Гийом Ру

"Америкашки"

Пролог

Гордон Сандерс смотрел в окно. Перед ним, по дороге, шедшей вдоль Булонского леса, вплотную друг к другу проезжали две машины, перемигиваясь фарами. Немного дальше они остановились, и из каждой вышли мужчина и женщина.

Гордон отчетливо видел лишь силуэт женщины, вышедшей из первой машины. На ней было длинное вечернее платье. В сумерках, слабо освещенных светом дальнего фонаря, она напоминала призрак.

Приглушенно смеясь, обе пары обменялись несколькими словами. Уезжая, призрак села во вторую машину.

– И девицы отвечают на ваши вопросы? – услышал он рядом с собой удивленный голос.

Даже не оборачиваясь, Гордон понял, что голос принадлежал Уильяму Корнеллу и что он обращается к Дороти Мерфи, опасной сплетнице из "Космополитен". Сорокапятилетний Корнелл, со строгим лицом священника, терялся, как девочка, перед всем, что выходило за рамки его пуританского воспитания.

Дороти рассмеялась резким смехом, сопровождавшимся звоном ее многочисленных браслетов и колье. Она была похожа на весьма плотную и горластую амазонку, однако, весьма соблазнительную.

– Отвечают ли они? – воскликнула она. – Они даже присочиняют, чтобы придать остроту своим пресным занятиям любовью. Вы даже не можете представить себе, что бы сделали некоторые женщины, лишь бы о них говорили в иллюстрированных журналах!

"Если там, на улице, все играют в игру секса и случая, то здесь довольствуются тем, что говорят об этом", – подумал Гордон. Голоса вокруг него сливались в неясный гул. Он знал, что вскоре будет совершенно пьян. Он знал себя так хорошо! Однако это его заставило бы прекратить выпивку.

Он поискал глазами Дженни, свою жену. Кристиан де Льезак – его называли Консулом, так как прежде он занимал этот пост в Нью-Йорке – составлял ей компанию. В неописуемой мешанине нелепых нарядов, которые носили женщины и которые представляли собой последнюю моду, Дженни выделялась своей простотой: на ней была голубая туника без рукавов. Нежная красота ее лица мгновенно привлекала внимание.

Дженни и Льезак оба говорили с таким печальным видом, что Гордону показалось, будто он находится не на вечеринке, а стоит у гроба покойника. Возможно, причиной тому был этот громадный, мрачный и одновременно привлекательный чернокожий, который, сидя в глубине салона, наигрывал на гитаре меланхоличные южноамериканские мелодии? Или разговор Кристиана?

Гордон едва знал его. Примерно сорока лет, со спортивной фигурой, изысканный и обольстительный, это был приветливый человек, всегда в хорошем настроении, который с первого же взгляда вызывал симпатию. Однако в этот вечер лицо его было мрачным и раздосадованным.

Дженни перехватила взгляд Гордона. В ее глазах, формой и цветом напоминавших миндалины, он прочел призыв о помощи.

Гордон хотел пробраться к ней, но Дороти вцепилась в него мертвой хваткой. Билли Боттомуорт, которым она также завладела, посмотрел на него глазами испуганной жабы, полными отчаяния.

– Ты останешься здесь, бэби. Я больше не позволю тебе покинуть меня в течение всего вечера!

Она живо подмигнула ему и продолжила начатый разговор.

– Вчера я сделала репортаж о блестящей ученице Смит Колледжа, ей как раз исполнилось двадцать лет. По сравнению с подвигами этой цыпочки рассказы де Сада кажутся чепухой! Она принадлежит к одной из самых богатых и самых снобистских семей Бостона. И вы думаете, что она захотела сохранить анонимность? Вовсе нет!

– Невероятно! – воскликнул Корнелл, одновременно шокированный и заинтригованный.

– Как утверждает это маленькое порочное создание, – сказала Дороти, – сексуальные качества французских мужчин не соответствуют их репутации. Она также упрекает их в том, что они слишком часто портят хорошее воспоминание о своих подвигах, оказываясь вне постели весьма скупыми, например, в выборе ресторанов!

Она снова засмеялась, зазвенев своими грубыми украшениями. Это была не женщина, а какая-то ходячая скобяная лавка.

Дженни, покинув Льезака, пыталась пробраться к Гордону, но хозяин, Мэнни Шварц, остановил ее, чтобы прошептать несколько слов на ухо. Завладев ее рукой, он стал что-то говорить ей, сохраняя свой обычный самодовольный вид. Однако можно было заметить, как он иногда бросает на Дженни восхищенный и, что было совершенно немыслимо для него, нежный взгляд.

Мэнни выглядел таким, каким он и был: богатым, хитрым и ищущим наслаждений. Все в нем бросалось в глаза – от рыжих волос до тяжелого подбородка. Он всегда носил в петлице цветок, вышедшее из моды украшение, которым он, однако, щеголял с весьма самодовольным видом. У Дженни был отсутствующий вид, и она старалась вырвать у Мэнни свою руку.

Дороти, выбрав стратегическую позицию рядом с маленьким круглым столиком, на котором было все необходимое для выпивки, налила себе новую порцию бурбона. Тревожно оглянувшись, она наполнила стакан Гордона.

– Послушай, бэби, – строго сказала она ему. – Если мне не удастся тебя расшевелить, то я разревусь. И я предупреждаю тебя, что меня хватит на все три акта, как в Опере!

Гордон очень любил Дороти. Она работала так же естественно, как и жила, тормоша людей с веселым напором и бесцеремонностью, как если бы она трясла сливовое деревце, чтобы вырвать признания или приподнять завесу над их интимной жизнью. Раз в полгода она приезжала собрать материал о "романтичной и эротичной парижской жизни" для читательниц "Космополитена", этой женской версии "Плейбоя". Мэнни представил их друг другу два года назад, и с тех пор Гордон был для нее секретарем, переводчиком и, в основном, гидом во время ее визитов в Париж.

– Да, чтобы не забыть, – прошептала она ему, – зайди завтра за мной в гостиницу в десять часов. Ты должен помочь мне взять интервью у пилота "Эр Франс", который кажется мне большим специалистов по американским женщинам. Ведь надо, чтобы мои читательницы знали бы также и оборотную сторону медали, правда?

– Ваше расследование, Дороти, кажется мне весьма неполным, – с иронией сказал Билли Боттомуорт, который слушал их разговор. – Я бы даже сказал, поверхностным. Вы ограничиваете его тем, что американские женщины думают о французских мужчинах, и наоборот. Но ведь есть и другие. Вы полностью пренебрегаете сексуальными меньшинствами! Что, например, думают об этом гомосексуалисты?

– Билли, вы ненасытны! – сказала смеясь Дороти. – Я уже опубликовала о вас три интервью! Решительно, вы настаиваете на том, чтобы я говорила о вас во всех моих статьях.

Нисколько не смутившись, Билли захихикал фальцетом. Он вовсе не скрывал своих особых привязанностей и вызывающе направился к своим двум котяткам, которые благоразумно держались в стороне, в глубине салона: Белькир, марокканский танцовщик, более миловидный, чем женщина, и Эрик, завсегдатай парижских улиц, с фигурой, похожей на зеркальный шкаф, но с лицом соблазнителя из немого кино.

Рядом с ними Билли казался живым контрастом. Он был не только маленьким и хрупким, но и очень некрасивым. Блестящий писатель с язвительным и сокрушительным умом, он писал книги, которые печатались в миллионах экземпляров, и американская молодежь наизусть цитировала его фразы. Однако, как человек, он был скорее незначителен. Как часто бывает с писателями, он обретал величие лишь в словах, все остальное в нем было пустым и ничтожным.

Гордон завидовал Билли, который писал с такой же легкостью, как дышал, а он, когда садился за стол, с трудом находил слова. Вот уже пять лет, как он начал писать роман, и он не знал, сумеет ли когда-нибудь закончить его. Правда, он испытывал те же трудности и тогда, когда говорил. Засиживаясь до поздней ночи, он был неспособен закончить фразы, как если бы он считал незначительным то, что хотел сказать. Ему надо было много выпить, чтобы язык его развязался. Тогда он своим теплым баритоном начинал рассказывать захватывающие истории, делая их зримыми для слушателей. Он сочинял их тут же, на месте, находя удовольствие в том, чтобы с неумолимой логичностью создавать и распутывать самые странные и самые абсурдные ситуации. А иногда самые страшные.

Дженни удалось освободиться от Мэнни, и она направилась к нему. Она поравнялась с Билли, и ее лицо сразу же озарилось. Они расцеловались "на французский манер", в щеки, и оживленно заговорили.

Гордон смотрел на них со смутным чувством досады, потому что Дженни, казалось, забыла о нем. Она восхищалась Билли, как юная школьница.

Гордон залпом выпил новый бокал бурбона. Фигуры окружавших его людей начали расплываться, но он держался по-прежнему прямо. Он никогда не показывал ни малейшего признака опьянения. Он почувствовал, как рука Дженни легла на его плечо. Ему показалось, что рядом с ней стоит Корнелл.

– Расскажите же нам одну из ваших историй, Гордон, они такие увлекательные!

Это действительно был голос Корнелла, который, как дальнее эхо, казалось, доносился со дна пропасти.

Глава 1

Зазвонил будильник. Гордон, не открывая глаз, протянул руку, чтобы нажать на кнопку звонка, затем перевернулся на другой бок. Прижавшись к Дженни, он медленно погладил ее длинное тело. Она была голой. Бесспорно, по возвращении домой они занимались любовью. Он приподнялся и приоткрыл глаза. Его пижамная куртка, которая служила Дженни ночной рубашкой, валялась на полу. Да, они занимались любовью. Однако он не помнил этого. Теперь все чаще ему случалось терять память. Он приходил в себя после вчерашних возлияний в состоянии, близком к амнезии. Его воспоминания были несвязными и расплывчатыми. В таком состоянии он смог бы совершить преступление, о котором потом и не вспомнил бы. Однако такой опасности не было, Гордон был воплощенная мягкость.

Он приподнялся и нерешительно направился к кухонной раковине. Он быстро выпил стакан воды, его единственный стакан за весь день. Затем, как он неизменно делал каждое утро, он выпил стакан томатного сока и две чашки крепкого кофе, гримасничая, как бегун на длинные дистанции. Только после этого он медленно и методично приступал к выпивке.

Держа в руке вторую чашку кофе и одетый лишь в полинявшую полосатую рубашку с потертым воротничком, он подошел к окну. Он носил старые рубашки вместо пижам, куртки которых Дженни систематически конфисковывала для личного употребления. А пижамные брюки он всегда дарил консьержке, для ее мужа.

Он взглянул на здание, стоявшее напротив. Большая часть ставен была закрыта, не потому, что было еще рано, а потому, что был август и почти все соседи уехали в отпуска.

Гордон и Дженни Сандерс принадлежали к американской колонии Парижа и его предместий. Это была смесь различных профессиональных занятий и праздного образа жизни, от бизнесмена до художника; в основном это были лишенные корней люди, несмотря на их "парижский вид". Существовала и другая колония, колония молодых или "хиппи", но ее Гордон и Дженни не посещали. Они принадлежали к поколению, которое из всех наркотиков признавало лишь алкоголь; и хотя они были разорившимися людьми, они создавали видимость почти буржуазной респектабельности, по крайней мере для соседей и коммерсантов своего квартала. Действительно, они "отличались" от других, но ведь давно известно, что у "америкашек" были свои странные обычаи и вкусы, особенно в том, что касалось "буффонады". Все также были уверены, что у них немало денег. Иначе, почему они жили во Франции?

Гордон жил во Франции уже двадцать лет. Он покинул свой родной Лоуренс в штате Канзас, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Дженни, уроженка Техаса, с самого детства жила в Лос-Анджелесе. Стипендия для изучения пантомимы привела ее в Париж в 1963 году. Здесь она встретила Гордона. После года совместной жизни они поженились. Они никогда не были счастливы и у них не было ребенка.

Уже три года они жили в Севре, зажиточном предместье, рядом с самым шикарным и снобистским районом Билль д'Авре.

Среди каштановых деревьев две приземистые квадратные башни смотрели друг на друга, невыразительные, несмотря на ложную роскошь и подстриженный газон. Это называлось Резиденцией Делакруа. Впрочем, на каждом углу здесь, на прибитых к зданиям табличках можно было прочесть имена художников и писателей. Это было просвещенное предместье.

Именно Мэнни Гордон был обязан тем, что живет теперь в просторной и удобной квартире. Еще одним долгом больше. Мэнни купил несколько квартир в этом здании – это была лишь часть его многочисленного и разнообразного размещения капитала, – и будучи всегда щедрым по отношению к Гордону, он заставил его вместе с Дженни покинуть маленькую студию, где они теснились, чтобы разместиться в новой квартире. Он никогда не требовал с него никакой платы за квартиру. Во всяком случае, Гордон и не смог бы заплатить.

Небо было хмурым. Бесспорно, ночью шел дождь. В лужицах на балконе плавали несколько окурков и разорванный конверт от последнего письма его матери. Она регулярно писала ему каждые две недели, но за все двадцать лет она ни на йоту не отошла от общепринятых в выражении привязанности слов и выражений. Исключения составляли лишь редкие известия о свадьбе или кончине людей, лица которых уже стерлись из его памяти.

Однако ее последнее письмо внезапно перенесло его в прошлое. Ему тогда только что исполнился двадцать один год, он вернулся с войны в Корее, и с ним была молодая женщина... Ее звали Мэри.

Над баром висел термометр в виде банджо, который ему прислала мать на последнее Рождество. На нем было написано "Привет из Лоуренса, Канзас", и сейчас он показывал пятнадцать градусов. Это было вновь гнилое лето, которые случались в парижском районе и к которым Гордон в конце концов приноровился, философски покорившись судьбе. По-иному дело обстояло с Дженни. В Южной Калифорнии даже зимой стояла чудесная и теплая погода; она так и не сумела привыкнуть к парижским холодам и все меньше была склонна оставаться в городе в августе.

– Мэнни обязательно пригласит нас в сентябре на свою виллу в Антибах, – строил планы Гордон, чтобы подбодрить ее.

Мэнни, как многие богатые американцы, неизменно доставлял себе снобистскую роскошь оставаться в Париже на август месяц. Освободившись от машин и обитателей, уехавших в оплаченные отпуска, Париж также становился городом отпускников.

Однако Дженни не любила Мэнни и страдала от его явного самодовольства.

Гордон жадно выпил свою первую порцию кальвадоса. Пить кальвадос или виноградную водку – это был его собственный снобизм, снобизм разорившегося человека. Можно было напиться и без более дорогого виски, и это было очень по-французски.

Он пошел налить себе еще стаканчик, когда услышал скрипение кровати в спальне: это, конечно, проснулась Дженни.

Он не мог поверить, что утро уже прошло. Дженни редко вставала до полудня. Он посмотрел на свои часы, было только девять часов. Он почувствовал облегчение. С недавних пор он заметил, что выпивка не только отбивала у него память, но и заставляла терять ощущение времени. Однако сейчас он выпил лишь первый стаканчик за день!

С виноватой поспешностью мальчишки, застигнутого врасплох, Гордон поставил на место бутылку и стакан. Он услышал шлепанье ног Дженни. Она всегда ходила дома босиком, – единственная привычка, оставшаяся от маленькой дикарки, которой она была в детстве. С годами ее тело стало искусственным и хрупким, и, хотя она была танцовщицей, тело ее, казалось, с трудом держится прямо.

Гордон выглянул на улицу, чтобы успеть проглотить глоток вина, а затем повернулся к Дженни. Одетая в трусики и его пижамную куртку, с короткими волосами, она походила на мальчишку. С Белькиром в качестве партнера она готовила, по идее Билли Боттомуорта, балет для кафе-театра левобережья. Ради этого, и к великому ужасу Гордона, который не мог ей этого простить, она подстриглась и подтемнила свои длинные белокурые волосы.

Она коснулась его щеки поцелуем и уселась напротив. Гордон вдохнул аромат ее духов. Она признавалась, что у нее плохо развито обоняние, и любила лишь пряные духи.

– Сегодня ты встала рано... – пробормотал он.

– Я хотела видеть тебя до того, как ты уйдешь. – Она посмотрела на него взглядом, в котором читалась недосказанность, а затем отвела глаза, как бы испугавшись чего-то.

Ему также показалось необычным и несвоевременным это желание видеть его.

– Вчера ты был таким воодушевленным, – сказала она с решительным видом. – Ты рассказал ужасную, но очень красивую историю. Припоминаешь?

Нет, он только помнил, что они пошли к Мэнни и что он видел там вначале нескольких людей, лица которых вскоре потонули во мгле.

– Жалко, что ты не помнишь! Ты смог бы сделать из этого прекрасный роман...

Она прикусила язык, уже жалея о том, что разбередила старую рану – его неспособность писать книгу. Однако можно было подумать, что сегодня утром Дженни не могла сдержаться. На этот раз ей необходимо было выговориться.

– Иногда твои истории так забавны. Настоящие детективные романы!

– Это меня удивляет... Детективные романы никогда меня не интересовали, и не думаю, что располагаю хоть малым талантом для того, чтобы их сочинять, – ответил Гордон.

– Ты это делаешь очень хорошо, когда...

Она не осмелилась закончить фразу.

– Когда я накачаюсь спиртным? – сказал он за нее, с горькой усмешкой. – Только когда я пьян, я могу придумывать такие глупости!

– Однажды вечером ты изобрел по меньшей мере десяток прекрасных преступлений... Ты действительно не помнишь? – настаивала она. Это походило скорее на допрос, а не на любопытство.

Нет, Гордон ни о чем не помнил. В глазах Дженни промелькнула ирония:

– Надеюсь, что ты не стараешься неосознанно отделаться от меня. Без меня ты смог бы откопать богатую женщину, чтобы она содержала тебя вместо Мэнни.

Она что, шутила? Или вдруг стала злой? Сжатые челюсти нарушали нежный овал ее щек. Ее обычно спокойное лицо выражало что-то грубое и упрямое, чего он никогда у нее не замечал.

– В таком деле, Дженни, ты разбираешься лучше, чем я. Богатые наследницы еще не решаются выходить замуж за подобных мне мужчин, – сказал он, поворачиваясь к бару. 150 Он, конечно, предпочел бы выпить, чем продолжать этот разговор.

Он ушел в спальню. Надо было одеться и уходить. Он, конечно же, опоздает на свою встречу.

Слишком гордая, Дженни никак не могла примириться с тем, что Гордон жил за счет Мэнни. Однако Гордон был по-своему горд. Он скорее погиб бы от истощения, прежде чем попросил бы у кого-то хоть что-нибудь, и отвергал всякую помощь с ожесточением, похожим на ненависть. Но не так было с Мэнни. Более глубокие, чем деньги, узы связывали этих двух мужчин в течение более чем двадцати лет. Они были настолько дружны, что принимали друг друга такими, какими были, со всеми недостатками, непоследовательностью и даже мелочностью. Ни Мэнни, ни Гордон не строили иллюзий ни по отношению к себе, ни по отношению к другим людям. Но у них была одна уверенность: они могли в любой момент рассчитывать друг на друга.

Однако Дженни, по мере того, как рассеивались ее иллюзии о литературном успехе Гордона, казалось, все больше сердилась на Мэнни. Раз Гордон пил на его деньги, значит, Мэнни был в этом повинен. Рикошетом она взваливала на Мэнни все, в чем не осмеливалась обвинять своего мужа. Ведь Гордона ни в чем нельзя было упрекнуть. Он был самым тихим и самым обездоленным из мужчин. А то, что он стал законченным алкоголиком, что он не писал, то она знала, как он сам страдал от этого больше других. Какая-то другая женщина, более амбициозная, более агрессивная, возможно, смогла бы ему помочь, вытащить его из этой трясины. Но так же, как и Гордон, она не была создана для борьбы.

Она тоже в какой-то степени потерпела поражение в своей карьере танцовщицы. Однако ее ремесло, пусть нестабильное и плохо оплачиваемое, тем не менее было для них единственным более или менее надежным источником доходов. Гордон лишь изредка выполнял такую же работу, как и Дороти. Они перебивались кое-как, благодаря тому, что Дженни зарабатывала, давая уроки в Американском студенческом центре. Весьма прилежная ученица Марты Грэхэм и Хэнни Хольм, Дженни должна была для продолжения карьеры срочно уехать в Штаты, после того, как она закончила свою стажировку в Париже в качестве мима. Она же выбрала Гордона. Возможно, теперь она уже начинала сожалеть о своем выборе. С некоторых пор она пряталась за ласковой отчужденностью, которую Гордону почти не удавалось разрушить. Однако он очень любил ее, но, подобно терпящему кораблекрушение, был слишком занят своим собственным спасением, чтобы по-настоящему заботиться о ней.

Он сказал себе, что в целом мире у него оставалась одна она, и мысленно в тысячный раз поклялся, что начнет писать книгу и перестанет выпивать. Когда?

Когда он вернулся в комнату, Дженни не пошевелилась.

– Гордон...

Охваченная внезапным порывом, она поднялась со стула, но ничего не сказала. Взяв его руки и положив себе на талию, она молча смотрела на него, напряженная и умоляющая.

Гордон не захотел уйти, не поцеловав ее в лоб. Она откинулась назад, как стебель цветка, чтобы он заключил ее в объятия, но он подумал, что она хочет уклониться от этого.

Он поспешил к двери.

– Прощай, Гордон...

Смутное предчувствие побуждало его остаться, но он отбросил его, как ребячество.

– До скорого, Дженни, – сказал он, не оборачиваясь и закрывая за собой дверь.

Глава 2

Гордон поправил берет, стоя перед почтовым ящиком и пытаясь разглядеть через выемку, есть ли там письма. Берет был для него самым главным, его единственной причудой в гардеробе. За исключением пенсионеров, немногие парижане еще носили береты. Но Гордон, из какого-то анахроничного кокетства, всегда надевал свой на курчавую голову, к тому же берет был еще и белым.

– Что вы здесь делаете?

Окликнувший его голос был хриплым и простонародным.

Осторожно высунув голову из-за чуть приоткрытой двери, обеими руками вцепившись в ручку, чтобы в случае необходимости захлопнуть дверь перед носом постороннего, мадам Бертран, которая замещала консьержку мадам Лафон, уехавшую в отпуск, разглядывала его с головы до ног недоверчивым и суровым взглядом.

– Ну что? Сюда запрещен вход...

Она завершила свою фразу нетерпеливым жестом, более красноречивым, чем любые слова.

– Но мадам, я господин Сандерс... Я живу здесь! – пробормотал Гордон, охваченный внезапным гневом и готовый ответить сокрушительной бранью на любое новое замечание.

При звуке его заокеанского акцента недоверчивая гримаса на лице мадам Бертран, как по мановению волшебной палочки, сменилась заискивающим выражением:

– Ах, так вы тот самый американец с третьего этажа! Люсьена говорила мне о вас. Она сказала, что это самые приятные люди во всем доме! Они не ходят с зашитыми карманами, как другие!

Она уже думала о своих чаевых. Однако несмотря на заискивающий вид, в глазах ее горел самоуверенный огонек, как если бы она не могла, даже наклонившись, смотреть на Гордона не свысока.

Он заметил это. Он уже привык к подобным взглядам, которые научился принимать с еще более высокомерным видом. Он сказал себе, что его собеседница вовсе не заслуживала того оскорбительного ответа, который уже вертелся у него на языке.

– Я извиняюсь, но мне надо за всем следить. Все уехали в отпуска, и вы представляете, какое это искушение для бродяг? Они не остаются без работы в это время!

Она была среднего роста и, без сомнения, ее умственные способности были такого же размера. Высоким у нее был только голос.

– Вы слышали, что произошло позавчера в Сэн-Клу? Они убили сторожа на одной из вилл. И вовсе не выстрелами из револьвера, как в ваших "вестернах"...

Она вновь пристально посмотрела на него:

– Ну, как в ваших фильмах. Эти злодеи все проделали тихо. Они задушили сторожа и повесили его в погребе, среди окороков! Они утащили все, но только не окорока. Должно быть, это были вегетарианцы, – сказала она, усмехнувшись, чтобы показать, что она тоже могла сострить.

Гордон, согласно кивая головой, стал потихоньку пятиться. Она была неглупа и поняла. Пробормотав "До скорого!", она закрыла задвижку двери своей комнатушки.

Гордон вновь подавил желание вернуться в квартиру и побежал к вокзалу. Вокзал находился в ста метрах, на маленькой площади, которую он так любил, потому что она хранила старое очарование опереточной декорации 1890 года. Посмотрев на вокзальные часы, он увидел, что у него еще было время, по крайней мере для того, чтобы забежать в бистро. Он ворвался туда, как вихрь, заказал небольшую порцию кальвадоса и проглотил ее залпом, предварительно положив на прилавок пятифранковую бумажку. Поезд только что подошел к перрону. Он не стал ждать сдачи и побежал к своему вагону.

Он замедлил бег, вспомнив о Дженни, о ее странном, неприятном поведении.

Поезд уже отправлялся.

Господин Поль, хозяин бистро, худой и педантичный овернец, привычным движением руки смахнул монеты в чашку для чаевых.

Прежде чем вновь погрузиться в чтение "Тьерсе", он два раза прополоскал стакан Гордона, чего никогда не делал ни после арабов, ни после португальцев.

Гордон был чернокожим.

Мадам Бертран томилась от скуки в своей комнатушке в ожидании начала телепрограмм. Еще не было и десяти часов, и ей надо было ждать еще два с половиной часа.

Сидя у окна, она стала перелистывать газету "Орор", пока не нашла страницу, на которой печатались сообщения об убийствах, кражах и других происшествиях, и решила, что надо надеть очки. Продолжая читать очень вдумчиво, она по временам смотрела на двор, чтобы окликнуть кого-нибудь из жильцов, более словоохотливых, чем Гордон.

После ухода Гордона Дженни несколько секунд сидела неподвижно, не находя сил, чтобы встать.

Затем она заставила себя подняться со стула и повернула ручку телевизора, который она, впрочем, почти никогда не смотрела. Программа еще не началась, и был слышен лишь голос певца, который был ей не знаком.

Она посмотрела на часы. Было девять часов тридцать минут. Она расстроенно взмахнула рукой, как будто время тянулось для нее мучительно медленно.

Она стала расхаживать по комнате, иногда останавливаясь, чтобы со смутной тревогой посмотреть на безделушки, которые она собирала с самого детства. В разных местах стояли ее и Гордона фотографии, бывшие вехами их семилетней совместной жизни. На других фотографиях она была одна, в облегающем костюме танцовщицы: казалось, что она сейчас улетит, оттолкнувшись босыми ногами от земли, силу притяжения которой ей удалось преодолеть, по крайней мере на этих фотографиях.

В верхней части буфета была выставлена ее коллекция коробочек. Их там было не меньше сотни, различного происхождения, разных эпох и самого разного назначения, среди которых было несколько музыкальных шкатулок и шкатулок с сюрпризами. Самой роскошной вещью в ее коллекции была эмалированная коробочка для мушек восемнадцатого века, с автографом Ван Бларенберга. Это была драгоценная вещь, которую Мэнни подарил ей на свадьбу. Она взяла одну из самых маленьких и самых скромных шкатулок, с мозаикой по дереву, подарок Гордона во время их пребывания в Сорренто.

Она вновь посмотрела на часы. Гордон должен был сесть на поезд, отправлявшийся в 9.30 или самое позднее – в 9.45. Сейчас же было 9.50. Значит, он уже ехал в Париж.

Она подошла к телефону и стала медленно набирать номер, не вынимая палец из отверстия диска, пока он не вернется в начальное положение, как будто она могла стереть цифру, которую только что набрала. Однако набирая последнюю цифру, она убрала палец. Скорее даже, она его вырвала, как будто поранившись. Диск вернулся на прежнее место. Для Дженни уже не было возврата.

* * *

Из окна мадам Бертран заметила грузовое такси, которое въехало в ворота и, замедлив ход, остановилось перед домом.

Из машины вышли трое грузчиков, одетых в теплую голубую форму. Двое из них были вылитыми грузчиками: коренастыми и пузатыми; третий же, очень молодой, казалось, еще не проснулся. Он направился к ее комнатушке, в то время как двое других начинали разгрузку.

Мадам Бертран приоткрыла дверь, не снимая, однако, двойной цепочки.

– Привет, тетушка! Господин Юссно, пожалуйста? – спросил он, самодовольно улыбаясь и низко склонив к ней лицо со свежим загаром.

Мадам Бертран просмотрела список жильцов.

– Это на четвертом этаже... Да подождите же!

Крестик рядом с фамилией заставил ее обратиться к тетрадке, в которой мадам Лафон записала свои инструкции. Она пошла за ней. Это было ее чтение на ночь, но крепкий сон мешал ей прочесть эти записи. Она вернулась с очками на носу и громко прочла:

– Я сама должна открыть вам. Ключ... в ящике буфета налево...

Она остановилась. Остальная запись предназначалась только ей. Ее кузина рекомендовала ей внимательно следить за грузчиками. Господин Юссно тоже был щедрым жильцом.

– У вас там надолго? – спросила она, открывая свою дверь. Она закрыла ее на ключ и пошла к лестнице впереди грузчиков.

– Надо перетащить целый сундук, – ответил молодой грузчик.

– Надеюсь, что вы закончите работу до половины первого, – сказала она озабоченно, думая о своем телевизоре.

– Ну, мы, тетушка, быстрые ребята, ни о чем не беспокойтесь, – успокоил он ее.

* * *

Дженни упала в кресло. На лбу у нее выступили капли пота. Она закусила губы, иначе бы она разревелась.

"Как я могла дойти до этого? Я сошла с ума", – подумала она. Действительно ли было слишком поздно, чтобы повернуть вспять? Конечно. Однако Дженни была по натуре такой легкомысленной, непоследовательной, нерассудительной, что вновь и вновь задавала себе этот вопрос.

Однако она могла бы найти другой способ, чтобы оставить Гордона. А способна ли она была на выбор? Нет, Дженни могла лишь поддаться порыву, потеряв голову, как птица, подхваченная порывом ветра.

Она рывком поднялась с кресла и подошла к окну. У входа остановилось грузовое такси. Она задернула занавески, и комната погрузилась в полумрак. Затем она сбросила пижамную куртку и наклонилась, чтобы снять трусики.

Сейчас, стоя обнаженной, с коротко подстриженными волосами, с длинной и узкой спиной, с грудью девочки-подростка, с белой, почти прозрачной кожей, под которой лазурными ручейками прорисовывались вены, она казалась еще более хрупкой.

Она прошла в спальню и открыла стенной шкаф. У нее было мало платьев, однако она колебалась, не зная, какое надеть. Гордон всегда решал это за нее. Она не могла самостоятельно сделать даже такой выбор.

Дверь ее квартиры приоткрылась: кто-то осторожно толкнул ее снаружи. Плохо смазанные петли слегка заскрипели.

Дженни ничего не услышала.

* * *

Грузчики закончили работу до полудня, хотя более молодой предоставил все сделать своим двумя приятелям. Он ограничился тем, что появлялся на короткое время, чтобы взглянуть, как идут дела, и простодушно улыбался мадам Бертран, сидевшей верхом на стуле, как часовой на посту.

– Скорее, ребята, пошевеливайтесь! – развязно крикнул он, появившись, а затем снова исчезая.

Мадам Бертран была готова поклясться, что его спецовка теперь была чище, чем раньше.

– Ну, уж этот-то не перетрудится, правда? – сказала она с язвительной мстительностью.

– Это сын хозяина, чего же вы хотите? – пояснил более пожилой грузчик, примерно сорока лет. Его массивное лицо, ничего не выражавшее, наводило на мысль о дубинке.

Другой грузчик, с круглым и красным лицом над крепкими плечами, начал смеяться.

Мадам Бертран послышался во дворе скрежет покрышек автомобиля, отъезжавшего на большой скорости. Она поднялась, чтобы посмотреть в окно.

Легкий грузовой "Пежо" поворачивал за угол улицы. Однако она не была уверена, что машина отъехала от их дома.

* * *

Она проводила их до выхода. Она работала консьержкой лишь тогда, когда наступал август, чтобы помочь своей двоюродной сестре. Однако она работала с такой профессиональной ответственностью, что вполне компенсировала все оставшиеся месяцы года.

Она заметила длинный ящик и другую мебель, оставшуюся в грузовичке.

– А это? – спросила она, нахмурившись. – Вы это забыли?

– А это надо доставить в другое место, тетушка, в Париж, когда будем возвращаться, – ответил молодой грузчик, сгибаясь пополам, чтобы усесться за руль.

Мадам Бертран посмотрела вслед удаляющемуся грузовику.

– По крайней мере, этот парень водит машину! Наверное, он только на это и способен! Изображает из себя асса за рулем и в кровати! – твердо заключила она.

Она подумала о своем сыне, которому никогда не могла простить того, что он избрал гробом свой подержанный "4 Л".

Выйдя из такси, Дороти заметила Гордона на террасе "Двух макак" и погрозила ему пальцем. Он был в компании Мэнни Шварца и Уильяма Корнелла и продолжал возлияния, которые начал у Мэнни несколько часов назад.

– Вот он, наконец-то! Разве так делают? Подвести меня именно в такой день, когда я особенно нуждаюсь в твоем таланте переводчика?

Она уселась между Мэнни и Корнеллом. На ее шее висел длинный кулон, отчеканенный горцами из Закопане, к которому она добавила три ряда тяжелых цепочек.

– Мне очень жаль, – пробормотал Гордон... – Но я опоздал на поезд...

Мэнни навострил уши, предвкушая забавную сцену, когда Дороти будет выговаривать Гордону.

– Ты должен был опоздать по меньшей мере на четыре поезда! Ты позвонил мне лишь в десять тридцать, чтобы предупредить меня. К счастью, мой пилот оказался галантным мужчиной, он меня подождал!

Поскольку Гордон медлил с ответом, Мэнни со скептическим видом, подозвал официанта, чтобы заказать бурбон для Дороти и новые порции для них троих. Вслед за ним Корнелл стал наблюдать за Гордоном, изогнув две свои единственные морщины, прямые, как рельсы, которые из конца в конец пересекали его лоб и свидетельствовали об упрямой несгибаемости его характера.

За те два года, когда он вместе с Мэнни занимался делами, ему часто представлялся случай встретиться с Гордоном, и хотя он никогда не упускал возможности продемонстрировать Дженни свою подчеркнутую услужливость, Он всегда игнорировал Гордона. Он обменивался с ним лишь натянутыми вежливыми фразами, почти снисходительными, что вполне устраивало Гордона; личность Корнелла его не привлекала. Однако впервые Корнелл, казалось, заинтересовался им.

– Мне очень жаль... – повторил Гордон с потерянным видом, который был одной из его привлекательных черт и который быстро разжалобил Дороти. – Я должен был повидать двоюродного брата, он был в Париже только утром...

– Успокойся, бэби, – сказала она с хриплым смешком. – Мой пилот немного говорил по-английски. Еще немного, и он включил бы меня в список своих жертв. Он просто очаровашка! А тут он заплатил по счету. У "Фуке"!

– Где Дженни? – внезапно спросил Мэнни.

– Не знаю, – ответил Гордон. – Я несколько раз пытался позвонить ей... И все напрасно.

Каждый из них вел довольно независимую жизнь, но на этот раз его не покидало чувство обеспокоенности.

– А не сегодня она репетирует с Белькиром? – спросил Мэнни.

– Нет, обычно она не репетирует по понедельникам.

– А как их балет для семи участников, дело движется? – спросила в свою очередь Дороти.

– Да, движется...

– Мне говорили, что Белькир с Дженни составляют прекрасную пару, – сказала Дороти.

– Да, пару женщин, – добавил Мэнни с сарказмом. – Надо признать, что у Билли хороший вкус.

Как если бы он только и ждал этих слов, Билли появился на углу улицы в компании Эрика.

– Уж этот-то во всяком случае совершенно не похож на женщину, – прошептала Дороти. – Где он его откопал?

– Я не знаю, – ответил Мэнни. – Просто человек, который стремится сниматься в кино. Чтобы добиться этого, он сделает, что угодно, даже будет спать с Билли!

Когда Эрик не позировал в качестве презрительного ковбоя, его взгляд выражал холодную жестокость. Этому взгляду не хватало лишь немного изощренности, чтобы стать воплощением разврата.

Билли без ложного стыда открыто разгуливал со своими котятками, но требовал, чтобы они держались в сторонке, когда он встречал знакомых. На вечеринках они усаживались где-нибудь в уголке, как послушные дети, внимательно наблюдая за своим хозяином. Когда он шел в кафе или ресторан, то его спутники заходили в заведение по соседству, где и ждали его. Будучи взбалмошным, Билли иногда покидал собравшихся, чтобы присоединиться к своим спутникам. Иногда он не возвращался.

– Я присоединюсь к вам у Хейнса, идет? – бросил им Вилли на ходу.

Хейнс, чернокожий актер, неизменно носил тенниску, а его многословное радушие было так же хорошо известно, как его жареный бараний бок и мясо по-чилийски. На улице Клозель у него был американский ресторан, самый модный в Париже.

Билли с Эриком свернул на улицу Сэн-Бенуа, конечно, чтобы зайти в "Монтану", завсегдатаем которой он был.

Мэнни снова заказал выпивку.

– Ты пообедаешь с нами? – спросил он Гордона.

– Я думаю, что вернусь домой...

– Я не представляю, что ты будешь делать дома, если Дженни там нет... Старик, оставайся лучше с нами!

– Я пойду позвоню еще раз.

Гордон выпил стакан, который ему только что принесли, и поднялся. Лицо Дороти, улыбавшейся ему, показалось ему нечетким, как бы окутанным вуалью.

Корнелл посмотрел вслед Гордону, который направился к телефонной кабинке.

Как раз тогда, когда Гордон проходил мимо одного из столиков, какая-то женщина, смеясь, расставила руки, и Гордон не смог избежать столкновения. К несчастью, у нее в руке был бокал вина, содержимое которого вылилось на ее кремовую юбку. Женщина возмущенно закричала, в то время как Гордон рассыпался в извинениях, которые, к сожалению, не могли ее утешить.

