бы от подобных дамских сборищ. Однажды разговор зашел о супружеских изменах, все жалели несчастную вдову пресловутого Артона. Мало того, что она осталась на старости лет с тремя детьми без всяких средств — все имущество ее супруга отошло в казну графства, Ланлосс оставил вдове самую малость — так и при жизни супруга ей не было покоя. О покойниках злословить не принято, но уж этот хорошего слова не заслужил. Ни одного корсажа пропустить не мог! Из Сурема выписал гулящую девку, здешних ему не хватало! Бедняжка и тогда плохого слова мужу не сказала, все по-хорошему пробовала, лаской да убеждениями. Сколько денег в храм отнесла, страшно сказать, к белой ведьме на поклон ходила, та отказала. Ну а незадолго до того, как все и случилось, и вовсе на последнее дело отважилась: пошла в деревню, купила у колдуна приворотное зелье. Резиалия, до того молча слушавшая печальную историю несчастной женщины, с трудом удерживаясь в рамках созданного образа счастливой супруги, тут не выдержала:

— И что, помогло зелье?

— Да никто не знает, не успели проверить. Умер он, сами же знаете. А иначе бы обязательно подействовало! Это же не просто какое зелье, а самое что ни на есть сильное. В вашей деревне она его и брала, тут у вас на отшибе колдун один живет, говорят, ему уже триста лет. Так он все может, и приворот, и отворот, и чрево затворить, и наоборот, а уж по порче и вовсе мастер. У меня младший мой все болел, так я к колдуну повела, ох, муж ругался! И что вы думаете? — Резиалия слушала, затаив дыхание, даже подалась вперед, — он сразу сказал, сглазили моего мальчика! Искупал его в молоке от черной козы, прядку волос срезал, пошептал что-то, так уже три года прошло, а страшнее простуды хвори не знаем!

Вслед за этим разговор сам собой перешел на детские болезни и способы лечения, все советовали настаивать яблочный сок на имбире и пить его горячим при больном горле и сомневались, действительно ли от насморка помогает луковый сок, или просто всякая простуда сама по себе проходит за две недели, лечишь ты ее или нет. Резиалия уже не слушала, она мучительно раздумывала, где взять деньги на приворотное зелье — наверняка же колдун берет безбожно, если его снадобья такие действенные, а уж с графини и вовсе три шкуры сдерет — одну за зелье, вторую за испуг, третью за молчание.

Ланлосс не ставил себе цели держать супругу в черном теле, но не мог оплачивать все ее прихоти. Дела графства немного поправились, но недостаточно, чтобы купаться в роскоши, кроме того, над генералом Айрэ висел долг герцогу Суэрсен. И, хотя тот не торопил с выплатой, Ланлосс знал, что не успокоится, пока не вернет все до последнего гроша. Он ведь понимал, в чем причина герцогского великодушия — Иннуону приятно знать, что генерал Айрэ, три года командовавший гордым герцогом, теперь сам у него в долгу.

Резиалия не знала о денежных обстоятельствах мужа, тот не посвящал ее в свои дела, ограничившись подробным счетом, в котором расписал с точностью до монеты, на что ушло ее приданое, но она не сомневалась, что не получит ни гроша, если не объяснит, зачем ей нужны эти деньги. Веди она сама хозяйство, было бы проще, при некоторой сноровке из домашних денег всегда можно выгадать, но хозяйством в крепости ведал прошедший с Ланлоссом всю войну сухопарый кастелян, обладавший поистине непоколебимым спокойствием, позволявшим ему находить общий язык даже с Резиалией. Быть может, колдун согласится взять в уплату что-нибудь из ее скромных драгоценностей? Ланлосс все равно понятия не имеет, что там у Резиалии в ларце, да и потом, всегда можно сказать, что потеряла кольцо или подвеску. Для начала нужно было узнать, где живет этот колдун, не может же она ходить по деревне и стучаться в каждую лачугу. Да и не спросишь -вдруг узнают графиню и донесут Ланлоссу. На следующий день Резиалия поднялась еще до рассвета и отправилась на кухню подкарауливать молочницу. В крепости не было возможности содержать коров, поэтому молоко на продажу приносили из деревни. Она подождала, пока женщина перенесет тяжелые крынки, и грозно поинтересовалась у молочницы:

— Ты что же это, милочка, совсем стыд потеряла? Молоко вчера кислое было!

— Да что вы, ваша светлость, — перепугано зачастила крестьянка, — как же кислое-то! Сразу из-под коровы, парное, вот, как сегодня, так и вчера! Это на кухне, должно быть, не уследили!

— Ты тут не придумывай, мои кухарки свое дело знают!

Бедная молочница запричитала, призывая всех богов в свидетели, что ее молоко свежее родниковой воды и она знать не знает, что могло приключиться. Но грозная графиня продолжала стоять на своем, угрожая суровыми карами. Окончательно запугав несчастную крестьянку, Резиалия сменила гнев на милость:

— А может, и впрямь не ты виновата, что молоко скисло.

— Да свежее оно было!

— И все же странно. У тебя — свежее, на кухне — кислое. Уж не сглазил тебя кто часом? Я слышала, колдуну достаточно на закрытую крынку с молоком глянуть — и оно скисает.

По лицу молочницы было видно, что она с радостью бы обвинила колдуна, да страшно — вдруг узнает? Но и графиня над душой стоит, ох и попала же она между жерновами с этим молоком! А что делать, если только в замок продать и можно, в деревне-то у всех или молоко свое, или ни гроша нет. Она вздохнула:

— Он, может, и сглазил бы, да где ему мое молоко углядеть? Он же на самом отшибе живет, у родника, и сам никуда не ходит, к нему все бегают. На кухне проглядели, вот и закисло, — она обречено вздохнула.

— Хорошо. Можешь идти. Если с этим молоком все будет в порядке — значит, твоя правда. А если скиснет — мало не покажется.

Молочницу как ветром сдуло, она даже вчерашние крынки забрать позабыла.

Резиалия, довольная, вернулась к себе. Теперь она знала, где живет колдун, и можно отправляться на разведку, только лучше подождать до полудня, когда все крестьяне уже точно на работы уйдут. Сейчас как раз сбор урожая, самая горячая пора. А вот колдун будет дома, он-то на поле не горбатится, и без того хорошо живет. Графиня перебрала свои немногочисленные драгоценности: скромные, еще девичьи нитки речного жемчуга, тонкие золотые колечки, несколько агатовых брошек, не нашла ничего подходящего и открыла второй ларец. Там лежали свадебные подарки: жемчужное колье от родителей, тяжелые рубиновые серьги в виде виноградных гроздьев от наместницы, массивный золотой перстень от старшей сестры. Вот его-то Резиалия и опустила в кошелек, все равно он был слишком тяжел даже для ее руки, а самое главное, если другие драгоценности Ланлосс мог случайно запомнить, то это кольцо Резиалия никогда не надевала. Определившись с оплатой, графиня позвала служанку и задала ей уже ставший привычным вопрос:

— Господин граф в замке?

— Нет, ваша светлость, как рассвело — уехал, вот совсем недавно, я видела — солдаты ворота открывали. Конь у него рыжий, приметный, другого такого в наших краях нет.

Прекрасно, Ланлосса нет в замке, а прислуга уж точно не станет беспокоиться, что хозяйки нет. Этим лентяям лишь бы ничего не делать: не стоит графиня над душой, не проверяет, как начищены подсвечники и вымыт пол — и ладно. Она успеет вернуться прежде, чем кто-нибудь обеспокоится.

XLI

Дом колдуна Резиалия нашла сразу: небольшая каменная постройка одной стеной прикрепилась к скале, прямо под дверью журчал ручеек, через который были перекинуты доски, из кривой трубы тек в небо дым, пахнущий копченой рыбой и травами. Она поправила густую вуаль и постучала в дверь. Ждать пришлось долго, Резиалия уже решила, что в доме никого нет, хотя дым и говорил об обратном, когда дверь, наконец, открылась. На пороге стоял заросший косматый дед, невысокий, но кряжистый, в штанах, подпоясанных, как сначала показалось перепугавшейся женщине, живой змеей. Потом она сообразила, что это всего лишь умело выделанная змеиная кожа, снятая с головы до хвоста. Расстегнутая на груди безрукавка выставляла на обозрение щедро покрытую волосами грудь, шириной чуть ли не с дверной проем, а голые руки напоминали переплетенные корни вывороченного бурей дуба — под почерневшей от солнца кожей переплетались жилы. Дед окинул внимательным взглядом закутанную в вуаль даму и посторонился:

— Ну, проходи, графиня, раз пришла. А я все жду, когда ты до меня доберешься.

Резиалия мысленно помянула Семерых — и впрямь колдун, как бы он ее иначе под вуалью узнал! Она прошла следом за хозяином в дом, откинув на спину оказавшуюся бесполезной вуаль.

— Да ты проходи, проходи, не бойся. Я твою беду и так знаю, что графиня, что батрачка — горе у всех одно и то же. То милому не мила, то милый не мил. А у тебя так обе беды сразу.

Дом был под стать хозяину: на каменном полу вперемешку валялись звериные шкуры, куски пергамента, птичьи перья и объеденные кости, в углу дрых огромный мохнатый пес размером с доброго теленка. Он даже ухом не повел в сторону, так и лежал, удобно поместив морду поверх лап. По стенам висели пуки трав, мотки бечевы, ременные петли, на самом видном месте — лук, а под ним колчан со стрелами. Понимай Резиалия хоть что-то в оружии, она бы удивилась еще сильнее — лук был боевой, а не охотничий, а так она просто отметила, что старик нарушает закон — крестьяне не имели права хранить оружие. В центре единственной в доме комнаты тлели уголья в открытом очаге, а над ними коптились птичьи тушки. Запах трав, дыма, полусырого мяса и еще чего-то, едкого и незнакомого вызывал головокружение. Резиалия послушно опустилась на стоящий возле очага плоский камень, прикрытый линялой шкурой, хозяин сел рядом:

— Так и будешь молчать? Пришла, так уже говори, а то домой отправлю — дальше пустую кровать слезами мочить.

— Мне нужен приворот, самый сильный, какой только можно!

— Да уж, — хмыкнул колдун, еще раз поглядев на свою посетительницу, — на тебя и впрямь самый сильный приворот надобен, и то может не помочь, уж больно у тебя нрав вздорный. Если уж на такие телеса муж не соблазнился, так ласковой нужно быть, тихой да приветливой, тогда мужик не любить, так хоть жалеть будет. А ты цепного пса злее. Что смотришь? Думаешь, не знает никто?

Резиалия сидела, опустив взгляд, она чувствовала, как полыхают щеки. А безжалостный старик продолжал:

— Тебе такой мужик достался! Другая бы ноги мыла да воду пила, а ты что? А теперь приворот ей подавай!

— Я заплачу! Золотом!

— Зооолотом, — передразнил ее старик, — золотом любовь не покупают.

— Мне не любовь нужна, а ребенок! Иначе он меня бросит!

— Ну-ка, руку дай.

— Что?

— Руку давай сюда, — дед бесцеремонно схватил Резиалию за ладонь и стянул с нее перчатку, — будет у тебя ребенок, и скоро. А бросить он тебя все равно бросит.

Но Резиалия услышала только первую часть фразы. О, пусть только она родит сына, тогда уже Ланлосс никогда не сможет от нее избавиться!

— Мне нужен приворот, — упрямо повторила она.

— А я говорю, не нужен. Не тот твой муж человек, чтобы похоти поддаться. Ты, небось, думаешь, что приворот любовь нежную вызывает? Как бы не так! Похоть он распаляет, и ничего больше.

— Но ты же сказал, что у меня будет ребенок!

— И будет.

— Но муж ко мне не приходит!

— А кто тебе сказал, что ребенок от мужа?

— Ты с ума сошел! Он меня убьет, а бастарда никогда не признает!

— А вот это уже и обкумекать можно, ты, говоришь, золотом заплатишь?

— Да, золотом, — растерянно подтвердила Резиалия, не так она представляла себе разговор с колдуном, совсем не так. Она открыла кошелек и вытряхнула на ладонь перстень, — вот, золотой. А если мало — я еще принесу.

Старик взвесил перстень в руке, хмыкнул и примерил, широкий обод налез ему только на мизинец:

— И впрямь золото. А теперь слушай. Как выйдешь от меня, иди не назад в деревню, а направо, вдоль скалы, там тропинка начнется. Пойдешь по тропинке, увидишь дом. Подойди к нему потихоньку, да посмотри, что там делается. Увидишь — сама поймешь, как дальше быть. Только гляди, чтоб тебя саму не заметили!

— А если не пойму?

— Тогда дура ты полная, и останешься у пустой кружки. Да, на вот тебе еще, — дед, нарочито кряхтя, поднялся, подошел к огромному сундуку в углу комнаты и начал там рыться, — держи.

Он протянул женщине небольшой пузырек темного стекла, закупоренный пробкой.

— Что это?

— Да приворот твой. Напоишь им мужика — сам тебя в постель потащит. Только сначала в дом тот сходи.

— Ты же сказал, что на моего мужа приворот не подействует.

— Женщина, где ты была, когда боги раздавали ум?! Уж точно не за добрым нравом в очереди стояла. На мужа твоего — не подействует. Похоть тех одолевает, кто любви не знает. Что, кроме мужа мужиков не осталось, детей он один делать умеет?

— Я не понимаю!

— Молодая да дурная, вот и не понимаешь. Но поймешь. Давай-давай отсюда, некогда мне с тобой рассиживаться.

Пес поднял голову и негромко, но внушительно зарычал, Резиалия сжала в кулаке заветный флакончик и, даже забыв снова накинуть вуаль, выбежала из дома колдуна. Ей все казалось, что проклятый старик смеется вслед.

Отбежав на некоторое расстояние, она остановилась, оперлась о скалу, отдышалась. Так ее еще никто и никогда не унижал! Резиалия с детства знала, что есть и девицы и покрасивее, и поумнее, да и нрав у нее не самый лучший. Матушка не раз сокрушалась, что если и дальше так пойдет — младшая дочь никогда не выйдет замуж, и ставила ей в пример старшую сестру. Но ни материнские упреки, ни многочасовое стояние у стенки на балах в ожидании приглашения на танец, ни даже спокойная неприязнь мужа не шли ни в какое сравнение с тем ушатом холодных помоев, что на нее только что вылил этот немытый крестьянин! Подумать только, и ведь она сама к нему пришла! Резиалия разжала ладонь и посмотрела на пузырек. Может, не слушать противного старика, а напоить Ланлосса при первой же возможности? Подумаешь, праведника нашел, похоти он неподвластный! Пока воевал, бастардов наплодил по обе стороны границы, да и теперь не скучает. За время своего недолгого пребывания при дворе Резиалия прочно затвердила известную каждой придворной даме, вне зависимости от возраста и семейного положения, истину: «Все мужчины одинаковы и хотят одного и того же». Особо остроумные при этом добавляли, что мужчины, которые хотят «одного и того же», не заслуживают дамского внимания. После пережитого волнения Резиалия хотела вернуться домой, убедиться, что, по крайней мере, в своем доме она по-прежнему хозяйка. Она давно уже научилась закрывать глаза на подлинное положение дел: вся ее власть заканчивается на пороге своих покоев, и если отхлестать по щекам нерадивую служанку она может, то приказать выпороть — уже нет, потому что Ланлосс запретил телесные наказания в своих владениях. Но извечное женское любопытство все-таки пересилило, и она пошла дальше по тропинке. Тропинка отчаянно петляла, несколько раз Резиалия теряла ее в траве, потом находила снова, и она успела ободрать руки о камни и порвать чулки колючей травой, когда увидела дом. Большой двухэтажный каменный дом, с крышей из ярко-красной черепицы, а не соломы, обмазанной глиной. Она подошла поближе, не веря своим глазам — в широких окнах поблескивали самые настоящие стекла, и это при том, что в ее собственной спальне до сих пор в оконном переплете была дешевая слюда. Просто невероятно! Откуда здесь мог взяться подобный дом? Да у местных крестьян не каждый год были деньги заново выбелить свои лачуги, а никто из дворян не посмел бы построить усадьбу на графской земле! Она подошла еще ближе, и замерла, не веря своим глазам — привязанный к коновязи перед входом, там щипал траву рыжий конь под потертым кожаным седлом, тем самым, что Ланлосс Айрэ предпочитал любому новому, привыкнув за долгие годы. Теперь Резиалия поняла, кто загадочный строитель, и догадывалась, зачем ее супругу понадобилась эта уединенная усадьба, но действительность оказалась хуже всех ожиданий. Она едва успела притаиться за деревьями, когда увидела, что открывается дверь. Ланлосс вышел первым, невысокая женщина в синем платье с белым свертком на руках последовала за ним. Она протянула сверток мужчине и Резиалия услышала детский плач, графиня стояла так близко, что могла не только слышать, как ее муж разговаривает с любовницей, но и видеть их лица. Ланлосс осторожно держал ребенка, Резиалия никогда не видела его таким умиротворенным, но младенец продолжал заливаться криком, и улыбка на лице генерала уступила место растерянности:

— Эрна, она опять плачет! Может, я ее неправильно держу?

Резиалия подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть женщину, отметив про себя слова мужа: «Значит, это девочка, тоже плохо, но уже легче». Если Ланлосс найдет способ узаконить ребенка, мальчик может стать наследником, а девочка рано или поздно выйдет замуж. Теперь она знала, как зовут счастливую соперницу. Эрна… Эрна… — имя казалось знакомым, но Резиалия пока что никак не могла вспомнить, где же она его слышала. Женщина в синем платье рассмеялась:

— Это она не плачет, а так разговаривает. Будь что-то не в порядке — она бы куда сильнее заливалась.

— Куда уж сильнее!

— Ты не хочешь этого знать. Давай сюда Саломэ, тебе пора ехать.

Налетевший ветер откинул волосы с лица Эрны, и Резиалия, наконец-то, смогла увидеть, на кого ее променял муж, а, увидев, не поверила своим глазам. Несмотря на ужасные шрамы, уродливыми полосами покрывшими лицо молодой женщины, Резиалия узнала ее. Неудивительно, что имя показалось знакомым, но не всплыло в памяти — графиня видела белую ведьму всего один раз, при закладке крепости, когда та, согласно обычаю, благословляла замковый камень, закладываемый в основание фундамента. Раньше, когда люди еще не знали богов, камень поливали бараньей кровью, теперь же обходились родниковой водой. Маленькая ведьма тогда очень торопилась и сразу же после церемонии уехала, и Резиалия, помнится, еще удивилась: как это девица, хоть и ведьма, одна по горам разъезжает. Сразу видно, что, сколько бы эти магички не пыжились, а благородными дамами им не стать. С тех пор графиня не сталкивалась с белой ведьмой — в замке никто не болел, а причину своего вынужденного бесплодия Резиалия знала и без колдовства.

Она подождала, пока Ланлосс уехал, с сожалением расставшись с ребенком и его матерью, а Эрна вернулась в дом, и только тогда отправилась в обратный путь, яростно кусая пересохшие губы. Променял! Да и было бы на кого! Ни кожи, ни рожи, худющая, бледная, да еще и шрамы неземной красоты добавляют. Резиалия знала, что не годится в придворные красавицы, но, по крайней мере ее грудь нет нужды искать под одеялом с фонарем! Может, эта ведьма приворожила Ланлосса? Но ведь теперь-то она без магии, любое колдовство бы развеялось, забрал бы ребенка, раз уж так привязался, кто б ему слово сказал! Граф на то и граф, что хочет, то и делает. Уж ведьма бы точно возмущаться не стала, узнают в ордене — поминай, как звали. А он не ушел — любит, значит. Вон, дом построил; как для жены — так денег нет даже новые платья из Сурема заказать, а для шлюхи своей усадьбу отгрохал. Сегодня же написать письмо в орден, пусть забирают свою ведьму и хоть на кусочки ее там режут! И тут в ушах снова прозвучал насмешливый голос старого колдуна: «Тогда дура ты полная, и останешься у пустой кружки».

XLII

Вернувшись домой, Резиалия первым делом убедилась, что Ланлосса все еще нет в замке, затем спрятала флакончик с приворотом в ларец с драгоценностям, а сама села в кресло и придвинула раму с вышивкой. Вышивать она толком не умела, как впрочем, шить и ткать гобелены — неуклюжие пальцы не справлялись с тонкой работой, по той же причине Резиалия так и не освоила игру на арфе. Она с детства ненавидела рукоделие, всеми силами старалась избавиться от уроков: теряла иголки в самых неподходящих местах, путала нитки, рвала ткань, нарочно колола пальцы до крови. Единственным видом рукоделия, избежавшим этой ненависти, оказалось вышивание, хотя сложная многоцветная гладь ей так и не удавалась. Девочка вышивала крупными стежками, только контуры, выбирая самые яркие, пронзительные цвета. Матушка приходила в ужас, пыталась даже отбирать нитки, но Резиалия отказывалась вышивать иначе. Теперь же госпожа графиня могла вышивать, как ей заблагорассудится. Она давно заметила, что за этим занятием лучше всего думается, вот и сейчас руки сами укладывали ярко-красные стежки вдоль контура, не мешая размышлять.

Она могла написать письмо в столицу, не напрямую магистру Илане, а, например, родителям, а они уже передадут сведенья в орден. Белые ведьмы сурово карали распутниц, и Резиалия не сомневалась, что Ланлоссу придется после этого искать другую любовницу. Да вот беда: а если он не захочет другую? Поедет в столицу и выкупит эту, найдет способ развестись и женится на своей шлюхе? Сейчас-то он не смел и пытаться, ведь орден мог не согласиться на выкуп, а тогда терять генералу Айрэ уже будет нечего, останется только принять бой, а в том, что ее муж никогда не проигрывает, Резиалия уже успела убедиться. Но даже если у него ничего не получится, и белые ведьмы не отдадут ему любовницу, к жене-то он все равно не вернется. А если Ланлосс узнает, кто донес на Эрну, Резиалии и вовсе не жить. Можно было пойти напролом и сказать Ланлоссу, что ей все известно, и если он не исполнит, наконец, супружеский долг и не сделает Резиалию матерью, она донесет белым ведьмам. Но она и глазом моргнуть не успеет, как окажется запертой в собственных покоях без всякой связи с внешним миром. А даже если Ланлосс и согласится… великие боги, как же противно будет лежать под мужчиной, что от тебя как от черной напасти бегает. Чем дальше Резиалия думала, тем меньше ей хотелось рожать сына от Ланлосса Айрэ. О, да, она по-прежнему желала оставаться графиней, пусть даже и только по названию, хотела сохранить статус замужней дамы, хотела стать матерью, но сегодняшнее унижение перевернуло что-то в ее душе. Сама мысль, что придется хитрить и угрожать, чтобы получить свое по праву, вызывала неприятие, а необходимость оказаться с мужем в одной постели — чуть ли не омерзение.

Несмотря на вздорный нрав, Резиалия росла с убеждением, что мужчина — глава семьи, и женщина не может победить его, используя силу. Слезы, упреки, скандалы — вот женское оружие, и это лишь потому, что им не остается ничего другого. Только одна женщина в империи может приказать любому мужчине, и эту женщину Ланлосс Айрэ уже ослушался, отказавшись быть мужем своей жене. Теперь же основы мироустройства перестали казаться Резиалии чем-то справедливым и незыблемым. Если Ланлосс Айрэ может позволить себе так оскорбить данную ему богами и наместницей супругу, то почему она не может отплатить ему той же монетой? Он никогда не проигрывал — ну что ж, все когда-нибудь случается впервые. Он презирает свою жену — она заставит себя ненавидеть. Графиня написала письмо в орден, запечатала и отправила матери с просьбой передать его магистру Илане, если через два месяца от Резиалии не будет вестей, поднялась в голубятню и отправила послание. Предназначайся письмо не магистру белых ведьм, почтенная госпожа Сорель, конечно же, не справилась бы со свойственным всем женщинам любопытством; но взламывать печать на послании, которое, возможно, придется передать магистру Илане — тут и самое горячее любопытство стушуется, потому Резиалия и не беспокоилась, что мать узнает о ее семейных проблемах раньше времени. Спустившись вниз, она заглянула в конюшню и подозвала своего кучера, здоровенного лохматого парня, от которого вечно разило конским потом, даже когда госпожа заставляла его вымыться перед поездкой в гости. Особым умом кучер не отличался, как и чистоплотностью, но непроходимая тупость вкупе с редкостной исполнительностью позволяла ему вот уже второй год мирно уживаться со вздорной хозяйкой. Графиня сморщилась от резкого запаха, но не отказалась от своей задумки:

— Я хочу, чтобы ты пришел сегодня вечером, как стемнеет, ко мне в покои за указаниями. И не забудь вымыться, не в конюшню идешь.

Слуга поумнее мог бы задуматься, почему указания нельзя отдать прямо здесь, раз уж госпожа пересилила свое отвращение к аромату навоза и пришла на конюшню, но Лем привык исполнять приказы, а не задавать вопросы, поэтому ответил как обычно:

— Как госпоже угодно.

Резиалия поспешила уйти к себе. Ее трясло уже сейчас, посреди дня, что же будет к вечеру… Еще не поздно все отыграть назад, но однажды пробудившаяся жажда мщения отказывалась прислушиваться как к доводам разума, так и к страхам тела. Нет, она не отступит: Ланлоссу Айрэ придется выбирать, чем поступиться — честью или любовью. Подумать только! Признать бастарда собственной жены и от кого — от грязного конюха, не способного связать три слова в одну фразу! Или же потерять любовницу. Резиалия все предусмотрела: письмо ушло, назад его не сможет вернуть даже Ланлосс, к тому времени, как он обо всем узнает, будет слишком поздно. Если он признает ребенка, никакой суд не позволит ему развестись, особенно если родится мальчик. А если получится сразу — Резиалия просто попробует еще раз, и так до тех пор, пока не станет матерью наследника. Как замечательно, что Ланлосс выбрал в любовницы белую ведьму!

* * *

Два месяца спустя Резиалия, нарушив один из неписаных законов, вошла в кабинет Ланлосса, даже не постучав. Генерал сидел за столом и с несчастным выражением лица перекладывал бумаги. Увидев жену, он удивленно поднялся ей навстречу:

— Что случилось?

Резиалия улыбнулась — единственной причиной, оправдывающей для Ланлосса ее появление в этой комнате, мог стать пожар, на худой конец — землетрясение.

— Ничего плохого. Наоборот, у меня для вас радостное известие.

На лице Ланлосса явственно читалось, что самым радостным известием для него сейчас будет звук двери, закрывающейся с обратной стороны, но он проявил вежливость:

— Я вас внимательно слушаю, сударыня.

Улыбка Резиалии стала еще шире:

— Я жду ребенка.

В первые минуты Ланлосс просто потерял дар речи. Он уже больше года не появлялся в спальне супруги. Нет, бывает порою, что замужние женщины грешат на стороне, но чтобы придти к мужу и с радостью сообщить ему об этом — уж не больна ли Резиалия?

— Вы хорошо себя чувствуете?

— По утрам меня тошнит, но в моем положении это неудивительно, — ответила женщина с сияющей улыбкой.

— Сударыня, у меня нет времени на глупые шутки.

— Я не шучу. Через семь месяцев я рожу вам ребенка… надеюсь, это будет мальчик.

— Родите мне ребенка? Каким образом?

— Вы до сих пор не знаете, как появляются на свет дети?

— Если вы действительно ждете ребенка, то можете собирать вещи, я сегодня же подаю на развод. Каждый слуга в замке знает, что я не бываю в вашей спальне!

— Да, к сожалению, вы не торопились сделать меня матерью, и пришлось найти мужчину, способного заменить вас.

— И кто же оказал вам такую любезность? — Тоскливо поинтересовался Ланлосс, прикидывая, кого из соседей придется убить на дуэли из-за этой стервы.

— Мой кучер Лем. Только не спешите его наказывать, он не мог мне отказать.

Генерал Айрэ медленно опустился на стул — кто-то из них двоих определенно сошел с ума, хотелось верить, что не он:

— Я не понимаю вас, сударыня. Если вам так хотелось развлечься с кучером — то для чего ставить меня об этом в известность?

— Между супругами не должно быть тайн, и, хотя вы скрыли от меня свою связь с белой ведьмой, я, как хорошая жена, посчитала, что не в праве обманывать мужа.

Ланлосс побледнел, теперь он понял, что задумала Резиалия, но не собирался сдаваться без боя. Она напрасно думает, что сможет загнать его в угол:

— Вы сильно рискуете.

— Нисколько. Письмо магистру Илане уже в Суреме. Если я не буду писать матери каждый месяц — она передаст письмо по назначению. Вы можете попытаться спрятать свою любовницу, но белые ведьмы ослушницу из-под земли достанут, иначе у них бы уже пол-ордена разбежалось. Не знаю, правда, что они делают с детьми от таких связей. Впрочем, это уже пусть ведьмы сами разбираются. Может быть, они заберут и девочку тоже.

Ланлосс сдержал желание немедленно свернуть мерзавке шею. Он должен быть терпеливым… ради Эрны:

— И чего же хотите?

— Вы признаете моего ребенка сыном и наследником. Ничего более. Я вовсе не стремлюсь увидеть вас в своей постели. Право же, конюх и то делает это лучше. Ах да, еще, в знак признательности, что я наконец-то сделала вас отцом, вы увеличите мое содержание, скажем, до трех тысяч в год. Согласитесь, это весьма скромная сумма, тот милый домик в горах наверняка обошелся вам намного дороже.

— Что-нибудь еще?

— Нет, этого пока будет достаточно. Я даже не настаиваю, чтобы вы оставили свою любовницу. Право же, вы просто созданы друг для друга. Никогда бы не подумала, что недостаточно безобразна, чтобы привлечь вас!

Больше всего на свете Ланлосс хотел сейчас остаться вдовцом, пусть даже это и вызовет недовольство наместницы, но проклятое письмо сковывало его по рукам и ногам. Знать бы еще, кто ее надоумил, ведь не сама же догадалась!

— Хорошо. Я признаю вашего ребенка. Деньги вы начнете получать со следующего месяца. А сейчас убирайтесь и постарайтесь не показываться мне на глаза, я не ручаюсь, что смогу сдержаться.

Резиалия присела в насмешливом реверансе и вышла из кабинета. Она давно уже не чувствовала настолько счастливой. Этот десятиминутный разговор стоил двух лет унижений. Она вспоминала выражение лица Ланлосса, когда тот понял, что загнан в угол, и чуть ли не мурлыкала от удовольствия. Теперь хорошо бы выгнать конюха — он хоть и не особо разговорчив, а все-таки не нужно, чтобы слуги слишком много знали, никто и так не поверит, что граф имеет к этому ребенку хоть какое-то отношение. Впрочем, оказалось, что она зря беспокоилась: если прислуга и связала между собой исчезновение кучера и внезапную беременность графини, то предпочла держать свои догадки при себе. Никому не хотелось остаться без работы в самом начале зимы, а графиня долго раздумывать не станет, мигом вышвырнет за ворота, и граф не заступится, раз уж сразу жену не удавил за такие штучки. Ланлоссу молчаливо сочувствовали, а Резиалию окончательно сочли ведьмой.

Ланлосс заставил себя успокоиться и вернуться к делам, честно дочитал все донесения, проверил отчет казначея и только после этого приказал седлать коня. Он должен был немедленно увидеть Эрну, убедиться, что с ней все в порядке, что её никто у него не отнял. А еще он должен все ей рассказать: и о бастарде Резиалии, которого ему придется признать, в то время как их любимая Саломэ останется незаконнорожденной, и о письме, способном в миг уничтожить их обоих. Одно Ланлосс знал точно: он не отдал Эрну Келиану, не отдаст и белым ведьмам, пусть хоть всем орденом приходят.

Через семь месяцев он стоял перед жрецом Эарнира, держа на руках закутанный в золотистую ткань красный комочек, и произносил слова обряда: «Кровь моя в тебе, сын мой». Он с удивлением обнаружил, что держать на руках силой навязанного ему бастарда не менее приятно, чем собственную дочь от любимой женщины, и уже без всякого раздражения нарек ребенку имя — Арьен Айрэ, наследный лорд Инхор. Какая разница, кто отец этого ребенка, да и кто мать. Дети — сами по себе, и раз уж малыш появился на свет — пусть так и будет. Он вырастит ребенка как своего сына, а уж то, что следующим графом Инхор станет сын конюха, ему, простолюдину, и вовсе безразлично. Он вернул ребенка Резиалии, с тревогой ожидавшей окончания обряда. Измученная родами женщина боялась, что, несмотря на все договоры, муж просто свернет бастарду шею. Ланлосс не стал ее разубеждать — пусть боится и дальше, для себя же твердо решил, что не позволит жене воспитывать этого ребенка.

XLIII

Ванр твердо соблюдал правила игры — не путать спальню с кабинетом. О, вовсе не потому, что считал подобное положение вещей правильным, ему было бы куда как проще решать все вопросы, не вылезая из постели — оказавшись за письменным столом, Энрисса приобретала несгибаемость стали и твердость камня. Но прошедшие три года ничего не изменили в их отношениях. Как и прежде, наместница не скупилась на деньги и привилегии для своего секретаря, но не желала делиться властью с любовником. Поэтому Ванру, смирив нетерпение, пришлось ждать утреннего доклада, чтобы наконец-то, после долгих поисков, объявить о частичном успехе. Он все еще не нашел книгу, зато выяснил, что же случилось с несчастным Хранителем Кано и его учеником Тальвином. Как он и предполагал, разгадка тайны хранителя приблизила его к искомой книге, теперь это был только вопрос времени. Осталось убедить Энриссу в неминуемом успехе.

Наместница выслушала утренний доклад, подписала несколько бумаг, запланировала аудиенции на завтра и только тогда позволила Ванру занять место в кресле и начать рассказ:

— Прошу, господин Пасуаш. Что на этот раз вы нашли вместо книги?

— Хранителя, ваше величество.

— А книгу?

— Пока что нет, но теперь это будет просто.

— Я слушаю вас.

— В 1052 году от основания империи в замке герцогов Суэрсен появляется новый библиотекарь, некто Таль. Позволю себе напомнить вашему величеству, что имя ученика Хранителя Кано — Тальвин.

— И на что же у вас ушло столько времени? Достаточно было просто проверить замковые летописи.

— Увы, моя госпожа, в замковых летописях такого библиотекаря нет, вот, пожалуйста, список. В этом году в герцогском замке вообще не было библиотекаря, как и предыдущие пять лет. Но согласно отчету казначея, за пять лет на приобретение новых книг не потратили ни гроша, а за шестой год — на книги и переплетчиков ушло десять тысяч золотых.

— Однако по нынешним ценам мы на дворцовую библиотеку столько не тратим, — Энрисса даже не стала спрашивать, каким образом Ванр раздобыл эти бумаги, но можно было не сомневаться, что это случилось без ведома герцога Суэрсен.

— Далее, следующие десять лет на библиотеку опять ничего не потрачено и только потом ежегодно тратится до трех тысяч.

— Десять лет без библиотекаря? Что, мальчишка оказался настолько некомпетентен?

— Не совсем так, ваше величество. Год им все были довольны, настолько, что позволили молодому библиотекарю содержать при себе слепого отца и кормили с господской кухни, а не с прислугой. А потом младшая дочь герцога Эйнара обнаружила в себе непреодолимую тягу к знаниям, целыми днями просиживала в библиотеке, специально для нее выписывались заумные трактаты из Кавдна, более того, она пожелала освоить искусство переписчика — в библиотеке до сих пор хранятся сделанные ею списки.

Энрисса усмехнулась, она поняла, к чему клонит Ванр:

— А потом оказалось, что длительные бдения в библиотеке слишком вредны для слабой девушки.

— Вы совершенно правы, у миледи начались головные боли, а потом и тошнота. Когда все спохватились, никакая белая ведьма уже не спасла бы семью от позора. Север — не юг, там бастардов не прощают. Герцог в гневе принялся искать виновных, ведь горю уже не поможешь, зато прочим урок на будущее, пять дочерей — не шутка. Девица оказалась упорная, выдавать любовника отказалась и под поркой, а пытать родную дочь не стал даже герцог Суэрсен, хотя и славился жестоким нравом. Круг подозреваемых был весьма узок — кто-то из прислуги. Никаких благородных гостей в ту зиму в замке не было. А вот со слугами не церемонились — по три шкуры спускали, но все напрасно.

Энрисса пожала плечами:

— Для пользы дела можно было наказать любого, все равно ведь никто не сознается.

— Возможно, герцог бы склонился к той же точке зрения, но когда дело дошло до библиотеки, юный библиотекарь решил не дожидаться допроса с пристрастием, а во всем признался сам. Не устоял, мол, перед такой тягой к познанию.

— И, разумеется, герцог обошелся без суда.

— Вы совершенно правы. В таком деле ни к чему огласка. Библиотекаря повесили, а поскольку закон империи не позволяет вешать подданных империи без судебного разбирательства, то и упоминаний об этом прискорбном событии в замковой летописи не осталось.

— И что дальше?

— Дальше, герцог, проявив подлинное милосердие, решил не наказывать отца за грехи сына и приказал слепому убираться прочь из замка, что тот и сделал. Вместе с ним пропала и герцогская дочь, не иначе как желая отплатить последний долг любимому, позаботившись о его отце.

Энрисса вздохнула:

— Похвальная верность со стороны ученика и редкостная подлость со стороны учителя. Впрочем, чаще всего именно так и случается. Родители предают детей намного чаще, чем дети родителей.

— Не похоже, чтобы бывший хранитель мучался угрызениями совести. Через два года после этих печальных событий в Кавдне появляется слепой мудрец с красавицей женой и маленьким сыном. Именно он создал письменность для слепых.

— Которая практически не используется. Зачем слепому уметь читать? Если он богат — ему прочтут вслух, если беден — пусть осваивает ремесло.

— Разумеется, ваше величество, но это ведь не умаляет мудрости ее создателя. Так совпало, что любимый сын тогдашнего правителя Кавдна был слеп от рождения, так что мудреца щедро наградили, он прожил еще много лет и умер в богатстве и покое, окруженный рыдающими детьми и внуками.

— Очень поучительная история… но как она поможет вам найти книгу?

— Я предполагаю, что ученик хранителя искал эту книгу не менее рьяно, чем мы с вами.

— Да, пожалуй, вы правы, Ванр. С книгой на руках он мог поторговаться с наместницей и, чем боги не шутят, даже вернуть своему наставнику имя. Думаете, книга в библиотеке герцогов Суэрсен?

— Там, если Тальвин успел ее найти. Если нет — нужно проверить все библиотеки, в которых он мог закупать книги.

— Герцог не позволит рыться в своих книгах.

— Бесспорно. Я предлагаю объявить, что Хранитель проводит перепись личных библиотек, чтобы определить, есть ли там редкие книги, достойные оказаться в дворцовой библиотеке, и сделать с них списки или купить. Тогда у герцога Суэрсен не будет повода для подозрений.

— Хорошо, действуйте. Но библиотекой Суэрсена нужно будет заняться в числе последних. Нам некуда торопиться.

Ванр выругался про себя: теперь ей торопиться некуда, а три года покоя не давала. Но если эльфы наблюдают за поисками, лучше поводить их за нос подольше, а то не успеешь охнуть — останешься ни с чем.

— И еще, Ванр, все библиотеки вам придется проверять лично. Никаких помощников и переписчиков.

— Но ваше величество! Никто же не поверит, что вашему личному секретарю больше нечем заняться!

— Верно, но уже завтра вы перестанете быть моим личным секретарем. Я уволю вас за некомпетентность и исключительно по доброте своей поручу вам эту работу, с которой может справиться любой мальчишка, выучившийся читать.

— Но…

— Не беспокойтесь, ваша должность будет вас дожидаться.

— Но я же не смогу видеть вас!

Энрисса вздохнула, голос наместницы стал мягче:

— Да, мы не сможем видеться каждый день, как сейчас, но это ничего не изменит. Я буду ждать вас с нетерпением.

— Ваш секретарь мог приходить к вам без доклада, — Ванр не смел воспротивиться открыто, но в его тоне появились обвинительные нотки.

— Вы тоже сможете. Все знают, что я интересуюсь книгами, порой в ущерб государственным делам. После каждой проверенной библиотеки — приходите ко мне.

«Да уж, — почти с ненавистью подумал Ванр, — сделаешь ты что-нибудь в ущерб делам», а вслух с горечью поинтересовался:

— И когда же состоится мое… увольнение?

— Завтра заседание Высокого Совета.

— Да, я подготовил для вас доклад по провинциям.

— Вы не подготовили этот доклад, Ванр.

— Это повод. Что послужит причиной?

Энрисса задумалась на некоторое время:

— Моя фрейлина, Анта Делорм.

— Она умерла месяц назад от неудачного вытравления плода?

— Именно так. И не без вашего участия.

— Как вам будет угодно, — Ванр с трудом сдерживался, чтобы не швырнуть тяжелую чернильницу в окно — вслед за карьерой Ареду под копыта летела и репутация.

Наместница вздохнула:

— Завтра вечером придете ко мне проститься, а сейчас ступайте, предупредите Хранителя. Вам понадобятся документы и список ценных рукописей.

Ванр коротко поклонился и вышел. Великие боги, да за что же такая несправедливость! В самую мерзкую пору года таскаться по графским да герцогским замкам, глотать пыль в их библиотеках, выслушивать насмешки. Мало с него храмовых школ было? И ведь не управится он за год, даже за два не управится! Из каждой библиотеки нужно будет привезти несколько списков, чтобы не вызывать подозрений. Наместница не сможет столько времени обходиться без секретаря. А без любовника? Может, она и здесь нашла замену Ванру? Неужели все так и закончится… ну уж нет! Он найдет ей эту книгу, в зубах притащит! За прошедшие три года Ванр отвык от риска, успокоился, расслабился, считая свое положение незыблемым. Судьба решила дать ему пинка? Не впервой, он справится. И с заданием, и с завтрашним представлением, а уж вечером так простится с наместницей, что она еще месяц рыдать в подушку будет. Но до чего же умна наместница! В одну сеть всю рыбу собрала: и книгу найдет, и Ванра от себя удалит, а то уже слишком долго при ней этот секретарь, слишком часто заходит без доклада, дворец — что гадюшник, рано или поздно шип поползет, а теперь всем все понятно. Симпатичный чиновник позволил себе спутаться с фрейлиной, за что и получил от наместницы на орехи. Все знали, что Энрисса не терпела, когда девушки из ее окружения позволяли себе то, что не могла позволить их госпожа. А заодно она еще и отрезала для Ванра всякую возможность успешного брака — кто же из приличных людей отдаст свою дочь за повесу, сгубившего невинную девушку?

Хранителя Ванр нашел на самом верху библиотечной башни. Старый Дью намеренно проводил там большую часть времени в надежде, что крутая лестница отобьет желание беспокоить его по пустякам. Он с радостью выслушал новости, выдал Ванру верительную грамоту за своей подписью и огромный список. Против некоторых книг стояли пометки, в чьих библиотеках они хранятся, про выделенные синим цветом вообще не было известно, сохранился ли хоть один список, красным были отмечены эльфийские рукописи. Далее молодому чиновнику пришлось выслушать двухчасовую лекцию о правилах переписывания книг. Как будто он этого до сих пор не знал, о том, как должно сохранять старый пергамент, какому переплетчику можно доверить редкую рукопись и какие нынче цены на книжном рынке! Помимо основного списка Ванру вручили несколько меньший, содержащий запрещенные книги. Их надлежало изъять именем закона и отдать лично Хранителю. Выслушав инструкции, Ванр тихо застонал: приехать, получить позволение хозяина, перерыть все книжные полки, получить разрешение сделать списки или же купить книги, переплести, упаковать, оформить документы, вернуться в столицу, отчитаться, сдать книги и все начать сначала и так восемнадцать раз! И ведь проклятая книга окажется в последней библиотеке! Если бы не вздорный характер герцогов Суэрсен, можно было бы сразу поехать на север. Право же, в этот момент Ванр не знал, кого он ненавидит сильнее: наместницу, хранителя, герцога Суэрсен или собственную мать — за то, что она произвела его на свет.

XLIV

Эльн Мирлан, граф Тейвор и военачальник империи, отмечал сегодня свое двадцатилетие. Двадцать лет, всего лишь двадцать! Проклятая молодость! Из-за нее Эльну приходилось тратить столько сил, чтобы добиться беспрекословного подчинения, и все равно он видел сомнение, а то и презрение в глазах офицеров и чиновников военного ведомства. Казалось, сами стены шепчут ему в спину: «Мальчишка, щенок, да что ты вообще можешь!» А он мог! Он единственный мог создать для империи армию — армию, которая на века обеспечит мир и спокойствие, армию, не знающую поражений и хранящую верность только государству и, соответственно, той, кто это государство возглавляет. Но до чего же приходилось тяжело — тень Ланлосса Айрэ стояла у него за спиной. Все говорили: «Ну что вы, разве может этот мальчишка сравниться с генералом Айрэ» или еще хуже: «Граф Инхор не ведал поражений, а граф Тейвор — сражений». Порой ему до дрожи в руках хотелось вызвать на дуэль придворных острословов и изувечить на всю оставшуюся жизнь. Но он не смел, зная, что может проиграть. Ведь первым мечом империи был все тот же ненавистный Ланлосс Айрэ, а граф Тейвор не имел права рисковать своей жизнью — она принадлежала империи и наместнице. Да, Эльн Мирлан ненавидел Ланлосса Айрэ, принесшего империи долгожданную победу в затяжной войне, обожаемого в народе, боготворимого среди солдат. Это была чистая, незамутненная ненависть, не приправленная завистью или стремлением превзойти противника. Граф Тейвор искренне считал, что генерал Айрэ принес империи больше вреда, чем пользы.

Несомненно, нынешний граф Инхор был великим стратегом и тактиком, он не проиграл ни одного сражения и всегда побеждал малой кровью, равно ценя жизни сражающихся с обеих сторон. При нем армия забыла, что такое мародерство и неповиновение, дезертирство и воровство. Слово похвалы из его уст ценилось выше кинжала чести, и даже графские и герцогские сынки, попавшие на войну против воли, уже после первой встречи с генералом считали за честь служить под его началом. Ланлосс Айрэ был безупречен, и в этом граф Тейвор видел главную угрозу для армии, а, значит, и для империи. Все, от наместницы, до молочницы, от бургомистра до батрака, знали: Ланлосс Айрэ победил в войне за острова. Не империя, не наместница, не войско империи — генерал Айрэ. Империю ожидают долгие годы мира? Несомненно, как же иначе, варварам достаточно услышать имя победителя Свейсельских Островов — и они просят покровительства империи. Кавдн понижает торговые пошлины, а Ландия, наконец-то, перестала поощрять контрабанду — ведь у империи есть непобедимый Ланлосс Айрэ! Что с того, что он сейчас в Инхоре, ведь в любой момент он может вернуться! Солдаты презрительно фыркают вслед военачальнику — он ведь не генерал Айрэ! Безопасность империи, военная честь империи, будущее империи зависит от одного единственного человека! Мыслимо ли такое?

Вот уже три года граф Тейвор трудился над созданием новой армии, не виданной прежде. Армии, не зависящей от гения одного единственного военачальника и доброй воли именитых лордов, командующих своими отрядами. Он мечтал увидеть армию солдат-профессионалов, не наемников, воющих за деньги, но сыновей своей земли, желающих защищать эту землю, а не своих хозяев. По сложившемуся положению вещей в мирное время в распоряжении наместницы находилась ее личная гвардия и отряды наемников, защищающих границы. В случае войны графы и герцоги выводили на поле боя свои дружины, а города выставляли ополчение или же оплачивали полки наемников. Таким образом, военачальник даже не знал, на сколько людей он может рассчитывать в случае войны. Графы и герцоги, как вассалы империи, не могли отказаться прислать свои отряды, но ведь никто не знал, сколько людей служит тому или иному лорду! Они сами платили своим воинам, и наместница не могла приказать увеличить или уменьшить число людей в этих отрядах. В мирное время число наемников, подчиняющихся наместнице, превосходило дружину любого вассала, но Тейвор не хотел даже думать о том, что случится с империей, если несколько лордов решат объединиться. А ведь еще есть незаконные отряды у вассальных дворян! Содержать боевую дружину в мирное время позволялось только графам и герцогам, но никто не мог помешать их вассалам нанять себе охрану! Иногда таких «охранников» у какого-нибудь сельского помещика-богача оказывалось больше, чем воинов у его лорда.

Порой юный военачальник недоумевал, каким образом империя простояла больше тысячи лет. Вот уж воистину магия! И все же, если что-то не случилось вчера, это вовсе не значит, что оно не произойдет завтра, и граф Тейвор медленно, но неуклонно проводил военную реформу. К счастью, наместница разделяла его точку зрения. К несчастью — неофициально. Каждую медную монету для военного ведомства приходилось с боем выгрызать у Высокого Совета. Белые ведьмы, дай им волю, вообще разогнали бы армию, а всех мужчин, носящих оружие, выслали из страны. Орден Дейкар, поддержав назначение Тейвора, в дальнейшем не проявлял к нему интереса, а бургомистр больше смерти страшился повышения налогов. После каждого заседания совета Эльну хотелось кого-нибудь убить. О, если бы ему дали достаточно денег! Уже через два года в империи была бы армия его мечты! Но наместница уговаривала не спешить. Дворяне не позволят распустить свои дружины, а чтобы убедить их в необходимости реформы, нужно сперва создать грозную силу, способную сокрушить любой военный союз между провинциями. Все нововведения военачальника оплачивались с налогов, и Энрисса резонно предполагала, что графы и герцоги не придут в восторг от подобного использования их денег. И все же дело продвигалось вперед — вот уже два года, как открылась первая военная школа для младших офицеров, в которую мог поступить любой юноша в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет вне зависимости от происхождения. Нужно было только сдать несложные экзамены, а дальше — выдержать три года обучения. Этим молодым людям, не воевавшим под началом Ланлосса Айрэ, и предстояло возглавить новую армию империи.

Тем временем при дворе шептались, что граф Тейвор способен только устраивать парады и проводить маневры, чем ему и следует заниматься, ибо если, не приведи боги, начнется война, толку от него на поле боя будет меньше, чем от курицы — та хоть в суп годится. Хорошо еще, что всегда можно вернуть генерала Айрэ! Граф притворялся глухим и требовал деньги на новые мундиры для дворцовой гвардии, нелепые настолько, что дамы прикрывали усмешки веерами, завидев дежурного гвардейца. Наместница не вмешивалась, хотя петушино-яркие красно-золотые мундиры и плюмажи резали ей взгляд. Блеск золотого шитья заслонял от невнимательных глаз все прочие изменения. В тренировочных лагерях за городом кипела жизнь — воспользовавшись миром на границе, Тейвор отзывал приграничные отряды в столицу и обучал на новый манер, назад они возвращались уже с другими офицерами. Несмотря на возмущение казначейства, в армии ввели новые мундиры по общему образцу, разумеется, без золотого шитья и перьев. Военачальник просиживал дни напролет с лучшими кузнецами и рудознатцами империи, подбирая подходящий вариант вооружения — меч легкий, удобный в бою, с хорошим балансом и из недорогой стали. В его замке, в тайне от всех, даже от матушки, почтенной вдовы, все еще управляющей землями сына, трудились над улучшенной моделью лука, способного пробить тяжелые доспехи, и новыми зажигательными смесями. В военных кузницах работа кипела днем и ночью, для Тейвора было очевидно, что тяжелые доспехи скоро останутся в прошлом, они слишком дорого стоят и неудобны в бою. Такая защита подходит для знатных рыцарей, с детства обученных воевать во всем этом железе, но неуместна в его армии. Ему нужен легкий, прочный и дешевый доспех. Люди графа разъезжали по провинциям, выискивая породу лошадей, подходящую для новой конницы — не капризные аристократы-кавднийцы и не рыцарские тяжеловозы, а выносливые неприхотливые кони, совмещающие в себе силу и быстроту. Денег не хватало, и граф залез в долги. Если бы не матушка, по мере сил останавливавшая безумства сына, в казне графства давно бы уже не осталось ни гроша. Въедливый юноша не оставлял без внимания ни одной мелочи, затвердив как молитву, что в военном деле не существует мелочей. Из какой крупы варят кашу для солдат, у кого закупают руду для военных кузниц, в каком состоянии имперские тракты, какой формы наконечники для стрел и во сколько трубят отбой в тренировочных лагерях — он знал все и интересовался всем. Если Ланлосс по именам помнил каждого своего солдата, то Тейвор мог в любой момент с точностью сказать, сколько железа закупили для его кузниц, сколько мер зерна требуется запасти на зиму, и почем продают сукно с учетом оптовой скидки. Солдаты были для него глиной в руках, чье предназначение — принять нужную форму на гончарном круге. Не удивительно, что его не любили.

Сегодня, в свой день рождения, он рассеянно принимал поздравления и подарки от придворных, жалея, что вынужден столь бездарно тратить время. Увы, наместница не пожелала слышать никаких возражений и отметила двадцатилетие племянника роскошным балом. Но вместо того, чтобы танцевать и ухаживать за девушками, именинник притаился за колонной и углубился в свои записи — пришло время заняться флотом.

XLV

Квейг вот уже в третий раз с удивлением перечитывал письмо от графа Тейвор, военачальника империи и своего дальнего родственника по материнской линии, настолько дальнего, что проще было забыть об этом родстве, чем вычислить, кем же они друг другу приходятся. По крайней мере, во время пребывания герцога Квэ-Эро в столице, юный военачальник относился к нему с явной неприязнью, несмотря на то, что Тейвор и Квэ-Эро соседствовали — в его глазах Квейг принадлежал к людям Ланлосса, как и все остальные молодые дворяне, воевавшие под началом генерала Айрэ. Квейг, в свою очередь, считал, что если уж империи так понадобились услуги Ланлосса Айрэ в Инхоре, то можно было хотя бы позволить ему самому назначить себе преемника, а не ставить на этот пост семнадцатилетнего мальчишку.

И вот теперь это письмо… Так уж сложилось, что в империи не было флота, принадлежащего короне, как в Кавдне или Ландии. Купцы сами строили или покупали торговые корабли, а лорды прибрежных земель обеспечивали безопасность морских путей. Тейвор правильно оценивал ситуацию, Квейг порой и сам задумывался об этом: его сил вполне хватало, чтобы научить осторожности пиратские шайки, но начнись серьезная война на море — его корабли быстро окажутся на дне, и он знал, что у остальных морских лордов дела обстоят еще хуже. Герцоги Квэ-Эро столетиями возглавляли береговое братство, потому и содержали больше кораблей, чем в любой другой провинции. Все эти годы империя не обращала внимания на свои морские границы. Купцы и капитаны исправно платили десятину в береговое братство, на эти деньги строили новые корабли, содержали в порядке порты. Какая-то сумма ежегодно оседала в герцогской казне, но ее не хватило бы на постройку военного флота. Пока что в этом не было и необходимости, начнись война с соседями — до Сурема вражескому войску все равно придется плестись по суше, за это время их десять раз разбить успеют, а у вечно беспокойных варваров и вовсе флота не было. И все же, Квейг предпочел бы иметь возможность защитить свои земли с моря от любого нападения. Столица-то о себе позаботится, а вот Квэ-Эро, после того, как через него пройдет многотысячное войско, превратится в пустыню. Квейг старался усилить свой флот: построил несколько новых кораблей, заменил катапульты на старых, пропитал дерево особым составом, защищающим от огня. Из-за этих необходимых трат он снова не смог снарядить вожделенную экспедицию: десятины берегового братства не хватало, а повышать налоги из-за призрачной угрозы он тоже не хотел. Будет война или не будет — это еще вопрос, а детей кормить морякам нужно каждый день. Теперь, правда, у него появились свободные средства — приданое Ивенны, но он все никак не мог решиться использовать деньги жены на затею, которую она наверняка не одобрит. Ивенна здраво смотрела на жизнь.

Тейвор предлагал взаимовыгодное сотрудничество: империя выделяла деньги на новые корабли, герцог Квэ-Эро размещал эти корабли в своих портах и обеспечивал обученным экипажем. Кроме того, на десятину берегового братства открывалась морская школа, по примеру военной, открытой в Суреме два года назад. Прошедшие обучение в этой школе должны были служить на новых кораблях. Вот это и смущало Квейга больше всего: граф Тейвор, как обычно, меньше всего думал о людях, Квейг же хорошо знал обычаи морской братии. Не станут просоленные моряки подчиняться молокососам только что со школьной скамьи. Настоящий капитан начинает службу юнгой, и даже герцогский сын не избежал этой участи — полгода юнгой проплавал, и только потом уже до навигации дело дошло. А выпускать их простыми матросами — так зачем три года учить? Сразу на палубу, если не помрут — матросскую премудрость за год освоят без всяких школ. Но до чего же заманчиво получить новый флот за счет империи! Пускай корабли будут принадлежать наместнице, порты-то — его, да и учиться в эту школу опять-таки местные пойдут. Так просто Тейвор хребет береговому братству не сломает, пусть даже и не надеется. Квейг сел писать ответ. Он соглашался открыть школу, разместить новые корабли в своих портах и набрать команды при условии, что главнокомандующим этого нового флота будет не военачальник, а герцог Квэ-Эро, а выпускники морской школы после обучения будут два года служить простыми матросами и только те из них, кто покажут себя достойными, станут офицерами. Кроме того, Квейг настаивал на сохранении тайны берегового братства и неприкосновенности десятины. Достаточно и того, что на эти деньги откроют бесполезную школу, платить с них налог в имперскую казну герцог Квэ-Эро не будет. Квейг понимал, что рискует в будущем потерять власть на море, но с другой стороны, если новый военачальник осуществит свои задумки на суше, он все равно море в покое не оставит, так лучше уж взять сейчас то, что дают, чем потом потерять все. Ведь то, о чем сейчас его просят, через двадцать лет попросту прикажут сделать.

Он снова подумал о «Злате», красе и гордости своего флота. Скоро у нее появятся старшие сестры и братья, и повелитель Кавдна уже не сможет со спокойным сердцем титуловать себя «Хозяином морей». А если все пойдет успешно, он снарядит, наконец, флотилию и обойдет вокруг света, чтобы узнать, чем заканчивается мир! Может быть, правы окажутся те мудрецы, что утверждают, будто мир имеет форму шара, и если плыть по морю достаточно долго — обогнешь его целиком и вернешься туда же, откуда начал путь. Квейг совсем замечтался: вот они отплывают в далекое путешествие, на другом краю мира открывают богатые земли, где жители миролюбивы и покорны, а золото и серебро валяется на берегу прямо в слитках, где достаточно кинуть на землю зерно, и сразу же вырастут сто колосьев, где не знают войн и бедствий, голода и болезней. И вернувшись через много лет, когда уже никто не ждет их возвращения, он дарит эту землю самой прекрасной женщине в мире, единственной, что достойна такого подарка. Увы, мечтать можно сколько угодно, а на самом деле дай-то боги сохранить то, что есть. А морские путешествия — не для герцогов.

* * *

Граф Тейвор с трудом сдерживал свою радость — при секретаре нужно было сохранять солидный вид, но хотелось прыгать до потолка. Клюнул, красавчик пустоголовый, заглотал наживку по самое удилище! И пяти лет не пройдет — офицерами на всех кораблях станут выпускники морской школы, и пусть герцог Квэ-Эро не надеется, что учиться пойдут только местные, уж Тейвор об этом позаботится — со всей империи мальчишек соберет. А там, гляди, и свои порты заложим, на его земле, охнуть не успеет, как десятина берегового братства перейдет к империи. Военачальник аж зажмурился от восторга, представив свою новую идею, о которой пока что не знала даже наместница — военные лагеря и порты по всей империи, в каждом графстве и герцогстве, и чтобы ни один надутый лорд туда носа сунуть права не имел, будь это хоть трижды его земля! А еще хорошо бы построить по всей империи крепости по одному и тому же образцу, а то завели моду — каждый граф себе укрепления строит, как его левая шпора пожелает. Хорошо еще, если у него мозги есть, тогда от этой крепости хоть какая-то польза, а если граф — дурак? Бывает же такое. Достаточно вспомнить крепость, на постройку которой его благородный предок потратил тридцать лет и огромные деньги, до сих пор долги за эту стройку века выплачивают. А что получилось в результате? Выглядело это сооружение внушительно, даже неприступно, осаду там можно было держать хоть год, хоть два, одна беда — нормальному полководцу в голову бы не пришло штурмовать эту крепость! Зачем, если ее гораздо проще было обойти? Войдя в строительный раж, тогдашний граф решил искать не там, где потерял, а где светлее, и построил крепость, где было удобнее всего, вместо того, чтобы занять господствующую возвышенность и перекрыть хотя бы две из трех дорог. Вот и стоит теперь каменное чудище среди поля, хоть хороводы вокруг него води! А в Квэ-Эро вообще ни одной крепости нет, сплошные дворцы! Зато в Суэрсене герцоги себе такую твердыню отстроили, что хоть всем имперским войском штурмуй — не одолеешь. Да дай Тейвору волю — он бы и королевский дворец перестроил.

Оторвавшись от сладостных мечтаний, он снова углубился в бумаги. Ну почему в империи запрещено рабство! Как следствие — в Кавдне основа флота тяжелые боевые галеры, а в империи — парусники. Еще бы, свободных попробуй на весла посади, никаких денег не хватит. А ведь такая галера любой парусник протаранит, если догонит, конечно. И от ветра она не зависит, куда надо, туда и плывет. Но граф Тейвор четко представлял границы своих возможностей. Если прищучить верных вассалов, построив на их землях военные лагеря, наместница еще может согласиться, то восстановить рабство только для того, чтобы приковать к веслам на галерах пару сотен несчастных — никогда. Хм… приковать… а ведь это идея! Эльн придвинул к себе чернильницу и начал писать докладную записку наместнице. Почему бы не использовать на галерах осужденных преступников? Да, сейчас их отправляют на государственные рудники, но Тейвору они гораздо нужнее! Вместо подземелий — свежий морской воздух, вместо кирки — весла. Будут меньше умирать, дольше работать. А уж как герцог Квэ-Эро обрадуется, когда узнает, что за корабли бросят якорь в его портах! Воистину сегодня удачный день!

* * *

Энрисса, скрывая раздражение, выслушивала вечерний доклад своего временного секретаря. Придраться было не к чему, чиновник очень старался, да и не взяла бы наместница бездаря в секретари, пусть даже и на несколько месяцев, но он не был Ванром, и уже этим приводил свою госпожу в тщательно скрываемое бешенство. И ведь она сама отослала Ванра проверять эти библиотеки! Ну зачем, зачем она это сделала! Можно ведь было найти кого-нибудь другого! Но голос разума неизменно остужал накал страстей: есть тайны, которые нельзя доверять даже подушке, не говоря уже о самых преданных слугах. Ванру, связанному с наместницей прочнейшей из цепей, Энрисса могла верить как самой себе, но больше — никому. Если, нет, когда он найдет эту книгу — он сохранит тайну, что бы там ни было. И все же, хоть бы он поскорее вернулся! Только сейчас, оставшись одна, Энрисса осознала, до какой степени она зависит от этого человека. Она посмотрела в окно — моросил противный мерзкий дождь, самая гадкая погода для путешествий, все отсыревает, и одежда, и обувь, на дорогах слякоть. Наместница вздохнула и заставила себя вернуться к докладу:

— Что предлагает граф Тейвор? — переспросила она секретаря.

— Перевести осужденных на каторжные работы из рудников на галеры, ваше величество.

— Но у нас нет галер!

— Он предлагает их построить.

— Для того чтобы перевести туда преступников?

— Не знаю, ваше величество. Тут сказано, что доклад о необходимости реформирования военного флота империи будет представлен на следующем заседании Высокого Совета.

— Какого флота? — Чуть ли не со стоном произнесла наместница, обхватив голову руками.

Тейвор был и оставался ее человеком, верным от кончиков шпор до последней ворсинки на плюмаже, но его идеи порой приводили Энриссу в состояние умопомрачения. Только в мирное время можно было позволить держать при себе такого военачальника. К счастью, никакой войны не предвиделось, а голос племянника обеспечивал ей постоянное большинство в Совете. К тому же, зерно здравого смысла в его реформе оставалось — Энрисса и сама хотела избавиться от дворянских дружин, другое дело, что Тейвор слишком торопился, порой заставляя наместницу хвататься за голову.

— Военного, ваше величество.

— Замечательно. Перевести преступников на несуществующие галеры несуществующего флота и оставить рудники без людей. Он сам до этого додумался?

Секретарь предпочел не отвечать, сочтя вопрос риторическим, все чиновники при дворе уже знали, что нет такого безумства, до которого граф Тейвор не дошел бы своим умом. Но он справедливо решил, что наместница наверняка знает то, что не секрет даже для младшего переписчика в управе.

— Ступайте и передайте графу Тейвору, что его доклад о флоте должен быть у меня на столе завтра, а я уже решу, достойно ли это внимания Высокого Совета.

Как только за секретарем закрылась дверь, Энрисса откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Прошло две недели, Ванр должен быть уже на месте. Библиотека герцога Ойстахэ — третья по величине в империи, меньше, чем за пару недель он не управится, потом еще столько же на обратный путь… да за что же она себя так наказывает! Пожалуй, она действительно последует совету эльфа и сожжет эту книгу, даже не читая! Все ее беды от этого треклятого сочинения. Нет, прочесть все-таки придется. Но если окажется, что там нет ничего полезного — эльфам придется подыскивать другого посла, этого она голыми руками на куски разорвет!

XLVI

О роде Уннэр, герцогах Ойстахэ, ходили самые невероятные слухи. Говорили, что первый лорд Уннэр открыл тайну превращения человеческой крови в золото и принес свое открытие в дар королю Элиану, но его уснувшее величество в своей великой мудрости отказался принять ужасное приношение. Однако он даровал лорду Уннэр герцогский титул, а заодно наложил на него могущественное заклятие, и герцог Ойстахэ мог отныне добывать золото только из своей собственной крови. Несмотря на наложенное ограничение, род Уннэр неизменно богател с каждым поколением. Одни рассказывали, что герцоги каким-то образом сумели обойти заклятье короля, хотя само предположение уже было кощунством: магия венценосного эльфа больше тысячи лет сохраняет империю, так неужели он с одним лордом управиться не смог… в доказательство приводили душераздирающие истории про обескровленные детские тела, всплывающие по весне со дна озер. Другие же рассказывали, что заклинание действенно и по сей день, но каждый герцог Ойстахэ, почувствовав приближение смерти, пускает себе кровь и обращает ее в золото, чтобы передать наследнику. Самые злые языки добавляли, что наследник принимает в этом обряде посильное участие, чуть ли не подсказывая почтенному предку, что его время истекло. Легенды оставались легендами, а Ванр знал печальную правду, лишенную всякой романтики: герцоги Ойстахэ были самыми обыкновенными разбойниками.

Конечно, они не занимались грабежом на дорогах, все происходило в рамках закона. Через герцогство Ойстахэ проходили основные караванные тропы: здесь заканчивался морской путь и начинался сухопутный, большие корабли не могли подняться по реке выше — полноводная Сантра, самая большая река империи, разделялась на землях Ойстахэ на три малых потока, по которым могли плавать только рыбацкие лодки. Поэтому морские корабли из Кавдна и Ландии доплывали до столицы герцогства, разгружались, и дальше купцы везли товары по суше. Вдобавок к этому, в Ойстахэ перекрещивались пять основных имперских трактов, разветвляясь на дюжины дорог, а половину земель герцогства занимал непроходимый лес, как раз по обе стороны от дорог. Вот в этом лесу и обитали жестокие и кровожадные разбойники, и только герцогская дружина за соответствующую плату могла обеспечить безопасность торговых караванов. Плата постоянно возрастала, но другого способа довезти груз в целости и сохранности не было. По странному совпадению разбойники нападали только на те караваны, которые не заплатили за охрану, в то время как для защиты заплативших вполне хватало двух-трех стражников. Герцоги пытались бороться с разбойной напастью, не жалея ни сил, ни денег, но безуспешно. Облавы исправно приносили улов, каждые полгода вереницу закованных в кандалы преступников отправляли на рудники, а раз в год неизменно кого-нибудь вешали на площади. Но стоило только смелому купцу положиться на удачу и обойтись без охраны — с его караваном случалась беда, даже если за день до этого герцог в очередной раз объявлял, что его леса свободны от разбойников.

Наместница Энрисса, так же, как и ее предшественницы на троне, знала, что за странные разбойники обитают в Ойстахэ, но резонно предполагала, что человеческую природу не переделаешь. Даже если она лишит род Уннэр герцогской короны и поставит туда нового герцога — через некоторое время тот поддастся соблазну. Поэтому Энрисса ограничивалась вежливыми предложениями помощи в борьбе с разбойниками, когда плата за охрану становилась совсем уже безбожной. От помощи герцог не менее вежливо отказывался, и плата на некоторое время снижалась. Нарушать правила игры Алестар Уннэр не осмеливался, помня, что случилось во времена правления Анры Голубоглазой, когда вконец обнаглевшие «разбойники» ограбили караван с налогами из соседней провинции. Прославившаяся мягким характером наместница пришла в такое огорчение, что, не слушая никаких возражений, отправила несколько отрядов покончить с разбоем. Прочесав леса, наемники обнаружили всего одну небольшую шайку, причем ее главарь даже на дыбе клялся, что и следов того каравана не видел. Тогда Анра, все еще преисполненная скорби, сообщила герцогу Ойстахэ, что не видит другого способа навсегда обезопасить лесные дороги, кроме как уничтожить лес, для чего в скором времени в герцогство прибудет маг Дейкар. До выжигания леса дело тогда не дошло, герцог поспешно приехал в Сурем и вымолил у наместницы позволение лично проследить за безопасностью торговых путей, и на последующие двадцать лет о разбойниках в тех краях забыли. С тех пор все караваны, везущие грузы, принадлежащие империи, могли путешествовать по землям герцогства без охраны, а большего Энрисса и не требовала.

Зная подлинное положение дел, Ванр предпочел путешествовать в одиночку — по дороге в герцогский замок разбойников можно было не опасаться. Выехав из столицы герцогства рано утром, он все равно добрался до замка в темноте и убедился, что подтверждаются его самые худшие опасения — стражники уже подняли мост, и не было никакой надежды, что для мелкого чиновника из Сурема, пусть даже и с поручением от Хранителя, его опустят. О, будь он по-прежнему личным секретарем наместницы — все бы вокруг него бегали, не зная, как услужить и чем одарить. Теперь же его ожидала ночь под дождем в компании голодной и уставшей лошади. Сам он от такого невезения даже аппетит потерял, плащ промок насквозь, хоть выжимай, в сапогах омерзительно хлюпало. И какого Ареда эти Уннэр вырыли ров вокруг своего замка?! Кто, скажите на милость, будет на них нападать в центре империи? Будь его воля — запретил бы окружать замки рвами по всей империи, а подъемные мосты внес в список запрещенных механизмов. И нет бы поставить какую времянку, чтобы можно было ночную непогоду переждать! Оно, впрочем, и понятно, незваных гостей здешний герцог не жаловал, а для званых можно и мост опустить. Как все-таки жестоко посмеялась судьба — еще две недели назад он был одним из самых счастливых людей в мире, для полного счастья не доставало только графского или герцогского титула, на худой конец, сошло бы и место в Высоком Совете. И вот теперь он отброшен в самый низ! Право же, быть младшим секретарем в управлении иноземных сношений было гораздо приятнее — у него была крыша над головой, а если заканчивались дрова — можно было завернуться в одеяло. Слишком дорого ему приходится расплачиваться за несколько лет благополучия. Ванр закашлялся, хлебнул белого огня из фляги, закашлял еще сильнее и завернулся в плащ.

Обитателям замка спалось намного лучше, чем бедному Ванру, никто из них не поспешил подняться с первыми лучами солнца и опустить треклятый мост. Впрочем, солнце показалось только на короткое время рассвета и сразу же уступило место серой мороси, затянувшей небо. Ванр был готов закричать, чтобы разбудить лежебок, но разбуженные стражники могли со зла нарочно продержать его под воротами до вечера, а он окончательно простыл и сам не узнавал своего голоса — вместо приятного баритона раздавалось хриплое сипение, словно дырявый мех качают. Наконец, судьба решила сжалиться над доверенным лицом наместницы, и явила свою милость в виде крестьянской подводы, везшей мешки с мукой. Мост медленно, словно дразнясь, опустился, и Ванр побежал следом за подводой, опасаясь, что его поднимут снова, и он никогда не попадет в замок. Напрасные опасения: стражники не нанимались за каждой подводой лебедку крутить, хватит и того, что герцог приказывает на ночь мост поднимать, словно разбойников боится — любимая шутка в караулке. Но Ванр уже был готов поверить, что книга действительно находится в этой библиотеке, и боги вступили в сговор, чтобы не дать ему добраться до ненавистной рукописи. Заступивший дорогу стражник оказался еще одним препятствием на пути. Здоровенный детина в нелепом лазурно-красном плаще (вот уж кому не повезло с родовыми цветами, так это герцогам Ойстахэ) с нескрываемым подозрением уставился на мокрого Ванра. Молодой человек и сам понимал, что после прошедшей ночи не внушает особо доверия лицам, обличенным властью. Он мог развеять все сомнения стражника универсальнейшим из средств, придуманных человечеством — золотой монетой, но вынужден был оставаться в образе. Это прежний Ванр Пасуаш мог швыряться золотом направо и налево, нынешний же мелкий чиновник, заслуживший немилость наместницы, должен был беречь каждый медяк. Поэтому вместо монеты Ванр протянул охраннику свои верительные грамоты и с тоской убедился, что первое впечатление оказалось правильным — читать сей славный воин не умел. Он повертел пергамент в руках и хмыкнул:

— Ты чего мне свои писульки под нос суешь? По-человечески скажи, кто такой.

Ванр проглотил вздох отчаянья — ну и вид же у него, если стражник ему «тыкает»:

— Я из столицы, с поручением от Высокого Совета.

— Еще скажи, от самой наместницы, — фыркнул стражник.

«Знал бы ты, насколько метко попал в точку», — подумал Ванр, но вслух сказал совершенно другое:

— Не от наместницы, а от Хранителя, — он добавил в голос властные нотки, понимая, как плохо они сочетаются с грязным промокшим плащом, — там все написано. Если ты, любезный друг, найдешь кого-нибудь, способного прочитать… или у вас таких не водится?

Хамство убедило стражника, что эта мокрая курица и впрямь прилетела из столицы. Он ответил уже другим тоном, без подобострастия, даже если чиновник и впрямь из Сурема, все равно не особо важная птица, иначе бы по-другому путешествовал, но и без прежней развязности — мало ли что там у него в грамоте написано:

— Есть и такие, господин хороший. Придется вам подождать немного, — и скрылся с пергаментом в глубинах караульной башни.

Время в замечательном замке герцогов Ойстахэ явно протекало по каким-то другим, неведомым Ванру законам — намного медленнее, чем в любом другом месте, потому что пока это «немного» закончилось, башенные часы успели пробить полдень. Наконец, стражник вернулся с бумагами Ванра:

— Все в порядке, господин.

— Почему так долго?

— Да разве это долго? Я десятнику отнес, тот прочитал и отдал капитану, капитан пошел к управляющему, а тот уже и решил, пускать вас или прочь гнать.

Ванр даже не смог умилиться подобной непосредственности: значит, местный управляющий решает, пускать или гнать в три шеи чиновника из столицы с поручением от Хранителя? Право же, пресловутые вольности дворянства заходят слишком далеко, особенно в случае некоторых дворян. Осталось найти безболезненный способ предоставлять вольности только тем дворянам, которые умеют ими не злоупотреблять и отнимать у всех прочих. Скорее, правда, король вернется, чем любой герцог уступит хоть что-то из своих привилегий. А стражник продолжал:

— Велели вас в гостевые покои отвести, а как проголодаетесь — идите сами на кухню, там накормят. Управляющий пришлет слугу, когда сможет вас принять, а до тех пор — дальше кухни — никуда не ходить велено.

Ванр послушно проследовал за подошедшим слугой, кипя от скрываемого возмущения: обедать на кухне, с прислугой! Ждать, пока управляющий найдет время с ним побеседовать! Впрочем, когда он увидел свою комнату, гнев несколько поутих. Никакой роскоши, но человеку, проведшему ночь на сырой земле, и самая скромная комната покажется роскошной, лишь бы там была чистая постель. А в этой комнате была еще и деревянная лохань, заполненная все еще теплой водой. Он с наслаждением смыл грязь и рухнул на постель, успев только подумать, что хорошо бы управляющий до вечера не освободился, уж очень спать хотелось.

* * *

Разбудила его хорошенькая служаночка, производящая весьма странную с точки зрения Ванра процедуру: она вычерпывала кувшином воду из лохани и выливала ее через окно. Он тряхнул головой, прогоняя остатки сна, но видение не исчезло:

— Ты что делаешь?

— Воду вычерпываю.

— Зачем?

— А мне иначе лохань не вытащить, она тяжелая.

— Почему не постучала?

— Я стучала, господин, да вы так крепко спали, что не слышали, а мне обязательно убраться надо. Но вам все равно вставать нужно, если поесть хотите, а то кухню скоро на ночь закроют.

Ванр хмыкнул — первый раз он такой обычай видел: на закате комнаты убирать. Он поднялся, подтянул к себе кожаный баул с вещами, вытащил свежую рубашку — отсырела за ночь, но хоть вода с нее не льется. Бросил служанке плащ:

— Почисть и высуши как следует.

Девушка подхватила мокрую ткань:

— Как скажете, господин, а вы на кухню идите, не ждите, мне тут еще долго возиться. Тут недалеко — по коридору налево и вниз по лестнице, никак не заблудитесь.

Ванр кивнул и вышел за дверь, нарочно оставив на кровати поясную сумку. Он мог найти только одно объяснение столь несвоевременной уборке — нужно было выпроводить незваного гостя из комнаты и осмотреть его вещи перед встречей с управляющим. Пока спал — побоялись, вдруг проснется в самый неподходящий момент, да за руку ухватит. Ванр не торопился, пусть девушка спокойно сделает свое дело, все равно у него с собой ничего секретного нет, даже денег и то — самая малость, выдали по расписке на дорожные расходы. Но интерес к своей персоне настораживал: одно дело, если тут всех гостей так встречают, а совсем другое — если именно к Ванру Пасуашу, скромному библиотечному чиновнику проявляют особое внимание. Сытный ужин, пусть и на кухне, за столом для прислуги, развеял все подозрения. И чего только на пустой желудок не надумаешь. Откуда герцогу Ойстахэ знать про книгу? Уж не от эльфов и не от наместницы! Наверняка он любого столичного чиновника боится больше черной напасти, рыльце-то не просто в пушку, а уже перьями поросло, впору на веера ощипывать. У вора всегда на душе неспокойно, только Ванру до разбойных шалостей герцога Ойстахэ дела нет, даже жаль. Сюда с ревизией приехать — озолотиться можно. Или скончаться от весьма своевременного и очень несчастного случая, подсказал внутренний голос. Такое со столичными ревизорами порой тоже случалось, но редко. Обычно дешевле было купить. Убивать имело смысл только неподкупных чиновников, а Ванр прекрасно знал, что неподкупные — это те, кого нельзя перекупить, да и такие попадались один на сотню. Сам он в бытность свою младшим секретарем продался бы за милую душу, да только покупателя не нашлось. А теперь уже поздно. Кухарка нависла над столом, всем своим весьма внушительным видом показывая, что заезжему господину пора и честь знать, она тут ночевать не нанималась и судомойки тоже, и без того до рассвета вставать приходится. Ванр торопливо допил кислое вино, сморщившись от неприятного вкуса — ну чисто уксус, он уже и забыть успел, что такую гадость подают под видом благородного напитка. Вежливо поблагодарил кухарку за великолепный ужин, нечего нос задирать, ему на этой кухне еще есть и есть, за господский стол его все равно не пустят, и отправился назад в свою комнату, прикинув, что расторопная девушка уже должна была успеть сунуть нос во все его бумаги, а то и список скопировать.

Слуга догнал его на полпути, бесцеремонно ухватил за плечо и развернул к себе лицом, желая убедиться, что остановил именно того, кого нужно:

— Вас, господин хороший, управляющий видеть изволит. Я провожу.

— Погоди, у меня бумаги важные в комнате.

Слуга подождал, пока Ванр заберет из комнаты сумку, и проводил его на самый верх башни, по такой крутой лестнице, что восхождение, особенно после ужина, показалось несчастному чиновнику хуже пытки. Не то, чтобы он имел большой опыт в последних, но предполагал, что после вздергивания на дыбу несчастный преступник должен чувствовать себя примерно также. А слуга, мерзавец, даже не запыхался. Ванр постоял немного перед дверью, подождал, пока восстановится дыхание, а с лица уйдет свекольная окраска, и вошел в комнату. Его уже ждали: в кресле с высокой спинкой сидел внушительных размеров мужчина с крючковатым носом и настолько кустистыми бровями, что под ними не было видно переносицы. Ванр тяжело вздохнул — худшие подозрения оправдались. За три года своей придворной карьеры он ни разу не видел герцога Ойстахэ, известного домоседа, зато был неплохо знаком с его младшим сыном, проводившим зимний сезон при дворе, а на лето возвращавшимся домой. Юноша не раз с гордостью заявлял, что из всех сыновей герцога единственный пошел лицом в отца, в чем Ванр сейчас имел возможность убедиться. Алестар Уннэр, герцог Ойстахэ, любезно указал застывшему в дверях гостю на второе кресло:

— Присаживайтесь, господин Пасуаш, разговор нам предстоит долгий и содержательный.

— Добрый вечер, господин управляющий, простите, не знаю вашего имени, — Ванр послушно сел в кресло, так можно было справиться с предательской дрожью в ногах.

— Полно вам, любезный господин Пасуаш, полно. Знаете вы мое имя, по глазам вижу, что знаете.

— Я просто настолько не ожидал подобной чести, ваше сиятельство, что не поверил своим глазам. Мало ли что в сумерках почудится, — Ванр не стал добавлять, что по имеющимся у него сведеньям, управляющий герцога вполне мог обладать фамильными чертами, в силу досадной и необъяснимой закономерности, по которой бастарды часто больше походят на своих благородных отцов, чем законные отпрыски.

— Итак, судя по вашим бумагам, у вас поручение от Хранителя исследовать мою библиотеку?

— Совершенно верно, ваше сиятельство.

— Странное поручение для личного секретаря ее величества.

Ванр покраснел, на этот раз совершенно сознательно:

— Видите ли, ваше сиятельство, ее величество решила, что больше не нуждается в моих услугах, и перевела меня в библиотечное ведомство, а Хранитель счел возможным поручить мне нынешнюю миссию.

— Как своевременно.

Ванр вздохнул:

— Говоря совершенно откровенно, я сам попросил Хранителя найти мне поручение подальше от столицы, — даже не видя своего лица в зеркале, он знал, что сейчас видит его собеседник: смущение, досаду, легкий оттенок вины.

— Да-да, мой сын, вы ведь знакомы, не так ли? Он написал мне о постигшей вас неудаче.

— Меня оклеветали! — Вскричал Ванр, уже понимая, что несколько переигрывает.

— Вы хотите сказать, что наместница оклеветала собственного секретаря?

— Да нет же!

— Значит, это сделала несчастная девушка?

— Вы же понимаете, у любого чиновника, занимающего хоть мало-мальски значимую должность, всегда есть враги.

— Да-да, — сочувственно кивнул герцог, — и ее величество поверила клевете и даже не дала вам возможности оправдаться?

Ванр сглотнул, почва становилась слишком скользкой:

— Ее величество очень расстроилась, потеряв одну из любимых фрейлин.

— Да, печальная история, очень печальная. И для несчастной девушки, и для вас, господин Пасуаш.

— Вы сомневаетесь в моей невиновности? Если так, то позвольте напомнить вам, что я дворянин. — Ванр ничем не рисковал, герцог Ойстахэ не станет драться на дуэли с мелким чиновником моложе себя на тридцать лет.

— Никто и не сомневается в вашем благородном происхождении, более того, я также не сомневаюсь в вашей невиновности. А знаете, почему?

— Потому, что я невиновен.

— Потому, что я знаю имя настоящего виновника случившегося несчастья, и, более того, наместнице оно также известно. Один из друзей моего младшего сына, блестящий кавалер, получил хорошее воспитание, но молодость порой заставляет юношей совершать безумства, о которых потом стыдно и больно вспоминать. Сын написал мне об этой печальной истории, заверив, что сам он никогда не совершит ничего подобного.

Ванр побледнел: проклятье, ну что за невезение! Так глупо попасться, в первом же замке! А герцог продолжал, все тем же бархатным голосом:

— Самое печальное в безумствах молодости — это неумение просчитать последствия. У бедной девушки нашли любовные письма, о чем, несомненно, немедленно доложили наместнице. Однако вместо подлинного виновника наказаны вы, причем месяц спустя после несчастья. И сразу после этого досадного пришествия вы приезжаете в мой замок, переписывать библиотеку. Согласитесь, все это в высшей мере странные совпадения.

— Ваше сиятельство, — Ванр лихорадочно искал подходящее оправдание, — я могу говорить лишь за себя. Откуда мне знать, по каким причинам наместница принимает решения? Поверьте мне, я служил ей три года — это непредсказуемая женщина. Я знаю только одно: все, что она делает, направлено на благо государства. И если ее величество считает, что для блага государства нужно обвинить меня в том, что сделал друг вашего сына — я склонюсь перед ее решением и исполню ее волю. — Он с торжеством посмотрел на герцога: ну, что ты теперь возразишь?

— Очень благородно и похвально. Я, опять-таки, не сомневаюсь, что вы исполняете волю наместницы. Просто я хочу знать, в чем она заключается.

— Все, что я знаю — в моих бумагах. Я действительно должен просмотреть книги в вашей библиотеке, составить опись и, с вашего позволения, купить или переписать те из них, которые в списке Хранителя, ничего больше, — Ванр намеренно подчеркнул это «ничего», — в мои обязанности не входит. И не думаю, что наместницу интересует в вашем замке что-либо, кроме книг. У вас ведь нет никаких секретов от нашей госпожи, не так ли?

— На данный момент — нет, но если вы и дальше будете придерживаться этой версии — могут появиться. Меня не устраивает история, что вы сейчас рассказали. Я понимаю, что вы не готовы вот так сразу предать доверие своей хозяйки, тем более, что это может оказаться небезопасным, но узнает ли наместница о вашей откровенности — это еще вопрос, а я могу решить вашу участь здесь и сейчас.

— Вы что, угрожаете мне?

— Подумайте сами: если вы, как вы утверждаете, всего лишь мелкий чиновник, попавший в опалу при дворе, я могу съесть вас на ужин, и никто не обеспокоится. У нас в лесах, знаете ли, разбойники безобразничают, и никакой Ванр Пасуаш в мой замок не приезжал, по дороге сгинул.

— Вы не посмеете!

— Я не посмею, если буду твердо уверен, что это не сойдет мне с рук, если буду точно знать, что вы не лишились высокого покровительства, и наместница не простит вашу смерть. Согласитесь, в ваших интересах убедить меня в этом. Только не пытайтесь лгать, у меня хорошие источники при дворе.

Ванр оцепенел в кресле. Если он не найдет убедительного объяснения — герцог с него шкуру живьем снимет. Энрисса потом повторит ту же процедуру с самим герцогом, но Ванру от этого легче не станет. А если он расскажет герцогу про книгу — шкуру с него спустит уже сама Энрисса. Надо стоять на своем: ничего не знаю, ничего не понимаю, пытать его герцог не посмеет, вдруг окажется, что Ванр действительно важная особа, не отпустишь же его изуродованным, да и на разбойников это уже не спишешь. Погрозит-погрозит, да и отстанет, главное, не поддаваться страху:

— Сожалею, герцог, но я ничем не могу развеять ваши сомнения.

— Да, действительно жаль, я надеялся, что вы проявите большее благоразумие, — герцог позвонил в колокольчик, вызывая слугу:

— Проводи господина в его комнату.

Ванр сдержал торжествующую улыбку: в комнату, а не в подземелья. Ничего этот старый лис с ним не сделает. Он коротко поклонился на прощание и последовал за слугой. Учитывая обстоятельства, не стоит задерживаться в этом замке, несколько дней на библиотеку — и назад, в столицу. Оказавшись в своей комнате, он с удивлением обнаружил, что на окне появилась массивная решетка, вторым неприятным сюрпризом оказался звук задвигающейся щеколды. Он подбежал к двери, толкнул ее со всей силы плечом — та даже не шелохнулась.

* * *

Страха не было: подержат под замком несколько дней, потом все равно выпустят, не замуруют же его здесь. Ванр скинул сапоги и вытянулся на кровати — после сытного ужина тянуло в сон. Когда он проснулся, солнце заглядывало в окно сквозь решетку. Вот всегда так: когда путешествуешь, льет как из решета, а стоит оказаться под крышей — тут же замечательная погода, так и хочется выйти, погреться на последнем осеннем солнышке. Но дверь по-прежнему оставалась закрытой. Ванр отбил себе кулаки, колотя по плотному дереву. В комнате не осталось ни капли воды, а ночной сосуд, несмотря на плотную крышку, отчетливо напоминал о себе из-под кровати, и, самое главное — Ванр хотел есть. На его взгляд шутка затянулась. Через некоторое время в комнату вошел незнакомый слуга, точнее будет сказать — протиснулся, поскольку с трудом вместился в дверной проем, молча поставил на стол кувшин с водой, забрал горшок и ушел, вскоре вернувшись с пустым сосудом, но, против ожидания Ванра — без завтрака. Чиновник возмутился:

— Э, любезный, если уж меня не пускают на кухню, так принеси завтрак сюда. И побыстрее!

Здоровяк только хмыкнул:

— Не велено. Если вы говорить изволите — приказано кормить. А нет — так нет, — и он закрыл за собой дверь.

Ванр сел на кровать и обхватил голову руками. Его собираются уморить голодом! Самая надежная пытка — и мучительно, и следов никаких, и не пожалуешься потом, если выпустят. Это же стыда не оберешься! Нужно что-то придумать, но голова упорно отказывалась работать на пустой желудок. Поначалу вода помогала обмануть бурчащий живот, но к вечеру он уже не мог думать ни о чем, кроме еды. Страх перед голодом оказался во стократ страшнее самого голода. Умом Ванр понимал, что за день голодовки ничего страшного с ним, здоровым крепким мужчиной, не случится, но рассудок оказывался бессильным перед паникой пустого живота. Все же он сумел взять себя в руки, призвав на помощь опыт голодных лет службы, а к утру даже задремал. Но на следующий день опыт уже не помогал: даже в самые тяжелые времена у него был хлеб, а если уж совсем прижимало, можно было напроситься на обед к сестре, хоть там и кусок поперек горла становился. Он едва дождался прихода слуги с водой и кинулся к нему, протягивая золото:

— У меня есть деньги, ты можешь принести еду, никто не узнает!

— Не велено, — невозмутимо ответил парень и скрылся за дверью.

Второй день голодовки дался Ванру еще тяжелее первого. Тупое нытье в животе мешало сосредоточиться, вода уже не помогала, а только вызывала рвотные спазмы, еще сильнее сотрясая пустой желудок. Он понимал, что долго не выдержит. Да какое там «долго», еще чуть-чуть и он просто умрет, и слава богам! Только теперь он понял, что означает настоящий голод — это не черствый кусок хлеба, который приходится есть всухомятку, украдкой от благополучных сослуживцев, и не дразнящие ароматы из харчевен, а кружащаяся от слабости голова, мерзкое ощущение тошноты под ложечкой и обжигающий душу страх. Но он все еще мог терпеть, слишком стыдно было сдаваться.

Третий день он провел на кровати, скуля от голода, как слепой котенок, оставшийся без матери, под вечер затих, сжавшись в комок на кровати, и тихо всхлипывал сквозь зубы. Боли не было, тупое нытье в животе вполне можно было перенести, но разум больше не мог сдерживать требовательный голос желудка: «Есть! Есть! Немедленно! Иначе — смерть!» Голова отказывалась работать, он никак не мог придумать убедительную ложь для герцога, даже зная, что от этого зависит его жизнь. Все, о чем он мог думать: если рассказать — ему дадут поесть. Если в первые два дня он еще испытывал стыд от одной только мысли, что предаст только потому, что хочет набить брюхо, то к концу третьего остался лишь страх. Страх перед неминуемой смертью, медленной, неизбежной, выедающей его изнутри. Когда-то он слышал, что человек может прожить без пищи месяц, прошло всего три дня, и страшно было подумать, сколько еще дней и ночей отделяет его от конца. Нет, пусть будет, что будет, а его боги слепили не из той глины, из которой получаются герои, а может, не в той печи обжигали. Когда утром пришел слуга, Ванр скорее простонал, чем произнес, что согласен переговорить с герцогом.

Герцог не торопился, позволив Ванру полностью насладиться плодами своего упрямства, но и не заставил пленника ждать слишком долго, не дай боги, вспомнит, что он мужчина и передумает. Войдя в комнату, он с удовольствием посмотрел на упрямца:

— Добрый вечер, господин Пасуаш. Вы великолепно выглядите! Такая интересная бледность и загадочные круги под глазами — все придворные дамы были бы у ваших ног. — Он подвинул к кровати стул и уселся так, чтобы лучше видеть бледное лицо чиновника, — Итак, вы готовы удовлетворить мое любопытство?

— Да, только умоляю вас, это должно остаться тайной! Наместница уничтожит любого, кто узнает!

— Я вас слушаю.

— Все дело в книге. Я должен найти книгу, очень важную.

— Что за книга?

— Я не знаю, никто не знает, ее никто не видел вот уже двести лет. Но это очень опасная вещь. Эту книгу создал великий маг, и эльфы считают, что с ее помощью можно вернуть Ареда в наш мир. Поэтому наместница хочет уничтожить книгу. Мы не знаем, где она точно находится, мне поручили проверить все частные библиотеки в империи.

— И вы думаете, что я поверю в подобную чушь? Книги, Аред, маги, эльфы! Что за сказки?! Право же, урок не пошел вам на пользу!

Ванр застонал, ему в голову не могло придти, что, выбив из пленника правду, герцог в нее не поверит. А ведь можно было хотя бы предположить, наместница в эту историю тоже не поверила. К сожалению, Ванр не знал, что именно хочет найти Энрисса, а посему не мог прибавить достоверности своему рассказу.

— Я рассказал, что знаю. Эльфийский посол настаивал, что найти эту книгу — важнее всего на свете.

— Значит это не просто сказки, а эльфийские.

— Я не знаю! Клянусь всеми богами, не знаю! Это все, что мне сказала наместница!

— Если вы ничего не знаете, то как вы планировали искать книгу?

Вот этими сведеньями Ванр мог поделиться без опасений, он точно знал, что в библиотеке герцогов Ойстахэ треклятого фолианта нет, и никогда не было:

— Нам известно, что это описание погребального обряда тысячелетней давности.

— Книге тысяча лет?

— Судя по всему да, но это может оказаться и более поздний список.

— И все же, господин Пасуаш, вашей истории не достает достоверности. Если эта книга так важна, то почему наместница доверилась именно вам? Энрисса умеет подбирать людей, а тут доверила такую тайну безродному трусишке.

— Я не трус! — Запротестовал было Ванр, но быстро сник под насмешливым взглядом собеседника.

— Разумеется, господин Пасуаш, разумеется. Вы просто испугались. Но я повторяю вопрос и жду откровенного ответа: почему именно вы? Вы можете не отвечать — тогда я закрою эту дверь с той стороны и в следующий раз ее откроют через месяц.

Ужас, охвативший все существо Ванра, смел последние препоны:

— Нет, прошу вас, я скажу. Наместница доверяет мне, потому что… потому что мы близки.

— Что?! — Герцог расхохотался. — Ай да воплощение целомудрия! Неужели никого получше не нашлось, что такого червяка выбрала?

Ванр молчал, да и что тут скажешь — действительно, червяк. Теперь все карты на руках у герцога: захочет — помилует, захочет — уничтожит и наместницу, и Ванра заодно. Герцог отсмеялся в свое удовольствие:

— Значит, каменное чело нашего государя ныне украшают развесистые рога. Да перестаньте дрожать, — прикрикнул он на Ванра, — пока что мне нет никакой выгоды устраивать скандал. Во всем, кроме выбора любовников, ее величество проявляет здравый смысл. Еще вопрос, окажется ли ее преемница настолько же умна, пусть и втрое целомудреннее. Я высоко ценю вашу откровенность, господин Пасуаш, настолько высоко, что сохраню вам жизнь и даже допущу в свою библиотеку. Надеюсь, вы не забудете моего гостеприимства, когда вернетесь к своей должности. Впрочем, не беспокойтесь, я напомню вам, когда сочту нужным.