Внезапно Гордон смертельно побледнел, на лице его выступил пот. Он видел на юбке лишь пятно крови. Кровь растекалась по ткани и медленно капала на пол.

Раньше, чем обычно в его втором состоянии, он понял, что падает.

* * *

Гордону послышался звонок телефона, но, может быть, это у него звенело в ушах: как будто какое-то насекомое копошилось в его голове, упрямо и неустанно наталкиваясь на перегородки черепа.

Гордон попробовал пошевелиться, открыть глаза, но тело не повиновалось ему. Он был весь в поту. Намокшая одежда досаждала ему, как будто ему смазали кожу клеем. Итак, он спал одетым, или, вернее, не спал, а как инертная и бессознательная масса, погрузился в то, что называл своим несовершенным королевством. Своим адом, мог бы он сказать сейчас.

Сквозь голубые шторы проникали солнечные лучи, которые, согревая неподвижный воздух, превращали спальню в теплицу.

"Дженни будет довольна, – подумал он. – Наконец-то в Париже хорошая погода". Его рука поднялась, чтобы встретить тело Дженни, но ощутила лишь пустые и скользкие простыни. Он подумал, что заснул не дома, а, возможно, у Мэнни. В его состоянии он никогда не смог бы вернуться домой самостоятельно.

Однако он действительно слышал телефонный звонок. Он и не думал отвечать. С пересохшим горлом, со слипшимися губами, он не мог произнести ни звука. Даже не мог застонать. Он попытался сначала приоткрыть глаза, но их окутал красный туман.

Настойчивость телефона вывела его из оцепенения. Он протянул руку. Если он вдруг находится дома, то должен сейчас найти трубку справа, на ночном столике.

Острая боль пронзила его плечо, как если бы оно было вывихнуто. Он взял трубку.

– Гордон?

Совершенно очевидно, что он лежал у Мэнни, так как именно его голос звучал на другом конце провода, немного охрипший, с неистребимым нью-йоркским акцентом.

– Ну, как ты, получше?

– Почему ты звонишь мне так рано? – почти беззвучно пробурчал Гордон.

– Рано? Ты знаешь, что уже полдень?

– Должно быть, я поздно лег спать...

– В пять часов утра! Я это точно знаю, так как сам доставил тебя домой. Ты был совершенно пьян!

– Я ничего не помню...

Он не мог бы четко припомнить ни одного лица, увиденного вчера после семи часов вечера. Запутанные события, обрывки фраз, отрывочные воспоминания, вот что представляла собой половина его жизни, его раскрошенной жизни.

– Ты мне скажешь, как это у тебя выходит. Твоя способность все забывать могла бы мне при случае пригодиться... А как Дженни, в порядке? Спорю, что она еще спит, а?

– Нет, она уже встала, – процедил сквозь зубы Гордон, внезапно обеспокоенный тем, что не слышит ни звука, говорящего о ее присутствии в квартире.

Трубка молчала. На этот раз Мэнни, казалось, не знал, что еще сказать.

– Поцелуй ее за меня, – сказал он через несколько мгновений. – Кстати, я звоню тебе, чтобы сказать, что тут рядом со мной сидит Дороти.

Гордон ударил себя по лбу. Он снова подвел ее. Он должен был встретиться с ней сегодня утром в десять часов, вместо не состоявшейся накануне встречи.

– Она очень рассержена?

– Даже больше, чем рассержена. Хочешь поговорить с ней? – предложил Мэнни с садистскими нотками в голосе.

– Вовсе нет! Скажи ей, что я сейчас же приеду!

Гордон положил трубку и вскочил с постели.

– Дженни! – Резкая боль в правом плече заставила его замолчать.

Он поспешил в гостиную, потирая больное плечо. Затем бросился на кухню. Дженни не было. "Возможно, она вышла за покупками", – сказал он себе, чтобы успокоиться. Он снял с себя смявшиеся брюки, набрякшие от пота, и направился к ванной. Душ поможет ему освежить тело и разум.

В ванной он обнаружил Дженни.

Войдя туда, он мог бы подумать, что она принимала ванну.

Затем он заметил, что ее намыленные волосы на самом деле были сухими.

Сделав еще один шаг, он целиком увидел ее тело, погруженное в беловатую клейкую жижу.

Затем он увидел ее лицо с еще свежей язвой, разъевшей глаза и губы, так, что местами была видна кость.

Он бросился к ней с безумным криком, вытянув руки, чтобы уничтожить эту ужасную язву, чтобы поднять и вытащить ее из этой бойни.

Ему не хватило сил дойти до нее.

Глава 3

– Итак, после семи часов вы уже ни о чем не помните?

– Нет...

Гордон постоянно растирал свое ушибленное плечо. Без этой боли он бы забыл, что состоит из плоти и крови. Разумом он этого не сознавал; он был еще погружен в ужас, как тело Дженни, в нескольких метрах от него, было погружено в негашеную известь.

Двое мужчин, сидевших перед ним, непрерывно атаковали его вопросами. Один был грубым и горластым, другой – скрытным, более умным. Рядом с ними кто-то стучал на пишущей машинке со скоростью, опережающей человеческую речь.

Другие люди озабоченно ходили по квартире, делали измерения, фотографировали, перешептывались между собой, как конспираторы, что-то писали в записные книжки.

– Мой друг, господин Шварц, сможет рассказать вам...

– Ты... Вы нам об этом уже говорили, и мы его вызвали. Ну, а что еще? Может быть, мосье сможет поднапрячься и что-то вспомнить?

У него была квадратная фигура, но, по иронии судьбы, его фамилия была Леже[1]. Ему было около пятидесяти. С коротко подстриженными волосами, крикливый, он с недовольным видом обращался к Гордону на «вы». «Ты» сорвалось с его губ, как плевок, и неуместно изысканные манеры Гордона, больше, чем его американский акцент, заставили его неохотно проглотить оскорбление.

Леже в течение августа заменял главного комиссара, который тоже уехал в отпуск. Однако он выглядел младшим по званию рядом с другим полицейским – Жераром Дебуром. Дебур, которому было около 35 лет, стройный, породистый, элегантный, выглядел более импозантно, чем его начальник по званию.

– Я жду! – сказал Леже, потеряв терпение.

Гордон потер руками глаза, как будто это движение могло помочь ему стереть запечатлевшуюся в их глубине жуткую картину.

– Ну, а что же делали до этого?

Безличное местоимение избавляло Леже от обращения на "вы", слишком противного для него.

– Можно же вспомнить хоть это, по крайней мере?

– Утром я уехал из дома.

– В каком часу?

– В девять двадцать-двадцать пять. Я опоздал на поезд, отходящий в Париж в девять тридцать, и сел на поезд в девять сорок пять... У меня должна была состояться встреча в десять часов.

– Где?

– В отеле "Пон-Руайяль".

– С кем?

– С мадам Мерфи... Дороти Мерфи.

Гордон короткое мгновение колебался, затем выпалил:

– Так как я опаздывал, то позвонил ей, когда приехал на вокзал Сэн-Лазар. Мы договорились встретиться позднее, в половине седьмого, у "Двух макак".

Дебур теперь предоставил возможность Леже одному задавать вопросы. Он предпочитал изучать Гордона, следить за его малейшим движением.

– Что было потом? – продолжал Леже.

– Я пошел прогуляться.

– Где?

– По бульвару Сэн-Мишель.

– Все это трудно проверить. А потом?

– Я купил газеты и зашел выпить стаканчик на террасу "Майе".

– Один стаканчик?

– Два или три... Я не знаю!

– И сколько это заняло времени?

– Полтора часа, может быть, два...

– А потом?

– Я зашел в закусочную напротив, чтобы съесть сэндвич.

– Больше не было двух-трех стаканчиков?

Гордон испытывал к полиции отвращение, которое с годами превратилось в интеллектуальное убеждение. Внезапно это в основном внутреннее раздражение, которое он испытывал, когда мальчишкой его ругали полицейские, как только он решался сунуться в белые кварталы, возникло с прежней силой. Гордон почувствовал, как напряглись мускулы под кожей.

– Это знание не поможет вам пролить свет на убийство моей жены!

– Это поможет нам узнать, сколько стаканчиков необходимо мосье, чтобы потерять память. А что потом?

– Я ушел из закусочной в два часа и пошел в кино.

– Час прогулки, три часа в кафе и в закусочной, которые переполнены, как шестичасовое метро, и это в квартале, полном... людей вашего цвета! Никакой официант не припомнил бы вашу рожу! Для алиби этого скорее недостаточно.

– Я не нуждаюсь в алиби!

Кроткий Гордон готов был задушить Леже.

– Лучше было бы иметь хотя бы одно!

– Но это безумие! Как вы можете!..

– Точно, это было бы безумием, – внезапно произнес Де-бур. – Это случается иногда, когда теряют память...

– Продолжим, иначе мы никогда не закончим, – поспешил заявить Леже, заботясь прежде всего о том, чтобы сохранить инициативу действий. – А потом?

Гордон не ответил. Однако за несколько мгновений он постарался приспособиться к той роли, которую они хотели заставить его играть, почувствовать всю горечь человека, оказавшегося в роли преступника. Разве Общество Белых не сделало его виноватым с момента его рождения? Оно осудило его быть Чернокожим, а не таким, как другие, взвалив на него столько преступлений, что теперь это было совсем легко – сделать из него убийцу своей жены. Слишком легко, чтобы он согласился с такой ролью.

– Я знаю, что вы делаете свою работу, но, как большинство людей, вы делаете ее плохо.

Гордон решил, что для него настало время взбунтоваться. Он удивился тому, что может говорить спокойно, что больше не дрожит, что у него даже пропало желание выпить.

– Не тебе меня учить! – рявкнул Леже.

– Вы сказали, что затем пошли в кино? – спросил Дебур с равнодушным видом, не потому, что он считал эту подробность важной, а чтобы немного помочь Гордону, избавить его от напористости Леже.

Гордон считал его еще более опасным, чем Леже.

– Да, я пошел в кинотеатр "Буль Миш", посмотреть "Разрыв", фильм Шаброля. Но у меня нет никаких доказательств, так как я выбросил билет и заснул с самого начала фильма, – сказал он, не скрывая ни своей ярости, ни своего презрения.

– Когда мосье не забывает, он засыпает! – прорычал Леже, вновь обретая уверенность. – А что потом?

* * *

Дебур, считая, что при таком допросе из него нельзя извлечь ничего существенного, спустился, чтобы расспросить консьержку. На одной из ступенек лестницы он заметил почти целый окурок великолепной сигары.

– Герэн! – позвал он.

Красное и толстощекое лицо жандарма показалось над перилами верхнего этажа.

– Подбери эту сигару. И посмотри, не найдешь ли чего-нибудь еще на лестнице.

Он постучал в дверь мадам Бертран. Она открыла ему, принял самый достойный и суровый вид.

– Когда вы убирались на лестнице, мадам? – внезапно спросил он.

– Я убираюсь каждый день! – выкрикнула она оскорбленно. – Что и говорить, дом содержится очень чисто!

– В каком часу, мадам? Это очень важно. Из-за этого у людей могут быть неприятности.

– Позавчера утром, – призналась она, подумав.

Когда он вернулся в квартиру, Леже продолжал изводить Гордона вопросами. Не имело значения, были ли эти вопросы связаны с преступлением или нет. Главное – это привести Гордона в разваренное состояние. Это была испытанная тактика. Для Леже проводить допросы с пристрастием[2] было не метафорой, а надежным средством. Доказательством этого – чтобы не оставлять гастрономическую лексику – было то, что почти всегда дело кончалось тем, что допрашиваемый начинал говорить, выдавал сообщников[3].

– Уже двадцать лет живут в Париже и не имеют вида на жительство?

– Я постоянно путешествую, – солгал Гордон без малейшего угрызения совести.

Многие американцы, подобно ему, уклонялись от этой формальности. Не регистрироваться ни в полиции, ни в налоговой, инспекции, ни в многочисленных обязательных кассах, свирепствующих во Франции, представляло собой вид свободы, будь это даже свобода от бумажной волокиты. Эта последняя пугала Гордона больше, чем полиция.

– Месье путешествует? И с каким горючим?

– Не понимаю... Вы хотите сказать, какая у меня машина. У меня ее нет. Впрочем, я не умею водить машину.

Раздался смех Леже. Он на короткое время стал славным папашей, каким, вероятно, бывал дома, после сытного семейного обеда, сидя перед телевизором. "Ничто так, как смех, не может обнаружить умственный уровень человека", – подумал Гордон.

– Я не говорю о машинах. На какие деньги?[4]

Это был первый действительно затруднительный вопрос, который он ему задал.

– Я работаю... Я писатель, – пробормотал он с равнодушным видом, как будто это само собой разумелось.

– Позднее рассмотрят источники доходов месье.

Гордон был удивлен, что Леже упустил такой прекрасный случай помучить его.

– У вашей жены тоже документы не в порядке!

– Вы сможете за это привлечь ее к суду, – ответил Гордон с мрачной иронией.

Дебур прошел в спальню, чтобы позвонить. Первый звонок был к судебно-медицинскому эксперту. Его жена ответила, что он уехал более часа назад.

– Должно быть, он заблудился, тут всего десять минут пути, – сказал Дебур, которого раздражало это опоздание.

Затем он набрал другой номер. Его губы под усами сами собой сложились в чарующую улыбку.

– Мадемуазель Надин Бланшар, пожалуйста...

На его лице выразилась досада:

– Я бы хотел передать ей... чтобы она, как вернется, позвонила господину Дебуру...

Он взглянул на диск телефона и сказал номер.

Положив трубку, он в течение нескольких секунд размышлял, полулежа на кровати. Он рассеянно смотрел на декоративные украшения, подвешенные к потолку: находящие один на другой диски из прозрачного пластика, сходные с теми, которые он прежде заметил в гостиной и в ванной. Эти украшения скорее можно было представить себе в каком-нибудь ночном кафе или в магазине мод, чем в квартире.

Он поднялся и вернулся в ванную.

Войдя туда, он ощутил легкую дрожь. Затем, вновь обретя профессиональную невозмутимость, наклонился, чтобы рассмотреть вблизи тело Дженни.

* * *

– Леже, ты можешь зайти сюда на минутку?

Дебур звал своего коллегу, жестом приглашая его зайти в спальню, как если бы хотел сообщить ему что-то по секрету.

Леже нехотя оставил Гордона. Входя в спальню, он обошел пижамную куртку и трусики Дженни, которые еще валялись на полу, рядом со стенным шкафом.

Дебур закрыл дверь.

– Как ты думаешь, может, надо подождать Манэна, чтобы узнать, в какое время она умерла? – предложил он спокойно.

– Ишь ты, какой добренький выискался! – закричал Леже, позеленев от гнева. – Ты тоже хочешь давать мне советы? Я на пятнадцать лет дольше, чем ты, работаю в полиции!

– Да, папа, – согласился Дебур с лукавой улыбкой. Внезапно его лицо стало жестким: – Не мешает, чтобы ты знал, что я сам должен вести следствие. Я понимаю, что ты скучаешь, потому что теперь даже воры отдыхают в августе и тебе нечем заняться. Но это не причина, чтобы портить мне работу. При первой же трудности или неблагоприятном повороте дела ты все взвалишь на меня! Так что я предпочел бы с самого начала самостоятельно вести это дело.

– Что? Ты еще хочешь и приказывать мне! Подожди, вот вернется патрон, тогда посмотрим!

– Перестань, пожалуйста, Леже! Ты, как и я, знаешь, что смотреть нечего. Позволь мне делать мою работу, – твердо, но без малейшей враждебности, сказал Дебур.

То, что говорил Дебур, было правдой, однако Леже не мог ее принять. Пока еще не мог. Хоть он и был по службе выше Дебура, однако это было лишь на время отпусков. И если между ними возникнет конфликт, то их шеф, по возвращении, будет судить об их отличиях строго с профессиональной точки зрения. А у Леже было больше, чем у Дебура, шансов на то, что его отстранят от дела.

Было бы, однако, несправедливым сказать, что Леже был обязан своей лишней нашивкой только продолжительности службы. Он лучше, чем Дебур знал, как обращаться с бродягами. Он хвастался знанием их языка, и его старые добрые методы всегда оказывались эффективными, чтобы заставить их раскаяться. В противоположность Дебуру, который вел себя деликатно, даже если говорил со всякой швалью, Леже, чтобы ударить кого-то, никогда не прибегал к помощи своих подчиненных. Если борьба с воровским миром была обычным делом, начальную стратегию которого ему удалось усвоить, то вне этой области он плелся в хвосте событий. На самом деле, несмотря на всю его грубость, у него была душа мелкого чиновника. Распутывать отдельные преступления или замысловатые грабежи, выявлять их виновников, находить их притоны – такую работу обычно доверяли Дебуру.

– Будь все-таки помягче, – сказал Дебур примирительно. – Это не клошар и не бандит...

– Знаешь, когда поживешь в колониях, как я, то поймешь, что негры не лучше, – пробормотал Леже снисходительно, готовый забыть только что перенесенное оскорбление.

– Это американец...

– Ба! Да они у себя дома негров ни во что не ставят. И ты думаешь, что они будут расстраиваться из-за того, что он находится у нас!

– Я так не говорил. Во всяком случае, надо предупредить посольство.

– Ну уж нет! – заупрямился Леже. – Если американцы сунут сюда нос, то я сразу же сбагрю тебе это дело. Я воевал с ними. Сначала они хлопают тебя по плечу, называют по имени, словом, да здравствует равенство! Однако в итоге именно они отдают тебе приказания. Так что – тысяча раз нет! Я не смогу этого допустить. Все-таки мы у себя дома!

Когда он не говорил на хулиганском жаргоне, Леже копировал Жозефа Прюдома[5].

* * *

Внезапно Гордон подумал о письме, которое по воле судьбы осталось в кармане его брюк и от которого любой ценой надо было избавиться. Леже был способен приказать обыскать его: даже удивительно, что он этого еще не сделал.

Поскольку полицейский, печатавший на машинке, был занят тем, что собирал и скреплял копии его показаний, Гордон воспользовался этим, чтобы опустить руку в карман и схватить письмо.

Он вытащил руку, как только Леже появился в комнате, и скрестил руки на груди, чтобы избежать возможной дрожи, которая выдала бы его нервозность.

Леже хмуро взглянул на него. У него пропало желание продолжать допрос. Он надел очки, чтобы прочесть показания Гордона, что сразу же сделало его лицо менее грозным.

– Извините меня, – обратился к нему Гордон. – Я хотел бы пойти в туалет.

Леже оглядел его с головы до ног с недоверчивым видом. Затем сделал знак тому, кто печатал на машинке, сопровождать его.

– Подождите!

Леже обернулся, чтобы окликнуть его. Он снял очки, вновь обретая свирепый вид.

Гордон вздрогнул.

– Надеюсь, что ты... что вы не заснете, как в кино! – расхохотался Леже.

* * *

– Эй, Манэн пришел!

Дебур быстро вошел в гостиную.

– Ну, наконец-то ты здесь! – сердито сказал он судебно-медицинскому эксперту, маленькому человеку, отвороты пиджака которого были покрыты перхотью. Казалось, он спрятался от внешнего мира за бесчисленным количеством трупов, в которых ему пришлось копаться за свою жизнь.

– Не говори мне об этом! – простонал Манэн с поникшим видом. – У меня на полдороги сломалось сцепление, и остаток пути я проделал пешком, так как в этом проклятом предместье невозможно найти такси!

– Ее убили вчера утром. Во всяком случае, до двух... может быть, до трех часов дня.

Манэн считал разумным прибавить немного времени.

– Ну, ты всегда точен! – сказал Дебур с иронией.

– Что ты хочешь? Мы же не волшебники. Откройте кредит и дайте нам лазеры, какие есть у японцев. Тогда достаточно изучить роговицу глаза трупа, чтобы узнать точное время смерти.

Манэн протянул ему два кольца, украшавшие пальцы Дженни: обручальное и мексиканское, подарок Гордона.

– Должно быть, ее предварительно заставили выпить снотворное, но это можно узнать лишь при вскрытии.

Дебур проводил его до двери. Оба мужчины, внешне такие непохожие, разделяли одну страсть: бега. Это было предметом оживленного разговора.

* * *

Вместе с Леже и Дебуром Гордон должен был вернуться в ванную, чтобы опознать труп Дженни: формальность, которую Леже сделал еще более тягостной, долго и тщательно осматривая тело. Затем они обошли всю квартиру, чтобы убедиться, что ничего не исчезло.

Последней они осмотрели спальню. Заглянув в ящик своего ночного столика, Гордон с удивлением заметил, что его небольшой пистолет, немецкий "лилипут", был похищен. Однако он ничего не сказал двум полицейским. Они перешли к столику Дженни. Дебур взял в руки две книги, лежавшие сверху, и перелистал их.

"Ее последние книги", – подумал Гордон. Это были два путеводителя, один по Корсике, другой по Северной Африке. Дженни, надеясь, что они в конце концов поедут в другое место, а не к Мэнни, в течение некоторого времени искала недорогие места, чтобы поехать в отпуск.

В ящике, среди всякого женского хлама, находилась пачка писем, в основном от ее семьи из Лос-Анджелеса.

Леже отдал их Дебуру, который знал английский и быстро прочел их. Внутри одного из этих писем, сложенное там, будто его хотели спрятать, Дебур обнаружил еще письмо, написанное совершенно другим почерком, гораздо более нервным, чем почерк матери Дженни.

Дебур, прочтя его, отвел взгляд от Гордона.

– Что это такое? – раздраженно спросил Гордон.

Дебур, удрученно пожав плечами, протянул ему письмо.

Гордон прочел его и перечитал вновь. Он был ошеломлен, его глаза остановились на последнем абзаце:

"Если бы я знал тебя, когда был моложе, я бы, конечно, не стал тем, кем являюсь сейчас. Встреча с тобой добавила к моей ностальгии поэта по потерянному раю ностальгию мужчины, которым я не смог стать. Но я никогда не любил никого так, как тебя. Билли"

– Вы знаете, кто это?

– Да.

– Кто? – потребовал Леже.

– Один гомосексуалист.

– Действительно? – сказал Дебур недоверчиво.

Гордон горько улыбнулся.

– О! Иногда то, что он пишет, имеет очень мужской вид. Знаете, ведь искусство – это лишь иллюзия.

* * *

Провидение улыбнулось Леже. Ему позвонили из комиссариата и сказали, что президент Республики должен на будущей неделе отправиться на аэродром Виллакубле, чтобы присутствовать при полете самолета нового образца. Поскольку кортеж президента должен проезжать через Севр, то ему необходимо расставить охрану, которая обеспечила бы защиту главы государства. Это было обычное дело, но оно послужило ему предлогом, чтобы "умыть руки", не теряя при этом "лица".

С внушительным видом, сознавая тяжелую ответственность, свалившуюся на его плечи, он доверил Дебуру продолжение следствия. Он настолько серьезно относился к новому заданию, что иногда это выглядело довольно комично.

* * *

– Теперь мы остались вдвоем, – сказал Дебур Гордону, вежливым жестом приглашая его сесть на канапе.

Гордон, продолжая напряженно стоять, сразу начал речь, которую он приготовил для Леже:

– Я требую, чтобы немедленно проинформировали мое посольство. Без адвоката я больше не скажу ни слова!

– Вы можете связаться с вашим посольством и вашим адвокатом, когда захотите. Успокойтесь, вы же свободны.

– Ваш коллега... – пробормотал Гордон, сбитый с толку таким неожиданно мягким обращением.

– Теперь я занимаюсь этим делом.

– Пришел некий господин Шварц или что-то в этом роде, который сказал, что его вызвали, – доложил жандарм.

– Извините... – Дебур быстро вышел на лестничную площадку, чтобы встретить его.

Спустя некоторое время Гордон услышал стон. Затем... Возможно ли это? Мэнни плакал? Тот Мэнни, которого знал Гордон, не имел ничего общего с тем, который вошел в спальню.

Шаркая ногами, без стыда вытирая рукавом пиджака покрасневшие глаза, Мэнни рухнул в кресло, ошеломленно глядя на Гордона. От великолепного Мэнни почти ничего не осталось. Еще немного, и Гордон должен был бы его утешать.

– Господин Шварц, – начал Дебур, стоя перед Мэнни. – Мы вызвали вас, чтобы вы подтвердили, как господин Сандерс проводил время вчера во второй половине дня. Однако нам больше не нужны эти сведения, так как мы только что узнали, что мадам Сандерс умерла где-то пополудни. И все-таки, поскольку господин Сандерс не помнит...

– Это с ним часто происходит. От этого он не чувствует себя хуже, – прервал Дебура. Мэнни, который, даже в убитом состоянии, казалось, мог говорить с людьми лишь властным тоном.

– Он был именно в таком состоянии, когда вы привезли его сюда вчера вечером?

– Невозможно узнать, когда господин Сандерс находится в "таком состоянии". Это никак не проявляется.

– Вы не вошли вместе с ним в квартиру?

– Я не выходил из своей машины, – сухо ответил Мэнни.

– В таком случае, господин Сандерс поднялся один?

– Да, как взрослый человек.

Раздался телефонный звонок.

– Месье Дебур, вас спрашивают, – сказал ему полицейский, печатавший на машинке. – Это мадемуазель Блан-шар.

– Если вы позволите, я поговорю с ней из вашей спальни.

И не дожидаясь ответа Гордона, Дебур вышел, закрыв за собой дверь.

* * *

Выйдя во двор, Гордон глубоко вздохнул, как заключенный, вновь обретший свободу после долгого заключения.

Мэнни посмотрел на него. Обычно его живые глаза смотрели прямо на собеседника, с любопытством и властностью; сейчас же они казались остекленевшими. Они еще не сказали друг ругу ни слова, и Мэнни молчал, считая, конечно, все слова бесполезными. Не зная, как выразить свою скорбь, он взял Гордона за руку.

– Я не понимаю, – сказал Гордон.

– Чего?

– Что он позволил мне уйти вот так, не задавая больше вопросов.

– Почему бы он стал задавать тебе вопросы. Ты должен знать об этом деле еще меньше, чем он.

– Не беспокойся, он еще задаст их. Однако прежде он подумает. Он не такой, как другой полицейский. Видел бы ты этого громилу. Еще немного, и он надел бы на меня наручники.

– Кто это был? – спросил Мэнни, нахмурясь.

– Не знаю... Может быть, комиссар? Почему ты спрашиваешь?

– У меня есть связи. Достаточно назначить соответствующую цену, чтобы заставить его провести скверные четверть часа. И кто знает... – Мэнни зло улыбнулся: – Если у него нет друзей, более влиятельных, чем мои...

Он прищелкнул языком:

– ...Можно покончить с его карьерой?

Он показал ему свою машину. Улица была пустынна, но он припарковал ее на обозначенном месте.

– Почему бы тебе не пожить у меня? По крайней мере, на время следствия, предложил он, вставляя ключ в зажигание.

– Не хочу тебе докучать...

"Еще одна вещь, которой я был бы ему обязан", – подумал Гордон, испытывая облегчение при мысли, что по крайней мере у него есть в мире хоть один друг.

Что же касается Мэнни, то он был обязан Гордону тем, чего нельзя купить за все золото мира: своей жизнью, которую Гордон спас ему в Корее.

Это была одна из причин, почему Мэнни, как только сколотил состояние, не переставал выражать весьма преувеличенным образом свою благодарность.

– Я испытывал большую привязанность к этой малышке, – проворчал Мэнни, заводя свой "ягуар", прежде чем стремительно помчаться по почти пустынной улице, которая тоже, казалось, отдыхала.

Через сто метров Мэнни проехал мимо стоящей аварийной машины по починке водопровода. Других машин на улице не было.

"Техничка" вскоре после них тронулась с места.

* * *

– Правда, что я рассказываю истории, когда напьюсь? – внезапно спросил Гордон у Мэнни.

– Да.

– И какие истории?

– Сногсшибательные истории без конца и начала, – сказал Мэнни с легкой улыбкой.

– Расскажи мне!

– Ты же знаешь, что я не помню подробностей. У тебя, видимо, большие претензии к человеческому роду, ибо ты просто напичкан трупами! Спроси у Билли, это твой самый внимательный слушатель...

Услышав имя Билли, Гордон помрачнел.

– Как только ты кончаешь свою болтовню, он с поразительной регулярностью бежит скрыться в туалете. Готов поспорить, для того, чтобы тут же все записать, – продолжал Мэнни. – Ты должен потребовать комиссионные с его авторских прав.

Они приближались к Севрскому мосту. Мэнни остановился во втором ряду перед кафе:

– Я должен был встретиться с Корнеллом. Я позвоню ему, чтобы он больше не ждал меня.

Гордон повернулся, чтобы бросить свой плащ на заднее сиденье и заметил аварийную машину, которая тормозила в пятидесяти метрах от них. Он нахмурился и пошел вслед за Мэнни, ничего ему не сказав.

Разговаривавшие у стойки рабочие с "Рено" посмотрели на этих двух необычных посетителей: негр богемного вида, бывший на дружеской ноге с мужчиной, от которого просто несло процветанием. Затем рабочие вновь заговорили, о новой модели, выпущенной компанией "Ситроен".

– Я жду тебя уже больше получаса! – воскликнул Корнелл с холодным раздражением, как только услышал голос Мэнни.

Мэнни тщетно искал слова, чтобы сообщить ему о смерти Дженни. Его глаза потемнели.

– ...Я с Гордоном, – пробормотал он. – Дженни...

– Где она? – резко спросил Корнелл. – Я специально для нее приглашаю импресарио, который ищет танцовщиц для современного балета, мы должны встретиться в два часа, а она не только не приходит, но даже не звонит!

Скорее можно было вообразить Корнелла заседающим в суде инквизиции, чем преследующим женщину своими ухаживаниями. Однако он тоже, кажется, был влюблен в Дженни. Несмотря на свое раздражение, его голос, обычно сухой и резкий, становился мягче, когда он говорил о ней.

– Дженни мертва! – бросил Мэнни, охваченный внезапным приступом ревности.

– Что? – Удивленный крик вырвался из горла Корнелла, как если бы его оглушили сильным ударом.

– Она была убита, в своей ванной!

Странным образом, Мэнни испытал вдруг некое мрачное наслаждение, описывая убийство Дженни. Он не утаил от Корнелла самой малой подробности, которая была ему известна.

– Ты возвращаешься к себе? – с трудом проговорил Корнелл. Не надо было прилагать больших усилий, чтобы услышать, как он дрожит на другом конце провода.

– Да.

– Я приеду к тебе...

Было слышно, как трубка Корнелла стукнулась о письменный стол. Она, конечно, выпала у него из рук.

– Я тоже должен позвонить, – решил Гордон, увидев выходящего друга.

Мэнни встал рядом с кабинкой, мстительно похмыкивая. Он не любил Корнелла. За исключением Гордона, он не мог выносить ни одного мужчины, который крутился возле Дженни. Он заказал выпивку, с улыбкой более горестной, чем если бы он плакал.

– Нет, лучше не встречаться в такой момент, – услышал он голос Гордона. – У меня нет денег...

Слово "деньги" заставило Мэнни инстинктивно насторожиться.

– Я попробую достать и послать тебе, – продолжал Гордон. – Я переезжаю к Мэнни. Нет, лучше, если бы ты не звонил.

Гордон повесил трубку и присоединился к Мэнни, согнав с лица озабоченное выражение.

– Что будешь пить? – спросил его Мэнни.

Гордон немного подумал:

– О, ничего... Поедем.

Глава 4

Фернан заметил небольшой "Ситроен", запыленный и грязный, который въезжал на стоянку. Уверенный, что водитель ошибся, он подошел к машине, энергичным взмахом руки приказывая, чтобы водитель повернул обратно.

– Вы ошиблись. Здесь американское посольство.

Мужчина опустил стекло машины и высунул голову:

– Я знаю. Именно сюда я и приехал, – ответил он.

Фернан недоверчиво хмыкнул. На номере этой колымаги не было букв Д.К.[6], и она даже не была зарегистрирована в парижском районе. Бесспорно, еще один из заблудившихся провинциалов, которые принимают автостоянку посольства за общественный гараж.

– У вас есть водительское удостоверение?

– Конечно... – Он продолжал улыбаться, и его немного похожие на монгольские усы и узкие, живые зеленые глаза лишь подчеркивали иронию этой улыбки. – Однако я не представляю, куда мог его засунуть.

– Вам лучше найти его или повернуть обратно, – проворчал Фернан, начиная терять терпение.

– Успокойтесь, если бы я приехал, чтобы подложить бомбу в посольство, я выбрал бы менее заметную машину, чтобы меня не засекли.

Фернану совсем не нравились такие шуточки.

Мужчина стал рыться в карманах пиджака из бежевого твида и вынул оттуда пачки документов и различных бумаг. Однако удостоверения не было.

– Я почти два года не надевал этот пиджак. Надо бы немного навести порядок в карманах.

Он, конечно, говорил по-французски с американским акцентом, однако лицом, изрезанным морщинами, и густой шевелюрой был больше похож на восточного пирата, чем на потомка дядюшки Сэма.

– Вы здесь новенький, правда? – спросил он, не поднимая глаз. – А что сталось с Жанно?

– Ваш трюк не пройдет. Жанно уже год, как уехал, и я не пропущу вас без водительского удостоверения.

Огромный сверкающий лимузин марки "форд", черного цвета, появился сзади и начал сигналить.

– Освободите дорогу, скорее! Люди ждут, чтобы проехать! – сказал Фернан.

– Я тоже, – ответил мужчина, пряча улыбку под маской невозмутимости. – Вот вам удостоверение.

Он протянул Фернану мятую, сложенную пополам карточку. Это был пропуск на имя Говарда Рея.

Фернан был вынужден поднять шлагбаум. Он смотрел на Рея, пока тот не припарковался. Затем он увидел, как, согнувшись, из этой машины, которая по сравнению с другими выглядела особенно жалкой, вылез высокий человек с вкрадчивыми движениями. Он был выше 180 сантиметров, с квадратными плечами.

Рей вышел на улицу, бросив на Фернана лукавый взгляд, и направился к посольству.

Едва он вошел в здание, как два охранника, предупрежденные со стоянки, устремились к нему с явным намерением обыскать.

Должно быть, он был в курсе такого приема, потому что тут же пригнулся, делая вид, что хочет что-то подобрать, и плавным движением конькобежца оказался вне их досягаемости.

Оба охранника столкнулись и упали друг на друга. Один из них, быстро осознав свой промах, не теряя времени, вновь устремился к Рею, решив не упустить его во второй раз.

– Здравствуй, Ник... – насмешливо сказал Рей.

Ник взмахнул руками.

– Это ты! Давно же тебя здесь не было видно!

– Ты будешь видеть меня каждый день в течение месяца. Надеюсь, ты не заставишь меня играть в регби каждый раз, как мы встретимся, – пошутил Рей, поспешно удаляясь.

– Кто это? – спросил у Ника другой охранник, когда лифт увез Рея.

– Говард Рей, – шепнул ему на ухо Ник.

На охранника это произвело впечатление.

* * *

Джимми Дункан встретил Говарда Рея сердечным рукопожатием.

– Если бы ты сам не предложил это Патрону, я никогда не осмелился бы попросить у тебя такую работенку. Говард Рей, заменяющий Джимми Дункана. Я чувствую себя таким значительным, что по возвращении попрошу тебя о продвижении по службе!

Дункан был таким же высоким, как Рей, однако на этом их сходство кончалось. Безукоризненно одетый в серые фланелевые брюки и голубой твидовый пиджак, Дункан был воплощением аккуратного, делового и умелого служащего.

– Я делаю это не из любезности, успокойся, – уточнил Рей охрипшим от табака и алкоголя голосом. – Это для того, чтобы вновь самому взяться за дело.

– Пока не придет пора смываться?

– Ну, это уж решать Патрону. Он, однако, дал мне понять, что мог бы иногда доверять мне заниматься каким-нибудь грязным дельцем.

– Значит, ты вновь берешься за службу?

– Во всяком случае, нерегулярным образом.

Рей, зевая, вытянул ноги. С тех пор, как он жил в деревне, он все меньше заботился о хороших манерах.

– У тебя усталый вид, – заметил Дункан.

– Я встал на заре и шесть часов был в пути.

– Шесть часов? Я думал, что твое ранчо находилось менее чем в трехстах километрах от Парижа. Ведь ты обосновался в Вире, правда?

– Да, точно двести семьдесят километров.

– Ты оседлал лошадь?

– Я оседлал две лошади.

– Две? Так ты теперь ездишь в дилижансе?

Дункан всегда отпускал свои шуточки насмешливым тоном, таким же сухим, как его длинная костлявая фигура.

– Мой кадиллак – это "две лошади", – ответил Рей[7].

– Не хочешь ли ты сказать, что ездишь в одной из этих консервных банок? – воскликнул Дункан с отвращением. – Мне уже и так трудно представить тебя в роли нормандского ковбоя, но я вовсе не представляю тебя средним французом. Ты действительно изменился, старик! И это ты, кто терпеть не мог терять время!

– В последний период у меня появилось много времени, и я потратил его на себя.

– Тебе понадобилось время и для того, чтобы отрастить волосы, как я вижу, – заметил Дункан, скептически глядя на него.

– Знаешь, когда живешь в сельской местности, то не обращаешь внимания на такие детали.

– Вспомни, что Патрон обращает на это внимание. И очень пристальное, – уточнил Дункан, поддразнивая его, но в то же время оставаясь стопроцентным образцом служащего.

– Все-таки я надел свой твидовый пиджак, а это уже самая большая уступка, – улыбаясь, ответил Рей. – А разве теперь длинные волосы не в моде?

– К этой моде Патрон остался совершенно невосприимчив.

– Он по-прежнему верен заветам старика Гувера, и, так же как и он, думает, что коммунизм растет вместе с волосами?

– Когда работаешь на него, самое разумное – подчиняться его методам.

Как только начинали говорить о Патроне, Дункан становился весьма серьезным. Он поднялся и начал убирать несколько досье в свой портфель.

– Вот чтение на отпуск... Симона! – позвал он.

Женщина около сорока лет вошла в кабинет. Она была очень ухоженной, и на нее было приятно смотреть.

Рей и она обменялись понимающей улыбкой, как старые сообщники, которые только что встретились и понимают друг друга, даже когда молчат.

Они на самом деле знали друг друга, насколько это возможно для мужчины и женщины.

– Отчет Копполы уже напечатан? – спросил Дункан.

– Вот он.

Отчет был у нее под мышкой и она фривольным жестом вложила его в портфель Дункана. Рей понял, что она уже старалась его очаровать.

– Хорошо, я уезжаю. Мой самолет вылетает через час, – сказал Дункан.

– Да ты даже не ввел меня в курс дела!

– Симона в курсе всего. Сейчас есть только два или три дела, довольно вяло развивающихся... Ах, да! – внезапно вспомнил Дункан. – Есть одна темная история... Женщина, которую нашли в ванной, в луже негашеной извести. Ее муж – чернокожий. Французский полицейский, который занимается этим делом, придет к тебе завтра утром... Симона сообщит тебе все подробности. Ты можешь дать ему некоторые сведения, если он тебя об этом попросит. Французы часто делают это для нас, и хотя бы один раз можно отплатить за их любезность. Больше, кажется, говорить не о чем. Твоя замена рискует стать скорее докучливой, предупреждаю.

– Это будет моим парижским отпуском. Я не приезжал сюда почти два года, – ответил Рей, нисколько не смутившись. – И кто знает?.. В нашей работе очень часто бывают неожиданные повороты...

* * *

Симона повела Рея обедать в нормандскую харчевню возле посольства, чтобы он сразу не почувствовал себя в непривычной обстановке, пошутила она.

Он рад был вновь ее увидеть. Она три года была его секретаршей, когда он работал для Интерпола в Женеве. Они часто спали вместе, но по-товарищески. Дважды вдова – она выходила замуж за мужчин с опасной профессией – она не захотела рисковать в третий раз. Отныне она проявляла в своих отношениях с мужчинами тот же такт и ту же сдержанность, с которыми выполняла свою работу.

– Я была уверена, что ты не сможешь долго оставаться в своем нормандском уединении, – вдруг призналась она ему, когда они были в кафе.

– Почему?

– Да так. Женская интуиция. Все, кто тебя знает, еще не вернулись из своего уединения. Никто не мог поверить, что ты все бросил. С твоим послужным списком ты стал бы в Вашингтоне важной птицей.

– Я предпочитаю чиновникам коров и лошадей, Симона.

– Почему ты уехал, Говард? – спросила она, с некоторым смущением отводя взгляд, как если бы она совершила профессиональную ошибку. Мужчинам, с которыми она сближалась, не надо было задавать слишком много вопросов.

– Я не знал, что ты любопытна...

Она улыбнулась ему своими светло-голубыми глазами, в уголках которых время начало оставлять первые морщинки.

– По сравнению с нами гангстеры просто детишки из хора. И я нуждался в лечении, – доверительно сказал он, стараясь говорить твердо.

– Теперь ты выздоровел?

– Нет, но я теперь уже двенадцать месяцев болен годичным одиночеством. Это в большей мере лишает меня сна и аппетита, чем мои мысли... Или, может быть, подобно алкоголикам и наркоманам, быть агентом стало для меня пороком, без которого я не могу обойтись... Даже после обезвреживающего лечения!

Он замолк, охваченный какой-то заторможенностью, которая удерживает сильных людей от выражения своих мыслей: они боятся сказать лишнее или недостаточно много.

Выходя из ресторана, Рей взял руку Симоны и крепко сжал ее в своей. На пути к посольству он продолжал нежно ласкать ее руку.

– Ты начинаешь стареть, Говард? – сказала она взволнованно.

– Почему ты так говоришь?

– Ты стал нежным, Говард!

* * *

– Вы его знаете?

– Я встречал его два раза, первый раз на вечеринке, а второй – в Варшаве, четыре года назад, на конгрессе культуры.

– Он занимается политикой?

– Насколько нам известно, он не участвует ни в какой партии или политической организации.

– Что же он тогда делал в Варшаве?

– "Геральд Трибюн" поручила ему написать серию статей о конгрессе. Я их даже прочел, они скорее склонялись влево, но без обычных клише. В то время он даже стал пользоваться некоторой известностью. "Дейли Ньюс" опубликовала передовую статью, в которой его обвиняли в том, что он продался красным, и в других гнусностях, совершенно в духе "Дейли Ньюс", если вы слышали об этом газете.

– Нет.

– Это нью-йоркская газета. Немного похожая на "Минют".

Дебур удивился, встретив американца, так хорошо информированного о том, что читают французы.

Солнце потоком врывалось в кабинет Рея. Дебур завидовал ему, так как Рей казался нечувствительным к жаре, а он был весь в поту. В посольстве так редко нуждались в кондиционере, что, как только его включали, он ломался.

– Насколько я знаю, – продолжал Рей, – он с тех пор ничего больше не публиковал, но эти статьи стоили ему репутации "прогрессивного" писателя, которая у него еще остается. Время от времени в каком-нибудь иллюстрированном журнале можно увидеть его имя рядом с именем Бэлдвина, как одного из чернокожих писателей американской колонии Парижа. Однако, вы знаете, люди, которые пишут эти статьи, редко читают книги...

* * *

Рей подстригся, попросил прогладить свой пиджак, а складка на брюках у него была такой же безупречной, как у Дункана. Однако его походка и огонек в глазах оставались хищными. Неприрученными.

– Это очень интересный случай, – вкрадчиво сказал Дебур.

Рей был очень ему нужен, но он не хотел, чтобы это было заметно. При его посредничестве он мог более незаметно, а значит, более эффективно собрать сведения об американской колонии. Однако он с недоверием относился к американцам, так же, как и Леже. Он, конечно, ни в коей мере не считал, что они отнимают у него это дело, в котором его безошибочный инстинкт видел по меньшей мере ту самую нашивку, которая отделяла его от Леже.

Рей продолжал говорить:

– На первый взгляд, ничто не оправдывает нашего вмешательства и того, чтобы мы параллельно вели расследование, исключая срочную просьбу с вашей стороны. Как обычно, наши досье в вашем распоряжении. Так что не стесняйтесь обращаться к нам, если вам понадобится наша помощь или сведения, которые наши компетентные службы могли бы вам предоставить.

"В том, чтобы отплатить им любезностью, Дункан мог бы быть доволен: нельзя было сделать лучше", – подумал Рей.

Дебур поспешил схватить руку помощи, которую он ему протягивал:

– Кроме ваших досье, нам нужно все знать о жертве и об ее муже, или о других людях из их окружения... Господин Мэнни Шварц, например...

– Значит, вы хотите, чтобы мы вели параллельное расследование? – спросил Рей, соблазненный идеей чем-то занять месяц в Париже.

– Не совсем так, – поспешил сказать Дебур. – Нам было бы достаточно одних ваших сведений. Я ни за что не хотел бы злоупотреблять вашим временем, которое, я думаю, весьма загружено...

– Нет.

– Извините?

– Оно не загружено, – уточнил Рей. – Если я правильно понял, то вас интересует сеть наших осведомителей в американской колонии.

Дебур не привык к такой откровенности. Он растерянно улыбнулся.

– Их сотрудничество действительно могло бы быть нам очень полезным...

– Считайте, что отныне оно у вас есть.

Рею, как многим иностранцам, доставляло удовольствие манерно говорить по-французски, что вовсе не вязалось с его личностью. Однако он любил играть роль.

Он вытянул под письменным столом ноги и поудобнее устроился на сиденье:

– О'кей! Я вас слушаю. Какие конкретно сведения вы хотите получить?

* * *

Дебур был очень доволен, выходя из посольства. Если Рей сдержит слово, то самое позднее через сорок восемь часов он начнет получать "сведения". Вскоре он узнает о жизни Дженни, Гордона и других то, чего они сами никогда не знали или уже забыли. Как взломщик, он проникнет в их интимный мир. Подобно платонически влюбленному, и иногда даже интенсивнее, полицейский поддерживает со своей добычей связь, о которой та и не подозревает. Скажи мне, как ты живешь, и я узнаю, как тебя поймать.

Какой-то молодой человек с длинными волосами, в лохмотьях, с глуповатой улыбкой, приблизился к нему. Насколько он понял, тот просил его подписать петицию. В нескольких шагах группа людей держала транспарант, на котором можно было прочесть:

"Мы полноценные граждане, а не прислуга. Мы требуем, чтобы нас пропустили в посольство через главный вход. А не через служебный".

Вероятно, из соображений безопасности, но главным образом, чтобы избежать почти постоянного скопления хиппи перед главным входом, их теперь подвели ко второй двери, расположенной на улице Буасси д'Англа. Лишь служащие и несколько избранных, которые были посвящены в комбинацию цифр, позволяющую открыть дверь, могли отныне проходить в посольство через главный вход, на авеню Габриэль.

– Эта дискриминационная мера совершенно неконституционна, – заявил молодой хиппи со спокойной и непоколебимой убежденностью. У него был вид человека, знающего Конституцию так же хорошо, как свою Библию.

Дебур вежливо уклонился от подписания и вышел.

* * *

Из своего окна Рей видел, как Дебур уходит, делая вид, что не понимает того, о чем продолжает ему говорить увязавшийся за ним хиппи. Затем Рей сел на место и набрал номер телефона.

– Господина Корнелла, пожалуйста... Его нет? Да, пусть он, как только вернется, позвонит в "Трансуорлд Энтерпрайзис"... Он знает наш номер.

Появилась Симона, неся стопку досье, которую она с недовольным видом положила на стол Рея.

– Таких досье в подвале тысячи, и большинство из них никогда не понадобятся!

Она вытащила из ящика стола щетку и стала энергично очищать от пыли красивое бледно-голубое платье.

– Ты знаешь Уильяма Корнелла? – спросил ее Рей.

– Очень хорошо. Дункан часто прибегал к его услугам.

– Я прочел в его досье, что он миллиардер. Почему же тогда он работает осведомителем? Это его забавляет?

– Кажется, между 1965 и 1968 годами он совершил несколько подозрительных сделок...

– Судя по толщине досье, он должен был их совершить немало.

– Формальных доказательств никогда не было, однако перед тем, как заполнить анкету, ему предложили замять это дело в обмен на...

– Я понимаю, – прервал он ее. – Это были темные дела.

Внезапно Рей посмотрел на нее восхищенным взглядом.

– Как это ты делаешь, чтобы всегда быть такой осведомленной? Не скажешь же ты, что прочла все его досье? В нем больше трехсот страниц!

– Я это сделала, – ответила она, пожимая плечами с гордостью прилежной ученицы. – Этот человек меня интересует. Ты увидишь, у него глупо удивленное лицо, даже при виде дождя. Однако он внушает мне страх.

– Почему?

– Надо быть настоящим дьяволом, чтобы находить довольствие, играя роль идиота, когда вовсе таким не являешься. А он, поверь мне, весьма умен! – сказала она с интуитивно уверенностью.

– Я заметил, что он занимается делами с Мэнни Шварцем.

– По нему не скажешь, я же говорю, но он контролирует целую дюжину фирм в Европе... нефть, химия, электроника, недвижимость... кино тоже. У него великолепные контакты с швейцарскими банками... Настоящий клад в плане сведений!

– Если "Трансуорлд Энтерпрайзис" позволяет себе роскошь нанять миллиардера, нет сомнения, кто за это платит... Действительно, это что-то новенькое: кто его нашел?

– Патрон, естественно!

– У него поистине универсальная концепция своей профессии. "Трансуорлд Энтерпрайзис"! Разведывательные службы в планетарном масштабе! – иронично сказал Рей.

Он перенес внимание на досье Дженни и задержал взгляд на увеличенной фотографии из ее паспорта, затем сравнил ее с той, которую оставил ему Дебур, сделанной за две недели до смерти. Было бы невозможно сделать Дженни некрасивой, и хотя фотографии на паспортах никогда не бывают удачными, она выглядела на ней, безусловно, более красивой, чем на своем последнем фото. На ней она была сильно накрашена, с короткими волосами, и походила на множество других американских женщин. Кажется, их производят серийно, настолько точно и одинаково они отражают обложки модных журналов.

Он вынул эту фотографию из досье Дебура, чтобы отложить ее в сторону. Под ней было другое фото: Дженни крупным планом, в ванной. Симона, взглянув на эту фотографию, почувствовала приступ тошноты и отвела взгляд.

– Дебур считает, что ее заставили выпить такую сильную дозу снотворного, что одного этого было достаточно, чтобы убить ее. Зачем же тогда известь? Кто мог настолько ненавидеть эту женщину, чтобы так ее изувечить?.. Ее муж?.. Любовник?.. – размышлял Рей.

– Мужчины! – воскликнула Симона. – Вы всегда настолько претенциозны, что стремитесь даже завладеть исключительной монополией на преступления! А если это вдруг женщина? Ревнивая женщина? Однако здесь она заменила бы известь купоросом, этим в основном женским оружием...

– Француз должен был подумать об этом, – заметил Рей. – Надо узнать, были ли у нее подруги, или, возможно, недоброжелательницы.

– Французы – галантный народ, это хорошо известно.

– Шовинистка!

– Я? Ты забыл, что мой первый муж был поляк, а второй – румын? Два народа, еще более галантных!

Рей сложил обе фотографии Дженни и вынул снимки Гордона и Мэнни из их досье.

– У тебя есть конверт? – спросил он таким тоном, что чувствовалось, что он предпочел бы согнуть их вдвое и засунуть в один из своих карманов.

– Возьми один из портфелей Дункана. Тут их несколько, любых размеров.

– Нет, я буду похож на торгового представителя!

– Сноб!

Рей поднялся.

– Спорим, я знаю, куда ты едешь? – сказала она с хитрым видом.

– Не стоит труда. Ты слишком хорошо меня знаешь.

– По-прежнему извращенное мышление?

– Не обязательно. Однако в трех случаях из десяти именно в заведениях такого рода я делаю свои первые открытия. Это хорошее число. А если я вернусь ни с чем, ничто не помешает мне попробовать в другом месте, не так ли?

* * *

Когда он покинул посольство, молодые хиппи продолжали собирать подписи под своей петицией, не обращая внимания на грубые окрики.

Одна девица, с африканской прической, – она, однако, была белой, – подошла к нему ленивой кошачьей походкой и начала свои объяснения.

Рей улыбнулся ей и подписал петицию.

– Вы даже не знаете, почему вы ее подписали! – запротестовала она тягучим голосом, с южным акцентом, решив до конца произнести свою речь.

– Знаю, знаю! Я наблюдал за вами в течение многих часов.

Она носила значок, на котором было написано:

"Черный цвет – это прекрасно!"

– Откуда вы? – спросил он ее.

– Из Миссисипи. Почему вы спрашиваете?

– Надо, чтобы побольше белых девушек, похожих на вас, было на Юге, – сказал он, глядя на нее очень нежно.

Она посмотрела на него, давясь от смеха, и воскликнула:

– Я – черная, бэби!

Глава 5

Гордон увидел, как он вновь проходит мимо, устремив взгляд на дом Мэнни. Он был худой и загорелый, выглядевший почти подростком в своих голубых джинсах и цветастой рубашке, с непокорными, торчавшими в разные стороны волосами. Он уже несколько часов ходил взад и вперед на протяжении примерно ста метров, куря одну сигарету за другой, чтобы убить время. Черный ДС, стоявший как раз напротив окна Гордона, на опушке леса, служил границей его неустанных проходок туда и обратно. В машине какой-то благополучный буржуа, развернув на руле газету, решал кроссворды, причем тоже в течение нескольких часов.

– Мсье Мэнни приглашен банкет. Торковая фланко-американская палада. Вы едите один?[8]

Кунг, вьетнамский слуга Мэнни, пришел сказать ему, что обед подан. Однако Гордон не был голоден.

Вдруг он схватил пиджак и берет и промчался мимо Кунга. Кунг услышал, как он хлопнул дверью и, не став ждать лифта, поспешил вниз по лестнице.

Кунг слегка покачал головой, с ироничным осуждением. Ничто в мире, на его взгляд, не могло оправдать такой поспешности, особенно когда желудок пуст.

* * *

Своей длинной нескладной фигуркой, наклоненной вперед, с угловатым лицом борзой, рассекающей воздух, Гордон больше, чем когда-нибудь походил на то, чем он был: человеком, не стоящим на земле.

Парень в джинсах окликнул своего товарища. Тот тронулся с места в то время, как парень вскочил на заднее сиденье машины.

Когда он заметил, что они ехали за ним, Гордон замедлил шаг и не спеша направился к проходу Дофэн.

Он останавливался на каждом углу улицы, вынуждая машину тормозить, чтобы подождать его. Прежде чем снова трогаться с места, он бросал на сидящих в ней людей полный ненависти взгляд.

Он прошел мимо метро. Вдруг, пройдя пятьдесят метров, он развернулся и бегом вернулся ко входу в метро, куда начал спускаться, перепрыгивая сразу через три ступеньки.

Он прошел мимо ошеломленного контролера, протянув ему несколько монет, большинство которых покатились по полу, и, не останавливаясь, проскользнул через автоматическую дверцу, которая начинала уже закрываться.

Он сел в вагон, победно вздохнув.

Гордон испытал все: улицы, большой магазин, еще раз метро и коридоры пересадок. Напрасно. Если он бежал, как борзая, то его молодой преследователь устремлялся вперед, как баран, опустив голову, на одном дыхании, не испорченном алкоголем и табаком.

Он находился на Ля Мотт-Пике-Гренель, когда вдруг вспомнил о клубе, куда Мэнни приводил его однажды: Текин Клаб. Там сзади была дверь, о которой знали только завсегдатаи. Гордон решил разыграть еще одну карту, последнюю, сказал он себе. Клуб был близко, рядом со станцией метро Дюрок.

Он направился туда беспечной походкой прогуливающегося человека.

Приветливая японочка встретила его в костюме гейши. За ней возвышался огромный Будда, как воплощение мускульного совершенства, которое предлагалось достичь в этом месте.

– Гимнастика и японская ванна?

– Нет, только ванна, – ответил Гордон, поспешно увлекая ее вместе с собой, чтобы она показала ему дорогу. Он уже слышал шаги за спиной.

Она провела его через лабиринт гротов, украшенных в неопределенном восточном стиле, который скорее напоминал ему станции метро, в котором он только что был. Дальше шли толстые колонны, поддерживающие потолок с выпуклыми бугорками, а на стенах так называемые японские купальщицы сладострастно изгибали тела.

Она оставила его в удобной кабинке, куда доносились приглушенные звуки музыки Но[9]. Висящее на стене объявление предлагало ему полностью раздеться, чтобы принять «ванну почета», а затем предписывало погрузиться в «бассейн слез», чтобы получить очищение.

Он не обратил внимания на такие разумные рекомендации и вышел через дверь напротив. Никого. Дверь выходила в коридор, который, увы, заканчивался тупиком. Он вернулся назад и открыл первую дверь.

Перед ним лежал какой-то толстобрюхий, совершенно голый человек. Женщина в очень узком купальном костюме, с великолепно развитым, но бесполым телом, растирала его, одновременно потчуя ритуальными дольками лимона.

Мужчина, увидев Гордона, приподнялся и вытаращил глаза. Затем он снова рухнул на диван, прикрываясь руками, как испуганная девушка, захваченная врасплох в своей ванной.

Женщина, ничуть не удивившись, посмотрела на него с невозмутимой строгостью, и сказала машинально, но категорично:

– Подождите, когда вас позовут.

Гордон на цыпочках пошел к противоположной двери.

– Извините меня, я заблудился... Я ищу выход, – пробормотал он, прежде чем осторожно закрыть за собой дверь.

Женщина хотела уже продолжить свою работу, когда в кабину ворвался новый персонаж, чуть не выломавший дверь.

Но на этот раз она рассердилась, и в то время, как толстяк поворачивался к стене, она отступила к противоположной двери, загораживая путь этому бесцеремонному пришельцу.

– Во что вы играете? В жандармов и воров?

– Полиция! – закричал он, жестом приказывая ей освободить выход. Джинсы и цветастая рубашка делали его еще более молодым, чем он был на самом деле.

– Докажите это! – потребовала она с хладнокровием, привезенным непосредственно с Фудзиямы.

Полицейский ударил себя по лбу. Он оставил удостоверение в куртке, в машине.

– Я так и думала, – сказала она ледяным тоном. – Вы будете объясняться с директором.

– Дайте мне пройти! – воскликнул он отчаянно, решительно бросаясь к ней, чтобы оттолкнуть в сторону.

Он взлетел вверх и растянулся на ковре.

Осыпая эту мужеподобную бабу самыми злобными ругательствами из наречий жителей Ниццы, он пообещал себе завтра же взять первый урок карате.

* * *

Гордон устремился к бульвару Монпарнас. Как раз на углу находилась стоянка такси. Он обернулся и посмотрел на улицу. Никаких полицейских на горизонте. Однако он еще не хотел праздновать победу.

– Улица Ранелаг, – сказал он шоферу первого же такси, куда вскочил, с трудом переводя дыхание.

* * *

Билли не мог опомниться:

– Не позже, чем позавчера, я дал каждому из вас по тысяче франков!

– Ну и что! – заорал Белькир, оскорбленно пожимая плечами, как знаменитая кокотка, считающая дурным тоном разговоры о деньгах, за исключением того, когда их ей дают.

У него были вьющиеся каштановые волосы, но в этот вечер на нем был светлый парик, довольно короткий, но пышный. При взгляде на него никогда не возникало ощущения, что имеешь дело с гомосексуалистом. Это была, несомненно, женщина с нежным лицом и большими томными глазами одалиски, которую природа по ошибке снабдила мужскими гениталиями.

– У меня даже не хватило денег на покупку костюма, а он был необходим, чтобы увидеться с директором по распределению ролей компании Юнайтед. Эрик вынужден был одолжить мне недостающую сумму.

– Ах, какой добренький! – воскликнул Билли. – Он дает тебе в долг мои деньги! Тебе остается лишь занять у него еще, потому что у меня нет больше ни одного су!

– Как ты можешь быть таким скупым! И к тому же лжецом! Я не понимаю, почему должен терять с тобой время!

На этот раз Белькир сморщил нос, как это делали раньше красавицы в корсетах, требуя нюхательную соль перед тем, как упасть в обморок.

Эрик ничего не говорил. Развалившись в кресле, удобно поставив ноги на пуфик, он со слащавой улыбкой наслаждался этой сценой.

Билли был уверен, что они блефовали, как делали это уже столько раз. Однако то, что он говорил, было правдой. У него больше не оставалось и ломанного гроша. Он позвонил бы Мэнни, но он не хотел делать это при них, так как Мэнни любил торговаться, как торговец коврами, и подтрунивать над ним.

– Это несправедливо, что я даю тебе взаймы на расходы с твоими котятками больше, чем я сам трачу на своих шлюх, – ссылался от на такую отговорку.

В такие мгновения Билли забывал о самолюбии, потому что в итоге Мэнни всегда давал ему то, что он просил. Как все "сами себя сделавшие" люди, Мэнни любил окружать себя престижными фигурами, особенно когда он мог в то же время помыкать ими, как это было с Билли. Еще больше самоутвердиться, лишний раз доказать себе, что лишь деньги делают тебя неуязвимым, все это удваивало его удовольствие.

Билли постарался сдержать дрожь ярости. На самом деле он был потерянным человеком. Его тревога была совсем не такой, как у Гордона, который боялся слов. Словотворчество же Билли было его единственным лекарством от одиночества. Когда он оставался накоротке со своими котятками, его охватывала такая же паника, которую испытывал наркоман, лишенный кокаина.

Он в свою очередь попытался блефовать:

– Брось разглагольствовать! – сказал он Белькиру. – Как только я получу чек от своего издателя, вы тотчас же примчитесь, неотвязные, как пиявки.

Белькир презрительно посмотрел на него.

– Ты попадешь пальцем в небо, мой милый, если думаешь, что я вернусь к тебе. Мне только стоит появиться "В облаках", чтобы грести лопатой таких жалких людишек, как ты!

– У тебя будет слишком много конкурентов!

– С моими физическими данными мне нечего бояться!

Билли повернулся к Эрику:

– А ты? Ты тоже рассчитываешь найти там деньги на карманные расходы? Даже с такой смазливой рожей ты не соберешь и четвертой части того, что я тебе даю. К тому же, ты должен будешь работать сверхурочно!

– Не расстраивайся из-за меня, – ответил Эрик с лукаво-самодовольным видом. – Я занимаюсь делами... Мне есть чем оплатить такую кошечку, как Белькир, и для меня одного.

Он сказал это, подражая Билли. У него был талант подражателя, он в совершенстве имитировал голоса и акценты. Нет сомнения, что с такими талантами он сделает карьеру в кино.

Билли хотелось плакать. Он становился смешным и знал, это. Он ревновал! Как он мог пасть так низко? Это были настоящие кровопийцы, более гнусные, чем сутенеры. Но он в них нуждался больше, чем они в нем. При наличии денег можно легко заменить эту шваль. Однако Белькир был действительно слишком красив, чтобы ему могла найтись замена:

– Завтра... Я дам тебе денег завтра.

Однако Билли увидел перед собой лишь злобное лицо:

– Ты старый подонок! Посмотри на себя в зеркало! Ты мне надоел!

Билли криво ухмыльнулся: "Эрик будет, возможно, более разумным, чем этот женоподобный истерик", – подумал он.

– Завтра... У каждого из вас будет по тысяче франков...

Эрик потянулся и зевнул с полнейшим равнодушием.

Внезапно Билли почувствовал, что задыхается, охваченный отвращением к самому себе, гораздо более сильным, чем то, которое он мог бы внушить им.

Он заметил, что бранится своим тонким голосом, осыпая их ругательствами, как ломовой извозчик. Затем, срывая голос, он закричал, чтобы они убирались прочь с его глаз. Что они и поспешили сделать, с беззаботным и шаловливым видом детей, только что сыгравших хорошую шутку.

Не прошло и получаса, как в его дверь позвонили. Билли никого не ждал. Неужели они так быстро вернулись? Он забыл свой стыд, свое отвращение и боль, и бросился открывать, отплясывая джигу. Он все забыл.

Гордон стоял перед ним, неподвижный, безмолвный, с отсутствующим взглядом.

– Вот так сюрприз! Что ты здесь делаешь?

Гордон был у него всего два или три раза, и то не один. Что вдруг понадобилось от него этому эрзац-писателю, не опубликовавшему ни одной книги, но имевшему наглость критиковать его собственные? Непоправимая обида, которую Билли не собирался забывать.

В последнем романе Билли "Опустошенный человек", ошеломляющую резкость которого превозносили критики, Гордон увидел лишь льстивого человека. И он сказал об этом с улыбкой. Вот этого-то он никогда ему не простит: эту планетарную улыбку, настолько она была далекой.

– Знаешь ли ты, что Дженни была убита, – сказал наконец Гордон сквозь зубы, не глядя на него.

Выкатив глаза, Билли отступил до кресла, куда рухнул с тяжестью, немыслимой для его тщедушного тела.

– Известно, кто это сделал? – спросил он через мгновение.

– Нет.

Гордон стоял, сжав кулаки, бросая на него взгляды, похожие на удары, чтобы узнать его мысли:

– А ты? Что ты об этом думаешь? Подозреваешь кого-нибудь?

– Я? – Бессильная усмешка скривила его губы. – Это была необыкновенная женщина... Такая нежная... Ее можно было только любить... Я очень любил ее.

– Я знаю, – сухо ответил Гордон.

Однако Билли его не слушал. Охваченный вдохновением, он уже сочинял свою похоронную элегию.

"Писатель, он был им, как актер, до комедиантства", – подумал Гордон. Он читал свою молитву голосом, как по волшебству ставшим мужественным:

– ...как птица, она обладала воздушным изяществом и призванием...

Он так мало знал женщин, что мог говорить о них лишь общепринятыми штампами. Но его дребезжащий голос выражал страдание и горячность, делавшие его слова волнующими.

Для Билли обожание, привязанность к Дженни были реваншем за его некрасивость. Кто-то его признавал и любил за его ум, его гений. Эту последнюю убежденность, за отсутствием какой-нибудь иной, он культивировал до мании величия. Он был самым великим англоязычным писателем, который когда-либо существовал. Шекспир? Он годится лишь для мусорного ящика! если бы Гордон обладал хотя бы крохами безумного эгоцентризма Билли, он бы уже написал добрую дюжину романов.

Гордон так сильно сжал зубы, что стало больно челюстям. Кровь приливала к его голове по мере того, как Билли растекался в своей любовной жалобе. Память о Дженни погрузила Билли в род трагического экстаза, которым он упивался, как человек, испытывающий жажду. Он даже перестал быть некрасивым.

Гордон ударом ноги опрокинул стул, стоявший с ним рядом.

Билли, отвлеченный от своего лирического полета, посмотрел на него с удивлением и ненавистью. Кто видел бы его часом раньше, готовым пасть ниц перед двумя альфонсами, не узнал бы его сейчас.

– Ты был ее любовником?

Гордон испытал в своей жизни много унижений. К тем, которые являются общим уделом смертных, прибавлялось еще унижение быть негром. Однако никогда еще за свою жизнь он не чувствовал себя так низко павшим. Нет, взмолился он, это же невозможно, чтобы Билли осквернил тело Дженни.

Билли не ответил. Он улыбнулся, он, который никогда не улыбался. Пришла его очередь отомстить за себя перед Гордоном.

– Наша любовь была чисто духовной. Она была такой, какую лишь несколько избранных могут испытать в этом мире.

Он заключил такие значительные слова своим смешком.

Гордон бросился к нему, и, схватив его за ворот рубашки, стал яростно трясти. Смешок Билли превратился в икоту. Гордон замахнулся, чтобы ударить его, но как бы внезапно устыдившись своего жеста, он отпустил его и, резко повернувшись, выбежал из комнаты.

Билли, стуча зубами, привел одежду в порядок. Но внутренне он ликовал.

* * *

Гордон вышел на улицу и снова сел в такси. Он назвал адрес: улица Месье-ле-Прэнс.

Очутившись в машине, он вспомнил, что в действительности ни Билли, ни он ничего не сказали о Дженни. Его память служила лишь пищей для эгоцентризма Билли и власяницей для него самого. Неужели это все, что оставалось у мужчин от их любви?

Таксист, посмотрев в зеркальце заднего вида, увидел, что его пассажир плачет.

* * *

Такси проехало по улице Ассомпсьон, чтобы спуститься к Сене. Шофер, мужчина с добродушным лицом, продырявленным, как дуршлаг, оспинками, спокойно вел машину, посасывая зубочистку. Он весь отдавался процессу пищеварения.

Гордон опустил стекло. Было очень жарко и на улицах не видно было ни души. Движения тоже почти не было, но такси ехало так медленно, что вскоре за ними оказались две машины. Первая стремительно обогнала такси; вторая же, большой "мерседес", тоже выехала из ряда, чтобы опередить их. Как только "мерседес" поравнялся с ними, то, непонятно почему, замедлил ход. В течение нескольких секунд обе машины ехали рядом, почти касаясь друг друга. Шофер такси, выведенный из своего полусонного состояния, начал ругаться.

Гордон, погруженный в свои мысли, сначала не обратил на это внимания. Внезапно он услышал свист. Шофер хрипло застонал. Гордон посмотрел на него и увидел, что он схватился руками за затылок, и то же время резко прогнувшись в пояснице.

Какой-то мужчина на заднем сиденье "мерседеса", который теперь быстро удалялся, обернулся, чтобы посмотреть. Тень от шляпы скрывала половину его лица. В одно краткое мгновение Гордон увидел его тонкие губы и глубокую ямку на подбородке.

Шофер повалился на руль. Его руки, сжимавшие шею, внезапно разжались и безвольно упали. Воротничок рубашки был весь в крови. Его нога съехала с тормоза, и тело тяжело осело на сиденье.

Машина ехала почти шагом, но, лишенная контроля, она продолжала зигзагами продвигаться вперед, сначала медленно. Улица шла под уклон, и постепенно машина набрала скорость. Двигаясь зигзагами, как будто водитель был пьян, она проехала по улице метров пятьдесят, пока не въехала на тротуар. Еще через десять метров она ударилась о здание.

Улица была пустынна. Спустя несколько секунд около тридцати любопытствующих толкались около машины, подбегали и другие. Среди толпившихся зевак был один чернокожий мужчина, которого никто не заметил. Внимание толпы было целиком захвачено убитым шофером. Однако некоторые уже со знанием дела подсчитывали урон, нанесенный машине и потрескавшейся стене здания.

Глава 6

– Ничего нового? – спросил Дебур у своего заместителя Рейналя, когда вернулся в свой кабинет. Рейналь был мужчиной под сорок лет, с глазами, спрятавшимися под густыми бровями, с видом кутилы.

– Нет. Какой-то мужчина звонил к Сандерсу и спросил его жену. Когда ему сказали, что ее укокошили, он чуть не упал в обморок. Он оставил свое имя: Кристиан де Льезак.

– Кто он такой?

– Я тут пока собрал кое-какие сведения. Десять лет назад он был консулом в Нью-Йорке. Теперь он занимается кинорежиссурой. Он уже провалился три раза, но его семья очень богата, с хорошими связями в банках, и он всегда находит капиталы. Сейчас он готовит новый фильм по сценарию... Да! Я всегда забываю его имя! Этот педераст, кажется, он морочил голову жене Сандерса!

– Боттомуорт.

– Точно. Такие сложные имена надо бы обязательно заставлять переводить, когда люди живут во Франции.

Дебур не смог сдержать улыбки, когда подумал о том, что означало бы имя Билли по-французски: господин Вотсон-задница, предопределенное имя.

– Получил ли ты из префектуры отчет о Шварце?

– Нет, его мы получим только завтра.

Дебур с большим любопытством ждал возможности сравнить досье, которым французская полиция располагала на Мэнни, с тем, которое они должны получить от "Трансуорлд Энтерпрайзис". Прежде чем его вызвать, он хотел знать как можно больше об этом человеке. Мэнни смотрел на людей свысока, подавляя их свои достатком. Дебур же предвкушал удовольствие отплатить ему тем же и сбить с него спесь. Ведь теперь он знал, что Мэнни провожал Гордона домой. И эта сигара принадлежала ему, и сделана она была специально для него: из сложной смеси табака разных видов из Бразилии, Кубы и Явы. Однако преступление было совершено утром, а Дебур уже знал: от десяти до одиннадцати тридцати часов" Мэнни не выходил из кабинета директора Сэн Горвэна, с которым он обсуждал контракт. Почему же тогда он солгал?

– Допросили ли грузчиков?

– Я как раз печатал отчет, когда ты вернулся. Кажется, с этой стороны тоже ничего не светит, – ответил Рейналь.

– А Роллан? Что дал его сбор урожая в Латинском квартале?

– Ничего![10]. По-прежнему невозможно проверить, как провел время Сандерс. Неудачно и то, что в этом квартале всегда полно чернокожих. А ты же знаешь людей, для них чернокожие все на одно лицо, как китайцы! Каждый думает, что видел его, но никто не рискнет это утверждать. Один лишь гарсон из Мае кажется уверенным в том, что видел, как он пил кальвадос около двенадцати дня. Но спорю, что он заблуждается. Он утверждает, что видел его в компании более молодого негритенка.

– Какого возраста?

– По словам гарсона, ему было меньше двадцати лет. Но я предупреждаю тебя, что он не давал более тридцати тому, кого он считал Сандерсом. Надо признать, что весьма трудно определить возраст негров, так же как и возраст китайцев.

Раздался телефонный звонок. Рейналь ответил.

– Это Канутти, он просит тебя, – сказал он, протягивая Дебуру трубку.

Канутти, молодой житель Ниццы, лишь недавно пришедший на службу, звонил, чтобы сообщить, что Гордону после гонки по всему Парижу удалось скрыться.

– Это было не преследование, а настоящий марафонский забег, я вам говорю! – уточнил он с южной возбужденностью.

– Где вы потеряли его след?

– В одном заведении, Текин, на авеню де Бретей.

– Что это такое?

– Нечто вроде салона красоты для мужчин. Они приходят туда, чтобы получить массаж и принять ванны. И я спрашиваю себя, как это Мондэн[11] разрешает это! Я никогда не видел ничего более порочного! И массажистки там такие, что их скорее должны бы нанимать как телохранителей!

– Немедленно возвращайтесь в комиссариат! Роллан заменит вас.

Дебур, нервничая, повесил трубку. Что же мог скрывать Гордон, чтобы приложить столько усилий и ускользнуть от их наблюдения?

– Пусть Роллан быстро едет к Шварцу и вместе с Кайо вновь установит слежку за Сандерсом. Днем и ночью! Господи, но они должны быть незаметными!.. Проверьте также, чем занимались Дороти Мерфи и Уильям Корнелл во время преступления.

Едва Рейналь направился, чтобы исполнить его приказания, он остановил его.

– Мне не звонили?

– Нет.

Он несколько раз звонил Надин, но ему говорили, что ее не было. Она ему не звонила. Она, конечно, снова сердилась на него.

Дебур предпочел углубиться в изучение своих досье. Спустя некоторое время он снял трубку. Сначала он позвонил Льезаку, затем Билли Вотсон-заднице, и попросил их принять его в конце рабочего дня. Билли не стал ждать его визита, чтобы сообщить, что Гордон приходил к нему, ударил его и угрожал ему.

Дебур должен был пересечь почти весь Париж, чтобы от Билли, с улицы Ранлаг, добраться до Льезака, который жил в Сэн-Жермен-де Пре, на улице Грегуар-де-Тур.