Ванр уже немного пришел в себя:

— Не беспокойтесь, я и так не забуду.

— Вот и замечательно, всегда приятно поговорить с умным человеком. Отдыхайте, набирайтесь сил, я пришлю вам служанку с бульоном. После голодовки, знаете ли, опасно набрасываться на еду, а у меня теперь есть все резоны заботиться о вашем здоровье.

За всю свою жизнь Ванр не ел ничего вкуснее, чем этот куриный бульон с размоченными гренками. С каждой ложкой к нему буквально возвращалась жизнь, а вместе с нею — осознание того, что он сделал. Аред с ней, с книгой, герцог все равно не понял, насколько это важно, да Ванр и сам не понимал, но связь с наместницей… Теперь герцог Ойстахэ в любой момент мог попытаться сместить наместницу с трона за измену царственному супругу. Само по себе утраченное девство еще ни о чем не говорило, предусмотрительная Энрисса в самом начале их связи упала с лошади, но проклятую статую никакими уловками не обманешь. По закону любой дворянин мог обратиться к Высокому Совету со своими подозрениями, а уже Высокий Совет решал, заслуживают ли эти подозрения внимания. В случае если советники соглашались, что повод для беспокойства имеется, подозреваемую наместницу вопрошали перед статуей короля, виновна ли она перед своим мужем. Если наместница лгала, то статуя должна была подать знак и уличить обманщицу, вот только одна беда — никто не знал, каким должен быть этот знак, потому что церемонию еще ни разу не проводили. А если статуя молчала, наместница считалась оправданной, и все члены Высокого Совета отправлялись в отставку. Поэтому сановники предпочитали не рисковать, и не задавали лишних вопросов даже когда Вирга Прекрасная ввела моду на такие широкие юбки, что дамы проходили в двери исключительно боком. Что самое странное, продержалась эта мода всего пять месяцев. Ничего не спросили они и когда Тайра Милосердная удочерила новорожденную девочку своей придворной дамы. Но если герцог Ойстахэ всерьез захочет поменять наместницу — он может найти убедительные доводы для Высокого Совета, а поскольку Энрисса действительно виновна — уж какой-нибудь знак эта статуя подаст, а не подаст, так что-нибудь придумают. Но в любом случае, наместница-то, может, и выйдет сухой из воды, а вот Ванру наступит конец. Энрисса не простит предательства.

* * *

Следующий день он провел в библиотеке, просматривая книги и сверяя их с описью. Похоже, слуги во всем следовали привычкам своего хозяина, и книг на полках оказалось намного меньше, чем по спискам. Ванр злорадно отметил все расхождения, почувствовал себя гораздо лучше от мысли, что не у него одного будут неприятности. К сожалению, сложившаяся ситуация напрочь исключала возможность устроить неприятности самому герцогу, хотя если подойти к делу со всей строгостью закона, одной только книги «Благая весть о Ареде Темном и Первом, истинном сыне Творца» было вполне достаточно, чтобы отправить его светлость в вечное изгнание. Ванр с сожалением отложил запретный свиток в сторону, как только вернется в столицу — напишет герцогу письмо, пусть знает, что в случае чего, отвечать будут вместе. Изгнание, конечно, не четвертование, но тоже мало приятного. Кто-то из предков нынешнего герцога всерьез интересовался Проклятым, такого улова Ванр и не ожидал, «Благая весть» оказалась первой ласточкой. Стопка все росла и росла: «Темное Пятикнижие, или пять великих деяний», «По ту сторону пламени», «Черный Властелин», «Изменение мира» и еще целая полка подобных фолиантов. Ванр заносил книги в список под другими названиями, не сомневаясь, что герцог не станет его перепроверять, да и потом, он вряд ли знает, что обладает столь опасными сокровищами — на библиотекарях герцоги экономили последние сто лет, а сам лорд Алестар не производил впечатления книгочея. Ванр потянулся за последней книгой на полке и с удивлением обнаружил, что этого названия нет в его списке запрещенных книг, да и вообще, судя по названию, она стояла не на том месте — «Начало Дейкар». Аред тут был не при чем, но Ванр все-таки отложил книгу в стопку, будет подарок наместнице. Остальные трактаты она уже читала, все они были в дворцовой библиотеке, в запретной секции, а вот про Дейкар было известно только то, что орден позволял о себе знать.

XLVII

Граф Тейвор с удовольствием взирал на первые корабли своего флота. То есть, конечно, имперского, но ведь если бы не он — то и кораблей бы не было, посему, если счесть империю матерью этих прекрасных творений, то он, военачальник, будет их отцом. Могучие галеры покачивались на волнах прилива, радуя взгляд военачальника, приехавшего в Квэ-Эро специально, чтобы дать имена первым трем кораблям. А вот по выражению лица герцога Квэ-Эро можно было предположить, что в герцогстве не осталось ни одного лимона. Он еще раз мрачно посмотрел на только что нареченные галеры и продолжил бесполезный спор со своим гостем:

— И все же, это плохая идея.

— Но вы же не станете отрицать, что в бою галера гораздо полезнее любого парусного судна!

— Но ваши гребцы!

— Высокий Совет согласился с моими аргументами. Это совершенно безопасно.

— Еще бы, они ведь не в Суреме будут жить, а в моих городах!

— Ваши земли, герцог, такая же часть империи, как и мои.

— Какая жалость, что ваши земли, граф, не выходят к морю. Я бы с радостью уступил вам эту честь. Как вам вообще в голову могло придти притащить сюда каторжников! Что им тут делать?!

— Грести, разумеется.

— Они не могут грести круглосуточно, сейчас мир, для торговли галера не подходит, все, что будут делать — болтаться в прибрежных водах, да отрабатывать ритм! На рудниках они хотя бы работали! А чем они тут будут заниматься в свободное время? Бунтовать?

— Найдите им какое-нибудь занятие. Их можно использовать на постройке новых кораблей.

Квейг простонал:

— Боги всемогущие, Тейвор, что вы будете делать, когда вам придется самому управлять своими землями? Ваши несчастные подданные умрут от голода на второй год! Чем, по-вашему, будет зарабатывать на хлеб цех корабельных мастеров, если я отдам их работу каторжникам? И как быстро оскорбленные мастера переберутся в Кавдн и Ландию?

— Ваших мастеров можно поставить командовать работами.

— Они мастера, а не надсмотрщики! Береговое братство и так в возмущении! Вы обещали построить новые корабли, а строите галеры!

— С каких пор галера перестала быть кораблем?

— Объясните это совету капитанов! Ваши новшества дорого мне обходятся! Чего стоила одна эта школа!

— Послушайте, герцог, вы же понимаете ситуацию. Нам нужен флот, способный противостоять на море Кавдну. Парусники для этого не годятся. Потерпите несколько лет — будут вам и ваши любимые парусные корабли. Не все сразу! Высокий Совет выделил деньги именно на галеры, и вам придется с этим смириться.

— Смириться — да, но не надейтесь на мою помощь. Мои люди не будут надсмотрщиками над вашими каторжниками!

Тейвор улыбнулся — на это он и рассчитывал:

— Никто и не требует от вас этого, я оставлю тут небольшой гарнизон, они построят в порту бараки для гребцов, и будут охранять их.

— Что?!

— Вы же сами сказали, что ваши люди брезгуют подобной работой. Не беспокойтесь, это не будет стоить вам ни гроша.

— Значит, кроме каторжников вы вешаете мне на шею еще и надсмотрщиков? Вы представляете, что они могут натворить в портовом городе?

— Вы имеете полное право наказать любого, нарушившего общественное спокойствие.

Квейг подарил военачальнику тяжелый взгляд, говорящий, что начинать наказания нужно с главного затейника, и будь на то воля герцога Квэ-Эро, он бы прямо сейчас этим и занялся:

— Тейвор, я предупреждаю вас: первое изнасилование или драка с участием ваших людей — и они покатятся прочь с моей земли вместе со своими каторжниками и галерами. И дальше пусть хоть по великой пустыне плавают!

Уверениям графа Квейг не верил. Он не вчера родился на свет и знал, что за люди идут в надсмотрщики: отбросы, ничуть не лучше тех, кого они сторожат, зачастую сами из бывших каторжников. На рудниках, вдалеке от поселений, они не могли дать волю своей звериной натуре, срываясь только на подопечных, а в богатом мирном городе, где девушки щеголяют голыми загорелыми ногами, а в тавернах потоками льется вино… Да это все равно, что отряд наемников впустить в женскую обитель! Квейг тряхнул головой, отгоняя военные воспоминания. К Ареду все гениальные планы великого полководца, обнажавшего меч только на тренировках. Если эти твари обидят хоть одну девушку — стрелой с его земли вылетят, а непосредственного виновника — на кол посадит, и плевать ему на милосердные законы империи, оставившие из видов казни, применяемых к простолюдинам, только повешение.

— Послушайте, Квейг, вы, похоже, сомневаетесь в мудрости наместницы, — Тейвор прибегнул к последнему аргументу, самому весомому. Даже он, плохо разбирающийся в людях, помнил, какими восторженными глазами смотрел юный герцог Квэ-Эро на его тетушку.

Квейг вздохнул — сомневаться в мудрости наместницы он не смел, и все же, в глубине души был уверен, что в данном случае Энрисса ошибается:

— Если бы я сомневался в мудрости наместницы, ваши галеры уже искали бы другую гавань.

— Тогда я не вижу смысла продолжать этот бесполезный разговор. Мы спорим уже вторую неделю. Лучше взгляните еще раз: разве они не прекрасны?

— Они уродливы, Тейвор. Повернитесь и вы увидите, что такое действительно прекрасный корабль!

— Вы о своем галиоте? Да, красиво, но это бесполезная красота. Я уже не говорю о том, во сколько вам обошлась постройка. За эти деньги можно построить три такие галеры, а в бою от вашей красавицы не будет никакого прока! Времена бесполезной красоты уходят, герцог. Привыкайте к новым очертаниям прекрасного. Отныне прекрасно то, что полезно!

За ужином Квейг сидел мрачнее Келиана, ковырял вилкой в тарелке, и от того, чтобы выругаться, его удерживало только присутствие супруги. Ивенна не выдержала первая:

— Что случилось? Я думала, что проводив нашего дорогого гостя, вы сразу повеселеете.

— Он вовремя уехал. Еще день — и я нашел бы повод для дуэли.

— Да, на редкость неприятный молодой человек. Заранее сочувствую его будущей супруге.

Когда гость приехал, Ивенна честно исполнила долг радушной хозяйки, но проявлять радушие по отношению к графу Тейвор было столь же бесполезно, как кокетничать со статуей короля. Он не обращал внимания ни на изысканный стол, ни на новое платье герцогини, ни на прекрасный вид из окон отведенных ему покоев. С тем же успехом его можно было кормить черствым хлебом и поселить в сарае. Как собеседник граф Тейвор тоже не представлял никакого интереса для дамы, и даже из вежливости не мог сделать вид, что беседа с дамой представляет интерес для него. Он мог часами обсуждать особенности формы носового тарана на своих галерах, но понятия не имел, что происходит при дворе, а из книг интересовался исключительно военными трактатами. Не удивительно, что граф до сих пор не был женат. Ивенна понимала, по какой причине Квейг всю неделю пребывал в отвратительном настроении, но недоумевала, почему долгожданный отъезд гостя это настроение не исправил.

— Неприятный — и Аред с ним, мне на нем не жениться. Но вот если бы он все неприятности забрал с собой — цены б ему не было.

— Да, эти галеры просто отвратительны, — Ивенна не стала напоминать мужу, что тот сам согласился разместить в своих водах новые корабли.

— Это вы еще не видели гребцов.

— Я думала, они наймут местных рыбаков.

— Как же! Согласится кто-нибудь из моряков за гроши на веслах корячиться! Он привез каторжников, а заодно и надсмотрщиков. Боюсь, что уже через неделю в порту начнется беспредел.

— Может быть, написать наместнице?

— А толку? Она и так знает, Высокий Совет одобрил эту гениальную идею.

— Их нельзя пускать в город.

— Мне и их посадить на цепь?

— Можно сделать проще. Отгородить для них место в порту и запретить выходить за его пределы.

— И оцепить это место городской стражей. С тем же успехом я могу поставить своих стражников вместо надсмотрщиков.

— Если у них будет достаточно вина и женщины, они и сами не пойдут в город. Они привыкли жить среди своих.

— Вино это не проблема, но женщины, — Квейг болезненно поморщился: нравы в Квэ-Эро поражали своей свободой жителей северных провинций, но именно эта свобода и воспитала в местных девушках уважение к себе. Ни одна портовая шлюха не согласится жить с тюремными крысами, даже за большие деньги. А если и согласится — герцогу что, больше на не что налоги потратить?

Ивенна задумчиво посмотрела на мужа: был еще один вариант избавиться и от каторжников, и от надсмотрщиков, и от галер. Если начнутся беспорядки — Квейг сможет с полным правом навести порядок на своей земле. Но для этого нужны серьезные проблемы, одна-две драки в порту это еще не повод пойти против решения Высокого Совета. И все же, если сделать это сейчас — можно будет обойтись малой кровью. Лучше один раз похоронить десять человек, чем терпеть постоянные стычки с чужаками. Она осторожно намекнула:

— Если в городе начнутся беспорядки, вы ведь сможете принять меры, не так ли?

— Смогу, но не раньше, чем они начнутся!

— Но ведь проблем все равно не избежать.

Квейг с удивлением посмотрел на жену, он никак не мог поверить, что хрупкая Ивенна предлагает ему спровоцировать бойню в собственном городе, пусть и ради благой цели:

— Надеюсь, что получится. Запру их в порту, и пусть только попробуют нос высунуть.

— Проще один раз выморить крыс, чем каждый раз заделывать новые норы. Крысиную природу не переделаешь.

Герцог отодвинул полную тарелку, разговор с женой напрочь отбил остатки аппетита:

— Спасибо за совет, сударыня, но я пока что займусь заделыванием нор. Не хочу вместе с крысами перетравить обитателей дома. Это ведь мой дом. И ваш также. Постарайтесь привыкнуть к этой мысли.

Ивенна вздохнула — такая щепетильность уместна для жреца Хейнара, но не для правящего герцога. Иннуон бы не сомневался ни минуты, окажись перед ним подобный выбор. Ну вот, опять она сравнивает брата и мужа, и снова не в пользу последнего. Нельзя так — пускай Квейг и не самый лучший герцог, но человек-то он хороший.

Квейг вышел на открытую галерею, облокотился о перила, в голове звучали прощальные слова Тейвора: «Отныне прекрасно то, что полезно!» Неужели наместница тоже так думает? Наверное, если позволила Тейвору приковать каторжников к веслам. Он посмотрел на парусник, появившийся на горизонте, лунный свет серебрил паруса и волны. Разве такая красота может быть бесполезной? Да, галеры лучше приспособлены для боя, но неужели нужно посвятить жизнь подготовке к войне? Да и потом, это еще вопрос, лучше ли. Он бы предпочел парусник. Право же, руки чешутся организовать в порту небольшой целенаправленный пожар, после которого королевской казне придется искать новые средства на создание военного флота, но плохие или хорошие, а галеры тоже были кораблями, и все существо потомственного морехода восставало против подобного кощунства. Придется терпеть, кроме того, если сжечь эти галеры — оставшиеся деньги пойдут на постройку новых, а так можно все-таки выжать из Тейвора парусники, как и было договорено с самого начала. Он закрыл глаза и во всех подробностях представил себе новые корабли. Он сам разработал чертежи, вдохновившись витражом в кабинете Иннуона. Когда все будет готово — он пригласит Энриссу в гости, и пусть она сама убедится, что такое подлинная красота.

XLVIII

Энрисса сидела за клавикордом в музыкальном салоне на первом этаже и играла сложную, но монотонную мелодию. На клавиши она не смотрела, играла, закрыв глаза, позолота на стенах неприятно резала взгляд, отражая огонь свечей. Давно пора переделать здесь все, этой комнате гораздо больше подошли бы приглушенные синие тона вместо парадной роскоши белого с золотом, да все не доходили руки. Кроме того, пришлось бы перекрашивать коридор, потом соседние комнаты, потом все крыло, а на это уже не будет денег, и все так и застынет на середине, а ничто не раздражало Энриссу сильнее не доведенных до конца планов.

Наместница подошла к окну — опять падал снег. Осень закончилась внезапно, еще вчера лил проливной дождь. Прошел месяц, Ванр должен вернуться со дня на день, и сразу же уехать снова. Каждый вечер наместница говорила себе, что Аред с ней, книгой, она найдет, кого отправить обыскивать библиотеки, а Ванр пусть остается на своем единственно правильном месте — подле нее. Но утром она находила десятки причин, по которым это дело нельзя было поручить никому другому. В конце концов, женщина победила правительницу, и Энрисса решила, что отправит Ванра только в библиотеку Суэрсена, а остальные пусть проверяют другие чиновники. Нужно подобрать исполнительных, но недалеких молодых людей. Пусть даже кто-то из них и найдет книгу — все равно не поймет, что с ней делать. Никому из них она не сможет доверять так, как Ванру, но лучше оправданный риск, чем невыносимое одиночество. Но как же это на самом деле печально — скоро уже шесть лет, как она на троне, но доверять может всего лишь одному человеку — и то потому, что делит с ним ложе. Хотела бы она знать, каким колдовством Ланлосс Айрэ подчиняет себе людей? Три прознатчика в Инхоре, и ни один из них не выдал генерала! А ведь от графа Инхор они не получили ни гроша. Похвальная верность, только не тому хозяину. Что ж, больше они не предадут никого. Оставалось надеяться, что Ланлосс Айрэ поймет намек, он не любит терять своих людей. Наместница не сомневалась, что новых прознатчиков он вычислит также быстро, как и предыдущих, но, наученный горьким опытом, не станет переманивать их на свою сторону. Энрисса вздохнула: похоже, любовь и власть исключают друг друга. Вот и у Ланлосса та же беда, что и у нее: любит, кого нельзя любить. Не побоялся взять в любовницы белую ведьму. Хотя чего ему-то бояться? Если все откроется, накажут девушку, графу разве что попеняют. А вот Ванру, если все откроется, не жить. И все равно он не испугался. Нет, не будет Энрисса ничего предпринимать. Если магистр Илана сама узнает — то так тому и быть, а нет — так нет. Боги справедливы и всегда воздают по заслугам. Энрисса загадала: пока у Ланлосса и его ведьмы все хорошо, то и у нее с Ванром все будет в порядке.

* * *

Ванр торопливо шел по коридору. Он обязательно должен был увидеть Энриссу прямо сейчас, не успев даже помыться и переодеться с дороги. Увидеть и убедиться, что его по-прежнему ждут. Ванр не доверял женщинам — так уж сложилось, что ни одна из встретившихся ему на жизненном пути не отличалась воспеваемой в древних легендах верностью. Его старшая сестра отдавалась любому, кто мог хоть как-то протолкнуть по служебной лестнице увальня-мужа, придворные дамы меняли кавалеров чаще, чем носовые платки, служанки с готовностью задирали юбки при первом намеке на монету. Судя по рассказам отца, мать Ванра отличалась благочестием и скромным нравом, но сам молодой человек не успел в этом удостовериться, оставшись сиротой в пятилетнем возрасте. Глубоко укоренившаяся убежденность в испорченности всего женского племени придала ему смелости добиться любви наместницы, но эта же убежденность превращала его существование в кошмар. Даже находясь при дворе, Ванр постоянно ждал, что Энрисса найдет ему замену, теперь же, возвращаясь после долгого отсутствия, он был в этом почти уверен. Она не отослала его, если бы не хотела избавиться.

Ванр проверил все уголки дворца, где наместница обычно скрывалась от назойливого внимания придворных: небольшую крытую оранжерею на третьем этаже, оконную нишу в тупике, отходившем от оружейной залы, малую часовню и даже выходящий в сад балкон, хотя постоянно опасающаяся простуды наместница вряд ли пожелала бы дышать свежим воздухом в такую непогоду. Энриссы нигде не оказалось, впору было признать поражение и отправиться домой, а завтра явиться на утреннюю аудиенцию, но чутье подсказывало, что первую встречу нельзя откладывать на завтра. Про музыкальный салон он вспомнил в последнюю очередь — Энрисса заходила туда редко, когда хотела поиграть на клавикорде, обычно предпочитая небольшую арфу, стоявшую в ее покоях. Ванр остановился в дверях, молча наблюдая, как наместница, стоит к нему спиной, прислонившись лбом к холодному стеклу. Она должна была повернуться сама, без слов и деликатного покашливания, почувствовать, что он, наконец, здесь. Так и случилось. Энрисса медленно обернулась и замерла у окна, опустив руки. Вот он стоит в дверях, шерстяной плащ намок, и растаявшие снежинки переливаются на свету, сапоги грязные, поперек щеки — полоска копоти. Губы Энриссы сами собой расплылись в счастливой улыбке: пришел, ночью, уставший, грязный, сразу с дороги, нашел ее во дворце и стоит тут, не говоря ни слова. Если бы она не обернулась, так бы и ушел, увидев, но не обеспокоив, а утром, в привычном облике исполнительного секретаря докладывал бы наместнице о результатах поездки. Энрисса шагнула ему навстречу, протянула руки и, все также молча, прижалась к колючей щеке, жадно вдыхая запах мокрой шерсти и дыма. Боги всемогущие, за что такая милость?

* * *

Утром подтянутый, благоухающий розовой водой Ванр стоял в кабинете наместницы, отдыхая взглядом на янтарных панелях. Он думал, что такие бессонные ночи, как прошедшая, здоровью только на пользу — не то, что под холодным дождем рассвета дожидаться. Наместница запаздывала, и он успел вволю полюбоваться на янтарную листву. Наконец, Энрисса вошла в кабинет, села за стол и, словно не было этих долгих недель, произнесла привычную фразу:

— Я вас внимательно слушаю, господин Пасуаш.

Ванр, поклонившись, передал ей список:

— Думаю, вы сочтете это достойным внимания, ваше величество.

Энрисса быстро пробежала глазами по названиям:

— Однако! Каким образом вы вывезли все это из герцогского замка? На месте гостеприимного хозяина я бы вас удавила, а труп ночью сожгла в камине, вместе с уликами.

— А он не в курсе, пришлось немного схитрить. Я внес в эти книги в список под другими названиями, а его светлость не догадался проверить.

— Что лучше любых оправданий подтверждает его невиновность. Знай он про запрещенные трактаты, хранил бы их в надежном месте.

— Я тоже так подумал, ваше величество, книги старые, самому позднему списку — шестьсот с лишним лет. Думаю, лорд Алестар даже и не знает, какое наследство ему досталось от предков. Он вообще не великий книгочей, в библиотеке все паутиной покрылось. Жаль, там не было родовой летописи, было бы интересно посмотреть, кто собрал эти сокровища.

— Подозреваю, что Скурудж Уннэр по прозвищу «Жадный». Удивительной алчности был человек, даже для герцога Ойстахэ. Собственную семью держал в черном теле: дочерей не выдал замуж, чтобы не платить приданое, жену заставлял ткать, а сыновьям пожалел нанять наставников, сам учил грамоте. В годы его правления в герцогстве Ойстахэ и в самом деле завелись разбойники, люди спасались от голода в лесах. А потом начали находить детей… мертвых.

— Так это не слухи?

— Нет, к сожалению. К еще большему сожалению, Саломэ VII Святая в своем религиозном рвении была слишком занята борьбой с темными культами, чтобы заметить, что творится у нее под носом. Герцог Скурудж умело морочил ей голову — оставлял себе почти все налоги, уверяя, что тратит деньги на богоугодные дела. Вот и получалось — один храм построил, на десять храмов украл. Впрочем, не он один так делал. Стоило убедить наместницу в своей приверженности благому делу — и можно было из нее веревки вить. Иногда я удивляюсь, почему империя до сих пор существует.

Ванр не удивлялся. В загадочные проклятья не менее загадочного короля он не верил: сумей герцоги и графы договориться между собой и решить, кому сидеть на троне — в тот же день закончилась бы власть наместниц. И вовсе не обязательно, что вместе с этой традицией закончится империя — вон, у соседей, как и положено, на троне сидят мужчины и передают власть своим сыновьям. А в империи на одну наместницу вроде Энриссы приходилось по три таких, как Саломэ VIII, которую так и прозвали — «Глупая». По крайней мере, сейчас страна в надежных руках, а до следующей наместницы, Ванр, дадут боги, и не доживет.

— И скончался благочестивый герцог, конечно же, в кругу безутешных детей и внуков?

— Не совсем так. Дети и внуки были безутешны, но только потому, что так долго ждали, прежде чем отправить почтенного предка на тот свет. Состарившись, герцог окончательно лишился рассудка. Из крови простолюдинов золото никак не получалось, тогда он решил, что стоит попробовать кровь родичей, все равно этих дармоедов много, а золота всегда не хватает. У его младшего сына было три дочери — сплошное разорение для семьи, а сын еще имел наглость требовать у престарелого отца денег для устройства своих девиц. Вот им-то любящий дедушка кровь и пустил, после чего скоропостижно скончался.

— Право же, если все это известно в таких подробностях, я не понимаю, каким образом род Уннэр сохранил свои владения.

Энрисса усмехнулась — порой Ванр проявлял непростительную для чиновника наивность:

— Так получилось, что наместница скончалась буквально через несколько дней после герцога, и всем было уже не до того. К тому же, новый герцог Ойстахэ удачно поддержал на выборах Амальдию Первую, и та, придя к власти, предпочла закрыть глаза на семейную драму в роду своих верных сторонников, тем более что дети перестали пропадать, а налоги исправно поступали в казну.

— Какое, право же, удачное совпадение.

— Нет-нет, герцог тут не при чем, Саломэ было уже 108 лет, и многие боялись, что боги наградили старую каргу бессмертием за верную службу. Она простудилась во время очередного ночного бдения у статуи короля — простояла всю ночь на коленях на холодном полу.

Ванр любил слушать такие рассказы. Энрисса во всех подробностях знала не только официальную геральдику и кто с кем в родстве до десятого колена, но все грязные семейные тайны, не занесенные ни в какие архивы, скрываемые даже от родственников. В случае необходимости она могла предъявить счет любому знатному семейству в империи.

Энрисса отложила список: любопытно, но бесполезно, все эти книги уже были в дворцовой библиотеке и не избежали ее всепоглощающего любопытства, хотя Хранитель и пытался возражать. Собственно говоря, его возражения и подстегнули Энриссу к изучению черных трактатов, не то она бы бросила дурное дело после первой же книги — уж очень скучно и тяжеловесно они были написаны, ничуть не лучше религиозных трактатов, посвященных Семерым. Ходили слухи, что где-то сохранилась «Черная Книга Деяний», написанная столь красивым языком, что любой, прочитавший ее, обретал веру в Ареда, даже если раньше был рьяным служителем Семерых. Но этой загадочной книги не было даже в дворцовой библиотеке. Скорее всего, ее уничтожали с большим рвением, чем занудные трактаты, вот и не сохранилось ни одного списка. Ванр протянул ей небольшую книгу в алом кожаном переплете:

— А это я взял специально для вас, ваше величество. Она почему-то затесалась на полку с темными трактатами, но не имеет к Ареду никакого отношения, скорее наоборот.

Энрисса прочитала название: «Начало Дейкар». Она быстро пролистала фолиант:

— Господин Пасуаш, вы уже в который раз совершаете государственное преступление.

Ванр улыбнулся — это означало, что наместница отменит все послеобеденные аудиенции и проведет вторую половину дня, уткнувшись в книгу:

— Я готов понести наказание, как только вы определитесь с карой.

— Я уже решила. Самое страшное, что я могу с вами сделать — вернуть вам должность своего секретаря.

Ванр почтительно склонился, радуясь возможности скрыть облегчение на лице — он даже не надеялся, что наместница так легко пойдет на попятный. Он готовился к длительной осаде по всем правилам, надеясь убедить Энриссу, что она не может обходиться без своего весьма личного секретаря не то, что четыре недели, но и даже четыре дня, через месяц, к самому отъезду.

— Ваше величество, это кару я готов нести всю свою жизнь!

— Тогда начинайте с сегодняшнего дня. Заберите дела у своего заместителя, и найдите ему занятие в моей канцелярии, можете даже взять себе в помощники. Он хорошо поработал и заслужил продвижение по службе, — все эти месяцы наместница следила, чтобы ее временный секретарь не узнал ничего лишнего, юноша был родом из хорошей семьи, старательный и способный, имело смысл уберечь его от печальной судьбы предшественника Ванра на этой должности.

Ванр со вздохом увидел, что наместница уже углубилась в чтение. Хорошо бы она управилась к вечеру, иначе господину секретарю придется уснуть в холодной холостяцкой постели, положив под голову стопку бумаг вместо мягкой женской руки. Вот вечером и посмотрим, а пока что предстоит день, заполненный привычными и приятными заботами. Ванр поймал себя на том, что насвистывает какой-то дурацкий мотивчик. Пожалуй, дела подождут, а вот письмо герцогу Ойстахэ он напишет прямо сейчас. Пусть порадуется, узнав о литературных пристрастиях своего почтенного предка, а заодно и задумается, стоит ли связываться с Ванром Пасуашем. Ах да, еще надо зайти к Хранителю, отдать ему книги и сообщить приятнейшую новость, что Старому Дью придется подыскать других ищеек, а Ванр в этом ведомстве больше не служит. Слухи, как обычно, распространялись по дворцу со скоростью, которой могла бы позавидовать магическая почта. Встречающиеся на пути придворные расплывались в любезных улыбках, справлялись о здоровье, сожалели, что Ванр пропустил состязание менестрелей и праздник листопада, рассказывали о модных новинках — впрочем, Ванр и так уже понял, что придется обновлять гардероб. Вместе с зимой пришла мода на ажурное кружево, похожее на снежинки. Им отделывали манжеты, в несколько слоев, так, что с трудом можно было разглядеть кисть руки, тонущую в кружевном облаке, обшивали декольте и воротники, и, к изумлению Ванра, отвороты ботфортов, а франты в изящных лакированных туфлях прикрепляли к пряжкам кружевные розы. Жизнь определенно налаживалась.

XLIX

Энрисса даже не заметила, что Ванр вышел из кабинета, настолько захватило ее чтение. «История начала Дейкар», единственный доступный трактат об ордене, по стилю до оскомины напоминал официальные хроники. Согласно «Истории начала Дейкар» Канверн-Открыватель чувствовал, что рожден для большего, и день и ночь взывал к Семерым с просьбой даровать ему силу, хотя только недавно закончилась война магов, и потерпевшие поражение от людей боги покинули мир, вернувшись в чертоги Творца. Канверн настолько надоел богам своими молитвами, что те послали ему вещий сон. Последовав откровению, Канверн обрел могущество и стал первым магом Дейкар. Силы для одного мага, пусть даже и с высоким предназначением, оказалось многовато, и он взял учеников, по официальной версии — двенадцать, но кавднские источники утверждали, что в доимперские времена магистров Дейкар было гораздо больше. Канверн прожил триста лет, после чего добровольно взошел на костер, чтобы передать ученикам свою силу, а вместе с ней — душу, и тем самым переродиться заново. С тех пор каждые триста лет один из магистров восходит на костер и перерождается в ученике, передавая ему вместе с силой и частицу души основателя ордена. Энрисса бы дорого отдала, чтобы посмотреть, как магистры выбирают очередного добровольца.

Ознакомиться с этой в высшей степени благочестивой и нравоучительной историей можно было в дворцовой библиотеке, и эта доступность настораживала Энриссу. Ее также смущала неожиданная божественная щедрость — Канверна одарили сразу все Семеро. Обычно каждый бог занимался своим делом, и Энрисса не представляла, что же это за сила должна получиться, если слить воедино магию смерти и жизни, закона и знания, времени, пространства и войны. Согласно тому же трактату орден Дейкар разделялся на три Дома: Знания, освещенного светом, что по сути своей есть отблеск огня, Клинка, воплотившего разрушительную силу пламени, и Тени, что танцует на стене, повторяя движение огненных языков. Три бога в этом явно поучаствовали: Аммерт, Лаар и Келиан, но что тогда даровали ордену Дейкар остальные четверо и почему огненные маги стыдливо скрывают прочие дары? Слишком много «почему» возникало, как только речь заходила о Дейкар. Они никогда не объясняли причины своих действий, открыто исходя лишь из одного соображения: выгодно это ордену или нет. Поскольку Энрисса ничего не знала о целях ордена, каждый раз ей стоило большого труда предугадать, что на этот раз она услышит от магистра Ира на заседании Высокого Совета. Порой для «блага ордена Дейкар» требовались вещи, прямо противоположные благу империи в понимании наместницы. Она давно уже пыталась узнать о магах огня больше, чем они считали нужным сообщить, но все сведенья приходили к наместнице через третьи руки.

«Начало Дейкар», в отличие от официального трактата, ничем не напоминало хронику или летопись. Если верить этой книге, Канверн действительно обрел силу, но без всяких вещих снов, да и Семеро тут были не при чем. Неизвестный автор описывал события так, словно сам был их свидетелем, без оценок и нравоучительных комментариев. В таком стиле обычно писали любовные романы и приключенческие книги для молодежи. Хранитель с презрением относился к подобным сочинениям, считая, что они принижают саму суть литературы: передавать знания. Энрисса же порой предпочитала хорошо написанный роман унылому религиозному трактату.

В свое время основатель ордена Дейкар был слугой в доме одного из магов времени, и, вытирая пыль и моя полы, проникся великим уважением к магическому искусству. Магам ведь не приходилось утруждать себя заботой о куске хлеба. В конце концов, он набрался храбрости, или наглости, зависит от точки зрения, и попросил своего хозяина взять его в ученики. Никаких способностей к магии у будущего повелителя огня не обнаружилось, и хозяин погнал его в три шеи, предположив, что, возжелав иного предназначения, слуга уже не сможет должным образом исполнять свои обязанности, поскольку жажда невозможного будет терзать его душу. Оставшись без работы, Канверн попытался найти место у какого-нибудь другого мага, но слухи и в те далекие времена умели летать, и бедняга остался без работы. На его родине были строгие законы против нищих, и когда подошли к концу скромные сбережения, Канверну пришлось уйти из города. Ближайшее поселение лежало по другую сторону горного хребта, в зимнее время он считался непроходимым, но выбора у неудачливого искателя магической премудрости не было, пришлось идти через горы. Как и следовало ожидать, далеко он не ушел, уже на второй день упал в расщелину, по счастью, неглубокую. Здесь книга сходилась с «Историей начала», утверждающей, что вещий сон привел Канверна-Основателя в горы.

Дальше следовал кусок текста, написанный странным шрифтом, похожим на тот, что получается, когда делают оттиски с деревянных досок, только буквы были гораздо четче, кроме того, эта часть книги была написана на бумаге, а не на пергаменте. Энрисса подумала было, что эти страницы добавили в трактат совсем недавно, ведь бумага все еще считалась модной новинкой, но коснувшись листа обнаружила, что он покрыт каким-то прозрачным составом, защищающим хрупкий материал. Бумага поражала своей белизной и тонкостью, а таинственное вещество не позволяло даже загнуть краешек листа. Энрисса никогда не видела ни такой бумаги, ни такого шрифта, кроме того, загадочная глава была написана старым наречием, в то время как остальная книга — чуть устаревшим, но современным языком. Неизвестный автор похоже, принадлежал к таинственному народу, о котором знали только, что во времена войны богов против Ареда они встали на сторону Проклятого, и он даровал им свою темную силу, в то время как все остальные люди воевали на стороне Семерых и получили от них в дар светлую магию. Что стало с предателями рода человеческого после войны — никто не знал достоверно, но мудрые говорили, что, лишившись силы Ареда, эти люди скончались в страшных мучениях, поскольку сам мир отторгал их. Если Энрисса правильно поняла текст, а это оказалось нелегко из-за обилия незнакомых слов, слуги Ареда после войны удалились под землю, построили там города и пытались жить по заветам своего бога. Мир действительно отторгал отступников, с каждым годом они все глубже и глубже зарывались под землю, единственное, что могло помочь этому народу выжить — сила Ареда из разбросанных по свету хранилищ, которые предусмотрительный мятежник заполнил на случай поражения. Жители города, о котором говорилось в отрывке, нашли два таких хранилища и как раз отправлялись на поиски третьего, расположенного где-то в горах, когда… На этом текст обрывался, и продолжалась история Канверна, уже на пергаменте.

Пройдя по дну расщелины, он оказался в пещере, где нашел странные светящиеся камни. Канверн очень устал, и, наконец-то попав в укрытие, уснул, несмотря на свет. Когда через некоторое время он проснулся — в пещере было темно, камни больше не светились, а сам горе-путешественник ощущал странную легкость во всем теле и головокружение. Преодолев слабость, он продолжил путь, обнаружив, что, несмотря на плохое самочувствие, идти стало намного легче, он больше не уставал, не хотел есть и пить, даже перестал мерзнуть. Пройдя через горы, он вышел к соседнему городу и стал искать работу, уже не настаивая на службе в доме мага. Одна вдова наняла его за небольшую плату, но через некоторое время выгнала, потому что с появлением в доме нового слуги у нее начали болеть дети. В доме, куда его взяли работать после этого — случился пожар, и вскоре по городу поползли слухи, что пришлый парень приносит несчастье. По-хорошему стоило бы убраться из города, но Канверн был слишком слаб, чтобы путешествовать пешком, а на покупку лошади у него не было денег. Ему приходилось прятаться от людей и подбирать объедки в сточных канавах, потому что с теми, кто подавал ему милостыню, обязательно приключалось какое-нибудь несчастье, в то время как мальчишка, кинувший в странного попрошайку камень, в тот же день нашел на мостовой золотую монету. Когда же Канверн все-таки решился уйти, он уже не смог этого сделать. В город пришла черная напасть, и правитель закрыл ворота, опасаясь, что если его подданные разнесут заразу по соседним землям — город разрушат. Канверн был уверен, что с его «везением» первым покроется зловонными язвами, но болезнь обходила его стороной, и, как это обычно бывает, нашлись люди, которым это показалось подозрительным. Сразу вспомнили и что пришлый он, причем зимой пришел, а разве обычный человек через зимние горы переберется? И что несчастье всем приносит, и даже что волосы у него рыжие, а ведь всем известно, что Аред был покрыт рыжей шерстью.

Толпа притащила несчастного бродягу ко дворцу правителя и обвинила во всех бедах: мол, именно он принес в город черную напасть, от одного его взгляда кони спотыкаются, молоко скисает, собаки лаем захлебываются, а если ребенка погладит — так бедное дитя сразу и помрет в корчах. Правитель, сам по себе человек не суеверный, решил, что не стоит злить народ в такое тяжелое время, и приказал сжечь бродягу на городской площади. Если тот виновен — так туда ему и дорога, чем Аред не шутит, может и впрямь уйдет болезнь, а если невиновен — не велика беда, одним нищим меньше. После всех пинков, плевков и камней, выпавших на его участь, Канверн уже думал о костре как о желанном избавлении. Городской палач умер одним из первых, так что пришлось почтенным горожанам самим прикручивать приговоренного к столбу и поджигать хворост. Стояло жаркое, душное лето, огонь занялся сразу же, в толпе разочарованно говорили, что слишком уж пламя жаркое — закончится все быстро, надо было мерзавца в кипятке сварить. Канверн приготовился предстать перед Творцом и с ужасом обнаружил, что не может вспомнить ни одной молитвы. Огонь уже танцевал на лохмотьях, заменявших бродяге одежду, когда он понял, что не испытывает боли. Клочья ткани с треском сгорели прямо у него на теле, а все, что он испытывал — непреодолимое желание чихнуть. Толпа в молчаливом оцепенении смотрела, как языки огня облизывают обнаженную жертву, не причиняя вреда, даже волосы, охваченные огнем, не загорелись, пропуская пламя через себя, как решето воду. И тогда Канверн осознал, что боги сжалились над ним и даровали силу, но он в своей слепоте не смог понять этого. Заполнившая его тело сила искала выход, а, не найдя, медленно убивала его изнутри, заставляла кружиться голову и подгибаться ноги, и боги, разгневанные его бездействием, насылали все новые несчастья на голову глупца, не способного принять их милость. Но теперь все будет иначе: он принял дар богов и использует его во благо. И ржавые цепи распались по его воле, и он сошел с объятого пламенем помоста и прошел по городу, и пламя плясало между его ладоней, и черная напасть навсегда покинула эти стены. На следующий день благодарные горожане упали на колени перед своим спасителем и просили у него прощения, обещая отдать все, что он пожелает, чтобы умалить его гнев. На этом месте наместница насмешливо фыркнула: как же, как же, упали и умоляли, знала она, как толпа относится ко всему непонятному. Камнями бы чудотворца закидали, раз уж огонь его не берет!

Канверн с удивлением обнаружил, что боги по-прежнему им недовольны, поскольку голова его кружится как и раньше, и он все также слаб. Тогда он решил, что боги разгневаны на его жадность: он забрал всю дарованную силу себе и ни с кем не поделился. И он сказал горожанам, чтобы они привели к нему своих детей, самых способных он возьмет в ученики. Матери рыдали, но не посмели ослушаться и в назначенный день привели детей к колдуну, и он выбрал двенадцать мальчиков двенадцати лет и начал их учить, вернее, учиться вместе с ними, ибо сам еще не знал, на что способен. Когда первые двенадцать учеников выросли, он взял еще двенадцать, а потом еще двенадцать и с ужасом заметил, что время не властно над ним, ведь прошло уже больше тридцати лет, а он не изменился, и все также мучила его проклятая слабость в членах. Увы, передавая ученикам знания, Канверн на самом деле не делился с ними силой, потому что не знал, как это сделать — неудивительно, что боги по-прежнему гневались на своего нерадивого слугу. Выросшие ученики обвиняли учителя в жадности, говорили, что он нарочно утаивает от них самое сокровенное знание, и поэтому они не становятся настоящими магами, навсегда застревая в подмастерьях. Канверн упорно исследовал природу своей силы, пытаясь понять, что он должен сделать с подарком богов. Он научился создавать артефакты, пользуясь которыми его ученики могли творить заклинания, но сила, заключенная в артефакте оставалась его силой, не переходя ни к кому другому. Казалось, что он вычерпывает воду из неиссякаемого источника.

Шли годы, Канверн не старел сам и поддерживал жизнь своих учеников, надеясь, что рано или поздно сумеет разгадать тайну и сделать их магами. Со временем для него стало невыносимым общество простых смертных, и он построил замок в горах, куда переселился с учениками. Прошло триста лет, когда Канверн, наконец, решил, что нашел ответ. Сила дана ему не для того, чтобы творить добро, а чтобы бороться со злом. В могуществе своем он превосходит любого мага, такая сила не может предназначаться для земных свершений, но должна быть направлена на устранение самого корня зла. Он должен уничтожить Ареда, запертого в солнечной ловушке. Разве не говорят священные книги, что рано или поздно темный бог вырвется из заточения, и в последней битве с ним погибнет мир? Вот оно, великое предназначение — но как же поздно Канверн прозрел! Хотя его тело по-прежнему молодо, он ощущает каждый прожитый год, все три с лишним сотни лет, и слабость убивает в нем само желание жить. При всем своем могуществе он слишком слаб для борьбы. И Канверн удалился в ту самую пещеру, где обрел дар богов и уединился в молитве, вопрошая Творца, что ему делать дальше. На двенадцатый день боги послали ему вещий сон. «Ну, наконец-то, — ехидно усмехнулась наместница, — а я уже было подумала, что никогда до сути не доберемся». Автор слишком много внимания уделял душевным терзаниям Канверна. Во сне к нему явились божественные братья, Келиан и Эарнир, и первый открыл измученному магу тайну смерти, а второй — как разделить силу между учениками. И так же, как жизнь и смерть не существуют друг без друга, так и Канверн не мог наделить своих учеников силой и не умереть. Вернувшись, Канверн приказал ученикам срубить в Заповедном Лесу алмазную ель, неподвластную обычному огню, и добровольно взошел на костер, в момент смерти разделив силу между своими учениками, и завещал им уничтожить Ареда. В этот день и родился орден Дейкар, чьим символом стал черный феникс, рождающийся из пламени и умирающий в нем снова и снова. Ученики Канверна свято блюли завет своего учителя и, как с изумлением прочитала наместница, действительно попытались уничтожить Ареда в солнечной ловушке — вместе с солнцем. Не удивительно, что единственным результатом этой затеи стало резкое уменьшение числа магистров. Собственно говоря, на этом само повествование и заканчивалось, но автор еще примерно на десяти страницах обвинял орден Дейкар во всех известных человечеству грехах, добавив парочку, о которых наместница никогда не слышала, и предупреждал, что по доброй воле маги никогда не откажутся от завета Канверна. Один раз они уже были близки к тому, чтобы уничтожить весь мир в нелепой борьбе с несуществующим злом, и наверняка повторят то же самое безумство, если получат такую возможность. Посему все правители должны быть настороже и не допускать орден Дейкар к власти, несмотря на временную выгоду от подобного союза, ибо жизни людей и их благо для огненных магов значат меньше, чем жухлая трава под снегом.

Наместница захлопнула тяжелую обложку и обнаружила, что пока она читала, успело стемнеть. Жаль, книга, конечно, интересная, но бесполезна. Что маги Дейкар меньше всего думают о благе простых людей, она знала и без поучений анонима, а ничего, что можно было бы использовать как оружие против ордена в книге не нашлось. Нельзя же, в самом деле, обвинить магов Дейкар в том, что они сражаются против Ареда, над ней цыплята смеяться будут!

L

Последнее время магистр Ир особо остро ощущал ход времени. Казалось, что нынешняя зима будет длиться вечно, и минуты снежной крупой падают в пропасть, а он пытается поймать их, подставляет ладони, но снежинки тают на теплых пальцах. Ночами мага мучили кошмары, от них не спасала ни магия, ни успокоительные отвары, легче становилось только в те ночи, когда Анра оставалась в его покоях. Страшные сны отступали, словно испугавшись тихого дыхания девушки, тепла ее ладоней. Ир приказал ей переселиться к нему. Магистр не мог нарадоваться на свою ученицу. Она впитывала магию как губка. В отличие от покойного Эратоса, девушка оказалась неспособна к самостоятельному творчеству, но не было заклинания, которое Анра не смогла бы воспроизвести с первого раза. Теперь магистр не сомневался, что негласное правило держать послушниц как можно дальше от подлинной магии, принесло ордену больше вреда, чем пользы. Кто скажет, сколько талантливых девушек умерло от старости, проведя жизнь на кухне Дома Феникса, в то время как они могли бы стать достойными ученицами? Анра ни о чем не просила своего наставника, но радость, осветившая лицо девушки, когда она услышала, что отныне девочки-послушницы получают равные права с юношами, яснее ясного сказала, что Ир угадал ее сокровенное желание.

Тем временем совет магистров с трудом скрывал свое недовольство действиями Ира. Теперь, когда из-за преступного вольнодумия магистра Эратоса их осталось всего семеро, а над орденом нависла смертельная угроза, старейший и сильнейший из них предается любовным утехам с сопливой девчонкой, вместо того, чтобы бросить все силы на разгадку проклятья. Даже объединив усилия, магистры так и не смогли понять, что сделал Эратос, в какую структуру он вложил всю свою силу, и как это заклинание должно было сработать. Все, что они знали: проклятье обретет силу, когда вернется король. И эти временные рамки настораживали сильнее всего, ведь кто-кто, а магистры Дейкар, многие из которых своими глазами видели времена основания империи, не сомневались, что король не вернется никогда. Ир утверждал, что по молодости своей Эратос просто не знал эту печальную истину, потому и завязал свое заклинание на невозможное событие, а, посему, и беспокоиться не о чем. Нет короля — нет и проклятья. Молодые магистры предпочли было поверить старейшему, но Арниум упрямо стоял на своем, заставляя совет продолжать исследования. Он не верил, что чудо-мальчик Эратос мог попасться в такую глупую ловушку, и знал, что за прошедшие полгода Ир трижды вопрошал тени. Еще его очень беспокоил пропавший ученик сожженного магистра. Хочет Ир или нет, но Арниум заставит его признать, что происходящее угрожает самому существованию ордена. Он решительно постучал в дверь, надеясь, что у коллеги не хватит наглости сделать вид, что его нет дома. Ир раздраженно взмахнул рукой, снимая защитное заклятье:

— Доброе утро, коллега Арниум, — судя по выражению голоса, Ир не считал это утро добрым и до визита почтенного коллеги, а теперь так и вовсе мечтал, чтобы поскорее наступил вечер.

— И вам доброе утро, коллега Ир, — радостно отозвался Арниум, прошел в комнату, приобнял стоявшую у кресла учителя девушку за талию и доверительно сказал ей:

— Давай-ка, красавица, принеси нам по чашечке горячего карнэ и займись чем-нибудь полезным, дай двум старикам посекретничать.

Иру снова пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы сдержать раздражение. Право же, никто, кроме коллеги Арниума, не мог похвастаться, что с такой легкостью заставляет старейшего мага терять самообладание. Даже наместнице Энриссе это удалось всего однажды. Уж за две тысячи лет Арниум мог запомнить, что Ир ненавидит карнэ! Распространенный в Кавдне травяной настой красного цвета хорошо бодрил, отгонял сонливость, прояснял ум, но горьким вкусом мог поспорить с корой ивового дерева, которую жевали варвары, почему-то считая, что она помогает от лихорадки. А уж называть Ира стариком при молодой любовнице — и вовсе верх неприличия! Если Арниуму охота изображать из себя седого старца, давно забывшего, чем мальчики отличаются от девочек, это его личное дело, незачем требовать того же от Ира. Кроме того, уж кто-кто, а магистр прекрасно знал, что старческая немощь коллеги — всего лишь видимость. Недаром он каждый год отбирает себе несколько двенадцатилетних девочек-послушниц, не вошедших в женский возраст, и отправляет их работать на кухню, как только пойдет первая кровь. Ир брезгливо морщился от одного только предположения, что сладкоголосый старичок делает с бедными детьми, но никогда не позволял себе вмешаться в личную жизнь коллеги. Значение имеет только благо ордена, если действия магистра не вредят этому благу — пусть хоть младенцев в чесночном соусе кушает. Впрочем, это уже перебор. Рано или поздно кто-нибудь узнает, и поднимется скандал, который будет ордену только во вред. Так что когда Дому Тени понадобились младенцы для каких-то ритуалов, за ними пришлось ездить в земли варваров. Маги Дейкар заботились о своей репутации в народе, раз уж не могли позаботиться о нем самом. Поэтому они не покупали детей на рынках Кавдна, чем порой грешили белые ведьмы, а забирали только тех, кого им по доброй воле отдавали родители. Иногда эту добрую волю приходилось вознаграждать небольшими денежными суммами — так в орден попал недоброй памяти Эратос, чтоб ему в посмертии икалось — но такую сделку никто не назовет работорговлей, ведь родитель сначала соглашается отдать свое чадо огненным магам безвозмездно, и только потом получает деньги в награду за бескорыстие.

Девушка послушно принесла поднос с карнэ, поставила на низкий столик и выскользнула за дверь. Пригубив свою чашку, Ир обнаружил, что умная девочка добавила в его напиток сладкий сироп. Арниум, кряхтя, устроился в кресле, попробовал свой настой:

— Сразу видно, что вы не большой любитель карнэ, коллега. Ваша ученица не умеет его заваривать — она передержала траву в кипятке, видите — он бордовый, а должен быть вишневым.

— Не вижу принципиальной разницы. Вы пришли побеседовать об оттенках красного цвета?

— Нет, к сожалению — нет. Хотя эта беседа могла бы стать весьма поучительной. Недаром красный — один из цветов триады.

— Тогда в чем дело? — Ир был слишком раздражен для обычного вежливого расшаркивания.

— Вас не было на вчерашнем заседании совета.

— Я устал выслушивать эту чепуху. Заклинание Эратоса — полнейшая бессмыслица, и я не хочу тратить на нее время.

— Вы же сами знаете, насколько мальчик был талантлив. Сомневаюсь, что он резко поглупел в последние дни жизни.

— Арниум, вы же понимаете, что никакой король не вернется. С тем же успехом он мог завязать заклинание на последнюю битву или отмену налогов.

— Но он это сделал. Быть может, мы все-таки ошибаемся, и король вернется? Грядут перемены, скоро в мир явится Тварь. Кто помешает ей придти в облике короля? Она сразу получит власть над большей частью обитаемого мира, и у Твари будут все основания уничтожить орден. Тут даже и проклятье не понадобится, она и так приложит все усилия, чтобы развеять нас по ветру до возвращения своего хозяина.

— Чушь! Тварь придет в другом обличии. Я видел будущее.

— А вы, случаем, не видели, как наместница породит Ареда, если не вернется король? Вспомните предсказание: последняя наместница и вторая королева!

— Какая разница? Кто-то объявит себя королем, вот и все. Это ничего не изменит: заклинание завязано на возвращение короля, а не на появление нового правителя.

— И все же, я бы не был столь уверен.

— Арниум, я отвечаю за свои слова! Тварь придет в мир уже в этом году, и король не имеет к этому никакого отношения, и именно Тварь должна привести в мир Ареда.

— Вы не магистр тени, Ир. Что, если вы ошиблись? А вы носитесь со своим драгоценным знанием, как с перепелиным яйцом: ни яичницу поджарить, ни из рук выпустить. Поделитесь им, и я смогу проверить, действительно ли будущее настолько однозначно. Тени будут говорить со мной охотнее, чем с вами.

— Тени говорят и со мною!

— О, да. Вы вопрошали их трижды со времени смерти Эратоса. О чем, если вы и так все знаете и ни в чем не сомневаетесь?

— Это не ваше дело, Арниум!

— Речь идет уже не о благе ордена, а о самом его существовании. Я тоже говорил с тенями, Ир. Они напуганы, эльфийские маги ловят их в свои сети и заставляют говорить. Тех, кто не может ответить на их вопросы — растворяют в вечную тьму.

— Опять эльфы! Вы можете думать о чем-нибудь другом? Элиан давно уже мертв, прекратите пытаться втянуть орден в свою личную месть! У вас был шанс, кто же виноват, что вы его упустили?

По лицу Арниума пробежала судорога боли, он вдруг показался гораздо моложе своих лет, и Ир словно наяву увидел светловолосого юношу с нахохлившимся беркутом на плече, но видение тут же исчезло.

— Вы несправедливы, коллега, причем несправедливы вдвойне. Все, что меня сейчас беспокоит — выживание ордена.

— Об этом нет нужды беспокоиться! Мы сильны, как никогда с момента великого удара. Даже потеряв восьмого магистра, мы по-прежнему сохраняем все позиции. Мы готовы ко всему.

— Тогда скажите мне, куда пропал мальчишка?

— Какой мальчишка?

— Ученик Эратоса, Кэр. Полно, Ир, вы меня прекрасно поняли. Вы посылали своих людей в город, искать мальчика.

— Разумеется. Он принадлежит ордену, как и любой другой послушник. Я приказал бы искать любого беглеца.

— Зачем Эратос отослал его?

— Кто вам сказал, что это сделал Эратос? Щенок мог воспользоваться моментом и сбежать по собственной инициативе. За ним никто не следил. Посмотрел, как горит его учитель, испугался и сбежал. Вы опять ловите призраков, Арниум.

— Я не ловлю призраков, я уже поймал.

Ир напрягся, несмотря на то, что еще минуту назад утверждал, будто мальчишка не имеет никакой ценности:

— Вы нашли его? Как?

— Позвольте мне сохранить некоторые профессиональные секреты.

Ир с завистью взглянул на коллегу — некоторые ритуалы Дома Тени не давались ему даже с использованием крови. Быть может, зависть бы несколько поутихла, если бы Ир узнал, что Арниум вовсе не прибегал к магии, чтобы найти мальчика. Он просто проверил цеховые записи всех ремесленных гильдий в городе, выискивая, в какой из них в последнее время появился ученик или подмастерье подходящего возраста.

— Что он сказал?

— Поначалу — ничего, очень упрямый оказался мальчик и дурно воспитанный. Нынешняя молодежь потеряла всякое представление о приличиях. Впрочем, в случае с этим молодым человеком оно и не удивительно, его наставник также был дурно воспитан. Нет-нет, я вас не обвиняю, дурную траву не спасешь прополкой и поливом. Драть надо. Воспользуйтесь добрым советом, пока не поздно, даже самых лучших из них все равно надо драть.

— Арниум, ради Основателя, прекратите мудрствовать! Что вы узнали?

— Эратос передал с мальчишкой письмо наместнице. Что в нем — Кэр не знает. Конверт был запечатан, а ему и в голову не пришло полюбопытствовать.

— Каким образом он это сделал? Кто его пустил во дворец?

— Вам надо больше внимания обращать на то, что происходит за стенами Дома Феникса, Ир, — с легкой укоризной заметил Арниум, — два дня назад был народный день, когда любой подданный может передать свою жалобу наместнице и она ее рассмотрит.

— Проклятье! Вы опоздали всего на два дня!

— Уж не думаете ли вы, что наместница действительно читает эти малограмотные писульки? Их разбирают в канцелярии, а туда я уже отправил своего человека.

Ир устало откинулся на спинку кресла:

— Молитесь, чтобы это оказалось так.

LI

Почтенный магистр Арниум ошибался — на его беду Энрисса действительно читала все прошения, полученные во время народного дня. Это занимало у нее несколько дней, зато простые люди знали, что наместница не в заоблачной дали, величественная и недосягаемая для простых смертных с их маленькими горестями, а совсем рядом, и любой может воззвать к ее справедливости. Она сидела в кабинете, просматривая прошения и жалобы. Часть из них кидала в урну, как полную чушь. Порой она недобрым словом поминала Саломэ Несчастливую, позволившую простолюдинам учиться грамоте. Если бы горожанам и крестьянам приходилось платить за каждый лист бумаги писцу, они бы думали, прежде чем жаловаться наместнице на соседку, что дочку на выданье сглазила, или на кота, утащившего судачков в сметане. В этом мире никогда не заканчивается и достается своему обладателю бесплатно только человеческая глупость. Зато она дорого обходится окружающим. Пробежав взглядом по очередному «шедевру» наместница не выдержала:

— Нет, Ванр, вы только взгляните на это!

— Опять донос?

— Но какой!

Ванр взял бумагу, прочитал:

— О, да. Просто бесподобно, даже жаль, что неправда.

Аптекарь из нижнего города жаловался на белых ведьм, что те прокляли его огород с лекарственными растениями — видимо, в великой зависти к его чудодейственным средствам, возвращающим мужчинам силу, а при втирании в голову спасающим от облысения. Теперь он вынужден покупать травы на стороне, и находится на грани разорения.

— А что, вам угрожает облысение?

— Нет, но мало ли… Говорят, что если мужчина рано не поседел, то обязательно полысеет.

— Никогда не обращала внимания. Тогда почему наш Хранитель и седой и лысый?

— От великой мудрости, не иначе.

Наместница вздохнула и отложила аптекарскую кляузу в сторону:

— Распорядитесь, чтобы дворцовый травник навестил этого аптекаря и проверил его чудо-зелья. Если окажется, что они хоть от чего-нибудь не помогают, аптекаря на два года лишить торгового разрешения и приговорить к штрафу в пользу ордена Алеон за клевету.

— А если зелья действительно помогают?

— Тогда привести ему жреца Эарнира, пусть благословит этот огород.

Ванр послушно отметил в своих записях волю наместницы и потянулся в кресле — он сидел тут с самого утра, и желудок настойчиво намекал, что обеденное время давно прошло и как бы не остаться еще и без ужина.

Энрисса не глядя выудила из бумажной кучи следующее послание и с удивлением обнаружила, что держит в руках плотный конверт, запечатанный сургучом. Обычно люди, запечатывающие свои жалобы в конверты, не подавали их наместнице в народный день, находя другие возможности. Она перевернула конверт — ничего не написано, сургуч без печати. Подняла на просвет и, как и ожидала, увидела второй конверт. Она сломала сургуч, достала загадочное послание, и чуть было не уронила его на стол. Второй конверт был запечатан алой печатью ордена Дейкар с фениксом в пламени, позволенной только магистрам. Отличить подделку было очень просто — настоящая печать всегда была горячей на ощупь, но сургуч при этом оставался твердым. Энрисса прикоснулась к сургучу и задумчиво положила конверт на стол. Потом посмотрела на клепсидру:

— Уже шесть вечера, мы заработались. Идите отдохните, господин секретарь, возвращайтесь через час.

— Распорядиться, чтобы вам принесли ужин? — Энрисса часто ужинала или завтракала в своем кабинете. Обедать, ей, к сожалению, приходилось с придворными, заслужившими честь оказаться за одним столом с наместницей. Она понимала несомненную пользу таких обедов, но каждый раз с тоской откладывала книгу, чтобы сесть во главе стола.

— Я не голодна, ступайте.

Едва за Ванром закрылась дверь, наместница сломала печать и впилась глазами в письмо, привычно оценивая незнакомый почерк. Твердые, четкие очертания букв и характерные завитки, тем не менее, всегда одинаковые. Так пишут уверенные в себе люди, при этом творческие натуры, в силу необходимости подчинившие себя строгим правилам. У самой Энриссы был похожий почерк, но она давно уже научилась писать разными стилями, в зависимости от адресата и содержания текста. Желающий определить характер наместницы по ее манере письма остался бы в полном недоумении. Первым делом она посмотрела на самую нижнюю строчку, надеясь увидеть там подпись.

«Эратос» — это имя ей ничего не говорило, впрочем, и не удивительно, наместница знала только двух магистров — вечно недовольного Ира, представляющего орден в Высоком Совете, и милейшего старичка Арниума, просто-таки излучающего добродушие. На заседаниях совета он не появлялся, зато частенько наведывался во дворец без всякого повода, побеседовать с Хранителем о редких книгах, полюбоваться на фрески, попробовать новый вид мороженого или насладиться откровенными туалетами придворных дам. Энрисса всегда радушно привечала старого мага: несмотря на кажущуюся болтливость, он никогда не выдавал ничего, связанного с орденом, но знал тысячи интересных историй. Остальные магистры предпочитали не показываться при дворе, и Энрисса знала только, что всего их восемь, причем один в Ландии и трое у варваров, а из Кавдна маги Дейкар ушли еще триста лет назад — по неизвестной причине. Она вернулась к письму:

«Ваше Величество, Вы получите это письмо, когда меня уже не будет среди живых. Умирать не страшно, но очень обидно. Обидно осознать в последние дни, что всю жизнь заблуждался, обидно уйти, не сдержав слово. Я знаю, что Вы не доверяете ордену Дейкар. Думаю, что для Вас не является секретом, что орден, в свою очередь, не доверяет Вам. Вы несговорчивы, умны, осторожны и умеете добиваться своего. Но это ничего не значит. Будь Вы послушной марионеткой в руках ордена — и это не спасло бы Вас от предначертанного конца. Орден Дейкар снова взял на себя право решать, какую цену должны заплатить люди за исполнение великой цели магов Дейкар. Я не знаю, действительно ли Аред заперт в солнечной ловушке, я даже не уверен в существовании Семерых, да что там… порой я сомневаюсь в существовании самого Творца. Впрочем, через несколько часов я узнаю все тайны мироздания.

Но в одном у меня нет сомнений — нельзя бороться со злом, принося в жертву живых людей. Однажды орден Дейкар уже был близок к уничтожению этого мира, не хватило сил и умений. Вы наверняка слышали про племя Хуран, обитающее на юго-востоке Кавдна. Триста лет назад Кавдн захватил их земли, и с тех пор они борются за свою независимость — убивая любого кавднийца, до которого могут дотянуться, вне зависимости от пола и возраста. Ради благородной на первый взгляд цели погибают сотни и тысячи невиновных людей. Орден Дейкар отличается от племени Хуран лишь размахом. Если не остановить их сейчас — погибнут тысячи тысяч.

Согласно предсказанию, наместница, которая придет после Вас, станет последней наместницей и второй королевой. И девочка, которой это предначертано, уже родилась. Вы понимаете, что в тот самый момент, когда она появилась на свет, орден приговорил Вас к смерти. Я не знаю, сколько лет Вам осталось жить — думаю, что не меньше пятнадцати и не больше двадцати. После Вашей смерти орден Дейкар сделает все, чтобы последняя наместница сменила Вас на троне. Согласно предсказанию, она должна вернуть в мир Ареда. Дейкар надеется уничтожить его, пока он не наберет силу. Если хотя бы одно из условий будет нарушено — предсказание не сбудется.

Девочку зовут Саломэ, ее отец — Ланлосс Айрэ, последний из магов войны, мать — белая ведьма Эрна. Сейчас она считается незаконнорожденной, но орден собирается исправить ситуацию и силой загнать изменившуюся ткань реальности в рамки предначертания. Я не считаю себя в праве предлагать Вам готовые решения. Теперь, зная столько же, сколько знал я, Вы сами сможете выбрать свой путь. Все, что я могу сказать: не ошибитесь и не переоцените свои силы, Ваше Величество, не следуйте моему примеру. Вы не сможете уничтожить Дейкар всеми силами империи, пускай даже теперь у них останется только семь магистров.

Еще три часа магистр Дейкар Эратос».

Энрисса положила письмо на стол. Даты нет, не поймешь, когда написано, понятно, что не раньше предыдущего народного дня, иначе передали бы уже тогда. Магистр Эратос… знать бы, есть ли такой на самом деле, вернее, был ли, если верить письму. У Ланлосса и белой ведьмы действительно есть дочь и зовут ее Саломэ. Может быть, Энриссу пытаются спровоцировать убрать девочку? Но почему бы им не сделать это самим? А если незнакомый магистр сказал правду, то непонятно, что с этой правдой делать. Энрисса всегда отличалась трезвым умом и редким здравомыслием, она не видела в большой политике места для мистики, предсказаний, божественных откровений и озарений. Она еще раз просчитала варианты: письмо — хитроумная интрига ордена. Тогда самое разумное проигнорировать его и ничего не предпринимать, посмотреть, каким будет следующий ход противника, и попробовать что-нибудь узнать через свои источники. Еще можно вызвать к себе Ира, положить перед ним на стол этот любопытный документ и послушать, что скажет почтенный магистр. Даже если окажется, что Энрисса проникла в глубину черных замыслов Дейкар… хотя нет, у них замыслы должны быть красные… Так или иначе, раньше, чем через пятнадцать лет ее не убьют, иначе пророчество не сбудется. Второй вариант — магистр Эратос обиделся на своих собратьев, у него для этого был весьма весомый повод, и решил таким образом рассчитаться сразу за все. Но и тут тоже не все так однозначно: он мог говорить правду, предупреждая Энриссу об опасности, а мог придумать всю эту историю, чтобы напугать наместницу и настроить ее против Дейкар. Может, стоит убрать девочку, если это самый надежный способ обойти предсказание? Энрисса брезгливо поморщилась: до сих пор ей не доводилось убивать маленьких детей. А что если переслать это письмо Ланлоссу? Ведь это его дочь, пусть и беспокоится. Насколько Энрисса успела изучить непобедимого генерала, ему очень не понравится, что какие-то маги «предсказали» будущее его единственного ребенка. Или, наоборот, понравится? Ведь чтобы девочка смогла стать наместницей, Дейкар придется найти способ ее узаконить, а Ланлосс только об этом и мечтает. Сейчас, правда, его жена ждет ребенка, но слуги поговаривают, что сам генерал к этому не имеет никакого отношения. Нет, Ланлосса Айрэ лучше держать в неведении, слишком уж соблазнительный сыр положен в эту мышеловку, самая непоколебимая верность может не устоять. Энрисса, так и не решив, какая из версий правильная, наметила план действий: граф Инхор ничего не должен знать, за белой ведьмой и ребенком нужно установить наблюдение. Магистра Ира завтра же пригласить на аудиенцию. Пусть знает, что ей все известно, и кусает себе локти следующие пятнадцать лет.

LII

Соэнна сидела в кресле и перебирала разноцветные клубки в корзинке. До замужества молодая герцогиня не умела вязать, такое рукоделие считалось занятием для простонародья, так же, как ткачество и плетение кружев. Знатные дамы вышивали, рисовали на шелке, самые старомодные плели гобелены. Но в Суэрсене все было не как у людей, а может быть, молодая девушка ошибочно распространяла обычаи своего родного графства на огромную империю. В первые годы замужества у Соэнны было слишком много свободного времени, а привычное с раннего детства вышивание не помогало избавиться от горьких размышлений. Тогда она и научилась вязать, в скором времени проявив немалую сноровку, и даже пристрастилась к этому занятию. Правда, вместо рукавиц и шарфов она предпочитала вывязывать диковинных зверей и потом набивать их обрезками ткани. Готовых зверюшек она отдавала служанкам, детям на забаву, понимая, что таким поделкам, в отличие от торжественных гобеленов и тонких вышивок, нечего делать в господских покоях.

Чем ближе приближался ее срок, тем медленнее тянулось время. Она уже забыла, с каким нетерпением ждала этой беременности, мечтая только об одном: перевернуться на живот и как следует выспаться. Она отвратительно себя чувствовала, хотя лекарь и убеждал герцогиню, что давно не видел столь благополучной беременности. Днем все было хорошо, но по ночам Соэнна не могла спать, ей снились странные сны, пугающие и непонятные, вытягивающие все силы так, что по утру служанки меняли насквозь промокшие простыни. Самое странное, что она помнила свои сны во всех подробностях, но не могла найти подходящие слова, чтобы рассказать о них. Словно кто-то останавливал ее, мешая готовым фразам сорваться с языка, и она даже не пыталась противостоять этому неведомому «кому-то», против воли признавая за ним право решать. Вот и сегодня ей снилось то же самое, что и вчера: высокий черноволосый человек в развевающихся белых одеждах, похожий на Иннуона и в то же время на нее саму. Он стоит у высокого витражного окна, за которым садится солнце, и багрянец заката, пройдя через алые стеклышки витража, окружает его голову огненным ореолом. Она никогда не видела этого человека, но знает его очень хорошо, лучше, чем саму себя, и всеми силами души стремится быть с ним рядом, но витражное стекло за его спиной рассыпается тысячью осколков, а сам незнакомец распадается на две части и падает на каменный пол, разбиваясь вдребезги. Соэнна как наяву слышала хрустальный звон и, упав на колени, перебирала осколки, не в силах разобрать, что из этого стекла витраж, а что — человек, плакала во сне, проклиная себя за медлительность, за глупость, за неумение понять. Ей казалось, что происходящее — ее вина, что она могла бы предотвратить несчастье, но каждый раз опаздывала, и со слезами пересыпала кусочки стекла из одной ладони в другую, даже не удивляясь, что они не режут ей пальцы.

Если не считать этих снов, здоровью будущей матери можно было только позавидовать: ни тошноты в начале, ни отекших ног в конце. Все, от лекаря до старухи-посудомойки сходились на том, что герцогиню, слава милосердным богам, ожидают легкие роды. Одна только Марион, старая няня Ивенны, которую поспешно уехавшая замуж Ивенна оставила в замке, не разделяла всеобщее радостное настроение, упрямо молясь каждое утро в храме перед статуей Эарниры, Дарующей Жизнь. Она и сама не знала, откуда взялось это царапающее горло ощущение неминуемой беды, и молчала, скажут еще потом: накаркала, старая ведьма. И так на кухне поговаривали, что Марион молодую герцогиню лютой злобой ненавидит за то, что та ее любимицу из дому выжила. Служанки ошибались — несмотря на горькую обиду, что Ивенна забыла про верную няньку, Марион радовалась за свою питомицу — каким бы муж не оказался, все равно ей там будет лучше, чем здесь. Так что зла на Соэнну она не держала, но в каждую бочку не воткнешь затычку, и прислуга по-прежнему судачила, тем более что с отъездом Ивенны Марион осталась без работы. Из замка ее никто не гнал, служанки даже кланялись в коридоре по старой привычке, но пожилая женщина и сама понимала, что стала лишней в этих стенах, и цеплялась за прошлое уже без всякой надежды.

Иннуон с еще большим нетерпением, чем Соэнна, ждал, когда жена разрешится от бремени. В отличие от всех остальных мужчин в его положении он точно знал, что в назначенный природой срок станет отцом двух мальчиков. Еще не было случая, чтобы два поколения подряд рождались мальчик и девочка, а девочки-близнецы и вовсе никогда не появлялись на свет в роду Аэллин. Герцог во всех подробностях представлял, как возьмет сыновей на руки и даст им имена, как будет воспитывать их и учить. Теперь ему казалось, что невозможно придумать ничего более увлекательного, чем получить в свои руки чистую табличку и самолично заполнить ее письменами. Его дети будут послушной глиной в руках отца. Он еще не знал, какие очертания придаст этой глине, но не сомневался, что сможет воплотить свой замысел. Если бы герцог хоть раз увидел, как няня пытается вплести в косу трехлетней девочке, едва видной от пола, голубую ленту, когда той хочется красную, он бы сразу изменил свою точку зрения на податливость материала. Но Иннуон никогда не видел маленьких детей, разве что новорожденных, когда им нарекали имя, а в возрасте одного дня младенцы еще не проявляют характер, потому и предавался мечтам без помех. Единственное, что его сейчас беспокоило — выбор имен. Все приходящие на ум мужские имена казались герцогу слишком грубыми, немелодичными, подходящими для кого угодно, только не для его детей. Кроме того, Иннуона раздражала традиция нарекать детей в честь давно умерших предков, память пусть сохраняется в летописях, а каждому человеку предназначена своя судьба, значит, и имя должно быть единственным в своем роде. Он перебирал разнообразные созвучия, произносил их вслух на разные тона, он пока что так и не остановился ни на чем определенном.

LIII

Разные слухи ходят среди людей о белокаменном Филесте, таинственной эльфийской столице в глубине Зачарованного Леса, куда нет хода смертным, будь то простолюдин или король, невежественный крестьянин или мудрый жрец, грубый варвар или утонченный музыкант.

Говорят, что город этот строили рабы-люди, и после строительства эльфы погребли их заживо под каменными плитами улиц, и потому туда не пускают смертных — боятся, что, почуяв живую человеческую плоть, кости несчастных строителей, погибших лютой смертью, вырвутся из-под камня.

Говорят, что город этот построили гиганты, прежде населявшие мир и покинувшие его по воле Творца, уступив место для людей и эльфов, и эльфы лишь непрошеные гости среди величественных белых стен, и потому не пускают туда людей, что боятся, как бы те не прогнали их из Филеста.

А еще говорят, что город этот и вовсе никто не строил, а Творец воздвиг его для своих любимых детей в один миг, и нет туда пути для смертных, ибо такова воля Творца.

Никто из пытавшихся пробраться через Зачарованный Лес и увидеть Филест своими глазами не вернулся назад. Да и на окраинах этого леса для людей находиться небезопасно. Слишком дорого ценится дерево алмазной ели, чешуйчатого дуба и прочих волшебных деревьев на рынках Кавдна и Ландии, а в империи, где по закону нельзя продавать древесину из эльфийского леса — еще дороже. Потому и охраняют эльфы свои границы, и горе тому человеку, что случайно забредет в лес и попадется эльфийскому патрулю. Там уже не посмотрят, есть ли у бедняги заговоренный топор, или всего имущества — котомка с черствым хлебом. Тяжело приходится крестьянам из соседних деревень: вон оно, рядом с домом, богатство немереное, одно дерево срубишь — тут и на приданое дочери, и на коня, и на новый дом для сына. А пойдешь в лес — не вернешься, вот и приходится локоть кусать. Недаром чем ближе к Зачарованному Лесу деревня, тем сильнее там эльфов не любят. Каких только баек не рассказывают: мол, и детишек эльфы кушают, и посевы травят, и девок портят, и даже собак едят! Да что злиться попусту — не для крестьян драгоценный лес. Приезжают отчаянные люди со всех концов земли, амулетами обвешанные, с топорами да пилами заговоренными, мечами да луками, вот им-то и удача. Крестьянину на такой топор за всю жизнь не накопить. Порой по десять деревьев за раз вырубить успевают. Но если пожадничают слишком, попадутся лесным стражам — то и им не уйти. А все ж таки с каждым годом границы Зачарованного Леса все ближе и ближе подбираются к Филесту. Ни магией, ни силой людскую алчность не превозмочь. Поговаривают, что эльфы уже и наместнице жаловались, что за непорядок такой, сам король Элиан велел Зачарованный Лес охранять! А наместница только плечами пожала, мол, что велеть-то он, может, и велел, да у нее столько солдат нету, чтобы лес этот кругом оцепить да древорубов гонять. Пусть уж эльфы сами справляются, как встарь, тем более что и закон такой есть, самим королем Элианом им право суда в лесу дано. Вот если они это право наместнице отдадут, тогда она и будет их лес охранять, а нет — так нет.

Маг в алой робе знал, что смертному нет хода в Филест, но не был уверен, что его все еще можно считать смертным. В любом случае, он ненавидел эльфийский город, и будь его воля — и близко бы к лесу их проклятому не подходил. Даже воздух в этих стенах казался безжизненным и затхлым, вытягивающим силы и само желание жить. Он не был уверен, что смог бы пробыть в Филесте более суток и сохранить здравый рассудок и магические способности. Магистр Ир не скрывал своей ненависти к Филесту, а эльфы отвечали магу столь же откровенной ненавистью к магии вообще и ордену Дейкар в частности. К сожалению, время от времени им приходилось сотрудничать, а отправить в Филест Арниума Ир не мог, справедливо опасаясь, что после этого сотрудничать будет уже не с кем, а в ордене останется всего шесть магистров. Он снова пробормотал проклятие эльфийским традициям, по которым король не мог покидать пределы Филеста. Неудивительно, что у этого Ирэдила взгляд замороженной рыбы — всю свою эльфийскую вечность провести среди этих камней. По непонятной Иру причине в Филесте не росла даже трава. Зачарованный Лес окружал город, но не заходил за его границы. Эльфийские странности выходили за пределы понимания мага: дрожать над каждым деревом в лесу и при этом жить среди камней. Впрочем, не так уж много эльфов жило в Филесте. Гулять по улицам Иру не позволяли, сразу провожая «дорогого гостя» в королевский дворец, но город казался почти безжизненным.

В зале королевского совета, как обычно, собралось всего пятеро эльфов, последних оставшихся из первого поколения, из тех, кто пришел на эту землю после войны магов и богов пять тысяч лет назад. Сам король принадлежал ко второму поколению и, несмотря на святость королевской власти, говорил последним на совете старейшин. Ир вежливо кивнул советникам, точно так же поприветствовал короля, а его рука судорожно вцепилась в защитный амулет: в присутствии старейших эльфов маг терял силы с утроенной быстротой, он словно слышал явственный запах разложения, витавший в изысканной зале. Как же жаль, что нельзя переложить эту миссию на Арниума, магу Тени самое место среди ходячих трупов! Но благо ордена превыше всего, и Ир, глубоко вздохнув, начал говорить:

— Приветствую вас, старейшие, и тебя, король. Пришло время исполнять древние договоры.

— Тварь еще не пришла в мир, — прошелестел один из эльфов.

— Но ее время близко.

— Тени переплетаются.

— Именно для этого вы и нужны.

— Мы можем обойтись и без вас.

— Не можете, — жестко возразил Ир, — вы не знаете, где это случится.

— Мы можем узнать. Орден хочет, чтобы мы сделали грязную работу, да еще и заплатили за это!

— Разве у нас не одна и та же цель? Или вы хотите, чтобы Проклятый вернулся в мир в мощи своей?

— Если у нас одна и та же цель, то убавьте плату.

— Мы берем лишь то, что необходимо.

— Вы требуете слишком многого! Этого не было в договоре.

— Обстоятельства изменились. Король Элиан не должен вернуться.

— Но пророчество!

— Мы позаботимся о пророчестве.

Эльфы переглянулись, безмолвно совещаясь, Ир еще сильнее вцепился в амулет, защищаясь от чуждой магии. Неудивительно, что эльфы не способны к магии людей, а люди не могут овладеть их магией. Это все равно, что кидать лед в огонь — даже странно, что при столь глубинных различиях на свет иногда появляются полуэльфы. Ир не понимал, как может выжить существо, объединяющее в себе столь противоречивую природу. Впрочем, среди полуэльфов не рождались маги, да и магия на них не действовала, ни людская, ни эльфийская. Наверное, магическая глухота и сохраняла их от самоуничтожения.

Последним, как и полагалось, говорил король. Кто бы ни принимал решения на самом деле — ему принадлежало право эти решения объявлять, и обязанность претворять их в реальность:

— Мы принимаем условия ордена Дейкар. Тварь будет уничтожена, а Звездный Провидец вырастет среди людей. Король Элиан не вернется.

— Вы узнаете имена в тот день, когда это свершится.

— Сколько времени у нас остается?

— Не больше пяти лет. Иначе Тварь успеет первой.

— Да будет так, маг.

Оказавшись за пределами Зачарованного Леса, Ир со стоном опустился на землю, привалившись спиной к самой обычной, не алмазной ели. Проклятье, как же хочется выжечь дотла этот каменный гадюшник! Чтобы один пепел остался, да и тот унесло ветром. Но нельзя, пока еще нельзя. Ах, Эратос, Эратос, глупый самоуверенный мальчишка! Сколько же от тебя проблем! Ир снова вспомнил последний разговор с наместницей, когда эта стерва с невозмутимым лицом положила перед ним письмо Эратоса и поинтересовалась, что уважаемый магистр думает по поводу сего послания. И как ему пришлось на ходу изворачиваться, признаваясь, что даже среди магистров попадаются слабые духом и сердцем. Что Эратос решил отомстить ордену. Потратив на этот разговор два часа, он все еще не был уверен, что сумел убедить наместницу в благих намереньях ордена. Мальчишка даже после смерти продолжает приносить одни неприятности. Но живой всегда победит мертвого. Король никогда не вернется, и орден не перестанет быть. Когда все это закончится, он призовет тень упрямого магистра, и тогда Эратос, наконец, признает, что Ир был прав с самого начала. И тем сладостнее будет это признание!

LIV

Похоже, зимние грозы пристально следили за Соэнной и решили не пропускать ни одного важного события в ее жизни. Роды начались с утра, вскоре после рассвета, и сразу же раздались первые удары грома, а потом засверкали молнии. Слуги торопливо шептали молитвы, храмовая целительница ругала растерявшихся служанок, умудрившихся опрокинуть чан с горячей водой, Иннуон нервно вышагивал по коридору, даже не пытаясь приблизиться к женским покоям, знал, что его и близко не подпустят — таков обычай. Мужчине — без разницы, крестьянин он или герцог — нечего делать подле роженицы. А гроза громыхала за окнами, вспышки молний озаряли витражи, искажая очертания рисунков, и Иннуон впервые подумал, что далеко не всегда роды проходят успешно, даже если женщина молодая и здоровая. Он уже забыл, что брак этот был заключен против его воли, забыл, как всеми силами избегал молодой жены, теперь герцог хотел только одного: чтобы гроза прекратилась, а его позвали в спальню Соэнны и дали взять на руки два пищащих комка в кружевных пеленках. Но гроза и не думала утихать, и никто не звал герцога. Иннуон вернулся в кабинет, упал в кресло, подвинул к себе бутыль с вином и налил очередной, уже четвертый бокал.

А в запретной для герцога Суэрсен спальне обычная для таких событий суматоха постепенно сменилась неким подобием порядка. Вовремя подоспевшая Марион успокоила бормочущих молитвы служанок, в мановение ока нашла чистые простыни, принесла холодный мятный отвар для роженицы. Целительница вздохнула с облегчением: хоть кто-то удержал голову на плечах. Подумаешь, гроза! Но даже она, служительница Эарнира, выросшая в Суреме, далекая от местных суеверий, болезненно морщилась, когда очередной раскат грома ударял в уши. Марион тихо спросила целительницу:

— Может, ставни закрыть?

Но Соэнна не позволила:

— Нет, не надо. Я хочу видеть, так надо, — и снова застонала.

Почему «так надо» — никто не понял, но спорить не стали. Если роженице так легче, то остальные потерпят. Гроза тем временем зависла над замком, казалось, что она пытается взять неприступные стены штурмом: гром тараном колотит в ворота, а молнии горшками с зажигательной смесью разбиваются об оконные стекла. А Соэнна лежала на спине, закрыв глаза, по лицу тек пот, теплый и почему-то сладкий, вспышки молний проникали за закрытые веки, и в разноцветных пятнах она видела все то же лицо из своих снов, но теперь она знала имя — Леар, его звали Леар… или все-таки Элло? А лицо снова и снова распадалось на две части, осыпаясь осколками.

С приближением темноты гроза усилилась, Марион решительно двинулась к ставням, не сомневаясь, что Соэнне сейчас не до окна, когда порыв ветра с силой ударил в оконную раму и стекло, не выдержав удара, высыпалось внутрь комнаты, прямо на нее, затушив свечи, а следом за ветром влетел огненный шар. Закричали до смерти перепуганные служанки, сама Марион застыла, вспомнив, что рассказывали про такой огонь старики: мол, это Аред с солнца в бессильной злобе плюется. Если шевельнешься — огонь в тебя вцепится и спалит дотла, а будешь стоять камнем — не заметит и мимо пролетит. Огненный шар обогнул застывшую на его пути Марион и завис за спиной целительницы, та даже не могла обернуться, чтобы узнать, почему пронзительный визг сменился тишиной, потому что в этот самый миг раздался первый крик младенца, она повернулась, держа окровавленного ребенка на руках, и огненный шар взорвался прямо над нею, на мгновение закрыв женщину с новорожденным завесой пламени. Марион, стряхнув оцепенение, рванулась туда — но огонь бесследно исчез. Целительница едва успела отойти в сторону, чтобы не дать Марион сбить себя с ног:

— Вы что, с ума сошли? Я же могу уронить ребенка!

— О-огг-онь, — заикаясь, пробормотала ошеломленная женщина.

— Какой еще огонь?

— Шар, огненный, прямо на вас был.

— Какой еще шар? — Целительница посмотрела на забившихся в угол служанок, и только сейчас заметила разбитое стекло. — Огневик, что ли? Да, редкость, но пугаться-то чего? Улетел, и слава богам.

— Да не улетел он!

Но никто, кроме Марион, не видел огненной завесы, целительница вообще ничего не заметила, служанки от ужаса зажмурились, а Соэнна стонала в полузабытьи, похоже, даже не поняв, что уже стала матерью. Целительница быстро ощупала живот роженицы: второй близнец обычно рождается вскорости после первого. Быстрые и легкие роды, а говорили — дурная примета, дурная примета. Все бы так рожали! Соэнна вроде бы пришла в себя, попросила показать ребенка, убедилась, что с ним все в порядке, и снова откинулась на подушки. Одна из служанок торопливо выбежала за дверь, сказать герцогу, что его первенец появился на свет, а Марион, обмыв малыша, повязала ему на запястье синюю нитку, чтобы потом не перепутать старшего с младшим.

Гроза стихла в один миг, словно дожидалась, пока наследник герцога Суэрсен издаст первый крик. Перестали сверкать молнии, и оказалось, что уже стемнело, угомонился ветер, наступила тишина, нарушаемая лишь стонами роженицы. Марион хотела закрыть окно хотя бы ставнями, но передумала — ветер наполовину вырвал их из петель, а в натопленной комнате и так было дышать нечем, даже с открытым окном, пусть уж будет, как есть, все равно дело к концу движется. Она смела в кучу осколки, чтобы никто не напоролся, и зашептала молитву Эарнире-Дарительнице, за благополучные роды. И словно сглазила: недаром говорят повивальные бабки: вот как послед отойдет, тогда и время богов благодарить. Второй близнец не торопился последовать за своим братом.

Долгая зимняя ночь перевалила за середину, Соэнна уже не стонала, прочно провалившись в беспамятство, целительница покачала головой:

— Доставать надо, все равно уже мертвый там, еще подождать — и она следом отправится.

Марион возразила:

— Нельзя так, герцога спросить надо.

Целительница только вздохнула, она уже не первый год принимала роды, и знала, что в знатных семьях мужчины обычно предпочитают пожертвовать женой, если есть хоть какая-то надежда спасти ребенка. Отходит потом три месяца в трауре, да снова женится, подумаешь. Когда брак без любви, и потерять не боишься. Но, может быть, герцог все-таки решит поберечь жену, старший-то мальчик крепенький родился…

— Сходите к нему, не служанку же посылать.

Обычно Марион старалась не показываться герцогу на глаза, понимая, что напоминает ему о сестре. Иннуон держался безукоризненно вежливо, но пожилая женщина слишком хорошо знала свою воспитанницу, чтобы не прочитать по лицу ее брата, что он на самом деле чувствует. Будь ее воля — ни за что бы не пошла к герцогу с такой вестью, но больше и впрямь некому, а Соэнна того гляди, умрет, оставит сына сиротой.

Иннуон с нетерпением ждал, когда же, наконец, снова постучат в дверь. Он весьма смутно представлял, как именно женщины производят детей на свет, подозревая, что схожим образом с собаками и лошадьми, потому нетерпение его было радостным, а не тревожным. В затянувшихся родах он не видел ничего страшного, просто хотел поскорее увидеть сыновей. Марион вошла в комнату и стала у порога, не зная, как начать разговор, Иннуон не вытерпел первым:

— Ну, что там? Мальчик? Чего ты молчишь? Неужели девочка? Быть такого не может!

— Никого там, ваше сиятельство. Не разродилась она еще.

— Да сколько же можно!

— Дольше нельзя, целительница вас спросить велела, что делать. Если плод не достать — умрет герцогиня.

— Что значит «плод»? Это она моего сына так называет?

— Он уже мертвый, должно быть, потому и не выходит. Спасать госпожу надо, а то кровью истечет.

— Ерунда! Мне нужен мой сын. Я не для того привез повитуху из Сурема, чтобы она убила моего ребенка.

— Но ваше сиятельство! Герцогиня умирает!

— Не умрет. Я запрещаю делать что-нибудь, что может повредить ребенку. Попробует — шкуру с живой спущу, так и передай!

Марион хотела возразить, но заметила характерную складку между бровей Иннуона — спорить бесполезно. Такой же, как и все мужчины. Им удовольствие, а женщина потом в родах умирает, лишь бы наследника мужу и господину родить. Какая же наместница, должно быть, счастливая! Ни один мужчина в ее жизни не волен. Ничего не оставалось, кроме как вернуться в пропахшую кровью комнату. Еще с порога Марион покачала головой:

— Запретил, говорит, шкуру спустит.

— С самого бы него кто шкуру спустил, — в сердцах выругалась целительница, хотя ей, жрице бога жизни, грешно было желать кому бы-то ни было зла.

Соэнна неожиданно пришла в себя, попросила пить. Женщины кинулись к ней, стали уговаривать потужиться еще немного, но измученная роженица опять потеряла сознание. Целительница мрачно переспросила:

— Шкуру, говоришь, спустит? Ну, пусть спускает, а я этого так оставить не могу.

По законам империи муж имел полное право решить судьбу жены в подобной ситуации, но целительский кодекс однозначно ставил жизнь рожденную выше нерожденной. Герцог потом пусть жалуется в храмовый совет, если хочет, а ей он не указ. Но злить его сверх меры тоже не стоит, и так злее собаки будет. Проще было бы по кускам плод достать, но если герцог это увидит — точно убьет. Лучше щипцами вытащить, а потом сказать, что младенец так мертвым и родился. Она подозвала Марион:

— Помогать будете.

Служанок выгнали вон, все равно от них не было никакого толка, от одной мысли, что придется нарушить волю герцога, они впали в оцепенение. Впрочем, особого проку не было и от Марион, она, хотя и приняла немало родов, первый раз в жизни видела щипцы. Храмовые повитухи хранили их устройство в секрете, говоря, что в неумелых руках от щипцов больше вреда, чем пользы, а каждую повивальную бабку все равно не научишь. Да и прошедшей обучение в храме целительнице не всегда сопутствовал успех: порой так этими щипцами несчастного младенца ухватывали, что милосерднее было бы придушить сразу после рождения, чем оставлять уродца мучиться. Целительница только приступила к делу, как Марион прошептала в изумлении:

— Смотри, звезды!

— Что звезды? — не до звезд сейчас было.

— Они падают! Падают с неба!

— Да пусть себе падают, не помогаешь, так хоть не мешай!

Звезды действительно падали, сыпались с неба сплошным дождем, казалось — протяни в окно руку — поймаешь звезду. Марион молилась всем богам сразу. Если зимние грозы порой случались, хоть и считались плохой приметой, то такого она за свои пятьдесят зим еще не видела, да и не слышала, чтобы кто-нибудь видел. Не падали в Суэрсене звезды, ни зимой, ни летом. Это в южных краях такое случалось, но чтобы у них, на севере… не иначе, как знак какой-то, а вот к добру ли, к несчастью ли… разве поймешь, что там у богов на уме?

Целительница, наконец, выпрямилась, держа на руках скрюченное окровавленное тельце. Младенец, как и ожидалось, не издал ни звука, но Марион все-таки переспросила:

— Живой?

— Да откуда он живой будет? Мертвый. — Уставшая женщина подошла к разбитому окну, вдохнуть свежего воздуха. Звезды по-прежнему падали. Целительница положила мертвого младенца на подоконник и вздохнула:

— Ну вот и все.

На дальнем краю небосвода начал пробиваться рассвет: солнце еще не взошло, но черный бархат ночного неба уже уступил место лиловому и темно-розовому. Женщины отошли помыть руки, и не видели, как радужная звезда влетела в окно, плавно опустилась на тело младенца, и, рассыпавшись, искрами пробежала по коже. Зато они услышали громкий плач, малыш недовольно закричал, оказавшись на холоде. Целительница кинулась к подоконнику, взяла ребенка на руки:

— Боги всемогущие! Живой! Быть не может! — Она растерялась. Бывало, что живого раньше срока в мертвецы записывали, но чтобы вот так ошибиться… А Марион только улыбнулась с облегчением:

— В такую ночь что угодно может быть. Живой — и слава богам. На то они и боги, чтобы чудеса творить.

— Что-то я раньше чудес не видела.

— Значит, любят они этот род.

* * *

Ближе к вечеру того же дня Иннуон, согласно обычаю, давал имена своим сыновьям. Он придумал их уже под утро, красивые, ничего не означающие созвучия. Созвучия, которым он своей волей придает смысл и значение. После долгих месяцев размышлений эти имена сами пришли к нему на язык, сами прозвучали в тишине, и сейчас, взяв на руки первенца, он произносил слова древнего обряда:

— Кровь моя в тебе, сын мой, и имя тебе Элло.

И следом за этим очередь младшего:

— Кровь моя в тебе, сын мой, и имя тебе Леар.

Если бы герцог дал себе труд оглянуться сразу после обряда, он смог бы увидеть затаенный ужас во взгляде своей жены. Впрочем, сразу после наречения она снова заснула, а на следующий день уже не могла вспомнить, что же ее так напугало.

LV

Соэнна сидела в кресле в одном из внутренних двориков замка и наблюдала, как ее сыновья лупят друг друга деревянными мечами. Недостаток умения, простительный для четырехлетнего возраста, они восполняли энтузиазмом. Герцогиня знала, что в знатных семьях мальчиков с малолетства обучают военному искусству, но никогда не видела, как фехтуют малыши — у нее были только старшие братья. Она и на расстоянии различала близнецов, схожих, как две дождевые капли: Элло, как обычно, загнал более спокойного брата в угол и сейчас пытался выбить у того из руки меч. Без всякого сомнения, это ему удалось бы, сумей он хоть раз попасть по своей цели. Леару не хватало смелости для ответной атаки, но он уворачивался от ударов с редким проворством. Обычно их поединки так и заканчивались: устав гоняться за братом, Элло откидывал меч в сторону и переходил к рукопашной, наставник вмешивался, растаскивал драчунов и присуждал победу Леару, хотя Элло управлялся с мечом куда искусней. Вот и сейчас Элло упрямо доказывал, что Леар дерется нечестно, а мастер в очередной раз объяснял, что на кулаках бьются крестьяне в деревне, а благородный воин должен сохранять терпение в любой ситуации.