Его встреча с Билли не принесла ничего нового. Билли отрицал, что был любовником Дженни, и поспешил представить самое убедительное алиби – свою гомосексуальность. Он поклялся честью, что между ними была лишь исключительно духовная дружба. Он был уверен, что Дженни не обманывала Гордона. Она больше не любила его, это очевидно, но эта женщина была выше адюльтерной близости. Ее убийство оставалось для него непонятным, чудовищным. Такая нежная, ласковая, чудесная женщина не могла иметь врагов. Он никого не мог представить в такой роли, ни мужчину, ни женщину.

Утром в день преступления – Дебур это уже знал – Билли находился в "Галлимар"[12] со своим переводом, правя корректуру французской версии своего романа «Опустошенный человек».

Как только они заговорили о Гордоне, Билли сменил стиль разговора и стал сыпать проклятиями: это был бесталанный человек, неудачник. Впрочем, Дженни разделяла это мнение. Да, она не употребляла другого слова. Она так и сказала: Гордон – неудачник!

Подозревал ли он Гордона?

– Нет!.. Хотя он и алкоголик... Кто знает? тут как с сумасшедшими, невозможно предвидеть их реакцию.

Внезапно Билли вспомнил, как Дженни рассказала ему, что боится Гордона. Когда он был пьян, он начинал рассказывать страшные истории, в которых смерть была непременным и навязчивым лейтмотивом. Он сам несколько раз был этому свидетелем. Напившись, Гордон становился очень красноречивым. Только в эти мгновения у него разыгрывалось воображение! Он усыпал свои рассказы трупами с такой же щедростью, с какой Билли свои – запятыми.

Льезак жил в маленькой, но роскошной студии, которую он полностью оборудовал. Смерть Дженни потрясла его.

– Как долго вы знали ее?

– Год. Она была очень хорошим другом.

– Вы видели ее одну или с мужем?

– Я мало знаю ее мужа.

Похождения Льезака, который был трижды женат и разведен, несколько раз обсуждались в светской хронике. Он действительно обладал чарующей непринужденностью плейбоя, но тут же чувствовалось, что это было как бы против его желания. Загорелое лицо, мужественный и спокойный вид, аристократическое происхождение, богатые родители: разве его вина, что у него было все, чтобы нравиться? Во всяком случае, сам он не принимал этого всерьез. От него исходила жизненная сила и теплая искренность, а его светло-голубые глаза были слишком нежными для покорителя сердец. Когда Дебур задал ему несколько вопросов о его личной жизни, он стал говорить о себе с ироничной улыбкой людей, которым все давалось слишком легко, чтобы они эти похвалялись.

– Простите, что задаю вам этот вопрос, но я обязан это сделать. Ваши отношения с мадам Сандерс были исключительно дружескими? – спросил Дебур.

– Да, – ответил он, не размышляя и не моргнув глазом.

"Машинальный ответ галантного мужчины, спасающего честь дамы", – подумал Дебур. Льезак не был мужчиной, который стал бы долго задерживаться на чисто платонических отношениях.

Угадал ли он мысли Дебура? Во всяком случае, он тут же отказался от своих слов:

– Это не так, она была моей любовницей, – признался он. Казалось, он испытал облегчение от того, что ему больше не надо скрывать свои чувства к ней.

"Что же было такого в этой женщине, чтобы столько мужчин влюбились в нее? – спросил себя Дебур. – Мэнни, Билли, теперь еще и Льезак. Рядом с ними чувства Гордона казались наиболее прохладными".

– Это продолжалось долго?

– Нет, лишь несколько недель. Внезапно она решила прекратить нашу связь.

– Можно узнать причину?

– Она не назвала никакой причины. В прошлое воскресенье я пошел к Мэнни исключительно потому, что был уверен, что найду ее там... Я хотел снова увидеть ее. Она показалась мне очень нервной, более странной, чем когда-либо.

– Что вам показалось в ней странным?

– О, это трудно объяснить. Это была нежная женщина... очень нежная. Однако...

– Однако что?

– В воскресенье она была резкой, уклончивой... необычной.

– Вы считаете, что у нее были и другие любовники?

– Многие ухаживали за ней.

Легкая улыбка тронула его губы:

– ...даже Корнелл.

– Почему даже Корнелл?

– Вы еще с ним не встречались?

– Нет.

– Подождите, вы увидите. Можно сказать, что это... священник... воплощенная добродетель! Однако и он, кажется, не мог устоять перед Дженни.

– А Шварц?

– Она относилась к нему очень враждебно, не знаю почему. Она видела в нем лишь выскочку, который считает, что все может купить на свои деньги, даже привязанность. Но я думаю, она ошибалась. Мэнни, как мне кажется, производит впечатление человека, который еще из прошлого несет в себе никогда не заживающую рану.

Льезак должен был очень хорошо знать людей. Он говорил о них трезво, объективно, но без иллюзий.

Глава 7

Говард вышел из-под душа и, мокрый, растянулся на постели. Он захватил с собой вечерние газеты, которые купил по дороге домой, и начал читать заголовки.

Зазвонил телефон. Это была Симона.

– Ну как, хорошо провел время в своих старых притонах?

– Это роскошные подпольные заведения, я хожу только в такие, – пошутил он. – Но чтобы там развлекаться, надо ходить туда с кем-то, а я был один.

– Тебе дали приют, но не накормили.

– Блюда подаются только по заказу.

– Я думаю, ты сделал сенсационное открытие.

– Не смейся надо мной. Я все-таки кое-что узнал о Шварце. Он известен тем, что всегда ищет роскошных проституток. А поскольку он не считается с расходами, то ему остается лишь выбирать. Кажется, что он берет за сеанс не меньше трех. Они приходят к нему домой, он же заходит в публичные дома, как в агентства по найму.

– Я вижу эту картину: сатир и три грации. Этот Шварц кажется мне воплощением мощи природы! – воскликнула Симона, которая была сегодня в явно игривом настроении.

– Может быть, он лишь безобидный зритель. Во всяком случае, сегодня вечером я хочу попытать счастья в одном заведении, которое я знаю в Барбизоне.

– У Джоя?

"Есть ли хоть что-то, чего она не знает? – спросил себя Говард. – Удивительно, что патрон не сделал ее своей личной секретаршей. Симона одна могла бы дать ему больше информации, чем несколько его компьютеров". Однако эта машина была человеком, и – Говард признал это – очень соблазнительным.

– Да, Джой. Я позвонил ему, и он меня ждет. Однако то, что я узнал о Шварце, не ускорит расследование Француза. Я еще не нашел никакой информации обо всех остальных.

– Возможно, речь идет о людях с безупречными нравами. Ты знаешь, такие существуют.

– Я хожу в подобные места не для того, чтобы упрекнуть, их в чем-либо, но для того, чтобы собрать информацию. Ты действительно никогда не ходила в заведение Джоя?

– Я не хожу в подозрительные заведения.

– Это же роскошно подозрительное заведение. Туда стоит поехать хотя бы для того, чтобы полюбоваться его убранством. А кухня там одна из лучших во Франции! Хочешь пойти со мной? Я заеду за тобой через час.

– В своем "Роллсе"?

– Нет, я своих пятнадцатимильных сапогах-скороходах.

– Насколько я знаю, сказочные сапоги были семимильными.

– Ты забываешь о прогрессе. Мои сапоги пробегают пятнадцать лье в час.

* * *

Говард с любопытством рассматривал себя в зеркало. Скоро уже два года, как он не надевал смокинга. Он придавал ему вид бывшего, ныне процветающего пирата, и шел ему гораздо больше, чем его англо-бюрократический твидовый пиджак.

Он поднял телефонную трубку.

– Говорит господин Ракози, комната 324. Можно через пять минут подогнать ко входу мою машину?

Говард за время своей карьеры нажил много врагов, и у него давно уже вошло в привычку сохранять инкогнито, куда бы он ни направлялся.

Его отец, болгарин, приехавший в США в начале первой мировой войны, сменил имя, как это, впрочем, делали многие иммигранты, становясь американскими гражданами. Его фамилия Ракози превратилась в Рея, более короткую, более "американскую". Говард, любивший забавные ситуации, часто использовал, как вымышленную, свою подлинную фамилию.

Машина уже ждала его в боковой аллее, и посыльный из гостиницы нетерпеливо притопывал ногой.

Это был отель "Ритц", и машина Рея как бы дерзко поддразнивала столь значительное место. Сапог-скороход из волшебной сказки становился здесь гротескным сабо неотесанного провинциала.

Говард протянул посыльному десятидолларовую банкноту, которую тот ошеломленно положил в карман. Как по волшебству, Говард в его глазах из деревенщины преобразился в эксцентричного помещика. По-своему он тоже верил в волшебные сказки.

* * *

Говард несколько раз мигнул фарами перед порталом из массивного дуба, который открылся автоматически.

За опереточной сторожевой будкой песчаная дорожка, обсаженная каштанами, терялась в миниатюрном лесочке.

Их машина проехала мимо десятка бунгало, слабо освещенных изнутри. Более яркий свет тихонько мерцал на крыльце одиннадцатого бунгало; Говард поехал по дороге, ведущей к гаражу, двери которого открылись также автоматически.

Симона смотрела во все глаза, изображая растерявшуюся девчонку.

Они вышли из машины и прошли по мостику, который возвышался над крошечным прудиком, заросшим лилиями. Дверь бунгало открылась сама собой.

Войдя туда, Симона замерла, пораженная видом интерьера: окна просторной гостиной-спальни выходили в садик, окруженный высокими стенами, покрытыми плющом и цветами вьющихся растений. Климатизированный воздух, приглушенное освещение. Тихо льющаяся музыка, тропические растения и экзотические рыбки. Обстановка же, напротив, была скудной: низкий стол с индийскими скатертями с каждой стороны, которые покачивались, как плоты, над мягким ковром, лежавшим на полу. В центре же был шедевр вызывающей роскоши – овальная кровать "суперкоролевского размера", в три раза превосходившая по величине обычную.

– Это и называют изысканным борделем! – присвистнула Симона, взволнованная увиденным. – Я не знала, что Джой заправляет таким изысканным заведением!

– Изысканным? Он принимает у себя самых серьезных людей во Франции!

Как раз в это время мелодично зазвонил телефон.

Говард снял трубку.

– Алло! Привет, Джо... Да, снова в делах. Хорошо, я приду. Ты мне пришлешь метрдотеля?.. Ну, Джо!

Он повернулся к Симоне:

– Он подсказал нам мысль пойти поужинать в другом месте, в сельской таверне, недалеко отсюда. Он уверяет, что там кухня лучше.

– Жаль, это местечко начинало мне нравиться, – вздохнула она, поддразнивая его.

– Ты подождешь меня? Джо не слишком любит показываться перед женщинами.

– Почему?

Вот, наконец, вещь, которой она не знала!

– У него изуродовано лицо. Его танк взорвался возле Мюнхена. Он перенес, я уж не знаю, сколько операций, но ему кажется, что ни одна из них не закончилась успешно. И тогда он начинает по новой.

Официант тихо постучал в дверь, затем вошел в комнату мягкими шагами, неся бутылку шампанского. Он умело откупорил ее, наполнил два бокала и исчез, не глядя на них, с угодливой поспешностью.

– Какая скромность! Обслуживание производится призраками, – сказала Симона, забавляясь.

– Скромность здесь – это ложь. Здесь во всех спальнях полно микрофонов и миниатюрных кинокамер.

– Возможно, нас сейчас подслушивают, – прошептала Симона.

– В данный момент опасности нет, – улыбнулся Говард. – Устройство автоматическое и включается лишь тогда, когда задергивают шторы.

– Почему шторы?

– Весьма проницательно Джо считает, что до этого люди не скрывают ничего важного.

* * *

Джо поворачивался спиной или в профиль, избегая, насколько возможно, показывать лицо своим собеседникам. Огромный, массивный, но с быстрой походкой и плоским животом, он весьма заботился о том, что у него оставалось нетронутым: о своем теле. Однако его уклончивый взгляд был взглядом человека, напуганного собственным увечьем.

Его кабинет был обклеен фотографиями голых женщин, в позах скорее акробатических, чем скабрезных. С этой стороны, он, кажется, преодолел свои комплексы. Злые языки рассказывали, что для такого рода испытаний он надевал капюшон, как палач.

– Да, она приезжала сюда с Билли Боттомуортом, писателем.

– Я думал, что это известный гомосексуалист!

– О, он должно быть, бисексуал, – сказал Джо голосом глухим, как заткнутая труба. – Обычно он приводит своих сопляков, но он не пренебрег и этой девушкой. Хочешь, чтобы я напечатал для тебя фотографии?

– Нет, спасибо. Твои фотографии стоят очень дорого и в настоящее время я в них не нуждаюсь.

– Как хочешь, – рассмеялся Джо надтреснутым, почти неслышным голосом. – Во всяком случае, она ему очень нравилась. Он читал ей стихи и называл ее единственной женщиной своей жизни.

– И разумеется, он говорил правду, – иронично заметил Говард.

– Должно быть, это место ей понравилось, так как спустя некоторое время она вернулась с Кристианом де Льезаком, режиссером.

– Он тоже был увлечен ею?

– Я не знаю. Этот тип занимался не литературой, а немым кино. Только действие!

– Приходила ли она еще с кем-нибудь?

– Нет, это все.

– Ты знаешь Мэнни Шварца?

– Очень хорошо. Вообще-то я член его бейсбольной команды, но играю очень редко. Я все больше ленюсь ездить в Париж.

– Он сюда приезжал?

– Никогда. Он любит, когда приходят к нему домой, и это самые дорогие куколки, которых можно найти на рынке!

– Я слышал, что трое сразу.

Джо усмехнулся:

– Да, первую для своего слуги, вторую для своего повара и третью для своего шофера! Он же лишь смеется над ними. А поскольку платит он по-царски, все эти девицы предпочитают заниматься любовью с его слугами, а не с министрами. И все же – предлагать своим слугам лучших проституток Парижа, какое расточительство! Есть люди, которые в самом деле не знают, что делать со своим состоянием!

Джо открыл ящик своего стола и вынул большой конверт, который он протянул Говарду:

– Возьми. Поскольку ты находишь их очень дорогими, я тебе их дарю. Подарок в честь твоего возвращения.

Говард открыл конверт. В нем было четыре фотографии Дженни: две с Билли и две с Льезаком.

– Надеюсь, что ты оценишь...

В то время, как Джо разразился непристойным хохотом, Говард рассмотрел фотографии. Билли и Льезак действительно любили Дженни. Это было видно по выражению их лиц, по их обращению с ней. Дженни, закрыв глаза, нежно предавалась их объятиям. Она, казалось, скорее мечтала, чем занималась любовью.

– Ты любезен, спасибо, – сказал он Джо. Он охотно ударил бы его, чтобы он перестал смеяться. Дженни была из таких женщин, в которую, если бы он ее знал, он наверняка тоже влюбился бы.

Джо проводил его до двери, в качестве дополнения, дружески хлопая его по плечу.

– Скажи метрдотелю из "Цветущей вилки", что тебя прислал я.

– Он тебя знает?

– А как ты думал! Я – босс!

* * *

Симона и Говард поужинали на свежем воздухе, при свечах. В нескольких метрах от их столика начинался настоящий лес.

Джо сказал правду, ужин был роскошный. Шампанское, затем вино, а в качестве музыкального сопровождения – стрекотание сверчков. Симона погрузилась в томную эйфорию.

Попросив счет, Говард прошептал несколько слов на ухо официанту.

Когда они поднялись, чтобы уйти, к ним подбежал метрдотель. Однако вместо того, чтобы проводить их к выходу, он повел их на второй этаж. Симона ничего не сказала. Она бросила взволнованный взгляд на Говарда, затем опустила глаза.

Метрдотель ввел их в спальню, обшитую деревом, с массивной и приятной сельской мебелью. Когда он закрыл дверь, Говард схватил руку Симоны.

Она улыбнулась. Она знала, насколько мимолетно это счастье. И это была умная женщина, слишком умная, чтобы отказаться от него.

* * *

Симона захотела вернуться домой. Она десять лет жила одна и приобрела некоторые привычки.

– Странности старой девы, – извинилась она, подтрунивая над собой.

Она не могла спать в другом месте, кроме "своей" постели, окруженная, за отсутствием мужских рук, привычными предметами.

Говард, ворча, подчинился. Он уже погружался в сон, глубокий сон пресыщенных любовников. Наощупь он добрался до ванной.

Когда он вернулся, чтобы одеться, Симона была уже готова: она причесалась и подкрасилась. От недавней страсти не осталось и следа.

Они тихонько спустились по лестнице, чтобы не потревожить других постояльцев.

– Ах, как же я легкомысленна! – прошептала Симона, когда они очутились в холле. – Сегодня так тепло, что я забыла свой жакет. Готовь машину, я сейчас вернусь.

Она сняла туфли и поспешно стала подниматься по лестнице.

Говард вышел на улицу. Ночь действительно была теплой, и тяжелые облака собирались в небе, предвещая скорый ливень. Слабый свет освещал бывшую конюшню, переделанную в гараж; все остальное тонуло во тьме.

Внезапно фары машины, стоявшей у входа в таверну, зажглись, ослепив его ярким светом. Он услышал свистящий звук над головой и одновременно приглушенный звук выстрела. Говард упал на землю. Затем ползком преодолел расстояние, отделявшее его от своей машины.

Последовало еще два выстрела, таких же приглушенных, как и первый. Говард вытащил из чехла свою "беретту" и выждал несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Пуля срезала траву в нескольких метрах от него.

Ему удалось разглядеть ноги одного из нападавших, сидевшего на корточках за машиной, большим "мерседесом" старой модели. Он прицелился. Его оружие было без глушителя и звук выстрела громко прозвучал в тишине. Человек упал, вскрикнув от ярости.

В окне их комнаты появилась Симона и стала звать на помощь. Фары "мерседеса" тут же потухли, дверцы захлопнулись. Говард пытался выстрелить в шину колеса, но он плохо видел в темноте и промахнулся. Машина дала задний ход, выехала на дорогу и быстро удалилась. Им удалось увезти раненого.

В нескольких комнатах зажегся свет, но никто не осмеливался подойти к окну. Симона бросилась на улицу и подбежала к Говарду. За ней показались ночной сторож и управляющий: растерянные, они едва осмелились подойти поближе.

Симона прижалась к нему, ощупывая его дрожащими руками:

– Ты не ранен?

– Нет, я в порядке, – успокоил ее Говард.

– Ты знаешь, кто это был?

– Не имею ни малейшего представления.

– Я вызову полицию? – спросил у него управляющий.

– Нет, не стоит труда. Я сам предупрежу их. Успокойтесь, вокруг этого дела не будет никакой газетной шумихи.

Удрученное лицо управляющего озарилось улыбкой облегчения. Недавняя перестрелка могла серьезно повредить репутации этого заведения.

Напуганная Симона еще прижималась к Говарду.

– Подожди меня, – вдруг решительно сказал он.

– Куда ты поедешь?

– Я хочу увидеть Джо. Он один знал, что я был здесь. Если я не вернусь через час, предупреди Патрона. Он скажет тебе, что делать дальше.

* * *

Ночной сторож сначала отказался будить Джо, но Говард таким убедительным жестом вытолкнул его из-за окошечка, что он быстро переменил свое решение.

Джо вышел в пижаме, с всклокоченными волосами, недовольно ворча:

– Неужели нельзя было подождать до утра?

– Только что трое парней пытались меня убить. Я подумал, что, возможно, ты был в курсе дела.

– Ты совсем свихнулся! – завопил пораженный Джо.

– Почему же ты так не хотел, чтобы я остался ужинать здесь?

– Просто из любезности я дал тебе лучший адрес!

– Да тебе наплевать на меня!

Схватив его за пижаму, Говард начал его трясти. Джо был более высокий и грузный, чем он, но ярость Говарда увеличила его силы.

– Ты все же каким-то образом замешан в том, что со мной произошло! И для тебя же лучше сказать мне об этом. Возможно, другие платят тебе больше, но тебе обойдется дешевле, если ты скажешь мне всю правду!

Дверь за ними открылась, и два огромных охранника бросились к Говарду, схватив его, как тюк соломы.

– Я не замешан в этой истории! – заревел Джо вне себя от ярости, надрывая свой хриплый голос. – Но я терпеть не могу, когда ко мне прибегают в три часа утра и начинают меня пугать. Плевать мне на твои угрозы! Завтра я позвоню твоему патрону, и предупреждаю, что если ты вернешься сюда что-то вынюхивать, твоя рожа будет еще лучше разукрашена, чем моя! Отведите его в машину, – приказал он своим великанам. – И убедитесь, что он быстро уматывает отсюда!

Оба мастодонта вытащили его на улицу. Говард не сделал ни малейшей попытки к сопротивлению.

Один из них открыл дверцу его машины, другой толкнул его на сиденье. Очень послушный, Говард стал усаживаться поудобнее, когда мерзавец поднял колено и сильно ударил его в пах.

– Это лишь образчик того, что тебя ждет, если тебя заметят в окрестностях, – шепнул он ему на ухо глухим голосом.

Говард не дал себе времени отдышаться. Он тут же включил газ, и проехал мимо стоявших неподвижно, как скалы, и наблюдавших за ним со сдерживаемой яростью охранников.

Говард хорошо знал свою колымагу. Он внезапно свернул направо, а затем дал задний ход. Когда он услышал металлический звук корпуса машины, на полном ходу ударившей по их телам, он поставил ногу на тормоза, переключился на первую скорость и поехал вперед, нажимая на акселератор.

В зеркальце машины было видно, как они корчились на земле, подобно сломанным марионеткам. Затем они поднялись и, прихрамывая, пробежали несколько метров вслед за машиной, махая кулаками и изрыгая ругательства. Он быстро потерял их из вида. Говард погнал машину с экстравагантной скоростью тридцать миль в час.

* * *

Говард отвез Симону домой и вернулся в отель. Он знал, что не сможет заснуть. Не раздеваясь, он растянулся на кровати, чтобы расслабиться и собраться с мыслями.

В семь часов утра, не желая оставаться в номере, он переоделся и вышел на улицу. Самые лучшие мысли приходили к нему во время ходьбы.

В девять часов он вошел в почтовое отделение и позвонил Дебуру, который не сообщил ему ничего нового. Не скрывая удовлетворения, Дебур сказал ему, что он уже в курсе связей Дженни с Льезаком и Билли.

– Во всяком случае, Боттомуорт был лишь платоническим влюбленным, – сказал он с уверенностью человека, посвященного в секреты богов.

Говард испытал слабое удовольствие, рассказав ему правду.

– У меня доказательства, что их отношения были совершенно иными, чем платонические.

Говард ничего не рассказал о своем инциденте прошлой ночью. Он сообщил ему, что собирается встретиться с одним из их лучших осведомителей в американской колонии, и они договорились вечером созвониться.

* * *

Корнелл жил в частном отеле в Нейи.

Слуга провел Говарда через огромный салон, меблированный и украшенный в роскошном и фривольном стиле рококо, и ввел его в кабинет Корнелла. День обещал был жарким. Тем не менее, войдя туда, Говард почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Комната, почти такая же большая, как салон, контрастировала с ним своей суровой пустотой. Это была сказочно дорогая пустота, которая давила на посетителя и была зрительно более тяжелой, чем золото. Пол, стены и потолок были облицованы белоснежным каррарским мрамором.

Письменный стол, кресла и стулья были высечены из того же мрамора. Ожидавший его человек нисколько не соответствовал описанию, данному Симоной. Во всяком случае, перед ним Корнелл не играл своей роли упавшего с неба человека. Его костлявая фигура с энергичными, властными жестами, обладала грубоватой элегантностью хищной птицы. Говард тотчас же заметил ясность и жесткость его глаз, похожих на чешуйки. Он нашел Корнелла беспокойным, даже в чем-то привлекательным. Его личность до такой степени идентифицировалась с окружавшим его мрамором, что с трудом можно было представить этого человека в роли осведомителя. Он действительно должен был совершить достаточно подозрительные поступки, чтобы по доброй воле пасть так низко.

– Я несколько раз встречал Сандерса, и всегда вместе со Шварцем, но я очень мало знаю его.

Его легкий южный акцент и надменная усмешка на губах, появившаяся, когда он заговорил о Гордоне, с предельным красноречием свидетельствовали о том, что если однажды и свершится полная интеграция Гордона, то это произойдет без его участия.

– Я видел его вечером в день преступления. Мы встретились у "Двух макак", а затем поужинали у Хейнса. Я припоминаю, что Дороти Мерфи была рассержена, так как он утром не встретился с ней. В качестве извинения он сказал, что обязан был встретиться с кем-то из его семьи, кто был в Париже проездом. Вы должны бы проверить, правда ли то, что он сказал.

– Бы думаете, что это он убийца?

– Это возможно. Хотя я не понимаю, почему бы он это сделал. Он ведь более или менее жил за ее счет.

– Возможно, из ревности.

– Она была очень красива и вокруг нее увивалось много мужчин. Однако она держала их на расстоянии. Это была очень сдержанная женщина, очень нежная... исключительно нежная, – добавил он.

– Никто не знал о ее неверности? – неожиданно спросил Говард.

– О ее неверности? – Брови на лице Корнелла, до того бесстрастном, взметнулись вверх.

– Она была любовницей Боттомуорта и Льезака. Возможно, он узнал об этом? Возможно, у нее были другие любовники?

– Я так же удивлен, как был бы удивлен сам Сандерс, если бы он узнал об этом, я совершенно в этом уверен... У вас действительно есть доказательства? Я никогда бы не подумал этого о ней.

Он неодобрительно покачал головой, затем на его лице появилась гримаса, в которой отразилась вся его пуританская непреклонность:

– Я вроде бы знал, что мы живем в эпоху распущенных нравов, и все-таки я шокирован, – сухо сказал он.

Он посмотрел на свои часы, и как бы говоря сам с собой, проворчал с угрюмой разочарованностью:

– Я считал ее другой...

* * *

– Патрон хочет тебя видеть, – сообщила ему Симона, как только он вернулся в свой кабинет.

– Джо быстро обернулся со своей жалобой, – сказал Говард, поправляя пиджак перед зеркалом и готовясь стоически встретить самую большую неприятность. – Однако я не вижу, кто другой мог бы выдать меня. Он один знал, где я находился.

– Он и я, – уточнила Симона дрожащим голосом предательницы из кинофильма.

– Ты не знала, что мы закончим вечер в "Цветущей вилке". Иначе говоря, успокойся, я стал бы подозревать тебя настолько же, как и его, – пошутил он.

– Я могла бы позвонить, когда пошла в туалет...

– Телефон находился рядом с баром, и я смотрел в том направлении, когда ждал тебя.

– Всегда внимателен в малейшей детали, не так ли?

– Я это делаю машинально, это стало моей профессиональной привычкой.

– Я вижу, два года отдыха не притупили твоих рефлексов.

– Случайно патрон не сказал тебе, почему он хотел меня видеть?

– Патрон никогда со мной не говорит. Он ограничивается тем, что отдает мне приказания. Знаешь ли, что я никогда не видела его? Я даже не знаю, на кого он похож.

– Физически на Спиро Агню, только на пятьдесят сантиметров пониже, а идеологически на любого начальника на действительной службе. Только начальники уходят, а он остается.

Говард спустился в полуподвал. Длинный коридор, где он должен был трижды показать специальный значок, вел к главному штабу патрона. Он вошел в просторный зал, освещенный неоновым светом. Стены зала были сплошь заставлены металлическими шкафами.

От однотонной белизны комнаты Корнелла он перешел теперь к компактной серости служебных помещений Великого Мастера разведки. "Оба эти человека похожи друг на друга, – подумал Говард. – Пуританская несгибаемость их принципов была совершенно иезуитской".

Четвертый цербер ввел его в кабинет. Патрон сидел к нему спиной и смотрел в окно, хотя снаружи не было ничего, кроме трех стен, окружавших малюсенький дворик. Комната тоже была очень маленькой, с металлическим столом, стулом, на котором он сидел в ноллевском кресле. На стенах висели фотографии с автографами умерших Фостера Даллеса и Эдгара Гувера, его духовного учителя.

– Что произошло вчера вечером?

Говард дал ему отчет, именно такой, какими и ценил их патрон, настолько же детальный, насколько и лаконичный.

– Вы совершили серьезную ошибку, отправившись скандалить в Джо О'Брайену и предварительно не посоветовавшись со мной. Он один из наших лучших информаторов и слишком полезен нам во всех отношениях, чтобы настраивать его против нас. Впрочем, я не понимаю, почему вы тратите время на это дело. Оно не представляет для нас никакого интереса. Пусть французская полиция сама распутывает его.

– Жертва и главный подозреваемый – выходцы из Америки, – сказал Говард.

– Ну и что же? Мы отдаем абсолютное предпочтение политическому и экономическому сектору.

– Французская полиция попросила меня воспользоваться нашими контактами в американской колонии.

– Вам достаточно им позвонить и пригласить их в свой кабинет. Нам дают кредиты не для того, чтобы бесплатно работать на французскую полицию, это чисто криминальное дело, подпадающее под их юрисдикцию... Не думаете ли вы, что это были убийцы той женщины, которые напали на вас вчера вечером?

– Я не вижу никого другого. Однако это же было детской игрой – убить меня вчера вечером... Я этого совершенно не ожидал! Или они были плохими стрелками, или у них была иная цель.

– Какая?

– Запугать меня... или вывести из игры. Если агента так хорошо выследили, что он не может и шага ступить, чтобы его не обстреляли из укрытия, то такой агент многого не стоит. Они должны быть очень хорошо информированы, чтобы так быстро узнать, что я занимался этим делом.

– Разумеется. Отныне ваша работа будет заключаться в том, чтобы найти того, кто вас предал, Рей. Мне будет жаль, если это кто-то из нашей службы. Жизнь и безопасность моих агентов гораздо важнее, чем эта женщина, которой, впрочем, уже занимается французская полиция.

– Оба дела, безусловно, тесно связаны.

– Но интересует нас лишь одно. Хорошенько запомните это, Рей. Оставьте это убийство и займитесь исключительно выявлением того, кто вас выдал. И не дай бог мне узнать, что вы нарушили мои указания... Вы можете идти.

– Вы разрешите мне вернуться к Джо О'Брайену? – спросил Говард.

– Вы действительно думаете, что это был он?

– Нет, – не колеблясь, ответил Говард. – Я только делаю вид, что это так.

Патрон засмеялся смехом, похожим на кашель, сухой и короткий. Когда он смеялся, это было равнозначно комплименту.

– Я разрешаю вам это, Рей. Я лично поговорю об этом с Джо.

Глава 8

В это же утро Дебур улетел в Нант. В аэропорту его ждала машина, предоставленная ему местной полицией. Он хотел видеть мадам Лефон, консьержку из резиденции Делакруа, которая проводила свой отпуск в Эскубларе, в трех километрах от Ля Боль, у одной из своих сестер.

Около десятка мальчишек в возрасте от пяти до двенадцати лет играли в садике перед домом. Как только он вошел в калитку, ребята сразу же прервали игру.

Дебур слышал, как они шептались между собой:

– Это полицейский.

Десять пар испуганных глаз смотрели на него. Дебур улыбнулся им, но, кажется, не сумел их успокоить. Они стояли неподвижно и смотрели на него недоверчиво и серьезно, как судьи.

Мадам Лафон, предупрежденная о его визите, ждала его около двери дома. Дебур направился к ней. Как только он повернулся к детям спиной, раздался общий вздох облегчения, тотчас же потонувший в шуме возобновившейся игры.

– Нас три сестры, и у всех троих были только мальчики, – объяснила она со стоической улыбкой, приглашая его войти в гостиную, ставшую общей спальней, где царил неописуемый беспорядок.

Они проложили себе путь, отодвигая раскладушки и перешагивая через одежду и игрушки, разбросанные по полу. Она освободила кресло, заваленное еще влажными майками, и предложила ему сесть.

– Невозможно навести порядок с этой оравой, – извинилась она. – Надо было бы убираться целый день, а ведь мы тоже имеем право немного отдохнуть, как вы думаете?

Дебур недолго сидел в кресле. Его брюки быстро стали влажными и прилипали к коже, и ему казалось, что он принимает сидячую ванну.

Мадам Лафон была женщиной тридцати лет, пухленькой и болтливой. Вскоре Дебур был уже в курсе секретной интимной жизни всех ее жильцов. Следуя советам, которые она охотно ему давала, он захотел опросить некоторых из них.

Напротив, о Дженни и Гордоне Дебур смог собрать лишь скудные и банальные сведения. Как считала мадам Лафон, они были спокойной парой и не ссорились. Правда, они вели, по ее мнению, слишком независимую жизнь, но это вовсе не шокировало ее, поскольку речь шла об американцах. Насколько она знала, Дженни никогда не принимала у себя мужчин в отсутствие Гордона. Она также никогда не замечала, что он пил.

– Однако я видела, что он всегда ходит прямо, не шатаясь, – воскликнула она, узнав об этом. – Знаете, он очень симпатичный. Он постоянно делает нам подарки!

Дебур уже смирился с тем, что уедет ни с чем и перед отъездом задал ей несколько вопросов о Мэнни.

Он был владельцем четырех квартир в здании: квартиры Гордона, господина Юссно, расположенной над ней, и двух квартир на пятом этаже – мадемуазель Аллар и супругов Риу. За исключением Гордона, все они были его служащими. Господин Юссно работал бухгалтером в его бюро на улице Ля Боети, как и мадемуазель Аллар, которая была его французской секретаршей, поскольку у него было их несколько, различных национальностей. Господин Риу был директором одного из его заводов, в Сюрене, где производились разные механизмы из пластмассы, даже машины и самолеты, как она слышала от господина Риу. Она редко видела Мэнни, но, видимо, он часто заходил в дом, потому что она несколько раз замечала ему машину в гараже.

– В каком гараже? – спросил Дебур, вдруг заинтересовавшись.

– В полуподвале. Там один гараж на весь дом. Господин Шварц купил его вместе с квартирами. Он находится на дороге Типолей, на боковой улице. Оттуда на лифте можно подняться прямо в квартиры, не проходя мимо моей каморки. Поэтому я почти никогда не вижу господина Шварца, когда он проходит в дом.

– Кто пользуется этим гаражом?

– Господин Юссно и господин Риу; у мадам Аллар и господина Сандерса нет машин.

Его подозрения в отношении Мэнни удвоились. Значит, кто-то мой войти и выйти из здания утром в день преступления, так, что его не заметила мадам Бертран.

Однако у Мэнни было солидное, неопровержимое алиби. Может быть, он нанял наемных убийц?

* * *

Дороти и Гордон разместились на террасе "Купола", в компании двух девиц: им, по всей видимости, было не более восемнадцати лет. Одна из них была маленькая, игривая, со вздернутым носиком и веснушками; другая – более высокая и красивая, а также более скромная, несмотря на свою микроюбку. Когда она села, юбка поднялась до трусиков, и, смутившись, она тщетно пыталась одернуть ее. И в итоге, отчаявшись, она сложила руки крест-накрест, чтобы спрятать нескромный треугольник из белого нейлона, который, подобно магниту, притягивал взоры мужчин больше, чем ее великолепные длинные ноги.

Чтобы расположить к себе девушек, Дороти предложила каждой жвачку. Затем, без лишних слов, она положила на стол свой магнитофон и начала задавать им вопросы. Гордон, смущенный нескромностью этих вопросов, рассеянно смотрел в сторону, делая вид, что не вслушивается в разговор.

Какая-то пара поднялась из-за столика сзади них. Мужчина сел на их место и тотчас углубился в чтение газеты "Монд". В глубине зала, за другим столиком, Гордон заметил одного из цыпленочков Дебура; он был очень толстый, и еще больше выделялся тем, что, не отрываясь, смотрел на него.

Через полчаса девицы ушли. Едва выйдя на улицу, они начали посмеиваться, а затем разразились громким смехом.

– Всегда после интервью оно начинает забавлять их, – сказала Дороти грустно и разочарованно. – Именно в этот момент они осознают те чудовищные вещи, о которых они говорили.

– Если я тебе больше не нужен, я поеду, – решил Гордон.

– Зачем? Нелюбезно оставлять меня совсем одну. Хочешь пойти в театр?

Под ее резким и агрессивным характером скрывалась чуткая, привязчивая натура. Она очень переживала за Гордона. Он был из тех мужчин, которые внутренне терзаются, не говоря об этом ни слова. И она знала, что лучшее лекарство от этого самоистязания – наполнение времени, насыщение его всякими пустяками, неважно чем, лишь бы перестать думать. И, главное, не следовало оставлять его одного.

– Я никуда не хочу идти, Дороти.

Он, не скрываясь, показал пальцем на полицейского.

– Ты знаешь, что меня подозревают в убийстве Дженни? И куда бы мы ни пошли, он всюду последует за нами.

– Тебе остается только укрыться в моей спальне... Туда он не сможет пойти за нами, иначе будет иметь дело со мной. Уверяю тебя, что умею ударить, куда нужно. Когда я была с Кэмроном, то постоянно участвовала в различных столкновениях. Он любил это и научил меня этой любви. К счастью! Потому, что с тех пор, как я живу одна, я должна драться еще больше.

Гордон не очень многое знал о жизни Дороти.

– Кэмрон? Как это?

– Бывший. Мой второй и последний муж.

– Вы разошлись?

– Нет, он умер от рака семь лет назад.

Она залпом выпила свой бурбон:

– Благодаря ему я стала журналисткой. Он писал для "Нью-Йорк Таймс". Он-то был серьезным журналистом, поборником справедливости, не таким, как я, коллекционирующая откровения шлюх.

– Я все-таки поеду, приму ванну и переоденусь, – уступил Гордон. – Я приеду за тобой в 7.30. Куда ты хочешь пойти?

– Посмотреть комедию, – не колеблясь, ответила Дороти.

– Почему ты снова не вышла замуж? – внезапно спросил ее Гордон.

Он хотел знать ее мнение, так как был уверен, что сам не сможет этого сделать.

– Ну, не так-то легко найти мужа. Мужчин – да. Это гораздо легче и проблем бывает меньше, особенно с моим характером!.. А в моем возрасте я не могу больше терять время. Когда какой-нибудь мужчина мне нравится, я больше не думаю о том, чтобы выйти за него замуж, но лишь о том, чтобы снять платье, – призналась она с легкомысленной откровенностью.

Она встретилась со взглядом Гордона. Внезапно она стала серьезной.

Они разъехались, каждый к себе домой.

Полицейский вскочил вслед за Гордоном. Мужчина рядом с их столиком сложил газету и поднялся. Он пошел к стоянке такси. Это был Говард Рей.

* * *

Дебур вернулся в Париж в конце рабочего дня. Прямо из Орли он отправился в резиденцию Делакруа.

Прежде, чем припарковаться, он объехал здание кругом, ища дверь гаража. Она была облицована глазурованной плиткой, как и остальной фасад, и сливалась с ним. Лишь покатый край тротуара позволил ему найти вход в гараж. Дверь открывалась с помощью электронного глазка. Он несколько раз просигналил фарами, но безуспешно. Видимо, код знали лишь те, кто пользовался гаражом. Он отказался от дальнейших попыток и отправился в квартиру Гордона.

Он провел там больше часа, тщательно осматривая каждую комнату. Посмотрев на потолок и вновь увидев украшающие его подвески, он вдруг подумал о заводе пластмассовых изделий Мэнни. Конечно же, это украшение было сделано там; у Гордона не было денег, чтобы покупать такую дорогую вещь.

Он спустился к мадам Бертран и попросил у нее ключ от квартиры господина Юссно. Побеспокоенная в то время, когда она смотрела телесериал, мадам Бертран поспешила вручить ему целую связку ключей, проворчав:

– Это ключ номер шесть.

Затем, повернувшись к нему спиной, она поспешила вновь усесться перед телевизором.

Украшение потолка квартиры Юссно было таким же, как в квартире Гордона. Дебур заметил мебель, завернутую в упаковочную бумагу: стол, несколько стульев, кресло и комод, присланные, конечно, антикваром. Он спросил себя, была ли простым совпадением эта доставка мебели утром в день преступления.

Покрытие пола квартиры составляли самоклеющиеся квадраты, и было очень просто отделить их. Он убрал несколько квадратов. В перекрытии были просверлены дырочки, выкрашенные внутри зеленой краской, и через них можно было видеть все, что происходило в квартире этажом ниже.

Дебур не помнил, какого цвета были глаза Мэнни, но в этот момент он поспорил бы, что они были зеленые. Он сказал себе, что только что обнаружил если не убийцу, то по крайней мере самого изворотливого любителя подглядывать за все время своей службы.

* * *

– Ну, и как прошло это путешествие в Ля Боль? – спросил его Рейналь, когда увидел, что он вновь появился в кабинете.

– На обратном пути я нашел очень хорошую дорогу. Теперь нам надо поторапливаться, – ответил Дебур весело, садясь на свое место. Он вытащил досье из ящиков стола и придвинул телефон к себе поближе.

Смысл его жестов не ускользнул от Рейналя, потому что он неожиданно помрачнел.

– Старик, уже почти шесть часов! Надеюсь, ты не рассчитываешь заставить меня работать сверхурочно. Я должен ужинать у тещи!

– В таком случае, ты не очень на меня рассердишься. Признайся, что я окажу тебе услугу, помешав пойти туда.

– Ты ведь говоришь это не серьезно, а? – сказал Рейналь плаксиво. – Она прекрасно готовит и на этот вечер обещала нам рагу из бобов с гусем, запеченных в глиняном горшочке.

– Это пища слишком тяжела для желудка! – сказал Дебур с непререкаемым простодушием.

Рейналь пошел в свой кабинет, бурча под нос то, что не осмелился сказать своему начальнику.

– Мне не звонили? – спросил Дебур.

– Нет, никто! – ответил Рейналь с мстительной усмешкой.

Упрямому молчанию Надин на сей раз не удалось омрачить настроение Дебура. Он, как никогда прежде, чувствовал себя прекрасно и улыбался улыбкой боксера, уверенного в своей победе. Он достиг того решающего момента в расследовании, когда оно возбуждало его сильнее, чем какая-либо женщина.

Как только у него появится немного времени, он без предупреждения явится к Надин, решил он. Он был полон такой веры в самого себя, что был уверен так же одержать победу и над ней. Разве какая-нибудь женщина могла устоять перед победителем!

Кто-то постучал в дверь, прерывая его мечты, и, не ожидая ответа, резко распахнул ее, как будто бы вышиб дверь, если бы она не открылась сразу.

Это был Леже, лицо которого стало багрово-синим.

– У твоего негритенка влиятельные друзья! – воскликнул он, задыхаясь от ярости. – Мне сейчас позвонили из префектуры и отчитали, как какого-нибудь мальчишку! По всей видимости, американское консульство подало жалобу. Ты был тогда со мной, Жерар, ты же видел, что я ему ничего не сделал, я даже волоса не тронул на голове этого мерзавца! И он, без убедительных доказательств, обвиняет меня в том, что я подверг его грубому допросу... унизительному, как он выразился! Если бы я, как и хотел, засадил его в тюрьму, у меня было бы столько доказательств, что хоть лопатой греби!

– Я тебя предупреждал, чтобы ты действовал осторожно, – выговаривал ему Дебур, не без труда принимая отеческий вид. – Однако влиятельные друзья не у него, а у его приятеля, господина Шварца.

– Еврей, это меня не удивляет!

– Чтобы утешить тебя, скажу, что именно его я хочу засадить в тюрьму! И уж у меня будут доказательства. А если он не расколется, рассчитывай на меня. Я быстренько направлю его к тебе. Ты можешь так допросить его, что он превратится в рагу, и его ты предложишь нашему другу Рейналю, который из-за него сегодня вечером не попробовал этого блюда.

– Я скорее сделаю из него фрикассе, если он попадется мне в руки, – мечтательно сказал Леже.

Он сообщнически подмигнул Дебуру:

– Надеюсь, ты сдержишь свое обещание?

Уходя, он тихо прикрыл за собой дверь.

– Что нового о Сандерсе? – спросил Дебур, как только Леже вышел из комнаты.

– Он вчера вернулся от Шварца к полуночи, – сказал ему Рейналь.

– Было около четырех часов вечера, когда он вышел от Боттомуорта. Я спрашиваю себя, что он мог делать в этот период времени. А сегодня?

– Он был весьма благоразумным и не попытался от нас скрыться. Он пошел повидаться с мадам Мерфи около 11 часов, они позавтракали в китайском ресторане на улице Сэн-Сюльпис. Затем они пошли во Французский союз за двумя американскими студентками, которых они привели в "Купол". Роллан должен с минуты на минуту позвонить мне, чтобы рассказать последние новости.

– Скажи ему, чтобы завтра утром он оставил Кайо следить за Сандерсом, а сам отправился на завод Шварца. Ты найдешь его адрес, это в Сюрене. Пусть он узнает, используют ли они известь, и если да, пусть он посмотрит в управлении, не получали ли они новой партии или не поставляли ли ее кому-нибудь в окрестностях в день преступления?.. Теперь другое: ты опросил грузчиков, которые приезжали к соседу Сандерса?

– Да.

– Консьержка сказала мне, что они уехали с большим ящиком. Ты не справлялся, куда они поехали потом?

– Я записал все, чем они занимались в этот день.

Рейналь порылся в своих папках и принес листок, аккуратно отпечатанный на машинке.

– Они уехали из Севра около полудня, чтобы явиться к господину Имберу, на улицу дю Шато в Нейи.

– Я бы хотел знать, что было в этом ящике, кто такой этот Имбер и чем он занимается. А также, откуда мебель, которую они доставили в Севр.

– Все это есть в моем отчете.

Кустистые брови Рейналя поднялись вверх, и стали видны его черные глаза, искрившиеся хитро и радостно.

– У меня для тебя хорошая новость... Известь была с завода Шварца.

* * *

Дебур с наслаждением вдохнул в себя дым от сигареты, максимально растягивая это самое волнующее мгновение. Как же он в такие минуты любил свою работу!

– Прежде всего, – решил он, спускаясь на землю, – позвони Гюйо в территориальную бригаду, чтобы попросить у него подкрепление. Мне нужны четверо парней. Пусть они будут там завтра утром в восемь часов.

– Четверо парней? Зачем?

– По одному для каждого грузчика, а четвертый для Шварца.

– Ты вызвал его на завтра после полудня. Ты не арестуешь его?

– Пока еще нет...

Дебур положил ладони на стол. Он был похож на кота, вытянувшего передние лапы и подстерегающего свою добычу.

– У него неопровержимое алиби. Надо прежде всего, чтобы у меня были другие доказательства... Я не такой, как Леже. Я рву плоды только тогда, когда они созревают.

* * *

Симона выпила глоток шампанского и поставила бокал на ночной столик.

– У меня нет сил допить его, – вздохнула она, улыбнувшись Говарду.

Она повернулась к нему, протянула руку к его груди и, закрыв глаза, попыталась приласкать его, но силы оставили ее; она уже спала, утомленная и пресыщенная.

Говард лежал, не двигаясь, и смотрел на нее с хитрым видом. Спустя десять минут, он осторожно снял с себя руку Симоны и выскользнул из кровати.

На цыпочках он дошел до ванной и быстро оделся; затем вернулся в спальню и надел пиджак. Из кармана он вынул ключ и стал крутить его в пальцах. Это была копия ключа от квартиры Симоны, оттиск которого ему удалось получить накануне вечером с помощью замазки.

Он взглянул на свои часы, потом на Симону. Снотворное, которое он налил в шампанское, гарантировало ему добрых четыре часа ангельского сна. У него достаточно времени на дорогу туда и обратно, а также на то, чтобы основательно обыскать ее квартиру до того времени, когда она проснется.

Он не стал заказывать внизу свою машину и покинул отель "Ритц" пешком. Отойдя подальше, он сел в такси.

* * *

– Господин Шварц ваш компаньон?

– Мы, собственно говоря, не компаньоны, однако пришли к выводу, что выиграем время и деньги, если совместно предпримем некоторые дела, а не будем совать друг другу палки в колеса...

Дебур приехал к Корнеллу из-за любопытства, но в основном, чтобы получить некоторые дополнительные сведения о Мэнни.

– Какого рода делами вы занимаетесь? – спросил он.

– Они довольно разнообразны: химические исследования угля, синтетических тканей, видеокассет. В настоящее время мы работаем над проектом строительства мотелей на аквитанском побережье.

– Как я слышал, господина Шварца не особенно любят в деловых кругах. Что вы об этом думаете?

– Французы хорошо воспитанные люди, очень вежливые. Грубые манеры Шварца должны, конечно же их раздражать.

– Но не вас?

– Нет, я американец и привык к таким людям, как он. Это выскочка, но довольно странный. Еврей, который постоянно ругает других евреев, деловой человек, который ненавидит других деловых людей. В общем, человек, который, кажется, испытывает к другим людям лишь презрение.

– И вы с ним ладите?

– Великолепно! Мы нисколько не доверяем друг другу, это некая форма откровенности. Это значительно экономит время... мы можем играть только в открытую. Вы, конечно, знаете нашу национальную поговорку: время – деньги. Более того, он меня зачаровывает, это на самом деле не деловой человек, а игрок. У него, бесспорно, есть чутье. По крайней мере, в делах он постоянно выигрывает.

– Почему это "по крайней мере"?

– Потому что я думаю, что это очень несчастный человек, один, без семьи...

Фотография на письменном столе Корнелла привлекла внимание Дебура. Это была женщина лет сорока, с золотистыми волосами. Она смутно напоминала ему Дженни, но Дженни была более молодая и красивая, и до своей смерти, она носила короткие и более темные волосы. Именно глаза, рот, манера делать макияж придавала им обеим вид женщин, вышедших из одного салона красоты.

– Это моя жена, – сказал Корнелл, когда увидел, что Дебур смотрит на фотографию.

– Вы женаты?

– Да. Однако с тех пор, как я веду дела в Европе, я много путешествую, а для нее слишком утомительно следовать за мной. Я как раз должен встретить ее на Корсике, как только Шварц и я начнем нашу операцию в Ландах. Мы ведем последние подрядные работы, но это уже, можно сказать, законченное дело.

– Какие, по вашему мнению, отношения поддерживали господин Шварц и мадам Сандерс?

– Я был шокирован, когда узнал, что Боттомуорт и де Льезак... ну...

– Как вы об этом узнали? – удивленно спросил Дебур.

– Но послушайте, вся американская колония говорит об этом!..

"То, что он считал известным лишь ему и Рею, было в действительности секретом Полишинеля", – подумал Дебур, весьма разочарованный.

– Ну, ведь ходят слухи, – вновь заговорил Корнелл. – Я бы не удивился, если бы узнал, что она и Шварц... Однако ничто в поведении мадам Сандерс не позволяло предположить такого поведения. Правда, она была удивительно сдержанной.

– А Шварц, он тоже был сдержанный?

– Он был с ней так нежен, что, зная Шварца... И теперь, когда я об этом думаю...

– Что?

– О, ничего особенного. Он всегда был к ней очень внимателен. Он часто делал ей подарки... Я помню, как однажды, когда мы были на одном очень важном деловом заседании, он неожиданно прервал его, чтобы позвонить в цветочный магазин и заказать для нее букет роз. Он вспомнил, что это был день ее рождения. Это вовсе не похоже на него – посылать женщине цветы или вспомнить о дне ее рождения. Тем более, что обычно он выказывал женщинам еще большее презрение, чем мужчинам. Я думаю, у него это идет с детства. Я знаю, что его мать была скорее легкомысленной женщиной и покинула его отца ради другого мужчины, когда Шварц был еще совсем маленьким. Более того, его отец умер, когда ему было лишь семнадцать лет. Эти события, конечно, оставили в нем глубокий след.

– Как ему удалось сколотить состояние?

– Вернувшись из Кореи, он стал работать торговым служащим в конторе по недвижимости. Спустя некоторое время он открыл собственное дело. Он воплощение того, что у нас называют "сам себя сделавший человек"... Порода людей, которая скоро исчезнет, – меланхолично вздохнул Корнелл. – Социализм, к которому идет наша страна, уничтожает эту породу.

– Социализм? – удивленно спросил Дебур. Он плохо представлял, как эта форма правления может утвердиться в США.

– Точно! – наставительно сказал Корнелл. – Экономика нашей страны все больше контролируется государством. Оно управляет всем, не оставляя места личной инициативе. Что же это, как не социализм? Сам Никсон позволил либералам манипулировать собой. Он слушает лишь их советы и проводит лишь их политику. Вы знаете, не надо верить его речам или речам Спиро Агню. Это чистая демагогия, годная лишь для успокоения людей, не разбирающихся в политике. На самом деле красные занимают основные командные посты в стране. У них даже есть генералы в Пентагоне.

Дебур подумал, что Корнелл тоже принадлежит к исчезающей породе людей.

– Кстати, – сказал Корнелл, – язамечаю, что вы не задаете мне ни одного вопроса о супругах Сандерс. Вы подозреваете Шварца?

– Мы, полицейские, в принципе подозреваем всех. Это обычная вещь, и она имеет значение лишь тогда, когда мы находим доказательства.

– Шварц? Нет, это немыслимо! Я уверен, что вы ошибаетесь, – почти возмущенно воскликнул Корнелл.

Мэнни приехал с опозданием в полчаса. Не дав себе труда извиниться, он самоуверенно развалился на стуле, предложенном ему Дебуром, с тем видом, с которым смотрел на все, с чем соприкасался, будь то люди или предметы.

Дебур прежде всего посмотрел ему в глаза: они были зелеными.

– Я тороплюсь и не могу терять время. Можно узнать, почему вы вызвали меня? – свысока спросил он Дебура, как будто перед ним был не инспектор полиции, а какая-то бумажка, служебная записка, оставленная на его письменном столе, которую он небрежно пробежал глазами, прежде чем разорвать и выбросить в урну.

После получения совершенно ошеломляющих доказательств, которых сегодня утром против него стало еще больше, Дебур уже не сомневался в его виновности. "К чему продолжать игру в прятки? – сказал он себе. – Сейчас он повергнет в прах этого хлыща".

– Я очень долго ждал вас, господин Шварц, и теперь вы уйдете только тогда, когда я вам разрешу, – сказал он с ледяной улыбкой.

Мэнни вытащил для себя сигару из коробки и зажег ее.

– Я предупредил своего адвоката. Если в течение получаса я ему не позвоню, он заставит вмешаться посольство, – ответил он, выпустив ему в лицо облако дыма.

Дебуру с трудом удалось сдержать себя.

– Неужто ваша совесть чиста? – раздраженно и иронично спросил он.

– Когда я имею дело с полицией, то предпочитаю иметь в запасе что-то другое, кроме одной моей совести, – уточнил Мэнни подчеркнуто дерзко.

– Почему вы отрицали тот факт, что доставили Сандерса домой и заходили в его квартиру? – спросил Дебур, открыто бросаясь в атаку. – Я нашел на лестнице такую же сигару, какую вы сейчас курите.

– Не удивительно, что девяносто процентов преступлений остаются безнаказанными, когда полиция тратит время на то, чтобы находить окурки вместо преступников, – усмехнулся Мэнни. – Сандерс был пьян, он даже упал на лестнице, прежде чем я успел его поддержать.

– И в таком состоянии вы позволили ему одному войти в квартиру?

– Да, я не хотел будить его жену.

– Значит, вы солгали лишь из дружеских чувств, чтобы прикрыть Сандерса?

– Я не хотел, чтобы вы думали, что он мог совершить это преступление в состоянии опьянения.

– Откуда такая привязанность к Сандерсу? Почему вы содержите его на протяжении многих лет?

– Сандерс рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою. Я многое повидал за свои сорока два года, и за всю жизнь это был единственный бескорыстный поступок. Я был не только свидетелем этого поступка, но и его прямым объектом.

– И во имя этой дружбы к Сандерсу вы просверлили дырочки в потолке его квартиры? Возможно, для того, чтобы наблюдать за мадам Сандерс?

– Что это вы тут рассказываете?.. Вы бредите!

– Для чего же еще вы поместили это украшение на потолке?

– Это были остатки от заказа, который мы делали для компании "Пан Америкэн", и мне показалось забавным поместить их в моих квартирах.

– Я ничуть не сомневаюсь, что для вас это было весьма забавно, господин Шварц!

– Я совершенно не в курсе того, каким образом мой декоратор подвесил эти украшения, да это и неважно. Вы полицейский или театральный бутафор? Окурки, дырочки! Вы тратите время на пустяки! – закричал Мэнни, не теряя вида превосходства.

– Прекрасно! – воскликнул Дебур. – И я настаиваю на этом! Вы также не в курсе четырех бочонков негашеной извести, которую вы выдали Резиденции Делакруа как раз в утро преступления?

– Я не попадусь на ваш крючок, это подделка! Какая известь, откуда?

– С вашего завода пластмасс.

– Вы первый говорите мне, что там используют известь. Знаете, я занимаюсь лишь финансовой частью.

– Вы используете известь для производства кальция-карбида, из которого извлекают ацетилен. А он необходим вам для исследования пластических веществ.

– Вы информированы лучше, чем я.

– Кроме того, ваш кладовщик утверждает, что вы позвонили ему утром в восемь тридцать и сообщили, что легкий грузовой автомобиль приедет за этой известью, которая необходима для работ в одной из ваших квартир.

– Я никогда не встаю раньше десяти часов, – невозмутимо пояснил Мэнни.

– Бесполезно отрицать, он узнал вас по акценту, а ему невозможно подражать.

– Я тоже так думал, но вынужден разочароваться.

– Вы, конечно, будете утверждать, что кто-то другой старается вовлечь вас в это дело, не так ли? Разумеется, один из ваших врагов?

– Во всяком случае, это первая разумная вещь, которую я от вас слышу. У меня много врагов, это правда.

– И они тоже знают код, открывающий дверь гаража резиденции Делакруа? Ведь только так можно войти в здание незаметно для консьержки.

– Любой мог бы узнать этот код, если хотел им воспользоваться.

– Вы также не знаете Макса Имбера?

– Совершенно не знаю. Кто это?

– Бродяга с несколькими судимостями, бывший телохранитель братьев Даниели, двух известных гангстеров, который с момента преступления исчез, не оставив адреса... Профессиональный убийца, которого мы вскоре поймаем, чтобы устроить ему очную ставку с вами... Что было в ящике, который вы отправили к нему домой утром в день преступления?

– Ящик, который я?..

– Да, большой ящик, который взяли у вас вместе с мебелью. Ее вы сначала отправили к господину Юссно! Разумеется, еще одно совпадение! А может быть, это было сделано для того, чтобы отвлечь внимание консьержки?

– Я подарил господину Юссно кое-какую старую мебель и попросил своего экспедитора заехать за ней, когда он поедет в район Севра. И от вас я узнаю, что он приехал за ней утром дня преступления... Впрочем, мебель находилась в подвале и грузчики должны были иметь дело с консьержкой... он ничего мне об этом не говорил.

– А ящик?

– У меня не было никакого ящика для отправки! Очевидно, кто-то хочет скомпрометировать меня участием в этом преступлении... И я вижу, что делает он это очень ловко! Однако я узнаю, кто это, и... разумеется, раньше вас.

– Мы его уже знаем... Это вы, господин Шварц.

– Вы заговариваетесь. Эта оплошность может стоить вам места!

– Напрасно вы бравируете. Даже ваши влиятельные друзья ничего не смогут для вас сделать... В отличие от инспектора Леже у меня есть доказательства!

– Вам не хватает одного самого важного. У меня бесспорное алиби на время преступления.

– Как только я найду Имбера, ваше алиби вам больше не понадобится, так же, как и ваши влиятельные друзья. Почему вы так часто бываете в этом здании? Почему вы всегда избегаете встречаться с консьержкой?

– Я не должен отчитываться в своих поступках перед консьержкой!

– Все ваши квартиры заняты! Куда вы ходите? Я скажу вам: к господину Юссно, вашему служащему, в его рабочее время, когда вы хорошо знаете, что не рискуете встретить его и можете спокойно подглядывать за тем, что происходит в квартире мадам Сандерс. Какие у вас с ней были отношения?

– Она была женой моего лучшего друга, и я испытывал к ней тоже чувство дружбы.

– Вы были недавно или прежде любовником Дженни Сандерс! – выкрикнул Дебур на одном дыхании. – Или, возможно, она вас просто-напросто отвергла? Поскольку вы страдаете манией величия, то не могли перенести ее отказа в том, что она легко соглашалась дать Боттомуорту или де Льезаку. Должно быть, вы видели их у нее, из своей обсерватории следили за их забавами...

– Боттомуорт!

Мэнни громко расхохотался:

– Билли, любовник Дженни? Еще чего? Я не представляю Билли, который не может предложить ничего другого, кроме своего зада, даже дамам!

Дебур вынул из стола фотографии, которые накануне прислал ему Рей, и протянул их Мэнни. Он посмотрел на них, его лицо исказилось гримасой злобного изумления.

Дебур довольно улыбнулся. Наконец-то ему удалось поколебать эту неприступную крепость.

Мэнни закрыл глаза и отдал фотографии Дебуру.

– Я никогда не был любовником Дженни, – пробормотал он.

Дебур пододвинул к нему телефон:

– Вы можете позвонить своему адвокату.

Мэнни вновь обрел самоуверенность.

– Еще не прошло и получаса, – сказал он, отодвигая аппарат.

Дебур посмотрел на часы:

– Не хватает лишь пяти минут. И тогда вы уже будете под замком, господин Шварц.

Рейналь, который скромно держался в углу, стенографируя текст их беседы, поднялся и жестом пригласил Мэнни за собой.

– А между тем настоящий убийца, должно быть, смеется над вашей тупостью, – выкрикнул Мэнни, обращаясь к Дебуру. – Но даже сидя за решеткой, мне удастся поймать его и выгнать вас отсюда.

Дебур смотрел ему вслед, испытывая чувство, близкое к отвращению. Он видел в Мэнни лишь чудовище. Для него было уже недостаточным доказать его виновность. Высокомерие и надменность, которые сохранял Мэнни, несмотря на совершенное преступление, наполняло его злобой и бешенством.

Он снял телефонную трубку:

– Леже, все в порядке, он уже твой, этот малый... Я приду через пять минут, чтобы ввести тебя в курс дела.

Положив трубку, Дебур почувствовал облегчение. Добывать признания было делом, которое он полностью доверял Леже.

Он направился к раковине, чтобы умыться и причесаться. Он зайдет к Леже, а потом сразу же улизнет в Париж. Он будет там как раз вовремя, чтобы встретить Надин после работы.

С письмом в руке вновь появился Рейналь.

– Все в порядке? Ты засадил его в камеру, этого мерзавца? – спросил его Дебур, щеткой смахивая пыль с пиджака.

– Да...

– Что еще он тебе сказал?

– Я не решаюсь повторить это.

Дебур пожал плечами.

– Надеюсь, ты не ошибся со Шварцем. Только что пришло письмо от одной страховой компании из Цюриха. Мадам Сандерс застраховала свою жизнь на двести тысяч долларов на имя своего мужа, всего лишь за месяц до смерти.

– Возможно, Сандерс замешан в этом деле, но Шварц тоже, так что успокойся. На что хочешь поспорить? – решительно предложил Дебур.

Рейналь немного подумал:

– Я предпочитаю лотерею или тьерсе[13]. У меня будет больше шансов что-нибудь выиграть, чем с тобой.

За те пять лет, что он работал с Дебуром, он не помнил, чтобы тот когда-нибудь ошибался в своих прогнозах.

Глава 9

Дороти, пошатываясь, вошла в спальню. Гордон последовал за ней, закрыл дверь и прислонился к стене.

– Здесь настоящая парилка!

Она пошла открыть окно.

– Я по горло сыта этим проклятым следствием, – выругалась она. – К счастью, мне осталось провести здесь только три или четыре дня, и все будет кончено... Как французские мужики занимаются любовью? Плохо, как все!

Дороти беспричинно рассмеялась, как и говорила часто бессмысленно. Затем она испытующе посмотрела на Гордона, без труда угадывая его мысли, и подошла к нему.

Отдаленный рокот грома предвещал грозу. Когда она прошла под плафоном, все ее побрякушки засверкали под лучом света. Ослепленный, Гордон подумал, что это была молния, приближавшаяся к нему после грома.

Она положила руку ему на плечо, а другой сняла туфли, касаясь его лица своей рыжей шевелюрой.

Они оба были более или менее пьяными. Гордон снова выпил и много. Однако, как обычно, это было заметно лишь по его затуманенным глазам, которые из карих стали матово-серыми. Дороти же выпивка делала еще более экспансивной. Это была женщина крайностей, даже в своих приступах нежности, которую она больше не скрывала от Гордона. А он сердился на нее за это, потому что мужчина в трауре всегда кастрат.

Он поднялся к ней совсем с другой целью. Алкоголь никогда не путал его мысли, даже если весьма часто они ускользали из его памяти. У Гордона в голове были две навязчивые идеи, которые не мог бы в этот момент заглушить никакой наркотик.

– Дороти... могла бы ты дать мне взаймы триста долларов, – наконец с трудом выдавил он. – Меня бы устроило, если бы ты могла дать их мне в аккредитивах... Извини, что я прошу их у тебя вот так, ни с того, ни с сего, но...

Он предпочитал не прибегать лишний раз в помощи Мэнни. А Дороти была единственным человеком в мире, у которого он мог взять в долг.

Она вынула из сумочки чековую книжку и протянула ему несколько чеков со снисходительным видом.

– Я дам тебе остальное через несколько дней, во всяком случае, до моего отъезда... Я уезжаю через неделю, ты знаешь? – прошептала она слегка охрипшим голосом. – Может быть, даже раньше...

– Спасибо. Посмотри, нет ли у тебя где-нибудь конверта? – сказал он, отворачиваясь, чтобы избежать испытующего взгляда Дороти.

– Посмотри на столе... если это для того, чтобы написать мне письмо, предупреждаю, что в это время я предпочитаю получать устные послания...

Гордон положил чеки в конверт, который сунул в карман с благодарной улыбкой.

Теперь он хотел бы уйти. Он подумал о полицейском, который ждал его на улице, затем о Дороти, казалось, весьма хотевшей, чтобы он остался.

Как будто угадав его мысли, она открыла стенной шкаф и вынула оттуда бутылку коньяка и два бокала.

– Позволь мне все же налить тебе "на посошок"...

Она подала ему бокал, держа в другой руке бутылку.

Гордон выпил его залпом, и она поспешила вновь наполнить его бокал. Она оставила бутылку на маленьком столике, на расстоянии его руки, и уселась в кресло рядом с ним.

– Садись!

Это был приказ, но такой мягкий, что нельзя было ему не повиноваться.

– Гордость – это ваша болезнь, врожденный порок у вас, у мужчин, – сказала она, глядя на него так, будто хотела растерзать его.

Ей хотелось его растормошить, даже нагрубить. Этот род стыдливости, который мешал Гордону обременять других людей своими страданиями, она считала анахронизмом.

– Если бы вы немного больше говорили о своих проблемах, то их бы стало в мире меньше, поверь мне... Для тебя не очень хорошо оставаться сейчас одному, бэби... Это ни для кого не хорошо... и для меня тоже, – сказала она с обезоруживающей откровенностью.

Ее нельзя было бы назвать красивой. Однако от ее большого тела исходило какое-то языческое очарование. Она проявляла в своей любви к мужчинам столь необыкновенно крепкое здоровье, что ему было трудно противиться.

На лице Гордона появилась улыбка, равнозначная отказу. Он хотел бы сказать ей: "Не в этот вечер, Дороти, в другой раз, но только не в этот вечер..." Однако так скорее должны были говорить женщины. Мужчины же...

Он мог выбирать между полицейским, ждавшим его на улице, и Дороти, которая ждала его на расстоянии вытянутых рук. И ему достаточно только было протянуть их... Тогда ему не надо будет закрывать глаза, потому что, когда он закрывал их, то видел лишь изувеченное лицо Дженни вместо лица Дороти.

Дороти бросилась к нему, по-матерински крепко взяла за руку, чтобы он не ушел.

– Жизнь продолжается, бэби...

Гордон, опьяненный, изумленный, вдруг осознал, что беспокойно ласкает ее тело.

Она уже расстегивала платье, и ее драгоценности быстро раскачивались. И вот, оставив на себе только эти драгоценности, она повернулась к нему, большая и великолепная. Затем, сжавшись, как бы желая стать маленькой девочкой, эта крупная женщина прильнула к его груди.

* * *

Надин прижималась к Дебуру, вонзив ему в спину длинные ногти. Постанывая, она извивалась всем телом, как будто хотела, подобно перчатке, обнять его целиком.

Внезапно, в подобии спазма, вызвавшего у него скорее гримасу отчаяния, чем удовольствия, он опустился на нее, напряженный и задыхающийся.

Надин принялась яростно трясти его, истерически вскрикивая, и, обхватив его поясницу ногами, упорно старалась вновь привести в движение это инертное тело, чтобы вырвать у него то, подобное обмороку состояние, которого она теперь была лишена.

Дебур старался успокоить ее, лаская так, как ласкают ребенка, когда хотят его убаюкать. Однако она ждала от него совсем другого. Как только она смогла перевести дыхание, она грубо оттолкнула его, сопровождая этот жест взглядом, в котором смешались злоба и презрение. Затем она закурила сигарету и, не говоря ни слова, повернулась к нему спиной.

* * *

Дороти спала. Гордон поднялся и тихо оделся. Затем вынул из кармана конверт с деньгами, который она ему дала, и написал на нем имя и адрес.

Гроза разразилась как раз в тот момент, когда он вышел на улицу. Ливень шел так сильно, что он почти ничего не видел перед собой. Улица была пустынна, но вскоре он услышал за собой шум шагов. Его одежда промокла, но он с удовольствием подумал, что полицейский, шедший за ним следом, был вынужден терпеть такое же неудобство.

В нескольких метрах впереди он заметил почтовый ящик. Проходя мимо, он не останавливаясь, опустил конверт в прорезь ящика.

Пройдя еще пятьдесят метров, он спрятался под навесом магазинчика и посмотрел в сторону полицейского. Тот прошел мимо почтового ящика, перешел улицу, чтобы избежать встречи с Гордоном, прошел еще немного и скрылся за поворотом улицы.

Гордон с облегчением вздохнул и решил подождать, пока гроза не пройдет. Он рассеянно смотрел на витрину магазинчика. Там продавались пустые раковины, высушенные морские цветы, морские звезды, панцири черепах.

Он вспомнил о Дженни, собиравшей морские звезды в Бель-Иле, танцуя на пляже, затем о Дороти, не испытывая чувства вины.

Гроза прошла так же внезапно, как и началась. От нее остались лишь сверкающие лужицы на мостовой и бодрящее ощущение свежести.

Гордон подозвал такси и назвал адрес Мэнни. Когда такси стояло у третьего светофора, Гордон заметил в зеркальце полицейскую машину ДС, которая неизменно следовала за ним.

* * *

Говард вынул из кармана связку ключей и несколько отмычек разного формата. Он испробовал разные отмычки, вставляя их в замочную скважину, пока не нашел подходящую. Спустя несколько секунд, он услышал знакомый щелчок. Он осторожно повернул отмычку и открыл ящик для писем. Вскоре он нашел письмо Гордона. Он записал адрес и вновь положил письмо в ящик, закрыл его и удалился.

К этому способу он прибегал не очень часто. Снисходительный к самому себе, как и к другим, он считал это шалостью, слишком безобидной, чтобы заботиться о щепетильности. Этическое чувство Говарда больше считалось с реальностью, чем с принципами.

* * *

Кайо посмотрел на часы. Было три часа утра. Оставалось ждать еще час, а потом его сменит Канутти. После грозы ночь снова стала душной, и хотя он опустил в машине все стекла, у него было ощущение, словно он находится в воскресной сауне.

Сорока пяти лет, похожий на растолстевшего буржуа, он был противоположностью молодому Канутти, в паре с которым часто работал. Несмотря на врожденную склонность к полноте, на неторопливые движения, Кайо был беспокойным человеком, так же торопившимся приехать на место, как и уехать оттуда. Канутти же, напротив, как всякий уважающий себя южанин, был беспечен: скорее по убеждению, чем по темпераменту. Оба они чистосердечно ненавидели друг друга.

Кайо сел на другое сиденье, вытянув короткие ножки. Оттуда, полулежа, он видел окна квартиры Мэнни. Гордон, должно быть, по возвращении лег спать, так как уже час, как не видно было никакого света.

"Вот к чему свелась моя работа, – снова подумал он. – В течение двадцати лет вот так ждать в одиночку, из кожи лезть, чтобы вести слежки, большая часть из которых ничем не кончалась".

Он вытащил из пачки сигарету "голуаз", но в зажигалке кончился газ и он не смог ее закурить. Он стал ругаться, когда заметил в зеркальце машины спортивный "фиат", тихо подъехавший и остановившийся сзади его машины. Инстинктивно он поднес руку поближе к пистолету.

Молодая пара вышла из машины. Обнявшись за талию, они подбежали к кустам, за которыми и скрылись. При свете луны он заметил золотистые волосы женщины. Разумеется, они его не видели. Огни его машины были потушены, и они подумали, что она просто стоит на стоянке.

Кайо, учитывая его полноту, вылез из машины с гибкостью танцовщицы и, не закрывая дверцу, чтобы не шуметь, направился к парочке. Прячась за деревьями, он передвигался с осторожностью индейца племени сиу. Он хотел вдоволь насмотреться на них, прежде чем грубо прервать их любовные забавы.

Ночь была светлой. Не интересуясь мужчиной, он сосредоточил свое внимание на женщине. Однако, к его разочарованию, парочка ограничивалась лишь целомудренными и почти неподвижными объятиями, не заходя в своих ласках дальше.

Вдруг женщина встала, приподняла короткую юбку и сняла трусы. Кайо чуть не задохнулся от удивления. Он был уверен, что заметил странную выпуклость в том месте, где у женщин этого не должно быть.

– Эй, вы, чудики! – закричал он, обманутый в своих ожиданиях, что удвоило его гнев. – Идите-ка сюда, этакие...

Он не смог закончить фразы. Железная рука вдруг зажала ему рот, и тяжелый удар дубинки обрушился на его голову. Он покачнулся, пытаясь добраться до пистолета, но новый удар, еще более сильный, обрушился на него и он рухнул, потеряв сознание.

* * *

Молодой человек, похожий на Гордона, бежал по улице Норт Лоуренса. Это не было, собственно говоря, гетто, так как оно пересекалось с белыми кварталами, но оно было таким же убогим, как и настоящее, образованное соседними трущобами.

Улицы были немощеные. Молодой человек, который был босым, прыгал через булыжники, и острые камни, убегая от полицейских.

Молодой человек бежал по направлению к другому кварталу, Ист-Боттомс: Здесь родился Гордон. Он узнал его, когда подбежал поближе, по улице, спускающейся под уклон к Канзас Ривер, где он обычно купался и куда теперь хотел нырнуть, чтобы ускользнуть от полицейских.

Баржи медленно плыли по реке, увозя груды горящих отходов. Эти плавучие мусоросжигательные печи почти не оставляли места для плавания. Сама вода, стоячая и грязная, была похожа на известь. В ужасе он отступил назад. На поверхность реки всплывали трупы, изуродованные трупы женщин, которые все были похожи на Дженни.

Молодой человек, отвернувшись от руки, стал смотреть в сторону полицейских. Он первый бросился к ним навстречу.

Кунг тихо потряс Гордона. Тот вскрикнул, цепляясь за свой сон. Это был кошмар, но он не хотел забывать его, когда откроет глаза.

Он осторожно высунул голову из-под простыни, испытывая облегчение от того, что находится во Франции. В его стране, как говорил Болдуин, чернокожий мог только опускать глаза или поднимать их к небу. В Париже Гордон мог позволить себе крамольную роскошь улыбнуться вьетнамцу.