Так было во всем. Упрямый и откровенный Элло постоянно проигрывал тихому и ласковому Леару, неважно, в поединке, игре или попытке завладеть отцовским вниманием. Казалось, он должен был бы возненавидеть брата, но узы близнецов обуздывали горячий характер мальчика, и после каждой ссоры неизменно следовало примирение. Близнецы не могли обходиться друг без друга, самым страшным наказанием за проделки было развести их на полчаса по разным комнатам, после можно было две недели не опасаться шалостей. А вот во всем, где не доходило до прямого соперничества, везло, наоборот, старшему из близнецов, а на Леара вечно сыпались все камушки. Трудно было найти два более разных характера. Элло не мог провести на одном месте дольше двух минут, няня говорила, что у него в одном месте уголек жжется. Леар научился читать в два года и часами просиживал в библиотеке. Элло постоянно придумывал всевозможные каверзы и вовлекал в них брата, причем главный затейник всегда выходил сухим из воды, а Леару доставалось на орехи. Когда братья тайком пробрались на конюшню, и попытались прокатиться на отцовском кавднийце — Леар упал с коня и сломал ногу, Элло же отделался ушибленным локтем и испугом. Леар чуть было не утонул в озере, на счастье, рыбаки вовремя заметили барахтающегося в воде мальчика, Элло научился плавать. Казалось, что у богов хватало времени присматривать только за одним из близнецов.

Дети вернулись в дом, а Соэнна вздохнула: никогда бы не поверила, что мать может любить одного ребенка больше другого. Близнецы ведь, в один день родились, а перед собой не слукавишь. Горячего и смешливого Элло Соэнна любила сильнее, чем по-кошачьи ласкового Леара. А вот Иннуон, наоборот, предпочитал младшего сына. В Элло слишком явственно проглядывало наследственное упрямство рода Аэллин, которое Иннуон считал дозволенным только себе, в то время как Леар казался отцу достойной почвой для приложения воспитательных усилий. Соэнну вполне устраивало разделение: муж не мешал ей проводить время с Элло, она не вмешивалась в воспитание Леара. Дети, как и следовало ожидать, быстро разобрались, и со своими обидами Элло всегда приходил к матери, а Леар — к отцу, что, впрочем, не мешало им находить общий язык после каждой ссоры. Иногда такое положение дел казалось Соэнне неестественным, словно какая-то неведомая сила управляет ее детьми, заставляет любить, когда впору было бы ненавидеть, но Иннуон не видел в этом ничего странного. Узы близнецов для того и дарованы богами, чтобы охранять род от братоубийства. Весьма разумная мера предосторожности: вряд ли в этом мире найдется человек, которому хотя бы раз в жизни не хотелось убить своего брата. Герцогиня собрала рукоделие и отправилась в свои покои — небо затянуло тучами. По коридору эхом разносились детские голоса. Удивительно, как два маленьких ребенка могут оживить каменную громаду замка! Соэнна вздохнула с сожалением: у дворянских детей остается мало времени на детство. Уже сейчас Иннуон искал наставников для сыновей по всей империи, не жалея денег на самых лучших учителей. Фехтование, военные науки, математика, история, литература, танцы, этикет и многое другое, и все это нужно освоить к четырнадцати годам. Скоро она будет видеть своих мальчиков только за обедом. Как жаль, что у нее нет дочери … с девочками все по-другому. Их приходится выдавать замуж, но до того времени за воспитание дочери отвечает мать. Но Иннуон счел, что двоих сыновей с него более чем достаточно, а если Соэнна желает уподобиться крольчихе — пусть поищет себе другого мужа, герцог с удовольствием даст ей развод. В двадцать лет Соэнна горько смеялась над девичьими мечтаниями: как же, приползет муж к ней на коленях и будет умолять о любви! Лишь четырнадцатилетним красавицам дозволено быть такими дурами! Иннуон ничуть не изменился за эти годы, разве что теперь иногда приходил к жене в спальню и снисходил до разговора за завтраком. Временное потепление в отношениях закончилось с рождением детей, и замужество Ивенны не спасло ситуацию, скорее наоборот, герцог не мог забыть, по чьему совету отдал сестру другому. Иннуон снова начал избегать супруги, а Соэнна проплакала трое суток, узнав, что муж, по сути дела, приказал убить ее во время родов. Все иллюзии, что еще оставались, утекли с этими слезами: она никогда не победит. Что толку в красоте и уме, если условия изначально неравны. Нужно поблагодарить богов, что уберегли от позора, даровали детей и сохранили жизнь, и не требовать большего. Соэнна училась смирению, но получалось у нее плохо: сердце никак не желало согласиться с голосом разума и требовало отмщения. Иногда ей даже хотелось убить Иннуона, но она знала, что не сумеет довести дело до конца. Да и потом, пусть и против воли, но он дал ей сыновей, и она не в праве оставить их без отца. Несмотря на благодарность богам, она порой с горечью вопрошала в храме, почему они не позволили ей родиться мужчиной.

А за окнами близилось к концу короткое северное лето, в зелени берез пробились первые желтые пряди, крестьянки приносили в замок огромные корзины пылающей клюквы. Скоро осень: неделя безмятежно-синего высокого неба и шелестящей под ногами листвы, а потом несколько месяцев холодного дождя и снова снег. В детстве Соэнна любила играть в снежки и кататься на санях, здесь же, в Суэрсене, возненавидела и переливающийся на солнце снег, и покрывающий озера голубым панцирем лед. Честно признаться, она ненавидела здесь все: и горы, и лес, и сам замок. Если бы пламя пожрало в одночасье каменные стены родового гнезда Аэллин, герцогиня бы только поблагодарила поджигателя. Увы, замок простоял почти девятьсот лет и не собирался доставить своей нынешней госпоже такого удовольствия. Соэнну ожидали еще долгие годы тоскливого времяпровождения в унылых стенах. Герцогиня поставила на столик корзинку с вязанием и позвала горничную, переодеться к обеду. Сегодня принимали важного чиновника из столицы, и Иннуон ждал от жены, что она исполнит долг хозяйки дома, хотя и не счел нужным поделиться с ней причиной неожиданного визита. Соэнна надеялась, что гость окажется разговорчивее ее супруга и сам расскажет за обедом, что привело его в Суэрсен. А еще нужно поймать лекаря и задать тому выволочку: последнее время Элло плохо спал ночами, кричал, метался, пылал, как в лихорадке, но утром все было в полном порядке. Горе-целитель отговаривался возрастом: мол, скоро все само пройдет, а мальчик кричал так отчаянно, что сердце сжималось. Как же, возрастное: Леар почему-то спит ночь напролет, даже не шелохнется! Лекарь, конечно, премудрый, и в храме много лет целительству обучался, но Соэнна твердо решила, что выгонит его в три шеи, если он не вылечит Элло. И пусть Иннуон потом ругается сколько его душе будет угодно. Сам герцог считал эти загадочные болезни дамской блажью и советовал супруге меньше дрожать над своим драгоценным сыночком — здоровее будет. Еще бы, ему ведь не случалось просыпаться среди ночи от детского крика, а днем мальчик был здоров и полон сил, с точки зрения наставников — даже переполнен.

Соэнна в нерешительности перебирала платья в своей гардеробной. Она по мере сил следила за модой, выписывала из Сурема последние фасоны, да и местные портные ничуть не уступали в мастерстве столичным, а все-таки на душе было неспокойно. Гость ведь секретарь самой наместницы, каждый день ее видит, при дворе живет. Служанки сплетничали, что одних только сундуков с нарядами пять штук привез. Стыдно будет показаться серой провинциалкой перед таким щеголем. Как ни следи за модой, а пока из Сурема новости дойдут — в столице все десять раз поменяться успеет. После долгих раздумий Соэнна остановилась на вишневом шелковом платье с жатым лифом и свободными рукавами, как у мужской рубашки. Его прислали из Сурема всего два месяца назад, и герцогиня надеялась, что этот наряд еще не успел устареть. Она подошла к большому зеркалу из Ландии, занимавшему полстены и стоившему больше, чем все ее наряды вместе взятые. Ну что ж — молодая женщина осталась вполне довольна собой. В двадцать лет Соэнна находилась в самом расцвете, пускай ее талию уже нельзя было обхватить ладонями, а при улыбке в уголках глаз появлялись первые, пока еще незаметные никому, кроме нее самой, морщинки. Даже если платье и покажется столичному гостю старомодным, вряд ли это сильно испортит впечатление от хозяйки дома, красота герцогини Суэрсен не нуждалась в парадном обрамлении, потому она отставила в сторону ларец с драгоценностями, не соблазнившись ни алыми рубинами, ни вишневыми гранатами, ни розовым жемчугом. Никто не заподозрит герцога Суэрсен в скупости, если его жена выйдет к обеду без украшений, а Соэнна давно уже перестала восхищаться серьгами и ожерельями — когда драгоценностей так много, они теряют всякую привлекательность. Янтарные подвески крестьянок казались ей теперь куда красивее тяжеловесного золота и ослепительных камней.

Соэнна вышла из своих покоев и отправилась в обеденный зал. В коридоре она наткнулась на сыновей, занятых любимым делом — нарушением запретов. Мальчишки вскарабкались на широкий подоконник и наполовину высунулись из окна, опасно свесившись вниз. Что такого интересного можно углядеть в знакомом до булыжника внутреннем дворе, Соэнна не знала, но у близнецов было на этот счет свое мнение. Хотя двор их действительно не интересовал, в отличие от увившего стену плюща. На счастье Леара и Элло мать не умела читать мысли, поэтому ограничилась коротким нравоучением, сняла близнецов с подоконника и передала с рук на руки подоспевшей Марион. Если бы пять лет назад кто-нибудь сказал Соэнне, что она поручит своих детей бывшей кормилице Ивенны, она бы просто рассмеялась. Все, от управляющего до мальчишки-конюха, не сомневались, что эти две женщины ненавидят друг друга. Однако после рождения близнецов молодая герцогиня сблизилась с пожилой женщиной, особенно когда узнала, что та не побоялась пойти против воли герцога и помогла целительнице спасти жизнь роженице. Марион нашла подходящую кормилицу, свою племянницу, чистенькую девушку, совсем молоденькую, а когда близнецов перестали кормить грудью, как-то само собой оказалось, что присматривает за ними старая няня Ивенны. Иннуон не стал возражать. Оказавшись при деле, Марион перестала мозолить ему глаза, и он чувствовал моральное превосходство над сестрой, бросившей свою верную кормилицу, в то время как Иннуон дал той кров… а мальчики все равно быстро выходили из-под женской опеки. Пройдет еще несколько лет, и няню сменят многочисленные наставники.

Герцогиня вошла в обеденный зал, опытным взглядом окинула сервировку и осталась довольна. Тонкий фарфор из Кавдна, оранжерейные цветы, вино в специальных подставках для бутылок, уже открытое, чтобы успело «подышать». Слуги торопливо расставляли на столе холодные закуски и складывали салфетки причудливыми цветами. Соэнна поморщилась и приказала переложить салфетки в серебряные кольца. Вычурность прошлых лет уступила место кажущейся простоте: дамы перестали сооружать на головах многоярусные башни из локонов, кавалеры — расшивать камзолы бисером и стразами, а фарфор одержал победу над роскошной, но тяжелой золотой и серебряной посудой. Новая мода вполне устраивала Соэнну, а вот Иннуона скорее раздражала. Отличаясь безукоризненным вкусом, герцог, тем не менее, любил яркие цвета.

LVI

Ванр сидел за обеденным столом как на раскаленных углях. В другое время он бы с удовольствием насладился и изысканной кухней, и обществом очаровательной хозяйки, и прекрасным видом на скалы, но сейчас с нетерпением ждал конца обеда, чтобы пойти в библиотеку. Он все еще не мог поверить, что многолетняя охота завершилась, и в скором времени он будет держать в руках книгу, попортившую ему столько крови. Был, конечно, шанс, что Ванр ошибался с самого начала, и это проклятое описание погребального обряда и впрямь досталось мышам на ужин двести лет назад, но об этом не хотелось даже думать. Он поддерживал ни к чему не обязывающую светскую беседу, щедро одаривал комплиментами герцогиню и повара, смаковал вино, но мысленно уже перебирал фолианты на книжных полках. Однако обед затягивался, хозяева решили впечатлить столичного чиновника: холодные закуски сменялись горячими, горячие — первым блюдом, первое блюдо вторым, и так до бесконечности. Платье герцогини, поначалу казавшееся милым в своей уютной провинциальности, к концу обеда начало раздражать, как быка красная тряпка, выдержанное вино отдавало уксусом, а воздушные пирожные, поданные на десерт, уже просто не лезли в горло.

Он с трудом держал себя в руках: герцог не должен заподозрить, насколько важен этот визит в библиотеку. Иннуон и так удивился, что наместница прислала своего личного секретаря со столь пустяковым поручением. Ванру удалось развеять подозрения герцога — любовь наместницы к чтению была известна по всей империи, желающие заручиться королевской милостью присылали ей в подарок редкие книги, ходили слухи, что Энрисса один раз прочитала всю дворцовую библиотеку и теперь начала заново. Несколько смущаясь, он сообщил герцогу, что библиотека Суэрсена немногим уступает дворцовой, и наместница надеется найти здесь книги, способные заинтересовать ее. А кто, как не личный секретарь наместницы, лучше всего разбирается в ее интересах? Объяснение, как Ванр и рассчитывал, польстило и без того самоуверенному герцогу. Разве могла хоть какая-нибудь дворянская библиотека сравниться с книжным собранием рода Аэллин? Потому и переписывали их мелкие чиновники, а в Суэрсен приехал секретарь наместницы. Наконец, обед закончился, Ванр поцеловал герцогине руку, по привычке задержавшись губами на бархатной коже, раскланялся с герцогом и спешно удалился. Желудок настойчиво требовал послеобеденного отдыха, но Ванр решительно поймал слугу и приказал проводить себя в библиотеку. Он больше не мог ждать.

Как и в королевском дворце, библиотека занимала отдельную башню. Ванр подозревал, что в этом не было никакой необходимости, книги прекрасно бы разместились в нескольких залах, но герцоги Суэрсен не терпели чужого превосходства. Заполнить всю башню книгами они не смогли, но с умом распорядились свободным местом. Поднимаясь наверх, в книжные залы, Ванр прошел через комнаты для занятий и переплетную мастерскую, и только на третьем ярусе началось собственно книгохранилище. В чем-то эта библиотека была даже удобней дворцовой — она строилась позже, окна были шире, а лестницы не такие крутые. А самое главное — все книги удобно располагались на полках на верхних этажах, а не лежали стопками в пыльном холодном подвале, где даже свечи соглашались гореть с большой неохотой. В отличие от герцога Ойстахэ, хозяин Суэрсена заботился о своем книжном собрании. Никакой пыли, не говоря уже о паутине или мышином помете, самые ценные книги прятались каждая в отдельном ящичке — такой роскоши Ванр не встречал и в библиотечной башне Сурема. Остальные тома просторно стояли в один ряд на широких полках вдоль стен. Библиотекарь почтительно поприветствовал чиновника из столицы и предложил свои услуги. Ванр сначала планировал перерыть тут все самостоятельно, но увидев объем работ, передумал и решил воспользоваться столь любезно предложенной помощью:

— Я думаю, стоит начать с исторических хроник — наместница наслышана о вашем собрании.

— Как вам будет угодно, господин Пасуаш, здесь эти книги мало кто читает, в большинстве своем они на старом наречии.

Ванр хмыкнул — аристократов в обязательном порядке обучали старому наречию, но чтение на нем оставалось сомнительным удовольствием: не удивительно, что герцог не засиживался в библиотеке над старинными фолиантами. Они прошли через полукруглый зал, потом поднялись еще на один уровень, и там, в небольшой комнате первым, что увидел Ванр, был маленький мальчик, лет четырех, в голубой тунике. Мальчик удобно разместился на подоконнике, забравшись туда с ногами, и перелистывал небольшую книгу в черном переплете, слишком быстро, чтобы успеть прочитать, даже если он и умел читать, в чем Ванр сомневался, но осторожно, чтобы не помять страницы. Заметив вошедших, он поднял голову от книги, но даже и не подумал слезть с подоконника. Ванр с удивлением спросил библиотекаря:

— Сюда пускают детей? Они же могут повредить книги!

— Ну что вы, лорд Леар обращается с книгами осторожней иного взрослого. Вот его старшего брата я в библиотеку в ближайшие лет пять не пущу, в прошлый раз он умудрился разбить три чернильницы!

— Так это младший сын герцога? А, — чиновник понизил голос, — а они в самом деле так похожи, что не различишь?

— Не знаю, как их мать отличает. Впрочем, мне-то проще — лорда Элло книги не интересуют.

— Неправда, — вмешался в разговор мальчик, по-прежнему не слезая с подоконника, — Элло любит читать, только не умеет.

Ванр рассмеялся:

— Так как же он тогда может любить читать?

— Я же люблю, — в голосе ребенка звучала непререкаемая уверенность, что если что-то нравится ему, то понравится и брату.

— Ну-ну, — Ванр не нашелся, что ответить, и предпочел вернуться к тому, ради чего он сюда пришел. Если мальчишке охота сидеть на подоконнике и строить из себя великого грамотея, пусть сидит. Он поблагодарил библиотекаря и подошел к полкам, достав для виду перечень из поясной сумки. Исторические хроники занимали три ряда полок, рядом, как Ванр и предполагал, стояли труды по географии и сборники обрядов и обычаев разных народов. Суэрсенский библиотекарь придерживался общепринятой схемы расположения книг, облегчавшей поиск. Он быстро перелистывал книги, некоторые откладывал в сторону, другие сразу ставил на место. Похоже, слава суэрсенской библиотеки была сильно преувеличена — пока что ему не попалось ни одного названия из списка Хранителя.

Мальчик слез с окна и, зажав книгу под мышкой, подошел к чиновнику:

— Ты не умеешь читать? — Поинтересовался он совершенно серьезно, показывая на стопку книг, которую Ванр отложил в сторону едва раскрыв.

— Я умею читать, а вам, молодой человек, лучше заняться каким-нибудь полезным делом, — «а еще лучше, убраться отсюда к няне под юбку», — со злостью подумал Ванр, он не сказал вслух. Он понятия не имел, как нужно разговаривать с четырехлетними детьми, а уж тем более с маленькими лордами.

— Я занимаюсь, я книжку смотрю. Там буквы красивые, только непонятные, — вздохнул мальчик, — я такие еще не знаю.

Ванр оглянулся, убедился, что библиотекарь оставил их одних, и передвинулся сразу к книгам с обрядами. Их он проглядывал куда внимательнее, и ставил обратно на полку с нескрываемым разочарованием. С каждым фолиантом становилось все труднее отгонять мысль о возможной неудаче. Он перебрал первую полку, вторую, третью, опустился на колени, чтобы удобней было заняться самой нижней, четвертой, и оказался лицом к лицу с Леаром, наблюдающим за поисками. У мальчика оказались черные отцовские глаза и округлый подбородок матери — красивый ребенок, впрочем, это еще вопрос, что из него вырастет. Вон, младшая сестра Ванра в детстве была очаровательной пышечкой, а выросла в неуклюжую расплывшуюся девицу, от которой шарахались даже самые непритязательные женихи. Не стань Ванр секретарем наместницы, она так бы до сих пор и ходила в девках.

— Узнаешь еще, — утешил он мальчика и продолжил поиски. Книг с описаниями обрядов оказалось не так много, не прошло и получаса, как Ванр поставил на место последнюю. Он сел прямо на пол и обхватил голову руками — пять лет брошено в выгребную яму! Книги здесь нет! Конечно, он проверит остальные полки, сверит со списком, осторожно расспросит библиотекаря, не забрали ли какие-нибудь старинные фолианты в переплетную мастерскую, или почитать на сон грядущий в спальню, но уже без всякой надежды на удачу. Он представил себе лицо Энриссы, выслушивающей его оправдания, и тихо застонал. После стольких лет близости он уже не боялся, что наместница выгонит его вон после первой же неудачи, но молчаливое сожаление в ее взгляде действовало на Ванра сильнее высказанного вслух неодобрения. Только Энрисса, не сказав ни слова, одним взглядом, могла заставить его почувствовать себя глупым щенком, нагадившим в туфли благодетельнице. Ванр ненавидел это ощущение — прожив с наместницей столько лет, он давно уже не сомневался в ее любви, но одной любви для него было недостаточно. Быть рядом с сильной женщиной оказалось для Ванра Пасуаша непомерным испытанием. Его мужское естество требовало даже не равенства, а превосходства, и не только ночью, но и днем, но с рассветом Энрисса превращалась в строгую наместницу, изначально стоящую выше простых смертных. Иногда он даже думал, что оно того не стоило, и чувствовал, что сам загнал себя в ловушку, из которой нет и не будет выхода, пока жива наместница. Он будет стареть рядом с ней, навсегда оставшись секретарем, услужливо протягивающим бумаги на подпись. Самый мелкий чиновник — хозяин в своем доме, его слово — закон для жены и детей, Ванр же обрек себя на положение вечного слуги. У него никогда не будет ничего своего — только дарованное наместницей, и ставший привычным спутником страх разоблачения умрет вместе с ним, если, конечно, не убьет его раньше. Даже его карьера, и та закончилась, не успев начаться, несмотря на стремительный взлет. Ванр успел понять, что Энрисса не станет менять ради него правила игры, места в Высоком Совете ему не видать, не говоря уже о титуле. Разве что какие-нибудь именитые болваны поднимут восстание и в империи сразу освободится несколько герцогских кресел. И все же Ванр знал — доведись выбирать заново, он поступил бы точно также. Судьба дала мелкому чиновнику Пасуашу всего один шанс, и Ванр использовал его, как сумел. И что теперь с того, что плата порой кажется непомерной?

Леар, тем временем, обошел вокруг Ванра и, просунувшись под его руку, раздвинул книги на полке, поставил в образовавшуюся дырку свою книжку и с укоризной заметил:

— Ты их неправильно поставил, не по росту. Тут маленькие книжки должны стоять, а ты большие поставил, — и принялся деловито переставлять. Ванр не стал ему мешать, он протянул руку и вытащил только что поставленную на полку книгу, сердце заколотилось как после чашки крепкого карнэ, он осторожно открыл обложку и с первых же слов понял: оно, наконец-то оно!

Книга оказалась старой, настолько старой, что чернила успели поблекнуть и из когда-то черных превратились в светло-коричневые, почти сливающиеся с пожелтевшим пергаментом. Пришлось поднести текст прямо к носу и разбирать по слогам, словно Ванр и в самом деле не умел читать. Он с трудом продирался через выцветшие буквы, соединяющиеся в слова старого наречия, и чувствовал, как его коротко стриженые волосы медленно встают дыбом на затылке, а по спине стекает липкая струйка пота. Этого просто не могло быть! Наверное, он неправильно понял прочитанное, может быть, это какой-то диалект старого наречия и знакомые слова означают совсем другое? Но к концу рассказа хрониста не осталось никаких сомнений — эта книга действительно может уничтожить империю. И Аред тут не при чем. Стало понятно, почему эльфы так боялись, что эта история всплывет на поверхность. Как же, судьба мира их беспокоила! За свою шкуру боялись, бессмертные, никакая магия бы их не спасла! Энрисса правильно сделала, что поручила ему поиски, для любого другого соблазн мог оказаться непосильным. Он осторожно отложил книгу в сторону, борясь с желанием засунуть ее под рубашку и немедленно удрать из замка, бросив все свои сундуки, а мальчишку — придушить, чтобы никаких свидетелей. Но нет, нельзя привлекать внимание. Он пороется в библиотеке еще несколько дней, отберет книги, а потом придет к герцогу за разрешением на покупку. Ванр не сомневался, что Иннуон эту книгу не читал, кто ж по доброй воле станет слепить глаза и забивать голову хитросплетениями старого наречия?

Леар, тем временем, закончил расставлять книги по своему разумению и обратился к Ванру:

— Только ты ее на место поставь, вот сюда, где дырка. А то будет некрасиво.

— Поставлю, поставлю, обязательно поставлю, ты не волнуйся.

— Я завтра приду проверю, — грозно заверил его малыш, и, с трудом открыв тяжелую дверь, выбежал из зала.

Ванр подошел к окну, распахнул ставни и жадно глотнул свежий воздух, пахнущий недавним дождем и мокрой травой. Великие боги, а ведь в его руках страшное оружие — он, Ванр Пасуаш, неприметный чиновник, по женской прихоти сделавший блестящую карьеру, может изменить ход истории. Вместо наместницы — на троне король, обязанный короной Ванру Пасуашу. За такую услугу его точно сделают герцогом или графом. «Или отправят на тот свет, чтобы не болтал лишнего» — услужливо подсказал внутренний голос. Нет уж, от добра добра не ищут, он привезет книгу наместнице, а Энрисса пускай решает, что с ней делать. По крайней мере, Ванр сможет быть уверен, что его не придушат потихоньку в темном коридоре дворца за то, что слишком много знает. Пусть другие дерзают менять многовековые устои.

LVII

Ночь неторопливо раскинула по небу звездную сеть. Замок погружался в сон: поварята притушили огонь в кухонном очаге, конюхи налили воду в поилки, а вернувшаяся с вечерней прогулки горничная герцогини торопливо пробежала мимо стражи, привычно огрызнувшись на ущипнувшего ее за мягкое место охранника. Она сегодня задержалась, любезничая с ухажером, и теперь бежала по коридору, боясь, что не успеет приготовить госпоже вечернюю ванну. Стражник фыркнул ей вслед — подумаешь, недотрога, как с кузнецовым подмастерьем — так ночь напролет гулять готова, а доблестному стражу один щипок жалеет! Факельщики прошли по коридорам, зажигая факелы и заменяя сгоревшие, сменившаяся с поста вечерняя стража доедала на кухне остывший ужин, ругая ленивого повара. За окном надрывно ухала сова, не пойми как залетевшая так высоко.

Соэнна ждала в детской, пока Марион разденет полусонных мальчишек и уложит их в кровати. Леар послушно протягивал няне то руку, то ногу, а Элло пытался отбрыкиваться, уверяя, что совсем не хочет спать, и еще светло, вон там, на краешке неба розовая полоска! Но Марион не слушала никаких возражений, знала, что неслух уснет, как только голова подушки коснется, а утром попробуй разбуди! Когда близнецы, наконец, оказались там, где и им и надлежало быть в столь поздний час — под одеялами, Соэнна подошла поцеловать сыновей на ночь, и напоить Элло успокоительным отваром. Принимать напиток из других рук мальчик отказывался, вне зависимости от того, сколько сладкого сиропа наливали в кубок. Лекарь постоянно менял рецепты, добавлял все новые травы, но пока что толку от этого не было ни на грош. Герцогиня проследила, чтобы Элло выпил все, до последней капли, поправила одеяло, быстро поцеловала его и Леара и вышла из комнаты, не дожидаясь, пока Элло начнет требовать сказку на ночь. Соэнна давно уже рассказала все известные ей сказки, а новые как-то не придумывались.

Марион задула свечи и открыла ставни — комнату залил лунный свет, подождала, подремав в кресле, пока от кроваток не послышалось мерное сопение, и, осторожно прикрыв дверь, отправилась к себе. Год назад Иннуон счел сыновей достаточно взрослыми, чтобы ночевать без няниного присмотра. Марион такие строгости не одобряла: двери в замке толстые, стены — еще толще, а дети — маленькие. Случись что, испугаются, звать будут, никто и не услышит, а ведь Элло плохие сны видит, но герцог сказал, что долг отца вырастить сыновей мужчинами. Марион попробовала было без лишних споров остаться ночевать в детской, но быстро убедилась, что Иннуон всегда следит за тем, как исполняются его приказы, пришлось уходить на ночь к себе. И все-таки на душе у нее было неспокойно: будь ее воля, прогнала бы прочь высокоученого лекаря, и отвезла мальчика в деревню, к знахарке. Понятно ведь, что сглазили ребенка. Но об этом она и заикнуться не смела — все равно не позволят. Сама она к колдунье сходила, посоветовалась, та ей ветку ивовую дала, да воду заговоренную, на три ночи помогло вроде, а потом все сначала, еще хуже, чем раньше. А во второй раз знахарка и вовсе ее прогнала, мол, слишком сглаз сильный, так его не прогонишь, только темных духов разозлишь, приводи ребенка, будем смотреть, а иначе — голову не дури.

Элло не хотел спать, он точно знал, что не хочет, что стоит закрыть глаза — и снова провалишься в страшный сон, липкий, как свалявшиеся сливочные тянучки, тяжелый, как родовой меч, горячий, как кухонный котел, под которым пылает огонь. Сон не имел начала и ничем не заканчивался, просто в какой-то неуловимый момент мальчик оказывался там, в оранжевом мареве. Мерзкий туман щипал глаза, забивался в рот и уши, мешал дышать — каждый вздох давался с трудом, и отвратительный оранжевый вкус тошнотворной судорогой сжимал горло. Элло кричал, задыхаясь, но сам не слышал своего крика — марево не пропускало звуков, ни шелеста, ни шороха, а потом прямо из глубины тумана возникала огненная змея, пламя переливалось в кольцах ее туловища, билось изнутри в прозрачную чешую. Змея приближалась медленно, зная, что Элло некуда деваться, что языки тумана вцепились в его запястья, он даже пошевелиться не может, распятый в горячем облаке. Змея подползала к мальчику, становилась на хвост, и он завороженно смотрел, не в силах отвернуться, как бушует пламя под ее чешуей, а треугольная голова оказывалась перед его лицом, и рубиновый неподвижный взгляд впивался в глаза, изучая. А потом первое кольцо обвивалось вокруг его ног, прожигая насквозь, так, что крик закипал в горле, а огненная лента поднималась все выше и выше, и тогда безмолвие разрывалось единственным дозволенным звуком: шелестящим голосом, похожим на шум дождя:

— Ты снова не сделал то, для чего предназначен, мальчик.

Элло не мог сказать вслух ни слова, но каким-то образом отвечал:

— Я не могу! Это неправильно! Он — это тоже я!

— Ты должен.

— Мне больно!

— Мне тоже, — на какой-то миг из голоса змеи исчезала шелестящая вкрадчивость.

— Я не могу! — Мальчик плакал, и слезы закипали на его щеках.

— Я создал тебя для этого, — голос не знал сомнений, — сделай, и я больше никогда не приду.

И Элло, сгорая заживо в огненных кольцах, кричал, что все исполнит, только пусть она уйдет, исчезнет, рассыплется золой, чтобы снова можно было дышать. Раздвоенный язык клеймом прожигал его щеку напоследок, и змея растворялась в тумане, а он оставался висеть в оранжевом мареве, содрогаясь в рыданиях, зная, что все обещания — пустые слова, и он никогда не исполнит свое предназначение, и змея будет приходить каждую ночь.

Утром встревоженная няня расспрашивала мальчика, что ему снилось. Элло смешно морщил лоб, пытаясь вспомнить, но перед глазами стеной вставал оранжевый туман, и он честно отвечал Марион:

— Я не помню, но оно рыжее.

Начинался новый день, с утра до вечера заполненный разными интересными занятиями, но чем ближе к вечеру, тем чаще Элло замирал на одном месте, словно прислушиваясь к чему-то. Потом встряхивался, как искупавшийся в луже пес, и бежал дальше по своим делам. Воистину, по сравнению с братом Леар казался самым обычным ребенком. Ну, подумаешь, научился читать в два года, любит сидеть на подоконнике и отказывается есть еду белого цвета. Иннуон часто жалел, что синяя нитка первородства досталась Элло, а закон защищает право старшинства.

LVIII

После своей находки Ванр отработал в библиотеке еще неделю, несмотря на нетерпение. Не мог же он сказать герцогу, что изучил его знаменитую библиотеку за один день, и ничего кроме вот этой тоненькой книжки в черном переплете ему не приглянулось. К концу недели у него набралось достаточно книг способных заинтересовать наместницу: несколько исторических хроник, редкий сборник любовных стихов Саломэ Несчастливой, написанных в уникальной трехстрочной форме, «Предания Зачарованного Леса» — книга, запрещенная еще сто лет назад по требованию эльфов, выставленных в ней самым неприглядным образом, три сборника старинных баллад, и, наконец, искомое описание погребального обряда. Библиотекарь остался доволен предложенной суммой и был готов расстаться с фолиантами хоть сегодня, но не мог подписать договор о продаже без разрешения герцога. Оставалось только надеяться, что тому будет не до подробного изучения списка, и вообще, он будет рад избавиться от незваного гостя. Ванр не мог не заметить, с каким раздражением герцог наблюдает за ежевечерними светскими беседами столичного чиновника и своей супруги. Право же, Ванр даже жалел, что приехал сюда по делу: герцогиня была на редкость красива, и производила впечатление женщины, изголодавшейся по ласке. Один шаг с его стороны — и чело герцога Суэрсен увенчают развесистые рога, прекрасная Соэнна только и ждет подходящей возможности, что неудивительно. Даже в присутствии гостя герцог обращался с женой возмутительно грубо.

На горе Ванра, всю эту неделю герцог находился в отвратительном расположении духа. Холодное северное лето расщедрилось напоследок солнечными днями, а Иннуон всегда плохо переносил жару. А обитатели замка, похоже, вступили в сговор с природой: Соэнна требовала уволить лекаря, лекарь клялся всеми богами, что не виноват, дети постоянно путались под ногами, наставники жаловались, что не могут различить своих учеников, Элло постоянно повязывает синюю нитку на запястье брата, и Леар дважды отвечает домашнее задание, а служанка, с которой герцог последние полгода проводил ночи, потупившись, сообщила его милости, что выходит замуж за кузнеца и переселяется в деревню. Больше всего на свете Иннуон жаждал покоя и прохлады, и меньше всего — разбираться со столичным чиновником. Соблазн махнуть на все рукой и позволить этому перелетному щеголю хоть всю библиотеку вывезти, был велик, но еще больше Иннуону хотелось испортить кому-нибудь настроение. Он уже предпринял шаги в этом направлении: увеличил лекарю жалованье, позвал к себе жениха служанки и выдал тому двадцать золотых на приданое, с удовольствием заметив, как здоровенный мужик, стиснув зубы, благодарно поклонился, и отправил письмо Квейгу, с очередным приглашением в гости. Иннуон прекрасно знал, что Ивенна опять откажется ехать, а герцог Квэ-Эро сгрызет три пера, пока подберет вежливую причину для отказа. Теперь он сидел в кабинете, с привычным раздражением глядя в прозрачное стекло, заменившее разбитый им витраж, и ждал столичного зазнайку. Ванра он невзлюбил с первой же минуты: несмотря на всю вежливость, в разодетом по последней столичной моде чиновнике проскальзывало презрение к провинциалам. Казалось, он просто сгорает от желания поскорее управиться с делами и вернуться в столицу, подальше от поросших мхом стен горного замка. Кроме того, этот франт посмел кокетничать с герцогиней, а Иннуон не терпел посягательств на свою собственность и плевать он хотел, что при дворе принято рассыпаться в комплиментах и целовать дамам ручки, пока дыхания хватит. Герцог поприветствовал гостя, любезно предложил ему сесть, с усмешкой понаблюдав, как тот ерзает на жестком стуле, и сделал вид, что внимательно изучает список, а сам незаметно рассматривал чиновника, пытаясь понять, что же такого привлекательного нашла в нем Соэнна. Среднего роста, расплывшийся в боках, широкий пояс с трудом удерживает животик, слащавое выражение лица — тот тип мужчин, которых лучше держать подальше от молоденьких мальчиков. Иннуон мысленно ухмыльнулся: новая мода сыграла дурную шутку с разъевшимися придворными. Раньше они могли прятать неприглядные особенности фигуры в кружевах и оборках, а теперь простой покрой, пусть даже и из самой дорогой ткани, беспощадно выставлял напоказ все недостатки. Жаль, что такая мода не продержится долго. Иннуон оторвался от списка:

— Я не совсем понял вас, господин Пасуаш. Что вы хотите сделать с этими книгами?

— Приобрести для дворцовой библиотеки, ваше сиятельство.

— Но с чего вы взяли, что я буду распродавать наследие предков?

Ванр чуть не взвыл:

— Но я же сообщил вам о цели своего приезда в первый же день!

— Но вы не сказали, что хотите увезти книги. Я понял, что вы перепишите то, что вас заинтересует.

— В списке пятнадцать наименований! Мне пришлось бы зазимовать здесь!

— Вы же привыкли иметь дело с документами. Наверняка вы быстро пишете, да и почерк у вас должен быть отменный.

— Послушайте, я даю за эти книги очень хорошую цену, за каждую из них можно будет купить три новых! — Ванр совершил ошибку, забыв, что разговаривает с баснословно богатым герцогом Суэрсен.

— Вы что же, на рынке торгуетесь, любезнейший? — Ледяным голосом поинтересовался герцог.

— Что вы, я просто хотел сказать, что ваша библиотека не пострадает, если я куплю эти книги для ее величества.

Иннуон сдержал усмешку — вспомнил таки, чинуша, кому служит:

— Моя библиотека и так не пострадает. Книги останутся на своих местах. Желаете исполнить волю наместницы — нанимайте в городе переписчиков, или переписывайте их сами, мне без разницы. Но продавать я ничего не собираюсь.

Теперь Ванр проклинал свою предусмотрительность: пятнадцать книг, в здешней мастерской больше трех переписчиков не разместятся, это же на два месяца работы! И ведь не пойдешь на попятный: мол, пожадничал я, ваше сиятельство, на самом деле мне всего одна книжка нужна! Делать нечего, придется задержаться в Суэрсене:

— Воля ваша, герцог. Но это займет много времени.

— Не беспокойтесь, можете возвращаться в столицу хоть завтра. Библиотекарь проследит, чтобы вы получили все списки, как только они будут готовы. Я всегда готов оказать услугу ее величеству.

Ванр сжал зубы, чтобы не сказать чего лишнего: услугу он оказать готов! Подданный должен быть готов исполнить волю наместницы, а не «услуги ей оказывать». Триумфальное возвращение в столицу с книгой откладывалось на неопределенный срок. Ну что ж, теперь они хотя бы знают, где книга хранится, и чем она так опасна. А от Ванра герцог Суэрсен так просто не отделается, нельзя подпускать к книге переписчиков.

— Я, с вашего позволения, останусь и прослежу за работой переписчиков. Да и сам тряхну стариной, все ж быстрее получится. Как вы совершенно верно заметили — у меня действительно прекрасный почерк.

Герцог с трудом сдержал ругательство — в свою же ловушку попался! Теперь придется терпеть этот фрукт в своем доме еще два месяца, не меньше. Но было уже слишком поздно отступать:

— Как вам угодно, господин Пасуаш, мой дом всегда открыт для посланников ее величества.

Ванр забрал список и откланялся, нужно было ехать в Солеру за переписчиками. Ну что ж, герцог, мы еще посмотрим, кто кому больше неприятностей доставит: теперь у Ванра было сколько угодно времени, чтобы заняться очаровательной герцогиней.

LIX

Ивенна стояла на верхней галерее и смотрела на море. Волны набегали на мраморные ступени лестницы, но брызги не долетали до второго этажа. В Квэ-Эро быстро темнело — море весь день ждало, когда солнце зависнет на самой кромке небосклона, а потом жадно проглатывало багряный диск, и на небе сразу же вспыхивали звезды. Герцогиня вдохнула пряный теплый воздух и спустилась к воде. Она любила купаться в темноте, когда песок не обжигал ноги, а вода превращалась в перламутровое топленое молоко. Она оттолкнулась от ступенек, проплыла вперед и перевернулась на спину. Соленая вода легко удерживала ее тело на поверхности, нужно было только изредка шевелить руками, чтобы ноги не коснулись дна. Квейг никогда не купался в этом месте, для него тут было слишком мелко, а Ивенна всей душой полюбила тихую заводь. Она слишком плохо плавала, чтобы стремиться на глубину. Квейг… она поморщилась, вспоминая сегодняшнюю размолвку, как всегда, по одной и той же причине. Иннуон опять звал их в гости, Квейг снова пытался убедить жену, что ее поведение — неприлично. Чтобы там ни было — а это ее родной брат, уже почти пять лет прошло, в обеих семьях наследники подрастают, нельзя столько времени таить обиду. Обычно Квейг не спорил с женой — чаще всего он просто делал то, что она хотела, реже — поступал так, как считал нужным, в любом случае не пререкался. Но сейчас на стороне Квейга были все разумные доводы, Ивенне было нечего возразить, она просто отказывалась ехать. Она не хотела объяснять, что обиды давно уже нет, разве что на судьбу, связавшую ее узами. Сначала она отказывалась из страха, что не сумеет удержаться, что разорванные звенья снова соединятся в единую цепь, и все начнется сначала. Потом она отказывалась из равнодушия: ей было все равно, увидит она брата или нет, но не хотелось оставлять детей на попечение слуг, или везти их за собой в долгое путешествие. Теперь же она не соглашалась ехать из жалости: Ивенна слишком хорошо знала Иннуона, семейное упрямство не позволит ему признать поражение. Ведь не он отослал Ивенну прочь — она сама оставила его, она предпочла другого. Не избежать тягостного объяснения, Иннуон не готов встретиться с другой Ивенной, свободной от родового проклятья, привыкшей к солнечному теплу и соленой морской воде. Ивенна все еще любила, но не так самого брата, как память о нем, и не хотела сталкиваться с реальностью, не хотела своими глазами убедиться, насколько они стали чужды друг другу. Да и Квейгу лучше не встречаться со старинным другом, его может ждать сильное разочарование. Ивенна не верила, что брат сумеет сдержаться и не проявит неприязни к мужчине, забравшему его женщину, будь то хоть трижды друг. У Иннуона вообще было странное представление о дружбе: в его понимании друзья существовали, чтобы отдавать ему то, в чем он нуждался, в ответ довольствуясь осознанием, что этот удивительный человек — их друг. Самое смешное, что это работало — у Иннуона никогда не было недостатка в друзьях, с восторгом отзывавшихся о нем, готовых придти на помощь по первому зову. Впрочем, звать на помощь было ниже достоинства герцога Суэрсен. Ивенна же не сомневалась, что у Квейга несколько другие представления о дружбе, и хотела уберечь его от удара. Иннуон умел быть беспощадным, особенно к тем, кого любил.

Огонь свечи рассек темноту — горничная пришла с полотенцем. Выросшая на побережье девушка не одобряла ночных купаний своей госпожи. Мало ли, что вода кажется теплой и мелко — утонуть и в лохани можно, сведет ногу судорогой, объясняй потом герцогу, почему не уследили. Переубедить Ивенну она так и не сумела, но всегда держалась поблизости, а когда герцогиня слишком долго не выходила из воды — намекала, что пора бы и спать лечь. Летом в Квэ-Эро рано вставали, чтобы успеть управиться с делами до настоящей жары, и Ивенна, ночная птица, каждый день выходила к завтраку в отвратительном настроении, но так и не смогла заставить себя ложиться спать вместе с солнцем, подобно курам. Впрочем, завтра можно было со спокойным сердцем проспать до полудня — Квейг собирался уехать в порт на рассвете. Это к лучшему — посмотрит, как на верфях растут его вожделенные парусники, и перестанет думать об Иннуоне. Ивенна вздохнула: когда речь заходила о кораблях, Квейг вообще переставал думать. Иногда ей казалось, что супруг младше ее не на шесть лет, а на все шестнадцать. Это же надо было додуматься — пять лет добиваться от Тейвора денег на парусный флот, уверяя, что при одном виде новых кораблей кавднийские галеры будут в ужасе опускаться на морское дно, а добившись — связаться с каким-то ненормальным, собравшимся плыть на край света! И ведь Квейг действительно собирался дать безумному капитану свои новые корабли, три прекрасных каравеллы! Да еще и оплатить всю затею из собственного кармана: нанять экипаж, закупить припасы! И на основании чего? Старые карты из библиотеки, ах, если бы только Ивенна могла сказать мужу, что его драгоценные карты не стоят ни гроша, просто украшение на полу в часовне! Но даже Квейгу она не имела права признаться, что в Суэрсене сохранилась часовня Ареда. Ивенна с ужасом ожидала конца строительства. Она представляла себе выражение лица военачальника, когда он узнает, что новый парусный флот уплыл в неизвестном направлении. С Тейвора станется потребовать возместить стоимость кораблей, а то и приписать герцогу Квэ-Эро злой умысел. Доказывай потом, что не вступил в сговор с правителем Кавдна и родину не продавал. А если узнают, что Квейг привез с островов запрещенные устройства — и до изгнания дойти может. А Квейг часами просиживал с капитаном Трисом, обсуждая детали путешествия, и сожалел, что не может отправиться с ними. Но Ивенна и в этом не была уверена — с него станется в последний момент догнать корабль вплавь. Нет, не понимала она этого. Дело моряков — торговля и, не приведи боги, война, а об устройстве мира пусть рассуждают жрецы и мудрецы. Зачем искать новые земли на другом конце моря, когда своих забот хватает?

Герцогиня завернулась в полотенце и, не обуваясь, вернулась во дворец. Неслышно ступая, вошла в детскую, убедилась, что дети крепко спят, и отправилась к себе. Хотела бы она знать, унаследовали ли ее сыновья отцовскую беспечность или удались характером в мать. Но сейчас еще было слишком рано судить. Пока что близнецы напоминали ей подрастающих щенят: такие же смешные, неуклюжие и невыносимо трогательные. Счастливые дети — трудно было бы найти для детства место лучше, чем розовый дворец у самой кромки моря. Пожалуй, даже хорошо, если они удались в отца — в этой благодатной земле ни к чему северная сдержанность Ивенны.

LX

Войдя в кабинет наместницы, Ванр молча положил на стол тонкую книжицу — несколько листов бумаги, сшитых грубой ниткой, и, по-прежнему не говоря ни слова, сел напротив нее. Энрисса начала читать, и уже на середине первой страницы подняла голову и с удивлением посмотрела на своего секретаря. Вскоре удивление сменилось растерянностью, а потом гневом. Всегда невозмутимая наместница в ярости швырнула книгу, та ударилась о стену и шмякнулась на пол. Энрисса смахнула со стола остальные бумаги, вместе с фарфоровой чернильницей, расколовшейся с веселым звоном, плечи наместницы тряслись, она закрыло лицо ладонями. Ванр впервые видел Энриссу в таком состоянии: гнев, слезы, раздражение — случалось все, но чтобы так… Он подошел к рыдающей без слез женщине, обнял ее за плечи, шептал что-то бессмысленное и утешающее на ухо, пока ее не перестало трясти. Энрисса опустила ладони и безжизненным голосом проговорила:

— Это просто каменный болван.

Ванр вздохнул — как будто раньше она считала статую подлинным окаменевшим телом его эльфийского величества. В сказку про каменного короля верили только маленькие дети:

— Конечно, это просто статуя.

— Ты не понимаешь, — устало пояснила наместница, — я всегда знала, что это просто кусок камня. Но верила, что король был. Ведь кто-то же основал эту проклятую империю, установил эти порядки! Не могло оно само столько лет простоять, не могло! Я верила, что когда-нибудь он вернется, он, или кто-нибудь другой, неважно. Вернется, и все закончится! И больше никто не будет губить дочерей ради власти! Чтобы урвать кусок!

Ванр снова не стал возражать — не будут драться за трон, найдут дочерям другое применение. Наместница может быть только одна, а мало ли девочек в дворянских семьях выдают замуж против воли, в обители отправляют, а то и еще хуже — оставляют навечно в приживалках, племянников нянчить, да племянницам приданое шить. Еще неизвестно, какая судьба лучше, то есть хуже.

А Энрисса все не могла успокоиться:

— А это не камень, нет. Это идол, как у варваров. И нас приносят ему в жертву, медленно, всю жизнь, одну за другой, одну за другой, и он нас жрет! — Она, наконец, заплакала.

Но уж от женских слез Ванр знал замечательное средство, оно его еще ни разу не подводило. После «лечения» Энрисса пришла в чувство, даже подобрала злополучную книгу, перелистала ее еще раз. Теперь она видела перед собой проблему, которую нужно было немедленно решить:

— Это ведь копия.

— Да, я писал вам, что задерживаюсь, чтобы сделать списки. Герцог отказался продать книги, пришлось нанимать переписчиков. Эту я переписал сам.

— Я вижу, но почему герцог так поступил? Он что-то знает?

— Нет, ваше величество, — с некоторым злорадством ответил Ванр, — герцог ничего не знает, он просто любит портить людям настроение. — Думаю, он даже не читал эту книгу, оригинал в плохом состоянии.

— Вы должны были найти способ забрать книгу!

— Я не мог, ваше величество! Он приказал слугам обыскать меня перед отъездом!

— Что?!

— Управляющий сказал, что у герцогини пропал ручной хорек, и что он вполне мог залезть в один из моих сундуков.

— Хорек, значит, — свистящий голос наместницы не обещал герцогу Суэрсен ничего хорошего.

— Я не хотел рисковать — если бы у меня нашли одну эту книгу — обязательно бы заинтересовались, а украсть все наименования из перечня — выше моих скромных способностей.

— И что вы, в силу ваших скромных способностей, предлагаете делать теперь?

— Отправить туда вора? — Неуверенно предложил Ванр, сам понимая, насколько маловероятен успех подобной затеи. Прежде всего, вору нужно было придумать убедительную причину, чтобы попасть в замок, тайком туда не пробраться, твердыня Аэллин не зря славилась неприступностью. А уже в самом замке нужно было добраться до библиотеки, найти книгу и вынести ее. Но главная беда даже не в этом — вор наверняка заинтересуется, что это такое важное он крадет. Сам прочитать не сможет — найдет грамотея, лови потом эхо в горах.

— С тем же успехом можно зачитать текст на главной площади.

— Отправить туда Хранителя?

— Смысл?

— Возможно, герцог отказал мне кгм… из личных соображений? — Ванру ох как не хотелось признаваться Энриссе в интрижке с герцогиней, но если она узнает об этом из своих источников, будет только хуже. — Герцог ведь домосед, он никогда не бывал при дворе, и вы же знаете, как провинциалы относятся к столичным жителям, особенно к придворным. И костюмы у нас чересчур роскошные, и умываемся мы теплой водой, и с дамами любезничаем.

Энрисса умела понимать недосказанное, но сейчас было не до разбирательств. Да и не верила она, что Ванр посмел зайти слишком далеко. Храбрости у него бы хватило, но рисковать итогом многолетних поисков потому, что в штанах зачесалось — только не господин Пасуаш. Но все-таки, неприятно. Говорили, что герцогиня Суэрсен на редкость красива, а самое главное — ей всего двадцать лет. Энрисса знала, что все еще великолепна, но не умела себе лгать — время безжалостно ко всем, но особенно — к красивым женщинам, и каждый прожитый год добавляет морщинки в уголках рта и убавляет блеска в глазах. А вчера она нашла у себя первый седой волос, вырвала, хотя никто не углядел бы его в золотых косах. У Соэнны из Айна еще долго не будет седых волос.

— Да, любезничать с герцогиней Хранитель определенно не будет. Но вы скопировали все книги из его перечня. Зачем ему бежать на другой конец империи по вашим следам? Сверять правописание?

— Обвинить герцога, что он скрывает запрещенные книги и потребовать обыск?

— Основания?

— Я нашел там «Предания Зачарованного Леса».

— Нашли на полке, совершенно открыто. Это повод сделать выговор библиотекарю, но уж никак не унижать герцога обыском.

— Ваше величество, ну я не знаю, что еще можно сделать! — В отчаянии выкрикнул Ванр, — не можем же мы сжечь этот замок вместе с библиотекой и всеми обитателями!

— К сожалению, именно что не можем. Он каменный, а библиотека заговорена от пожара. Я помню, Хранитель показывал амулеты и ставил в пример герцогов Суэрсен, они обновляют защиту каждые двадцать лет, а библиотечную башню заговаривают заново только раз в полвека.

— А может быть, оставить все, как есть? Она там пролежала двести лет, и никто ее не открывал. Чернила почти выцвели, еще сто лет, и ее даже при большом желании не прочтешь.

— Вы можете быть в этом уверены?

Ванр вспомнил маленького Леара, сосредоточенно перелистывавшего страницы, и тяжело вздохнул:

— Не могу. Я нашел книгу только потому, что ее листал младший сын герцога. Нет-нет, ничего страшного, он еще не умеет читать на старом наречии.

— Но научится гораздо раньше, чем через сто лет.

Энрисса вернулась в кресло, откинулась на спинку, расслабив плечи, и задумалась. Соблазнительней всего было бы просто забыть про книгу, но если у неприятности есть хоть один единственный шанс произойти, она не преминет им воспользоваться. Иногда Энриссе казалось, что это основополагающий закон мироздания. Нужно было найти выход. Медленно текли минуты, Ванр не рисковал прервать размышления наместницы, наконец, Энрисса подалась вперед:

— Я напишу герцогу письмо и попрошу у него несколько книг в подарок. Не в библиотеку, а лично для себя. Скажу, что интересуюсь старинными шрифтами, и хотела бы именно эти книги иметь в оригинале.

— А если он решит прочитать эти книги?

— Придется рискнуть. Если прочитает — тем хуже для него. Я хочу, чтобы вы отправили в Суэрсен подходящего человека. Пусть устроится в замковую охрану и ждет.

— Но герцог принимает туда только местных уроженцев.

— Значит, найдите местного. Пусть расскажет, что сбежал из дворцовой гвардии, подальше от петушиных мундиров нашего драгоценного военачальника, — наместница дала волю сарказму — граф Тейвор выкачал из имперской казны столько денег, что из «драгоценного» стремительно приближался к «бесценному».

— А если герцог откажет?

— Тогда будем считать, что он прочитал книгу. Я не могу представить себе другую причину, чтобы отказать наместнице в такой малости.

Ванр со вздохом принялся собирать с пола бумаги. Он не испытывал теплых чувств к герцогу Суэрсен, более того, случись у герцога неприятности — только обрадовался бы. Но умудренный опытом внутренний голос подсказывал, что если придется воспользоваться услугами «подходящего человека» — герцогу будет уже все равно, а вот у всех остальных могут быть серьезные проблемы.

LXI

Граф Тейвор, военачальник империи, находился в редком для него состоянии полного удовлетворения. Сегодня, наконец, он может продемонстрировать наместнице и Высокому Совету плод своих многолетних трудов. То есть, не совсем своих, конечно, работали алхимики и литейщики, но именно Тейвору пришла в голову эта идея, способная раз и навсегда изменить стратегию. Да что стратегию — владеющий новым оружием будет владеть миром! Он еще раз осмотрел свое детище: на первый взгляд огненная катапульта выглядела неуклюже — на здоровенной деревянной колоде был закреплен под углом толстый ствол из спаянных вместе железных полос, скрепленный металлическими кольцами. Сначала катапульты пробовали делать без колец — но ствол разрывался при первом же выстреле. Вокруг орудия суетились стрелки — готовили круглые каменные ядра, подтаскивали поближе смолу, чтобы выстрелить зажигательными ядрами, прочищали ствол. Тейвор, не удержавшись, провел рукой по теплому металлу. Красавица! Увидев, как одно ядро проламывает дыру в каменной стене, Высокий Совет, наконец, поймет, что военачальник не зря тратит деньги. Когда шесть лет назад он приказал алхимикам создать новое оружие для разрушения крепостных стен, он ожидал, что ученые старцы усовершенствуют уже существующие зажигательные смеси так, что они смогут прожигать камень. Невзрачный серый порошок сначала разочаровал Тейвора, граф никак не мог придумать, как его использовать. Взрывался-то он с огромной разрушительной силой, но вот как донести эту силу до места назначения… Сначала попробовали набивать порошком глиняные сосуды и поджигать фитиль — но оказалось слишком сложно рассчитать правильную длину фитиля, а в полете запал часто гас. Понадобилось несколько лет, чтобы понять — новое вещество не оружие само по себе, а вспомогательное средство. Давно ведь было известно — чем сильнее натянешь стрелу — тем дальше она полетит, из новых катапульт можно было стрелять почти на милю вперед, а разрушительная сила ядра достигала невообразимых ранее размеров. Теперь Тейвор мог быть спокоен — ни одна крепость не устоит против его чудо-оружия. Правда, он пока еще не придумал, как доставлять эти чудовищные катапульты к месту боя — для одной такой «крошки» требовалось шестьдесят лошадей. Были и другие недостатки — из катапульты было невозможно толком прицелиться — уж как ствол закрепили, так она и стреляет. В бою от нее не было бы никакого прока, разве только лошадей шумом пугать, зато при осаде или обороне замка новые катапульты решали бы исход дела. В своих мечтах он уже получил одобрение Высокого Совета, построил форты напротив дворянских замков и установил там огненные катапульты. И тогда даже самые упрямые лорды не смогут возразить военачальнику, когда он предложит распустить их дружины. А если и возразят — быстро убедятся, что в этом мире больше не существует неприступных стен.

Военачальник отправился вниз — встречать высоких гостей. Для показа он выбрал свой замок: установил катапульту на крепостной стене, а напротив приказал крестьянам возвести массивное укрепление из камня. Строительство пришлось на самую горячую пору — сбор урожая, но графа не волновало, что будут есть зимой его подданные. Он торопился поразить Высокий Совет и получить деньги на дальнейшие труды. Перед его мысленным взором проплывали дивные видения: изящные катапульты, закрепленные на повозках, с длинными стволами, способными поворачиваться в разных направлениях, совсем маленькие ручные катапульты, стреляющие кусочками железа на огромные расстояния, катапульты, посылающие целые очереди из огненных ядер…

Высокий Совет в полном составе, наместница и ее секретарь, глотая не слишком теплые отзывы о графском гостеприимстве, поднимались наверх по винтовой лестнице. Выйти на площадку, где Тейвор приказал установить свою катапульту, можно было только через башню, а лестницы в таких башнях испокон веку делали узкими и без перил — вдруг враг ворвется в замок. Оказавшись наверху, советники с удивлением уставились на уродливое устройство, прикрепленное к куску дерева. Хранитель, деликатно прокашлявшись, поинтересовался:

— А кольца — это чтобы не развалилось?

— В некотором роде да. Сейчас вы увидите удивительную силу. Силу огня, подчинившуюся человеку. Силу, способную защитить империю надежней мечей и копий!

Тейвор так увлекся, что не видел ни приподнятой брови магистра Ира, ни брезгливо поджатых губ Иланы, ни усталого терпения на лице наместницы. Воображение увело его в далекую страну, где не нужно было добиваться одобрения чиновников. Холодный голос наместницы вернул его к действительности:

— Граф Тейвор, ваш доклад мы уже слышали в зале заседаний. Вы ведь, кажется, хотели убедить нас наглядно?

— Да, да. Если вы подойдете ближе к краю, то увидите, что напротив катапульты выстроена каменная стена. Нет-нет, господин бургомистр, подойдите с другой стороны, не стойте так близко от орудия!

Магистр Ир насмешливо поинтересовался:

— А что вы будете делать, если противник не позаботится выстроить свои укрепления напротив вашей катапульты?

— Давайте мы обсудим этот вопрос после испытания.

— Как вам будет угодно.

Орудийная обслуга закатила в ствол тяжелое каменное ядро. Тейвор еще раз проверил, что все его сановные визитеры отошли на безопасное расстояние, и приказал поджигать. Поднесли запал, затрещал длинный фитиль, солдаты торопливо спрятались под навесом, забившись в самый дальний угол, Тейвор предупредительно заметил:

— Заткните уши, у этой малышки громкий голосок.

«Громкий» — это было мягко сказано. Содрогнувшись от грохота, Энрисса подумала, что выдержать два выстрела подряд сможет только глухой. А не глухой — оглохнет. Вдобавок к грохоту, тяжеленный ствол содрогнулся на своем помосте, на какой-то миг показалось, что он сейчас развалится на части. Стало понятно, зачем нужны кольца. А дым, выедающий глаза и раздирающий горло на части, а мерзкое зловоние, смешивающееся с запахом гари! Воистину только сумасшедший Тейвор мог смотреть на это железное чудовище с умилением. А военачальник счастливым голосом приглашал всех подойти поближе и посмотреть на результат стрельбы:

— Вот, смотрите, какую брешь пробило ядро в стене! Обычная катапульта не сможет ударить на такое расстояние с подобной силой!

Действительно, в каменной кладке зиял огромный проем. Удушливый запах гари несколько развеялся, и наместница, смахнув перчаткой выступившие слезы, вынуждена была признать:

— Да, ваше орудие впечатляет. Но на будущее я бы предпочла впечатляться на расстоянии. И даже не надейтесь, что я позволю установить нечто подобное в королевском дворце. Надеюсь, больше у вас ничего не припасено?

— Ну что вы, это только малая часть того, на что она способна!

— У вас есть еще один выстрел. Все остальное — в письменном виде. — Энрисса сомневалась, что выдержит больше.

— Как прикажете, ваше величество. Если вы не возражаете — я велю зарядить огненное ядро. Это уникальное зрелище! Мои алхимики работают над составом, который будет прожигать камень, так же легко, как дерево, но пока что мы используем обычную смолу. Но уже сейчас понятно, что скоро мы сможем отказаться от услуг огненных магов! Любой солдат, обученный обращению с новой катапультой, сможет сделать то, что раньше могли от силы десять человек в империи! Любая крепость, любой замок падет после нескольких таких выстрелов, будь он хоть в скале высечен!

Ванр вздохнул — он знал один высеченный в скале замок, который не помешало бы сжечь. Наместница отправила письмо герцогу Суэрсен две недели назад, но пока еще не получила ответа. Почему-то чиновник не сомневался, что герцог найдет вежливый повод для отказа просто из упрямства, чтобы лишний раз подчеркнуть свою независимость. Как будто на нее кто-нибудь покушается! Ванр вообще не понимал, зачем нужно было присоединять к империи это герцогство. Земли богатые, но налоги они все равно не платят, зато дают другим лордам повод задуматься: мол, почему это одни оставляют себе три четверти налога, а другие — всего лишь четверть.

На этот раз невозмутимый Ир даже не приподнял бровь, по его лицу вообще было непонятно, слышал ли он эту пламенную тираду. Тем временем в ствол закатили обмазанный смолой заряд, поднесли запал. Наученные горьким опытом зрители заткнули уши без напоминаний, а заодно и закрыли глаза, сожалея, что не могут последовать примеру солдат и спрятаться под навесом. Поэтому никто не увидел, как незаметно шевелятся губы мага, и не услышал шелестящий шепот. А змеящийся огонек подбежал к стволу, раздался грохот, но несравнимый с шумом от первого выстрела. На этот раз показалось, что барабанные перепонки рвутся в клочья. Открыв глаза, Энрисса увидела, как куски железа медленно кружась, опускаются на каменную площадку. Ствола больше не было — взрыв разнес его на куски. Наместница, как зачарованная, смотрела на повисшие в воздухе осколки, и только потом увидела, что Ир стоит, вскинув руки, словно прикрывает их всех невидимым щитом. А вот солдатам, оказавшимся за пределами щита, повезло меньше, вернее, совсем не повезло: их тела превратились в кровавые ошметки. Энрисса нащупала плечо Ванра и оперлась на него — голова кружилась. Остатки ствола медленно опустились вниз, повинуясь магистру, и только тогда он опустил руки. Бледный Тейвор с ужасом смотрел на осколки своей мечты:

— Я-я не понимаю, она же стреляла!

Магистр Илана уже успела придти в себя:

— Вы чуть не убили нас всех, и думаете только о своей катапульте! Я всегда была против ваших нововведений! — Белая ведьма оглянулась на молча стоявшего в стороне огненного мага.

— Это недоразумение! Я все исправлю, уже через месяц будет готов новый ствол, и вы все убедитесь!

— Убедимся, что вы великолепно умеете пускать деньги на ветер, — вмешалась в разговор наместница. — Хватит, граф, Высокий Совет уже увидел все, на что вы способны. С такими защитниками, как вы, врагов уже не нужно. Я запрещаю вам изготавливать подобные орудия. Армия империи не нуждается в столь дорогостоящем способе убивать собственных солдат.

В такие моменты, как сейчас, Энрисса думала, что верный военачальник обходится ей дороже, чем она может себе позволить. Наместница, так же, как и Тейвор, хотела иметь в своем распоряжении сильную армию, считала, что от дворянских дружин больше вреда, чем пользы, но ставила только реальные цели, в то время как фантазии ее племянника заходили слишком далеко. Энрисса боялась, что гоняясь за зайцами, Тейвор упустит ворующую кур лисицу.

— Но!..

— Никаких «но», если вы настаиваете, что ваши катапульты безопасны…

— Совершенно безопасны, ваше величество! Я сам присутствовал при сотне выстрелов!

Энрисса продолжила фразу:

— Тогда случившееся — ни что иное, как покушение на мою жизнь и жизнь членов Высокого Совета.

Бледность Тейвора приобрела пугающий зеленый оттенок. Покушение на наместницу — смерть на месте. Энрисса загнала его в угол: или он признает, что его любимое детище опасно для окружающих, или отправляется на эшафот. Или в изгнание, если наместница вспомнит о родственных узах.

— Вы правы, ваше величество. Эти орудия могут быть опасны. Мы не сумели отлить цельный ствол, а склепанный из полос может взорваться под давлением. Но если вы позволите продолжить работы, — Эльн сделал последнюю попытку.

— Не позволю. Я не хочу рисковать жизнями своих подданных. Разговор закончен, граф, а деньги, потраченные на это чудовище, вы возместите из своих доходов. А сейчас проводите нас вниз.

Уже садясь в карету, Илана улыбнулась Иру:

— Поздравляю, магистр. Этот взрыв пришелся как нельзя кстати для блага ордена Дейкар.

— Этот взрыв пойдет на пользу и ордену Алеон.

— Поэтому я ничего не слышала и не видела. Счастливого пути, магистр! — Белая ведьма захлопнула дверцу кареты.

LXII

Маленькая Саломэ всегда знала, что отличается от прочих детей. Это не делало ее жизнь хуже: у нее была мама, всегда спокойная, с теплыми ладонями и ласковым голосом, был отец — самый сильный и смелый. Была своя комната на втором этаже, под черепичной крышей, с большим круглым окном и скошенной стеной. Была зеленая лужайка, с бархатной травой, пересыпанной желтыми одуванчиками, издали похожими на цыплят, родник, с пронизывающе-холодной водой — пить ее мама не разрешала, чтобы не застудить горло, но можно было опустить в воду кончики пальцев, а потом слизывать с них прозрачные капли. Была лошадь, маленькая лохматая лошадка, со смешно оттопыренными губами, а в клетке жили кролики, голубоглазые, с коричневыми ушами. Саломэ не скучала, хотя никогда не играла с другими детьми. Она их даже не видела, только знала, что и в деревне, и в замке живут мальчики и девочки, со своими папами и мамами. Но ей туда было нельзя. Никто не должен был знать, что она дочь графа, потому что у папы была жена. Сейчас она уже не могла вспомнить, когда именно узнала, почему отец уезжает от них вечером и никогда не остается на ночь, почему ей нельзя выходить из своей комнаты, когда к маме приходят крестьяне за травами, или молочница приносит молоко. Но в свои шесть лет Саломэ не сомневалась — все, что у нее есть, все, что ей дорого и важно, начиная от мамы, заканчивая фарфоровой куклой, могут забрать злые люди. Люди, для которых важно, чтобы все было по правилам. Поэтому она и не стремилась покинуть свой маленький мир, и вовсе не материнский запрет удерживал девочку в пределах лужайки. Все остальные люди существовали где-то за гранью ее осознания, как смутная угроза благополучию, досадная помеха, удерживающая отца далеко от дома, расстраивающая маму. Она не огорчилась бы, проснувшись однажды утром и обнаружив, что во всем мире остались только трое: она, мама и папа. Тогда они бы жили все вместе. Однажды она даже рассказала о своей мечте маме, пожаловавшись, что не знает подходящего заклинания. Но мама расстроилась, и долго объясняла девочке, что все люди разные и нельзя вот так сразу желать всем смерти. Саломэ не понимала: смерть — это когда курице сворачивают шею, чтобы сварить суп, а она просто хотела, чтобы все люди пропали и перестали им мешать. Спорить она не стала — мама, наверное, лучше знает, но мечтать не перестала. А однажды отец приехал не один: он привез с собой маленького мальчика, рыжего, как лисья шубка, и с разноцветными глазами — один был карий, а второй — зеленый, и сказал, что это младший брат Саломэ, Арьен. Поначалу Саломэ не знала, что ей делать — играть с другими детьми она не умела, но мальчик оказался весьма бойким, и уже через час девочка с воодушевлением носилась по лужайке, пытаясь поймать шустрого братца, а потом показывала ему свою лошадь и кроликов. Арьен фыркал, что такие лошадки — для девчонок, а ему отец подарит боевого коня, черного, с белой гривой и они вместе поедут на войну и всех победят. Что такое «война» Саломэ не знала, родители ей не рассказывали, но из путаных рассказов Арьена она сумела понять, что это что-то очень интересное, и что их папа любит воевать, но Саломэ он на войну не возьмет, потому что она девчонка.

Ланлосс выглянул в окно — дети, набегавшись вволю, мирно беседовали, развалившись на траве. Он улыбнулся Эрне:

— Вот видишь, замечательно поладили.

— И все же, стоило привезти девочек из города.

— А потом что с ними делать?

— Я бы выучила их на травниц.

Генерал Айрэ вздохнул: для Саломэ, конечно, было бы полезнее играть со сверстницами, но он не хотел рисковать. Слишком дорого ему досталась нынешняя спокойная семейная жизнь. Да и потом — привезешь Эрне учениц, рано или поздно глазастые девчонки углядят, что их наставница никакая не ведьма. Одно дело крестьянам голову морочить, другое — жить с чужими людьми под одной крышей. Для всех в округе Саломэ была ученицей белой ведьмы, куда же ей еще девочек брать? И не удержишь столько детей в доме, как ни старайся, начнут в деревню бегать, заведут друзей-подружек, будут болтать, а чем больше людей узнает про маленькую воспитанницу белой ведьмы, тем быстрее слухи просочатся за пределы Инхора. А там и до ордена дойдет. Хорошо еще, Саломэ внешне не похожа ни на отца, ни на мать: настоящая красавица будет, уже сейчас волосы отливали белым золотом, а изначально голубые глаза незаметно потемнели и стали серебристо-серыми, с черным ободком вокруг радужки. Поставь ее рядом с Эрной — никто не в них мать с дочерью не признает, но Ланлосс все равно не мог справиться с глубоко затаившимся страхом потери.

— И они выщиплют все травы в округе, — он попытался свести разговор к шутке.

Но Эрна не поддалась:

— Ты мало видишь Саломэ. Она странная девочка. Иногда она говорит страшные вещи и даже не понимает, что сказала. Нельзя вырастить человека без людей.

— Эрна, я приезжаю сюда каждый день. Уж не знаю, какими должны быть шестилетние девочки, но меня моя дочь вполне устраивает. Я бы не отказался от еще одной такой же.

— А что будет дальше?

— Мы же договорились: придет время — будем решать. А пока что — пусть играют, вреда от этого точно не будет. Арьен тебе понравится, слава богам, не в матушку уродился.

— А Резиалия знает?

— А хоть бы и знала, — Ланлосс нехорошо усмехнулся, — сына воспитывает отец.

Заставив Ланлосса признать ребенка, Резиалия тем самым отдала сына в его полное распоряжение. Как только мальчика отняли от груди, генерал распорядился поселить его отдельно, подальше от материнских покоев, а вместо няньки приставил хромого солдата. Резиалия быстро обнаружила, что может видеться с сыном только в присутствии мужа. Все планы вырастить ребенка в ненависти к родителю пошли прахом, малыш обожал отца, а Ланлосс, похоже, совсем забыл, что этот ребенок — бастард, навязанный ему силой. Резиалия обеспечила свое будущее, но так и не смогла отомстить. Воистину, Ланлосс Айрэ умел обратить в победу самое горькое поражение. Забытая всеми графиня исходила злобой, она даже похудела, утратив вызывающую пышность форм. В краткие минуты просветления она понимала, что с самого начала вела себя неверно, но тут же привычная злоба снова затопляла разум. Было гораздо проще обвинять в своих бедах других. Впрочем, даже образумься она сейчас — ничего уже нельзя было исправить. Ланлосс мог пожалеть и простить слабую женщину, но Резиалия объявила мужу войну, и стала для него врагом. А врага можно пощадить, если он сдался на милость победителя, но не простить.

LXIII

Деревья в Зачарованном Лесу никогда не меняли цвет листвы, подражая в неизменности своим бессмертным хозяевам. Под высокими кронами всегда царил прохладный сумрак, дождь не размывал бугрящуюся корнями землю, а снег даже в самые суровые зимы таял, коснувшись широких листьев и длинных иголок. Лес жил своей жизнью, выхваченный из времени и пространства, немилосердный ко всем, кроме эльфов. Для них, хозяев Зачарованного Леса, расступались переплетенные ветви кустов, и появлялись тропинки посреди чащобы, пробивались сквозь бархатный мох сладкоголосые родники, переливались птичьи трели, а косули выходили навстречу путникам и щекотали ладони шелковыми губами.

Если же человеку случалось забрести в Зачарованный Лес, пусть и без злого умысла, алмазные ели ощетинивались иглами, в кровь раздирающими кожу, чешуйчатые дубы роняли на голову путника свои желуди, маленькие, а вдвое тяжелее любой шишки. Корни старались подвернуться под ноги, тропинки петляли, а роднички ныряли обратно в мох, размывали упругий зеленый покров прямо под ногами незадачливого путешественника, просачивались через кожаные подошвы, злорадно хлюпали в сапогах. Недаром крестьяне рассказывали страшные истории про высасывающие кровь деревья и сладкие дурман-цветы: уснешь на лесной полянке, заросшей такими цветочками — уже не проснешься. Не любил Зачарованный Лес людей, как злая собака, науськанная хозяином на соседей. Рыжеволосая всадница на вороной кобыле не была человеком, так же, как и ее спутники — пятеро бесстрастных эльфов на белоснежных конях, но ветви нещадно цеплялись за ее волосы, лошадь уже дважды попадала копытом в кротовьи дыры, а кроны деревьев шумели за ее спиной, словно возмущаясь наглостью незваной гостьи. Кавалькада направлялась в Филест и чем ближе к каменному городу, тем уже становилась тропинка, тем отчаяннее кричали птицы и крепче впивались в плащи колючие шипы. Эльфы, похоже, разделяли чувства леса, но у них был приказ короля. Предводитель всадников остановил коня и обернулся к эльфийке, замыкавшей маленький отряд:

— Тебе лучше ехать следом за мной, Далара. Лес шумит.

— Мне лучше вернуться домой, — невозмутимо ответила женщина.

— Старейшие и король желают видеть тебя в Филесте, и ты поедешь в Филест, — эльф не скрывал раздражения.

— Я и еду. А свой лес утихомиривайте сами. Мне спокойнее, когда никто не дышит в спину.

Женщина отвечала своим не то спутникам, не то конвоирам со снисходительным равнодушием, в глубине души мечтая лишь не упасть с лошади. Она никогда не бывала в Зачарованном Лесу раньше, и, как оказалось, правильно делала. Прохладный лесной воздух комом застывал в ее горле, не желая выходить обратно, каждый вздох давался с трудом, перед глазами плыли черные круги, а пальцы в замшевых зеленых перчатках так сильно вцепились в поводья, что не желали разгибаться. Похоже, правду говорят, что у Зачарованного Леса тысячи глаз и все смотрят прямо в душу. У кого душа нечиста — нет тому дороги в белокаменный город, будь он хоть трижды эльф. Душу этой эльфийки надо было сперва отстирать со щелоком, а потом уже пускать в Филест, но даже волшебному лесу пришлось склониться перед волей короля Ирэдила, и ветви деревьев медленно, неохотно, но расступались в стороны, пропуская всадников все дальше и дальше вглубь чащобы.

В самом городе Даларе стало еще хуже, она с трудом сдерживала рвоту, внутренний голос насмешливо подговаривал: «а ведь как здорово было бы загадить им эти белоснежные плиты», но она удержалась от соблазна. Мало ли что тут делают с осквернителями чистоты, может быть, заставляют мыть стены последующие триста лет. По дороге в королевский дворец им попалось несколько эльфов, все они смотрели на рыжеволосую с грустным осуждением. Трудно было найти другое дитя бессмертного народа, столь далеко отошедшее от путей предков и заветов Творца. Далару это осуждение волновало еще меньше, чем цепляющиеся за волосы ветки — от тех хотя бы болит голова. В нарушение всех правил гостеприимства ей даже не дали отдохнуть с дороги и смыть грязь — так сразу и повели в зал совета, еще раз подтвердив, что она здесь нежеланная гостья. Совет старейшин сидел в своих каменных креслах, не шевелясь, и лица их казались вытесанными из того же камня. Девять одинаковых кресел, и лишь пять из них заняты. Четверо из пришедших первыми к этому времени успели вернуться к Творцу, в том числе и ее собственный прадед, Эларад Золотая Игла из дома Солнца. Впрочем, она больше не принадлежала к его роду. Далара не была первой бунтовщицей среди потомков мудрого Эларада. Ее бабка, единственная из всех эльфиек не пожелавшая вступить в род мужа, основала свою ветвь, и все ее дочери, и дочери ее дочерей с тех пор принадлежали к ее роду — Пылающей Розы. Законодатели до сих пор отказывались признавать женское самоуправство.

Далара Пылающая Роза, прозванная Плетельщицей, во всех отношениях была достойной внучкой своей неугомонной бабушки. Эльфийка королевской крови (Эларад был братом отца нынешнего короля), она открыто предпочитала людей собственным сородичам, изучала грубые людские науки, сожалела, что эльфам недоступна магия людей. Будь она человеком, она давно бы уже заслужила изгнание за свои опыты. Законы империи запрещали разрывать могилы и разрезать мертвые тела, не говоря уже о том, что она творила с животными, но законы людей не распространялись на эльфов, а эльфийские законы не предусматривали таких преступлений. Нельзя же иметь закон, запрещающий растапливать печь новорожденными! Точно также не было у эльфов и закона, запрещающего беспокоить мертвых. Безнаказанность не пошла дерзкой девчонке (еще и пяти веков не разменяла) на пользу — она не скрываясь хранила у себя запрещенные книги, построила дом, в котором проводила свои мерзкие опыты — казалось, ей нравится бросать вызов как смертным, так и бессмертным. В Кавдне она ходила с открытым лицом и ездила верхом, в Империи — давала в своем доме приют изгнанникам, в Ландии — лечила заболевших черной гнилью, а ведь болезнь эта считалась наказанием за грехи, и белые ведьмы отказывались исцелять от нее даже за большие деньги. Говорят, что если боги желают кого-нибудь наказать — они лишают его разума. А Далару боги покарали переизбытком ума, в ущерб всему остальному, включая здравый смысл.

Старейшины смотрели на усталую женщину в дорожном зеленом платье, и на их беспечальных лицах патиной на бронзе проступало сожаление. Вот она стоит перед ними — и каждый, кто посмотрит на нее обычным взором, увидит дитя дома Солнца — королевского дома. Солнечная кровь окрасила ее волосы во все оттенки металла — от тусклой платины до сияющей меди, добавила медвяную теплоту в глаза цвета палой листвы, придала лицу сияющую красоту, редкую даже среди эльфов. Но мысленный взор смотрит в глубину, и старейшины видят, как загнившая янтарная кровь разносит заразу по жилам, как меркнет свет, окружающих любого из детей Творца, как мерзкие черные щупальца пронизывают прекрасное тело, выпивая саму эльфийскую сущность и заменяя ее гнилой слизью. Существо, стоящее сейчас перед ними, все еще Далара Пылающая Роза из Дома Солнца, но старейшины видят, как далеко зашла болезнь, они чувствуют мерзкий запах гнили, и горечь проступает на их лицах. Солнечные лучи превратились в отвратительные щупальца, и даже они, эльфы первого поколения, не знают, как исцелить несчастную, в слепоте своей не признающей себя больной. Впрочем, не им менять законы мирозданья. Скоро Далара-Плетельщица шагнет за последний порог, и мир сам отторгнет ее. Пока же им есть о чем поговорить.

— Совет приветствует тебя в Филесте, Далара Пылающая Роза из Дома Солнца.

Эльфийка усмехнулась — старейшины избрали самую холодную форму приветствия, не обязывающую ни к чему, что же, она ответит тем же:

— Я приветствую совет.

Те, кто считали, что Пылающая Роза не знает обычаев своего народа, ошибались. Далара знала обычаи и традиции не хуже законоговорителей и хранителей как раз потому, что не хотела их соблюдать. Когда-то ее первый учитель сказал совсем еще юной девочке: «Только познав нечто в совершенстве, можно решить, принять его или отвергнуть».

— Совет призвал тебя в Филест.

— Я ответила на призыв совета.

Необходимость подтверждать раздражала. Далара чувствовала себя говорящей птицей в клетке. Знатные дамы заводили себе таких птичек для развлечения, обучая повторять разные забавные словечки. Словно у нее был выбор! При всем своем вольнодумии Далара не осмелилась ослушаться прямого приказа совета старейших и короля. Она хорошо знала своих сородичей — с теми, кто позволял себе подобное кощунство, а такое порой случалось, хотя и крайне редко, неизменно приключалась беда. После войны между Домами эльфы не убивают эльфов, слишком страшна память о резне, из-за которой Дом Луны отправился в изгнание на Лунные Острова и вскоре растворился среди людей. Но и без этого мир оказывался полон опасных неожиданностей. Можно было на ровном месте упасть и сломать шею, в луже утонуть, в трех елях заблудиться. Она и без того ходила по самой грани, и не хотела оказаться еще и вне эльфийского закона. Пока она не перешагнула эту грань — солнечная кровь служит надежной защитой, откажется повиноваться совету — не спасет и родство с королем. Интересно, кстати, почему его нет здесь… Неужели оберегают от столь тяжелого для истинного эльфа зрелища?

— Совет хочет спросить тебя, Далара Пылающая Роза, почему последние триста лет в роду Аэллин рождаются близнецы.

Клацнули челюсти невидимого капкана. Проклятье! Сказать правду — немыслимо, но и солгать — невозможно. Они вывернут ее наизнанку, выдерут с корнем каждую мысль, каждый образ, каждое слово, ничего не спрячешь, как ни старайся. С каждым поколением в эльфах слабела магия, и пришедший первым был неизмеримо сильнее рожденного четвертым, а здесь их было пятеро против одной. Ну почему именно сейчас, когда осталось всего два поколения до цели! Ну что ж, если им нужна правда — пусть вырывают силой. Сама она не отдаст в руки каменным старцам дело всей своей жизни. Терять уже было нечего:

— Очевидно по той же самой причине, по которой обычно рождаются дети. Мужчина познает женщину, его семя сливается с ее женским началом и образуется плод. Не сомневаюсь, что близнецы в роду Аэллин зачинаются тем же самым способом, что и в любой другой семье.

— Триста лет назад ты впервые появилась в их замке. Вскоре после этого у герцога родились близнецы.

— А два года спустя я была в Кавдне, и там случилось страшное землетрясение.

— После этого ты постоянно появляешься в замке.

— Там хорошая библиотека, а герцоги Суэрсен обычно занимательные собеседники. Я бываю и в столичной библиотеке, но у Хранителя не рождаются близнецы. Я всего лишь учусь, и откуда мне знать все тайны творения? В каких-то семьях рождаются рыжие, в других — черноволосые. Я знала семью, где все девочки рождались с шестью пальцами на левой ноге, и знала семью, где мальчики не доживали до десяти лет, умирая от разжиженной крови. Откуда мне знать, почему в роду Аэллин появляются близнецы?

— Ты лжешь перед лицом совета, и твоя ложь может погубить весь мир! Ибо нам явлено, что один из сыновей нынешнего герцога Суэрсен — Тварь, предвестник Ареда, другой же — Звездный Провидец. Но твоя магия исказила их чистоту, и теперь мы не можем понять, кто из них кто!

Далара смотрела на них как на сумасшедших — какой к Ареду Аред?! Какая Тварь, какой Провидец?! И зачем им знать, кто есть кто? Неужели они хотят убить маленького ребенка из-за старых сказок? Безумие… и они смеют обвинять ее в утрате чистоты!

— Я не искажала ничьей «чистоты». Если вы пытаетесь понять, кого именно вам нужно убить — делайте это без моей помощи!

— Ты не можешь отрицать, что изменила их! Как работают эти проклятые узы? В чем их сила?

— Вам этого не понять, Старейшие! Они просто любят друг друга! И если вы убьете одного, будь он хоть трижды «тварь» — погубите и второго!

— Решение уже принято. Так или иначе — Тварь умрет, даже если при этом умрет Провидец. Ведь если Проклятый не вернется, то и в Провидце нет нужды. Без необходимости мы не станем изменять волю богов, но если не будет другого выбора — пусть лучше погибнут оба.

Далара чувствовала, что у нее подгибаются ноги:

— Они еще слишком малы для разделения.

— Мы можем подождать еще год. Но ты должна сказать, кто из них Тварь. Ты создала этих близнецов, Плетельщица, тебе и распутывать клубок. Совет слишком долго закрывал глаза на твои деяния.

— И если я подчинюсь, будет закрывать их и дальше, — с горечью заметила женщина.

— Ты погубишь себя сама, Пылающая Роза.

— Быть может. Но перед этим я постараюсь погубить вас!

— Безумие застилает твой разум. Ты не можешь дольше находиться в Филесте. Отвечай, исполнишь ли ты волю совета.

Голова отчаянно кружилась. И снова нет выбора. Они убьют обоих мальчиков, и все, к чему стремилась Далара, погибнет вместе с этими детьми. Ее мечта, ее надежда, единственный путь сделать этот мир лучше. И это теперь, когда она так близко! Да нет же, тут и выбирать-то нечего, какой же это выбор? Нужно спасать хотя бы одного, если нельзя спасти двоих. Но почему же так сжимается сердце…

— Я исполню. Пусть один из старейших присоединится ко мне на празднике урожая в Суэрсене, и я укажу, кто из близнецов — Тварь. Но вы обещали подождать год.

— Мы исполним слово. А теперь покинь пределы Зачарованного Леса, Далара Пылающая Роза, и помни, что тебе запрещается отныне пересекать его границу. Вне этих земель ты и дальше вольна в своем падении.

Далара, спотыкаясь, вышла из зала, нашла свою лошадь. Ее никто не провожал, никто не смотрел вслед. Она с трудом забралась в седло и вцепилась в уздечку. Тварь они хотят убить… Твари! Какие же твари… Оказавшись за пределами городских стен, она прижалась к лошадиной шее и захлебнулась колючим смехом: они думают, что она может отличить Тварь от Провидца! Она, не верящая ни в Семерых, ни в Ареда, сомневающаяся даже в существовании Творца! Но как же страшно будет выбирать… как же страшно.

LXIV

Начало осени в Суэрсене называли «красной порой». Деревья успевали пожелтеть еще в конце лета, а к первым осенним дням янтарная желтизна переходила в охру и багрянец. Деревья заходящим солнцем полыхали на вечнозеленом еловом фоне, лужи подергивались мелкой рябью, к утру сгущающейся в тонкий лед с хрустом ломающийся под ногами. Холод подкрадывался по ночам, оставлял белые пряди на пока еще зеленой траве, только-только оправившейся от летней жары, а с первыми лучами солнца торопливо уползал на дно озера. Его время еще не пришло.

В первую неделю сентября эльфы, живущие в Суэрсене, отмечали праздник урожая. Каждый год они собирались на берегу реки, специально для праздника возводили шалаши из зеленых ветвей, переплетенных диковинными цветами, каких не было и в герцогской оранжерее. Семьи на неделю переселялись в эти шалаши, пили молодое ягодное вино, только-только успевшее перебродить, ели хлеб нового урожая, прозрачно-желтые кислые яблоки с крапчатой кожицей, лесные орехи и красно-белую бруснику. Парни соревновались в ловкости, девушки танцевали, поглядывая на парней, нанизывали рябиновые нити и плели венки из осенних астр. Мальчишки, закатав штанины, забегали в ледяную речную воду, на спор — кто дальше зайдет и дольше простоит. Девочки дразнили проигравших насмешливыми песенками. Взрослые снисходительно наблюдали за разыгравшейся молодежью и обсуждали торговые дела, обильно смачивая разговоры ягодным вином, горчащим пивом и медвяным взваром. На празднике урожая сговаривались о свадьбах и ценах, узнавали последние новости о сородичах в других краях и о ближайших соседях, дарили друзьям приготовленные за год подарки и выбирали, кто в этом году повезет в Филест зерно и мед, овес и ячмень, сушеную клюкву и яблоки, солонину и вяленую рыбу, кленовый сироп и драгоценную соль. Священную землю Зачарованного Леса нельзя было оскорблять бороной и плугом, потому эльфы-хуторяне со всей империи ежегодно отправляли в Филест обозы с продуктами, а купцы, живущие в городах — ткани и пряности, клинки и кубки, блюда и чаши, меха и лютни, словом, все, чем торговали.

Среди эльфов редко попадались хорошие мастера — вещи, созданные ими, отличались красотой и недолговечностью, украшения для покоев знатных вельмож, бесполезные в повседневной жизни. Не иначе как поэтому они предпочитали торговать, покупая и перепродавая сделанное людьми. В Суэрсене был всего один большой город, да и то, как посмотреть — по сравнению с Суремом и не город вовсе, а так, деревушка, потому эльфы жили на хуторах, занимаясь тем, что у них получалось лучше всего — земледелием. А земля не терпит легкости и пустого украшательства, волей неволей эльфам в Суэрсене пришлось измениться, перенять обычаи местных крестьян, и теперь их праздники ничем не отличались от таких же людских, хотя смертных туда в силу традиции не допускали — за единственным исключением. Откуда пошел обычай приглашать герцогскую семью на праздник урожая, успели забыть даже эльфы, что уже говорить о людях. Скорее всего, из благодарности: князь Аэллин позволил эльфам поселиться на его землях и не взимал с них налог задолго до того, как княжество присоединилось к империи. В последний день праздничной недели вдоль берега устанавливали столы, хозяйки пекли пироги с яблоками, каждая по своему рецепту, стараясь превзойти соседку, а мужчины собирали огромные вязанки хвороста. Ближе к вечеру зажигали высоченные костры, столы уставляли упоительно пахнущей сдобой. Праздник начинали с наступлением темноты, тогда как раз и приезжал герцог со своей семьей. Праздновали всю ночь, спать не ложились, даже маленькие дети сонно лупали глазами, но не уходили в шатры. Вместо молодого слабого вина выкатывали бочки старого меда, выдержанного не меньше пяти лет, пился он как родниковая вода, веселил и согревал, и выпей хоть целую бочку — утром будешь свеж, словно всю ночь спал в собственной постели. Музыканты играли не переставая, девушки танцевали босиком, едва касаясь кончиками пальцев примерзшей травы. Специальные судьи следили, какой пирог съедали в первую очередь, испекшая его признавалась победительницей, ее обсыпали сухими яблочными семечками и торжественно награждали огромной скалкой. С первыми лучами рассвета костры заливали речной водой, праздник заканчивался. Днем разбирали шалаши, убирали мусор, собирали посуду и подмокшие скатерти, увядшие рябиновые бусы вешали на ветки деревьев, для птиц, оставшееся молодое вино выливали. Через несколько часов на берегу не оставалось следов многодневного празднества, только остывшая зола на месте кострищ. Детей усаживали на телеги, сговоренные невесты уезжали вместе со своими женихами и все отправлялись по домам, до следующего праздника урожая.

Леар и Элло с нетерпением ждали праздника урожая — подумать только, целую ночь на улице, и никто не отправит спать, а сидеть они будут за одним столом со взрослыми! И никакой няни поблизости, только мама и отец, но они тоже в гостях, им не до того будет! Элло строил на эту ночь большие планы: вино, не горячее, от больного горла, а из кубка, по-настоящему, сколько угодно сладкого пирога, и, самое главное — речка. Ну и что, что вода холодная! Он утром всегда умывается самой холодной водой, это неженке Леару подогретую приносят! Леара больше интересовали эльфы, недавно он отыскал в библиотеке большую книжку со страшными историями про эльфов, которые крадут детей из деревень и кушают их. Он, конечно, не верил, что их с братом съедят при родителях, но очень хотел посмотреть на живых людоедов, в книге на картинках у эльфов были огромные зубы, вылезающие изо рта чуть ли не до колен, и с них капала кровь. А еще у эльфов были острые красные когти, тоже в крови, а глаза у них были узкие и черные. Увидишь такое во сне — подушкой не отмашешься, но если отец не боится, то и Леар тоже не испугается.

Соэнна весь день находилась в отвратительном настроении. Утром она в очередной раз поспорила с мужем и, как обычно, проиграла. Теперь она отводила душу, жалуясь Марион:

— Он с ума сошел! Детей на всю ночь на речку! Там же туман, сыро, ветер!

Марион неуверенно возразила:

— Так ведь обычай такой. Всю семью зовут, нельзя отказываться, еще решат, что брезгуем.

— Да какая мне разница, что решат крестьяне! Они на моей земле живут! — От возмущения у герцогини перехватывало дыхание.

— Это же не просто крестьяне, а эльфы.

— Эээльфы, — передразнила Соэнна, — какая разница? Также в грязи землю пашут! Леар кашляет, обязательно простудится, а Элло точно что-нибудь учудит!

— Я бы с вами поехала, но нельзя — обычай такой. Не переживайте вы так, госпожа, Иннуона с Ивенной покойный герцог каждый год на праздник брал, вон, выросли здоровые.

— Ему ваши глупые обычаи дороже детей!

— Да все хорошо будет, там костры жгут всю ночь, побегают вокруг часок-другой, спать свалятся. А вина выпьют — так скорее уснут.

— Вечно все не как у людей!

Марион вздохнула — что тут скажешь, в роду Аэллин и в самом деле многое было не как у всех остальных. Придется Соэнне смириться, это сейчас дети маленькие, к маминой юбке жмутся, а подрастут — будут на отца похожи. Кровь в роду сильная, как ни разбавляй — не перебьешь. Лучше уж делать, как испокон веку заведено. Отказалась леди Сибилла дочь на воспитание отдать, кому от этого лучше стало? А вырастили б по обычаю, у родственников, вышла бы замуж в шестнадцать, а не в двадцать восемь, да и Иннуон бы с женой по-хорошему жил, о сестре не тосковал. Ясное дело, детей герцог на праздник в пику Соэнне тащит, а все-таки оно и к лучшему.

— Давайте я лучше одежду теплую приготовлю, и одеяла вам с собой сверну. Одно подстелите, вторым укроете — будут спать, как дома в кровати.

* * *

Праздничная ночь началась: герцог осушил первый кубок, за землю, что дает хлеб и мед, эльфийский старейшина поднял второй кубок за хозяина благодатной земли, на чем торжественные речи закончились. Иннуон повернулся так, чтобы лучше видеть танцующих девушек, Соэнна мрачно наблюдала, как ее драгоценные отпрыски разрисовывают скатерть яблочным повидлом, выдавленным из пирога. Она твердо решила, что не станет вмешиваться, даже если близнецы подожгут ножки стола — муж настоял на соблюдении традиции, пусть вместе с традицией и сыновей блюдет. Как герцогиня и предполагала, долго за столом близнецы не усидели. Элло соскользнул со скамьи, опрокинув при этом кубок на расплющенные останки пирога, и присоединился к мальчишкам, затеявшим игру в мяч. Леар окинул игроков задумчивым взглядом и решил обойти весь стол кругом. Может быть, жареных детей поставили подальше от гостей, чтобы не пугать? Но пока что ему попадались только пироги с яблоками. К погрузившемуся в размышления мальчику подошла рыжеволосая эльфийка:

— Ты что-то ищешь, — она быстро глянула на запястье малыша, — Леар?

Даже при свете костра можно было заметить, как покраснел мальчик. Он понимал, что задавать подобные вопросы невежливо, и будь тут отец, а уж, тем более, мама, влетело бы ему как следует, но родители были далеко, а эта красивая дама совсем рядом и он решился:

— Я думал, тут будет мясо.

— Мясо? Ты не любишь пироги?

— Люблю, просто…

Дама поощрительно улыбнулась, хотя и несколько неумело, более внимательный наблюдатель мог бы подумать, что у нее мало опыта, и доверительно наклонилась поближе к мальчику. Леар вздохнул:

— Я читал в книжке…

Но дама перебила его с удивлением:

— Ты умеешь читать?

— Уже давно, — с гордостью сообщил ей мальчик.

— А твой брат? Вы вместе читаете?

— Нее, он не умеет. Говорит — скучно. А мне — не скучно.

— Так ты говорил про книжку?

— Ну да, там еще картинки были, с эльфами, только там совсем не такие, — Леар покосился на ногти женщины — острые, но кровь, вроде бы, не капает.