– Вас звонили, – сказал ему Кунг.

– Кто?

– Не знаю.

На Кунге была пижама, слишком широкая для его хрупкого тела. Ее, конечно, подарил ему Мэнни, как и он дарил своей консьержке те пижамы, которыми сам больше не пользовался.

– Который час?

– Тли чаца и ветвелть.

Жалюзи окна были закрыты.

– Дня?

Кунг улыбнулся, обнажив свои длинные зубы, затем тоненько рассмеялся.

– Увы, нет! Утра, мсье.

– Где Мэнни?

– Мсье нет дома... Я не знаю, куда он пойти. Он мне ничего не сказал.

Гордон схватил трубку, которую ему протягивал Кунг.

– Алло?..

– Господин Гордон Сандерс?

Это был грубый и хриплый голос, с акцентом, возможно, бельгийским или швейцарским:

– Я хочу сообщить вам что-то важное, что касается убийства вашей жены. Приезжайте ко мне сейчас же: 35, улица Грегуар-де-Тур, третий этаж, первая дверь направо от лифта. Стучать не надо, дверь открыта. Я жду вас, поспешите!

Мужчина еще раз повторил адрес. Гордон услышал щелчок в трубке, прежде чем успел задать какой-нибудь вопрос.

Дрожа, он бросился к окну, чтобы посмотреть сквозь жалюзи. Поблизости не было видно никаких полицейских. Он подумал, что на этот раз ему нечего было скрывать.

Он оделся на скорую руку и, даже не причесавшись, выскочил на улицу.

Едва он вышел, как телефон зазвонил вновь. Кунг поднял трубку.

Женский голос попросил Мэнни.

– Мсье нет дома, – ответил Кунг. На том конце провода тут же положили трубку, не потребовав других объяснений.

* * *

Гордон хорошо знал эту улицу. Он жил совсем рядом, в гостинице на улице Сены, когда только приехал в Париж.

Он влетел в подъезд дома тридцать пять на улице Грегуар-де-Тур, и, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал по лестнице.

Оказавшись на третьем этаже, он остановился перевести дух, прежде чей войти в квартиру. Однако нетерпение не позволило ему ждать дольше и, еще запыхавшись, он толкнул дверь. Внутри было совершенно темно.

– Есть здесь кто-нибудь? – спросил он сдавленным голо – сом, предчувствуя, что попал в ловушку.

Никто не ответил.

Гордон зажег спичку и наощупь нашел выключатель. Внезапно совсем рядом он услышал чье-то дыхание. Он почувствовал тошнотворный запах дешевого одеколона, повернулся на каблуках и ринулся на тень, стоявшую за его спиной. Это был мужчина, более высокий, чем он, и массивный. Удивленный, он покачнулся и выругался. Гордон нашел его горло, обхватил его локтем и сдавил, чтобы тот упал.

Однако его противник был сильнее и приподнял его над полом. Гордон сильнее сжал его шею, но тому удалось отбросить его к стене. Затем он схватил его за пиджак, притянул к себе и снова отбросил.

Гордону показалось, что у него ломаются ребра. Он протянул руки, пытаясь попасть пальцами в глаза своего противника, но тот, будто угадав его намерения, наклонился и ударил Гордона головой в грудь.

Сильнейший удар заставил Гордона упасть на колени, и ребро ладони резко опустилось на его сонную артерию. Он растянулся на полу и потерял сознание.

* * *

Надин, как бы позабыв о своей досаде, повернулась к Дебуру и погладила его с вкрадчивой нежностью.

Он боялся этого момента. Однако Надин возбуждала его. Даже слишком. Возможно, потому ему и не удалось взять верх над ее телом, умерить ее поспешность.

К счастью, послышался звонок телефона.

– Дебур? Говорит Кайо. Меня только что оглушили. Как раз перед домом Шварца, сорок минут назад. Все это проделали двое педиков с третьим мошенником, который сзади ударил меня дубинкой.

– Сейчас еду!

Дебур положил трубку и поспешно оделся, испытывая облегчение от этого предлога, позволявшего ему уйти.

Преодолевая неловкость, он подошел к Надин:

– Мне надо уехать...

– Ты всегда спешишь, – бросила она ему зло и саркастически.

Слишком униженный, чтобы реагировать на это замечание, он сделал вид, что не понял, и пробормотал:

– Когда я тебя увижу?

– Я позвоню тебе, – ответила она таким тоном, каким говорят: вам напишут.

Он понял.

Надин даже не стала ждать, когда он уйдет. Усталым жестом она сняла свои светлые волосы. Дебур, хотя и был полицейским, никогда не замечал, что она носила парик. Ее настоящие волосы были темно-каштанового цвета, очень короткие.

Дебур некоторое время задумчиво смотрел на нее, но она быстро погасила свет и забралась под простыню.

* * *

Дебур, за которым шел Кайо, позвонил в дверь квартиры Мэнни.

Кунг открыл им, двигаясь, как сомнамбула, моргая глазами. Похоже, все сговорились не давать ему спать этой ночью.

– Господин Сандерс? Какая у него комната?

Они прошли туда, куда машинально указывал палец Кунга.

Когда они убедились, что Гордона там не было, Кунг, только начинавший приходить в себя, объяснил им, что Гордону позвонили, после чего он быстро ушел.

– Когда это было?

– Плимелно в тли чаца с половиной утра...

Дебур посмотрел на свои часы, Было без десяти пять.

– Вы знаете, куда он пошел?

Кунг огорченно пожал плечами...

– Апсалютно нет, мсье...

Кайо бросился к телефону и стал рыться в бумагах, находившихся на ночном столике Гордона.

Он потряс блокнотом:

– Возможно, буквы отпечатались на нижнем листке!

Дебур оторвал первый листок блокнота и поднес его к свету.

– Восемьдесят пять?.. Пятьдесят пять?.. Запись не очень четкая... Она кончается на "тур"...

– Улица Фантэн-Латур? – наугад сказал Кайо.

И вдруг Дебур вспомнил:

– Улица Грегуар-де-Тур, там живет Льезак!

* * *

Гордон медленно приходил в сознание. Тупая боль пульсировала в глазах. Он с силой потер их руками. Головокружение усилилось. Кошмарные образы проносились в его голове: враждебные лица Дженни, Дороти, Мэнни, кривляясь, теснились вокруг него в адском танце; в сторонке сидел Билли и что-то записывал с радостным видом.

Гордон встал на колени, потряс головой. Он находился в кокетливой студии холостяка, где, в полном порядке, повсюду виднелись стопки книг. Комната была освещена.

Гордон вздрогнул, ужаснувшись. Он подумал, что разум покидает его. В нескольких шагах от него на полу лежал мужчина с лицом, залитым кровью.

Гордон на четвереньках подвинулся ближе и увидел Кристиана де Льезака. Пуля попала ему прямо в переносицу, убив наповал. Рядом с телом лежал небольшой пистолет, "лилипут". Гордон сразу же узнал его: это был его пистолет.

Холодная ярость душила его. Убийца или убийцы Дженни заманили его в западню. Но кто? И почему они уничтожили Льезака?

Его обвинят в этом преступлении и заодно в убийстве Дженни. Он не должен здесь оставаться, не должен глупо попасть в руки полиции, – решил он. Он убежит, будет искать преступников. Во всяком случае, он подумает, прежде чем принять решение.

Он лихорадочно осмотрел комнату, но безуспешно. Они умело все подстроили и не собирались совершать оплошность и оставлять следы.

Гордон подобрал свой пистолет и поспешил уйти.

Он был на втором этаже, когда услышал шум: открывалась входная дверь.

– Это на третьем этаже, – крикнул знакомый голос, который Гордон легко узнал.

"Они все хорошо продумали, эти мерзавцы! – подумал он. – Они даже предупредили Дебура!"

Окно лестничной клетки выходило на улицу. Он попытался открыть его, но шпингалет заело. Не колеблясь, он разбежался и ударом плеча разбил стекло.

В прыжке он попытался распрямиться, чтобы упасть на ноги. Однако его усилия были напрасны, и он упал на мостовую боком.

Мгновение он лежал неподвижно, думая, не сломал ли он бедро. Нет, он ничего не сломал. Он приказал себе подняться.

Он мог передвигаться, но лишь медленно, прихрамывая. Ушибленное бедро болело. Полицейские, крича, уже выбежали из дома.

Гордон, сделав отчаянное усилие, побежал. Постепенно он ускорял бег. Он сказал себе, что ему надо бежать еще быстрее, и тут же перестал хромать. Он лишь на пятьдесят метров был впереди полицейских.

Глава 10

Гордон во весь опор пересек бульвар Сэн-Жермэн, чуть не столкнувшись с машиной, ехавшей со скоростью более восьмидесяти километров в час. Была половина шестого утра, время, когда автомобилисты имеют тенденцию принимать еще пустые улицы за скоростные магистрали. Таким образом, он выиграл еще несколько метров у Дебура и Кайо, которые, более осторожные, остановились, чтобы осмотреться, прежде чем перейти дорогу.

Уже было светло. Через сто метров Гордон выбежал на улицу Четырех ветров. Несколько ранних прохожих, еще не совсем проснувшихся, обернулись на него, встревоженные криками Кайо. Дебуру же, казалось, претило такое публичное преследование. Однако никто не рискнул попытаться остановить Гордона. Большинство прохожих застывали на месте, открыв рот, не понимая, что происходит, или делая вид, что не понимают. Гордон мог быть вооружен, а убегающий человек всегда опасен.

Добежав до перекрестка Одеон, Гордон повернул направо. Силы покидали его. Он чувствовал, как горит ушибленное бедро, а легкие, казалось, готовы были разорваться. По звуку погони ему показалось, что полицейские приближались. Когда он очутился перед Французским театром, то побежал по улице Расина. Дебур и Кайо увидели, как он на углу улицы Месье-ле-Прэнс повернул налево. Когда они туда добрались, Гордон улетучился.

– Он, должно быть, вошел в какое-нибудь здание. Надо окружить этот квартал, – крикнул Кайо, едва переводя дух.

– Брось! Он уже однажды проделал с нами такую же штуку. Ему не нравится, когда за ним следят! Вот увидишь, через час или два он спокойно вернется к Шварцу, как ни в чем не бывало, – предсказал Дебур. – Пойдем лучше посмотрим, чего он хотел от Льезака... Готов поспорить, только для того, чтобы устроить ему сцену ревности, как Боттомуорту.

* * *

– Для сцены ревности он слишком далеко зашел на этот раз, – сказал Кайо с легким оттенком сарказма в голосе. Он наклонился, чтобы рассмотреть труп Льезака. – Жаль, что я не согласился на твое пари.

Дебур подумал о другом пари, которое он, возможно, слишком самоуверенно, предложил Рейналю. Он был так уверен в тот момент в виновности Мэнни! Однако убийство Льезака, очевидно, совершенное Гордоном, все ставило под сомнение. Это дело теперь казалось ему невероятно запутанным. Возможно, Гордон и Мэнни были сообщниками, или Гордон все это сделал самостоятельно? Если он убил Льезака из ревности, он мог бы по той же причине взвалить на Мэнни убийство своей жены. Однако надо было быть по сути своей чудовищем и обладать точностью часовщика, чтобы удачно осуществить такое предприятие. А еще нужны были бы деньги, чтобы платить сообщникам. Ревнивый мужчина, кроме всего прочего, еще и алкоголик, редко способен на такой сложный замысел. Гордон, во всяком случае, не был способен...

– Иначе, – подытожил Дебур свои раздумья, – я ничего не смыслю в психологии!

Мэнни, напротив, мог! Это был хитрый и бессовестный человек, развращенный... и у него были деньги!

Дебур никогда прежде не верил в виновность Гордона. Озадаченный, он спрашивал себя, не пошел ли он по ложному пути, и не надо ли ему вновь начать расследование с нуля.

Вдруг он с беспокойством устремился к телефону.

* * *

В шесть часов утра Леже уже был у себя в кабинете. Для него не имело значения, что это было воскресенье. Он никогда не сердился, если приходилось работать сверхурочно. Он был "жаворонком" и скучал дома.

Он удобно устроился на сиденье, перевернул досье, находившиеся на его столе, и, решив, что там было еще недостаточно просторно для того, чтобы поставить локти, отодвинул к краю большую фотографию. На ней он был на несколько килограмм менее толстым, с более густой шевелюрой, рядом с добродушной дородной кхмеркой и тремя красивыми карапузами с раскосыми глазами. Леже начал свою карьеру в Индокитае. Непостижимым образом для мужчины, который не выносил ни арабов, ни негров, ни многих других народностей, он влюбился в туземку легкого нрава, которую вполне серьезно сделал своей женой. Очень молодой в то время, возможно, он еще не приобрел предрассудков.

Жандарм принес ему чашку дымящегося кофе. Леже ничего не видел у себя на столе. Однако остальную часть комнаты заливал яркий свет, сконцентрировавшийся на Мэнни. Его глаза опухли и покраснели, он ослаб и постоянно потел. Два помощника Леже приподнимали ему голову, как только он начинал дремать, и выпрямляли ее с подчеркнутой заботливостью, заставляя смотреть на свет трех мощных прожекторов.

Со вчерашнего дня ему не давали ни есть, ни спать, ни пить, ни курить. Однако Мэнни держался хорошо, черпая силы в своей ярости. Он вынул цветок из петлицы и задумчиво вертел его между пальцами. Цветок уже увял. Однако, заметив Леже, он тотчас же принял свой высокомерный вид, и, вновь вставив цветок в петлицу, бросил на него злобный взгляд.

– Ну, еще не решился сказать нам, почему ты так искалечил эту малышку? – бросил ему Леже в качестве приветствия. – Она больше не хотела показывать свою спальню такому развратнику как ты, и это тебя разозлило? Или она отказалась заниматься любовью с твоими слугами, как другие твои девицы?

Мэнни не снизошел до ответа.

– Рассказывай, хитрец! Что ты делал со своими девками? Сегодня воскресенье и это нас немного развлечет.

– Я ничего не понимаю в вашей тарабарщине, – сказал Мэнни с притворным сожалением.

– Ты предпочитаешь все нарисовать? Это уже скорее будет порнография!

– Вы можете попробовать, поскольку непременно хотите развлечься.

– Нас еще больше развлечет, если ты сам расскажешь об этом сейчас.

– Вы напрасно теряете время.

– Скорее ты его теряешь, если ждешь, что твои "друзья" вытащат тебя из этого дельца. Твое досье настолько тяжелое, что даже президент республики не сможет помешать судье держать себя в тюрьме. Кстати, не скажешь ли ты мне имя того козла, который пожаловался на меня префекту?.. Я тебе за это преподнесу цветочек...

– Вы узнаете его завтра, – ответил Мэнни с язвительной улыбкой.

Тогда Леже обратился к одному из своих помощников.

– Я спрашиваю себя, как эти чужаки ухитряются всегда находить протекцию у важных особ. Нам же, настоящим французам, это никогда не удается.

Он снова повернулся к Мэнни.

– Что ты для них делаешь? Организуешь "розовые балеты"[14]?

– Ты хочешь это знать?

Мэнни тоже стал "тыкать" Леже.

– Между прочим, я плачу за год больше налогов, чем ты платил или когда-нибудь заплатишь за всю свою оставшуюся жизнь. Палачи стоят недорого, их слишком много и их нанимают за кусок хлеба. Простой закон рынка: предложение всегда превышает спрос. Поэтому такой мерзкий чужак, как я, стоит для твоих тузов сотни приматов твоего калибра... возможно, даже больше.

Если бы кто-то другой сказал ему это, то у него уже были бы переломаны все кости. Однако странным образом Леже, не моргнув глазом, проглотил это оскорбление вместе с кофе, затем удовлетворенно рыгнул и придал лицу насмешливое выражение. Возможно, им внезапно овладела прихоть сыграть роль тонкого психолога.

В действительности же он не решался применять к Мэнни крутые меры. После ударов остаются следы, а Мэнни уже доказал, что у него были действительно могущественные защитники. Леже приближался к пенсионному возрасту и для него важнее было держаться за свое место, чем грубо обращаться с Мэнни.

Зазвонил телефон. Леже ответил сам; это был Дебур.

– Надеюсь, ты еще не искалечил его? – спросил он, даже не поздоровавшись со своим коллегой и не тратя времени на излишние преамбулы.

– Нет, – успокоил его Леже. – Он у нас сейчас маринуется. Обычная работа.

С другого конца провода донесся вздох облегчения.

– Тогда остановись. Дайте ему чего-нибудь поесть и пусть он вздремнет.

– А в чем дело? – заинтриговано спросил Леже.

– Дело осложняется. Появился новый труп. Прежде чем двигаться дальше, посмотрим, что решит судья.

– Ты прав, подождем, – весьма благоразумно согласился Леже.

Если судебный следователь решит держать Мэнни под замком, это будет означать, что его "друзья" на этот раз умыли руки. Тогда он сможет сразу напустить своих друзей на этого высокомерного еврея.

* * *

Говард целое воскресенье провел, запершись в своем кабинете и просматривая досье. Он предпочитал заниматься этим в отсутствие Симоны. Рано утром в понедельник он вернулся туда и вновь принялся за работу.

Когда ровно в девять часов появилась Симона – она всегда была такой точной! – все досье уже были положены на место. Говард принялся за письмо мастеру, на которого оставил свою ферму.

– Где ты был? – сердито спросила Симона, увидев Говарда. – Я звонила тебе в течение всего уик-энда и оставила не знаю сколько посланий! Почему ты мне не позвонил? Ты знаешь, что я уже стала беспокоиться?

– У меня было много работы...

Говард сделал вид, что ищет что-то в ящике стола, чтобы не смотреть на Симону.

Забыв о своей обиде, она подошла к нему, положила руку ему на плечо и наклонилась, чтобы его поцеловать. Однако неожиданно и почти грубо Говард стряхнул ее руку.

– Что с тобой? – пробормотала она ошеломленно.

Говард тут же обрел свое хладнокровие.

– О, ничего! Извини, я немного нервничаю, только и всего. Напрасно я так напрягал мозги, я не вижу никого, кроме Джо, кто мог бы меня выдать. Однако Патрон другого мнения, он полностью доверяет Джо и сказал, чтобы я поискал в другом месте. Но где?

Неожиданно Говард поднял глаза и пристально посмотрел на Симону, как бы ожидая ответа. Она тоже озадаченно смотрела ему прямо в глаза.

Звонок телефона прервал их взаимное замешательство.

– Это тебя, инспектор Дебур, – сказала Симона, протягивая ему трубку.

– Я хотел бы встретиться с вами, – сказал ему Дебур.

– Когда?

– Если можно, сейчас же...

– Есть что-то новое? – с любопытством спросил Говард.

– Даже слишком. В субботу мы арестовали Шварца. Вчера Кристиан де Льезак был убит, как кажется, Сандерсом. Он убежал, и мы потеряли его след на улице Месье-ле-Прэнс.

Говард слегка вздрогнул. Он посмотрел на часы, быстро подсчитав что-то в уме.

– Сожалею, но я освобожусь не раньше одиннадцати часов, – ответил он.

– Тогда в одиннадцать.

Говард, вдруг заторопившись, поспешно набросил пиджак и вышел, не сказав ни слова. Однако у двери он остановился и повернулся к Симоне с таким видом, будто что-то забыл.

Она сделала шаг по направлению к нему, смущенно улыбаясь, как будто не хотела, чтобы он ушел, не объяснив ей, что случилось. Но он смотрел в пространство, не обращая на нее внимания. Остановленная в своем порыве, она застыла на месте.

– Пожалуйста, позвони Дебуру и скажи, что ему не надо приезжать. Как только я закончу дела, я приеду к нему на работу, – сказал он, пытаясь говорить нейтральным тоном.

Говард считал более разумным, чтобы его встреча с Дебуром состоялась без Симоны.

Едва он закрыл за собой дверь, как она беспокойно закусила губы. Затем сняла трубку и сказала телефонистке: 257

– Я хотела бы поговорить с отелем "Сплендидо", в Портофино, предварительно уведомив господина Дункана.

* * *

Говард вылез из такси перед отелем на улице Месье-ле-Прэнс. Он попросил шофера подождать его, быстрым шагом вошел в здание и направился к стойке приема гостей.

– Господина Клея Симмонса, пожалуйста.

– Он уехал из отеля вчера, – ответил ему дежурный.

– Не оставил ли он свой новый адрес?

– Нет.

– Вы не знаете, куда он мог переехать? – настаивал Говард. – Он ничего не сказал вам, когда уезжал?

– Чтобы он что-то мне сказал? – удивился дежурный, зло усмехаясь. – Он умел лишь отдавать приказания, он считал себя королем негров, честное слово! Он всем учинял разнос, если вдруг, к несчастью, задерживались, чтобы обслужить его.

– Как он выглядит?

– Сопляк! Ему только двадцать один год. Я никогда в жизни не встречал такого скандального негритенка! Однажды он расквасил нос одному из постояльцев только за то, что тот первым сел в лифт. Он нагнал на него такого страху, что еще немного, и тот стал бы на коленях умолять его не вызывать полицию.

– Он был один?

– Нет, с более взрослым чернокожим. Они уехали довольно рано, около девяти часов. Я теперь припоминаю", что оба они очень спешили.

– Спасибо.

Говард протянул десять франков дежурному, который поспешно выскочил из-за стойки, чтобы открыть ему дверь.

Вновь садясь в такси, Говард спрашивал себя, кем мог быть этот Клей Симмонс и в каких отношениях он находился с Гордоном. Когда в субботу он обнаружил его имя и адрес на письме Гордона, то поспешил его разыскать. Он узнал, что человек, который носил то имя и у которого был американский паспорт, приехал в Париж самолетом компании "Эр Канада" из Оттавы, и настораживающее совпадение – как раз накануне убийства Дженни. По возвращении в бюро он пошлет телекс в Вашингтон, чтобы запросить более подробные сведения об этом человеке, решил он.

* * *

Увидев сегодня утром Дебура, входящего в кабинет, Рейналь не узнал его. Помятое лицо, обострившиеся черты – он очень мало спал за две ночи. Он не мог сидеть, так как нервное возбуждение было сильнее усталости. Он, стоя, набрал номер телефона Говарда и, поговорив с ним, подошел к зеркалу.

– Ты можешь дать мне свою электробритву, – попросил он Рейналя.

Он, морщась, торопливо побрился, недовольный своим видом.

Дебур в глубине души был сердит сам на себя. Он так же терзался, когда совершал ошибку, как и верующие, когда они согрешили. Он даже полностью забыл о неприятном случае с Надин, и его лишь мучила мысль о том, что он совершил профессиональную ошибку. Он, хваставшийся тем, что рвет фрукты лишь тогда, когда они созреют, арестовав Мэнни, действовал импульсивно, с легкомыслием начинающего.

– Когда Шварц должен встретиться с судьей? – спросил он.

– Сегодня, в три часа, – ответил Рейналь.

Однако его беспокоило не возможное освобождение Мэнни; он продолжал бы преследовать его. Его мучило то, что он так опростоволосился перед судьей. Это стало бы первой плохой отметкой в его дневнике прилежного полицейского.

Он вернулся к себе в кабинет и заставил себя сесть. Он вновь и вновь рассматривал обвинения против Мэнни, пытаясь, для очистки совести, найти в них слабое место, которое вывело бы его на другой след. Он ничего не нашел. Виновность Мэнни бросалась в глаза. Так же было и с Гордоном. Ему надо было как можно скорее прибрать к рукам тех двух настоящих или прикидывающихся гомосексуалистов, которые расставили Кайо ловушку, а также того, кто напал на полицейского. Это были всего лишь второстепенные фигуры, но у них был ключ к этой загадке. Был также Макс Имбер, но чтобы найти его, потребуется, конечно, немалое время; подобно всем наемным убийцам, сделав свое дело, он растворился в природе.

Когда двумя часами позже пришел Говард, то он с уверенным видом пошел ему навстречу.

– Вы очень любезны, что приехали сами, – поблагодарил он Говарда.

Затем, предложив ему сесть, Дебур тотчас приступил к делу и рассказал ему о событиях этого весьма насыщенного уик-энда.

– Может статься, что и Шварц, и Гордон оба являются жертвами хитро проделанной махинации, – подытожил Говард, когда Дебур кончил свой рассказ.

– Точно, – согласился Дебур. – Надо усилить наши поиски в американской колонии, и здесь мне нужна ваша помощь.

– В настоящее время мы целиком заняты другим делом, – Говард вспомнил об указаниях своего патрона, – но говорите прямо, я сделаю все от меня зависящее...

– Прежде всего, нам надо найти этого человека.

Дебур протянул Говарду фотографию.

– Его зовут Макс Имбер и он профессиональный убийца. Он, конечно, замешан в этом деле. Шварц... или кто-то другой могли "заказать" ему убийство Дженни Сандерс. Если случайно вы узнаете, что он встречался с кем-то из американской колонии...

– Это несложно, я передам данные о нем всем нашим осведомителям.

Говард внимательно изучал фотографию. На ней Макс Имбер выглядел потасканным плейбоем под пятьдесят. От его бывшего великолепия осталась лишь глубокая ямочка на подбородке, которая прежде, вероятно, делала его неотразимым в глазах многих дам. Вид у него был скорее безобидный. За время своей службы Говард редко встречал таких убийц, какими их рисуют в комиксах: детина с мрачным или кровожадным лицом. Он даже знал убийц жалких и тщедушных, которые, казалось, упали бы от одной пощечины. Правда и то, что обычно они никому не позволяли близко к ним приближаться. Однако у всех у них, как и у Макса Имбера, был тот же невыразительный взгляд. Про самых метких стрелков говорят, что у них глаза серые. Возможно, что это было лишь отражением их души.

– Эта журналистка?.. Дороти Мерфи, – сказал Дебур. – Мог бы кто-нибудь из ваших служб потихоньку разузнать, каковы ее отношения с Сандерсом? Как долго они являются любовниками?

– Я думаю, не очень долго. Дороти Мерфи известная личность в США. Она написала несколько автобиографических рассказов, впрочем, ставших бестселлерами, в которых она никогда не скрывала, что ведет довольно бурную и непостоянную частную жизнь.

– Она говорила, что утром дня преступления встречалась с летчиком из "Эр Франс". Несмотря на все наши старания, мы не смогли найти никого, кто подтвердил бы эту встречу.

– Она, вероятно, ошиблась с компанией, – иронично ответил Говард.

"Этот Рей начинает раздражать меня", – подумал Дебур. Ему совсем не нравился его развязный и лукавый вид.

– Есть еще два гомосексуалиста... или претендующих на это звание, которые завлекли в ловушку одного из моих полицейских. У нас мало подробностей, но они оба очень молоды. У одного из них светлые волосы, и он был переодет женщиной.

– Они тоже американцы?

– Мы еще не знаем их национальности, – ответил Дебур с деланной улыбкой. – Однако Билли Боттомуорт американец и, кроме того, известный гомосексуалист. Таким образом, мы не можем пренебрегать его дружками... настоящими или бывшими. Что касается первых, то нам достаточно лишь последить за ним, и мы вскоре о них узнаем. Что же до бывших... Может быть, они упоминаются в ваших досье?

– Я могу вам зачитать весь список, но сомневаюсь, чтобы он был полным. Билли Боттомуорт никогда не интересовал нас настолько, чтобы составлять полный перечень его супружеских осложнений.

– Однако он сидел в тюрьме...

– Да, как всякий уважающий себя писатель, он не мог опустить такой подробности в своей биографии.

– Все-таки он зарезал полицейского!

– Так говорят. Однако это произошло во время марша против расовой сегрегации. Доказательства были такими неубедительными, что его оправдали во время апелляционного процесса.

Говард подумал, что речь шла об одном из редких героических поступков в жизни Билли Боттомуорта, и сам рассердился бы, если бы его наказали.

– Почему он отрицает, что был любовником Дженни Сандерс?

– Я думаю, из своеобразного смущения, подобно тому, какое испытывает гетеросексуал, когда он признается в гомосексуальном приключении.

– А Уильям Корнелл?

Дебур постарался скрыть, что нервничает:

– Отчет о нем, который вы мне передали, весьма лаконичен.

"И правильно, – признался Говард сам себе. – Они никогда не разглашали имен своих осведомителей; завербованные люди часто ссорились с Д.С.Т.[15], которой вовсе не нравилась их деятельность на французской земле". Хотя между Францией и Соединенными Штатами всегда царило доверие, но любопытство продолжало существовать. Тем более, что Корнелл был прикреплен к особо оберегаемому сектору, как это и должно быть между хорошими друзьями: в основном он занимался передачей сведений экономического характера, касающихся Общего рынка.

– В качестве компаньона Шварца Корнелл мог бы в некоторых случаях отстранить его от дел... Во всяком случае, мы должны учитывать такую возможность.

– Я не подумал об этом, – сказал Говард.

Он действительно должен был признать, что Дебур тщательно рассматривал мельчайшие детали. Это был добросовестный и скрупулезный полицейский. Он слишком серьезно относился к себе, но был еще молод. С возрастом он станет более циничным, а значит и более эффективно действующим. Он действительно хотел бы ему помочь, так как в глубине души он был ему симпатичен. На самом же деле он уже помогал ему, но лишь временами, и предпочел бы, чтобы это было известно лишь ему самому.

Спустя полчаса после ухода Говарда в кабинет вошел Кайо, отдуваясь с более торопливым, чем обычно, видом.

– Порядок, я нашел! Сандерс скрылся вчера в "Мажор отеле". Однако он к девяти часам утра смылся вместе с другим чернокожим, который там остановился, и, конечно, они не оставили адреса! Я не смог узнать ничего существенного: его зовут Клей Симмонс, это американец двадцати одного года, называющий себя студентом. Это еще ни о чем не говорит в этом квартале, где все сводники, мошенники и торговцы наркотиками носят в кармане студенческое удостоверение!

Однако Дебур больше не слушал его. Казалось, он думал о чем-то другом. Он обратился к Рейналю:

– Официант из кафе сказал Роллану, что видел Сандерса утром в день преступления в компании молодого негра, правда?

– Да, это был один из официантов "Мае".

Дебур улыбнулся. Хотя бы в одном случае интуиция его не подвела. Он почти мог уже вычеркнуть Гордона из списка подозреваемых в убийстве Дженни. Что же касается убийства Кристиана де Льезака...

– Ты видел Канутти? – спросил он у Рейналя.

– Да, и я сожалею, что вынужден тебя разочаровать, но Сандерс не вернулся к Шварцу.

Рейналь хитро посмотрел на Дебура:

– Уверен, что ты в этот момент хотел бы на что-нибудь поспорить! Ты не считаешь, что Льезака убил Сандерс, так ведь?

Он мог гордиться тем, что хорошо знает своего шефа.

– Ты выиграл. Однако я ни на что не буду спорить, я стал благоразумным.

– И все-таки признайся, что ты не логичен, старик! Какой-то тип скрывается, оставив у тебя под носом труп, а ты считаешь его невиновным. У Шварца же самое солидное алиби, а ты сажаешь его за решетку!

Допустить, что Гордон убил Льезака, казалось, действительно, Дебуру слишком легким. По-иному обстояло дело со Шварцем: на самом деле, просто он не мог его выносить, потому так быстро и сделал из него виновника убийства. В конечном счете Дебур признался в этом самому себе. Высокомерие Мэнни, а еще больше его презрительное безразличие, воспринимались им как личное оскорбление. Заключить его в тюрьму было его способом ответа на эти оскорбления. Теперь, когда он стал докапываться до побудительных мотивов своих поступков, он не мог не упрекнуть себя. Однако вовсе не из-за Мэнни. Дебура могла интересов, вать лишь его работа, а вовсе не люди. И в конечном счете, даже не женщины.

– Да! – вспомнил Кайо. – Служащий отеля сказал мне, что один тип уже спрашивал до меня о Клее Симмонсе. Ему сорок-сорок пять лет, у него американский акцент, но вид весьма ядовитый.

Внезапно Дебур прервал свои размышления.

– Какое еще грязное дельце подстраивает этот тип? А я-то все ему рассказал! Леже прав, нельзя доверяться этим америкашкам! Разумеется, он хочет меня опередить, подлец! – яростно проговорил он.

Он повернулся к Кайо:

– Я поручу тебе другую слежку.

– За кем?

– За Говардом Реем.

– Кто это?

– Еще один американец! Рейналь посвятит тебя во все подробности.

* * *

Вернувшись в посольство, Говард задержался в кабинете Ефрема Гольдштейна. Он был финансовым экспертом "Трансуорлд".

Единственное, что он обнаружил в пятницу вечером, когда обыскивал квартиру Симоны, была учетная ведомость ее банка. Из нее он узнал, что Симона в июне внесла в банк чек на сумму тридцать тысяч франков, выпущенный компанией "СЕПИК". Откуда она получила такую сумму? И за какие услуги? В принципе она работала лишь в посольстве и зарабатывала четыре тысячи франков в месяц. Говард хотел знать, каков был род деятельности компании "СЕПИК". Ему пришлось ждать до понедельника, чтобы расспросить Гольдштейна.

– Не мог бы ты мне также назвать основных акционеров этой компании?

Гольдштейн, волоча ногу, подошел к своей картотеке. У него была искривлена ступня, но он компенсировал этот недостаток живостью ума.

– Компания изучения и распространения недвижимости Коломба, с капиталом в пять миллионов франков; офис находится в доме номер четыре, на бульваре Робер Дюпюи... Списка акционеров нет, но я могу достать его для тебя за сорок восемь часов.

– Я тебе даю пятьдесят, будет как раз круглое число, – снисходительно сказал Говард.

Затем он пошел в свой кабинет. Ему было неловко увидеть Симону. У него еще не было никаких доказательств, но он не мог помешать себе подозревать ее. Если не Джо, то кто другой мог выдать его?

– Патрон хочет тебя видеть, – сказала ему Симона, когда он вошел в кабинет.

Как только Говарда провели в кабинет патрона, тот ему сообщил:

– ФБР разыскивает Стива Паттерсона, молодого активиста из Черных Пантер. Они подозревают, что он был замешан в нападении на комиссариат Кливленда, стоившим жизни двум полицейским. Он сначала бежал в Канаду, но они узнали, что теперь он находится во Франции. Вечером мы должны получить его полное досье, которое доставит дипломатическая почта. И вы тотчас же пойдете по следу.

– Тогда я должен оставить ведущееся следствие? – спросил Говард, не скрывая своего разочарования.

– Я еще не кончил, – сухо остановил его патрон. – Вы должны также заниматься Гордоном Сандерсом.

– Вчера он скрылся. Видимо, он убил одного из бывших любовников своей жены.

– Клянусь богом! Это дело кажется мне все более сложным! – задумчиво сказал патрон. Затем перешел на свой командный тон: – Надо поскорее найти его!

Гордон растерялся:

– Я не могу одновременно искать Стива Паттерсона и Гордона Сандерса!

Патрон откашлялся и издал какой-то скрипящий звук, который заменял ему смех.

– По странному совпадению вы сможете одновременно выполнять оба задания...

Говард начинал понимать, в чем дело, однако не думал, что патрон будет говорить еще.

– Стив Паттерсон, незаконнорожденный сын Гордона Сандерса, – сказал патрон, покашливая, что означало у него высшую степень веселости. – Должно быть, он приехал во Францию с фальшивым паспортом. Разумеется, по приезде он встретится со своим отцом. Может быть, они даже вместе скрываются...

Говард мог бы ответить, что уже знает псевдоним Паттерсона – Клей Симмонс. Однако для патрона это означало бы, что он вышел за рамки его приказаний. Он предпочел подождать примерно час-два.

Как бы угадав его мысли, патрон предупреждающе поднял палец:

– Я еще раз уточняю, что нас интересует не убийство Дженни Сандерс, но, во-первых, обнаружение Стива Паттерсона, во-вторых, надо узнать, существует или нет утечка информации из наших служб. И все!

– Паттерсон, конечно же, постарается встретиться с членами своей партии в Париже, – предположил Говард, пытаясь нащупать другие следы.

Патрон вновь раскашлялся.

– Ни одна настоящая Черная Пантера не совершила бы сейчас подобной глупости! – воскликнул он. – Они хорошо знают, что все ячейки их партии кишат осведомителями, и они бегут от них, как от чумы! Их подлинная организация представлена теперь подпольными ячейками, которых мы совершенно не знаем... Надеюсь, пока не знаем. Вы отсутствовали более двух лет, Рей, и необходимо, чтобы вы весьма быстро вникли во множество вещей! Ячейки их партии в Париже, как и в Нью-Йорке, и в двадцати других американских городах, если не в больших, созданы нами и финансируются тоже нами! Тотчас после создания Черных Пантер в Лос-Анджелесе мы поняли, что такие группы возникнут повсюду, и мы начали сами создавать ячейки, с самого начала внедряя туда наших людей. К несчастью, Пантеры в итоге поняли это и большая часть этих ячеек для нас бесполезны. Значит, не там вы найдете Стива Паттерсона. Ищите его скорее неподалеку от Сандерса. Он, безусловно, знает многих людей в Париже, и один из его друзей не замедлит привести вас к его убежищу. И вы убедитесь, что там же будет скрываться и Паттерсон!

– Я не имею никаких полномочий, чтобы арестовать его.

– Об этом не беспокойтесь. Этим займется французская полиция. Как только мы получим на него все данные, то направим им просьбу о его выдаче.

– Возможно, французы, напротив, решат предоставить ему политическое убежище.

– Такой опасности нет. Чтобы упростить вещи, по официальной версии речь идет о торговце наркотиками. Их сейчас полно во Франции, и от них рады будут избавиться!

Говард больше не жалел о том, что потерял след Паттерсона. Однако он знал, что это чувство облегчения продлится недолго. Дело, которое ему сейчас поручили, было приказом, и его роль состояла не только в обсуждении этого дела, но и в его выполнении. За свою жизнь он преследовал лишь преступников, мошенников и спекулянтов. И вот теперь от него требовали преследовать политических деятелей. Он стал весьма сожалеть о том, что покинул свое уединенное убежище в Нормандии.