Далара усмехнулась — кажется, она уже поняла, о какой книжке идет речь. Ай да герцог, с эльфами дружит, а «Предания Зачарованного Леса» в библиотеке держит! А мальчик, похоже, не из трусливых, из любопытства готов поинтересоваться у страшной эльфийки, где именно спрятаны поджаренные детские тушки. Леар отвел взгляд от ее рук:

— А еще там про девочку было, она пошла в лес, а эльфы ее поймали, зажарили и съели. Это ведь больно, я на кухне один раз горячую сковородку тронул — потом вот такой пузырь вырос, а Элло не трогал, он только сказал, что она просто так горячая, а я — девчонка.

— И ты решил поискать, где тут спрятали загубленных детей? А не боишься, что мы и тебя съедим?

— Неа, — мальчик тряхнул головой, — вам отец не даст. Он герцог, у него много стражников с мечами.

— Но здесь же их нет.

— Ну вы же знаете, что они есть! — Мальчик был непоколебимо уверен, что дружина герцога Суэрсен — самая грозная сила в мире.

— А может, мы такие голодные, что не испугаемся твоего отца? Или съедим и его тоже?

— А в книжке было, что вы только маленьких детей кушаете, потому что большие — жесткие, а еще взрослые бывают жрецами, а жрецы для вас — ядовитые! Потому что вы, — мальчик на мгновение замолчал, вспоминая точное слово, — аредово отродье!

— Хорошо, уговорил, сегодня мы тебя кушать не будем.

— А завтра я уже дома буду! И Элло тоже, — торопливо добавил Леар, — его тоже кушать нельзя!

— А почему? Он же тебя дразнит, вот, сковородку горячую подсунул, и вообще — он старший.

— Все равно! Он мой брат! — Мальчик стал озираться вокруг, ища своего близнеца, вдруг его уже зажарили, пока он тут разговоры разговаривает!

— Не волнуйся, Леар. Я тебе открою страшную тайну.

Леар даже поднялся на цыпочки, чтобы лучше слышать, он очень любил тайны. Возможная печальная участь Элло была на время забыта, тем более, что он знал, что на самом деле с братом все в порядке. Далара наклонилась еще ниже, и тихо сказала:

— Эльфы вообще не едят людей. — Но по ее лицу промелькнула едва уловимая грусть.

— Но в книжке же написано! — До сих пор Леар пребывал в блаженной уверенности, что все написанное в книгах — святая правда.

— Книжка помнишь как называется? «Предания Зачарованного леса». А предание — это все равно что сказка.

— Сказки не такие!

— Не такие, — согласилась Далара. — Предание получается, когда люди чего-то не понимают, но боятся. Вот пошла та девочка в лес и не вернулась. Может, ее волки съели, а может, просто заблудилась, никто же не видел. А придумали, что ее эльфы скушали, чтобы другие дети боялись и в лес не ходили.

— А почему нельзя про волков предание написать?

Далара вздохнула — не станешь же объяснять четырехлетнему мальчику, что в природе людской обвинять в своих бедах других, непохожих. Но и сказать: «ты еще маленький, потом поймешь», она тоже не могла. И потому, что привыкла уважать чужое стремление к знаниям, и потому, что у этого мальчика, с такими умными блестящими глазами, могло не оказаться никакого «потом». Далара ведь солгала своему собеседнику — иногда эльфы съедали маленьких детей. Впрочем, взрослыми они тоже не брезговали. Пылающая Роза поморщилась, отгоняя воспоминания — мальчик ждал ответа.

— Понимаешь, все знают, что в лесу живут волки, но не боятся их и ходят в лес. Волки — они привычные, их все видели, все знают. А эльфов те люди никогда не видели, неизвестное всегда страшнее кажется.

Леар задумался:

— Так что, в книжках пишут про то, чего боятся?

— Не во всех, но часто.

— И там может быть неправда?

— Чаще, чем правда.

— А как отличать?

— Не знаю, Леар, — очень серьезно ответила ему эльфийка. — Я прочитала очень много книжек, но все равно иногда не могу отделить правду ото лжи. Это самое трудное.

Их разговор прервал женский крик: «Элло!»

— Мама кричит, — Леар побежал на звук, к воде.

Элло, ускользнув от бдительного присмотра под предлогом игры в мяч, как и собирался, при первой же возможности отделился от играющих, и полез в речку. Ледяная вода обожгла голые ноги, но он упрямо шел вперед, пока не перестал ощущать под ногами дно. Плавать мальчик умел, но никогда не пробовал делать это осенней ночью, да еще и в одежде. Скоро вода перестала казаться обжигающе горячей, и стало холодно, а самое главное — никто не увидел его подвиг, некому было восхититься отвагой храбреца! Элло развернулся и собрался плыть назад, но обнаружил, что стоит на одном месте, а берег ни на капельку не приблизился. Он еще сильнее заколотил по воде руками и с нарастающим испугом понял, что ноги не желают шевелиться, и только тогда заорал во все горло.

Когда Леар подбежал к берегу, высокий и по пояс промокший эльф как раз передавал Соэнне мокрого Элло. Ему и плыть-то не понадобилось — два шага сделал и вытащил из воды барахтающегося мальчишку. Герцогиню трясло: ей не нужно было смотреть на запястье сына, она и так знала, что это ее любимец. Как же, спать он спокойно будет! Прибежавший на крик Иннуон многозначительно посмотрел на мокрого голого ребенка, которого растирали в четыре руки на одеяле. Он тоже знал, кто из его сыновей обычно шалит подобным образом. Хорошо еще Леар с возрастом поумнел, и уже не поддавался на все подначки старшего брата. Соэнна набросилась на мужа, не стесняясь посторонних — пережитый ужас требовал выхода:

— Теперь вы довольны?!

— Ничего с вашим драгоценным сыном не случится. Разве что мягкое место пару дней болеть будет. Порку он заработал.

— Вы что же, еще и наказывать его собираетесь? — От возмущения Соэнна даже пришла в себя. Как будто он и так недостаточно нахлебался воды и страха! А ведь еще и горячка может случиться, не дай боги.

— Собираюсь, сударыня. Давно пора. Или он научится себя вести как следует или не доживет до пятилетия.

Мальчика, тем временем, растерли, напоили горячим медом, и, завернув в одеяло, уложили спать в одном из шалашей. Праздник продолжался, на размолвку супругов эльфы деликатно не обратили внимания, Леар со вздохом побрел в шатер, приткнулся к теплому боку брата. Скоро оба мальчика крепко спали.

* * *

Далара стояла у догорающего костра, обхватив плечи руками. Волосы, вобравшие утреннюю морось, казались непомерно тяжелыми, время от времени она встряхивалась, словно пыталась сбросить невидимый груз, и снова застывала, глядя в огонь. К ней подошел сребровласый эльф в тяжелом малиновом бархатном плаще, неуместном среди добротных шерстяных одежд местных хуторян. На лице его вечным отпечатком застыла каменная невозмутимость Филеста:

— Который из них, Далара? У тебя была ночь.

Эльфийка ответила не сразу, внезапно осипший голос показался ей чужим, утратившим саму способность производить мелодичные звуки:

— Вам нужен старший.

— Элло?

— Да.

— Ты уверена?

— Проверьте сами, — в усталом безразличии тенью промелькнула насмешка — Далара знала, что никто не сможет опровергнуть ее слова.

Эльф, не говоря ни слова, развернулся и отошел от костра. Далара смотрела на небо, уже с самого утра затянутое серыми тучами — начиналась настоящая осень. Себя не обманешь — она убила этого мальчика также верно, как если бы сама затянула на его тонкой шее удавку. Элло, красивое имя, напоминает о звездах… Леар останется жить и успеет узнать, что в книгах ложь попадается куда чаще правды, а верить можно только собственным глазам и рукам, и то — до первого обмана. Ему будет тяжело — опасно рвать узы так рано, но он выживет. И через двадцать лет они будут сидеть в библиотеке замка Аэллин, пить карнэ с корицей и беседовать об устройстве мира и смысле жизни. И Леар никогда не узнает, что остался жить лишь потому, что на празднике урожая заговорил с незнакомой эльфийкой. Много страшного и грязного рассказывали про Далару Пылающую Розу и среди эльфов и среди людей… многое из этого было правдой, но она не смогла убить ребенка, которому заглянула в глаза.

LXV

У герцога Суэрсен не было причин отказать наместнице в маленькой любезности. Он сознавал, что вовремя оказанные маленькие любезности позволяют в будущем избежать больших одолжений. Герцог еще раз просмотрел список: те же самые книги, что отобрал секретарь. Наместница нескоро забудет, благодаря чьей нерасторопности ей пришлось просить герцога Суэрсен об одолжении. Господину Пасуашу не помешает выволочка — аж лоснится от самодовольства. Иннуон вызвал библиотекаря и приказал принести ему книги, посмотреть, что за шедевры привлекли внимание наместницы. Герцог, как и наместница, слыл книгочеем, но из трех названий в списке знал только одно — «Плач о Битве Луны и Звезды», редкий манускрипт, единственный в своем роде. Обычно эльфийские книги попадали к людям уже в переводе, или же эльфийские слова переписывались буквами имперского алфавита, поскольку мало кто из людей, даже говорящих на языке эльфов, понимал их письмена. Этот же манускрипт был написан двумя способами: сначала шел эльфийский текст, выполненный эльфийскими знаками, а потом — тот же самый текст обычным алфавитом. Бесценная книга для желающих овладеть эльфийской письменностью. Две другие книги он видел первый раз. Какое-то «Сказание о храбрых деяниях и погребении Воителя» и «Перечень великих деяний Золотого Ордена». Иннуон улыбнулся — мало кто в империи мог похвастаться, что не знает все книги в своей библиотеке. Библиотекарь тем временем вернулся и положил манускрипты на стол. Герцог жестом велел ему задержаться:

— Что вы можете сказать про эти книги?

— «Плач о Битве Луны и звезды» — уникален, одна из жемчужин вашей библиотеки. Насколько мне известно — оригинал хранится в библиотечной башне Сурема, а кроме вашей копии сохранилось всего три.

— Так это копия?

— Разумеется, ваше сиятельство. Оригинал — воистину бесценен.

— Странно… зачем может понадобиться копия, если есть оригинал?

— Возможно, для сличения текста.

— А у кого остальные три?

— Одна в библиотеке герцога Нэй, одна — в столичной храмовой школе Лаара, третья предположительно в библиотеке Дома Феникса.

Иннуон ничего не понимал: у наместницы есть не только оригинал, но и одна из копий. Зачем ей вторая? Может, она решила собрать у себя все три? Но Дейкар свою книгу не отдаст. Под ложечкой слабо шевельнулся червячок сомнения: слишком много странностей. Герцог отложил эльфийскую рукопись в сторону и протянул библиотекарю «Перечень великих деяний Золотого Ордена».

— О, это весьма любопытный текст, точнее, текст сам по себе неинтересен, скорее, курьезен, но другой такой книги вы не найдете нигде.

— Золотой Орден… маги закона? Те, что зачаровали статую короля?

— Вы совершенно правы, статую и не только. А эта книга, — библиотекарь раскрыл обложку и протянул Иннуону, — смотрите сами.

Герцог в недоумении уставился на текст, перевернул страницу, недоумение возросло, он быстро перелистал книгу до конца:

— И как это понимать?

— Строго в соответствии с заглавием, ваше сиятельство. Это перечень дат, в которые тот или иной маг Золотого Ордена совершил великое деяние. Имена магов держались в тайне, а описывать великое деяние нет никакого смысла, знающие и так поймут по дате, а остальным и понимать незачем.

— У этого ордена все книги такие?

— Увы, ваше сиятельство, никаких других книг после них не осталось. Золотые маги отличались еще большей скрытностью, чем огненные.

Иннуон взял в руки последнюю книгу, задумчиво перелистал, не глядя на выцветшие буквы. Он помнил этот черный кожаный переплет: в тот день, когда Квейг впервые приехал в замок, когда Иннуон еще не был женат и узы, пусть ослабевшие за три года войны, по-прежнему удерживали его с Ивенной вместе. Она уже тогда предчувствовала, чем все закончится, нет, это он предчувствовал, а она… она знала. Иннуон улыбнулся воспоминаниям: родственники кишмя кишели по всему замку, словно блохи на бродячем музыканте, Ивенна пряталась от них в библиотеке. Он тогда зашел, чтобы познакомить сестру с Квейгом, боги великие, кто же мог подумать… Книга оказалась занудной, но дядюшки и тетушки навевали на сестру еще большую тоску. Что же она еще говорила? Какое-то погребение военачальника, обряды, старое наречие… Он утащил ее переодеваться, книга осталась лежать, интересно… она ее потом дочитала? Наверное, нет… тогда было уже не до чтения: свадьба, брачная ночь, скандал, потом заболела мать… Нет, эту книгу наместница не получит. Для нее это просто образец старинного шрифта, а для Иннуона — тонкая нить между ним и сестрой, одна из немногих оставшихся. Пускай сама Ивенна давно уже забыла про скучное описание погребального обряда, он прочитает книгу — и на один крохотный шажок станет к ней ближе. Оставшиеся книги он протянул библиотекарю:

— Упакуйте как следует, я хочу отправить их наместнице, — а сам подвинул к себе чернильницу, нужно было написать вежливое объяснение, почему вместо трех книг Энрисса получит только две. А потом написать еще одно письмо Ивенне.

Иннуон никогда не отправлял их, но писал каждую неделю. Рассказывал о детских шалостях, делился последними новостями и планами, философствовал, сочинял стихи, украшал поля быстрыми карандашными набросками. А потом запечатывал письмо в конверт и клал к остальным, в старинную шкатулку из алмазной ели. Женщины рода Аэллин хранили в ней драгоценности, но Ивенна, уезжая, не взяла ничего, и Иннуон, уже потом, забрал шкатулку в свой кабинет. Надо было отдать ее Соэнне, но жена так и осталась для герцога чужой, и он не хотел признавать ее неотъемлемой частью рода. Пускай Ивенна отреклась от прошлого — он сохранит все, даже зная, что возврата не будет. Поэтому он и не отправлял письма: пока они лежали в шкатулке, можно было представлять себе, как Ивенна, сидя у камина, распечатывает конверт, пробегает глазами по строчкам, улыбается, перечитывает снова и снова. А если отправить письмо на самом деле — она даже не станет читать. Да и потом… откуда в Квэ-Эро камины?

Строчки быстро ложились на бумагу: праздник урожая и искупавшийся в ледяной воде Элло. Маленький негодник даже не простудился. От порки Соэнна его спасла, но в следующий раз на праздник он поедет только когда научится себя вести. Марион подвернула ногу, что-то неудачно, до сих пор хромает. Взяли нового стражника, племянник капитана, раньше служил в гвардии наместницы, не выдержал, вернулся домой. Военачальник совсем с ума сошел — нарядил гвардейцев в петушиные мундиры, непотребные девки и то скромнее одеваются, вот парень и сбежал, и положенных трех лет не отслужив. Надо было бы проучить, чтобы знал на будущее, как в чужих землях счастья искать, но капитан очень за него просил. Иннуон вспоминал все, что случилось за прошедшую неделю, набралось так много мелочей, что про книгу он рассказывал уже на третьей странице письма, на этот раз жалея, что Ивенна никогда не прочитает его послание. Иннуона не оставляло чувство неуверенности, и только Ивенна, одна кровь с ним, смогла бы разделить эту смутную тревогу. Он запечатал письмо печатью с крылатым драконом и положил в шкатулку. Пусть пока полежит там, быть может, однажды он наберется решимости и отправит его Ивенне.

LXVI

Энрисса сидела в кресле и раздраженно кусала губы. Ванр читал письмо от герцога Суэрсен и понимал, что выразительным молчанием он не отделается. У Энриссы не было в обычае дважды наказывать за одну и ту же провинность, но для данного случая она, пожалуй, сделает исключение — сумей Ванр вынести книгу из замка, можно было бы уже покончить с этой историей. Он и сам понимал, что сплоховал, но, право же, чем дальше, тем сильнее Ванра раздражали высочайшие выволочки. Он не понимал, как можно утром разносить мужчину в пух и прах, а вечером ожидать от него проявления горячей страсти. Пришлось даже обратиться к белой ведьме, зелье помогло, но на душе осталось неприятное послевкусие. Он вздохнул, нечего оттягивать неизбежное:

— Прикажете распорядиться?

— Нет еще. Вы представляете, какой поднимется шум?

— Если это будет несчастный случай…

— Даже так. Это ведь герцог Суэрсен. Сразу же найдут сотню причин, по которым мне это было выгодно. Старая традиция… герцог Суэрсен не может быть лоялен, даже если вдруг захочет.

— Найдут сотню — не страшно. Главное, чтобы не остановились на одной. Пока будут шуметь — можно отправить в Суэрсен временного управляющего от короны и вывезти хоть всю библиотеку целиком.

— Опекунство должен получить кто-то из родственников.

— Их там слишком много, пока будут выбирать — все успеем. Вдова, — тут Ванр несколько запнулся, — не будет мешать.

— Вот как, — сухо заметила наместница.

— Я бы даже сказал, она не сильно расстроится, став вдовой. Герцог не самый любезный супруг. Кроме того, он предпочитает младшего сына, а герцогиня — наоборот. Она постоянно боится, что герцог найдет способ обойти законы наследования. — Ванр замолчал, понимая, что проявляет подозрительную осведомленность.

— А герцогине двадцать лет. Подходящий возраст для второго замужества. — В голосе Энриссы появилась опасная вкрадчивость.

— Не думаю, что она согласится потерять титул. В любом случае, леди Соэнна не откажется от вашего покровительства. Особенно если ее не разлучать с сыновьями.

Энрисса недобро улыбнулась:

— Нет, господин Пасуаш. Прекрасная леди Соэнна пока что останется замужней дамой. Я попытаюсь еще раз.

— Но ваше величество, вы только привлечете его внимание к книге!

— После второго отказа мы точно будем знать, что делать.

— Это и сейчас очевидно!

— Я бы не сказала. Герцог, должно быть, привязан к сестре. Вы же знаете про эти загадочные узы, — Энрисса не скрывала своей брезгливости.

— Он выдал ее замуж.

— Это еще ничего не значит.

— И как вы будете его уговаривать?

— Попрошу прислать книгу в столицу на время, чтобы мои переписчики смогли во всех подробностях скопировать шрифт. А потом потеряю.

Ванр вздохнул, он надеялся, что Энрисса сама заметит еще одну трудность, но, похоже, это был тот редкий случай, когда секретарь оказывался прозорливее своей госпожи:

— Ваше величество, в письме сказано, что герцогиня Ивенна любила эту книгу. Наверное, не за красивый шрифт. Она должна была прочитать текст.

— Я знаю, — спокойно отозвалась Энрисса.

— Я должен что-либо предпринять?

— Зачем? Герцогиня замужем уже пять лет. Слишком поздно останавливать ее теперь. Подозреваю, что она просто не поняла смысл текста, вы же сами видели, какой там запутанный диалект. А то и бросила читать на середине, шрифт-то выцвел.

— Но тогда откуда столь трепетное отношение к книге у герцога?

— Не знаю, — с раздражением бросила Энрисса, — может он боготворит все, чего касалась рука его возлюбленной сестры.

— Рассказывали, что герцогиня уехала с женихом в большой спешке, не взяв с собой даже смену одежды. Кто его знает… Но герцог показался мне пускай и не самым приятным, но все же вменяемым человеком.

— Он может кукарекать за закрытыми дверями. Отправьте письмо сегодня же, и прикажите вашему человеку продумать подходящий несчастный случай, но ничего не предпринимать без моего распоряжения. И займитесь, наконец, делами. Я хочу видеть запись вчерашнего заседания Высокого Совета на своем столе через час. И будьте так любезны писать разборчиво, иначе вам придется читать вслух.

Ванр поспешно откланялся. Займитесь делами, как же! За одну вину два раза не секут, но всегда можно найти новые преступления. Теперь ей не нравится его почерк, завтра не устроит прическа, послезавтра — цвет камзола. И так каждый день, пока эта треклятая книга не окажется, наконец, в камине. Все восхищаются выдержкой наместницы, она никогда не позволяет себе сорваться на придворных или чиновников, зачем? Для этого у нее есть безотказный и безропотный секретарь, готовый к услугам двадцать четыре часа в сутки, в любое время года.

LXVII

Магистр Илана разбиралась в винах — недаром перебродивший сок виноградной лозы называют эликсиром жизни и кровью богов. Впрочем, выдержанное ягодное или яблочное вино ничем не уступает виноградному. Винные погреба ордена Алеон могли привести подлинного ценителя в состояние, близкое к помешательству. Что может быть мучительнее выбора между легендарным лоренским в глиняной бутыли, двойным стеклянным сосудом из Ландии — в одной половине багряно-красная настойка из карнэ, в другой — молочно-белый сливочный ликер. А крошечные бутылочки с фруктовыми винами, каждая в форме соответствующего фрукта? А дубовые бочки с золотистым ячменным настоем, такой крепости, что его нельзя пить неразбавленным? А полынная настойка, изумрудно-зеленая, тягуче-сладкая, от которой остается освежающая горечь во рту, а перед глазами возникают удивительные картины, яркостью своею превосходящие унылую реальность?

К счастью, Илана решила не подвергать своего гостя мукам выбора и безошибочно поставила перед ним бокал его любимого «Золотого ручья», белого вина из Квэ-Эро. Гость с удовольствием пригубил вино:

— Изумительно. Тот год был самым лучшим, жаль, что все хорошее быстро заканчивается.

— Зависит от предусмотрительности. — Илана поднесла к губам свой бокал, по комнате поплыл упоительный яблочный аромат.

— Да, вы весьма предусмотрительны, любезная Илана, — магистр Ир растянул губы в подобие улыбки. — Но, как я уже заметил, всему хорошему рано или поздно приходит конец. Вы меня понимаете.

О да, Илана понимала: вчера вечером алая птица от Анры принесла вежливую просьбу магистра Ира о встрече. И вот он сидит в ее кабинете, пьет ее вино и не торопится перейти к делу. Не рассчитывает же магистр Ир, что Илана рассыплется в извинениях и попросит вернуть провалившуюся прознатчицу в нежные руки белых сестер. Илана знала правила игры:

— Не совсем, уважаемый магистр. В этом мире рано или поздно заканчивается все, а не только хорошее. Смертным лучше не задумываться о бренности всего сущего. Оставьте эти материи эльфам.

Ир сделал еще глоток:

— И все же — жаль. Такая утрата… у девочки был талант.

— Да, последнее время вам не везет с учениками. — Илана попыталась ответить ударом на удар.

— Ну почему же, в этом случае мне очень повезло. Вы забыли, что у всякого лезвия две стороны.

— Чушь, девочка ничего не знала.

— И не нужно, милая Илана, и не нужно. Достаточно уже того, что она была моей ученицей и моей любовницей.

Белая ведьма побледнела:

— Вы не посмеете этим воспользоваться!

— Почему бы и нет? Мне давно уже надоела эта мышиная возня. Достаточно сообщить вашим девам, что они могут перестать быть девами, и приобрести еще больше могущество, чем сейчас, и в мире останется всего один магический орден.

— Мы служим силе жизни!

— Я в курсе, — маг не скрывал широкую улыбку. Если возвращение мужской силы зажравшимся купцам еще можно было с грехом пополам притянуть под «служение жизни», то безболезненное избавление от плода — уже никак.

— Зачем вам это нужно? Нельзя сказать, что между нашими орденами дружба, но все эти старые счеты — скорее дань традиции, чем подлинная необходимость.

— Вся эта империя держится на традициях.

— Тем более неразумно вынимать камень из фундамента.

— Не спорю, не спорю… чем старше становишься, тем меньше жаждешь потрясений.

Илана сжимала в пальцах тонкую ножку опустевшего бокала. Проклятый маг взял их за горло. Сейчас попугает еще немного, и начнется торг. И на этот раз придется купить все, что предложат, по любой цене. Будет трудно объяснить такую уступчивость старшим сестрам. В свое время Илане пришлось приложить немало усилий, чтобы прорваться на самую вершину, не хотелось даже и вспоминать. Молодость до сих пор выходила ей боком. Хотя и говорят, что это быстро проходящий недостаток, но, пока Илана взрослела, прочие влиятельные сестры старели, и разрыв не сокращался.

— Я рада, что мы сошлись во мнении. Но, предполагаю, у вас есть и конкретные предложения?

Ир кашлянул, пряча смешок: выдержки магистру Илане по-прежнему недоставало. С коллегой Арниумом Ир мог бы вести любезную беседу ни о чем на протяжении часов, терпеливо ожидая, кто сдастся первым, а белая ведьма предпочитала идти напролом.

— Моя дорогая госпожа, вы же знаете, как изменчив этот мир, вопреки нашим наилучшим устремлениям. Сегодня может понадобиться одно, завтра — другое, я могу лишь надеяться, что после нашей милой беседы между орденом Дейкар и орденом Алеон не останется никаких разногласий, — последние слова он выделил особо.

— И как долго между нами не будет разногласий?

— Надеюсь, что навсегда. Вы ведь не собираетесь отказываться от служения жизни?

— Если окажется, что наши разногласия сглаживаются слишком стремительно — сестры могут избрать другого магистра.

— О, мне доставляет несказанное удовольствие иметь дело именно с вами, дорогая Илана, но право же, не думаю, что новый магистр что-либо изменит.

Илана поднесла к губам пустой бокал: при таком раскладе Иру все равно, кто будет магистром белых ведьм. Удавка подойдет на любую шею.

— И все же, какие именно разногласия нужно уладить в первую очередь?

— Не торопите события, Илана, еще не время. — Маг потянулся в кресле, — разговаривать с вами — подлинное удовольствие, но мне пора идти. Меня ждет одно неотложное дело. До следующей встречи, дорогая. Ах да, у вас не найдется часом еще бутылочка того урожая?

Проводив мага, Илана заперлась в кабинете — в таком настроении ей лучше было оставаться в одиночестве, иначе попавшиеся под горячую руку магистра сестры смогут с полным основанием жаловаться на несправедливые взыскания. Проклятье! Столько лет все шло по плану, Анра, золотая девочка, сумела подобраться к Иру и став его ученицей — сохранила верность ордену. Что толку теперь от всех ее донесений… единственный путь сохранить орден — подчиниться. Но кто же знал, что девушки, попавшие в орден Дейкар, и в самом деле способны овладеть их магией. «Бедная Анра», — Илана вздохнула, она ничем не могла помочь девушке. Скорее всего, ее уже нет в живых. Если повезло.

* * *

Ир не солгал — у него была причина поторопиться с возвращением домой, причем весьма приятная. Обряд подчинения требовал огромных усилий, но она того стоила — его Анра. Он слишком привык к ней за эти годы, чтобы вот так просто расстаться. О, ее предательство могло бы стать для магистра серьезным ударом, но все обернулось к лучшему. Теперь у него в руках идеальное средство убеждения для белых ведьм и идеальная любовница. Преданная, боготворящая своего господина, знающая все его привычки и предпочтения. На обучение другой девушки ушло бы слишком много времени и сил, и ни одна из них не смогла бы сравниться с Анрой. Да и для девушки так только лучше — потеряв магические способности, она приобрела взамен безмятежное спокойствие. Отныне единственное, что ее может встревожить — недовольство во взгляде господина.

LXVIII

Не иначе, как промозглая погода принесла с собой невнятную тревогу, охватившую замок — все валилось из рук. На кухне постоянно ругались: то сметана закисла, то тесто не поднялось, то поваренок задремал и подпалил окорок. Не лучше обстояло дело и на конюшне: лошади нервничали, кусались, а драгоценный кавндиец, которого герцог привез с войны, и раньше донимавший конюхов своими капризами, теперь и вовсе захворал, воротил морду от самого лучшего ячменя и только жадно пил холодную воду. Слуги клялись всеми богами, что в старой башне опять появился призрак Молчаливой Ильды, несчастной сестры Маэркона Темного. Дескать, бродит она с мертвым младенцем на руках и вздыхает тяжко-претяжко. Каким образом призрак бедной женщины умудрился вернуться в родные края из обители в Суреме, где Ильда умерла и была похоронена, никто не задумывался. Мало ли что привидению в голову взбредет. Но заходить в старую башню служанки отказывались наотрез — было поверье, что если какая женщина Ильду с младенцем увидит — только мертвых рожать будет. Герцогская семья не избежала всеобщего поветрия: герцог и раньше-то редко захаживал в спальню к супруге, а теперь и вовсе перестал. Горничная герцогини под большим секретом рассказала своей младшей сестре, работавшей в прачечной, что госпожа Соэнна никак не может забыть столичного чиновника, а герцогу это ох как не по нраву. Прачка поделилась тайной, опять-таки, по секрету, с напарницей, та рассказала своей тетушке-ткачихе, и уже через три дня вся прислуга только и обсуждала, кто прав, кто виноват. Женщины сочувствовали герцогине: от такого мужа к кому угодно за ласковое слово побежишь. Мужчины, разумеется, были на стороне Иннуона: мало ли, каких там слов хочется, вышла замуж — так честь блюди. И вообще, добрый у них герцог, другой бы сразу научил жену уму разуму. И тут же с удовольствием расписывали, как баб уму разуму учат. Даже дети притихли, перестали бегать по замку сломя голову. Всех шалостей — Элло ночью в старую башню пробрался, хотел привидение увидеть, но постыдно заснул на сторожевом посту, там его под утро и нашел факельщик. А в остальном — просто душа радуется, исправно занимаются, младший старшему помогает с грамотой, старший младшему показывает, как правильно меч держать. Элло читать выучился, теперь вместе над книгами сидят, пальцы и нос в чернилах. Одно плохо — по-прежнему наследника страшные сны мучают, уже и лекаря поменяли, и жреца приводили — все без толку, как кричал ночами — так и кричит. Но герцогине сейчас не до старшего сына, Соэнна отдалилась от детей, она целыми днями просиживает в своих покоях, забросила все дела, и Марион с тревогой замечает, что все чаще и чаще с кухни приносят для госпожи горячее вино с пряностями. Марион вздыхает — уже сорок лет в замке живет, а такой осени не припомнит. Вроде бы все как обычно — дожди да серое небо, а вот давит на плечи что-то невидимое, отравляет дыхание, застилает взгляд. И нашептывает кто-то в глубине души: бежать отсюда надо, бежать, не к добру оно, ох не к добру.

Герцог же, наоборот, проводил с детьми все больше и больше времени, хотя раньше предпочитал общаться с младшим, предоставляя наследника заботам няни и наставников. Он водил их по замку, рассказывал легенды, показывал витражи, пристально вглядывался в детские лица, с удовлетворением отмечая, что от матери сыновья унаследовали только безупречный овал лица. Порой Иннуон подумывал о разводе, но для этого было бы слишком трудно найти повод: брак совершился, достаточно посмотреть на близнецов, чтобы не усомниться в отцовстве, доказать, что Соэнна изменила ему с этим столичным хлыщом — невозможно, раз уж не поймал на месте преступления. Все, что оставалось — завести любовницу из дворянского сословия, и подождать, пока герцогиня сама потребует развода. Денежное возмещение Иннуона не пугало — он мог позволить себе откупиться хоть от десяти жен, но по закону за Соэнной в таком случае оставалось право на равное участие в воспитании детей. Стоит ли за большие деньги покупать себе свободу, если бывшая жена по-прежнему будет действовать на нервы? Он еще не чувствовал в себе готовности к женоубийству, но чем дальше, тем выразительнее поглядывал на узенькое окошко сторожевой башни, в которой его далекие предки заточали надоевших жен. Ах, если бы прекрасная Соэнна была сиротой! Иннуон, привыкший к одиночеству, самодостаточный во всем, впервые в жизни сожалел, что ему не с кем поговорить, поделиться тревожными чувствами, да и просто пожаловаться на несправедливость судьбы. Как он жалел теперь, что поддался гордыне и выдал Ивенну замуж. Немного терпения, один шаг навстречу — и сестра была бы сейчас с ним. Но ничего не изменить — разбитый витраж не склеишь заново. А ведь Ивенна так и не знает, почему Квейг сделал ей предложение. Глупо цепляться за прошлое. Надо приказать освободить ее покои, выкинуть вещи, переделать там все, чтобы и следа не осталось. И тут еще эта книга… Иннуон получил второе письмо от наместницы. Аред с ней, подарит он ей эту драгоценную книгу, только прочитает напоследок, вдруг там что-нибудь интересное, и стоит скопировать текст.

В библиотеке книги не оказалось, Иннуон вспомнил, что забрал ее в спальню, собираясь полистать на сон грядущий, да так и не собрался. Герцог поднялся наверх, нашел книгу и сел к окну. Дневного света не хватало, чтобы разобрать выцветшие чернила, пришлось зажечь свечи. Первые несколько абзацев дались с трудом — Иннуон успел забыть, когда в последний раз читал на старом наречии. Скорее всего — в детстве, на уроках. Все из древней литературы, что могло привлечь нынешнего читателя, давно уже перевели. Старое наречие оставалось уделом любителей изящной словесности. Дальше стало легче, глаз привык к шрифту, пробудились задремавшие было знания, все слова стали на свои места. На середине текста Иннуон не смог удержаться от восклицания: «Что за ерунда!» — и продолжил читать дальше, теперь уже с большим вниманием. Прочитав, он отложил книгу, и устало потер виски — ну почему, во имя всех богов, этот трактат оказался именно его библиотеке? Стали понятны все «странности» и с визитом секретаря наместницы, и с ее первым письмом. Энриссу интересовала только одна книга — эта. И что теперь делать? Отдать книгу, как она просит, и забыть обо всей истории? Герцог Суэрсен прекрасно понимал, что даже если так и поступить — наместница ни за что не поверит в его плохую память, особенно после того, как он ответил отказом на ее первую просьбу. Что бы он сделал на ее месте? Иннуон не затруднился с ответом: изъять книгу, не поднимая шума, а потом так же тихо убрать подозрительно упрямого герцога. Как только книга окажется у наместницы — она тут же приступит ко второй части плана. Иннуон не станет облегчать ей задачу. Продолжим игру: герцог быстро написал еще один вежливый ответ, в котором предлагал Энриссе прислать своего переписчика в Суэрсен, чтобы сделать копию. Трактат старый, в плохом состоянии, в дороге легко повредить ценный груз. Затем Иннуон вызвал к себе капитана стражи и отдал приказы:

— Я хочу, чтобы с сегодняшнего дня втрое увеличили число патрулей. Ни молодые лорды, ни герцогиня не должны покидать замок без охраны, даже если едут просто прогуляться. Стражникам запрещается питаться на кухне, варите еду сами, разрешаю освободить для этого кого-нибудь от прочих обязанностей.

Капитан молча выслушал приказ об утроении патрулей, хотя это и означало, что спать его людям придется в три раза меньше, но лишиться возможности сидеть на теплой кухне, перемигиваться с поварихами и выслушивать последние сплетни? Это никуда не годится, не говоря уже о том, что на кухне накормят куда вкуснее:

— Это обязательно, ваше сиятельство? Люди будут недовольны.

— Лучше пусть будут недовольны, чем отравлены.

Капитан вздохнул, но не стал спорить — герцогу виднее. Спрашивать, в чем дело — не стал тоже, все, что нужно, ему и так скажут. Иннуон продолжал:

— В обязательном порядке проверяйте все крестьянские подводы, а особенно тщательно — товары из столицы.

— Искать что-то определенное?

— Все необычное.

— И еще одно, — Иннуон нахмурился, этот приказ вызовет у капитана наибольшую неприязнь, — следите за своими людьми. Если заметите что-нибудь странное — например, слишком много денег, или избегает товарищей, или наоборот, стал слишком общителен — немедленно доложите мне.

Как Иннуон и ожидал, на лице капитана отразилось возмущение — следить за своими солдатами — трудно придумать работу грязнее, уж лучше нужники чистить. Но он понимал, что герцог не станет просто так выслеживать не прикажет, да и не обойтись без этого — что толку усиливать охрану замка, если нельзя положиться на охранников. Но хотел бы он знать, с кем из сильных мира сего герцог поссорился. Он ведь не вторжения ожидает, а пакости исподтишка. Вот ведь времена пошли — нет, чтобы на дуэль вызвать, так за детей приходится бояться! Ну уж, охранять маленьких лордов он самых надежных людей поставит, кому как себе доверяет, племянника своего, к примеру.

Переговорив с капитаном, Иннуон вызвал к себе управляющего. Молодой человек только недавно сменил своего отца на этой должности, и все еще побаивался своенравного герцога, хотя ничего плохого от него не видел. Вот и сейчас он зашел в комнату с привычно-виноватым выражением лица: что я опять недоглядел? Герцог кивнул молодому человеку:

— Садитесь, Корман.

Тот послушно сел и начал, не дожидаясь обвинений:

— Ваше сиятельство, ну что же я могу сделать, если что ни день — дождь! Зерно отсырело, каждый крестьянин хранит его по-своему, вот и получается, что подать взяли — а зерна — две горсти.

Добавлять: «Я же вас предупреждал, что так и будет», управляющий благоразумно не стал. Он действительно предлагал изменить обычай, собирать подать только что обмолоченным зерном, с учетом усушки, и засыпать в герцогское хранилище. Но Иннуон решил не менять многовековую традицию, по которой каждый хуторянин знал, когда его черед везти зерно в замок. Герцог только досадливо отмахнулся:

— Меня не интересует зерно, Корман. Дожди идут каждую осень, и еще никто из обитателей замка не умер от голода. Я хочу, чтобы вы проверили всю прислугу: откуда родом, как давно пришли в замок. Особенно тщательно проверьте наставников молодых лордов и горничных герцогини.

— Но ваше сиятельство, вы же сами приглашали учителей. Что еще там можно проверить?

— Те ли они, за кого себя выдают.

— Если что-то обнаружится — увольнять?

— Нет, сначала расскажете мне, я решу сам.

— Я правильно понял, что нужно проверить всю прислугу, от ваших лакеев до поварят на кухне? — Корман на всякий случай переспросил, уж больно странный был приказ. Что за разница, с какого хутора родом судомойка?

— Всю прислугу, Корман, всю. Без исключений. И не поднимая шума.

— А стражников?

— Стражниками займется капитан.

Управляющий прослужил всего год, и, несмотря на отменную выучку, ему не хватало невозмутимой исполнительности старого служаки-капитана. Он не удержался от вопроса:

— Ваше сиятельство, вы ищете соглядатая?

— Я ищу убийцу, Корман.

Молодой человек побледнел:

— Кого он убил? Я ничего об этом не знаю, это точно не в замке!

— Пока что — никого. Поэтому я хочу найти его как можно быстрее. Ступайте.

Управляющий проглотил остальные вопросы — герцог дал понять, что разговор окончен. Великие боги, убийца в замке! Им же кто угодно оказаться может: мужчина, женщина, даже мальчишка на побегушках! Ищи теперь не знаю кого неведомо где! Задал герцог задачу…

Остался последний разговор. Герцог бы с удовольствием оставил жену в полном неведении, но он знал, как быстро разлетаются слухи. Уже сегодня вечером Соэнна будет знать, что в замке творится что-то неладное, и обязательно придет к мужу выяснять. Лучше он сам с ней поговорит и скажет ровно столько, сколько сочтет нужным. Стоило бы отправить жену с детьми погостить к ее родителям, но Иннуон хотел подольше поводить наместницу за нос. Никто не путешествует поздней осенью, да еще с маленькими детьми без серьезной надобности. Последнее время супруги виделись только за обеденным столом, и обед проходил в полном молчании. Соэнна удивилась, когда, встав из-за стола, Иннуон предложил ей пройти к нему в кабинет. Прожив в замке почти семь лет она ни разу не была там, да и не стремилась. Войдя в комнату, Соэнна быстро огляделась по сторонам. Странно — ни одного витража! По всему замку они, даже просто в коридорах, а в герцогском кабинете — ни одного, хотя центральное окно по форме как раз подходит. Иннуон усадил супругу в кресло:

— Соэнна, я хочу, чтобы вы знали — у нас неприятности.

Герцогиня недоуменно посмотрела на мужа: это что же такое случилось, что ее ставят в известность, да еще с такими церемониями? Иннуон с самого начала их супружества оградил Соэнну от всех дел. Он правил герцогством, а за замком следил управляющий, у герцогини даже ключей не было. Соэнна была хозяйкой только в своих покоях. Она могла приказать приготовить на обед оленину вместо говядины, но за пряностями кухарка должна была идти к управляющему, а не к герцогине. Соэнна особенно не стремилась менять положение дел: младшая дочь в семье, она и сейчас не хотела ответственности. Слишком уж большое у герцогов Суэрсен было хозяйство, попробуй за всем уследи.

— Что произошло?

Иннуон усмехнулся про себя, хотя положение дел не располагало к веселью. Он не хотел рассказывать Соэнне все, как есть — если она действительно не будет знать про книгу, возможно, наместница и поверит в ее неосведомленность. Но Соэнна должна испугаться достаточно, чтобы быть крайне осторожной, и при этом не наделать глупостей. Кроме того, он давно искал случая поквитаться за столичного щеголя. Соэнна знает, что виновата, и от страха поверит в любую, даже самую невероятную ложь:

— Вы ведь помните нашего недавнего гостя, господина Пасуаша?

— Секретаря ее величества? Да, помню, — Соэнна умело придала голосу безразличную вежливость.

— Весьма искушенный кавалер, не так ли? Столичный лоск, безукоризненные манеры. Неудивительно, что ваша супружеская верность не устояла.

— Да как вы смеете! — Соэнна знала, что мужу все известно, но не собиралась уступать: нет доказательств — нет измены.

— Смею, вы погубили нас всех своей неразборчивостью! К счастью, у меня остались друзья в столице, они предупредили меня.

— Я не понимаю!

— Сейчас поймете, — мрачно пообещал герцог, — любезный господин Пасуаш — фаворит наместницы. А ее величество не любит делиться.

— Но ведь она же супруга короля!

— А вы — моя. И что это меняет?

Соэнна опустила голову:

— Что теперь будет?

— Не знаю. Наместницы традиционно недолюбливают род Аэллин, а вы сделали все возможное, чтобы напомнить Энриссе об этой традиции.

— Но как она узнала?

— Спросите об этом вашего кавалера. Понятия не имею как. Меня больше интересует, что она предпримет.

— Но ей же не в чем обвинить вас!

— Разумеется. Поэтому я хочу, чтобы вы соблюдали крайнюю осторожность. Никаких прогулок за пределы замка, даже по коридорам ходить с кем-нибудь из прислуги. Не выходите из своих покоев после темноты, и проверяйте лестницы — вдруг слуга случайно разлил масло. Я приставил к вам охрану — придется потерпеть.

Соэнна, все еще не поднимая головы, тихо сказала:

— Почему вы так заботитесь обо мне, после всего, что было?

— Не стройте иллюзий, дорогая, — с удовольствием ответил Иннуон, — я просто не желаю, чтобы наместница решала, когда мне овдоветь. Возвращайтесь к себе, сударыня, у вас будет достаточно времени поразмыслить, как далеко могут завести порывы страсти.

Соэнна ушла, Иннуон устало вытянулся в кресле: если кто-нибудь узнает об этом разговоре — изгнание герцогу Суэрсен обеспечено на законных основаниях. Клевета на наместницу — серьезное преступление. Но, Аред их всех побери, оно того стоило. Наступают тяжелые времена, ему не помешает иметь про запас несколько приятных воспоминаний, а что может быть приятнее испуганного раскаянья во взгляде собственной жены?

LXIX

В канун старого года в королевском дворце устраивали праздник для детей. Считалось, что чем раньше наместница познакомится со своими подрастающими вассалами — тем лучше. Все было как на настоящем взрослом балу: нарядные девочки в розовых платьях, мальчики в блестящих туфлях с серебряными пряжками, музыканты и разноцветное мороженое. Родителей на бал не допускали, дети приходили с наставниками, и под их бдительными взглядами старались вести себя по-взрослому, но радостное возбуждение то и дело прорывалось наружу. Наместница выходила в зал ближе к концу праздника, перед тем, как лакеи начинали разносить фруктовый пунш. Ей представляли детей, девочки ныряли в глубокие реверансы, преисполненные осознания собственной важности мальчики преклоняли колено. Наместница раздавала подарки, некоторое время наблюдала, сидя в кресле, как фрейлины устраивают игры для детей, и уходила, скрывая за положенной этикетом улыбкой головную боль. Несмотря на дворянское происхождение и светское воспитание, галдели дети немилосердно. Энрисса искренне сочувствовала их родителям — ей-то эту муку выдерживать два часа в год, а им — ежедневно. Неудивительно, что они так торопятся сдать отпрысков на руки прислуге.

Но в этом году все было иначе. К своему удивлению, Энрисса вовсе не торопилась уходить. Детские игры перестали казаться бессмысленной суетой, а раздражающий шум разбился на отдельные звонкие голоса. Наместница смотрела, как огромный красно-синий мяч летает по залу, сбивая с ног нерасторопных, как малыши водят хоровод вокруг фруктовой пирамиды в центре зала, как стайка девочек медленно поедает мороженое, растягивая удовольствие, как высокий мальчик лет двенадцати в голубом атласном костюме гордо отставляет в сторону чашу с фруктовым пуншем и хвастается младшим товарищам, что дома давно уже пьет настоящий, взрослый огненный пунш. Она оставалась до самого конца праздника, когда натанцевавшихся и набегавшихся за день детей развезли по домам, и не чувствовала привычной головной боли — наоборот, на душе было удивительно спокойно. Выходя из опустевшего зала, она остановилась на полпути, вернулась, подняла мяч и подкинула его вверх. Как странно… она никогда не играла в мяч, когда была маленькой, постоянные занятия не оставляли времени на глупые игры. Пожалуй, именно поэтому она не выносит детский смех — это простая зависть. Никто из этих девочек не станет наместницей, но зато они могут играть в мяч и куклы. Мяч упал прямо ей в руки, Энрисса положила его на кресло — глупо пытаться в тридцать лет обрести то, что недодали в детстве.

Этим вечером она ждала Ванра с особым нетерпением. Он наверняка поймет ее, несмотря на опасность, ведь годы проходят, и скоро будет слишком поздно, наместница ведь не может обратиться за помощью к белым ведьмам. Ванр, как назло, запоздал, когда потайная дверь, наконец, открылась, уже перевалило за полночь. Он устало плюхнул на стол толстую папку с бумагами, наклонился к сидящей в кресле наместнице, поцеловал.

— Устали? — сочувственно спросила Энрисса.

Ванр опустился во второе кресло:

— А может, все-таки, обвинить его в государственной измене? — Жалобно простонал он.

— Увы, для государственной измены министр Альвон слишком глуп. Потерпите, осталось всего полгода, и я отправлю его в почетную отставку.

Ванр тяжело вздохнул: конечно, наместнице ведь не приходится править доклады слабоумного старика. Энрисса хотела дождаться, пока тому исполнится восемьдесят, и, поздравив с юбилеем, быстро отправить на покой. Ванр понимал политическую мудрость подобного решения, но сомневался, что протянет оставшиеся полгода.

Наместница улыбнулась, увидев выражение его лица:

— Вам вовсе не обязательно делать все это самому.

— Но это ведомство внешнего наблюдения.

— Ну и что? Ваш помощник достаточно компетентен, а все важное все равно в докладах заместителя министра. То, что вы правите, годится только для архивов.

Ванр снова вздохнул, все это он знал и сам, но предпочитал как можно меньше полагаться на помощника, даже в мелочах. Он помнил, что именно этот молодой человек заменял его, пока Ванр ездил по библиотекам, а секретарь наместницы хотел оставаться незаменимым. Но Энрисса права, его помощник вполне может выправить эти доклады, заодно у него не останется времени ни на что другое:

— Пожалуй, я так и сделаю.

Энрисса надолго замолчала, тишину нарушало только потрескивание дров в камине, потом неуверенно начала:

— Ванр, я была сегодня на детском празднике.

— Голова болит? Я сейчас согрею вина.

— Нет, не надо, все хорошо. Я просто подумала… мы ведь уже семь лет вместе. Ванр, мне тридцать три года.

— Не знал бы — никогда не подумал, — но в голосе чиновника прорезалась едва уловимая тревога. Ему не нравился этот разговор, какая женщина будет по доброй воле напоминать любовнику о своем возрасте? Если, конечно, она не моложе его на двадцать лет.

— Я подумала, что это нечестно по отношению к вам.

— Я вполне доволен своей судьбой, Энрисса, — серьезно возразил он, — я ведь люблю вас.

— Я знаю, но разве вы не хотите сына?

— Я не хочу ребенка ни от кого, кроме вас, — горячо заверил он наместницу и, сказав эти слова, понял, что захлопнул дверцу мышеловки. — Энрисса, вы не можете даже думать об этом! Это невозможно!

— Неправда! У троих наместниц были дети! Тайра Милосердная удочерила собственную дочь!

— За Тайру правил старший брат, кому какое дело было до ее детей? А вам не простят! Кроме того, Тайра просидела на троне всего три года!

— Я понимаю, что не смогу оставить ребенка, но ведь можно отдать его на воспитание, а потом взять ко двору! Да просто знать, что твоя кровь течет в ком-то — разве этого мало?

— Мало, если за это нужно заплатить жизнью!

— А сколько женщин умирает родами? Они ведь тоже рискуют!

Ванр чуть было не ответил: «Они рискуют только своей жизнью», — но сумел вовремя сдержаться, у него оставался единственный шанс — убедить наместницу, что его волнует только ее безопасность, а о себе Ванр и не думает:

— Они — не наместницы, Энрисса, эта треклятая статуя действительно зачарована!

— Ритуал ни разу не проводили!

— А вот теперь — проведут. Вы даже не успеете выносить этого ребенка, вас казнят раньше!

— Не казнят, — в голосе наместницы прозвучала непоколебимая уверенность, но Ванр достаточно хорошо знал Энриссу, чтобы различить под этой маской страх. Он подошел к ней, стал за спинкой кресла, обнял ее за шею:

— Энрисса, семь лет — это очень мало. Я не хочу потерять вас так скоро. Не надо рисковать всем ради ребенка, которого даже нельзя будет оставить при себе.

Наместница вздохнула и накрыла его ладонь своей ладонью — она уже приняла решение, и все ласковые слова в мире не смогли бы переубедить ее. Но Энрисса с трудом скрывала разочарование — в комнате пахло страхом, она слышала его в словах Ванра, видела в его взгляде. Она хотела верить, что Ванр боится за нее, нет, что за ерунда, она верила, что это так, она не сомневалась! Но червячок сомнения уже начал точить дырку в лакомом кусочке ее сознания. Она наклонилась и задула свечу. Время покажет, насколько сильна любовь Ванра Пасуаша.

LX

Саломэ сидела за столом и размазывала по тарелке красный от малинового варенья творог. Творог она терпеть не могла, потому обычно старалась проглотить ненавистное кушанье как можно скорее и убежать во двор, но сегодня девочка растягивала завтрак, никак не решаясь заговорить с матерью о том, что беспокоило ее вот уже третий день. Творога в тарелке от размазывания становилось только больше, Эрна сидела за столом напротив дочери и не собиралась никуда уходить, пока та не очистит тарелку, и девочка решилась:

— Мама, а если я незаконная, я смогу стать наместницей?

Эрна выронила ложку:

— Что за вопросы? Какая разница, законная ты или нет, у нас уже есть наместница, и она проживет еще много лет.

— А я?

— А ты выйдешь замуж, — уверено ответила дочери Эрна, хотя на самом деле вовсе не испытывала этой уверенности.

— А наместницей никак не получится? — настойчиво продолжала выспрашивать девочка.

— Наместницей — никак, — твердо сказала Эрна, желая закончить неприятный разговор.

Но Саломэ никак не могла угомониться:

— А король может врать?

— Что? Великие боги, вопросы у тебя сегодня! Откуда я знаю, может ли врать король? Он же статуя! Наверное, не может, королю не положено врать, то есть, лгать.

— Значит, я буду наместницей! Он сам мне сказал.

— Кто сказал? — Эрна начала терять терпение.

— Король. Он пришел ко мне и сказал, что выбрал меня, и я буду наместницей. А когда я стану большая, он вернется на самом деле и женится на мне, и у нас будет сын. А дочки не будет, потому что на трон должен сесть мальчик.

— А что нужно быстро завтракать он тебе не говорил?

— Неа, а нужно? Наверно нужно, я тогда быстрее вырасту, — и девочка мужественно проглотила полную ложку творога.

Эрна проглотила возражение: пусть пока что верит в свои выдумки. Оно только на пользу, вон, как быстро тарелка опустела. Надо же, король к ней пришел! Ничего, повзрослеет, поймет, что наместницей ей не быть, да и не сама не захочет, когда встретит парня по нраву.

Эрна ошиблась — время шло, зима сменилась весной, а Саломэ и не думала забывать про свое великое предназначение. Доходило и до слез — Саломэ хотела носить только белое, так, словно она уже была наместницей, Эрна не позволяла. Саломэ часами расспрашивала отца о статуе короля — правда ли, что она может разговаривать и закрывать глаза, и о королевском дворце, ведь ей предстоит быть там королевой. Ланлосс пытался объяснить Саломэ, что быть наместницей — не самое приятное занятие в мире, но все его доводы разбивались о каменную стену детской уверенности: «Я только сначала буду наместницей, а потом — королевой, как Саломэ Первая, только наоборот». Генерал уже жалел, что дал дочери это имя: из тридцати двух наместниц короля Элиана двенадцать звались «Саломэ», но это же не значит, что каждая Саломэ обязательно должна стать наместницей! А их дочь и вовсе незаконнорожденная. И каждый раз, когда девочка начинала рассказывать об ожидающей ее короне, Ланлосс тяжело вздыхал — фантазии фантазиями, но он и в самом деле не знал, что ждет Саломэ в будущем. Не хотелось бы, чтобы девочка разделила обычную судьбу незаконных дворянских дочерей — замуж за первого встречного, согласного взять, а если такого не найдется — в обитель. Эрна молчала, но он знал, что и она тревожится о судьбе дочери. Теперь Ланлосс понимал, почему она отказалась заводить еще детей. Если бы только можно было найти способ узаконить девочку!.. Иногда он чувствовал, что готов забыть и о долге, и о вассальной клятве — что ему, простолюдину, до пресловутой дворянской чести. Забрал бы Эрну, Саломэ и сына Резиалии — не оставлять же мальчика ненавидящей всех и вся матери — и уехал в Кавдн, или Ландию, а то и к варварам… Но всякий раз его останавливало воспоминание о давешнем разговоре в кабинете наместницы: она снова доверилась ему, как тогда, сразу после вступления на трон. Он не подвел ее в первый раз — война закончилась победой, не подведет и сейчас. Ланлосс понимал, что спокойствие и относительное благополучие в Инхоре — явление временное. Стоит ослабить вожжи — и все пойдет по-старому. Только страх перед графом удерживал дворян в рамках закона, а о крестьянах и вовсе говорить нечего, будут подчиняться тому, у кого дубина больше. Вековую привычку к покорности за семь лет из крови не вымоешь. Нет, он никогда не удирал с поля боя, ни солдатом, ни генералом, не убежит и сейчас, будучи графом.

А Саломэ удивлялась про себя, как это папа и мама могут не понимать таких простых вещей: она обязательно будет королевой, раз король обещал. Ведь он приходит с ней, рассказывает истории, водит ее гулять. Она его просила придти к маме с папой тоже, чтобы они ей поверили, но король сказал, что может говорить только с Саломэ, потому что она — избранная, а остальные его не увидят, он ведь еще не вернулся по-настоящему. Ах, как девочка теперь мечтала поскорее вырасти! Ее, правда, немного смущало, что станет с нынешней наместницей, но король знает, что делать. А пока что она старалась быть хорошей девочкой: ведь всем известно, что послушные дети быстрее растут, а те, кто капризничают — навсегда остаются маленькими. Она все еще жалела, что мама не разрешила носить белое, но, поговорив с королем, согласилась подождать. Зато она рисовала себя в белых платьях, а рядом с нею всегда был Он. Получалось, правда, не очень похоже, но девочка не оставляла попыток.

LXXI

В Квэ-Эро снова пришла быстротечная весна. В розарии распустились ранние розы: обжигающе-красные, тревожно-багряные, перламутрово-розовые, искристо-белые, песочные, желтые — словно моточки разноцветных ниток в корзинке вышивальщицы. Воздух с каждым днем все гуще пропитывался пряным ароматом расцветающих бутонов, море жадно пило солнечное тепло, а насытившись — расстилало на волнах золотистые дорожки. Весной Ивенна часто вспоминала, как Квейг рассказывал ей в пещере про свои земли. Тогда его слова казались красивой сказкой, теперь эта сказка обратилась в повседневность, и только весной, когда между зимними дождями и летней жарой вклинивалось несколько недель опьяняющей свежести, возвращалось волшебство. Она успела привыкнуть и к виноградным гроздьям, залезающим в окна, и к огромным бабочкам, к грозно щелкающим клешнями крабам и падающим звездам, но переливающаяся красками весна каждый год настигала ее внезапно, сладко кружила голову. Наверное, для ее детей таким же чудом покажется снег, если они когда-нибудь его увидят. А еще весной просыпались после зимней спячки корабли. Зимой тоже плавали — теплое южное море не замерзало, но те капитаны, что обычно возили грузы в северные провинции, предпочитали провести зиму со своими семьями. Вот и стояли их корабли всю зиму на приколе, с голыми мачтами. Матросы просаживали летние заработки в кабаках и веселых домах, Ивенна только удивлялась, как при таком раскладе удавалось обходиться без смертоубийств. Спасало местное добродушие — драка неизменно заканчивалась совместным возлиянием, и никто не держал друг на друга зла, помахали кулаками — и ладно, на то и мужчины. Да что мужчины, даже женщины в этом благодатном краю, хоть и не лезли за словом в кошелку, долго обиды не помнили, в отличие от сдержанных северянок. А на верфи красовались царственные силуэты парусников, растущие с каждым днем. Квейг переселился в порт, домой возвращался раз в несколько дней — проведать сыновей. Его одежда пропиталась солью, а взгляд расплескивал синеву весеннего моря. Все его мысли были там, на верфях, где самые лучшие мастера заканчивали возводить невиданные раньше корабли. Огромные, с высокими мачтами и крутыми боками-бедрами, о которые призывно бились волны, свежие доски еще не успели потемнеть и пахли смолой, паруса крыльями альбатроса хлопали на ветру. На верфях толпились моряки: обсуждали, спорили, завидовали, ругали. Кто-то говорил, что герцог пустой забавой занялся — на таких огромных кораблях плавать себе дороже, другие восхищались изящными линиями и с восторгом объясняли, сколько товаров сможет перевезти такой красавец за одно лишь плаванье.

День спуска на воду стал праздником: в порту собралось все население города, моряки, жители окрестных деревень, пришли даже эльфы, обычно державшиеся в отдалении от шумных людских сборищ. Квейг, звенящим от восторженного напряжения голосом, нарек имена всем трем кораблям, затем их спустили на воду, жрец Навио, бога пространства и покровителя путешественников, прочитал молитву, на кораблях подняли медово-желтые флаги, положенные по обычаю для первого плаванья, чтобы Навио, увидев свои цвета, явил милость путникам. Капитаны первый раз отдали приказы, и якорные цепи неторопливо поползли вверх. Три корабля, подставив залитые солнцем паруса ветру, медленно отдалялись от причала. Квейг, затаив дыхание, смотрел им вслед, торопливые удары сердца гулко отдавались в ушах. О, как бы он хотел быть сейчас там, у штурвала одного из этих кораблей! Но герцог знал — если он хотя бы раз выйдет на новой каравелле в море, то уже не сможет сдержаться, и, забыв обо всем, отправится в путешествие. Лучше бежать от соблазна, он давно уже не мальчишка. И все же, Ивенна права — за право уплыть с ними он отдал бы душу, да вот беда, некому было продать столь деликатный товар. Аред вот уже пять тысяч лет как в огненной ловушке солнца, а больше никто из небожителей не проявлял интереса к «задушевным» сделкам. Каравеллы уходили все дальше и дальше, скоро пропали из виду, народ начал расходиться. Корабли должны были провести в море несколько недель, чтобы проверить, все ли в порядке, готовы ли они к многомесячному плаванью, а потом, после возвращения, еще две недели на загрузку, и капитан Трис уведет маленькую флотилию, а он, Квейг, останется ждать на берегу. Как же он ненавидел ожидание! Хорошо еще, никто, кроме Ивенны и непосредственных участников затеи, не подозревает о безумных планах герцога. Квейг понимал — узнай Тейвор о его затее, и каравеллы прикуют в порту, а если станет известно о компасах, внесенных в перечень запрещенных механизмов еще сто лет назад… Вот когда корабли уйдут, он выдержит любую бурю, дым в трубу назад не загонишь, а пока что нужно молчать и ждать.

А месяц спустя, когда весенняя свежесть уже уступила место летнему жару, капитан Трис в последний раз перед отплытием разговаривал с герцогом:

— Может, все-таки с нами, м’лорд?

— Нет, Трис, не могу, — Квейг сумел ответить сразу же, без мучительной запинки. Он склонился над картой, еще раз проверяя примерный маршрут флотилии. — Не могу, — повторил он.

Капитан тоже наклонился к карте — путь до Лунных Островов был известен, хотя корабли империи не плавали туда вот уже двести лет:

— Надеюсь, полуэльфы будут любезнее своих родичей.

Квейг хмыкнул:

— Это последняя известная точка на наших картах, вам будет нужна вода и провиант. Раньше они были гостеприимны, что сейчас — одни боги знают. Но больше там воды взять негде.

Все это они обсуждали уже десятки раз, прокладывая путь. Эльфы с давних времен недолюбливали море, они редко плавали, предпочитали путешествовать с сухопутными караванами. Полуэльфы, населявшие Лунные Острова, сохранили это недоверие к морским волнам, их хватило на одно плаванье, но с тех самых пор они безвылазно сидели на своих островах, ни с кем не торгуя и не появляясь на материке. Однако случайно заплывших путешественников они встречали с миром. Ни Трис, ни Квейг не бывали на Лунных Островах, но надеялись, что нрав гостеприимных хозяев не изменился.

— Да, последняя. А оттуда — по вашей карте, пока не уткнемся носом в берег.

Герцог улыбнулся — «пока», а не «если». За эту непоколебимую уверенность в успехе он и выбрал капитана Триса для своей затеи. Если кто и доведет корабли до неведомых земель — то это он.

— Привезете мне пару горстей того берега, капитан.

Трис ухмыльнулся:

— Сколько влезет в трюм, все будет ваше. Оно вообще все будет ваше, м’лорд — и земля, и все, что в ней.

Квейг пожал плечами:

— Рога неубитого оленя.

По закону подданный империи, основывающий поселение на свободных землях, получал эти земли в наследственное владение, при условии, что объявлял их собственностью короны. Об этом Квейг и не думал — ему вполне хватало Квэ-Эро, но, согласно букве закона, все, что откроет капитан Трис в этом путешествии, будет принадлежать герцогу Квэ-Эро. Ну что ж, в случае успеха он преподнесет наместнице воистину королевский подарок.

* * *

Наместница не привыкла, чтобы дверь ее кабинета открывали с размаху, даже не постучав. Она вообще не привыкла, чтобы в ее кабинет входили без доклада. Вне всякого сомнения, граф Тейвор был осведомлен об этой особенности, но счел для себя возможным пренебречь правилами. Энрисса глубоко вздохнула и заставила себя сдержаться, отметив, что надо будет сегодня же выставить охрану перед дверью кабинета, раз уж господин военачальник решил, что правила существуют для простых смертных.

— Ваше величество, — выкрикнул он еще с порога, — это государственная измена!

— Врываться в мой кабинет? — Переспросила наместница, — Вы слишком самокритичны, это всего лишь невоспитанность.

— Да нет же! Я о кораблях!

— Каких кораблях? — В голосе наместницы появились заинтересованные нотки.

— Каравеллы, ваше величество! Три парусника!

— Парусники? А что с ними случилось? Вы же строили галеры. Ах да, припоминаю, три парусника по каким-то новым чертежам. Но их, кажется, строил герцог Квэ-Эро?

— На средства военного ведомства!

— И в чем тут государственная измена?

— Корабли уплыли!

— Куда?

— В никуда! — В отчаянии выкрикнул военачальник. — Герцог отправил эти корабли на поиски новых земель! Я только сегодня получил сообщение, они отплыли месяц назад, теперь уже их и не вернуть!

— Если я вас правильно поняла, вы обвиняете герцога Квэ-Эро в государственной измене?

— Он украл корабли!

— Он их перепродал врагам империи?

— Нет, но…

— Или использует их для пиратства?

— Нет, но ваше величество, эти корабли…

— То есть, все преступление герцога состоит в том, что он использовал эти ваши каравеллы не так, как вы планировали. Кстати, что вы собирались с ними делать?

Тейвор заметно смутился. Соглашаясь на постройку больших парусников, он планировал вооружить их своими новыми бомбардами, корабль с таким вооружением был бы непобедим в морском бою. Но после позорного провала испытаний и запрета наместницы на дальнейшие опыты, всякая нужда в каравеллах пропала. Тейвор собирался разобрать только что достроенные корабли и использовать материалы для постройки еще нескольких галер, но медлил, понимая, что Квейг найдет способ свернуть ему шею. Но не рассказывать же все это наместнице:

— Видите ли, ваше величество, это совершенно новый тип кораблей и, сказать начистоту, мы еще не решили, как именно их использовать в военных целях.

— Замечательно. Теперь у вас достаточно времени, чтобы решить.

— Но ведь они могут не вернуться!

— Тогда герцог Квэ-Эро возместит казне все убытки.

— Он не имел права!

— Полностью с вами согласна. Но не вижу в его действиях злого умысла, или вреда империи. Ступайте, Тейвор, и в следующий раз дайте себе труд постучать в дверь.

Когда Тейвор ушел, Энрисса с улыбкой откинулась на спинку кресла: как же это по-мальчишески — взял и увел корабли прямо из-под носа! Нет, наместница никак не могла одобрить подобное поведение, и герцог Квэ-Эро получит письмо с выражением королевского неодобрения, но улыбка сама собой растягивала губы Энриссы. Пусть это неправильно с государственной точки зрения, но она от всей души пожелала успеха путешественникам. Ей тоже всегда хотелось узнать, что там, на краю света.

LXXII

Теперь Соэнна с трудом могла поверить, что когда-то жизнь в замке казалась ей упорядоченной и безнадежно тоскливой, а дни — похожими друг на друга как лица ее сыновей. Ныне каждый день превратился в бесценный подарок богов. Только теперь она осознала, как обедняла свою жизнь, замкнувшись в безразличии. Мелочи, вроде сладкого снега на десерт, или новая вышивка на фартуке горничной… будничная повседневность существовала в другом мире, не соприкасающимся с размеренным существованием герцогини. Теперь же она жадно впитывала в себя все оттенки цвета и звука, сплетни кухарок и солдатские байки, птичье пенье и комариный звон. Жизнь превратилась в ограненный драгоценный камень, каждый день поворачивающийся новой гранью. Дни и ночи молодой герцогини заполнил тягучий, неуемный страх, и он заставлял ее столь остро чувствовать жизнь. Спроси ее кто-нибудь, чего она страшится — Соэнна не смогла бы ответить. Гнев наместницы пугал ее, но этот страх был осознанным, от него защищали стражники и высокие стены замка, горы и сторожевые башни, законы и традиции. С этим страхом можно было жить дальше. Нечто другое, поднимающееся из самых глубин души томило молодую женщину, вызывало смутное беспокойство, а напряженная обстановка в замке и сжатые в прямую линию губы Иннуона лишь усугубляли ощущение неминуемой беды. Она не знала что случится, когда и как, но последние полгода жила с твердой уверенностью, что приближается развязка. Ее больше не удивляли ночные кошмары Элло, вспышки раздражения у герцога, плохие предзнаменования, дождем пролившиеся на головы прислуги — все неизбежно и закономерно предсказывало конец. И Соэнна спешила насладиться жизнью, впитать в себя теплые летние дни, детские голоса и смех, сковать из этих мелочей защитную броню, способную противостоять страху, способную защитить ее и детей. А мальчики росли — скоро вместо деревянных мечей они возьмут пусть еще тупые, но железные, а потом дело дойдет и до настоящего оружия. В пятый день рождения близнецам впервые разрешили сеть за один стол со взрослыми, без няниного присмотра, и даже по вечно мрачному лицу Иннуона пробежала улыбка, когда он увидел, как сконфуженный Леар прижимает кусок мяса ко дну тарелки вилкой, неловко зажатой в левой руке,. В такие минуты страх отступал в самые далекие уголки души, и Соэнна могла дышать полной грудью. Но как же редко это случалось… А тем временем снова заканчивалось короткое северное лето, и молодая женщина с ужасом ожидала наступления осени, когда холодный ветер будет заунывно подпевать вечному дождю.

В этом году Иннуон не хотел отправляться на праздник урожая. Аред с ней, традицией, он чувствовал себя спокойно только за стенами замка, но не мог позволить, чтобы разнесся слух, будто герцог Суэрсен до того напугался, что из дому носу не кажет. А вот Элло на этот раз точно останется дома — хватит с него прошлогоднего купания. Иннуон отдавал должное изобретательности своего наследника — тот никогда не повторял дважды одну и ту же шалость. Соэнна, как всегда, осталась недовольна его решением. На эту женщину невозможно угодить! В прошлом году она чуть ли не под копыта лошади кидалась, чтобы оставить детей дома, а на этот раз встала на дыбы, когда услышала, что ее любимец останется сидеть дома, а Леар поедет на праздник. Иннуон насмешливо хмыкнул: в любой другой семье это могло бы привести к большим неприятностям в будущем. Если один брат получает то, чего лишен второй — жди беды. В любой другой семье, но только не в роду Аэллин. Что бы родители ни делали, узы близнецов им не разорвать. Элло будет сердиться на отца, дуться на мать, кричать на слуг, но никогда не затаит обиду на брата.

* * *

Щеки молоденькой служанки раскраснелись — то ли от жара в очаге деревенского трактира, то ли от вина, то ли от проникновенного взгляда ее кавалера. Нет, не зря она жертвовала сном и бегала в деревню на свидания! Ну кто еще может похвастаться эльфийским ухажером? Было от чего задрать нос перед подругами. Эльфы испокон веку жили в Суэрсене, так же, как и крестьяне-люди, пахали землю, пасли коров, сбивали сметану в масло. За долгие годы почти исчезли различия между двумя народами — шили одежду из той же самой домотканой шерсти, отвозили урожай на те же самые ярмарки и гуляли в одних и тех же трактирах. Праздник урожая только справляли по отдельности, да и то, что тут, что там — плясали да костры жгли. Во всем были схожи эльфы и люди, жившие на землях рода Аэллин, и только одного обычая придерживались свято — женились среди своих. Старейшины строго следили за соблюдением обычая. В других землях порой рождались полуэльфы, но в Суэрсене даже старожилы не могли припомнить ничего подобного. Знала об этом Вилла, как не знать — родилась и выросла в этой деревне, но как тут устоять, когда он на нее так смотрит, а глаза словно из серебра отлиты, а руки у него теплые-претеплые, а губы… ничего слаще она в жизни не пробовала. Были у нее ухажеры, как не быть — девчонка симпатичная, курносая, правда, ну да ее это не портило, но разве можно сравнивать! Вот и бегала Вилла в деревню каждый вечер: сядут в уголке, выпьют вина, целуются-милуются, а потом она ему все про жизнь свою рассказывает. Он не чета другим, слушает внимательно, не то, что деревенские — тем бы только потискать, да на сеновал затащить.

* * *

Эльнир стоял перед Старейшими и остро ощущал свою вину, так остро, словно действительно был в чем-то виноват. Старейшие специально покинули Филест и приехали сюда, за сотни миль от Зачарованного Леса, чтобы исполнить волю короля, и его, Эльнира, одного из младших в роду Силенвэ, из дома Звезды, избрали помогать им. Такое доверие, а ведь он даже не из правящего дома Солнца, и родился всего лишь двадцать весен назад. Эльнир старался — он нарушил обычаи своего народа, пускай и с ведома Старейших, но глухое чувство раскаянья грызло его не переставая, не говоря уже о том, как противно ему было прикасаться к этой девушке. Она была такая… человеческая. Но так было нужно, чтобы исполнить волю короля, и он делал, что должен. И, несмотря на это, сегодня вечером, за день до свершения, он принес Старейшим плохую весть. Сердце юноши сжималось от боли и вины, он ждал, пока Старейшие позволят ему говорить. Сребровласый эльф в малиновом плаще кивнул Эльниру:

— Мы слушаем тебя, Эльнир из рода Силенвэ.

— Я принес плохие вести, Мудрые, — юноша склонил голову, — старший сын герцога не будет на празднике.

— Почему?

— Так решил его отец. Мальчик плохо вел себя в прошлый раз.

Старейшины молча переглянулись — подходящее объяснение для служанок, но вряд ли герцог действительно ждал целый год, чтобы наказать сына за шалость. Скорее всего, он опасается чего-то, и решил не рисковать наследником. Порой люди проявляют странный дар предвиденья, неведомый даже эльфам. Но отправится ли мальчик на праздник, или останется дома — все уже решено. Завтра ночью Тварь умрет, и ни один герцог в мире не предотвратит эту смерть. Но это будет завтра, а сегодня истекло время Эльнира. Менельдин с сожалением посмотрел на склонившего голову юношу, стоящего перед старейшинами. Как жаль, что сегодня ему предстоит вернуться к Творцу. Но совет принял решение — никто не должен знать. Потому и выбрали для этого сына дома Звезды, солнечная кровь слишком драгоценна, чтобы жертвовать ею даже во имя великих целей. Он обратился к ожидающему юноше:

— Ты принес хорошую весть, Эльнир. Совет благодарит тебя, — он подошел к молодому эльфу вплотную, взял его за подбородок и впился взглядом в его глаза, серебристые, как звезды безоблачной морозной ночью. — Сейчас ты отправишься домой, Эльнир, и ляжешь спать. Ты устал, и должен отдохнуть.

Юноша хотел было возразить, что совсем не устал, и готов и дальше служить Совету, но внезапно ощутил слабость во всем теле, такую сильную, что даже покачнулся, а Старейший продолжал:

— Ты ляжешь и уснешь, и будешь спать, спать, спать. Ты устал и не захочешь просыпаться. А теперь ступай, — Менельдин коснулся лба юноши, словно благословляя.

Эльнир, заметно пошатываясь, с трудом влез в седло. Усталость захватила его, он забыл и о Совете, и о воле короля, и о противных влажных руках той служанки из замка… как же ее звали… впрочем, это неважно. Важно было только одно — доехать до дома и поскорее уснуть.

Старейшие смотрели ему вслед, Менельдин сцепил пальцы в замок… Нужно было восстановить силы — предстояла тяжелая ночь. Ночь древнего колдовства, ночь забытой песни, ночь возмездия. Тварь не спрячется за стенами замка, не скроется в лабиринтах сна, не ускользнет из расставленной сети. И что с того, что Тварь пребывает в облике пятилетнего ребенка? Проклятый не должен вернуться в мощи своей, и если ради этого приходится убивать детей своего народа, то что значит кровь одного маленького человечка? Разве не предотвратит эта кровь гибель тысяч и тысяч?

LXXIII

Элло по привычке сидел на подоконнике в детской, поджав ноги, и погрузившись в раздумья. Раньше он не мог забраться так высоко сам, без помощи брата или придвинутого к окну стула, зато, оказавшись у цели, мог растянуться на подоконнике в свое удовольствие. Не так давно он обнаружил, что если подтянуться на руках, он вполне может справиться самостоятельно, но приходится поджимать под себя ноги. Подоконник каким-то волшебным образом стал меньше, чем был. Элло понимал, что на самом деле это он вырос, и именно об этом мальчик и размышлял, оставшись в одиночестве. Как и всякий мальчишка, он хотел поскорее вырасти. Мир взрослых казался невероятно притягательным: они ложились спать поздно ночью, пили холодное вино вместо теплого молока, ездили верхом на больших конях и дрались настоящими мечами. Да, и отец, и наставники постоянно говорили, что быть взрослым — большая ответственность, что взрослые редко поступают так, как им хочется, что им нужно много знать и еще больше уметь, но Элло пропускал мимо ушей все, что ему не нравилось. И вот теперь, неудобно скрючившись на любимом подоконнике, он впервые признал, что взросление действительно приносит с собой не только приятные изменения. И ведь это только начало… Мальчик вспомнил недовольный голос отца, отчитывающего его за очередную шалость: будущий герцог должен вести себя достойно. Элло всегда считал, что быть взрослым — хорошо, а быть герцогом — еще лучше. Все в замке слушались его отца. Герцогу принадлежали все красивые вещи в замке и сам замок, и деревня внизу, и горы, и река, и озеро, все вокруг. Элло тяжело вздохнул, опять-таки, впервые задумавшись над тем, что на самом деле означали все эти высокопарные высказывания о долге, чести рода, обязанностях. Может, стоит предложить отцу, когда тот вернется, чтобы герцогом был Леар, а не Элло? Леар — умный, прочитал много книжек, и ведет себя хорошо, почти всегда. Ну, пока Элло чего-нибудь не придумает. Чем больше мальчик размышлял, тем сильнее ему нравилась эта идея. Отец наверняка согласится — он всегда приводил младшего в пример, а Леар… Леара Элло уговорит, у него это всегда получалось. Герцогом быть куда как приятнее, чем хвататься за раскаленную сковородку, или купаться в ледяной воде.

Элло толкнул тяжелую оконную раму и высунулся наружу. В этом году их переселили в новую детскую — огромную круглую комнату, занимавшую весь верхний этаж южной башни. Вид из окна открывался великолепный, на узкую дорогу, зажатую между горами, но разглядеть что-нибудь на этой дороге с такой высоты было невозможно, да и потом, Леар с родителями уехали другой дорогой, «главной», широкой, ведущей в деревню от больших ворот. Темнело, Элло слез с подоконника — скоро придет няня, укладывать спать, если застанет его наполовину высунувшимся из окна — не посмотрит на герцогскую кровь и солидный пятилетний возраст, отшлепает на месте. Марион не заставила себя ждать, пришла с дымящимся в кубке успокоительным отваром. Поили им Элло скорее по привычке, все равно травы не помогали — как кричал ночью, так и продолжал кричать. Няня скоро ушла, она была чем-то расстроена, не иначе как ссорой между родителями, саму ссору Элло не видел, но дети всегда знают, когда между взрослыми пробегает крыса: мама хотела, чтобы Элло отправился на праздник вместе с ними, а отец запретил. И из-за этого они теперь долго еще злиться будут. Подумаешь! Было бы из-за чего. Элло вовсе не хотел туда ехать, ему и в прошлый раз не понравилось. Дома, без Леара, конечно, скучно, но это ведь только на одну ночь, а утром брат вернется и все расскажет. Мальчик вздохнул — за окном окончательно стемнело, луна посеребрила стекло, а сна не было ни в одном глазу. Он снова вдохнул воздух — в комнате внезапно стало невыносимо жарко и душно, хотя уголья в камине чуть тлели — Марион никогда не оставляла огонь в детской на ночь.

Элло спрыгнул с кровати, он задыхался, в ушах гулко отдавались удары сердца, казалось, что кровь загустела и больше не может свободно течь по жилам, глаза горели, словно в них насыпали соли. Он попытался закричать — и не смог, судорога сжала горло. Мальчик не понимал, что с ним происходит, почему вдруг стало так больно, и почему никто не слышит его, никто не приходит на помощь! Он упал на пол, распластался по нему, пытаясь впитать кожей прохладу камня, но холодные плиты обожгли его раскаленными углями. Плача от боли, Элло дополз до кувшина с водой, оставленной для утреннего умывания, но вместо холодной воды там оказался кипяток, прожигающий кожу насквозь. Он в ужасе смотрел на свои мокрые руки, по которым стекала дымящаяся кровь. Наверное, он спит, конечно, спит, это просто еще один страшный сон, так не может быть на самом деле, но легкие разрывались от боли, а горячий воздух со свистом врывался в обожженное горло. Голос возник из ниоткуда, голос был тягуч и прохладен, самим своим звучанием он снимал боль, нес спасительный холод: «Иди сюда, к нам, Элло, к нам. Здесь хорошо, мы ждем тебя, ждем. Мы так давно ждем тебя». И Элло потянулся за этим голосом, за прохладным шлейфом, разрезавшим воздух, он с трудом поднялся с пола, подошел к окну, взобрался на подоконник, даже не замечая, что и как он делает. Обычно тяжелая оконная рама распахнулась наружу от одного прикосновения. Жар опалял спину, а там, впереди, расстилалась искрящаяся в лунном свете ледяная тропинка, там чарующий голос обещал, что все будет хорошо, больше никаких страшных снов и холодная вода, смывающая кровь. Он выпрямился во весь рост на подоконнике и, уже ни о чем не думая, шагнул на лунную дорожку. Жар сразу прошел, кровь, стекающая с ладоней, и из черно-красной стала жемчужной, ветер, такой вкусный и холодный, закружился вокруг его головы, путая волосы. Он сделал шаг, второй, третий… И лунная дорожка под его босыми ногами разлетелась искрами.

* * *

Соэнна стояла в склепе, положив ладонь на мраморный саркофаг, в котором похоронили то, что осталось от ее сына. Она услышала шаги Иннуона, но не оборачивалась, пока тот не подошел вплотную:

— Соэнна, ты должна пойти поспать. Ты здесь с утра, — в голосе герцога впервые за много лет звучали человечные нотки.

Женщина медленно повернулась к нему, и Иннуон с ужасом увидел ее лицо, прозрачно-белое, словно кто-то выкачал из Соэнны всю кровь и заменил ее водой. Она смотрела на него, внимательно, так, словно увидела нечто новое, заслуживающее пристального изучения:

— Теперь ты доволен? — Тихо спросила она. — Ты ведь хотел этого, герцог. Ты хотел, чтобы наследником был Леар.

— Ч-что? — Иннуон от неожиданности начал заикаться. «Да она с ума сошла!», — подумал герцог, тревожно взглянув на жену.

— Ты убил моего сына, Иннуон. Я всегда знала, что ты погубишь его, — Соэнна говорила все так же тихо, без выражения, словно повторяла давно известную истину, а не обвиняла мужа в сыноубийстве.

— Соэнна, ты устала, — Иннуон растерялся.

Он ожидал увидеть слезы, услышать крики, но эти безжизненные обвинения пронизывали его насквозь, он потерял всякую способность рассуждать связно. Одно герцог понимал ясно — так не может продолжаться. Он обхватил Соэнну за плечи и вывел из усыпальницы. Она не сопротивлялась. Иннуон довел супругу до ее спальни, открыл дверь, окинул комнату взглядом — как назло, ни одной служанки. Он подвинул Соэнне стул:

— Сядь.

Та послушно присела на самый краешек стула и посмотрела на мужа снизу вверх:

— Ты не должен жить, Иннуон. Ты убил моего сына.

— Ну так убей меня! — Заорал герцог, потеряв, наконец, терпение. — Я не виноват, что он полез в окно! — И тут же осекся, что же это он, обвиняет пятилетнего мальчика, собственного сына, что тот убил себя сам?

Иннуон глубоко вдохнул, успокаиваясь. Соэнна сейчас все равно не в состоянии прислушаться к голосу разума, да и сам он не может спокойно рассуждать о смерти сына. Обвинение, пусть и несправедливое, ударило его слишком сильно. Он еще раз посмотрел на жену, и вышел из комнаты, навстречу ему уже спешила Марион. Он кивнул пожилой женщине, стараясь не обращать внимания на ее заплаканное лицо:

— Не оставляйте герцогиню одну, и еще — ей нечего делать в усыпальнице.

Марион хотела было возразить, но под тяжелым взглядом герцога замолчала, не сказав ни слова, а Иннуон, развернувшись, быстрым, почти сбивающимся на бег шагом, пошел прочь. Он хотел остаться один. В его кабинете все осталось как прежде, до этого кошмара, он, наконец-то, мог перевести дыхание, мог закрыть глаза и не видеть заплаканные женские и мрачные мужские лица. Но сейчас даже прохладная тишина кабинета не принесла привычного успокоения — в ушах звенели слова Соэнны: «Ты убил моего сына, ты всегда хотел, чтобы наследником был Леар». Слишком много правды было в этом беспощадном обвинении, чтобы он мог просто отмахнуться, списать все на горе, затмившее бедной женщине разум. Слишком много правды. Он действительно любил Леара сильнее, чем Элло. Он и правда сожалел, что не тот сын появился на свет первым. Но разве в нем настолько мало любви, что на двоих уже не хватит? И он с ужасом осознал, что так и есть: он мог любить всего одну женщину, и с детьми получилось точно так же. Он не любил Элло, свою плоть и кровь, своего наследника, своего сына. Он не хотел ему смерти, но его нелюбовь убила мальчика, пускай удар нанесла чужая рука. Оборачиваясь назад, Иннуон понимал, что старался избегать общества старшего сына. Поэтому он оставил его дома: просто чтобы не видеть перед собой лишний раз. Если бы он взял Элло с собой, мальчик был бы жив. Проклятье! Соэнна права — он виновен. Но в стократ виновнее эта белобрысая дрянь на троне в Суреме! Ну что ж, война — значит, война. Иннуон трезво оценивал свои силы: он хотел бы ворваться во главе войска в столицу и скинуть эту тварь с самой высокой дворцовой башни, но понимал, что ничего не получится. Энрисса управляла империей твердой рукой, жестко, но разумно, он не найдет достаточно союзников, тем более без доказательств. Книга… но скажите на милость, кто пожелает рисковать своим благополучием во имя выцветшей истины на трех листах пергамента? Нет, всех денег рода Аэллин не хватит, чтобы свергнуть наместницу. Иннуон в досаде стукнул кулаком по столу: он мог нанять убийц, мог посылать их одного за другим, пока не добьется успеха. Но как бы велика ни была жажда мщения, он, Иннуон Аэллин, не опустится так низко, не уподобится своему врагу. Все, что ему теперь оставалось — защитить единственного оставшегося сына, свою жену и свои земли.

Иннуон подвинул к себе чернильницу — он ответит на беззаконие законом. Старая привилегия герцогов Суэрсен: запретить людям наместницы появляться на землях герцогства. Привилегия, равнозначная объявлению войны. Еще ни один герцог со времени присоединения не пользовался этим правом, но Энрисса не посмеет пойти против традиций империи. Эта мера не защитит от тайных убийц, но даст понять наместнице, что любой ее неосторожный шаг приведет к открытому восстанию. Сейчас Иннуону еще есть что терять… тогда уже будет нечего. Энрисса должна знать, что нельзя загонять в угол даже беззубого волка, а герцог Суэрсен как раз собрался показать клыки. Второе письмо он отправил сестре. Сейчас не время для старых обид. Ему нужна была ее помощь, он втягивал сестру в игру без правил, игру, где без сожаления убивают детей, но кому еще он мог довериться, если не ей? Кроме того, он рассчитывал, что имя Квейга будет ей надежной защитой. Наместница не решится ссориться сразу с двумя герцогами, тем более что род Эльотоно известен своей верностью. Книга будет у Ивенны в сохранности, а если наместница все же доберется до Иннуона — сестра найдет ей достойное применение. Третье письмо отправилось в Инхор, Ланлоссу, и графу Вонвард, ближайшим соседям. Нужно было позаботиться о Леаре. Иннуон больше не был уверен, что сможет вырастить сына сам. Пришло время написать завещание и указать опекуна, иначе однажды утром он не проснется, а беззащитный Леар попадет под опеку Короны.

LXXIV

Леара теперь ни на минуту не оставляли одного, даже в детской. Но мальчик словно не замечал ни стоящих в дверях стражников, ни встревоженную няню, разрывающуюся между герцогиней и своим питомцем. За прошедшую со смерти Элло неделю он не сказал ни слова. Лекарь растеряно разводил руками — все в порядке, молодой лорд здоров, нет никакой медицинской причины хранить молчание. Такое порой случается от большого потрясения, но ведь Леар не был свидетелем смерти брата, он даже тело не видел, уж больно страшное было зрелище и для взрослых, а какое потрясение может быть от мраморного саркофага? Но мальчик упрямо молчал, забросил игрушки и книги, сидел целыми днями на том самом подоконнике, обхватив колени руками, и как не пытались его оттуда согнать — каждый раз возвращался назад. Окно, впрочем, открыть не пробовал, и на том спасибо. Соэнну в ее нынешнем состоянии решили не беспокоить, пока сама о сыне не спросит. Герцогиня не покидала своих покоев, и состояние ее внушало лекарю еще большую тревогу, чем молчание Леара. Он попытался поговорить с герцогом, но Иннуон только тяжело вздохнул — уж он-то знал, как больно, когда рвутся узы. Знал, но не мог объяснить этого лекарю. Все, чем он мог помочь сыну — это приказать оставить того в покое. Мальчик должен сам найти в себе силы жить дальше, зарастить рваную рану в душе, ни лекарствами, ни уговорами ему не поможешь. В конце концов герцог оказался прав, хотя лекарь в глубине души и обвинял хозяина замка в равнодушии: так ли уж тяжело было подойти к сыну, по голове погладить, доброе слово найти? А тут — и отец, и мать про малыша забыли, своим горем упиваются. Но через несколько недель Леар пришел в себя, снова начал разговаривать. Вел себя, правда, странно — то сидит, в книгу уткнувшись, то по всему замку как умалишенный бегает, служанок до слез доводит, безобразничает. Но мальчишке все сходило с рук, боялись, что он снова замолчит, и все в замке, от лекаря до судомойки, сходились в одном: без родительского присмотра и твердой руки и свинопаса не вырастишь, не то, что герцога.

А жизнь в замке постепенно возвращалась в привычную колею. Людям свойственно умирать, кому раньше, кому позже, и, хотя пять лет — это слишком рано, нельзя же всю жизнь провести в трауре. Первое время после смерти Элло Соэнна не выходила из своих покоев, никого не хотела видеть, ни с кем не разговаривала, только отвечала на вопросы. Лекарь не знал, что делать — не заставишь же герцогиню силой с людьми общаться, а чем дольше она сидит одна, в окно уставившись, тем на душе больнее. Герцог и тут ничем помочь не мог, как и с Леаром, счел, что время — лучший целитель. Так-то оно так, но уж очень медленно Эдаа души врачует. Марион сначала сочувствовала госпоже — потерять любимого сына, да так страшно потерять, будешь убиваться, но постепенно начинала сердиться. Элло умер, но ведь Леар-то живой-здоровый, за что ж его без родителей оставили? Мальчику и так несладко, он к одиночеству не привык, а тут и отец, и мать про него забыли, сидит день-деньской в своей комнате, книжки листает, даже погулять не пускают, побледнел, похудел, того гляди, вслед за братом отправится. Неудивительно, что капризничает — думает небось, что хоть так внимание на себя обратит. И, никого не спрашивая, Марион однажды утром взяла Леара за руку и отвела к матери.

* * *

Мальчик приближался к матери медленно, как будто борясь с испугом. У Марион сердце сжалось: дожились — ребенок от родной матери шарахается. Но Леар все-таки подошел к Соэнне, стал перед нею, неуверенно позвал:

— Мама? — Он с трудом узнал в этой бледной неподвижной женщине, чье лицо утратило все краски, и даже темные волосы как бы потускнели, свою красавицу-мать.

Соэнна ответила не сразу, она медлила, словно не верила глазам, потом по ее лицу пробежала прежняя улыбка, скулы пошли красными пятнами, она протянула сыну руку:

— Элло, слава богам.

Мальчик нахмурился, но ничего не сказал, вцепился в ее руку, прижал к щеке и замер, уткнувшись в материнские колени. Марион судорожно сглотнула — хотела же как лучше! А теперь герцогиня и вовсе из ума выживет, будет Леара за покойника принимать. А может, так оно и правильно? Пусть себе принимает, горевать не будет, а там все само утрясется. Но нет, для Соэнны оно легче, а вот для Леара как? Разве может пятилетний ребенок все время матери лгать, выдавать себя за другого? И Марион решительно вмешалась:

— Простите, госпожа, но это Леар.

Соэнна с искренним недоумением посмотрела на няню:

— Как же Леар, если Элло. Что я, по-твоему, своих собственных сыновей различить не могу?

Соэнна отличала близнецов по голосам, по шагам, по манере держаться, по взгляду, ей даже не нужно было смотреть на лицо. Другие воспринимали мальчиков как единое целое, почему-то разделенное надвое, для Соэнны сыновья были двумя разными людьми, пускай и неразличимыми внешне. Герцогиня ласково развернула мальчика лицом к Марион:

— Ну же, сама посмотри.

Марион вздрогнула — она не умела так хорошо различать близнецов, как Соэнна, но обычно тоже не путалась, как-никак, с колыбели их вынянчила. И сейчас она могла поклясться, что герцогиня права, и мальчик у ее ног — покойный Элло. Взгляд, осанка, выражение лица… но тут наваждение пропало, и за руку матери держался перепуганный Леар, готовый заплакать:

— Я не Элло, мама! Я Леар! — Он не понимал, что происходит, мама ведь никогда не путала их.

Детский плач вернул Соэнну к жизни. Она помотала головой, отгоняя наваждение, растерянно произнесла:

— И впрямь, что со мной творится. Не плачь, Леар, ну, не плачь, я знаю, что это ты. Я просто задумалась, — она достала платок и вытерла ему слезы. — Марион, отведи Леара в детскую и возвращайся.

— Да, миледи. — Она предпочла бы не оставлять мальчика сейчас одного, но уж очень хотелось высказать герцогине все, что она о ней думает.

Когда она вернулась, Соэнна стояла перед зеркалом и вглядывалась в свое лицо:

— Я ужасно выгляжу, — пожаловалась она, — словно мне сорок, а не двадцать.

Марион решила не церемониться:

— Еще месяц взаперти просидите — будете на все шестьдесят смотреться. А вдобавок и с ума сойдете!

— Ты думаешь, я сумасшедшая? Но это был Элло, я узнала его, ты ведь тоже узнала!

— Элло — умер, миледи, как ни жаль, а ничего не поделаешь. А Леару мать нужна. А вы тут впотьмах сидите, неудивительно, что потом мерещится Аред знает что.

— Да, — задумчиво ответила Соэнна, — ты права. Хватит. Прикажи, чтобы подготовили голубое бархатное платье, я спущусь к обеду. И пусть уберут эти занавеси, я их больше видеть не хочу!

Все это время Соэнна смотрела в окно ничего в этом окне не видя, и только сейчас заметила, что вымощенный камнями внутренний двор замка припорошил первый снег. Что-то рано в этом году, ведь только что был праздник урожая, но отойдя от окна, она осознала, что просидела в своих покоях несколько месяцев, и для снега как раз самое время. Память возвращалась медленно, неохотно, но теперь она отчетливо помнила, что приезжали граф Инхор и граф Вонвард, заверить завещание Иннуона, она тоже поставила подпись, подтверждая согласие на опекунство, она была тогда как в тумане. И все это время бедный мальчик оставался один, это никуда не годится. Она и раньше старалась не признаваться себе, что любит старшего сына сильнее, чем младшего, ну а сейчас и подавно отогнала даже слабую тень этого осознания. Леар — все, что у нее осталось, она будет беречь его, хватит и одной потери.

После смерти Элло Иннуон обедал у себя в кабинете, вид пустого обеденного зала вгонял его в тоску, но сегодня он спустился вниз, хотя и не поверил взволнованному слуге, что герцогиня придет обедать. Поэтому, когда бледная Соэнна в тяжелом голубом платье сошла по лестнице, он поспешно шагнул ей навстречу, удивляясь нахлынувшим на него чувствам. Если не считать болезненной бледности, Соэнна выглядела как обычно и вести себя пыталась так же. Она поздоровалась с мужем, и Иннуон с облегчением отметил, что не слышит в ее голосе ни отчуждения, ни гнева — похоже, Соэнна решила прекратить их многолетнюю войну. И хвала богам… он слишком устал, чтобы выносить еще и это. Марион привела в зал Леара. Иннуон сначала нахмурился, пытаясь понять, что здесь делает ребенок, потом вспомнил, что сам распорядился, чтобы начиная с пятого дня рождения сыновья обедали за родительским столом. Боги, как же давно это было, он успел забыть. И вот теперь все медленно становилось на свои места. Он потрепал по волосам сына и украдкой глянул на Соэнну — она все еще красива. Дурак, что значит «все еще»! Да это самая прекрасная женщина в мире, и на эту ночь он забудет и про наместницу, и про книгу, и про столичного щеголя, и даже, да простят его боги, про Ивенну. Сегодняшний день должен стать праздником для них троих. Воистину, боги жестоки, но справедливы к людям: только потеряв, он научился ценить то, что у него осталось. Он улыбнулся сыну:

— Однако, милорд, вы выросли.

Леар зарделся от удовольствия, и в самом деле, его ноги, прежде болтавшиеся в воздухе, теперь доставали до пола, когда он сидел за обеденным столом. Герцог с довольной улыбкой посмотрел на сына, потом снял с пояса кинжал в металлических ножнах:

— Достаточно выросли для настоящего оружия. Деревянные мечи оставим для малышей, — он протянул сыну кинжал.

Мальчик с замиранием сердца подставил ладони:

— Это м-мне?

— Кому же еще?

Леар знал, что станет взрослым и будет носить настоящее оружие, как любой воин, но ему казалось, что эта благословенная пора наступит еще ох как не скоро. И вот он держит в руках настоящий кинжал, свой собственный, и никто не сможет запретить ему носить этот кинжал на поясе, он сможет доставать его из ножен, когда захочет, играть с ним. Нет, тут же устыдился мальчик, не играть. Это же не игрушка, и он больше не маленький! Он потянул рукоятку и с восхищением уставился на голубоватое лезвие, осторожно провел пальцем — острое, а кончик еще острее, нужно очень осторожно с ним обращаться, чтобы не порезаться. А то стыда не оберешься. Он повертел кинжал в руках и аккуратно вернул в ножны — потом посмотрит, у себя в комнате, когда никого не будет. А сейчас нужно обедать, его ведь для этого сюда привели. Но радостное возбуждение не оставляло его и, проглотив последнюю ложку десерта, он соскользнул со стула еще раньше, чем успел попросить позволения покинуть зал. Иннуон кивнул сыну, и мальчик, придерживая кинжал у пояса, убежал к себе. Соэнна отодвинула бокал:

— Кинжал острый.

— Мечи тоже острые. Пусть привыкает.

— Пусть, — не стала спорить Соэнна. И потому, что мальчик действительно должен привыкать, и потому, что устала от бесконечных споров.

Она вдруг вспомнила счастливое время своей беременности, когда Иннуон был совсем другим человеком: ласковым, предупредительным, интересным собеседником. И сейчас, встретив его взгляд, Соэнна поняла, что все эти годы в глубине души тосковала по тем коротким счастливым месяцам. Иннуон словно прочел ее мысли:

— Если вы позволите, я приду к вам сегодня вечером, — и что-то в его голосе подсказывало, что он боится получить отказ.

Соэнна сдержала грустную усмешку — ты ведь об этом мечтала, милочка, что твой муж приползет к тебе на коленях, и будет умолять о прощении. Ну что ж, он не на коленях, и не умоляет, но она достаточно женщина, чтобы понять, что победила. Но как же дорого пришлось заплатить за эту победу. И нет никакого желания унижать побежденного.

— Я буду ждать.

* * *

Осенние ночи в Суэрсене редко радовали безоблачным небом. Это зимой при свете луны можно было читать, а звезды сверкали, как ожерелье на шее придворной дамы. В ноябре же ночью небо затягивали тучи, сквозь которые с трудом пробирался лунный свет, а звезд и вовсе не было видно. В такие ночи неодолимо клонило в сон, капитан стражи, зная об этом, приказал менять смены три раза за ночь, а не два, как обычно, и все равно охранники дремали, прислонившись к стенам, что уже говорить о стражнике, охранявшем детскую. Мягкое кресло манило его в свои объятья: ну что может случиться со спящим ребенком в комнате, закрытой изнутри? Охранник, воровато оглянувшись, хотя его никто не мог бы увидеть, подергал засов — держится крепко, без тарана эту дверь снаружи не откроешь, а уж в случае штурма он точно проснется, и, стянув кольчугу, развалился в кресле. Кресло стояло как раз напротив окна — он поспит пару часиков, а как только солнце взойдет — проснется, намного раньше, чем придет его смена.

Утром проспавший дольше, чем собирался, охранник подскочил от яростного стука в дверь, дрожащими спросонья руками вытащил засов, узнав голос капитана. Капитан ворвался в детскую, бешенным, ничего не соображающим взглядом уставился на кровать, так, словно ожидал вместо спокойно спящего ребенка увидеть ворох окровавленных простыней. Леар, проснувшийся от шума, недовольно щурился. Капитан выдохнул с облегчением:

— Жив, хвала богам, жив, — поймав непонимающий взгляд стражника, устало объяснил, — герцог мертв, и герцогиня тоже. Зарезали. Прямо в спальне.

Наступившую тишину прервал плач Леара, не сразу осознавшего, что у него больше нет родителей. Капитан хотел было успокоить мальчика, но с досадой махнул рукой и вышел из детской. Он понимал, что искать убийцу уже слишком поздно, наверняка тот успел покинуть замок несмотря на запертые ворота, но собирался исполнить свой долг. Если этот ублюдок все еще здесь — его найдут, а с мальчишкой, хоть он теперь и герцог, пусть нянька возится.

LXXV

Наместница неторопливо прогуливалась по шуршащим под ногами осенним листьям, к недовольству садовников захватившим аллеи дворцового парка, и украдкой рассматривала свою собеседницу, хотя успела за долгие часы заседаний Высокого Совета изучить это лицо до мельчайших черточек. Илана, магистр магического ордена Алеон, меньше всего походила на белую ведьму, скорее ее можно было принять за дорогую куртизанку, из тех, что научились преподносить свой порок как высшую добродетель. Внешне магистр чем-то походила на саму Энриссу — тоже высокая, светловолосая, сероглазая, но если волосы наместницы напоминали о белом золоте, то кудри Иланы переливались червонным, серые глаза Энриссы казались почти прозрачными, в глазах магистра проглядывала яркая синева летнего неба. Энрисса казалась величественной девой, сошедшей со старинного полотна великого мастера, а при взгляде на магистра Илану любой мужчина сразу же вспоминал, что белые ведьмы служат богу жизни и плодородия. Ирония судьбы заключалась в том, что холодная Энрисса позволила себе пренебречь законом и стать женщиной, в то время как Илана вынуждена была сохранять девство, чтобы не утратить власть.

Сейчас две женщины прогуливались по саду, оставляя за собой след на опавшей листве — Энрисса запретила садовникам убирать желтые листья, запах прелой листвы она предпочитала удушливому дыму от огня, на котором эту листву сжигали. Илана задумчиво посмотрела на свою собеседницу:

— Ваше предложение, ваше величество, достаточно неожиданно для меня.

— Понимаю ваше удивление, госпожа Илана, — голос наместницы звучал так же ровно, как и обычно, словно она обсуждала с белой ведьмой особенный сорт лилий, выведенный в дворцовой оранжерее.

— Вы оказали мне честь своим доверием, и я не стану лгать в ответ. Если предположить, что некая женщина, в силу своего положения в обществе захочет скрыть свою беременность от ордена — это возможно только если кто-то из сестер поможет ей.

— Я понимаю.

— Вы понимаете так же, что чем выше стоит эта женщина — тем дороже обойдется такая помощь.

Наместница усмехнулась — как она и предполагала, все сведется к цене. На ее счастье орден Алеон во все времена снисходительно относился даже к собственному уставу, не говоря уже о чужих законах. Белые сестры не брезговали ничем, урывая везде, где можно власть и деньги. Все, что огненные маги брали без спроса, ведьмы предпочитали получать в награду за свои услуги. Разумный подход, недаром орден Алеон пользовался в народе любовью, в отличие от Дейкар. Все знали, что белую ведьму всегда можно купить, так чего же ее бояться? Мудрые ведьмы никогда не запрашивали больше, чем человек мог заплатить, и никто не оставался в накладе. Ну что ж, она и не ожидала, что сумеет договориться по дешевке. Но и магистр Илана должна понимать, что возможности наместницы не безграничны. Энрисса не собиралась переплачивать: Илана возьмет, что ей предлагают, или… или наместнице придется согласиться с Ванром.

— Да, разумеется. Впрочем, мы слишком увлеклись. Не сомневаюсь, что ваше время столь же драгоценно, как и мое, — Энрисса произнесла эти слова с заметным сожалением: мол, и рада была бы поговорить об отвлеченном, да долг обязывает.

— Да, — Илана чуть сморщила лоб, — Высокий Совет счел предложение ордена Алеон, — она замялась, подбирая нужное слово, — избыточным на данный момент. Жрецы Эарнира справляются со своими обязанностями.

— Возможно, Высокий Совет просто не обладает всей информацией?

— Очень может быть.

— Члены Совета — домоседы, а в Суреме жрецов Эарнира хватает, даже с избытком, — наместница понимающе улыбнулась.

Среди жрецов бога жизни хватало настоящих подвижников, охотно несущих служение там, где труднее всего, но хватало также и других, стремящихся устроить прежде всего свою жизнь. Они старались любыми путями остаться в столице, и как следствие — за последние двадцать лет в Суреме прибавилось пять храмов Эарнира, в то время, как на взгляд Энриссы, следовало закрыть десять из уже имевшихся. Неудивительно, что храмовый совет жрецов Эарнира всеми силами противодействовал попыткам белых сестер отобрать у них работу. Белые ведьмы же настаивали, что служат Эарниру так же, как и жрецы, и должны получить право проводить все обряды Эарнира, чтобы у верующих был выбор к кому обращаться. До сих пор Высокий Совет отказывался допустить орден к такой кормушке — ведь бесплатные обряды, как всем известно, бывают только в храме Келиана, и получить эту услугу человек может всего один раз. За все остальное приходится платить.

— Высокий Совет плохо представляет себе, что происходит в провинциях. В деревнях крестьяне успели забыть, когда последний раз видели жреца. Они годами не могут дать своим детям имена перед лицом бога, не могут провести свадебные обряды!

— Храмовый совет считает, что графы и герцоги должны оплачивать эти услуги для своих подданных.

— Такого закона нет, а благочестие наших лордов порой оставляет желать лучшего. Орден же готов нести все расходы. Нам причиняет боль сама мысль о страданиях людей!

Не знай наместница магистра Илану так хорошо, она могла бы поклясться, что та сама верит в свои слова. Увы, Энрисса понимала, чего на самом деле добивается орден Алеон: стоит позволить ведьмам просунуть нос в щелочку, и весьма скоро они захлопнут дверь перед растерянно хлопающими глазами жрецами Эарнира, а бедные простые люди, о которых так пекутся ведьмы, обнаружат, что у них нет выбора — или обряд проведут белые сестры, или никто. Энрисса не собиралась дарить ордену столь роскошный подарок, но обстоятельства вынуждали. С другой стороны, храмовый совет Эарнира получит повод призадуматься. Наместница давно уже считала, что храмы слишком вольготно расходуют государственные средства, пусть теперь их подхлестнет здоровая конкуренция. А Эарнир потерпит, в конце концов, какая ему разница, кто машет зеленой ветвью?

— Понимаю и разделяю ваше беспокойство. Далеко не все столь ответственны, как граф Инхор. Он проследил, чтобы жрецы занялись, наконец, делом. Но в других провинциях, — наместница вздохнула.

— Увы, Высокий Совет…

— Думаю, что для этого вовсе не обязательно решение Высокого Совета. У меня есть пять прошений из разных провинций. Я не могу оставить их без внимания, вне зависимости от мнения советников.

Илана понимающе улыбнулась:

— Между нами действительно много общего, ваше величество. На первом месте — благо народа. Мы пришли, чтобы служить.

Энрисса улыбнулась не менее вежливо, она прекрасно знала, как высоко белые ведьмы оценивали свое служение:

— Ну что ж, госпожа Илана, указ будет готов через два дня, можете уже готовить своих сестер.

— Разумеется, ваше величество. — Илана усмехнулась, — сегодня особенный день, вы не находите? Право же, мне хочется, чтобы он запомнился вам не только этим указом. — Магистр наклонилась и подняла с земли кленовый лист, светло-желтый, почти белый, с тонкими оранжевыми прожилками. — Какая красота, — искренне восхитилась она, — только боги могли создать подобное чудо! Я с жалостью смотрю на попытки наших ювелиров и художников отобразить живую красоту. Перенесенная на холст или отлитая в металле она исчезает, умирает в неподвижности.

Энрисса задумчиво кивнула:

— Да, вы правы… разве что, северные витражи.

— Я никогда их не видела.

— Герцог Суэрсен подарил мне один, на коронацию, — все так же задумчиво ответила наместница, перед ее мысленным взором встала крылатая женщина.

— Я тоже сделаю вам подарок, ваше величество, на память.

Илана положила кленовый лист между ладоней, закрыла глаза, на ее лице появилось отрешенное выражение, словно она решала в уме сложную задачу или слушала волшебную музыку. Магистр не произнесла вслух ни слова, но Энрисса будто услышала безмолвную песню, в лицо ей подул теплый ветер, дыхнувший корицей и медом. Песня взвилась вверх, в победной финальной ноте, а затем плавно сошла на нет, замолкнув, оставив после себя эхо, затем угасло и оно. Илана разомкнула ладони. Вместо кленового листа на ее ладони лежал кулон из белого матового камня, по форме — кленовый лист, только маленький. Она посмотрела на свое творение:

— Ну вот, совсем забыла, — и между ее пальцами заструилась тонкая серебряная цепочка, — возьмите, ваше величество, — она протянула кулон Энриссе. — Даже самый искусный мастер не может превзойти богов, но в свое время боги отступили перед магами. Мы редко вспоминаем об этом сейчас, вновь ступив на путь служения и поклонения, но сила осталась, она все еще здесь.

Энрисса осторожно взяла кулон — он во всем был подобен настоящему листу — каждая прожилка видна, только теперь это было сделано из камня. Нет, не сделано — спето. Она подняла взгляд на Илану — лицо магистра все еще озарял загадочный отблеск, полностью преобразивший ее. Вместо красивой женщины с повадками раскормленной кошки Энрисса увидела незнакомку, преисполненную осознания собственного могущества. Наместница, наконец, поняла, почему Илана стала магистром своего ордена, и отметила на будущее, что белая ведьма может оказаться серьезной противницей. Она вежливо кивнула, прощаясь со своей собеседницей, и надела кулон на шею, кленовый лист скользнул в вырез платья, приятно холодя кожу.

LXXVI

После отплытия кораблей Квейг ходил с мрачным видом, перестал появляться в порту. Ивенна понимала — он жалеет, что не отправился вместе с ними, искать новые земли, но не могла посочувствовать. Герцог должен вести себя как положено правителю, а Квейг слишком часто забывал об этом. К тому же, последствия рискованной затеи, как Ивенна и предвидела, не заставили себя ждать. Сначала пришло гневное письмо от графа Тейвор с описанием всех кар земных, ожидающих нахального вора, и всех кар небесных, которые последуют за земными. Квейг только пожал плечами: если бы Тейвор мог осуществить хоть одну из своих угроз, он бы не тратил время на письма. Но следующей почтой доставили письмо от наместницы. Герцог прочитал его у себя в кабинете, и, хотя обычно не скрывал от жены ничего, относящегося к делам, этого письма Ивенна так и не увидела. Единственное, что сказал ей весьма смущенный герцог — наместница сочла обвинение в государственной измене несколько преждевременным. Ивенна оценила иронию, и от души понадеялась, что ее муж больше ничего не украдет из имперской казны. Можно сказать, что история с кораблями завершилась благополучно, не считая ссоры с военачальником, но Ивенна все никак не могла вернуться к своей привычной невозмутимости — что-то мешало ей расслабиться и наслаждаться бархатным теплом заканчивающейся осени, поздним виноградом и огненно-красными яблоками. Тревога не желала уходить, хотя герцогиня при всем желании не могла найти повода для беспокойства: здоровые дети, благополучное герцогство, внимательный муж, добродушные подданные, даже слуги, извечный бич знатных дам, во всем устраивали требовательную хозяйку. Все было хорошо… слишком хорошо.

Почта из Суэрсена пришла с последним торговым кораблем — северное море замерзало уже в октябре, а в самые морозы не выпускали даже голубей, в разгар зимы нежные птицы замерзали на лету. Ивенна настороженно смотрела на сверток, со своим именем, выведенным знакомым почерком. Иннуон нарушил неписаные правила — первый раз за все годы замужества Ивенна получила от брата послание. И она не хотела знать, что вынудило Иннуона преступить невидимую черту. Еще не разломав сургуч, она чувствовала, что с этим и связано ее беспокойство, тревога дергает за ослабевшие ниточки уз близнецов, и герцогиня медлила, борясь с желанием выкинуть пакет в море. Она не хотела впускать беду в свою устоявшуюся жизнь, такую спокойную и безмятежную, но знала, что не сможет поступить иначе. Хруст разломавшейся сургучной печати показался ей щелчком капкана. Никуда не деться — она напрасно думала, что обрела свободу. И даже не скажешь, что прошлое настигло ее, нет, оно всегда было здесь, затаившись, выжидало удобного момента, чтобы запустить когти в ее размякшую душу. Ивенна заставила себя взять письмо — чего уж теперь… Черные строчки казались живыми, буквы-муравьи расползались перед глазами, и только дойдя до середины письма, Ивенна догадалась вытереть слезы. Бедный мальчик… Иннуон ничем не сможет ему помочь, он и себе-то не помог. Проклятые узы — из-за них живые завидуют мертвым! Она продолжила читать, дошла до конца, отложила лист бумаги и брезгливо, словно что-то живое и склизкое, взяла в руки тонкую книжку в черном переплете. Герцогиня не сразу вспомнила ее — слишком давно это было, в другом месте, с другой Ивенной. Как она жалела теперь, что не дочитала тогда последнюю страницу! О, она сожгла бы проклятую книгу в тот самый миг, и ничего бы не случилось! Элло был бы жив, Иннуон не стал бы просить сестру о помощи, а, самое главное, ее спокойствию ничего бы не угрожало. Теперь же слишком поздно кидать в огонь листы пергамента, война уже началась. И не имеет никакого значения, хочет ли Ивенна воевать: брат прав, она — Аэллин по рождению и по крови, и наместница не забудет об этом, даже если сама Ивенна отречется от прошлого. Невидимый капкан еще сильнее сжал челюсти, и она даже не может последовать звериному примеру и отгрызть перебитую лапу — ее капкан захлопнулся на шее. Она не обманывалась временным затишьем: ни один герцог Суэрсен до Иннуона не пользовался правом Запрета, понимая, что такой вызов можно бросить лишь единожды. Теперь вызов брошен, и наместница не сможет оставить его без внимания, даже если захочет. А после Иннуона настанет черед Ивенны. Как и ее брат, герцогиня лихорадочно просчитывала варианты, пытаясь найти способ избежать неизбежного. Хотелось плакать от бессилия: неужели придется принести себя в жертву узам крови, и если бы только себя… Пока Иннуон жив, она в безопасности, наместница не станет сражаться сразу с двумя противниками, но Ивенна понимала, что ее брат подписал себе смертный приговор. И она не хотела умирать вместе с ним, только не теперь, когда она, наконец, научилась жить без него.

Квейг вошел в покои своей жены без стука, не сомневаясь, что она сейчас занята тем же, чем был занят он сам — читает письма из Суэрсена. Он положил перед ней на стол копию завещания Иннуона и постарался не замечать покрасневших глаз Ивенны:

— Вот.

— Да, — голос Ивенны звучал совершенно безжизненно.

— И все же, я не верю, что это сделала наместница. Ваш брат слишком привержен родовым традициям.

— А вы — наместнице.

Квейг поднял книгу, лежавшую на столе, быстро пролистал:

— Это и есть она? — Недоверчиво осведомился герцог.

— Вы что, не видите?

Квейг вздохнул:

— Я не умею читать на старом наречии.

Ивенна с изумлением посмотрела на своего супруга — все дворяне в той или иной степени знали старое наречие, так же, как историю, старинные легенды, молитвы и обряды, это входило в образование всякого знатного человека. Никто не требовал от дворянина говорить на старом наречии, но разбирать текст! Право же, Квейгу порой удавалось удивить свою жену.

— Да. Это та самая книга.

— Я не понимаю, Ивенна, почему бы не отдать ее наместнице? Почему Иннуон так уверен, что ему не поверят? Мало ли, что там написано и что он прочитал! Читать книги — не преступление.

— После того, как она приказала убить мальчика, вы все еще думаете, что можно уладить все миром, просто отдав книгу? Неужели вы не понимаете? Она же боится! Боится потерять власть! Остаться ни с чем!

— Ивенна, — в голосе Квейга прорезались уже знакомые Ивенне непреклонные нотки, — я не верю, что наместница могла приказать убить пятилетнего ребенка. От горя можно и не такое придумать, нужно же кого-то обвинить.

Квейг понимал своего друга — он на миг представил, что несчастье случилось с его сыном, и понял, что точно также будет искать виноватого, не ради мести, а просто потому, что нет ничего несправедливее детской смерти. Трудно жить в мире, где боги позволяют маленьким детям разбиваться насмерть, тонуть, сгорать от лихорадки, а когда знаешь, что в трагедии повинны люди — сразу становится легче. Ведь если наказать виновного, он уже никому не причинит зла.

Ивенна тихо сказала:

— Он напуган. Не так уж и важно, могла она или не могла, Иннуон верит в это. И уже слишком поздно. Нам остается только ждать.

— Зачем ждать? Мы должны отдать книгу.

— Книга может понадобиться нам после.

— После чего?

Ивенна вздохнула — воистину Квейг Эльотоно прожил двадцать восемь лет в сказочном мире, прямо и не скажешь, что воевал. Она пояснила ему бесконечно терпеливо, как маленькому ребенку:

— Иннуон запретил людям наместницы появляться на его землях.

— Да, это было в письме. Древнее право?

— Такое не может сойти с рук. По сути дела это восстание, просто пока что без военных действий. Суэрсен считай что отсоединился от империи.

— Иннуон не объявлял об этом. Зачем начинать войну, когда можно все решить миром?

— Затем, — повысила голос вышедшая из терпения Ивенна, — чтобы другие провинции не последовали дурному примеру! Если вам хорошо в империи, это еще не значит, что остальные лорды мечтают отдавать в казну три четверти податей и выполнять дурацкие затеи Тейвора!

Квейг пожал плечами — он не собирался спорить с женой о политике. Герцог не сомневался, что никакого восстания при нынешнем раскладе сил не будет. Налоги собирали не первое столетие, а военачальники приходят и уходят. Если из-за каждого дурака в Высоком Совете мятеж поднимать — никаких варваров не понадобится, сами друг другу глотки перегрызем. Он сменил тему:

— Так зачем нам книга?

— Затем, чтобы когда мой брат окажется в тюрьме по обвинению в государственной измене, нам было что предложить за его голову!

Квейг хотел было возразить, что до этого не дойдет, но осекся. Он знал Энриссу — убить пятилетнего мальчика она не могла, а вот отрубить голову опасному мятежнику — за милую душу. Может быть, Ивенна и права, стоит придержать козырь. Но лучше уговорить Иннуона прекратить это безумие, пока еще не слишком поздно. Квейг отправился к себе, писать длинное, обстоятельное и, как он надеялся, убедительное письмо.

LXXVII

Энрисса вызвала своего секретаря, с сожалением подумав, что ему опять придется уехать. Герцог весьма своевременно отправился в посмертие, но теперь нужно поторопиться. Ванр должен вернуться в Суэрсен и обо всем позаботиться. Не иначе, как эту книгу специально написали, чтобы держать их подальше друг от друга. Впрочем, так даже лучше, пусть успеет забыть о том ночном разговоре, а потом, когда он вернется, однажды обнаружит, что уже поздно что-либо менять. Наместница с усмешкой провела пальцем по прохладной поверхности кулона. Ванр вошел, бросил быстрый взгляд на наместницу, пытаясь понять по выражению ее лица, что случилось. Он боялся, что Энрисса опять заведет разговор о продолжении рода.

Наместница протянула Ванру бумагу:

— Ознакомьтесь, господин Пасуаш.

Ванр читал, и радовался, что наместница не может видеть выражение его лица. Он не смог бы скрыть досаду: неужели семи лет верной службы оказалось недостаточно для полного доверия? Тем паче, что он и так в этом «книжном» деле по кончики бровей. Или это очередной урок? Герцогиню Соэнну зарезали вместе с мужем, в супружеской постели. Нет, это уже слишком даже для Энриссы! Герцог — это понятно, слишком уж зарвался благородный лорд Аэллин, но неужели Соэнна заплатила жизнью за несколько торопливых поцелуев? Он оторвался от донесения и посмотрел на наместницу, пытаясь прочесть хоть что-то на ее невозмутимом лице. Впрочем, что он ожидал там увидеть? Уж точно не сожаление. Энрисса всегда делала что хотела. А здесь и политический интерес, и личный, и все одним ударом кинжала, ах нет, двумя. Но что она будет делать теперь? Нужно ведь найти убийцу, иначе во всем окажется виновата наместница. Или Энрисса уже решила, в чьи руки вложить этот кинжал? Он изобразил на лице надлежащее возмущение и спросил:

— И кто посмел совершить это гнусное злодеяние?

— Увы, никто не знает. Убийца исчез бесследно, просочился через запертые ворота.

— А что говорит Дойл? — Ванра больше интересовало, каким образом наместница заслала в тщательно охраняемый замок еще одного убийцу. Дойл, похоже, все это время сидел там для отвода глаз.

— Тоже ничего не знает, хотя и охранял ворота в ту ночь. В любом случае, ему там нечего больше делать. Пусть возвращается в столицу. А вам, Ванр, придется уехать в Суэрсен.

— Книга?

— И не только. Я устанавливаю опеку Короны над маленьким герцогом и над его владениями. Иннуон не оставил завещания, и пока родичи разбираются, кто из них ближе — нужно не упустить момент. Мальчика и книгу привезете в столицу. Пора заканчивать с этими старинными привилегиями рода Аэллин.

Ванр кивнул — хороший способ, и с привилегиями покончит, и с родом заодно. Ясное дело, что мальчишка в столице через годик, как все поуляжется, подхватит какую-нибудь детскую хворь и присоединится к старшему брату в родовой усыпальнице.

— А если книги там нет?

— Убедитесь в этом и возвращайтесь. Я после решу, кому доверить опеку над землями.

— Что насчет расследования?

— Начните сами, именем Короны. Но доказательства должны быть неопровержимы. Я хочу наказать подлинного виновника, а не случайно подвернувшегося под руку беднягу.

Да уж — ни с какой стороны не подкопаешься. Ищем убийцу, аж пар из ноздрей валит, как ищем, но вы же не хотите наказать невинных? Вот и ждите, пока Хейнар негодяю печать на лоб поставит. Ванр проглотил вздох — с какой радостью он бы остался в Суэрсене. Пускай и не герцог, но полновластный хозяин богатейших владений на десять лет вперед, а то и дольше, если, вернее, когда, с маленьким герцогом что-нибудь случится. А если вовсе замечтаться… но нет, безнадежно, Ванр не принадлежал по крови ни к одному из двенадцати герцогских родов, ни в каком колене, ни по женской линии. Даже если наместница пожелает вознаградить его, она не сможет пойти против одного из древнейших законов империи. Но она и не захочет. Ванр напряг кадык, словно наяву ощутив невидимую привязь, крепко державшую его за горло.

Отправив Ванра, Энрисса подошла к окну и задумалась, барабаня ногтями по подоконнику: слишком стремительно все развивалось. Только бы книга оказалась на месте… Если ее там не будет — все начнется сначала. И если догадки Энриссы верны, Ивенна Аэллин окажется не менее упряма, чем ее брат. Мальчишку в любом случае нужно привезти в столицу. Красивый ход: наместница так обеспокоена тяжелым роком рода Аэллин, что хочет взять последнего герцога под личную защиту. Ну а если рок все-таки окажется сильнее… кто осмелится упрекнуть слабую женщину, что она не смогла противостоять воле богов?

LXXVIII

Ивенна проснулась посреди ночи, не понимая, что же ее разбудило. Обычная осенняя прохладная ночь, ветер беспрепятственно гуляет под потолком — в этом месяце еще не закрывают ставни, за окнами привычно шелестит прибой, луна подсвечивает резную мраморную раму, и розовый мрамор кажется серебристо-серым. Сон ушел, не оставив и следа. Она откинула смятую простыню, поднялась, вышла на лестницу и спустилась к морю, села на последнюю ступеньку и опустила руку в воду. Поежилась — холодно, и вода, и ветер только в первый миг казались теплыми, на самом деле приближалась зима. Она задумчиво считала блики на лунной дорожке посреди залива и почему-то терла ладонью шею, словно что-то мешало ей дышать. Ивенна никак не могла вспомнить, что же ей снилось в момент пробуждения. Ветер на краткий миг нарушил мерное волнение лунной дорожки, и Ивенна вспомнила — с ее губ сорвалось одно слово, все расставившее по местам: «Иннуон». «Иннуон» — повторила она уже громче, зная, что не услышит ответа. И не потому, что ее брат за сотни верст… Ивенна обхватила плечи руками и зябко поежилась — ну что же, вот она, долгожданная свобода. Слюна во рту отдавала горечью. Пустота, звенящая в ушах, высасывающая силы, слепящая глаза — пустота вокруг и пустота внутри. Она знала, что справится, что это скоро пройдет, они расстались много лет назад, их связь ослабла, почти исчезла, и всю положенную боль от разрыва она уже испытала тогда. Но пустота, охватившая все тайники ее души, была во сто крат страшнее любой боли. Она выпрямилась, уже не обращая внимания на холодный ветер, сжала кулаки: нет, ничего не выйдет, слышишь, ничего! У меня есть это море и этот ветер, разноцветный виноград и бархатные абрикосы, солнечный мед в глиняной миске и осколки старинной амфоры на столе. Я прогоню тишину голосами своих сыновей, волнами, бьющимися о берег, стрекотаньем цикад и песней рыбаков, возвращающихся с ночного лова. Я заполню пустоту прикосновением мужских рук с чуть шершавой от морской соли кожей, струнами арфы и книжными страницами. Я смогу жить без тебя, брат мой, смогу! Стало немного легче, сердце снова забилось в привычном ритме, горький привкус во рту исчез. Ивенна глубоко вдохнула запах моря и вернулась во дворец. В детской царил сон — спала молоденькая няня, свернувшаяся в клубок на лежанке, спал разъевшийся до невероятных размеров рыжий кот, положивший тяжелую голову ей на ноги, спали близнецы, как обычно, забравшись под одно одеяло, так переплетясь, что было трудно понять, где заканчивается один ребенок и начинается другой. Она подошла поближе, хотела поправить одеяло, но побоялась разбудить детей, просто постояла у кровати, вслушиваясь в слаженное сопение, и ушла к себе, дожидаться рассвета.

Утром Квейг с удивлением обнаружил, что его жена, ночная птица, первой спустилась к завтраку. Обычно ему приходилось ждать ее, и завтрак успевал остыть к тому времени, когда Ивенна заставляла себя проснуться. Сегодня она стояла в маленькой столовой, одетая в дневное платье, на лице — ни следа сна, словно она и не ложилась. Ивенна шагнула к Квейгу, остановилась перед ним, подняла голову, чтобы видеть его лицо:

— Иннуон мертв, — спокойным, безразличным голосом сообщила она.

— Что за… — начал было Квейг, но оборвал себя на полуслове — Ивенна не стала бы говорить, не будь она точно уверена.

— Вы должны поехать туда, как можно скорее. Нужно забрать Леара, пока его не увезли в Сурем.

— Подождите, — Квейг немного растерялся, — зачем его везти в Сурем?

— Вы не поверили мне, когда пришло письмо. Но теперь-то вы можете меня послушать? Я знаю, что говорю, и Иннуон знал! Мальчик должен остаться у нас, только здесь он будет в безопасности!

— А Соэнна?

Ивенна поморщилась — про Соэнну она совсем забыла:

— Право же, не знаю. Она, наверное, захочет быть вместе с сыном, — но в голосе прозвучали недовольные нотки.

Квейг предпочел бы дождаться почтового голубя из Суэрсена, но если Ивенна так уверена, лучше отправиться сейчас, пока еще можно часть пути проделать морем:

— Хорошо, я поеду. И все же, не могу поверить.

Известие отказывалось укладываться в голове: Иннуон мертв. В глубине души Квейг надеялся, что Ивенна ошиблась. Могут же эти узы не сработать? Она ведь так давно не видела брата. Он приедет, убедится, что все в порядке, сам переговорит с Иннуоном, уговорит его, что пора заканчивать необъявленную войну. Или, хотя бы попробует убедить. Обычно все их разговоры заканчивались тем, что Квейг принимал точку зрения Иннуона. причем даже не замечал этого до конца спора. Но прошло столько лет… Квейг надеялся, что сумеет настоять на своем. Он выехал следующим утром, на первом попавшемся корабле, как в старые времена — без всякой свиты.

LXXIX

Над башнями замка Аэллин бились в агонии черные флаги. Ванр уже в десятый раз объяснял капитану стражи, что приказы наместницы выполняются вне зависимости от погоды, детских капризов и расположения звезд на небе. Хочет маленький герцог Суэрсен ехать в Сурем, или не хочет — никого не интересует. И да, Аред вас всех побери, одного охранника в сопровождение более чем достаточно! На самом деле Ванр просто боялся отправлять мальчика с охраной. Сам он приехал почти без солдат, все равно он не смог бы взять достаточно, чтобы заставить исполнять свои приказы силой, так что число не имело значения, но и отправлять этих немногих назад в столицу он не хотел. Слишком уж исподлобья смотрели на него слуги в замке. А если приставить к мальчику в охрану местных стражников — они могут свернуть с полпути и отвезти его к кому-нибудь из родичей, или вообще, куда тому захочется. Ванр убедился на собственном опыте, что население Суэрсена хранит верность прежде всего своему герцогу, а уж потом — каменному королю Элиану и его наместнице. Но приказ Энриссы не оставлял выбора — Леар Аэллин должен быть переправлен в Сурем. И, право же, Ванр с нетерпением ждал момента, когда сможет избавиться от мальчишки. Странный ребенок, очень странный. Он ему еще с первого знакомства, тогда, в библиотеке не понравился, но сейчас эта неприязнь возросла вдвойне. Ванр с отвращением вспомнил свой приезд в замок — герцога и его жену похоронили несколько недель назад, управляющий и капитан стражи поддерживали в замке подобие порядка, слуги вяло, как зимние мухи, передвигались по коридорам, стражники стояли через каждые два шага, доказывая старинную поговорку, что кусок хлеба дорог к ужину. Но свое мнение Ванр предпочел держать при себе, столкнувшись с открытой неприязнью местных обитателей. Впрочем, за одно жители замка ему были благодарны — он разогнал всех съехавшихся на похороны родственников, забывших вернуться по домам. Королевская опека раз и навсегда лишила их надежды под шумок получить опекунство. Но никакого доверия к нему не испытывали — приказы выполняли, не отваживаясь на открытый бунт, но медленно и спустя рукава, даже служанка, убиравшая его комнату, и та умудрялась довести Ванра до белого каления. Вопреки всем его распоряжениям, она каждое утро оставляла окно в спальне открытым, и вечерами он дрожал в кровати от холода. А еще это расследование! Ванр не сомневался, что спустя месяц после убийства не найдет никаких следов, но делал все возможное. Никто не смог бы упрекнуть наместницу, что она не приложила достаточно усилий к поимке преступника. Первым делом Ванр допросил стражников, стоявших на воротах — те клялись всеми богами, разве что Ареда не поминали, что ворота в ту ночь не открывались, никто не входил, никто не выходил, вплоть до утренней тревоги, когда обнаружили тела. И попробуй узнай, врут они, или правду говорят: если кого и впустили — теперь не признаются. Ванр два дня просидел над бумагами управляющего — если верить денежным ведомостям, вся прислуга и стражники остались в замке, ни один не уехал, даже личная горничная герцогини, которую та привезла из Айна. Но пускай убийца все еще в замке — как его выведешь на чистую воду? Никто ничего не видел, хотя охрана бдительно стояла на посту, окровавленные следы не вели ни в чьи комнаты, орудие убийства тоже не нашли. И попробуй теперь докажи, что наместница тут не при чем. Утешало лишь одно — никто не сможет доказать обратное. Ведь если Ванр, не приведи боги, случайно поймает убийцу, мало ли что тот расскажет, чтобы спасти свою шкуру.

Теперь его радовало, что поручение — временное, и постоянным представителем короны в Суэрсене будет кто-нибудь другой. Бедняга… Ванр уже заранее сочувствовал своему преемнику. Одна погода чего стоит, а уж местные жители — кого угодно в гроб вгонят. Чиновнику придется здесь трудно, особенно если учесть, что Энрисса собиралась отменить налоговые привилегии Суэрсена. Но он, хотя бы, будет избавлен от общества этого ребеночка. От него даже няньки шарахаются. Ванр вспомнил свой разговор с Марион, няней маленького герцога. Вскоре после того, как Ванр приехал в замок, она собралась уходить. Сказала, что не может больше, хоть и любит мальчика, как родного, а не может. Странный он стал, взгляд стал недобрый — посмотрит — все в груди замерзает, прямо дышать больно. Больше она ничего не объяснила, собрала вещи и ушла, но Ванр чувствовал, что там было что-то еще, о чем Марион умолчала, не сказала чужаку. И это что-то он читал во взглядах прислуги, во вздохах управляющего, в морщинах, прорезавших лоб капитана стражи. Не то, чтобы Ванр много общался с маленькими мальчиками, но это дитя не вписывалось ни в какие рамки. Казалось, это два разных ребенка: один спокойный и выдержанный, холоднее замороженной рыбы, постоянно уткнувшийся в книгу. Он даже разговаривал, словно оказывал милость, медленно процеживая слово за словом. Второй — живой, веселый, верткий, словно угорь на сковороде, если и знал, что остался круглым сиротой — никак этого не показывал. Как все-таки удачно, что их человек в замковой охране — племянник капитана стражи. Когда Ванр указал на молодого стражника, выбирая сопровождающего для мальчика, капитан согласился не споря. Своему племяннику он доверял, как, впрочем, и Ванр. Такое трогательное единомыслие позволило стронуть воз с места, и сегодня, наконец-то, герцог Суэрсен отправился в столицу. Погода, конечно, не самая подходящая для путешествий, но не ждать же весны! Ванр надеялся, что сам успеет выбраться отсюда до снегопадов. Он опять не заметил, как прошел день. Светает поздно, темнеет рано, солнца нет и в помине, вот день и сливается с ночью. Раздался стук в дверь кабинета, резкий, требовательный — небось, при герцоге в его кабинет никто не так не вламывался.

— Войдите!

Лицо капитана стражи выражало мрачное удовлетворение:

— В замке гость, господин Пасуаш.

— Кого еще в такую погоду принесло? — Ванр был уверен, что разобрался со всеми родственниками. Неужели кого-то пропустил?

— Приехал герцог Квэ-Эро.

— Что? Этому что здесь надо?

— Он хочет говорить с вами.

Ванр вздохнул — вот чего ему сейчас не хватало для полного счастья. Воистину, боги не упускают его из виду — не может все идти хорошо дольше нескольких часов:

— Прямо сейчас? С дороги? Да и поздно уже. Пусть отдохнет, проследите, чтобы его устроили со всеми удобствами.

— Не думаю, что он захочет…

— Завтра, все завтра!

Обычно Ванр не откладывал на завтра неприятные обязанности, но сегодня, когда после стольких препирательств, он, наконец-то, отправил Леара в Сурем, представитель Короны рассчитывал на спокойный вечер у камина. Увы, его планам не суждено было сбыться. Герцог Квэ-Эро не пожелал отдыхать, и настойчивый стук в дверь раздался сразу после того, как ушел капитан:

— Господин Пасуаш! Я знаю, что вы там!

Пришлось впустить. Хотя Ванр и представлял сейчас в Суэрсене Корону, он не мог позволить себе держать под дверью герцога Квэ-Эро. Квейг вошел, как был, с дороги, от костюма несло запахом мокрой шерсти, потемневшие от влаги волосы слипшимися сосульками падали на лоб. Верх неприличия заявляться в таком виде к представителю империи! Но герцога Квэ-Эро мало волновал этикет. Теперь, когда он убедился, что Ивенна была права, черные траурные флаги застилали взгляд. Квейг не знал, что делать, и присутствие чиновника из столицы только усилило растерянность. И если бы просто чиновник — личный секретарь наместницы. Квейг против воли вспоминал, как Ивенна обвиняла Энриссу. Он не верил тогда, не поверил и сейчас, но появление Ванра Пасуаша смутило герцога.

— Приветствую вас, господин Пасуаш. — И опять он забыл об этикете — первым здороваться должен был Ванр.

— Добро пожаловать, герцог. Хотя обстоятельства… — Ванр тяжело вздохнул.

— Не располагают к визитам в гости, — закончил за него фразу Квейг.

— И все же, чем я могу быть полезен?

— Прежде всего, что вы тут делаете?

— Поскольку герцог не оставил завещания, наместница временно распространила на Суэрсен опеку Короны.

— Но Иннуон оставил завещание.

Ванр судорожно сглотнул:

— Наместнице об этом ничего не известно.

— Вот, — Квейг протянул Ванру запечатанный конверт, — пригласите свидетелей, прежде чем вскрывать.

В ожидании свидетелей Ванр вертел конверт в руках так, словно тот обжигал пальцы, наконец, капитан стражи и управляющий пришли в кабинет, Ванр с треском разломал печать, вытащил из конверта лист бумаги и начал зачитывать вслух:

«Я, Иннуон Аэллин, герцог Суэрсэн, находясь в здравом уме и трезвой памяти высказываю свою посмертную волю в сим документе: все свое имущество, как движимое, так и недвижимое, (за исключением положенной по закону вдовьей части, причитающейся моей супруге Соэнне), согласно имеющимся описям, завещаю своему сыну Леару Аэллин. Он также наследует мой титул и право передать оный титул своему старшему сыну. Если же смерть настигнет меня до того, как мой сын войдет в полнолетний возраст, опекуном, как имущества, так и сына своего Леара, с согласия своей супруги, леди Соэнны, нарекаю Квейга Эльотоно, герцога Квэ-Эро, высказывая ему полное доверие как другу и родичу.

Дано в год 1296, 13 октября в родовом замке Аэллин, чему свидетели:

Ланлосс Айрэ, граф Инхор

Вир Маллар, граф Вонвард

Иннуон Аэллин, герцог Суэрсэн

Соэнна Аэллин, герцогиня Суэрсэн, урожденная леди Эльстон»

Пока Ванр читал завещание, взгляд Квейга блуждал по кабинету. Герцог вспоминал ту летнюю ночь шесть лет назад, душистую горечь лоренского и отблеск огня, золотящий витраж. На месте витража — прозрачное стекло, за ним — беспросветная темнота, даже звезд не видно. И в кабинете — новый хозяин. Проклятье, он обмакивает перо в ту же чернильницу, что и Иннуон, сидит в его кресле, перелистывает его же книги. Квейг понимал, что Ванр не имеет никакого отношения к гибели его друга, но был готов выкинуть чиновника за дверь, просто потому, что тому не было места в этих стенах, за этим столом, перед этим окном, даже лишившимся витража.

Ванр положил бумагу на стол, откашлялся, оглянулся, словно надеясь, что за его спиной появится нечто неожиданное, и можно будет отложить неприятный разговор. Но за его спиной была всего лишь стена, а перед ним — усталое лицо герцога Квэ-Эро. Ванр откашлялся, плеснул себе в кубок воды из графина, выпил… но больше уже ничего не мог придумать:

— Да, это завещание герцога Суэрсен, составлено в соответствии с законом империи о наследовании.

Квейг пододвинул ближайший к нему стул, и сел напротив Ванра, чтобы не смотреть на него сверху вниз:

— Рад слышать, что у вас нет никаких претензий. — Тон, каким это было сказано, ясно подразумевал: «И когда вы, любезный господин Пасуаш, покинете замок?»

— Очень жаль, что наместница не знала о существовании этого документа до того, как объявила опеку Короны.

— Теперь она знает.

— Прошу прощения, но вы не правы. Теперь знаю я. Но я — всего лишь представитель Короны, а не ее величество. Я не могу отменять указы наместницы. Опека Короны уже установлена над этими землями и над герцогом Суэрсен.

— Но завещание!

— Тоже не может отменить указ. Это в праве сделать только наместница. Таков закон, герцог, ни я, ни вы ничего не изменим.

— Так что же мне, ждать здесь два месяца, пока вы отвезете завещание в Сурем, и наместница отменит указ?

— Я не могу покинуть Суэрсен без позволения наместницы, но я отправлю ей известие с первой же почтой.

— Хорошо. Тогда я остаюсь здесь.

— Как вам будет угодно, герцог.

— И я хочу видеть своего племянника. Этого указ наместницы, надеюсь, не запрещает?

Ванр заметно побледнел — ну вот и дошли до самого «приятного» момента в беседе:

— Боюсь, это невозможно. Ее величество приказала, чтобы герцога Суэрсен отвезли в Сурем. Согласитесь, этот замок сейчас не самое подходящее место для маленького ребенка, потерявшего всю семью.

— Зато мой дворец как раз подойдет. Моя жена — родная тетя мальчика. И никто не позаботится о нем лучше.

— И это тоже должна решить наместница. Я уверен, что она согласится с вами. Почему бы вам не отправиться в Сурем, герцог, чтобы не тратить время на ожидание? Там вы и встретитесь с племянником, и наместница передаст вам опеку. В последнем Ванр сильно сомневался, но предпочел придержать свои сомнения при себе.

— Когда вы отправили мальчика?

— О, совсем недавно. Мы все ждали, вдруг погода улучшится, но становилось только хуже, тогда я решил не дожидаться снегопадов.

— Когда? — Прервал Квейг рассуждения о погоде.

— Сегодня утром, удивляюсь, как вы разминулись.

Квейг разочарованно выдохнул — если бы он знал раньше! Они не могли разминуться, но он так спешил, что не обращал внимания на встречных путников. А теперь ему придется наверстывать упущенное. Впрочем, всего один день, если лошадь отдохнет ночь — нагонит, с маленьким ребенком они быстро ехать не смогут. И никакой столицы! Нечего Леару там делать при таком раскладе. Он угрюмо глянул на Ванра:

— Я останусь на ночь, а утром последую вашему совету.

— Зачем же так спешить? Передохните хоть пару дней, — Ванр понимал причину спешки. Если Квейг нагонит в пути мальчишку — в Сурем тот уже не доедет. Принесла же его нелегкая именно сегодня!

— Я не настолько устал. Да и вам, господин Пасуаш, лучше собираться в дорогу, зачем же дожидаться, пока наместница отменит опеку Короны? Так вы тут застрянете на зиму. Управляющий проследит за порядком в замке и без вашей помощи. Зимой тут все равно ничего не происходит.

Ванр умел читать между строк:

— Хороший совет, герцог. Возможно, я так и сделаю, — но, произнося вежливую фразу, он подумал, что в предложении Квейга выметаться отсюда поскорее есть определенный смысл.

Ванр уже убедился, что книги в замке нет и никто, даже библиотекарь, не знает, куда она подевалась, мальчишку он отправил в столицу, и если тот не доедет — это уже не вина Ванра, а опеку все равно кому-нибудь передадут. Вряд ли герцогу Квэ-Эро, пусть тот предъявит хоть дюжину завещаний, но уж точно не Ванру Пасуашу. Так зачем ему тут сидеть, ожидая незнамо чего? В столице он принесет наместнице больше пользы. За время вынужденного изгнания Ванр уже успел подзабыть, как стремился оказаться подальше от Энриссы, зато хорошо помнил, что влияние придворного напрямую зависит от того, сколько времени он проводит при дворе.

Квейг преувеличенно вежливо пожелал господину Пасуашу доброй ночи и вышел из кабинета. Нужно было переговорить с управляющим и с капитаном стражи. Герцог хотел понять, что здесь произошло. С капитаном он успел перекинуться парой слов, пока шел в кабинет, но этого было недостаточно. Все, что Квейг успел узнать — Иннуон и Соэнна убиты, и убийцу не нашли. Говорить о расследовании с Ванром было бесполезно — Квейг заранее знал, что ему ответит чиновник: принимаем все меры, обязательно найдем мерзавца. А герцогу нужна была правда, пускай и самая горькая. И все же, он молился про себя всем Семерым сразу, чтобы Ивенна ошиблась хотя бы в этом… Иннуон мертв, но пусть окажется, что наместница тут не при чем.

LXXX

Квейгу казалось, что за последние недели он прирос к седлу. Короткие остановки ничего не меняли — даже во сне он чувствовал запах лошадиного пота. А теперь пришлось скакать так быстро, как только позволяла размокшая дорога. Грязь летела из-под копыт, липким слоем оседала на волосах и одежде, грязной жижей стекала на губы, залепляла глаза. Он все время щурился, пытаясь высмотреть на дороге всадников — мужчина на лошади, и мальчик на маленькой местной лошадке. Они не могли отъехать слишком далеко — Квейг отстал от них всего на один день, а с маленьким ребенком волей неволей будешь продвигаться вперед медленно. И свернуть с дороги некуда — в Солеру ехать нет смысла, порт уже закрыт на зиму. Но он скакал вперед с самого утра, выехал на рассвете, а до сих пор не нагнал Леара и его сопровождающего. Они словно в воздухе растворились. Короткий осенний день перешел в длинный осенний вечер, нужно было остановиться на ночлег, заодно и расспросить, не проезжал ли здесь маленький герцог. Беда в том, что Квейг плохо знал здешние места — он охотился тут с Иннуоном, но это было восемь лет назад… Герцог свернул с дороги в лес, смутно припоминая, что где-то здесь был лесной хутор. Или не здесь… тогда придется возвращаться назад. Но конь, верхним чутьем, вроде бы выбрался на узкую тропинку, незаметную под слоем перегнившей листвы, покрытой липкой грязью. Хлипкий домик прятался за деревьями, вплотную вокруг стен — высокий забор, нет места даже для огорода, не иначе как хозяева живут охотой. В отличие от других провинций, лорды Аэллин никогда не запрещали подданным охотиться в своих лесах. Взамен охотники честно платили установленную десятину и не трогали молодняк. Квейг тут был согласен с Иннуоном — считал, что лес ничем не отличается от моря, а никому в голову не приходило запрещать рыбакам ловить рыбу, так почему охотники не могут охотиться?

Он спешился возле калитки, громко крикнул:

— Эй, хозяин!

Хозяин не торопился. Сначала медленно скрипнула дверь, на пороге показался здоровенный мужик, ему пришлось наклониться, чтобы пройти в проем. Выйдя на крыльцо, он выпрямился, поднял повыше фонарь, прищурился, разглядывая путника. По одежде было сразу и не сказать, кто таков — обычный дорожный костюм, но конь, даже покрытый грязью как второй шкурой, говорил сам за себя — такого красавца мог себе позволить только очень богатый человек, но богатый не обязательно значит знатный, и хозяин, после длительного раздумья, отразившегося на его лице, остановился на неопределенном обращении:

— Проходите уж, ваша милость, раз постучались. Там сарайчик слева — лошадь оставьте. А то у нас волки.

Толкнув дверь в сарай, Квейг понял, что гонка завершилась. Прямо у входа стояла маленькая лошадка, покрытая серебристо-голубой попоной, рядом с ней — вороной жеребец. Иннуон писал другу, что закупил партию таких в Вонварде, в быстроте они уступали кавднийцам, зато лучше выдерживали холод и не требовали таких хлопот. Иннуону пришлось раскошелиться, но теперь его дружинники внушительно смотрелись на красавцах-жеребцах, а воин на косматой кобылке вызывал только смех. Иннуон не терпел, когда над ним смеются, не мог допустить и чтобы смеялись над его людьми. Квейг потрепал по шее лошадку и предусмотрительно привязал своего коня подальше от мохнатой дамы. Хорошо бы почистить уставшего жеребца, но не сейчас, пусть грязь подсохнет, утром вычистит, перед отъездом. Сейчас Квейг больше всего хотел рухнуть хотя бы и на охапку сена, и как следует выспаться, но вместо этого ему предстоял долгий разговор с охранником, потому что путешествие Леара в Сурем заканчивалось на этом хуторе. Дальше мальчик поедет с Квейгом, хотя герцог еще и не решил, куда.

В печи полыхал огонь — хозяин не пожалел дров, в первый миг даже перехватывало дыхание от жаркого воздуха, пахнущего сухими травами. Квейг вошел в единственную в домике комнату и огляделся по сторонам. Похоже, он ошибся — хозяин хутора был травником, а не охотником — повсюду на стенах висели сухие пучки разных трав. За широким необструганным столом сидел, облокотившись, охранник, погрузившийся в полудрему над дымящейся кружкой. Мальчик спал на широком топчане, укрытый плащом, только черноволосая макушка видна. Герцог прошел к столу, сел напротив охранника, хозяин поставил перед ним глиняную кружку с горячим травяным отваром и отошел в дальнюю половину комнаты, где стоял еще один топчан. Дальнейшую заботу о незваных гостях он предоставил им самим, Квейга это вполне устраивало. Он отхлебнул из своей кружки, пока что «не замечая», как дремлющий охранник разглядывает его из-под опущенных ресниц. Герцог сделал еще глоток, встряхнулся, понимая, что еще чуть-чуть — и уснет прямо здесь, за столом и негромко, чтобы не разбудить мальчика, обратился к охраннику:

— Ты Дойл Парти, не так ли?

— Я, ваше сиятельство.

Квейг нахмурился — в такой грязи его бы родная мать узнала с трудом, а этого человека он видел первый раз в жизни.

— Я вас при дворе видел, ваше сиятельство, когда в гвардии служил, — не дожидаясь вопроса пояснил Дойл.

Квейг нахмурился еще сильнее: что этот парень делал при дворе? Уроженцы Суэрсена редко покидали родные места, предпочитая служить своему герцогу. А уж поступить в гвардию наместницы — о таком Квейг и вовсе не слышал. А ведь парень — племянник капитана стражи, дядя ему полностью доверяет, потому и согласился отправить маленького герцога под его охраной. Что-то здесь не складывалось…

— И давно ты здесь?

— Да около года.

— И что ж так?

Дойл собрался было в очередной раз изложить уже выученную наизусть историю: ушел из родного дома счастье искать, служил в гвардии, но суэрсенцу там выше простого стражника не подняться, а потом граф Тейвор военачальником стал, превратил гвардейцев в клоунов площадных, вот тогда Дойл и вернулся домой, к дяде под крыло. Тот поругал, да простил — все ж таки родная кровь. Но под внимательным взглядом герцога Квэ-Эро Дойл задумался — а стоит ли? Собственно говоря, в этих раздумьях он пребывал всю дорогу. Вот привезет он мальчика в Сурем, сдаст наместнице — а дальше что? Не зря ведь господин Пасуаш именно Дойла выбрал в сопровождающие, опасного свидетеля из замка убрать решил. Кому бедный Дойл Парти будет нужен в столице, теперь, когда герцог Суэрсен мертв? Он ведь единственный знает, что на самом деле приказала наместница. Нет, не единственный. Еще есть убийца. Тот, кто исполнил приказ. Ему не доверяли с самого начала, использовали втемную, а теперь… Теперь его просто убьют. Это если он отвезет мальчика в столицу. А если не отвезет? У герцога Квэ-Эро могут быть другие планы, не драться же с ним! И, самое главное, эта мысль не оставляла Дойла все последние дни — что будет с мальчиком в столице? Ведь он последний в роду, последний герцог Аэллин. Одно дело согласиться убить взрослого человека, даже не убить, казнить по приказу наместницы, ведь герцог Иннуон был на грани бунта, а совсем другое — отвезти на смерть пятилетнего ребенка, которого присягал защищать, предкам которого столетия служили твои предки, задолго до того, как империя пришла на эти земли. Квейг терпеливо ждал ответа — спешить было некуда, ночь длинная. Охранник неуверенно посмотрел на герцога:

— Это все трудно очень рассказать, ваше сиятельство. Я, по большому счету, ничего не сделал плохого, а буду виноват во всем.

Квейг понял невысказанный намек:

— Я не наказываю людей за то, в чем они не виноваты.

— Обещайте мне защиту, ваше сиятельство.

— После того, как я услышу всю историю, а не перед тем, как.

Дойл вздохнул — придется довериться репутации герцога Квэ-Эро, говорят, он мягок для владетельного лорда, пожалуй, даже слишком мягок. Дойл ведь никого не убил, хоть и собирался. И приказ есть приказ, все жители империи прежде всего вассалы наместницы, а уж потом — своих лордов. И все же чувство вины грызло душу Дойла, он хотел рассказать хоть кому-нибудь всю правду, рассказать, и услышать в ответ, что ни в чем не виноват. Если бы не спешка — он оправился бы в храм, облегчил душу перед жрецом Келиана, ведь грех предательства еще страшнее греха смертоубийства, все знают, что предателю не изведать спокойного посмертия. Но вместо жреца перед ним сидел герцог Квэ-Эро, вовсе не обязанный выслушивать чужие покаяния. Дойл глубоко вдохнул и начал свой рассказ с самого начала, как его вызвал к себе в кабинет секретарь наместницы.

По мере продолжения рассказа Квейг мрачнел все сильнее и сильнее. Слова Ивенны оборачивались горькой правдой. Он сцепил под столом пальцы в замок, до боли в суставах, борясь с желанием приказать Дойлу замолчать, замолчать немедленно, он не хотел этого слышать, не хотел знать. Он как наяву видел перед собой лицо Энриссы, легкую усмешку на ее губах, выбившийся из пряди золотой волос на белоснежном лбу, слышал ее смех, чувствовал прохладу ее ладони на своем плече во время танца. Она не могла поступить так, не могла… но охранник, опустив голову, торопливо выплевывал слова, сглатывая окончания. Ему было страшно и стыдно… Квейгу же казалось, что воздух в одночасье перестал подходить для дыхания. Наконец, эта пытка закончилась, Дойл замолчал и теперь настороженно всматривался в лицо Квейга, ожидая его решения. Герцог собрался с мыслями, сейчас нет времени на сожаления:

— Все понятно, Дойл. Я уже сказал, что не наказываю за то, в чем человек не виноват. Со своей совестью будешь разбираться сам, а преступления ты не совершил. Не успел, — безжалостно добавил Квейг.

— Вы дадите мне защиту?

— Нет. Ты уже присягнул своему лорду. Ему и служи.

— Но ведь это же ребенок! Ему самому защита нужна!

— Верно. Вот и защищай его, пока он мал. А потом уже он будет защищать тебя. Так всегда было между лордом и его вассалами.

— А наместница?

— Наместница не станет разыскивать тебя по всей империи. А в Суреме ни тебе, ни ему делать нечего.

— Но мы не можем вернуться, там господин Пасуаш.

— И там вас будут искать в первую очередь, — Квейг вздохнул — он понимал, что в Квэ-Эро мальчика станут искать во вторую.

Кроме того, он не хотел тратить время на возвращение. Нужно сразу ехать в столицу и там, на месте, любой ценой заполучить право опеки. После того, что он узнал, Квейг уже не мог позволить, чтобы Леар хоть день провел в Суреме. Этот день может стать для мальчика последним. Айн — еще дальше, чем Квэ-Эро, и зная старого графа, Квейг сомневался, что тот согласится позаботиться о внуке против воли наместницы. Других влиятельных родственников у Леара нет. Квейг быстро перебрал в уме своих замужних сестер — но нет, это тоже не выход. Он не хотел втягивать их в неприятности, да и потом — замужняя женщина принадлежит мужу, а не брату. Против воли своих мужей они пойти не смогут, даже если пожелают помочь Квейгу. Оставалось только одно…

— Мы едем в Инхор, Дойл. Надеюсь, перевалы еще открыты.

Охранник улыбнулся во всю ширь — он не воевал под началом генерала Айрэ, но знал, что в империи нет человека честнее. Там маленький герцог точно будет в безопасности, ну и его единственный охранник — заодно.

— Как скажете, ваше сиятельство. Еще можно проехать, контрабандисты даже в разгар зимы ходят, надо только тропинки знать. А я знаю, я тут вырос.

Квейг кивнул, встал из-за стола, кинул плащ в угол — топчанов больше не было, ну, да и Аред с ними… он слишком устал. А в ушах по-прежнему звенел ее смех, и даже во сне он видел все то же усмехающееся лицо.

LXXXI

Дорога оказалась трудной. Если летом Квейг перебрался бы в Инхор за несколько дней, то поздней осенью, капризно переходящей в зиму, да еще и с маленьким ребенком на это ушла неделя. Лошадку пришлось оставить на хуторе, и Леар с первого же дня пути невзлюбил свалившегося на голову родственника. Рядом с охранником он чувствовал себя взрослым, настоящим герцогом, пусть и пятилетним, впервые в жизни вырвавшимся из-под женской опеки. Пускай эта независимость была лишь видимостью — мальчик пока еще не мог заглянуть поверх почтительного уважения охранника и понять, что по сути дела он беззащитный пленник. Теперь же он снова стал маленьким Леаром, за которого все решают другие, у него даже лошадь отобрали, мужчины по очереди брали его к себе на седло, мохнатая лошадка по шею бы провалилась в снег на горном перевале. А еще он злился, что не попадет в Сурем, не увидит дворцовую башню, этот толстяк из столицы рассказывал, что там книг больше, чем чисел, поэтому даже Хранитель не может точно сказать, сколько томов находится в библиотеке. Сам Леар умел считать до тысячи, и с трудом представлял, что этого огромного числа может не хватить, чтобы сосчитать что угодно. Но вместо столицы они тащились по горам, мерзли, мокли под снегом и, что самое обидное — никто не обращал на мальчика внимания. Его кормили, на коротких привалах отпаивали горячим питьем, заботливо кутали в плащ, но ни Дойлу, ни герцогу Квэ-Эро не пришло в голову объяснить Леару, что происходит. Дойл с радостью переложил ответственность на лорда, а Квейг слишком глубоко погрузился в мрачные раздумья, чтобы разговаривать сейчас с племянником. Да и как объяснишь пятилетнему ребенку, что его брата и родителей убили, а теперь собираются убить его самого? Со своими сыновьями Квейгу никогда не приходилось говорить о таких делах, он просто не знал, с чего начать, да и нужно ли мальчику знать всю правду? Да и в чем она, эта правда? Энрисса действительно собиралась убрать Иннуона, как ни больно в это поверить… но ведь нет никаких доказательств, что она это сделала. Неудавшийся исполнитель ее королевской воли едет на лошади впереди Квейга, расчищает дорогу, и никого он не убивал. Но кому еще могло понадобиться зарезать герцога Суэрсен в его собственной постели? У Инноуна и настоящих врагов-то не было, так, недоброжелатели. Слишком уж замкнуто он жил, вернувшись с войны, а своенравие еще не повод для убийства. И родичам от его смерти никакой выгоды. Наследник — все равно Леар. Или кто-то рассчитывал получить опеку? Но зачем? Иннуон и так не обижал многочисленную родню, не столько из родственных чувств, сколько исполняя долг лорда по отношению к вассалам.

* * *

Граф Инхор не жалел средств на пограничную службу — Дойл был уверен, что про перевал, которым они прошли в графство, знают только контрабандисты, и то, не все, а несколько семей, объединенных в клан. Его прабабка была родом из предприимчивого семейства и передала тайну любимому правнуку. Однако как только узенькая тропинка расширилась настолько, что два лошади смогли стать на ней в ряд, их тут же остановил отряд пограничной стражи: десять человек, конные, среди них — несколько лучников. Десятник с недоумением уставился на странных путников — он первый раз видел, чтобы контрабандой перевозили детей.

— Кгм, вы что, господа хорошие, думаете, что у нас этого добра своего недостаточно? Так в деревнях в каждом доме по семь штук за одну ложку хватаются.

Квейг устало улыбнулся и откинул на спину капюшон плаща — он узнал десятника:

— Нет, Тарри, этого мальчика я не продаю. Но если захочешь — то у меня дома есть еще парочка и порой от них слишком много шума.

— Капитан! — Довольный рев десятника перепугал бы всех птиц в округе, если бы те давно уже не улетели на юг.

Тарри прекрасно помнил, как юный Квейг принял командование своим первым отрядом, как ворчали ветераны, оттрубившие на этой войне уже добрый десяток лет и все без толку — мальчишку командовать поставили, вон, краснеет, будто девица от громкого слова, ну, этот нам наприказывает, лорденыш! Солдаты пробовали нового командира на зуб, каждое его слово встречалось взрывами хохота, о легко краснеющем красавчике-южанине ходили весьма грязные слухи. После первого боя все изменилось. Оказалось, что скромник умеет ругаться не хуже боцмана, способен перекричать шум сражения, и, самое главное, не потерял ни одного солдата там, где другие положили добрую четверть своих отрядов. Война есть война, в других боях были и потери, и ошибки, но над южанином уже никто не смеялся, и когда Квейг стал капитаном — его люди с радостью обмыли алую перевязь своего командира. Военные воспоминания заставили Тарри расплыться в довольной улыбке — право же, не будь Квэ-Эро столь похоже на треклятые острова, за время войны успевшие прорасти бравому вояке сквозь печенку до самых пяток, он бы нанялся к Квейгу в дворцовую стражу, раз уж у этих морских лордов все не как у людей — дружины нет. Вместо этого прибился к генералу Айрэ, лучше, чем на пятом десятке нового хозяина искать. Квейг за эти года трижды приезжал в Инхор, но последние несколько лет ограничивался письмами, и писал он, ясен пень, генералу, а не десятнику. Тарри знал, что Квейг женился на леди Ивенне, что у них двое детей, но этот вроде бы великоват для трехлетнего, да и с чего бы Квейгу зимой через перевал с маленьким ребенком из теплого Квэ-Эро тащиться? Почтение к бывшему командиру боролось в душе десятника с любопытством, и любопытство одержало решительную победу:

— А вы надолго к нам?

— Нет, ненадолго. Мне нужно обсудить кое-что с генералом.

Любопытство Тарри получило некоторую пищу для размышлений — ох и важное это «кое-что», если нужно самолично приезжать, да еще в такую пору года, и без свиты, всего с одним воином, ээ… так ведь даже и воин-то не его, Тарри так обрадовался неожиданной встрече, что только сейчас разглядел заляпанную грязью голубую ленту на перевязи второго всадника. Не иначе, как в Суэрсене спутника прихватил… может и мальчик оттуда же? Но Квейг прервал его размышления:

— Тарри, если твои люди подвинутся — мы поедем дальше.

— Я вам сопровождение дам, мало ли что, вдруг заблудитесь.

Квейг усмехнулся, понимая, почему десятник хочет вернуться в крепость вместе с гостем: пока он из патруля вернется — все слухи уже обрасти мхом успеют, а так он на свеженькое прибежит, сразу все узнает. Ну и пускай, солдатам Квейг доверял больше, чем иным военачальникам. А слухи… рано или поздно наместница все равно узнает, что Леар в Инхоре. Квейг надеялся не столько на тайну, сколько на честность генерала Айрэ. Ланлосс ни за что не позволит, чтобы ребенку, за которого он в ответе, причинили вред.

— Да, Тарри, пожалуй. Если снегопад усилится — можем и заблудиться.

Дойл хотел было возмущенно возразить, что не заблудится в этих горах даже если ему глаза завяжут, но смешинки в синих глазах Квейга остановили его. Он поудобнее устроил усталого Леара в седле. Мальчик так вымотался за дорогу, что сейчас спал на ходу, и даже разговор с пограничниками не вырвал его из дремы. Ничего, крепость генерал построил прямо здесь, в горах, недалеко от границы, к вечеру они уже будут в замке, если только в самом деле под снегопад не попадут. Он с интересом посматривал по сторонам — давно здесь не был, последний раз — перед тем, как уехал в столицу, на свадьбе троюродной сестры. Эх, у нее, наверное, уже самой дочери на выданье подрастают. Надо будет наведаться в гости, чем судьба не шутит — в их семье было принято жениться между родичами, чтобы семейные тайны на сторону не уплывали. В Суэрсен он теперь еще нескоро возвратится, так может, осесть в Инхоре. При новом графе тут совсем другие порядки, говорят. На травке уже не заработаешь, зато порядок навели, у детей животы с голоду не пухнут, а он и без дурмана не пропадет — солдаты всегда нужны. Он глянул на герцога Квэ-Эро — Квейг ехал впереди, рядом с Тарри, они весело переговаривались, вспоминая былые деньки. Надо будет в храм сходить, пожертвовать Семерым, все ж таки судьба к нему милостива оказалась. Если не герцог — приехал бы Дойл в Сурем, как баран на бойню, да еще и мальчишку с собой привез. Вечность бы в посмертии от крови отмывался. А так — и доброе дело сделал, и свою шкуру сберег. И все же, хотел бы он знать, что герцог теперь будет делать… Неужели поедет в столицу, после всего, что Дойл ему рассказал?! Герцога убрать, конечно, не то, что безродного стражника, но наместница шутить не любит. На месте Квейга Дойл бы держался от Сурема как можно дальше, и Аред с ней, с наместницей, ни убитого герцога, ни леди Соэнну уже не воскресить, зачем до правды доискиваться? А что Квейг именно за правдой в столицу поедет — Дойл не сомневался. Успел за неделю пути приглядеться к молодому герцогу. И, хоть не его это было дело, а все-таки решил, что поговорит с герцогом до отъезда, может, получится его уговорить не искать себе беды на шею. Пусть вернется в свое Квэ-Эро, там море теплое, девки ласковые, живи и радуйся.

LXXXII

Крепость графа Инхор впечатляла массивностью стен, продуманным расположением бойниц, узкими извилистыми коридорами, в которых так трудно нападать и так удобно обороняться, но не могла похвастаться изысканностью отделки. Никаких гобеленов, полированных мраморных плит и расписанных фресками потолков, дом зажиточного крестьянина и то выглядел бы богаче. Но эта строгая военная простота нравилась Квейгу больше, чем помпезная каменная серость Сурема. Большинство дворянских замков изначально были именно такими крепостями, роскошная отделка появилась намного позже, в мирные времена. Ланлосс встретил Квейга на площадке перед своим кабинетом, он уже знал, что герцог Квэ-Эро перешел через перевал со стороны Суэрсена с ребенком и одним охранником, и догадывался, в чем причина столь неожиданного визита, но, несмотря на печальные обстоятельства, был рад видеть Квейга. Из всех высокородных наследников, попавших под его начало по указу Энриссы, молодой лорд Квэ-Эро более прочих пришелся ему по душе. Ланлосс ничуть не шутил, когда говорил, что Квейг стал бы генералом, не будь он рожден герцогом. Семнадцатилетний мальчик без всякого военного опыта оказался одним из самых толковых командиров, каких генерал Айрэ встречал за годы службы. Неопытность только пошла ему на пользу — не нужно было переучиваться, а командовать людьми старше себя он уже умел, отплавав два года капитаном на одном из кораблей своего отца. Война быстро расставила всех по местам. Среди лордов были и горячие головы, рвавшиеся проучить островитян, и заносчивые снобы, вроде герцога Суэрсен, и опытные военные, с детства отражавшие вылазки варваров на свои земли, и откровенные бездари, за три года не сумевшие выучить, где у меча гарда. Квейг же не отличался ничем особенным — красивый юноша, с первых дней боготворивший своего генерала, при этом его восторженное уважение всегда оставалось в неназойливых рамках. Но скоро Ланлосс заметил, что ему нравится учить этого парня, а не просто отдавать ему приказы. Квейг не разделял свойственного молодости восхищения войной, но при этом оказался способен разделить любовь генерала Айрэ к военному искусству, понять абстрактную красоту стратегии, часами просиживать над картой, переставляя фигурки в стратегической игре, вместо того, чтобы отправиться в трактир.

После войны, когда, казалось бы, все вернулось на свои места — лорды — в замки, генерал Айрэ — в почетную отставку, Квейг первым принял возвышение бывшего военачальника, пожелал ему удачи, без всяких оговорок признав новоиспеченного графа Инхор равным себе по происхождению. Остальные, даже служившие под его началом, вежливо воротили нос. Они были готовы подчиняться генералу, но не желали видеть возвышение простолюдина. Ланлосс чувствовал это пренебрежение даже на расстоянии, не покидая своей провинции, и, хотя давно уже привык к снисходительному отношению высокородных лордов, искренняя привязанность герцога Квэ-Эро на общем фоне приятно согревала душу. Вот и сейчас, увидев Ланлосса, Квейг широко улыбнулся, на секунду согнав с лица угрюмую озабоченность. Ланлосс молча открыл перед ним дверь в кабинет, пропустил вперед, плотно затворил дверь, подальше от любопытных ушей. Он не боялся шпионов, но не хотел, чтобы слухи разбежались по замку слишком быстро. Кивнул Квейгу на кресло:

— Садись. Рад тебя видеть, несмотря ни на что.

Квейг вздохнул, распознав в словах Ланлосса невысказанный упрек — он уже который год собирался выбраться в Инхор, да все не получалось. А как случилась беда — сразу нашел время.

— Я знаю, мой генерал.

Ланлосс кивнул, принимая молчаливое извинение, и не стал тратить время на хождение вокруг и около, понимая, что времени у Квейга скорее всего нет:

— Мальчик — Леар Аэллин?

— Да, наместница приказала отправить его в столицу.

— А твоя опека?

— Она не знала про завещание.

— Там что-нибудь нашли?

— Ничего, никаких следов.

— И тебя это не удивляет. — Ланлосс не спрашивал, он знал достаточно, чтобы оценить ситуацию.

— У наместницы был человек в замке, с приказом убить герцога, как только она посчитает нужным. Но он никого не убивал.

— Это он сам тебе сказал? — Несмотря на мягкость, Квейг редко ошибался в людях.

— Я ему верю.

— Но какой был смысл подсылать еще одного?

— Не знаю, я всю неделю об этом думаю и до сих пор не понимаю.

Ланлосс внимательно смотрел на своего собеседника — до генерала, хоть и с опозданием, но дошли придворные слухи о безумной влюбленности герцога Квэ-Эро в наместницу. Тогда он только пожал плечами — мало ли в кого влюбляешься в двадцать лет, и всего через год Квейг благополучно, хотя и не без некоторых странностей, женился, обзавелся наследниками. Но сейчас, видя на лице молодого герцога безнадежную усталость, он начинал понимать, что та влюбленность выходила за рамки обычной юношеской романтики.

— Никаких доказательств нет.

— Как нет и доказательств обратного. Но кому еще это могло быть нужно?! — Квейг с надеждой взглянул на Ланлосса — вдруг генерал, подобно бродячему фокуснику достанет, как кролика из шляпы, имя неведомого убийцы.

Но Ланлосс ничем не мог помочь — других подозреваемых и впрямь не было:

— И все равно я не вижу причины. Не могли же его убить из-за книги!

— Могли. За эту книгу многих могут убить.

Ланлосс неопределенно хмыкнул — он не верил, что загадочная книга вообще существует. Просто удобная причина для ссоры:

— И что там за трактат такой грозный?

— Немного истории из времен основания империи. В частности, что светлейший король Элиан звался Элаан и был простым смертным, коему благоволили боги. Их благоволения хватило, чтобы основать империю, но вскоре после этого король умер, был благополучно похоронен, и его жена села на трон, так как он не оставил наследников. Указано даже где его могила, в Луэроне, камень в пойме реки. Туда до сих пор приходят клятвы приносить. Говорят, такой обет нельзя нарушить.

Ланлосс запустил руку в деревянную чашу с песком, которым обычно посыпал письма, чтобы чернила быстрее сохли, набрал полную горсть, высыпал обратно, снова зачерпнул:

— Экое любопытное сочинение. Но явно недостаточно, чтобы перевернуть основы мироустройства. Нужны еще заинтересованные во власти книголюбы.

— Иннуону не нужна была власть.

— Наместница об этом знала?

Квейг опустил голову.

— И что, если так?

— Отдать ей книгу? — Предположил Ланлосс.

— Я сам так думал, пока не узнал про Иннуона. Мне не нужна ни власть, ни книга… но моя жена — Аэллин.

— И что? Времена кровной мести вроде бы прошли.

— Она боится, что возвращать книгу уже поздно. — Сказать следующую фразу было нелегко, — что наместница будет устранять свидетелей. И мы — следующие.

— Женщины постоянно чего-нибудь боятся. Ваш род всегда хранил верность…

— В отличие от герцогов Суэрсен. Я не могу отдать мальчика в столицу. Он Аэллин.

— А если это воля наместницы?

— То я пойду против ее воли.

— Это мятеж, Квейг. — Роковое слово, наконец, прозвучало. — Тебя никто не поддержит.

— Многие недовольны военной реформой.

— Это еще не повод рисковать всем.

— Я не хочу этого. Не хочу.

— Тогда и не начинай.

— Зачем ей нужен мальчик? Он ведь точно не читал книгу.

— Это меня как раз не удивляет. Вырастет при дворе — будет лоялен.

— Вырастет? — С горькой иронией переспросил Квейг.

Ланлосс и сам несколько сомневался, что все закончится так благополучно. С другой стороны, убрать мальчика можно было и в замке, зачем его для этого везти в столицу?

— Что ты собираешься делать?

— Я еду в Сурем. Потребую предоставить мне опеку, согласно завещанию.

— Закон на твоей стороне. Но закона может оказаться недостаточно.

— Если наместница действительно хочет мира в стране — она отдаст мне мальчика.

— Будешь угрожать? — Ланлосс приподнял бровь.

— Да нет же! Она должна понять!

— Она должна заботиться об империи. Это ее первая и главная обязанность. И справляется она с этим неплохо, трудно отрицать.

— Ради империи можно убивать детей?

— Восемь лет назад ради империи ты убивал.

— Но не детей же!

— Откуда ты знаешь, сколько детей умерли, к примеру, от голода, когда их отцы не вернулись домой? Ах да, эти дети не были твоими племянниками. Ты готов залить кровью полстраны только потому, что твоя жена напугана?

— Иннуон мертв.

— Вот именно. Уже мертв. Тебе нельзя сейчас ехать в Сурем.

Единственный законный способ не отдать герцогу Квэ-Эро опеку над племянником — доказать, что он недостоин быть опекуном. И пока Квейг на таком взводе — сделать это будет проще простого, палец покажи — сорвется, как стрела с натянутой тетивы. Того гляди, еще и собственных сыновей потеряет. Генерал Айрэ не хотел сейчас думать, виновна ли наместница в смерти герцога Суэрсен. Даже если и так — любому полководцу порой приходится жертвовать своими людьми. О случившемся надо как можно скорее забыть, книгу — сжечь. Вот уже шесть сотен лет империя не знает междоусобиц, какой смысл пытаться захватить власть силой, если всегда есть шанс, что твоя дочь или сестра станет следующей правительницей? Порой наместниц убивали, но никому в голову не приходило изменить саму суть мироустройства — на трон садится девушка из знатной семьи, избранная Высоким Советом. Властолюбцы разыгрывали карты в свой черед, понимая, что только один из них сможет стать королем, а наместницы могут меняться хоть каждый месяц. Не стоит ломать то, что без сбоев работает столько лет. Генерал Айрэ знал, что лучше пятно на совести, чем руки в крови. Но понимает ли это Квейг?

— Зачем тянуть время? Все равно ведь придется. Наместница уже знает про завещание.

Ланлосс смотрел на упрямо сжатые губы своего собеседника. Двадцать восемь лет, а как был мальчишкой, так и остался. Глядит, насупившись: как это мол, взрослые не разрешают стрелять из рогатки по воронам. Не понимает, что ворона, свое гнездо охраняя, может и глаз выклевать. И объяснять бесполезно — все равно помчится в столицу, и не в племяннике тут дело. Хочет в глаза ей посмотреть, все еще не верит. А когда убедится, что был прав… генерал на секунду прикрыл глаза… не простит. Пускай хоть пожары кровью по всей стране заливать будет — не простит. Если бы он мог ответить иначе…

— На меня не рассчитывай, Квейг. — Держится молодцом, на лице ничего не дрогнуло, только в глазах огонек потух, только что были синие — а теперь — чернее ночного неба, даже отблеск свечи не может высветить синеву. — Мальчика я оставлю, пока все не разрешится. Здесь его искать не будут. А если и будут — не найдут. Но не более того. Хочешь уничтожить все, за что сражался — без меня. Мешать тоже не стану. Не такой ты страшный враг, чтобы без меня не управились.

Квейг молчал — он надеялся, что генерал если не поможет, то хотя бы поймет, даст совет. И что же? Тот же самый совет, что он всю дорогу читал в глазах Дойла — убирайся домой и ни во что не вмешивайся. Но Дойл простой дружинник, к тому же дважды забывший, кому присягал. Ланлосса Айрэ Квейг всегда считал человеком чести. Но граф Инхор оказался прежде всего разумным человеком. Более того, он как всегда был прав, герцог и сам знал, к чему приведет сопротивление. Но не мог поступить иначе. А Ланлосс — может. Может остаться в стороне, и Квейг понимал, что нужно быть благодарным и за это, но детская, глупая обида щипала уголки глаз. Он взял себя в руки — главное, что мальчик теперь в безопасности. А что генерал обещал не вмешиваться — тем лучше. Квейг понимал — дойдет до военных действий — Ланлосс его в порошок сотрет и по ветру развеет. А против Тейвора у Квейга есть неплохой шанс. Против Тейвора и у курицы-несушки неплохой шанс будет. Герцог даже сумел улыбнуться в ответ:

— Благодарю, мой генерал. Это больше, чем я мог ожидать. С вашего позволения я передохну у вас несколько дней.

— Разумеется. Все в твоем распоряжении.

Ланлосс кликнул слугу, чтобы тот проводил герцога Квэ-Эро в комнату для гостей, а сам остался в кабинете, выстучал на столешнице боевой марш, поморщившись — боги лишили генерала Айрэ музыкального слуха, возместив потерю командным голосом. Потом плеснул в кубок вина, с запозданием вспомнив, что даже не предложил Квейгу выпить, а тот с дороги. Проклятье — ведь пропадет, ни за что пропадет! Ланлосс с досадой отодвинул кубок. Мальчик ждал помощи, а получил нагоняй. И даже не поморщился, мол, спасибо и за это. Неужели ничего нельзя сделать, загасить безумие в зародыше, пока уголья только тлеют? Или Ланлосс упустил время, и вместо золы уже стеной встало пламя? Нужно поехать в столицу вместе с Квейгом. Если рядом будет кто-то, способный вовремя заткнуть молодому герцогу рот, возможно, получится уладить дело миром. В конце концов, даже после восьми лет затворничества в Инхоре должно слово генерала Айрэ хоть что-то стоить!

* * *

Утром, спустившись к завтраку, Ланлосс, между прочим, словно и не было вчерашнего разговора, сообщил Квейгу, что решил съездить в Сурем, развеяться, и не сумел сдержать улыбку, увидев, как просветлело в ответ лицо герцога Квэ-Эро.

LXXXIII

Чем ближе к столице, тем сильнее в душе личного секретаря наместницы Ванра Пасуаша боролись друг с другом противоречивые устремления. Одна часть его души стремилась вернуться в столицу, к привычному комфорту и благополучию, родной суете дворцовой канцелярии, роскошным балам и уважительным, а то и завистливым взглядам придворных. Другая же часть души, та самая, что позволила Ванру подняться столь высоко, отвечавшая за принятие осознанных решений, просчет каждого шага, составление планов, словом то, что высокомудрые ученые называют логикой, настойчиво подсказывала, что от столицы, а особенно от наместницы сейчас лучше держаться подальше. Ванр достаточно хорошо знал Энриссу: если она чего-нибудь захочет — добьется любой ценой. И сильнее всего раздражало, что его заранее включили в список допустимых потерь. Только женщина может быть настолько себялюбивой и настолько неблагоразумной одновременно! Но деваться ему было некуда, и в самом мрачном состоянии духа Ванр проехал в арку городских ворот, сморщив нос от городской вони. Неудивительно — он столько лет прожил во дворце. Тринадцать лет назад, когда целеустремленный юноша приехал из провинции в столицу делать карьеру, он не обращал внимания на городские ароматы. Город представлялся ему чем-то вроде высокой лестницы, которую нужно было преодолеть, ступенька за ступенькой, и стоя в самом низу, он был благодарен судьбе за шанс начать восхождение. Год за годом, медленно, но неотвратимо, он пробирался наверх. И если еще несколько месяцев назад Ванр терзался, что не может подняться еще выше, теперь он с трудом сдерживал страх оказаться в самом низу, за пределами вожделенных ступенек, и даже смерти он, казалось, страшился меньше, чем падения.

* * *

В кабинете наместницы царила вечная золотая осень. Листопад на янтарных панелях светился матовым теплом даже в хмурое промозглое утро, и только шелест дождевых капель за окном напоминал, что сентябрь давно отшуршал свое по садовым аллеям. Энрисса уже знала о завещании, и Ванр с удивлением заметил на ее лице признаки тщательно сдерживаемого раздражения. Почту она получила почти месяц назад, за это время наместница должна была успокоиться и продумать ответные меры. Но Энрисса окинула своего секретаря взглядом, далеким от умиротворенности:

— Итак, господин Пасуаш, я жду объяснений.

— Я не понимаю, ваше величество. Все, что мне известно, я изложил в последнем письме.

— В том числе и то, что вы отправили маленького герцога в столицу с надежным сопровождением, не так ли?

— Как вы и приказали, — Ванр ждал иного приема после долгой разлуки.

— А вы уверены, что отправили его именно в Сурем? — Вкрадчиво поинтересовалась наместница.

— Ваше величество, я отправил его в Сурем с нашим человеком, специально, чтобы избежать возможных недоразумений.

— Тогда какого Ареда он оказался в Инхоре?

— В Инхоре? — Непонимающе переспросил Ванр.

— В графстве Инхор, господин Пасуаш. Вместе с вашим надежным человеком. Который сбежал с мальчиком под надежную руку генерала Айрэ.

— Но генерал Айрэ не имеет ничего общего со всей этой историей, — запротестовал Ванр, но в этот миг его догнала холодная волна понимания, — это невозможно! Он все равно не получит опеку! Да и зачем ему?

— «Зачем» — мы скоро узнаем. Граф Инхор выехал в столицу. Вместе с герцогом Квэ-Эро. Как вы могли позволить герцогу так быстро уехать из замка?

— Он настоял.

— Настоял, — язвительно передразнила наместница, — вы представляли Корону в герцогстве Суэрсен. Вы и только вы имели там право на чем-либо настаивать!

Ванр опустил голову, признавая вину. Он так торопился отделаться от незваного южанина, что не подумал о последствиях. Ванру в голову не пришло, что даже переночевав в замке, Квейг успеет догнать племянника. Ванр никогда не путешествовал с маленькими детьми и просчитался.

— Ваше величество, граф Инхор, скорее всего, оставил мальчика по просьбе герцога Квэ-Эро. Не думаю, что он как-то замешан в этом деле. У него нет мотива, да и потом — он ведь человек чести. — К последнему аргументу Ванр прибег с некоторой неловкостью — слово «честь» редко звучало в политике.

— Это единственное, на что мы можем рассчитывать, Ванр, — негромко ответила наместница, в один миг превратившись из грозной правительницы в усталую женщину. Словно фитилек в лампаде задули.

Ванр и сам понимал — если генерал Айрэ решит поддержать Квейга — они и без всякой книги обойдутся, наместница не удержится на троне. Знать не пошла бы за выскочкой-простолюдином, но потянется под знамена герцога Квэ-Эро, а простой народ, обычно стоящий в стороне, пока лорды выясняют отношения, откликнется на первый же зов непобедимого военачальника. И уже будет не важно, что никаких причин для восстания нет — толпа не рассуждает. И что тогда делать? Положиться на петушиную гвардию Тейвора? Вот и получается, что сам по себе герцог Квэ-Эро досадная помеха, а в паре с генералом Айрэ — смертельная угроза. Энрисса закуталась в шелковую накидку таким зябким жестом, будто прохладный шелк мог согреть. Ванр привлек ее к себе, разговор о делах на сегодня закончился.

LXXXIV

Столица встретила Квейга и Ланлосса промозглой сыростью. Зима в этих краях запаздывала, вместо снега мощеные улицы покрывал тонкий слой размокшей грязи. Сточные канавы благоухали всеми ароматами большого города, прохожие с привычной ловкостью прижимались к домам, уступая дорогу всадникам, вслед им неслись всевозможные пожелания неблагополучия — грязь, вылетающая из-под копыт, оседала на одежде горожан. Квейг пожаловался:

— Ненавижу этот город.

— Не самое приятное место в мире. Зато удобно обороняться.

Узкие улочки защищали столицу надежнее крепостных стен. Пока войско доберется по этим лабиринтам до королевского замка — потеряет половину солдат. А вторая половина, как подозревал Квейг, умрет от вони. Неужели забирая три четверти дохода с каждой провинции, нельзя было сделать в столице канализацию? Он слишком давно не был в Суреме, в памяти остались только хорошие воспоминания, всю неприязнь к городу заслонили серые глаза наместницы, но теперь первое впечатление от шумной и грязной столицы вернулось во всей яркости красок и ароматов. Он по-прежнему не мог понять этих людей — жить в такой мерзости и даже не пытаться ничего изменить? Поколение за поколением город рос, медленно выползал за крепостные стены, возводил новые, и по-прежнему тонул в грязи и серости. Квейг вспоминал другие столицы — яркий и шумный Кавдаван, чьи золотые купола слепили глаза, сверкая в солнечном свете, а женщины закрывали лица, но разрезали узкие длинные юбки до самых бедер, и то же самое солнце, что освещало купола храмов, рассыпало искры по дутым золотым браслетам, охватывавшим их лодыжки. Улицы там выкладывали разноцветными плитками из обожженной глины, и стены домов соперничали яркостью красок с мостовыми: небесно-голубой, солнечно-желтый, оранжево-шафранный, снежно-белый. Или Ладона, столица Ландии, деревянный город, подобно фениксу расправлявший крылья после каждого пожара. Даже королевский дворец был построен из дерева, как принято у тамошних зодчих — без единого гвоздя. Маленькие квадратные окошки, затянутые слюдой, и узорные резные ставни — волшебные птицы распускали пышные хвосты, веточки плюща расцветали диковинными цветами. Пахло смолой и хвоей, а после дождя — мокрым деревом и лесом. Девушки заплетали волосы в тяжелые косы, а замужние женщины, наоборот, носили распущенными, являя миру свою чистоту. Немногочисленные же девицы для удовольствий в торговых кварталах, повязывали голову платками, чтобы солнце не осквернило своих лучей, коснувшись их волос. А у Свейсельских Островов и вовсе не было столицы. Пять городов на побережье в прошлом даже воевали за право править страной, но триста лет назад заключили договор «Жемчужного ожерелья» — каждый город становился столицей на пять лет, уступая честь следующему. Теперь все пять городов разрушены, на месте ажурных башен-маяков торчат обгоревшие иглы, но Квейг видел старинные гравюры и мог представить себе времена былой славы. Интересно, что там сейчас — прошло восемь лет, быть может, они успели отстроить разрушенное? Маяки ведь обязательно должны гореть, иначе корабли будут разбиваться о прибрежные скалы.

Он вырвался из воспоминаний: все эти города в прошлом. Сейчас под копытами его лошади серая мостовая Сурема.

У входа во дворец дежурили гвардейцы. Квейг первый раз увидел печально прославившуюся форму: куцые красно-золотые камзолы, красные чулки и короткие круглые, опять таки, красно-золотые, штаны, словно цапле на ноги по тыкве нацепили. Довершали это великолепие позолоченные каски с красными перьями, весьма напоминавшими петушиные. Герцог и граф молча переглянулись, по несчастным лицам стражников было понятно, что они привыкли к таким взглядам. Дежурного капитана эта кара небесная тоже не миновала, правда, в отличие от своих подчиненных он мог завернуться в длинный плащ. Увидев генерала Айрэ, он моментально вытянулся в струнку, отсалютовал, и даже не задав положенного вопроса о цели приезда, проводил в гостевые покои. Не прошло и получаса, как в дверь уже постучался один из секретарей внутреннего дворцового управления, почтительно осведомился о цели визита, если таковая есть — в конце концов, граф и герцог могли прибыть ко двору поучаствовать в увеселениях. Квейг ответил, что у него дело к Высокому Совету, Ланлосс неопределенно пожал плечами. Оставалось только ждать. Вопрос опеки над малолетним герцогом был достаточно важен, чтобы заинтересовать Высокий Совет, хотя закон не признавал сословных различий — сын ремесленника и сын графа одинаково находились под его защитой. Сперва Квейг хотел сразу же идти к наместнице, но потом предпочел говорить перед Советом. Воля наместницы ему и так была известна, а у Совета могло оказаться иное мнение, а самое главное, в чем он отказывался признаться даже самому себе — он боялся остаться с ней наедине, боялся получить ответ еще не задав вопроса, боялся посмотреть ей в глаза. Раз в месяц Высокий Совет собирался, чтобы выслушать любого обратившегося к ним дворянина. Решение все равно принимала наместница, но оставался шанс, что она прислушается к своим советникам. Все, на что мог сейчас рассчитывать Квейг — непреклонная буква закона. И чем больше людей будут знать, что у герцога Квэ-Эро есть все права стать опекуном племянника — тем лучше.

* * *

Наместница с раздражением перекладывала бумаги, сама не понимая, что с ней происходит. Обычно все государственные проблемы отступали на второй план, когда Ванр возвращался после длительной отлучки. Несколько дней Энрисса позволяла себе побыть просто женщиной, что бы там ни происходило за дверьми спальни. Но в этот раз все оказалось иначе — она не чувствовала обычного умиротворения. Ей по-прежнему было холодно даже в жарко натопленных комнатах, и пальцы сами собой сжимали перо так сильно, что то ломалось уже на третьей строчке. И даже кленовый лист, угнездившийся в вырезе платья, не радовал — она с огромным трудом продолжала лгать себе, но больше не могла обманываться — Ванр боится. Это его страх передается ей, его боязнь сводит пальцы судорогой, его ужас застилает взгляд. Ночь сменялась днем, день — ночью, подходящие дни в этом месяце уже прошли, а Энрисса так и не смогла решиться. Но теперь можно было отложить выбор до следующей ущербной луны и вернуться к делам государства. Иначе никакого «потом» ни у нее, ни у Ванра не будет, и станет не важно, чей страх оказался сильнее.

Энрисса никак не могла решить, переговорить ли ей с герцогом Квэ-Эро заранее, или подождать заседания совета. Семь лет назад она бы не задумываясь пригласила герцога побеседовать наедине, и убедила бы его в чем угодно, тогда юноша был безнадежно влюблен, но сейчас… Сейчас предстояло иметь дело со зрелым мужчиной, давно женатым, отцом семейства, полноправным правителем своих земель. Стоит ли рассчитывать на увлечения молодости? Ну почему из всех женщин империи герцог Квэ-Эро должен был выбрать Ивенну Аэллин? Энрисса предпочла бы сцепиться с любым другим лордом, пусть даже богаче и влиятельнее Квейга. Потому что слишком высокие ставки оказались на кону — она не потерпит никакого сопротивления. Благо империи превыше блага одного человека, пусть даже у него удивительно-синие глаза. Ну почему эти «благородные» ни в чем не знают меры: ни в любви, ни в ненависти, ни в верности, ни в измене! Любую клятву исполняют, не глядя на цену, каждый долг выплачивают до последнего гроша, отдают себя до конца во имя того, что считают правильным. Право же, она бы отдала Квейгу мальчика в обмен на книгу, но леди Ивенна… Вот уж кто не задумается о благе государства. Доверить ей воспитание герцога Суэрсен — отсрочить катастрофу на десять лет. Энрисса никогда не сможет оправдаться, а мальчик непременно пожелает отомстить. Наместница видела только один выход — воспитать его при дворе, и в будущем держать как можно дальше от управления герцогством. Был лишь один способ сделать это, не вызвав всеобщего возмущения — отдать маленького герцога в ученики к Хранителю. Никто не посмеет возражать против воли Аммерта, а если мальчик и в самом деле так жаден до знаний, как говорит Ванр, он сам не пожелает покинуть библиотеку, когда сможет принимать решения. Энрисса вздохнула — какая жалость, что генерал Айрэ не состоит в родстве с герцогами Суэрсен. Ему она бы безбоязненно доверила воспитание Леара Аэллин, но если необходимость королевской опеки еще можно как-то обосновать, то нельзя забрать мальчика у дяди-герцога, чтобы отдать соседу-графу. Она рассчитывала склонить Квейга к компромиссу — пусть сам передаст право опеки графу Инхор, иначе она найдет законный путь оставить мальчика под защитой Короны. Пусть даже герцог Квэ-Эро больше не верит наместнице, но генерал Айрэ по-прежнему остается вне всяких подозрений. Она просмотрела список завтрашних аудиенций, вычеркнула министра дорожного ведомства — хватит с него и вечернего доклада, и вписала имя графа Инхор. Быть может, на этот раз прямой путь окажется короче обходного, хотя обычно политика опровергала мудрость путешественников.

LXXXV

Высокий Совет в полном составе заседал в малом приемном зале, небольшой комнате с высоким сводчатым потолком и узкими окнами в самом старом крыле дворца. Если верить летописям, эту часть замка построили еще при Саломэ Первой и, похоже, с тех пор не ремонтировали. Стены покрывали выцветшие фрески в белесых проплешинах, окна-бойницы скупо пропускали дневной свет через пластинки горного хрусталя, даже в полдень приходилось зажигать свечи в бесчисленных канделябрах, и, несмотря на высокий свод, воздух быстро наполнялся удушливым чадом. Традиции империи, вне всяких сомнений, основа стабильности и благополучия государства, но к концу заседания даже лицо невозмутимого огненного мага приобретало нездоровый желчный оттенок. Достопочтенные советники сидели полукругом на высоком помосте, на черных стульях с резными спинками, спиной к окнам, перед ними стоял стол из такого же черного дерева, уникальной подковообразной формы. И стулья, и стол помнили еще первый Высокий Совет, и, судя по всему, предки отличались завидной выносливостью, твердостью неизвестное дерево не уступало пресловутому чешуйчатому дубу. Расположение мест также определялось традицией: в центре слева — наместница, сердце империи, справа — Хранитель, закон империи, за ним — магистр ордена Алеон, ибо закон, не ведающий милосердия — мертв, и бургомистр — народ, чья жизнь управляется законом. По другую руку от наместницы — магистр Дейкар и военачальник — сила империи. Энриссу всегда забавляло, как предусмотрительно первая наместница разделила закон и власть. Противопоставление сохранилось до сих пор — Хранитель провозглашал букву закона, в то время как наместница определяла суть, в случае необходимости подкрепляя свою точку зрения силой. Просители стояли по обе стороны входа, переминаясь с ноги на ногу, дела рассматривали в порядке очередности, самым невезучим приходилось ждать весь день, пока Хранитель призовет их обратиться к Совету. Тогда нужно было выйти на пустое пространство перед столом, изложить суть своего дела, ответить на вопросы Совета и ждать, пока они примут решение. Обычно вердикт выносился прямо на месте, и считался окончательным, даже наместница не могла отменить его без согласия всех членов Высокого Совета, но иногда советники не могли придти к соглашению, и объявляли решение через несколько дней, после дополнительных совещаний.

С утра успели разобрать несколько мелких земельных тяжб, Энрисса с тщательно скрываемым удовольствием настояла на воистину драконовских решениях — ни один из спорщиков не получил желаемого. И поделом — не будут в следующий раз отвлекать Высокий Совет на мелочи, которые может решить любой окружной судья. Затем почти два часа ушло на запутанное дело о наследовании: двоюродный дед герцога Луэрон умудрился в один день написать три противоречащих друг другу завещания, и теперь никто не знал, какое из них было подписано последним. Согласно показаниям свидетелей, покойник не страдал старческим маразмом, зато отличался специфическим чувством юмора. Шутка и впрямь удалась на славу — наследники судились между собой уже третий год, наконец, дойдя до Высокого Совета. К концу обсуждения Энрисса испытала огромный соблазн изъять спорное наследство в пользу государства, и построить на эти деньги школу при храме Хейнара, может, хоть там судей научат справляться со своими обязанностями. Но не в ее нынешнем положении ссориться с герцогом Луэрон. Действительным признали то завещание, по которому большую часть наследства получал правящий герцог. Пусть он теперь сам умиротворяет возмущенную родню.

Наконец, очередь дошла до Квейга. Он вышел вперед, стал посередине зала, поклонился наместнице и Совету. Энрисса опустила ресницы, чтобы скрыть заинтересованный взгляд. Герцог вырос. Юношеское очарование уступило место зрелой мужской красоте, плечи развернулись во всю ширь, золотистый загар больше не окрашивался румянцем. Но талию по-прежнему можно было обвязать девичьим пояском, а в глазах все также искрилась синева. Она скосила взгляд на советников — Тейвор, как и следовало ожидать, не скрывал своего возмущения — до сих пор не забыл каравеллы, уплывшие неведомо куда прямо меж пальцев. Он бы заставил герцога Квэ-Эро втрое заплатить за самоуправство, а наместница ограничилась укоризненным письмом. Неудивительно, что теперь возникли проблемы с опекой — наглый южанин просто привык к безнаказанности! Бургомистр отчаянно потел, капли пота собирались на выпуклой лысине и дорожками стекали по хомячьим надутым щекам. Почтенного Тарлона интересовало, когда же он сегодня вернется домой, а не все эти дворянские разбирательства. Хранитель казался совершенно бесстрастным — сидел, как обычно, не касаясь спинки стула, словно на кол насаженный, сложив руки на груди. Энрисса могла ему только посочувствовать — в этом случае будет нелегко найти законное оправдание ее королевской воле, точнее, ее королевскому своеволию. Магистр Илана сцепила на столе перед собой руки в замок и извечным женским способом поглядывала на красавца-герцога, точно так же, как за миг до этого — Энрисса. Ир же смотрел поверх головы Квейга в дальний конец зала, и наместница, даже не отслеживая его взгляд, знала, кого он ищет в толпе — Ланлосса Айрэ. Генерал стоял у самого входа, прислонившись к стене — берег хромую ногу. Наместница подавила вздох, вспомнив их вчерашний разговор — граф Инхор был готов помочь, не хуже Энриссы понимая, чем может закончиться противостояние, но решение оставалось за Квейгом. А тот решил не уступать. Наместница никак не могла понять — почему? Пускай герцог больше не верит ей, но чем успел провиниться Ланлосс? Впрочем, Энрисса подозревала, что дело тут вовсе не в генерале Айрэ, Квейг ведь сам отвез ему мальчика. Во всем виновата треклятая гордыня, затмившая разум! Разве можно передоверить опеку над собственным племянником чужаку? При живых-то родичах! Никто не посмеет сказать, что граф Инхор недостоин оказанной чести, но все поймут, что герцог Квэ-Эро испугался, откупился мальчишкой, чтобы избежать гнева наместницы. Она устремила на Квейга внимательный изучающий взгляд, уже в открытую, недобрый взгляд, словно говорящий: мы еще посмотрим, кто кого.

Квейг, тем временем, изложил перед Советом суть своего дела — кратко и по существу, ни словом, ни жестом не показав, что речь идет о чем-то большем, чем простое недоразумение. Копия завещания лежала на столе перед каждым советником, а Энрисса его уже наизусть выучить успела. Герцог передал секретарю оригинал, чтобы Высокий Совет мог убедиться в правомочности его притязаний. Хранитель, подавив тяжелый вздох, подтвердил, что документ составлен в строгом соответствии с законом, ничего другого наместница и не ожидала. Она вежливо улыбнулась Квейгу:

— Ну что же, герцог, законы империи написаны, чтобы защищать своих подданных. Я не вижу, что здесь можно обсуждать, и уверена, что Высокий Совет согласится с моим решением. Я снимаю опеку Короны с Леара Аэллин, правящего герцога Суэрсен, и передаю ее вам, согласно завещанию Иннуона Аэллин, покойного герцога Суэрсен.

Наместница привычным быстрым росчерком подписала документы, Хранитель поставил печать, секретарь передал их герцогу — все слушанье не заняло и десяти минут. Квейг принял бумаги, Энрисса с грустью заметила, как сразу просветлело его лицо. Все ведь еще только начинается… И тогда со своего места поднялся Тейвор:

— Я прошу внимания Высокого Совета!

Квейг застыл на месте, смяв в кулаке бумаги, уже понимая, что все происходящее — хорошо продуманный спектакль. Взгляд его упал на холеные руки наместницы, словно он ожидал увидеть там нити, за которые она дергает своих марионеток. Тейвор продолжал:

— Законы империи написаны, чтобы защищать подданных империи! И никто не нуждается в защите больше, чем осиротевший ребенок! Позвольте вам напомнить одну из поправок к закону об опекунстве: признать опекуна недостойным владеть правом опекунства может Высокий Совет с жалобы любого жителя Империи. И здесь и сейчас я сообщаю Высокому Совету, что считаю герцога Квэ-Эро недостойным!

— Обоснуйте свою жалобу, граф, — в голосе наместницы звучало вежливое сочувствие — закон есть закон, ничего не поделаешь.

— К сожалению, нет законного способа лишить герцога Квэ-Эро права воспитывать своих собственных сыновей, но доверять ему чужого ребенка — верх безрассудства! Он сам ведет себя как безответственный мальчишка! Своеволие герцога Квэ-Эро уже обошлось казне империи в значительную сумму. Чему он научит герцога Суэрсен? Ставить свои сиюминутные прихоти выше блага империи? Распоряжаться имперской казной как своей собственной? Оберегать благо своего герцогства в ущерб безопасности империи?

Советники переглянулись, а среди зрителей послышался сдавленный смешок — историю с кораблями знали все, просочившись за стены военной канцелярии, она стремительно обошла все ведомства, и повсюду втихомолку смеялись над незадачливым военачальником. На его месте они не стали бы напоминать почтенному собранию о собственном позоре, но граф Тейвор обладал редким даром видеть любую ситуацию только со своей точки зрения. Даже если бы наместница не намекнула военачальнику в личной беседе, что опасается доверить опеку такому легкомысленному человеку, как герцог Квэ-Эро, Тейвор и сам бы выступил с обвинениями. Наместница выждала, пока уляжется шум, и с тем же самым вежливым сожалением обратилась к Хранителю:

— Что говорит закон?

— Согласно закону Высокий Совет должен временно приостановить действующее право опекунства, принадлежащее герцогу Квэ-Эро до полного рассмотрения жалобы графа Тейвора.

Наместница приподняла бровь:

— Очень жаль, герцог, но ваше право опекунства временно приостанавливается. На время рассмотрения дела Леар Аэллин снова попадает под опеку Короны, так как вы не можете передать право опекунства по своему усмотрению во время процесса.

Энрисса выжидающее посмотрела на Квейга, высматривая на его лице признаки возмущения — если она все правильно рассчитала, герцог обязательно сорвется. Но Квейг пока сохранял внешнюю невозмутимость, скорее, оцепенев от возмущения, чем проявляя чудеса выдержки. Энриссу это не устраивало — он должен был скомпрометировать себя при свидетелях, чтобы потом никто не усомнился в справедливости решения наместницы. Она добавила дров в печь:

— В связи с этим решением, герцог, я бы попросила вас предоставить Леара Аэллин под установленную опеку Короны. Уверена, что вы не станете сознательно нарушать закон.

— Ваше величество! — Наконец-то в голосе прорвалось возмущение.

— Полно, герцог. Вы перехватили мальчика по дороге в Сурем, вопреки моим распоряжениям. Я не знаю, где вы прячете племянника, да и не хотела знать — не было никаких сомнений, что Высокий Совет вернет вам опеку, но сейчас ситуация изменилась. Надеюсь, вы не опуститесь до прямой лжи перед Советом и наместницей!

Энрисса захлопнула дверцу мышеловки — Квейгу оставалось либо признаться, что маленький герцог в Инхоре, и подставить под удар Ланлосса, или солгать ей в лицо, на что он тоже не пойдет, особенно после ее слов. Все, что остается — открыто отказаться повиноваться. А за это уже можно арестовать. Не здесь, конечно, не в зале совета, а после, вечером, к примеру, когда все уляжется. Из дворца его все равно не выпустят, Энрисса заранее отдала все необходимые приказы. И Квейг не разочаровал ее:

— Да, я решил, что мальчику незачем ехать в Сурем. Я, так же, как и вы, не сомневался, что Высокий Совет вернет мне опеку, так зачем же заставлять пятилетнего ребенка лишний раз тащиться в такую даль по зимним дорогам?

— Затем, что такова моя воля, герцог! Боюсь, что граф Тейвор прав — вы непозволительно свободно трактуете законы! Полгода назад вы решили, что лучше знаете, как поступить с кораблями, принадлежащими империи, сегодня вы решаете, что лучше для ребенка, находящегося под опекой Короны, что будет завтра? Вы сочтете, что лучше меня и Высокого Совета знаете, в чем состоит благо империи? Вам известно, как именно закон называет подобные благие устремления?

Если герцог и не знал, то мертвая тишина, воцарившаяся в зале после этих слов ясно показывала, что остальные не испытывают никаких сомнений — это бунт. И все же, пока роковое слово не прозвучит вслух — остается надежда, что все закончится миром. Наместница предоставляла упрямому герцогу последний шанс.

— Ваше величество! Я знаю только, что отец этого ребенка перед смертью доверил своего единственного сына мне! Перед насильственной смертью! И после того, как погиб его старший сын!

— И какое это отношение имеет к королевской опеке? Или вы считаете, что между этими трагическими событиями и империей существует связь?

Энрисса буквально взмолилась про себя: «Ну же, ну же, скажи, что да — и все закончится прямо сейчас!» Она не хотела затягивать противоборство, и, тщательно расставляя силки, не желала своему противнику зла, просто стремилась вывести из игры. Ничего страшного с упрямцем не случится — посидит пару месяцев под замком, остынет. А Энрисса тем временем разберется с герцогиней Квэ-Эро. Оставшись одна, леди проявит больше здравого смысла. Хорошо, что генерал Айрэ промолчал, предоставил выбор Квейгу. Скажи он, что мальчик в Инхоре — и наместнице пришлось бы согласиться, что трудно найти более безопасное место для ребенка, да еще так близко от дома.

— Я не знаю, кто убийца, ваше величество, но сомневаюсь, что мой племянник будет в безопасности в Суреме! Кто бы ни убил герцога Суэрсен, его сына и его жену — он все еще на свободе, несмотря на расследование!

— И вы думаете, что сумеете защитить его надежнее, чем Корона?

— Я думаю, что здесь речь идет не столько о возможностях, сколько о желании!

— Вы отдаете себе отчет в своих словах, герцог? Сдается мне, вы сказали несколько больше, чем хотели. Отправляйтесь в свои покои, вам запрещено покидать дворец без моего позволения. Высокий Совет решит, кому доверить опеку над герцогом Суэрсен, учитывая вашу внезапно пошатнувшуюся лояльность. — Она обернулась к секретарю, — Совет готов заслушать следующее дело.

Квейг резко повернулся и, не отвесив положенного поклона, вышел из зала. Дворяне по обе стороны от него торопливо расступались, словно на загорелом лице герцога внезапно проявились пятна черной напасти. Публично обвинить наместницу в убийстве — такого эти стены еще не слыхивали. Воистину, безумие — злейшая кара богов. Ланлосс торопливо вышел следом за Квейгом, догнал его в коридоре:

— Доволен?

— Нет, но что еще оставалось делать?

— Молчать!

Квейг понял это как приказ, и тут же замолчал, выжидающе глядя на своего бывшего командира. Он чувствовал себя провинившимся лейтенантом, загулявшим в кабаке и проспавшим утренний подъем по тревоге.

— Да не сейчас молчать, а тогда! Сейчас-то чего? Ты уже все сказал, что мог!

Герцог виновато опустил голову — выйдя из душного зала, он и сам понял, что повел себя как мальчишка. Последний раз такое с ним было в десять лет, когда старшая сестра, раздразнив, заставила его побежать за ней следом, и весьма удачно растянулась на каменных плитах как раз под ноги отцу, разбив нос в кровь. Виноватым, разумеется, оказался Квейг, никто и слушать не стал, что она «первая начала». Вот и сейчас бесполезно объяснять, что наместница «первая начала» — надо было держать себя в руках. А теперь… поркой дело не ограничится.

— Мне нужно уехать из Сурема.

— Наместница приказала ждать!

— Она арестует меня этим же вечером.

— И вполне заслуженно!

— И опеки мне не видать. Возвращаемся к тому, с чего начали. Я не могу оставить Леара в Суреме.

— Еще вчера ты мог оставить его в Инхоре.

Квейг вздохнул — не начинать же разговор сначала. Да, мог. Но не согласился, слишком уж противным оказалось ощущение, что заперли в клетку и любезно подгоняют к единственному узкому выходу. А выход ведет в другую клетку, побольше. И так до бесконечности, стоит лишь уступить один раз. На какой-то миг он забыл, что важнее всего безопасность Леара, а почувствовал себя дуэлянтом, прибывшим на место дуэли, когда секундант в последний раз предлагает сторонам примириться. А признаваться, что уперся рогом из гордыни — стыдно.

— Вчера — было вчера. А сегодня я не могу терять время. Она ведь первым делом примется за Ивенну.

— Если ты сейчас уедешь — это открытый мятеж.

— Мне больше ничего не остается, теперь, мой генерал. Я или трусливый лжец, или мятежник. Мальчик пока что в безопасности — наместница ведь «не знает» где он, значит, и увезти не может. Если все уладится — то я заберу Леара в Квэ-Эро, а если нет — то так или иначе он окажется в Суреме.

— Тебе что, кроме мальчишки нечего терять? Квейг, что с тобой происходит? Ты ведь до сих пор не знаешь, кто убил Иннуона!

— Боюсь, что теперь знаю.

— Квейг, наместница, даже теперь, не хочет войны. Я ведь говорил с ней. Она все понимает, твои подозрения обоснованы — но когда нет доказательств ни вины, ни невиновности, не лучше ли для всех исходить из второго?

— Я не могу! Не могу! — Со стоном выкрикнул Квейг, — Все, что она делает — признание вины! Зачем ей мальчик?

— Да хоть чтобы обменять на книгу!

— Да я отдал бы ей эту книгу хоть сегодня! Но она боится! Она никому не верит! Страх толкает ее на подлость, страх толкнул и на убийство.

— А мальчишка, укравший яблоко на рынке, вчера в подворотне зарезал троих подгулявших матросов. Не путай причину со следствием. И бандит, и вор заботились о своем пропитании, но убийца из них только один. Останься во дворце, Квейг. Не торопись. И потом — тебя приказали не выпускать. Не станешь же ты пробиваться с боем.

— Стану, если придется. Но я надеялся на вашу помощь. — Квейг поднял взгляд на генерала.

Ланлосс с трудом сдержал желание отвесить наглому юнцу оплеуху. Даже странно — он уже забыл, когда последний раз так выходил из себя. Надеялся на помощь! И это после того, как Ланлосс предупредил, что не станет вмешиваться, после того, как объяснил, что Квейг должен подчиниться воле наместницы. Но если не вывести его из дворца — будет бойня. Скорее всего, упрямец погибнет прямо здесь, будь у него даже шесть рук вместо двух и в каждой по мечу — от всей дворцовой гвардии разом не отобьешься. Генерал Айрэ всегда умел быстро принимать трудные решения: если Квейга убьют здесь и сейчас — уже ничего нельзя будет исправить. Пусть лучше уедет из столицы, поостынет, тогда можно будет договориться. Да и наместница станет мягче, если придется иметь дело не с узником, а с герцогом, способным в любой момент поднять мятеж.

— Хорошо. Я выведу тебя из дворца. Но обещай, что не станешь торопиться.

Квейг кивнул — торопливость в его положении такая же непозволительная роскошь, как и медлительность. Он не станет ни спешить, ни медлить — все сделает в свой срок. И пусть будет, что будет. На этом разговор закончился, мужчины в молчании прошли по длинному пустому коридору, направляясь к казармам. Ланлосс рассчитывал найти там кого-нибудь из своих ветеранов: для старых солдат приказ обожаемого генерала даже спустя восемь лет после войны будет значит больше, чем приказ наместницы. Вывести Квейга из дворца его былой славы хватит, а дальше… что будет дальше, Ланлосс мог только гадать.

LXXXVI

Мятеж, бунт, восстание — вот уже шесть сотен лет империя не ведала этих бедствий. Сами слова успели позабыться, а события стали даже не легендами — скупыми строчками в летописях. Вот уже шестьсот лет, как владетельные лорды соблюдали закон и подчинялись короне. Случалось разное — порой чересчур властолюбивая наместница засыпала вечером и не просыпалась утром, или упрямый герцог чувствовал недомогание после сытного обеда и вскорости оказывался в родовом склепе, но ни наместница, ни лорды не доводили дело до открытого противостояния. Слишком страшна была память о разгромленном мятеже герцога Луэрон, пожелавшего занять трон вместо своей дочери, вполне ожидаемо проявившей своеволие — недаром Клариссу Четвертую еще в детстве прозвали Гордой. Восемь лет сражений разорили половину империи: голод, болезни, разбой — набеги варваров доставляли меньше бедствий. Впрочем, варвары не замедлили пожаловать — после подавления восстания понадобилось тридцать лет, чтобы вернуть их в прежние границы. Воистину самая страшная война — война между родичами. В конце концов наместница победила, призвав на помощь магов Дейкар. Они залили ее родное герцогство потоками раскаленной лавы, выжигая все живое. После победы Луэрон пришлось заселять заново, позволив союзным варварам занять эти земли. Никто из лордов, как бы упрям и властолюбив он ни был, не желал подобной участи своим землям, и любая наместница семь раз бы задумалась, прежде чем использовать лекарство, что может оказаться хуже болезни.

Странная весть распространялась медленно, люди пожимали плечами и отказывались верить. Мятеж? Да с чего бы это? Вот уже восемь лет как закончилась война, налоги низки, а урожаи — обильны. И уж подавно не верили, чтобы мятеж поднял герцог Квэ-Эро! Да эти южане не станут драться, даже если им соли в вино насыпать! Разнежились под солнышком почище кошек. Но слухи продолжали расползаться по империи — мол, наместница решила всю власть себе забрать, словно ей и так мало, а тех лордов, что не согласны — убивает прямо в их замках, вон суэрсенского герцога с женой в собственной постели зарезали, а герцог Квэ-Эро — следующий. Наместнице не по нраву, что корабли торговым людям принадлежат, и десятину береговому братству платят, а не казне. И другие лорды недовольны — говорят, наместница хочет их дружины распустить, а вместо того всех мужчин, и горожан, и крестьян, обязать по семь лет в армии служить, а кто откажется — того на галеры к веслам прикуют, затем военачальник галеры и построил. А еще говорят, что война будет — с Кавдном, потому наместнице корабли и понадобились, а герцог отказался братство короне для войны отдавать. Столько лет с Кавдном мирно жили, торговали, зачем же кровь проливать? Не варвары ведь, в тех же богов верят. И генерал Айрэ о том же говорит, так ему велели из Инхора в Сурем вернуться и там под замком держат, чтобы он солдат воевать не отговорил.

Энрисса уже мечтала о начале военных действий — воевать было бы легче, чем сражаться с пустыми слухами. Но воевать пока что было не с кем — Квейг не вернулся в Квэ-Эро, и никто не знал, где он. Очевидно, что герцог ищет союзников, но попробуй угадай, к кому из недовольных он отправится в первую очередь. Энрисса следила за Ивенной, но герцогиня словно и не замечала, что происходит нечто странное. В отсутствие супруга она вела все дела герцогства и сохраняла воистину северное спокойствие. Нельзя же наказать жену за дерзкие слова мужа, а кроме дерзких слов и побега обвинить герцога Квэ-Эро пока что было не в чем. Но как бы наместница хотела знать, откуда берутся эти глупые слухи! И ведь чем глупее слух, тем охотнее в него верят, и отнюдь не только простонародье. Она уже имела весьма напряженную беседу с напуганным и растерянным послом Кавдна, не понимающим, с чего это империя решила в одночасье перечеркнуть столетия добрососедства и начать войну. Посла удалось успокоить, призвав на помощь не столько здравый смысл, сколько женское очарование, но слухи не прекратились, более того, переползли с городских площадей и кабаков в дворцовые стены. Придворные мрачно перешептывались на приемах, дамы смотрели на кавалеров глубокомысленными взглядами с оттенком трагизма, словно знали, что неизбежно потеряют их уже завтра, в кровавой битве, и заранее готовились к глубокому трауру. Дурных примет и предзнаменований хватало с избытком — проснулись привидения, мирно дремавшие сотни лет, они шатались по коридорам дворца и заунывно пророчили великие бедствия: кровь, мор, глад, повышение налогов и возвращение Восьмого в мощи его. Приведения избирательно показывались дамам, хотя последнее время некоторые мужчины, заметно смущаясь, признавались, что тоже слышали что-то необычное. Но призраки были самыми невинными из всех зловещих знамений. А вот за пределами королевского дворца и столицы творились и вовсе чудовищные вещи: кровавый дождь поливал поля, рождались собаки с двумя головами, и обе головы тут же начинали предрекать конец света, а потом загрызали друг друга насмерть, вода в Сантре для разнообразия окрасилась не в красный, а в черный цвет, что, впрочем, оказалось еще хуже, чем кровь с неба. Мол, если кровь предрекает войну, то черный цвет Келиана в воде означает неминуемую смерть всего живого. Если в следующем донесении из провинций доложат, что какой-нибудь жрец родил Ареда из бедра, Энрисса не удивится.

Наместница смертельно устала. Она недоумевала, почему люди так странно устроены — чем благополучнее и сытнее их жизнь, тем с большим удовольствием они выдумывают себе страхи и пугаются своим же выдумкам. Ей вполне хватало реальных опасений. Она хотела знать, куда подевался герцог Квэ-Эро. Прознатчики во всех провинциях занимались только одним — поиском упрямого южанина, но тот словно под землю провалился, или, что скорее, учитывая любовь рода Эльотоно к морю, под воду ушел. Энрисса готовилась к самому худшему, недаром она попросила графа Инхор пока что остаться во дворце, несмотря на видимое неудовольствие Тейвора. Возмутиться он не посмел, но не скрывал обиды: не доверяет, наместница, держит при себе опытного генерала на случай восстания. Она не стала объяснять племяннику, что действительно не доверяет, но не ему, а генералу Айрэ. Хотя наместница и не стала наказывать виновных, для нее не осталось секретом, каким образом герцог Квэ-Эро выбрался из дворца. Мальчика она пока что решила оставить в Инхоре, предполагая, что Квейг теперь сочтет это убежище не таким уже и надежным, и приедет за племянником. Сейчас не время решать судьбу маленького герцога, хотя для себя наместница ее давно уже решила. Она вздохнула — этот мальчишка успел испортить ей крови больше, чем его покойный батюшка. А ведь она его еще даже в глаза не видела! Что же это за род такой проклятый? Для блага империи будет только лучше, если Леар Аэллин станет последним герцогом Суэрсен из своего рода. И убивать его для этого вовсе не обязательно. Хранители обычно не заводили семьи, а стать герцогом может только законный сын, если, конечно, отец не признает бастарда после того, как женится на его матери. Вот и получится, что следующего герцога придется искать из кровных родичей, и Энрисса позаботится, чтобы этот родич оказался из другой ветви. А пока что она отправила в Суэрсен представителя Короны, с единственной целью — не позволить оставшемуся без лорда герцогству выступить на стороне Квейга в случае мятежа. Сейчас она уже не хотела от Суэрсена ни денег, ни покорности — только невмешательства. Королевский управляющий — временная мера, в будущем Энрисса рассчитывала поставить на это место кого-нибудь из родичей маленького герцога, пусть не самого близкого, но влиятельного, способного держать в узде остальную родню.

LXXXVII

Герцог Квэ-Эро вот уже третий день был гостем герцога Ойстахэ, и пребывание в гостях затягивалось. Точнее, затягивалось бесцельное пребывание в гостях. Лорд Алестар радушно встретил Квейга, посетовал, что его старшего сына и наследника, с которым герцог Квэ-Эро вместе воевал, сейчас нет в замке, предложил свое гостеприимство на сколь угодно долгий срок, но так и не нашел времени для серьезного разговора. Квейг не обманывался внешним радушием — старый лис неторопливо просчитывал все варианты, чтобы не упустить возможную выгоду, но и не рисковать своей роскошной черно-бурой шкуркой. Недаром Квейг откладывал этот визит напоследок, сначала объехав всех, кого мог назвать своими друзьями.

Неизвестно, входило ли это в планы наместницы, но вынужденные воевать вместе, как равные среди равных, молодые наследные лорды сдружились за три военных года. Не все, разумеется, стали ближайшими друзьями и названными братьями, но узнали друг друга ближе, чем старшее поколение. Так уж сложилось, что близкие отношения поддерживали прямые родичи по мужской линии: брат с братом, дядя с племянником, реже — кузены. Женщины в дворянских семьях выходили замуж в другие провинции, и их связь с родственниками исчерпывалась редкими письмами. Все графы и герцоги состояли друг с другом в той или иной степени родства, но не испытывали родственной привязанности, не иначе, как ее отбивали еще в детстве, обязательным заучиванием многостраничной родословной. Теперь же Квейг лично был знаком либо с правителем каждой провинции, либо с его наследником, а они, в свою очередь, знали его. Не каждого из них герцог мог назвать своим близким другом, но со всеми разделял общие воспоминания, а врагами за время службы он обзавестись не успел. И сейчас герцог объездил пол-империи, навещая своих друзей, прося их помощи и поддержки, для каждого находя убедительную причину поддержать восстание. Герцог Ойстахэ не был его другом, Квейг вообще сомневался, что люди из рода Уннэр способны на искреннюю дружбу, но на его землях пересекались основные имперские тракты, через герцогство Ойстахэ наместница будет переправлять своих солдат усмирять мятежников. Квейг не надеялся получить поддержку осторожного герцога, он лишь хотел убедить его не вмешиваться, не выступать на стороне Короны, если не помогать — то хотя бы не мешать. Вся беда заключалась в том, что Квейгу нечего было предложить взамен, а лорд Алестар, как и всякий уважающий себя Уннэр, не занимался благотворительностью, особенно в государственных размерах. Квейг мог разве что пообещать снизить торговую пошлину, но этого вряд ли будет достаточно, да и потом, он не хотел разорять свои земли, а герцогу Ойстахэ даже не надо класть палец в рот, чтобы тот отхватил руку — достаточно просто этот палец показать. Поэтому он приехал сюда чуть ли не в последнюю очередь — если Алестар будет знать, что на стороне Квейга собралась реальная сила — поостережется связываться. Должен понимать — даже если наместница и сильнее, мятежники окажутся ближе, и он может не успеть получить вознаграждение за свою верность короне. Но три дня прошли, а герцог Ойстахэ все еще пребывал в раздумьях, и Квейг начинал нервничать. Разговор состоялся на пятый день, под вечер, когда Квейгу уже с трудом поддерживал вежливую беседу ни о чем за обеденным столом. Вечером герцог пригласил своего гостя в кабинет:

— Замечательный вечер, герцог. Небо чистое, полная луна, свежий воздух… Удивительный вечер, мало подходящий для серьезных разговоров, не так ли?

— Завтрашний вечер может оказаться еще менее подходящим.

— Вы совершенно правы.

На этом, к облегчению Квейга, прелюдия закончилась. Герцог откинулся на спинку стула, изучающе посмотрел на своего собеседника, зыркнув из-под мохнатых бровей, и, отбросив все вежливые предисловия, поинтересовался напрямую:

— Говорят, молодой человек, вы затеяли небольшой мятеж?

— Как получится.

— Думаю, что так и получится. Вы плохо учили историю?

— Я помню про мятеж герцога Луэрон. Вовсе не обязательно повторять все чужие ошибки.

— О, да. Вполне достаточно повторить всего одну.

— Это все, что вы хотите мне сообщить? — Резкость Квейга граничила с откровенной грубостью. Он понимал, что старый лис неторопливо набивает себе цену, но устал от ожидания.

— Торопитесь, э? — Герцог крякнул совершенно по-стариковски, словно ему стукнуло все девяносто шесть, а не пятьдесят восемь. Что тоже, впрочем, возраст не юный, но до дряхлости лорду Алестару было еще далеко. — С такой горячностью — непременно успеете.

— Ваше сиятельство, я действительно тороплюсь. Если вы знаете, что именно я задумал, вы должны понимать, что я хочу предложить вам.

— Что вы хотите у меня попросить, герцог, попросить, а не предложить. Предлагать вам нечего.

— В таком случае вы бы со мной не разговаривали.

— Сразу видно, что вы плохо разбираетесь в торговле. Я не хочу ничего купить. Я хочу продать. Точнее даже, подарить. Практически безвозмездно.

— С трудом могу поверить в ваше, — Квейг немного помолчал, — бескорыстие.

— А я и не стану вас убеждать, что не преследую собственных интересов. Точнее, интересов своего герцогства. Не стоит вам напоминать, какая часть дохода уходит в казну, а какая остается вам? И заметьте, при этом наместница из столицы устанавливает дорожные пошлины, но я должен обеспечивать безопасность караванов!

Квейг приложил усилия, чтобы сдержать улыбку — экий актер пропадает! Безопасность караванов! Наняли куры лисицу курятник от лис охранять! Уж как она бедная, старалась — а вот только пустел курятник с каждой ночью, одни перышки остались. Герцог, тем временем, продолжал:

— У вас нет ни одного шанса, милорд, ни одного! Пускай даже несколько горячих голов решили дружбы ради положить эти головы на плаху. Никому дела нет до ваших личных счетов с наместницей, никто в здравом уме не захочет мстить за невинно убиенного герцога Суэрсен, и что бы там ни было написано в этой мифической книге — восстания не поднимают из-за дюжины выцветших листов пергамента. Нарушая закон, вы не добьетесь ничего. Я же могу помочь вам победить используя закон!

— Я уже пытался, — заметил Квейг с долей грустной иронии — он усмехался собственной глупости.

— Вы пытались использовать закон в свою пользу. Я же дам вам в руки оружие — закон, который можно использовать против наместницы. Более того, закон, с помощью которого можно положить конец этой глупой традиции выборной власти. Ведь если лучшие из правительниц оказываются всего лишь слабыми женщинами, стоит ли доверять им власть над тысячами тысяч?

— И какова же плата за вашу помощь?

— Я хочу, чтобы король, кто бы он ни был, признал суверенное право Ойстахэ!

— Если король сделает это, он будет либо дураком, либо безумцем, и его с полным правом отрешат от трона в тот же день. Ойстахэ в самом центре империи, здесь пересекаются все торговые тракты!

— Суверенное право, герцог, а не независимость. Мне все равно, как будет называться эта земля в официальных документах и на картах — я лишь хочу быть полновластным хозяином своих владений.

— Как вы совершенно правильно заметили — я герцог, а не король. Как я могу обещать вам от его имени? Я не претендую на трон ни для себя, ни для своих потомков. Да и потом, я не уверен, что стоит менять традиции. Более тысячи лет наместницы правили империей, и если одна из них оказалась… — Квейг замялся, подбирая подходящее слово, — недостойна, это не значит, что пришедшая следом будет такой же.

— Сама суть женской природы содержит в себе слабость. Вы думаете, что наместница управляет государством? Чушь, правит все равно мужчина, тот, кого выбирает она. Не проще ли выбрать короля раз и навсегда, без дамского посредничества?

— Вы обвиняете наместницу, — очень медленно, чуть ли не по слогам произнес Квейг, — что она нарушила верность своему супругу-королю?

Эта нарочитая медлительность помогла удержать первый порыв — ударить мерзавца, посмевшего осквернить ее, по лицу, разбить эти толстые, ухмыляющиеся губы, словно покрытые тонким слоем топленого сала, отблескивающего в свечных бликах, в кровь!

— Наконец-то мы подобрались к сути. Именно так, милорд, именно так.

— Она сама вам в этом призналась? — Квейг сумел взять себя в руки, и теперь только хорошо знающий его человек смог бы прочитать гнев в неестественно спокойном выражении лица герцога.

— Нет, не она. Ее любовник, правда, мне пришлось проявить некоторую настойчивость, чтобы заставить этого господина разговориться. Три дня голодовки — и он был готов признаться в чем угодно. Честно сказать, я и сам не знал, какую рыбку выловил в мутной воде. Как только мы придем к соглашению, я назову вам имя. Вам не понадобится никаких других доказательств. Ее величество выбрала в спутники редкостного слизняка. Дайте ему шанс выжить — и он подтвердит все, да еще и расскажет во всех подробностях, в каких позах ублажал нашу целомудренную властительницу все эти годы.

На этот раз во взгляде Квейга промелькнуло нечто, заставившее герцога Алестара вздрогнуть, самым верным словом для определения этого «нечто» было бы — «смерть». Старый лис замолк, недовольно ощутив знакомое ему, хоть и весьма редко ощущение, что он что-то упустил из виду в своих расчетах. Квейг сцепил пальцы в замок:

— Все, что я могу обещать вам — если мы добьемся успеха, и если владетельные лорды империи решат, что на трон должен сесть король — я поставлю его величество в известность о нашем соглашении. Если же, что весьма сомнительно, королем буду я — я исполню его сам. Это еще не все, — прервал Квейг собравшегося уже что-то возразить герцога, — вы должны понимать, что одного лишь закона обычно оказывается недостаточно. В случае военных действий я настаиваю на вашей помощи. Если вы пожелаете — в ваших лесах может пропасть хоть целая армия. Не надо объяснять мне очевидное — на вашу верность данному слову я не рассчитываю. Если вы увидите, что я проигрываю — никакие соглашения не удержат вас от удара в спину. Все, что я требую — не перебегайте мне дорогу раньше времени. Наместница достаточно мудра, чтобы простить вам недостаток рвения. Я же не прощу избыток.

— Однако, я, кажется, поторопился с выводами — вы кое-что понимаете в торговле. Недостаточно, чтобы зарабатывать этим на жизнь, но ваша хватка мне нравится, молодой человек. Итак, уточним детали: я даю вам в руки оружие, всего одно имя, но сколь значимое, и обязуюсь не мешать вашим победам. Заметьте — только победам, потерпите поражение — я в числе первых поспешу выразить лояльность ее величеству.

— Я же, взамен, обещаю сохранить в секрете источник своей осведомленности, герцог. При любом развитии событий это «оружие» не то, каким может гордиться мужчина и дворянин.

— Об этом я как-то не подумал. Будем считать это премией за проявленную добрую волю. Вы правы — я предпочту сохранить тайну.

— Я также обязуюсь либо предоставить вам право полного самоуправления в рамках империи, либо защищать ваши интересы перед королем в случае победы.

— Мне нравится иметь с вами дело, герцог. Экая четкость формулировок. Все верно.

— В таком случае, герцог, назовите имя, и я буду вынужден покинуть ваш гостеприимный дом. Я полагаю, что вы не станете настаивать на письменном контракте.

— Разумеется. Вашу голову в случае чего отъединят от тела и без дополнительных улик. А имя — если вы знакомы с этим человеком — то несказанно удивитесь. Ванр Пасуаш, секретарь ее величества.

Квейг с облегчением улыбнулся:

— Господин Пасуаш? Вам не кажется, что он выдал желаемое за действительное?

Нельзя сказать, что Квейг хорошо разбирался в женщинах — у него не возникало такой необходимости. Если мужчина красив — ему не нужно прилагать усилия, чтобы завоевать женщину, не нужно стремиться к пониманию, достаточно просто проявить интерес. Но даже в силу своего слабого разумения герцог не мог представить, что такая женщина, как Энрисса выбрала такое ничтожество. Гнев, вспыхнувший, когда он услышал обвинение, растворился в волне облегчения, герцога Ойстахэ просто ввели в заблуждение. Старый лис видел наместницу раз в жизни — на присяге, не удивительно, что он повелся на ложь во спасение. Но до чего же мерзкий червяк, этот Ванр Пасуаш! Опозорить женщину, а ведь он всем обязан наместнице! Она его из пыли чуть ли не в лорды вывела.

— Не считайте меня настолько легковерным, герцог. Разумеется, я не поверил господину Пасуашу на слово. Ее величеству каким-то чудом удалось избежать сплетен, но трудно спрятать белку в клетке. Мои люди побеседовали с придворным лекарем, с фрейлинами, с младшими секретарями в дворцовом управлении. За руку их никто не схватил, но никаких сомнений у меня не осталось. Да вы и сами подумайте — господин Пасуаш стрелы на лету не ловит, а такая блестящая карьера! И, заметьте, без всяких связей, без протекции! Бывают, конечно, чудеса, но они обычно случаются с теми, кто этих чудес достоин. Ванр Пасуаш не проявляет блестящих талантов Ланлосса Айрэ ни в одной области, между тем, ее величество доверяет ему безоговорочно. Все щекотливые поручения исполняет именно господин Пасуаш. Уж не знаю, какие еще вам нужны доказательства! Застать пару, так сказать, в процессе, с двумя обязательными в суде свидетелями?

— Прекратите, герцог! Вы оскорбляете женщину, это недостойно!

— Такой уж щекотливый момент, но как вам угодно.

Герцог Ойстахэ не сразу понял, чем так разгневал своего собеседника. Право же, собираться свергнуть женщину с трона, что неминуемо приведет к ее смерти, и при этом заботиться о ее чести — верх романтизма. Молодому человеку придется на собственной шкуре убедиться, что времена рыцарей остались в далеком прошлом. И только потом он вспомнил письмо почти семилетней давности, в котором сын рассказывал о пребывании при дворе герцога Квэ-Эро, похоже, без ума влюбившегося в наместницу. Об этом стоило вспомнить раньше, сейчас Алестар ругал себя за забывчивость, но, в конце концов, половина молодых дворян так или иначе влюбляется в наместницу, особенно если наместница молода и красива. И все они потом благополучно женятся, обзаводятся детьми, внуками и любовницами, и Квейг не был исключением из правила. Или… все-таки был?

Квейг поднялся:

— Вне зависимости от истинности ваших предположений, наш договор заключен, герцог. С вашего позволения, я уеду завтра с утра.

— Да, да, конечно. Уверен, множество дел требуют вашего внимания.

* * *

Квейг не стал сразу возвращаться в свою комнату, хотя и хотел выспаться перед дорогой. Вместо этого он поднялся на крепостную стену, и, не обращая внимания на редких стражников и пробирающийся через плащ холод, начал ходить туда обратно, заставляя себя не убыстрять шаг. Он не мог поверить, но равно не мог и не верить. Та же ловушка, та же мука. «Она не могла!» против «Как она могла!» — он просыпался с этим и с этим засыпал. Как прикованный к позорному столбу узник не способен отогнать назойливую муху, так и Квейг оказался не в силах прекратить перебирать бесконечные «за» и «против». И вот теперь, словно мало было уже случившегося, еще и Ванр Пасуаш! Ванр Пасуаш — герцог вспоминал все свои встречи с этим чиновником — и мимолетные, семь лет назад, во дворце, и последнюю — в замке Аэллин. Ни тогда, ни сейчас он не видел в этом человеке ничего выдающегося. Даже высокий пост не стер с его лица свойственного мелким чиновникам выражения услужливой готовности: чего изволит ваша милость? Оно роднило их с лавочниками и содержателями веселых домов, с той лишь разницей, что чиновники продавали себя без посредников. Такими, как он, кишели дворцовые коридоры — жадные до власти и денег провинциалы, пытающиеся сделать карьеру. И видят боги — безуспешно пытающиеся. Наверх пробивались единицы, выдающиеся молодые люди, способные растолкать в стороны отпрысков богатых семейств, следующих по пути отцов и дедов. Но даже и у них на это уходили годы труда. Да и потом — рано или поздно подобный талант находил высокого покровителя. Ванр же поднялся наверх без посторонней помощи. И Квейг не мог измыслить ни одного убедительного объяснения стремительной карьере Ванра Пасуаша, кроме любезно предоставленного герцогом Ойстахэ. Внезапно он почувствовал жгучую боль в подреберье, да так, что ноги подкосились. Квейг оперся о зубец крепостной стены, с трудом втянул холодный воздух. Боль быстро отпустила. Герцог рассмеялся негромко: прямо как в старинных легендах: «и сердце его разорвалось от боли». Сменилась вторая ночная стража — нужно было возвращаться в гостевые покои, чтобы поспать хоть пару часов до рассвета. Теперь он понимал, что вопрос: «Почему из всех мужчин она выбрала Ванра Пасуаша?» на самом деле означал — «почему не меня?». Но это уже не имело никакого значения. Она выбрала. Проиграет он, или победит — выбор уже сделан, и Энрисса не из тех, кто склоняется перед победителем. Впрочем, кто может знать — если богиня сошла с одного пьедестала, стоит ли поспешно водружать ее на другой? Одно Квейг знал точно — пусть это глупо, пусть он своими руками лишит себя верной победы — эту стрелу он не спустит с тетивы. Он хотел победить, теперь — еще сильнее, чем прежде, но не такой ценой. Есть вещи, которые мужчина не может себе позволить, если хочет остаться мужчиной, и, пожалуй, самая запретная из них — унизить женщину.

LXXXVIII

Постоянное ожидание выматывало. Энрисса понимала, что чем дольше она держит армию в готовности — тем хуже солдаты будут драться, когда придет время. Поэтому, когда стали приходить первые сообщения о вооруженных волнениях, наместница вздохнула с облегчением. Она уже боялась, что будет вынуждена нанести первый удар. Ну что ж, теперь она вправе напомнить восставшим вассалам, кому они приносили присягу.

Тейвор внимательно склонился над картой, тут и там расцвеченной красными флажками:

— В пяти провинциях отмечены нападения на торговые караваны и склады, принадлежащие империи. На удивление мало жертв. Похоже, они больше пугают, чем действительно готовы драться.

— Пять провинций?

— Да, причем все — пограничные: Инванос, Виастро, Дарион, Альвор, Стрэйн.

— А Квэ-Эро?

— Там все спокойно, ваше величество, в Суэрсене и Инхоре тоже.

— Это меня как раз не удивляет. Там нет оживленной торговли. Но Квэ-Эро… свои земли герцог бережет. И без того нашел достаточно глупцов!

— Торговые гильдии волнуются, ваше величество, — было странно видеть мрачное выражение на обычно жизнерадостном лице бургомистра. — Эти нападения — угроза для торговли, если так будет продолжаться — самые уважаемые торговые дома не смогут выполнить свои обязательства. Особенно трудно тем, у кого отделения по провинциям, а главная контора — в столице. Капитаны отказываются выходить в море, приходится переправлять все товары по суше, а там — разбойники.

Наместница читала подлинный смысл высказывания между слов: мы платим налоги, так почему же империя не в силах защитить нас? И почему дело дошло до того, что нам нужна защита не от варваров, а от собственных лордов? И раз империя оказалась настолько слаба, не будет ли выгоднее договориться с этими лордами, а не ждать, пока папоротник зацветет?

— У страха большие глаза, почтенный Тарлон, да плохое зрение. Несколько нападений на караваны — еще не конец торговли по всей стране. Отныне все караваны будут сопровождаться военной охраной за счет казны.

Энрисса неслышно вздохнула — едва успев начаться, это восстание уже обходилось слишком дорого. Раньше охраняли только караваны, перевозящие налоги, точнее, ту часть налогов, что до сих пор взималась товаром: пушниной, металлом, оружием, зерном. Оставшаяся сумма выплачивалась звонкой монетой, а ее переводили векселем через имперское налоговое управление. Раньше лорды пользовались услугами частных контор, и расплачивались наличными уже в столице — государство слишком дорого ценило свое посредничество. Но сто лет назад Кларисса Пятая Величественная обязала графов и герцогов выплачивать денежную часть налога векселями через налоговое управление. Что поделать, величие правительницы всегда дорого обходится ее подданным.

Тейвор побарабанил пальцами по карте:

— Ваше величество, я отправил дополнительные силы в эти провинции, приказал усилить охрану трактов, но этого недостаточно. Так мы всего лишь обороняемся, предоставляем им право первого удара. И второго, и третьего, и четвертого! Они вынуждают нас распылять наши силы!

— Вы думаете, военачальник, что я этого не понимаю? Что конкретно вы предлагаете?

— Захватить Квэ-Эро. Нам известно, кто поднял этот мятеж, так пусть теперь герцог позаботится о своих землях, вместо того, чтобы мутить воду в чужих! Эту провинцию можно захватить за три дня, там нет ни одной серьезной крепости, герцогский дворец — мраморная игрушка. Войско — дворцовая и городская стража, люди — изнеженные и миролюбивые.

— Прекрасно, и что вы предлагаете делать после того, как захватите герцогство? Вешать по сотне заложников в день, пока герцог не сдастся?

Тейвор торопливо прикусил губу, чтобы сдержать уже готовое вырваться «да»:

— Герцог захочет освободить свои земли.

— Освободить? Зачем? Если войска империи будут вести себя в Квэ-Эро как захватчики, это только пробудит народный гнев. Сейчас мы имеем дело с дворянским восстанием, а так умоемся кровью, усмиряя народ. А если мы просто введем в Квэ-Эро войска, то зачем его освобождать от завоевателей, не причиняющих вреда? Герцог со спокойной душей продолжит следовать своему плану, какой бы он у него ни был, зная, что часть наших сил без толку сидит в Квэ-Эро и любуется морскими пейзажами.

— При всем уважении, ваше величество, вы сейчас рассуждаете, используя разум. Герцог же Квэ-Эро показал, что опирается на чувства, — заметил Хранитель. — Он действительно может вернуться, особенно если учитывать, что леди Ивенна все еще в Квэ-Эро, так же, как и его сыновья.

— Я уже думала об этом, Хранитель. Но мы не можем нарушать закон. Пока герцог не осужден за мятеж, мы не можем лишить его сына права наследования. Арестовать же герцогиню — лишь подтвердить, что я стремлюсь уничтожить род Аэллин.

— Ваше величество, что тогда предлагаете вы?

— Прежде всего, я хочу выявить всех участников мятежа.

— Это и так очевидно! В тех провинциях, где отмечены нападения, лорды поддерживают мятеж!

— Это слишком очевидно, граф. Кто мешает им напасть на караван в Тейворе, пока вы здесь заняты стратегией? И что же, я должна буду на этом основании обвинить вас как бунтовщика?

— Ваше величество вправе решать, разумеется. В любом случае я прошу разрешения выслать достаточно сил к границам Квэ-Эро, чтобы в случае необходимости занять провинцию. То же самое надо сделать по отношению к Дариону, Альвору и Стрейну. Если они увидят, что мы настроены серьезно — могут одуматься. Виастро и Инванос вразумлять бесполезно, лорд Дарио — близкий друг герцога Квэ-Эро, а граф Виастро, в свою очередь, дружен с соседом.

— Хорошо, граф, делайте, что считаете нужным, но я пока что запрещаю захватывать земли мятежников. Проследите, чтобы охрану трактов усилили во всех провинциях.

— Включая Ойстахэ?

— Нет, пока что нет, — не стоило раньше времени выкуривать старого лиса из норы. Военная охрана трактов резко уменьшит доход герцога, а род Уннэр не любит, когда их бьют по набитому карману, — Пусть герцог и дальше пользуется нашим доверием. В его интересах охранять караваны на своих землях, а в интересах мятежников не ссориться с герцогом Ойстахэ.

Энрисса устало потерла виски — вот граф Тейвор и дождался своих сражений. Лучше бы и он дальше оставался кабинетным военачальником, а то ведет себя как мальчишка, получивший в подарок долгожданную коробку оловянных солдатиков. У него теперь в мыслях только одно — как выиграть войну, в то время как наместница думает, как ее остановить, раз уж не удалось предотвратить. Теперь, когда пролилась первая кровь, Энриссе казалось, что все случилось по ее вине, что нужно было отдать маленького герцога Квейгу, а еще лучше — и вовсе не связываться с этой книгой — Аред с ними, с эльфами, их привилегии империю не разрушат, а вот восстание — может. Энрисса сомневалась, что найдет в себе силы последовать примеру Клариссы Гордой и обрушить потоки пламени на свои же земли. Пламя… интересно, почему магистр Ир не пришел на заседание Высокого Совета? Илану Энрисса и не ожидала увидеть в зале совета, белые ведьмы во все времена не желали иметь ничего общего с кровопролитием, хотя наместница и не сомневалась, что магистр внимательно следит за развитием событий. Впрочем, ей-то волноваться не о чем. Иногда Энрисса подозревала, что безразличие ордена Алеон к войнам и сражениям объясняется очень просто: кто бы ни захватил империю, белым ведьмам нечего опасаться за свое влияние. Женщины всегда будут рожать детей, мужчины — выпячивать свое естество, а крестьяне — пахать землю, и всем им будет нужна помощь белых сестер. Пока женщины будут рожать… Энрисса дотронулась до кленового листка на своей шее — она носила кулон, не снимая, но так и не привыкла к прохладному прикосновению камня. «Нет, еще не время, — в который раз возразила она сама себе, — сейчас война». Но с каждым разом в этом мысленном голосе оставалось все меньше и меньше убежденности. Наместница боялась, что у нее может не быть «потом».

LXXXIX

За все эти годы Эрна ни разу не пожалела об утраченной силе. Только потеряв магию, она начала жить по-настоящему. Если раньше она осуждала сестер, посвящавших жизнь борьбе за место в иерархии ордена, то теперь вспоминала о них с сочувствием — им просто не оставалось ничего другого. Всю жизнь грызть черствые сухари и даже не знать, что все остальные люди вынимают по утрам из печки горячий свежий хлеб… О, да, сила по-своему была приятна, Эрна помнила, как все ее естество охватывала теплая волна, поднимающаяся из самых глубин, как нарастал жар, учащалось дыхание, как удары сердца глухим стуком отдавались в ушах. Как это тепло, переросшее в жар, срывалось с кончиков пальцев, уходило в землю, возвращая той живительную силу, и на какой-то миг Эрна становилась землей и золой, зерном и колосом, или же сила взмывало в небо, превращая облака в грозовые тучи, и она становилась водой и льдом, громом и молнией. Каждое заклинание дарило ей миг единения, миг наслаждения, схожего, как она понимала теперь, с тем, что женщина испытывает, соединяясь с мужчиной. И все же, вот уже семь лет Эрна благодарила богов, лишивших ее волшебного дара. Она знала, что не нарушила бы устав по своей воле, и не из страха перед наказанием, или желания сохранить могущество. Бывшая ведьма не посмела бы пойти против воли богов, пожелавших наградить ее даром. Если Эарнир избрал ее посредницей, проводницей своей силы, дал ей возможность помогать и исцелять, хранить и благословлять, то кто она такая, чтобы отвергнуть его дар? Но боги воистину читают в сердцах людей, и Эарнир решил избрать для этой миссии другую, более достойную. Эрна от всей души желала этой неизвестной девочке удачи.

Но семь безмятежных лет остались в прошлом. Семь лет она успешно отгоняла призрак страха: что, если обман раскроется, орден заберет ее у Ланлосса, и она никогда больше не увидит свою дочь? Но этот страх оказался мыльным пузырем, лопнувшим от первого же укола настоящего, подлинного ужаса. Все началось в тот весенний день, когда она сидела на лужайке возле дома, вязала и, время от времени отрывала взгляд от мелькающих спиц, чтобы проверить, не убежала ли Саломэ слишком далеко, не залезла ли босыми ногами в холодный ручей, не забралась ли на такой заманчивый, но весьма неустойчивый камень. Детская фантазия казалось неисчерпаемой в изобретении способов вызывать родительское беспокойство, и Саломэ в этом ничем не отличалась от любого другого ребенка. Но на этот раз девочка сама прибежала к матери, не дожидаясь, пока ее позовут. Ноги были сухие, зато с ладошек капала вода:

— Мама, пошли со мной, ну скорее, пошли, к ручью!

Эрна отложила вязание, поднялась:

— Да что такое?

— Там вода!

— Удивительно верное наблюдение. Ты только сейчас заметила?

— Она теплая и колется! Как иголочками! Совсем не больно, только щекотно немножко.

Они подошли к ручью, Эрна опустила руку в воду — как и следовало ожидать, в начале весны вода в горной речушке была ледяной, летом, впрочем, она не становилась особо теплее. Эрна знала, что холодная вода может в первый момент обманчиво обжигать, но «колоть иголочками»… Саломэ снова запустила обе руки в воду, по ее лицу расплылась недоумевающая, но все равно счастливая улыбка, а у Эрны перехватило дыхание — она уже видела такие лица. Когда маленькие девочки, собранные со всех концов империи, оказавшиеся в школе ордена Алеон, успев выплакать все слезы по маме и дому, впервые ощущали в себе силу, под руководством мудрых наставниц. Когда непонимание и удивление постепенно уступало место радости от прикосновения силы, и после память об этом ощущении помогала пройти через сложное, порой изнуряющее обучение. Вода всегда первой раскрывала свои силы перед ученицами, воздух и земля шли следом, а огонь поддавался считанным девочкам, самым одаренным, способным выдержать враждебную стихию и усмирить ее. Они потом становились старшими сестрами, управляющими орденом. Эрна не принадлежала к их числу — она скорее побаивалась огня, слишком уж жадной казалась эта стихия, что ни дай — пожрет и потребует добавки. Она позвала дочку:

— Саломэ, вода холодная. Пойдем домой, ты простудишься.

Эрна первый раз в жизни солгала дочери: теперь, познав силу воды, девочка могла бы купаться в проруби без всякого вреда для здоровья. Саломэ подняла ладони, капли воды заискрились в солнечных лучах, словно стразы на перчатках придворной дамы. Весь остаток дня девочка была необычайно задумчива, и Эрна знала, что занимает мысли ее единственной дочери, знала, и ничего не могла изменить. Бывшая ведьма боялась объяснить девочке, что с ней происходит, боялась привлечь ее внимание к силе, отдавшись бесплодной надежде, что произошедшее сегодня — случайность. Увы, она знала, что однажды проявившись, магическая сила не исчезает сама по себе. И знала, что рано или поздно орден найдет ее дочь. Они всегда находят девочек, наделенных даром, в герцогских дворцах и крестьянских развалюхах, в храмовых школах и швейных мастерских, на рабовладельческих рынках Кавдна и в шатрах варваров. Не спрячешься и в Инхоре. Теперь Эрна знала, кому боги передали ее силу, и, признавая их мудрость, была готова выть в голос от несправедливости. Ну почему, почему именно ее дочь?! Эарнир не поскупился, наделяя маленькую Саломэ магическим даром: цветы на нескольких клумбах перед домом расцветали, стоило девочке к ним только прикоснуться, к лету она научилась призывать птиц, они без страха садились к ней на плечи, а осенью она впервые смогла разогнать тучи. К страху, что девочку заберет орден, прибавился еще один — что орден ее не заберет. Сколько раз Эрна слышала во время обучения, что их забирают из родных домов для их же блага. Что если позволить ребенку, наделенному магическим даром пользоваться им, не пройдя обучения — девочка сожжет и саму себя, и окружающих, что сила Эарнира, дарящая жизнь, может так же и убивать, и только орден способен направить маленьких волшебниц на верный путь. И сейчас, наблюдая, как в ее дочери пробуждается сила, Эрна сомневалась, что сможет научить ее всему, что должна знать и, самое главное, уметь белая ведьма.

Она и сама не знала, почему до сих пор не поделилась своими тревогами с Ланлоссом. Наверное, хотела уберечь его от горького ощущения бессилия, от первого в жизни поражения. До сих пор Ланлосс Айрэ всегда побеждал, но человек может сражаться с другими людьми, может даже победить магов, но способен ли человек одержать победу над богом? Маги когда-то смогли, но те времена давно уже остались в прошлом, на страницах священных книг, теперь и помнить-то об этом — ересь. Пусть это будет ее битва и ее горечь. Ланлосс все равно не в силах помочь. Но время шло, и Эрне все труднее становилось удерживать в себе растущее беспокойство, разглаживать морщинки, прорезавшие лоб, улыбаться. Она совсем уже было решилась обо всем рассказать — но Ланлоссу пришлось уехать в столицу вместе с герцогом Квэ-Эро. Теперь к беспокойству за дочь прибавилась тревога за любимого человека. Ланлосс ничего не скрывал от Эрны, и она понимала — дело может обернуться мятежом. Первым мятежом за последние шестьсот лет. Она даже не могла винить Квейга — он защищает свою семью, но подумал ли герцог в горячке принятия решений, сколько чужих семей он разрушит? И Эрна грустно усмехалась своей наивности: кого и когда волновало чужое горе, если свое уже стоит на пороге, и постучало в дверь? Порой на свет появлялись такие люди, но все они давно уже внесены в скрижали святых. Мужчины уехали, и Эрна осталась наедине со своими опасениями и ожиданиями. Саломэ же словно и не заметила, что отец уехал, первый раз на ее короткой памяти. Она и на мать теперь обращала мало внимания, погрузившись в какую-то свою жизнь, непонятную взрослым. Порой Эрне казалось, что ее место рядом с дочерью занял кто-то невидимый и непостижимый, и он уводит девочку по дороге, известной только ему самому. Эрна пыталась разговорить дочь — но наталкивалась на стену искреннего недоумения. Саломэ не понимала, что беспокоит маму. Она не задумывалась над своими новыми умениями, просто пользовалась ими: заставляла траву расти, а воду — застывать ледяными фигурками, цветы, сорванные ее рукой, не вяли неделями, а престарелая кошка, доживавшая свой век на печке, резвилась как котенок, бегала за веревочкой, хотя и была на пару лет старше маленькой хозяйки.

Эрна должна была бы знать, что если слишком долго колеблешься — боги сделают выбор за тебя. Должна была, но женщина в синем платье и дорожном плаще, появившаяся холодным осенним утром на пороге дома, застала ее врасплох. Высокая белая ведьма холодно посмотрела на Эрну, словно не узнавая, хотя они были погодками и учились у одной наставницы. Эрна попыталась улыбнуться, губы упрямо не слушались, позорно вздрагивали, но она все-таки смогла поздороваться:

— Здравствуй, Альна.

— Я не желаю тебе здравствовать, безымянная. Орден пришел, чтобы взять принадлежащее ему.

Эрна отступила назад, судорожным жестом протянув руку к двери, словно можно запереть дверь перед лицом судьбы. Глупо, никто не защитит ее сейчас, даже Ланлосс не смог бы, будь он здесь. Утратившая девство ведьма теряет не только силу, но и имя, она становится рабыней ордена, вещью ордена, орден властен над ее жизнью и смертью, орден решает, как она заплатит за свой грех, за причиненный ущерб:

— Альна, это несправедливо! Я потеряла силу до того! Я потеряла силу, выполняя волю магистра!

Саломэ сбежала по лестнице вниз, заслышав голоса — к ним редко приходили гости, а этот голос казался незнакомым. Как раз в этот миг Альна шагнула вперед, оттесняя Эрну еще дальше в глубь комнаты, и девочка почти что натолкнулась на мать, та судорожно прижала ее к себе. Белая ведьма презрительно приподняла бровь:

— О, да, я вижу, как ты старательно исполняла волю магистра.

— Это моя дочь, Саломэ, — теперь уже не скроешь.

— Ты будешь говорить, когда тебе позволят, безымянная, — холодно оборвала ее Альна, — подойди ко мне, девочка.

Саломэ растеряно переводила взгляд с замершей возле лестницы матери на незнакомую даму в красивом синем платье. Страх Эрны передался и ей — она хотела бы оказаться подальше от этой женщины с холодным и цепким взглядом, но с другой стороны — было в ней что-то знакомое, похожее на искрящиеся нити, пронизывающие воду в ручье облака в небе, землю и цветы, вплетающиеся в гриву пони и кошачью шерсть. Никто, кроме Саломэ, не видел эти нити, хотя мама, похоже, знала, что они есть. Любопытство пересилило страх, и Саломэ подошла к белой ведьме. Альна, больше не обращая внимания на окаменевшую Эрну, взяла Саломэ за подбородок и подняла ее лицо вверх, так, чтобы заглянуть в серые глаза девочки.

— Как любопытно. У тебя есть сила, девочка, ты знаешь об этом?

— Это сила? Я не знала. Оно само так получается.

— Эарнир отметил тебя, дитя. Ты станешь белой ведьмой. Орден позаботится о твоем обучении.

— Нет, госпожа, — очень вежливо ответила девочка, не скрывая своего огорчения, что приходится отвечать отказом, — я не смогу стать белой ведьмой.

— Почему же?

— Я буду наместницей, а потом королевой. Когда король вернется. Если бы не это — я бы обязательно стала белой ведьмой, но я никак не могу.

— Наместницей? — Альна наградила прислонившуюся к перилам Эрну красноречивым взглядом, — это вряд ли. В любом случае ты поедешь со мной в Сурем, а там уже решат, кем ты станешь, наместницей или белой ведьмой.

— А папа разрешил? — Саломэ твердо заучила, что без разрешения отца нельзя даже отходить от дома, не то, что поехать в столицу.

— Твой отец сейчас в Суреме, Саломэ. — Это не было ответом на вопрос, но успокоило девочку. Альна не хотела пугать будущую белую сестру без особых на то причин.

— А мама?

— Она тоже поедет в Сурем.

XC

Энрисса ошибалась — в настоящее время магистра Илану меньше всего интересовал разгорающийся мятеж. Она получила донесения от сестер в охваченных волнениями провинциях, но пока что отложила в сторону. Сейчас ее волновало, зачем ордену Дейкар, а в частности, уважаемому магистру Иру, чтоб ему поскорее переродиться, понадобилась ныне безымянная сестра Эрна и ее дочь от Ланлосса Айрэ. Вся эта история оказалась для Иланы неприятным сюрпризом — она гордилась, что держит белых сестер в железных рукавицах, как в столице, так и в провинциях, а тихая и незаметная Эрна, о чьей наивности ходили легенды, успешно обманывала магистра вот уже семь лет. Впрочем, тут не обошлось без непобедимого генерала Айрэ. Право же, Илана никогда не понимала мужчин, и вряд ли поймет: кто, скажите на милость, мог соблазниться Эрной?! Она и в юности красавицей не была, а теперь так и вовсе страшная, с этими шрамами на все лицо. Зачем она понадобилась пусть неродовитому, но графу? Да еще и самому Ланлоссу Айрэ! Он мог бы получить любую красавицу, только намекнув о своем желании! А он семь лет водил орден за нос, платил большие деньги, обходился без белых ведьм, сохраняя в тайне, что Эрна потеряла силу, но при этом не предложил ордену выкуп. Илана пошла бы ему навстречу — обязать Ланлосса Айрэ благодарностью к ордену — не помешает. Теперь же граф Инхор станет их смертельным врагом, и магистр ничего не сможет сделать — Ир держит ее за горло.

И если бы эта необъяснимая любовь была единственной странностью… А ведь тут еще и эта девочка, Саломэ. Илана, как и всякая белая ведьма, знала, что, к сожалению, сила не передается по наследству. Будь оно иначе — белые сестры не разыскивали бы одаренных девочек по всему свету, не забирали бы их из родительских домов, не карали бы так строго отступниц. Но маленькая Саломэ оказалась исключением из правила: Эарнир не поскупился, наделяя ее силой и, что самое странное, в свои семь лет она умела ей пользоваться. Не на уровне обученной белой ведьмы, но обычной удивленной неловкости начинающих учениц в ней не было и в помине. Илана лично проверила девочку — если у той что-то и не получалось с первого раза, то уже во второй раз она справлялась с заданием играючи, словно кто-то во всех подробностях разъяснил ей ошибки. Странная девочка, пожалуй, даже, странноватая. Про таких говорят, что боги с избытком выдали им благодати, а божественная благодать — ноша не из легких. Девочку нельзя было назвать слабоумной, наоборот, в детском взгляде светился живой ум, она задавала вопросы и жадно выслушивала ответы, интересовалась всем новым, даже забыв, что ее разлучили с матерью. Но при этом ясные детские глаза порой затуманивала легкая дымка, она не сразу слышала, что ее зовут, а самое непонятное — твердая уверенность, что она обязательно будет наместницей и королевой. Причем с детской непосредственностью об этом сообщали всем и каждому, девочка не боялась чужих людей. Илана не могла понять, откуда это пошло — в знатных семьях дочерей порой готовили стать наместницами, некоторым это даже удавалось, но уж Эрна явно бы не стала вкладывать в голову единственной дочери несбыточные мечтания. Незаконнорожденная, пусть даже и дочь графа, не может стать наместницей, не говоря уже о том, что Энрисса пребывала в добром здравии и не собиралась умирать в ближайшее время. Илана решила, что самое время побеседовать с Эрной. Та как раз должна была придти в состояние, подходящее для искренней задушевной беседы. Страх перед неизвестностью развязывает языки лучше любой пытки. Магистр самолично спустилась вниз, она хотела по возможности сохранить в тайне появление новой ослушницы, хотя и понимала, что сложно скрыть что-то от белых сестер, занятых по большей части слежкой друг за другом и сплетнями. В этой извечной женской склонности магический орден Алеон ничем не отличался ни от захудалой ткацкой мастерской, где за станками горбят спины три мастерицы, ни от блестящего придворного общества, где разодетые дамы шушукаются, отгородившись веерами.

В отличие от величественного Дома Феникса, резиденция ордена Алеон на первый взгляд не представляла ничего особенного — длинное двухэтажное здание с двумя флигелями, по всему фасаду — широкие окна, завешенные прозрачной синей кисеей. Перед домом — мощеная площадка, весной на нее выставляли огромные горшки с диковинными цветами, позади — сад, днем в нем играли ученицы в промежутках между занятиями, а вечерами неторопливо прогуливались старшие сестры. Казалось, что белые ведьмы ничего не скрывают от жителей города, и если внушительная цитадель огненных магов вызывала у горожан страх, то на резиденцию белых сестер просто не обращали внимания, разве что в разгар лета приходили полюбоваться цветами, да и то — редко. Жители города Сурема обычно были слишком заняты делами насущными, чтобы находить время на приятные глазу излишества. Мало кто помимо обитательниц этого дома знал, что почтенные горожане созерцают лишь малую часть обиталища белых ведьм. Еще четыре этажа прятались под землей: библиотека, казна, собрание редкостей со всего света, винные погреба, хранилище, заполненное продуктами на случай осады, свой подземный колодец — белые сестры отличались завидной предусмотрительностью. И, в самом низу, под тяжестью всего здания — подземная тюрьма. Во времена строительства, почти тысячу лет назад, то ли ведьмы отличались большей злопамятностью, то ли врагов у ордена было не в пример больше — сейчас почти все камеры пустовали, и не только Илана, но и старейшие из сестер не могли припомнить, когда дело обстояло иначе. Камерами пугали нерадивых учениц, а порой и действительно наказывали — нескольких часов в полной темноте под землей было достаточно, чтобы пробудить прилежание в самой отъявленной лентяйке. В одну из этих камер две недели назад посадили Эрну, и Илана не сомневалась, что ее бывшая сестра с радостью ответит на все вопросы, лишь бы снова увидеть солнечный свет, не говоря уже о дочери. Матовые светильники на стенах за десять шагов распознавали Илану и освещали ей дорогу ровным белым светом. Будь Эрна по-прежнему ведьмой, ей бы не пришлось сидеть в темноте. Илана зло усмехнулась: через семь лет, или через семьдесят семь — орден всегда возьмет свое. Эрне стоило бы об этом помнить. В отличие от некоторых сестер, Илана никогда не завидовала преступившим устав, она была вполне довольна своей судьбой и своей силой. Не зависть заставляла ее ненавидеть бывших сестер, а гнев — они посмели бросить вызов могуществу ордена! Посмели отвергнуть все, что орден великодушно дал им, предали свою единственную подлинную семью, ибо что значат узы крови перед узами силы? Илана не помнила лица своей матери, ее голоса — орден был для нее всем. Даже став магистром, она не захотела узнать, кто ее настоящие родители, какое имя дали ей при рождении; она была сестрой Иланой, магистром ордена Алеон, и жизнь ее началась в тот момент, когда она переступила порог этого дома. И теперь, когда она видела, что другие избранные, кого она считала сестрами по духу и силе, позволяют себе отвергнуть все, что составляло смысл ее жизни — гнев полноводьем захватывал разум. Но тайна, окружавшая Эрну, надежно защищала ее от гнева Иланы. Магистр должна узнать, зачем маленькая ведьма и ее девчонка понадобились Иру. Тяжелая дверь скользнула в стену, пропуская Илану в камеру, под потолком вспыхнул светильник. Эрна со стоном закрыла глаза руками — после двух недель темноты даже ровный матовый свет разрывал глаза дикой болью. Илана терпеливо ждала, с высоты своего роста пристально разглядывая сжавшуюся в углу камеры женщину. Серая дерюжка платья сливалась со стеной, на шее поблескивал металлический ошейник — знак рабства. В империи уже давно отменили не только рабство, но и крепостное право, но внутри ордена был только один закон — устав. И пока белые ведьмы применяли свой устав исключительно внутри ордена, империя не вмешивалась. Илана продолжала ждать, пока Эрна вспомнит, кто она теперь и кто стоит перед нею. Бывшая ведьма, наконец, осмелилась отнять ладони от лица, моргнула несколько раз, смахивая выступившие слезы, убедилась, что глаза привыкли к свету, вышла на середину камеры, опустилась на колени и низко склонила голову. Илана удовлетворенно кивнула — ослушница знала свое место, или понимала, что бесполезно сопротивляться — никто не придет на помощь.

— Я позволяю тебе отвечать на мои вопросы, безымянная. Кто отец твоей дочери? — Илана знала ответ и так, но мало ли — разные случаются чудеса.

— Ланлосс Айрэ, госпожа, — тихо, почти беззвучно ответила Эрна. Она ведь тоже знала, что Илане уже все известно.

— Ты потеряла силу после того, как вступила в запретную связь? — Этот вопрос тоже задавался в силу традиции.

— Нет, госпожа.

Илана подняла брови:

— Как же?

— Я потеряла силу, исполнив ваше распоряжение. Тот уговор с графом Инхор, о проклятии.

— Почему ты не доложила об этом в орден, как велит устав?

— Я хотела, госпожа, но потом…

— Потом ты испугалась.

— Потом я полюбила, — и это было сказано твердым, отчетливым голосом, из которого как по волшебству исчезла усталая покорность.

— Кто знал о вашей связи?

— Воины из дружины графа.

— Подумай как следует.

— Мы скрывали ото всех. В деревне думали, что я удочерила девочку.

Илана знала, что Эрна говорит правду — белая ведьма сразу бы почувствовала ложь. Да и какой смысл лгать — никакого наказания за недонесение не предусмотрено. Никто, кроме сестер, не обязан блюсти честь ордена. Илана еще раз посмотрела на Эрну — держится-то она спокойно, словно заранее смирилась с судьбой, но Илана видит и затаенный страх, и усмиренный гнев, и ничем не оправданную надежду. Ну что ж, надежду стоит подкормить, пусть поверит, что все еще может обойтись к лучшему, Илана оставила холодную строгость, в ее голосе появилась заинтересованность:

— У твоей дочери есть сила, Эрна.

— Да, госпожа, — Эрна подняла голову и первый раз посмотрела Илане в глаза.

— Ты можешь подняться с колен, Эрна. Я хочу поговорить с тобой о твоей дочери. Она необычная девочка.

Эрна медленно поднялась:

— Она еще ребенок!

— Полно, я не желаю ей зла. Она — одна из нас, так же, как была ты сама. Я хочу помочь ей. Нельзя оставлять ребенка наедине с могуществом. О чем ты думала, когда скрывала девочку от ордена? Ты ведь уже ничему не могла научить ее!

— Это началось не так давно, прошлой весной, я думала, что еще есть время.

— С прошлой весны… она продвинулась на удивление далеко, словно ей кто-то показывал путь. А как давно она считает, что будет наместницей, и почему?

Эрна сцепила пальцы в замок, сжала их до боли:

— Это началось еще раньше, госпожа. Поверьте, ни я, ни ее отец ничего подобного и в мыслях не имели. Просто однажды она сказала, что будет наместницей, и так убежденно… я побоялась спорить, — она не скрывала свою боль, боль матери, столкнувшейся с неизлечимой болезнью единственного ребенка, — от этого не было никакого вреда, детские фантазии, многие девочки мечтают стать наместницей, когда вырастут, — но голосу не хватало убежденности. Эрна понимала разницу между обычными фантазиями и одержимостью, и сейчас пыталась доказать Илане то, во что так и не смогла поверить сама.

— Эрна, устав ордена суров, но справедлив. И твоя судьба, и судьба твоей дочери в руках ордена. Я не желаю зла ни тебе, ни ей. Но я должна знать, что происходит. — Илана решила, что лучше всего ей послужит полная откровенность, — Твоя дочь зачем-то понадобилась магистру Дейкар, Эрна. Но она — одна из нас, пусть и не прошедшая посвящение, и я не могу просто так отдать огненным магам свою сестру.

Илана хмыкнула про себя — экая забавная вещь — откровенность. И ведь не солгала: просто так она белую сестру Дейкар не отдаст. Но когда речь идет о самом существовании ордена — что значит перед этим жизнь одной маленькой девочки? Да даже дюжины таких девочек! О, Илана знала, что в такой опасной торговле главное не перейти грань — в конце концов, орден состоит из сестер, но как любой правитель, не сомневалась, что благо большинства всегда стоит выше блага немногих. Но Эрна, как она и ожидала, услышала в ее словах то, что хотела услышать:

— Дейкар?! Но почему?

— Это я и хочу знать. Расскажи все, что можешь, про свою дочь, начиная со дня рождения. Какие-нибудь магические знаки, странные совпадения, положение звезд, тебе виднее. Все, что кажется необычным.

Эрна говорила долго, очень долго, у магистра затекли ноги, она уже пожалела, что спустилась вниз, а не приказала привести узницу к себе в кабинет. Она узнала, какими детскими болезнями переболела Саломэ, когда у нее прорезались зубы и каким было первое слово, что девочка любит есть на завтрак, и какие сказки слушает перед сном, все, что любящая мать может рассказать о единственном ребенке. Илана слушала внимательно, порой даже самая незначительная мелочь может подсказать правильный ответ. Но, судя по рассказу, первые шесть лет своей жизни маленькая Саломэ ничем не отличалась от всех прочих детей, а потом вдруг решила, что будет наместницей, причем сообщила родителям, что ее избрал сам король, собственной внезапно раскаменевшей персоной. Саломэ, по ее словам, и дальше продолжала общаться с его величеством, чуть ли не ежедневно, но, почему-то, кроме нее никто короля не видел. Девочка с огорчением объяснила родителям, что король еще не вернулся, поэтому они его и не видят. А вот когда король вернется — тогда его увидят все, и они тоже. Спорить тут было не с чем — действительно, когда король вернется, его сразу все увидят. Но все это не отвечало на главный вопрос: зачем магистру Иру понадобилась Саломэ? Неужели он тоже считает, что девочка станет наместницей и королевой?! Или она нужна ему из-за своей силы? Но Илана не видела в Саломэ никаких выдающихся способностей — она ловко справлялась для своего возраста, но это вовсе не означало, что девочка обязательно станет великой волшебницей. Многие ученицы проявляли блестящие способности в детстве, но впоследствии теряли весь блеск, в то время как серые мышки упорным трудом поднимались на вершину. Как не вовремя попалась Анра, как же не вовремя! Все, что было известно Илане — посмертное проклятье магистра Эратоса: «Когда король вернется, настанет конец ордена Дейкар!» И вот теперь появляется девочка, убежденная, что станет королевой, девочка, с которой разговаривает король. Неудивительно, что Ир заинтересовался… но Илане казалось, что там скрывается что-то еще, не менее важное. Она прервала свои размышления, нужно было что-то решать с Эрной:

— Хорошо, Эрна. Я прикажу, чтобы тебя перевели жить наверх, и позволю повидаться с дочерью. Твою судьбу старшие сестры решат позже. Мы не можем нарушать устав, и ты знаешь, что виновата.

— Да, госпожа. Я виновата перед орденом. И я благодарна вам за милость, — такое волнение нельзя было подделать. Илана мысленно усмехнулась — еще одна победа. Теперь эта безымянная душу за магистра отдаст, еще бы, госпожа ведь обещала защитить девочку от злобных огненных магов.

XCI

Военачальник Тейвор от злости был готов разорвать карту в клочья. Наместница как в воду глядела — мятежники добрались и до его графства, опять нападения на караваны, много шума, много страха, мало крови. Проклятье и еще раз проклятье — они до сих пор не знали, кто из графов и герцогов поддерживает мятеж, а кто стал жертвой обстоятельств, как сам Тейвор! И все они, включая очевидных мятежников, закидывали столицу гневными посланиями, требуя помощи из Сурема. Вот где вышла боком военная реформа, еще не успев толком начаться! Раньше лордам и в голову не пришло бы звать на помощь имперских наемников, справились бы своими силами, но теперь они злорадно заставляли наместницу расплатиться за повышение военного налога. Он еще раз посмотрел на злосчастную карту — она пестрела красными флажками. А в Квэ-Эро, Суэрсене и Инхоре по-прежнему тишина и покой. Тейвор вздохнул — разведчики доложили, что половина герцогской дружины из Суэрсена перебралась в Квэ-Эро как только открылся морской путь. Теперь у леди Ивенны появились зубы, в Квэ-Эро все еще можно было ввести войска, но уже дорогой ценой. Тейвор не понимал, чего ждет наместница — такая тактика не могла привести к победе, а самое печальное — он не понимал, чего добиваются мятежники. Затруднить торговлю? Но с этим можно справиться, да и потом — не станут же они вызывать всеобщее возмущение. Ведь быть не могло такого, чтобы взбунтовались все лорды сразу, а значит, рано или поздно сохранившие лояльность выступят против бунтовщиков, когда им надоест терпеть убытки.

Энрисса в очередной раз беседовала с графом Инхор, и в очередной раз безуспешно. Ланлосс вежливо, но непреклонно отказывался помочь. Наместница не сомневалась, что он давно разгадал военный план Квейга, но не желал вмешиваться. Верность присяге лбом в лоб столкнулась с верностью другу, и первая пока что проигрывала. Энрисса понимала, почему: империи всерьез ничего не угрожало, а вот герцог Квэ-Эро успел заработать даже не изгнание, а смертную казнь. И наместница тянула время, не желая прибегать к крайней мере — отправить Тейвора в отставку и заменить его генералом Айрэ. Став военачальником, он будет вынужден разгромить повстанцев. Энрисса устало вздохнула — хватит с нее на сегодня, видят боги, достаточно! Она отпустила фрейлин, и села к туалетному столику. Этим вечером зеркало казалось ей тусклым. Она коснулась мерцающей в свете свечей поверхности — от пальцев остался след. Стоит ли обвинять зеркало, если потух блеск в глазах, а ровный румянец на щеках уступил место вызывающе-красным пятнам. Смочив ткань в очищающем кожу отваре, она начала стирать с лица пудру и белила, в отражении безжалостно обнажились круги под глазами, опущенные уголки губ. Сейчас первая красавица империи казалась угрюмой старухой. Энрисса обмакнула палец в баночку с помадой и подрисовала губы своему отражению — красное пятно маком расцвело на призрачном лице в зеркале. «Вот так, — подумала наместница, — вот так. Я все еще могу нарисовать себе лицо. В галереях на стенах развешивают портреты, а не отражения». Но слезы, уже не спрашивая позволения, стекали покрасневшим скулам. Она поднялась, зачерпнула холодной воды из умывальника, слезы смешались с водой, смочила виски лавандовым маслом, привычный аромат успокоил участившееся дыхание. Сняла накидку и осталась в тонкой ночной рубашке. Сегодня. Это случится сегодня, она не станет ждать еще месяц. Ожидание смыло краски с ее лица, загасило блеск в глазах. Любой страх, любую боль она предпочтет тупому ожиданию. А Ванр… ему придется смириться. Наместница больше не строила иллюзий — выбирала всегда она. Ванр Пасуаш плыл по течению, не утонет и сейчас. А если пожелает выбраться на берег — она сумеет пережить и это.

* * *

Карта, над которой склонился Квейг, не уступала в подробности карте в кабинете военачальника, хотя и расстелена была не на широком дубовом столе, а прямо на земле, уже успевшей просохнуть от стаявшего снега, но еще не покрывшейся молодой травой. В отличие от Тейвора он обходился без флажков, и так зная, где расположены его отряды, а где войска противника. Пока что все шло, как герцог и ожидал: наместница вынуждена была рассредоточить свои силы по всей империи. Самым трудным оказалось держаться золотой середины — чуть пережмешь — и возмутятся лорды, не дожмешь — не забеспокоятся в столице. Но сейчас, спустя четыре месяца после начала восстания, если, конечно, набеги на караваны, склады и тренировочные лагеря можно было так назвать, его больше беспокоил другой вопрос: настал ли подходящий момент или нужно еще выждать. Спросить совета было не у кого — точнее, он уже спросил, мнения разделились: или идти к Сурему сейчас, или продолжать дразнить имперского грифона. Ему удалось собрать несколько неплохих отрядов — недостаточно, чтобы захватить столицу, но вполне довольно, чтобы рассечь серые улицы, как килем морскую пену, и взять штурмом королевский дворец, пока никто не опомнился. И на этом война закончится. Начнутся долгие и утомительные дворянские разбирательства, что делать дальше: кто станет следующей наместницей, или же кто сядет на трон. А ведь есть еще маги… Квейг поморщился — кашу он заварил, но все еще надеялся, что расхлебывать ее будут другие. Все, к чему он стремился — безопасность и спокойствие своей семьи. Кто-то бесцеремонно стукнул его по спине, Квейг не оборачиваясь, кивнул:

— Арно, — никто кроме лорда Дарио не посмел бы вести себя столь бесцеремонно, — что-то случилось?

— Да нет, я просто решил, что ты заснул над картой, и скоро уткнешься носом в Кавднский пролив.

— Я думал.

— И как, надумал?

— Нет. Я не знаю, Арно, пока не знаю.

— Сразу видно, ты никогда яйца всмятку не варил.

Квейг удивленно приподнял бровь:

— А что?

— А то, что чуть передержишь — уже получается вкрутую.

Квейг сомневался, что лорд Арно Дарио, опекун Инваноса, управлявший графством от имени малолетнего племянника, хоть раз в жизни варил яйца, не важно, каким способом. Просто услышал где-то, как поваренка уму-разуму учат. Арно собрал неиссякаемый запас подобных мудрых советов на все случаи жизни, из всех областей мастерства, и применял их столь уместно, что незнакомый с лордом человек мог подумать, будто этот молодой дворянин с детства обучался разнообразным ремеслам и изящным искусствам. Но Квейг, близко сдружившийся с Арно во время войны, точно знал, что его друг получил обычное в знатных семьях образование, да и тем старался по мере возможности пренебрегать, предпочитая действия. Лорд Дарио стал главным союзником герцога Квэ-Эро — по дружбе, а также из страха, что наместница, войдя во вкус, лишит его опеки над племянником, единственным сыном недавно умершего старшего брата. Мать мальчика, вдовствующая графиня Глэдис, забрасывала канцелярию наместницы жалобами и просьбами о помощи. Восемь лет она сдувала с болезненного мальчика пылинки, и теперь, когда Арно начал воспитывать племянника так, как и полагается растить мужчину и лорда, твердо уверилась, что дядюшка хочет уморить ее сына, и стать графом. Квейг попытался объяснить графине, по совпадению, одной из своих старших сестер, что ничего подобного Арно и в мыслях не держит, но не получилось. Глэдис почти не знала брата — ее выдали замуж, когда тому было шесть лет, и не собиралась отказываться от борьбы за сына только из уважения к родственным узам. Арно, в свою очередь, ничего не имел против невестки, но считал, что из мальчиков должны вырастать мужчины, а не барышни на выданье, тем более в приграничной провинции, где, несмотря на обещанные «долгие годы мира и спокойствия», постоянно приходится гонять варваров. Но наместница вполне могла пойти на поводу у истеричной графини — женщина женщину всегда поймет, и отдать опеку кому-нибудь другому, а то и, вопреки закону, доверить матери. Устав бороться с женскими капризами, лорд Дарио давно уже считал, что даже самой умной женщине место за вышивальной рамой и теперь с удовольствием помогал Квейгу воплотить эту идею в жизнь. При этом он ничего не имел против наместницы лично, он даже никогда ее не видел.

— Похоже, что ты прав, Арно. Дороги как раз подсохли, откладывать нет смысла.

— Давай я все-таки составлю тебе компанию, — Арно не собирался пропускать самое веселье.

— Нет. Твоя задача — прикрыть нас. Чтобы у великого воителя Тейвора даже свободной минутки на горшке посидеть не было, не то, что о стратегии размышлять.

— Ну, одно другому не мешает, — глубокомысленно заметил лорд Дарио.

— Ты меня понял, — Квейг не хотел заново начинать спор.

Арно молча пожал плечами:

— Когда выдвигаешься?

— Завтра с утра, через две недели буду в столице, — он свернул карту и положил ее в кожаный футляр.

— А как же Вэрд? Ты ведь обещал его известить.

Квейг пожал плечами, от души надеясь, что Арно поверит ему на слово:

— Ему есть чем заняться у себя дома, все договорено, Арно, не беспокойся. Чтобы выщипать перья тейворским петухам хватит и меня одного.

Квейг лгал — Старнис выделил своих людей на штурм дворца с условием, что отправится вместе с отрядом, и Квейг обещал. Что поделаешь — ему нужны были опытные воины, а дружинники графа Виастро были из лучших. Но он с самого начала не собирался подставлять под удар ни Арно, ни Старниса. До сих пор у наместницы не было доказательств, что кто-то кроме Квейга участвовал в мятеже, да что там — у нее и против герцога Квэ-Эро улик не было. А вот если его план, вопреки ожиданиям, успехом не увенчается — кого с оружием в руках возьмут, тот и будет главным бунтовщиком. Пусть лучше он окажется лжецом, чем Вэрд и Арно — мятежниками. Но представляя себе предстоящее объяснение с графом Виастро, Квейг заранее тяжело вздыхал. Вэрд Старнис чем-то напоминал ему Ланлосса Айрэ, и было тяжело обманывать этого человека. Герцог не сомневался, что Старнис считает ложь, даже из благих побуждений, непростительной, и понимал, что раз и навсегда потеряет его уважение. Квейгу предстояло потерять куда больше, если проиграет, но именно эта потеря сейчас казалась ему особенно горькой. Ночью, лежа без сна в походном шатре, он снова прогонял в мыслях свой план, понимая, что если отступать — то только сейчас. Квейг собирался сделать то, что не удавалось ни одному полководцу до него — захватить королевский дворец. Не удавалось не потому, что было невозможно — просто никому не приходило в голову попробовать. Варваров никто бы не подпустил к столице, а внутри страны было намного проще подослать к неугодной наместнице убийцу, чем брать штурмом дворец. В обычное время вооруженный отряд вряд ли мог бы подойти к Сурему незамеченным, но наместница сама облегчила Квейгу задачу — он не собирался скрывать свой отряд. Зачем, если военачальник Тейвор любезно ввел одинаковую военную форму для всех имперских войск и отправил солдат охранять тракты? Кого в поднявшейся суматохе удивит еще один отряд, мало ли, зачем они едут в столицу? Вот здесь Квейгу и пригодится договор с герцогом Ойстахэ — даже если наступит конец света, старый лис не позволит вооруженному отряду пройти через свои земли без позволения. Впрочем, последнее время Квейгу все чаще и чаще казалось, что конец света уже наступил, просто люди, как обычно, ничего не заметили.

XCII

Магистр Ир стоял у приоткрытого окна в кабинете магистра Иланы и, отодвинув синюю полупрозрачную занавесь, наблюдал, как во дворе девочки-ученицы в коротких платьях прыгают через веревочку. Очевидно, Илана защитила свой кабинет заклинаниями — несмотря на открытое окно, детские голоса не проникали в комнату. Он спросил хозяйку:

— Которая?

— Та, светловолосая, с белой лентой в косе.

Ир пригляделся:

— Красивая девочка.

— О да, из нее получится красивая наместница. Но придется поразмыслить над прозвищем — не может же она тоже быть «златовласой»… о, к примеру, будет Саломэ Тринадцатая Светлая, — Илана ласково, даже сочувственно, улыбнулась собеседнику — мол, хватит в секреты играться, уважаемый.

Ир лихорадочно переоценивал ситуацию, привычно сохраняя невозмутимое лицо под столь же невозмутимым взглядом собеседницы. Больше всего его сейчас беспокоило, откуда белая ведьма узнала о предсказании. Анра ничего не могла рассказать своей госпоже, о предсказании знали только магистры, возможно — их ученики… проклятье — еще одна головная боль, теперь нужно искать, кто из уважаемых коллег, чтоб им всем переродиться на одном костре, связался с ведьмами. Он мысленно представил, что сделает с находчивым коллегой, когда поймает, опять-таки, в мыслях, скрипнул зубами, и вернулся в настоящее — пауза затягивалась. Он по-прежнему держал Илану за горло, но теперь хватка заметно ослабла. В такой ситуации лучшее оружие — откровенность. Не могут ведь белые ведьмы желать возвращения Проклятого. Боги не жалуются на плохую память, и Аред наверняка не забыл, как маги выступили на стороне его светлых братьев. А ведь орден Алеон — единственный уцелевший с тех времен, и если Эарнир простил своих последовательниц за участие в войне магов и богов, то ожидать милосердия от Ареда — верх глупости. Он ответил на улыбку Иланы благосклонным взглядом, отошел от окна и удобно расселся в кресле:

— Надеюсь, с матерью девочки все в порядке? Вы же понимаете, что Саломэ сможет стать Тринадцатой, только если мы узаконим ее.

Илана и сама уже успела придти к этому выводу — зачем еще могла понадобиться Дейкар лишившаяся силы ведьма?

— Орден не станет возражать. Ланлоссу Айрэ придется заплатить, но в пределах разумного. Мы не можем позволить безнаказанно нарушать устав, даже во имя великих целей, — она не знала, что за цели преследует Ир, но без сомнения — великие, как же иначе?

— Только не запросите слишком много. Это не в наших интересах. И не в ваших. Вы же и сами понимаете, что если Проклятый вернется в мощи своей, от любого устава будет мало проку.

Илана вежливо приподняла бровь:

— Вы так уверены… — так вот оно в чем дело! Илана с трудом удерживала маску безразличной вежливости. Неужели на этот раз огненные маги и впрямь ожидают возвращения Ареда, а не шарахаются от собственной тени?

— Предсказание не лжет.

— Порой лгут предсказатели.

— Только не в момент перерождения, любезная Илана. Истина рождается в пламени.

Илана не стала спорить, хотя с ее точки зрения люди столетиями использовали огонь, чтобы сжигать как истину, так и тех, кто эту истину провозглашает. Магистр готов на все, лишь бы Саломэ стала наместницей. Или он не боится проклятья Эратоса, или есть нечто, внушающее ему еще больший страх. Аред… это было так давно, что стало легендой даже для магов, что уже говорить о простых смертных. Богам давно уже нет места среди людей, ни светлым, ни темным. Но слишком уж неподдельный страх полыхал во взгляде магистра Ира, быть может, возвращается время легенд?

— Итак, Саломэ предначертано стать наместницей… но каким образом? Энриссе нет еще и сорока, — Илана знала, каким образом сменяются наместницы, но хотела услышать это от магистра.

— Не сейчас, еще не сейчас. Она слишком мала.

— Тогда вы рискуете, магистр. С этим восстанием король может оказаться на троне скорее, чем Саломэ войдет в женский возраст.

— Чушь. Мальчишки играют в солдатиков.

— С высоты ваших лет, уважаемый магистр, вы, быть может, недооцениваете силу молодости.

— Наместница не обращалась к нам за помощью.

— Неудивительно, если вспомнить, как вы помогли Клариссе Гордой. Вы не признаете полумер.

Ир усмехнулся, чуть искривив губы:

— Одного урока хватило на шестьсот лет. Но думаю, обойдемся и без крайностей. Да, еще одно — в наших интересах, чтобы девочка вошла в женский возраст как можно скорее.

— Я осмотрю ее, но придется подождать хотя бы год. Вы же не хотите навредить ей.

Ир поднялся:

— Я рад, уважаемая Илана, что наше сотрудничество перешло на более прочную основу. Когда все закончится — мы раз и навсегда забудем о старых распрях. В этом мире и без того осталось слишком мало магов.

Илана проводила гостя до дверей, и бессильно рухнула в кресло — напряжение прорвалось тихим смехом: вот и помирились злейшие враги. Интересно, что бы сказал магистр, узнай он правду: источник поразительной осведомленности Иланы — фантазии семилетней девочки. Но в эту игру, похоже, играет больше игроков, чем думает огненный маг. Ведь не в зеркале же Саломэ увидала свое блестящее будущее! Надо будет еще раз расспросить девочку, а еще лучше — заглянуть в ее мысли. С Эрной разговаривать бесполезно — она ничего не знает. Но бывшей ведьме необычайно повезло — скоро она станет графиней Инхор. Ах да, графиня… там же уже есть одна графиня, и насколько Илана знала репутацию Ланлосса Айрэ, даже ради любимой женщины он не станет убивать постылую супругу. Можно, конечно, оказать графу эту любезность, но кто его знает, насколько супруга ему опостылела. А ведь там еще и ребенок… Она подвинула чернильницу и села писать письмо в Инхор, оставшейся там сестре, пусть побеседует с графиней, узнает, что происходит в замке. Отправив письмо, она приказала привести к ней Саломэ. Девочка вошла в кабинет степенным шагом, но красные щеки и выбившаяся из косы прядь волос говорили сами за себя — ее оторвали от игры. Саломэ, в отличие от матери, была счастлива в ордене — она впервые в жизни оказалась среди сверстниц, могла играть с ними, разговаривать, шушукаться, зарывать в саду секреты из разноцветных стеклышек и цветочных лепестков, наконец-то стала обычным ребенком. Близкими подругами она не обзавелась, хотя дети в этом возрасте и сходятся необычайно быстро. Даже будущим белым ведьмам казалась странной девочка, уверенная, что станет королевой, но в игру Саломэ принимали и не дразнили. Младшие ученицы вообще отличались дружелюбным нравом — беспощадная борьба за статус начиналась позже, тогда уже становилось не до игр. Илана не раз замечала, как взрослые сестры с грустью смотрели на играющих девочек: то ли завидовали их безмятежности, то ли жалели, что им скоро суждено ее утратить. Магистр улыбнулась девочке самой приветливой из своих улыбок, кивнула на кресло:

— Садись, Саломэ. Я хочу показать тебе одну вещь, смотри внимательно, — в руке ведьмы оказался лунный камень на серебряной цепочке, — Смотри на камень внимательно, не отводи взгляд.

Мерный голос Иланы шелестел, как палая листва, подсохшая на прохладном октябрьском солнце, камень раскачивался на цепочке, вбирая в себя и последние капли дневного света, и пламя, обхватившее фитили свечей. Проникнув в холодную глубину камня, свет превращался в цвет, в различные цвета: сиреневый, лиловый, фиолетовый, розовый, голубой, белый — они переплетались в непривычную взгляду радугу, отбрасывали переливающуюся тень на лицо девочки, отражались в ее расширившихся зрачках. Илана снова улыбнулась, хотя Саломэ уже не могла этого увидеть, и задала первый вопрос.

XCIII

Энрисса вертела в пальцах кулон — грани кленового листа врезались в кожу. Чтобы узнать о своей беременности, ей не нужно было ждать, пока платье станет тесно в талии. Уже через десять дней после той ночи привычная прохлада кулона сменилась приятным теплом. Еще несколько дней Энрисса набиралась смелости, сегодня, наконец, поняла, что откладывать разговор бессмысленно, чем дольше она ждет — тем сильнее страх перед неизбежным. И все же, в глубине души надежда удерживала последний рубеж — это ошибка, несомненно, ошибка, он любит, он поймет, он разделит ношу. Она прижалась лбом к запотевшему от дыхания стеклу — во дворце было слишком жарко — уже весна в разгаре, а они топят, словно в январе. Несмотря на духоту, Энриссу трясло — она чувствовала, как вздрагивают плечи.

Ванр стоял в дверях, молча ждал, пока Энрисса обернется, про наместницу поговаривали, что у нее третий глаз на затылке, как у кавднийских статуй бога закона Хейнара, еще ни один придворный не похвастался, что смог незаметно подойти к ее величеству. Но наместница продолжала стоять, прислонившись к стеклу, словно не услышала тихих шагов. Ванр сухо кашлянул:

— Ваше величество!

Энрисса медленно обернулась, улыбка на ее губах казалась вырезанной из красной бумаги и наклеенной на выбеленную мелом кожу. Придворная выучка помешала Ванру досадливо сморщиться: до чего же женская внешность зависит от настроения. Казалось бы, все осталось на своих местах — и матовая бледность кожи, и прозрачные серые глаза, и золотые кудри — все, что заворожило его при первой встрече в библиотеке. Годы никак не повредили этой холодной красоте, или, быть может, Ванр не замечал разницы, видя наместницу каждый день. Но в минуты усталости, тревоги, красота наместницы тускнела, из яркой восковой свечи превращалась в слабый фитилек закопченной лампы. И последнее время этот фитилек едва тлел, Ванр уже успел забыть, когда Энрисса казалась ему прекрасной.

— Ванр.

— Ваше величество, военачальник Тейвор…

— Не сейчас, Ванр. Я хотела поговорить с вами.

— Но ваше величество! Это чрезвычайно важно! — Эта женщина словно с ума сошла! Война идет, а она в облаках витает.

— Военачальник Тейвор — подождет, — в голосе наместницы проскользнула опасная нотка.

Ванр не посмел спорить:

— Как вам угодно, — он подошел к Энриссе поближе, осторожно обогнув длинный шлейф ее платья — глупая мода, даже самые изящные дамы с этими хвостами становились неуклюжими. Приходилось таскать за собой пажей, поддерживающих шлейф, и под ногами путалась или парча с бархатом, или нахальные мальчишки. И то и другое раздражало, впрочем, наместница как-то ухитрялась обходиться без пажей.

Энрисса не стала тянуть:

— Ванр, я жду ребенка, — одна короткая фраза, всего три слова, и вся жизнь зависит от этих слов.

Она смотрела на его лицо, знакомое, до мельчайшей черточки, до каждой невидимой морщинки, каждого вздрагивания уголков губ. Вот уже восемь лет она читала это лицо, как любимую книгу, перебирала волосы, как страницы, выхватывала взглядом переплетения морщинок, как любимые строчки, вдыхала аромат туалетной воды, словно сладковатую пыль пожелтевших страниц. Слова могут солгать, но эта безмолвная книга — никогда. В ее воле захлопнуть тяжелый переплет, не читать, бережно поставить книгу на полку и смахивать метелкой из перьев пыль с переплета. Но вместо этого она жадно всматривается в его лицо, не оставляя себе даже тонкой нити надежды.

Ванр цепенеет, услышав эти слова. Он не верит, не хочет верить — не могла же она действительно сойти с ума! Она смотрит на него, выжидающе, и выдержка придворного слетает с его лица, сметается нескрываемым страхом, гневом, болью. Все, что он смог — простонать одно слово:

— Зачем? Ну за-а-ачем?!

Энрисса усмехнулась, усмешка перешла в отрывистый смех, больше всего похожий на хриплый лай гончей, запыхавшейся под конец охоты. Вот и все. Пусть даже он сумеет взять себя в руки, найдет правильные слова, чулком натянет на лицо маску понимания — это конец. Так осыпаются витражи — тысячей разноцветных осколков-искр из фигурной рамы, путаются в волосах, впиваются в плечи, хрустят под ногами. Так обрушиваются мосты над пропастями: лавиной камней вниз, и даже звука от падения не услышишь, застыв на неровном краю. Так сгорают остриженные пряди волос — удушливым жирным пеплом. Именно так умирают. Теперь она будет знать. Спокойный, холодный голос:

— Так что хотел граф Тейвор?

Ванр понял намек — разговор закончен, наместница приняла решение, и поставит его в известность, когда сочтет нужным. При всем желании, он ничего не сможет изменить.

— Ваше величество, граф Тейвор просил вас придти в зал совета. Данные разведки требуют вашего внимания. Он опасается, что силы мятежников попытаются взять штурмом королевский дворец.

— Всего лишь. Хорошо, сейчас приду. Ступайте. И пригласите в зал совета графа Инхор.

Ванр торопливо вышел из комнаты. Будь его воля — он бы уже седлал лошадь, чтобы оказаться как можно дальше и от наместницы, и от столицы, и от мятежников. Но господин секретарь прекрасно знал, что наместница никогда не путает личные дела с государственными, и не умеет прощать. Восемь лет назад, она приобрела его верность, и, надо признаться, расплатилась сполна. И если сейчас он нарушит негласный уговор — любовь не остановит Энриссу, любви больше нет.

* * *

В зале совета граф Тейвор недовольно поглядывал на графа Инхор. Он понимал, что генерал Айрэ находится здесь по приглашению наместницы, понимал, что не откажется от толкового совета, но ничего не мог поделать со своим раздражением. Ланлосс же, вежливо поздоровавшись, словно перестал замечать молодого военачальника. Генерал знал, что отношение графа Тейвор к нему никак не зависит от его действий или слов. Ланлосс не мог стереть память о своем существовании со страниц истории, а ничто другое не удовлетворило бы нынешнего военачальника. Генерал Айрэ никогда не высказывался против военной реформы, не смеялся над неопытностью своего преемника, даже нелепая форма дворцовой гвардии заставила его лишь с удивлением приподнять бровь. Но Ланлосс Айрэ выиграл войну за Свейсельские Острова, и ничто не могло перечеркнуть это преступление. Наместница запаздывала — Тейвор уже устал изображать повышенный интерес к карте, а Ланлосс — подпирать спиной подоконник, когда Энрисса вошла в зал совета. Генерал не видел наместницу несколько дней, и сейчас удивился ее бледности — на фоне сверкающего белого платья лицо наместницы казалось выбеленным пергаментом, только что из рук мастера.

— Ваше величество, — оба военачальника почтительно склонились. Генерал Айрэ продолжал украдкой рассматривать Энриссу. Поразительно, как она изменилась за прошедшие два дня… Он помнил ее в величественном ореоле власти, в тронном зале, помнил усталую молодую женщину в обрамлении янтарной листвы в кабинете, видел на ее лице холодную бесстрастность и искреннее участие, напряженное внимание и радостную улыбку… он помнил и видел разную наместницу Энриссу, но женщина, вошедшая в зал совета не была ни одной из них. Ее лицо, ее глаза, ее губы не выражали ровным счетом ничего. Словно статуя, изваянная великим скульптором, но никудышным художником — поразительное внешнее сходство и полная безжизненность черт. Так взирали с пьедесталов статуи богов — прекрасные, величественные, мертвые.

Наместница села в кресло, привычным жестом перекинув шлейф через подлокотник. Ванр стоял за ее спиной, она слышала его дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох, и оборвала себя на полувдохе, когда поняла, что снова подстроилась под его ритм. Так случалось ночью, когда Ванр уже спал, а она лежала, уткнувшись лбом в его гладкое плечо, когда сердце, успокоившись после вспышки, уже билось с обычной размеренностью, и кровь не приносила в уши глухие удары. В наступившей тишине она слушала его дыхание и, сама того не замечая, начинала дышать в такт, воздух на выдохе смешивался, и, вдыхая снова, она продлевала ощущение целостности, доступной мужчине и женщине лишь в краткий миг единения. Она прервала тишину:

— Добрый вечер, господа. Я слушаю вас, граф Тейвор.

— Ваше величество, я получил несколько донесений. По дороге к Сурему был замечен вооруженный отряд.

— Это такая редкость?

— Это несомненно мятежники. Их около тысячи человек, все конные, хорошо вооружены.

— И что им делать в Суреме? Не собираются же они штурмовать город такими силами.

Ланлосс вежливо кашлянул.

— Да, граф Инхор?

— Ваше величество, взять Сурем штурмом можно и вдвое меньшими силами. Удержать — нельзя.

— Военачальник, — обратилась она к Тейвору, специально подчеркивая, что присутствие генерала Айрэ на военном совете никак не угрожает его положению, — вы считаете, что они собрались захватить столицу?

— Боюсь, что да, ваше величество. При нынешнем настроении горожан это более, чем реально. Торговые гильдии терпят убытки — несмотря на все усилия, нападения на караваны продолжаются. Если мятежники дадут им гарантии — городская стража не станет особо сопротивляться захватчикам. А войск в городе нет, гарнизон патрулирует тракты.

— Отзовите их обратно.

— Уже сделано, ваше величество, но они не успеют.

— Герцог Квэ-Эро должен понимать, что не удержит город. Как только подойдут основные отряды — его уничтожат. Граф Инхор, до сих пор вы не слишком щедро раздавали советы. Мятежники под стенами столицы, и я хочу знать, где лежит ваша верность.

Голос наместницы также утратил оттенки, как ее лицо краски. Слова глухо падали с губ — ни гнева, ни досады, ни надежды. Да что там — казалось, что, задав вопрос, она не заинтересована в ответе.

— Ваше величество, я нахожусь в зале совета, а не среди мятежников. Разве этого недостаточно?

— До сегодняшнего дня этого было довольно. Но у меча может быть только одно острие.

Ланлосс и сам понимал, что выбирать придется. Но он обещал Квейгу не вмешиваться. И держал слово, глядя, как Тейвор распыляет силы, идет на поводу у мятежников, послушно захлопывает за собой дверку мышеловки. Сейчас от его слов уже не будет ни вреда, ни пользы:

— Я давал вам присягу, ваше величество.

— Тогда объясните, что происходит.

— Мятежники не собираются брать столицу штурмом. Им нужно всего лишь пройти через город, и не сомневаюсь, что городская стража не станет мешать. Их цель — королевский дворец.

— Дворец защищает гвардия.

— Ваша гвардия — двести человек, ваше величество. В мирное время этого более, чем достаточно, но не при пятикратном превосходстве противника. Вам стоит покинуть дворец, пока это еще возможно.

— Чушь! — Выкрикнул Тейвор, — пока они будут штурмовать дворец, пока они найдут во дворце наместницу — тут уже будет половина войска империи. Их сметут!

— Вы бы стали штурмовать захваченный врагом королевский дворец без уверенности, что эта атака не будет угрожать жизни ее величества?

Тейвор захлопнул рот, проглотив следующую фразу, а Ланлосс повторил еще раз:

— Ваше величество, вы должны покинуть дворец как можно скорее. Не думаю, что вашей жизни что-либо угрожает со стороны герцога Квэ-Эро, но в бою может произойти все, что угодно.

Энрисса не успела ничего ответить, поскольку в зал вбежал дежурный офицер:

— Ваше величество, ваша светлость, — он обратился к обоим графам сразу, — тревога. Мятежники в городе, они прошли через северные и восточные ворота и приближаются к дворцу. Прибыл гонец от бургомистра — городская стража делает все возможное, господин бургомистр сам возглавил оборону.

Энрисса сомневалась, что господин бургомистр выйдет хотя бы на балкон своего солидного каменного дома пока все не закончится, но почтенный Тарлон не мог не засвидетельствовать наместнице преданность. Она приказала стражнику:

— Отправьте гонцов в дом Феникса и в резиденцию ордена Алеон. Я хочу собрать Высокий Совет.

Собирать Высокий Совет наместница не собиралась, но нужен был предлог, чтобы привести магов во дворец. Оказавшись в разгаре схватки, они вынуждены будут защищаться, а заодно и защитить наместницу. Бургомистр — Аред с ним, а вот магам она не позволит отсидеться за стенами резиденций. Стражник торопливо ушел, в открывшуюся дверь влетели тревожные звуки — где-то в коридорах трубили сигнальные трубы, бряцал металл. Тейвор впервые в жизни открыто согласился с генералом Айрэ:

— Ваше величество, быть может, вам и впрямь лучше переждать атаку в безопасном месте?

Ответ Энриссы словно окунул военачальника в ледяную воду:

— Ваша задача, граф, сделать этот дворец безопасным местом для меня и для всех, кто в нем. Советую вам заняться этим, не откладывая. Господин Пасуаш, я буду в своем кабинете, проводите туда магистров, когда они прибудут. Граф Инхор, вы можете покинуть дворец. Я не хочу подвергать вашу верность столь непосильному испытанию.

Ланлосс вздрогнул — оскорбление было нанесено с изысканной вежливостью, полное отсутствие иронии в голосе только сильнее ее подчеркивало:

— Если ваше величество не будет настаивать, я предпочту остаться.

— Как вам угодно, граф.

Наместница поднялась и покинула зал совета. Мужчины переглянулись: Ванр — с отчаяньем, Тейвор — с растерянностью, Ланлосс — с недоумением. Трубы в коридорах продолжали сигнальную перекличку. Ланлосс отдернул штору: за окнами давно уже стемнело. Скорее всего, Квейг не станет ждать рассвета. При факелах сражаться — удовольствие маленькое, но зачем давать противнику лишнее время подготовиться к обороне? С другой стороны, и спешить ему некуда, все равно патрульные отряды вернутся в город не раньше следующего вечера — они ведь не под городскими стенами тракты охраняли. К тому времени дворец можно будет три раза взять и отдать обратно. Можно и подождать пару часов, вдруг получится договориться. Ланлосс все еще надеялся, что сумеет вразумить Квейга. Правда, теперь он уже сомневался, кто сильнее нуждается во вразумлении: мятежный герцог или наместница.

XCIV

Магистр Ир, не скрывая улыбки, выслушал гонца — как же, как же, самое подходящее время созывать Высокий Совет. Канализацию-то в городе так и не проложили! Он знал, что мятежники уже вошли в Сурем, не сомневался, что почтенный Тарлон не рискнет оказывать серьезное сопротивление, и понимал, что цель герцога Квэ-Эро — королевский дворец. И если не случится чуда, он своей цели достигнет. А за чудеса в этой империи отвечал орден Дейкар и белые ведьмы. Но чудо, нужное наместнице, больше по части огненных магов, хотя Ир не сомневался, что Энрисса пригласит и магистра Илану. Наместница мудра, торговаться можно только когда предложение превышает спрос. Ир сочувственно покачал головой: не в этот раз, ваше величество, не в этот раз. Сегодня продается только одно чудо, и в кои-то веки между огненными магами и белыми ведьмами нет никаких разногласий.

Илана торопливо переодевалась. Хотела бы она знать, кто придумал эту невыносимую моду — складки, складки, складки, так, что уже не понимаешь, где у тебя ноги, а сзади — хвост такой длины, что любая змея от зависти кожу скинет раньше срока. Увы, ничего не поделаешь — мятеж, война или конец света, а магистр ордена Алеон не может появиться во дворце в старомодном платье. Илана обернула шлейф вокруг руки и вышла во двор, где ее ждал экипаж. В такие минуты она завидовала исчезнувшим магам пространства. Они умели открывать порталы, и самое долгое путешествие занимало долю мгновения. Говорят, это умение их и сгубило — Навио не сумел отобрать у своих учеников силу, позволявшую открывать порталы, но сумел закрыть им выход наружу. И маги пространства так и остались навечно заперты между «тут» и «там». Она уселась поудобней, едва не прищемив край шлейфа дверцей кареты, и, откинув голову на обтянутый бархатом подголовник, улыбнулась: скоро наместница введет в моду кринолины.

Сурем замер. Обычно столица, не в пример прочим городам, не ведала различий между днем и ночью. Почтенные горожане, а уж тем более их супруги ложились спать рано, избегая праздности, губительной как для души, так и для тела, их примеру следовали и городские бедняки, правда, по другим причинам — у них не было денег на свечи, да и потом когда спишь — не хочется есть. Но хватало и любителей ночного образа жизни — из таверн по всему городу разносились песни менестрелей и стук кружек, молодые чиновники, щуря красные от бумажной работы глаза, искали местечко уединиться с уличной девкой, богатые экипажи везли знатных дам и их кавалеров на балы и приемы, сменившиеся с дневного дежурства стражники расходились по домам, цепляясь носами сапог за булыжники мостовой. Город полной грудью вдыхал фонарный чад, перемешанный с ночной прохладой, и выдыхал обратно винные пары, гул сотен голосов, перезвон гитарных струн. Так было обычно, но только не в эту, еще не вступившую в полные права ночь.

Сегодня город казался ослепшим и онемевшим — на улицах не горели фонари, все окна спрятались за ставнями, даже из щелей не пробивался свет. Темнота и тишина окутали Сурем густой паутиной. Горожане попрятались по домам, стражники были бы рады последовать их примеру, но вместо этого угрюмо топтались возле сторожевой башни, ожидая приказов — мятежники уже вошли в город, обойдя центральные ворота. Это груженые повозки не могли перебраться через остатки крепостной стены, а всадники, не обремененные тяжелыми доспехами, легко перепрыгнули через старые камни. Нет, стражники свой долг знали — столкнись они с бунтовщиками — храбро бы сражались, защищая родной город, щедро оплачивающий их кровь. Но городу, судя по всему, ничего не угрожало, а идти искать приключений себе на алебарды никому не хотелось. Тем более, попробуй поймай — они-то верхом, а стражники — пешие. Так и получилось, что герцог Квэ-Эро довел свой отряд до королевского дворца не потеряв ни одного человека. Квейг видел в этом доброе предзнаменование: если бы горожане сопротивлялись, половина его маленького войска осталась бы на узких улицах. Но жители Сурема еще раз подтвердили свою славу самых осторожных торговцев во всей империи. Он вспомнил Квэ-Эро — его люди не умели сражаться, слишком любили море и солнце, слишком ценили жизнь, но ни один враг не прошел бы вот так, килем сквозь волны по их земле.

А королевский дворец ждал незваных гостей — на башнях горели сигнальные костры, двери и окна оскалились стальными решетками, протяжно гудели трубы. Он придержал внезапно занервничавшую лошадь — нет, не сейчас. Ночью все преимущества будут на стороне защитников — они в этом дворце каждый коридор знают, каждую нишу, каждый закуток. Он бы все равно рискнул, но в бескровном проходе через город герцог увидал добрый знак свыше. Горожане не захотели драться, быть может, и наместница не пожелает? Время, когда еще можно было договориться миром, прошло, но если она согласится сдаться… Он отправил парламентера. И, самая главная причина отложить штурм — ночью может произойти что угодно, случайная стрела не станет разбирать, наместница там или не наместница. Квейг расставил дозорных — на маловероятный случай ночной вылазки. Если кто захочет сбежать из осажденного дворца — все равно не помешаешь, возле каждого входа солдата не поставишь, но и недооценивать противника не стоит. Герцог не боялся, что наместница пожелает тайно покинуть осажденный дворец: он знал, что Энрисса посчитает бегство недостойным. А если даже он и ошибся, и Энрисса предпочтет сбежать — достаточно расколотить на куски королевскую статую. Ее величество превратится во вдову окончательно усопшего короля и потеряет всякое право на власть. Сам он облюбовал одну из скамеек в дворцовом парке, надеясь поспать хоть час перед штурмом. Он так и не научился спать в седле, и сейчас ресницы сами собой тянули веки вниз, закрывая глаза.

* * *

Человек, вышедший из северных ворот, не пытался спрятаться. Он шел открыто, освещая себе путь факелом. С такого расстояния даже неопытный лучник снял бы наглеца стрелой, но яркая синяя повязка на его голове, знак парламентера, защищала надежнее любого доспеха. Даже варвары не смеют убить «несущего слово». Человек подошел к дозорным, и десятник поспешно соскочил с коня, вытянулся в струнку, не веря своим глазам. Генерал Айрэ кивнул:

— Я хочу поговорить с герцогом.

Любого другого, будь он хоть трижды парламентер, сперва бы расспросили, потом обыскали, и лишь после этого подпустили к командиру. Честь — честью, а мало ли кто спрятался за священной синей повязкой, бывают и такие, что ни богов, ни людей не страшатся. Но генерала Айрэ пропустили со всевозможным почтением. Ланлосс медленно шел в указанном направлении, его провожатый тоже замедлил шаг, запоздало сообразив, что хромому генералу трудно за ним угнаться. Ланлосс, даже не видя лица молодого воина, догадывался, о чем тот подумал: мол, хоть и славен генерал, а старый уже, раны покоя не дают. Если бы только дело было в хромоте… не нога болела, сердце колючим комком пакли вцепилось в грудь — первый раз в жизни Ланлосс Айрэ не мог отличить победу от поражения. Руки опустились на наборный серебряный пояс, перетягивающий камзол, пальцы легли на чеканные бляшки — нет, не сейчас, еще не время.

Квейг спал. Скамейка оказалась короче, чем выглядела на первый взгляд, он едва на ней уместился, узорная чугунная решетка врезалась под ребра, голова под опасным углом уткнулась в подлокотник. И, несмотря на неудобства, герцог спал, да так, что даже не услышал шагов, провожатому генерала Айрэ пришлось чуть ли не на ухо ему крикнуть, наклонившись:

— Ваше сиятельство, проснитесь!

Квейг открыл глаза, моргнул, пытаясь понять, почему еще темно — он же приказал разбудить себя на рассвете, и только сев на скамейке, увидел Ланлосса, стоявшего чуть поодаль, в пятне факельного света.

— Генерал Айрэ, ваша светлость, — пояснил воин, словно герцог мог бы не узнать своего бывшего командира.

— Я вижу, Пэйл. Возвращайся на свой пост.

Следуя примеру Ланлосса, Квейг знал всех своих солдат по именам, хотя собственно его людей тут было немного — несколько человек из дворцовой стражи, да еще пяток отчаянных голов из берегового братства, решивших сменить палубу на твердую землю, раз уж капитану загорелось с наместницей повоевать. Остальных отрядили под его начало союзники, пожертвовавшие частью своих дружин.

Квейг поднялся, шея предательски хрустнула — от такого, с позволения сказать, отдыха только голова разболелась.

— До рассвета — около часа, — ответил Ланлосс на промелькнувший во взгляде герцога вопрос.

— Час, чтобы передумать? Вы ведь за этим пришли, мой генерал. — Он не спрашивал и не упрекал. Генерал ведь прав, это герцог Квэ-Эро — мятежник.

— Ты хорошо шел, Квейг.

— Я знаю.

— Все еще можно уладить. Наместница готова забыть.

— Еще бы. Когда войско стоит под стенами дворца. Забыть она готова, да вот никто не помешает ей потом вспомнить, — герцог усмехнулся — забавно, но сдаваться предлагают ему самому. Мол, распусти войска, вернись домой, а мы все простим.

Ланлосс и не ждал ничего другого. Что бы он сейчас ни сказал Квейгу — тот не развернется и не отправится домой. Поздно. Если бы он только мог убедить упрямого герцога, что все еще действительно можно исправить. Наместница готова заключить мир, даже согласна отдать мальчика законному опекуну. Но Квейг не поверит, да и сам Ланлосс в глубине души понимал, что затишье будет временным. И все же, он тратил слова на последнюю бесплодную попытку оттянуть неизбежное:

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю, понимаю! — Квейг не скрывал гнев — этот вопрос он постоянно задавал себе сам. И с каждым разом ему все меньше и меньше нравился ответ.

Он понимал, что снять наместницу с трона — проще простого. А вот что делать дальше… как выбирать, кто сядет на освободившийся трон, как договариваться с магами, как успокоить народ и объяснить им, что проклятье короля Элиана не разрушит империю… Потому что не было никакого короля. Впрочем, проклятье сработает без всякой магии — ни одна империя не выдержит подобных потрясений. Все он понимал, но уже не мог ничего изменить. Надеялся только, что сумеет перекрыть своим телом поток, что прорвется из разрушенной плотины. А не сумеет — будет проклят, и по заслугам.

Они продолжали разговаривать, левая рука Ланлосса снова легла на пояс, на этот раз сжав нужную бляшку, со всей силы, так, что заостренный край рассек кожу, кровь потекла по серебру, заполняя линии чеканки, против всех законов природы не стекая на землю. Металл нагрелся, бляшка словно прожигала руку насквозь, но Ланлосс продолжал говорить, радуясь, что свет мешает ему посмотреть в глаза собеседника. Боль нарастала, металл в ладони казался расплавленным, он боялся опустить взгляд, и увидеть, что жидкое серебро проступает сквозь кожу, пройдя ладонь насквозь. Затем жар сменился не менее обжигающим холодом, и через мгновение металл снова стал обычным серебром, порез затянулся, кровь выгорела дотла. Свершилось. И точно так же выгорел разговор — им больше нечего было сказать друг другу. Ланлосс переложил факел в другую руку:

— Я хотел бы, чтобы все сложилось иначе. Но каждый из нас делает то, что должен.

— То, что считает должным, мой генерал, — поправил его Квейг.

— Да. То, что считает долгом.

Квейг смотрел вслед уходящему Ланлоссу — генерал шел медленно, заметно припадая на хромую ногу. В следующий раз они встретятся в бою. Иначе Ланлосс не стал бы возвращаться в осажденный замок. Ну что же, это несколько уравнивает шансы.

А Ланлосс все никак не мог распрямить плечи, словно содеянное с каждым шагом все сильнее вдавливало его в землю. Он знал, что бой закончился только что. Знал, что опять победил. И уже сейчас, спустя мгновения, ненавидел свою победу. А впереди еще долгие годы. Боги справедливы, а отнюдь не милосердны.

XCV

Рассвет подступил к первому рубежу — сквозь темноту пробились фиолетовые прожилки, чуть светлее черного ночного фона. Звезды, попавшие в эту сеть, казались особенно яркими — они отчаянно мерцали, словно пытаясь оттянуть момент, когда солнечные лучи прогонят их с небосвода. Квейг стоял, запрокинув голову, и смотрел на звезды. Он казался себе маленьким и ничтожным по сравнению с бесконечным небом. Одиночество… никогда раньше он не понимал подлинного значения этого слова. Опустошенность чернильным пятном разливалась в его душе. Он судорожно сцепил пальцы в замок, не понимая — откуда возникло это отчаянье, эта пустота?

— Скажите, граф, вы верите в богов? — Спросил магистр Дейкар; взгляд белой ведьмы был полон сочувствия.

Ланлосс пожал плечами — порой люди ведут себя так, словно нет богов в небесных чертогах, не ждет в посмертии расплата за грехи, словно не ведают ни совести, ни страха. Но даже эти люди знают, что Семеро создали мир по воле Творца. Как может человек не верить в богов? Можно ли отрицать, что вода — мокрая, а земля — твердая? Недаром и в Кавдне, и в Ландии, и на островах, и в империи, и в землях варваров почитают одних и тех же богов.

— Все люди верят в богов, магистр. И я тоже верю.

Именно пустота, не страх — страх знаком каждому живому существу, с ним можно бороться, можно преодолеть, пересилить себя. Но что противопоставить выжигающей нутро пустоте, жадно запустившей щупальца в каждую мысль, каждое воспоминание, в мечты и надежды, в любовь и ненависть, горечь и радость? Пустоте все равно, что пожирать. Небо изогнулось в немыслимую петлю, казалось, оно сейчас рухнет вниз, сдавит его кольцом, раздавит, сокрушит, поглотит. И даже земля утратила надежность — она то подкидывала его вверх, навстречу небесной петле, то уходила из-под ног, затягивая в бездонную яму.

— Тот, кто верит в Семерых, должен верить и в Восьмого.

— Закономерное предположение. Разумеется, я верю в существование Ареда Проклятого, Восставшего, Проигравшего и Заточенного.

— Тогда вы должны верить в предсказания священных книг. Проклятый возвращается, генерал Айрэ, и в этом мире осталось слишком мало магов, чтобы встретить его. Тысячелетиями мы тратили свою силу на борьбу друг с другом, на противостояние богам, на пустопорожнее хвастовство. И теперь, на самой грани бытия — нас осталось слишком мало…

— Я не понимаю вас, госпожа магистр. — Он действительно не понимал. При чем тут Аред и магия, когда под воротами королевского замка стоит с войском Квейг Эльотоно, герцог Квэ-Эро?

— Предсказания в священных книгах верны по сути, но никто не знает подробностей. Вернее, никто не знал. Орден Дейкар получил силу от Семерых, чтобы бороться с Проклятым. Уже при жизни нынешнего поколения он вернется — и только Звездный Провидец сможет остановить его.

— Я по-прежнему не понимаю, о чем речь.

— О вашей дочери, граф, о Саломэ. Согласно предсказанию, она должна стать последней наместницей и второй королевой. А еще — матерью Звездного Провидца. Если этим утром герцог Квэ-Эро осуществит свои планы, то предсказание не сбудется. Ваша девочка сочетает в себе магическую силу обоих родителей. Она могла бы стать магистром ордена Алеон, не будь ей предначертана иная судьба. Сам король Элиан избрал ее своей королевой.

— Вы предлагаете спасать мир на основании детских мечтаний? Каждая девочка хочет стать королевой!

— И только одна — станет. Не лишайте свою дочь предначертания. Она будет несчастлива, случись ей из-за вашего неверия прожить чужую судьбу — не говоря уже о том, что именно маги встанут на пути Проклятого, даже если Звездный Провидец не сможет нам помочь.

— Вы с самого начала были против восстания, граф, помогите остановить кровопролитие, пока еще не поздно. Помогите нам сейчас — и ваша дочь станет моей преемницей, — слова наместницы отливали медью похоронных труб.

Все рушилось, осыпалось в бездну, прекращало существовать, и только одно оставалось незыблемым, неизменным, непоколебимым — королевский замок, накрывший землю каменными крыльями, удерживающий небо на вершинах своих шпилей. Там ласковым теплом светились окна, там, он знал это точно, все находилось на своих местах. И его место было в этих стенах; сейчас только стремление оказаться там оставалось в душе Квейга нетронутым — все прочее растворилось в кислоте пустоты… Он не помнил, что это за замок, он и собственного имени уже не мог вспомнить, не мог понять, где он и что его привело сюда, к этим стенам. Единственное, что он знал — за ними отступит пустота.

— Как вам без сомнения известно, граф, существует множество разнообразных магических артефактов. Некоторые из них могут использовать простые люди, без капли магического дара в крови, другие — оживают только в руках жрецов и магов, а самые редкие и мощные — в руках своих создателей. Вы обладаете магической силой, пусть неосознанной, но от того не менее могущественной. Сила Лаара, бога войны, по природе своей разрушает и подчиняет, преодолевает и захватывает. Неважно, что именно — вражескую страну, чужое войско, непокорную женщину, упрямого ребенка или несогласного друга. При правильном использовании эта сила всегда одерживает победу, если только ей не противопоставляют еще большую магическую силу.

«Несогласного друга» — Ланлосс уже знал, что хочет сказать ему Илана, и устало вслушивался в себя, пытаясь понять, почему не вскипает волной возмущение, не нарастает гнев, почему он с готовностью слушает ее, и не находит, да и не ищет возражений. Саломэ — королева, Саломэ — мать Звездного Провидца, Боги и Маги, Аред и Конец Времен — все такое огромное, необхватное, слишком большое для одного человека, даже для непобедимого Ланлосса Айрэ. А белая ведьма продолжала говорить:

— Но герцог Квэ-Эро — не маг. Сила огня выжжет его стремление сопротивляться, сила Эарнира усугубит отвращение к смертоубийству, сила Лаара соединит оба воздействия и сплетет сеть подчинения. Боя не будет — герцог сдастся сам. И только вы можете вложить силу Лаара в артефакт, только вас герцог подпустит достаточно близко, чтобы этот артефакт использовать.

— Зачем же так сложно? Он меня подпустит достаточно близко и для обыкновенного убийства, — с горечью заметил Ланлосс.

— Убийство вызовет всеобщее возмущение. Добровольное раскаянье — усмирит бурю. Я обещаю, что отнесусь к герцогу Квэ-Эро со всем возможным снисхождением, — но в холодном голосе наместницы не было и намека на снисхождение.

Смутное ощущение неправильности происходящего отступало, безнадежно проигрывая всепоглощающему противнику. Рубеж за рубежом обрушивались бастионы: детский смех, улыбка на загорелом лице, персиковый цвет, насмешливый взгляд серых глаз с едва заметными голубоватыми прожилками, расходящимися от зрачка. Дольше всех продержался парус, вызолоченный рассветным солнцем, выгнувшийся в попытке обогнать задиристый ветер. Но и он рассыпался в мелкую пыль.

Он стоял в круге силы, чувствовал, как странное покалывающее тепло пронизывает все тело, слышал, как сливаются в песню без слов голоса магистров, и слышал свой голос, вплетающийся в бессловесную паутину, видел, как «ничто» превращалось в «нечто», как из слова и жеста, песни и силы рождался заколдованный металл. А потом он протянул руку, и серебряный пояс послушно скользнул к нему, обхватил талию, с голодным лязгом защелкнул пряжку.

И герцог пошел к замку — медленно, отвоевывая каждый шаг у земли и неба, у пустоты и отчаянья. И когда у высоких ворот его подхватили чьи-то руки, пустота отступила, уступив место бархатной тьме.

XCVI

Наместница встретила Ланлосса Айрэ в своем кабинете. Там же ждали магистры и Хранитель; для них, несмотря на суматоху, принесли кресла. Ланлосс прикрыл за собой дверь, снял пояс и брезгливо кинул его на пол — будто не серебро держал в руках, а шелушащийся крысиный хвост. Магистр Илана вздохнула:

— Не начинайте все сначала, граф, — с ласковой укоризной, словно пеняя капризному малышу, сказала белая ведьма, — вы спасли тысячи жизней.

О, если бы он мог начать все сначала! Но серебряный пояс разорванной петлей лежал на полу — тусклый металл, исчерпавший себя до дна. Ланлосс смотрел на наместницу — Энрисса словно и не заметила, как он вошел — она по-прежнему сидела в кресле, прижавшись к спинке, не мигая глядя на стенную лампу — матовый янтарный плафон с прорезями. Внутри догорала свеча, и, казалось, для наместницы не существовало сейчас ничего важнее бьющегося о стекло огненного язычка. Ланлосс окликнул ее:

— Ваше величество, вы дали слово.

Энрисса медленно кивнула, словно вспомнив, где она находится:

— Я помню, генерал.

Она поднялась, окинула взглядом своих советников, отрешенность взгляда сменилась привычной холодностью:

— Господа магистры, корона благодарит вас за оказанную услугу. Высокий Совет соберется завтра в шесть. Генерал Айрэ, найдите военачальника Тейвора. Я не хочу кровопролития. Объясните это людям герцога, к вам они прислушаются. А сейчас я хочу остаться одна.

Короткие фразы резали слух — наместница словно берегла дыхание. Паузы на выдохе отделяли предложения яснее, чем точки на бумаге. Ланлосс вышел из кабинета последним. Оглянувшись, он увидел, что наместница вернулась в кресло, а свеча в светильнике, полыхнув последний раз, погасла. Он осторожно прикрыл дверь кабинета.

Нужно было найти Тейвора и не позволить ему, войдя в военный азарт, развязать бой. Оставшись без командира, мятежники согласятся сдаться, если пообещать им свободу. Да и какие они бунтовщики — что лорд приказал, то и сделали. Простым воинам ничего не будет, а вот лордам не поздоровится. Хорошо еще, Квейг привел отряд сам, не стал подставлять других. Дадут боги — на этом восстание и закончится. Наместница, без всяких сомнений, знает, кто из лордов поддержал герцога Квэ-Эро, но когда от пожара остались уголья, стоит ли их ворошить? Разумнее залить их водой, а не кровью. А наместница всегда поступала разумно, всегда выбирала наименьшее зло, как хороший военачальник… как он сам. Нельзя одержать победу без потерь, можно лишь уменьшить их число. Эхом в голове отозвались слова магистра Иланы: «Вы спасли тысячи жизней, граф!» Тысячи жизней за одну — любой скажет, что это выгодная сделка, даже если к цене нужно добавить оплеванную честь и нарушенное слово. Ланлосс вздрогнул, словно наяву услышав, как пряжка застегивается на его талии, снова услышав… невольно провел рукой, убедившись, что проклятый пояс не просочился волшебным образом сквозь закрытую дверь. Он сглотнул набежавшую слюну с мерзким привкусом металла — нужно было идти дальше, не обращать внимания на голоса и тени, иначе его затянет мутная воронка непоправимости совершенного. Только теперь Ланлосс Айрэ осознал, что прожил воистину счастливую жизнь — все эти годы он был в мире со своей совестью. До сегодняшней ночи. Теперь придется учиться жить иначе. Слова белой ведьмы казались едкой насмешкой — она ведь знала, что не тысячи жизней спасал генерал Айрэ, а свое маленькое, незаметное счастье. Свою женщину, свою дочь, свою любовь. Он замедлил шаг возле закрепленного в нише коридора зеркала, поймал взгляд отражения — взгляд человека, на секунду заглянувшего в собственное посмертие. Точно так же наместница смотрела на догорающую свечу… хотел бы он знать, что за сделку предложили ей.

XCVII

Утренний свет, пробившись через плетеную решетку, пригоршнями рассыпался по кабинету: солнечные лучи перемешались с янтарной листвой на панелях, желтыми кляксами выплеснулись на бумаги, золотой проволокой вплелись в волосы женщины, неподвижно сидящей в кресле, спиной к окну. Утро, солнечное утро с болезненно-ярким синим небом. Такие дни редкость в начале весны, обычно солнце обманчиво светит в январе, когда снег рассеивает яркий свет между небом и землей, и дворцовые кошки растягиваются на полу в солнечных пятнах, не обращая внимания на вежливо огибающих их людей. Обманчивое тепло, проходя через стекла, выманивает на улицу наивных простачков, и, скинув овечью шкуру, впивается в щеки волчьими клыками зимнего мороза. А ранняя весна в Суреме скупится на солнечный свет, держит его высоко, под самым небесным сводом, тонким слоем разливая поверх облаков. Эта прозрачная серость отличается от свинцового неба осени, она легче и чище, но чтобы увидеть по-настоящему голубое небо, воспетую плохими поэтами сверкающую лазурь, нужно ждать мая.

Утро, уже утро. И ничего нельзя отложить на завтра, нет спасительной ночи, выгорела дотла, до последней звезды, остался только дымок над свечным огарком. Нужно идти, выслушивать советников, принимать решения, карать и миловать, править. И никому нет дела, что она сегодня умерла. О, если бы продлить эту ночь, хоть на пару часов! Энрисса отдала бы за эту короткую отсрочку половину оставшихся ей лет. Половина от десяти — получается пять. Пять лет в обмен на пять часов, и она не сочла бы, что переплатила. И больше потеряно за эту ночь. Она от души позавидовала герцогу Квэ-Эро — для него уже все закончилось, ей же осталось целых десять лет.

Стук в дверь, первый за утро. Судя по звуку, постучали едва слышно — кто-то из придворных дам. Нужно сменить платье, причесаться, выпить карнэ. День предстоит не просто «долгий» — бесконечный. Она осторожно положила руку на живот — жест непривычный, и пока еще ничем не оправданный. Усмехнулась — выбор сделан, и, что бы ни думали маги, это ее, и только ее выбор.

— Ваше величество! — Статс-дама устала скрестись в дверь.

Энрисса поднялась, прошлась по комнате, разминая затекшие плечи:

— Войдите, Элайна.

Фрейлина не спала всю ночь, как и все во дворце, но успела сменить туалет, переплести косы, и встречала новый день во всеоружии. Наместница приветливо кивнула ей:

— Доброе утро.

— Доброе утро, Ваше величество. Все готово к вашему утреннему туалету. Если вам будет угодно…

— Да, мне угодно. И распорядитесь прислать ко мне кого-нибудь из младших секретарей.

Наместница шла по дворцовым коридорам, кивала кланяющимся придворным, с первого взгляда отличая только что приехавших от проведших ночь во дворце. Вторых она приветствовала куда сердечнее. Уже перед самой дверью малого зала заседаний ей наперерез бросился багровый толстяк, тащивший за руку высокую женщину в строгом платье. Наместница остановилась, она не сразу вспомнила, кто этот человек.

Почтенный господин Рамон принадлежал к роду Арэйно, но даже наместница, прекрасно разбиравшаяся в геральдике, не смогла бы назвать степень их родства, столь отдаленной она являлась. В свое время кто-то из младших сыновей герцога Нэй предпочел торговую стезю военной, и преуспел на этом поприще. Его внушительный потомок был одним из двенадцати магистратов Сурема, но больше всего страшился, что кто-либо усомнится в его дворянском происхождении. День коронации Энриссы стал самым счастливым днем в его жизни, теперь он был хоть и дальним, но родственником самой наместницы. При дворе, впрочем, господин магистрат бывал редко, догадываясь, что не внушает особого почтения отпрыскам высоких родов, набирающимся при дворе хороших манер и полезных знакомств. Рамон Арэйно служил наглядным доказательством печальной истины, что сидеть на двух стульях сразу — весьма неудобно, вне зависимости от того, сколько ткани уходит на твои бриджи.

Все это в один миг пронеслось в голове наместницы, пока она незаметным движением руки останавливала кинувшегося оттащить наглеца в сторону стражника. А вот женщину она видела впервые. Тем временем, господин Рамон, чуть отдышавшись, выпалил:

— Ваше величество, я заверяю вас, что моя семья не имеет к этому возмутительному действу никакого отношения! Клянусь вам, моя супруга ничего не знала! И наша верность вам и империи…

— Успокойтесь, господин Арэйно, — наместница умышленно обратилась к «родственнику» как к дворянину, по родовому имени, а не «почтенный Рамон», как следовало бы говорить с купцом, — у меня нет ни малейшего повода подвергать вашу верность сомнению. И уж тем более я не понимаю, при чем здесь ваша супруга. — И только когда наместница прямо взглянула на молодую женщину, та медленно, словно против воли, присела в реверансе.

Странно, госпожа Рамон показалась наместнице смутно знакомой, хотя она точно помнила, что не видела ее при дворе. Быть может, мельком, на балу в ратуше? Нет, она бы запомнила. Такую красавицу трудно не заметить: высокая, длинные волосы редкого, даже среди блондинок оттенка белого золота, темно-синие глаза, настолько темные, что пока солнечный луч не заглянул женщине в лицо, они казались черными. В этот миг Энрисса поняла и причину беспокойства своего весьма отдаленного кузена, и почему его супруга пытается держаться в стороне от мужа, хоть тот и вцепился в ее ладонь а на застывшем лице молодой женщины подрагивают губы.

— Моя супруга…

— Да, я понимаю. Ваша супруга — урожденная леди Эльотоно. И что же? Эту честь с ней разделяют еще восемь женщин. Право, вы так спешите оправдаться, что невольно заставляете меня задуматься.

Энрисса чувствовала, как в ней закипает гнев, и с радостью отдалась ему. Еще час назад ей казалось, что больше не будет ни гнева, ни счастья, ни горя, ни радости, только звенящая в ушах опустошенность и отчаянье. Но нет, вот он, спасительный гнев, сдирающий с души броню безразличия.

— Ваше величество, я лишь…

Она подозвала к себе стражника:

— Препроводите господина Рамона под домашний арест.

Толстяк покачнулся, и вцепился в руку жены еще сильнее. На тонкой шее девушки забилась синяя жилка, но она стерпела боль.

— Я поручу особой комиссии разобраться, какое отношение и к чему вы имеете. И до конца разбирательства — вы под домашним арестом. А если вы сломаете своей жене руку — отправитесь в тюрьму, — Рамон отпустил ладонь жены так быстро, словно испугался обжечься. — Ступайте прочь. А ваша супруга задержится здесь. Я хочу поговорить с ней.

Энрисса провела супругу злосчастного господина Рамона в зал, до начала совещания еще оставалось время. Она села в кресло и теперь уже без помех рассматривала молчащую женщину — и впрямь, очень похожа на брата, только болезненно-бледная, даже та малость солнечного света, что достается Сурему, не касается кожи почтенных горожанок. Загар — это для рыночных торговок и крестьянок. Бедная девочка, о чем ее брат думал, когда составил эту партию? Последнюю фразу Энрисса, забывшись произнесла вслух:

— О том, что меня берут без приданого, — ясно ответила девушка.

Энрисса усмехнулась — молодец, никакой обиды, готова защищать честь рода против любых обвинений. Впрочем, герцог не так уж и виноват… попробуй пристрой столько сестер, да еще всех за дворян, да с таким приданым, да не за близких родичей.

— Как вас зовут, миледи?

— Риэста, ваше величество.

— У вас есть дети?

— Нет, — в голосе звучало облегчение.

— Хотите развод?

Этого вопроса она ожидала меньше всего, растерялась. Энрисса не сомневалась, что о разводе ее неожиданная собеседница мечтает с первого же дня брака, но признаваться в этом наместнице, особенно теперь, когда…

— Послушайте, Риэста, все, что сделал ваш брат — касается вашего брата и тех, кто был с ним. Но никак не вас и ваших сестер. Просто позвольте мне помочь вам, как женщина — женщине. Без всякой политики, высших соображений и мыслей о государственном благе. Даже слепому видно, что вам нужна помощь.

Впрочем, немного зная своего «родственника», Энрисса не сомневалась, что тот теперь найдет способ развестись с женой и без участия наместницы, зачем ему сдалось такое родство? Одно дело, когда жена — сестра герцога, другое — сестра мятежника. И помощь девочке все равно понадобится — куда она после развода пойдет, без денег, без связей? Только в обитель, а ей ведь от силы двадцать исполнилось. А Энрисса может найти ей нового мужа, и получше первого.

Риэста молчала долго, опустив взгляд, она разглядывала свою руку — лунки от ногтей, оставленные мужем, кровоточили. Она никогда не жаловалась, не хотела скандала. А прилюдно даже грязное белье не стирают, что уж говорить о чести рода. Хотя, какая им теперь осталась честь… Но вернуться к мужу после сегодняшнего утра, после всего, что он сказал ей, после того, как первый раз за четыре года замужества ударил… Она глубоко вдохнула:

— Если вы действительно хотите помочь, ваше величество, отпустите моего брата. Он, — она замялась, в поисках достойного аргумента, но не нашла ничего лучше, чем по-детски сказать, — он больше не будет.

Щеки девушки предательски вспыхнули, и наместница словно наяву увидела, как залившийся краской юноша в зелено-черном камзоле пытается то ли сам спрятаться за клавикордом, то ли спрятать клавикорд за своей спиной. Она медленно, пожалуй, что искренне сожалея, покачала головой:

— Не могу, Риэста. Не могу. Но это не отменяет мое предложение.

— Тогда я не могу принять от вас ничего, простите. — Было видно, как трудно девушке дался этот отказ.

Энрисса кивнула:

— Да, понимаю. В любом случае, вам не стоит возвращаться домой, пока не закончится расследование. Я распоряжусь, чтобы вас разместили при дворе.

— Ваше величество, мой муж… понимаете, он не самый лучший человек, но он и в самом деле не при чем.

— Вы хотите сказать — именно поэтому он не при чем. Не беспокойтесь, я не сомневаюсь в его невиновности. Но расследование только пойдет ему на пользу.

Энрисса вызвала лакея проводить Риэсту, разговор затянулся, в коридоре уже переговаривались советники. Проклятье, ну почему в этом роду не признают обходных путей! Девочке ведь нужна помощь… может быть, позже… Время еще есть. Но как же хорошо чувствовать беспокойство за чужую судьбу. За это она все равно найдет способ помочь Риэсте, из благодарности.

XCVIII

Великие боги… он уже успел забыть, когда в последний раз просыпался сам, просто потому, что выспался. Обычно настойчивый голос слуги вырывал его из сна задолго до блаженного мига пробуждения. «Ваше сиятельство, пора вставать» — и тут уже ничего не поделаешь. Но сегодня он проснулся сам, и не спешил открывать глаза, предоставив солнечным лучам щекотать прикрытые веки. Солнечным лучам?! Но ведь он приказал разбудить себя на рассвете, даже до рассвета! Квейг рывком вскочил на ноги: вместо скамейки — узкий топчан, под головой — скатанное одеяло. Небольшая комната, да чего уж там — камера. Четыре стены, тяжелая дверь, окно, как и положено, забрано решеткой, солнце подобралось к полудню и заливает светом каменный пол. Дворцовая тюрьма — все чисто, прочно, безысходно. Он медленно опустился на топчан — реальность противоречила памяти так сильно, что вызывала головную боль, почти на ощупь нашел кружку с холодной водой, выпил, пытаясь заглушить внезапную сухость во рту, не сразу осознав, что это вкус страха. Вчера они окружили замок, он отправил парламентера, дал два часа на раздумье, иначе — штурм на рассвете. Потом пришел генерал Айрэ, они говорили, недолго, все ведь уже было сказано, Квейг еще подумал тогда, что пять к одному не так уж и много, когда на стороне противника Ланлосс Айрэ. А потом… что же было потом? И если он здесь, то что случилось с его отрядом? Он не мог вспомнить, как ни старался — не мог. Чем больше пытался — тем сильнее захватывала рот сухость, смягченная было водой, тем сильнее впивалась в затылок боль. Все, что всплыло на поверхность — дворец, огромный, закрывший собой полнеба, нависший над крошечной фигуркой человека, и, глядя со стороны, он понимал, что маленький человечек непременно дойдет до исполинских ворот, как ни кричи, не протягивай руки — не остановишь, это уже случилось.

Дверь открывалась медленно, словно толстяк, поднимающийся в гору. Два стражника стали по бокам дверного проема, как будто магистра ордена Алеон нужно защищать от него! Герцог попытался было встать, но тут же подступила тошнота, и чем ближе подходила к нему белая ведьма, тем сильнее сжимало горло, так, что приходилось бороться за каждый вдох. Пальцы Иланы, коснувшиеся висков, показались раскаленным железом, но в тот же миг боль, достигнув высшей точки, исчезла, растеклась струйками пота по лицу и спине. Магистр протянула ему металлический кубок с чем-то горячим:

— Пейте, это уберет все последствия. Пояс отчаянья — не самое приятное заклинание.

— Заклинание?

— Разумеется. Неужели вы думали, что вам позволят взять штурмом королевский дворец? Достаточно и того, что вы натворили с трактами. Поблагодарите лучше богов, что удалось избежать кровопролития.

— Что с моими людьми? — Но он уже понимал — «удалось избежать» — значит, все живы.

— К счастью, ваши офицеры оказались разумными людьми. Генерал Айрэ убедил их не сопротивляться. Высокий Совет решит их участь позже, пока что они просто сдали оружие.

Он медленными глотками пил горячий отвар, растягивая время. «Пояс отчаянья» — теперь он помнил приступ тоски, одиночества, пустоты, даже воспоминание, слабая тень пережитого заставляло вздрогнуть. Он сам пришел сюда, сам сдался, оставил своих людей растерянно стоять под стенами дворца. Илана словно прочитала его мысли:

— Именно так, герцог. Вы раскаялись, и предпочли отдать себя в руки правосудия.

— Это официальная версия?

— Для вас же будет лучше согласиться.

— Я подумаю.

Илана с усмешкой забрала у него пустой кубок:

— О, да. У вас будет предостаточно времени для раздумий. По крайней мере — до суда.

Она ушла, и Квейг принялся измерять камеру шагами. Чувствовал он себя великолепно — ни следа усталости, хоть сейчас в бой, но, похоже, отвоевался. Богов он действительно благодарил — за то, что повел отряд сам, не известив никого из союзников, даже Арно сумел оставить в стороне. Наместница и так знает, кто поддерживал восстание, но фокусник, пока не пойман за руку — маг. Квейг не сомневался, что наместница ничего не забудет, но и карать по всей строгости не станет. Нельзя же оставить добрый десяток провинций без лордов, особенно приграничные земли, куда варвары как к себе домой захаживают. А именно эти лорды и поддержали Квейга — им военная реформа вместе с Тейвором давно уже стояла поперек горла. Даже сейчас герцог не смог удержать улыбку, вспомнив, как граф Виастро «побеседовал» с графом Тейвор. Несмотря на отсутствие свидетелей, разговор этот быстро разошелся сначала по дворцу, а потом и по империи. Что и не удивительно — уши в дворцовых стенах росли гуще, чем опята на трухлявом пне. Граф Виастро, доведенный до отчаянья навязанным ему за его же деньги имперским гарнизоном, в котором новобранцы занимались строевой подготовкой, в то время как его люди сражались с варварами, отправился в столицу. Ему удалось добиться некоторого снижения военного налога, но гарнизон остался на своем месте, и, после очередного спора с военачальником, граф не выдержал. Откашлявшись, он сообщил своему собеседнику: «Граф Тейвор, я еще раз изучил ваш проект военной реформы, и пришел к выводу, что вы дурак!» — на что получил весьма необычный для подобной ситуации ответ: «Что вы хотите этим сказать?» Граф, приготовившийся драться на дуэли, не нашел в себе силы еще раз объяснить Тейвору, что именно он имел в виду, и вернулся домой в твердой убежденности, что молодой военачальник рано или поздно погубит империю.

Квейг грустно улыбнулся — хоть чего-то удалось добиться. Тейвора с его военной реформой теперь урезонят и надолго забудут о роспуске дворянских дружин, не говоря уже о рекрутских наборах. Нечасто в империи случаются восстания. Лордов простят и умиротворят, никто ведь не хочет проливать кровь. Он тоже не хотел. Подходящая надпись для надгробия.

Ивенна… Ивенна и дети. Нет, детей никто не тронет, но Ивенна… Почему он послушал ее, позволил остаться в Квэ-Эро, не забрал эту треклятую книгу? Хотел, чтобы она перестала бояться, поверила, что все будет хорошо, устал от непреходящего страха, притаившегося на дне ее зрачков, не мог больше видеть, как дрожат ее пальцы, касаясь детской щеки. Одному только Эдаа Предвечному ведомо, что она натворит теперь, когда страх превратится в ужас, сметающий последние преграды. Одна, никого рядом, и двое детей на руках.

XCIX

Ее величество в очередной раз перечитывала список мятежников: граф Виастро, тут все понятно — военная реформа, недаром Тейвора в лицо дураком называл, лорд Дарио — тоже все ясно, Инванос соседствует с Виастро, да и с герцогом Квэ-Эро дружен. Герцог Уррар — этот не захотел ссориться с береговым братством, кроме того — его старший сын взял в жены одну из сестер Квейга, причем, что удивительно, по большой любви. Герцог Вонвард — еще один пограничник, и тоже воевал за Свейселы. Герцог Ойстахэ — ну, этого лиса за хвост не ухватишь, но ведь не по воздуху же отряд мятежников в Сурем прилетел, и не через горы пробирался. А по тракту без ведома герцога Ойстахэ не пройдешь. Энрисса мрачно усмехнулась — через год она вернется к вопросу о дорожной пошлине, и что-то ей подсказывало, что на этот раз старый герцог без возражений поубавит аппетит. Герцог Айон и герцог Стрэй — этим-то чего не сиделось?! На границе с Ландией отродясь никаких беспорядков не бывало, к таким мирным провинциям Тейвор пока что не проявляет особого интереса. Наместница дошла до конца списка — никак не участвовали в восстании считанные лорды, остальные помогали либо людьми, либо деньгами, либо просто закрывали глаза, позволяя разорять караваны на своих землях. Она устало потерла лоб, запачкав кожу чернилами. Растерявшихся солдат удалось разоружить без боя, теперь их заперли в казармах. Спешно вернувшимся имперским отрядам поставили палатки в дворцовом саду. Нападения на тракты продолжались, и наместница провела весь день составляя письма восставшим лордам. О, эти письма! Каждое — произведение искусства, более всего походящее на рецепт изысканного соуса. Главное в кулинарии — правильное сочетание всех ингредиентов: материнская укоризна, воззвание к дворянской чести и присяге, в меру угроз, и не переборщить с обещаниями, а то еще не поверят, что их собираются выполнять. А ведь еще нужно каждому добавить особую приправу, подходящую только для него, и ни для кого другого. Кому пообещать снизить военный налог на пять лет, а кому напомнить о давнем земельном споре с соседом, намекнуть, что давно пора пересмотреть устав ремесленных гильдий, или пригласить дочь ко двору.

Королевские курьеры спешно рассылались по городам, в небе рябило от почтовых голубей, на площадях зачитывали манифест, обличающий неслыханную дерзость бывшего герцога Квэ-Эро, посмевшего поднять оружие против наместницы и королевской власти. Лишить Квейга Эльотоно титула мог только суд, но, поскольку не было никаких сомнений, что так и случится, можно было забежать вперед. Наместница, устами своих герольдов, обещала скорое восстановление мира и спокойствия, безопасные тракты, возобновление морской и сухопутной торговли. Народ расходился с площадей, недоуменно пожимая плечами: многие только сейчас узнали, что в стране — мятеж. Ну надо же, они-то думали, разбойники вконец обнаглели, а это лорды воду мутят. Давно такого не было, ох давно! Ну да, чего бы владетельному лорду и не бунтовать, небось, на площади не вздернут, на рудники не загонят, к веслам не прикуют. А отправят в изгнание — так тоже не в рубище уйдет, а со всем имуществом. Ни жена, ни дети с голоду не умрут, да и от тяжелой работы не надорвутся. Что ни говори, а лордом быть лучше, чем простым разбойником, даже если ты грабишь караваны.

Энрисса понимала, что нападения не прекратятся как по волшебству. Капитаны отказывались покидать порты — мол, хорошо заработали, хотят с семьей побыть, черная курица дорогу перебежала, кораблю ремонт требуется, паруса истрепались. Если купцы настаивали — предпочитали выплатить неустойку. А посмевшие нарушить негласный запрет быстро в этом раскаивались — морские лорды больше не защищали торговые пути, а хваленые галеры Тейвора не успевали повсюду. Она была готова ждать: пока графы и герцоги получат ее письма и отзовут по домам своих людей, пока переловят настоящих разбойников, воспользовавшихся беспорядками, пока купцы поверят, что дороги снова безопасны, а береговое братство выберет другого лорда.

Наместница отодвинула чернильницу, встала, размяла затекшие пальцы. Стемнело. Вот уже день, как она не видела Ванра. Нет, ночь и день, но ночь — не в счет. Ту ночь нельзя считать, она — как краткий миг между светом и тьмой, между «до» и «после». Энрисса привычно прислонилась лбом к стеклу. Первый день прошел. Так нельзя, так сходят с ума, начав с дней, она скоро будет считать часы, потом минуты, сама у себя украдет бесценное время. Как все изменилось за один день. Еще утром Энриссе казалось, что она уже мертва, механическая игрушка, творение умелого мастера, будет ходить, говорить, принимать решения, во всем походить на настоящую, живую Энриссу, пока, однажды, тоже утром, не кончится завод. А сейчас она уже живая, просто приговоренная к смерти. Смертный приговор с отсрочкой на десять лет, а дворец — роскошная камера смертника. И оказалось что быть мертвой — легче, чем постоянно ожидать смерти. Все люди с момента рождения — обречены умереть, и так ли уж велика разница, знаешь ли ты свой день и час. Сегодня она не станет разговаривать с герцогом Квэ-Эро. Что может один смертник сказать другому? Потом все равно придется, это неизбежно, но не сегодня. Быть может, завтра ей станет легче, завтра она найдет в себе силы не смотреть, как в клепсидре медленно струится вода, перестанет отсчитывать удары сердца.

В дверь кабинета негромко, но уверенно постучали. Младший секретарь пришел за бумагами. Усердный молодой человек, весьма усердный, усердие просто струится из внимательных глаз, скользит в каждом жесте, а уж в голосе — разве что только из горла не выпрыгивает. Жаль его разочаровывать, но…

— Передайте господину Пасуашу, что завтра я жду его в кабинете с утренним докладом.

Секретарь поклонился так быстро, что даже наметанный глаз наместницы не успел заметить досаду на его лице. Она усмехнулась ему вослед: сделка есть сделка. Господин Пасуаш получит свою плату сполна, но и отработает эту плату до самой последней минуты.

C

Солнце светило только в первый день, следом зарядили дожди. Стук капель о стекло сливался в монотонный шум, похожий на гул прибоя. Его ни о чем не спрашивали, ни в чем не обвиняли, ничего не требовали. Прошло всего несколько дней, а ему уже казалось, что это — навечно. Четыре стены, маленькое окно и дождь, бесконечный дождь. Каждый раз вскидывался на шум открывающейся двери, но это всего лишь стражник приносил обед. Пока еще удерживался, не задавал вопросов, догадывался, что стражник не станет отвечать, но понимал — терпения хватит ненадолго.

За ним пришли на шестой день, ближе к вечеру. Вели по дворцовым коридорам, подавшиеся на пути придворные торопливо отступали, освобождая путь четверке стражников, окружившей герцога. Квейг не сразу понял, куда его ведут — канцелярии располагались в левом крыле, а они шли по центральному, поднялись наверх, здесь он никогда не был — на третьем этаже располагались личные покои наместницы и ее доверенных дам. Значит, наместница… Право же, он бы предпочел прямо сейчас на плаху. Не знал, что ей сказать, как посмотреть в глаза, теперь, когда нет места для сомнений, и уже неважно, как она могла лгать, убивать, ложиться в одну постель с Ванром Пасуашем. Она такая, какая есть, а он не может не любить и такую.

Энрисса ждала в своем кабинете, в чашке перед ней дымился карнэ, время от времени она подносила чашку к губам, и каждый раз отставляла обратно. Она любила освежающую горечь красноватого напитка, но сегодня привычный вкус раздражал вместо того, чтобы отгонять усталость. Стражники ввели заключенного в кабинет, и, отступив, стали вдоль стены, настороженно поглядывая на своего подопечного. Заковывать арестованного не приказывали, вот они и смотрели сейчас на его свободные руки так, словно герцог прямо с места кинется на наместницу и попробует задушить. Но нет, он стоял смирно, даже коротко поклонился, встретив ее взгляд. Энрисса жестом отослала стражу, охранники повиновались с видимой неохотой. Случись что — никто не станет слушать, что «ее величество сама приказала», с них три шкуры сдерут. Наместница подождала, пока последний стражник закроет за собой дверь, и только потом заговорила:

— Добрый вечер, герцог.

— Добрый вечер, ваше величество, — ответил он, и собственный голос показался Квейгу незнакомым.

После обмена приветствиями повисла тишина. Женщина в кресле и мужчина, стоящий перед ней, смотрели друг на друга. В этом свете серые глаза наместницы казались голубыми, словно вода в горном озере, а поверх спокойной голубизны тонкой дымкой раскинулся серый цвет, как прозрачная кромка льда у самого берега. Квейг все никак не мог отвести взгляд, всматривался в ее лицо, видел внезапно заострившиеся скулы, сжатую линию губ, угадывал россыпь морщинок вокруг глаз, умело скрытую пудрой, видел ее лицо, потускневшее и застывшее, видел, и никак не мог понять, что же случилось с этой женщиной, еще несколько месяцев назад — самой прекрасной женщиной в мире. Неужели это его вина? И все, что она сделала, в этот миг отступило назад: и черные флаги над замком Аэллин, и маленький гроб в семейной усыпальнице, и оставшийся сиротой Леар, и коротконогий Ванр Пасуаш, и даже потерянный взгляд Ивенны — все казалось ничтожным, когда он смотрел на ее лицо. Упасть на колени и просить, умолять о прощении — но разве это вернет погасший свет?

Герцог заставил себя отвести взгляд: нет, что бы ни случилось — не он причина. Ее кто-то ранил, ударил в самую сердцевину и не выдернул гарпун. И как другие истекают кровью — она истекла светом, оставив пустую оболочку. Свеча без фитиля — самый лучший белый воск, а никогда не будет гореть. А может быть, она сама изранила себя, не в силах усмирить больную совесть? Он не знал ответа. Он молча опустил голову, уставившись в пол.

Энрисса же негромко произнесла:

— Теперь, когда все закончилось, я просто хочу спросить вас: почему?

О, если бы на другие вопросы можно было ответить так же легко, как на этот:

— Я должен был защитить свою семью.

— Даже если ей ничего не угрожало? Поднимите голову, герцог, я хочу видеть ваше лицо. Я знаю, ваша жена считает, что я убила ее брата и племянника. Боится, что я убью и ее, ради книги. Знаю, что не могу доказать свою невиновность. Более того — я была готова убить. Но не убивала. Ваше право — верить мне или нет, — голос дрогнул, — я не убивала герцога Суэрсен и его жену. И, — голос дрогнул, на этот раз сильнее, — их мальчика. Я не смогла бы… даже ради блага империи.

И он снова смотрел в ее глаза, скованные серым льдом. И ему показалось, что там, в самой глубине, если приглядеться, можно заметить то ли отблеск, то ли искру былого огня. И ответить — «нет» — значит загасить эту слабую искру. Навсегда. И он ответил:

— Я верю вам, ваше величество, — и, произнося эти слова, все еще не в силах оторваться от ее взгляда, он осознал, что не лжет. Он верит ей, так же, как поверил Дойлу. Быть может он не всегда мог распознать ложь, но не мог не увидеть правду. И он повторил, уже без тени сомнения в голосе, — Верю. — И ее лицо просветлело, пусть все лишь на миг.

Энрисса вздохнула:

— Я отправила за вашей супругой в Квэ-Эро. Ее жизни ничто не угрожает, но книгу придется вернуть. Она ведь у нее, не так ли?

Квейг молчал. Он не знал, где теперь книга, и что Ивенна собирается с ней делать. Сам он без всяких сомнений бросил бы ее в огонь. У наместницы, должно быть, другие планы. Наместница и не ждала ответа, она продолжала:

— Вашим детям так же ничего не угрожает.

Он кивал, забыв и о детях, и о жене, нахмурившись, он пытался понять, что случилось, почему страхи Ивенны помешали ему думать и видеть? Все указывало на вину наместницы? Но почему, приехав в Сурем, он не посмотрел ей в глаза, вот как сейчас, кому и что хотел доказать? А наместница, словно понимая, что с ним происходит, избавила герцога от необходимости задавать вопросы:

— Ваши люди пока что заперты в казармах. Как только их лорды согласятся взять на себя ответственность за своих вассалов — я отправлю их по домам. Что же касается ваших союзников…

— Они не станут продолжать.

— От души надеюсь. Не хотелось бы заставлять других расплачиваться за вашу недоверчивость.

Квейг медленно кивнул, признавая справедливость упрека, и Энрисса пожалела о своих словах. Если уже бить безоружного — то сразу насмерть. И снова тишина. Она искала подходящие слова, и никак не могла найти, за одиннадцать лет на троне ей порой приходилось приговаривать к смерти, но ни разу — объявлять приговор в лицо приговоренному:

— Что же касается вас, герцог, мне жаль, но…

Он перебил ее, резко, почти гневно:

— Не надо жалеть! Не смейте!

Она медленно кивнула:

— Мне жаль не вас. Жаль того, что с вами уже никогда не случится. Жаль того, что могло бы быть. И жаль себя. Я слишком устала платить за чужие ошибки и заставлять расплачиваться других. Не знаю, жалеете ли вы о чем-либо.

— Только об одном. Что семь лет назад не сказал вам одну очень важную вещь. А теперь в этом нет никакого смысла. Я… — он махнул рукой, обрывая себя на полуслове, — просто хотел, чтобы вы знали.

Он подошел вплотную к Энриссе, наклонился, взял ее ладонь, удивившись, какая она теплая, поднес к губам на миг, чуть коснувшись пахнущей миндалем кожи, и вышел из кабинета.

Энрисса осталась сидеть в кресле, обхватив пальцами запястье, в глазах собирались слезы, она позволяла им прорисовывать бороздки в слое пудры, покрывающем щеки. Она наконец-то плакала.

CI

Вэрд Старнис, граф Виастро, славился своей обстоятельностью. Он даже читал медленно, тщательно всматриваясь в текст, часто останавливался на середине абзаца и, прикрыв глаза, обдумывал прочитанное. Зная за собой это обыкновение, граф всегда читал письма и деловые бумаги в одиночестве, отослав секретаря. Сегодня, вопреки всем привычкам, он быстро пробегал глазами по листам бумаги и откладывал их в сторону. Везде одно и то же — лорды выходили из игры. Граф понимал, что каждый из неудавшихся мятежников получил от наместницы такое же письмо, как и он, и последовал здравому смыслу. Ее величество мудро шла навстречу сокровенным желаниям своих беспокойных вассалов — каждый получил, что хотел. Не осталось повода для драки, да и драки-то как таковой не было. Вэрд ни в чем не мог упрекнуть внезапно взявшихся за ум союзников — он тоже приказал своим людям вернуться домой. Один только Арно бушевал, требовал собирать силы, идти на столицу, освободить Квейга, вышвырнуть наместницу из дворца. Бумага терпит самые безумные планы, к несчастью, только бумага. К счастью — при всем желании лорд Дарио не пойдет на Сурем с одной своей дружиной, а никто из бывших союзников его не поддержит. Арно придется вернуться домой и заняться своими границами — он и так забрал слишком много людей, и оставшиеся не могли сдерживать варваров, по странному совпадению устраивавших набеги на Инванос чуть ли не каждый день, при этом не обращая никакого внимания на соседнее Виастро. Вэрд покачал головой — он не верил ни в совпадения, ни в то, что варвары, наконец-то, научились читать карты. Не иначе как ее величество позаботилась, чтобы лорду Дарио было чем заняться и помимо мятежа. Нет, Арно ему тоже не в чем упрекнуть. А единственный человек, заслуживший его упреки, сейчас находится в столице, и, право же, ему и без того несладко.

Он с досадой отложил последнее письмо от Арно — долг долгом, а с лорда Дарио станется самолично явиться в столицу рыть подкоп под дворцовую тюрьму, раз уж дружину придется вернуть домой. Ложь во спасение, вернее — полуправда… кажется, только что он осуждал Квейга. Он написал ответ: что сегодня же выезжает в столицу, чтобы переговорить с наместницей, что все уладит на месте, и Арно должен вернуться в Инванос — наместница пощадит зачинщика только в том случае, если мятеж прекратится.

Вэрд вызвал управляющего — нужно было отдать распоряжения на время отъезда. В это время года на дорогу уйдет не меньше месяца. Он предпочел бы сначала заехать в Квэ-Эро, взять под защиту герцогиню Ивенну. Он опасался, что леди проявит куда меньше благоразумия, чем «мятежники», а учитывая, что дружина ее покойного брата исполнит любой приказ своей госпожи, пусть и сменившей фамилию… Ивенну следует держать за руки, вежливо, но твердо. Наместницу сейчас можно только просить, а если герцогиня хоть в чем-то похожа на своего брата — просить она не умеет. Никто из Аэллин не умеет, не приходилось. Они или берут силой, или ждут, пока отдадут по доброй воле. Самое странное — что обычно долго ждать не приходится. Но, к сожалению, Квэ-Эро еще дальше от Виастро, чем Сурем, вовремя не успеть. Нет, он поедет напрямую в столицу, один, без свиты, будет менять коней в пути, быть может, вместо месяца доберется за три недели. Граф в который раз пожалел, что Виастро так далеко от морских путей.

После разговора с управляющим граф зашел попрощаться с сыном — у мальчика как раз был урок фехтования. Вэрд постоял некоторое время во дворе, глядя, как его десятилетний наследник отрабатывает удары, смешно морща лоб, чтобы пот не щипал глаза. Вспомнил, как Арно жаловался на невестку: мол, дай ей волю, суровыми нитками бы мальчишку к юбке пришила. В восемь лет не знает, где у меча гарда! Впрочем, племянник Арно и впрямь казался болезненно-хрупким, унаследованная от матери красота Эльотоно казалась на его бледном лице и вовсе неземной, недаром говорили, что где-то в роду морских пиратов затесались эльфы. Он с удовлетворением посмотрел на своего сына — здоровый мальчишка, благодарение богам, от такого наследника никто не откажется. И все же, иногда он сожалел, что не женился второй раз. Один детский голос, пусть и звонкий, не может заполнить весь замок.

Три недели пути, три недели раздумий. Он и сам не понимал, почему для него так важно, чтобы наместница знала причину мятежа. У каждого из лордов был свой повод присоединиться к мятежникам, но видят боги — граф Виастро не искал выгоды. Он давно уже был встревожен происходящим: с каждым годом наместница мягко, незаметно, не нарушая законы империи, сосредотачивала в своих руках все больше и больше власти. Лорды поглупее просто не замечали, что происходит, а умные правители предпочитали не связываться. Граф ничего не имел против Энриссы Второй Златовласой, в отличие от предшественницы, она знала, что делает, его тревожила тенденция. Ни одна наместница не вечна, а избирает наместниц Высокий Совет. А в Высоком Совете из пяти голосов — три мага. Да, именно три, Хранитель ведь тоже маг, хоть и скромно именуется жрецом. И что же получается? Для чего Энрисса собирает власть, что сделают с ее наследием? Да что там в будущем, уже сейчас граф порой задавал себе вопрос, кто же, в конце концов, правит империей? Почему белые ведьмы получили право отправлять все обряды Эарнира вместо жрецов? Кто дал им право забирать в орден любую девочку, вне зависимости от рода? Почему орден Дейкар говорит на Высоком Совете об интересах ордена, но никогда — об интересах государства? И, самое наболевшее, кому нужна военная реформа? Да, граф Тейвор — племянник наместницы, но именно Дейкар выдвинул его на пост военачальника. А Ланлосса Айрэ, выигравшего войну, спешно отправили в отставку. И, как бы ни прогнил прежний граф Инхор, вот уже шестьсот лет наместница не пользовалась правом передачи графства другому роду. Если распустят графские и герцогские дружины, а к этому Тейвор и ведет, провинции останутся беззащитными, вся военная сила окажется в руках Высокого Совета, то есть, магов. Лорды утратят даже то немногое влияние, что у них еще осталось, и центр беззастенчиво сможет забирать из провинций последнее. Присоединяясь к восстанию, Вэрд не верил в победу, но не мог не уцепиться за единственный шанс уничтожить порочную систему, передающую власть в руки магов, раз уж невозможно уничтожить их самих. Не будет наместниц — не будет и выборов, не станет Высокого Совета.

Они проиграли. Граф Виастро не знал, что произошло в столице, но ни на минуту не поверил, что Квейг внезапно раскаялся и сдался, оставив своих людей на милость победителя. Там не обошлось без магов, и это тоже тревожный знак. Армия империи не в состоянии защитить даже королевский дворец, если наместнице пришлось просить о помощи магов. Похоже, единственное, что до сих пор держит империю на плаву — отсутствие настоящего врага. Но если у варваров появится вождь, который объединит племена или договорится с Кавдном, никто, кроме магов, не спасет великую и неделимую империю Анра. А если случится настоящий мятеж, то не спасут даже они. Вэрд был далек от мысли, что за двенадцать лет на троне наместница не заметила, что в Высоком Совете заправляют маги, он просто хотел понять, почему она не видит опасности, почему наливает все вино в один кувшин.

Три недели в седле, три недели дороги, три недели размышлений, день за ночью, ночь за днем. Он боялся не найти нужных слов.

CII

Какой бы короткой ни оказалась жизнь, человек успевает к ней привыкнуть. Но точно так же можно привыкнуть и к смерти. Все реже и реже эта мысль вызывала возмущение, гнев, страх. Она не считала дни, оставила в кабинете клепсидру и перестала вслушиваться в размеренный стук капель. Все шло, как и прежде… только вечерами кошачьими когтями впивалась в плечи усталость, а по утрам сжимала горло тошнота. Тошноту, в отличие от усталости, приходилось скрывать от придворных дам.

Ко всему привыкает человек: опустошенность и отчаянье, растянутая улыбка на потрескавшихся губах, все еще любимое, вопреки всему, ставшее чужим лицо… но страшнее всего — сожаление о том, чего не было.

Наместница слушала утренний доклад своего секретаря:

— Граф Виастро приехал в столицу и просит аудиенции?

— Да, ваше величество. И с ним приехала герцогиня Квэ-Эро. Они встретились по дороге.

— Сколько с ними людей?

— Граф приехал один, ваше величество, герцогиню сопровождает небольшой отряд, дворцовая гвардия Квэ-Эро.

Энрисса приподняла бровь — она была уверена, что герцогиню будут охранять суэрсенцы. Впрочем, Ивенна удивила ее не только выбором спутников. Сразу после ареста герцога наместница отправила в Квэ-Эро отряд с приказом препроводить герцогиню в столицу; о нет, ни в коем случае не арестовывать, просто вежливо пригласить. Однако ни герцогини, ни маленьких лордов в Квэ-Эро не оказалось, и никто не знал, куда они уехали. Точнее, знали, но не спешили говорить. Хотя, выбирать особо было не из чего — наверняка леди уехала в Суэрсен, а достать ее оттуда будет не так-то просто. Энрисса тогда только пожала плечами и решила оставить все как есть — оставшись вдовой, Ивенна поймет, что не сможет отсиживаться за стенами замка Аэллин всю жизнь. Но герцогиня приехала в Сурем, да еще и в сопровождении графа Виастро, одного из организаторов мятежа, наравне с лордом Дарио и герцогом Квэ-Эро. Энрисса вздохнула, помянув в уме недобрым словом покойного герцога Суэрсен — попробуй теперь отправь прознатчика в замок! Если Ивенна оставила сыновей в Суэрсене, Энрисса об этом не узнает. Но с тем же успехом она могла спрятать детей где угодно, хоть в Кавдне, хоть у варваров.

— Герцогиня тоже просит аудиенции?

— Да, ваше величество, и еще она подала прошение о свидании.

— Да, разумеется, но только после суда. Что же касается аудиенции — ей придется подождать несколько дней. Графа Виастро я приму завтра вечером. Пока же — пусть чувствует себя как дома. И проследите, чтобы он не встретился с Тейвором. Боюсь, что на этот раз он назовет его дураком прилюдно, — наместница вздохнула, — Граф Инхор все еще не уехал?

Ванр покачал головой:

— Нет, ваше величество, и не собирается.

Энрисса кивнула. Весь этот месяц Ванр был подчеркнуто почтителен, но ни разу не посмотрел ей в глаза. Иногда ей казалось, что она взвоет, если еще раз услышит от него: «как будет угодно вашему величеству»! Но она продолжала держать его при себе, словно проверяя, по-прежнему ли его присутствие причиняет ей боль. И, похоже, Ланлосс Айрэ следовал ее примеру — он мог уехать в любой день, забрав и дочь, и любовницу. Впрочем, любовница скоро должна была стать женой — оказалось, что Резиалия умудрилась сходить на сторону. Но чтобы развестись, граф должен был вернуться в Инхор и подать на развод, а вместо этого — жил при дворе, мрачно подпирал стену на вечерних приемах, не обращая внимания на болтовню придворных. Энрисса старалась не встречаться с ним взглядом, понимала, что генерал не уедет до приговора. Судебный процесс подходил к концу — еще несколько дней, и придется решать. Решать, несмотря на то, что закон знал только одно наказание за государственную измену. Она не хотела думать об этом сейчас и с жалостью смотрела вслед генералу, понимая, что в отличие от нее, он даже не может найти спасение в ежедневной рутине. Она бы приказала Ланлоссу вернуться в Инхор, но знала — тот не уедет. Будет ждать, каждый вечер появляться в приемной зале, молчаливым напоминанием: вы обещали проявить снисхождение. Как будто Энрисса сможет забыть хоть одно слово, сказанное в ту ночь. Она боялась только, что снисхождение порой имеет мало общего с милосердием.

* * *

Оказавшись, наконец, в гостевых покоях королевского дворца, граф Виастро мечтал только об одном — выспаться. Но сначала нужно было проследить, как и где разместили герцогиню Квэ-Эро, подать в канцелярию прошения, успокоить Ивенну — она старалась ничем не выказывать своего страха, ни словом, ни жестом, но в ее глазах он читал ожидание смерти. Они встретились по дороге, за неделю езды до Сурема. Он неожиданно натолкнулся на небольшой отряд герцогини, дальше уже поехали вместе. Граф пытался выяснить, что Ивенна будет делать в столице, герцогиня отмалчивалась, спрашивал, где дети — отвечала, что в безопасном месте, пытался как-то разговорить — но все слова разбивались о стену вежливого безразличия. Вроде бы тебя слышат, отвечают, но чувствуешь себя, словно идешь по тонкому льду, вот-вот он проломится под тобой, а собеседник, досадливо дернув уголком губ, пройдет мимо, даже не обернувшись. Такой взгляд частенько бывал у Иннуона, и глядя на тонкую фигуру Ивенны в мужском дорожном платье, он порой не мог отделаться от наваждения, что рядом с ним едет покойный герцог. Граф тяжело вздохнул — что бы Ивенна ни задумала, помешать — не в его власти, говорить с наместницей она будет без свидетелей.

Он уже присел на кровать и стащил один сапог, когда в дверь постучали. Вошедший слуга поклонился так низко, что невозможно было разглядеть выражение его лица, но в голосе, мазком на холсте, проступила масленность:

— Ваша светлость, там к вам дама.

Граф с раздраженным вздохом потянулся за сапогом:

— Пусть войдет, — кто бы ни была эта дама, не подвергать же ее допросу с пристрастием через слугу. Тем более, что дворцовые слуги, на его взгляд, были непростительно распущенны. Похоже, он чего-то не понимал в столичных нравах, но не собирался их менять за то краткое время, что пребудет при дворе.

Слуга вышел в приемную, отворил дверь, и граф мог позволить себе брезгливо сморщиться, услышав, как мерзавец, чуть ли не причмокивая, приглашает женщину:

— Просим, сударыня, граф к вам сейчас выйдет.

Значит, к нему пришла не Ивенна. С герцогиней Квэ-Эро лакей не посмел бы так разговаривать, будь ее муж хоть трижды изменник. Он встал, торопливо пригладил волосы, застегнул верхнюю пряжку на камзоле и вышел в приемную. Дама стояла у двери застывшим изваянием, тяжелые складки черного платья только сильнее подчеркивали светлый мрамор кожи. Он склонил голову в вежливом приветствии и показал гостье на кресло:

— Прошу вас, сударыня, присаживайтесь. Боюсь, что не имею чести быть представленным вам.

Теперь, когда незнакомка оказалась в освещенном круге, он мог рассмотреть ее как следует, хотя и старался сделать это незаметно: нет, он точно никогда не видел эту женщину, точнее, совсем молоденькую девушку. Все в ней казалось неправильным: одета как замужняя дама, а обручального кольца на руке нет, платье, хоть он и не особо разбирался в придворных фасонах, больше под стать богатой купчихе, а черты лица и точеные запястья в облачке кружев выдают породу. В любом случае — замужем она или нет, знатная дама или простая горожанка, она должна понимать, что молодые женщины не приходят по ночам к одиноким мужчинам, если хоть сколько-то дорожат своей репутацией. Тем более в королевском дворце, где одной неосторожной улыбки порой достаточно, чтобы навсегда утратить доброе имя.

Она прошла в центр комнаты, остановилась перед письменным столом, но осталась стоять, глядя графу прямо в глаза, ей даже не пришлось поднимать взгляд, они оказались одного роста:

— Меня некому вам представить, граф, как полагается по этикету.

Граф с пониманием кивнул — думать об этикете и впрямь уже было поздновато. Как в прямом, так и в переносном смысле — дворцовые часы недавно пробили полночь. Девушка сцепила руки в замок, словно собираясь с силами, и продолжила:

— Я Риэста Эльотоно.

— Миледи? — Граф не сумел сдержать удивление.

Насколько он знал, все сестры герцога Квэ-Эро были замужем, и ни одна из них не вышла за кузена. Риэста никак не могла сохранить родовое имя, а для замужней дамы воспользоваться девичьей фамилией означало оскорбить супруга. Но фамильное сходство было несомненно: те же самые темно-синие глаза, что кажутся черными, пока прямо в них не заглянет пламя или солнечный луч, изящной лепки высокие скулы, светлые волосы, твердый рисунок губ, и, самое главное, знакомое выражение лица. Доверчивая мягкость, силой запрятанная под маску твердой уверенности.

Девушка отмахнулась от незаданного вопроса:

— Это не имеет никакого значения. Мой муж… я ушла от него. — Коротко и ясно, закрывая тему, и тут же к делу. — Я должна поговорить с вами, граф, это очень важно.

Он смотрел не на ее лицо, спокойное, под стать голосу — похоже, девочка прошла суровую школу, а на руки — казалось, нет в мире силы, способной расцепить сжатые пальцы:

— Конечно, миледи, прошу вас, сядьте, — он подвинул ей кресло чуть ли не под ноги, рискуя придавить юбку. Она села, так и не расцепив рук, не отведя взгляда от его лица. Теперь свеча оказалась за ее спиной, и платиновые волосы окружили голову девушки сверкающей паутиной, похожей на серебряные ореолы вокруг магов на старинных фресках. Он сел напротив, постарался придать лицу самое располагающее к откровенному разговору выражение — проклятье, сколько же ей лет? На вид так больше шестнадцати не дашь, а смотрит как седая старуха, доживающая свои дни у неласковой невестки. И что значит: ушла от мужа? Кто о ней теперь позаботится?

— Через три дня суд объявит приговор. Я знаю, что вы тоже участвовали в мятеже, все знают. И не только вы. Почти все лорды так или иначе виновны. А отвечать будет один. Это несправедливо, — она говорила тихо, не повышая голоса, четко выговаривая каждое слово, медленно, словно опасаясь, что не выдержит и сорвется в крик.

— Я приехал, чтобы просить ее величество проявить снисхождение, — но он и сам понимал, как фальшиво звучат для нее его слова.

— Она ничего не станет делать. Даже если захочет — не сможет, она сама сказала. Кого-то ведь нужно наказать, чтобы другие запомнили.

— Это вам сказала наместница?

— Нет, она просто сказала, что не может отпустить.

— Я понимаю, но миледи, что я еще могу сделать? Все, что в моих силах — просить. И я буду просить, хотя, поверьте, не привык.

— Это не поможет. Я думала, весь этот месяц думала, хотела устроить побег — но это невозможно. А сейчас уже слишком поздно. Есть только один способ — наместница простила всех остальных мятежников, она ведь не может казнить всех сразу. Вы ведь не пленник, а гость. Я не в свите наместницы, но при дворе все про всех знают. Вам позволят самому набрать новый военный гарнизон в Виастро, за счет империи, и отдадут под ваше командование на десять лет. Молодому герцогу Астрину обещали в жены племянницу наместницы, и так с каждым. Каждого купили.

— Да при чем здесь гарнизон? Нет никакой купли-продажи! Просто раньше у нас был шанс — теперь нет. Драться дальше — зря проливать кровь. Мы проиграли.

— Проще всего сказать: «мы проиграли», когда не вам идти на плаху! — Она все-таки сорвалась.

— Я попытаюсь убедить наместницу ограничиться изгнанием.

— Его казнят, потому что он один.

— Вы бы предпочли, чтобы казнили еще кого-нибудь? Например, меня? Не понимаю, чем это поможет вашему брату. Но если поможет — то, право же, я готов.

Она на секунду прикрыла глаза, успокаиваясь:

— Нет, я не хочу, чтобы вас казнили, простите. Я хочу, чтобы простили всех. Если все мятежники скажут, что виноваты в равной степени, наместница не сможет наказать только одного, но не сможет и наказать всех. Не то останется вообще без лордов.

Она смотрела на него с такой надеждой: правда же, замечательно придумано! Бедная девочка и впрямь любит брата. И это несмотря на неудачное замужество. Лучше бы Квейг повнимательнее следил, за кого отдает своих сестер, чем в одиночку штурмовал королевские дворцы!

— Миледи… Риэста…

— Вы боитесь?

— Нет. Но я — один. И кроме меня на ваш план согласятся от силы двое.

— Но ведь это уже шанс!

— Нет, — проклятье, не объяснять же ей все политические тонкости.

Одно дело сменить герцога в мирном Квэ-Эро, а другое — оставить без лордов приграничные провинции. Он может писать одно признание за другим — наместница прочтет, укоризненно покачает головой и милостиво простит. Обязав этой милостью сильнее, чем всей имперской армией вместе взятой. Если бы все мятежники признали свою вину и настаивали на суде, что-то еще могло получиться, но у всех семьи и земли. И Квейг это прекрасно понимал, потому и пошел один. Вэрд чувствовал себя последним подлецом, ох, насколько же легче было бы ожидать казни под замком, чем смотреть, как бедная девочка расшибается о непробиваемую стену.

Она резко поднялась:

— Вы просто трус!

— И вы жалеете, что не можете вызвать меня на дуэль, — устало закончил он за нее фразу.

— Вас всех! Вы все спрятались за одну спину! Получили, что хотели и разбежались по углам!

— Проклятье! Ваш брат никому не сказал, что идет на Сурем! Если бы я знал — я был бы с ним! И не слушал бы сейчас ваши упреки!

Теперь они кричали друг на друга, граф чувствовал, как горят щеки, первый раз за последние тридцать лет. Спрятался за чужую спину… и ведь не возразишь, и не исправишь, И какого Ареда он оправдывается, опять сваливает все на ту же самую спину, за которой спрятался. Коварная частица «бы» — он был бы там, но оказался здесь. Вэрд успокоился, как раз вовремя, у Риэсты опасно дрожали губы — еще чуть-чуть — и заплачет, а потом не простит себе слабости перед лицом труса и подлеца:

— Простите мою несдержанность, миледи. Я еще раз обещаю, что сделаю все, что в моих силах.

Он встал, и чтобы дать ей понять, что разговор закончен, и чтобы не видеть ее лицо, она тоже поднялась, направилась к двери:

— Подождите. Я провожу вас, — он сам не знал, зачем вызвался.

Да, знатной даме не положено ходить одной ночью по дворцу, хотя это и безопасно, но ведь пришла же она сюда сама — может точно так же и уйти. Но что-то мешало просто закрыть за ней дверь и постараться забыть об этом разговоре. Он не понимал, зачем вызвался в провожатые, она же не знала, почему согласилась, не знала, почему идет рядом с человеком, которого только что назвала мерзавцем. Они молча шли по дворцовым коридорам, она — чуть впереди, он — на шаг сзади, и с каждым шагом справедливый гнев в ее душе уступал место сожалению, потеснившему отчаянье. За свое короткое замужество Риэста научилась узнавать боль в чужом взгляде. Она больно ударила этого человека, и, быть может, незаслуженно, но не стала извиняться. Пусть хотя бы в эту ночь будет тяжело не только ей!

Граф Виастро медленно возвращался к себе. Во дворце еще не спали — наместница предпочитала ложиться рано, но увеселения продолжались и после ее ухода. Из бального зала доносилась музыка. Спать не хотелось, понимал — не заснет, будет всю ночь ворочаться на мятых простынях, то и дело переворачивая на другую сторону нагревшуюся подушку, но еще меньше хотелось кого-нибудь видеть. Он просто брел по дворцу наугад, не зная, куда приведет его очередной поворот, пока не оказался на широком балконе, нависающем над дворцовым парком. У фигурной решетки кто-то стоял, издали силуэт показался смутно знакомым, он подошел ближе и узнал Ланлосса Айрэ:

— Ваше сиятельство, — сухо поздоровался граф. Он всегда относился к генералу Айрэ с уважением, понимал, что бывший военачальник — прежде всего человек долга, но ничего не мог с собой поделать. Он верил, что когда честь противоречит долгу — следует выбирать честь, Ланлосс же выбрал долг. Вэрд уже знал, что никто иной, как генерал Айрэ выходил к мятежникам с предложением сдаться, и сразу после этого разговора герцог внезапно раскаялся. Если кто и знал, что там случилось на самом деле — это Ланлосс Айрэ, и, хотя Вэрд не надеялся, что генерал расскажет все, как было, считал, что должен хотя бы спросить.

Ланлосс медленно повернулся, и, подойдя ближе, Вэрд понял, почему генерал так прильнул к решетке — он был попросту пьян, пьян настолько, что не мог держаться на ногах без опоры, пустая бутылка стояла на перилах, судя по всему — не первая за этот вечер. Но Вэрда граф Инхор все-таки узнал, и речь его не утратила связности, просто он с преувеличенной тщательностью выговаривал слова, словно боялся оговориться:

— Ааа, Старнис, вы. Я слышал, что вы приехали, днем. Вместе с герцогиней.

Вэрд подошел ближе — за три года военной компании он ни разу не видел генерала не то что пьяным, но и даже выпившим, Ланлосс Айрэ всегда считал, что вино и победа — несовместимы. Неужели ему довелось проиграть?

— Да.

— Как она?

— Плохо.

— Да, плохо, — кивнул Ланлосс, — сейчас всем плохо. — Он махнул рукой, показывая на парк, но тут же снова вцепился в решетку. — Вон там они и стояли. В парке. Хороший план, с самого начала хороший. Я сказал ему, что он хорошо шел. Они бы взяли дворец, Старнис, взяли. Тейвор — дурак. Впрочем, вы ему об этом уже говорили.

— Что случилось?

— Это все пояс, проклятый пояс. Он как змея, только не шипит, лязгает пряжкой. Пояс отчаянья! Они бы взяли дворец! А это конец всему. Конец империи. Я не мог иначе, а теперь не могу уехать, жду. Я должен видеть все до конца. — Он с удивлением уставился на свою ладонь, потом протянул ее Вэрду, — Видите? Крови нет. Все выгорело. Сила Лаара подчиняет и захватывает. Проклятые маги! Я никогда не проигрывал, никогда! Какая разница, меч или магия? Главное ведь — победить.

— Да, никогда, — Вэрд слушал, уже начиная понимать, что произошло, но отказываясь в это поверить.

— А сейчас я не знаю, победа это, или поражение. Но он бы взял дворец! И все равно бы погиб! Все равно! Одна жизнь, или тысячи тысяч? Всего-то и было нужно, что пояс и немного крови. Моей крови. Всем им нужна моя кровь.

И непобедимый генерал Айрэ медленно сполз вниз, все еще цепляясь за решетку. Вэрд наклонился, ухватил его под плечи, поднял на ноги, затем поволок по коридору, генерал едва передвигал ноги, все повторял про кровь, про цену, про победу и силу, называл магистра Илану — змеей, а пояс — удавкой. Граф дотащил Ланлосса до ближайшего диванчика в одном из многочисленных салонов, уложил. Подумал, стоит ли позвать слугу — решил, что не нужно. Иначе завтра весь дворец будет знать, что Ланлосс Айрэ ушел в запой. Но и оставаться с притихшим генералом он не хотел, после того, что услышал — тем более. Боги великие, до чего же гнусно! Мало того, что подлость — так еще и чужими руками. Вэрд осторожно прикрыл за собой дверь. Хорошо бы с утра генерал не вспомнил, с кем и о чем разговаривал на балконе, если, конечно, это можно назвать разговором.

CIII

Наместница не хотела разговаривать с графом Виастро. Право же, господину мятежнику стоило бы сидеть дома и не появляться в столице ближайшие десять лет. Увы, граф Виастро отличался принципиальностью, потому и ожидал сейчас аудиенции в приемной. Вопреки общепринятому мнению тяжелее всего сражаться именно с честными людьми, слишком уж откровенно они подставляются под удар. Даже странно, что графа не оказалось среди штурмующих… наверное, герцог Квэ-Эро тоже знал об этой слабости честных людей. Но граф должен понимать, что столь запоздалое раскаянье заинтересует разве что жреца Келиана, а наместница уже приняла решение и предпочла бы избавить и себя, и собеседника от пары неприятных минут: Виастро будет просить, а просить он не привык и не умеет. Но если ничего нельзя изменить — то лучше не откладывать. Одно хорошо — можно не рисовать на лице приветливую улыбку.

Последний раз граф был в Суреме около года назад, как раз тогда Тейвор с его реформой добрался до Виастро, и, устав бороться с оригинальными новшествами на месте, Вэрд решил побеседовать с реформатором лично. Этот год не прошел для наместницы бесследно — она не то, чтобы постарела, но как-то осунулась, поблекла. Женщина, сидевшая в кресле, все еще была красива, но уже никто не назвал бы ее молодой. Казалось, наместница вовсе утратила возраст — ей с равным успехом могло быть и тридцать, и пятьдесят, а под беспристрастным ровным взглядом пропадало всякое желание задавать вопросы.

— Ваше величество, — медленный поклон.

— Приветствую вас, граф Виастро, — голос нарочито сух.

— Ваше величество, я приехал в столицу, потому что не мог остаться в стороне.

Наместница не спешила придти ему на выручку — пусть подбирает слова сам. В стороне нужно было оставаться раньше. Граф продолжал:

— Я понимаю, что закон знает только одну кару за государственную измену — смерть, но все же, я бы хотел просить ваше величество…

— Проявить снисхождение, — перебила его наместница, не сумев скрыть раздражения в голосе.

— Именно так, учитывая все обстоятельства дела и лояльность рода Эльотоно, можно не сомневаться, что изгнание будет достаточным наказанием.

Энрисса сохранила бесстрастное выражение лица, но почувствовала, как нарастает гнев. Проклятье! Просит о пощаде если не для друга, то для союзника, словно манифест зачитывает!

— Суд несомненно учтет ваши соображения, граф.

— Но королевское помилование — ваша прерогатива. Вы вправе карать и миловать.

— Граф, всех, кого было можно, я уже пощадила. Кому, как не вам знать об этом.

Вэрд помолчал некоторое время — он и сам не верил, что его заступничество возымеет результат, но Энрисса поразила его сухостью и безразличием. Даже во взгляде ни капли сожаления. Он ошибся в этой женщине, но не останавливаться же на полдороги.

— Ваше величество, если ничего нельзя сделать, то я прошу позволить взять под опеку сыновей герцога. После суда. А также позаботиться о герцогине.

Об опеке над детьми Энрисса еще не думала, и уж тем более не собиралась решать этот вопрос здесь и сейчас. Слово «опека» вообще вызывало у нее несколько нервную реакцию. Но граф предложил не худший вариант — Виастро достаточно далеко от Квэ-Эро.

— Я обдумаю ваше предложение, граф. В любом случае — семья герцога Квэ-Эро за него не в ответе, — «по крайней мере, дети», — додумала она уже про себя.

Энрисса с некоторым мрачным удовлетворением ожидала беседы с герцогиней Квэ-Эро. Если леди Ивенна до сих пор еще не поняла, что погубила мужа — наместница с удовольствием ей это объяснит. И граф Виастро может не волноваться — с головы Ивенны волос не упадет. Пусть живет долго и… как сможет. Но как же бесконечно долго тянется этот разговор, прошло от силы десять минут, а словно десять часов. А граф все стоит немым укором, и даже по лицу видно — подбирает слова. Ну что еще? Уже обо всем ведь попросил!

А Вэрд все всматривался в лицо наместницы, пытаясь разобраться — это удачная маска, или ей действительно все равно? Или же она считает, что Квейг главный зачинщик, а остальные лорды просто решили под шумок урвать кусок полакомней? Но не может наместница думать так же, как отчаявшаяся Риэста! Она должна понимать, что на бунт идут от полной безнадежности. Или же по не менее безнадежной глупости.

— Ваше величество, я не хочу, чтобы вся вина за случившееся оказалась на герцоге Квэ-Эро.

— Вы хотите к нему присоединиться? — Устало поинтересовалась наместница.

— Я хочу объяснить, что произошло.

— Хорошо, объясняйте, — она приготовилась выслушать очередную тираду о вреде военной реформы вообще, и на территории отдельно взятого графства Виастро в частности.

— Я долго размышлял об этом, ваше величество, поначалу все казалось случайными совпадениями, да и подвергать сомнению мудрость короля Элиана как-то не приходилось.

Энрисса чуть шевельнула бровью — она подозревала, что соратники герцога Квэ-Эро ознакомились с таинственной книгой. Граф Виастро подтвердил ее догадку, тем паче нужно получить оригинал. Без книги все это пустые сплетни, к тому же еще и опасные — закон об оскорблении короля никто не отменял, смертную казнь за его нарушение — тоже. А сомневаться в существовании его каменного величества — что может быть оскорбительнее?

— Вас никогда не удивляло, что из пяти голосов в Высоком Совете — три у магов. Хорошо, пускай даже два. Но ведь Высокий Совет избирает наместницу.

— Это известно даже детям, — Энрисса не желала говорить о магах.

— Именно так, но они определяют, кто будет править страной! И они же заседают в Высоком Совете! И они же имеют право одобрить или не одобрить военачальника, а это еще один голос. Разве не орден Дейкар выдвинул графа Тейвора? До сих пор они, по крайней мере, не трогали армию. Теперь же армии считай что нет, королевский дворец и тот нельзя защитить без магов! А скоро и провинции постигнет та же участь!

Граф говорил дальше, но Энрисса уже не слышала его слов, воспоминания вдавили ее в спинку кресла, кабинет снова заполнился призраками, теми самыми, которых она так долго выгоняла прочь, в ушах глухими ударами застучало то ли сердце, то ли это капли в клепсидре снова обрели голос.

— Господа магистры, корона нуждается в ваших услугах, — да, именно так положено обращаться к магам — не в службе, в услугах. Первое — долг, второе — товар. За оказанные услуги всегда приходится платить. И никакая плата не покажется чрезмерной. Она не хочет крови, и она должна сохранить империю. Если мятежники сейчас возьмут дворец — империи конец, начнется драка за власть. И прекраснодушных дураков, ввязавшихся не в свое дело, сметут в первую очередь.

Магистр Илана стоит боком к окну, в свете лампы ее силуэт четко вырисовывается на черном фоне. Ир сидит в кресле, алая роба костром полыхает в янтарном обрамлении. Белая ведьма молчит, холеные пальцы перебирают звенья серебряной цепочки, свисающей с пояса. Ир медленно качает головой:

— Ваше величество, вы — в ответе за империю, мы же — за будущее.

И она уже понимает, что последует дальше, письмо Эратоса разворачивается перед глазами, буквы сходят с листа, возникают в пустоте, она видит их из-под полуопущенных ресниц. Закрывает глаза — но буквы проступают на внутренней поверхности век: «согласно предсказанию, наместница, которая придет после Вас — станет последней наместницей и второй королевой. И девочка, которой это предначертано, уже родилась. Вы понимаете, что в тот самый момент, когда она появилась на свет, орден приговорил Вас к смерти». И сейчас она услышит приговор.

— Будущее мира зависит от будущего империи! — Она смотрит в глаза огненному магу. И снова строчка из письма: «не меньше пятнадцати, не больше двадцати»… но прошло уже почти пять лет.

— И мы готовы сохранить империю. Но за плату.

Голос Иланы напоминает шелест змеиного тела по опавшей листве:

— Вам лучше согласиться, ваше величество. Подумайте о ребенке. Дворец вы, возможно, удержите и без нас, но что дальше?

Она не понимает, искренне не понимает, почему они разговаривают с ней, всемогущие маги, словом и жестом изменяющие ткань мира. Почему бы не подождать десять лет? Она ведь все равно не может защитить себя. Ир, словно прочитав мысли, любезно объясняет:

— Нет смысла брать силой то, что отдадут по доброй воле. Орден Дейкар, так же, как орден Алеон, искренне уважает ваше величество. Право же, я не могу припомнить ни одной наместницы, равной вам. Несомненная прозорливость богов поставила вас предпоследней, империю ждут великие потрясения, и вы сможете подготовить ее к ним. Но именно ваша мудрость и делает вас опасной. Мы не можем рисковать. Особенно учитывая глубину ваших познаний.

И снова тихий шелест:

— У вас останется десять лет. Десять лет покоя, десять лет, чтобы растить ребенка, родится замечательный здоровый мальчик, если вы не станете упрямиться. Десять лет, чтобы быть счастливой, а потом заснуть и не проснуться, в расцвете сил, обманув саму смерть. Ни боли, ни слабости, ни страха, десять лет — многие люди были бы счастливы получить такой дар.

Зрачки мага Дейкар полыхали багряным пламенем:

— Вы спасете империю от братоубийственной войны, вы спасете мир от Проклятого.

Их голоса сливаются в один, в тревожный гул, разрывающий уши. Все переплелось в чудовищном клубке: ребенок, здоровый мальчик, если ничего не помешает, а проклятой ведьме достаточно просто поднять бровь, и мальчик никогда не появится на свет, Ванр, самое родное лицо, внезапно рассыпавшееся трухой: «заче-е-ем?!» и скинуты маски, конец представленью, нужно поаплодировать актеру — восемь лет великолепной игры, но не поднимаются руки, ладонь прилипает к ладони. А там, за стенами дворца — златовласый герцог, разучившийся краснеть. И он больше не верит ей. Трубят сигнальные трубы. За окном — война. И она выпрямляется в кресле:

— Я согласна.

И ведьма протягивает хрустальный бокал, соткавшийся из кусочка тумана, кажется, что в бокале ничего нет, но это вода, такая же прозрачная, как стекло:

— Выпейте.

Она пьет, ни о чем не спрашивая, не желая знать, но палач любезно разъясняет:

— Это первая часть яда, сама по себе — совершенно безвредна. Точно так же безвредна и его вторая половина. Но соединившись воедино они отправляют в посмертие. Разумеется, без магии подобный яд невозможен — компонент должен удерживаться в теле годами, но не думаю, что вас интересуют подробности. Это своего рода залог.

Как будто она могла бы спастись, словно есть куда бежать. Пустой бокал тает в ее пальцах, и сквозь туман пробивается встревоженный мужской голос:

— Ваше величество! Что с вами? Очнитесь! — И в лицо плещет холодная вода.

Энрисса открыла глаза, с мокрых ресниц стекали капли, над ней с пустым стаканом стоял граф Виастро, по столу растекалось мокрое пятно, впитываясь в бумаги. Граф стоял совсем рядом, встревоженный, ничего не понимающий, готовый помочь. От нахлынувшей ярости она едва могла дышать: он посмел заговорить с ней о магах! Из-за него, из-за таких, как он, она попала в эту ловушку, из-за него ей осталось жить десять лет, из-за него она не увидит, каким вырастет ее сын! И уже не имеет значения, что граф Виастро — один из многих, что не он зачинщик, что он хотел как лучше. Граф отступил на шаг в сторону, с тревогой всматриваясь в ее лицо:

— Если вы позволите, я прикажу позвать вашего лекаря.

— Не стоит, — голос чуть дрожит от пережавшего горло гнева, — я подумала над вашими словами. Действительно, несправедливо, что во всем виноват один герцог Квэ-Эро. Вы арестованы, граф. — Она нажала на звонок, вызывая стражу.

На лице Вэрда растерянность сменяется недоумением, и он, поклонившись наместнице, выходит следом за стражником. Энрисса смотрит на закрывшуюся за ними дверь. Боль понемногу отступает, гнев уже не мешает дышать. Но она не отменит приказ. Слишком близко он подошел.

CIV

Известие об аресте графа Виастро разнеслось по дворцу молниеносно, придворные тихо перешептывались, вторые и третьи сыновья лордов спешно писали отцам и братьям в провинцию. Тут же разошелся слух, что наместница вызвала графа в столицу подложным письмом, и эта же участь ожидает остальных мятежников. Говорили, что процесс над герцогом Квэ-Эро нарочно затягивают, чтобы успеть выманить его соучастников и развесить по стенам все шкуры сразу. Чиновники недоуменно пожимали плечами, в судебной канцелярии спешно подготавливали дело, благо виновность графа не вызывала никаких сомнений. Наместница не вышла к вечернему приему, отменила министерские доклады, фрейлины прятали заплаканные глаза за веерами — ее величество дала волю дурному настроению. Даже Ванр не понимал, что произошло. Энрисса холодно приказала ему проследить за подготовкой обвинительного акта, и выражение ее лица ясно говорило, что графству Виастро в скором времени понадобится опекун. До объявления приговора оставалось три дня.

Тем временем положение Риэсты во дворце оказалось весьма двойственным. Как госпожа Арейно она считалась родственницей наместницы, пусть и дальней, как леди Эльотоно — сестрой мятежника. У придворных все не получалось совместить несовместимое и понять, как обращаться с молодой женщиной, волей наместницы задержавшейся при дворе. А посему они предпочитали не обращаться никак, хотя мужчины и не могли удержаться от долгого оценивающего взгляда, когда она проходила мимо. Риэста, в свою очередь, избегала шумных сборищ — гуляла по парку или оставалась в гостевых покоях. Поэтому про арест графа Виастро она узнала чуть ли не последней, уже под вечер, случайно услышав, как служанка взахлеб делилась с садовником новостями. Забыв про все правила приличия, она подозвала девушку к себе, и та, задрав острый носик от важности — надо же, знатная дама расспрашивает, это вам не на кухне сплетничать, с радостью рассказала все, что знала. Мол, вызвала ее величество по доброте душевной графа-разбойника в столицу, попенять, чтоб раскаялся, а тот ей дерзостей наговорил, вот его и арестовали, и голову отрубят, и поделом. А еще, — тут девушка понизила голос, — говорят, что граф ее величество убить пытался — схватил со стола кувшин с водой и по голове ударил, да боги не допустили — рука соскользнула. А кувшин — вдребезги, все водой залилось, тут стража на шум и прибежала. Ее сестра гуляет со стражником, сам он в тот день не дежурил, но его друг своими глазами видел, что ее величество насквозь промокла. А теперь ее величество болеет, никого видеть не хочет, весь день из своих покоев не выходила. И как только таких негодяев земля носит, а ведь еще граф! Она точно на казнь смотреть пойдет, и ни капельки жалко не будет!

Риэста оборвала горячую речь служанки серебряной монеткой и отпустила девушку. Вчера она назвала его трусом, а теперь он умрет, потому что она потребовала его смерти. Пошел дождь, настоящий весенний ливень, но она не поднялась со скамейки, сидела, невидящим взглядом уставившись на водяную стену. Над шпилями танцевали молнии. Кто дал ей право судить графа? Уж точно не брат; он осадил замок один — чтобы не подставлять под удар других. Он хотел защитить того самого графа Виастро, которого она толкнула умирать. Голос совести не умолкал, не оставлял путей к отступлению: даже не ради брата, ради себя — тебе больно терять его! Ты ведь не подумала, хочет ли он, чтобы его спасали такой ценой. Кричи теперь, не кричи — два человека умрут там, где должен был погибнуть один. Этот голос не пощадит. Даже если она успеет попросить у графа прощения — с этим придется жить, нет, не жить, доживать, каждый день проклиная себя за те слова: «Вы трус, и спрятались за чужую спину!»

Осталось всего три дня до приговора, за это время она должна что-нибудь придумать… Из дворцовой тюрьмы не убежишь, вернее, она не сможет устроить побег — ни денег, ни связей, ни убежища, если побег чудом удастся. И никто не захочет помочь, более того, она даже просить о помощи не имеет права! Одно дело, когда сестра просит за брата, другое — когда замужняя женщина пытается спасти постороннего мужчину.

Платье промокло насквозь, облепило застывшую кожу, намокшие волосы казались нестерпимо тяжелыми. Вода текла по лицу… как у наместницы, вспомнила она дурацкую сплетню. Будто бы мало того, что человеку — умирать через три дня, так еще обязательно нужно смешать с грязью.

Она пойдет к Энриссе. Наместница говорила, что хочет помочь, но не может отпустить Квейга. Но ведь граф Виастро — не Квейг. Кто-то должен ответить, но кто-то один, зачем же двое? Одного наместница может пощадить.

И — внезапная дрожь сводит лопатки: одного она сможет пощадить. Но ведь тогда можно снова просить за брата! На этот раз наместница может согласиться. Риэста с отчаяньем бьет кулаком по скользкому дереву сиденья, раз, другой, третий, не чувствуя боли. Как тут можно выбирать? Годы, залитые солнцем, сильные руки, подхватывающие на лестнице, подбрасывающие вверх, искрящееся мелководье и те же самые руки удерживают на воде, кавднские колокольчики — долгожданный подарок, косы звенят при каждом шаге, цикада в перевернутой чашке, сказка про девочку, что нашла упавшую звезду. А на другой чаше — один разговор в очерченном свечой круге, одна фраза: «Если это может помочь вашему брату — я готов».

Стемнело, дождь затих, молнии давно погасли, дворцовые окна переливались огнями. Она пойдет к наместнице, она будет просить. Просить… за кого?

CV

Ожидание медленно убивало. Ивенне оно представлялось бесформенным чудовищем с белоснежными клыками, с каждым часом ей все труднее было отдавать себя в его власть и терпеливо сидеть в гостевых покоях, дожидаясь пока наместница соблаговолит принять герцогиню Квэ-Эро. Наместница не спешила, за Ивенной пришли в последний вечер, накануне суда и вынесения приговора. Ивенна заставила себя увидеть в этом хороший знак — наместница набивает цену. Не иначе как поэтому арестовали графа Виастро, за него Ивенна и не беспокоилась — наместнице нужна книга, Старнис просто подвернулся под руку.

Герцогиня шла по коридору следом за секретарем наместницы, тем самым Ванром Пасуашем, что представлял Корону в Суэрсене после смерти Иннуона. Это он «проводил расследование», он «искал» убийцу — и, конечно же, не нашел. Ивенна брезгливо скривила губы — какая хозяйка, такие и псы. Преисполненный безукоризненной вежливости чиновник вызывал у нее отвращение, как и всё в этом дворце. Ванр же нарочно шел впереди, как бы указывая дорогу, а на самом деле — прятал лицо. При всей нелюбви к роду Аэллин он не мог не сочувствовать герцогине. Уж он-то знал, что Энрисса может вытряхнуть из человека душу, вывернуть наизнанку, а потом еще и понаблюдать, как изуродованная душа пытается заползти обратно.

Он привел Ивенну в малый приемный зал, тот самый зал с розовыми панелями, где восемь лет назад наместница купила верность молодого чиновника. Право же, он старался соблюдать договор, и не его вина, что… Ванр открыл дверь и пропустил герцогиню вперед. Разумеется не его! Нечего об этом и задумываться. Он стал было у входа, но, повинуясь едва заметному движению ресниц, вышел и закрыл дверь. Когда же она его, наконец, отпустит? Когда прекратит мучить? А из глубины души всплывала тревожная мыслишка: а отпустит ли вообще?

При свечах панели розового дерева приобретали теплый коралловый оттенок, словно обрамляя белоснежную фигуру наместницы, застывшую на троне. Черное платье Ивенны казалось на розовом фоне неряшливой кляксой. Наместница ждала, пока герцогиня Квэ-Эро подойдет к трону, присядет в придворном поклоне, под изучающим взглядом, словно пригибающим к полу, выпрямится, посмотрит врагу в глаза. Энрисса выдержала паузу, затем одобрительно заметила:

— Вы уже заранее оделись в черное, герцогиня? — Зеленую вышивку по подолу и вороту она «не заметила».

— Это родовые цвета, — бесстрастно ответила Ивенна.

— Весьма предусмотрительно, — и снова надолго замолчала, не скрываясь рассматривая лицо герцогини.

Да, красива, все еще красива, лицо удивительно гармонично в своем несовершенстве, но застывшая маска решимости все портит. Только безупречные красавицы могут позволить себе невозмутимость каменных статуй. Чем дольше она смотрела на Ивенну, тем выше та поднимала голову. Если безмолвная дуэль продлится еще немного, усмехнулась про себя Энрисса, герцогиня обнаружит, что уставилась в потолок. Да, она хорошо держится, проклятый норов Аэллин, и на казнь пойдет так же — с затвердевшим лицом и гордо развернув плечи. Да вот беда — на эшафот идти другому. Жаль, что нельзя восстановить справедливость… И все же опытный взгляд Энриссы безошибочно распознал страх на самом дне зрачков, застарелый, пустивший корни по всему телу, отравляющий естество страх. Теперь наместница еще лучше понимала герцога Квэ-Эро — чтобы избавить мать своих детей от такого ужаса, пойдешь на что угодно. Угасшая было обида снова вспыхнула: ради Ивенны Квейг поднял мятеж, а ей, Энриссе, даже не посмел сказать: люблю. А тот, кто посмел, оказался трусом. Она слегка кивнула Ивенне:

— Вы просили об аудиенции, герцогиня. Я готова выслушать вас.

Как она и ожидала, Ивенна то ли не умела играть словами, то ли посчитала это ниже своего достоинства:

— Мой брат мертв, но книга по-прежнему существует. Вы хотели получить ее — я готова отдать. Но вы должны оставить мою семью в покое.

— Должна? — Медленно повторила за ней наместница, словно пробуя это слово на вкус, — «оставить в покое» семью мятежника? Ваш брат собирался отсоединиться от империи, ваш муж поднял восстание, а вы осмеливаетесь диктовать мне условия. Интересно, в вашей семье подобная дерзость передается по наследству или прививается воспитанием?

Ивенна уже не могла отступить:

— Вам нужна книга. Так сильно нужна, что вы убивали ради нее, ради старого пергамента! Мой брат, его сын, его жена! Теперь — мой муж. Вы так боялись, что убивали, а теперь прячетесь за мишурой слов! Мне не нужна ваша книга! Не нужен ваш трон! Не нужна власть, цепляйтесь за нее дальше. Но дайте нам жить!

Голос наместницы был совершенно спокоен:

— Я не знаю, кто убил вашего брата и его жену, не знаю, кто убил их сына. Но я узнаю, рано или поздно. Кто бы это ни был — он нарушил законы империи и мою волю, и он заплатит. Как и любой другой.

— Я не верю!

— И не нужно. Что мне от вашей веры или неверия? Убийца я или нет — а вы приползли ко мне с книгой в зубах, а хвостом не виляете только потому, что у вас его нет. И правильно — теперь не до гордыни. Нет, я не знаю, кто убил герцога Суэрсен, зато знаю, кто убил герцога Квэ-Эро. Вы, милейшая Ивенна, никто иной, как вы. Ради вас он поднял мятеж, из-за вашего страха — скоро умрет.

— Я отдам вам книгу, отпустите его! Если я виновата — то я здесь!

Вот оно — сказано главное, дальше держаться не за что; но наместница только негромко смеется:

— Полно, вам ничего не угрожает, а книгу вы можете оставить себе на память.

Ласковый смех и новый удар:

— Кстати, куда вы отвезли детей? В Суэрсен? Можете не отвечать, я все равно узнаю. Придется принять меры. Сын изменника не может быть герцогом. Впрочем, у вас в роду подобное уже случалось, помните герцога Маэркона? Он всего лишь убил свою жену и сына, но все равно — дурная кровь.

От загорелого лица Ивенны отливает кровь, кожа из золотистой становится грязно-серой: она помнит, что случилось с детьми Маэркона Темного — и с бастардом от сестры, и с законным наследником. Страх прорывается на поверхность, она отступает на шаг:

— Вы не посмеете!

— Почему бы и нет? Мятеж подавлен, лорды — знают свое место. Никто не заступится. У всех дети.

— Зачем вы говорите мне это? Что вам нужно?

— Повторяю — мне от вас ничего не нужно. За вас, как обычно, заплатят другие. Ваш муж, ваши дети. Вы, голубушка, залезли в такие долги, что и в посмертии не рассчитаетесь. Я даже позволю вам повидаться с мужем. Пусть умрет со спокойной душой.

Ивенна падает на колени, она плачет, беззвучно, только плечи дрожат, и слезы сами собой текут по щекам. В зале снова повисает тишина. Наместница ждет. Ивенна поднимается с пола, и, словно на ощупь, бредет к выходу. Энрисса останавливает ее у самых дверей:

— Я не позволяла вам уйти. Вернитесь.

Герцогиня возвращается, останавливается перед троном, но у нее уже нет сил поднять взгляд, она смотрит в пол, руки намертво сжали черную ткань юбки. Наместница усмехается:

— Ну что же, вы, наконец, все поняли. Пощадить вашего мужа я не могу, но ваше раскаянье произвело на меня впечатление. Возможно, ваши сыновья вырастут верными подданными империи, если их воспитанием займется кто-нибудь другой. Я найду для них достойного опекуна. Вы что-то сказали? Я не расслышала.

— Я-я благодарю вас, ваше величество.

— Одной благодарности будет недостаточно. Я проявляю не заслуженное вами милосердие.

— Я отдам вам книгу, ваше величество, — Ивенна по-прежнему смотрит в пол, пытается сосчитать темные прожилки на паркетном полу, но в глазах рябит.

— Книга — это мелочь. Подумайте о своем супруге.

— Что я должна сделать?

— Квэ-Эро. Род Эльотоно потерял право на герцогский титул, но я не хочу отдавать провинцию чужаку. Вы же знаете — герцога любили в его землях. И он заботился о подданных, как умел, но искренне желал им добра. К сожалению, у герцога нет подходящих кузенов, титул можно передать только по женской линии.

Ивенна кивнула. Именно так Суэрсен стал герцогством, а не графством, когда присоединился к империи. Через жену князя Аэллин, оказавшуюся сестрой тогдашней наместницы. Энрисса продолжала:

— Вы выйдете замуж второй раз, уже по моей воле. Ваш супруг станет герцогом. Но именно вы будете заботиться об этих землях — так, как это делал ваш муж. И еще одно — вы вернетесь в Квэ-Эро с новорожденным. Мальчик будет считаться вашим сыном от второго супруга и унаследует герцогство.

Собственная боль обостряет все чувства, помогает услышать несказанное, увидеть скрытое:

— Вы уже знаете, что родите мальчика?

Но Энрисса и не собирается скрывать:

— Да. Это будет мальчик. И вы станете ему заботливой, любящей матерью. Точно так же, как другая женщина станет матерью ваших сыновей.

Ивенна все понимает: книга действительно ничего не значит — всего лишь символ поражения, как ключи от сдавшегося города. Вот подлинная цена и расплата. Наместница желает устроить будущее своего бастарда. Взамен — останутся живы близнецы. А Квейга не спасти… и она расплатится сполна. Пусть будет так. Ивенна даже не спрашивает, кто поведет ее к алтарям. Это не имеет никакого значения:

— Я все исполню, ваше величество.

Наместница кивает:

— Не сомневаюсь. Ступайте.

CVI

Законы империи Анра славились своим милосердием — сказывались сотни лет женского правления. Чтобы заслужить смертную казнь, нужно было воистину постараться. Не без оснований считая империю центром вселенной, судьи предпочитали приговаривать преступников к изгнанию, признавая эту кару страшнее смерти. А в последние годы всех, кого можно, отправляли на рудники. В школе столичного храма Хейнара даже говорили, что боги дают человеку жизнь и только боги вправе карать смертью, а посему смертную казнь следует отменить, как противоречащую божественной воле. Но пока что ученые беседы оставались учеными беседами, а Энрисса должна была следовать законам. «Совершивший государственную измену — повинен к смерти» и «Только наместница вправе приговорить дворянина к смертной казни». Судебная канцелярия провела следствие, подготовила обвинительный акт, представила его наместнице, но она должна была вынести приговор двоим обвиняемым: герцогу Квэ-Эро и графу Виастро.

Энрисса вздохнула — она сожалела, что не сдержалась. Граф Виастро не виноват, что оказался слишком проницателен. Но отступать некуда: нельзя приговорить к смерти одного мятежника и тут же пощадить второго. И уж тем более нельзя признаться, что ее величество велела судить графа Виастро по причине плохого настроения. Придется изворачиваться: сначала приговорить, потом помиловать. Пусть возвращается домой и носа оттуда не высовывает со всеми своими догадками. Гнев наместницы давно уже прошел, осталась только досада на собственную уязвимость.

Но что делать с герцогом… Казалось бы, чего проще? Государственная измена, предумышленные действия, повлекшие за собой смерть подданных империи, принуждение к нарушению закона, злоумышление против наместницы и Высокого Совета, и еще не заслуживающие отдельного внимания мелочи, вроде хищения собственности империи, похищение ребенка, находящегося под опекой Короны, использование запретных механизмов. А она все перечитывала и перечитывала обвинение, но так и не подписала. Золотисто-янтарный уют кабинета, смеющиеся парочки в парке, ветка жасмина в керамической вазе — она только сумела прогнать из этих стен призрак смерти, и вот опять? Она собрала бумаги в тонкую стопку, и вызвала секретаря:

— Приготовьте карету. Я отправляюсь в храм Хейнара.

— Прикажете известить храмовый совет? — Недоумевая спросил Ванр. Если наместница хотела посоветоваться со жрецами, это надо было делать раньше. Но Энрисса резко поставила его на место:

— Исполняйте только то, что вам приказано, господин Пасуаш.

Ванр поспешно вышел из кабинета. Он все никак не мог привыкнуть к новому положению дел: раньше он почти всегда знал, что задумала наместница, был не просто секретарем, но советчиком и соратником, или же Энрисса умело оставляла ему эту иллюзию. Теперь он стал даже не секретарем — мальчиком на побегушках, разве что шлейф за наместницей не таскал. Как он сожалел, что не сумел изобразить великую радость, узнав о предстоящем отцовстве. Устал, видите ли, притворяться, свободы возжелал! Вот теперь ходи за бывшей любовницей следом, да жди, когда она решит «вознаградить его по заслугам». Ванр не сомневался, что за награда его ожидает, не знал только, что Энрисса выберет: яд или несчастный случай. Он бы с радостью бежал — да понимал, что наместница не выпустит жертву. Он нервно оборачивался на каждый звук, выбирал самые людные коридоры, потерял аппетит, но каждое утро исправно появлялся перед наместницей с обычным докладом. Ванр не понимал, почему она выжидает, он вообще перестал понимать наместницу. Вот и сейчас, что она собралась делать посреди ночи в храме Хейнара? Уж точно не молиться!

Энрисса не отличалась особым благочестием. Боги ни разу не обращались к ней лично, а к переговорам через посредников она всегда относилась с подозрением. Спрашивать у богов совета — бесполезно, просить она не любила, потому и молилась редко, а если хотела отблагодарить богов за милость — обходилась пожертвованиями. Но эту ночь она хотела провести в храме, среди бирюзовых колонн переплетающихся под потолком, возле статуи Хейнара Справедливого, бога закона, покровителя судей и палачей.

Наместница сидела на выложенных нефритовыми плитками ступеньках, ведущих к статуе. В зале было темно и холодно, на ночь оставляли один факел — негасимое пламя справедливости, призванное разгонять тьму беззакония. Установленный на высокой подставке факел освещал только мраморное лицо бога, но Энриссе и не нужен был свет. До утра оставалось еще много времени, достаточно, чтобы решить. Изгнание было бы лучше всего, лишить титула и пусть уплывает куда угодно, хоть бы и новые земли искать, лишь бы не вернулся. Но тогда нужно отпустить с ним жену и детей, передать герцогство можно будет только разведя кого-нибудь из сестер герцога и выдав замуж повторно, но беда даже не в этом. Изгнать — все равно что простить. Не поймет никто: лорды воспримут мягкость за слабость, народ снова убедится, что дворянам все сходит с рук, даже мятеж, торговые гильдии возмутятся, что Корона не только убытки не возместила, а еще и мятежников прощает. Даже Высокий Совет останется недоволен: Тейвор просто придет в ярость, она потеряет его голос, Хранитель ничего не скажет, но не обрадуется столь явному нарушению закона, одним только магам будет все равно. Нет, нельзя.

Она обещала проявить снисхождение. До чего же мерзкое слово, словно плесенью покрыто. Тюремное заключение? Но ведь не посадишь же на год или два. Пожизненно. Она представила себе камеру в тюрьме, самую обычную камеру, и человека, обреченного жить в четырех стенах, нет, не жить, доживать. Все равно что приговорить к смерти, но не сказать, когда исполнят приговор. Она слишком хорошо понимала, что значит сидеть в тюрьме, в ожидании смерти. А ведь ее тюрьма — весь дворец. А бывшему герцогу останутся четыре стены, окно, и сколько угодно времени на сожаления. Да он же умрет от удушья! Здесь ведь нечем дышать даже ей, ко всему привыкшей, а как же он без моря? Она вспомнила, как семь лет назад молодой герцог Квэ-Эро ужаснулся, узнав, что наместница никогда в жизни не видела моря. Он извинился, вышел из зала, и вернулся, осторожно неся в руках раковину — большую, перламутровую внутри, и шершавую снаружи, светло-бежевую, в темных ободках. Она даже и не знала, что бывают такие огромные. Протянул ей подарок, сказал прижать к уху. Раковина пела, и так Энрисса впервые услышала шум прибоя. Она еще удивилась, где герцог так быстро нашел диковинку, он несколько смутился, потом сказал, что всегда возит ее с собой, чтобы слушать море. О, да, заточить пожизненно, и подарить раковину, перламутровую внутри и шершавую снаружи. И справедливо, и снисходительно.

Наместница поднялась со ступеней, кивнула на прощание мраморному воплощению закона. Она будет милосердна, а не справедлива. Это не жалость, нет… всего лишь сожаление.

* * *

Судебный исполнитель долго зачитывал список — все пять страниц обвинительного акта. И обвиняемый, и присутствующие в зале суда «зрители» слушали молча. Судя по тяжести обвинений, судить нужно было не преступника, а повитуху, не придушившую его еще до первого крика, а еще лучше — родителей, посмевших зачать подобное чудовище, но герцог, не вступая в споры, признал себя виновным: и в мятеже, и в краже, и в похищении, и, после короткой паузы — в злоумышлении против наместницы.

Сегодня Квейг без страха смотрел на Энриссу, не отводил спокойного, внимательного взгляда, словно заучивал наизусть черты ее лица. Она же, наоборот, опустила ресницы, защищаясь от бархатной синевы его глаз, высвеченной утренним солнцем. Исполнитель с поклоном взял из ее рук лист с приговором и торжественно зачитал:

— Квейг Эльотоно, за ваши преступления перед империей Анра и его величеством королем Элианом, Мы, наместница его величества, Энрисса, согласно законам империи, лишаем вас титула герцога Квэ-Эро, а ваших прямых потомков — права его наследования. Ваше личное имущество, за исключением суммы приданого вашей супруги, переходит в казну. Ваши сыновья передаются под опеку Короны. Вы же приговариваетесь к смерти через усечение головы, коей приговор будет приведен в исполнение через семь дней от сего дня, дабы вы могли примириться с богами. За Вами сохраняется право обратиться за королевским помилованием. Приговор оглашен и утвержден.

И Энрисса могла поклясться, что выслушав приговор, Квейг улыбнулся.

Но улыбка быстро пропала, когда он увидел, что стражники вывели на середину зала графа Виастро. Он не знал, что Старнис тоже арестован. Неужели наместница все-таки решила наказать всех мятежников? Но ведь это безумие! И, не обращая внимания на стражу за спиной, он шагнул вперед, громко выкрикнув:

— Ваше величество! Граф Виастро не имеет к этому никакого отношения!

Энрисса не успела ответить, граф обернулся и, ничего не говоря, просто посмотрел на Квейга. Тот медленно отступил назад, от невыносимого стыда сдавило грудь. Вэрд одним взглядом поставил его на место: там был и упрек — мало того, что обманул, не известил о штурме, так еще и в зале суда лишает права ответить за себя самому; но было и понимание, и ободрение — мол, ничего страшного, я сам так решил и поэтому здесь. Как же много можно успеть прочитать в одном коротком взгляде, если знаешь, что за ним не последует слов.

В хищениях и похищениях граф Виастро оказался невиновен, запрещенные механизмы тоже не использовал, но государственная измена и злоумышление против наместницы и Высокого Совета остались в списке. Этого было вполне достаточно, чтобы вынести смертный приговор, тем более, что Старнис не отрицал своей вины. Наместница благоразумно не стала предоставлять приговоренному слова, опасаясь, что с того станется в лицо магистрам повторить все то, что он пытался сказать Энриссе.

Зал опустел, но наместница не спешила уходить. Она терпеливо ждала, пока Ланлосс подойдет к судейскому столу. Сегодня генерал хромал сильнее, чем обычно. Он не обвинял, не укорял, в голосе была слышна только тихая безнадежность:

— Вы же обещали.

— Я обещала пощадить его, а не вас, — так же тихо ответила Энрисса.

CVII

Согласно традиции, осужденному на смерть давали семь дней для молитвы и раскаянья: по одному дню на каждого из Семерых. Казнили утром восьмого дня. Семь дней: можно приготовиться к смерти, а можно попытаться сохранить жизнь — просить королевского помилования. Наместница достаточно знала о графе Виастро, чтобы понимать: сам он прошение не подпишет, пойдет на эшафот, не из гордыни или упрямства, а потому, что все прочее сочтет недостойным. При этом граф вовсе не стремится умереть, просто так уж все сложилось. Но в ее планы не входило отрубать еще и эту голову.

Энрисса, поморщившись, вызвала Ванра. От прежнего доверия не осталось и следа, но ее личный секретарь по-прежнему оставался незаменимым для некоторых деликатных поручений. Наместница не хотела, чтобы по дворцу пополз слух, что ее величество сперва приговорила графа Виастро к смерти, а потом заставила просить пощады. А ведь граф вдобавок не преминет объяснить, в чем, с его точки зрения, его подлинная вина, и кто именно правит империей. Ванр же, как никто другой, знал, о чем следует молчать, и просчитался всего единожды.

Она сухо кивнула согнувшемуся в поклоне мужчине:

— Отправляйтесь в тюрьму, господин Пасуаш. Я хочу, чтобы Вэрд Старнис подписал прошение о помиловании.

— Ваше величество, я сомневаюсь, что…

— Господин секретарь, сомнения оставьте тем, кто может позволить себе подобную роскошь. Ступайте.

Ванр торопливо вышел из кабинета. В следующий раз ему прикажут отыскать Филест в Зачарованном Лесу, или победить Ланлосса Айрэ на дуэли. Если бывший граф Виастро оказался достаточно глуп, чтобы попасть на эшафот, он наверняка будет слишком благороден, чтобы с этого эшафота сойти. И ведь Энрисса все прекрасно понимает, просто ей доставляет удовольствие поручать Ванру невыполнимое, проклятая стерва наслаждается его беспомощностью! Даже в бытность свою младшим секретарем, а по сути дела — простым писарем, ему не довелось проглотить столько унижений, сколько за последний месяц.

Ванр собрался с мыслями — нужно хотя бы попытаться, вдруг боги улыбнутся, и Старнис проявит здравый смысл, а ему не придется переминаться с ноги на ногу стоя перед наместницей. Приказал стражникам привести заключенного в тюремную канцелярию, да пошевеливаться. Помалкивать не приказал, бесполезно. В каждую бочку затычку все равно не воткнешь. Он еще раз проверил комнату для допросов: стены — толстые, дверь из чешуйчатого дуба, никаких окон. Нужно быть магом, чтобы подслушать их разговор. Если слух по дворцу и разнесется — это уже не его вина.

Вэрд Старнис ко всему подходил с обстоятельностью: молиться — значит, молиться. Но при всем старании он не мог припомнить за собой столько грехов, чтобы хватило на неделю, посему управился за первый день. Оставшиеся шесть предстояло провести в невеселых размышлениях. Страха не было, только досада, что все оказалось напрасно — наместница не стала слушать, зато теперь он мог не сомневаться — Энрисса все знает и боится магов до потери сознания. И приносит его в жертву своему страху. С тем же успехом он мог остаться дома… Квейгу было бы спокойнее умирать.

Когда стражник открыл дверь, Вэрд на какой-то краткий миг испугался, что не заметил, как истекло время, и этот день — последний. Но тут же опомнился, даже не сдержал короткий смешок — разве можно сбиться в счете до семи? Тюремщик вывел его из камеры, еще двое пристроились за спиной, и они медленно двинулись по узкому коридору. На факелах в дворцовой тюрьме не экономили, а вот отдушин для воздуха можно было пробить и побольше: клубящийся под потолком чад навевал мысли о туманах на торфяных болотах Тейвора. Сам Старнис там никогда не был, но слышал, что местные жители натягивают веревки между своими домами — в ненастные дни можно заблудиться в двух шагах от раскрытой двери. Он старался не думать, куда его ведут — слишком уж неприятные приходили на ум возможности. Если им заинтересовались маги… то и смерть не спасет, эти, если пожелают, тело из могилы поднимут, прахом развеют, а потом заново соберут. Но в комнате для допросов его ожидал всего лишь секретарь наместницы.

Ванр коротко улыбнулся, подчеркнуто сдержано и сочувственно в то же самое время, указал на стул, заботливо придвинутый к тяжелому столу:

— Прошу вас, господин Старнис, садитесь.

Вэрд не был знаком с Пасуашем лично, но знал, что секретарь пользуется полным доверием своей госпожи. Похоже, ее величеству что-то понадобилось от бывшего графа Виастро. Но если она не пожелала в свое время выслушать его в личном разговоре, зачем сейчас присылать посредника? Он посмотрел на чиновника: лицо Ванра светилось искренним участием, сочувствием, пониманием. Любая труппа лицедеев была бы счастлива заполучить такого актера! Но Вэрд слишком хорошо знал цену придворной искренности, даром что редко бывал в столице.

— Господин Пасуаш. Чем обязан?

— Я здесь по воле ее величества, — Ванр виновато улыбнулся.

— Какое совпадение. И что угодно ее величеству?

— Вы должны понимать, граф, — Ванр, казалось, совершенно позабыл, что Старнис лишен титула, — что первый долг ее величества — забота о благе империи. Да, да, эти слова повторяют направо и налево, но разве от этого меняется суть? Я не высокий лорд, может, вам из провинций виднее, но я восемь лет служу наместнице, и могу отличить подлинную заботу от прописной буквы. Ее величество должна заботиться об империи, и при этом она скована законом, сильнее, чем любой из нас.

Вэрд слушал не перебивая, даже с некоторым удивлением — такая подлинная убежденность звучала в словах невысокого чиновника. А Ванр продолжал:

— Вы осуждены по закону, это неоспоримо. Ваша смерть — потеря для империи, и с этим так же не поспоришь. Нужно ли пояснять? — И, не дождавшись ответа, сам ответил на свой вопрос, — Виастро — приграничная провинция, вашему сыну — десять лет. Ваш сосед — мятежник, но это не самая страшная беда, он сначала делает, а потом уже думает. Конечно, империя найдет опекуна для вашего мальчика, но пока новый человек разберется что к чему, учитывая неизбежные беспорядки в Инваносе, а ведь весьма вероятно, что и там скоро понадобится опека Короны…

Вэрд поймал себя на том, что кивает — обо всем этом он успел подумать за прошедшие три дня. И о сыне, и о провинции, и об Арно… Но десятилетние мальчики быстро вырастают, он сам остался сиротой в двенадцать, управляющий и капитан справятся сами. Справлялись же три года подряд, пока граф воевал. У наместницы должно хватить ума не мешать людям, знающим свое дело. Дарио, с этим труднее… но Арно-то не десять лет! И ведь не обязательно, что Вэрд сможет остановить порывистого друга даже если окажется дома. Но было неприятно слышать от секретаря наместницы собственные мысли. Граф хорошо владел собой, но Ванр умел читать по выражению глаз, по едва заметному подергиванию век, на секунду сломавшейся линии рта. Он кивнул:

— Я понимаю вас. Честь, разумеется, дороже, а там и без вас управятся. Незаменимых ведь не бывает. Не стану лгать — управятся, и вашего сына вырастят, и вашу землю защитят. Быть может, даже вашему другу пыл охладят вовремя. Но почему кто-то должен исполнять ваш долг лишь потому, что вам обязательно нужно умереть с честью? Не честнее ли жить?

Вэрд только собрался ответить, но Ванр перебил его:

— Думаете, что я понимаю в делах чести, чернильница на ножках, оборка при юбке? Быть может ничего. Но все эти годы я делаю то, что должен. И никогда — то, что хочу. День за днем, год за годом. Невелик подвиг, конечно, но не всем же на эшафот с гордо поднятой головой. — Ванр устало закончил, — Ее величество хочет помиловать вас, граф. Вот прошение. Подпишите — и завтра вы сможете отправиться домой.

Вэрд медленно читал прошение, прикрывал глаза после каждой строчки, словно хотел запомнить дословно. Свой позор. Он протянул руку за пером, окунул его в чернильницу. Ванр стоял в стороне, даже не смотрел на графа, будто устыдился излишней откровенности. А Вэрд как наяву увидел весы в руках Хейнары Беспристрастной: на одной чаше — долг, вернее — долги, на другой… На другой спокойный, уверенный голос, обещающий: «Не сомневайтесь, граф, вы успеете подтянуться к штурму, я извещу вас». Нельзя не поверить. Письмо Арно — крупные круглые буквы, лорд Дарио сохранил ученический почерк — он собирает людей, хочет с боем взять дворцовую тюрьму, и еще одно невыполнимое обещание: я все улажу, Арно. Не уладил. И последним камушком — девушка, невероятным усилием сдерживающая слезы, рука прижата к горлу, свеча выхватывает набухшие вены на тонкой кисти: «Вы просто трус, спрятавшийся за чужую спину!» Нет, он не трус… пока еще не трус, но если согласится — будет трусом. Весы плавно раскачиваются, пальцы сжимают перо. Он поднимает взгляд на Пасуаша:

— Скажите, господин Пасуаш, герцог Квэ-Эро подавал прошение о помиловании?

Ванр видит, как побелели костяшки пальцев, обхватившие перо. Неужели рыбка сорвется, ведь приманку-то уже с крючком заглотал, он быстро находит как ему кажется, подходящий ответ:

— Закон есть закон. Ее величество не может простить герцога, помилование для него означает пожизненное заключение. Поэтому она и не предлагает ему подобную бумагу на подпись. А сам герцог, похоже, не просит пощады по своим соображениям, — последняя фраза прозвучала многозначительным намеком. Мол, вспомните-ка, уважаемый, старые сплетни.

Вэрд снова прикрывает глаза — так легче думается. Весы застыли в равновесии. Он хотел бы подписать бумагу, и завтра же уехать домой. Попытаться забыть и о магах, и о наместнице, и о человеке, заслонившем его от смерти. Но он не может пойти на это: дело не в чести, а в честности. Честности прежде всего перед самим собой, а потом уже — перед Арно, Квейгом и его синеглазой сестрой. Слово нужно держать. Перо осталось в чернильнице:

— Боюсь, я должен отказаться от милости ее величества, господин Пасуаш. Империя выстоит и без моего участия, а я предпочту остаться здесь.

Ванр подался вперед, заглянул графу прямо в лицо. О да, можно говорить дальше, убеждать, уговаривать, завязать долгий утомительный разговор, но он уже понимает — проиграл. Крючок вырван с мясом, с разорванной губы капает кровь. Он кивает:

— Я хотел бы солгать, что уважаю ваше решение, граф. Но не могу. Прощайте.

CVIII

Наместница рассеянно слушала очередного просителя. К сожалению она не могла отменить приемный день без уважительной причины, а причин, как назло, не нашлось. Не считать же причиной упрямство бывшего графа Виастро, твердо решившего попрощаться с головой. Ванр опять не справился, казнь — завтра, и, похоже, ей придется смириться. Проситель завершил казавшуюся бесконечной речь заверениями в своей глубочайшей преданности, вручил прошение секретарю, и, чуть ли не пятясь, удалился. Наместница вздохнула, на этот раз в открытую, и поинтересовалась у младшего секретаря:

— Сколько еще на сегодня?

— Последняя аудиенция, ваше величество. Госпожа Риэста Арэйно.

Энрисса покачала головой — она отказывала Риэсте в личной встрече, приговор не изменить, зачем девочке лишний раз унижаться? Так та догадалась воспользоваться приемным днем, не иначе кто-то подсказал, что Энрисса не просматривает заранее список, предпочитает разбираться на месте. А теперь уже поздно захлопывать дверь перед носом. Наместница повернулась к секретарю:

— Пусть войдет. А вы свободны на сегодня.

Девушка подошла к трону, опустилась на колени, подол бирюзового платья морской волной разметался по полу. Энрисса снова вздохнула, уже сбившись со счету, который раз за сегодня, и грустно покачала головой:

— Риэста, вы же знаете, что это не в моей власти.

— Ваше величество, — голос глухо отражался от мраморного пола, — это я во всем виновата. Я пришла к нему вечером, просила, нет, требовала, чтобы он во всем признался, чтобы они все признались, и тогда не накажут никого. Я… я назвала его трусом. А он действительно признался, и теперь его тоже казнят. Я не хотела!

Энриссе понадобилось некоторое время, чтобы понять, о ком идет речь. К счастью, казнить собирались всего двух мятежников, следовательно, в трусости Риэста обвинила графа Виастро. И как теперь объяснить, что девочка тут не при чем? Все равно ведь не поверит. А мысль сама по себе интересная, жаль, никого, кроме графа она бы все равно не вдохновила. Если бы все бунтовщики признали свою вину — пришлось бы либо миловать всех, либо выбирать кого казнить по жребию, что несколько противоречит идее беспристрастного правосудия. Она встала с трона, спустилась к Риэсте, подхватила ее под локоть и заставила подняться:

— Вы слишком много на себя берете, молодая леди, — теперь они смотрели друг другу в глаза, — граф Виастро — мятежник. И я сама решаю, карать его или миловать. Ни его признания, ни ваши страдания ничего не меняют. Или вы думаете, что я не знаю, кто участвовал в мятеже?

— Он же не для того приехал!

— И это тоже не ваше дело. Достаточно и того, что вы вечерами ходите в гости к незнакомым мужчинам. Или вы думаете, что ваше родовое имя сильнее уже не опозорить?

У Риэсты задрожали губы:

— Вы не понимаете! Он сказал тогда, что готов умереть, если это поможет! А я все равно обозвала его трусом! А потом, когда узнала, я подумала сначала, что теперь можно во всем обвинить его, а не Квейга.

— И все-таки просите за графа.

Риэста уже ничего не говорила, только плакала, растеряв все хваленое самообладание. Энриссе захотелось выругаться не стесняясь в выражениях. Словно она не хотела помиловать этого родовитого осла! Попробуй вытащи самоубийцу из петли, если он ее сам на шее затягивает. Она не сомневалась, что Ванр сделал все возможное, чтобы уговорить графа. Все возможное? Она довольно улыбнулась, и Риэста сквозь слезы увидела эту улыбку. Девушка отшатнулась, словно у наместницы внезапно клыки вылезли:

— Вам же это нравится! Нравится унижать! Чтобы вас умоляли, нравится смеяться, а потом убивать! Какая же я дура, — прошептала она.

Энрисса пожала плечами: есть немного, ну да лучше понять это в двадцать лет, когда еще остается время поумнеть. Но для одного раза, пожалуй, достаточно, а то девочка на нее с кулаками бросится, после чего получит прекрасную возможность присоединиться к осужденным:

— Действительно, весьма глупо повторять одну и ту же ошибку дважды. Мне казалось, что вы уже поняли, как опасно говорить, что думаешь, при этом не думая, что говоришь.

Энрисса вызвала стражу:

— Отведите госпожу Арэйно в ее комнату и поставьте охрану.

В таком состоянии девочка может натворить глупостей. Сейчас ее не успокоишь — не поверит. Да и потом, если ничего не получится — наместница и в самом деле окажется лгуньей. Пусть лучше посидит под замком. А чтобы ничего с собой не учудила — надо прислать лекаря, напоить нервную девицу сонным зельем — сутки спать будет. А к тому времени уже все утрясется. Энрисса снова улыбнулась: чаще всего победа — плод тяжких усилий, но иногда удача сама приходит в руки.

* * *

Вэрд несказанно удивился, когда его привели в кабинет наместницы. Он был уверен, что день перед казнью — не время для разговоров. Или наместница решила, что ее секретарь был недостаточно убедителен, и придется выслушивать все заново? В кабинете никого не было, стража осталась за дверями, и он мог без помех рассматривать янтарные панели. От этого занятия его отвлек знакомый голос наместницы:

— Господин Старнис! — Энрисса приветливо улыбалась.

— Ваше величество, — осторожно ответил он, по-прежнему не понимая, что происходит. Он догадывался, что речь пойдет о помиловании, но почему это должна делать лично наместница, и почему, Семеро и Восьмой, она в таком замечательном настроении?

— Садитесь, господин Старнис, садитесь. Нет-нет, сюда, за стол, — она указала ему на собственное кресло.

— Ваше величество, я не понимаю, что еще мы можем сказать друг другу. Прошлый раз вы не пожелали меня выслушать. Могу ли я надеяться, что сегодня…

— Нет, нет, ни в коем случае, никакой политики! — Она зашла за спинку кресла, так, что Вэрд не больше не мог ее видеть и наклонилась чуть ли не к самому его уху, — Я просто хочу рассказать вам одну историю. Возможно, вы сочтете ее забавной, и, уж в любом случае — весьма поучительной. Итак, одна молодая особа из хорошей семьи неудачно вышла замуж, но при этом сохранила нежную сестринскую привязанность к старшему брату, хотя тот, невольно, и стал виновником всех ее бед.

Старнис попытался было подняться, поняв, о ком идет речь, но наместница положила руку ему на плечо, предупреждая попытку:

— Что же вы, история только начинается!

— Я не хочу выслушивать сплетни!

— Никаких сплетен. Все, что я знаю — услышала из первых уст. Позвольте, я продолжу — не так давно брат этой особы по причинам, в которые мы не будем углубляться, поднял мятеж, потерпел поражение и сейчас ожидает смертной казни. Наша героиня решила попытаться спасти его, и не нашла ничего лучше, чем придти к одному из соратников своего брата, избежавшему ареста, и предложить тому во всем признаться, да еще остальных мятежников уговорить последовать столь благородному примеру.

— Прекратите! Она ничем не заслужила подобного осмеяния. Это недостойно.

— Как вам угодно, господин Старнис. Но историю я все же расскажу до конца. Сегодня утром я говорила с Риэстой Эльотоно. Она пришла просить, но не за брата, хотя и считала, что теперь появился выбор, кого назначить главным виновником всех бед империи за последнее десятилетие и торжественно казнить. Она просила помиловать вас, господин Старнис. Говорила, что во всем виновата она одна, что вы признались, чтобы доказать, что не трус, и она вовсе не хотела вашей смерти. Наивная девочка ничего не понимает в вопросах чести, бедняжка. Вы бы сумели объяснить ей в чем долг дворянина и лорда, что вы просто не можете позволить себе пройти мимо эшафота и остаться честным человеком! А я, признаться, не нашла слов.

— Где она сейчас? — Голос против воли дрогнул.

— В своей комнате, спит. Я приказала лекарю напоить ее сонным отваром. Когда проснется — все уже будет закончено. Так будет лучше, вы же понимаете, в таком состоянии девушка способна на что угодно. — Энрисса вздохнула, — Не знаю, правда, что делать потом. Я, конечно, приставлю к ней кого-нибудь… но за всем ведь не уследишь. Скажу вам честно — я хотела помочь девочке, но, боюсь, теперь это невозможно. Жить с грузом на совести слишком тяжело даже для взрослого мужчины, что уже говорить о юной девушке. Жаль, что вы не успеете с ней поговорить.

Энрисса обошла вокруг стола, остановилась напротив, долгим, изучающим взглядом посмотрела на Вэрда и положила перед ним уже знакомый лист с прошением о помиловании:

— Я вернусь через десять минут, граф, — и, не дав тому вымолвить слова, вышла за дверь.

Когда Энрисса вернулась, Вэрд стоял у окна и смотрел в сад. На столе лежало подписанное прошение.

CIX

А весна оставалась весною даже в Суреме. В дворцовом саду отцвел жасмин, ему на смену пришла разноцветная сирень: нежно-белая, серебристо-розовая, бледно-лиловая, и, самая редкая, темно-фиолетовая, почти черная. Садовники гоняли пажей, обламывавших ветки для своих подружек, придворным дамам приносили аккуратно срезанные букеты, по коридорам дворца растекался сладкий аромат, им пропитались легкие занавеси из тюля, сменившие бархатные зимние портьеры, им же благоухали женские локоны и кружевные манжеты.

Милостью Семерых сменяются день и ночь, тень и свет, жар и хлад, смех и плач, зерно и колос. Волею Семерых расцветает сад, зеленеет лес, колосится хлеб, рождается человек. Мудростью Семерых движется солнце, проливается дождь, набегает на берег волна, умирает человек.

Резная нефритовая фибула скрепляет изумрудный шифон на одном плече, оставляет второе открытым, узкий черный пояс под грудью перехватывает складки. На шее — бирюзовое ожерелье, крупные гладкие камни отделены друг от друга золотыми спиралями, волосы забраны вверх и подхвачены черной лентой. Стражник старательно отводит взгляд от просвечивающихся сквозь почти прозрачную ткань сосков женщины. Уж на что при дворе дамы бесстыдные, а такого он еще не видел! Вроде все прикрыто, а хуже голой. Он не знает, что так одевались женщины в древних портовых городах, задолго до того, как король Элиан заложил жертвенный камень в городскую стену своей столицы.

Тонкие ткани давно истлели, зато сохранились старые фрески, на которых темноволосые красавицы в развевающихся по ветру туниках славят богов пляской. Одна такая фреска в разрушенном храме теперь уже и не поймешь какого бога, почти не пострадала от времени, краска покрылась сеткой морщин, но не выцвела. На ней женщина, удивительно похожая на Ивенну, стояла на краю скалы и вглядывалась в даль. Остальные стены давно обрушились, но Квейг не сомневался — она ждет возвращения корабля, высматривает парус, прикрыв глаза ладонью от заходящего солнца. Он подарил Ивенне такое же платье и ожерелье, и заказал художнику портрет жены, наподобие старой фрески, но что-то у столичной знаменитости не заладилось. День провел перед фреской и отказался от заказа.

Гневом Семерых твердь оборачивается зыбью, огонь — пеплом, вода — ядом, гора — прахом, жизнь — смертью. Яростью Семерых рушится незыблемое, содрогается непоколебимое, теряется обретенное. Памятью Семерых сохраняется потерянное, восстанавливается разрушенное, восстает из праха развеянное.

Стражник пропускает женщину в камеру, закрывает за ней дверь и только тогда одобрительно хмыкает: хороша у герцога жена, сам бы от такой не отказался, да не по его сапогу стремя. Задумчиво смотрит на закрытое заслонкой окошко в двери, но преодолевает соблазн — нехорошо оно как-то, за смертником подглядывать. Впрочем, ничего интересного он бы и не увидел.

Ивенна застыла посреди камеры, вцепившись в кисти пояса, Квейг стоял перед ней на расстоянии вытянутой руки, всматривался в ее лицо. Там больше не было страха, но не было и ничего иного. Если правду говорят, что глаза — зеркало души, то душа Ивенны — пуста. После пожара хотя бы остается пепел, а здесь — ничего. Пусто и холодно. И с запозданием пришло понимание, что эта пустота была там всегда, как он ни старался — не сумел заполнить, даже распознать не сумел. Он хотел сказать ей, что так нельзя жить, но не находил слов. Слушал, как она рассказывает, что отдала книгу наместнице, что о детях позаботятся, что графа Виастро вчера помиловали, правда, лишили титула, он теперь опекун собственного сына. Она быстро исчерпала новости, и теперь мучительно ходила по кругу, повторяя то же самое другими фразами. Тоже не находила слов, или просто не знала, что еще сказать. Квейг притянул ее к себе, поправил перекрутившуюся спиральку в ожерелье, задержал ладонь на груди, вбирая в пальцы тепло кожи. И попытался, в последний раз:

— Возвращайся к морю, Ивенна. Это все, что я могу тебе оставить. Морская вода — горчит, корабли не всегда находят обратный путь, волны порой сметают самые крепкие стены… Но оно живое, а ты — нет. Сумей попросить — и оно наполнит тебя заново. Я хочу, чтобы ты жила.

Властью Семерых воздвигаются троны, возвышаются правители, возлагаются венцы, устанавливаются законы, охраняются границы. Правосудием Семерых караются преступники, изобличаются лжецы, заклеймляются воры, преломляются клинки убийц.

Солнце отражается от витражных окон ратуши, обливает расплавленным золотом флюгера и медные трубы глашатаев, выхватывает монетки на дне фонтана. Площадь перед ратушей не предназначена для казни — слишком маленькая, слишком нарядная, но в Суреме уже пять сотен лет как не казнили дворян, даже палача пришлось везти из Кавдна, городской умел только вешать. Коренастый южанин стоит, опираясь на двуручный меч, вопреки традициям империи он без маски. В Кавдне верят, что даже преступник имеет право заглянуть в лицо своей смерти, осужденным не завязывают глаза. Зрители переговариваются — все почтенные горожане, стража еще с вечера оцепила площадь, разную шваль и близко не подпустили. Говорят, что казни не будет — одного мятежника уже помиловали, а главного — попугать хотят, и тоже простят. Купцы недовольны — империя не возместила убытки, так пусть хоть разбойника накажут. А то что это такое! Солнце поднимается все выше, на балконе ратуши появились члены Высокого Совета, кресло наместницы осталось пустым. Наконец, привели осужденного, глашатаи зачитали приговор. Квейг остановился возле палача, обратился к нему согласно кавднскому обычаю:

— Назови свое имя, мастер удара. — Герцогу все равно, у кого в руках меч, но, как и любой моряк, он привык уважать чужие традиции. Палач обязательно должен назвать казнимому свое имя, а осужденный — признать за ним право умертвить себя, иначе в посмертии боги могут обвинить палача в убийстве.

Палач удивлен — не ожидал услышать положенные обычаем слова в этой варварской стране, да еще и на родном языке.

— Имя мне Горах, и Гартах был мой отец и наставник.

— Жизнь моя на лезвии твоего меча, Горах, сын Гартаха.

— Смерть твоя в моих руках.

Немногочисленные женщины в толпе вздыхают и отводят взгляды. Убытки — убытками, об этом пусть отцы и мужья беспокоятся, а им жалко красавца-мятежника. Может, и впрямь, помилуют?

Соразмерно все в сотворенном мире: на слабость есть сила, на горе — радость, на страх — отвага, на ненависть — любовь. По разумению Семерых отмеряются сроки, исполняются обеты, завершаются пути. Так завершился и этот путь, из рождения в посмертие.

Жрец Келиана закончил читать наставление, подошел к осужденному и провел по лицу герцога черным пером, окончательно отделяя его от мира живых, предавая во власть бога смерти. Квейг быстро глянул на балкон, с облегчением заметил пустующее кресло наместницы. Хорошо, что ее здесь нет. Опустился на колени перед плахой, положил голову. Дерево успело нагреться на солнце и теперь пахло смолой. Палач несколько раз рассек воздух над его головой, показывая толпе свое мастерство и разминая руки. Квейг прикрыл веки — солнце так ярко отражалось от витражного окна, что отвыкшие от света глаза слезились. Что же все-таки случилось с тем витражом из кабинета Иннуона? Вызолоченный парус стремительно приближался к нему, летел над волнами, не касаясь их, Квейг уже почти что разглядел выписанное старыми рунами название на борту, когда меч свистнул третий, последний раз.

CX

Уже неделю Леар Аэллин жил в королевском дворце. Теперь, когда все затихло, Энрисса могла бы оставить мальчика в Инхоре, под опекой Ланлосса Айрэ, но уступила настойчивым просьбам Хранителя. Старый Дью и в самом деле считал, что маленького герцога отметил Аммерт, хотя наместница и терялась в догадках, как он умудрился в этом удостовериться на расстоянии — не иначе вещий сон приснился. Впрочем, оно и к лучшему — пусть генерал Айрэ своих детей растит, только-только у него жизнь наладилась: любимая жена, законного наследника ожидают, старшего мальчика ведь пришлось объявить бастардом, чтобы получить развод. Дочь, правда, отдали в орден на воспитание, но из уважения к генералу Айрэ ведьмы оставили ей родовое имя и позволили навещать семью. Все вроде бы прекрасно, но вот особого счастья Энрисса во взгляде непобедимого генерала Айрэ не заметила. Нет уж, пусть герцог лучше растет в столице, а Ланлоссу и без того хватит. Недаром она отдала сыновей Квейга Старнису и Риэсте, а не графу Инхор. Детей нужно растить с любовью, а в Ланлоссе Айрэ накопилось слишком много горечи.

Вчера в тронном зале ей представили маленького герцога Аэллин. Она не успела особо приглядеться к ребенку, заметила только, что тот унаследовал родовые черты. С первого взгляда не ошибешься — персиковая кожа, черные бархатные глаза, тонкие губы, в движениях — детская порывистость и, при этом, безупречная гармония. Бело-голубой камзол с серебряной отделкой сидит, как в форме отлитый. Красивый мальчик… вырастет в красивого мужчину. И уже умеет нравиться: улыбается так, что на душе становится теплее.

Сегодня Хранитель попросил ее придти в библиотечную башню, в его личные покои. До сих пор Энрисса там не бывала; сейчас она недоумевала, почему нельзя было встретиться в кабинете. Вроде бы все уже уладили: мальчика Хранитель взял в ученики, в Аммертов день будет церемония посвящения. Злосчастную книгу старик прочитал и запрятал в самое дальнее хранилище, согласившись с наместницей, что Аред не имеет к сему труду никакого отношения, а управа на эльфов может пригодиться. Конечно, пока таким мечом противника зарежешь, из себя всю кровь выпустишь, добавил он, но книгу спрятал. И вот теперь — просит о тайной встрече.

Поколения Хранителей с давних пор жили на верхнем ярусе библиотечной башни. Взобравшись по лестнице на самый верх, Энрисса искренне пожалела, что старик так привержен традициям. Отдышавшись и приняв подобающий вид, она вошла в более чем скромное жилище — большая круглая комната, узкая кровать, прикрытая пестрым пледом (сейчас на этом пледе спал, раскинув по подушке руки, маленький Леар), несколько полок с книгами, здоровенный сундук, и, под окном — письменный стол, на край которого присела незнакомая ей рыжеволосая эльфийка. Энрисса окончательно перестала что бы то ни было понимать. Она только собралась спросить, что все это значит, как из-за деревянной ширмы, отгораживающей добрую треть комнаты, появился Хранитель. Он торопливо поклонился:

— Прошу простить меня, ваше величество, подготовка потребовала больше времени, чем я ожидал, — он осторожно положил на стол два металлических обруча, один побольше, другой поменьше.

Энрисса никак не могла опознать металл: не золото, не серебро, точно не медь, не железо, больше всего похоже на платину, но отливает несвойственной для благородного металла зеленцой. Эльфийка тем временем соскользнула с облюбованного краешка стола, вышла на середину комнаты и присела в реверансе. Хранитель церемонно простер руку:

— Позвольте представить вам моего старинного друга, Далару Пылающую Розу.

Энрисса кивнула:

— Хранитель, я, несомненно, рада встрече с вашей подругой, но для чего такая таинственность? И что здесь делает мальчик?

— Ваше величество, — голос эльфийки оказался с неожиданной хрипотцой, словно она только что оправилась от простуды, — этот мальчик и есть причина нашего знакомства. Уважаемый Ралион, — к удивлению Энриссы, Далара, похоже, знала настоящее имя Хранителя, — считает, что Леара нужно немедленно убить. Я же верю, что, приняв должные меры, этого можно избежать.

Наместница опустилась на стул:

— Вы оба сошли с ума или только Хранитель?

— К сожалению, ваше величество, ситуация не располагает к шуткам! Я согласился, чтобы вы решили судьбу мальчика. Когда речь идет о судьбе мира, принимать решения должно правителям, а не мудрецам.

— Что здесь происходит? — Наместница была как никогда близка к потере терпения.

Хранитель вздохнул:

— Вы хотите знать, кто убил герцога Суэрсен и его жену?

— Мне казалось, вы считаете, что это сделала я.

— Я считал. Но теперь знаю правду. Видите ли, перед тем, как взять мальчика в ученики, Хранитель, используя силу Аммерта, заглядывает в самую глубину его души, дабы окончательно удостовериться, что отрок готов к служению. И то, что я увидел… Вам стоит посмотреть на это своими глазами.

— А кто убил сына герцога, вы тоже знаете?

— Я знаю, — спокойно ответила эльфийка, — но об этом позже.

Она подхватила спящего мальчика под мышки, посадила его на кровати, хранитель приладил один обруч на голову ребенку, второй протянул наместнице:

— Вы позволите? Это совершенно безопасно.

Энрисса кивнула — ради того, чтобы узнать, кто все-таки убил герцога, она была бы готова и подвергнуться опасности, если требуется. Хранитель осторожно надел обруч на ее голову и приказал:

— Закройте глаза, ваше величество, и не пытайтесь проснуться.

* * *

Леар задремал на подоконнике — он даже не заметил, как охранник поднял его на руки и отнес на кровать. Все эти дни он вообще слабо различал явь и сон, границы стерлись, открыты ли глаза, закрыты ли — больше не имело значения. Он все время видел перед собой рассыпающуюся искрами лунную дорожку, и отчаянье сжимало сердце: он отпустил Элло одного, и брат упал вниз. Леар знал почему-то, что дорожка никогда бы не рассыпалась под его собственными ногами, вместе они дошли бы до конца. А теперь Элло нет, и мальчик чувствовал, что падает в пропасть, но никак не может достигнуть дна, и совершенно взрослый ужас подсказывал ему, что это падение будет тянуться всю жизнь. Одиночество и чувство вины сжигало изнутри, внешне бесстрастный, он корчился на внутреннем огне, пытаясь дотянуться до брата, но Элло не отвечал. И все же Леар не прекращал попыток, падение не может длиться вечно, не должно, вопреки страху, вопреки мраморной крышке гроба, вопреки бледному лицу отца, он найдет Элло, и они снова будут вместе. В пять лет Леар мог позволить себе не признавать беспощадное слово «невозможно». И он снова и снова дергал за оборвавшиеся нити, связывавшие его с братом, снова и снова протягивал руку в пустоту, сквозь облако искр, точно зная, что рано или поздно его пальцы встретят в пустоте другую руку.

И когда, наконец, это случилось, он не удивился, только сильно-сильно сжал протянутую ладонь:

— Ну где ты был так долго?

— Я не помню, — тихий голос Элло терялся в темноте. — Тут так холодно, — пожаловался он брату, — я никак не могу согреться.

— Возвращайся! — Потребовал Леар, — мне плохо.

— Я не могу! Я хочу, но не могу, — в голосе звучала безнадежность.

— Но ты должен вернуться! — Настаивал Леар, он не понимал, почему Элло совсем рядом, но не может вернуться по-настоящему, чтобы все было как раньше.

— Я вернусь, — все так же тихо ответил брат, и на какой-то миг его голос показался Леару чужим, неприятно-колючим, но наваждение тут же исчезло, — пусти меня, и я вернусь. Твоя рука — слишком мало.

Леар не понимал, чего от него хотят — разве он мешает Элло вернуться? Да он только об этом и мечтает! Он крепче сжал руку брата и потянул его к себе:

— Иди сюда! — Голос был готов прерваться плачем.

И Элло подошел. Леар по-прежнему не видел брата, только знал, что он здесь, совсем рядом. Теперь он тоже ощутил ужасный холод, о котором говорил Элло, холод настолько сильный, что он обжигал сильнее огня. В первый миг мальчик едва не отпрянул от неожиданной боли, но опомнился, и притянул брата к себе, обхватил его обеими рукам, словно боясь, что их снова оторвут друг от друга. Боль стала нестерпимой, Леар не сумел сдержать крик, голос Элло, повторявший «я иду», снова показался чужим, словно в горле брата поселилась змея и с шипом выплевывала слова в облачках жгучего яда. Мальчика опутали сотни невидимых щупальц, раскаленной проволокой пронзивших кожу и тянущихся дальше, в глубину, к сердцу. Теперь он не смог бы высвободиться, даже если бы захотел, невидимая сеть прочно связала его, заставив оцепенеть. Знакомый и чуждый одновременно голос с присвистом убеждал, уговаривал сдаться, уступить, открыться — и тогда они снова будут вместе. Леар уже понимал, что ЭТО, вползающее в него, не Элло, не его брат, не может быть его братом, Элло никогда бы не сделал ему так больно. Но он уже не мог ничего исправить — они непоправимо, неизбежно, неумолимо сливались в единое целое.

Наверное, он все-таки кричал, потому что конец кошмару положил стражник, растолкавший извивавшегося во сне от боли мальчика. Леар с трудом сел на кровати, с ужасом уставился на свои руки, все еще не веря, что это был только сон, что его руки не покрыты ожогами, а из ран не сочится кровь. А самым большим наслаждением оказалась тишина: охранник что-то торопливо втолковывал прибежавшему лекарю, няня тормошила мальчика, спрашивала, что с ним, Леар не отвечал, улыбаясь во весь рот. Этот шум не мешал наслаждаться настоящей тишиной — змея, проглотившая его брата, или брат, превратившийся в змею, чем бы ОНО ни было, но это существо, наконец, замолчало.

Энрисса разделяла каждое из этих чувств: и одиночество, и веру, и страх, и надежду, и наслаждение. Хранитель зря беспокоился — она не собиралась открывать глаза, вырываться из чужого сна, наоборот, жадно впитывала в себя пьянящие яркостью ощущения, уже не разделяя, где она, где Леар, где покойный Элло, наслаждаясь триединством. Теперь она понимала, что такое узы Аэллин: это избавление от одиночества навсегда — даже за гранью смерти.

Мальчик приближался к матери — медленно, как будто борясь с испугом, он все-таки подошел, стал перед нею, неуверенно позвал:

— Мама? — он с трудом узнавал в этой бледной неподвижной женщине, чье лицо утратило все краски, и даже темные волосы как бы потускнели, свою красавицу-мать.

Та ответила не сразу, она медлила, словно не верила своим глазам, потом по ее лицу пробежала прежняя улыбка, скулы пошли красными пятнами, она протянула сыну руку:

— Элло, слава богам.

Мальчик вцепился в ее руку, прижал к щеке и замер, уткнувшись в материнские колени. Тянулись мгновения, он ждал — мама поймет, что ошиблась, и сейчас она позовет его — но Соэнна молчала. Что-то сказала няня, мама ответила — но так и не окликнула его, Леара. И тогда страх, что она так и не узнает его, вырвался криком:

— Я не Элло, мама! Я Леар!

Что происходит, мама ведь никогда не путала их? Страшное подозрение впервые в жизни закралось в его душу: она не хочет, чтобы он был Леаром! Она не любит его! Ей нужен Элло, только Элло… и мальчик заплакал. А вкрадчивый голос заглушал судорожные всхлипывания, шептал в уши: да, ты прав, ты все понял, наконец-то все понял. Она не любит тебя, она плохая, теперь ты видишь?

И Энрисса не сомневалась: конечно, мать не любит его. Кто это придумал, что матери обязательно любят своих детей? Ее мать тоже не любила свою единственную дочь, иначе бы не умерла так рано, не оставила ее одну.

Отец улыбнулся сыну:

— Однако, милорд, вы выросли.

Леар зарделся от удовольствия: в самом деле, его ноги, прежде болтавшиеся в воздухе, теперь доставали до пола, когда он сидел за обеденным столом. Но тот же самый тихий голос, ставший уже привычным, прошептал: «Он только сейчас заметил. Ты не нужен ему, Леар, он так редко видит тебя, что ничего не замечает. Ты можешь вырасти, а можешь умереть — он ничего не заметит. Он и сейчас не думает о тебе, он даже не смотрит на тебя, ему нужна она» И Леар перехватил взгляд, которым его отец смотрел на его мать, и краска от похвалы сгустилась в краску стыда и возмущения. Он не мог понять, что так возмутило его в этом взгляде, но всеми порами кожи чувствовал что-то омерзительное и противное, запретное и волнующее, что-то, связывающее этих двоих между собой и исключающее его. В этот миг он как никогда раньше был чужим здесь.

Герцог, как обычно, ничего не заметил. Он с довольной улыбкой смотрел на сына, потом снял с пояса кинжал в металлических ножнах:

— Вы достаточно выросли для настоящего оружия. Деревянные мечи оставим для малышей, — он протянул сыну кинжал.

Мальчик, моментально забыв о том, что еще миг назад чуть ли не ненавидел своего отца, с замиранием сердца подставил ладони:

— Это м-мне?

— Кому же еще?

Да, да, как же мудр этот голос! Он прав, он прав во всем! Отцы тоже не любят своих детей, плод мимолетного вожделения, что служит потом для удовлетворения мужского тщеславия. Ну почему ей никто не объяснил эту простую истину в детстве — так, как Леару? Почему она послушно исполняла отцовскую волю, плакала, когда он был недоволен, год за годом пыталась заслужить если не любовь, то хотя бы похвалу?

Леар не спал. Он лежал, откинувшись на подушку, и слушал тишину. Он ждал, ждал, с каждой минутой теряя терпение. Днем голос, звучавший в его мыслях, только подсказывал, помогал ему самому догадаться, понять что-то важное. Ночью голос беседовал с ним, рассказывал удивительные истории о далеких землях, о других мирах, где живут люди, не похожие на людей, о подземных городах, залитых светом ярче солнечного, о летающих кораблях и пылающих звездах. Мальчик с жадностью впитывал знания, понимая, несмотря на свой малый возраст, что никогда не сможет никому рассказать про чудесные картины, возникающие перед его глазами… ему не поверят, а то и начнут лечить. Но этой ночью Леар жаждал не рассказа, а разговора. Он никак не мог забыть о чем думал весь день: он не нужен ни отцу, ни матери. Леар не хотел этому верить, он надеялся, что голос ошибся, и что сейчас все станет на свои места. Мама и папа не могут не любить своего сына.

— Ты так уверен в этом, мой мальчик?

— Но они любили меня!

— Это было раньше, пока вас было двое, а теперь ты один.

— Но я не один!

— Они не знают об этом.

— Я скажу им!

— И лекарь будет поить тебя горькими травами, а жрец читать молитвы, чтобы боги вернули тебе разум.

Леар вздрогнул:

— Но я не могу так больше, и Элло не может. Он не может все время прятаться. Сегодня утром он вышел, и мама узнала его. Она так обрадовалась… что это он, а не я!

— Да, это опасно. Вас двое, но люди видят только одного. Люди боятся всего непонятного.

Леар вздрогнул:

— Та эльфийка на празднике, она тоже так говорила.

Голос стал ближе и доверительнее, словно невидимый собеседник присел на край кровати:

— Тебя уже боятся, Леар. Ты знаешь, что люди делают с теми, кого боятся?

Страшные картины сменялись одна другой: люди, прикрученные цепями к столбам, сгорали на огне, метались по кругу, пытаясь закрыться руками от летящих в них камней, кричали в руках палачей. Их разрывали на части лошадьми и топили в нечистотах, вешали и погребали заживо, избивали и обливали грязью, ослепляли и клеймили, и будучи бесконечно далеко, Леар чувствовал их боль и страх, их гнев и отчаянье, их одиночество, и, самое страшное — их стыд за свою непохожесть на других.

— Я не хочу так! Слышишь? Не хочу! — Выкрикнул он, уже не думая, что может разбудить похрапывающего в кресле стражника.

— Это неизбежно, — в голосе собеседника гонгом звенела скорбь, словно Леара уже волокли на костер.

Никогда раньше Леару не было так страшно. Все вокруг казались ему врагами, хищными зверями, раззявившими пасти, только и ждущими, когда он оступится, упадет, рухнет вниз, чтобы загрызть его, разорвать на части, уничтожить. И голос, скорбящий по нему, по его брату, по всем, таким же, как он, как они, казался единственной точкой опоры, единственным спасением, единственной надеждой.

— Я не хочу, не хочу, не хочу, — словно в бреду повторял мальчик, а голос утешал его, увещевал, мягко, осторожно, как художник касается холста самым кончиком кисти.

Леар откинул одеяло, опустил ноги на пол — он не чувствовал холода каменных плит, он вообще ничего не чувствовал, кроме жгучего страха. Мальчик двигался медленно, как во сне. Голос превратился в неразличимый гул где-то на заднем плане, он уже не мог разобрать отдельные слова, но знал, что должен сделать то, что подсказывает голос, и тогда все будет хорошо, он сможет больше не бояться, и Элло тоже. Кинжал, отцовский подарок, лежал на столе, наполовину высунувшись из ножен. Леар вытащил его, отложил ножны в сторону — они не понадобятся. Засов оказался тяжелым, мальчик не смог открыть его одной рукой, пришлось положить кинжал на пол и со всей силы потянуть деревянный брусок двумя руками на себя, пока тот, наконец, не выскочил из скоб. Он толкнул дверь и вышел в коридор. Леар словно попал в заколдованное королевство из сказки, в которой злой маг погрузил всех в сон. Факелы на стенах казались застывшими, они давали свет, но Леар не видел привычного чада над языками пламени, не слышал треска. Стражники у стен стояли, не шевелясь, опираясь на свои мечи, словно старинные доспехи в оружейной зале.

Он почти бежал по скользким каменным плитам, не замечая, что касается их босыми ногами, нет, не бежал, летел. Легкость, охватившая все тело, опьяняла сильнее, чем подогретое вино с травами, которым лечили от простуды. Все, что существовало для него сейчас — кинжал в руках, металл рукояти нагрелся в его ладонях и приятно согревал пальцы. Он не задумываясь сворачивал в нужные коридоры, спускался по лестницам, проходил через пустые залы. Страх, охвативший его в детской, все нарастал и нарастал, до тех самых пор, когда человек переходит грань, позволяющую бояться чего бы-то ни было, и сейчас ужас в его душе сменился холодной отрешенностью, уверенностью, что цель совсем близко, и когда сделает, что должен — страх исчезнет навсегда.

Перед дверью в покои своей матери он остановился. Стражников поблизости не было, но он даже не удивился — все правильно, ведь он должен исполнить, стражники могли бы помешать, поэтому их и нет. В этот момент в душе мальчика не было места сомнению или неуверенности — только спокойная убежденность в правильности происходящего. Он потянул дверь на себя — та бесшумно открылась. На узкой лежанке у входа обычно спала горничная, но этой ночью ее там не было, Леар не знал, что герцог приказал отослать всю прислугу из покоев своей жены, но опять не удивился. Он прошел через гостиную, малый кабинет, музыкальный салон и увидел приоткрытую дверь в спальню. Проскользнул в щель, подошел к кровати.

Именно в этот миг луна проглянула сквозь облака, и он ясно увидел безмятежное лицо своей матери. Ее рука, лежавшая на смуглой груди Иннуона, в лунном свете казалась отлитой из серебра. Леар судорожно сглотнул, не понимая, где он и что он тут делает посреди ночи, но чувствуя, что происходит что-то неправильное. Наступившая тишина пугала его, голос, такой привычный и уверенный, замолчал и все, что он слышал теперь — собственное дыхание.

Элло появился внезапно, из темноты выкристаллизовался серебристый силуэт, облитый лунным светом. Он взял брата за руку:

— Ну что же ты?

Леар помотал головой — он не находил слов, а Элло улыбался такой привычной озорной улыбкой. Как всегда, когда подбивал брата на очередное безобразие. Брат вел его за собой, к изголовью кровати:

— Ты знаешь, что нужно делать, — и голос Элло был голосом снов.

Но Леар все равно не мог найти в себе силы, кинжал показался невыносимо тяжелым, руки застыли, как на сильном морозе, и он не мог пошевелиться. Элло помог ему, его рука подтолкнула руку брата, Леар закрыл глаза, зная, что Элло будет видеть за них двоих. Два быстрых движения, сталь кинжала почти без сопротивления разрезала плоть, и руки брата подтолкнули его к двери. «Ты молодец, Леар, ты вовсе не трусишка-малышка», — Элло рассмеялся, и смех его был для Леара приятнее любой музыки, он целую вечность не слышал, как смеется его брат. Она шли по коридорам, взявшись за руки, невидимые для оцепеневших в ночной дреме стражников, и Леар чувствовал себя как никогда счастливым.

И наместница разделяла его счастье, так, словно это она нанесла удар, словно не герцог Суэрсен остался лежать на залитых кровью простынях, а герцог Нэй, словно ее держал за руку любимый брат, вторая половинка души. По губам Энриссы расплылась счастливая улыбка, но прекрасный сон уже закончился — она сидела на жестком деревянном стуле, хранитель придерживал ее голову, а Далара вливала в рот едкую настойку. По спине тек пот, сердце заходилось в стуке, чужая память неохотно покидала ее разум, отползала, уступая место здравой оценке. Энрисса с ужасом осознала, что там, во сне, оправдывала убийство, да еще и не просто убийство, а убийство родителей. Единственный грех, что нельзя отмолить, сколько не кайся. Уж на что она ненавидела своего отца, сначала всеми силами души, потом по привычке — устало, равнодушно, — но никогда, даже в мыслях она не посягала на его жизнь. Что же за чудовище спит в этом маленьком мальчике? Сладкоголосое, знающее сокровенное, толкающее под руку. Хранитель сложил пальцы в замок:

— Ваше величество, мне страшно даже представить, что эльфийские сказки о возвращении Восьмого оказались истиной. Но все, что я увидел и услышал — свидетельствует.

Энрисса снова посмотрела на Леара — мальчик как мальчик, челка на лбу, рот приоткрыт во сне, ресницы — любая девица обзавидуется, такие только у маленьких детей и бывают. А ведь если Хранитель прав — это и есть Проклятый. Не страшный демон со старых фресок, косматый и рогатый, а шестилетний ребенок, последний в древнем роду, герцог. Она сжала губы: чушь, посол Эрфин нагло лгал, эльфам нужно было уничтожить книгу, а Темный — извечное пугало. Она посмотрела на Далару, та кивнула, словно прочитав ее мысли:

— Хранитель заблуждается, так же, как и мои сородичи. Они поверили старому предсказанию и убили второго мальчика. Думали, что тот, второй — Тварь, а этот — Звездный Провидец.

Хранитель хмыкнул:

— Если твои сородичи, Далара, и ошиблись, то только в выборе. Этот мальчик не может быть Звездным Провидцем!

— Ваше величество, Леар — обыкновенный ребенок. Все, что вы видели — следствие разорванных уз Аэллин. — Она прошлась по комнате, остановилась у подоконника, провела пальцами по темному дереву, словно хотела проверить за нерадивой служанкой, осталась ли там пыль. — Связь можно рвать либо сразу после рождения, пока она не успела настроиться, либо в зрелом возрасте, когда близнецы уже научились осознавать себя как отдельные личности. Мальчику было всего пять лет — он вообще чудом выжил! Что случилось — не исправить, но если растить его здесь, в библиотеке, посвятив Аммерту и окружив книгами, он вырастет обычным человеком.

— Как же, обычным! — Возмутился Хранитель.

— Обычным для Аэллин.

— Нет, Далара. Даже для Аэллин этот ребенок слишком необычный, кому как не тебе это знать! — Хранитель многозначительно посмотрел на свою «старинную подругу».

Энрисса перехватила его взгляд — судя по всему, уважаемый Ралион намекнул наместнице, что ей стоит задать Даларе несколько вопросов. Она с вежливой, но не оставляющей путей к отступлению улыбкой обратилась к эльфийке:

— Мне всегда казалось, что узы Аэллин — одна из немногих подлинных магических загадок, сохранившихся до наших дней.

Далара задумчиво потерла переносицу, потом словно решилась:

— Если вы поднимите семейные летописи, то обнаружите, что близнецы в роду Аэллин рождаются только последние триста лет, хотя легенда о северных близнецах намного старше. Триста лет назад я была очень молода, для эльфийки — непростительно молода, и я полюбила лорда Кэрвина, сына герцога Суэрсен. От этой связи родились дети, два мальчика-близнеца. Мы не могли остаться вместе — ни моя семья, ни его никогда бы не допустили подобного союза. Я ведь солнечной крови, — с горечью продолжала Далара. — Его родители согласились сохранить все в тайне, выдать моих близнецов за детей от законного брака, но я должна была никогда больше не встречаться с их сыном. Чтобы даже памяти обо мне не осталось. Мой любимый согласился забыть меня, уверял, что это нужно для детей, для их блага И я… я вспомнила про легенду, о которой мне рассказывал Кэрвин, и закляла детей. Я хотела, чтобы они никогда не изведали одиночества и предательства, чтобы они всегда были вместе. Так появились узы Аэллин, передающиеся из поколения в поколение. Этот мальчик — последний из моих потомков, в нем несколько капель моей крови, но это моя родная кровь. И я не могу позволить, чтобы его принесли в жертву перетрусившим магам! Ваше величество, прошу вас, пощадите мальчика. Он не виноват в случившемся.

Энрисса внимательно слушала: трогательная романтическая история, впору написать любовный роман на триста страниц, с прологом и эпилогом. Впечатлительные девицы обрыдаются! Но она и в юности не увлекалась сладостной отравой для молодых сердец. Далара, похоже, говорила правду — в роду Аэллин могла быть эльфийская кровь. Но при этом — она лгала, Энрисса кожей чувствовала ложь. Женщина, которая любила, женщина, потерявшая детей и пережившая предательство, не будет вот так спокойно говорить о прошлом, словно пересказывая старинную легенду. Голос может быть спокоен, на лице — равнодушие, но глаза выдадут. А у рыжеволосой во взгляде читалось только напряжение: поверит или нет? И пусть не говорят, что у эльфов все по-другому. Кто способен любить, способен и переживать боль.

Далара лжет, Хранитель уверен в своих словах, но мальчик… только маленький мальчик, пускай из-за него и погибло столько людей. И если он Восьмой или Тварь — сколько еще погибнет… Какой великолепный способ отомстить Дейкар! Она негромко рассмеялась: вот уж воистину, после меня — хоть конец времен. Наместница поднялась, отодвинула стул, подошла вплотную к кровати, посмотрела на мальчика. Леар по-прежнему спал, наместница вгляделась в его лицо, улыбнулась, заметив чернильное пятно под носом — и впрямь книжник растет, вот, пальцы тоже в чернилах.

Великие боги, как же она устала постоянно выбирать! И что ни выбор — так судьбы мира в ее руках! Решайте, ваше величество, только вы можете спасти, только вы можете выбрать, только вы знаете, как надо! Но она устала знать. Рука сама собой тянулась погладить мальчика по мягким черным волосам. Хранитель и Далара напряженно следили за ней, не смея прервать раздумья наместницы. Каждый надеялся, что Энрисса примет его сторону. К Ареду и Ареда, и Тварь, пусть мир сам позаботится о себе! Она не станет убивать ребенка, будь он хоть эльф, хоть Аэллин, хоть сам Проклятый во плоти. Пусть растет при библиотеке, если окажется, что вокруг мальчишки слишком много странностей — убрать его всегда успеется. Даже темные боги не вырастают за один день.

— Мне кажется, уважаемый Хранитель, что Даларе, раз ее магия породила эти узы, виднее, что такое этот ребенок. Кроме того, только что из-за этого мальчика уже случился один мятеж, и я не желаю подавлять второй. Леар Аэллин станет вашим учеником, и будьте так любезны относиться к нему как к осиротевшему ребенку, а не воплощенному злу. То, что он сделал — чудовищно, но он не в ответе за чужую магию, и уж тем более не должен знать, что против воли стал отцеубийцей, раз уж боги, в милосердии своем, позволили ему об этом забыть. Пусть растет под вашим присмотром. Через год я выслушаю вас еще раз, если вы все еще будете настаивать на своем — я подумаю.

CXI

— А тебе говорю, госпожа его к себе и близко не пускает! — Убежденно заявила горничная герцогини своей младшей сестре, три дня назад нанявшейся служить во дворец.

— Ну как же так, она ведь ему жена, вон, сыну третий год, а ты говоришь — не пускает.

Вторая бутылка опустела наполовину, первая давно стояла под столом. Короткая ночь после долгого дня — летний праздник, все празднуют на берегу, из окон видны костры, доносится музыка, а им приходится сидеть под крышей, ждать, пока герцогиня Ивенна заснет. А она по ночам и не спит почти, уже под утро ложится, отгорят сегодня костры без сестер, других девушек целовать-обнимать будут. Ну как тут с горя не выпить?

— А что сын? Ты на него посмотри! Волосы — что золотая монета, и глаза синие! А этот Пасуаш — кареглазый, и волосы у него — как орех цветом! И то он их красит!..

— Не может быть!

— Красит, ореховой настойкой красит! Мне его слуга рассказывал. Ох и герцога нам наместница назначила… То ли дело, прежний, — старшая сестра мечтательно улыбнулась, пальцы привычно ухватили золотую подвеску — маленький краб, обхвативший клешнями серебристую жемчужинку, памятный подарок. — Уж поверь мне, не ради золотого по утру к нему вечером приходили!

Девушки успели опьянеть, а то бы не посмели нового герцога ругать, а уж тем паче — вспоминать старого. Этот, новый, привык во дворце королевском наушничать, так и здесь такие же порядки завел, все про всех знает, во все нос сует… Младшая сестра недоверчиво посмотрела на старшую:

— Так что же это получается?

— А вот то и получается. Герцогиня-то — черноволосая. А маленький лорд — сама видела. Вот оно самое и получается.

— А почему все молчат?

— Потому и молчат! Старших-то мальчиков отправили невесть куда, на край света, чтобы, значит, не наследовали, спасибо хоть, не убили. А этот — вроде как бы Пасуаша сын, по срокам и так и этак быть может.

— А он что, тоже не знает?

— А где ты мужика видела, что до девяти считать умеет? Если не назавтра после свадьбы рожаешь — отбрехаешься.

Младшая из девушек вылила в кружку остаток вина:

— А хорошо ведь, что не его сын. Мне этот герцог не нравится, толстый, как зажмет — не вырвешься. И пахнет от него «благовониями». Уж не знаю, что там за благо, а воняяяет…

Старшая сочувственно кивнула — нравится, не нравится, а куда ты, красавица, денешься. С герцогом спорить не будешь, ляжешь и ножки раздвинешь, а что противный — так глаза закрывай. Три дня всего сестра во дворце, а уже успела попасться! Да, плохие времена пришли, раньше все не так было. За прежним хозяином служанки сами бегали, а от этого — убегают.

— Да, хорошо. Вырастет — все по-старому будет, — и она потянулась за третьей бутылкой.

* * *

Загорелая женщина в зеленом платье шла босиком по самой кромке воды и вела за руку золотоволосого малыша. Чайки назойливо кружили над их головами, орали чуть ли не в уши, выпрашивали еду, но мальчик уже скормил им припасенный кусок хлеба, и теперь только показывал пустую ладошку, но глупые птицы не понимали, продолжали кричать. Ивенна присела на покрытый соляными разводами камень, наполовину скрытый водой, и отпустила сына побегать по воде. Даже в мыслях она называла его сыном, превращая поражение в победу. Мальчик забежал слишком далеко, вода дошла ему до пояса, и Ивенна забеспокоилась — но малыш остановился; взрослым моряцким жестом он поднес ладонь к глазам, заслонившись от солнца, и радостно закричал:

— Мама, мама! Смотри, кораблики!

В гавань входили три каравеллы. Желтые флаги Навио переплетались на ветру с черно-зелеными вымпелами рода Эльотоно. Корабли вернулись домой.

Notes

Content

Вера Школьникова
Выбор Наместницы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

V

VI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

XC

XCI

XCII

XCIII

XCIV

XCV

XCVI

XCVII

XCVIII

XCIX

C

CI

CII

CIII

CIV

CV

CVI

CVII

CVIII

CIX

CX

CXI

Notes