Глава 11

Как и ожидал Дебур, судебный следователь распорядился временно освободить Мэнни.

В 16.30 он быстро вошел в свою квартиру. Очутившись на свободе, он больше не думал о мщении Леже или Дебуру. Другие замыслы бродили в нем.

Открыв ему дверь, невозмутимый Кунг не смог удержать горестного возгласа. Его раскосые глаза от удивления стали совершенно круглыми. Он никогда не видел своего хозяина в подобном состоянии. Растрепанный, в мятой одежде, с засохшим и опавшим цветком в петлице, с опустившимся узлом галстука, Великолепный Мэнни возвращался домой в ужасном виде.

– Мсье хотит плинять ванну и переодеться?

Мэнни отрицательно покачал головой. У него были другие, более неотложные, чем гигиена, заботы.

– Что нового?

– Мсье Колнелл звонил много раз... И мадам Дороти тоже весь уик-энд хотел говолить с вами или мсье Голдоном.

– Гордона здесь нет?

– Нет, мсье. Ушел вчела в тли часа утла и больше не велнулся. Полиция плишла потом сплосить о нем.

Мэнни исчез в спальне, где закрылся на ключ.

Как всегда любопытный, Кунг подошел к двери и наклонился, чтобы посмотреть в замочную скважину.

Из тайника в стене, настолько замаскированного, что сам Кунг никогда не замечал его существования, Мэнни извлек конверт, содержимое которого высыпал на мраморную подставку возле камина. Это были фотографии. Мэнни начал со страстной яростью сжигать их, как обманутый влюбленный.

В этом деле был один платонически влюбленный в Дженни: это был Мэнни.

* * *

Мэнни остановился. Его прежде бледное лицо было так близко от огня, что теперь щеки раскраснелись. Он налил себе выпить и со стаканом в руке подошел к телефону.

– Попросите господина Дюшмэна, это говорит господин Шварц, – властно потребовал он. Что бы с ним ни происходило, Мэнни всегда оставался человеком, которого не заставляют ждать.

Заискивающий голос поспешил ответить ему.

– В прошлый понедельник вы приезжали за мебелью, которую я просил вас доставить в Севр, к господину Юссно. Я хотел бы поговорить с ребятами, которые занимались доставкой, – потребовал Мэнни.

– Я очень хорошо все помню. Один из них был мой сын Эрик, вы знаете, тот, кто снимается в кино. Я даже думаю, что вы сами достали ему его первую роль... Вы знаете, в этом фильме с Мишелем Симоном, – ответил Дюшмэн.

Мэнни действительно вспомнил об этом. Льезак искал статистов, которые должны были изображать молодых хулиганов, и Эрик ему вполне подходил. К сожалению, при монтаже от сцены, в которой он снялся, остался лишь один план, где его показывали со спины.

– Он дома?

– Знаете, ему не часто приходится вкалывать, этому парню. Нынешняя молодежь, вы знаете... Но если вдруг я увижу его, то передам ему вашу просьбу. Можете рассчитывать на меня, господин Шварц, вы знаете...

– Да, я знаю.

Мэнни сразу положил трубку и тут же набрал другой номер.

– Уильям?

– Где же ты был? – гневно закричал Корнелл, узнав его голос.

– Я уезжал на уик-энд, чтобы пройти курс похудания.

– И ты забыл, что мы должны были сегодня утром встретиться у нотариуса?

– Надеюсь, вы все подписали?

– Естественно, ты же не думаешь, что мы будем потом вновь утруждать себя из-за этого!

– Ну, это неважно. Я зайду к нотариусу завтра утром.

– Ты отлично знаешь, что послезавтра я уезжаю в отпуск. У нас есть только полтора дня, чтобы все подготовить, подписать контракты...

– Не беспокойся об этом, – прервал его Мэнни. – Все будет сделано до твоего отъезда. Кстати, ты случайно не видел Билли?

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Я ищу Эрика, его дружка.

– А! – воскликнул Корнелл. – С каких это пор ты интересуешься ребятами такого сорта?

– Со времени моего лечения в этот уик-энд. Но не беспокойся, лекарство было не из женских гормонов. Я ищу Эрика, потому что думаю, это он дал мне адрес той клиники, куда я обратился, и я хотел бы поблагодарить его... Я потерял по меньшей мере пять кило!

– Думаю, ты сам не знаешь, что делаешь, – процедил сквозь зубы Корнелл. – Но если ты так хочешь его увидеть, попытайся пойти к Билли. Если ты придешь достаточно рано, уверен, что найдешь его в постели Билли.

– Прекрасная мысль! – воскликнул Мэнни, воспрянув духом. – Я так и сделаю завтра утром!

Едва он положил трубку, как телефон зазвонил.

– Где Гордон? – услышал он разъяренный голос Дороти. – Я уже два дня пытаюсь его найти!

– Не представляю, куда он мог отправиться. Я сам уезжал на уик-энд, – ответил Мэнни.

– Если ты его увидишь, не позволяй ему и шага сделать, прежде чем он не позвонит мне. Скажи ему, что я уезжаю в среду...

Дороти жалобно вздохнула:

– Скажи ему также, что я очень обижена!

– Надо ли продолжать слежку за Шварцем? – спросил Рейналь.

– Еще как! – воскликнул Дебур. – Днем и ночью.

– Ты от него не отстанешь!

– Если он и замешан в этой истории, то должен так же, как и мы, заинтересоваться, кто это сделал. В наших интересах следовать за ним по пятам! Более того, существует большая вероятность того, что Сандерс хочет с ним связаться.

В кабинет вошел Роллан. Его прозвали Лисой. В противоположность Кайо он любую слежку проводил с наслаждением гурмана. Преследование людей стало у него призванием.

– Кажется, никто не видел Макса Имбера с тех пор, как он покинул Френ, – сказал он, поместив свое маленькое худое тельце на краю стола Дебура. – Даже его бывшие подружки не знают, куда он подался! По крайней мере, так они говорят.

Рейналь прервал его:

– Жерар, Говард Рей просит тебя к телефону.

– Чего еще хочет этот тип? Еще что-то у меня выведать? Давай его мне, теперь мы поменяемся ролями!

Он схватил трубку.

– Хэлло, Дебур! – любезно приветствовал его Говард.

– В чем дело? – менее вежливо ответил Дебур. – Может быть, вы забыли мне что-то сказать?..

– Я только что получил сведения, которые могут быть вам полезны. ФБР просит нас разыскать внебрачного сына Гордона Сандерса. Его зовут Стив Паттерсон, но у него фальшивые документы на имя Клея Симмонса, мы узнали, что он покинул "Мажор-Отель" на улице Мсье-ле-Прэнс в воскресенье утром, вместе с Сандерсом.

– Я не знал, что речь шла о его сыне, но мы уже другим путем в курсе этого, – поспешил гордо уточнить Дебур. – Один из наших людей после вас побывал в "Мажор-Отеле".

Говарда тогда, как молнией, озарила догадка, откуда взялась внезапная озлобленность Дебура.

– Я действительно узнал об этом вчера, перед тем, как увидеться с вами, но был обязан доложить обо всем своему шефу, прежде чем мог передать вам эти сведения, – объяснил он, чтобы задобрить его.

Однако Дебур не очень ему доверял.

– Благодарю вас, – холодно сказал он.

Но Говард во что бы то ни стало хотел вернуть расположение Дебура:

– Как только будет возможно, я передам вам дополнительные сведения, которые вы у меня просили... и я также занимаюсь Дороти Мерфи.

Он ничего бы не стал делать, особенно в том, что касалось Дороти, так как это было бы пустой тратой времени, но ему так хотелось сделать что-то приятное для Дебура!

* * *

– Я только что получил отчет о грузчиках, – сообщил ему Рейналь, когда Дебур закончил разговор с Говардом.

– И что он дал?

– Я еще не кончил его читать... В настоящее время – немного. Двое из них славные отцы семейств, которые весь уик-энд безвыходно просидели дома. Третий же, сын хозяина, более интересная фигура. Он, напротив, не переставал развлекаться и сорить деньгами. В субботу после полудня он подцепил какую-то девицу в "Паладиуме" и вместе с ней обошел злачные места: "Распутин", "Нью-Джимми" и так далее. Все это закончилось в его жилище. Он живет в меблированной квартире на улице Кардинал-Лемуан, где наступила очередь девицы расплачиваться за удовольствия.

Рейналь пригладил свои кустистые брови, как бы для того, чтобы лучше прочесть текст:

– Дело осложняется... Он, кажется, бисексуал. Можно сказать, что он также и гомосексуалист...

Дебур заинтересованно приподнял брови.

– Вчера он провел ночь с танцовщиком Белькиром Азру. Они встретились в кафе-театре на улице Дофин... Я читаю: упомянутый Белькир Азру танцует там так называемый современный танец, в котором он исполняет роль гермафродита. Даже вне сцены его поведение остается весьма женственным, он сильно красится и носит светлый парик, короткий сзади, но высокий и пышный спереди...

– Сейчас же найди мне Кайо! – вдруг приказал Дебур. – Скажи, чтобы он сегодня вечером зашел в это кафе-театр и посмотрел, не знакома ли ему мордашка этого Белькира. Пусть он тогда же позвонит мне домой. Я весь вечер не выйду из дома.

– Ты заменишь его, – приказал он затем Ролланду. – Я уверен, что, следя за Реем, мы соберем лучшие сведения, чем те, которые он нам предоставит.

* * *

Дебур, хотя и был еще молод, уже приобрел привычки законченного холостяка. Он воспользовался свободным вечером, чтобы немного постирать и пошить. Приближалась полночь, и он с профессиональным проворством гладил один из своих пиджаков, когда зазвонил телефон.

Это был Кайо.

– Я думаю, что это они...

Дебур глубоко вздохнул воздух; спазм сжал его горло.

– Эрик Дюшмэн тоже там? – наконец удалось ему выдавить.

– Да. Белькир только что закончил свой номер и пошел переодеваться. Эрик ждет его за кулисами.

– Ты действительно уверен, что...

– Послушай, среди кустов и при свете луны я видел лишь плиты дорожки. Однако такие гомосексуалисты, как Белькир, не бегают по улицам, да еще с такой головой. Такие волосы просто бросаются в глаза! Это она!.. В его случае, ты сам увидишь, трудно сказать "он".

– Возьми парня из территориальной бригады и вместе с ним отправляйся за ними вслед, и записывайте каждое место, куда они пойдут, и каждого человека, с которым они встретятся. Если за два дня ничего не прояснится, надо будет поместить в их спальню микропередатчик.

– Не думаешь ли ты, что мы выиграем время, если схватим их сейчас? Этот Белькир, кажется, из тех, кто быстренько расколется... Я мог бы заняться им, знаешь? – предложил Кайо, желая разнообразия в своих удовольствиях.

– Ни в коем случае! И смотри, чтобы вас не засекли!

Дебур не хотел совершать такую же ошибку, как с Мэнни. На этот раз он не будет спешить. И все-таки он поспешил положить трубку, так как оставил утюг на пиджаке.

* * *

Кайо разбудил Дебура в семь часов утра.

– Оба голубка ушли из дома Дюшмэна полчаса назад. Пять минут назад они остановились на улице дю Ранлаг, почти на углу бульвара Босежур, но они не вышли из машины... может быть, они кого-то ждут. Мне это кажется подозрительным, эти шутники не поднялись бы так рано просто из-за того, чтобы поротозейничать! Кстати, интересно было бы узнать, где Дюшмэн взял деньги, чтобы приобрести свою "Матру", совсем новехонькую!

Дебур тотчас припомнил, что Билли Боттомуорт жил совсем рядом, в доме 127 по улице Ранлаг. Будет ли он тем, кого он ищет? Тот, кто ведет такую запутанную игру, должен обладать, как писатель, богатым воображением...

– Я еду! – сказал он Кайо.

* * *

Было около десяти часов. Эрик и Белькир еще не выходили из машины. Белькир задремал на плече Эрика, который, обхватив руль руками в перчатках, не спускал глаз с дома Билли.

Дебур, Кайо и Френо, полицейский из территориальной бригады, коренастый мужчина с волосами ежиком и с челюстью бульдога, умирали от скуки, ведя за ними наблюдение.

Внезапно они заметили спортивный автомобиль, который завернул за угол улицы. Это был "Ягуар" Мэнни. Он остановился перед домом Билли и, не заглушив мотора, бросился внутрь здания.

Дебур стал машинально кусать ногти. У него был озабоченный вид мальчишки, бьющегося над неразрешимой проблемой.

* * *

Билли спросил себя, кто бы это мог позвонить в дверь его квартиры. Он работал до пяти часов утра и рассчитывал не вставать до пятнадцати часов. Он натянул на голову простыню, решив не вставать из-за этого неожиданного звонка. А вдруг это пришел почтальон, который принес ему долгожданный чек от издателя?

При этой мысли Билли тотчас же открыл глаза. Он поспешно набросил халат и побежал открывать дверь.

Мэнни вихрем ворвался в комнату, энергично оттолкнув его с дороги. Затем быстрыми шагами направился к спальне.

Весьма разочарованный видом пустой кровати, он вернулся в гостиную.

Билли, оправившись от удивления, но не от волнения, мысленно сочинял первые строфы язвительной оды.

– Где твои котятки? – весьма прозаично спросил у него Мэнни.

– Что это значит? Я у себя и!.. – завопил Билли, потеряв вдохновение.

Мэнни достаточно близко подошел к нему, чтобы дать понять, какой это был неподходящий момент для урока хороших манер.

– Я не знаю! – начал тогда бормотать Билли. – Я не видел их уже несколько дней!

– Ты знаешь, где бы я мог их найти?

– ...может быть, в "Облаках"... вечером...

– Что это такое? Кабак для гомосексуалистов, я думаю?

Не дожидаясь ответа, Мэнни пошел к выходу. Но прежде чем уйти, он повернулся к Билли:

– Ты договоришься непосредственно с моим адвокатом о выплате семи тысяч долларов, которые мне должен. Я предпочитаю больше не видеть твою рожу.

– Да что с тобой случилось? Я не понимаю, – простонал Билли.

Мэнни тоже не понимал. В чем он мог упрекнуть Билли? Ни в чем! Может быть, только в том, что он обладал единственной вещью на свете, до которой Мэнни никогда не осмеливался дотронуться. Однако сила его злобы была такова, что ее не могли усмирить простые удары кулаком.

– Ничего! – проревел он. – Но от твоего вида у меня появляется крапивница!

* * *

Трое полицейских увидели, как Мэнни садится в свой "Ягуар" и быстро уезжает. Спустя несколько мгновений вслед за ним проехал ДС Канутти. Канутти не заметил машины своих коллег.

– Он оставался там семь минут, – добросовестно засек время Френо.

– Эй, смотрите! – воскликнул Кайо.

Машина Эрика тоже тронулась с места, но она проехала немного и остановилась перед кафе на авеню Моцарта. Белькир вышел из нее и вбежал в кафе.

– Алло! Это ты, Билли? – спросил воркующий голос, который Билли сразу же узнал. Это был голос Белькира. – Я могу заехать к тебе?

Едва оправившись от удивления, Билли стал смеяться. Горько смеяться, так как он не обманывался насчет Белькира.

– Зачем? Я еще не получил своего чека.

– Не будь злюкой. Я не так жадный, как ты думаешь... – вздохнул Белькир, плетя сеть паутины, в которой Билли так и мечтал запутаться. – Я тогда понервничал. Мне стыдно за те ужасные вещи, которые я тебе сказал... В них не было и крупицы правды, ты знаешь?

Билли ему не поверил, однако ему было неважно, лжет Белькир или говорит правду. Он хуже выносил одиночество; чем ложь. И лишь для проформы делал вид, что сердится.

– Позволь мне зайти к тебе, – умолял Белькир, и затем, не услышав ответа, сказал: – Я сейчас же приеду!

Билли ликовал, кладя трубку. Попрыгивая, он устремился в ванную.

* * *

Через пять минут Белькир, улыбаясь, вышел из кафе и присоединился к Эрику. Они обменялись несколькими словами, затем Эрик вышел из машины, доверив управление Белькиру, который проехал несколько метров, чтобы припарковаться.

Эрик засунул руки в карманы, не сняв перчаток, и пошел вперед.

– Идите со мной! – приказал Дебур Френо. – Ты, Кайо, пока следи за другим типом!

Дебур и Френо позволили Эрику пройти метров тридцать, затем вышли из машины, чтобы последовать за ним. Беспечным шагом Эрик направился к дому Билли.

* * *

Билли встал под душ. Затем надушился одеколоном. Он надел другой халат, более роскошный, из дамасской парчи, и слегка приоткрыл его ворот, обнажив свою хрупкую грудь.

Когда позвонили, он бросился открывать дверь с веселым и радушным видом.

Это был один Эрик, который прислонился к косяку двери со своим обычным мрачным видом, держа руки в карманах кожаной куртки.

– Где Белькир?

– Он сейчас приедет.

Эрик небрежно прошел в комнату и уселся в кресло.

– Что же, видно, твои дела не так уж блестящи, поскольку ты вернулся? – пошутил Билли беззлобно, просто желая поставить на место этого хвастуна.

– Возвращаются вовсе не из-за денег...

Нарочито насмешливо Эрик вытащил бумажник, распухший от банкнот, которые он стал игриво перебирать пальцами.

– Если хочешь, я даже могу немного одолжить тебе... до тех пор, пока ты не получишь свой чек...

Он поднялся и медленно подошел к Билли, разглядывая его с наглой улыбкой. Билли не заметил, что он, несмотря на жару, был в перчатках.

Ловким движением Эрик развязал шнур его халата и потянул к себе, чтобы вынуть из штрипок. Билли, не желая видеть ничего другого, кроме того, чего ждал, не заметил двух злых складок в углах губ Эрика, которые внезапно исказили его лицо.

Эрик подошел еще ближе, натянув шнур между руками. Внезапно, подобно хищнику, бросающемуся на добычу, он обмотал шнур вокруг шеи Билли и толчком повернул его тщедушное тело. Шнур врезался в шею Билли, позволив ему испустить лишь невнятный стон.

Эрик швырнул его на пол и, навалившись сверху, продолжал натягивать шнур. Он мастерски, без излишней грубости, делал свое дело, бесстрастно наблюдая за конвульсивными подрагиваниями Билли, у которого сопротивлялись лишь руки, царапающие ковер. Вскоре его мышцы дрогнули в последней агонии.

Эрик подождал еще несколько минут, пока Билли не перестал шевелиться, затем тихо ослабил шнур. Из носа Билли на ковер вытекла струйка крови.

Эрик выпрямился, пошел в ванную и вернулся с большим полотенцем, наброшенным на шею. Он приподнял Билли, в двух местах разорвал его халат, растрепал его волосы. Затем, схватив его за ворот халата одной рукой, другой несколько раз ударил его по лицу, прежде чем бросить на землю, как мешок картошки. По-прежнему сохраняя тупое спокойствие, он ногами нанес ему удары в бока, живот и лицо. Эрик остановился, вынул из кармана конверт, затем извлек из него несколько рыжих волос. Наклонившись над Билли, он разжал его кулак, положил волосы на ладонь и снова сжал его пальцы. Порывшись в карманах, он вынул запонку, которую закатил под книжный шкаф, стоявший в глубине спальни.

Раскинув руки, тихо поворачиваясь, он затем свалил на пол все предметы, которые попадались ему под руки, опрокинул стол и стулья.

Он снял полотенце и отнес его в ванную. Вернувшись, он критическим взглядом окинул свою работу. Затем вышел, весьма довольный собой.

* * *

Эрик торопливо вышел на улицу и повернул обратно, чтобы присоединиться к Белькиру.

– Он оставался там 32 минуты, – скрупулезно подсчитал Френо.

Спрятавшись в холле здания напротив, ни он, ни Дебур не заметили большой "мерседес", стоявший в двадцати метрах от Эрика, который вдруг тронулся с места.

Они вышли из здания как раз в тот момент, когда "мерседес" на малой скорости проезжал мимо. Дебур рассеянно взглянул на сидевших в машине. Приблизившись к Эрику, "мерседес" еще больше замедлил ход, когда Дебур, застыв на месте, вдруг вскрикнул. Слишком поздно. В тот же миг он услышал характерный свист пуль, выпущенных из оружия с глушителем.

Как актер театра кабуки, Эрик взлетел вверх, испустив крик скорее изумления, чем боли.

Дебур и Френо вытащили из кобуры свои пистолеты и стали стрелять, стараясь повредить шины "мерседеса". Однако автомобиль свернул за угол улицы и удалился на большой скорости. Они бросились в погоню, умоляя провидение о пробке или красном свете светофора, которые позволили бы им догнать машину. Однако Провидение было на стороне убийц. Их "мерседес" вновь свернул за угол улицы Вознесения и исчез с поля зрения.

– Я запомнил их номер: 289 ЖМ 91! – радостно воскликнул Френо.

– Счастливый дурак, – процедил Дебур сквозь зубы.

Затем, вновь обретя свое хладнокровие, приказал ему:

– Быстренько позвоните в комиссариат 16-го округа! Пусть они мобилизуют всех ребят, чтобы перехватить их машину! А перед этим скажи Кайо, чтобы он схватил Белькира и притащил его сюда!

Френо удалялся ритмичной, размеренной походкой спринтера. Вероятно, он тренировался каждое утро.

Дебур внезапно вспомнил об Эрике:

– Пусть они также пришлют машину скорой помощи!

Френо, не оборачиваясь, помахал рукой в знак того, что он все понял.

Дебур вернулся, попросил, чтобы зеваки разошлись, и склонился над Эриком. Он хрипел с элегантной сдержанностью. Однако две пули попали ему в живот, а третья изуродовала его ухо.

– Знаешь, кто тебя подстрелил? Я узнал его, – прошептал ему Дебур в другое ухо. – Макс Имбер, я думаю, один из твоих друзей. Или, вернее, он был им до того момента, когда твой босс не приказал ему расплатиться с тобой пулями вместо денег, не так ли? Ты же не захочешь сдохнуть, не рассчитавшись с этим мерзавцем, правда?.. Зачем ты заходил к Боттомуорту? Это он твой босс?

Эрик скрипнул зубами, стараясь заглушить стоны, которые вырвали у него раны, и слабо улыбнулся. Он перепутал роли и играл роль героя вместо роли подлеца. Однако играл он убедительно. Финальная сцена, когда он потерял сознание, была поистине захватывающей.

Белькир же изображал из себя невинную жертву досадной ошибки. Он защищался с таким же оскорбленным видом, с каким стремятся отвергнуть непристойные притязания, ударяя ногами по лодыжкам Кайо и вынуждая его пританцовывать, чтобы увертываться от этих ударов. Однако Кайо крепко держал его и защищался, отвешивая ему убедительные пощечины, призванные несколько поумерить его пыл.

Белькир несколько раз кряду поклялся, что оказался здесь случайно, что он совершенно не знал Эрика, что даже никогда в жизни не встречал его.

– Все это известно, – в конце концов остановил его утомленный Дебур. – Остальное ты расскажешь нам в участке.

– И с основательной встряской, если тебе недостаточно этого! – дополнил его слова Кайо, закатывая Белькиру новую звонкую пощечину.

– Я поднимусь к Боттомуорту, – решил Дебур. – Возможно, он сумеет прояснить ситуацию.

Как раз в этот момент появился запыхавшийся Френо:

– Они нашли машину в пятистах метрах отсюда... пустую!

Первой мыслью Дебура, когда он обнаружил труп Билли, была горькая констатация факта, что он еще раз совершил ошибку. Его осторожность в отношении Эрика обернулась поражением, так же, как и поспешность в отношении Мэнни. Его работа, кажется, руководствовалась исключениями, а не правилами. Если бы он последовал совету Кайо, Билли был бы еще жив.

Но зачем же туда приходил Мэнни?

Он узнал ответ, когда обнаружилось, что волосы, извлеченные из еще сжатого кулака Билли, и запонка, найденная под книжным шкафом, принадлежали Мэнни. Не только было немыслимо, чтобы Мэнни оставил такие компрометирующие его следы, но инсценировка, сделанная Эриком, заставляла предположить сходный трюк и в убийстве Дженни... и, конечно, в убийстве Льезака.

Дебур вздрогнул, уже оскорбленный при мысли, что ему надо будет извиняться перед Мэнни.

* * *

Когда Дебур вернулся в свой кабинет, он тотчас же попросил Кайо привести к нему Белькира.

– Твой приятель лежит без сознания в больнице, и я не могу терять время в ожидании, когда он придет в себя. Я даю тебе тридцать секунд.

Он обратился к Рейналю:

– Соедини меня с Леже, пожалуйста.

– Ну уж нет, ты так со мной не поступишь, – запротестовал раздосадованный Кайо.

– Не потребует ли, случайно, месье права первой ночи? – вкрадчиво сказал Рейналь.

– Заткнись! – засмеялся Кайо. – Это доставило бы ему удовольствие!.. Ну же, Жерар, – умолял он своего шефа. – Ты не откажешь мне в этом! Мне же надо иметь хоть маленькую компенсацию за удары дубинкой, полученные в тот вечер!

– Хорошо, ты можешь им заняться, – согласился Дебур.

Кайо приподнял Белькира со стула, схватив его за ворот рубашки.

– Я заставлю тебя танцевать не вальс гермафродитов, а "жава"[16] пощечин. И поверь мне, даже клошары не захотят иметь с тобой дела, когда я разукрашу твою физиономию!

Белькир дрожал, как лист, но странным образом продолжал молчать. Его посуровевшее лицо сразу утратило свою женственность.

Глава 12

Стив не мог оставаться на одном месте.

– Не будем же мы здесь вечно отсиживаться!

– Подождем, пока обо мне немного забудут. Я бы не смог себе простить, если бы из-за меня схватили тебя, – еще раз повторил Гордон.

Однако Стив вовсе не хотел учиться ждать. Девиз "черный – это прекрасно" не мог бы найти лучшего подтверждения, потому что он был красив. Все в нем дышало верой, ненавистью и крепким здоровьем людей, борющихся за правое дело.

В течение трех дней, пока они вместе скрывались, Гордон не уставал любоваться этим неожиданно объявившимся сыном, которого он никогда прежде не знал. Он искал в нем похожие черты, но не нашел их. Он не узнавал себя в Стиве. Сходство ведь передается не только генами, но совместной жизнью, жестами взрослых, которым подражает ребенок, потому что он впитывает облик родителей так же жадно, как молоко. Гордон не был плохим отцом, он вообще не был отцом. Это часто случается с американскими неграми. Когда речь не идет об изгнании, как в случае Гордона, то тогда безработица и нищета удаляют их от своих детей. Иметь семью было еще одной привилегией белых.

Когда Стив родился, Гордон был уже во Франции. Мэри, его мать, Гордон видел лишь недолго, когда проездом был в Лоуренсе, после войны в Корее. Он встречался с ней лишь три-четыре раза и, когда уезжал, не знал, что она была беременна. Мэри поспешила выйти замуж за весьма пожилого вдовца, процветающего чернокожего буржуа, отца троих детей, который в качестве свадебного подарка дал Стиву свое имя. Он очень любил Мэри, но не смог привязаться к Стиву. И тот вскоре узнал жизнь полусироты: его отдавали в дома все более дальних родственников, так как Стива поочередно выгоняли из всех школ, которые он посещал. Каждое лето он возвращался домой, однако то, что было вначале лишь детской непоседливостью, стало с возрастом неискоренимой жестокостью, и с тех пор стало предпочтительнее, чтобы он проводил каникулы в летних лагерях.

Стив не знал нищеты многих из своих собратьев по расе, но не знал также и любви. Поскольку он все же оказался прекрасным учеником, его мать, став вдовой, сочла нужным послать его в университет. Стив пробыл в его стенах только то время, за которое стал активистом партии. Преследование полиции вскоре заставило его бросить занятия; с тех пор полиция взялась за совершенствование его политического воспитания.

– Скоро у нас не останется больше ни одного су, уедем!

– С тем, что у нас осталось, мы не проедем и ста километров дальше Парижа, – уточнил Гордон, который по крайней мере раз в жизни хотел проявить отцовское благоразумие. – Я же говорю, подожди немного, и я свяжусь с Мэнни.

– Мы можем обойтись и без него!

Стив предпочитал ни в чем не быть обязанным Мэнни.

– Если мы не найдем денег, остается только взять их где-нибудь.

– Зачем нам бесполезный риск. Я знаю, что Мэнни даст нам эти деньги.

– Когда? Позвони ему, напиши!

Их отношения часто были натянутыми. Как всякий человек действия, Стив не мог помешать себе давать советы созерцательному и слишком аморфному Гордону, или делать ему, например, такие замечания:

"Слушай, мэн! Ты слишком много пьешь... Почему?"

В самом деле, почему, потому что Стив пил лишь молоко и фруктовые соки?

– Может быть, потому, что я хотел бы все забыть, даже то, что я чернокожий, – с раздражением ответил Гордон.

Эти слова заставили Стива ощетиниться: для него это было богохульством.

Гордон был побежденным, как бы он смог найти общий язык с бунтарем? За свою жизнь он хорошо научился лишь одной вещи: сомнению. Могло статься, что в действительности именно трезвость взглядов погрузила его в пьянство. Сейчас, особенно после убийства Дженни, его больше занимала не проблема своей негритянской принадлежности, но вся жизнь, которая представлялась ему неразрешимой. Его отрыв от родной почвы, его пессимизм были абсолютными.

Стив, который пытался убедить его уехать с ним в Алжир, никак не мог понять, почему Гордон отказывался от этого и предпочитал оставаться во Франции.

– Ты кончишь тем, что попадешь в безвыходное положение. Они не будут далеко искать и засадят тебя в тюрьму! Для белых просто не существует невиновных негров!

– Во Франции это не так, – сказал Гордон.

– "Мэн"! Ты строишь себе иллюзии!

– Как раз наоборот. Но негры здесь не опасны, как в Америке. У них нет никакого основания преследовать нас.

Стив, непримиримый, как все жаждущие справедливости люди, не допускал никаких нюансов. Пропасть между черными и белыми существовала повсюду и была непреодолимой. "Орден Белых" был прав, считая его опасным.

Внезапно лицо Гордона оживилось:

– Я знаю, как поговорить с Мэнни. Слушай! Позвони ему на работу... Я узнаю, в каком часу они ждут его завтра.

– Ты не пойдешь туда! Если за ним следит полиция, то это хуже, чем ему написать или позвонить, – возразил Стив.

– Не беспокойся. Я не пойду к нему на работу. Я знаю место, где подожду его и смогу поговорить с ним под носом у полиции.

Гордон хитро улыбнулся. Этого с ним не случалось уже давно.

* * *

Они вышли на улицу. Переехали они не очень далеко. Гордон решил остаться в Латинском квартале, в котором рассчитывал быть более незаметным. Под вымышленными именами они сняли комнату в гостинице на улице де ля Арп, постояльцами которой были почти исключительно выходцы из Северной Африки и негры.

– Подожди, я пойду куплю газету, – сказал Гордон. Сообщение об убийстве де Льезака появилось накануне и сегодня утром во всех газетах, но там совершенно не говорилось о Гордоне. Было лишь сказано, что убийца скрылся и полиции не удалось его опознать. Гордон сделал из этого вывод, что речь шла о ловушке, расставленной Дебуром. Он знал, что его-то легко опознать. Или, может быть, Дебур хочет только избежать какой-либо шумихи относительно своего расследования.

Подойдя к киоску, Гордон заметил снимок Билли на первой полосе "Франс-Суар". Заголовок гигантскими буквами сообщал об убийстве известного писателя Билли Боттомуорта.

"Навесят ли они на меня и это преступление?" – в смятении подумал он.

* * *

Несколько раз за ночь Дебур звонил Кайо.

Они также ошиблись насчет Белькира. Неизвестно откуда черпая мужество и выносливость, которым могли бы позавидовать многие крепкие люди, он упорствовал в своем молчании.

В пять часов утра, так и не уснув, Дебур пришел на службу.

Кайо, менее стойкий, чем Белькир, задремал. Другой полицейский, опасаясь последовать его примеру, следил за Белькиром лишь вполглаза.

Однако Кайо сдержал свое обещание. Красивое лицо Белькира стало неузнаваемым. Он едва мог открыть глаза, он едва мог дышать. На нем оставили только брюки, и его тело также было покрыто черными кровоподтеками.

Заметив Дебура, Белькир безуспешно попытался приподнять свои опухшие веки.

– Есть ли у вас известия об Эрике? – пробормотал он хриплым голосом, который, перестав быть женским, стал похож на голос ребенка.

Кажется, участь Эрика волновала его больше, чем своя собственная.

Дебур стыдливо отвел взгляд. Чем еще, если не любовью, можно было объяснить то упорство, с каким это хрупкое создание отказывалось предать своего друга?

Он вышел из кабинета и перешел в соседний, еще пустой. Он позвонил в больницу. Эрик еще не пришел в сознание.

* * *

Допрос Белькира возобновился в шесть часов утра. В полдень он еще продолжал упорствовать и ни в чем не признался.

– Прекращайте! – решил Дебур. – Он скорее позволит себя убить, чем что-либо скажет... Есть ли новости о Шварце? – спросил он у Рейналя.

– Он сегодня с самого утра в своем кабинете вместе с Корнеллом, и с тех пор оттуда не выходили. Они даже попросили принести им туда легкий завтрак.

– Позови Канутти... пусть он даст мне знать, когда Шварц вернется домой.

* * *

Мэнни спустился в полуподвальную автостоянку, чтобы найти свою машину. Его "ягуар" был его личной игрушкой, которой мог управлять лишь он сам. У него, конечно, был шофер и парадный "шевроле", которым он пользовался лишь в исключительных обстоятельствах, но он редко вызывал шофера или машину. Чтобы чем-то занять своего шофера, он сделал из него рассыльного.

Открыв дверцу машины, он, к своему большому удивлению, увидел Гордона, скорчившегося под передним сидением. Тот, быстро поднеся палец к губам, попросил его ничего не говорить, затем жестами потребовал поскорее уехать.

Мэнни не заставил себя просить и тотчас же тронулся с места. Как обычно, он выбрал выход, который вел на улицу Колизея, всегда более свободную, чем улица ля Басти, на которой всегда были пробки. Было пять часов вечера. Он быстро доехал до Этуаль и поехал дальше по авеню Фош, чтобы добраться до Буа.

Улыбаясь, он посмотрел в зеркальце заднего вида, но Гордон по-прежнему не показывался.

– Что это ты так прячешься? – спросил Мэнни. Он еще не знал, что Льезак и Билли были убиты, Он никогда не читал газет.

– Посмотри прежде, нет ли за тобой слежки.

– Мне вовсе не надо смотреть, чтобы ответить тебе удовлетворительно.

– Ты думаешь, что сможешь от них оторваться?

– В Париже это невозможно.

– А если ты поедешь по автостраде?

– Это тоже не выход. Тогда их быстро сменят мотоциклисты... Поедем лучше ко мне. Я поставлю машину в гараж, а ты пройдешь в мою квартиру по черной лестнице, которая находится за гаражом. Я же один войду через главный вход, потому что с улицы видно все, что здесь происходит. Ну, а ты-то где был все эти дни? – спросил он затем, не сдержав любопытства. – Не я один искал тебя. За время твоего отсутствия я должен был по крайней мере четыре раза в день утешать Дороти. Но успокойся, я утешал ее по телефону.

До того, как они приехали, у них было время рассказать друг другу о своих злоключениях.

Все прошло так, как и было задумано. Гордон с облегчением нашел у Мэнни кресло, в котором он мог свободно вытянуть свои длинные ноги, затекшие от поездки в машине.

Прошло около двадцати минут после их приезда, когда они услышали звонок в дверь квартиры.

– Ты кого-то ждешь? – встревожено спросил Гордон.

– Нет. Спрячься в шкаф моей спальни, – предложил Мэнни. – Кто знает? Это, возможно, полиция.

Гордон поспешил скрыться.

– Это мсье Дебул, – доложил Кунг.

– Пусть он войдет.

Мэнни встретил его с распростертыми объятиями, с лицемерно радушным видом.

– Входите, входите! Я как раз думал о вас.

У Дебура не было настроения ломать комедию. Он без лишних предисловий перешел к сути дела и после краткого рассказа об убийстве Билли сказал, что они нашли на месте преступления принадлежащие ему волосы и запонку.

– Я предполагаю, что вы снова арестуете меня?

– Нет. Напротив, я приехал, чтобы принести вам свои извинения, – с усилием проговорил Дебур, опуская глаза, чтобы скрыть свое смущение. – Очевидно, что речь идет об инсценировке, осуществленной Эриком Дюшмэном... Нам остается лишь узнать, по чьему приказанию... Могу я задать вам еще один вопрос? Возможно, кто-то случайно знал, что вы хотели увидеть господина Боттомуорта?

– Нет, никто, – ответил Мэнни.

– Тогда все, благодарю вас.

Дебур повернулся к двери.

– Естественно, – прибавил он, не оборачиваясь, – я с этого момента прекращаю слежку за вами... Отныне она бесполезна.

Подойдя к двери, он внезапно обернулся:

– Если вы что-то узнаете о своем друге Гордоне Сандерсе, скажите ему, что я уверен: он, как и вы, стал жертвой махинации. Я хотел бы его видеть, чтобы знать, как все точно произошло. Это могло бы дать нам ориентиры...

Как только он ушел, Гордон вновь появился в гостиной. Он все слышал. Еще опасаясь, они вместе подошли к окну. Дебур сдержал слово. Машина Канутти уехала вслед за его машиной.

– Мы сейчас выпьем за это! Гордон! Думаю, что знаю, кто этот проклятый ублюдок, который вовлек нас в это дело! – воскликнул Мэнни с хищным огоньком в глазах.

* * *

Дороти ждала в Орли объявления о самолете, который должен был увезти ее в Нью-Йорк. Покидая Париж, она неотрывно думала о Гордоне. "Что такого она сделала, чтобы ему разонравиться?" – спрашивала она себя со смешанным чувством печали и жгучей обиды, ибо считала себя причиной исчезновения Гордона. Однако все между ними произошло так быстро, так хорошо! А Дороти была из тех женщин, кто в данном случае не ошибается.

Она направилась к бару, когда вдруг, на расстоянии пятидесяти метров, как ей показалось, она заметила Корнелла. Это действительно был он. Его сопровождала женщина с платиновыми волосами, в большой шляпе и огромных очках с дымчатыми стеклами. Однако тут же она увидела их со спины, так как Корнелл и его спутница направлялись к проходу на посадку на самолеты внутренних рейсов, отправлявшихся на Корсику.

Дороти поспешила за ними.

Услышав свое имя, Корнелл обернулся, но женщина продолжала идти вперед и поднялась по лестнице, ведущей в зал вылета.

– Ну, маленький скрытник! – пошутила Дороти, догнав Корнелла. – Увозишь своих любовниц в отпуск, но не желаешь представить их своим друзьям?

– Галантные приключения не в моем вкусе, – надменно и обиженно сказал Корнелл. – Это моя жена.

– Да позови же ее, чтобы я могла с ней познакомиться! – настаивала Дороти.

Корнелл, смущенный, покрутил пальцем у виска:

– Она... умственно... понимаете?.. Она болезненно боится людей... Извините меня, но неосторожно оставлять ее одну.

Он поспешил с холодной вежливостью пожать ей руку и побежал по лестнице, ускользнув таким образом от коварных вопросов, которые Дороти готовилась ему задать.

Дороти разочарованно пожала плечами и вновь пошла к бару. Она посмотрела на свои часы и, увидев, что у нее еще было немного времени, решила в последний раз позвонить Мэнни, чтобы узнать, не было ли за это время известий о Гордоне.

* * *

Мэнни принес портфель, открыл его и положил туда три пистолета и обоймы, затем закрыл портфель.

– Черт возьми! Моих наличных денег едва хватит для твоего сына, – предупредил он.

Он исчез в спальне и через несколько мгновений вернулся, победно размахивая пачкой чековых книжек и кредитных карточек.

– Я боялся, что забыл их в своем кабинете. С этим у нас не будет никаких проблем!

Гордон взял с этажерки несколько книг, вновь открыл портфель и положил их на пистолеты.

– Месье берет с собой чтиво? – пошутил Мэнни.

– Это не для чтения, а для маскировки этого арсенала.

– Зачем? Там, куда мы едем, не надо проходить таможню! – сказал Мэнни, заливаясь смехом.

Его прервал телефонный звонок. Кунг пришел доложить, что звонила Дороти.

– Снова? – проворчал Мэнни. – Она ищет тебя, Гордон. Было бы любезно с твоей стороны, чтобы ты ей ответил.

– Пожалуйста, скажи ей, что ты еще ничего обо мне не знаешь, – умоляюще сказал Гордон. – Я напишу ей через несколько дней и все объясню.

– Хорошо, – согласился Мэнни, беря трубку.

– Мэнни? Я через несколько минут сажусь в самолет. Ничего нового о Гордоне?

– Увы, нет, старушка! Но как только я что-нибудь узнаю, то позвоню тебе в Нью-Йорк, обещаю! Ты скоро улетаешь?

– Я жду объявления о посадке с минуты на минуту.

– Жаль! Я буду в Орли примерно через час. Я мог бы подарить тебе прощальный поцелуй.

– Ты тоже летишь?

– Да... деловая поездка на Корсику.

– На Корсику? Это совпадение! Я только что встретила Корнелла, который тоже улетает на Корсику.

– Это не совпадение, это дело, которое мы вместе должны уладить.

– Он был со своей женой, но даже не захотел мне ее представить. Насколько я поняла, она немного не в себе и ему не хочется выставлять ее напоказ... Ты скажешь, что я сумасшедшая, но издалека она мне напомнила...

Внезапно связь прервалась.

Мэнни не придал этому особого значения. Разумеется, услышав объявление о посадке на свой самолет, она была вынуждена прервать болтовню.

* * *

Какой-то мужчина загораживал своей широкой фигурой вход в кабинку, где находилась Дороти. В самой кабинке другой мужчина, примерно пятидесяти лет, лицо которого, за исключением ямочки на подбородке, было лишено всякого выражения, зажав одной рукой рот Дороти, другой изо всех сил тянул к себе тяжелую цепочку ее колье.

Дороти чуть слышно застонала, но этот звук потонул в шуме просторного зала Орли. Несколько мгновений она еще сопротивлялась, но как зверь, попавший в ловушку, застыв на месте. Она в отчаянном усилии изогнула тело, чтобы обернуться и увидеть лицо напавшего, чтобы перед смертью понять, почему ее убивают. Ей казалось, что вместе с криками она проглотила большой камень, который был подвешен к ее колье. Затем внезапно, как сломанная кукла, она безжизненно опустила руки, а голова безвольно склонилась на грудь.

Мужчина усадил ее на сиденье, снял телефонную трубку и вложил ей в руку. Сидя, прислонясь плечом к стенке кабины, склонив голову к трубке, Дороти, казалось, продолжала говорить по телефону.

Убийца посмотрел на человека, стоявшего у кабинки. Тот сделал рму знак подождать, пока мимо не пройдет какая-то пара. Затем оба мужчины быстро удалились, каждый в свою сторону.

Множество людей проходили мимо кабинки, ничего не замечая. Через какое-то время тело Дороти соскользнуло с сиденья и упало на пол. Тогда несколько человек остановились, из любопытства или от удивления, но вскоре они испугались. Прошло больше минуты, прежде чем один из них осмелился подойти к кабинке. У Дороти еще сохранялось на лице удивленное выражение.

* * *

Неожиданно лицо Мэнни помрачнело. Размышляя об этом, он находил все более странным, что Дороти повесила трубку, ничего ему не сказав, пусть даже торопливого "До свидания!".

– Быстро едем в Орли! – решил он.

– Мне надо предупредить сына, чтобы он мог меня где-нибудь встретить и чтобы я передал ему деньги на поездку, – настаивал Гордон.

– Сейчас же позвони ему! Пусть он едет прямо в Орли и ждет нас на том месте, где все встречаются.

– Я предупреждаю, что он хочет улететь не на Корсику, а в Алжир! – уточнил Гордон.

– Мы там найдем ему подходящее судно... Так его будет труднее обнаружить с его фальшивым паспортом, чем если бы он садился в Париже или Марселе... К тому же, он сможет в случае необходимости помочь нам... Как ты думаешь? – сказал Мэнни, сообщнически ему подмигивая.

Гордон поспешно стал набирать номер гостиницы.

– Комнату номер двадцать, пожалуйста, – попросил он.

Он ждал соединения, когда вдруг повернулся к Мэнни.

– Может быть, это еще одно совпадение, но теперь я припоминаю, что в последнее время Дженни как раз читала путеводитель по Корсике.

Глава 13

Уже сумев обгрызть все ногти, Дебур принялся конвульсивно грызть кожу мизинца. Он никогда еще не был так близок к разгадке этого запутанного дела, у него было несколько версий, и они были хороши, но все они в настоящее время вели в тупик.

Зазвонил телефон.

– Жерар, – сказал ему Рейналь. – Эрик Дюшмэн только что пришел в сознание. Он хочет тебя видеть.

* * *

Ефрем Гольдштейн протянул Говарду отпечатанный на машинке листок.

– Здесь все, что мне удалось собрать о компании "СЕПИКО". Существует четыре крупных акционера, но кажется, что это лишь подставные лица, а настоящий владелец капитала – один из наших сограждан по имени Уильям Корнелл.

Говард поблагодарил его, вяло улыбнувшись. На самом же деле он испытывал такое ощущение, как если бы его ударили ножом в спину. По всей очевидности, это был тот человек, которого он искал, но это не доставило ему ни малейшей радости. Он даже думал не о Корнелле, но о Симоне. Ему было известно, что шантаж, слежка и предательство было обычным явлением в его работе, но он никогда бы не мог ожидать этого от Симоны.

Он неторопливо вернулся в свой кабинет.

Она была еще там, приводя в порядок свои дела, как она неизменно делала это каждый вечер перед уходом с работы.

– Ты можешь немного задержаться, Симона? Я хочу с тобой поговорить, – сказал он, входя в кабинет.

– Да? – холодно ответила она. – И чем я обязана этой чести, в которой месье отказывает мне уже пять дней?

– Симона... ты, случайно, не работаешь на Корнелла? – вдруг бросил он ей в лицо.

– Что ты там выдумываешь? – ошеломленно вскрикнула Симона.

– Корнелл дает нам сведения, поскольку он принужден это делать, но, конечно, он использует свое положение, чтобы в свою очередь, когда ему необходимо, узнать кое-что...

– Что ты хочешь этим сказать?

– Перестань ломать комедию, Симона. Я обыскал твою квартиру в пятницу вечером.

– Ты это сделал?

Она отнюдь не пришла в замешательство, как Говард на это рассчитывал. Напротив, его слова привели ее в ярость. Спокойная и благоразумная Симона метала громы и молнии.

– Ты просто ужасен, подонок! Так вот почему я тогда так быстро заснула, теперь я понимаю! Ты подсыпал снотворное в мое шампанское!.. Ты строишь иллюзии, Говард, ты являешься и всегда будешь лишь грязным шпиком!

– Конечно, Симона. Это-то и позволило мне узнать, что ты вложила в свой банк чек компании, которой заправляет Корнелл.

– Ты бредишь!

– Тогда ты можешь объяснить мне, откуда взялся этот чек на тридцать тысяч франков, выпущенный компанией "СЕПИКО", который ты положила на свой счет?

– Так ты говоришь об этом?

Симона, кажется, облегченно рассмеялась, но ее злость против Гордона сохранилась.

– Да его мне дал Дункан!

– Дункан?

– Да! Он нашел подержанное судно, которое захотел купить, и попросил меня дать ему недостающие деньги, пока он не продаст акции, бывшие у него в этой компании. Спустя примерно месяц он возместил мне долг этим чеком, о котором ты говоришь.

Говард опустил глаза, как мальчишка, совершивший потрясающую оплошность.

– Уверен, что Дункан прибегал к этому фокусу не только с тобой, – задумчиво произнес он.

– Если он тебе всучил этот чек, то лишь для того, чтобы скрыть, что именно он его получил. Он хорошо знает, что речь идет о мелочах, к которым относятся очень внимательно, и часто разбирают их в полицейском участке.

Симона в смущении посмотрела на него:

– Он попросил меня звонить ему каждый день, чтобы быть в курсе того, что происходит на службе... Это все-таки мой босс, и я нашла это естественным, – проговорила она жалобным голосом. – Я всегда говорю ему о том, что ты делаешь...

– Не беспокойся об этом. Ты не могла о многом рассказать ему за последнее время.

Говард звучно поцеловал ее в лоб, но она с ненавистью оттолкнула его.

– Грязный шпик!

Она закончила свою фразу тем, что упала в его объятия.

– У нас много работы, Симона! – сказал он ей после счастливого, но короткого и целомудренного поцелуя примирения.

Он сел за стол.

– Учитывая, что тебя за многое надо прощать, я ждала, что ты сделаешь мне более соблазнительное предложение, – проворчала она разочарованно.

Однако Говард не слушал ее. Он уже был у телефона.

– Алло! Господина Корнелла, пожалуйста...

Спустя несколько мгновений он положил трубку, явно взволнованный.

– Он сегодня после полудня улетел на Корсику!.. У тебя есть его тамошний адрес?

Симона пошла свериться со своей картотекой.

– Да, это возле Пиана, на полдороге между Аяччо и Кальви.

– Подготовь мне докладную записку для Патрона, – вдруг решил Говард. – Ты там напишешь... Что бы я смог изобрести?

Его глаза подмигнули, как будто бы в мозгу у него зажглась лампочка:

– Я знаю... Напиши, что я получил сведения... достоверные... Стив Паттерсон находится в настоящее время на Корсике и я уехал на его поиски.

– Стив Паттерсон? Кто это еще такой?

– Я объясню тебе позже. Ты отнесешь эту докладную Патрону завтра утром... Когда я уже уеду.

– Если я правильно понимаю, я также должна заказать тебе билет на самолет? – спросила Симона, оставаясь по-прежнему примерной секретаршей.

– Пока еще нет. Прежде я попытаюсь организовать небольшой специальный полет на Корсику.

Говард набирал новый номер телефона:

– Алло! Могу я поговорить с инспектором Дебуром?.. Вы не знаете, где бы я мог его найти?.. Да, соедините меня с его кабинетом.

Вскоре он услышал на другом конце провода Рейналя.

– У меня есть чрезвычайно важное сообщение для господина Дебура.

– Я сожалею, но мне приказано не беспокоить его там, где он находится в настоящее время, – вежливо, но твердо ответил Рейналь.

– Не могли бы вы по крайней мере передать ему сообщение?

– Да, это я могу сделать...

– Тогда скажите ему, чтобы он позвонил мне на работу, как только будет возможно. Я буду на месте ждать его звонка. Это срочно!

Как только он положил трубку, Говард умоляюще посмотрел на Симону, сложив руки, как пудель, стоящий на задних лапах.

– Ты будешь ангелом, Симона, если сделаешь для меня фотокопию с досье Корнелла, я хотел бы взять ее с собой.

– Я закончу не раньше полуночи! – воскликнула Симона. – Ты знаешь, что там более трехсот страниц!

– Утешайся мыслью, что я закончу еще позже, потому что буду его читать, – проворчал Говард со стоическим смирением.

* * *

Приехав в Орли, Гордон и Мэнни заметили скопление людей возле телефонных кабинок. Они проложили себе путь сквозь толпу, но наткнулись на кордон жандармов, которые мрачно пытались оттеснить любопытных.

Были поставлены ширмы, за которыми суетились полицейские и фотографы с озабоченным и деловым видом.

– Что случилось? – спросил Гордон у зеваки, стоявшего рядом, пухлого и краснощекого провинциала. Он заметил значок на лацкане его костюма, на котором была надпись: "Съезд виноградарей Франции".

– Они нашли задушенную женщину в одной кабинке, – объяснил участник конгресса, с сильным бордосским акцентом.

– Она мертва?

– Еще как! Я видел ее еще до того, как они устроили все эти загородки, чтобы скрыть ее... На ней было колье с большим изумрудом. Честное слово, душили так сильно, что камень наполовину погрузился в шею!

Гордон и Мэнни молча переглянулись.

Мэнни, более эмоциональный, чем он это показывал, с трудом удерживал слезы. Гордон же реагировал по-другому. Его лицо окаменело, лишь губы едва заметно шевелились, будто он шептал слова молитвы.

* * *

– Смотри-ка! – воскликнула Симона. – Возможно, это тебя заинтересует. Новый листочек пополнил досье Корнелла... Это произошло позавчера. Наши службы добавили сюда телеграмму, посланную в прошлый четверг из Парижа в Феникс Марион Корнелл. Она просит поверенного продать свое имение в Аризоне и уволить всех слуг, выдав каждому жалованье и премию в размере трех месячных заработков.

– Я не знал, что жена Корнелла была в Париже...

– Подожди, пока я посмотрю...

Симона пролистала страницы досье с быстротой кассира, считающего банкноты:

– Она прилетела 30 июля самолетом компании Т.В.А., из Нью-Йорка.

– Что еще известно о ней?

– В досье ей посвящено около десяти страниц. Я сделаю с них фотокопии раньше, чем с остальных. Однако если память мне не изменяет, я могу тут же сделать для тебя резюме.

– Давай! – попросил Говард, с восхищением приготовившись слушать ее.

– Они поженились двенадцать лет назад, но с тех пор, как Корнелл в 1969 году покинул Соединенные Штаты, они живут почти отдельно. Она принесла ему приданное примерно в пять миллионов долларов, которое Корнелл должен быть увеличить по крайней мере раз в десять. Ей около сорока лет. У них нет детей. В последнее время она несколько раз ложилась в клинику, чтобы подлечить нервы, пьет мертвецки и более или менее уединенно живет в своем имении в Аризоне, том самом, я думаю, которое она только что продала. Ее единственные развлечения – потребление виски, длинные прогулки верхом по пустыне и... краткие наезды в Париж. Она часто туда приезжает, но никогда не предупреждает мужа об этом. Возможно, желая застать его во время супружеской измены? Во всяком случае, Корнелла, кажется, не привлекает слабый пол, и единственным недостатком, в котором можно его упрекнуть, является его неумеренное стремление уклониться от уплаты налогов. Возможно, учитывая, что Корнелл один приехал в Европу, она подозревает о существовании другой женщины в его жизни. Недостаток доказательств ничуть не мешает ей устраивать жестокие сцены ревности, и часто в присутствии посторонних. Понятно, что Корнелл, насколько возможно, избегает появляться с ней на людях. Как видишь, это прекрасный портрет той, кого называют истинной американской эксцентричной женщиной.

– Возможно, что это абсурдная мысль, – решился сказать Говард с задумчивым видом. – Но представим, что Марион Корнелл обнаружила, что у мужа действительно есть связь, и что это была... Дженни Сандерс...

– Ты думаешь, что она ее убила?

– Это лишь гипотеза... Однако она не состоятельна, потому что как в таком случае объяснить убийства Кристиана де Льезака и Билли Боттомуорта?

– Может быть, они что-то знали?

– Корнелл их приказал убрать, чтобы прикрыть свою жену?.. Не знаю...

Звонок телефона оторвал его от размышлений. Это был Дебур.

– Я получил ваше сообщение. О чем идет речь?

– Я нашел человека, которого мы ищем, я думаю.

– Да? Представьте себе, я тоже, – поспешил прояснить положение Дебур торжествующим тоном. – Эрик Дюшмэн только что во все признался. Однако я вас все же благодарю, что вы подумали о том, как поставить меня в известность.

В глубине души Дебур был счастлив узнать, что Говард не стремился его опередить.

– Это Корнелл, не так ли? – спрашивал Говард.

– Да, это именно он.

– И его жена Марион, которая...

Дебур прервал его:

– Вы тоже об этом знаете? Шляпа! Я спешу оказаться на Корсике и своими собственными глазами убедиться в этом, чтобы поверить. Какая поразительная история!

– Когда вы уезжаете?

– Сейчас же!

Будучи все-таки хорошим игроком, Дебур прибавил:

– Хотите меня сопровождать?

Глава 14

Расположившись на выступе за скалами, Дебур и Говард во главе нескольких человек из местной полиции издали в бинокль следили за виллой Корнелла. Она находилась в великолепном месте, возвышавшемся над морем. Здание в форме буквы С, как его инициал[17], представляло собой удачную смесь мавританского и колониального испанского стилей. Построенное на сваях, оно, казалось, плыло по волнам роскошной растительности, окружавшей его со всех сторон. Решительно, белый цвет был любимым цветом Корнелла. Стены, крыша, рамы, ручки дверей и занавески на окнах, – все было белым.

– Какая удача! – воскликнул Дебур, увидев Макса Имбера входящим на кухню, а затем выходящим оттуда. Он из горлышка бутылки пил пиво.

Вместе с Имбером личная охрана Корнелла насчитывала четыре человека. Дебур хотел быть уверен, что их было не больше. Было около полудня, но он решил подождать наступления ночи, чтобы незаметно приблизиться к вилле и застать охрану врасплох.

Уже несколько часов назад, на борту самолета, который уносил их в Корсику, Дебур посвятил Говарда во все детали, в содержание показаний Эрика. Говард, Считавший, что он более или менее все предугадал, еще не мог опомниться от удивления. И он задавал себе вопрос, не придумал ли Эрик все это. Однако он рассказал лишь правду. И эту правду, как часто бывает, самое богатое воображение с трудом могло представить.

Офицер жандармерии приблизился к Дебуру, чтобы доложить, что все задуманные засады в окрестностях виллы были уже сделаны. Корнелл и его люди отныне находились в тисках, из которых у них не было ни малейшего шанса вырваться.

К пятнадцати часам какая-то машина свернула с автострады, ведущей в Порто, и поехала по дороге длиной в два километра, которая вела к вилле. Она замедлила ход за пятьсот метров до входа и попыталась скрыться среди зарослей оливковых деревьев, окружавших здание. Из нее вышли трое мужчин, которые стали пробираться сквозь заросли.

– Какого черта приехали сюда эти типы? – воскликнул Дебур, когда они достигли лужайки и он смог наконец их узнать. – Кто другой? – спросил он у Говарда. – Сынишка Сандерса?

– Да, – подтвердил Говард.

– Их арестуют? – спросил офицер.

Говард и Дебур обменялись нерешительным взглядом.

– Возможно, существуют вещи, о которых еще мы не знаем, – сказал Дебур. – Путь они идут... Мы потом посмотрим.

– Возможно, вам придется изменить свои планы, – заметил Говард.

– Планы? – Дебур стал смеяться. – Мы обязаны это сделать...

– Чтобы тут же изменить!

Со своей стороны, Говард заметил, не без иронии, что он не солгал своему Патрону, а только опередил события. Стив Паттерсон находился на Корсике! Однако это не помогло ему примириться со своей совестью. Эта последняя, напротив, начинала его мучить. По-своему фаталист, он сказал себе, как Дебур: посмотрим.

– Надо все-таки помешать им наделать глупостей. Я буду держаться рядом с ними, – сказал он, удаляясь.

Дебур не стал его отговаривать.

– Пусть две машины с тремя людьми в каждой будут готовы в любой момент подъехать к вилле и, если понадобится, прикрыть его, – приказал он офицеру.

Затем он вновь стал смотреть в бинокль.

Гордон, конечно же, следуя заранее составленному плану, оставил позади Мэнни и Стива и направился к вилле. Дебур видел, как он обошел здание и исчез из вида.

* * *

Гордон заметил впереди женщину, которая спускалась по тропинке, вьющейся по обрывистому склону, ведущему к пляжу. На женщине был халат и шапочка для купания. Была ли это Марион Корнелл? Ее фигура, хотя он видел ее лишь со спины, показалась ему знакомой. Она шла не спеша, слегка покачивая бедрами, легкой, упругой походкой.

Не понимая, почему он это делает, Гордон, забыв о Мэнни и Стиве, устремился к тропинке, чтобы последовать за ней.

Неожиданно поднялся ветер, нагоняя с моря тяжелые черные тучи, предвещающие грозу.

Мэнни и Стив не стали долго ждать. Обеспокоенные тем, что Гордон не подает им никакого знака, они в свою очередь направились к заднему фасаду здания, прячась за цветами, которые росли по бокам виллы. Однако цветы были разной высоты и иногда их головы виднелись сверху.

Ни Мэнни, ни Стив не заметили, как занавески большой застекленной двери, выходящей в сад, чуть-чуть приподнялись и пара глаз наблюдает за ними.

Выйдя из зеленых зарослей, они подбежали к заднему фасаду дома и стали искать, как бы можно было туда проникнуть.

Дверь открылась, и из дома вышел высокий худой мужчина с крючковатым носом, черными жесткими волосами и с пистолетом в руке.

Дойдя до угла дома, он осторожно высунул голову, чтобы наблюдать за пришельцами. Мэнни и Стив, припав к другой застекленной двери, пытались разглядеть, что происходит внутри дома.

Видя, что дело принимает дурной оборот, Дебур решил вмешаться. Он подал знак жандармам и вместе с ними устремился к машинам.

Стив увидел неожиданно появившегося мужчину, который целился в него из пистолета. Он закричал, чтобы предупредить Мэнни, и упал на землю как раз вовремя, чтобы избежать просвистевшей над ним пули.

Они еще не успели вытащить свои пистолеты, как мужчина уже прицелился в Мэнни. Менее быстрый, чем Стив, он прижался к двери, ища здесь иллюзорного убежища.

За долю секунды до того, как человек Корнелла нажал на курок, с другого угла дома раздался выстрел. Мужчина выронил пистолет и рухнул на землю, сраженный наповал.

Тогда Стив и Мэнни увидели незнакомца с хищной улыбкой на губах. Это был Говард.

Прежде чем они успели задать ему какой-либо вопрос, дверь, к которой прижимался Мэнни, распахнулась изнутри и другой мужчина, молодой и атлетически сложенный, в плавках, приставил к его боку карабин.

Стив, еще лежавший на земле, вскочил, отвел карабин в сторону, ударом ноги оттолкнул мужчину и вырвал у него из рук оружие. Мужчина ударился о стену. Стив, подняв карабин, как дубинку, ударил его прикладом в грудь, затем по коленям. Закричав, мужчина рухнул на землю, но Стив тут же заставил его замолчать, ударив по голове.

– Быстро, спрячемся за этими кустами! В доме еще трое, которые не замедлят явиться сюда, – крикнул Говард.

С пистолетами в руках они подбежали к кустам, за которыми затаились на корточках. Говард, утомленный, спрашивал себя, какого черта ждали французы, чтобы прийти им на помощь.

Никто не появлялся. Полная тишина царила теперь внутри виллы.

– Нужно было бы просто туда войти, – проворчал Стив, которому кажется, не понравился такой перерыв в схватке. Гордон, конечно же, с ними!

Вдруг приближающийся шум нескольких моторов заставил их насторожиться. Говард прополз несколько метров вперед и с радостью увидел четыре машины, которые на полной скорости въехали на территорию виллы, расплющивая цветочные клумбы и выравнивая кусты, стоявшие на их пути.

Доехав до дома, машины замедлили ход и тихо объехали здание, причем каждая остановилась перед дверью или окном. Из каждой машины выскочил полицейский с ружьем и, разбив стекла, начал бросать внутрь бомбы со слезоточивым газом.

Прошло несколько минут, а затем появился Корнелл. Кашляя и вытирая слезы, он стоял на пороге, за ним виднелся Макс Имбер и другой мужчина, крупный и лысый, с суровым квадратным лицом, и в том же плачевном состоянии.

Мэнни не смог удержаться. Как стрела, он бросился на Корнелла и яростно ударил его коленом в живот. Корнелл согнулся пополам, хрипло застонав. Двое полицейских схватили Мэнни, но ему удалось ударить Корнелла ногой в лицо. Возможно, по возвращении с Корсики он собирался заняться альпинизмом? Во всяком случае, Мэнни был обут в окованные железом сапоги.

Корнелл рухнул на пол, прижав руки к сломанной челюсти. Кровь текла меж его пальцев, пачкая белый костюм.

Тем временем Макс Имбер и его товарищ смотрели в сторону, кашляя и притворяясь, что ничего не замечают.

Стив первым бросился в дом, ища Гордона. За ним последовали Говард и Мэнни, рывком освободившийся из рук полицейских. Те вновь попытались его схватить, но Дебур остановил их жестом руки.

– Оставьте его. Это весьма небольшое возмездие – разбитое лицо... Я, по крайней мере, должен ему это позволить.

– Ну что ж, надо признать, что он здорово его изукрасил, – назидательно сказал офицер.

Дебур приказал поднять Корнелла. Кровь тоненькими струйками стекала по его брюкам и капала на белые замшевые туфли. Он приоткрыл глаза и увидел перед собой глаза Дебура, которые всматривались в него, непримиримо и завороженно.

Корнелл вновь закрыл глаза с таким бессильным ощущением, будто на него надвигалась лавина. Возможно, он осознавал величину катастрофы, которую вызвал.

Как бы отвечая его мыслям, стали падать крупные капли дождя, превратившиеся вскоре в сильный ливень, со вспышками молний и раскатами грома.

* * *

Женщина не спеша спускалась по тропинке, как скучающий ребенок, который ищет игры, чтобы разлечься. Гордон мог бы легко ее догнать, но он предпочитал оставаться на расстоянии пятидесяти метров позади, чтобы незаметно следить за ней.

Она посмотрела на небо, на быстро надвигавшуюся грозу. Гордон на мгновение увидел ее профиль. Взволнованный, оглушенный, не веря своим глазам, он подошел поближе.

Тропинка отвесно спускалась к одной из тех бухточек, которых так много в окрестностях Пианы, узкой и зажатой между красными скалами, отвесно возвышающимися над морем. По преданию, прежде они служили приютом корсаров. Корнелл приказал сделать в глубине бухточки пляж, сгладив с помощью динамита острый гребень скал.

Гордон увидел, как женщина остановилась перед кабинкой, рядом с которой возвышался зонтик от солнца, его грозил унести ветер. Море тоже потемнело и волны захлестывали пляж. Женщина поспешно убрала зонтик и повернулась, чтобы отнести его к кабинке.

Гордон наконец-то увидел ее лицо и подумал, что видит кошмар, как это было с ним недавно, даже в бодрствующем состоянии. Галлюцинация, которую он старался прогнать, была, однако, вполне реальной. Эта женщина была Дженни.

Увидев Гордона, она замерла, уронив зонтик. Шок у обоих был настолько силен, что ни один не смог вымолвить ни слова.

– Почему? – наконец растерянно спросил Гордон.

Она закусила губы, затем скорчила гримаску, как будто то, что она сделала, было в конечном счете шалостью.

– Ты еще не знаешь этого? Тебе еще не звонили из страховой компании? Немногие женщины, покидая мужа, делают ему подарок в двести тысяч долларов.

Нет, Гордон не знал этого. Но даже если и так, для него это оставалось непостижимым, чудовищным.

– Ты должен бы благодарить меня, – сказала она с совершенно детской непосредственностью, как будто это достаточно оправдывало ее поступок.

– Почему? – повторил он, стуча зубами. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, а мозг готов расплавиться. – Почему?

Дженни не ответила. Что она могла бы сказать? Что она больше не любила его? Однако это было не так. Она любила и еще любит Гордона. Но она больше не видела выхода из их совместной жизни, она чувствовала, что чахнет, и простой инстинкт самосохранения заставил ее покинуть Гордона. Для нее было нетрудно поддаться влиянию сильной личности Корнелла, а ее врожденная аморальность помогла преодолеть последние уколы совести. Но знала ли она все это? Дженни была из тех женщин, что становятся чудовищами лишь из легкомыслия.

– Кого же вы убили, чтобы занять это место? Жену Корнелла?

– Я никого не убивала! – закричала она. – Я никогда ее не видела, я ее даже не знала!

– Но кому же пришла в голову эта ужасная идея? Невероятно, но Дженни вдруг стала смеяться, как сумасшедшая.

– Тебе, Гордон! – воскликнула она. – Это одна из историй, которые ты рассказывал однажды вечером, когда был пьян. Мы с Корнеллом ограничились лишь тем, что буквально следовали ей.

Было ли это сказано с тем, чтобы взвалить на него свою вину или чтобы разделить ее с ним? С той же неосознанностью, которая была характерна для нее, охваченная неудержимым порывом, Дженни бросилась в объятия Гордона.

Почувствовав ее тело, он испытал приступ головокружения. Он увидел два сплетенных в объятии тела, которые становились все меньше, пока не стали размером с маленьких куколок, по мере того, как они углублялись в пространство. Затем он увидел зеркало, о которое разбились два их образа, и зеркало тоже разбилось вдребезги.

– А два твоих любовника, де Льезак и Билли! А Дороти! – простонал он. – Это тоже было моей идеей – убить их?

Его руки обвились вокруг шеи Дженни, испуганно смотревшей на него.

– Это неправда, ты лжешь! – завизжала она. Но Гордон не слушал ее. Устремив взгляд в пространство, он все сильнее сжимал ее шею.

Поняла ли она, что Гордон потерял рассудок? Она больше не шевелилась и продолжала смотреть на него, став вдруг онемевшей, такой же удивленной перед смертью, какой она была перед жизнью.

Первые капли дождя упали на ее лоб и соскользнули к щекам. Они были похожи на слезы ребенка.

Когда Мэнни, Стив и Говард пришли на пляж, они никого не нашли. Зонтик плавал над водой, которая целиком затопила бухточку.

Мэнни наступил на маленькую инкрустированную шкатулку. Он наклонился, чтобы поднять ее.

– Что это? – спросил его Говард.

– Подарок, который Гордон купил ей в Сорренто, я думаю, – горько ответил Мэнни, сжимая в руке шкатулочку.

– Но кто же вы на самом деле? – спросил Мэнни у Говарда. – С вашим акцентом весьма сомнительно, чтобы вы принадлежали в французской полиции.

Говард не ответил и отвернулся, ища взглядом Стива. Он заметил его стоящим чуть дальше. Он нырнул в море.

Гроза прошла. Небо, как по волшебству, очистившееся от облаков, вновь стало голубым.

С блестящим от солнца эбеновым лицом, Стив широким брассом плыл в открытое море, ища своего отца.

* * *

Теперь настала очередь Симоны, которая не могла оправиться от изумления.

– Да, Корнелл во все сознался, – продолжал Говард свой рассказ. – Он уже давно хотел развестись, но его жена угрожала сделать достоянием общественности его махинации... У нее было немало доказательств его уклонения от уплаты налогов в США. Ее убийство представляло также ему возможность раздела ее состояния, и он, не колеблясь, дал ей большую дозу снотворного. Преступление было тщательно подготовлено, разумеется, с участием Дженни Сандерс. В то время, как консьержка находилась вместе с другими грузчиками в квартире этажом выше, Эрик Дюшмэн и Макс Имбер вытащили из машины ящик с еще теплым телом Марион Корнелл, затем они погрузили ее в ванну с известью, чтобы ее нельзя было узнать. Затем Дженни Сандерс улеглась в тот же ящик, чтобы покинуть дом... Знаешь, почему она подстриглась и подкрасила волосы? Потому что волосы Марион были короткими и каштановыми. То, что Марион всегда носила платиновый парик, позволило им еще больше запутать следы. Кто бы мог вообразить, что тело, найденное в ванной, было телом Марион Корнелл? Все считали ее блондинкой! И так как у них был один и тот же рост, и они немного были похожи, Дженни Сандерс только должна была надеть парик, чтобы издали походить на Марион Корнелл. Оставалось только избегать случаев, когда ее можно было увидеть вблизи, и роль была сыграна. Это тоже было предусмотрено. Дженни никогда бы не вернулась ни в Соединенные Штаты, ни во Францию. Начиная с октября, Корнелл отправлялся по делам на Средний Восток, и уже приобрел роскошную виллу недалеко от Бейрута, куда хотел поместить Дженни после отдыха на Корсике. Он, не колеблясь, заставил убрать Дороти Мерфи, так как боялся, что она узнает Дженни Сандерс...

Симона тряхнула головой, чтобы убедиться, что она не спит.

– Корнелл, стремясь убить разом двух зайцев, с маккиавеллиевой хитростью организовал эту постановку, чтобы отвести подозрения от Мэнни Шварда, что позволило бы ему в то же время освободиться от своего слишком мешающего компаньона... Кажется, он все больше увлекался Дженни Сандерс, и когда он узнал, что у нее были другие связи, ревнивый, как все истинные пуритане, он приказал уничтожить ее двух любовников. Льезака убил Макс Имбер, а Билли Боттомуорта – Эрик Дюшмэн. Забыв о своем обещании, данном Дженни, он захотел также уничтожить и Гордона, но после неудачной попытки отказался от этого намерения. Употребив ту же технику, что и с Мэнни, он все-таки попытался вовлечь его в убийство Льезака... И тем не менее он поклялся Дженни Сандерс, что никогда не тронет ее мужа...

– Что же такого было в этой женщине, чтобы столько мужчин, даже осторожный Корнелл, даже гомосексуалист Боттомуорт смогли настолько ею увлечься? – спросила Симона с оттенком ревности.

– Что же в ней было?

Говард несколько мгновений размышлял:

– Я дам тебе свою версию. Она была женщиной-ребенком, нежной и полностью бессознательной. За этим иногда скрываются демоны. Однако мужчин весьма привлекают первые и слишком искушают вторые. Как же устоять перед женщиной, у которой есть оба качества разом?

– Ну и что же? – спросил, нервничая Патрон.

– Тогда, когда мне удалось вновь найти его след, Стив Паттерсон уже уехал на пароходе в Алжир, – объяснил Говард с сокрушенным и огорченным видом.

Патрон смотрел на него, не скрывая ни своего скептицизма, ни своих подозрений.

– Однако я все же выполнил одно из ваших заданий. Я узнал, что это Дункан выдал меня Корнеллу, – сказал в заключение Говард с улыбкой, чтобы реабилитировать себя.

После ухода Говарда Патрон своим мелким и тонким почерком написал на его досье:

"Великолепный агент, но не следует доверять ему дела политического характера".

Примечания

1

по-франц. – легкий. (Прим. перев.)

2

буквально – "стряпать" (Прим. перев.)

3

В прямом смысле: сесть за стол, съесть кусочек чего-либо. (Прим. перев.)

4

алее говорит с ошибками по-английски: "Какие деньги" (Прим. перев.)

5

Жозеф Прюдом – персонаж, созданный Анри Моннье – французским писателем и карикатуристом, 1817-1877. Это мелкий буржуа, ограниченный и самодовольный, конформизм которого проявляется в напыщенных банальностях (Прим. перев.)

6

Дипломатический корпус. (Прим. перев.)

7

"Две лошади" – прозвище очень распространенной во Франции, особенно в послевоенные годы, модели двухцилиндровой небольшой машины "Ситроен". (Прим. перев.)

8

Искаженный французский. (Прим. перев.)

9

Средневековая японская музыка, исполняемая на флейте и барабанах. (Прим. перев.)

10

По-французски игра слов – "сливы" (Прим. перев.)

11

Полиция по борьбе с наркотиками и проституцией. (Прим. перев.)

12

Известное парижское издательство. (Прим. перев.)

13

Тьерсе – вид пари, в котором надо правильно назвать трех лошадей, первыми пришедших к финишу в скачках. (Прим. перев.)

14

Так называлось нашумевшее во Франции судебное дело – организация танцев девочек-подростков перед пожилыми мужчинами. (Прим. перев.)

15

Дирекция наблюдения за территорией. (Прим. перев.)

16

Французский народный танец. (Прим. перев.)

17

По-французски слово Корнелл пишется с буквы С. (Прим. перев.)

Content

Гийом Ру
"Америкашки"

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания