Клиффорд Ирвинг

Мистификация

Предисловие автора

Об афере с автобиографией Хьюза было написано предостаточно, иногда мне даже встречались отдельные проблески истины, почерпнутые из документов и материалов уголовного дела. Большинство же работ – это всего лишь попытки сохранить лицо, или сплетни, замаскированные под факты, или собрание нелепиц, высосанных из пальца. "Но, – задал риторический вопрос один критик в своей рецензии на "Мистификацию", увесистом собрании газетных вырезок, взятых с потолка цитат и грязных журналистских домыслов, – даже если бы Клиффорд Ирвинг в своей собственной книге рассказал все без утайки, кто бы ему поверил?"

Ответ на этот вопрос прост и неприятен. Моя жена Эдит, Ричард Саскинд и я под присягой подтвердили все факты, касающиеся этого дела, в присутствии федерального суда присяжных и присяжных штата Нью-Йорк. Было проведено полномасштабное расследование, в котором фигурировали принесенные под присягой и ранее неизвестные свидетельства, полностью подтвердившие, что мы говорили правду, только правду и ничего, кроме правды. Роберт Морвилло, глава криминального отдела прокуратуры Южного округа Нью-Йорка, объяснил мне – и я ничего не преувеличиваю, – что, если факты, изложенные в этой книге, будут отличаться от показаний, данных нами под присягой, и от той информации, которая известна прокурору и суду, мы с Ричардом Саскиндом можем быть обвинены в лжесвидетельстве и заключены в тюрьму на срок до пяти лет. Несмотря на кафкианский оттенок, который приобрела окружающая нас действительность за последние несколько месяцев, надеемся, что мы все еще в здравом уме. А нормальный человек не захочет так глупо рисковать и угодить в тюрьму на пять лет.

Таким образом, в этой книге содержится правда, какой бы причудливой она ни казалась и какие бы муки совести и сожаления ни испытывал я, заново переживая те события и зная, куда все это привело мою жену и детей. На титульном листе стоит мое имя, но "Автобиография Ховарда Хьюза" – плод объединенных усилий меня самого и Ричарда Саскинда. Эдит внесла свой вклад воспоминаниями о поездках в Цюрих.

Хотя все газеты называли Дика Саскинда "исследователем биографии Хьюза", его роль и тогда и сейчас этим не исчерпывалась. Он такой же автор этой книги, как и я; многие страницы, относящиеся к нашим общим воспоминаниям, написаны им, но от моего лица и с моей точки зрения. Мы оба участвовали в этой афере и вместе отвечаем за полную или частичную достоверность окончательного раскрытия всей правды.

Эта книга посвящена также и многим нашим друзьям. Мы лгали им во время описываемых событий, но, когда правда выплыла на поверхность, эти люди остались верны нам и предложили свою помощь и поддержку. Они знают, кого я имею в виду, а потому нет необходимости лишний раз называть их имена.

Клиффорд Ирвинг

Ист-Хэмптон, Нью-Йорк,

март 1981 года

Часть первая

Искать мотив какого-либо действия можно только после того, как оно было совершено. Следствие порождает не только поиск причины, но и саму причину. Тем не менее я должен предупредить вас, что попытка установить связь между действиями и мотивами, следствиями и причинами – это одна из самых неплодотворных игр, когда-либо придуманных человеком. Вы знаете, почему пнули кота сегодня утром? Или дали нищему су? Или отправились в Иерусалим, а не в Гоморру?

Жан ле Мальшансе

Глава 1

Пальма. Начало

"Хуан Марч" подходил к Пальме. Мой организм отчаянно требовал кофе. Декабрьское утро; уже пробило восемь, солнце только показалось над горизонтом, промозглый ветер дул с гор, окаймлявших северный берег Майорки. Дрожа от холода, я поднял воротник пальто и присоединился к толпе у ограды.

Наконец показался Дик Саскинд. Его массивную фигуру трудно было не заметить. Он стоял у здания порта, засунув руки в карманы. Команда спустила трап, и уже через несколько секунд мы, радостно улыбаясь, обменивались приветствиями.

– Пошли выпьем кофе, – сказал Дик. – Джинетт пока отвезет Рафаэля в школу. Потом она сварганит тебе настоящий завтрак.

Мы выпили по чашке горячего кофе с сэндвичем за стойкой портовой забегаловки. По обе стороны от нас сидели грузчики, с громким чавканьем уплетая внушительные бутерброды с sobreasada[1] и запивая их бокалами красного вина.

Вчера я позвонил Дику из Барселоны и объяснил, что десять дней назад умерла мать Эдит, и мы вместе с нашими детьми Недски и Барни ездили в Германию на похороны. Только недавно вернулись с новеньким "мерседесом" (машине всего год) – частью наследства Эдит. Автомобиль богачей – полный абсурд на Ибице, на грязных дорогах которой самым лучшим средством передвижения служит полноприводной джип. Но не отказываться же от машины, так что придется с ней жить. Эдит и дети утренним рейсом улетели на Ибицу, а мы вместе с "мерседесом" купили билеты на паром.

"Хуан Марч" отходил только в одиннадцать. Мы с Диком редко виделись с тех пор, как он переехал на Майорку. За эти четыре года он написал и издал несколько книг по истории, а сейчас заканчивал биографию Ричарда Львиное Сердце для подростков. Но работа неожиданно застопорилась: в формат издательства никак не влезала необузданная гомосексуальность прославленного короля.

– Что мне с этим делать? Ума не приложу! Я не могу писать о содомии напрямую, моего редактора сердечный приступ хватит. – Дика уже торопили со сдачей книжки, поэтому он не на шутку волновался. – Я задолжал всем: бакалейщику, домовладелице, школе Рафаэля – ну, можешь сам продолжить список. А как у тебя дела? Как Эдит? Как датская проблема?

Последний вопрос я проигнорировал.

– Не могу пожаловаться. – Я уже написал две трети моего нового романа и подписал контракт на четыре книги с издательством "Макгро-Хилл". Один аванс сто пятьдесят тысяч долларов. Естественно, прежде чем отправиться на Ибицу, я дам Дику денег. Нормально. Никаких проблем. Мы и раньше помогали друг другу и всегда отдавали долги, хотя иногда и не сразу.

– Ну, это, конечно, не "мерседес", – жизнерадостно сказал Дик, открывая дверь потрепанной серой "симки", – но сюда она меня довозит почти всегда.

Мы поехали по прибрежной дороге к нему домой в пригород Пальмы. С моего последнего визита здесь возвели целую кучу отелей и гостиниц. Я вспомнил, как в 1957 году мы с Диком впервые встретились в придорожном кафе за игрой в шахматы. Тогда тут было всего несколько потрепанных гостиниц, парочка древних такси, пустые, девственно-чистые пляжи, где редко-редко мелькали дамы в купальниках. Я нашарил жесткий край "Ньюсуик" в кармане пальто, вытащил газету и открыл на статье, посвященной Ховарду Хьюзу, – "Дело невидимого миллиардера".

– Видел это? Прочитал на корабле прошлой ночью.

Хьюз только что сбежал из своего феодального поместья в Лас-Вегасе на остров Парадиз, из одного "люкса" на девятом этаже в другой. Его империя в Неваде, казалось, вот-вот рухнет. Дик слегка повернул голову, а потом вновь сосредоточился на дороге.

– Что он там опять вытворяет? – спросил он. – Я читал о нем в "Тайм" на этой неделе. Эдакий символ безумия и заката Америки. Вот поэтому я и не желаю туда возвращаться, даже на спор. В Африке голодают, в Пакистане голодают, да я сам скоро в ящик сыграю от голода, а какой-то старый пердун с двумя миллиардами долларов в кармане улетает отдохнуть на Багамы – и пресса тут же сходит с ума. Что такого сделал этот Ховард Хьюз, кроме того, что показал сиськи Джейн Рассел и построил ту дурацкую летающую лодку?

– Он ничего такого не делал, он просто так живет. Одинокий ковбой большого бизнеса. Практически отшельник. Ты знаешь, что Хьюз никому не давал интервью уже пятнадцать лет? Люди, работающие на него, никогда его не видели.

– Не удивлюсь, если он уже давно мертв, а вся канитель – всего лишь прикрытие для ребят, нагревающих на этом руки. – Дик разразился смехом. – Эх, почему я не родился мормоном?

– Никогда не поздно обратиться, – съязвил я. – Послушай, у меня появилась совершенно потрясающая идея.

– В последний раз ты предлагал проехать на слоне от Индии до Ибицы и заставить Эн-Би-Си сделать об этом фильм. Еще помню блестящие идеи зоопарка Эдит и новейшего способа переработки жестяных банок. Ах да, ты еще предлагал доплыть до Одессы на этом дырявом корыте, которое гордо именуешь яхтой. Чем сейчас блеснешь?

– Слушай, я доверяюсь тебе, поскольку ты – воплощение ясного ума и здорового цинизма. – Дик ухмыльнулся, принимая комплимент. – Если я совсем свихнулся, ты так и скажи. Ладно?

– Ты свихнулся давным-давно, когда снова связался с этой датчанкой. Так что давай выкладывай.

– Этот Хьюз меня просто завораживает. Никто так и не смог написать его нормальную биографию из-за жуткой секретности. К нему никто не может подобраться. Предположим, я приду к издателю, хотя бы в "Макгро-Хилл", и скормлю ему легенду, что встречался с Хьюзом и тот доверил мне создание своей официальной биографии. Биография Ховарда Хьюза, написанная под его собственным руководством, ты представляешь? Я сделаю книгу на основе записанных на кассету интервью с Хьюзом, как делал свою предыдущую работу "Подделка!" на основе записей бесед с Элмером де Гори, создателем фальшивых произведений искусства. Правда, в этот раз обойдусь без респондента, а все интервью выдумаю. Мистификация, роскошная литературная авантюра, в которой издатель и автор будут заодно.

Дик перевел на меня взгляд:

– И думаешь, "Макгро-Хилл" поддержит тебя в этом начинании?

– Стоит попытаться. Они вечно ищут бестселлеры. Хьюз не сможет выйти на публику, чтобы заявить официальное опровержение, или ему будет просто наплевать. Только надо заставить издательство помочь мне, ведь потребуется огромное количество исследований. Это должна быть вполне обоснованная биография, с огромным количеством цитат из самого Хьюза. Могу поспорить, что они заплатят нам за книгу миллион. И деньги нам понадобятся: придется объездить всю страну, раскопать все места, где Хьюз жил, опросить кучу людей, с которыми он разговаривал, понимаешь...

– Минуточку. Нам?

– Я не исследователь. Да и слишком много тут работы для одного.

– Знаешь, – сказал Дик, – я лучше поеду с тобой на слоне. "Макгро" – большие шишки, и к тому же самое консервативное издательство в Нью-Йорке. Эти ребята ни за что не клюнут на твою бредовую идею. Вбухать миллион баксов в фальшивку? Да только заикнись им об этом, парень, и через три секунды вылетишь из парадного входа, отбив копчик об асфальт. Не надо приплетать к этому делу меня.

Дик лихо затормозил в конце короткой, грязной дороги, носившей звучное имя улица Гамунди. Пудель, крутившийся у железных ворот, звонко залаял, приветствуя нас, и побежал по булыжной дорожке к дому.

– Ты спятил, – подвел итог мой друг, – но не переживай. Умственный онанизм – наше профессиональное заболевание. Все писатели им страдают. Так что заканчивай свой роман, а я разберусь с Ричардом Львиное Сердце, изображу им исследование по королевской педерастии в Средние века.

Жена Дика, француженка с темно-рыжими волосами до плеч, поприветствовала меня, расцеловав в обе щеки. Бекон и оладьи уже благоухали на плите. Мы с Диком прошли через весь дом в его кабинет. Я снова заикнулся насчет Хьюза, но приятель грубо меня оборвал. Его интересовал рынок жилья на Ибице. Они с Джинетт скучали по своим старым друзьям, и вообще жизнь на Майорке была тоскливой, а самое главное – дорогой.

– Поищи для нас что-нибудь, – попросил Дик. – Большое, но дешевое. И позвони. Все-таки нам поставили телефоны, так что можем почаще разговаривать. Я так одинок. Мне все надоело. Чувствую себя стариком.

– Я тоже. Забавное ощущение.

– Первые тридцать лет – это текст, – заметил Дик, цитируя Шопенгауэра. – Остальное – комментарий.

– Но я еще не готов прекратить сочинять текст. – В самом мрачном настроении я пообещал сделать все от меня зависящее и подыскать дом для Дика.

После завтрака мы залезли в "симку" и поехали к пристани. Возник вопрос денег, и мне пришлось расстаться со ста пятьюдесятью тысячами песет, что-то около полутора сотен долларов, чтобы Саскинды могли купить себе еды в первый месяц нового года.

– Отдашь, когда сможешь, – сказал я. – Мне все равно.

Мы все еще спускались по холму на прибрежную дорогу, когда меня осенила идея:

– Послушай, эта затея с Хьюзом...

– Вали в Одессу, – немедленно отреагировал Дик.

– Да погоди ты. Выслушай меня. Ты прав. Ни один издатель не подпишется на такое предприятие, зная, что это мистификация. Но предположим, что никто не будет об этом знать? Предположим, я расскажу "Макгро-Хилл", что встречался с Хьюзом. Предположим, я сумею их в этом убедить. Не спрашивай как, просто допустим такое развитие событий. Положим, я выдумаю несуществующий личный контакт между мной и Хьюзом, в который не могут вмешаться издатели. Подумай, какую книгу мы можем создать, какой характер выдумать на основе известных фактов и нашей собственной фантазии! Я подделаю интервью, проведу исследование и напишу книгу. Только издательство ничего не будет об этом знать.

Дик внимательно меня слушал, замедлив скорость, пока мы приближались к перекрестку.

– Слушай, – тихо сказал он, – это шикарная идея. Совсем неплохо...

– Издательство вложит деньги в наше расследование в качестве аванса, а позже, возможно, когда книга уже будет написана, я скажу им, что это мистификация. Или не скажу. Кто знает? В любом случае, остаток денег я трогать не буду. Так и так мы напишем книгу, и все будет очень мило. Я закончу свой роман в апреле или мае... Начну сразу после этого.

– Боже мой, – пробормотал Дик. Размышляя вслух, я достучался до него. Он ударил по рычагу переключения передач так сильно, что тот треснул у основания и отвалился. – Это может сработать...

Машину занесло, и мы врезались в кактус. Дик мечтательно уставился на ручку от коробки передач, зажатую в его толстых пальцах.

– Какая потрясающая идея! Ты знаешь, это может сработать! Мы сможем сделать это...

– Мы?

– Ты же просил меня о помощи! – Он выглядел возмущенным. – Не так ли?

– Довези меня до треклятого парома. Меня ждут жена и дети. Обдумай вопрос, пораскинь мозгами, а через пару дней я тебе позвоню. И не надо таких буйных восторгов, а то в следующий раз оторвешь рулевое колесо.

Дик зажал обломок рычага между большим и указательным пальцами и перешел на вторую передачу. Мы с пыхтением двигались по прибрежной дороге, сосредоточившись на дорожных знаках и машинах, а минуты медленно утекали вдаль. Marineros[2] уже отвязывали трап, когда мы подъехали к пристани. Я выскочил из машины, на ходу роясь в карманах в поисках билета. Дик схватил меня за рукав:

– Послушай, а если Хьюз...

– Я тебе позвоню, – пообещал я. – Веди машину аккуратнее. И без излишней экзальтации по этому поводу. Дикая идея, умственный онанизм – твои слова. Во всей задумке куча нестыковок. Подумай об этом на досуге. Я тебе перезвоню, – повторил я и, спотыкаясь, поднялся по раскачивающемуся трапу.

Глава 2

Жена и любовница

Старые кварталы Ибицы эффектно парили над темно-синим Средиземным морем – пирамида белых кубиков, увенчанная башней собора. Гавань сверкала под яркими лучами зимнего солнца. Я оглядел причал в поисках Эдит, которая обещала вместе с детьми встретить меня. Никаких признаков. Час спустя marineros наконец выгрузили на причал "мерседес", а моя семья так и не появилась. Я поехал домой по дороге Сан-Хосе в деревню, чувствуя легкое беспокойство. Если Эдит обещала что-то сделать, то всегда делала.

Finca[3] находилась в четырех милях от города – отреставрированный пятнадцатикомнатный крестьянский дом, увешанный гирляндами бугенвиллей. Обезьянка Юджин, которую я выиграл в покер в 1966 году и подарил Эдит на день рождения, всегда первой слышала урчание мотора автомобиля, когда я подъезжал к дому по грязной, разбитой дороге. Выпрыгнув из машины с чемоданом в каждой руке и соломенной корзиной местного производства на плече, я услышал, как она пронзительно визжит.

Входная дверь была открыта. Шум привлек Недски, он выбежал на улицу – светлые волосы растрепал ветер – и завопил:

– Папа! Папа!

Уронив чемодан, я обнял его одной рукой. Барни, скорее всего, был у задней двери, дразнил цыплят Антония, нашего соседа-крестьянина, который ухаживал за садом и держал себя подобно своему прославленному тезке.

– Где мама? – спросил я.

Из недр дома, забитого антикварной французской мебелью, книгами и картинами, появилась Эдит. На ней были джинсы и старая вельветовая рубашка, распущенные медовые волосы спадали на плечи. Напряженное лицо – без тени улыбки.

– Какого черта? – Я плюхнулся в забитое всяким хламом кресло, усадив Недски на колени. – Я ждал тебя на пристани. Перепугался до смерти. Думал, самолет разбился или вы попали в автокатастрофу, да бог знает что. Вижу, не рады дома моряку. И чем же я заслужил такую радушную встречу?

– Этим, – ответила Эдит и швырнула мне на колени конверт.

Только теперь я понял, что она плачет. Гнев сразу куда-то испарился, мне хотелось обнять ее. Но я понял, что было в конверте, еще до того, как увидел его.

– Сегодня утром я пошла в банк, – сказала Эдит. – Думала порадовать тебя, забрать почту.

– А кто разрешал тебе открывать ее?

– Я и так поняла. Я не знаю почерка, но достаточно было один раз взглянуть конверт, как я почуяла. Я знаю, письмо от нее.

– Взглянуть на конверт, – поправил я. – "Взглянуть конверт" – неправильно.

Эдит родилась в Германии, а училась в Швейцарии, поэтому ее английский был непредсказуем, но мне это казалось очаровательным. Но сегодня для уроков явно был не самый подходящий момент.

На конверте стоял штемпель Лондона, обратного адреса не было, неразборчивая записка не подписана.

Дорогой!

Мне сообщили, что в прошлом месяце ты был в Лондоне. Ты – просто ублюдок. Мы решили не встречаться, но ты хотя бы мог мне позвонить. Я приеду на Ибицу в январе. Как думаешь, можно мне приехать к тебе в студию повидаться? Хотя бы на несколько минут.

– Эта сука, – рвала и метала Эдит. – Шлюха с улыбкой мадонны. Она же клялась мне, прошлым летом клялась, что не знает, любит она тебя или нет. Ты, ты врал мне, нес тут всякую чушь о платонических чувствах. А она всего лишь пытается украсть моего мужа! Увижу на улице здесь, на острове, – торжественно поклялась Эдит, ее глаза застилали слезы, – порежу бритвой лицо. А если она придет к тебе в студию, то просто убью.

Я спокойно выпроводил Недски из комнаты, велев ему найти Барни, Антония и Рафаэлу, домработницу. Затем повернулся к Эдит, которая сидела на красном кожаном диване, уткнувшись лицом в ладони.

– Дорогая, послушай меня. Я не видел ее в Лондоне. Даже не звонил. Ведь тебя это интересует, так?

Подняв голову, Эдит презрительно бросила:

– Ты не смог бы. Ты был со мной. В другой ситуации обязательно позвонил бы.

– Никогда, – солгал я. – Все кончено. Мы же так решили. Она тоже. Я не видел ее с прошлого лета, и ты знаешь, что это правда. Да и не требует она ничего в этом письме. Господи боже, ты прочитай его! Все, о чем она спрашивает, – это можно ли заглянуть ко мне в студию на минутку, повидаться. Что тут ужасного?

Примерно час дискуссия топталась на месте. Мы перетряхивали былое, оплакивали настоящее, воображали холодное, бесприютное или, напротив, залитое кровью страстей и ревности будущее. Она – оскорбленная женщина, боящаяся соперницы. Я – мужчина, знающий всю правду, но не осмеливающийся ее сказать. Ее мир – волшебная сказка, где принц и принцесса живут долго и счастливо в испанском замке, не страшась никаких драконов. Наконец ярость Эдит достигла воистину вулканического жара, когда я произнес:

– Это абсолютно невинное письмо, и если ты попробуешь прочитать его без предубеждения, без такой животной ненависти, то увидишь это.

– Ты хочешь сказать, что она называет тебя "дорогой", и это вполне невинно? Ты что – за дуру меня принимаешь? За одну из тех безмозглых шлюх, с которыми спишь, потому что так устал от своей жены, дома, детей, работы, жизни, в конце концов?

Я поморщился про себя. Слова жены задели меня за живое, не сильно, слава богу, но она подошла достаточно близко, чтобы заставить меня занервничать и попытаться сменить тему.

На большом кофейном столике стояла ваза с красными и пурпурными геранями, срезанными в саду специально к моему возвращению. Эдит вскочила на ноги, обеими руками схватила вазу и швырнула ее об пол прямо мне под ноги. Я отпрыгнул в сторону, но было слишком поздно. Стекло разлетелось во все стороны, вода промочила брюки и рубашку, а несколько гераней, повинуясь странному закону физики, который поражает меня до сих пор, опустились мне на голову. Вода стекала по щекам, на мокрых волосах повис пурпурно-красный венок, а я стоял столбом, не в состоянии даже ответить членораздельно. Спохватившись, я принялся проверять, нет ли крови или вонзившихся в тело осколков стекла, но вокруг были только цветы.

– Ты идиот! – воскликнула Эдит, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

Ничего не оставалось делать, кроме как рассмеяться, расцеловаться и помириться, как это происходило уже множество раз.

Я перенес вещи из машины в дом, а позже, после сиесты, поехал в студию – мое убежище от окружающего мира, в пяти милях от дома, позади римских стен старого города Ибицы, находившееся на возвышающейся над морем скале. Попасть туда можно было только по узкой, извивающейся, грязной дороге. У нас с Эдит уже давно существовал уговор, по которому она приходила ко мне в студию, только спросив разрешения. Лучи солнца лились сквозь стеклянные двери, и не было никакой нужды включать газовый обогреватель. Я сел за стол, отодвинул страницы недописанного романа и задумчиво уставился на море.

* * *

Если за последние семь лет моя жизнь и представляла собой какой-то узор, то он был сплетен преимущественно из четырех нитей: Ибица, работа, Эдит Соммер и Нина ван Палландт.

Ибица – дом. Я впервые приехал сюда в 1953 году, решив поработать в дешевом, древнем, экзотическом и прекрасном месте. Именно такой представлялась Европа молодому американцу, мечтавшему стать писателем. La isla blanca. Так его называли испанцы. Белый остров. Я не смог расстаться с этим местом. К 1970 году написал здесь четыре романа и книгу об Элмере де Гори, фальсификаторе произведений искусства, моем соседе. То место, где писателю хорошо работается, он обычно называет своим домом. Здесь у меня были хорошие друзья, дом, парусная шлюпка, легкая жизнь. Более того, мне казалось, что Ибица – то место, где со мной случилось все самое важное в жизни. С Клэр, моей второй женой, погибшей в автомобильной катастрофе в Калифорнии на восьмом месяце беременности, нас познакомили именно здесь. Позже, в 1960 году, я шатался по порту и увидел девушку нежнейшей красоты, ее красные волосы сверкали на солнце, как теплая кровь. Ее звали Фэй. Мы путешествовали по миру, поженились, у нас родился сын, мы развелись – не самый лучший способ описать пять лет собственной жизни, но в этой книге нет места историям.

Тут же, на Ибице, незадолго до развода, весной 1964 года я встретил Нину ван Палландт.

Мы с Фэй жили раздельно: она – в деревне Святой Эулалии, я – в маленькой квартире Старого города. Нина, урожденная датчанка, была замужем за Фредериком ван Палландтом, бородатым симпатичным голландским бароном, воображавшим себя интеллектуалом и настоящим гуру суфийских мистерий. Я познакомился с ним за несколько месяцев до этого, и после пятнадцати минут разговора у меня сложилось странное впечатление deja entendu[4]; его речи напомнили мне о философских дискуссиях, в которых мы участвовали на втором курсе университета в Корнелле. Они с Ниной зарабатывали на жизнь, исполняя фольклорные песни, и имели преданных поклонников среди папаш и мамаш из английской глубинки. На публике они изображали прямо-таки золотую пару: красивую, талантливую, титулованную, влюбленную, с двумя прекрасными златокудрыми детьми. В приватной обстановке картина была прямо противоположной. «Вы с детьми, – как-то заявил он ей, – камни на моей шее, из-за которых я не могу стать тем, кем хочу». Хотя они, как могли, поддерживали видимость. Все ради карьеры.

Притворство исчезло, когда мы с Ниной начали встречаться. Фредерик купил яхту и решил перегнать ее из Англии на Ибицу, где у четы ван Палландт был летний домик. Нина, я и еще двое наших знакомых участвовали в археологической экспедиции по розыску финикийских древностей на северном побережье острова. Мы взбирались на гору под жаркими лучами весеннего солнца, а затем часами копались и орудовали лопатами в прохладе пещеры. Наши старания были вознаграждены парой черепков и потрескавшейся головой богини Танит, и если она наложила проклятие на тех, кто осмелится покуситься на ее святилище, то мы точно пали его жертвами. Какие слова прозвучали между нами в тот день, сейчас уже и не вспомнить. Когда настигает любовь, с тобой говорят другие голоса, а земные обеты мало что значат.

Мы были вместе три недели, и тут Фредерик неожиданно вернулся на Ибицу. Его обуял приступ тяжелейшей морской болезни во время перехода через Ла-Манш, в результате чего новоиспеченный моряк быстро сошел на берег во Франции, а яхту оставил на попечении команды на весь оставшийся путь до Испании.

– Я не могу ему лгать, – призналась Нина.

– И не надо, – ответил я. – Признайся во всем. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была со мной.

На следующий день она пришла вся в слезах и рассказала, что Фредерик умолял ее остаться, не забирать детей, обливался слезами.

– Он хочет начать все заново. Принять меня такой, какая есть. Ему никогда не приходила в голову мысль, что он может потерять меня. Теперь Фредерик клянется, что все будет по-другому.

– А чего хочешь ты, Нина?

– Не знаю...

Неделю спустя она все еще была в сомнениях, разрываясь между мужем, детьми, карьерой, чувством вины – и человеком, которого знала не больше месяца.

– Я люблю тебя, милый, но не могу все бросить вот так запросто. Не могу так с ним поступить.

– Тогда оставайся с семьей.

– Нет. Я хочу остаться с тобой, – ответила она и добавила, всхлипывая: – Я и тебя не могу отпустить.

Вот так Нина мучилась, и тянулось это день за днем. Она похудела, ослабела и каждый раз, приходя ко мне, будто демонстрировала еще один еле затянувшийся шрам на своей душе. Ее огромные голубые глаза, всегда лучившиеся каким-то затаенным удовольствием, теперь постоянно были полны слез. На лице проступили морщины; у нее появилась привычка качаться взад-вперед на стуле, одновременно ожесточенно теребя свои золотые локоны пальцами, на которых отчетливо стали проступать вены. Я был свидетелем ее агонии и слышал, как она постоянно повторяет слова Фредерика: "Не отнимай у меня моих детей".

Мой собственный брак с Фэй закончился шестью месяцами ранее, и я потерял двухлетнего сына. Наряду с состраданием меня терзали собственные грехи и страхи.

– Ты не можешь решить, – сказал я.

– Нет. Разве ты не видишь? Клиффорд, скажи, что мне делать?

Мы сидели на камнях мыса Старого города, у самого моря.

– Возвращайся к нему, – ответил я. – Ты должна. То, что происходит сейчас, убивает нас обоих. Дай шанс. Он любит тебя. Сейчас ты влюблена в меня, но, возможно, это пройдет. Называй наши чувства курортным романом, заканчивающимся вместе с летом.

Она мрачно посмотрела на меня:

– Ты сам-то в это веришь?

– Нет, – сказал я, немного помедлив. – Вообще не верю. Но ты вернешься к нему и притворишься, что это правда. Тебе надо сохранить рассудок. И мне тоже.

Я попрощался с ней и оставил там, на камнях, рядом с морем. По ее щекам лились неудержимые слезы, а сама она съежилась, содрогаясь от рыданий.

* * *

Воспоминания о Нине омрачали наши с Эдит отношения с самого начала, как только мы встретились. Это случилось летом. Мой четвертый роман "38-й этаж" стремительно двигался к финалу. Я тогда жил в квартире в Старом городе, а у Эдит была маленькая finca в деревне. Эдит, швейцарка, художница, красивая и полная энергии двадцативосьмилетняя женщина, ценила свою независимость превыше всего. Когда я встретил ее в июле, у нее уже были две девочки от первого брака с немецким промышленником из Рура. В декабре они развелись. Мы позволили любви прийти к нам постепенно, не давя друг на друга и не давая никаких обещаний, а в январе уже жили вместе. Finca на дороге Сан-Хосе стала нашим домом.

Но тень Нины никуда не исчезла. У меня появились деньги, и впервые в жизни мы с Эдит отправились в путешествие по Испании, оттуда в Марокко, а затем в Вест-Индию. Она была самой надежной женщиной, которая когда-либо мне встречалась, и не просила взамен ничего, но тень прежней любви неотступно следовала за мной. От наших общих друзей я знал, что брак Нины и Фредерика треснул по швам через год после нашего расставания; единственной вещью, которая еще соединяла их, была ее карьера. И вот летом 1966 года она явилась ко мне в студию на Лос-Молинос, и наш роман закрутился вновь. Для обоих страсть стала наваждением, таящимся под обыденностью повседневного течения жизни и вспыхивающим от одного взгляда из дальнего угла комнаты, звука имени, неожиданного воспоминания. Назовите это любовью, назовите это безумием – там было все. Единственным отличием от прошлого стало присутствие в моей жизни Эдит. Я хотел остаться с ней и не мог отказаться от гармонии и тепла, которые крепли с каждым днем. Назовите это любовью, назовите это жадностью – там было все. Человек, способный дать определение своей любви, доказывает тем самым ее искусственность.

В январе 1967 года я на месяц улетел в Нью-Йорк, а Нина присоединилась ко мне, прервав отдых на Антигуа. Мы были вместе две недели, и слух об этом дошел до Ибицы. Когда я вернулся месяц спустя в поместье на дороге Сан-Хосе, Эдит нашла кого-то другого и уже собрала мои вещи. "Уходи", – попросила она.

Ее боль и моя вина были слишком велики, чтобы справиться с ними. Я переехал в свою студию на Лос-Молинос. Нина жила в Лондоне, все еще с Фредериком, все еще несчастная, хлопотливо обставляя новую квартиру в Челси. Мы писали друг другу, но она была слишком занята, чтобы прилететь, и инстинктивно я чувствовал, что будет ошибкой ехать к ней. Мы все плыли по течению, и каким-то образом я понимал, что метаться от одной женщины к другой будет очень глупо. Нина, будучи в таком же смятении, тоже это знала.

Эдит на месяц уехала с острова, а когда она вернулась, я встретил ее в аэропорту и сказал:

– Я люблю тебя. Если ты чувствуешь то же самое, то прости меня и давай попробуем начать все заново.

Раны, которые мы нанесли друг другу, затягивались медленно. Эдит страдала в неуверенности, а я был в смятении. Весь май мы слушали радио и читали газеты, и в конце месяца арабские угрозы Израилю достигли своего пика. Я поговорил с несколькими еврейскими друзьями на острове. Мы решили пойти на войну добровольцами. Мы могли водить автобус в Тель-Авиве, быть на подхвате. Со стороны все выглядело наивно и идеалистично, но чувства наши были подлинными; правда, инерция восторжествовала и мы не сделали ничего. 2 июня 1967 года на ночном пароме я уехал с Ибицы в Аликанте, направляясь на Гибралтар, где мне нужно было поменять номерные знаки на своем старом "пежо-универсале". На следующий день в газетах Гренады сообщили, что израильские танки вторглись в Синайскую пустыню. В испанской прессе писали только о египетских победах. Я позвонил в парижское посольство Израиля, и там мне сказали, что в ближайшее время рейсов на Тель-Авив не предвидится. Я вернулся на Гибралтар, а затем доехал до Малаги, прежде чем решился. Полетел в Париж и там принялся ждать. Через два дня после того, как война была официально прекращена, полеты возобновились. Я купил билет на единственное оставшееся место рейса "Эйр Франс" и протелеграфировал Эдит: "ЛЕЧУ В ИЗРАИЛЬ СВЯЖИСЬ СО МНОЙ ТЧК ОТЕЛЬ ЦАРЬ ДАВИД ИЕРУСАЛИМ ВЕРЬ МНЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ КЛИФФ".

В Иерусалиме мне удалось достать удостоверение журналиста. Когда я садился в самолет, то не понимал, почему лечу в Израиль, если только не принимать во внимание примитивный приступ солидарности и неистовое желание просто оказаться там. Но как только я взобрался на Голанские высоты и поговорил там с солдатами, я понял, что есть только одна вещь, которую мне надо сделать: написать книгу. Возвращаясь из Иерихона в отель "Царь Давид", я решил проверить почту. Портье передал мне телеграмму. Я прочитал: "ЛЕЧУ В ИЗРАИЛЬ РЕЙС ИЗ ИТАЛИИ ПРИЛЕТАЮ ЧЕТВЕРГ ВЕРЬ МНЕ ТОЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ЭДИТ".

* * *

Ее приезд в Израиль был актом мужества. Надо знать Эдит, чтобы понять это. Урожденная католичка, младшая дочь швейцарского часовщика, она родилась в Германии незадолго до Второй мировой войны в южноальпийском городке. Пережила бомбардировки, видела, как нацисты вели на расстрел ее родителей и как в последний момент их спас местный чиновник. Война для Эдит осталась в памяти кошмаром. Если она читала книгу, в которой описываюсь подлинная трагедия, то часто плакала, а если видела кино с кровавыми сценами и пытками, то выходила из кинотеатра, дрожа от ужаса. Война на Ближнем Востоке закончилась, но оставила после себя картины разрушения и запах трагедии. Эдит прилетела туда, потому что там был я. Отнеслась к моему решению с божественной простотой. Я – ее мужчина, и ей следует пойти за мной.

Мы вместе ездили к Мертвому морю, в Газу, на Сирийские высоты, проехали весь Синай в сопровождении Ирвина Шоу, Марты Гелльхорн и Жюля Дассена. Мы путешествовали на джипе с близоруким капитаном израильской разведки, вооруженным старой винтовкой. Пустыня кишела солдатами разбитой египетской армии, отставшими от своих частей. Я сидел за рулем, пока Эдит, скорчившись на вещах и припасах, деловито штопала два флага. Один белый с красным крестом, другой красный с белым крестом.

– Какого черта ты там делаешь? – наконец спросил я.

Закончив рукодельничать, она с гордостью показала дело рук своих:

– Один флаг Красного Креста, другой – Швейцарии. Если мы встретим египтян, то я буду махать обоими. Солдаты, бедняжки, узнают флаг Красного Креста. Офицеры признают швейцарский флаг, потому у них у всех там счета в банках.

В Израиле с нами произошли две вещи. Мы снова влюбились друг в друга, решили пожениться и родить ребенка. Я купил тонкое обручальное кольцо у местного ювелира и надел его Эдит на палец. А потом, в холле отеля, я интервьюировал израильского Пилота, и у меня в диктофоне кончилась пленка. Пришлось попросить Эдит подняться в номер и достать из чемодана новую. Там лежало последнее письмо от Нины, на которое я до сих пор не ответил.

– Ты должен сделать одну вещь, – сказала Эдит, а в ее янтарно-зеленых глазах сверкал холодный, но пугающий огонь. – Ты должен написать ей. Сказать, что все кончено и что ты больше не хочешь ее видеть.

Я попался. Путей отступления не было. Мосты сожжены. И тут я понял, что не хочу такой определенности.

– Это ультиматум?

– Я хочу, чтобы ты сделал это, – ответила Эдит непререкаемым тоном. – А затем я сама отнесу Письмо на почту. Ты должен.

Я сел за стол, написал письмо, запечатал его, она отнесла его вниз и бросила конверт в почтовый ящик.

* * *

По всем стандартам после 1967 года дела у меня пошли в гору. Правда, началось все с катастрофы, когда в декабре, через два дня после нашей женитьбы, пожар в нью-йоркской квартире моего отца уничтожил рукопись книги о Шестидневной войне и практически законченный черновик моего девятисотстраничного романа. Но потом я написал "Подделку!) которая неплохо продавалась, хотя и не совсем оправдала возлагаемые на нее надежды. Как и большинство писателей, я во всем обвинял издательство, которое недостаточно хорошо продвигало мой шедевр. Летом того же года у моей матери случился удар, и пришлось срочно определять ее, парализованную, в частную клинику на Манхэттене.

Но в глубине души я чувствовал спокойствие. В апреле 1968 года Эдит родила мне сына. Мы назвали его Джоном-Эдмондом, а для краткости придумали прозвище – Недски. Спустя полтора года появился на свет Барни. Я написал сценарий и засел за новый роман. Как мне казалось, с Эдит мы проведем вместе всю жизнь, не зная бед и опасностей; я выйду из тенистого заката своей юности к тому, что мне представлялось спокойной зрелостью, ведь я любил свою жену, детей, дом. Беспокойство, преследовавшее меня столько лет, наконец отступило. Я нашел ответ. Помимо любимой жены, ждавшей от меня столь многого, у меня была любовница, тоже любимая, и она не ждала от меня ничего. У меня была Нина.

Письмо из Тель-Авива разлучило нас, по крайней мере, на год, пока мы не встретились на Ибице зимой 1968 года. Притяжение между нами никуда не исчезло, и мы решили, что такова судьба. Не обещали и не надеялись, но дарили друг другу поддержку и радость. И себе, и Нине я постоянно твердил: "Эдит ничего не должна знать. Эдит не должно быть больно".

Нина эхом повторяла мои слова и добавляла: "Она слишком любит тебя, и я знаю, что ты тоже любишь ее. Будет глупостью оставить ее, а нам хорошо так, как есть. Я не знаю, куда иду. И я не знаю, что со мной случится".

Они с Фредериком решили пожить отдельно. У него была своя собственная квартира в Лондоне. Он усыновил ребенка от другой женщины. Это подавило в Нине все сомнения по поводу своей независимости. Мы виделись урывками с 1968 года, стараясь не разрушить мой семейный уклад. По необходимости я убеждал себя, что Эдит ничего не знает и не подозревает. В июле, вернувшись с похорон отца в Нью-Йорке, я провел с Ниной три дня в ее лондонской квартире.

Единственный настоящий кризис тех лет произошел две недели спустя на Ибице. Перемирие длилось долго; остров маленький, и у нас было слишком много общих знакомых, чтобы не встречаться время от времени на вечеринках или на пляже Салинас. Нина пригласила нас с Эдит на обед в честь своего дня рождения вместе с дюжиной других гостей. Весь вечер мы старательно избегали контактов, не танцевали, не касались друг друга. Только раз, сидя на просторной открытой кухне Нины, по разные стороны обеденного стола, озаренного бледным светом свечей, мы посмотрели друг на друга. Взгляд был не долгим, но и не коротким. Не было произнесено ни единого слова. Но та молния, которая пронеслась между нами над сосновым столом, оказалась столь красноречивой, что ни один из нас не знал, как ее скрыть.

Ведя машину по дороге домой, Эдит сказала:

– Теперь я знаю. Думаю, я всегда знала. Ты посмотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня с момента нашей первой встречи. – Голос ее был усталым, практически безразличным. – Ты все еще любишь ее. Одного прошу – не надо отрицать этого.

А дома, в гостиной, после того как мы проговорили до четырех часов утра, я уже не старался ничего отрицать. Старался докопаться до истины, но все, чего я достиг, так это смятения и слез Эдит.

– Ты хочешь уйти к ней? – рыдала моя жена.

– Нет.

– Тогда почему ты не бросишь ее? Почему не прекратишь встречаться с ней?

– Не могу, – ответил я и почувствовал, как душат меня эти слова.

Два дня спустя, жарким июльским днем, Эдит села в машину и поехала по дороге Святой Эулалии наверх, в горы, к дому Нины. В первый раз за три года они говорили наедине. Моя жена хотела знать, что же Нине нужно от меня.

– Ты любишь Клиффа? – спросила она, и Нина ответила:

– Я не знаю...

– Я не могу жить вот так, с мужчиной, принадлежащим кому-то еще, это убивает его и убивает меня. Если он тебе нужен, – жестко отчеканила Эдит, – забирай. Я собираю его вещи, и он уезжает.

– Не знаю, хочу ли я этого, – произнесла Нина. – Не хочу разрушать ваш брак. У вас дети. Он любит их, он любит тебя. Я не могу сделать этого.

– Тогда оставь его, – взмолилась моя жена. – Не преследуй его больше. Ты можешь спасти хотя бы мою жизнь? Ты можешь согласиться на это?

– Да, – ответила Нина после продолжительного молчания. – Больше я с ним не увижусь.

Эдит вернулась в дом на дороге Сан-Хосе. Она унизилась перед соперницей, но победила.

– А ты? – спросила она меня. – Ты согласен?

– Да, – ответил я. Разве у меня был выбор?

Вот так обстояли дела на декабрь 1970 года, пять месяцев спустя после наших клятв, в тот день, когда Эдит нашла среди моей почты в банке письмо Нины и когда, возвращаясь на Ибицу через Пальму, я сказал Дику Саскинду:

– У меня есть сумасшедшая идея...

Глава 3

Столпотворение на Ибице

Мир быстро вернулся в наше семейное гнездо. В конце концов, приближалось Рождество. В гостиной мы расстелили новый красно-золотистый ковер, который купили в Германии и привезли на крыше "мерседеса". После часа трудового пота и борений я рухнул в большое пурпурное кресло.

– Прекрасно! – Придирчивым взглядом я обозрел дом и очаг. – А теперь мне нужно выпить.

Потягивая бурбон, я впервые вспомнил о разговоре с Диком, который произошел сегодня утром на Пальме. В клетке свирепо чавкала обезьяна, а Эдит сидела на софе и вязала свитер для Барни. Елка в углу подмигивала нам множеством огоньков, верхушкой практически доставая до потолка. Я поставил на проигрыватель квинтет Моцарта. Скоро с другой стороны дома, где Рафаэла, наша горничная, присматривала за детьми до семи часов вечера, прибегут Недски и Барни. Домашний уют! Зверь забрался в свое логово и наслаждался покоем. Я просто расцветал от всего этого; мы были довольны жизнью. Швейцарские зубы и когти показались только тогда, когда наша кошка Дэйн мягко заурчала в душном средоточии джунглей.

– У меня с Диком сегодня был забавный разговор, – начал я. – Я изложил ему идею, посетившую меня на пароме. Тут читал "Ньюсуик"... – И я в общих чертах обрисовал свой замысел.

Эдит оторвалась от своего вязанья, с удивлением посмотрев на меня.

– Кто такой Ховард Хьюз? – спросила она.

– Второй или третий по размеру состояния человек на Земле.

– Тогда он, должно быть, полный придурок. – И она вернулась к свитеру, уничтожив неведомого миллиардера одним философским замечанием.

Я объяснил ей, как мог, – ведь я и сам знал только то, что вычитал из газет, – почему Хьюз такой притягательный, разносторонний и интересует всех вокруг, правда, довольно невнятно изложив, что сама книга будет мистификацией. Вскоре Эдит перестала обращать внимание на мой треп.

– Нет, ну что ж такое! – возмутился я. – Ты вечно жалуешься, что я не разговариваю с тобой. И вот я тут распинаюсь, а что делаешь ты? Вяжешь!

Она неприязненно посмотрела на меня:

– Я не могу понять, знаешь ты этого Хьюза или нет собираешься встретиться с ним или не собираешься. Но в любом случае мой тебе совет: закончи сначала свой роман, это поважнее, чем книга о сумасшедшем миллиардере.

Похоже, вид у меня был несколько удрученный, так как Эдит неожиданно отложила свое вязанье и быстро пересекла комнату, чтобы погладить меня по щеке.

– Закончи роман, дорогой. Если потом ты и напишешь книгу об этом сумасшедшем, то, скорее всего, она будет до краев наполнена розовыми соплями. Понимаешь? Вся правда о Ховарде Хьюзе! Ты говорил, он строил все эти самолеты и бурил нефтяные скважины в Техасе...

– Нет, его отец изобрел буровое долото. Хьюз приехал в Голливуд и поставил фильм "Ангелы ада"...

– Замечательно. Но сделай так, чтобы розовые сопли просто сочились из этой книги. Домохозяйки от этого в восторге.

Я молчал, думая о последствиях. Эдит не поняла сути проекта, но дала мне ключ к нему. Розовые сопли – это одно из ее любимых выражений: несдерживаемое излияние эмоций и сентиментальности, любви и ненависти, надежд и разочарований. Розовые сопли – в нашем случае груз мудрости или, наоборот, ее недостаток в длинной и крайне насыщенной жизни; все капризы и эксцентричные выходки, о которых мог поведать миллиардер-отшельник, глубоко похороненные внутри из-за отсутствия подходящего собеседника. Если мы решимся, Хьюз может стать рупором всех наших взглядов, которые мы с Диком изредка представляли в своих собственных романах, – ведь кому, в конце концов, есть дело до философских вывертов парочки писателей, описывающих дальние страны? Но Хьюз? Я подумал о старом еврее, который как-то сказал мне: "Если ты богат, то ты прекрасен, умен, обладаешь безупречным вкусом и, боже мой, как же прекрасно ты поешь!" Ховард богат, и если мы напишем эту книгу, то сможем запеть...

– Это прекрасно, дорогая, – воскликнул я, – прекрасно...

Но Эдит уже было не до меня. Она увлеклась альбомом с репродукциями Сальвадора Дали. А минуту спустя в комнату с шумом ворвались дети. Недски изъявил желание посидеть у меня на коленях, а Барни незамедлительно направился к клетке Юджина, который уже бурно выражал свой восторг, расшатывая прутья и громко урча.

* * *

На следующее утро я проснулся с простудой и температурой. Пришлось провести весь день в постели, принимая множество витаминов и антибиотиков. Только на третий день после моего приезда с Пальмы я смог поехать в студию, где намеревался поработать. Телефон заверещал, как только я вставил ключ в замочную скважину.

Это был Дик. Таким нервным и взвинченным я его не слышал никогда.

– Какого черта? Ты где был? Я тут уже два дня с телефона не слезаю! – Я постарался объяснить, но мне не дали и слова вставить. – Слушай! Нам надо провернуть это дельце!

– Какое дельце?

– Дельце с Хьюзом, идиот!

– Сначала я хочу закончить свой роман, – терпеливо урезонил его я.

– Забудь об этом! Ты всегда можешь написать роман, но вот шанс написать биографию Ховарда Хьюза выпадает только раз в жизни. Если он еще не отбросил коньки, то все равно стар и болен. Представляешь, если старикан откинется до весны? Да ты же сам будешь стонать, причитать и обливаться горючими слезами до конца своей жизни.

– Дик, у меня тут вообще другие проблемы. Эдит пошла в банк забрать мою почту... – попытался встрять я, но не преуспел.

– А если еще кого-нибудь осенит такая же гениальная идея? Ты знаешь, как часто две книги на одну тему появляются в одно и то же время. Хьюз сейчас в моде. Плод созрел, надо только сорвать! Да любой может сделать это, и, если мы облажаемся, ты будешь биться головой об стену до посинения. Теперь послушай... – Он просто фонтанировал, выдвигая один аргумент за другим, почему мы должны немедленно заняться этим проектом, пока наконец окончательно не вывел меня из себя.

– Я не могу сидеть тут и часами слушать твою кретинскую чушь. Я действительно хочу сначала закончить свой роман, к тому же заболел и просто не мог подыскать тебе новое жилище. Почему бы тебе самому не приехать сюда на пару дней? Сможем все обсудить, заодно изучишь рынок местной недвижимости.

Я надеялся, что он приедет через неделю или две, но Дик ответил:

– Замечательно. Вылетаю завтра, утренним рейсом, – и повесил трубку, прежде чем я успел возразить.

* * *

Стоял холодный, ветреный день. Порывы дождя били в стеклянную дверь, ведущую на террасу студии. Форментера, самый маленький из Балеарских островов, маячил на горизонте, как серое пятно. Вчера, когда я говорил по телефону, он столь четко вырисовывался на фоне голубого неба, что можно было подсчитать лошадей, разбросанных по берегу, словно кусочки сахара.

Дик, сутулясь, сидел в большом зеленом кресле, положив руки на свои ляжки, постоянно вызывающие у меня в памяти стволы многовековых дубов. Электричество вырубилось, как обычно во время шторма, а бутановая горелка не работала, поскольку в студии кончился газ.

– Я по-прежнему думаю, что нам надо подождать, пока я не закончу свой роман, – решительно сказал я.

– Я думал, мы уже утрясли этот вопрос. В любом случае, – он поднял руку, предвидя мои возражения и прося не перебивать, – сейчас дело не в этом. Давай поговорим о самом проекте. Во-первых, как мы его продадим и кому мы его продадим?

– Ну, если мы все-таки решимся на эту авантюру, то можно попытать счастья в "Макгро-Хилл". – Я заколебался, неожиданно смущенный этим предложением. Они публиковали мои романы на протяжении девяти лет, и, естественно, элементарная логика подсказывала выбрать именно это издательство. У них были деньги, и они знали, что я всегда четко выполняю условия договора, не слишком задерживаясь с рукописью. – Но мне ненавистна сама мысль идти туда с подобной идеей. Они же верят мне. Доверяют.

Дик умоляюще поднял глаза к потолку.

– Идиот, – изрек он с безмерным сожалением в голосе. – Это цена игры.

Я печально улыбнулся:

– Понимаю. Ты меня с ума сводишь. Ладно. Через несколько дней, когда все отойдут после празднования Нового года, я напишу им письмо и между делом замечу, что говорил с Хьюзом, послал ему экземпляр "Подделки!", и тот был просто в восторге. Все достаточно невинно, и ни к чему меня не обязывает. Один шаг, ладно?

Дик кивнул, соглашаясь.

– А кому ты напишешь? Беверли?

Беверли Лу работала помощником редактора. Единственный представитель старой гвардии, оставшийся с 1960-х годов, когда я подписал свой первый контракт с "Макгро-Хилл", она до сих пор работала в отделе маркетинга. Круглолицая китаянка американского происхождения, уроженка Лос-Анджелеса, дочь старого голливудского актера, за свою карьеру переигравшего сотни китайских, японских и северокорейских злодеев. С годами мы стали друзьями, и Беверли однажды даже сбежала с Франкфуртской книжной ярмарки, чтобы провести неделю в нашем доме на Ибице, где чуть не свела Эдит с ума завтраками из холодных жареных бобов, "Кровавыми Мэри" и бесконечным трепом об издательствах и редакторах. Она была не замужем, в одиночестве жила в маленькой, но элегантной квартире на 57-й улице с собакой, одним из двух увлечений в ее жизни. Вторым увлечением, разумеется, была издательская компания "Макгро-Хилл". Беверли жила делами фирмы, погрязнув в издательском мире и практически не имея каких-либо других устремлений. Иногда она жаловалась мне, что ей платят меньше, чем она заслуживает, исключительно из-за ее пола. Политика компании гласила, что женщины получают меньшие деньги за ту же работу. Правда, разочарование длилось недолго. Сама мысль об увольнении из "Макгро-Хилл" и поиске более тучных пастбищ в других издательствах никогда не посещала ее разум. Я даже как-то сказал ей, что в случае ее ухода тоже уйду, потому что сохраняю верность не компании – только людям.

– Это еще одна вещь, которая меня беспокоит, – ответил я Дику. – Она – мой друг. Я иногда бываю уродом по отношению к женщинам, ну, и в некоторых других вопросах, но не вонзаю друзьям кинжал в спину. Если мы вовлечем Беверли в аферу...

Он фыркнул:

– Не она будет принимать решение. Подобные дела отправляются на самый верх.

Этот "самый верх" своей анонимностью подавил первые вопли моей страдающей совести.

– Хорошо. Я напишу Беверли.

– А потом?

– Ты говоришь, как Недски, когда я рассказываю ему сказку на ночь. "А потом? А что потом, папа?" Потом нам придется ждать. Посмотрим, что они скажут. Если попадутся на крючок, то выдержим паузу в месяц или два, а потом сделаем выстрел в виде письма от Хьюза. В качестве образца почерка я могу использовать ту фотографию из "Ньюсуик".

– Ты на что намекаешь? – Глаза Дика расширились. – Ты подделаешь письмо?

– Ты кретин или прикидываешься? А каким еще образом мы убедим их, что я действительно разговаривал с Ховардом Хьюзом? Или он спустился на парашюте прямо в мой сад здесь, на Ибице, и торжественно произнес: "Клиффорд Ирвинг, я благословляю тебя на создание моей биографии"?

– А сказать, что он просто позвонил тебе, нельзя?

– Тогда они должны безоговорочно довериться моему слову. "Макгро-Хилл" доверяет мне и любит, но не щенячьей любовью. Ты же сам говорил – это большое консервативное издательство. Со мной не станут подписывать контракт, просто потому что я вроде как разговаривал с Ховардом Хьюзом по телефону. Поставь себя на их место. Ты бы поверил мне?

– Скорее всего, – радостно заявил Дик.

– Вот поэтому ты – голодающий писатель, а не глава издательской компании "Макгро-Хилл". Но даже если бы ты вдруг испытал неожиданный приступ доверчивости, сеньор Макгро, то подписал бы контракт на шестизначную сумму и вложил бы деньги в предприятие?

Радость Дика увяла. Он угрюмо покачал головой.

– Так что единственным вариантом развития событий, – попытался приободрить его я, – будет написание письма от Хьюза мне.

– Но, господи ты боже мой, как тебе это удастся? Подделка – это же целая профессия.

С этим было трудно поспорить. В середине 1940-х годов будучи учеником средней школы музыки и искусства на Манхэттене, я помогал отцу вырисовывать буквы в его комиксах "Уилли-дурень" и "Потси". В те же достославные времена я был фанатом "Доджеров" и как-то раз в сентябре три или четыре раза прогулял занятия, чтобы отправиться на метро в Бруклин и поболеть там за любимую команду в серии ключевых игр с "Кардиналами". За подобные пропуски с меня потребовали объяснительную записку от родителей. Два раза я сам написал ее, подделав знакомый почерк моего отца. "Прошу прощения за отсутствие моего сына на занятиях в четверг. У него была простуда. Искренне Ваш Джей Ирвинг". Этим и ограничивался мой опыт в подделывании документов.

– Но я могу попытаться, – решительно ответил я Дику. – В конце концов, с чем они будут сравнивать это письмо? У них только маленькая статейка из "Ньюсуик". Что-то не помню писем Ховарда Хьюза, горами лежащих в офисе издательства. Да какого черта, я вообще могу написать письмо каким угодно почерком, лишь бы только на желтой гербовой бумаге.

Дик снова лучился счастьем и тихо хихикал, будто радостный Будда.

– Может, ты и прав.

– Единственная проблема – у меня нет желтой гербовой бумаги.

– У меня есть, – успокоил Дик. – Полпачки. Пришлю тебе из Пальмы.

Мы поехали под проливным дождем обратно в мой дом. Эдит уже накрыла на стол, поставила миску салата, тарелки с холодной говяжьей вырезкой и бутылку красного вина для лучшего пищеварения. Еда и напитки вскоре исчезли, так как утренняя беседа сильно подогрела наш аппетит. Пофыркивая и ликуя, как ребенок, возящийся с новой игрушкой, Дик анализировал каждый аспект проекта. Эдит внимательно слушала, изо всех сил стараясь уловить суть.

– Самым нашим главным козырем, – в десятый раз доказывал Дик, – является безусловный отказ Хьюза появляться в суде.

– Но предположим, что в этот раз он решит изменить своим милым привычкам. Что тогда?

– Подумаешь! – Глаза Эдит засверкали искорками. – Тогда вы посмотрите на него и скажете: "Aber[5] – ты не Ховард Хьюз!"

– Точно, – поддержал ее Дик. – Ты завопишь: "Помогите, меня надули!"

– Ты хочешь сказать, Макс круто меня подставил? – поинтересовался я.

– Что за Макс? – заволновался Дик.

– Макс? Ты не знаешь Макса? Он мошенник. Один из двойников Хьюза.

У моего друга глаза аж загорелись от удовольствия.

– Он говорит, как Хьюз, он выглядит, как Хьюз, он все знает о Хьюзе. Но Хьюз ли он?

– Nein[6]! – закричала Эдит, вскочив на ноги и героически выпятив свою почти плоскую грудь. – Он – Супермен!

– Придержи коней, – урезонил я жену. – Ты даже не знаешь, в чем заключается наш план, так что лучше тебе держаться подальше от всего этого. И не встревай – общение с двумя сумасшедшими ни к чему хорошему не приведет. – Я повернулся к Дику: – Ты так радуешься, будто мы уже все решили. Я медленно думаю и уже двадцать раз сказал, что сначала закончу роман, а уже потом начну обдумывать этот вопрос. Какого черта мы должны тут обсуждать всякий бред?

– Потому что ты уже загорелся идеей, – разъяснил Дик, осклабившись. – Согласись, не надо кривить душой.

– В теории, – признал я. – Только в теории.

Но наши абстрактные размышления быстро стали очень конкретными и напряженными, особенно когда встала проблема, как поступить с теоретическими деньгами. Мы с наглостью настоящих авантюристов предположили, что я смогу убедить "Макгро-Хилл" в реальности моей встречи с Ховардом Хьюзом, заключить с издательством контракт и получить аванс на проведение дополнительных исследований. Почему? А почему нет? Мир безумен, ведь так? Разве этого не знает каждый благоразумный человек? В гениальном плане была только одна загвоздка: Хьюзу должны были заплатить за участие в проекте. На какой-то ступени аферы появится чек, деньги по которому сможет получить только таинственный миллиардер. И кто же будет его обналичивать?

– Только Хьюз, – констатировал я. – Вот он, камень преткновения, амиго. Вся достоверность легенды полетит в трубу, если чек не сможет пройти через один из его банковских счетов.

Мы начали обдумывать варианты, а Дик панически заметался взад-вперед перед обогревателем, пока нас не осенило решение. Нужно сделать то, что делает любой человек, имеющий дело с незаконными или "грязными" деньгами: довериться швейцарским банкам с их до сих пор нерушимым принципом секретности.

– Не вижу никаких других путей, – сказал я. – Нам придется открыть счет на имя Ховарда Робарда Хьюза, и, будьте уверены, лучше даже не пытаться сделать это в Америке, где любой может набрать номер телефона и выяснить, кто же тут занимается махинациями. Кажется, где-то в доме валяется лишний паспорт Эдит, у нее теперь два из-за путаницы со швейцарским консульством в Барселоне пару лет назад. Посмотрим, смогу ли я что-нибудь там изменить.

– А кто будет им пользоваться? Ладно, можешь не отвечать. Я знаю кто. – Дик подвинул кипу книг и газет и тяжело сел на кровать.

Я засмеялся:

– Сделай несколько фотографий на паспорт. Отрасти усы, припудри виски. Возьми в прокат кресло-каталку.

– Не сработает. В смысле, взгляни на меня. – И он оценивающим взглядом обозрел шесть футов и два с половиной дюйма своего роста вкупе с парой сотен фунтов веса. – Меня слишком легко запомнить, с усами или без усов. А кто будет толкать кресло-каталку? Ты? Как насчет... – И он назвал имена нескольких наших общих знакомых на Ибице. Кандидатуры были рассмотрены и тут же отвергнуты. – Нет, надо держать все в семье. Может, Эдит? Тоже чушь. Нам нужен мужчина.

Я подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу, задумался и через некоторое время медленно произнес:

– Ошибаешься. Не обязательно, чтобы это был мужчина, если подпись на счете будет принадлежать Х.-Р. Хьюзу, а не Ховарду Р. Хьюзу.

Создавалось впечатление, будто мы тут играем в писательские игры – придумываем общий план абсурдного детектива с персонажами, но без связного сюжета. Я повернулся к Дику:

– Сначала надо паспорт найти. Если Эдит отослала его обратно, то все. Прощай, Чарли. Я не собираюсь покупать паспорт на черном рынке, если, конечно, здесь есть такая штука, как черный рынок.

– Совесть проснулась?

– Надеюсь, где-то в глубине она еще теплится. К тому же меня одолевает нехорошее предчувствие. Черт возьми, хватит подталкивать меня к этому надувательству.

Следующие несколько часов мы провели, топчась на одном месте, обсасывая тему с разных сторон, время от времени заостряя внимание на новом ракурсе или анализируя вновь возникшую проблему. Мы походили на золотоискателей, снова и снова просеивающих одну и ту же землю в поисках самородков. Полшестого вечером я отвез Дика в аэропорт.

Приехав домой, я вскарабкался по наружной лестнице в студию Эдит и спросил ее про паспорт. Она стояла на коленях, заканчивая картину, лежавшую на полу, добавляла мазок то тут, то там, затем отползала назад, склонив голову, чтобы проанализировать получившийся эффект.

– Не помню, куда я его дела, – ответила жена. – Посмотри в старом чемодане. Он лежит в комнате Недски. Может, там... – не закончив фразы, она слегка нагнулась вперед и мазнула ярко-зеленой кистью по центру, удовлетворенно хмыкнув.

В старом чемодане паспорта не оказалось. В столе тоже, и под старыми прадедушкиными часами, где мы иногда прятали деньги и драгоценности. В конце концов я нашел его в спальне под грудой всяких приспособлений для художников, которые достались мне после смерти отца. Лишний швейцарский паспорт появился из-за любопытной путаницы, произошедшей в 1968 году, и поначалу никто из нас не мог вспомнить подробностей, предшествовавших его появлению.

– Постарайся, – попросил я Эдит. – Это важно.

– Теперь вспомнила, – ответила она, немного подумав. – Все очень просто. Мой первый швейцарский паспорт был выдан на имя Эдит Розенкранц. Когда я развелась, то получила новый, уже со своей фамилией, Эдит Соммер. Потом вышла замуж за тебя, и пришлось менять паспорт в третий раз, на Эдит Ирвинг. Но в новый документ мне должны были поставить пожизненную американскую визу. А потом в тот же год заболел мой отец, и надо было срочно лететь в Гмунд. А паспорт я уже отдала американцам для оформления визы. Но мне срочно надо было в Германию, помнишь, отец был очень болен? Удостоверение личности лежало в посольстве, поэтому никаких поездок. Ты позвонил в американское консульство, и они сказали, что все уже выслали по почте. Тогда я полетела в швейцарское консульство в Барселоне, объяснила ситуацию, и там мне сделали новый паспорт, чтобы я смогла поехать в Гмунд. Не знаю, поняли ли они суть проблемы, но были очень милы. Когда я вернулась обратно, пришел американский паспорт. Я забыла отправить его обратно. Видишь? Все просто.

– Верю тебе на слово, – ответил я.

Неожиданно в гостиную ворвались Недски и Барни, намереваясь приступить к ежевечерней возне с игрушками. Момент объяснить Эдит подробности замысла был упущен, так что пришлось ждать целый час, пока не пришла Рафаэла и не увела детей ужинать в другую часть дома. Тогда я и объяснил Эдит, что в том случае, если мы все-таки ввяжемся в аферу с Хьюзом, нам придется открыть в Швейцарии счет на имя Х.-Р. Хьюз.

– Тут самое главное – это "если".

– Дорогой, – сказала она. – Я слишком хорошо тебя знаю. Нет уже никаких "если". Краем уха слышала ваши с Диком разговоры. Ты был такой взволнованный, таким я тебя никогда не видела. Ты знаешь, что сделаешь это.

– Ну, – признал я, – посмотрим, насколько далеко можно зайти с таким планом. В любом случае, если мы все же решимся, ты не возражаешь против смены цвета волос и имени? Тебя будут звать Хельга Рената Хьюз, бывшая гражданка Швейцарии, деловая женщина, которая проводит свои финансовые операции только под инициалами.

Я объяснил свой план. Паспорт нельзя использовать для пересечения государственных границ, потому что это международное преступление. Открыть же с его помощью счет в швейцарском банке – дело вполне повседневное и обыденное, по крайней мере, мне это казалось достаточно вероятным. Я вычитал эту информацию в какой-то книжке, по-моему, она так и называлась: "Швейцарские банки". Вышла в издательстве "Макгро-Хилл".

– Я буду носить парик? – игриво поинтересовалась Эдит.

– Разумеется. А также черные очки и толстый слой помады.

– Может быть, а может, и нет. Я подумаю.

– Да, – твердо заявил я. – Это достаточно рискованное дело. Я не знаю, что может произойти, но что-нибудь будет.

Эдит посерьезнела:

– Я подумаю.

Два дня спустя я снова поднял этот вопрос.

– Ты все обдумала?

– Хорошо. Я накрашу губы, но не слишком толстым слоем.

– Может, тебе вообще не следует ехать в Швейцарию. Не уверен, что справедливо втягивать тебя в эту аферу.

– Я помогу тебе, не подведу. Поеду в Цюрих, мне нравится этот город, там еще есть замечательная улица, просто забитая магазинчиками. Если ты, конечно, решишься, – добавила она лукаво. За лукавством скрывалось что-то еще, но Эдит так и не решилась высказать это. Может, она хотела сказать: "А твоя Нина сумела бы так9"

Следующую неделю я корпел над черновиками писем Хьюза и переделкой швейцарского паспорта Эдит. Время от времени мною одолевали приступы литературной сознательности, я извлекал неоконченный роман из папки, чтобы с трудом выжать из себя пару страниц. Перспектива совершенно новой работы очаровывала меня. Если все получится, мы сможем заняться этим проектом в апреле или мае, когда роман наконец подойдет к своему счастливому завершению. Если же ничего не выйдет, на том все и кончится. Вне зависимости от результата соблазн был так велик, что и речи не заходило об отсрочке.

Мы встретили Новый год дома с парой близких друзей и несколько раз съездили в студию на следующей неделе.

– Принеси черный парик и помаду, – проинструктировал я Эдит, взяв с собой фотокамеру и несколько мячиков для пинг-понга.

– А это еще зачем?

– Подложим тебе под щеки.

– Ты за кого меня принимаешь, за хомяка?

Момент истины наступил на балконе моей студии, под серым и все равно ослепительным небом, – маскарад не сработал. Парик был замечательный – лохматая, кучерявая, дешевая поделка, которую Эдит купила год или два назад в Пальме. Помада также изменила внешность моей жены. Но вот мячики для пинг-понга во рту создавали впечатление, что у нее особо заразная форма свинки или что-нибудь еще похуже. Эдит сдавленно запротестовала.

– Хорошо. Вынимай. Слегка раздуй щеки.

Я отщелкал серию снимков своим "Никоном" и проявил на следующий день в местной аптеке. На фото Эдит выглядела сорокалетней. Чернильным ластиком я стер из паспорта имя, дату рождения и цвет волос, затем вписал новые данные черными чернилами. Сменить номер оказалось еще легче, если не считать того, что провести эту операцию надо было на всех тридцати двух страницах документа. Среди барахла, которое я перевез из квартиры отца на Ибицу, лежало несколько наборов букв и цифр, которые легко переносились на другую поверхность, стоило только потереть. Шестерки и тройки легко превращались в восьмерки, а пятерки – в шестерки; правда, на тридцать второй странице и такая мелочь показалась каторжной работой. На старой фотографии, разумеется, ярко выделялась печать швейцарского посольства. Какое-то время я придумывал способ решения проблемы, но потом все-таки изобрел простой метод копирования. Я поместил снимок Хельги Ренаты Хьюз в черном парике на изображение в паспорте и с силой начал тереть их ластиком. Через несколько минут бледный оттиск печати появился на второй фотографии. Подогнав все под нужный размер, я наклеил снимок в паспорт.

Осталось всего две детали: пурпурная печать швейцарского консульства и подпись. Должно быть, я устал или подпал под влияние излишней самоуверенности, когда взялся за эту работу. Когда уничтожение "Барселоны" закончилось – вскоре ее заменит "Амстердам" или "Стокгольм", – силуэт букв все еще отчетливо проступал, а сама печать выглядела отвратительно. Лезвие бритвы опасно истончило бумагу: если впечатать название другого города, оно неминуемо расплывется. Я взял пурпурный фломастер и заново вписал "Барселона". Получилось не очень.

С подписью пришлось намучиться еще больше. Эдит написала свое имя полностью размашистым почерком; чернильный выводитель выбелил красивую бумагу с водяными знаками, но имя Эдит Ирвинг все еще было видно. Осторожность привела к раздражительности, а та, в свою очередь, – к иррациональной храбрости. Следуя стилю подписи, я взял толстый синий фломастер и размашисто написал "Хельга Р. Хьюз". Белые следы все равно виднелись. В ярости я бросил паспорт в ящик, с грохотом захлопнул его и постарался обо всем забыть.

Полпачки линованной желтой гербовой бумаги прибыло от Дика три дня спустя авиапочтой. Я получил посылку вместе с остальной почтой в банке по пути в студию на Лос-Молинос. Все утро я провозился со сценой в новом романе, которая нуждалась в серьезной переработке, но взгляд постоянно сползал к пачке желтой бумаги, небрежно валявшейся на полотняном стуле. Я принялся рыться в сундуке, втиснутом позади кровати, и нашел то, что искал: старую истербруковскую ручку и бутылочку чернил "Паркер". Черная жидкость засохла от старости, но на поверхности еще остался водянистый слой примерно с дюйм толщиной, годный для использования. Я промыл перо под краном с холодной водой на кухне. Как мне представлялось, Ховард Хьюз – именно такой старомодный человек, который должен использовать нечто подобное. Кстати говоря, сам я не пользовался похожим агрегатом уже лет десять. Все письма, написанные мною в "Макгро-Хилл", были созданы при помощи обыкновенных шариковых однодневок.

Сразу стало понятно, что похваляться может каждый. Как подделать письмо? Подпись – это одно. Достаточно попрактиковавшись, я бы справился, но вот письмо – это просто неподъемная работа. Крохотный образец почерка в "Ньюсуик", последний абзац из письма Хьюза к Честеру Дэвису и Биллу Гэю, – вот и все, что имелось у меня в распоряжении. Ни один специалист по подделкам не будет работать с таким материалом. Определенно, понадобится увеличительное стекло. Целый час я его разыскивал, перерыв все ящики и картотечные шкафы, и наконец, вспотев, сдался, стоя посреди невыразимого разгрома. Я вернулся к роману, через пятнадцать минут завяз и в пять часов отправился домой.

Ялит – образец порядка. Я же жил в хаотичных джунглях писем без ответа, рубашек и свитеров, свисающих со спинок стульев, счетов и квитанций, кучей громоздившихся на кровати в студии, дюжин папок для бумаг с самонадеянной надписью "Отправить в картотеку", каковая, по большому счету, до сих пор существовала только в мечтах.

– Где это проклятое увеличительное стекло, которое я привез из Нью-Йорка? – возопил я.

– Там, где ты его положил, – невозмутимо отреагировала жена.

В десять часов утра на следующий день я уже был в студии. Тут же зазвонил телефон. Было ясно, кому так не терпится, поэтому разговор начался без прелюдий:

– Да, я получил бумагу, но не могу написать письмо.

– Что значит "не могу"? Ты же сказал, что у тебя все схвачено.

– Ну, ошибался. Послушай, Дик, вообще, это не так-то просто. У меня нет увеличительного стекла.

– Да какого черта с тобой происходит? – заорал он. – Между прочим, именно ты заявил, что у них не будет образца, с которым они могут сравнивать твое письмо, а теперь вдруг проявилась педантичность. Ты сдаешься, даже не начав. Возвращайся к работе. Тренируйся!

– Хорошо, Кнут Рокне[7]. Я поговорю с тобой завтра. Мне не звони. Сам позвоню.

Я достал желтую бумагу, ручку, чернила и номер "Ньюсуик". Заветный отрывок из письма гласил:

Я уже говорил, это дело весьма огорчило меня, запятнало репутацию моей фирмы и нанесло урон всем преданным мне людям, поскольку имело долговременные последствия.

Мои наилучшие пожелания,

Ховард Р. Хьюз

Я внимательно просмотрел его, сначала строчные буквы, затем прописные. К счастью, в имевшемся у меня образце был весь алфавит за исключением "б", "щ", "ы" и "э", если не считать твердого знака. Конечно, трудновато будет написать письмо, не используя букву "б", но почерк Хьюза, похоже, основывался на стандартной системе чистописания, которую преподавали, когда я еще учился в начальной школе. Так что следовало так извернуться, чтобы свести недостающие буквы к минимуму, а в случае крайней необходимости подделать их и надеяться на лучшее. Обрадовавшись, я тут же, к своему ужасу, понял, что с заглавными буквами дело обстоит хуже некуда. В представленной выдержке их было всего лишь четыре штуки: "Я", "М", "Р" и "X". Таким образом, перед начинающим мошенником встала проблема сочинить письмо, используя только эти буквы. Я поразмышлял несколько минут, а затем придумал самое простое решение. Хьюз, по определению, должен быть жутким эгоистом, поэтому каждое возможное предложение в своем письме он будет начинать с "Я" или "Мой".

Работа завершилась, когда за окном уже давно стемнело. На следующий день роман был заброшен, а я с увлечением отбарабанил на пишущей машинке три черновика писем Хьюза. Затем пришлось сделать несколько исправлений, чтобы выбросить все незнакомые мне заглавные буквы, а потом я позвонил Дику в Пальму и громко зачитал вымученный текст.

– Неплохо, – ответил он. – Только как-то суховато.

– Ховард – не писатель, – подчеркнул я. – Поэтому он и нуждается в моих услугах для создания автобиографии.

– А как продвигается работа?

Я сразу понял, что мой друг подразумевает под словом "работа", и ответил:

– Только вперед и вверх с благословения искусства. На следующей неделе покажу.

* * *

Дик прилетел на Ибицу в январе, сразу после того, как я отправил Беверли Лу обещанную наживку, и еще раз, в конце месяца. Кроме того, каждый день мы говорили по телефону. Я прочитал ему исправленный текст писем Хьюза, и он внес несколько ценных замечаний. Подпись на паспорте все еще терзала мою душу.

– Не спеши, – наставлял меня Дик. – Что бы ты ни сделал, главное, не облажайся. Сделай все аккуратно.

Канитель с паспортом закончилась к концу января. Сначала я показал Дику новые номера, потом фотографию. Мой приятель одобрительно захмыкал, и тогда я с триумфом продемонстрировал плод своих главных усилий:

– Как тебе подпись?

После этого раздался вопль ярости; я даже побоялся взглянуть на своего друга.

– Ты шутишь? С этой хренью ты провозился три дня? Господи боже мой! Она выглядит, как забавы шестимесячного ребенка с фломастером. С таким документом границу не пересечешь. Повяжут, пикнуть не успеешь.

– Никто и не собирается с этим пересекать границу, – огрызнулся я. – В Швейцарию Эдит въедет по собственному паспорту, а этот покажет в банке. Если, конечно, мы все-таки затеем эту безумную аферу.

– И ты думаешь, что с этой фитюлькой ей дадут открыть счет? Парень, ты спятил! Взгляни, – его толстый указательный палец вонзился в слово "Хельга", – здесь видны следы пятновыводителя. Это "Эдит" проступает, как в каком-нибудь долбаном ребусе.

– Неважно. Я поговорил с некоторыми людьми, у которых открыты счета в Швейцарии. Кассирам нет никакого дела до удостоверения личности. Главное, чтобы деньги были, а на остальное наплевать.

На лице Дика ясно читалось сомнение.

– Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

– Я тоже надеюсь, – ответил я с жаром.

– Так, ладно. Перейдем к следующему вопросу. Ты звонил в "Макгро-Хилл"?

Я посмотрел на телефон. После этого звонка мяч будет в игре. Еще останется пространство для маневра и даже возможность отступить, но направление движения будет установлено. Волей-неволей мы начнем осуществлять план, на свою беду или на свое счастье.

– Ты уверен, что все-таки хочешь этого? – спросил я.

Он надолго погрузился в размышления, а затем ответил:

– Нет, не уверен. А ты?

– Я тоже.

Дик засмеялся:

– Но ты же все равно сделаешь это.

– Разумеется, – ответил я и тоже рассмеялся. – Какого черта. Живем только раз. – Я принялся размышлять. – Это же всего лишь один телефонный звонок. Он ни к чему меня не обязывает. Правильно?

– Правильно.

Я поднял телефонную трубку и заказал разговор с Нью-Йорком. Две сигареты спустя оператор проинформировал меня, что Беверли нет в офисе. Я повесил трубку.

– Здание "Макгро-Хилл" взорвали метеорологи. Никто не выжил.

– Попробуй "Рэндом хауз", – упрямо заявил Дик.

– Я никого там не знаю. Перезвоню через час. Бев куда-то вышла. Сделай мне одолжение – поезжай домой и скажи Эдит, что я задержусь. Все сделаю один. От твоего присутствия я нервничаю, а настроение и так ни к черту.

Дик уехал; через час я снова позвонил в Нью-Йорк, и секретарь Беверли соединила меня с ней.

* * *

Когда я открыл входную дверь, Эдит собирала разбросанные по полу игрушки, а Дик развалился в мягком кресле. Я рухнул на стул, изображая на лице самое мрачное выражение, которое только смог из себя выжать.

Мой друг нахмурился:

– Ты не дозвонился.

– До Беверли? Нет, с этим все в порядке. – Я слабо махнул рукой Эдит: – Дорогая, принеси мне чего-нибудь покрепче. Бурбон со льдом.

Дик стал мрачнее тучи:

– Что случилось?

– Я изложил ей историю. Рассказал о письмах Хьюза и о том, что он мне перезвонит, прежде чем я начну работу над биографией. Только подхожу к истории об авторизованной биографии и встрече с Ховардом в Нассау, как она перебивает: "Клиффорд, боже мой, и ты туда же? Подобные сказки рассказывают дважды в год каждому издателю в Нью-Йорке. Какому-нибудь писателю вечно приходит в голову блестящая мысль притвориться, будто он разговаривал с иллюзорным Ховардом Хьюзом и тот якобы хочет, чтобы с его слов написали автобиографию. Да это самый известный трюк в издательском бизнесе! Но чтобы ты решил нас обмануть?! Клифф! Тебе должно быть стыдно!" Так что мне пришлось извиниться и слезно умолять ее не рассказывать о моем позоре никому в "Макгро-Хилл".

Дик на моих глазах постарел на десять лет, а Эдит, все еще ползая по полу в поисках завалявшихся игрушек, уставилась на меня.

– Ты серьезно? – спросила она.

– Неужели я буду шутить с такими вещами? Мне было так стыдно, что я просто не находил слов. Она обозвала наш так называемый гениальный план дешевым тупым трюком. К тому же неоригинальным. Это меня добило окончательно. Я-то думал, что авторство блестящей идеи принадлежит мне.

– Ну что ж, – вздохнул Дик. – Вернусь к Ричарду Львиное Сердце.

– Пришлось как-то выкручиваться из этой ситуации, и я сказал, что на самом деле это была твоя идея, – я ткнул в его сторону обвиняющий перст, – и это мой дорогой тупой друг втравил меня в такую дурацкую затею. После это Беверли сменила гнев на милость.

– Ах ты, сукин сын, – пробормотал Дик. Я больше не мог сдерживаться. Заметив искорки веселья в моих глазах, он воскликнул: – Прекрати издеваться! Что она на самом деле сказала?

– Они клюнули. Поверили безоговорочно. Они так хотят эту биографию, что я даже по телефону почувствовал, что боссы издательства уже горят от нетерпения. Они хотят, чтобы я забросил работу над своим романом и сосредоточился на этом деле. Они хотят, чтобы я выяснил, сколько Хьюз хочет за автобиографию, увиделся с ним, заставил подписать контракт и приступал к работе. Они поверили всему – пока.

– Мне тоже нужно выпить, – заявил Дик Эдит и наклонился ко мне; его глаза сверкали. Сейчас он как никогда напоминал малыша, который ждет свою любимую сказку на ночь. – Расскажи мне все от начала до конца. Все, что она сказала. Я хочу знать детали.

Глава 4

К югу от границы

Четвертого февраля мне позвонила тетя из Флориды и сообщила, что моя мать умерла утром того же дня.

Я переживал за нее уже три года, с того самого лета на Ибице, когда ее поразил инсульт и она превратилась в недвижимое, безмолвное тело, перейдя в то состояние, где ни чувства, ни мысли не существовали. Это время она провела в частной клинике на Манхэттене. Отец навещал ее, но прошлым летом умер от сердечного приступа. Мать прожила еще девять месяцев в ужасном, отчаянном, безмолвном одиночестве.

Я заплакал, лаконично поблагодарил Бога, в сострадание которого уже давно не верил, затем покинул студию и отправился домой рассказать все Эдит.

* * *

В тот же день я позвонил Дику в Пальму. Последние три недели постоянно шли лихорадочные переговоры с "Макгро-Хилл", я держал их в курсе моего мифического общения с Ховардом Хьюзом, который все еще был для меня бесплотным голосом в трубке и автором писем, заполненных практически детскими закорючками. Ховард и я все ближе узнавали друг друга и уже договаривались о встрече этой весной. Я намеревался написать его авторизованную биографию после встречи и серии интервью, а он – сочинить предисловие, выдавая мне тем самым высочайшую санкцию на работу. Завершение сделки, как я объяснял, полностью зависело от нашей встречи. Может быть, после нее мы возненавидим друг друга. В конце концов, я пил, курил и прелюбодействовал, а легенда гласила, что в зрелые годы Хьюз сторонился подобных грехов и не одобрял их в людях, близких к его окружению.

Также Ховард наконец-то соизволил сформулировать свои финансовые требования. Он хотел миллион долларов, и именно из этой суммы мне будет выплачен определенный гонорар. Я пытался объяснить ему, что с издательской точки зрения подобные условия просто неприемлемы; да и в любом случае, писатели так не работают. "Ну что ж, – ответил Ховард, – поговорим на эту тему при встрече". Все эти беседы я пунктуально передавал Беверли Лу и привел ее в ужас, когда речь зашла о сумме, но затем попробовал смягчить ситуацию, добавив, что миллиардер просто привык мыслить круглыми суммами, но его, скорее всего, можно переубедить. Разумеется, я знал, что мои требования совершенно абсурдны, но стремился вбить в упрямые головы издателей две основополагающие мысли: во-первых, они имеют дело с непростым человеком; во-вторых, я на их стороне и пытаюсь изо всех сил урезонить зарвавшегося миллиардера.

– Из-за меня семья отложила дату похорон, – объяснил я Дику по телефону. – Вылетаю завтра. Думаю, быстрее всего получится через Лондон. Полдня придется провести там и сесть на ночной рейс. Послушай, я слегка выбит из колеи, но в целом это должно было когда-нибудь случиться. И я не могу не думать о других вещах. Может быть, мой разум так защищается...

– Ты можешь заскочить в "Макгро-Хилл", когда приедешь в Нью-Йорк, – тихо сказал Дик.

– Вот именно к этому я и веду. Не хотел заваривать кашу так рано, но хоть сэкономлю на перелетах. Так что игра начинается, посмотрим, куда нас все это приведет.

По какой-то причине, возможно из-за подавленного эмоционального стресса, который принесла весть о смерти матери, я сумел трезво взглянуть на окружающий меня мир. Ставшие уже привычными лицемерие и оправдания куда-то исчезли, и, как после приливной волны, обнажилась голая поверхность берега, где каждый камешек и кусок дерева, изъеденного водой, выступили с режущей глаз откровенностью. В первую очередь, несмотря на постоянные вопли "если" и "возможно", мне стало ясно, что я с головой погрузился в осуществление мистификации.

Но почему? Я посмотрел на себя. Как, каким образом Клиффорд Ирвинг, человек, излучающий ауру довольства и эмоциональной стабильности, позволил себе оступиться, так рискнуть, зайти так далеко от проторенной дороги своей жизни? Ему уже сорок лет. Он много работал. Он признанный, хотя и не слишком популярный писатель, но он сделал все, что мог, и ему нечего стыдиться. Клиффорд свободен писать, что ему вздумается, – а ни один писатель в здравом уме не пожелает себе большего. Женат на любящей его женщине, имеет двух детей, которых обожает, да плюс еще сын от второго брака. Хотя с ним он видится редко, но любит так же сильно. Живет там, где нравится, со всеми материальными удобствами, нужными человеку. И все равно в своей личной жизни, постоянно балансируя между женой с детьми и Ниной, Клиффорд рискует всем. Неважно, какова будет цена, главное – добиться, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

И тогда я понял, что слишком долго жил, намеренно создавая образ умиротворенности. Я не был доволен и вряд ли буду до тех пор, пока не стану старым и свободным от вожделений этого мира. Цель желаний – всего лишь иллюзия; их достижение дает лишь призрачное удовлетворение. Сам риск дает нам чувство жизни. "Frei lebt wersterben kann"[8], – говорил Исаак Динезен. Люди взбираются на вершину Гималаев только для того, чтобы «просто оказаться там», и для меня эта мистификация значит «быть там». Я бросил себе вызов, и мне не нужны другие мотивы. Все остальное вторично – вознаграждение, которое придет, а может, и не придет, но в любом случае оно ничего не значит по сравнению с вызовом. Я отвечу на него, не важно, на беду или на счастье, ждет ли меня триумф или позор. Средства – это цель. Я мог спокойно отвернуться от всего этого, и без сомнения мудрый человек поступил бы именно так. Но надо мной властвовало помрачение разума, с одной стороны, высокоцивилизованное, а с другой – глубоко примитивное. Я был одержим и с самого начала знал, но не имел храбрости признаться себе в том, что «если» – это иллюзия, помогающая преодолеть первое препятствие: понимание того, что можно рискнуть всем.

Какое-то время я метался на месте, откладывал решение столько, сколько мог, а потом взял и позвонил Беверли Лу. Сказал ей, что моя мать умерла и мне надо прилететь в Нью-Йорк. А потом добавил:

– Сегодня утром звонил Хьюз. Сказал, что сожалеет, а потом произнес: "Ну что ж, это судьба". Он остановится в каком-то отеле и свяжется со мной. После этого я, наверное, поеду в Нассау. Так что расписание изменилось.

Затем сделал звонок Нине в Лондон:

– Прилетаю на утреннем рейсе из Иберии. Скорее всего, задержусь в аэропорту до вечера. Могу я угостить тебя чашечкой кофе?

– Я встречу тебя, – ответила она.

* * *

И действительно встретила. Она была в кожаном пальто и солнечных очках. Казалось, длинная лондонская зима высосала из нее цвет, а попытки сделать карьеру теперь, когда Фредерик исчез из ее жизни, вконец утомили.

– Все происходит чертовски медленно, – пожаловалась Нина. – Такое ощущение, как будто тянешь неподъемный груз, а вокруг все фальшивое, сплошная мишура. Я презираю это. Но кому-то надо оплачивать счета, дети скоро пойдут в школу, а я больше ничего не умею. У меня новый менеджер. Тебе он не понравится. Мне, кстати, тоже, но он изо всех сил старается вытащить меня. Меня приглашают на телевидение и на благотворительные акции, весной записываем альбом. А как ты, дорогой мой? – Она посмотрела на часы. – Поедем ко мне, позавтракаем. У нас же есть время, так?

Время? Время есть всегда. Каждый может манипулировать им без особых усилий: сжимать, расширять, делать час прекраснее или, наоборот, ужаснее, чем целый год. Стоял серый лондонский день. Квартира в Челси, на набережной Темзы, была тихой и теплой. Мы пили кофе на кухне Нины, и я увлекся шоколадным печеньем. Немного поговорили о моей матери. Затем я сказал:

– Ты выглядишь так, будто нуждаешься в длительном отдыхе.

– Так и есть, – согласилась она. – Я на пределе.

– На следующей неделе я полечу в Нассау по делу, надо провести кое-какие исследования для новой книги. Не хочешь со мной?

Мы никогда не планировали подобные вещи. Ловили моменты, когда это было возможно, пользуясь случайностями и совпадениями, а не намерениями. Мы давно поняли, что заранее рассчитывать – значит обречь затею на провал; у кого-нибудь всегда возникнут непредвиденные обстоятельства, и все расстроится. И даже сейчас, когда я предложил провести неделю в Нассау, я понимал, что у Нины дела, ее ждут интервью и студии.

– Ты же знаешь, как я хочу этого, – ответила она, – но не могу.

Чуть позже днем я рассказал ей о Хьюзе и показал три письма.

– Как интересно! – воскликнула Нина. – Ховард Хьюз! А ты не можешь остаться на ночь и полететь утренним рейсом? Я могла бы подбросить тебя в аэропорт.

Я позвонил в офис "Пан Америкэн", отменил заказ и зарезервировал билеты на утренний самолет в Нью-Йорк. Этим вечером к Нине приехал ее менеджер Джон Маршалл с женой. Маленький, опрятно одетый, сладкоречивый англичанин с искусственным шармом и неистовствующим эгоизмом. Он владел конюшней и поместьем в деревне, носил туфли от Гуччи и спортивные куртки с Сэвил-Роу. У него не было телефона, поэтому коротышка использовал квартиру Нины как офис. Маршалл вломился в дверь с криками:

– Нина Суперзвезда!

После ужина мы с ним остались наедине.

– Знаете, – начал он, – для американца вы выглядите достаточно разумным и интеллигентным человеком. Моя звезда рассказала мне, что вы сильно увлечены ею и пригласили ее на следующую неделю в Нассау. Думаю, это чертовски хорошая идея. Моей звезде нужен отдых, и я разрешил ей поехать.

– Вы очень добры к нам, Джон.

Позже я отвел Нину в сторонку и передал этот разговор.

– Это значит, ты поедешь?

– Если хочешь. Боже мой, – вздохнула она, склонив голову мне на плечо, – я так тебя люблю.

На следующий день Нина отвезла меня в аэропорт Хитроу, где мы купили ей билет туда и обратно, из Лондона в Нью-Йорк. Мы встретимся там и отправимся в Нассау, где, если, конечно, в издательстве все пойдет хорошо, я должен буду встретиться с Ховардом Хьюзом.

* * *

Через день после похорон матери я появился в офисе "Макгро-Хилл", одетый в серый костюм и черный галстук. Двадцатый этаж отдела распространения продукции я изучил хорошо; за последние пять лет мне два раза отводили тут кабинет, где приходилось доводить до ума финальные черновики романов, которые публиковало "Макгро-Хилл". В этой компании я был дольше, чем любой из ныне работающих редакторов. По-видимому, сотрудниками тут не слишком дорожили.

– Клифф, похоже, уже принят в штат, – как-то заявила Беверли Лу на очередной вечеринке с коктейлями, на которую я явился без всякого желания.

– Тогда почему компания не хочет допустить меня к схеме обслуживания штатных сотрудников?

– Ну, на самом деле ты не сотрудник. Ты – наш автор. Ты с нами дольше, чем любой другой писатель.

– Да, заметил. Что-то они у вас не задерживаются.

Пять лет назад я сидел в этом офисе, просматривал гранки своего романа "38-й этаж", когда меня пригласили наверх, на корпоративную рождественскую вечеринку. В тот день я не успел побриться, вдобавок надел растянутый шерстяной свитер с кожаными заплатками на локтях и мешковатые вельветовые штаны. Именно тогда я в первый раз увидел Хэрольда Макгро, президента компании "Макгро-Хилл", одного из двух подразделений "Макгро-Хилл инкорпо-рейтед". Тот подозвал Эда Куна, в ту пору главного редактора отдела распространения, и указал на меня.

– Я думал, политика компании, – сказал он укоризненно, – предусматривает пункт, по которому сотрудники обязуются носить пиджаки и галстуки. Этот молодой человек выглядит как бомж.

– Это писатель, – объяснил Эд Кун. – Он для нас пишет.

– О! – удивился Хэрольд. – Хотелось бы с ним познакомиться.

Вот так нас представили друг другу.

В это февральское утро я легким ветерком пронесся по офису Беверли Лу, на ходу перебрасываясь парой фраз со знакомыми секретарями и машинистками.

Мы уже успели повидаться прошлым вечером, пропустить по паре бокалов, и теперь Беверли сопровождала меня в зал, где в просторном угловом офисе с шикарным видом на Уолл-стрит и Гудзон заседал Альберт Левенталь, вице-президент и глава отдела распространения, – маленький, элегантный, коричневый, как орех, человек с безупречной и заслуженной репутацией в книжном бизнесе, которому остался всего год до пенсии. У Альберта был острый, суховатый склад ума, но в голосе постоянно чувствовалась дрожь, а под приятной улыбкой скрывалась тень беспокойства, как будто он чувствовал, что мир готов обрушиться на него в любой момент.

Прозвучали положенные соболезнования по поводу кончины моей матери, а затем мы перешли прямо к делу.

– Чего я не понимаю, – проницательно заметил Альберт, – так это почему такой человек, как Ховард Хьюз, всю свою жизнь избегавший публичности, неожиданно захотел написать свою автобиографию. И почему, при всем моем уважении к вашим писательским талантам, он избрал для этой цели именно вас.

– Он должен был кого-то выбрать, – сказал я, деликатно пропустив мимо ушей первый вопрос – И кого бы он ни выбрал, вы все равно спросили бы: "Почему именно он?"

Беверли пришла ко мне на помощь:

– Альберт, совершенно очевидно, что он не стал обращаться к кому-нибудь знаменитому, Норману Мейлеру например. Тогда книга будет не Хьюза, а Мейлера. Клифф – прекрасный выбор. Он профессионал. Исполнителен. Знает, как держать в узде свое эго.

– Звучит разумно, – нерешительно согласился Альберт. – Ну что ж, давайте посмотрим эти знаменитые письма.

Я достал листки из потрепанной папки и бросил на содержащийся в образцовом порядке стол главного редактора. Тот вместе с Беверли Лу принялся тщательно читать их.

– Вот это уже весомо, – заметила Беверли. – Не похоже на розыгрыш. Они от Хьюза.

Альберт продолжил чтение.

– Откуда ты знаешь?

– Во-первых, он всегда пишет письма на этой желтой линованной бумаге. Во-вторых, я узнаю его почерк. В журнале "Лайф" была фотография длинного письма Хьюза, в котором он приказывал уволить этого парня, Роберта Майо. Я видела его. Именно так он и пишет, близко к полям.

– У тебя есть этот номер "Лайф"?

– Нет, но постараюсь найти. Дай мне прочитать, пожалуйста.

Альберт Левенталь закончил.

– Я оставлю их себе, – сказал он. – Теперь понятно. Нужно только прочитать эту часть. Хьюз пишет: "Я не всегда безразличен к тому, что журналисты пишут обо мне..." А затем продолжает: "Мне бы не хотелось умереть, не прояснив определенные недоразумения и не рассказав правду о моей жизни. Бессмертие, о котором вы любите говорить, не интересует меня, по крайней мере, не в этом мире. Я верю в обязательства. Я сожалею о многих поступках, совершенных мною в прошлом, но практически не стыжусь их".

– Очень интересно, – заметила Беверли, – особенно там, где он пишет "не в этом мире".

Мне тоже так казалось, поэтому я и сочинил эту строчку.

– Ну, тут все ясно. – Альберт постучал по пачке линованной желтой бумаги. – И он говорит об этом достаточно красноречиво, с достоинством. Он болен и хочет наконец-то рассказать о себе правду.

– Я тоже так думаю, – встрял я.

Я также предоставил "Макгро-Хилл" отпечатанные первые черновые наброски моих ответов Хьюзу и пояснил, что оригиналы написаны мной от руки. Как мне кажется, это надлежащий жест, принимая во внимание трудоемкие упражнения Ховарда с ручкой и его нежелание воспользоваться услугами секретаря. Что чрезвычайно меня удивило, так это тот факт, что никто не поинтересовался, на какой адрес я посылаю письма или какой штемпель стоял на конвертах, пришедших от Хьюза. Если бы они сделали это, то мне бы пришлось придумывать ответы экспромтом. Но восторг от открывающихся перспектив был так велик, что подобные ошибки вполне понятны. Мое первое апокрифическое письмо датировалось 4 января:

После своей доброжелательной записки Вы можете посчитать последующие слова несколько самонадеянными, но я – писатель и не могу не думать, как писатель. Я осведомлен о Вашей репутации и постоянной заботе о сохранении тайны своей личной жизни; но это само по себе может привести к значительному недопониманию человеческой жизни и мотивов такого поведения, не принимающего в расчет общественное мнение. Ваша жизнь – те детали, что лежат на поверхности, почерпнутые из слухов и газетных статей, как бы ни были они искажены, – зачаровывает меня. Очевидно, правда еще более поразительна и заслуживает (хотя и редко достигает) последнего слова для окончательного бессмертия. Вы когда-нибудь рассматривали возможность создания своей авторизованной биографии? Я посчитаю честью для себя написать эту книгу...

Затем, после получения утвердительного ответа 28 января, я снова отправил письмо:

В первую очередь, я должен Вам сказать, что не могу быть более польщенным и одновременно удивленным Вашим согласием на мое предложение. Но, скорее всего, Вы и так знаете это. Наш разговор по телефону также был примечателен; после него многие вещи стали казаться мне более реальными, и я надеюсь, что, как Вы сказали, мы снова поговорим через несколько дней...

Что касается публикации, я бы выбрал издательство "Макгро-Хилл". Это выдающаяся, престижная и консервативная компания, достаточно большая, чтобы справиться, как мне кажется, с главным событием года на книжном рынке. Кроме того, у меня с ними хорошие отношения, являющиеся результатом долгого и плодотворного делового сотрудничества. Уверен, что они смогут обеспечить абсолютную секретность на время нашего с Вами сотрудничества... Прежде чем связать себя какими-либо обязательствами, они, как и любое другое издательство, несомненно хотели бы видеть некое письменное соглашение между нами, которое включало бы официальное разрешение на публикацию с Вашей стороны и условия сотрудничества, так как основная ценность будущей книги будет заключаться в том, что это авторизованная, точная и полностью лишенная цензуры биография, а не очередное собрание заказных статей и нелепых сплетен. Я также считаю, что краткое предисловие или введение к книге, написанное Вами лично, полностью прояснит ее замысел. Но это мы можем обсудить позднее...

– Поразительно. – Альберт Левенталь нервно затянулся сигаретой. – Ну, скажу я вам, если вы все-таки встретите этого человека и он захочет говорить, то это будет просто сенсация. Но если он уделит вам только два или три часа своего времени, а потом заявит: "Иди и пиши", то это будет плохо. А такой вариант вполне возможен. Хьюз – крайне непредсказуемый человек, ну, не вам это рассказывать. Он когда-то, давным-давно, покупал яхту у моего отца, и с ним было практически невозможно иметь дело. Постоянно менял свои решения.

– Не могу ничего обещать, – подстраховался я, – но сделаю все от меня зависящее.

– А чего он хочет от нас? Миллион долларов?

– Я сказал ему, что подобные условия не рассматриваются. Пришлось рассказать ему парочку удручающих историй о бедствующем издательском бизнесе...

– Мы сделаем предложение, – прервал Альберт с легким раздражением в голосе. Он передал письма мне. – Вы зависите от них. Смотрите не потеряйте. Даже если затея с книгой провалится, одни эти письма стоят около двадцати пяти тысяч долларов.

– Надо заставить его написать побольше, – засмеялся я. Беверли и Альберт рассмеялись в ответ.

* * *

Женщина за стойкой в приемной редакции "Лайф" покачала головой:

– Мы не храним старые выпуски наших журналов. Дело пошло бы быстрее, если бы вы знали дату. Тогда мы смогли бы найти для вас эту статью.

– Это был недавний номер.

– Попробуйте в книжном магазине "A&S", он находится на углу Восьмой авеню и Сорок третьей улицы.

В конце достославного книжного заведения я нашел стеллаж, доверху заваленный старыми номерами "Лайф". Понадобилось всего несколько минут, чтобы найти выпуск за 22 января с рассказом о побеге Хьюза из Лас-Вегаса, портретом Роберта Майо и фотографией письма Ховарда, занявшей целый разворот. Оно начиналось словами "Дорогие Честер и Билл...", а в конце был тот самый абзац, который я видел в "Ньюсуик" и использовал в качестве модели для своих подделок. Я заплатил пятьдесят центов за журнал и поехал на такси в отель "Элизиум".

Три письма были надежно спрятаны в чемодане с кодовым замком, купленном в "Хэрродс". Я рухнул на кровать и разложил свои художества рядом с раскрытым журналом, с фотографией подлинного письма Хьюза. У меня кружилась голова – явственно не хватало воздуха. Я с минуту сравнивал их, затем быстро вышел из отеля и решительно направился в магазин по продаже канцелярских товаров на 55-й улице, где купил три пачки желтой линованной бумаги, паркеровскую ручку, бутылку черных чернил "Уотермэн" и печать для штемпелевания.

Столкнувшись с абсурдом в одиночестве, люди редко смеются. Нормальный смех надо разделить с кем-нибудь, а единственным человеком, с которым я бы хотел поделиться недоумением и чувством легкого ужаса, был Дик Саскинд, который сейчас сидел дома на расстоянии четырех тысяч миль от меня. В одиночестве только улыбаешься и качаешь в изумлении головой. Если бы у Беверли Лу в офисе был этот номер "Лайфа" и если бы его положили рядом с моими письмами от Ховарда Хьюза, наша авантюра с треском провалилась бы прямо тогда.

– Они были просто ужасающи, – рассказывал я Дику две недели спустя на Ибице. – Ты даже представить не можешь, насколько они были плохи. Самые худшие подделки, когда-либо сделанные человеком или животным. Мои письма и близко не лежали с оригиналом.

В нью-йоркском отеле я сидел за письменным столом и работал с двенадцати дня до десяти часов вечеpa. Я писал, пока результат меня не удовлетворил, и извел все три пачки бумаги. Затем порвал на мелкие клочки мои неудачные опыты, выбросил останки в мусорную корзину, положил новые в папку и запер их в чемодане; после чего довольный, но проголодавшийся пошел вниз съесть чизбургер и соевую шоколадку.

– Покажи их Бобу, – велела Беверли на следующий день, когда мы снова сидели в офисе Альберта Левенталя.

Я передал новенькую партию писем Бобу Локку, вице-президенту "Макгро-Хилл". Тот, внимательно ознакомившись с каждой страницей, отдал их Беверли и Альберту, и те стали перечитывать их по второму разу, причем не заметили, что это уже не те письма, которые они видели вчера.

– Должно быть, он выдающийся человек, – сказал Локк. – Я бы хотел поехать на встречу с Хьюзом вместе с вами. Где, вы говорили, он решил провести ваш первый разговор тет-а-тет?

– В Нассау. Но я должен буду поехать туда один. – Его предложение подействовало мне на нервы, но внешне я сохранял выражение безмятежности.

– Да уж, надо думать. Представляю, какой же потрясающий это будет опыт.

– Не имею ни малейшего представления, что может произойти, – согласился я.

Затем Боб Локк огласил условия, которые я должен буду изложить Хьюзу. "Макгро-Хилл" заплатит сто тысяч долларов после подписания контракта – "посеет деньги", как назвал это Левенталь, – еще сто тысяч – после доставки и одобрения интервью, которые составят основу книги; и наконец, триста тысяч – после одобрения законченной рукописи и предисловия самого Хьюза.

– Мне условия кажутся вполне справедливыми, – заметил я. – Но решать будет Ховард.

Я вышел из офиса и отправился прямиком в "Вестерн юнион", откуда телеграфировал Дику: "МАМА ПРЕДЛАГАЕТ ПЯТЬСОТ КУСКОВ ПОВТОРЯЮ ПЯТЬСОТ КУСКОВ ШАМПАНСКОЕ ОТКУПОРИВАТЬ ЕЩЕ РАНО ВЫЛЕТАЮ НАССАУ ПОСЛЕЗАВТРА". Подумав, я подписался: "ЛЮБЛЮ ХАУИ".

Нина должна была прилететь из Лондона на следующий вечер в семь часов. Из "Вестерн юнион" я отправился в офис "Истерн эйрлайнз".

– У вас есть билеты на рейсы до Нассау на четверг или пятницу?

Девушка за стойкой сочувственно мне улыбнулась:

– Мы даже в список ожидающих вас не сможем поместить. Все билеты до Нассау забронированы еще два месяца назад. Следующий! – крикнула она, и я моментально вылетел из очереди по направлению к двери.

Кассирша из "Нортист эйрлайнз" сразу принялась ожесточенно стучать по клавишам компьютера.

– Знаете, сейчас длинные выходные, – объяснила она. – Президент Никсон перенес день рождения Линкольна на понедельник.

– Что он сделал?

– Так зимой у людей будут длинные выходные, и они могут поехать куда-нибудь, к примеру навестить родственников.

– И американцы поддержали это? Они позволили одному президенту забавляться с днем рождения другого? Просто святотатство какое-то.

– Ну, они оба республиканцы, – заметила девушка. – Так что дело, в общем-то, семейное.

Я обегал все авиалинии, самолеты которых летели в Майами с посадкой в Нассау или Фрипорте. На следующий день, устав метаться туда-сюда по 5-й авеню между офисами авиакомпаний и двумя туристическими агентствами, чувствуя, как паника подступает к горлу, – как так получилось, что Ховард Хьюз не смог достать билетов в Нассау или на какой-нибудь остров поблизости? – я вломился в офис "Америкэн экспресс" на Парк-авеню, рядом с отелем.

– Слушайте, мне нужно куда угодно к югу от Джорджии и к северу от Венесуэлы. Но лететь я должен завтра или в пятницу.

Спустя семь телефонных звонков агент сказал:

– У нас есть билеты в Мехико, сэр. Но в Акапулько или на любой другой морской курорт билетов нет.

– А в Оахаку? Это к югу от Мехико, примерно триста миль.

Он сделал еще один телефонный звонок.

– Два места свободных. Только вам придется переночевать в Мехико.

– Беру.

План, естественно, заключался в том, что мы с Ховардом должны были провести нашу предполагаемую встречу на острове Парадиз. Но неожиданно, в результате жонглирования Никсона с днем рождения Линкольна, Хьюз изменил свои планы. Президентские причуды вынудили его превратиться из дремлющего отшельника в странствующего авантюриста. Правда, я, разумеется, об этом не знал. И вряд ли стоит добавлять, что невидимый миллиардер тоже не был в курсе.

* * *

При сходе с трапа в аэропорту Мехико туда-сюда носился молодой фотограф с "Поляроидом", снимая со скоростью пулемета спускающихся с самолета пассажиров. Нина подняла воротник старого кожаного пальто, спрятав лицо, и быстрыми шагами направилась к зданию терминала. Я поймал ее в воротах:

– Что случилось?

– О, будет просто прелестно, если эти снимки попадут на первую страницу "Сандей экспресс". Эдит и Фредерик будут просто счастливы. Это же конец твоего брака и мой официальный развод. Такой популярности мне не нужно.

– Ты шутишь? Маршалу бы это понравилось. – Ее новый менеджер месяцами действовал ей на нервы, как заведенный повторяя, что она звезда и должна вести себя соответственно. – Не хочу тебя разочаровывать, но это не аэропорт Кингс-Роуд в Челси. Если тебя не знают в Нью-Йорке, то уж здесь точно никому дела нет. А писатели, – пустился я в объяснения, – живут в счастливом болоте анонимности. Так сказать, одно из удовольствий быть известным, но неузнаваемым. К тому же этот парень делает обыкновенные туристические фотографии. Можешь расслабиться. – Я рассмеялся.

Ее глаза на миг затуманились, но затем Нина улыбнулась.

– Где мы остановились? – спросила она, когда мы прошли таможню и иммиграционный контроль.

– Мне надо позвонить, чтобы все выяснить. – Я нырнул в телефонную будку, сказав, что Хьюз или один из его таинственных посредников позаботились об удобствах. Я позвонил в "Америкэн экспресс" и подтвердил заказ апартаментов в отеле "Эль-Камино", который сделал в офисе на Парк-авеню. Номера не оказалось, но нашлась комната.

Нина ждала, сидя на моем чемодане, по краям обитом серебристыми полосами металла, где лежали радио, кассетник, смена нижнего белья, два старых свитера и пара джинсов. Она была в своем старом мешковатом кожаном пальто и свободных брюках, лицо скрыла под огромными восьмиугольными очками, а гриву золотистых волос забрала в косу и чопорно спрятала под черным шарфом. Нина Суперзвезда! Баронесса ван Палландт, мать троих детей, которую одна из лондонских газет недавно включила в список "десяти самых сексуальных женщин мира". Она сказала мне, что считает эту похвалу одной из десяти самых смешных шуток в мире. В какой-то мере я был с этим согласен. Без грима, потерянная и неуверенная в себе, Нина сгорбилась на чемодане – долговязая, почти неуклюжая фигура, способная превратиться в прекрасную женщину, только если сама того захочет, только если отпустит, отринет защитную оболочку обманутой жены и испуганной девочки. Большие серо-голубые глаза с тревогой взирали на меня.

– "Эль-Камино", – сказал я. – Он находится недалеко от города.

– Тебе надо оставаться там, чтобы встретиться с ним?

– Если мне позвонят. Иначе полетим в Оахаку утренним семичасовым рейсом.

– Давай сегодня погуляем, – предложила она, забираясь в такси. – Проведем сиесту в номере, а потом пойдем в город, послушаем марьячи.

– А если в это время позвонит Хьюз?

– Оставь сообщение для чертова ублюдка. Хочу быть с тобой. У нас так мало времени! – Она неожиданно улыбнулась, наклонилась ко мне и нежно поцеловала в щеку.

Спустя секунду после того, как мы сели в такси, к нам подбежал паренек, размахивая фотографией. Я уже было хотел отказаться, но потом внимательно посмотрел на снимок. Фотограф подловил меня в одиночестве, наверху посадочного трапа, с тревогой смотрящего в даль.

– Сколько?

– Quince pesos[9].

Я положил фотографию в портфель. Нина озадаченно нахмурилась, затем рассмеялась:

– Зачем тебе этот дурацкий снимок?

– Сувенир, – непринужденно ответил я.

"Эль-Камино" оказался огромным, современным, коричневого цвета palacio[10] в пригороде. Мексиканскому коридорному понадобилось пять минут, чтобы дотащить в комнату наш багаж по лабиринту широких, построенных на разных уровнях коридоров. Косые яркие лучи заходящего солнца все еще пробивались сквозь деревянные жалюзи на окне, через которое открывался вид на бассейн. Кровать была просто огромна. Я закрыл ставни так, чтобы в комнате порхали только мерцающие отблески уходящего дня. Когда обернулся, длинное гибкое тело Нины уже скрылось под простыней. Моя застенчивая тридцативосьмилетняя датская дева... Но она неожиданно откинула простыню к ногам. Я наклонился над ней и стал вытаскивать коричневые шпильки – медленно, одну за одной, пока золотая грива ее волос не рассыпалась по подушке. Нина закрыла глаза. В комнате стояла тишина и прохлада, полосы теплого солнечного света лежали на коричневом ковре. Наконец она моргнула несколько раз, нежно улыбнулась и пробормотала:

– Боже мой, не могу поверить...

Слова ее эхом отдались в этой спокойной, неожиданно столь интимной тишине.

– Я знаю.

– Мы действительно здесь? Вместе?

– Да, но лучше не верить в это.

Я разделся и скользнул на постель рядом с ней. Нина глубоко вздохнула и обвила рукой мои плечи.

Время от времени я просыпался, завертывался в одеяло, слегка отодвигался от Нины, видя, как полоски за окном вобрали в себя мглу вечера, а затем мрак ночи; но сон все глубже затягивал меня, заботы отступали, волнение растворилось. Комната была прохладной и тихой, как оазис.

Я почувствовал тепло тела Нины, когда она наклонилась над моим запястьем, чтобы посмотреть на светящийся циферблат часов.

– Уже почти полночь, – тихо воскликнула она. – Как же это вышло?

– Мне наплевать. А тебе?

– Тоже.

– Как насчет марьячи?

– Не стоит беспокоиться, – пробормотала она, затем включила лампу на прикроватном столике и посмотрела на меня с серьезным беспокойством в глазах и легкой тенью страха. – Тебе позвонили? Куда тебе нужно идти? Хьюз...

Темнота, секс, долгий сон – все это вместе иссушило мое притворство и способность лгать, лишило благоразумия. Если обманываешь тех, кому веришь и кого любишь, этому есть лишь одно оправдание: стремление не навредить им. В голове постоянно взвешиваешь ту боль, которую принесет твоим близким правда, и раны, нанесенные ложью и обманом. Рассматриваешь последствия своей трусости, а затем выбираешь. С Эдит, которую я любил и которой верил, выбор уже был сделан. "Сиди, ходи, бегай, но не смей колебаться". Так говорят наставники дзэна. Я старался следовать за ними, с трудом ковыляя далеко позади.

– Послушай, – сказал я Нине, – хочу тебе кое-что объяснить. Возможно, это будет для тебя шоком... если это, конечно, еще возможно. Но в любом случае, мне нужно, чтобы все сказанное сейчас осталось только между нами. Чтобы на твоих губах лежала печать молчания.

– Звучит очень серьезно.

– Так и есть. Мне не нужно твое одобрение, только слово, что ты не расскажешь об этом никому.

– У тебя оно есть, – просто сказала она. – Не надо было даже просить. Я много не болтаю. – Она грустно улыбнулась. – Мне все равно не с кем говорить, кроме тебя...

Я закурил и пустился в объяснения:

– Я не встречаюсь с Ховардом Хьюзом здесь, в Мексике. У нас не была назначена встреча в Нассау. Все это ложь, мистификация. Письма подделаны, а с ним самим я никогда в жизни не говорил.

Я рассказал ей все: детали, наш план, если его можно было так назвать. Нина слушала, широко раскрыв от изумления голубые глаза, а затем совершенно неожиданно разразилась хриплым, почти ведьмовским смехом, держась за живот и утирая слезы.

– Что такого смешного?

– Ты. Ты сам. Боже мой! Ты действительно думаешь, что сможешь справиться? Провернуть аферу без сучка и задоринки?

– Не знаю. Секрет в том, чтобы позволять событиям развиваться, как им угодно, изредка подталкивая в том или другом направлении, а там... посмотрим.

– Я поражена! – воскликнула она и снова захохотала.

– Но не в ужасе?

Нина пожала плечами:

– С чего бы мне ужасаться? Ты же не убийство спланировал.

– Нет, – ответил я. – Разумеется, нет. Но просто скажи мне, что ты думаешь обо всем этом. Мне действительно важно знать.

– Я думаю, – задумчиво произнесла она, – ты абсолютно и бесповоротно сошел с ума. Но мир вокруг нас безумен, так что какая, к черту, разница? А я тебя люблю. И умираю от голода. Как думаешь, в этом богом забытом месте в такую поздноту можно найти еды и бутылку вина? А потом, как считаешь, мы можем поспать, а наутро поехать в эту Оахаку, где нас никто не знает и всем на нас наплевать? И быть там сумасшедшими, сдвинутыми, свихнувшимися, чокнутыми – кем угодно, только вместе?

– Мы можем попытаться! – воскликнул я, затем позвонил портье, и час спустя, в час ночи, двое заспанных официантов вкатили в наш номер столик, на котором стояли дыня, креветки, филе миньон и бутылка холодного розового вина.

Мы уселись прямо в джинсах на смятую постель, ели, пили и весело смеялись. Нина, одетая в мою рубашку с закатанными рукавами, чмокнула меня в щеку.

– Как мило, – сказала она, – что твоего отвратительного старого богатенького приятеля нет сейчас в Оахаке, иначе ты бы обязательно куда-нибудь сорвался посреди ночи и покинул меня.

* * *

Оахака не слишком-то изменилась с 1955 года, когда я провел здесь три месяца во время своей первой поездки в Мексику. В это было трудно поверить: я уже привык наблюдать, как когда-то не тронутые современной цивилизацией места вроде Ибицы, которые мне всегда нравились, сначала переживают набег творческой братии, за ними подтягиваются охочие до дешевых сувениров туристы, затем появляются земельные спекулянты и бизнесмены, и в конце концов оазис вольной жизни превращается в зону свободной экономики, усеянную французскими бутиками, итальянскими ресторанами, отелями в стиле Майами-Бич и многоквартирными высотками. Но Оахака так и осталась маленьким розово-голубым городком, притаившимся в заросшей буйной растительностью долине, окруженной со всех сторон останками древних гор. Сохранился и торговый центр для дюжины деревенек индейцев-сапотеков с площадью, где можно было выпить холодного пива "Карта бланка" в тени крытых галерей, купить дешевую, связанную вручную шаль или золотые самодельные сережки у индейского торговца и послушать местных музыкантов, играющих на маримбе три вечера в неделю. Здесь не выросли новые отели, хотя в старых наконец проложили водопровод.

Мы забрались высоко на холм, с верхушки которого открывался вид на город, и поселились в бунгало отеля "Виктория". Сады благоухали мимозами и бугенвиллеями. В то первое утро мы взяли такси и поехали на рынок близлежащего индейского городка, купили там посуду из черной глины, а потом с аппетитом съели по ломтю арбуза, предварительно смахнув с него рой мух. После обеда бармен сделал нам по замечательному коктейлю "Маргарита" – текила с лаймом и кубиками льда, залитая в бокал, по краю которого сверкал тонкий слой соли. Нина, убежденная трезвенница, с неохотой попробовала один. Через секунду она обвила рукой мою шею и прошептала:

– О, я уже готова. Они великолепны. А я так пьяна, что точно не смогу пройти по прямой. Знаю, что ты пытаешься соблазнить меня, но мне совершенно все равно. Может, пойдем домой, дорогой?

На следующее утро мы взяли напрокат "фольксваген" и поехали в Альбан, двухтысячелетнюю руину ацтекского города жрецов на вершине горы, венчающей три долины Оахаки. Стоял ясный зимний день, небо сияло кристальной голубизной. Мы пробирались сквозь разрушенные храмы, пили холодный апельсиновый лимонад в тени деревьев и купили фальшивые реликвии у маленького индейского мальчика. После ланча прошлись по магазинам zdcalo[11], а потом вернулись в отель «Виктория».

– Годы уходят, – сказала в тот вечер Нина, сидя в баре, грустно покачивая головой и потягивая "Маргариту", – а я стала сексуальным маньяком.

– Это жалоба?

– Господи, нет! Я считаю, что это просто прекрасно. Но объективно говоря, происходящее отвратительно. Я имею в виду, мы уже зрелые люди, и посмотри на нас. Клиффорд, нам должно быть стыдно. Но! Остановка смерти подобна, – хихикнула она, – так что давай выпьем еще по коктейлю и... – Нина зевнула и снова тихо и застенчиво засмеялась, склонив голову мне на плечо.

– Завтра, – пообещал я, – пойдем плавать. Займемся здоровьем. Так сказать, используем излишек энергии. Сбавим пыл.

– Бассейн в отеле выглядит просто ужасно.

– Можем поплавать в Тихом океане.

– А он далеко? Я карты не видела, даже не знаю, где мы. В Мексике? Да, в Мексике.

– Около двухсот миль до Теуантепека и Салина-Круз, но у нас есть "фольксваген". В конце концов, это ж горная страна. Очень примитивная и очень красивая.

– Ты хочешь проехать двести миль, чтобы искупаться? Тебе никогда не говорили, что ты псих?

– Да. Кстати, ты же и говорила, не далее как вчера в Мехико.

На следующий день по дороге в Теуантепек на перешейке мы сперва остановились на развалинах Митлы. После этого дорога долго вилась сквозь складчатые пустынные горы – один крутой поворот за другим, крытые соломой лачуги одиноких индейских деревушек, спрятанные в твердынях темных равнин. Утро стояло жаркое и безоблачное.

– Что ты собираешься сказать своим издателям? – спросила Нина. – Что провел все это время с Ховар-дом Хьюзом?

– Ховард Хьюз? Это кто такой?

Она нахмурилась:

– Будь серьезнее. Тебе лучше все хорошенько продумать. Выдумать гладенькую историю.

– Предварительные переговоры. Я не был с ним все время. Несколько часов вчера и несколько часов сегодня. Представь мой шок, когда выяснилось, что Хьюз – блондин, говорит по-датски и к тому же дьявольски красив. – Я сжал ее колено, когда мы со скрежетом вписались в очередной поворот. – Знакомство с тобой, Ховард...

– Смотри за дорогой, ради всего святого!

– Хорошо. Буду использовать факты. Я скажу, что мы встретились вчера на горе Альбан, а сегодня полетели в Теуантепек на его частном самолете. За штурвалом сидел мексиканский пилот, доверенное лицо Хьюза. Его имя... его звали Педро. Как, по-твоему, это похоже на имя мексиканского пилота?

– И они поверят в эту чепуху?

– Не имею ни малейшего представления. Но буду держать тебя в курсе дела.

– Клиффорд, ты действительно понимаешь, что делаешь?

Тринадцать лет назад я нанялся в команду трехмачтовой шхуны, плывущей из южной Мексики на Французскую Ривьеру. Когда мы покидали порт Альварадо, к нам пришел лоцман, который должен был вывести корабль из дельты реки. Он объяснил, что там есть мигрирующие песчаные мели. Я тогда спросил: "Если песчаные мели двигаются, как узнать врежемся мы в них или нет?" Криво ухмыльнувшись, бывалый морской волк ответил: "Еl golpe avisa. Удар подскажет".

– Принимая во внимание историю моей жизни, – пояснил я Нине, рассказав эту байку, – и тот факт, что мы здесь, хотя я в это до сих пор не верю, на твой вопрос существует лишь один ответ. Разве кто-нибудь может точно знать, чем он действительно занимается? El golpe avisa.

Мы купили еды в маленькой cantina[12] рядом с Теуантепеком, а затем поехали по длинному ухабистому песчаному пляжу у Салина-Круз. Тихий океан был яркий, темно-синий, но холодный. Мы съели по тор-тилье, распили бутылку вина и прошли по песку целую милю; ледяной прилив лизал наши ноги. Вокруг простиралось обширное, безжизненное пространство, и в конце концов мы храбро разделись и полезли в воду. Потом, дрожа, лежали вместе на моем свитере, позволив мексиканскому солнцу прогреть наши промерзшие кости. В три часа собрались и долго пробирались по горной темноте в Оахаку. Наш самолет улетел в девять часов следующим утром.

– Все кончилось, – сказала Нина. – Так быстро.

– Знаю. Тебе надо быть в Лондоне, петь в Дорчестере, а мне пора лететь в Нью-Йорк, рассказывать сказки "Макгро-Хилл". Хорошие вещи всегда быстро кончаются. Давай сходим в бар, выпьем по "Маргарите" на дорожку.

Когда-то, много лет назад, моя красавица рассказала мне, что есть хорошая удача и плохая, короткая и длинная. "А у нас с тобой, – сказала она тогда, – хорошая короткая удача". Нина была права, но это случалось снова и снова, потом стало привычкой, и мы оба боялись, что слишком испытывать судьбу будет только к худшему.

– Если бы мы жили вместе постоянно, – часто говорила она, – все было бы совсем не так. Ты бы устал. Ушел. По крайней мере так, как сейчас, все работает, все хорошо, все прекрасно. Я знаю, что ты здесь, и это все, что мне нужно.

– И все, чего ты хочешь.

– Да, я не осмеливаюсь хотеть большего. Я не верю в это. Не верю, – сказала Нина с безжизненной покорностью, – что есть вещи, которые не кончаются.

– Значит, мир – полное дерьмо.

– Люди в нем.

– Но мы вроде не кончаемся.

– Только если живем как сейчас. Нашим собственным способом. Может, единственным способом.

– Если тебе будет плохо, скажи мне. И тогда все закончится.

– Ты тоже. Обещаешь?

Я пообещал, она дала слово, но этот разговор пару раз вновь всплывал за последние несколько лет. В последний вечер мы сидели на кожаных диванах в отдельном кабинете ресторана при отеле "Виктория", слушали гитариста и выпили по три "Маргариты" каждый. Затем сквозь темноту отправились к бунгало, а в восемь часов на следующее утро уже поднимались на борт самолета в Мехико. Оттуда я позвонил Беверли Лу, заверив ее, что все прошло как по маслу. Мы прилетели в нью-йоркский аэропорт Кеннеди, взяли такси до отеля "Элизиум", а на следующее утро я поехал провожать Нину обратно. Ее самолет улетал в девять часов.

– Не надо дожидаться, пока я сяду на борт, – сказала она, улыбаясь. – У тебя куча дел.

– Хорошо. Удачного путешествия. Береги себя.

– Тебе тоже всего хорошего, милый мой. Удачи.

Она исчезла в толпе людей, торопящихся на посадку. Мы всегда прощались вот так, ничего не планируя на будущее. По-другому с хорошей короткой удачей жить нельзя. Я поехал на такси прямо в здание "Макгро-Хилл". Беверли Лу и Альберт Левенталь уже ждали.

– Все прошло отлично, – сообщил я. – Вы получили мою телеграмму? Он не дал мне позвонить.

– Вы его видели?

– Разумеется, видел. Он сделал это. Принял наши условия. – Я принялся объяснять им, как сначала торчал в Новом Орлеане, затем в Мехико, потом в Оахаке, пока наконец в пять часов утра, на второй день моего пребывания в отеле "Виктория", не зазвонил телефон. Голос в трубке представился как Педро. Я возмутился: "Я не знаю никакого Педро. Вы кто вообще такой, черт побери?" – "Друг Октавио". – "Слушайте, сейчас раннее утро и я не в настроении шутить. Я не знаю вас и вашего друга Октавио". – "О! Терпение, сеньор. Октавио – именно тот человек, ради которого вы сюда приехали".

Так что вскоре я уже сидел в "фольксвагене" Педро и ехал к горе Альбан. Там мне указали на припаркованный видавший виды "бьюик". Человек, ждавший меня на переднем сиденье, – "полная развалина, тощий, усталый старик" – был Ховард Хьюз. Мы говорили, ходили среди разрушенных храмов. На следующее утро Педро снова встретил меня, и мы полетели на "Сессне" на Юкатан.

Этот парень – просто сумасшедший пилот. Чуть не угробил нас обоих. Постоянно нырял в горные долины, показывал мне индейские деревни. "Смотрите, – кричал он, – они же живут, как животные! Los Indias! Каменный век какой-то!" А Хьюз уже ждал меня в Теуантепеке. Правда, сперва я отправился вместе с Педро в Салина-Круз и искупался в Тихом океане. Чуть задницу себе не отморозил. Потом встретил Ховарда в маленьком отеле. Мы выпили апельсинового сока. "Лучший апельсиновый сок в Мексике", – заявил он. Я дал ему черновик контракта, мы внесли несколько поправок и заключили сделку, так сказать, скрепили дело рукопожатием, ну, не в буквальном смысле. Он никогда людям руки не подает, но мы договорились. Мы встретимся в следующем месяце, может быть, в Нассау. Он позвонит. Я до сих пор не знаю, как с ним связаться. Теперь посмотрите на это...

Я вытащил из портфеля фотографию, сделанную в аэропорту Мехико.

– За мной постоянно следили. Ее дал мне Педро. Один из людей заснял меня, когда я сходил с самолета. Просто так, для идентификации.

– И чтобы увериться, что ты прилетел один, – заметила Беверли. – Да, этот парень умен. Ты, должно быть, чувствуешь себя героем фильма про Джеймса Бонда.

– Есть немножко, – согласился я.

* * *

На следующий день меня отвели на тридцать второй этаж встретиться с Хэрольдом Макгро, президентом издательства. Казалось, он был доволен, хотя и слегка насторожен, а еще через день один из адвокатов "Макгро-Хилл", Фостин Джеле, закончил чтение написанного от руки контракта между Хьюзом и мной.

– Все в порядке, – наконец высказал свое авторитетное мнение юрист, – за исключением одной или двух деталей. Мы покажем вам, как их надо изменить. И есть еще один момент. Нам нужна заверенная банком подпись. В ином случае ему самому придется подписать контракт в присутствии нотариуса.

– Сомневаюсь, что он сделает это, – объяснил я. – Ему вчинили иск на пятьдесят миллионов в Лас-Вегасе. Хьюзу надо было всего лишь прийти к нотариусу и подписать бумагу о том, что он уволил Роберта Майо. Ховард мог спокойно выиграть дело, но он не сделал этого. Не захотел. Ну, о том, что он ни разу не показался в суде во время процесса "Транс уорлд эйрлайнз", вы и так знаете. Это стоило парню сто тридцать семь миллионов плюс компенсация за убытки. Сомневаюсь, что этот человек явится сюда подписывать контракт на пятьсот тысяч, Фостин.

– Ну, если он хочет, чтобы его книга была опубликована, ему придется сделать это, – гнул свою линию адвокат.

Я передал новости Беверли и Альберту Левенталю, торжественно произнеся ту же речь.

– Я поговорю с юристами, – пообещал Альберт. – Но если они высказываются в подобном духе, значит, иначе заключить сделку не получится.

Я улетел в Испанию, где проспал как убитый пятнадцать часов в объятиях жены, затем под противным моросящим дождем поехал в студию, откуда позвонил Дику в Пальму.

– Все кончено, – заявил я. – Мы вне игры. Они хотят, чтобы нотариус заверил подпись Хьюза.

– Они тебе не д-доверяют? – От ужаса Дик аж слегка заикался.

– Разумеется, они мне доверяют. Они не доверяют Хьюзу.

– Как долго надо учиться, чтобы получить лицензию нотариуса? Я завтра же побегу записываться на курсы.

– Забудь об этом. Все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Через неделю я перезвоню им, в деталях опишу, как Ховард послал мое разлюбезное издательство на все четыре стороны, вернусь к своему роману, а ты закончишь "Ричарда Львиное Сердце". В общем, интересный жизненный опыт.

– Я тебе не верю, – смеясь, заявил Дик. – Ты снова меня дурачишь, как в тот раз, когда заливал, будто бы Беверли накинулась на тебя: "О, снова эта тупая штука об авторизованной биографии Ховарда Хьюза"? Что на самом деле произошло? Не надо смеяться, Клифф, я слишком нервный для твоих шуток. Да и не спал нормально три недели.

– Я не шучу. – Мне пришлось повторить всю историю, пока мой друг наконец-то поверил мне. – Мы вылетели из игры. Может быть, и к лучшему. Мы всегда считали эту затею сумасшедшей; ждали, что в плане обнаружится изъян, и вот теперь знаем, где он. Я выбросил две штуки баксов на путешествие в Мексику, а теперь им, видите ли, нужна заверенная нотариально подпись в контракте.

– А ты не можешь...

– Нет, не могу. Забудь об этом, Дик. Игра закончена.

Часть вторая

Свобода слова – это право крикнуть "Театр!" посреди пожара.

Эбби Хоффман

Глава 5

Проект "Октавио"

Если до этого я еще заигрывал со всякими иллюзиями, полуоформленными мыслями, бродившими в моей голове, обманывал себя, что на самом деле всего лишь подчиняюсь дуновениям попутного ветра – "если они купятся, замечательно; если нет, ну и хрен с ним", – то к тому моменту, когда я вернулся на Ибицу, все подобные настроения исчезли, как снег под весенним солнцем. Во время разговора с Диком на сердце у меня было легко, так как выбора нам не оставили. Но в душе не проснулось ленивое счастье, чувство облегчения, ощущение, что меня отодвинули от края, по-видимому, ужасающей аферы. В конце концов, мы затевали мистификацию, а не преступление. В моей душе разливалась желчь разочарования.

Вернуться к работе над романом было тяжело. Я перечитывал главы, отбросил идею части, которую еще только предстояло написать, – а потом снова предавался мечтам, представляя, что было бы, если бы юридический отдел "Макгро-Хилл" не столь ревностно и разумно относился к своим обязанностям. Чтобы занять время, ознакомился с тремя биографиями Ховарда Хьюза, купленными в Нью-Йорке: "Застенчивым миллиардером" Альберта Гербера, "Ховардом Хьюзом" Джона Китса и книжкой "Ховард Хьюз в Лас-Вегасе" Омара Гарисона. Опусы Гербера и Гарисона были полной чушью. Они упирали на сенсационность, плевали на факты, а материалы, в основном, черпали из газетных статей и интервью с безымянными "друзьями" и "надежными источниками". Труд Китса внушал больше уважения, он демонстрировал хоть какую-то попытку создать полноценную биографию. Но, так как информации о Хьюзе было крайне мало, читать сей кирпич было скучно до зевоты.

После того как прошло положенное число дней, я позвонил Беверли Лу и на этот раз решил перевести стрелки.

– Он позвонил, – излагал я, – и я сказал, что Джеле хочет нотариально засвидетельствованный контракт. Не пойдет. Он сказал мне то же, что и сенатору Брюстеру в сорок седьмом году, когда они хотели заставить его привезти на слушания в Вашингтон Джонни Мейера. Тогда Ховард ответил: "Нет, не думаю, что сделаю это". – Беверли хотела вмешаться, но я упорно продолжал гнуть свою линию: – У него есть знакомый нотариус в ближайшем круге подчиненных, но тот, похоже, не посвящен в существование проекта. И Ховард заявил, что будь он проклят, если зайдет хотя бы в кондитерскую Нассау. Увы, придется обо всем забыть. Я напишу о своей мексиканской поездке в мемуарах.

– Да послушай ты! – возбужденно заорала Беверли. – Я пытаюсь тебе сказать! Юристы поставили это условие, ни с кем не проконсультировавшись. Тупые перестраховщики! Просто забудь обо всем этом крючкотворском бреде! Если раздобудешь подпись Октавио на контракте, если он просто подпишет его в твоем присутствии, этого будет достаточно.

– Это кто решил? – спросил я.

– Все.

– Ну, – важно заявил я, – к счастью для вас, он пообещал перезвонить мне, на случай, если кто-то вознамерится изменить свое решение. Ховард слегка расстроился, но думаю, что смогу успокоить его.

– Мы рассчитываем на тебя, – напряженным голосом ответила Беверли.

Я глубоко вздохнул и затем произнес:

– Вы можете на меня надеяться.

Повесив трубку, я издал боевой клич радости, а потом без отлагательств набрал телефон Дика.

* * *

Он прилетел на Ибицу через два дня, в полном восторге. Я снова сравнил письма, написанные мне Хьюзом, с образцом, представленным в "Лайф", и решил, что вторая версия сойдет для непредвзятого взгляда, но вот с экспертами дело обстояло иначе. Поэтому следующие два дня пришлось прокорпеть над третьей версией и прервать свой эпохальный труд, только когда подошли к концу запасы желтой бумаги. "Вот, так-то лучше", – решил я, воспроизведя всю мазню и кляксы, которые наделал во второй версии писем.

Наступило время этапа ЗП – замысла и планирования.

– Если Ховард прилетел в Мексику, – с воодушевлением начал я, – то он может прилететь куда угодно. Думаю, подпишем контракт в Пуэрто-Рико.

Мы наслаждались потоками яркого света на террасе студии, закрытой от холодного ветра, дувшего через Средиземное море с гор Сьерра-Невада. Дик разделся до пояса, прислонился к облупившейся белой стене и подставил лицо февральскому солнцу. Его массивная грудь вздымалась и опускалась столь размеренно, что казалось, будто он спит. Мой друг был счастлив, наконец оторвавшись от непосильной ноши "Ричарда Львиное Сердце".

– А почему именно Пуэрто-Рико?

– Ну, он должен оставаться на юге. Там, где можно спокойно летать на самолете, не создавая при этом излишней суеты. К тому же туда есть прямой рейс Мадрид – Сан-Хуан колумбийских авиалиний. Мы с Эдит летали на нем, когда путешествовали на Тобаго в шестьдесят пятом. – Просто замечательно, подумал я, если у издательства создастся видимость, что их автор изо всех сил старается ради них. Насколько мне было известно, в "Макгро-Хилл" имели несколько смутное представление о международных перелетах; Пуэрто-Рико выглядит вполне разумным выбором для Ховарда Хьюза и достаточно неприятным для меня, хотя на самом деле верно как раз обратное.

Я три дня работал над контрактом. За годы писательской деятельности у меня скопился порядочный ворох всяких договоров с журналами, книжными издательствами, кинокомпаниями. Параграф отсюда, фразу оттуда, несколько добавлений, столь характерных для Ховарда Хьюза и отлично служащих нашим собственным целям, – и дело сделано. Я отпечатал окончательный вариант на белой лощеной бумаге формата А4 и наконец увидел, какого размера должна быть подпись на последней странице. Затем расписался "Ховард Р. Хьюз" на пятидесяти листах в положенном месте.

– Выбери три лучших, – сказал я Дику, передав ему фотографию письма Честеру Дэвису и Биллу Гэю для сравнения.

– Не могу отличить их друг от друга, – сознался он и удивленно на меня посмотрел: – А зачем тебе три копии?

– Один экземпляр мне, другой – "Макгро-Хилл", третий – Хьюзу.

– По-моему, ты слишком близко к сердцу принял это дело, – сказал мой друг. – Хьюзу копия не нужна.

– Да, похоже, ты прав. Пора отдохнуть.

Я решил отдохнуть от трудов на пляже отеля "Эль Сан-Хуан" в Пуэрто-Рико. Перед этим на третий день после разговора с Диком самолет доставил меня в Нью-Йорк, где, зарегистрировавшись в отеле "Алгонкин", на следующий день я уже обедал с Беверли Лу, Робертом Стюартом из "Макгро-Хилл" и Россом Клэйборном, исполнительным редактором "Делл букс", главным издательством, специализирующимся на книгах в мягких обложках. "Делл" напечатало мою последнюю книгу, "Подделку!", и Клэйборн, молодой смышленый специалист, уделял мне внимание прямо пропорционально ее продажам, что, в общем-то, было справедливо.

– Не могу тебе сказать, над чем сейчас работает Клифф, – заговорщицки подмигнула мне Беверли, – но это определенно самый фантастический проект года.

– Десятилетия, – добавил Стюарт.

Едва скрываемое выражение глубокой скуки на лице Клэйборна свидетельствовало о том, что подобные речи ему доводилось слышать не раз.

– Звучит интересно, – пробормотал он.

Беверли не поколебал его пренебрежительный тон.

– Когда придет время, – пообещала она, – ты еще припомнишь наш разговор.

В этот день и в течение всего следующего я вел переговоры с редакторами и чиновниками "Макгро-Хилл". Мне объяснили, что в интересах секретности Хьюзу присвоено кодовое имя Октавио, в память о моей достославной поездке в Мексику, а сама книга будет называться "Проект "Октавио"".

– Точно так же поступили в "Лайф", когда работали с мемуарами Хрущева, – поведала мне Беверли. – Они назвали это проект "Джонс". Кстати, мы хотели бы привлечь их, продав им авторские права на публикацию в периодическом издании. Только они смогут провести все четко. Да и, скорее всего, только "Лайф" сможет заплатить требуемую нами сумму.

– А это сколько?

– Пока официально установленный рекорд двести тысяч долларов. Я хочу его переплюнуть.

– Но они будут держать рот на замке?

– О проекте "Джонс" знали только три человека до самой публикации. К тому же у них самая лучшая подборка материалов. А тебе это может помочь в твоих изысканиях.

– Ты имеешь в виду материалы по Хьюзу?

– Разумеется, а там должно быть много всякого, принимая во внимание то количество статей, которое они ему посвятили за последние сорок лет.

– Я бы не возражал увидеть это сокровище. Оно может избавить меня от уймы работы.

– Позволь мне уладить этот вопрос, – предостерегла меня Беверли. – Не надо излишне суетиться.

В результате я, Беверли и Ральф Грейвз, редактор журнала "Лайф", оказались за одним столом в ресторане "Барбета". Мне сразу понравился этот человек: уже за сорок, глубокий голос и голубые глаза, проницательность и цепкость которых смягчались очками. Я считал эту встречу принципиальной. "Макгро-Хилл" – это одно, а вот "Лайф" – совсем другое. Если кто и усомнится во мне, то наверняка это будет "Тайм инкорпорейтед"; у них было достаточно источников, чтобы проверить не только окончательный вариант книги, но и россказни, которыми мне придется потчевать своих работодателей в период ее создания. "Осторожно. Не гони лошадей", – предостерег я себя. Но после третьего бокала мартини Беверли неожиданно сказала:

– Расскажи Ральфу о своей первой встрече в Мексике.

Я начал излагать уже набивший оскомину рассказ о встрече в горах и сумасшедшем полете в Теуантепек. Грейвз кивал.

– А теперь расскажи Ральфу о Пуэрто-Рико и бананах.

Я чувствовал себя малышом, которого заставляют сыграть фугу Баха на взрослой вечеринке. Вообще-то, мне полагалось лежать в кроватке, почитывая комиксы, но пришлось проявлять таланты. Идея банановой истории осенила меня в самолете, по пути из Сан-Хуана в Нью-Йорк, и основывалась на случае, который мы с Эдит пережили в 1965 году.

Меня встретил в аэропорту Сан-Хуана, начал я историю, пуэрториканский эквивалент Педро. Этого парня звали Хорхе. Он забрал у меня контракты, чтобы доставить Хьюзу, которого знал как мистера Фрэзьера (имя я выбрал из-за грядущего боя Мухаммеда Али), а затем зарегистрировал меня в отеле "Эль Сан-Хуан".

– Оставайтесь в своем номере, – наставлял меня Хорхе. – Мистер Фрэзьер может позвонить в любую минуту.

Вспомнив долгое ожидание в Оахаке, я ответил:

– Вообще-то, вполне возможно, мне захочется прогуляться или поплавать.

– В этом случае мы позовем вас как мистера Келли.

– А если в отеле остановился еще один мистер Келли?

– Этого не может быть, – объяснил Хорхе. – Здесь сейчас одни нью-йоркские евреи.

Парень, продолжал сочинять я, позвонил мне на следующее утро и попросил спуститься в холл, откуда провел к припаркованной на соседней улице машине. Там, на переднем сиденье, сидел Ховард Хьюз в косматом черном парике. (Если Эдит придется мучиться в этой штуке, подумал я, то чем он хуже?)

– Стоил мне девять долларов девяносто пять центов в "Вулворте", – объяснил он. – Ты не знаешь, как я рискую, встречаясь с тобой таким образом. Они всегда где-то рядом.

Затем мы поехали во влажный тропический лес, куда прибыли на закате. Я сидел за рулем. Ховард сказал мне, где надо остановиться, и спустя несколько минут из густой заросли деревьев появилась крестьянка с корзиной бананов на голове. Ховард велел мне купить дюжину.

– Он съел шесть штук сразу, – рассказывал я Ральфу Грейвзу – Объяснил, что они плохо переносят перевозки. Очень толстые, коротенькие, сладкие бананы. Ховард сказал мне, что бананы, которые продаются в Америке, сделаны из пластика. Я ответил, что считаю пуэрториканские бананы самыми вкусными из всех, что пробовал. Хьюз неожиданно стал очень дружелюбным. Ему нравятся люди, знающие толк в бананах. Мы прошлись по контракту, и у него не было практически никаких возражений. На следующий день мы снова встретились и подписали все прямо в машине.

– Покажи ему заметки, – проинструктировала меня Беверли.

В самолете, по пути из Сан-Хуана в Нью-Йорк, я заполнил целый блокнот на спиральке своими воспоминаниями о разговорах с Хьюзом и теперь зачитал их Грейвзу. Ховард изложил мне свои взгляды на женщин, бананы, одиночество старости, Восточный блок, дружбу, кредитные карточки и мормонов. Он ценил бананы выше мормонов, что, на мой взгляд, было хорошим знаком, так как его ближайшее окружение состояло практически целиком из мормонов, а именно они, в конце концов, могли помешать завершению моего труда.

Ральф Грейвз терпеливо, внимательно слушал, но трудно было сказать, являются его постоянные кивки знаком одобрения или сомнения. Он был вежлив, но без удивления или излишней экзальтации. Я принялся разглагольствовать о секретных экспедициях Ховарда в Эфиопию.

– Он там летал. А в компании об этом не знала ни одна живая душа. У "Транс уорлд эйрлайнз" был контракт на организацию эфиопских авиалиний...

– И Хемингуэй... – подсказала Беверли.

– Да, он знал Хемингуэя, – вспомнил я. – Долго дружил с ним, что вообще мало известно. Познакомились они, скорее всего, на Кубе.

– У нас хорошие отношения с Мэри, – заметил Грейвз. – Мы можем спросить ее об этом.

– Мэри?

– Мэри Хемингуэй. Его жена.

– Интересно, встречался ли с ней Ховард... – подумал я вслух, интонацией намекнув, что, по-видимому, шансы на это минимальны.

– Давайте посмотрим письма, – решил Грейвз.

Я выложил их на стол; Ральф поправил очки и усердно принялся просматривать заполненные корявыми буквами листки. Спустя некоторое время он наконец добрался до последнего письма, в котором Хьюз излагал причины, которые подвигли его на создание биографии. Вдруг что-то привлекло его внимание на второй странице.

– Смотрите! – воскликнул Грейвз, протягивая нам исписанный лист бумаги.

– В чем дело?

– То, как он пишет букву "и". Видите? Он как бы проходит по ней два раза, перечеркивает пером там, где недостаточно чернил было в первый раз.

– Не замечал.

– У него такая привычка, – объяснил Грейвз. – Я уже видел подобное в других его письмах, которые хранятся у нас. Очень характерно. Собственно, как и особенная фразеология. – Он с улыбкой протянул мне руку: – Думаю, вы заслуживаете поздравлений. Вы преуспели там, где профессиональные журналисты терпели полное фиаско последние пятнадцать лет.

– Поздравлять надо, когда книга будет закончена, – скромно сказал я, мало погрешив против истины. – До сих пор не знаю, что из этого всего выйдет. Но все равно спасибо.

Два зачеркнутых "и" в моем письме от Хьюза были помарками, которые я оставил, чтобы придать общей картине эффект естественности. В подлиннике, использованном мною в качестве образца, как и в копии "Лайф", не было и следа этих характерных ошибок. Заблуждение памяти Грейвза удивило и польстило мне. Только много позже, обдумывая произошедшее в более приватных условиях, я понял, что же произошло на самом деле. Как и все остальные, он был слишком человечен – он просто хотел верить.

"Они постоянно нам помогают, – сказал я Дику, прежде чем улетел на Ибицу. – Там, где мы спотыкаемся, они нас подхватывают. Не принимай их за врагов. Издатели оказались нашими лучшими союзниками..."

– Удачи! – торжественно заявил Грейвз напоследок. – Если мы чем-нибудь будем вам полезны, просто дайте нам знать.

* * *

Последняя встреча состоялась в офисе Джона Кука, вице-президента "Макгро-Хилл" и главы юридического отдела, крупного, импозантного, уже седеющего мужчины.

– Это подписано в вашем присутствии? – спросил Кук, показывая на мой контракт с Хьюзом.

– В припаркованной машине на улице в Сан-Хуане, – рассмеялся я, а Кук и Фостин Джеле синхронно покачали головой в немом изумлении.

– Что с делом "Роузмонт"? – поинтересовался Джеле. В контракте был пункт, гласивший, что данный документ отменяет "любое предыдущее соглашение, заключенное между Х.-Р. Хьюзом и любым другим человеком, компанией или корпорацией, включая "Роузмонт интерпрайзес, инкорпорейтед", но не ограничиваясь ею". Именно этой корпорации, как я выяснил из биографии Гербера, Хьюз, по-видимому, передал права на написание собственной биографии. Она уже дважды вчиняла иск издательствам, выпустившим книги о Хьюзе; оба проиграла, но я решил перестраховаться и подпереть дверь сарая, пока лошадка не сообразила, что ее уже поймали.

– Хьюз просто попросил включить этот пункт в контракт, – объяснил я. – Сказал, что это для нашей же зашиты. После этого пришлось навести справки. – И я поведал им о крючкотворстве корпорации "Роузмонт".

– Боже мой, как нехорошо, – запричитал Кук. – Он не может просто так заявить, что этот контракт аннулирует все остальные, если те еще действуют. Он должен гарантировать нам правомерность передачи всех прав, предъявить доказательства полного распоряжения ими. И как бы там ни вышло, Хьюз должен защитить нас, а при случае и возместить убытки, если возникнут какие-либо претензии со стороны "Роузмонт". Вы не можете обговорить условия подписания такой поправки к контракту?

– Постараюсь, – ответил я.

Кук откинулся на спинку своего шикарного кожаного кресла, тихо смеясь:

– Нет, ну что за ужасный тип! Самый богатый человек в Америке, он требует четыреста тысяч в качестве аванса, оставляя вам только сотню, да еще вешает на вас все расходы! Как ему вообще удалось вовлечь вас в такую сделку?

– Вы упускаете из виду важную вещь, Джон. После того как весь аванс будет выплачен, Хьюз больше ничего не требует. Все проценты с продаж – мои. В перспективе я сделаю на этой книге гораздо больше денег, чем он. Это, конечно, игра, но она того стоит.

Позже Беверли Лу объяснила мне, что руководство издательства было озабочено добросовестностью моих отношений с Хьюзом гораздо больше, чем представляли мы с Диком. Разумеется, мне данный вопрос прояснить никто не удосужился. На первых стадиях мистификации их убедили две вещи. Во-первых, моя готовность взять на себя финансовый риск и работать, если смотреть на дело с точки зрения процентов, за сравнительно малые деньги. Наверху решили, что Ирвинг рискует, а потому сделает все, вытянет из Хьюза всю подноготную и напишет первоклассный бестселлер. В ином случае если у него не будет материала, то книга, соответственно, тоже не получится. Поэтому Клиффорд будет стараться изо всех сил.

Рассчитали они правильно, исходя из разумного образа мыслей: я точно из кожи вон вылезу, чтобы раздобыть факты из биографии Хьюза.

– Вторая вещь, которая убедила их, – рассказала мне Беверли, – это те два телефонных звонка. Когда ты связывался со мной с Ибицы. Ты заплатил за них сам. Когда Хэрольд Макгро узнал, что ты не попросил оплатить разговор за счет компании, то сказал: "Клиффорд определенно принимает это дело близко к сердцу". Он действительно был поражен.

– Ты шутишь? – удивленно переспросил я. – Его впечатлило это? Что я оплатил два телефонных звонка из Испании в Нью-Йорк?

– Ну разумеется. Ты знаешь, большинство авторов пытаются спихнуть все свои расходы на издательство. Да ты и сам всегда так поступал.

– Да, я тоже поражен. – Но я не сказал ей чем.

* * *

Наконец Кук передал контракты мне.

– Кто составил документ? – спросил он.

– Хьюз и я.

– У него нет юриста?

– Я его не видел, если, конечно, тот не прятался в кустах. Но по мне так вполне разумный контракт.

Кук хихикнул:

– Ну, там есть парочка странных предложений, но в суде они пройдут. Юрист справился бы с этой работой лучше, но иногда, когда два обыкновенных человека составляют контракт, их намерения выражены гораздо прямее, четче, их труднее оспорить. Так что все в порядке.

– Спасибо, Джон. – Рассмеявшись, я встал, намереваясь покинуть его кабинет. – Это один из комплиментов, который я буду помнить до конца своих дней, – вы назвали и меня, и Хьюза "двумя обыкновенными людьми". Я дам ему знать, как вы относитесь к нему.

* * *

Вернувшись на Ибицу, я во всех подробностях описал Дику свое путешествие. Контракт с издательством пришлют мне по почте в конце месяца, уже с подписью самого Хэрольда Макгро.

– Все. Все решено. У меня контракт на создание авторизованной биографии Ховарда Хьюза. Это больше не туманная мечта. Это реальность.

– Не поверю, пока не увижу бумажку собственными глазами, – буркнул Дик.

– Увидишь. Но теперь пора приниматься за работу, приятель. До сих пор были только шутки, байки да застольные мечтания, но теперь мы в этом деле по уши. Впереди нас ждет жизнь, которую надо исследовать, а потом создать заново. И мы ничего не получим, просиживая задницы здесь, на Ибице.

Целый день мы с Диком провели, вдоль и поперек изучая три биографии Хьюза и другие материалы, которые я собрал в Нью-Йорке при разработке плана наших изысканий. Исходная идея была такова: мы заканчиваем все документальные исследования за один месяц непрерывных разъездов и рытья носом, потом записываем интервью с мифическим Хьюзом, затем предпринимаем вторую исследовательскую экспедицию, главным образом для того, чтобы побеседовать с его бывшими друзьями и коллегами по бизнесу. Больше всего мы боялись разглашения тайны, а интервью с посторонними людьми очень опасны в этом отношении; поэтому их следовало отложить до самого последнего момента, а потом включить в уже готовый текст книги.

– А что произойдет, если нас поймают? – поинтересовался Дик. – Предположим, нас выведут на чистую воду до того, как книга будет готова?

– Вернем деньги, – ответил я. – Какого черта, это же не уголовное дело. Мы ничего не украли. Я солгал, вот и все, ну, разумеется, приму все последствия на себя. А что они могут мне сделать? Запретить писать? Кто-нибудь меня все равно опубликует. Как только мы вернем назад деньги, самое худшее, что издательство может нам сделать, – это устроить шумиху. А у меня такое чувство, что возмущаться они будут не слишком громко, не то выставят себя перед всеми полными дураками.

Красота плана, по крайней мере, в его эмбриональной стадии – и даже позже, когда уже началась стадия замыслов, тяжелого труда, детализаций, импровизаций, творческих усилий, постоянных добавлений, исправлений основного текста, когда мы пытались удержаться в этих бурных водах и не потонуть, – состояла в том, что наша мистификация никому не причинит вреда. Афер, подобных нашей, похоже, просто не существовало. Ограбить форт Нокс? Украсть драгоценности короны из Тауэра? У нас не было таких криминальных амбиций и лихости, а те комбинации, которые мы видели в голливудских фильмах, существовали где-то за гранью нашего воображения и возможностей. В краже заложена возможность насилия. Она там подразумевается. Мы же не были жестокими людьми. Во время войны за независимость 1948 года Дик попал волонтером в израильскую армию. Он тогда скитался по Риму, не мог заплатить даже за комнату в отеле. Как-то итальянская компания наняла его покричать воинственные лозунги на английском языке, а позже израильтяне согласились оплатить счет в отеле, если только Дик поедет в Хайфу и будет там сражаться. Но на Ближнем Востоке его поставленный баритон перевесил военную браваду, и все закончилось распеванием военных маршей по дороге в Иерусалим. Я тоже отправился добровольцем в Израиль в 1956 году, где присоединился к пограничному кибуцу. Однажды ночью, находясь в карауле, я даже сделал свой единственный выстрел за всю кампанию, думая, что там, в темноте, крадется мародер. В результате попал в колокольчик, висевший на шее страдающей бессонницей козы, перебудил всех в округе и на следующий день с позором отправился копать траншеи.

– Мы ничего не крадем, – сказал я Дику – За все полученное мы воздадим сполна. Ну, конечно, получится не то, что я обещал, – не авторизованная биография Ховарда Хьюза, – но все-таки книга. Важная книга, – добавил я. – И хорошая книга.

Все подытожив, мы решили придерживаться намеченной линии и на время приостановить наш мозговой штурм. Ко второй неделе апреля, решил я, мы уже разберемся со всем накопленным материалом, составим список задач и целей для первой исследовательской поездки и будем готовы к ней морально. На следующий день в иберийском офисе на главном paseo[13] я купил билеты на самолет.

Глава 6

Пока все в порядке!

Мы вылетели в Нью-Йорк, а Эдит должна была присоединиться к нам неделю спустя. Для нее это был отпуск – первый за три года, который она проводила со мной вдвоем, без детей. Мы с Диком остановились в бывшей квартире моих родителей на углу 92-й улицы и Вест-Энд-авеню на Манхэттене – мрачных апартаментах из семи комнат, в которых никто не жил и не убирался с тех пор, как год назад умер папа. Вокруг все было завалено останками трех жизней: отца, матери и моей. На каждой поверхности красовался отпечаток страшного нью-йоркского зверя: пленка черной жирной грязи.

Большую часть недели мы провели в нью-йоркской Публичной библиотеке на 4-й авеню и в букинистических магазинах, раскапывая факты о жизни Хьюза и связанных с ней областях, вроде самолетостроения и ранней истории Голливуда. На второй день я отправился в "Макгро-Хилл"; они уже получили мои две подписанные копии контракта, получившие название "Безымянная биография X. (сеньора Октавио)", а я законопослушно поставил свой автограф под дополнительным соглашением, отправленным на хранение в юридический отдел. В этом документе конкретизировалось, что под таинственным сеньором Октавио подразумевается именно Ховард Р. Хьюз.

– Мне все это напоминает анекдот, который я как-то вычитал в "Нью-Йоркере". Парень падает с крыши Эмпайр-Стейт-Билдинга. Пролетая мимо пятидесятого этажа, он видит, как какой-то человек высовывается из окна и кричит ему: "Как дела, приятель?" Мужик улыбается и отвечает: "Пока все в порядке!" Вот так и мы. Но я говорил это двадцать раз и повторю еще. Если станет припекать или даже если дела просто пойдут не так, как надо, всегда можно позвонить в издательство и сказать, что вся затея – мистификация. Деньги вернем, а потом они получат неавторизованную биографию или, в крайнем случае, роман.

– Как ты думаешь, что они с тобой сделают?

– Если я скажу, что это мошенничество? – На секунду меня посетили безрадостные мысли. – Не знаю. Возможно, дадут такого пинка, что я вылечу из редакции прямо через окно, а потом еще и получу иск, чего, правда, они делать не станут, так как у меня на руках будет чек; или, если у них кишка не тонка, посмеются со мной на пару.

В тот же вечер меня пригласили на вечеринку, устроенную в честь Жермен Гриер: "Макгро-Хилл" только что выпустило ее бестселлер "Женщина-евнух". Чтобы заснять празднество, под рукой оказалась команда с Британского телевидения. Я пришел, быстренько сгреб с подноса пару бокалов и тихонько отошел в угол, подальше от прожекторов, телекамер и возбужденных групп феминисток, пришедших засвидетельствовать свое почтение виновнице торжества. Только спустя некоторое время я заметил странную фигуру в углу. Там на софе, попивая имбирный эль, сидел старый индеец в традиционном головном уборе и при всех регалиях, положенных киношному вождю краснокожих. Я подошел к Беверли и спросил ее:

– А это кто?

– О, тебе надо познакомиться с ним, Клифф. Это вождь Красный Лис. Индеец сиу. Ему уже сто один год. Мы недавно опубликовали его мемуары.

Я проговорил со стариком целый час, с интересом слушая различные байки о фронтире, пока наконец он не хлопнул меня по плечу и не сказал:

– Эй, прекрати называть меня вождь. Зови просто Красный Лис.

Это был просто потрясающий человек, с изборожденным шрамами, суровым грубым лицом, энергичный и сосредоточенный на своей персоне.

– Я сегодня даю интервью в шоу Джонни Карсона. Второй раз за три месяца. Редко, признаю, но я придаю этой программе живость, ну, или вроде того... Еще не читал мою книгу? Прочитай. Она просто потрясающая.

Он поведал мне, что, когда он был еще ребенком, его племя остановилось за несколько миль от места битвы при Маленьком Большом Роге[14], и Красный Лис даже слышал выстрелы. Теперь он занимался связями с общественностью в мясоконсервной компании, а иногда исполнял воинственные танцы в супермаркетах на юго-западе. Без своих перьев и шкур оленя сочинитель мемуаров, скорее всего, ничем не отличался от вышедшего на пенсию владельца магазина, сидящего на крыльце какого-нибудь бруклинского многоквартирного дома и болтающего об ушедших днях юности.

Я поймал Беверли Лу у двери:

– Замечательный старик. Но ты знаешь, Бев, у меня дома целая библиотека о Диком Западе девятнадцатого века. Если Красный Лис – вождь племени сиу, которому сто один год, тогда ты – императрица Лу из династии Минь.

Беверли встревожилась:

– Ты, вообще, о чем?

– Да прекрати ты, Бев. Это же я. Почти что служащий "Макгро-Хилл". Уж друг с другом-то мы можем быть откровенными. Этот парень ненастоящий.

Ее тревога тут же превратилась в негодование.

– Какие основания у тебя есть для подобных выводов? Ты серьезно?

Я понял, что сейчас она не склонна шутить, поэтому натужно рассмеялся:

– Да нет, просто пытаюсь тебя подколоть. Расслабься. Увидимся завтра в офисе.

Когда я пришел домой, Дик еще не спал. Я посетовал:

– Ты знаешь, у меня такое забавное чувство, что, если я когда-нибудь расскажу, что никакого Ховарда Хьюза в глаза не видывал, они не засмеются.

– Вот и у меня такое же чувство. Просто как-то не хотелось развеивать твои иллюзии. А с чего бы это ты вернулся к реальности?

Я рассказал ему о своей встрече с вождем Красным Лисом и моих замечаниях Беверли Лу.

– Ты серьезно? – заинтересовался Дик. – Действительно думаешь, что этот старик – мошенник?

– Может быть, а может, и нет. Я похож на эксперта?

– Ну, – осклабился мой остроумный друг, – жулик жулика издалека видит.

* * *

На следующий день мы с Беверли решили провести деловой завтрак. Она была необычно молчаливой и какой-то излишне занятой. Когда мы пришли в офис, я не удержался от вопроса:

– Что тебя тревожит?

– Этот человек, Саскинд, которого ты нанял проводить исследования. Он знает о твоих встречах с Октавио?

– Нет, тут загвоздка. Я ему еще ничего не сказал.

– А где сейчас Саскинд?

– Здесь, в Нью-Йорке, остановился у меня.

– А как хорошо ты его знаешь? Вы близкие друзья?

Меня уже стали раздражать подобные речи, так как было непонятно, куда она клонит.

– Я знаю его уже долгое время, вот и все. Мы старые партнеры по игре в шахматы. К чему весь этот разговор?

– Он – писатель, – заявила Беверли и откинула с глаз прядь прямых черных волос – Писатели крадут. Писатели болтают. И они самые завистливые люди на Земле. Мы развели такую секретность, потому что, если эта информация попадет в печать, Октавио тут же умоет руки. Я веду к тому, что не надо этому человеку, Саскинду, знать об Октавио. Так хочет издательство.

– Дик – хороший парень, – сказал я, мысленно отерев пот со лба. – И я рад, что ты подняла этот вопрос. Он меня ужасно беспокоит. Мне ненавистна сама мысль лгать ему, и поэтому я хочу все рассказать.

В приоткрытой двери показалась голова моего редактора, Роберта Стюарта. Он присоединился к нам, одарив всех присутствовавших нервической полугримасой-полуухмылкой.

– Категорически нет! – возопила Беверли. – Я запрещаю. Господи, ну какой же ты наивный. Роберт тоже согласен со мной. Ты так думаешь просто потому, что не жадный и умеешь держать язык за зубами. Так вот, позволь сказать тебе, что не все таковы. Если Саскинд выяснит, что ты встречаешься с Хьюзом, я имела в виду Октавио, и пишешь авторизованную биографию, то тут же представит цену вопроса. Я не знаю, сколько ты ему платишь, но он сразу почувствует себя обделенным.

– Только не Дик. Он вообще не знает слова "жадность".

– Но мы не хотим, чтобы ты ему рассказывал о нашем деле, – мрачно заявила она.

В тот же вечер на кухне квартиры моего отца, пока Дик доедал йогурт, а я ковырялся в банке из-под сардин "Малломар", пришлось высказать коварному Саскинду всю правду.

– Извини, приятель, но ты не должен ничего знать. Ты писатель. Ты крадешь, ты треплешь языком, к тому же у тебя зависть больше твоего роста.

– Как тебе удалось не рассмеяться при всем честном народе? Клиффорд, ты прирожденный мошенник, – с неподдельным восхищением произнес Дик.

– Сиди завидуй. Писатель!

На следующий день Дик зашел за мной в "Макгро-Хилл", чтобы вместе пойти пообедать. Я потащил его в кабинет Роберта Стюарта, и мой друг спросил редактора, не может ли издательство посмотреть его незаконченную рукопись об исследовании и завоевании Западной Африки.

– Разумеется, – ответил тот, похоже, даже не обратив внимания на тему разговора, а затем повернулся ко мне: – Когда вы уезжаете?

– Как только приедет Эдит. Сначала в Вашингтон, потом в Нассау. Дик поедет в Хьюстон и Лас-Вегас.

– А вы встретитесь с Хьюзом на этот раз?

Я принялся подмигивать Дику, потом натужно откашлялся:

– Роберт...

– А он знает, что Эдит приедет с вами? Не возражает против этого? Из того, что вы нам рассказали, он не похож на человека, который обожает сюрпризы.

Я ничего не ответил, закрыл глаза, потом открыл. Дик холодно посмотрел на Стюарта, затем развернулся ко мне эдаким нахмуренным Голиафом.

– Ах ты, сукин сын, – прогрохотал он, – куда ты меня втянул?

– Он не знал, – напомнил я Стюарту. – Вы с Беверли заставили меня пообещать ничего ему не говорить. Не далее как вчера, Роберт, в кабинете Беверли.

Тот закашлялся, катастрофически покраснел и принялся перекладывать бумаги на столе.

– Нам с тобой лучше поговорить наедине, – тихо сказал я Дику. – Мне нужно кое-что тебе объяснить.

Пока я судорожно давился смехом в коридоре, Дик прислонился к стене с довольной улыбкой на лице:

– Классно я сыграл, как ты думаешь?

– Ужасно, – все еще смеясь, ответил я. – Теперь ты полноправный член клуба. Когда мы вернемся, сначала для виду погрусти, но, ради бога, не надо выглядеть оскорбленным. Не то Беверли и Роберт излишне занервничают.

* * *

Чек приготовили только в четверг утром, за шесть часов до того, как я должен был встретить Эдит в аэропорту Кеннеди и отвезти ее в Вашингтон. Это был чек от "Макгро-Хилл" на девяносто семь тысяч пятьсот долларов, выписанный на мое имя, зарезервированный в "Банкерс траст". Общая сумма первой выплаты, "начальных инвестиций", составляла сто тысяч, но я был несколько на мели во время своей мартовской поездки, и издательской казне пришлось расстаться с двумя с половиной тысячами долларов. Мы с Диком отнесли чек в банк "Чейз-Манхэттен", где у меня уже был счет. Там меня проинформировали, что им понадобится три дня для расчетов.

– Завтра я должен быть в Вашингтоне, и мне нужно, чтобы вы перевели эту сумму в дорожные чеки до моего отъезда.

– Идите в "Банкерс траст", – предложили мне. – Это их чек.

Мы с Диком запрыгнули в такси.

– Дай-ка мне посмотреть на эту штуку. – Дик держал бумажку так осторожно, будто она сделана из стекла, и, казалось, внимательно изучал каждую буковку и циферку – Бог ты мой, ты когда-нибудь видел чек на такую сумму? – наконец пробормотал он.

– На бумаге, – ответил я. – А это деньги. Девяносто семь... тысяч... пять... сотен... долларов. Представь такую сумму по одному доллару, вообрази, как разбрасываешь ее по ковру или запихиваешь в кейс. Некоторые люди готовы убить ради такой суммы.

– Ради гораздо меньшей.

Да, это были деньги, больше денег, чем я когда-либо видел, но не в них заключалась суть игры. Они были необходимостью, средством, наградой, но не причиной, по которой я летал в Мексику и Пуэрто-Рико, лгал Беверли Лу и Хэрольду Макгро или направлялся этой ночью в Вашингтон и Нассау на встречу с человеком, которого там не было.

Но в "Банкерс траст" отнеслись к нашей проблеме скорее с пиететом Дика, чем с моим относительным пренебрежением. Меня немедленно препроводили по огромному голубому ковру к служащему, восседавшему за стойкой из красного дерева. Дик стоял у двери, скрестив руки на груди, невозмутимый и сильно смахивающий на слона. Не иначе, подумалось мне, они приняли его за моего телохранителя. Бог знает, за кого в таком случае они приняли меня. Возможно, за "крестного отца", путешествующего с наемным убийцей. Я надел серый костюм и самый лучший галстук, но все равно не мог представить себя человеком, обналичивающим чек достоинством девяносто семь тысяч пятьсот долларов. Служащий банка, похоже, наконец-то пришел к какому-то заключению. Я тщетно убеждал его разделить сумму на две части и выписать два чека: один, пятидесятитысячный, на имя Х.-Р. Хьюза, а другой – на Клиффорда Ирвинга. Нет, это невозможно. Я должен депонировать чек на свой счет в другом месте и подождать, пока его обналичат.

– Слушайте, у меня скоро улетает самолет. Давайте сделаем проще. Дайте мне наличные. Я куплю банковские чеки.

Банкир слегка покраснел:

– Мистер Ирвинг, у нас сейчас на руках нет такой суммы денег.

– Вы хотите сказать, что не можете покрыть мой чек? – возопил я в ошеломлении.

– Мистер Ирвинг, вы, похоже, не понимаете... Это крупный чек. Большая сумма денег. Мы не можем...

– Позвоните Хэрольду Макгро, – приказал я. – Если чек не будет разделен на части так, как я того хочу, и если я не попаду на свой самолет, то все мои радужные планы рухнут, а вместе с ними не только мои, но и ваши.

Банкир попросил меня подождать. Спустя несколько минут он вернулся и сказал, что банк почтет за честь выполнить мои указания и приносит свои извинения за необоснованную задержку. Уже на улице, с двумя чеками в кейсе, я повернулся к Дику. Новая реальность с утроенной силой обрушилась на меня.

– Ты прав, – признал я. – Это действительно деньги.

– А что я говорил? Ты всего два раза встретился с Ховардом Хьюзом, а уже полностью потерял чувство меры. Но что мы будем с ними делать?

– Инвестировать, – заявил я. – Купим часть американского бизнеса. Познакомлю тебя с моим брокером в "Меррил Линч".

– Как-то я не уверен, что так уж горю желанием заиметь долю в американском бизнесе. Мне не внушают доверия заправляющие в этих делах люди. Вот, в банках даже не желают обналичивать выписанные ими чеки.

В тот же день, ничтоже сумняшеся, на те десять тысяч, которые я ему дал, Дик открыл брокерский счет в "Меррил Линч" и прикупил триста акций "Фуджи".

* * *

В Вашингтоне цвели вишни, поэтому отели были забиты до отказа. Единственное свободное место, которое смогли для нас найти в "Америкэн экспресс", находилось в роскошном отеле города Александрии, штат Виргиния. Эдит была в восторге:

– Никогда не бывала в Виргинии!

Мы взяли напрокат машину в аэропорту, а в воскресенье решили прокатиться и осмотреть полностью восстановленный колониальный город Уильямс-бург, который Эдит часто называла "Диснейлендом XVIII века". На следующий день стало ясно, что все дела у нас будут именно в Вашингтоне, поэтому пришлось переехать в маленький, дешевый, но чрезвычайно приятный отель "Харрингтон".

Я провел все утро в Управлении по делам гражданской авиации, настырно роясь в толстых книгах, содержащих информацию по судебным разбирательствам, связанным с "Транс уорлд эйрлайнз" и "Нортист эйрлайнз". Согласно сообщениям, обе эти компании Хьюз практически разорил. Покинув здание администрации с двумя часами непрерывного текста, наговоренного на пленку, и ощущением некоторого замешательства, я понял, что если хочу уяснить хоть часть прочитанной и записанной мною информации, то придется срочно брать ускоренные курсы юридического жаргона и деталей бюрократической волокиты.

В тот же день я позвонил в Пентагон. Еще в Нью-Йорке у меня состоялся познавательный разговор с Мартином Акерманом, моим другом и адвокатом, защищавшим меня в деле по обвинению в клевете, возникшем после выхода моей последней книги. Марти был одним из тех избранных вне стен "Макгро-Хилл", "Лайф" и острова Ибица, которые знали о моих встречах с Хьюзом Я даже показал ему письма, но, разумеется, он был не в курсе, что все это часть мистификации. С самого начала Мартин воспылал энтузиазмом и изо всех сил старался помочь. А сделать этот парень мог немало, так как был не только адвокатом, но еще бизнесменом и миллионером. Акерман разбирался в больших деньгах и тех хитросплетениях, которые устраивали люди, дабы получить их.

– Не думаю, что Хьюз даст тебе реальные цифры о своих доходах и вложениях, – сказал он мне, – а знать такую информацию никогда не помешает. Попробуй нарыть что-нибудь в Пентагоне. У них там должна быть служба, которая занимается контрактами по обороне. Там, скорее всего, есть схема организации "Хьюз тул" и "Хьюз эйркрафт". Когда достанешь информацию – если достанешь, – то, наверное, ни черта там не поймешь, но я помогу тебе разобраться.

Меня обуревала жажда знаний, и я был очень благодарен ему за помощь.

– А о чем мне спрашивать?

– Главное, не говори им, что разыскиваешь информацию непосредственно по Хьюзу. Расскажи, будто бы проводишь исследование, посвященное договорным взаимоотношениям между министерством обороны и тремя или четырьмя крупными корпорациями.

Когда я позвонил в Пентагон, то меня переслали к человеку по имени Отто Пинилус, который занимался чем-то – я так и не понял чем, – связанным с оплатами по оборонным контрактам. По голосу стало понятно, что он заинтересовался моими проблемами, а вот от своих, какие бы они ни были, смертельно устал, поэтому безотлагательно пригласил в свой офис в тот же день.

Как и для большинства американцев, Пентагон для меня представлялся тайной за семью печатями. В голове роились образы мрачных, огромных десантников с пулеметами, требующих удостоверение личности на каждом повороте некоего абстрактного бесконечного лабиринта. Я был почти уверен, что при входе в здание тут же потеряюсь. В результате оправдалось только одно предчувствие: я действительно потерялся.

Подходя к Пентагону, я внутренне подготовился к процедуре обыска, снятию отпечатков пальцев, выяснению личности и всей подноготной. За столом сидела девушка. Я подошел к ней, спросил, как мне найти мистера Пинилуса. Мне передали карту здания, помеченную стрелочками и большим красным крестом, а потом дали несколько наставлений:

– Сначала налево, потом вверх по эскалатору на один этаж, потом налево, потом направо. Это во внутреннем кольце. Следуйте указаниям карты.

Я прошел мимо нее, уже через тридцать секунд оказавшись внутри здания Пентагона. Зажав карту в руке и строго следуя инструкциям, через несколько минут я заблудился. Я не мог вспомнить, должен ли я поворачивать направо или налево, ехать по эскалатору вверх или вниз. В общем, вскоре я оказался в широком безлюдном коридоре, рядом с дверью, на которой, могу поклясться, красовалась табличка "Объединенный комитет начальников штабов". Посмотрел направо, потом налево и с тоской подумал об отважном десантнике, который вывел бы меня отсюда. Тут неожиданно открылась та самая дверь, и оттуда, громко переговариваясь, вышло трое мужчин. Генералы, на плечах звездочек, как на рождественской елке с площади Рокфеллера, а на груди больше медалей, чем в ломбарде. Был бы я агентом СМЕРШа или его китайского эквивалента, сейчас положил бы трех крупных "шишек" одной очередью, а у меня еще даже документов не попросили.

– Простите, сэр, – обогнал я ближайшего генерала. – Я потерялся, ищу мистера Пинилуса. Он сидит вот тут, – и протянул ему карту.

– Вниз на один пролет, – вежливо ответил военный, – потом повернете направо и пройдете во внутреннее кольцо. Там спросите снова. Удачи.

Я поблагодарил его, последовал инструкциям и нашел-таки мистера Пинилуса, приятного лысеющего мужчину, возрастом уже за пятьдесят, который, казалось, был рад видеть в своем кабинете кого угодно, даже меня. Я принялся излагать ему свою проблему: хочу-де изучить оплаты, произведенные производителям самолетов. Не уверен, что в моем монологе была хоть капля смысла; я судорожно пытался вспомнить формулировки Марти Акермана и понимал, что мистер Пинилус также не видит в моих речах что-нибудь здравое. Тем не менее он горел желанием помочь мне.

– Думаю, лучше всего будет ограничить, – наконец добрался я до сути, – свой поиск четырьмя компаниями: "Локхид", "Боинг", "Нортроп" и "Хьюз". О первых у меня уже куча информации, но вот с "Хьюз тул" и "Хьюз эйркрафт" – сплошная головная боль. Предполагаю, это из-за того, что они находятся в частных руках. А там просто не хотят со мной говорить.

– Люди Хьюза вообще ни с кем не говорят, – ответил Отто Пинилус со смесью печали и раздражения. – Они даже со мной не говорят. Самые жуткие люди в этой стране, с которыми я работал.

– А у вас есть какие-нибудь документы, на которые я мог бы взглянуть? – с надеждой в голосе спросил я.

– Там почти ничего не классифицировано, – заметил он. – Но вы можете посмотреть все, что хотите.

Пинилус принялся раскладывать передо мной на столе записные книги и конфиденциальные отчеты. В одном из них содержалась вся информация по операциям с "Хьюз тул" и "Хьюз эйркрафт": правительственные договоры, список их зданий, реестр персонала, описания особых военных проектов, которые компании уже выполнили или над которыми все еще работали, и подробный доклад, содержащий правительственный анализ возможностей, проблем и перспектив Хьюза в области космо– и авиастроения. Секретарь мистера Пинилуса любезно согласилась отксерокопировать для меня последние отчеты, а там содержалась вся возможная информация, которая могла мне понадобиться для создания портрета индустриальной империи Хьюза. Ведь подобная тема, скорее всего, будет затронута в наших приватных беседах с ним.

– Эти бумаги на самом деле не секретные, – объяснил мне Отто Пинилус – Они доступны по ограниченной подписке, но это очень дорого, и далеко не каждый может себе ее позволить, да и не все о ней знают. Но мы используем эти отчеты постоянно.

– А кто их публикует? – спросил я.

Он порылся в бумагах, а затем показал мне имя учреждения:

– Эти отчеты публикуются на деньги "Макгро-Хилл".

* * *

В тот же день я решил пойти в библиотеку конгресса. Такси высадило меня за несколько кварталов, так как вся территория перед Капитолием была забита полицией и шатающимися парнями при бородах и усах, в расстегнутых армейских куртках и рубашках цвета хаки с закатанными рукавами. Вьетнамские ветераны протестовали против войны. Мягкое, теплое весеннее солнце озаряло зеленые газоны и впечатляющие белые правительственные здания, но воздух переполняло чувство беспокойства и тревоги. Оскорбление властей теми людьми, которые рисковали своими жизнями ради престижа этой самой власти, а теперь отвергают ее, явно заставляло сильно нервничать как полицейских, так и правительственных чиновников.

Я попал в библиотеку конгресса первый раз в жизни: великолепное здание с величавыми фресками на стенах и той тишиной, которая всегда стоит в местах напряженной работы, где люди пытаются отыскать путь к хранящимся тут знаниям. Я принес с собой диктофон и всю первую часть дня провел, роясь в подшивках журналов, разыскивая самую отдаленную информацию об индустриальной империи Хьюза. Лениво роясь в каталогах, я случайно наткнулся на крайне полезное издание. Кто-то написал диссертацию о роли "Транс уорлд эйрлайнз" в развитии эфиопских авиалиний. Я заказал книгу и удалился в нишу рядом с книжными полками, где за два часа надиктовал всю нужную мне информацию. Эфиопия начала 1950-х годов ожила в моем воображении. Я видел, как Ховард борется с "воздушными ямами" в каньонах около Голубого Нила, приземляется на пустынных узких полосках свободной земли посреди острых горных хребтов. Я видел, как он взлетает с печально известной полосы в Данакиле. Я видел его в роли то пилота, то пассажира самолета, забитого шейхами, крестьянами, козьими шкурами, живыми цыплятами и плачущими детьми. То, что реальный Хьюз никогда не был в Эфиопии, казалось мне маловажным. Это путешествие должно изменить его жизнь, поставить его лицом к лицу с самим собой в поисках собственной личности. Если когда-нибудь он прочитает мою будущую книгу, то захочет, чтобы все было именно так.

Мне понадобилась еще одна книга: расшифровка стенограммы слушаний сената 1947 года, когда Хьюза обвинили в невыполнении военного контракта и в подкупе чиновников из воздушных войск, когда те прилетели к нему в Южную Калифорнию. Я уже выяснил, что тот самый том, который был мне так нужен – сороковой из двенадцатилетней истории сенатского подкомитета, – таинственно исчез. Час спустя, углубившись в недра библиотечного организма, во флигеле, до которого можно было добраться только по тоннелю, проложенному под зданием, я нашел искомый объект на полках. Здесь стояли три полных комплекта сорок второго тома, но почему-то только два экземпляра сорокового. В нем было тысяча восемьсот страниц. Хьюз давал показания три дня, в результате вопросами и ответами было заполнено около трехсот страниц. Взгромоздившись на табурет в этом безвоздушном подвале, я принялся тихо надиктовывать информацию. Через двадцать минут библиотека закрылась, и мне пришлось уйти. Я поставил книгу обратно на полку и с трудом нашел обратную дорогу. Перед выходом меня неожиданно остановил охранник, молодой румяный парень с непринужденной улыбкой:

– Простите, сэр. Мне нужно проверить ваш кейс.

* * *

Эдит ждала меня в отеле. Она провела весь день в зоопарке и сдружилась с охранником, присматривающим за белощекими гиббонами. Он пообещал как-нибудь взять ее с собой в клетку во время кормления животных.

– Когда все это кончится, – с воодушевлением заявила жена, – я хочу купить двух белощеких гиббонов. И южноамериканскую жабу. И, может быть, одного или двух фламинго.

Ее полное равнодушие к делу вышло наружу сразу же, как только я заикнулся о проблемах, связанных с большим количеством материала по Хьюзу.

– Показания Хьюза на сенатских слушаниях...

– Так как ты относишься к белощеким гиббонам? У них очень грустные лица и руки доходят до пола, вот так. – Она, как могла, продемонстрировала походку белощеких обезьян.

– Гиббоны – это классно. Показаний куча, но единственное, что из них можно почерпнуть, – это ключ к особенностям речи Хьюза. Хотя, если ты помнишь, он тогда сидел перед всем сенатским подкомитетом, поэтому, скорее всего, говорил несколько скованно, но...

– Ты знаешь, оказывается, южноамериканские жабы поют, когда наступает полнолуние.

– Гиббоны – шикарно. Забудь ты про жаб. Какого черта я должен слушать их кваканье и пытаться заснуть?

– Ты не проснешься, даже если реактивный самолет рухнет рядом с нашим домом. Я хочу жабу. К тому же они не квакают – они поют.

– Мне никогда не наговорить на кассету все триста с лишним страниц, – продолжал бормотать я. – Но это такой хороший материал. К тому же там есть интересная информация в приложении – отчет о катастрофе Ф-11, полный.

– О, дорогой. Меня тошнит от разговоров про Ховарда Хьюза. Ты будешь говорить о нем все время, даже в самолете?

– Постараюсь заткнуться.

– Давай я расскажу тебе о фламинго. Им нужен маленький пруд, там же может жить и жаба...

На следующее утро природа подарила людям безупречную погоду и кристально чистое небо, тут же напомнившее нам об Ибице. Мы проехали по Джорджтауну, а потом к мемориалу Линкольна, который мне больше всего запомнился из вашингтонских достопримечательностей. Когда я впервые приехал сюда в 1960 году, он произвел на меня глубокое впечатление, и теперь мне очень хотелось показать его Эдит. Взбираясь по плоским рядам ступеней, мы осмотрели храм Авраама, прочитали Геттисбергское обращение, затем не спеша отправились к машине по периметру поля для игры в бейсбол. Там играли две команды подростков, никаких униформ, просто случайная компания, крики, смех. Рядом с сеткой стояли, энергично подбадривая игроков, несколько девушек. Мы нашли полянку с мягкой травой и уселись отдохнуть, привалившись спиной к стволу дерева, пока я объяснил жене правила игры. Один из отбивающих пробил аж за третью линию, и мяч упал прямо Эдит на колени. Довольная, она размахнулась и со всей силы отправила мяч обратно на поле. Моя жена была счастлива в Вашингтоне. Следовательно, и я тоже.

Следующий день прошел вдали от мира среди полок флигеля библиотеки конгресса. Устало диктуя бесконечные строки в диктофон, под вечер я проделал парочку нехитрых арифметических вычислений: чтобы закончить с показаниями Хьюза, понадобится как минимум пять дней, не считая усилий по перенесению всего этого на бумагу. Каждый раз, когда я входил и выходил из пристройки, у вращающейся двери меня встречал один и тот же молодой охранник. Мы уже познакомились друг с другом, и парень не утруждал себя постоянной проверкой моего кейса, вечно задавая дежурный вопрос: "Как дела?", на который следовал неизменный ответ: "Пока все в порядке".

Сороковой том – это толстая книга, по моим прикидкам, три дюйма в ширину минимум. В мой тонкий кожаный кейс такая махина, разумеется, не влезла бы, но зато его можно было засунуть за пояс брюк. Мне был нужен этот материал. За пять дней диктовки и, значит, по крайней мере еще два похода Эдит в зоопарк я уже подписался на двух белощеких гиббонов, пруд с южноамериканскими жабами, пару фламинго, ленивца, шимпанзе и стадо антилоп гну. Жена была неугомонна, мечтая о багамских пляжах и длинных сиестах за решетчатыми ставнями, укрывающими от палящего карибского солнца. У меня же болела спина, а собственный голос, монотонно бубнящий нескончаемые разглагольствования Хьюза, постоянно вгонял в крепкий здоровый сон. В конце концов терпению пришел конец, я ослабил ремень и засунул сороковой том к себе в штаны. Было неудобно, но зато книга сидела прочно: тяжелый несгибаемый бугор. Если застегнуть пиджак на все пуговицы, то практически ничего не видно. Надо выйти из-за полок, миновать библиотекарей, а с охранником проблем не будет – привычный кивок головой, и ищи ветра в поле. Здесь у них есть еще одна копия, умащивал я встрепенувшуюся совесть, к тому же всегда можно анонимно послать книгу по почте, как только я закончу работу.

Я взял кейс под мышку и медленно пошел по коридору к лестнице. Книга выпячивалась на спине, как упаковка пива, ужасное ощущение. Схватив пряжку ремня свободной рукой, я потуже затянул пояс. Библиотекари занимались своими делами, склонив голову к столам или перебирая книги на полках. Я чувствовал себя героем фильма, Алеком Гиннессом, персонажем "Банды с Лавендер-Хилл"[15]. Я похищал царские драгоценности Афганистана, выносил тонну золота из охраняемых казематов банка Англии. «Агент 008 докладывает, сэр. Книга у меня. Доктор Да опять сел в лужу...»

У выхода стоял новый охранник. Я никогда его раньше не видел. Пожилой мужчина с сеткой вен, проступавших на шее, и холодными слезящимися голубыми глазами. Ухватившись за пояс, я попытался улыбнуться. Он не улыбнулся в ответ. Он не был моим другом. У него было самое злобное лицо, которое когда-либо попадалось мне в жизни. Передо мной стояло олицетворение Закона, и оно все знало. Это читалось в его глазах. Я дрожащими руками протянул кейс вперед, не зная, остановиться или двигаться вперед. Вернуться обратно просто невозможно. Повернуться к нему спиной? Да проще застрелиться прямо тут, на выходе из библиотеки. Охранник заметил кейс:

– Простите, мне надо его осмотреть.

Я широко раскрыл чемоданчик, он вынул различные заметки и статьи, затем положил все обратно. Суровым взглядом пронзил мой диктофон, но там уж точно не было ничего противозаконного, например оригинала Декларации независимости. Я наконец-то смог выдавить из себя улыбку и безобидный вопрос:

– Вы открыты по субботам?

– Расписание вывешено на стене позади вас. – Его рыбьи глаза впились в меня. – Повернитесь и увидите.

Я всегда подозревал, что в минуты подлинной катастрофы избитые клише речи оживают и наполняются новым смыслом. Теперь я знал это наверняка, потому что сердце у меня натурально рванулось из груди прямиком в глотку. Я повернулся на сто восемьдесят градусов, как в трансе, в одной руке зажат кейс, в другой – диктофон. Я боялся сделать это слишком быстро, иначе книга могла выскользнуть из-за пояса. Я боялся повернуться слишком медленно, чтобы красноречивая выпуклость на спине не выдала меня с головой. Эти глаза, понимал я, ничего не упустят. Понятия не имею, сколько времени занял у меня пресловутый поворот, но тут я понял, что сороковой том начал выскальзывать. А охранник подошел ко мне и принялся прохлопывать меня по бокам сверху донизу. Рот пересох, а губы на вкус походили на пергамент.

Как только охранник дошел до пояса и стал ощупывать спину, сороковой том шлепнулся прямо мне в трусы. Секунду спустя проклятый страж порядка дошел как раз до того места, где книга прилегала к моему позвоночнику.

– Так вы сказали, – прохрипел я, – закрыта или открыта библиотека по субботам? Я чего-то не уловил.

– Еще раз повторяю: посмотрите на расписание на стене. – Охранник протопал к стойке, а я, звучно шаркая по полу, потащился к вращающейся двери; сороковой том бомбой оттягивал мне штаны.

– Благодарю, хорошего вам дня, – послышался мой шепот, а затем я пулей вылетел на улицу.

Пробежав квартал, я завернул за угол и рухнул на скамейку рядом с автобусной остановкой. Мое сердце все-таки решило переехать изо рта, куда выпрыгнуло от страха, и теперь неуклюже рыскало в груди, ища прежнее место. Дрожащими пальцами я зажег сигарету, чувствуя, как трусы обтягивают том слушаний.

Эдит сидела в номере и рисовала гигантские открытки для своих дочерей в Германии.

– Что произошло? – спросила она, увидев мой нездоровый цвет лица и то, как ее муж шлепнулся на кровать.

Пытаясь совладать с голосом, который все еще предательски дрожал, я рассказал ей всю историю.

– Если бы этот парень меня поймал там, у двери, то твой муж угодил бы в тюрьму. Это же государственная собственность, а я ее украл. Ох ты черт, сердце подсказывает мне, что для такой работы я не гожусь. Если бы мы задумывали грабеж, я бы никогда его не совершил.

В меня стреляли на израильско-египетской границе, я плыл на дырявом катере посреди Атлантического океана, а за мной гнался ураган, я плавал среди барракуд, однажды меня занесло на машине и прокрутило три полных круга по обледеневшей горной дороге, но тогда слова мои были чистейшей правдой.

– Этот охранник... эта книга. Знаешь, по-моему, никогда в жизни мне не было так страшно. Меня могли поймать и арестовать. Тогда весь проект с Хьюзом вылетел бы в трубу. – Я вытер лоб. – Твой муж – счастливчик.

– Ну, надеюсь, ты выучил урок и больше так делать не будешь.

– Никогда, – поклялся я. – Это начало и конец моей криминальной карьеры.

* * *

Следующим в списке значился Майами, где мне надо было посетить Медицинский институт Хьюза. Я уже заготовил директору заведения письмо от Ховарда: "Дайте этому человеку полную свободу действий и доступ к документам..." – но в конце концов напечатал письмо на почтовой бумаге своих лондонских издателей, компании Уильяма Хайнеманна, где представился и изложил цель своего приезда – исследование американских медицинских учреждений. Даже подписался своим собственным почерком: Э. Дуайт Эванс, председатель правления. Казалось, это совершенно невинный и выгодный метод добычи информации, но проникнуть в Медицинский институт оказалось труднее, чем в Пентагон. Директор куда-то отлучился, а женщина, удостоившая меня своим вниманием, обращалась со мной с той же долей приветливости, как с налоговой службой. Я порылся в институтской библиотеке, заполненной впечатляющими, переплетенными в кожу фолиантами на трех языках, посвященными различным непонятным мне медицинским вопросам. Их девственная чистота и общая атмосфера постоянной пустоты, царившая в библиотеке, навели меня на мысль, что я чуть ли не первый человек, открывший книгу в этом помещении. Со мной никто не разговаривал, за исключением девушки в приемной, которая явно маялась от безделья.

– Видели босса? – спросил я.

– Мистера Хьюза? Мы его называем "человек-невидимка". Он здесь вообще ни разу не бывал.

Я покинул гостеприимное медицинское учреждение и прошел квартал до кофейни, где томилась ожиданием Эдит. Она дрожала от не в меру работающего кондиционера, а я, наоборот, утирал пот из-за страшной жары на улице. Стоял жаркий сырой апрельский день, а небо застлали кучевые облака.

– Все, поехали в Нассау, – заявил я. – Майами меня достал.

В семь вечера мы сидели в баре отеля "Пилот хауз клаб", напротив острова Парадиз, потягивая по второму бокалу ромового пунша. Я перегнулся через бамбуковый стол и принялся нашептывать Эдит на ухо:

– Присматривайся к мужчинам, где-то шести футов роста, очень худым, лет шестидесяти пяти. Он, возможно, носит теннисные туфли и пьет минеральную воду. Может носить усы или фальшивую бороду. Когда ты его заметишь...

– Если я услышу еще хоть слово, – возмутилась Эдит, – то закричу. Ты можешь взять своего Ховарда Хьюза, сложить его много-много раз и засунуть себе в задницу. Это наш отпуск. Я хочу съесть лобстера, выпить бутылку холодного вина, а затем мы пойдем в постель, ты соблазнишь свою жену, и мы проспим до полудня. Или я закричу.

– Не стоит, – примирился я. – Я люблю тебя. А Хьюз... так, мимолетное увлечение.

* * *

В Нассау мы не ссорились. Сиесты в полдень, ромовый пунш по вечерам, а по утрам мы бездумно шатались по пляжу, и мне даже удалось затащить Эдит в воду, несмотря на ее выстраданную теорию, что человек миллион лет старался выйти из океана и, только добившись успеха на этом нелегком поприще, эволюционировал в сухопутное существо.

– Возвратиться обратно в море, – провозглашала она, – значит отбросить в сторону все, к чему стремится человечество.

К моему удивлению, с умением, поразительным для водоненавистника, она доплыла до конца пирса, но дальше двигаться отказалась наотрез. "Акулы!" – вопила супруга, и никакие доводы на свете не могли ее разубедить, что голодные тени хищников не мелькают в темно-синей глубине моря. На вторую ночь мы переехали в отель "Монтегю-Бич", расположившийся на расстоянии мили от города, большое строение розово-карамельного вида, определенно знававшее лучшие времена, но все еще просторное, удобное и прохладное. Такое место, как мне казалось, понравилось бы Хьюзу. "Пилот хауз клаб" вечно переполнен, к тому же там только один выход через бар и очень узкий холл. В "Монтегю-Бич" же имелся запасной выход, проход для прислуги и обширный сад. Я снял большой номер на первом этаже.

– Он не сможет подняться по ступенькам, – пришлось объяснять Эдит.

– Они будут проверять такие подробности?

– Наверняка никогда не скажешь.

– Почему тебе просто не навестить его в "Британия-Бич"?

– Да я могу увидеть его где угодно. Но будет гораздо логичнее, если он сам решит найти меня. Иначе мне придется пробиваться сквозь банду мормонов.

Именно по такому образцу я хотел построить наши отношения: Хьюз постоянно вытаскивает меня из отеля посреди глубокой ночи, он мобилен, и, что гораздо важнее, я никогда не могу предсказать, где же Ховард назначит мне встречу в следующий раз, поскольку не имею с ним никакого постоянного контакта. Сначала мне даже пришла в голову мысль самому остановиться в "Британия-Бич", но идея оказалась невыполнимой, стоило только увидеть расценки. Пятьдесят долларов в день – и я отказался снимать номер в месте, напоминающем ободранный кусок Майами-Бич.

К концу недели мы загорели и провели в постели больше времени, чем за весь год. Эдит была счастлива, как и я. Последние каникулы на жарком солнце у нас были пять лет назад, на Тобаго, а потом на Гренаде.

– Видишь? – Мы стояли в воде на пляже перед "Монтегю-Бич", Эдит взобралась ко мне на плечи, краем глаза высматривая подозрительные тени на предмет акул и барракуд. – Это была замечательная идея.

– Это была моя идея, – не преминул отметить я.

– Только потому, что я скрутила тебе руки. Клиффорд, ты очень забавный человек. Так много работаешь над своими замыслами, постоянно пишешь, но тебе редко приходит в голову, что над нашими отношениями, нашим браком тоже надо работать. А ведь ты столько раз заявлял, как это для тебя важно. Ленивый хам.

– Ты права. Когда все закончится, мы укатим в долгое путешествие. Куда хочешь. А куда бы ты хотела поехать?

– В Венецию, – мечтательно ответила Эдит. – Отель "Даниэлли", самый роскошный отель на Большом канале. Я ездила туда с мамой и папой, еще в детстве, и уже тогда решила, что вот то место, куда я хочу вернуться с любимым мужчиной.

– Я был в Венеции. Как насчет Будапешта?

– Я хочу поехать в Венецию, – твердо заявила она. – Но сейчас мне не хочется обсуждать, что мы будем делать, когда все закончится. Сейчас мы здесь. Говори со мной. Будь со мной.

– Да я и так с тобой.

Мы принялись плескаться в воде, а я показывал на плавающие куски дерева и комки водорослей, крича: "Смотри, акула! Скат! Пиранья!" Эдит с визгом прижималась ко мне, угрожала стянуть с меня трусы, если не прекращу ее пугать, пока я не нырнул и не стянул с нее бикини до бедер. Жена принялась отбиваться.

– Никто не заметит, – прошептал я. – Просто не суетись.

– Я закричу, идиот.

– Да ты всегда угрожаешь, что закричишь.

Я продолжил раздевание, и тогда Эдит завопила:

– Помогите! Насилуют!

На пляже от шезлонгов оторвалась дюжина заинтересовавшихся. Эдит широко ухмыльнулась, показав клыки:

– Вот теперь ты вляпался в неприятности. А ведь тебя предупреждали.

– Нельзя обвинить мужа в изнасиловании собственной жены.

– Нет, ты, конечно, можешь меня изнасиловать, но только не в океане.

– Это приглашение?

Вырвавшись, Эдит неуклюже, по-собачьи поплыла к пляжу, встав на ноги, когда вода уже едва достигала колен, чопорно поправила купальник и поманила меня пальцем.

* * *

В понедельник я принялся за те необходимые изыскания, которые надо было провести в Нассау: пошел в офисы местных газет "Гардиан" и "Трибьюн", просмотрел их материалы и записал все показавшееся мне важным на пленку. Репортер "Гардиан" Конни Джо Джастис освещала приезд Хьюза, и мы дважды приглашали ее на обед, а я дал ей сто долларов в качестве предварительного аванса: она должна была посылать мне все новости о миллиардере и раскопать что-нибудь о его мормонской гвардии. В другой день я завтракал с вице-консулом Лу Кроссоном, человеком, официально приветствовавшим Хьюза на Багамах в прошлый День благодарения. Мы ели сэндвичи с копченой говядиной в деревянной беседке в тропическом саду заброшенного отеля. В газеты попало высказывание Кроссона, что он понятия не имел, кто приезжает; ему просто позвонили глубокой ночью и велели срочно ехать в аэропорт на встречу с "очень важным человеком".

– Что было неправдой, – рассказал он мне. – Я знал, кого еду встречать. Он должен был приехать еще в шестьдесят девятом году в то же время, но тогда визит отменили.

– И вы встретили его?

– Я проторчал в этом проклятом аэропорту два часа, прежде чем нужный самолет наконец соизволил приземлиться. Планер просто стоял в конце взлетно-посадочной полосы, а вокруг никого, кроме парочки мужчин, слишком молодых, чтобы быть Хьюзом. Мы пошатались вокруг, пока меня все достало и я предложил: "Слушайте, может, если я отвернусь, это поможет?" Такая возможность не исключена, сообщили мне, я повернулся к самолету спиной, простоял так пятнадцать минут, потом меня похлопали по плечу и сказали, что я могу идти. Вот и все.

– Так вы не видели, как Хьюз сходит с самолета?

– Никто не видел.

– Ну, может, кто-нибудь заметил его в отеле "Британия-Бич"?

– Его никто нигде не видел.

– Вот это может быть он?

Я показал Кроссону фотографию, переданную мне Ральфом Грейвзом. Ее прислал в "Лайф" какой-то свободный фотограф. Пожилой человек облокотился на перила балкона отеля, позади него на стене виднелось нечто, похожее на камеру внутренней телевизионной системы. Снимок был смазанным, но черты лица получились достаточно четко.

– Нет, – заверил меня вице-консул. – Я знаю этого человека. Он работает в "Ресортс интернейшнл".

В тот же вечер я протелеграфировал Ральфу: "ЭТО НЕ ОКТАВИО ТЧК ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ ОДИН ИЗ ЕГО ПОМОЩНИКОВ И ВОЗМОЖНО ДВОЙНИКОВ С уважением Эдит". А потом послал письмо вдогонку, в котором описал, как сначала идентификацию фотографии провел один из близких Хьюзу людей, а потом и он сам подтвердил это.

На следующий день я решился отправиться на остров Парадиз. Не то чтобы мне так уж хотелось подергать льва за гриву в его собственном логове – кстати, я до сих пор не встретил ни одного твердого доказательства, что Ховард действительно там скрывался. Просто хотелось посмотреть на это место.

– Поехали со мной, – предложил я Эдит.

Мы взяли такси, переехали мост, заплатили два доллара за платную дорогу, объехали кругом отель "Британия-Бич" и внесли дополнительную плату за право посещения пляжа. Перед нами предстал приятный песчаный берег, выгибающийся дугой; вокруг красовался лес из пальм и казуариновых деревьев. Мы рука об руку исследовали окрестности, пока не добрались до каких-то потрепанных деревянных строений, полускрытых густой растительностью.

– Вот здесь и живет Ховард, – заявил я.

Оказалось, что это колония йогов Свами Девананда, штаб-квартира которой располагалась в Монреале. Здания выглядели крайне рахитично, а постели, белевшие простынями сквозь ржавые оконные сетки, были не заправлены. Несколько человек уже собрались на полуденные упражнения: пара молодых девушек, группа пожилых мужчин и женщин, крупье из казино и седой старик.

– О, Ховард в гриме, – объяснил я Эдит.

– Прекрати подглядывать, и давай присоединимся к ним, – возмутилась она. – Тебе это пойдет на пользу. А то ты толстеешь.

– Хорошо. А как насчет тебя?

– Меня? Ты что, с ума сошел, парень? Я декадентская европейская леди. Я только наблюдаю. Это ты у нас спортивный.

Группа разлеглась на матах, разложенных на цементном полу. Я мужественно расстелил полотенце из отеля и уже через десять минут истекал потом и тяжело дышал.

– Стойка на голове, – скомандовала инструкторша.

Я внимательно изучил процедуру, уткнул голову в сложенные на полотенце руки, выгнул спину, стал перебирать ногами, поднял их и с ужасным шумом грохнулся прямо на бетон.

– Позвольте мне вам помочь, – предложила инструкторша и встала позади меня.

Я секунду покачался в воздухе, а потом шлепнулся, ободрав колени. Из тени пальмового дерева раздался смех Эдит. Остальные члены группы, включая старика, выгибались превосходно, их ноги, дрожа, тянулись прямо к солнцу.

Когда в отеле я вышел из душа, Эдит стояла на голове между кроватью и окном: голова на подушке, ноги вытянуты по стене. Ее лицо цветом напоминало томат.

– Уходи, – сквозь зубы прошипела она.

– А вот у меня стены под ногами не было.

– Да ты просто не подумал об этом. А мне надо жульничать. Старость – не радость.

– Ну, удачи, – ответил я и разлегся на кровати с томиком сенатских слушаний 1947 года, который вынес из библиотеки. Спустя три дня я почти закончил тысячевосьмисотстраничный том, а Эдит превосходно изгибалась и переворачивалась, стоя на голове и криво мне улыбаясь. В конце концов гимнастические упражнения, как им и положено, закончились падением тяжело пыхтящей начинающей спортсменки.

– Да! Я сделала это! Чувствую себя просто замечательно! Давай я помогу тебе!

Я присел на корточки между кроватью и окном. Она подняла мои ноги, прислонила их к стене и отпустила. Я тут же упал, ударившись голенью о спинку кровати, а когда закончил приплясывать и материться, заявил:

– Тут мало пространства для падения.

– Тренируйся перед дверью, – посоветовала жена.

В одних трусах я последовал ее инструкциям. Голову на подушку, хорошенько упереться руками. Задрать ноги вверх. Опереться ими о дверь. О, вид Эдит вверх ногами. Итак, попытка номер раз...

В эту самую секунду в замочной скважине загрохотал ключ, и, прежде чем я успел что-то предпринять или хотя бы крикнуть, дверь широко распахнулась, впуская багамскую горничную со швабрами и свежими простынями. Увидев мужчину, стоящего вверх ногами и стремительно обрушивающегося прямо на нее, она принялась испускать истошные ритмичные вопли. Я упал, зажав ее голову между ногами, как ножницами, и увлекая за собой прямо на пол коридора в компании моющих средств и чистых простынь. Уверен, что, пока я извинялся и успокаивал заполошно голосящую женщину, Эдит в номере валялась на кровати и пыталась унять истерический хохот.

* * *

Вечером того же дня я позвонил Дику в отель "Тауэрс" в Хьюстоне.

– У нас все в порядке, – поделился я впечатлениями. – Не слишком много полезной информации, но я впитываю атмосферу и не даю Эдит скучать. Тут на острове Парадиз есть колония по занятиям йогой, можно сделать Ховарда ее членом. Представь себе, он пытается сделать стойку на голове, опираясь на дверь, тут один из мормонских мафиози открывает ее, Хьюз вываливается в коридор и...

– Ты чем там занимаешься? Что за хрень? – прервал меня Дик. – Травкой балуешься? Слишком много коктейлей? Или что-нибудь поэкстравагантнее?

– Я выпал из номера в коридор. Это долгая история.

– Заканчивай выпадать из номера и приступай к работе, – прорычал мой сердобольный друг и принялся рассказывать мне о своих успехах.

Мы расстались в нью-йоркской квартире, когда единственной относительно чистой там осталась только кухня. Уезжая, я оставил ему записку на столе, рядом с сахарницей: "Не коллекционируй грязные тарелки в раковине. Это привлекает тараканов". И подписался: "Твоя еврейская мамочка Клифф".

– Эта записка привела меня в чувство, – рассказал мне Дик по телефону. – Ты понятия не имеешь, в какую депрессию я погрузился после твоего отъезда.

Это был его первый приезд в США за последние пять лет, и каждый раз, когда Дик проходил по улице, читал газету или включал телевизор, до него доходило, что в деле экспатриации он, как и я, преуспел, чувствуя себя дома не в Нью-Йорке, а на Ибице, в Лондоне или Париже.

Работа стала его антидепрессантом. В Публичной библиотеке Дик прошерстил каждый том "Гида читателя по периодической литературе" начиная с 1905 года, когда на свет появился наш герой. Он ксерокопировал практически все статьи о семье Хьюза, а затем пошел в редакцию "Нью-Йорк таймс" и там повторил весь процесс. После того как я позвонил ему из Вашингтона и рассказал о "Транс уорлд эйрлайнз" и эфиопских авиалиниях, Дик заказал фотокопии полудюжины контурных карт Эфиопии.

В квартире было только две пишущие машинки, "Ройял" и старый бесшумный "Ремингтон". Мы уже решили, что нам понадобится машинка, на которой мистический слуга Хьюза, Педро, отпечатает первую часть расшифровки разговоров. Я объяснил Дику, что "Ройял" не подойдет, так как на нем я создал план "38-го этажа" и у "Макгро-Хилл" есть экземпляр. Саскинд отнес "Ремингтон" в мастерскую по соседству почистить и привести агрегат в порядок. Работа была закончена через два дня, и Дик отбыл в Лас-Вегас.

– Первым же делом, – рассказывал он мне по телефону, – я просадил шестьдесят баксов на игровых автоматах. "Кретин, – сказал я себе, – если ты хочешь потратить деньги в казино, сделай это с достоинством. Не уподобляйся старой перечнице из Де-Мойна", поэтому выбросил на ветер три сотни в блэк-джек и еще пять – в кости. Перед глазами замаячил семейный скелет, мой дядюшка Чарли по прозвищу Невозмутимая Колода.

Этот самый дядюшка сделал себе состояние, став карточным шулером на трансатлантических лайнерах. Когда он умер, в его шкафу было сто пятьдесят костюмов, а в кармане – одиннадцать долларов шестьдесят центов.

– Послушай, – взбеленился я, – этот звонок вылетит мне в кругленькую сумму. Расскажи, как ты продвинулся в наших изысканиях.

Вот сухой остаток: Дик ксерокопировал все материалы в отделе хранения справочного материала "Лас-Вегас сан", достал список недвижимости, купленной Ховардом Хьюзом и его ближайшими помощниками, и пообедал с мистером Генри Вермилионом из Комиссии по атомной энергии. В Хьюстоне Дик провел три крайне плодотворных дня в Публичной библиотеке, просматривая микрофильмированные копии "Хьюстон пост" и "Хьюстон крониклс", начиная с начала XX века. Он работал не спеша, делал пометки, относящиеся к манерам и нравам того времени, выписывал названия магазинов, цены на одежду, инструменты, автомобили, дома. Также Саскинд посетил два или три приличных магазина и отправил около двадцати книг на Ибицу.

– Я тут присмотрел альбом о восьмой эскадрилье, но он дороговат. Пятнадцать баксов. Что думаешь?

– Бери. – Мы уже решили, что Ховард будет тайным героем Второй мировой войны, выполняя разведывательные миссии во Франции по сверхсекретному приказу самого президента Рузвельта. Разумеется, широкой публике это было неизвестно, как и тот факт, что до кругосветного перелета в 1938 году генерал военно-воздушных сил Хэп Арнольд отправил Хьюза с заданием проникнуть в немецкое воздушное пространство и сфотографировать военные укрепления на польской границе. Ховарду, впрочем, об этом тоже не было известно, но мы подумали, что он оценит героику, если будет излишне застенчив касательно значения этих подвигов, когда придет его черед поведать мне эту историю.

В Хьюстоне Дику неожиданно улыбнулась удача. Он решил на целый день нанять машину, и водитель, одноногий шестидесятилетний бывший крупье, оказался настоящим кладезем всяких баек о спекулянтах и азартных игроках, которые сделали штат Техас синонимом больших денег. Он отвез Дика на бульвар Йоакам, где долго жила семья Хьюза. Дом Ховарда снесли и на его месте выстроили школу Святого Фомы, краснокирпичное здание с белыми колоннами. Дик рассказал таксисту, что он пишет в журнал статью о Хьюзах, и тот пустился в воспоминания о Хьюзе-старшем, которого вроде бы даже знал лично. Он также упомянул об игорном доме Джеки Фридмана на Мэйн-стрит.

– Там собирались все толстосумы, – докладывал Дик. – Старший Ховард был очень азартен, спускал огромные суммы. Но потом рейнджеры прикрыли бизнес Джеки и выгнали из города. Угадай, куда он отправился?

– Сдаюсь.

– В Вегас. Он – тот самый Джеки Фридман, парень, построивший отель "Фронтир", который наш мальчик купил, когда переехал сюда в шестьдесят шестом.

– Прекрасно, прекрасно. Видишь, можешь же найти пару сочных фактов, когда захочешь. Хорошо, – я услышал, как Дик зевает, – на сегодня все, дружок. Когда уезжаешь на Ибицу, скоро?

– Завтра.

– Позвоню, когда доберусь домой. Держись подальше от казино.

* * *

Этой ночью мы с Эдит навестили старых знакомых, судно которых пришвартовалось в гавани Нассау, послушали непристойные песенки двух странствующих багамских трубадуров и на следующий день взошли на борт самолета до Лондона, чтобы оттуда добраться до Ибицы. Беверли Лу была там по делам, и я позвонил ей в отель "Ритц".

– Как дела? – взволнованно спросила она.

– Замечательно. Поначалу было несколько сложновато, но мы уже начали подходить ближе к завершению. Это будет великая книга – если, конечно, я выдержу такой темп.

Глава 7

Путешествие Хельги

Эдит весело рассмеялась. Она была одета в темную юбку, черные ботинки, строгую коричневую шелковую блузку, черный плащ, а на ее левой руке сияло бриллиантовое кольцо.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу тебя в таком виде, – сказала Беверли Лу около входа в аэропорт Ибицы.

– Если я буду носить то, в чем хожу обычно, – объяснила моя жена, – меня будут задерживать на таможнях и обращаться как с хиппи. К тому же я еду навестить свою дочь во Франкфурт и хочу, чтобы люди принимали меня за ее мать, а не за сестру.

Беверли прибыла из Лондона и три дня прожила у нас в гостях. Это меня слегка напугало, так как я еще не отошел от поездки в Нассау и ожидал лавины вопросов о Хьюзе и моей с ним встрече, к которым еще не был готов. Но Беверли то ли решила отдохнуть от работы, то ли сохраняла режим секретности, точно сказать трудно. Я скормил ей одну или две истории о том, как Эдит приходилось покидать номер в неурочные часы, как Хьюз стеснялся ее присутствия, но потом счел за лучшее умолкнуть. Билет на маршрут Ибица – Франкфурт – Дюссельдорф – Ибица уже был заказан, и мы рассчитывали, что Беверли пробудет у нас в гостях еще по крайней мере неделю.

Но она неожиданно решила посмотреть Мадрид и изъявила желание поехать вместе с Эдит до Барселоны, а отговаривать мы ее, естественно, не стали. Не хватало только самим сеять подозрения.

* * *

...А я всегда ненавидела самолеты, перелеты, от страха у меня взмокли ладони и ноги, я промучилась всю дорогу до Барселоны, рядом без конца трещала Беверли, за окном сияло красное солнце, будто переполненный кровью апельсин, да еще этот старый новый швейцарский паспорт, паспорт Хельги Ренаты Хьюз с моей фотографией: черный парик и раздутые щеки. Он тянул вниз, как большой камень, нет, как огромная бомба, вольготно развалившаяся на дне моей сумочки. Я ждала, что она взорвется, когда самолет оторвался от взлетной полосы в Барселоне или когда он приземлился во Франкфурте, а я проходила через таможни и иммиграционный контроль. Мне вдруг представилось: чиновники видят, как из моей кожи вылезают нервные окончания. Нет, не стоило оно того. То, что я делала, было настолько глупым, настолько безумным... правда, возможно, это удержит Клиффа от его баронессы фон Шлюхи; он будет занят написанием книги об этом безумном богаче, у него просто не будет времени на встречи с нею, может, даже на мысли о ней. Убила бы эту тварь! Нет, куда уж мне... но я могла бы выбить ей все зубы – а вдруг после такой процедуры у нее улучшится голос?

Беверли попрощалась со мной, а я понеслась к следующему самолету и, изнывая в очередном ужасающем полете, проклинала Ховарда Хьюза. Все из-за него! "Почему он сам не может полететь в Цюрих и там депонировать свои чеки?" – кричала я Клиффу, но тот только смеялся.

В аэропорту взяла такси, отправилась на вокзал во Франкфурте, где купила билет на Цюрих. В Германии стояла жара, хуже, чем на Ибице, так что теперь я вспотела с головы до ног. От меня воняло.

Я вошла в пустое купе, но вскоре ко мне присоединилась американская пара и села напротив. Они старались быть дружелюбными, как и большинство американцев, путешествующих по Европе, пытались завязать разговор. Я улыбалась, кивала, но ничего не отвечала. Боялась, ведь я же путешествовала по своему собственному паспорту на имя Эдит Ирвинг – может, волосы чуть ярче покрашены, но это же нормальная женская прихоть, – но Клифф велел мне зарегистрироваться в Цюрихе под именем Хельги Хьюз. Разумеется, я постаралась выглядеть, как эта ужасная сумасшедшая Хельга. Перед приездом в город мне пришлось надеть черный парик и солнцезащитные очки в туалете поезда, поэтому не стоило завязывать знакомство с дружелюбными американцами, рассказывать о себе, а то и дождаться столь обычного в пути вопроса: может, остановимся в одном отеле, разве не приятно будет посмотреть на Цюрих вместе? Нет!

Но они все говорили и говорили, хотя я и рта не раскрыла. Парочка из Огайо или Индианы, первая поездка в Европу, разве не прекрасно, все такое старое, столько культуры, соборов.

Я извинилась, взяла сумку и вышла в туалет, прежде чем мы подъехали к Цюриху. Надела парик, очки и перешла в другой вагон. От станции я взяла такси до отеля "Бор о лак", мы останавливались там с родителями давным-давно, еще в детстве. И вот тогда-то они и начались, совпадения, снова и снова преследующие меня на протяжении всего путешествия. Можете назвать их волшебством или случаем, но меня они приводили в настоящий шок. В отеле не было свободных номеров, портье сказал мне, что позвонит и выяснит, где есть места. В Цюрихе непросто найти комнату из-за огромного количества людей, снующих по городу туда-сюда с чемоданами, набитыми банкнотами, вносящих деньги на счет, снимающих их. Так что я решила подождать, и через минуту они были тут как тут: дружелюбная американская парочка с поезда, открыли рты от удивления при виде моего маскарада. Вот же она, та блондинка из купе, мы смотрели на нее в течение шести часов, а теперь на ней черный парик и очки. И я подумала, ох ты господи, если сейчас они услышат мое имя, если клерк скажет: "Все в порядке, фрау Хьюз, мы нашли вам номер", вряд ли это будет хорошо.

Так что я быстро схватила сумку и рванула из отеля, прыгнула в другое такси и поехала в "Гларнишоф" на Параденплац, большой цюрихской площади. Там комната нашлась. Я чувствовала себя смешной в этом парике, очках, с тонной косметики на лице, которая, согласно плану, должна была меня зрительно состарить, но, похоже, этот ужасный грим никого не обманул, или, может, швейцарцы просто чрезвычайно вежливы и привыкли задавать как можно меньше вопросов. Как бы там ни было, фрау Хьюз, или Хогус, как произнес мою новую фамилию портье, наконец-то вошла в свой номер, съела хороший, но совершенно не перевариваемый обед и приняла две таблетки валиума, ведь у меня выдался действительно ужасный день.

Я крепко проспала до утра, потом снова нанесла жуткий маскировочный макияж и пошла на улицу искать банк. Клифф на этот счет не сказал ничего определенного, так что я выбрала первый попавшийся, естественно, один из самых крупных: Швейцарский кредитный банк, прямо справа от гостиницы на Параденплац. Такое впечатляющее здание, большое, древнее. Оно излучало атмосферу надежности и уверенности. Хорошо, подумала я и вошла внутрь, чувствуя, как вспотели руки, ноги, все тело.

Я была поражена, насколько легко все прошло. Я мысленно репетировала длинный серьезный разговор с директором банка по поводу открытия счета, но меня встретили две милые девушки, сказавшие: "Нет-нет, вам всего лишь надо заполнить эти бланки". Я заполнила их и вручила мужчине за стойкой. Еще я отдала ему тысячу швейцарских франков, что, как мне объяснили, было обязательно для открытия счета гражданином Швейцарии. Клерк дал мне квитанцию, на которой написал "Фрау Хельга Хьюз", но произнес фамилию как "Юкус", на швейцарском немецком это слово значит "шутка".

Прошло еще немного времени, а потом маленький мужчина с гитлеровскими усиками принес мне чековую книжку фрау Хельги Р. Хьюз, с именем на каждой странице. Клифф предупредил меня, что если это произойдет, то может погибнуть все дело. Я заявила:

– Нет, так не пойдет. У меня бизнес в Париже и Нью-Йорке, и все дела идут под именем Х.-Р. Хьюз. Ну, вы, наверное, понимаете, женщинам вообще непросто заниматься бизнесом, поэтому банковский счет должен быть открыт только на фамилию Хьюз и два инициала. Он предназначен исключительно для дела, – распалялась я. – Не хотелось бы перепутать этот счет с моим личным. Я вообще постоянно все путаю, – что на самом деле было недалеко от истины.

Мужчина ответил:

– Возвращайтесь примерно через час.

Так я и поступила. Он дал мне новую чековую книжку и квитанции, все выписано на имя Х.-Р. Хьюз. Я спросила, можно ли мне депонировать чек на пятьдесят тысяч долларов, тот самый, который мне дал Клифф, и показала им его, а служащий с улыбкой ответил:

– Разумеется, фрау Юкус.

А потом наступил момент истины. Я думала, что упаду в обморок. Кассир в окошке сказал:

– Фрау Хьюз, вы должны расписаться на обороте чека. Надо его заверить.

И что мне оставалось делать? Я ответила:

– Все в порядке, подождите секундочку, – отнесла чек на одну из стоек посреди зала, стоящих прямо на мраморном полу, взяла фальшивый паспорт и попыталась скопировать подпись оттуда как можно точнее, но рука дрожала, и было понятно, что закорючка на чеке не имеет ничего общего с образцом из документа. Но когда я принесла бумаги обратно к кассиру, тот даже не удосужился на них посмотреть.

Вот так и начались мои деловые взаимоотношения с этим человеком, Ховардом Хьюзом, хорошим другом Клиффа.

* * *

Поезд во Франкфурт уходил только в 11.30 утра, так что я решила пройтись по Банхофштрассе. Купила несколько свитеров для детей и марципаны для Клиффа – большую плитку покрытого шоколадом марципана, которой ему хватит дня на два, а потом мой муж, как обычно, будет мучиться животом. Хотя за все мои страдания, испытанные в Цюрихе, он это заслужил.

Поездка обратно во Франкфурт была гораздо комфортнее, чем в Швейцарию. Я засунула паспорт Хельги Хьюз под шарф на самое дно сумочки, чтобы по ошибке не вытащить его и не показать вместо своего собственного. Именно тогда меня посетила мысль, что хорошо бы иметь еще один документ и летать прямо из Испании в Швейцарию, а не в объезд, чтобы не бросать надолго детей... Но поездка обратно была великолепной, все мрачные мысли полностью выветрились из головы. Стояло начало мая, и по всей долине Рейна цвела flieder, сирень, впрочем, как и все остальные цветы и деревья, названия которых были мне неизвестны. Я уже и забыла, как прекрасна долина Рейна по весне. На Ибице настоящей весны не увидишь, только цветы миндаля в феврале, похожие на шарики ванили, или соцветия земляники в долине Сан-Хосе; а потом все вокруг выжигает солнце, и сразу наступает лето. Там нет такого буйства природы, прорыва из зимнего мрака в весну, мягкости долины, величия цветения. Я даже слегка всплакнула, потому что природа вокруг напомнила мне о детстве, о вещах, навеки ушедших в прошлое, об умерших родителях; об их саде в буйстве весеннего цветения... или это были слезы облегчения от того, что весь этот кошмар позади и моя первая поездка подходит к концу.

Во Франкфурте я взяла напрокат машину в "Херце" и отправилась в школу своей дочери, находящуюся где-то в сорока пяти минутах езды от города. Николь уже ждала меня – пятнадцатилетняя девочка, но она настолько похожа на меня, что даже не верится. Мы поболтали, потом встретились с ее друзьями, а вечером пошли в хороший ресторан. Молодежи было по пятнадцать – восемнадцать лет, у всех длинные волосы, а некоторые ребята даже были босиком, поэтому, когда я пошла припарковать машину, служащий стоянки метнулся к нам и завопил:

– Только для гостей ресторана!

Я напустила на себя высокомерный вид и ответила:

– Прекрасно, милейший, мы и есть гости ресторана.

Он выжал из себя улыбку, а друзья Николь рассмеялись. Мы пошли внутрь и прекрасно пообедали, наслаждаясь изысканным, хотя и чересчур быстрым обслуживанием. Похоже, в ресторане хотели, чтобы их странные клиенты побыстрее убрались, но у нас с ребятами завязался такой интересный разговор, что мы засиделись даже после кофе. Мне очень понравились их идеи, и никому совершенно не хотелось расходиться.

Я остановилась на ночь в гостинице неподалеку, снова встретилась с Николь утром, а потом поехала в аэропорт и улетела в Дюссельдорф. Мой бывший муж: Дитер встретил меня со своей второй дочерью Катей и женой. Мы обнялись, расцеловались, а потом поехали в Вупперталь, в большой дом Дитера, который я знала как свои пять пальцев, ведь мы строили его вместе. Всегда приятно встретить хороших друзей, а они были самыми лучшими друзьями в мире, мой бывший муж и его жена. Людям всегда кажется это странным. Не могу понять почему, ведь я действительно любила этого мужчину, вышла за него замуж, родила ему детей и, естественно, испытываю к нему глубокую привязанность. Его вторая жена Ханна теперь заменила мать одной из моих дочерей, и я любила ее, как сестру. Мы разговаривали, смеялись, хотя в основном болтали они, так как сама я ничего не могла им рассказать о цели моей поездки в Цюрих, о том, чем занимаюсь, и о безумном плане, затеянном Клиффом. Дитер и Ханна только что вернулись из Непала, где видели далай-ламу, и теперь в красках описывали пережитое. Все было как в старые добрые времена, друзья снова вместе.

Сын Ханны от первого брака Маркус теперь жил вместе с ними, и моя дочь Катя была явно в восторге от этого. Кроме того, в доме были еще двое детей Дитера и Ханны, шести и четырех лет, а также старый пес Карл, который узнал меня и дружелюбно замахал хвостом, хотя был уже полуслепым. Это было настолько трогательно, что я совсем растаяла.

А теперь я должна рассказать вам о том, что сделала. До сих пор не могу в это поверить, но прошлого не изменишь. Все произошло, когда я открыла ящик стола и вытащила телефонную книгу, чтобы позвонить в аэропорт и заказать билет на самолет до Ибицы. Там, рядом со справочником, лежало kennkarte Ханны, ее немецкое удостоверение личности. Я взяла его, тихонько положила в свою сумочку и подумала: "С ним можно спокойно путешествовать, Ханне оно не потребуется – она всегда ездит с паспортом. А я теперь смогу легко добраться самолетом с Ибицы до Цюриха, если, конечно, мне снова придется это сделать. Не придется надолго бросать Недски и Барни". Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, а к горлу подкатила тошнота, на душе стало мерзко от презрения к самой себе. Украсть у собственной подруги! Но мной будто дьявол овладел, и я незаметно положила карту Ханны в сумочку. Сердце бешено стучало в груди, но, выходя из комнаты, я подумала: "Что ж, поздно сожалеть. Дело сделано".

* * *

В тот день, когда уехала Эдит, я вернулся домой из студии пораньше, хотелось провести время с Недски и Барни. Прочитав детям обычную порцию сказок доктора Сьюза, в восемь часов я поехал в город и поужинал в индокитайском ресторане, а потом зачем-то зашел в "Ла-Тьерру", самый популярный бар на Ибице. В одиннадцать часов официант принес мне счет, и тут вошла Нина. Она была в своем длинном кожаном пальто; в руках – маленький кейс. Прилетела из Лондона и тут же взяла такси из аэропорта в город.

Друзья, с которыми я сидел, были и ее друзьями, так что Нина присоединилась к нам. Через час лицо ее поблекло, она выглядела откровенно усталой и затем сказала:

– Я вымоталась. – И тихо добавила: – Можешь отвезти меня домой?

По дороге среди гор за деревней Святой Эулалии я задумчиво произнес:

– Никто никогда не поверит, что мы не планировали этого заранее. Никто не поверит, что ты не знала о сегодняшнем отъезде Эдит в Германию, и никто не поверит, что я не имел понятия о твоем приезде.

– Да какая разница, верят люди или нет? – ответила она. – С нами так всегда. Просто очередное доказательство, что, если предварительно ничего не планировать, все получится.

Нина должна была пробыть на Ибице неделю, верный Джон Маршалл сопровождал ее и тут. Она подписала контракт с лондонской компанией "Пай рекорде" на выпуск альбома, и Маршалл хотел устроить ей фотосессию на фоне средиземноморского пейзажа для релиза.

– К тому же в доме пора отремонтировать крышу, а мне надо отдохнуть.

Я оставил ее в поместье и поехал домой. На следующий день оба были заняты, я – починкой лодки, а Нина – крыши, но мы договорились встретиться на следующее утро.

– Умираю хочу на пляж, – заявила она. – Если погода позволит, давай пойдем на Фигерал.

Небо было затянуто тучами, но сквозь просветы в сплошном облачном покрове на десять или пятнадцать минут периодически пробивались лучи обжигающего солнца. Фигерал, пляж на северо-восточном побережье острова, был почти безлюдным, мы знали об этом еще с тех времен, когда не встречались. Никто не подозревал, что сюда можно приходить купаться, особенно в это время года. Я сказал Нине, что принесу камеру и отщелкаю пленку.

– Может, сделаю фотографию для обложки твоего диска.

– У тебя нет должного образования для такой работы, дорогой мой.

– Мне и не нужно, спасибо.

Но день выдался слишком пасмурным, а как только мы спустились с гор на пляж, Нина сразу бросилась в воду, так что для обложки ее вид был уже недостаточно гламурным. Я использовал телескопическую линзу для крупных планов, но волосы моей звезды слиплись и блестели от воды. На пляже никого не было; Нина сняла верх купальника. Я отщелкал ее в таком виде, смеющуюся, с бутылкой красного вина в одной руке...

– А где ты будешь все это проявлять? – спросила она, слегка забеспокоившись.

– Когда поеду в следующий раз в Штаты. Тебя там никто не знает.

– Пошли мне копии. Там могут быть некоторые, которые можно урезать и использовать.

Нина находилась в каком-то странном беспокойном настроении, неожиданно впадала в депрессию и столь же внезапно становилась жизнерадостной. Через некоторое время все выяснилось. Она была недовольна записанным ею альбомом, а обещанный сериал провалился.

– И я сделала то, чего никогда не делала, – наконец призналась она. – Заняла кучу денег. Самая большая ошибка в моей жизни.

– Если тебе понадобятся деньги для покрытия долга, – предложил я, – у меня будут после лета.

– Твоя афера с Хьюзом?

Я кивнул.

– Посмотрим, – сказала она. – Не хочу занимать у тебя. Ненавижу занимать деньги. Как оно движется?

Я ввел ее в курс дела на нынешний момент, опустив только тот факт, что Эдит сейчас в Цюрихе, заходит, как позже выяснилось, в Швейцарский кредитный банк под именем Хельги Ренаты Хьюз. Я объяснил Нине, что настоящая работа еще только начинается. Она нахмурилась:

– Ты действительно настолько доверяешь Дику?

– Должен. Какого черта, разумеется, я верю ему! Почему бы и нет?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Люди слишком много говорят. Они так беспечны.

– Я верю тебе, – ответил я, улыбаясь.

– Когда я не хочу говорить, из меня слова не вытянешь, даже если прибегнуть к помощи лома.

Я уже рассказал нескольким друзьям на острове, что встречаюсь с Хьюзом и работаю над его авторизованной биографией, не желая множить вокруг своей персоны ненужные домыслы и излишнее любопытство, а это был самый простой способ объяснения своих длительных отлучек. Разумеется, со всех я взял клятву о неразглашении. Двое, тем не менее, уже рассказали всю историю Нине, изобразившей приличествующую случаю смесь изумления и отсутствия интереса.

– У меня было такое непроницаемое лицо, что ты бы просто не поверил. И постоянно в голове вертелась мысль: если бы они только знали.

– Никто не должен знать. Может, когда я состарюсь и поседею, то напишу мемуары и расскажу там всю правду.

– И никто тебе не поверит, – заметила она, разразившись смехом.

После этого дня мы виделись еще один раз, тихо пообедав в безлюдном ресторанчике на окраине; а потом к ней приехал Джон Маршалл и начал снимать свою звезду для обложки альбома, а я поехал в аэропорт встречать Эдит.

* * *

Абсолютно случайное стечение обстоятельств. Просто так случилось, что Датская Отрава приехала на Ибицу в тот же самый день, когда я улетела в Германию, и просто так случилось, что Клифф встретил ее в "Ла-Тьерре", и просто так случилось, что она уехала в Лондон на следующий день после того, как я вернулась на остров.

Я принимала валиум каждое утро и каждый вечер, и спустя две недели, когда пришло время забирать деньги, день начинался уже с двух таблеток.

Двадцать седьмого мая, через две недели после моего первого путешествия, когда Беверли летела со мной до Барселоны, я под своим собственным именем поехала в Пальму, а уже оттуда, как черноволосая Ханна Розенкранц, в Цюрих. Дик встретил меня на Пальме с билетами. Не знаю почему, но тогда я надела вязаную шерстяную одежду и сапоги по колено. Потела ужасно. А потом, сидя в "ситроене" Дика на парковке, я надела парик, очки, нанесла макияж, и стало еще хуже.

Мы пошли в кафе на Борне, одно из тех больших мрачных заведений, где напитки дороги, а официанты ходят с каменными лицами. Ни словом не обмолвились о Ховарде Хьюзе или о моей поездке в Цюрих. Слишком много американцев и англичан сидели за соседними столиками. Мы говорили о погоде, друзьях; обсуждали проходящих мимо людей; а потом пришло время уходить, и мне стало спокойнее, легче на душе, хотя сумочку оттягивали три удостоверения: собственный паспорт, паспорт Хьюз, и kennkarte Ханны. Два я положила в отделение на молнии, чтобы не вытащить по ошибке, а карту Ханны – в свой бумажник, также лежащий в сумочке. Но тут мне пришла в голову мысль: что если какой-нибудь вор украдет бумажник? Или я уроню сумочку, бумажник выпадет, и я его потеряю? И меня тут же снова охватила нервозность, а ноги и руки вспотели. Я завернула kennkarte в носовой шаток, чтобы от моего пота не потекли чернила, и сжимала ее в своей влажной руке весь полет до Барселоны и оттуда в Цюрих, чувствовала себя дурой, бормотала про себя: "Ты – слабое звено. Не знаешь, как делать такие вещи. Ты совершаешь ошибку, а швейцарцы выяснят, что тебя зовут Эдит Ирвинг, и это будет конец – конец книги, Клиффа, Недски, Барни, Дика, Джинетт, Рафаэля..."

К тому времени я уже прошла сквозь швейцарский иммиграционный контроль и чувствовала себя на десять лет старше, слабой пожилой женщиной, сердце которой разрывается от страха, так тяжело оно стучало. И даже если ничего не случится в этот раз, что делать с другими поездками? Не надо бы мне возить с собой три удостоверения личности, только одно – kennkarte Ханны.

Было уже четыре часа тридцать минут, когда я прибыла в Цюрих. Швейцарский кредитный банк все еще был открыт, я ворвалась внутрь, спросила кассира, обналичен ли чек. Да, сказали мне, я ответила, что вернусь утром, и вышла на улицу, чуть не упав на асфальт. Эту ночь я провела в отеле "Готхард", а на следующее утро, вспомнив инструкции Клиффа, сняла со счета все, оставив только минимальный баланс. Мне выплатили деньги, не задав ни единого вопроса, даже паспорт не попросили. Затем я пересекла Параденплац, арендовала сейф и положила туда все бумаги Хьюза – паспорт и банковские документы. В Швейцарской банковской корпорации открыла счет на пять тысяч франков на имя Ханны Розенкранц. Все было проделано так быстро, что у меня осталось еще целых два часа до самолета в Пальму.

Так что я присела на скамейку у реки, потея на весеннем солнцепеке...

* * *

Дик прилетел на Ибицу через день после возвращения Эдит. Я передал ему десять тысяч долларов в разной валюте – швейцарской, немецкой и американской, – а потом спросил:

– Что будешь с ними делать?

– Ну, посмотрим... – Он погрузился в размышления. – Мы только что купили тот маленький "ситроен", но Джинетт вполне могла бы ездить на второй машине. Как думаешь, что лучше – "феррари" или "альфа-ромео"?

– Даже шутить не буду по этому поводу, – ответил я. – Деньги нужно сохранить в неприкосновенности, потому что, возможно, в один прекрасный день нам придется их вернуть. И если мы хотим провести все девять иннингов на поле этой аферы, то лучше не показывать признаков излишнего материального благополучия.

– А ты куда вложишь свою часть?

– Уже вложил. Аккуратно прикрепил к большому деревянному шесту в доме. Их можно увидеть, только если подняться по лестнице и забраться на шкаф. Чуть шею не сломал, пока засовывал их туда.

– Я положу деньги в холодильник, – с воодушевлением решил Дик. – В отсек для хранения овощей, под салат.

Но не из-за денег я вызвал его на Ибицу. Критическим взором осмотрев весь материал, который мы накопили за время нашей апрельско-майской поездки, я в результате почувствовал беспокойство и разочарование. Мы собрали достаточно статистических данных, чтобы составить краткий "Мировой альманах", и достаточно фактов для пространной биографической статьи, но вопиюще мало для четкой, свободной, импровизационной книги, которая уже представала передо мной в мечтах. Слишком много провалов было в детстве и молодых годах Ховарда (мы практически ничего не знали о его матери и первой жене), а голливудские похождения нашего героя вообще приходилось воссоздавать, основываясь только на вырезках из газет и нашей собственной фантазии. Дик спорил со мной, что воображения более чем достаточно, но я с ним был совершенно не согласен.

– Послушай, – аргументировал я, – я перечитал собранные материалы дважды. Я не видел ни одного фильма, снятого Хьюзом. До сих пор не могу разобраться в махинациях с "Транс уорлд эйрлайнз". Мы слабы, и слабы именно в вопросе красок. Все слишком сухо, бесцветно. Что произошло с Ховардом, когда его брак распался в тысяча девятьсот тридцатом году? С кем он жил? Все это нам необходимо узнать.

– Вот как раз это мы можем сочинить.

– А проверить? Нет, не пойдет.

Мы долго спорили, и в конце концов Дик уступил мне, а потом, как обычно, под занавес разговора открыл правду.

– Просто не хочу снова уезжать от Джинетт и Рафаэля, – сознался он. – Последняя поездка была для меня просто адом. Ты был с Эдит, а я один. Ненавижу это.

– Дик, – принялся успокаивать его я, – книга – это цель. Мы должны сделать все правильно, иначе получится фарс, а правильно не выйдет, если мы не совершим еще одну исследовательскую поездку.

– Куда?

– В Лос-Анджелес. По пути заскочим в Хьюстон и заполним пробелы, но сначала остановимся в Нью-Йорке. Я бы хотел дорваться до материалов "Тайм-Лайф". Давай, – настаивал я. – Помни, на кону большие деньги.

– Эти поездки уже стоили нам пять тысяч баксов.

– Вот для этого и нужны деньги, – напомнил я.

Дик немного подумал, затем решительно кивнул:

– Ты прав. Когда поедем?

– На следующей неделе. Первого июня. И все, это будет наша последняя исследовательская экспедиция. В этот раз нам повезет, – добавил я. – Удача любит трудолюбивых.

Глава 8

Удача

В начале мая, когда Беверли гостила у нас на Ибице, я послал письмо Ральфу Грейвзу, в котором отчитался о проделанной работе, а в конце добавил: "Мне сказали, что у "Тайм-Лайф" есть хорошая подборка материалов по биографии Октавио. Они могут сильно мне помочь и избавить от нудной беготни. Если я не ошибаюсь и если мне позволят их увидеть, вы дадите мне знать?"

Ральф ответил письмом, датированным восемнадцатым мая: "Не вижу причин, по которым вы не можете изучить материалы, но сделать это надо здесь, в офисе. Я не могу позволить выносить их из здания". Затем он добавил: "Вы знаете что-нибудь о человеке по имени Дитрих? Как говорят, он долгое время был в ближайшем окружении Октавио, и, по слухам, этой осенью у него выходит книга, в которой будет рассказана вся правда об объекте. Собственно, это все, что мне известно, но я дам вам знать, если узнаю больше".

Существование книги Дитриха встревожило меня, но я написал в ответ, что Хьюз и Дитрих разделили компанию в 1956 или 1957 году, и поэтому последний не может "рассказать все"; только Ховард знает действительно все. Когда я приехал в Нью-Йорк, Ральф Грейвз сказал мне, что редакции "Лайф" предложили показать рукопись Дитриха, но они предложение отклонили. С чего бы им суетиться по этому поводу? Ведь у них был – ну, или предполагалось, что был, – куда более ценный источник.

В Нью-Йорке по телефону я объяснил, зачем мне нужны материалы "Тайм инкорпорейтед".

– Вся эта заваруха с "Транс уорлд эйрлайнз", – признался я Ральфу, – не понимаю, что же там произошло. Октавио продолжает беситься, когда я не владею ситуацией, о которой идет речь. Если мне удастся восполнить этот пробел, я не буду выглядеть полным придурком на следующей нашей встрече.

Проблем не было, и Грейвз согласился назначить мне встречу на следующее утро. К сожалению, известил меня Ральф, сам он не сможет присутствовать – мой визит приходился как раз на выходной, – поэтому меня встретит Дэйв Мэнесс, ассистент главного редактора. Грейвз сразу же извинился за то, что материалы находятся в полном хронологическом беспорядке.

– Вам, скорее всего, придется перерыть всю эту чертову кучу папок, прежде чем найдется хоть какая-то интересная информация.

– А их там много?

– Да, боюсь, что очень много.

– Ну, придется порыться. Вы не возражаете, если я подключу к работе Дика Саскинда? Этот человек помогает мне – так сказать, мой исследователь.

Ральф заколебался, а затем ответил:

– Не думаю, что это хорошая мысль. Проблема в том, что все документы засекречены. Предполагается, что они доступны только сотрудникам "Тайм инкорпорейтед". Да и вам, вообще-то, запрещено их видеть, но, думаю, в этом случае мы можем сделать исключение.

– Другими словами, вы не хотите, чтобы я говорил кому-нибудь о них.

– Верно, – с облегчением сказал он. – Мы не хотим упоминания о них и были бы благодарны вам за молчание. Фактически, хотя я и не люблю ультиматумов, это будет условием доступа к нашим материалам.

– Больше ни слова, Ральф. Я могу делать копии того, что покажется мне интересным?

– Не хотелось бы. У нас нет частного оборудования для ксерокопирования. Вам придется отдавать документы секретарям, могут пойти слухи.

– Ну что ж, тогда я принесу камеру. Буду завтра в десять утра.

* * *

На следующее утро в девять часов я зашел в "Уиллоуби-Пирлесс" на Западной 48-й улице, один из лучших магазинов в Нью-Йорке по продаже оборудования для фотосъемки. У меня был "Никон" в неуклюжем коричневом футляре с телескопической линзой и широкоугольным объективом. Я объяснил продавцу за прилавком условия работы: фотографирование документов и газетных вырезок, причем без источника дополнительного света. По его предложению купил по четыре катушки пленки "Три-икс", "Плюс-икс" и "Панатоник-икс", а также четыре увеличительные насадки на объектив для обыкновенного "Никона".

– У вас, естественно, должна быть тренога, – добавил продавец.

– Это обязательно?

Тот нахмурился:

– Если вы думаете, что сможете удержать камеру в руках, то забудьте об этом. Нормального изображения не получится.

– У меня твердая рука.

– Лучше использовать треногу.

– Я вернусь и куплю ее, – ответил я. – Позже.

Каков бы ни был риск, я четко понимал, что никогда не смогу войти в офис "Тайм-Лайф" с камерой в одной руке и треногой – в другой и небрежно попросить принести мне материалы по Ховарду Хьюзу. Есть пределы наглости, и я во всех подробностях познал их на ступенях библиотеки конгресса. Надо попытаться сфотографировать все, что покажется необходимым, но с треногой в офис журнала не попасть, слишком уж она вопиет о моих намерениях.

Теплым июньским утром я прошел с Западной 48-й улицы к зданию "Тайм-Лайф", рядом с Рокфеллеровским центром, и поднялся на лифте на двадцать девятый этаж.

Появился Дэйв Мэнесс, а его секретарь передал мне связку ключей.

– Мы отведем вам отдельную комнату, – объяснил мне Мэнесс с немалой торжественностью. – Вот единственные ключи от нее. Если надо, заприте дверь изнутри. Материалы на столе. Просто не выносите их из комнаты.

– Вы их просматривали?

– Времени не хватило, – извинился он. – Так, поверхностно осмотрел. Там есть одно замечательное письмо от летчика, парень написал его сразу после сенатских слушаний тысяча девятьсот сорок седьмого года и рассказал нам о своих полетах с Хьюзом. Может, он, конечно, и чокнутый, но все равно это чертовски забавное письмо. Кое-что нам пришлось убрать, конфиденциальную информацию – телефонный разговор Хьюза с работником "Тайм", так как это частная собственность этого человека, и он сказал, что не хотел бы подвергать огласке некоторые факты оттуда.

– О, если информация конфиденциальна, не нужно ее раскрывать.

– А что это там у вас?

– Фотоаппарат.

– "Минокс"?

– Нет, "Никон". – Я расстегнул молнию футляра и показал аппарат Дэйву и секретарю. – Жена подарила на Рождество.

– Вы можете снимать документы этой камерой?

– Попробую, но без треноги будет трудновато.

Дэйв открыл дверь и впустил меня в маленькую комнату. На столе было горой навалено с дюжину светлых желто-коричневых папок увесистых размеров.

– Наслаждайтесь, – сказал Мэнесс и оставил меня наедине с документами.

Маленькую комнату на двадцать девятом этаже заливал солнечный свет. Стоял один из тех ясных манхэттенских дней, когда жителям города кажется, будто воздух, овевающий мегаполис, годен для дыхания, а экологи все-таки одержали победу. Я сделал пару заметок об этом эффекте перед началом работы, а гораздо позже, в окончательном варианте "Автобиографии", заставил Ховарда сказать: "Нью-Йорк – это Каир Америки", что великолепно отражало мои собственные чувства.

Папки были куда в большем порядке, чем предсказывал Грейвз, хотя каталогизация действительно отсутствовала. Документы распределены по хронологии, начиная с первых дней Хьюза в Голливуде в конце 1920-х годов, затем переходя на его воздушные подвиги и деловые авантюры и завершая фиаско в Лас-Вегасе. Но здесь были не только вырезки статей из "Тайм", "Лайф", "Форчун" и "Нью-Йорк таймс". Я мельком просмотрел их, пока не наткнулся на пачку пожелтевших страниц: написанные от руки заметки корреспондента журнала "Тайм", интервьюировавшего Хьюза на поле Флойд Беннетт сразу же после его возвращения из кругосветного перелета 1938 года. Впечатления, пояснения, детали, цитаты как Ховарда, так и его команды из четырех человек. Я прикрутил четырехкратно увеличивающую линзу к камере, поднес окуляр к глазу, замер на минуту-другую у окна, повертел головой, пока не решил, что поймал четкий фокус страниц, и начал съемку.

Через час страницы были разложены по всему столу, а мое сердце глухо колотилось. Передо мной лежал клад. Папки были забиты так и не увидевшими свет интервью, цитатами политиков и приближенных Хьюза; большинство из бумаг были отмечены штампом "Не для печати". Вот Роберт Макнамара, впоследствии министр обороны, обсуждает с корреспондентом "Тайм" проблемы с "Хьюз эйркрафт" и называет Ховарда исключительно "этот идиот". Текс Торнтон, глава "Литтон индастриз", докладывает Макнамаре, что Хьюз считает недовольство его управлением авиастроительной компанией коммунистическим заговором. Репортер заметил, что это действительно "убило Макнамару". Вот Ной Дитрих рассказывает шефу бюро "Тайм" в лос-анджелесском офисе байку об Аве Гарднер, отлупившей Хьюза по голове медной пепельницей. И опять: генерал Хэрольд Джордж, глава администрации "Хьюз эйркрафт", в подробностях описывает, как Хьюз стрелял у него десятицентовики, чтобы позвонить. "Он – самый дешевый сукин сын, которого я знал", – подытоживает Джордж. Флойд Одлам, человек, у которого Хьюз купил кинокомпанию "РКО Пикчерз", травит истории, как тот назначал тайные свидания женщинам и бизнесменам. И всегда "Не для печати". Эти истории так и не попали на страницы газет. Я прикончил первую катушку пленки "Панатоник-икс" и вставил вторую. Колени уже дрожали от постоянной позы на полусогнутых ногах, идеальный фокус был недостижимой мечтой, а голова разболелась от долгого всматривания в объектив.

Я проработал с девяти часов утра до пяти часов вечера. Никакого перерыва на обед. Только шоколадный батончик да два похода к питьевому фонтанчику на углу. Дэйв Мэнесс пришел после обеда. Я слишком устал, чтобы прятать камеру. Она стояла на углу стола, рядом с шестью или семью пустыми упаковками из-под пленки.

– Как дела? Секретарь сказала мне, что вы не обедали.

– Да хорошо бы сегодня закончить. Не хочу беспокоить вас и завтра.

– Нашли что-нибудь полезное?

Я пожал плечами:

– Да, по большому счету, все то же старое переливание из пустого в порожнее.

– Прочитайте письмо от летчика. Посмеетесь.

Мэнесс ушел, и я продолжил оттуда, где остановился, с аналитической статьи сотрудников "Тайм" и "Форчун", раскопавших информацию о займе в двести пятьдесят тысяч долларов Дональду Никсону, брату вице-президента, а также детализирующих возможные манипуляции Хьюза с "Транс уорлд эйркрафт". В одной записке перечислялись льготы, данные правительством компаниям "Хьюз эйрлайнз", "Хьюз тул" и "Транс уорлд эйрлайнз" после ссуды Никсона. Я нашел десятистраничное письмо от пилота, человека по имени Фрэнк Уильямс, невыносимо подробно рассказывавшего историю о полете с Хьюзом из Лос-Анджелеса в Амарильо и называвшего Ховарда одним из худших летчиков в мире. Я сфотографировал все десять страниц, потом нашел списки подружек Хьюза с подробным анализом и разбором романтических возможностей и слухов. Колени дрожали, стоять было трудно; казалось, фокус все больше расплывается с каждым новым кадром. Когда силы подошли к концу, я уже наснимал двенадцать пленок, более четырехсот фотографий примерно трехсот документов. Аккуратно все собрал, ковыляя, вышел из офиса и передал ключи секретарю. Снова появился Дэйв Мэнесс, чтобы попрощаться.

– Прочитал письмо летчика, – сказал я. – Чертовски забавное. – А потом мрачно добавил: – Кроме этого, там нет практически ничего полезного для меня.

– Сожалею, – ответил он.

Бедняга действительно был разочарован.

Я поехал на такси обратно на Вест-Энд-авеню. Дик сидел за столом на кухне перед шеренгой свежекупленных органических витаминов, попивал какой-то низкокалорийный напиток и читал детектив. Я выложил коробки с отснятыми пленками прямо на стол.

– Ну?

– Мы сорвали джек-пот. Послушай вот это – и посмотри сюда! – Я рассказал ему все в деталях, и на лице моего друга расцвела широкая неподдельная улыбка. Я чувствовал себя счастливым и гордым, как будто подарил лучшему другу подарок, о котором тот мечтал всю жизнь.

– Вот здорово! – обрадовался Дик. – Просто фантастика...

– Вот только есть один нюанс, – в конце концов сказал я, чтобы сбавить как свою эйфорию, так и его. – Парень в "Уиллоуби" посоветовал мне использовать треногу, а я все снимал так, руками. Не знаю, сможем ли мы прочитать этот потрясающий материал.

* * *

Еще два дня в Нью-Йорке: у меня почернели руки от перекапывания куч подержанных журналов по кино и авиации, а Дик ксерокопировал старые газетные вырезки в Публичной библиотеке. Потом Хьюстон. По пути из аэропорта в отель "Тауэрз" мы заметили, что в отличие от нью-йоркских такси в машине не было защитной заслонки из пуленепробиваемого пластика, разделяющей водителя и клиентов.

– Ховард должен прокомментировать этот факт, – решил я.

На следующее утро я отправился в "Хьюстон пост", представился писателем на вольных хлебах из Ричмонда, штат Виргиния, и получил незамедлительный доступ к их архиву материалов на Хьюза. Дик пошел в техасский зал местной библиотеки, прочесывал там городские справочники и микрофильмы старых газет, искал все, что мы упустили на первом этапе. Я присоединился к нему позже и сфотографировал страницы богато иллюстрированного тома, изданного в честь приезда Хьюза в Хьюстон после кругосветного перелета. Потом я отобрал несколько фотографий и сказал людям из "Макгро-Хилл" и "Лайф", что мне их дал Ховард.

Мы потеряли несколько часов в Техасском центральном медицинском центре Хьюстона, так как прочитали в старой статье "Кроникл", что Хьюз пожертвовал сто двадцать пять миллионов долларов на исследовательский комплекс. Директор быстро вывел нас из этого заблуждения.

– Ни гроша, – заявил он. – Этот человек не имеет ничего общего с филантропией.

После краткого визита в архив округа, где пришлось поискать детали первого брака Хьюза с Эллой Райс, мы быстро собрали вещи и на дневном самолете полетели в Лос-Анджелес.

Выбрали "Континентал эйрлайнз": приятный полет, любезные стюардессы, есть куда вытянуть ноги, замечательная еда.

– Чертовски хорошая авиалиния, – решил я. – Давай прикупим их акций для нашего портфолио.

– Посмотри их курс в "Трендлайн", – предложил Дик.

В "Трендлайн" публиковались списки лидирующих компаний. К сожалению, "Континентал" последние два года испытывала серьезные финансовые затруднения, а курс ее акций не подавал признаков роста, по крайней мере, в обозримом будущем.

– Видишь, – заявил Дик важно, умудренный двумя месяцами пребывания на рынке ценных бумаг. – В бизнесе старания ничего не значат. Все это обслуживание, пространство для ног под креслами стоили компании небольшое состояние. Посмотри на авиалинии с паршивой едой, узкими сиденьями и лозунгом "Надуй клиента!". Вот именно они делают деньги. Так что давай вложим наши капиталы в них.

Еще из Хьюстона мы позвонили и заказали номера в гостинице "Холидэй" на бульваре Уилшир в Бевер-ли-Хиллз. Для Ховарда это был бы очевидный выбор, решили мы, как из-за удобства, так и из-за анонимности. К тому же отель располагался неподалеку от гостиницы "Беверли-Хиллз", где Хьюз снимал отдельный особняк то ли десять, то ли пятнадцать лет назад, так что наш герой чувствовал бы себя здесь на знакомой территории. С комнатами нам повезло. Обе на четвертом этаже, одна в конце коридора.

– Хорошо, – сказал я. – Все сходится. Именно это и велел мне сделать Ховард. Ты на одной стороне, там никто не подслушает. А на другой стороне только улица. Запиши, Дик. Я включу этот пункт в предисловие к книге.

Другой причиной, по которой Хьюз выбрал Лос-Анджелес для следующей серии интервью, было его желание показать мне своего "Елового Гуся"[16], гигантскую деревянную летающую лодку, укрытую под надежной охраной в двадцатиэтажном ангаре в Сан-Педро.

– Он пообещал мне провести экскурсию, – рассказывал я Беверли и Альберту в Нью-Йорке, а в беседе с Ральфом Грейвзом добавил: – Может, у меня даже получится достать фотографию. Он рядом с лодкой.

– Вот именно это нам и нужно, – сказал Грейвз. – Но если не получится сделать кадр с летающей лодкой, достаньте какой-нибудь свежий снимок, что-нибудь годящееся для обложки. Для нас это очень важно.

– Сделаю все от меня зависящее, – пообещал я... и наш план стал обретать форму. Как и все лучшие замыслы, этот был блестящей комбинацией простоты и безыскусности.

– Я так никогда и не посмотрю на "Елового Гуся", – объявил я Дику. – Ховард будет постоянно откладывать и откладывать, до тех пор пока не заболеет и не исчезнет.

– Точно, – отреагировал мой друг, – замечательно. Слишком легко будет проверить, видел ты самолет или нет. К тому же это может помочь позднее, если Ховард решит вонзить тебе кинжал в спину и начнет отрицать аутентичность книги. Ты всегда сможешь заявить, что он был очень болен, когда уезжал из Калифорнии, и заставить его дать показания в суде. А на это Хьюз никогда не пойдет. – Неожиданно на лицо Дика набежала тень сомнения, но потом он решительно тряхнул головой и заявил: – Никогда!

Два дня мы провели, прочесывая книжные магазины на Голливудском бульваре и покупая старые киножурналы, глянцевые издания со звездами 1930-х и 1940-х годов, с которыми у Хьюза могли быть романы, и различные книги по периоду. Я также взял интервью у адвоката по имени Артур Кроули, который подал иск на Ховарда, обвиняя его в том, что тот прослушивал его телефоны и подсадил "жучка" в офис в Тафт-билдинг на Голливудском бульваре. Потом побеседовал с юристом по имени Мосс, представлявшим интересы Пола Джаррико, сценариста, которого Хьюз уволил из своей компании "РКО Пикчерз" во время эпохи "охоты на ведьм" в киноиндустрии. В Голливуде, как и в Хьюстоне, Ховард был не слишком-то популярен. Согласно моему решению все это в книге подвергнется изменению. Хьюз, жуткий антикоммунист в начале пятидесятых годов, сейчас задумается о прошлом; поймет, что его засосало в воронку истерии эры Маккарти. Он станет более зрелым, спокойным. Он будет каяться.

– Мы сделаем из него более великого человека, чем он есть на самом деле, – сказал я Дику. – Помни о розовых соплях.

На второе утро я прошелся по бульвару Уилшир до фотомастерской Беверли-Хиллз, отдал им в печать пленки, снятые мной в здании "Тайм-Лайф" и в Хьюстоне, а также катушку "Кодака" с фотографиями Нины на пляже Фигерал, попросив перевести все негативы на один обзорный лист. Возвратившись в отель, я обнаружил, что Дик развалился в мягком кресле и храпит. Послание было яснее ясного: пора отдохнуть. Ритм, заданный нами в Хьюстоне и Нью-Йорке, был чрезмерно бурным, мы устали и выдохлись.

– Поехали на юг в Двадцать Девять Пальм, – предложил я. – Там живет этот парень, Уильяме.

– Кто такой Уильяме?

– Пилот, который написал пространное письмо в "Лайф", где заявил, что Хьюз был никудышным пилотом.

– Ховарду бы это не понравилось, – заметил Дик, зевая. – Но перерыв нам не помешает.

* * *

По дороге на юг от Лос-Анджелеса с Диком случился приступ экологического пессимизма. Он сгорбился на сиденье и принялся жаловаться на смог, причитать о миллионах акрах пахотной земли, загубленной автотрассами, мотелями на одну ночь, свалками подержанных автомобилей, торговыми центрами и ресторанами, еда в которых так же безвкусна, как и их дизайн.

– А с шестьдесят второго года все стало только хуже, – заявил он. – Тогда, по крайней мере, людям время от времени на глаза попадались апельсиновые рощи.

Я вспомнил былые времена, и на какое-то время мы погрузились в воспоминания о весне и лете 1962 года, когда оба жили в Южной Калифорнии. Мы с моей второй женой Фэй приехали сюда из восьмимесячной поездки вокруг света, во время которой какое-то время жили в кашмирском плавучем доме, где я закончил роман, а потом переплыли на грузовом корабле весь Тихий океан. Высадившись в Калифорнии, мы сняли дом в городке Венеция у старого и бесконечно проповедующего самозваного гуру битников Лоуренса Липтона. Он провозглашал обеты "святой нищеты" для всех, кроме себя, разумеется. Дик и Джинетт жили чуть дальше на юг, на манхэттенском пляже. Саскинд по знакомству устроился на должность редактора в большой аэрокосмической компании в Эль-Сегундо. Несмотря на то что все технические таланты моего друга исчерпываются заменой перегоревшей лампочки, он работал над исследованием о возможности прямого полета на Луну с апломбом доктора философии. Спустя четыре месяца Дик улетел на Ибицу, вооруженный контрактом на создание книги, посвященной Первой мировой войне. "Целый год уйдет на сбор материала и написание, – вспомнил я его стенания, – каждое предложение придется выверять, как и во время моей двухмесячной каторги на технической редактуре, но..." – и он беспомощно пожал плечами, жертва неугомонной страсти стать "настоящим" писателем.

Я продержался чуть дольше, безуспешно пытаясь продать сценарии кинофильмов, телевизионные пьесы, начать новый роман; сводить концы с концами помогало преподавание художественного сочинительства в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса и периодические партии в покер в Гардене. Из тех дней в память врезались бесконечные ссоры с Фэй и кошмарное время, когда мой сын Джошуа, родившийся на три месяца раньше срока и весивший при рождении меньше двух фунтов, боролся за жизнь в барокамере. Я все еще думал о Джоше – ему уже исполнилось десять, он жил с Фэй и ее новым мужем в Англии, – когда Дик увидел знак на дороге и спросил:

– Чего ты там говорил о Двадцати Девяти Пальмах? У нас есть копия письма Уильямса. А в реальности нам этого парня видеть не стоит. Слишком много знаний – штука опасная.

– Да ты просто ленивый ублюдок.

– А ты?

– Еще ленивее, – признал я. – Как насчет Палм-Спрингс? Там живет моя тетя Биб. Было бы хорошо повидать ее. К тому же это ближе.

– Энергичная исследовательская команда Саскинда и Ирвинга только что приняла еще одно жизненно важное, сберегающее массу времени решение! – И Дик разразился утробным хохотом.

Двенадцатое июня, суббота, сезон уже давно прошел, но нам пришлось немало поколесить по окрестностям, проехать Палм-Спрингс вдоль и поперек дважды, прежде чем мы наконец отыскали мотель без таблички "МЕСТ НЕТ". Заведение носило имя "Черный Ангус" и выглядело не лучше и не хуже, чем лепные дворцы, дружным строем промаршировавшие перед нами: засыпанная гравием парковка, где заняты все места в тени, да бассейн размером с ванную, в котором спасались от жары утомленные зноем тела.

– Похоже на одно из тех неописуемых местечек, которые так любит выбирать Ховард для встречи с тобой, – заметил Дик, когда мы зарегистрировались и шли по коридору в свои комнаты. Затем он широко зевнул. – Все, сейчас у нас сиеста. Я тебя растолкаю, когда солнце опустится за нок-рею.

После ужина и кофе мы в очередной раз принялись выстраивать план будущих действий. Палм-Спрингс, как мне казалось, вполне подходил для встречи Ховарда и Дика.

– Это будет чистая случайность, – расписывал я. – Он войдет в мою комнату несколько раньше срока и обнаружит там тебя.

– А зачем мне с ним встречаться? – спросил Дик.

– А ты не хочешь?

– Судя по тому, что мы уже о нем узнали, абсолютно не хочу.

– То есть ты хочешь сказать, что тебе абсолютно неинтересно, кто же он такой на самом деле? Подумай, какую шикарную историю ты сможешь рассказать своим внукам.

– Мне кажется, ты перетрудился, – решил Дик.

– Хорошо, забудь о внуках. Сконцентрируйся на "Макгро-Хилл". Проблема в том, что я единственный, кто видел Хьюза. Может настать день, когда мне понадобится свидетель.

– Мне хватит и фотографии.

Какое-то время Дик мрачно смотрел на меня, но после коньяка воспрял духом, и план стал обрастать подробностями. Ховард застанет нас обоих в комнате. Разумеется, Дик слишком широк в плечах, чтобы прятаться под кроватью, и слишком приметен, чтобы сойти за коридорного. После неловкой паузы я представлю их друг другу. Хьюз удостоверит свою личность.

– И предложит мне чернослив, – с воодушевлением сообщил Дик.

– Чернослив? Почему чернослив?

– А я откуда знаю? Может, он в это время мучился от запора. В кармане у него была упаковка экологически чистого чернослива, а подходящих слов он придумать не смог, поэтому вынул пакетик и сказал: "Возьмите сливку". Старался показаться дружелюбным.

– А какой чернослив ты имеешь в виду?

– Свежий, из долины Санта-Клара. Там растут лучшие сливы. Ховард ест только лучшее. Разве ты не рассказывал мне, что он летает в Пуэрто-Рико за бананами? А потом мы слегка поговорили об экологически здоровой пище и витаминах, пока ты стоял рядом и дулся, так как ни черта не смыслишь в таких жизненно важных вещах, а потом я ушел.

– Творчески мыслишь. Как он выглядит?

– Очень высокий, очень худой, походит на свои фотографии двадцатилетней давности, только на двадцать лет старше, естественно, – засмеялся Дик. – Усы, морщинистое лицо, печеночные пятна на руках. Кстати, а рукопожатием мы обменялись?

– Ты рехнулся? Ты протянул руку, но потом быстренько убрал ее за спину. Вспомнил, что Ховард панически боится микробов. Он никому не пожимает рук.

– Даже тебе.

– Я – другое дело. К тому же Хьюз проверил меня и присвоил категорию в с плюсом за чистоту.

После этого мы разработали систему Ховарда для классификации антисептических качеств его друзей и знакомых. Его люди собирали материалы на всех, и каждому делу были присвоены буквы "А", "Б", "В" и "Д", что означало в обратном порядке: "омерзительно", "грязно", "умеренно грязно", "умеренно чисто". Система нашла свое окончательное завершение в "Автобиографии", когда наш герой излагал свои взгляды на микробов и загрязнение.

Мы легли спать рано, и на следующее утро, предварительно повалявшись около бассейна, пока жара не стала просто невыносимой, я позвонил тете, Биб Хэмилбург, и принял приглашение на ланч в загородном клубе вместе с ее приятелем. Я предупредил, что я с другом, и она сказала:

– Приводи и его.

После ланча мы поехали в дом приятеля моей тети, особняк стоимостью в четверть миллиона долларов, безупречный как снаружи, так и изнутри. Он был призван отражать статус владельца: богато украшен декоратором со склонностью к эклектике и стерилен, как десерт с глянцевой открытки. Нас провели по дому, показали каждую комнату. Все вокруг пронизывала неопределенная атмосфера скуки и печали, а тетя с гордостью демонстрировала нам признаки благополучия: управляемые ногами полки в ванной, чтобы не нагибаться за дезодорантом; спальня хозяев дома, устланная одеялами с электрическим подогревом; магнитофон с реверсом, проигрывавший обе стороны кассеты автоматически; вид на поле для игры в гольф. Я подумал об Эдит, о нашем разваливающемся старом finca, окруженном кактусами и миндальными деревьями, и на меня накатил острый приступ тоски по дому. Я стал практически иностранцем в той стране, где вырос, скучал по Ибице, жене, детям, возящимся в песочнице, обезьяне, а еще по своей лодке, пришвартованной у пристани клуба "Нотико".

– Мило, – сказал я, стараясь подбавить в голос хоть каплю энтузиазма. – Красиво... – И посмотрел на часы: – Боюсь, нам уже надо уходить.

– О, Клифф! – воскликнула Биб. – Совсем вылетело из головы. Стэнли Мейер сейчас в городе, навещает родственников. Он всегда спрашивает о тебе. Может, заедешь к нему?

И снова на меня накатило прошлое: Калифорния, начало 1960-х. Я был беден, но все, что я приносил на телестудию, было или слишком хорошо, или слишком банально для общего потребления. Стэнли Мейеру нравилась моя проза, он постоянно желал мне только хорошего, так что мы подружились. Он выпустил фильм под названием "Невод" и женился на дочери владельца студии "Юниверсал". Привозил нам в Венецию пакеты с едой: бурбон, стейки из мяса его собственных бычков, пасущихся в долине Сан-Фернандо, и дрова гикори, которые, как он говорил, были просто необходимы для идеальной прожарки мяса в камине. Биб и еще несколько моих друзей предупреждали, что у Стэнли есть, если можно так сказать, тенденция использовать людей, но я ответил:

– Не верю. Со мной он никогда так не поступит.

В конце концов, когда я был совсем на мели, Стэнли попросил меня написать сценарий для низкобюджетного вестерна "Кавалерист". Я работал над этим проектом около месяца. По поводу оплаты Стэнли выражался крайне осторожно, говоря в общих терминах о "сумме, превышающей минимальный гонорар гильдии сценаристов", и вечно ссылаясь на "своего партнера, который заведует всеми финансовыми вопросами". Развязка наступила, когда однажды Мейер позвонил мне и попросил срочно подписать бумаги на передачу всех авторских прав, рассказав какую-то запутанную историю о регистрации главной идеи. Я ответил, что не получил за работу ни цента, но Стэнли меня успокоил: "Парень, чек уже выслали тебе по почте". Обрадованный, я все подписал. Три дня спустя пришел чек на сто долларов, к нему была прикреплена форма, согласно которой получатель обязывался заплатить с вознаграждения подоходный налог.

Я рассказал эту историю Биб и Дику, а тетя ответила:

– А я тебе говорила об этом в свое время. Говорила, что это за человек.

– Тогда зачем мне видеться с ним здесь, в Палм-Спрингс?

– Ты ему нравишься, и он постоянно спрашивает о тебе.

– Разумеется, я ему нравлюсь: он обвел меня вокруг пальца, а я даже не пожаловался.

Но Биб настаивала на своем, и в конце концов пришлось уступить; все это было так давно, что уже не имело значения, к тому же мне всегда нравилась жена Стэнли, Додо. Определенную роль в моем решении сыграло тщеславие. В последнюю нашу встречу со Стэнли я был в совершенно беспомощном состоянии, пытался свести концы с концами в Голливуде, где к писателям относятся как к статистам, пока они не напишут бестселлер или не изобретут формулу, с помощью которой пережеванное пюре обретает лоск оригинальности. Как мальчишка, я хотел показать ему, что сумел выбраться из мира, где платят сто долларов за сценарий.

На машине Биб мы добрались до дома тещи Стэнли уже часам к пяти, позвонили в звонок, но нам никто не ответил.

– Вот и все, – резюмировал я. – Поехали отсюда.

– Пойду проверю заднюю дверь. – Биб исчезла за углом, а спустя несколько секунд мы услышали голоса.

Стэнли только что закончил разминку на одном из своих теннисных кортов и приветствовал нас, лежа в солярии на заднем дворе. Постаревший и какой-то встревоженный, но как всегда любезный, он прожурчал слова приветствия мне и Дику, одной рукой утирая пот со лба полотенцем, другой подтягивая к себе пару теннисных шорт.

– Рад тебя видеть, – не замедлил рассыпаться он в любезностях, и мы в паре предложений обменялись краткими историями успехов за последние семь лет.

Я показал ему, как и любому другому знакомому, фотографии Эдит и детей. Выпили пива, а затем я начал искать подходящий повод для отъезда.

– Ну пожалуйста, останьтесь, – заныл Стэнли. – Вы еще не осмотрели дом.

В Южной Калифорнии пройтись по дому со словоохотливым хозяином – непременное условие визита, но я отбрыкался:

– Уже осмотрел. Замечательный дом, Стэнли...

– Да уж, – его голос звенел от гордости, – от Фрэнка Синатры нас отделяет всего лишь один проезд. Вот как раз сегодня утром Фрэнки забросил мяч на нашу территорию, прямо вот сюда. Он играл раунд со Спиро Агнью...

– Ну и как нынче поживает старина Спиро? – спросил я.

– О, замечательно! Я перекинулся с ним парой слов. – Стэнли поднялся, держа в одной руке шорты, затем спросил, над чем я работаю в данный момент.

– Пишу книгу о четырех самых богатых людях Америки. Дик помогает мне с розысками.

– Это о ком?

– Ханте, Меллоне, Гетти и Хьюзе, – ответил я. Это была наша легенда, состряпанная с помощью "Макгро-Хилл", чтобы предотвратить возможные подозрения со стороны компании "Хьюз тул", которая, по словам Ховарда, ничего не знала о проекте "Октавио".

По лицу Стэнли пробежала ошеломленная улыбка.

– Нет, это не может быть просто совпадением! Это просто что-то! Чтобы ты работал именно... – Искры радости неожиданно заблистали в его стеклянно-голубых глазах. – Мы вас оставим на минутку, – сказал он жене и теще, а затем поманил меня и Дика за собой и привел нас в маленький кабинет, сев за стол и показав на стулья перед собой.

– Стэнли, что за таинственность? – Я посмотрел на часы.

Наклонившись вперед, он благодушно уставился на меня. Такой взгляд был мне знаком по прежним временам. Затем Стэнли улыбнулся:

– Вы слышали о человеке по имени Ной Дитрих?

– Разумеется. Он был правой рукой Ховарда Хьюза на протяжении тридцати двух лет.

– Чего вы точно не знаете, так это того, что Дитрих написал книгу о своей жизни с Хьюзом.

Я-то об этом знал из разговоров с Ральфом Грейвзом, но предпочел промолчать.

– Ной – мой друг, – преувеличенно жестикулируя, заявил Стэнли. – Сейчас ему уже за восемьдесят, здоровье пошаливает. Он хочет опубликовать книгу до того, как умрет. Ее написал "литературный негр", писатель по имени Джим Фелан, и, надо сказать, парень откровенно схалтурил. В таком виде рукопись никуда не пойдет. – Он поставил локти на стол и озарил меня своим настойчивым, решительным взглядом, выжав самую откровенную улыбку. – Думаю, именно ты сможешь привести книгу в достойный вид. Ной попросил меня найти писателя, и я думаю, что ты тот, кто нам нужен. Ты знаешь, как я в тебя верю. Ну как, не против написать автобиографию Ноя Дитриха?

Краем глаза я заметил, как Дик схватился за ручки кресла так, что у него побелели костяшки, но постарался не обращать на это внимания.

– Ну... – протянул я, стараясь тщательно подбирать слова и в то же время удержаться от смеха. – Не знаю, Стэнли. Предложение крайне заманчивое, но...

– Заманчивое? Да это же шанс, золотые горы! Хьюз сейчас – это большие деньги. Все хотят знать о нем. Я не могу тебе сказать ничего конкретного, но книга Ноя – настоящий динамит. Там, например, есть такие рассказы о Никсоне... – Он в благоговении покачал головой. – Да он может просто вылететь из Белого дома! И не забывай, впереди выборы!

– Э-э-э... – замялся я, отчаянно пытаясь придумать способ взглянуть на рукопись.

Стэнли поднял руку:

– Не надо ничего решать сейчас, Клифф. Я понимаю, это ответственное решение. Вот что я вам скажу: почему бы вам не прочитать рукопись, вам обоим, прежде чем ответить "да" или "нет"? Как вам такое предложение?

Дик согнулся, закашлявшись и хлопая себя по ребрам.

– Все в порядке? – спросил его Стэнли. Он уже начал вставать из-за стола, но Дик жестом его остановил.

– Все в порядке, – прохрипел он. – Сейчас отдышусь. Должно быть, проглотил что-то.

– Чернослив, – пробормотал я.

Стэнли посмотрел на меня:

– Ты что-то сказал?

Я обдумал ситуацию.

– Хорошо. Мы посмотрим рукопись и дадим тебе знать. Где она?

– Вам придется забрать ее из "Четырех дубов", помнишь, мой дом в Энсино. – Он взял телефонную трубку и набрал номер – Раймонда? Это мистер Мейер. Слушай меня внимательно. К тебе приедут двое мужчин... – Он прикрыл трубку ладонью и спросил: – Сегодня вечером? – Я непринужденно кивнул. – Сегодня вечером, – продолжил Стэнли. – Я хочу, чтобы ты пошла в мой кабинет и дала им большую голубую папку, которая лежит на картотечном ящике. Не могу дать вам ее надолго, – продолжил Стэнли, положив трубку. – Ной просто сам не свой, ужасно торопится найти писателя. Так что вам придется вернуть рукопись как можно скорее.

– Самое позднее завтра ночью.

– Организовать встречу с Дитрихом?

– Нет, – решил я. – Давай сыграем все по-честному. Сначала надо прочитать рукопись.

Мы вернулись в гостиную, постарались завязать ни к чему не обязывающий разговор с четой Мейеров, но, заметив, что Дик разрывается от нетерпения, я поспешил откланяться.

– Боже мой! – возопил мой друг, когда мы на полной скорости гнали по шоссе. – Просто "Алиса в Стране чудес" какая-то! Нет, ты можешь себе представить подобное совпадение в романе? Да редактор тебя поднял бы на смех прямо в офисе!

Мы направлялись в долину Сан-Фернандо. Это не "Алиса в Стране чудес". Это Ирвинг и Саскинд в цирке.

– Если бы я не решил, что мы устали, и не послал к черту того парня Уильямса из Двадцати Девяти Пальм...

– Если бы я не позвонил тете Биб...

– Если бы Стэнли не приехал к теще на выходные...

– Если бы мы ушли, когда никто не ответил на звонок в дверь, а тетя Биб не решила проверить заднюю дверь...

Мы трещали, как идиоты, просто не могли найти рационального объяснения случившегося. Я крепко ухватился за рулевое колесо, надеясь, что не проснусь сейчас в своей постели, а Дик все разорялся по поводу абсолютно невероятного и полностью фантастического совпадения.

– Кроме того, – сказал он, – это твой шанс отплатить Стэнли – шикарно отплатить.

Во мне зашевелилась совесть.

– Да ничего с ним не случится, – ответил я. Никому не хочу мстить. Вообще ничего не хочу.

* * *

Дик растянулся на кровати лицом вниз, хихикая и кудахтая, как взбесившийся цыпленок. Последняя часть рукописи Дитриха лежала на полу прямо перед ним.

– Послушай вот это! – И он зачитал мне отрывок, в котором Гленн Дэвис, муж Терри Мур, дал Ховарду пинка. – Мы можем использовать такое, или подобные факты уже отдают пасквилем?

– Да ладно, это еще ничего, – сказал я, восседая на стуле и читая другую половину. – Похоже, Хьюз подхватил триппер от какой-то актрисы и отдал Дитриху всю свою одежду, чтобы тот сжег ее. Но Ной решил поступить мудрее и все отдал в Армию спасения.

– Подожди, пока не расскажешь об этом Ховарду. Он будет просто вне себя.

Мы продолжили чтение, время от времени срываясь в бурные восторги по мере того, как перед нами открывались все новые сокровища.

– Эта вещь очень сильно нам поможет, – сказал Дик. – Парень, мы свободны, можем отправляться домой. Вставляем весь этот материал в книгу, выворачиваем наизнанку и выставляем Ховарда классным парнем, а Дитриха – полным уродом. Мамочке Макгро крупно повезло заиметь такую бомбу всего за каких-то полмиллиона. Это не просто дешево, это... – Он вдруг замолк и уставился на меня с хитрой улыбочкой. – Подумай...

– Забудь об этом, – тут же отреагировал я. – Что бы мы ни делали, не надо жадничать. Жадность – наша погибель. Заботься о книге, а деньги сами о себе позаботятся. Пока же нам надо дочитать рукопись, а завтра с утра первым делом сделать парочку ксерокопий.

Дик взметнулся с кровати и схватил "Желтые страницы" из ящика.

– Здесь где-то рядом должен быть копировальный центр.

Так и оказалось – в четырех кварталах от нас, вниз по Уилширу, ближе к центру города, – и на следующее утро мы приехали туда уже в девять часов. Одну стену магазина, к моему счастью, полностью занимала последняя модель многофункционального ксерокса. Я вытащил рукопись из голубой папки и положил ее на прилавок:

– Сколько времени потребуется для производства двух копий?

Оператор вытер руки хлопчатобумажной тряпкой:

– Количество страниц?

– Около четырехсот.

– Это что, роман?

– Именно, – встрял Дик. – Великий Американский Роман.

Мы слонялись около прилавка, аккуратно избегая любых намеков на бившуюся в наших разумах тему, пока машина делала свое дело, а уже спустя час положили две наши копии в старый потертый портфель Дика, рукопись Стэнли – обратно в папку и вернулись в отель. Я позвонил Мейеру и назначил встречу на четыре часа вечера в "Четырех дубах".

– Ну, это же настоящая бомба, так ведь? – спросил Стэнли, как только мы с крепко зажатыми в руках кружками пива расселись в его просторной гостиной, отделанной в раннеамериканском стиле, в окружении портретов бабушки Моисея.

– Выскажусь прямо, Стэнли, – начал я. – Мне не понравился мистер Дитрих. Думаю, что он просто склочный старик. Вонзает нож в спину Хьюза при любой удобной возможности, а сам вечно весь в белом. Это мелочная, злобная книга, а парню, который это написал, нельзя доверить даже сочинение рекламы на пакете молока.

– Но факты-то тут. Это бестселлер, я тебе говорю. Абсолютный динамит! Не знаю, сколько "Макгро-Хилл" платит тебе за нынешнюю книгу, но уверен, что на этом ты сделаешь намного больше. Значит, так: я позвоню Дитриху завтра утром. Тебе назначить встречу?

– Извини, Стэнли. Я сказал именно то, что имел в виду. Мне не понравился Дитрих, и я не хочу на него работать. Давай забудем об этом. Но спасибо за предоставленную возможность. Я серьезно.

После десяти минут ожесточенных уговоров Стэнли понял, что дело с места не сдвинется. Он смотрел на меня с неподдельным сожалением, как на слабоумного. Парню предложили самое выгодное предложение в его жизни, а он от него отказался. Потом, слегка зардевшись, Мейер положил руку мне на плечо:

– Хорошо. Но сделай мне, пожалуйста, два одолжения, ради нашего старого знакомства. Во-первых, мне бы хотелось, чтобы ты еще немного подумал об этом деле. В смысле, если все-таки ты переменишь мнение, то предложение еще в силе.

– С радостью, Стэн, – сказал я, подумав, что задержка публикации труда Дитриха будет нам только на руку.

– И во-вторых... – Стэнли закусил губу. На какое-то мгновение он заволновался, но потом быстро вернул привычный оптимизм. – Это деликатный момент. Я не должен был показывать тебе эту рукопись без разрешения Ноя.

– Во мне – как в могиле.

– Дело не только в этом. – Стэнли откашлялся. – Самое главное, у меня вообще не должно было быть этой копии. Дитрих дал мне рукопись на время, и я ксерокопировал ее, но об этом никто не знает. Я действительно не должен был этого делать... и попаду в несколько щекотливое положение, если этот факт выйдет наружу.

– Стэнли... – торжественно покачал головой я. – Я ничего не скажу ни единой живой душе. Можешь мне верить.

Пять минут спустя мы с Диком уже ехали обратно.

– О боже! – возопил мой коллега. – Парень украл рукопись, а мы украли ее у него! И он еще попросил нас никому об этом не рассказывать!

– Правильно, – промурлыкал я. – И Стэнли не сможет никому рассказать, что дал нам текст Дитриха.

– Знаешь что? Не иначе в отеле "Холидэй" нас ждет Ховард Хьюз и желает поведать тебе каждую деталь своей бурной биографии.

– Сейчас я поверю во все, – задумчиво откликнулся я. – Во все.

* * *

Рукопись Дитриха оказала нам огромную психологическую поддержку. Она развеяла мои последние страхи, что мы не сможем сделать нечто большее и лучшее, чем просто какое-то подобие стенограммы никому не интересных разговоров. На самом деле там содержалось не так уж и много новой информации: большинство деталей мы уже знали по материалам "Тайм-Лайф" и вырезкам из газет. Важным же был характерный тон голоса Ховарда, проскальзывающий в его неформальных разговорах с Дитрихом. Именно со слов Ноя я узнал, что у Хьюза было два любимых способа решения деловых проблем: "Увольте этого сукиного сына" и "Возьмите чужие деньги".

К рукописи был прикреплен потрясающий документ. Как Ной Дитрих или Джеймс Фелан нашли его, осталось тайной за семью печатями, хотя мы и сгенерировали несколько теорий. Это была напечатанная через один интервал десятистраничная записка Фрэнка Маккалоха, бывшего главы лос-анджелесского бюро "Тайм", Джеймсу Шипли, президенту "Тайм инкорпорейтед", датированная тридцатым октября 1958 года. Наверху первой страницы стояла надпись: "КОНФИДЕНЦИАЛЬНО, НЕ ДЛЯ КОПИРОВАНИЯ". Сама записка представляла собой дословную расшифровку записанного на магнитофон телефонного разговора между Фрэнком Маккалохом и Ховардом Хьюзом. Реплики журналиста были опущены, так что в результате получился один пространный монолог Хьюза. Кроме непосредственной информации – наш герой умолял Маккалоха использовать свое влияние и убрать из грядущего номера "Форчун" статью о проблемах "Транс уорлд эйрлайнз", предлагая взамен стать бесплатным корреспондентом "Тайм инкорпорейтед" в том случае, если Генри Люс[17] зарубит статью, – в наши руки попала самая длинная неформальная речь Ховарда Хьюза. Там были разговорные особенности, характерные словечки, манера отвечать, любовь к речевым клише и искаженным метафорам. Однажды вечером, пока мы еще не уехали из Калифорнии, я сел за машинку и напечатал трехстраничный список повторяющихся фраз и любимых восклицаний Хьюза.

Дик взял себе экземпляр, напечатанный под копирку.

– Изучи это, – приказал я, – и намертво отпечатай в памяти. Когда придет время, надо не только все знать о Ховарде, не только думать, как Ховард, но и говорить, как Ховард. А эта записка – наша путеводная звезда.

* * *

Мы пришли в восторг не только от нашей баснословной удачи, но и от встречи Дика с Ховардом и экологически чистого чернослива. Как секретные материалы "Тайм инкорпорейтед", казалось, каким-то мистическим и неумолимым путем привели нас к открытию рукописи Дитриха, так и незапланированная встреча Дика с Хьюзом дала мне почву для фантазий о том, что случилось в Палм-Спрингс. Идея осенила меня в тот момент, когда Стэнли Мейер упомянул о вице-президенте Спиро Агнью, госте в доме Фрэнка Синатры. Тот враждовал с нашим героем с 1967 года, когда деятель культуры сцепился с менеджером только что купленного Хьюзом отеля "Сэндз" и получил удар в нос, от которого опрокинулся на спину. Байку я изобрел совершенно безумную. Интервью в моем номере шло всю ночь. В пять утра Ховард попросил меня посмотреть в окно.

– Там есть машина?

Разумеется, на стоянке в хрупком предрассветном свете красовался потрепанный "шевроле".

– Пойдемте со мной, – приказал Хьюз.

Я подчинился.

Он сел в машину и подозвал меня.

– Это Клиффорд Ирвинг, – представил меня Хьюз человеку на заднем сиденье. – Он мой друг, и если ему понадобится помощь, то ты ему поможешь.

– В машине сидел Спиро Агнью? – спросил Дик.

– Правильно.

– Но почему?

– А почему нет? У них были дела. Спиро у Ховарда в кармане. Они повязаны планами по строительству аэропортов в Лас-Вегасе и на Багамах. Вот почему Хьюз и живет на острове Парадиз. Разве я тебе этого не говорил?

– А что если они спросят Агнью об этом?

Я засмеялся:

– Он все будет отрицать, даже если бы моя байка оказалась чистой правдой. Вице-президенты обычно не встречаются с миллиардерами в пять часов утра в припаркованной машине, чтобы поговорить о погоде.

Дик так и не смог разубедить меня, и прямо из "Холидэй" в Беверли-Хиллз я позвонил Беверли Лу и рассказал ей о нашей встрече. Не знаю, поверила она мне или нет, так что пришлось написать ей письмо и подтвердить свою версию событий.

– Теряешь хватку, – мрачно проронил Дик.

– Прекрати. Чем безумнее история, тем скорее они в нее поверят. Вот увидишь, – пообещал я.

Даже два фантастических везения – архивы "Тайм-Лайф" и рукопись Дитриха – не исчерпали наш лимит удачи, которая подкинула нам еще несколько приятных сюрпризов поменьше. Как только мы вернулись из Энсино в Лос-Анджелес, я позвонил Бобу Киршу, книжному обозревателю "Лос-Анджелес таймс" и моему старому другу по тяжелым временам начала шестидесятых. Мы забрали Киршей из их дома, отвезли в ресторан, потом все вместе пошли на дискотеку и проговорили всю ночь. По ходу беседы я рассказал Бобу, над чем сейчас работаю – о книге про четырех миллиардеров, – добавив, что у меня проблемы с Хьюзом, и пожаловался, что я не могу получить доступ к архивам "Лос-Анджелес таймс".

– Нет проблем, – ответил Боб. – Я напишу письмо библиотекарю.

В ожидании письма мой кузен Майк Хэмильбург, сын Биб, помог мне достать копию "Ангелов ада", первого и главного фильма Хьюза, и мы организовали просмотр в проекционном зале на Голливудском бульваре. Сам фильм, стоимость доставки пленки из Нью-Джерси по воздуху и аренда зала обошлись нам в сумму около трехсот долларов.

– Надеюсь, ты не планируешь посмотреть все его фильмы, – пробормотал Дик.

– Не смог бы, даже если захотел. Они недоступны. Ховард, по-видимому, скупил все копии. Просто удача, что хоть одна избежала участи остальных.

Но фильм стоил того, так как в будущих интервью Ховард собирался поведать нам о технических эффектах и рассказать пару анекдотов о Джин Харлоу, Бене Лайоне и нескольких бывших пилотах Первой мировой войны, снимавшихся в боевых сценах. Мы записали саундтрек на кассету, и позже, слушая пламенную антивоенную речь главного героя, я сказал:

– Это Ховард написал. Ты ведь этого не знал, так?

– Не знал, пока ты мне не сказал.

– Тут есть одна проблема. Как он объяснит весь этот военный мусор, связанный с "Хьюз эйркрафт"?

– А он и не будет ничего объяснять. Просто отбросит в сторону. Это – бизнес, а там – личное. Шизофреническая личность крупного американского бизнесмена. Он действительно не видит связи между ракетами "воздух – воздух", всякими смертоносными машинками, выпускаемыми его компаниями, и своим личным осуждением войны.

– Но старается, – заметил я. – Помни, он же герой.

Наша третья удача подкралась к нам в библиотеке Академии киноискусств. Мы с Диком отправились туда, чтобы составить список старых картин Хьюза, имен их режиссеров и всего остального, что сможем найти. Как бы там ни было, архивы Академии, касающиеся Ховарда, содержали сотни статей, посвященных его руководству "РКО Пикчерз", а также личной и деловой жизни нашего героя. С первого взгляда стало ясно, что за один раз нам всего не разгрести, поэтому пришлось вернуться на следующий день. Когда мы пришли, девушка за столом сказала:

– О, кстати, тут только что пришло кое-что, могущее вас заинтересовать. Личные бумаги Линкольна Кворберга.

– А кто такой Линкольн Кворберг? – не преминули спросить два признанных специалиста по биографии Хьюза.

– Я не уверена, но он совершенно точно имел какие-то отношения с Хьюзом, так как в документах полно упоминаний о нем. Не думаю, что кто-то еще их просматривал. Бумаги даже не описаны.

– Давай-ка взглянем, – незамедлительно отреагировал Дик.

Как мы скоро выяснили, Линкольн Кворберг был директором отдела по связям с общественностью "Каддо продакшенз", компании, выпустившей все ранние фильмы Ховарда. Также он страдал маниакальным собирательством, так как в его архиве содержались личные письма, приказы, записки, телеграммы Билли Доуву и ответы от него, Роберту И. Шервуду и другим известным фигурам того времени. Я побежал в ближайший фотомагазин, купил четыре пленки "Панатоник-икс" и остаток дня провел, сгорбившись за столом и непрерывно снимая.

На следующее утро, в среду, я позвонил в "Лос-Анджелес таймс", и мне сказали, что письмо Кирша пришло и я могу посмотреть их архивы. Тем временем Дик переговорил с писателем, специализирующимся по самолетам, Доном Двиггинсом, который написал несколько статей в журнал "Кавалье", когда мой друг был там младшим редактором. Двиггинс отказался делиться с нами какой-либо информацией о Хьюзе, мотивировав это тем, что сам пишет о нем книгу, но дал нам телефон Чарли Лэджотта, летного инструктора Ховарда в Кловер-Филд, Санта-Моника, в начале 1930-х годов. Я позвонил ему, и мы договорились встретиться в Институте аэронавтики Нортропа в одиннадцать часов утра.

– Если я опоздаю, – сообщил Лэджотт сухим старческим голосом, – то найдите Дэйва Хэтфилда. Он может вам сильно помочь.

Как Хэтфилд, так и Лэджотт были совсем не прочь почесать языками о молодом Хьюзе. Мы привели их пообедать в ресторан "Гордая птица", расположенный рядом с лос-анджелесским международным аэропортом достаточно близко к взлетной полосе, отчего стекла в помещении тряслись от каждого взлета и приземления самолетов. Лэджотт и Дик быстро нашли общий язык, когда пилот ввернул в разговоре французскую фразу, а Дик быстро ответил ему тем же. Чарли когда-то жил в Париже. Ему уже было за семьдесят, но он сохранил живость и проворство благодаря своему богатому опыту летного инструктора, перевозчика, летчика во время Первой мировой войны и пилота для богатых молоденьких дамочек, желающих совершить экскурсию над Африкой по воздуху.

В нашем багаже уже набралось несколько подобных интервью, включая одно с моей тетей Биб, которая со своим мужем сопровождала Ховарда и Митци Гейнор на уик-энде в Лас-Вегасе еще в 1950-х годах. Все они ставили передо мной и Диком достаточно сложную проблему. Мы не могли притвориться, что никогда не видели Лэджотта, пересказывая его слова устами Хьюза, так как Чарли определенно прочитает книгу, когда та выйдет в свет. Существовало только одно решение. В расшифровке аудиозаписей бесед с нашим героем обычно получалось так.

КЛИФФОРД: Кстати, я тут недавно повстречал твоего старого друга, Чарли Лэджотта.

ХОВАРД: Чарли, бог ты мой! Он еще жив?

А дальше в нашей беседе я пересказывал ему байки, поведанные мне этим самым Лэджоттом, а Хьюз любезно подтверждал их и добавлял несколько деталей от себя. Когда пришло время трансформировать диалоги записанных интервью в готовую "Автобиографию", я просто убирал мой пересказ замечаний Лэджотта – с разрешения Ховарда и благословения "Макгро-Хилл", – и проблема, если бы, конечно, она когда-нибудь всплыла, получала законное и логическое объяснение.

Хэтфилд тоже многое мог нам рассказать. Лично он Хьюза не знал, но на полках и в шкафах музея Нортропа, где Дэйв служил куратором, пылилось множество интересных экспонатов, и Хэтфилд в своей бессвязной манере рассказал нам немало забавных и пикантных подробностей о Ховарде-пилоте и Ховарде-авиастроителе, которые позднее нашли отражение в наших интервью. Дэйв убедил Дика и меня подписаться на ежемесячный информационный бюллетень, выпускаемый институтом.

– Ну, вы знаете, Хьюз – наш подписчик, – сказал он. – Я как-то даже получил гневную записку от одного из его работников, человека по имени Френсис Фокс, когда ему не прислали один выпуск.

Дик засмеялся:

– Если он достаточно хорош для мистера Хьюза, значит, он достаточно хорош и для нас.

Было уже часов шесть вечера, когда мы вернулись в Лос-Анджелес: слишком поздно для изысканий в библиотеке "Таймс" и слишком рано для отдыха. Дик решил эту проблему.

– Послушай, – заявил он, – почему бы нам не сфотографировать Хьюза? Думаю, это подбавит нам очков.

– Ты о чем таком говоришь?

– Ну, мы знаем, что он одевается, как попрошайка, вечно ходит небритый. В общем, вылитый бомж. Поэтому мы должны...

– ...пойти и сфотографировать бомжей, – закончил я.

– Точно. А где у нас самая представительная коллекция бомжей к востоку от Миссисипи? Правильно, здесь, в Лос-Анджелесе, на Першинг-сквер.

Двадцать минут спустя мы припарковались на южном Бродвее и пошли сквозь душный смог к Першинг-сквер. У меня на шее висел "Никон", только что заряженный пленкой "Плюс-икс" на тридцать шесть кадров.

– Помни, – предупредил Дик, – нам нужен не просто старый нищий. Он должен почти походить на труп, а снять его надо слегка не в фокусе, чтобы края были размыты.

Я поставил телескопическую линзу, скорость затвора двести пятьдесят, сфокусировал его на бесконечность и приготовился к действию.

Первый субъект лежал под пальмовым деревом, на губах черная корка, пустая бутылка "Сандерберд" валяется рядом с отброшенной в сторону рукой.

– Подожди, – сказал Дик. – Я сейчас заставлю его открыть глаза.

Он слегка подтолкнул спящего носком ботинка, тот открыл красный от лопнувших капилляров глаз и уставился на нас. Другой глаз оставался закрытым, склеенный желтоватой липкой полоской гноя. Я пристально посмотрел на него сквозь объектив, но на кнопку не нажал.

Дик толкнул меня:

– Давай.

– Нет. Надо его сначала отмыть, а у нас на это нет времени. – Красный глаз закрылся, и мы ушли.

На скамейке играли в шашки два старика. Один из них полностью соответствовал нашему списку особенностей, за исключением того, что был полностью лысым.

– У вас есть шляпа, мистер? – спросил его Дик.

Тот быстро взглянул на него из-под насупленных бровей, а затем сделал жест рукой, как будто отгоняя назойливую муху.

– Послушайте, – настаивал Дик. – Если у вас есть шляпа, то вы сможете заработать пять баксов.

На эти слова будущий Хьюз открыто взглянул Саскинду в лицо:

– Правда? А кто из вас?

Дик в изумлении повернулся ко мне.

– Забудь об этом, – ответил я. – Он думает, что мы его снимаем на ночь.

– Я вообще-то предпочитаю чистых пожилых людей.

Мы еще полчаса послонялись по парку, получили предложение от двух голубых, подозрительный взгляд от полицейского и еще два от людей в штатском, после чего решили убраться восвояси, пока не нарвались на неприятности.

Подойдя к автостоянке, мы выяснили, что на дежурство заступил другой охранник. Копия Хьюза, в зеленом комбинезоне, с усами и в потертой фетровой шляпе, сидела в будке у выезда. За десять долларов и обещание выслать копию "Ежегодного бюллетеня автостоянок" с его фотографией внутри он снял верхнюю часть комбинезона, сдвинул шляпу на затылок и позволил мне сделать десять снимков, все слегка не в фокусе, на всех лицо старика было наполовину скрыто тенью нависающего козырька будки.

На следующий день мы забрали все фотографии, сделанные в Академии киноискусств, офисе "Тайм-Лайф", Хьюстоне и на Ибице, а также купили лупу "Агфа" – специальное увеличительное стекло для обзорных листов с негативами. К нашему облегчению, документы, сфотографированные мною в "Лайф", получились хорошо, хотя некоторые снимки вышли слегка размытыми. Какое-то время мы в задумчивости постояли над десятью портретами парковщика, посмеялись над собственной глупостью, разорвали их на мелкие клочки и выбросили в мусорную корзину.

* * *

В тот вечер Дик валялся на моей кровати, а я сидел за столом, перебирая записи и фотографии.

– Все, хватит, – слабо сказал он. – Больше не надо ничего искать. Нечего испытывать удачу, а то она кончится.

– По дому скучаешь?

– Именно.

Я засмеялся:

– Ну, не надо так скорбно. Я тоже соскучился. Хорошо, ты улетишь на следующем самолете. А мне еще надо проверить архивы "Таймс". К тому же надо увеличить фотографии, чтобы их можно было прочитать.

Мы подискутировали на эту тему, а потом решили, что самым мудрым решением будет увеличить снимки где-нибудь в Европе, предпочтительно в фотолаборатории, где не говорят по-английски, или в Лондоне, где интерес к Хьюзу минимален. В тот же вечер я отвез Дика в аэропорт и посадил на рейс до Лондона, предварительно распив с другом по стаканчику в баре.

– В следующую нашу встречу, – пообещал я, – мы приступим к настоящей работе. Езжай домой, отдохни и соберись с силами.

Он поднял бокал в нашем любимом тосте:

– Смятение нашим врагам.

– Да будет так, – ответил я, ткнул его в плечо и добавил: – Береги себя, хорошего тебе полета, и оплати счет в баре.

На следующее утро я поехал в "Таймс" и провел всю первую половину дня в их архиве. Думал, что наша удача выдохлась, но ошибся. Папки просто пучились от фактов, большинство из которых были мне незнакомы. Я скопировал все, показавшееся мне полезным, а когда поставил на место последнюю в секцию под буквой "X", то нечаянно заметил еще один документ, помеченный жирным штампом "КОНФИДЕНЦИАЛЬНО". Я повернулся спросить библиотекаря, можно ли мне просмотреть эти материалы, но женщина куда-то отлучилась. Один из клерков сказал, что она вернется через десять минут. За это время я спокойно скопировал отчет репортера с места автокатастрофы 1936 года, в которой Хьюз насмерть задавил шестидесятилетнего прохожего по имени Эйб Мейер. Версия журналиста так и не вышла в свет и сильно отличалась от того, что было напечатано впоследствии по этому поводу. Когда придет время, решил я, Ховард расскажет мне, что же там произошло на самом деле.

В ту же ночь я взошел на борт самолета и через полюс долетел до Копенгагена. Там купил парочку датских свитеров ручной работы для Эдит и детей, а потом позвонил в Лондон. Горничная Нины Мэри сказала мне, что ее хозяйка на Ибице.

– Но она оставила вам сообщение. Если вы приедете в Лондон, то можете остановиться у нее.

С красными затуманенными глазами, похожий на лунатика, я бегал по всему Лондону по разным фотомастерским, пока наконец все пятьсот обзорных листов не были увеличены до глянцевых снимков размером 8x10. На следующий день я первым же утренним самолетом улетел на Ибицу. Эдит, загорелая и радостная, ждала меня вместе с детьми в аэропорту. Я обнял их всех и сказал:

– Боже, как я рад вас видеть. Какая выматывающая поездка.

– Все прошло хорошо, дорогой?

– Да, прошло... – Я слишком устал, чтобы вдаваться в подробности. – Расскажу все позднее, ты мне просто не поверишь. – Я скользнул за руль "мерседеса", отодвинул кресло назад, давая простор ногам, потом наклонился поцеловать жену. – У нас будет книга, – заверил я. – Великая книга. Все, что нам осталось, – это сесть и написать ее, – и утомленно улыбнулся.

Глава 9"

Кто сегодня Ховард – ты или я?"

Этот момент терпеливо ждал своего часа с самого первого дня существования проекта "Октавио". Мы сели в залитой солнечными лучами студии, обливаясь потом; я – на большой красный вращающийся стул со сломанными колесиками, Дик – в мягкое кресло, спиной к обжигающей синеве Средиземного моря. Но что-то мешало нам взять это препятствие. Мы были связаны обязательствами, переполнены знаниями, готовы к работе, но между нами и будущей книгой, казалось, стоял какой-то барьер под высоким напряжением, не позволяющий приблизиться. В ту минуту не существовало никаких схем и планов. Просто ощущение. Мы готовы были создать Ховарда Хьюза. Высокомерие, присущее нашему замыслу с самого начала, но до сих пор скрытое, одновременно поразило нас обоих, хотя мы так и не смогли осознать его, понять причину неуверенности и колебаний.

– Давай не будем устраивать фальстартов, – сказал я, повертев в пальцах и наконец прикурив очередную сигарету – Надо все обдумать.

Дик кивнул:

– Можем спокойно пропустить денек. Приступим завтра прямо с утра.

Практически каждая горизонтальная поверхность в студии, включая ручной работы покрывало из Марокко, была завалена исследовательскими материалами. Урезанная, конспективная версия рукописи Дитриха лежала на столе, рядом с магнитофоном и пишущей машинкой. Три полки книжного шкафа были забиты книгами, купленными нами в путешествиях, а по полу разбросаны четыре дюжины голубых картонных папок, распухших от ксероксов газетных и журнальных статей, увеличенных фотографий архивов "Тайм-Лайф", проспектов, брошюр по путешествиям, записок, наспех накарябанных от руки, и карт. На папках стояли подписи: "ТРАНС УОРЛД ЭЙРЛАЙНЗ", "ПЕРВЫЕ ПОЛЕТЫ", "РКО ПИКЧЕРЗ", "ЕЛОВЫЙ ГУСЬ", "АНГЕЛЫ АДА", "СЕНАТСКИЕ СЛУШАНИЯ", "ХЬЮЗ ЭЙРКРАФТ", "ЭФИОПИЯ, ХЕМИНГУЭЙ", а также "ЛИЧНЫЙ ОПЫТ", "ЖЕНЩИНЫ" и "РАБОТА"; относящиеся к делу годы выделены красным. Внешний беспорядок был всего лишь видимостью.

– А ты сам-то знаешь, где что лежит? – спросил Дик.

Я отвечал за организацию материала.

– Я знаю, где что должно лежать.

Он с тоской осмотрел заваленную бумагами комнату:

– Я не могу так работать. Как можно быть таким безалаберным?

– Все у меня в голове, – объяснил я, пиная близлежащую папку носком сандалии. – Могу пальцем показать тебе, где что... я думаю.

– Ну, с чего начнем?

– Точно не знаю. Думаю, этот вопрос надо обсудить. В смысле, выработать план.

Что касается "Макгро-Хилл" и "Лайф", то они пребывали в полной уверенности, будто я уже записал двадцать с лишним часов интервью с Ховардом в Нассау, Лос-Анджелесе и Палм-Спрингс. Финальная сессия разговоров, запланированная на сентябрь, еще только должна была состояться; но мы с Диком решили сделать ее сейчас, заранее.

– Надеюсь, ты помнишь, что уже наплел им о своих беседах с Хьюзом? – спросил Дик, проявив чудеса телепатии. – Надо было записывать все свои выдумки.

– Как-то вечно не хватало времени.

– А помнишь что-нибудь?

– Не очень. Я сказал, что Хьюз встречал Хемингуэя, но из головы совершенно вылетело, когда и где это произошло. В смысле, я не помню, когда точно рассказал им про Хемингуэя. В общем, предлагаю все делать по порядку, – решил я, вытащив остатки линованной желтой бумаги. – Сначала определимся с базовыми вещами.

– Какими, например?

– Например, какого человека мы намерены создать? Кто такой Ховард Хьюз?

– Он ненавидит микробы, – показал силу своего воображения Дик. – У него есть два миллиарда долларов.

– Спасибо. Что еще?

– Он одинок. У него нет друзей. Он проклят своей собственной горой денег. Люди вечно хотят отнять их у него.

– Правильно. Поэтому он параноик. Чувствует себя оклеветанным и непонятым. Он устал от своего образа технологического человека. Ищет себя. В этом причина того, что Ховард решил рассказать мне историю своей жизни.

– Давай дальше вглубь, – воодушевился Дик. – Он вырос в Техасе.

– Как насчет твоего техасского акцента? Может, это поможет, если ты будешь говорить с техасским акцентом. Надо вжиться в его образ, – принялся объяснять я, вспомнив беседу с одним приятелем, который пытался до меня донести всю гениальность системы Станиславского. – Представь Техас. На дворе 1905 год, 1910-й, 1915-й... широкие открытые пространства. Нефть хлещет из прерий. Ты родился, тебя принесли матери в родильное отделение, а она как крикнет: "Это не Ховард!" Но ты все равно вырос, сын Дикого Запада. Нет ничего надежнее стереотипов.

– Я? – поразился Дик. – Ховардом буду я?

– Ну, часть времени ты будешь Ховардом, а я – сам собой, потом меняемся. Давай проиграем все на слух, как все будет звучать. Ты кем хочешь быть, мной или Хьюзом?

– Хьюзом. У него два миллиарда долларов.

Я кивнул, а затем засмеялся:

– Может быть, когда он прочитает эту книгу – если, конечно, прочитает, – то придет в такой восторг, что сделает меня своим наследником.

– А может, так взбесится, что подошлет двоих парней из своей мормонской мафии сюда на Ибицу и шлепнет тебя. Такой вариант ты не рассматривал?

– Думаю о нем все время, – понурившись, признался я.

– Господи, да не беспокойся ты. – Дик всегда старался меня обнадежить, если дух мой ослабевал или поблизости начинал маячить призрак насилия. – Он не сделает этого. Раньше же он такого не делал.

– Но раньше еще никто не писал его авторизованную биографию.

Я погасил окурок, наклонился и взял телефон:

– Думаю, я подарю Джерри и Лорел кольцо. Надо выяснить, стоит ли еще их лодка в гавани.

– Прекрати, – сказал Дик, неожиданно выпрямившись в кресле. – Не надо искать оправданий. Надо бить. Мы готовы на все сто процентов.

Я положил трубку. Он прав: пора рыбачить или сворачивать удочки, как сказал бы Ховард. Я подключил микрофоны к магнитофону, один поставил рядом с собой, другой – на картотечный ящик рядом с Диком.

– Проверка, проверка, один, два, три... – Я проиграл запись, перемотал обратно и спросил: – Кто будет играть Хьюза первым – ты или я?

– Я, – вызвался добровольцем Дик. – Я знаю материал по Хьюстону оченно харашо, мой дарагой.

Он неожиданно продемонстрировал техасский акцент, прекрасный для еврейского мальчика, родившегося в Бронксе сорок шесть лет назад.

– Мы в деле? – спросил Дик.

– В деле.

– Что ж, откуда мне начать?

– Начни с самого начала. Надо придерживаться хронологического порядка, в будущем нам это поможет.

– Начало. Ну что ж, думаю, все началось в сочельник тысяча девятьсот пятого года, когда я появился на свет. Это произошло в Хьюстоне. А то есть люди, которые утверждают, что это было в Шривпорте, штат Луизиана.

– Стоп, попридержи коней! – заорал я, выключая запись. – Что это за чушь насчет Шривпорта? Ты это откуда взял?

– Не знаю, – ответил Дик. Он выглядел таким же изумленным, как и я. – Просто вырвалось. Разве мы об этом нигде не читали?

– Нет, ты все сочинил.

– Ну давай сохраним этот кусок. Он смущен. Он никому не рассказывал о своей жизни до этого момента. Откуда ты можешь знать, где родился? Тебе говорят об этом люди. А ты часто веришь всему, что говорят люди?

– Хорошо. – Я снова нажал кнопку "Запись". – Пусть вырывается дальше... Как ты можешь не знать, где родился?

– Мы об этом никогда не говорили. Я просто предположил, что родился в Хьюстоне, к тому же все записи, которые я видел, указывают на Хьюстон. Так что эта версия вполне подходит.

– А кто тебе сказал, что ты родился в Шривпорте? – ухмыльнулся я. Вывернись-ка из этого, приятель.

– Моя мать и мой дед, я думаю. Он... Я видел его несколько раз до того, как он умер. Очень старый человек. Ветеран Гражданской войны. Сражался за конфедератов. По существу, окончил ее в чине генерал-майора. Он как-то упоминал Шривпорт, сказал, что мой отец там искал нефть. Я и сам однажды попал в этот городок, меня там арестовали, но это уже другая история. Это было давно... задолго...

Я снова выключил запись.

– Это его прадед, генерал-майор. Ховард не мог его знать. Плохой ты исследователь.

Дик пожал плечами:

– Вставь ссылку... скажи, что он ошибся. Будет выглядеть более естественно, ну, запамятовал миллиардер...

Когда несколько часов спустя запись закончилась, то на первый сеанс ушли обе стороны семидюймовой катушки и часть еще одной. Мы лежали на стульях, как пустые оболочки, истекая потом, опустошенные, но все равно переполненные восторгом от электрического тока, бежавшего по нашим жилам все это лето. Мы создавали нечто уникальное: выдающийся человек рассказывал потрясающую жизненную историю, примечательную еще и тем, что, основываясь на фактах, мы спокойно могли привносить в нее элементы драматического вымысла. Когда один начинал медлить с ответами, заикаться, на его место заступал другой. Ховард Хьюз, наш Ховард Хьюз, хорошел на глазах, как растение, согреваемое лучами двух солнц-близнецов, каждое из которых по очереди давало жизнетворящий свет. Понимание пришло с самого первого сеанса записи, и оно придало нашим душам силу, помогающую преодолеть все горести, всю скуку, которая так характерна для изматывающего и одинокого труда написания книги, где при обычных обстоятельствах только одно подверженное ошибкам эго выступает как в роли создателя, так и в роли критика.

Разговоры, записанные на пленку, надо было перенести на бумагу, но и эту работу мы никому не могли доверить. С раннего утра Дик сидел за письменным столом. Когда в десять часов пришел я, он уже отстучал где-то тридцать страниц. Мы сменяли друг друга, пока не перепечатали все, что наговорили за вчерашний день. Затем подключили микрофоны и начали следующий сеанс, посвященный детству Ховарда.

Изыскания Дика в библиотеке Хьюстона оказались бесценными. Он прилежно перерыл все старые телефонные справочники в поисках адресов семьи Хьюза, когда тот был еще ребенком. Вкупе со старыми картами, экономическими обзорами и газетными колонками тех лет они дали нам хронику семейного благосостояния. Они часто переезжали, согласно исследованиям Дика, – от отеля "Ритц" до различных пансионатов и частных домов, – так как удача Ховар-да-старшего в нефтяном бизнесе постоянно то появлялась, то исчезала. Пролистав подшивки "Хьюстон пост" и "Кроникл" начала века, Дик сделал подборку интересных фактов и бытовых подробностей тех лет: к примеру, его заинтересовали цены на одежду у лучших галантерейщиков Хьюстона, а также подробности этикета и гардероба, почерпнутые из путеводителя по Техасу за 1915 год. Я изучал техасские правила поведения все утро, а в беседе Ховард разразился следующим монологом.

ХОВАРД: О, он [его отец] одевался хорошо, но не так, как хотела она [его мать]. Он покупал одежду в Нью-Йорке, когда мог, всегда старался быть стильным, но по ее представлениям джентльмен не мог надевать такое. Все это было слишком... ну, слишком современным. Помню, отец носил часы в кармашке, а не на цепочке, так мать считала это недостойным. Он таскал соломенную шляпу в апреле, было жарко, как в аду, и моя мать говорила: "Ховард, боже мой, ты же знаешь, что соломенную шляпу нельзя носить до первого июня!" Звучит глупо, я понимаю, но она принимала все это близко к сердцу, а ему, ну, ему не очень нравилось подобное отношение, чрезмерное внимание. У отца была белая фланелевая куртка для гольфа, мать просто до истерики доходила, когда он ее надевал. Купила ему полосатое пальто, которое сочла приемлемым, но он отказался его носить, говорил, что слишком жаркое.

Дик также откопал пару диковинок. Одна, взятая из "Хьюстон пост" за 1909 год, дала нам почву для объяснения печально знаменитой ненависти Хьюза к микробам. Объяснение это наверняка позабавило бы душу любителя психологии, если бы этому неизвестному энтузиасту попалась на глаза наша книга. В газете нам встретилась статья, в которой доктор из Нью-Орлеана заявлял, что кукурузный хлеб вызывает проказу. Мы использовали эту легенду, но в определенной степени развили.

ХОВАРД: ...Помню, я однажды ел кукурузный хлеб, так она очень расстроилась, заставила принять слабительное и уже хотела засунуть мне деревянную ложку в горло, чтобы меня вырвало.

КЛИФФОРД: А почему...

ХОВАРД: Она свято верила, что кукурузный хлеб вызывает проказу. Какой-то доктор сказал это, мать прочитала в газете, а потом говорит мне: "Никогда не ешь кукурузный хлеб". Я не придал этому значения, а может, не расслышал, и вот она забеспокоилась. Помню, у нее было много теорий о болезнях.

Имбирные пряники вредны, потому что... можно подцепить одну болезнь, другую. А мясо должно быть зажарено до состояния подметки, не то заболеешь ящуром. Отец просто бесился от этого, любил бифштекс с кровью. А в один год приток реки рядом с Буффало вышел из берегов [еще один не имеющий прямого отношения к нашей истории факт, почерпнутый Диком в "Хьюстон пост"], так моя мать заявила: "Никакой рыбы, сейчас нельзя есть рыбу".

Я уже не помню, в чем была причина. Ну, и никакой свинины, никогда никакой свинины, но в этом хоть была доля истины. У нее кузен умер от трихиноза.

Позже, когда мы выверили и перепечатали стенограммы бесед, редакторы "Макгро-Хилл" и "Лайф" действительно почувствовали, что мать Ховарда была причиной всех фобий нашего миллиардера.

– Материал по ней какой-то недостаточный, – сказали мне. – В следующий раз, когда увидишь его, задай побольше вопросов о ней.

Я согласился и добавил к финальной рукописи один анекдот из моего собственного детства, когда моя семья жила в городке Рокэвэй-Бич.

ХОВАРД: ...Однажды мама зашла в гараж и сказала: "Пойдем со мной". Я вышел с ней на улицу, и там на тротуаре просто стояли три мальчика, жившие по соседству. Она наблюдала, как они играли рядом с нашим домом в ковбоев и индейцев. Мать схватила их за шиворот, привела к входной двери и приказала подождать. Потом вывела меня и представила: "Это мой сын Ховард, и он хотел бы поиграть с вами". Одно из самых унизительных воспоминаний моего детства. Оно врезалось мне в память, до сих пор стоит перед глазами – это ужасающее чувство стыда, моя мать заставляет меня в присутствии этих парней... Такая заботливая, что... ну, ты можешь посчитать это смешным, но она была техасской версией еврейской мамочки. Если бы дожила до нынешнего времени, то я легко могу представить, как она кричит: "Помогите! Помогите! Мой сын Ховард-миллиардер тонет". И она была бы права, потому что позже – и об этом я вам тоже расскажу, – где-то с тридцати до шестидесяти лет, я действительно тонул.

– Замечательно, – сказали редакторы, прочитав этот кусок. – Он на самом деле полностью раскрылся перед вами.

* * *

Еще раньше, до нашей апрельской исследовательской поездки, мы решили, что на определенном этапе своей жизни Ховард отправится в Индию.

– Мы сделаем это одним из самых переломных моментов в его жизни, – сказал я.

Дик, подмигнув, добавил:

– Это завершит процесс его разочарования Западом.

Мы оба провели какое-то время в Индии – я посетил Бенарес и жил в лодочном домике в Кашмире; Дик побывал в Калькутте, Бомбее и Мадрасе в качестве моряка торгового флота – и посчитали, что можем привлечь наш опыт для большей правдоподобности эпизода.

Для придания нашим воспоминаниям полноты и некоторой доли пикантности Дик купил несколько книг по восточной философии и мистицизму Рабиндраната Тагора и Махариши, а потом переправил их на Ибицу. У нас не было времени прочитать их полностью, но мы их пролистали, выбрали несколько ключевых концепций и достаточно абстрактный словарь и однажды в конце июля решили наконец-то изобрести что-нибудь экстраординарное.

Часом позже мы закончили запись и проиграли ее. Дик зажал нос и потянул за воображаемую ручку слива. – Да, – протянул я. – Похоже на какое-то "Лезвие бритвы". Но давай все равно запишем. Может, на бумаге это будет выглядеть получше.

Байка, состряпанная нами, казалась достаточно дикой, чтобы удовлетворить даже ненасытные аппетиты людей из "Макгро-Хилл" к странностям, но читалась как дешевый романчик. Итак, Ховард, пятидесяти пяти лет, мучимый сомнениями, ищущий "ответы", стоит на берегу Ганга в Бенаресе, запах погребальных костров бьет ему в ноздри. Он видит парочку факиров – один стоял на одной ноге так долго, что другая отсохла; второй ослепил себя, неотрывно глядя на солнце. Хьюз в ужасе и отвращении.

– Но это не подлинные святые, – говорит Ховарду его гид. – Вы должны посетить моего отца, Рамапрасада. В отличие от этих тоскливых созданий он истинное вместилище подлинной мудрости Востока.

И Ховард приходит к седому патриарху Рамапрасаду (имя поэта XVI века, которое мы наугад выбрали из книги "Индуизм") в деревню рядом с Бенаресом; вокруг царит аура безмятежности, наш герой поражен и изумлен. Он сидит у ног старца, в буквальном и переносном смысле, какой-то неопределенный период времени (тут у нас разгорелись ожесточенные дебаты: я настаивал на двух неделях, Дик считал, что для пущего эффекта надо накинуть хотя бы месяц; точка зрения моего коллеги не прошла, так как две недели выглядели идеально на случай, если кто-то из "Лайф" озаботится вопросом хронологии) и учится справляться с проблемами "самореализации", отбрасывать в сторону покров, что отделяет его от подлинного, реального, цельного Ховарда Хьюза.

Наш герой возвращается к Рамапрасаду снова где-то через год. Тот умирает от рака. Хьюз ухаживает за смертельно больным стариком, анонимно дарует пятьсот тысяч долларов на основание школы восточных учений Рамапрасада. "Она все еще существует, – говорит Ховард, – но найти ее трудно". Он снова возвращается в Соединенные Штаты. Борьба с самим собой ушла в прошлое, он готов справиться со всеми проблемами, включая потерю "Транс уорлд эйрлайнз" и стотридцатисемимиллионный иск.

– Да, с таким сюжетом Пулитцеровская премия нам не светит, – поежился Дик, когда я выключил магнитофон. – Давай уберем этот кусок. Книга и так слишком длинная.

У меня было другое предложение, которое в конце концов мы и приняли.

– Давай выбросим всю эту чушь про Рамапрасада, но вот эпизод с факирами из Бенареса оставим. Так сказать, придадим местного колорита. Вот на такого рода моменты и покупаются читатели "Лайф". Да и кто знает? Может, Ховард действительно ездил в Индию. Он бы нам не простил, если бы мы упустили такой примечательный материал.

* * *

Иногда мы с Диком, основываясь на массе фактического материала, собранного в папках, вдохновенно импровизировали на заданную тему, но время от времени излагали факты слово в слово. Порой, чувствуя себя настоящими игроками, авантюристами и фантазерами, мы пускались в плавание по мутным водам философии Хьюза: его теорий о разложении американской семьи, о микробах, о Вселенной, где атом в большом пальце человеческой ноги может вмещать целую Солнечную систему. Ничто не было излишне скандальным.

– Чем невероятнее история, – объяснил я Дику, – тем больше будет их желание поверить ей. Ну и, разумеется, ее труднее проверить.

Теорию Ховарда о его собственной эксцентричности совершенно случайно подарила нам Эдит. Она все еще ничего не знала о Хьюзе, и ее это совершенно не волновало. Моя неослабевающая одержимость загадочным миллиардером привела к запрету на упоминание его имени в доме. Тем не менее однажды за завтраком моя жена сама нарушила свой обет.

– Знаешь, – вдруг воскликнула она, – вы с Диком всегда говорите об этом человеке так, будто он чокнутый, что на самом деле неверно. Он живет так, как хочет, и может себе это позволить. Так же жил и Пимпи. – Пимпи – ласковое прозвище ее отца, который умер два года назад в возрасте восьмидесяти лет. Она частенько рассказывала о своем родителе разные истории, и, следует признать, тот был настоящим чудаком. Мысль запала мне в память, и в тот же вечер мы записали следующий диалог (Дик в роли Клиффорда задавал наводящие вопросы).

ХОВАРД: ...Если за мою голову решат назначить награду, а я скажу тебе, что так и есть, то человеку, который вознамерится ее получить, совершенно необязательно всаживать мне пулю между глаз. Есть множество разных способов, которыми он сможет добиться своего. Вот поэтому я так осторожен. В чем дело?

КЛИФФОРД: Ни в чем.

ХОВАРД: Ты думаешь, я сумасшедший? Если да, то мне хотелось бы, чтобы мой биограф сказал это прямо сейчас, мне в лицо Давай называть вещи своими именами.

КЛИФФОРД: Я ток не думаю. Я просто хочу узнать, что ты чувствуешь, живя так, как живешь. Это хочет знать мир, и я в том числе.

ХОВАРД: Я эксцентричен, странен и не делаю из этого проблемы. Эксцентричность – это признак превосходящего разума. Нет, я сейчас не утверждаю, что у меня неординарный разум, так как истина в том, что я в это не верю. У меня его нет. Я просто хочу сказать... ну, попробую объяснить так. Люди, высмеивающие эксцентричность... высмеивать эксцентричность – признак низшего разума. Ты рассказывал мне об отце своей жены, как он заказывал еду в ресторанах, две картошки фри и шесть маленьких бобов. Вот это было необычно, а официанты, скорее всего, принимали его за психа... вот поэтому они работали официантами, а он был богатым человеком. Твоя жена принимает своего отца за психа?

КЛИФФОРД: Уж точно нет. На самом деле она считает его великим, воистину великим человеком.

ХОВАРД: Она молодец. Мое мнение – а у меня было достаточно времени, чтобы его обдумать, – и мне кажется, что это важнее всего из того, что я тут тебе рассказываю... мои странности, если посмотреть на них непредвзято, без предубеждения, – всего лишь разумные предосторожности против обычных опасностей жизни. Более того, каждый человек должен иметь в себе что-то необычное, каждый человек должен вести себя в так называемой особенной манере, не обязательно подражая мне, но в своей собственной особенной манере. Если, конечно, у него есть смелость.

КЛИФФОРД: И деньги.

ХОВАРД: Да, деньги, деньги, чтобы потакать своим желаниям и посылать других к черту, если им что-то не нравится. Вот суть моих странностей, почему люди думают, что я необычный, эксцентричный, потому что я действительно странный на свой лад... только моя странность – это индивидуальность, которую я могу позволить себе выразить, тогда как другие или не могут, или слишком боятся. Так чего удивляться, что мир, масса, те, кто боится себя выразить... они смотрят на кого-то вроде меня, на то, что они знают обо мне, и говорят: "Он странный, он псих, у него не все дома", – можешь использовать любое слово, которое придет в голову. Но ты, по определению, должен быть странным и эксцентричным, и даже чокнутым, если ты богат, ведь ты можешь делать что в голову взбредет, иметь все, что захочешь, строить свою жизнь так, чтобы она подходила только тебе, соответствовала твоим потаенным личным вкусам, не опасаясь последствий, а ведь вкусы любого человека – если он не кривит душой – чертовски особенны. Художники близки к такому образу жизни, близки к богачам вроде меня в этом смысле, так как у них есть высокоразвитое чувство собственной индивидуальности и они могут не моргнув глазом послать весь мир на хрен, и в этом мы едины. Я, на свой собственный манер, тоже художник, а не только наглый толстосум. И я хочу это подчеркнуть, все, что я сейчас сказал, потому что это – истина, это божественная истина из истин, я верю в нее, и это именно то, что я хочу увидеть в твоей книге. Более того, я хочу, чтобы сейчас прямо здесь ты процитировал меня слово в слово, ну, может, слегка подкорректировав грамматику, где нужно, но вот именно это я хотел сказать о себе. Здесь заложена самая важная истина, ради которой я вообще стал что-то рассказывать о себе, пытался развеять все эти гнусные истории, которые люди так любят обо мне сочинять, потому что... неважно, почему они это делают. Я хочу, чтобы ты в точности воспроизвел мои слова. Перемотай пленку, я хочу послушать этот кусок. [Здесь кассета перематывается назад.] Да, я доволен. Это именно то, что имелось в виду, и я страстно желаю увидеть именно эти слова на первых страницах, а если люди не поймут их или они им не понравятся, ну и черт с ними, это их проблемы, а не мои. Ты так и не сказал: а для тебя они что-то значат?

КЛИФФОРД: Если ты поворачиваешь разговор так, то несомненно значат.

ХОВАРД: Тогда какого черта у тебя это выражение на лице?

КЛИФФОРД: Какое выражение? Не понимаю...

ХОВАРД: Я тебя утомил? Наскучил?

КЛИФФОРД: Да что ты, нет! Думаю, это великое заявление.

ХОВАРД: Что такое, хочешь выйти проветриться, выкурить сигаретку, загнать еще один гвоздь в свой гроб?

КЛИФФОРД: Да я все понимаю.

ХОВАРД: Ну ладно, валяй, иди кури свои сигареты.

КЛИФФОРД: Хорошо, сделаем перерыв.

Этот отрывок я позже показал Шелтону Фишеру, президенту "Макгро-Хилл инкорпорейтед".

– Бог ты мой! – сказал он мне тогда – А он точно любит ставить людей в тупик. Но ты выстоял, парень.

– Я думаю, он говорит здравые вещи.

– Я тоже.

Шелтон Фишер махнул рукой семи или восьми руководителям, сидевшим с нами в кабинете совета директоров на тридцать втором этаже здания "Макгро-Хилл".

– Вот ключ к личности этого выдающегося человека, джентльмены, – провозгласил он, передавая им страницы, родившиеся из застольного замечания Эдит. – Если вы хотите понять Ховарда Хьюза, то прочитайте это внимательно.

* * *

Правда может быть необычнее вымысла, но временами верно и обратное, а иногда оба эти утверждения безнадежно перепутываются и пересекаются. Некоторые вещи, которые мы изобрели от и до, позже были проверены опытным штатом исследователей "Тайм-Лайф". Например, мы с Диком решили в 1920 году отправить отца Хьюза, грубого бонвивана, в гонку вокруг Далласа на машине по прозвищу "Бесподобная" с движком в тридцать пять лошадиных сил.

ХОВАРД: Мы сами перестроили эту машину в гараже, и он решил поучаствовать в гонке. Отец отправился в Даллас, потому что какой-то полковник там заявлял, что у него самая быстрая машина в мире. Больше отцу было ничего не известно. Он поехал туда, поспорил с этим парнем на пятьсот баксов, что сможет победить его на своей "Бесподобной", и сделал это, выжал шестьдесят километров в час на трассе, или где они там соревновались...

Дэйв Мэнесс, ассистент главного редактора "Лайф", отправил в Хьюстон корреспондента проверить эту историю. Потом он мне позвонил и сообщил, что Хьюз допустил ошибку. Исследователи журнала переговорили с парочкой старожилов Хьюстона.

– Он действительно поехал в Даллас, – заявил Мэнесс, – и обогнал этого полковника, но не на "Бесподобной" 1920 года. Это была модель 1902 года. Ты не мог бы проверить этот факт? Хотелось бы, чтобы все было максимально точным.

Я выразил восхищение его трудолюбием и упорством его подчиненных, но перепроверку отмел, как несущественную.

– Пусть будет 1902 год. Возможно, это была всего лишь опечатка.

* * *

Мы решили поставить Ховарда в унизительное и комическое положение. Действо должно было произойти в спортивном зале Санта-Моники. Нечто подобное случилось с Диком во время Великого отключения[18] в ноябре 1965 года.

Когда свет вырубился по всему северо-востоку Соединенных Штатов, Дик находился в раздевалке гимнастического зала Шелтон-Тауэрс, в центре Нью-Йорка, как раз натягивая шорты и кроссовки. К тому времени как он сумел нащупать свою уличную одежду и по пути пересчитать лбом все окрестные шкафчики, прибыл служащий с фонарем и повел его в приемную, где мой коллега провел следующие несколько часов, пытаясь понять, что же произошло с остальным миром. В какой-то момент к нему присоединился приятный на вид веснушчатый молодой парень, который представился как Билли. Все его лицо блестело от пота.

– А что случилось? – спросил Дик своего собеседника. – Души тоже сломались?

– Туда я не сунусь и за миллион долларов! – воскликнул Билли и выдавил из себя неуверенный смешок.

Он тоже был в раздевалке, когда отключили свет. Не придумав ничего лучшего, голый, он направился в душ, но остановился у двери, перепуганный криками и мерзким хихиканьем, доносившимися оттуда. Билли повернулся, и тут его схватила чья-то рука и потянула внутрь, но он вырвался и убежал.

– Там как будто демоны поселились, – переживал Билли. – Ужас какой! Представь, если уронишь там мыло. Нагнешься подобрать его – и можешь жизнью поплатиться. Тебе будет стоить жизни нагнуться и подобрать его.

– Задницей поплатиться, ты хотел сказать.

– Замечательно, – произнес я, когда Дик закончил свою историю. – Мы это запишем, а ты будешь играть Ховарда. Сделаем этого парня реальным.

* * *

У нас быстро установился распорядок работы. Когда бы Дик ни лег спать накануне, он вставал в шесть часов утра, чтобы после завтрака уже отправиться в студию на Лос-Молинос и начать переводить на бумагу наши беседы за предыдущий день.

Наш сосед, немецкий гомосексуалист по имени Гундель, однажды подловил меня около кактусов, растущих недалеко от студии.

– Я не могу спать, – пожаловался он. – Постоянно слышу, как вы с вашим другом беспрестанно говорите, начиная с самого утра и кончая глубокой ночью.

Я извинился:

– Думаю, мы действительно слишком много болтаем.

Пришлось предупредить Дика и предложить ему проводить утренние часы до моего приезда за чтением материалов, с которыми по плану предстояло работать. Но после этого разговора каждый раз, когда я приходил в студию, мой друг крайне халатно подходил к возложенным на него обязанностям. В конце концов он признался, что нашел в дальнем углу книжных полок маленькую подборку изданий по рынку ценных бумаг и все время проводил, разбираясь в фольклоре "медведей" и "быков"[19]. С того самого апрельского дня, когда я помог Дику открыть счет в «Меррил Линч», игра на бирже стала его навязчивой идеей. По его собственным словам, в мозгу несчастной жертвы рынка ценных бумаг постоянно бушевал вихрь котировок, индексов Доу-Джонса и огромного количества взаимоисключающих правил покупки и продажи. "Постоянно мечтаю о графиках в три пика[20], о косых графиках и графиках в форме опрокинутых "V"", – пожаловался он мне. По мере того как лето подходило к концу, Дик стал для Джи-нетт причиной безмерной тоски и беспокойства. За завтраком он с мрачным видом заявлял, что линия роста и падения[21] отстает от акций промышленных компаний, а за обедом мог ни к селу ни к городу возопить, что проиграл пару сотен на акциях «Тексас галф», но зато, скорее всего, погасит эту разницу на «Сони».

– Придурок, – с большим апломбом объявил я ему однажды; вот уж воистину слепой ведет слепого. – На рынке ценных бумаг есть два основных правила. Первое: урезай потери и позволяй доходам действовать свободнее. Второе: никогда не говори жене о том, что делаешь.

Но, вообще, посторонние дела редко нас отвлекали и мы активно работали весь знойный июль, плавно перешедший в еще более знойный август. К полудню Дик уже был как выжатый лимон: он падал в большое зеленое мягкое кресло, веки его начинали закрываться, а вскоре раздавался тихий храп, пока я не толкал его в плечо и не отправлял домой. Мой друг уезжал за холмы в свою квартиру на Фигерет, оставляя меня записывать на бумагу наши разговоры. После обеда они с Джинетт собирали в корзинку полотенца, акваланги и игрушки Рафаэля, загружались в машину и ехали в Лас-Салинас, на место древнего карьера по добыче соли, где располагался один из немногих не загаженных туристами пляжей острова.

Недски, Барни и Джош – мой старший сын, приехавший из Англии на каникулы, – часто бывали там, нередко в сопровождении жизнерадостной австралийской девушки, которую моя жена нашла по обмену, а иногда к ним присоединялась и сама Эдит. Дик с семьей обычно отправлялись на свое излюбленное местечко дальше по пляжу, рядом с французской закусочной в таитянском стиле. Я приезжал примерно в пять, недолго играл с детьми на мелководье, а потом мы с Диком уплывали подальше от родительских обязанностей и женских криков. Под чистым синим небом наши выступающие над водой головы походили на подпрыгивающие поплавки, мятущиеся на сияющей глади Средиземного моря.

– Завтра начнем с "РКО Пикчерз". Просмотри все материалы по актрисам и прочитай книги об "охоте на ведьм" в Голливуде.

– Как мы решим с Джейн Рассел? Он переспал с ней или нет?

– Нет. Она еще в планах.

– Послушай, я прочитал те материалы, которые добавил по "Транс уорлд эйрлайнз", и ни черта там не понял. Если речь шла всего лишь о сорока миллионах долларов, зачем он позволил назначить поверенного на свои фонды? Почему...

И так далее все лето, пока дети плескались на мелководье и ждали нас, чтобы мы помогли им построить песочные замки. В августе приехала Нина и облюбовала себе местечко по другую сторону закусочной, где регулярно появлялась в белом купальнике, прожарив себя до хрустящей корочки под нещадно палящим солнцем. Иногда если я ненароком заходил по кромке берега туда, где она лежала на пляжном полотенце, то краем глаза ловил взгляд Дика, его встревоженную улыбку и покачивание головой в шутливом порицании.

– Берегись, парень, – предупредил он. – Опасная игра. Можешь вляпаться в очень серьезные неприятности.

А я смеялся.

* * *

– У Ховарда должен быть юношеский гомосексуальный опыт, – решил я.

– Ты хочешь сказать, он – голубой? – удивился Дик. – Ты никогда об этом не говорил.

– Разумеется, нет. Он абсолютно нормальный. Любит женщин. Но вокруг него постоянно ходят слухи – этот парень-де голубой, – и мы должны положить им конец. Так что надо сделать так, как будто на него в молодости кто-то напал. Как раз когда Ховард приехал в Голливуд. В общем, он отогнал насильника, и с тех пор любые подобные сцены переполняют его подлинным отвращением.

– Неплохая идея. Он едет где-нибудь по центру Лос-Анджелеса, случайно машет молодому морячку...

– Нет-нет. Нужно взять актера, кого-нибудь известного. Надо извлечь из эпизода выгоду.

– Джон Уэйн.

– Ну, не настолько уж. Будь посерьезнее, – возмутился я. – Нужен актер, известный в тридцатых годах, голубой и уже мертвый.

– Рамон Наварро, – незамедлительно предложил Дик; у моего коллеги просто энциклопедическая память, переполненная именами, датами, фактами и слухами. – Его убили несколько месяцев назад в Голливуде: какой-то мальчишка, которого он, по слухам, снял, то ли зарезал его, то ли забил до смерти.

Так что это был Рамон Наварро, и именно ему Ховард врезал в челюсть в туалете дома Мэри Пикфорд на одной голливудской вечеринке, когда Наварро сделал недвусмысленное движение в сторону расстегнутой ширинки Хьюза. Нашим боевым кличем в минуты нерешительности всегда было правило "клевещи на мертвых". Они ведь не могут подать иск. Когда нам понадобилась актриса для компании Ховарду и покойному Эрролу Флинну на шхуне, затерянной где-то в Калифорнийском заливе, то мы выбрали уже умершую к нынешнему времени Энн Шеридан. Когда нам понадобилась женщина, переспавшая с пьяным Хьюзом после его авиакатастрофы на Ф-11 в 1946 году, то это была усопшая Линда Дарнелл. В некоторых случаях мы намеренно и вопиюще клеветали на живых, но это было в эпизодах, не представлявших особой важности, сделанных специально на выброс; мы знали, что издательские адвокаты изымут их из финальной версии текста. В конце концов, им тоже нужно было зарабатывать.

До середины августа мы работали над разделом, посвященным Лас-Вегасу, который по изначальному плану должен был быть относительно коротким. Это был самый темный период в жизни Ховарда, мы практически ничего о нем не знали, кроме отчетов о покупке отелей и статей о сражении Хьюза с Комиссией по атомной энергии. Наконец я нашел решение проблемы.

– А его вообще нет в Лас-Вегасе, – решил я. – Этот номер на девятом этаже гостиницы "Дезерт" – просто прикрытие. Он постоянно в движении, король под маской, путешествует среди людей, ищет ответы на вопросы жизни.

Мы придумали поездки в Мексику и Пуэрто-Рико, в которых нашего героя сопровождала мифическая любовь второй половины его жизни, жена дипломата, нареченная нами Хельгой в память о леди, держащей в Цюрихе все финансовые счета Хьюза. Первоначально задуманная как шутка для своих, эта идея повлекла за собой непредвиденные последствия. Мы также состряпали причудливую историю, в которой одного из двойников Ховарда – тогда мы еще понятия не имели, что он использует двойников, хотя потом выяснилось, что это правда, – в 1965 году похитили прямо из бунгало в Лас-Вегасе, пока миллиардер встречался с Хельгой в Мексике. Был назначен выкуп в один миллион долларов, но помощники Хьюза отказались его выплачивать. Когда Ховард вернулся из поездки, банда похитителей, по-видимому осознав свою ошибку, вернула двойника за жалкие сто пятьдесят тысяч. Позже Хьюза осенило, что за всей этой историей с похищением стоял сам двойник, которому мы дали имя Джерри. Закончив записывать историю, я отключил магнитофон и посмотрел на Дика:

– Ты в это веришь?

– Верю, – признался он. – Тысячи людей не поверят, а я верю.

Во время той же беседы мы создали одиссею Ховарда и Роберта Гросса, президента компании "Локхид". Гросс уже умер, поэтому игра стоила свеч. У нас с Диком был общий друг, который обычно обедал и ужинал в супермаркете "Гранд юнион" в Гринвич-Виллидж. Он бегал из одного торгового прохода в другой, съедал все, что попадалось под руку, потом проходил к кассе, покупал пакетик арахиса за десять центов и уходил домой. Наши теплые воспоминания об этом веселом, вечно голодном воришке, вкупе со сведениями, что превыше всех лакомств Ховард ценит молоко и печенье, почерпнутыми из рукописи Дитриха, привели к следующим вспышкам креативности.

ХОВАРД: ...Хорошо, слушай. Я хочу тебе кое-что рассказать. Я уже упоминал о Бобе Гроссе. Ты ведь всегда просишь меня рассказывать о каких-нибудь личных историях или происшествиях, ну вот, на память и пришла одна такая. Не самая важная, едва ли, но Боб Гросс... это случилось с Бобом Гроссом, когда мы... в общем, мы с Бобом были хорошими друзьями, как я уже много раз говорил. Забавный парень. Раздражительный, как черт, мог взорваться просто из-за пустяка, не из-за чего, ну, я рассказывал, как он выбросил меня из офиса "Локхид". И в то же время забавный. Такое настоящее чувство юмора. Но была у него одна особенность... Однажды я вытащил его из чрезвычайно щекотливой ситуации. Дело было в Лас-Вегасе, поздняя ночь, мы заглянули в маленькую кофейню...

КЛИФФОРД: А когда это было?

ХОВАРД: В пятидесятых, в середине пятидесятых. Запиши 1 953-й, это не имеет значения. Боб стоит у прилавка, расплачивается, я разглядываю полки с товарами, смотрю на него, и вот Боб протягивает деньги, женщина отворачивается к кассе, и тут я увидел такое, что не поверил собственным глазам. Я увидел, как Боб Гросс – а надо помнить, что это президент "Локхид", одной из самых крупных американских корпораций, – быстренько хватает с прилавка шоколадку и сует ее в карман. Да, я, конечно, видывал всякое, но такое...

КЛИФФОРД: Но он же заплатил за нее, так?

ХОВАРД: Ничего он не платил, просто положил в карман. Украл ее. И я говорю себе: "Что за черт? Что за ерунда здесь происходит?" А когда мы уже вышли из магазина, я не смог сдержаться и говорю: "Бог ты мой, Боб, у тебя мозги есть? Какого хрена ты украл эту шоколадку?" Он покраснел на минуту, но потом рассмеялся и ответил: "Ну, я приворовываю иногда, время от времени, но это такой кайф. Когда платишь, никакого удовольствия. Тебе тоже надо попробовать как-нибудь, Ховард". Ну, он принялся распространяться по этому поводу, а я был в полном шоке. Он сказал мне, что делает это не каждый день, только когда появляется желание, импульс. И, ты понимаешь, никогда ничего ценного, никаких бриллиантовых часов, собольих шуб – шоколадка, конфетка, вот и все. Но я не об этом случае хотел рассказать. Это только начало, так как несколько месяцев спустя, не помню точно когда, мы с Бобом возвращались... я был с ним в пустыне полночи, мы договаривались о возможной продаже "Транс уорлд эйрлайнз" "Локхид" или о покупке Бобом акций "Тул", в общем, в любом случае, к соглашению мы не пришли, а было уже то ли девять, то ли десять часов утра. Мы направлялись обратно в Лос-Анджелес и как раз проезжали маленький городок, один из тех, которые сейчас есть, а в следующий момент их уже нет, ну, ты понимаешь, и, в общем, там был супермаркет. Скорее всего, центр торговли для всей округи. И тут мне ужасно захотелось "Орео". Ну, ты в курсе, что такое "Орео"...

КЛИФФОРД: Это такое шоколадное...

ХОВАРД: Шоколадное двухслойное печенье. И пакет молока. Самые мои любимые закуски. К сожалению, сейчас все труднее и труднее доставать пристойное печенье "Орео". Тупые придурки из "Набиско", они знали, что делали, только белая прослойка, единственно пристойная, чистейший белый ванильный наполнитель, а теперь там только этот долбаный шоколад или, того хуже, какая-нибудь желтая гадость. У меня есть специальные люди, бегающие по магазинам в поисках "Орео", и иногда им приходится перерыть с дюжину супермаркетов, прежде чем они найдут то, что я хочу. Сейчас куча всяких других марок, но "Орео" – это "кадиллак" среди печенья, по крайней мере для меня. Оно мне нравится.

КЛИФФОРД: А какие еще марки печенья тебе нравятся?

ХОВАРД: Ну, я люблю масляное печенье и "Тол хауз", если они хорошо сделаны, с большим количеством шоколада, ну, изредка, если моя... Вообще-то мне не положено есть много сладостей, всегда так было, но я все равно... иногда... и "Малломар" я люблю. Вот еще одно печенье, которого днем с огнем не сыщешь. На рынке куча заменителей, всякие липкие сладенькие штучки, эта отвратительная лакричная гадость, но у "Малломара" особенное качество, они хрустят, когда их кусаешь, а сейчас их практически невозможно достать. У меня всегда есть запас любимого печенья во всех бунгало и домах, только обязательно нужен холодильник, а то все слипнется. Ну и крекеры из непросеянной пшеничной муки, естественно. Вот они все еще нормальные.

КЛИФФОРД: Ладно, ты рассказывал...

ХОВАРД: Да, правильно, мы проезжаем через этот маленький городок, и мне хочется пачку "Орео" и пакет молока. Так что я останавливаю машину и... в общем, тогда вокруг меня было много шумихи, еще это дело с "Транс уорлд эйрлайнз", мне не хотелось заходить в магазин, так что я попросил Боба оказать мне услугу и купить упаковку "Орео". А если не будет, то можно взять простое масляное печенье, крекеров, ну или чего-нибудь в таком же духе. И пакет молока. Боб ответил, что с удовольствием. Он пошел в магазин, а я принялся ждать, и ждал, и ждал, а Гросса все не было. Я стал думать: "Какого черта? Что там происходит?" Конечно, я не мог просто уехать и оставить Боба добираться на своих двоих, поэтому пришлось выйти из машины и зайти внутрь минут через пятнадцать – двадцать. И вот я вхожу и вижу, что Боба какой-то человек держит за локоть, а он говорит, говорит, умоляет, как будто от этого зависит его жизнь. По крайней мере со стороны это выглядело именно так.

КЛИФФОРД: Его поймали на воровстве?

ХОВАРД: Да, именно так. Он засунул это проклятое печенье под ветровку, застегнул молнию, и пачка застряла. Это же не шоколадка, упаковка "Орео" побольше будет. И вот этот тупой идиот попался.

КЛИФФОРД: А молоко он не пытался украсть?

ХОВАРД: Нет-нет, за молоко он заплатил. Должно быть, это было против его принципов, красть молоко. И...

КЛИФФОРД: Так ты вошел и вытащил его оттуда?

ХОВАРД: О да. Ну, поначалу я просто стоял и не знал, что делать. Подойти к ним и сказать: "Я Ховард Хьюз, а вы должны отпустить этого человека, он президент корпорации "Локхид"". Я не знал, назвал ли он свое имя, представился как Роберт Гросс, президент "Локхид", и не хотел ставить его и себя заодно в неловкое положение. Знаешь, оказаться в суде в качестве соучастника кражи пачки печенья из супермаркета? Да, это бы попало на первые полосы газет. Представляешь? "ХОВАРД ХЬЮЗ И РОБЕРТ ГРОСС КРАДУТ ПАЧКУ ПЕЧЕНЬЯ ИЗ СУПЕРМАРКЕТА". Большие заголовки. Просто огромные.

КЛИФФОРД: Как я понимаю, Гросс пересек турникеты.

ХОВАРД: Да, они схватили его уже около выхода. Они ведь всегда ждут, когда человек подойдет к выходу, иначе на них можно подать в суд за ложный арест. В общем, дело в том, что он не хотел представляться как Роберт Гросс. Просто хотел заплатить им, отсчитать наличных и убраться оттуда как можно быстрее. Именно это он и пытался сделать, когда я зашел в магазин. Но денег у него не было, может, десять или двадцать долларов наличными, а такими жалкими крохами провинциалов не проймешь.

КЛИФФОРД: А чековой книжки у него при себе не было?

ХОВАРД: Разумеется, была, в машине, в портфеле, но как он мог дать им чек, подписанный именем "Роберт Гросс"? Да это позволило бы им шантажировать Боба до конца его дней. Нужны были наличные, а их не оказалось. Из такой ситуации за десять долларов не выпутаться. Так что он... ну, сейчас уже и не вспомнить, Роберт подошел ко мне или я к нему, по-моему, он сам. Думаю, они специально поставили у двери человека, какого-то парня в футболке. Такой увесистый бугай, скорее всего, грузчик со склада, но в тот раз он явно исполнял обязанности охранника, следил, чтобы Боб не дал деру из магазина. Так что бедняга робко подошел ко мне, рассказал, что случилось, объяснил проблему с наличностью, что надо внести весомую сумму, он просто умолял меня, чуть на коленях не стоял. "Пожалуйста, – говорил он, – Ховард, мне нужно сто долларов".

КЛИФФОРД: Но при себе ты таких денег не носишь.

ХОВАРД: Не при себе, разумеется, нет, но в шляпе у меня были деньги, а она лежала на заднем сиденье машины. Машина заперта. Я сам ее запер. Я подошел к машине, меня выпустили, претензий не имели, ну, кроме того, что я – друг пойманного вора. Пришлось разорвать подкладку на шляпе, найти стодолларовую банкноту и принести ее обратно.

КЛИФФОРД: Я думал, ты носишь при себе только тысячи и купюры по одному доллару.

ХОВАРД: В этот раз мне повезло, или Бобу повезло. У меня была пара сотен. Да, если бы тогда... если бы тогда у меня были только тысячи, цена разрешения этой передряги существенно возросла бы. Уверен, что в той ситуации ни о какой сдачи речи не шло. Возможно, они бы даже вызвали полицию. Распространение фальшивых купюр, такое дело...

КЛИФФОРД: Но это же были не фальшивки.

ХОВАРД: Нет, разумеется нет, но что можно подумать, если вор достает из кармана тысячедолларовую банкноту? Они решили бы, что это подделка, так ведь? Я уже говорил, мы оба не были одеты, как... больше походили на рабочих. Короче говоря, я принес Бобу сотню, тот всучил ее директору магазина или кто там был этот парень, они дали добро и отпустили бедолагу. Мы вместе вышли из магазина, Гросс был весь красный, потный, а потом заявляет: "Вот твое проклятое печенье. В следующий раз сам пойдешь его покупать". Я резонно возмутился: "Ты о чем вообще говоришь? Я не просил тебя его красть, тупой кретин". Ну, тут последовала моя пространная обвинительная речь: "Мог бы догадаться, что такие преступления чреваты. Да ты по гроб жизни мне обязан. Я отдал за тебя деньги, хотя вполне мог развернуться и уехать, а ты, дебил, сел бы в тюрьму. Как бы это выглядело, если бы мое имя ассоциировалось с воришкой из магазина? Да это погубило бы мою репутацию". И ведь правда. Очень сильно сомневаюсь, что страховая компания "Эквитэбл лайф" одолжила бы мне сорок миллионов, если бы я был причастен к краже пачки печенья. Но конечно, по большому счету, я просто подшутил над Бобом, и он знал это.

КЛИФФОРД: А что Гросс сказал потом?

ХОВАРД: Мы посмеялись, но он – как-то натужно, а мне до сих пор интересно, продолжил ли он воровать шоколадки и печенье или это была высшая точка его уголовной карьеры.

КЛИФФОРД: А тебе вернули сто долларов?

ХОВАРД: На следующий день. Боб был очень скрупулезен в таких вопросах.

* * *

КЛИФФОРД: Слушай, к разговору о печенье, ну, который был давным-давно... Я тут перечитал стенограмму первых интервью, и ты еще просил меня напомнить о Ное Дитрихе, вроде как он рассказывал о тебе какую-то историю, связанную как раз с печеньем, и наплел кучу чепухи, но ты так и не сказал, в чем там было дело.

ХОВАРД: Ну, для начала, ты должен понять, что Ной Дитрих с момента нашего разрыва, да и раньше, превратился в мстительного старого мудака, просто жаждущего содрать с меня шкуру. Начал выдумывать обо мне одну историю за другой. К несчастью или, скорее, к счастью для меня, он очень неосмотрительный человек, поэтому множество этих баек передали мне. Дитрих много рассказывал о наших деловых отношениях, где все выворачивал наизнанку. Например, я принимал решение, а он говорил людям: "Я сделал это, а Ховард не знал, куда сунуться". Это один из примеров. Сама история чрезвычайно банальна, но я тебе ее расскажу. Все очень просто. Очень давно. Это было в то время... мы только что закончили снимать "Лицо со шрамом"... фильм. Я работал с монтажером, и мы сидели в монтажной круглые сутки... Боже мой, не спали два дня, а не ели уж не знаю сколько. В какой-то момент, я помню, мы действительно проголодались. Я послал за едой, и тот парень тоже послал за едой, мы все съели, но все равно остались голодными. Я послал за молоком и печеньем, и мне этого было вполне достаточно. Монтажер решил обойтись без десерта, и, когда я начал есть, он сказал: "Мистер Хьюз, можно мне попробовать одно ваше печенье?" Я ему дал... правда, засомневался, так как знал... ну, в общем, не хотелось создавать прецедент, ведь печенье – это все, что мне нужно. Другие вечно уходили, нажирались гамбургерами, картошкой фри или чем-то еще, а мне надо только молока и печенья. Я всегда держал их в студии, или монтажной, или там, где случалось работать, и это было единственное, что я мог есть. В конце концов я дал ему печенье. Но... во-первых, Ной вывернул все наизнанку. Он кому-то сказал, что я отказался поделиться с этим человеком и устроил по этому поводу скандал. Это абсолютная чушь. Я действительно дал печенье.

КЛИФФОРД: А какой сорт?

ХОВАРД: Не помню, по-моему, в то время мне нравилось обыкновенное масляное печенье. Но продолжение последовало незамедлительно. После этого неделями ко мне шли люди. Стоило уединиться, чтобы попить молока и поесть печенья, они подходили и говорили: "Ховард?" или "Мистер Хьюз, можно попросить у вас печенюшку?" Теперь я не мог просто так отказать им, и мой запас сладостей каждый день исчезал с катастрофической быстротой, мне их постоянно не хватало. И теперь я понимал, что с самого начала был прав, потому что если даешь печенье одному, то потом приходится давать его каждому, и скоро у тебя ничего не останется. И теперь ты нищий, но зато умудренный печеньем. Думаешь, это смешно?

КЛИФФОРД: По-моему, просто уморительно.

ХОВАРД: Я могу понять комичность ситуации. Но если хочется есть, как-то не смешно, когда твое печенье исчезает. К тому же в следующий раз дойдет и до стодолларовых купюр. А я не хочу прослыть простачком.

КЛИФФОРД: Не беспокойся.

ХОВАРД: Что ты сказал?

* * *

Неопубликованная рукопись Ноя Дитриха, даже если принимать во внимание мелкую зависть, которую автор питал к главному герою своих воспоминаний, дала нам подход к пониманию деловых методов Ховарда. Дитрих мог описать какой-нибудь инцидент одним абзацем, а мы, как в истории с печеньем, расширяли его до нескольких страниц и переворачивали так, чтобы выставить Хьюза в выгодном свете.

Но больше всего удовольствия нам доставляло создание тех эпизодов, где характер Ховарда раскрывался полностью. Мы наслаждались частями книги, где сливались воедино многоцветная ткань нашего воображения, наши взгляды на жизнь и возможность побывать в шкуре Ховарда Хьюза. Я уже передал "Макгро-Хилл" и "Лайф" несколько скудных деталей о его отношениях с Эрнестом Хемингуэем. Никаких свидетельств, что эти два персонажа когда-либо встречались, я так и не нашел. Но мы чувствовали, что Ховард в поисках смысла жизни, не приносящей ему ничего, кроме судебных исков, одиночества и страданий, должен на какой-то точке своего пути – уже потерпев неудачу с Альбертом Швейцером во французской Экваториальной Африке – найти человека, совмещающего в одном лице героя, учителя и друга. В сырое, но теплое утро я вставил микрофоны в магнитофон; Дик пристроил свою тушу в мягкое кресло, держа на коленях биографию Хемингуэя, написанную Карлосом Бейкером. Я же сел за стол, заваленный справочниками, стенограммами и недавно выпущенными путеводителями по Кубе. По очереди играя Ховарда и Клиффорда, иногда прерывая друг друга на полуслове, когда кто-то из нас ошибался, – так что в конце было практически невозможно определить, какая фраза Хьюза принадлежит мне, а какая – Дику, – мы изложили полную историю взаимоотношений нашего героя и Хемингуэя. Когда повествование подошло к концу, оба чувствовали себя усталыми как никогда.

– Это самый лучший раздел, который мы сделали, – сказал мой коллега с выражением неподдельного счастья на лице. – Давай запишем его на бумагу и посмотрим, как это выглядит со стороны.

Я вытащил микрофонные штекеры и поставил магнитофон на проигрывание. Мы слушали. Из динамиков доносилось только шуршание и время от времени какой-то душераздирающий визг, больше ничего.

Дик нахмурился:

– Промотай-ка немного вперед.

Я нажал кнопку перемотки, затем снова на "пуск". Из колонок понеслось жужжание умирающего слепня.

– Ой, боже мой! – всхлипнул я. – Я, кажется, вставил штекеры микрофонов не в те отверстия.

Саскинд уставился на меня:

– Сейчас я кого-то убью.

– Дай мне нож, – раздался мой глухой стон. – Я все сделаю сам.

Мы десять минут сидели в полуобморочном состоянии, бормоча что-то про себя, не в силах думать или действовать. Было такое ощущение, как будто на наших глазах возник шедевр литературы – и тут же развеялся как дым. Я вырвался из летаргического состояния первым и со злобой ткнул микрофоны в правильные отверстия:

– Мы все сделаем заново.

– Я не могу снова, – прохрипел Дик. – Завтра...

– Нет. Это как слететь с лошади. Обязательно надо снова запрыгнуть ей на спину и скакать дальше. Давай сделаем это прямо сейчас. Начнем с вершины. Давай, – подбадривал я, – мы сможем сделать это.

– Ты все правильно подключил на этот раз, тупой сукин сын?

– Да-да, доверься мне... поехали.

Дик глубоко вздохнул, затем кивнул:

– Хорошо. Откуда мне начать?

– Оттуда же, где мы остановились в прошлый раз.

– Хорошо. – Он снова набрал полную грудь воздуха. – С доктором Швейцером меня постигло ужасающее разочарование. Я так и не смог достучаться до этого человека...

Два часа спустя мы закончили. Измученные и вялые от жары, проиграли запись.

– Вот так, – ликовал я, – вершится история. Если в первый раз не получилось, попробуй еще.

– Боже мой, а ведь неплохо. Никогда не думал, что у нас получится. – Дик промокнул лоб полотенцем. – Вот это я называю рабочим днем.

Да, в результате всех наших страданий получилась вторая беспорядочная версия вымышленных тринадцатилетних отношений Ховарда с папой Хэмом.

ХОВАРД: Откуда мне начать?

КЛИФФОРД: Оттуда же, где мы остановились в прошлый раз.

ХОВАРД: Хорошо. С доктором Швейцером меня постигло ужасающее разочарование. Я так и не смог достучаться до этого человека. В смысле он просто не обратил на меня внимания, будто я какое-то ничтожество, гораздо худшее, чем любой из его драгоценных прокаженных, а ведь ему приходилось постоянно запирать на ночь дверь своей хижины, не то у него сперли бы последнюю рубашку. И все равно, я чувствовал, что есть люди в этом мире – и Швейцер один из них, – которые, каким-то своим изощренным способом, нашли... вообще-то я ненавижу использовать это слово, "тайна", но... нашли путь, или были достаточно удачливыми, или еще что-нибудь, каким-то образом встали на правильную тропу в самом начале своей жизни и сумели с нее не сойти. Они просто шли по прекрасно размеченной тропе в джунглях, по нашей человеческой жизни. И я сказал себе: вот, Ховард, именно этого тебе не хватает. Я знал, что имею свою долю свершений, достижений, но когда собирал все вместе, то не видел центра. Говорю о начале пятидесятых... мне стало ясно, что передо мной нет дороги, ведущей с одной ступени развития на другую. В жизни царил полный беспорядок, это постоянно отвлекало мое внимание, забирало все воображение, но когда я пытался анализировать – не хочу сказать, что думал об этом постоянно, – то не видел прогресса. Если же не видишь прогресса в собственной жизни, ясного и четкого продвижения от одной цели к другой, ведущих, в свою очередь, к чему-то главному, ты не видишь самого себя, а это – слепота. И вот эта слепота хуже любой глухоты. Я знаю. И... в общем, я встретил еще одного великого человека, вот так, пафосно, в кавычках, – я встретил еще одного великого человека в своей жизни. Эрнеста Хемингуэя. Мы пересеклись, когда я ставил фильмы в Голливуде. Не знаю, что Эрнест делал тогда. Писал, наверное. Но на меня он произвел огромное впечатление. Я почувствовал колоссальную... ну, можно сказать, силу самой личности, а не просто впечатление от его работ, хотя читал его романы и пришел в восторг. Особенно про того парня – "И восходит солнце".

КЛИФФОРД: А ты с ним встречался там, в Голливуде?

ХОВАРД: Да, у нас просто не было другого шанса. Нас представили друг другу на вечеринке в каком-то бунгало, очередном сумасшедшем месте, где он жил. "Сад Аллаха"... Там много писателей жило. Но он впечатлил меня, действительно впечатлил, и я подумал, что хотел бы увидеться с ним еще. И такая возможность представилась, сразу после войны, где-то в... думаю, где-то весной сорок шестого года, когда я поехал взглянуть на Солнечную долину, хотел купить ее.

КЛИФФОРД: С какой целью?

ХОВАРД: Чтобы купить ее. Ах да, понимаю. Чтобы... с теми целями, под которые она используется сейчас. Вот, популярный, богатый курорт. В то время я летал, если мне не изменяет память, на переоборудованном Б-25. Я знал, что Эрнест сейчас тоже там, вместе с семьей, охотится, и решил с ним встретиться. Выяснил, где он живет. Да там каждая собака про него знала, и я пришел прямо к двери его дома, постучался, а он открыл.

КЛИФФОРД: Ты приехал в Солнечную долину как Ховард Хьюз?

ХОВАРД: Я никогда не путешествую под своим именем. Это же просто смерти подобно. Каждый сочтет своим долгом поднять цены процентов на пятьдесят, только узнав об этом. Я говорю о Солнечной долине.

КЛИФФОРД: А какое имя ты использовал?

ХОВАРД: Джордж Гарден.

КЛИФФОРД: Почему Джордж Гарден?

ХОВАРД: Ну, я знал этого парня, правда, очень недолго. Встречал в Эфиопии. Просто случайно встретились... летел с ним вместе. Молодой англичанин, жаждал изучить Данакиль. Там очень опасно, огромное количество диких племен. Парень все не мог получить разрешение на поездку. И ведь все равно поехал, и больше о нем никто ничего не слышал – я проверял, когда приезжал в Эфиопию в последний раз. Нет, я утверждаю, что чувствовал какое-то духовное родство с этим мальчиком, этим вот так запросто исчезнувшим странником. Его история впечатлила меня сама по себе, поэтому я взял его имя. И именно так представился Хемингуэю, Эрнесту, когда тот открыл дверь. Должен сказать, что был потрясен его приемом. Я сам... одним словом, никогда такого не было, чтобы какой-нибудь незнакомец приходил ко мне и стучался в мою дверь. Во-первых, никто не знает, где находится эта дверь. Во-вторых, даже если бы они знали, то там есть охрана, снаружи охрана, внутри охрана, в общем, везде охрана, и они бы... с определенностью можно сказать, что мне никогда не случалось открывать дверь самому. А тут выходит он, ну точь-в-точь бродяга. Потертые вельветовые штаны, рубашка лесоруба нараспашку...

КЛИФФОРД: А что было на тебе?

ХОВАРД: Вообще-то, если подумать, я тоже выглядел не больно респектабельно. Было прохладно, поэтому я натянул парочку свитеров. Старых свитеров. Нет, точно не помню, во что был одет, одно могу сказать: не с иголочки. Не в деловом костюме. Я представился, а Эрнест говорит: "Ну заходи, заходи, выпей". Я отказался от выпивки, ты же знаешь, я не пью, ну и мы разговорились, а он сразу заинтересовался мной. Понимаешь, я представился как Джордж Гарден, член компании по торговле недвижимостью из Калифорнии, якобы изучаю возможности Солнечной долины. Но думаю, не важно, как ты одет, запах денег просто так не отобьешь. И Эрнест очень быстро понял, что я богат, а его всегда зачаровывали богатые люди. Он проявил огромный интерес к моему предложению купить Долину и ее окрестности, задал мне кучу умных и проницательных вопросов о делах с недвижимостью. Вся штука в том, что я и пятнадцати минут не пробыл в его доме, а уже сидел в кресле и говорил так свободно и легко, как ни с одним человеком в моей жизни. Писатели... ну, мы уже говорили об этом, и, знаю, ты со мной не согласен. Но писатели внушают такое чувство... может, истинное, а может, и надуманное... но они создают впечатление, что действительно тобой интересуются, а это заставляет тебя жить. Я не имею в виду писателей наподобие Бена Хечта[22], не голливудских писателей, этих газетных поденщиков, им-то нужны только твои деньги или твоя шкура. Но Эрнест заставлял тебя почувствовать себя дома. Мы провели вместе несколько часов. Беседовали о его книгах, так, в общих чертах. Он не... Я не специалист в литературе, но действительно люблю читать романы, много романов. Насколько помню, все-таки говорили больше о практических вещах, а не друг о друге. Причем прямо и просто, я так не привык общаться с людьми, ну, если не считать пилотов. Штука в том, что в то время я ничего не хотел от Эрнеста, а он ничего не хотел от меня. Я прочитал пару его книг, но на самом деле пришел сюда не для того, чтобы увидеть писателя... Это было нечто большее... думаю, в голове у меня сложился некий образ Эрнеста Хемингуэя, человека, прошедшего через все приключения и опасности, у которого были трудные времена, но он пережил их, закалившись. Стал жестким, сильным. Я не просто уважал его за это, я был очарован, хотел знать как и почему. В общем, мы проговорили пару часов и я пригласил его полетать со мной на Б-25. Он с радостью согласился. Ну видно было, что мы подружились. Этот полет... я делал не географический осмотр, а просто хотел уловить для себя общую картину территории, понять потенциал. Так что полетал вокруг, туда и сюда, по каньонам. Поначалу Эрнест сидел в кабине второго пилота и задавал просто огромное количество вопросов, вроде того, что я делаю, почему я это делаю. Мне не составляло труда отвечать на них, это же для меня вторая натура, к тому же самый обычный полет. Позже Хемингуэй мне сказал, что это было одно из самых ясных и убедительных объяснений процесса полета, которые он слышал. И не только. Эрнест не мог забыть тот факт, что я мог летать, смотреть по сторонам, маневрировать, и в то же время поддерживать с ним разговор обо всем на свете. Это действительно его впечатлило. Потом я... я все же был очень увлечен тем, что искал, поэтому прервал разговор, просто сконцентрировался на полете. Я взял немного низко, как мне теперь думается, и, оглядываясь назад, понимаю, что слишком рисковал. Кончики крыльев, конечно, не царапали камень, но пару раз мы были недалеко от стен каньона, а потом я полностью погрузился в сам процесс. Это же была не «Сессна-180», а бомбардировщик Б-25. Эрнесту все это ужасно понравилось, на обратном пути он мне сказал: «Джордж, ты рисковый пилот». Вскоре после этого мы расстались. На следующий день друг друга не видели, а потом я уехал. Должен был уехать. Но встреча нам запомнилась, и, собственно говоря, Эрнест даже хотел мне написать о чем-нибудь, но я знал, что не отвечу ему, не хотел создавать неловкую ситуацию, поэтому пришлось выдумать историю. Кажется, я сказал ему, что наш офис переезжает и, как только все станет точно известно, я сообщу его издателям новый адрес, вроде того. Мне было гораздо проще встретиться с ним, чем ему со мной, и прошло около девяти лет, прежде чем я увидел его снова.

КЛИФФОРД: Ты ждал так долго? Почему?

ХОВАРД: Не специально. Просто навалилось столько дел, все было так запутанно, шанс не выпал. Я тогда тонул, в буквальном смысле тонул... Иногда моя голова показывалась над водой, и тогда я видел Эрнеста на берегу, но меня вновь засасывало, прежде чем я мог хотя бы крикнуть. К тому же он улетел по своим делам в Европу, потом в Африку, потом на Кубу. Собственно, именно на Кубе мы и увиделись в следующий раз.

КЛИФФОРД: Позволь прервать тебя на секунду. Когда вы встретились в первый раз, как ты с ним ладил по политическим вопросам?

ХОВАРД: Мы вообще не говорили о политике. Я никогда не интересовался политикой.

КЛИФФОРД: Ты, разумеется, знал, что Хемингуэй участвовал в гражданской войне в Испании на стороне республики.

ХОВАРД: Не придавал этому большого значения. Как я уже говорил, политика мне не слишком интересна. Я голосовал всего два раза в жизни, оба раза за Рузвельта, но это было очень давно. Я в курсе, что в моих платежных ведомостях числятся члены обеих партий, поэтому, кто бы ни выиграл, Хьюз не проигрывает. Мне совершенно наплевать, кто сейчас в правительстве. Собственно, вот и все мои политические взгляды. Во время испанской гражданской войны, то есть в тридцать седьмом – тридцать восьмом, я думал только о самолетах, был настолько аполитичным, насколько это вообще возможно. В любом случае, мы с Эрнестом не политические вопросы обсуждали. Более того, они никогда не были, насколько я могу судить, важны и для Хемингуэя. Всегда где-то на втором плане. Он мне сам говорил об этом. У меня такое чувство, что он полетел в Испанию из-за войны, ему хотелось увидеть людей в сражении. Естественно, его симпатии были на стороне... ну, уж не на стороне фашистов, это точно, не тем он был человеком. Но Эрнест был одержим смертью, тем, как люди стоят с ней лицом к лицу. Потом он часто меня спрашивал об авиакатастрофах – что я чувствовал в это время, – а я отвечал, старался как мог. Хемингуэй – единственный человек, который получил больше травм, чем я, больше сломанных костей, ран. А может, мы и равны. Мне до сих пор интересно, использовал ли Эрнест в своих произведениях те истории, что я ему рассказал, или, может, где-нибудь лежит все еще неопубликованный роман, в котором он меня цитирует или даже описывает какие-нибудь случаи из моей жизни. Его вопросы сыпались бесконечным потоком: что я чувствовал во время аварий или когда самолет начинал капризничать. Хемингуэй... человек, одержимый смертью и опасностью. Вот поэтому ему так понравился наш полет на Б-25.

КЛИФФОРД: Потом ты вновь с ним встретился и признался, кто ты есть на самом деле.

ХОВАРД: Да, мы снова увиделись через... восемь, нет, девять лет, в пятьдесят четвертом году, по-моему. Это было во Флориде, где я хотел построить собственный завод по производству реактивных самолетов. Затея провалилась, и буквально под влиянием момента – я знал, что Эрнест на Кубе, – я оказался в Гаване. Прилетел коммерческим авиарейсом.

КЛИФФОРД: И вот с этого момента поподробнее, если можно. Не надо слишком спешить.

ХОВАРД: Я все прекрасно помню. Сначала пошел во "Флоридиту", тот бар, так как знал, что Эрнест проводит в нем много времени. Но его там не было. На тот момент в баре вообще никого не оказалось. Где-то около обеда, в общем, день. Так что я поймал такси и поехал в его finca. He помню названия поместья, а тогда не знал даже, что это называется finca. Просто сел в машину и сказал водителю: "Хемингуэй". А он мне ответил: "О, папа!" Я возразил: "Мне не нужен никакой папа, мне нужен Хемингуэй". Парень заладил: "Si, si, Papa". А я ему: "Мне нужен сеньор Хемингуэй", а тот как попугай: "Si, si, Papa, Papa". Ну, к тому времени мы уже, естественно, давно были в пути, и в результате выяснилось, что водитель имел в виду именно Эрнеста. Наверное, он в тот момент не работал. Меня впустили в дом без всяких церемоний. Горничная у двери даже не спросила моего имени. Хемингуэй сидел около бассейна, рядом с ним еще несколько человек, и помню, я подошел... Не было времени переодеться, на мне был деловой костюм. Я успел снять только галстук, засунул его в карман. Подхожу, а Эрнест сидит, пузо отвисло, и смотрит на меня поверх очков, а потом говорит: "Не стой так, не загораживай солнце, не могу разглядеть твоего лица, а это ужасно раздражает. Пройди немного вот туда". Я послушно отошел, куда мне велели. Хемингуэй посмотрел на меня с таким мрачным выражением, вроде: а это вообще кто? Но потом неожиданно его лицо озарила большая красивая улыбка, и он воскликнул: "Черт побери, Джордж, рад видеть тебя, добро пожаловать!" Я был на седьмом небе от счастья. Не от теплоты приема, но от того, что этот великий человек узнал меня после стольких лет. И действительно был рад меня видеть. Эрнест умел встречать людей, а такое качество встречается редко. В общем, в его доме было вечно полно народу, не считая членов семьи. Там была жена, ну или какая-то женщина, которая постоянно суетилась, мне показалось, что это его супруга. Еще молодая блондинка, которая, как мне помнится, очень не нравилась жене. Кучка слуг и несколько детей – его и других людей. Какие-то студенты из Штатов. Они пришли в дом и просто набросились на него со своими рукописями, ожидая бог знает чего, – может, что он купит их опусы и опубликует их. Но Эрнест действительно все читал, с большим терпением. Помню, один из них уже уходил, а потом подошел к Хемингуэю и попросил у него денег, так как у парня не было даже цента на проезд. Тот улыбнулся и дал бедолаге сотню или две баксов. Вот такой человек.

КЛИФФОРД: А ты все еще был Джорджем Гарденом?

ХОВАРД: Просто боялся открыть ему свое настоящее имя, боялся, что оно все изменит. А у нас были такие хорошие отношения, не хотелось подвергать их риску. Мы просто ходили по дому, сидели, разговаривали. О чем? Сейчас уже и не вспомнить. Эрнест хотел знать, чем я занимался все эти годы, пришлось выдумать пару историй – в известном смысле, основанных на фактах моей собственной биографии. События могли быть и другими, но сущность, содержание было одно и то же, так что я не лгал ему, ну, по крайней мере, не слишком много.

КЛИФФОРД: Ты остановился у него дома?

ХОВАРД: Да, в первый день остался, и он уговорил меня поехать с ним на рыбалку.

КЛИФФОРД: Нет, я имею в виду, ты был его гостем?

ХОВАРД: Нет, ничего подобного. Я остановился в одном из этих больших отелей в Гаване. Кажется, "Нэшнл". Да, точно. "Нэшнл". Но большую часть времени мы проводили в его доме, если не считать рыбалки, конечно. Это случилось то ли на второй, то ли на третий день. Необычный эпизод, Клиффорд, он стоит у меня перед глазами, как будто это было только вчера. Эрнест всегда... Я прокатил его на самолете, а он в свою очередь хотел показать мне настоящее рыболовное судно. Так сказать, его хобби. Я был спортсменом, в том смысле, что хорошо играл в гольф, стрелял неплохо, но никогда не охотился и не рыбачил просто так, для удовольствия, поэтому не знал, чего ожидать. Меня захватили врасплох с самого начала... и... тут выяснилось, что Эрнест уже сидит на борту, и мы вышли из дока, а на нас нет ничего, кроме плавок. Больше ничего.

КЛИФФОРД: А еще кто-нибудь на борту был? Женщины, например.

ХОВАРД: Только пара кубинцев-помощников, вот и все. Один стоял за штурвалом, другой подносил напитки. Но Эрнест тогда уже знал, что я не пью, специально для меня припас на леднике бутылку молока, и каждый раз, наливая себе... не помню, что конкретно он пил, то ли текилу, то ли дайкири, точно не скажу, но у него было несколько термосов спиртного, и каждый раз, когда Хемингуэй решал выпить, то кричал бармену: "Принеси молока сеньору Жардену!" А потом разражался бурным смехом. Его страшно веселило, что я пью молоко. Просто неимоверно. Но вот рыбалка не задалась. Эрнест сказал, что это из-за танкеров, торпедированных немецкими подлодками во время войны... дрянь, вылившаяся из них, убила почти всю крупную рыбу, на которую стоило обращать внимание. Он стонал, ругался, а потом стало жарко, и Хемингуэй заявил, что у него от плавок все чешется, и снял их. А потом сказал мне: "Давай, Джордж, ты наверняка уже помираешь от жары. Потницу заработаешь. Снимай одежду". Я вспомнил все, что слышал о сексуальных привычках великого писателя, его половой жизни, решил, что я в безопасности, и стянул с себя нижнее белье. Всегда стесняюсь наготы, что с мужчинами, что с женщинами, не важно. Вроде бы и какой-то большой причины нет. Не знаю почему, но когда я играл в гольф, в раздевалке все мужчины шли в душ вместе, а я ждал, пока они закончат, и только потом мылся. Забирался в самый угол раздевалки, только там менял одежду. Не знаю, почему я такой стеснительный. Причина в детстве, думаю, я рос высоким, неуклюжим, но настоящую причину подобного поведения определить не могу. Короче говоря, через какое-то время Эрнест решил пойти искупаться. Мы вместе нырнули. Для меня это был совершенно экстраординарный опыт, потому что... мне трудно это тебе объяснить. Вот мы, взрослые люди. Мне тогда уже сорок восемь лет исполнилось, а Эрнест и того старше, мы были в воде, а Хемингуэй стал играть, уходил под воду, подныривал под меня, щекотал под коленками. Он хотел поиграть в рыб. Один должен был быть акулой, другой – марлином, или рыбой-меч, и мы устраивали бой. Вопили, кричали, угрожали друг другу – "берегись, я иду". Плескались, как дети. Все было просто замечательно. Стоял удушливо-жаркий день, а мы, два взрослых, уже пожилых человека, купались в Мексиканском заливе. Этот случай позволил мне по-другому взглянуть на Эрнеста. Я увидел в нем то общее, что есть у всех гениев и великих людей. Это способность к игре, желание оставаться в каком-то отношении детьми до самой старости. К сожалению, у меня этой особенности нет и никогда не было. Вот эта простота, естественность, которая есть у тех, кто не стыдится себя, того, что прячется у них в глубине души. Полное отсутствие самомнения. И это был прекрасный день, замечательный день. С Эрнестом мне было гораздо лучше, чем со всеми, кого я знал всю свою жизнь... Мы просто принимали друг друга такими, какие мы есть, и... Я был поражен. И собой в том числе. Пойми, тогда я многого не осознавал. Большинство этих мыслей пришло ко мне потом, ведь обычно так странно я себя не вел. А теперь был счастлив. И тут, прямо на лодке, совершил большую ошибку. Подумал, что между нами теперь установились такие прекрасные отношения, ну, стыдился того, что обманываю Эрнеста, выдавая себя за Джорджа Гардена. Мне показалось это постыдным, и я сказал ему: "Ты знаешь, я не должен был... Мне нужно тебе кое-что сказать. Мое имя не Джордж Гарден". Он засмеялся, глотнул спиртного и спросил: "Какого черта, ты кто?" Я ответил: "Бизнесмен. Меня зовут Ховард Хьюз". На секунду мне показалось, что он... но он просто посмотрел на меня с минуту, допил остатки и воскликнул: "Черт побери! Сукин сын! Я должен был знать, догадываться. Вот почему ты так хорошо летаешь. Я должен был понять". И я расслабился, подумал, что все будет хорошо.

КЛИФФОРД: Он сразу тебе поверил?

ХОВАРД: Да, он поверил мне тут же, хотя случалось всякое. В моей жизни многие люди не хотели верить, что я – Ховард Хьюз. В том числе и тогда, когда я попадал в беду. Как-то пришлось даже провести ночь в тюрьме Шривпорта – напомни потом, чтобы я рассказал об этом, – потому что мне не поверили. А однажды выгнали из мотеля по той же самой причине. Но Эрнест поверил сразу. А если у него и были какие-то сомнения, то я развеял их, напомнив, что встречал его пару раз в Голливуде как Ховард Хьюз еще в тридцатых годах, напомнил обстоятельства встреч, время, место, и это все решило. Хемингуэй не сомневался. Для него все сразу встало на свои места. Но я совершил ошибку. Не надо было этого говорить. Неуловимо, но его отношение ко мне поменялось, сразу. Во-первых, Эрнест решительно настроился узнать все обо мне именно как о Ховарде Хьюзе. Он задал мне кучу вопросов, вот тогда у нас были долгие разговоры о полетах, что я испытывал, через что прошел, и здесь все было в порядке. Но потом он начал задавать мне те же самые вопросы, которые мне так надоели, которые постоянно, годами задаются репортерами. В то время, стоило мне их услышать, я сразу же замыкался в себе, становился грубым. Вот и тогда случилось то же самое. Мы поплыли обратно к дому, и я попросил Эрнеста: "Пожалуйста, прошу тебя, не рассказывай никому, кто я такой, иначе это все разрушит. Люди сразу начинают относиться ко мне совершенно иначе, и это ужасно". Он все понял. Даже заметил, что сам хотел бы иногда оставаться неизвестным, но его лицо слишком хорошо всем знакомо, белая борода, ну и все в этом духе. Сейчас я не особо верю тем словам, но именно так он мне ответил тогда. Все же отношение Хемингуэя поменялось... очень трудно объяснить. Его всегда очаровывали богатые люди, он сказал мне об этом, а потом начал говорить о деньгах. Ну, это, разумеется, не тот предмет, которого я стесняюсь, но я не хотел говорить о них с этим человеком, не хотел, чтобы Эрнест приставал ко мне с расспросами о деньгах: сколько их у меня, как я их заработал, ну и всю чепуху в таком духе. И чем больше я говорил... наверное, я говорил о миллионе долларов так, как большинство людей говорят о сотне... И Хемингуэй стал относиться ко мне чуть ли не почтительно. Был просто в благоговейном ужасе от всего этого. Но самым худшим моментом было то, что, когда я ушел, он сам осознал, почувствовал эту несвойственную ему почтительность. Ведь Эрнест был восприимчивым человеком, отдавал отчет своим чувствам как никто. И как только его осенило, что он благоговел... я даже что-то такое сказал ему, не хотел оскорбить, ни в коей мере, но сказал: "Слушай, не надо так ко мне относиться, у меня предостаточно всяких лизоблюдов", – а Хемингуэй почувствовал себя пристыженным. И он стал... отдалился... повернулся ко мне спиной. Нет, это не совсем так, он не повернулся ко мне спиной, но стал угрюмым, трудным в общении... Правда, когда я уходил, был очень приятный момент. Эрнест обнял меня и сказал: "Ховард, мне наплевать, Ховард ты или Джордж. Я просто рад, что знаком с тобой, и хочу, чтобы ты приехал ко мне снова. С нетерпением жду момента, когда опять увижу твою тощую задницу" Так что, когда я уходил, все пришло в норму.

КЛИФФОРД: Ты вернулся? Увиделся с ним снова?

ХОВАРД: Я выждал порядочно. На самом деле, даже слишком порядочно, потому что, в общем-то, у нас сложились хорошие дружеские отношения, и если бы все продолжалось в том же духе, то, возможно, все сложилось бы к лучшему. Эрнест мог быть именно тем другом, в котором я нуждался. Совершенно непохожим на меня, но не думаю, чтобы это стало для нас каким-то... препятствием.

КЛИФФОРД: А почему ты не вернулся?

ХОВАРД: В те годы я был ужасно занят, постоянно какие-то дела... я тонул. Говорил уже, тонул в деталях, сделках, меня засасывала эта трясина исков, контрисков, финансирований – вся эта ужасная история с "Транс уорлд эйрлайнз".

КЛИФФОРД: Вы переписывались?

ХОВАРД: Нет. Он не писал, и я не писал. Но мы снова повстречались где-то спустя пять лет.

КЛИФФОРД: Минуточку. Пять лет спустя. То есть во время революции? Кубинской революции?

ХОВАРД: Нет. Революция к тому времени уже почти завершилась. Может, через шесть лет. Где-то в пятьдесят девятом году. И в этот раз, понимаешь, я намеренно полетел повидать его. Других дел во Флориде у меня не было. Я прямо поехал на Кубу повидать Эрнеста, потому что... такое время в моей жизни, когда я был сыт по горло... ну, я был сыт по горло всем, но об Эрнесте у меня не осталось ничего, кроме хороших воспоминаний о часах, проведенных вместе. Тогда я горько пожалел, что мы мало общались. Такое совершенно спонтанное решение. Я прочитал в газетах, что Хемингуэй вернулся на Кубу, – и сразу все понял. И захотел уехать. Я ведь не на пару дней собирался. Ничего подобного. Я полетел – и на том этапе своей жизни, как и несколько раз позже, хотел сжечь за собой мосты. Как я уже говорил, мы, по моему мнению, действительно были товарищами, а могли стать близкими друзьями, а я умирал от одиночества, мне был нужен хороший верный друг. Настоящий человек. Так что я поехал к нему на Кубу, хотел там остаться. Возможно, на всю жизнь. В голове я себе пределов не ставил. Ни минимума, ни максимума.

КЛИФФОРД: Ты тогда был женат на Джин Питерс. То есть вы с Джин хотели вместе поехать на Кубу?

ХОВАРД: Я не знаю, что случилось бы. Тогда... отношения между нами уже стали не очень хорошими. Думаю, если бы у меня... ну, не забудь, это всего лишь фантазия, как выяснилось, я расскажу тебе все очень коротко. Я был на Кубе всего два дня, но если бы остался, а такая возможность была, то послал бы свою так называемую индустриальную империю куда подальше. Или, может... в общем, я приехал, пришел в его дом и страшно разочаровался. Так печально, это окончательно меня подкосило. Все изменилось. Эрнест состарился. Я не имею в виду физически, с виду, – он тогда носил длинную белую бороду. Из него ушли жизненные силы и... ну, мне бы не хотелось говорить плохо о Хемингуэе, но из него ушла интеллектуальная честность. Он стал капризным, своенравным, и в первый день, когда я к нему приехал, добрая часть разговора была посвящена сигарам, так как Кастро только совершил свою революцию, а Эрнест... не помню, курил ли он сигары сам, но вот своим американским друзьям раздавал их направо и налево... и единственное, о чем он беспокоился, – что Фидель национализирует сигарную промышленность и у них уже не будет того качества. А потом сказал мне: "Ховард, почему бы тебе не купить остров и не заняться табачным бизнесом?" И начал со всех сторон обсасывать эту тему. Я хотел поговорить с Эрнестом, ну, ты понимаешь, о моей жизни, моей душе, возможной перемене всего, а он продолжал говорить об этих сигарах. "Сигары уже не будут прежними, если их не будут сворачивать кубинские девушки на своих горячих бедрах. Ты можешь заключить хорошую сделку с Кастро. Купить весь остров миллионов за сто, а что для человека в твоем положении значит такая сумма, а, Ховард?" А я-то приехал не бедра кубинских женщин и качество сигар обсуждать. Так что я провел там, как уже говорил, всего два дня. На второй день ситуация осталась такой же паршивой. Я так и не смог поговорить с Эрнестом наедине. Он поздно просыпался, вокруг него вилась куча посетителей... мы перекусили в каком-то кафе, а там была целая куча кубинских офицеров, политиков всех мастей. Слава богу, он хоть представил меня как Джорджа Гардена. Все еще уважал мое стремление к уединению. Но Хемингуэй и эти люди, офицеры, политиканы, весь день ожесточенно проспорили, говоря только по-испански. Время от времени Эрнест останавливался и бросал две или три фразы мне, вроде как переводил, – не помню ни единого слова. Я ужасно заскучал. И, да, вот она. Политика. Все, что мне запомнилось. А когда наступил вечер и все ушли, Хемингуэй уже надрался, как свинья. Лежал с ногами на столе. Мне было так стыдно за него. Человек получил Нобелевскую премию, великий писатель, а я вместо этого увидел ну не то чтобы постыдное, но грустное, жалкое зрелище. Видеть человека его мощи, его благородства духа в таком унизительном положении. Причем по собственной воле. Я не хотел быть этому свидетелем. И уехал.

КЛИФФОРД: То есть и в этот раз ты не остался в его поместье?

ХОВАРД: Нет, остановился в отеле. В одном из этих огромных гаванских отелей. Абсолютно пустое здание, в моем распоряжении оказался целый этаж, хотя я его не снимал. Кстати говоря, в это время там как раз проходил парад, и я видел Кастро, собственной персоной маршировавшего по улице. Смотрел из окна.

КЛИФФОРД: Но ты снова вернулся повидаться с Эрнестом.

ХОВАРД: Да, еще один раз. В тот день все оказалось совсем скверно, может, я пробыл на Кубе не два, а три дня. Он хотел знать подробности того, что я делал за прошедшие годы, так сказать, изнутри, а я не думал, что детали махинаций с "Хьюз эйркрафт" и проблем с "Транс уорлд эйрлайнз" действительно могут его заинтересовать. Я кратко ознакомил его с ситуацией, но все, что смог сделать Хемингуэй, – это критиковать. Постоянно давить на то, что я трачу жизнь на всякие сомнительные предприятия и людей, с которыми общаюсь. Но я-то это уже знал, мне все это уже говорили. Я потому и прилетел в Гавану к нему. Ощущал себя, как хромой у доктора, к которому пришел лечиться, а тот только талдычит: "Ты – хромой, ты – хромой". Мне это и так известно. Я искал исцеления. А Эрнест ничего мне не предлагал. Он все ходил вокруг да около, кричал, что я слишком много общаюсь с ненужными людьми, а я ему говорю: "Мне все это известно, я хочу покончить с этим. Что делать? Куда пойти? Как порвать со своей прошлой жизнью?" Ну, может, не в таких детских терминах, но очень ясно попросил о помощи. А вместо нее Хемингуэй принялся нападать на меня. Когда на меня давят, я просто исчезаю. Обычно физически, но иногда умственно и эмоционально. Так что я забрался в свою раковину, и чем дальше, тем больше Эрнест пытался залезть ко мне в душу, пробить отверстие в моей защите. В нем все еще было много от того старого шарма, Хемингуэй был не так неприятен, чтобы просто взять и уйти, покинуть его дом, – каждый раз, когда он чувствовал, что мне действительно не по себе, то хлопал меня по плечу и говорил: "О боже, как я рад видеть тебя, Ховард", или "Джордж". Звал меня и так и так. Люди там, наверное, думали, что мое имя – Джордж Ховард.

КЛИФФОРД: За все эти годы он так никому ничего не рассказал.

ХОВАРД: Не то чтобы я не знал об этом. Он сдержал обещание. Я уверен в этом. Думаю, его просто забавляло то, что он единственный знает обо мне.

КЛИФФОРД: А рыбалка?

ХОВАРД: Никакой рыбалки. Эрнест был не в том состоянии. Очень переживал, не заберет ли правительство его поместье. Даже не хотел выходить из дома. К тому же беспокоился о своем здоровье. Помню, приходил доктор, измерял Хемингуэю кровяное давление прямо за столом. Но что-то от старого Эрнеста еще осталось в этом человеке. Мы вместе поехали в Гавану. Машина сломалась на полдороге. Эрнест проклинал все и вся, начал бормотать, уже заготовил речь о проклятой технике и решил выйти на улицу открыть капот. Но я по звуку заглохнувшего мотора мог сказать, что просто кончился бензин, сообщил ему об этом, действительно, так и оказалось. Вот тогда-то из-за всех этих старческих капризов и выглянул настоящий Эрнест. Рядом была припаркована машина, на расстоянии дома или нескольких домов. В общем, Хемингуэй взял длинный резиновый шланг из кузова. "Очень важная вещь, Ховард, – как сейчас помню этот момент. – Никогда не путешествуй без нее". Счетчик топлива в его машине был сломан. Так что Эрнест перелил галлон или около того из другой машины, высосал ртом, ну, ты знаешь, как это делается. Я серьезно занервничал. В смысле, если обладатель увидел бы нас, то бог знает, вполне мог выстрелить. Возможно, это была военная машина. Тем не менее мы добрались до города вполне нормально и там заехали на бензозаправку.

КЛИФФОРД: Сколько, ты говоришь, длилось это путешествие – три дня?

ХОВАРД: Очень плохой визит. Ошибка. Он придал хорошим воспоминаниям об Эрнесте осадок этого неудачного путешествия. Я до сих пор ужасно сожалею, что не знал его молодым, что мы не дружили тогда. Если бы я видел его в те годы, скажем с сорок шестого по шестидесятый год, это бы полностью изменило всю мою жизнь. Но вмешались обстоятельства, а путь, которым стоит следовать, виден не всегда; мы потеряли контакт. Я упустил время, так и не увидел его снова. Был очень, очень огорчен, когда услышал о смерти Хемингуэя. Не то чтобы я возражал против самоубийства. Я считаю, что каждый человек вправе положить конец своей жизни, когда она становится невыносимой. Но когда этому предшествует болезнь, периоды безумия, падение прекрасного, гениального человека, превращение его в увечную скорлупку... Это действительно вышибает мозги.

* * *

Однажды июльским утром около одиннадцати тридцати Дик произнес:

– Хорошо, Ховард, а теперь скажи мне...

И тут в дверь постучали. Такое уже случалось четыре или пять раз, и всегда наша реакция была одинаковой: миг каменного молчания, а потом взрыв активности.

– Дерьмо! – возопил мой друг и выпрыгнул из кресла.

– Минуту! – крикнул я. – Un momento, por favor. – Затем отключил микрофоны, набросил покрывало на магнитофон, открыл верхний ящик картотечного шкафа, засунул туда рукопись Дитриха и завалил ее страницами с записями наших бесед.

Дик метался по комнате, переворачивая голубые папки так, чтобы не были видны названия на корешках, закрывая книги, открытые на страницах с обличительно подчеркнутым текстом, и пытаясь убрать все улики, способные вывести нас на чистую воду.

– Хорошо, – сказал он, разгибаясь, покраснев от натуги. – Все чисто.

Я на цыпочках, босыми ногами по красным половицам, подошел к двери, открыл ее – и увидел Нину. Она была в выцветших светло-голубых брюках, мужской рубашке, завязанной узлом на поясе, и белых парусиновых туфлях.

– Привет, дорогой, – сказала баронесса, лучезарно мне улыбаясь. Нина выглядела слегка бледной из-за длинных пасмурных месяцев в Лондоне, но как всегда прекрасной и желанной.

Я приложил палец к губам и мотнул головой в сторону Дика, складывающего какие-то книги обратно на полку. Она знала, что я работаю вместе с ним над нашей мистификацией; но он не знал о ее осведомленности.

Нина села на краешек кровати, и мы втроем недолго поговорили. В конце концов я сказал Дику:

– Послушай, у нас тут есть одно личное дело. Надо его обсудить. Так что давай проваливай и возвращайся после обеда.

– Ага, – хмыкнул мой друг с озорным блеском в глазах. – Личное дело.

– Послушай, – сказал я Нине позднее. – Это не то место и не то время. Давай не испытывать удачу. Не хочу, чтобы Эдит о нас узнала, иначе это разрушит все – тебя, меня, ее. Твой бракоразводный процесс с Фредериком вылетит в трубу. Он выставит тебя виновной стороной.

– Хорошо, – ответила Нина.

– Осенью я полечу в Штаты. Там и встретимся.

Часть третья

Нельзя обмануть честного человека.

У.-К. Филдз

Глава 10

Дом номер один у полосы прилива

Где-то в конце августа, ближе к вечеру, когда я уже собирался на Салинас искупаться с детьми и поплавать вместе с Недски в новом каноэ по мелководью, из Нью-Йорка позвонила Беверли Лу. Каждый раз, когда она звонила, каждый раз, когда телефонный оператор говорил: "Сеньор Ирвинг? Звонок из Соединенных Штатов. Пожалуйста, не кладите трубку", я переживал мгновение ужаса, чувство, что вот оно. Мы с Диком проигрывали эту ситуацию тысячу раз, наш смех как бы противоречил воображаемой искусственности. "Послушай, Клифф, нам тут звонил Честер Дэвис... Ховард Хьюз написал Хэрольду Макгро, и он заявляет... Компания "Хьюз тул" утверждает..."

Но все эти месяцы каждый раз, когда Беверли звонила, а у меня снова и снова сосало под ложечкой от страха, она с легкостью развеивала мои опасения, спрашивая, как идут дела, и частенько сворачивая на корпоративную мечту "Макгро-Хилл", что книга станет не просто авторизованной биографией, но полноценной автобиографией. Я клал телефонную трубку на рычаг, жар вновь обновленной самоуверенности заменял страх, а заглавная песня проекта "Октавио" триумфальными фанфарами звучала в моей голове: "Пока все в порядке..."

В общем, к концу августа я устал, вымотался, но был полон уверенности и горделивой надменности. Мы работали не покладая рук, и кассеты с интервью были почти готовы. Если говорить о Ховарде, то этот человек исполнял все роли в современной опере, а его голос из самого обыкновенного превратился в изысканный – этот парень не позволял себе фальшивить. Мы стали чревовещателями, но так всегда происходит в литературе: однажды марионетка начинает петь сама, а чревовещатель, писатель, просто слушает, записывает и удивляется. Я уже видел величие жизни нашего героя, принимающее вполне определенную форму на бумаге, и как-то сказал Дику:

– Знаешь, у меня такое чувство, как будто я знаю об этом человеке – имею в виду, не просто факты биографии, а самого человека, – больше всех на свете.

– С одним возможным исключением и одним определенным, – поспешил разуверить меня коллега.

– Хорошо, хорошо. Ты – возможное исключение. А кто определенное?

– Как насчет Ховарда? Про него ты забыл?

– Вполне может быть. Я ведь говорил, что он ограничен стеной. Но ты думаешь, будто Хьюз хорошо знает сам себя? Думаешь, он понимает, почему так ненавидит микробы? Мы знаем почему. Мать сказала ему, что от кукурузного хлеба можно заразиться проказой, а в двадцать девятом году актриса заразила беднягу триппером. Не думаю, что сам он знает об этом.

– Не слишком-то увлекайся, – предостерег меня мой осторожный друг. – Это вымысел. Мы все это сочинили. Не забывай. Так можно запросто сойти с ума. Стать шизофреником. Боже мой, прямо вижу, как все это заканчивается, а ты заходишь в офис компании "Хьюз тул" и пытаешься отдать приказы Реймонду Холлидею и Честеру Дэвису.

– А это вполне можно устроить. Всего-то надо написать за него завещание. Он сделает меня своим наследником. "Я, Ховард Хьюз, – принялся декламировать я торжественным голосом, – находясь в здравом уме и твердой памяти, своей волей завещаю Клиффорду Ирвингу все свое состояние за мужество, проявленное им при написании моей автобиографии, и дарованное мне бессмертие в образе прекрасного человека, гораздо лучшего, чем я когда-либо был..." Как думаешь?

Дик посмотрел на меня в восторге, голова склонена, коричневые глаза подернуты дымкой мечтательности. Его голос неожиданно стал вкрадчивым:

– Слушай, не шути. Ведь неплохая идея. Если мы...

– Ты считаешь меня сумасшедшим? За работу! Иди читай об эфиопских взлетных полосах, выясни, в каком обмундировании Хьюз мог летать из Англии в сорок четвертом году.

Так мы отмели мысль о попытке унаследовать два миллиарда долларов. Посчитали, что такой план находится за гранью наших возможностей и явственно отдает смрадом жадности. Фактически подобное предприятие было бы попросту грабежом.

Все шло хорошо – лето тяжелой работы, горячего солнца и пота. Каждую ночь все увеличивающуюся стопку страниц мы запирали в серый шкаф для хранения документов, рядом с моим столом, а ключ хранили под индейской маской на книжной полке. А потом, тем самым августовским вечером, когда Дик уже ушел на пляж, позвонила Беверли Лу, и все здание мистификации начало трещать по швам.

– Клифф?

– Да. Как дела? Что...

– Лучше слушай повнимательнее. У нас неприятности.

– Неприятности?

Это слово могло означать только одно. Я почувствовал, как холодная рука страха сжала мне горло, и приготовился повесить трубку на середине пламенной речи Беверли о том, как человек из "Хьюз тул" позвонил Хэрольду Макгро и объявил "этого парня Ирвинга" мошенником. Хотя Беверли все еще говорила "у нас", а не "у тебя". Замерцала надежда.

– Какие неприятности? – переспросил я.

Она принялась, как обычно, тараторить:

– У меня есть друг в одном издательстве. Его имя тебе ничего не скажет. Час назад он позвонил мне. У них есть парень, Сэм Пост. Ну так вот, он является представителем, или просто другом, или знаком с человеком по имени Итон, Роберт Итон. Октавио никогда не упоминал об этом парне? Один из бывших мужей Ланы Тернер. Похоже, он знает Октавио.

– Никогда о нем не слышал.

– Тогда послушай. Мой друг из издательства позвонил мне и сообщил, что этот Сэм Пост пришел в их офис и предложил "Автобиографию Ховарда Хьюза", рассказанную Роберту Итону, и показал им...

– Беверли, – перебил я, маскируя свою нервозность еще большей нервозностью, – ради бога, не произноси это имя по телефону. Говорю тебе, нас могут прослушивать. Октавио, Октавио, – настаивал я.

– Да, ты прав – Октавио. Извини. В общем, или у твоего дружка Октавио рыльце в пуху и он затеял двойную игру, либо у кого-то другого рыльце в пуху. Мой друг знает Поста несколько лет, они вроде как друзья, поэтому тот и обратился к нему, сказал, что Октавио записал на пленку свою автобиографию вместе с этим писателем, Робертом Итоном. И дал Итону письменное разрешение продать ее, издать.

– Посту дал?

– Нет, черт возьми. Он дал разрешение Итону. На гербовой желтой бумаге, как и у тебя. Пост – просто посредник. К этому делу уже подключили агента. Я не знаю всех деталей, но агента зовут Шелли Абенд.

Я постарался, чтобы мой голос звучал скорее скучающе, чем взволнованно:

– И кто-то действительно принимает эту чушь всерьез?

– Да! – закричала Беверли. – В этом-то все и дело. Стала бы я тебе звонить, если бы они не приняли это всерьез. Я сама принимаю это всерьез, могу тебе сказать! Ты вообще понимаешь, что это значит?

Мой палец блуждал по кнопке прерывания связи. Я коснулся клавиши, но затем передумал. Слишком уж меня заинтересовала новая проблема, надо было узнать о ней как можно больше.

– Расскажи мне все поподробнее, – предложил я, прежде чем выдвигать какие-либо теории. Ситуация складывалась просто удивительная.

– Чем ты слушаешь! У Поста есть какое-то письменное разрешение от Октавио, выданное то ли ему, то ли Итону, и, похоже, оно достаточно хорошо для другого издательства, чтобы там захотели увидеть рукопись.

– Уже и рукопись имеется?

– На данный момент написано около ста страниц, еще больше на подходе. Не знаю, читал ли их издатель. Зато я точно знаю, что, какое бы соглашение ни было заключено между Октавио и Итоном, оно в точности повторяет твой вариант – те же секретные встречи, то же условие, согласно которому стенограммы их бесед должны быть прочитаны Итоном в присутствии самого Октавио.

– Невероятно, – пробормотал я.

А Беверли все распалялась, ее гнев рос с каждым словом.

– Думаю, Октавио тебя обманул, ну и нас заодно. Скорее всего, он сделал копии тех интервью, что записал с тобой, и передал их этому человеку, Итону. Идея в том, чтобы посмотреть, кто из вас двоих напишет лучшую книгу, а потом выбрать только одну.

– Он бы никогда так со мной не поступил, – запротестовал я.

– Да, с тобой он бы никогда так не поступил! – Беверли просто источала сарказм. – Ты же у нас такой особенный. Послушай, эго затмевает тебе трезвый взгляд на происходящее. Ты что думаешь, старик недостаточно хитер, чтобы провернуть подобную аферу? Нет, конечно, сейчас ты думаешь, что он – великий человек, твой хороший друг, но не забывай – ты едва его знаешь; у него репутация самого беспринципного бизнесмена во всех Соединенных Штатах. Ты же сам мне рассказывал, скольких деловых партнеров он подвел в своей жизни.

– Ну, это было давным-давно, – сказал я, с жаром защищая личность моего Ховарда Хьюза. – Он изменился, Беверли. Нет, я не могу в это поверить. Извини, просто не хочу в это верить. – Я услышал дрожь в своем голосе – да, во мне точно пропал актер. – Это было бы непростительно, неэтично и... отвратительно.

– Да, это действительно так. Но вероятность остается. Но есть еще одна возможность, – осторожно добавила она.

Я уставился на клавишу отбоя. Палец застыл.

– И что же, – медленно произнес я, – за другая возможность?

– Ты хорошо знаешь Дика Саскинда?

– Ты меня уже об этом спрашивала. В каком смысле хорошо знаю?

– Ты ему полностью доверяешь?

– Ну, я уже говорил. Мы просто друзья. Не слишком близкие. Но я бы не стал нанимать его на эту работу, если бы не доверял.

– Ты не слишком-то доверял ему в апреле, не сказал, что действительно встречаешься с Октавио. – Она, похоже, забыла, что я ей говорил о своем желании все рассказать Дику, а совет всей редакции посоветовал – да фактически заставил меня – не делать этого.

– Да, ты права. Наверное, не слишком.

– Думаю, Дик Саскинд затаил обиду на тебя из-за того, что ты не сказал ему. Он понял, что никогда не выяснил бы сути дела, если бы тогда в офисе Роберт не проговорился. Уверена, как обычно, наивность мешает твоему здравому смыслу. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Нет, Бев, на самом деле не понимаю.

– Сейчас постараюсь тебе объяснить. Дик Саскинд имеет доступ к стенограммам интервью, которые Октавио дал тебе в Калифорнии?

– Разумеется, у него есть копия. Она нужна ему для сверки.

– Вот и другая возможность, – триумфально провозгласила Беверли. – Саскинд мог за твоей спиной продать эти копии Посту и Итону.

– Невозможно! Никогда! Дик никогда бы... – Я позволил себе засомневаться. – Нет, он бы не сделал этого.

– Но ты не уверен. Я могу сказать это по тону твоего голоса.

– Послушай, Бев, все возможно – теоретически. Но я не верю, что Дик мог сделать такое. Не говоря уже об этике, он предан делу.

– Деньги иногда говорят громче, чем этика или преданность.

– Он просто не стал бы делать этого, – возмутился я. – Кроме того, я постоянно за ним приглядываю. Когда Дик умудрился выйти с ними на связь?

– Тем не менее подобную возможность ты принимаешь. Не полностью ему доверяешь, так?

– Да, принимаю, черт возьми. В любом случае, есть и третья возможность. Разве не видишь?

– Это какая же?

Я засомневался, не зная, стоило ли произносить слово "афера": все равно что открыть банку с червями – больше чем с червями: с кобрами и гремучими змеями, о чьем существовании, насколько мне было известно, еще никто даже не подозревал. Я заколебался, а потом услышал знакомое жужжание. Линия умерла. Испанский оператор все решил за меня. Он нас разъединил.

Я грохнул трубкой, натянул плавки, выскочил из студии, побежал по холму, прыгнул в "мерседес" и направился в Салинас.

К тому времени, когда я добрался до песчаных дюн и обозрел пляж, озаренный вечерним солнцем, Эдит, Недски и Барни уже уехали домой. Под полосатым зонтом, как розово-коричневый гиппопотам в тени африканской пальмы, довольно храпел Дик, пока Джинетт у воды строила песчаные замки вместе с Рафаэлем. Я постучал друга по плечу. Тут же открыв глаза, он поморгал на солнце, а потом увидел выражение моего лица.

– Что с тобой? – саркастически спросил я. – Ты выглядишь обеспокоенным.

– Потому что обеспокоен ты. Кто звонил?

– Беверли.

– О боже мой! Нас раскрыли.

– Нет, нет, нет. Не волнуйся.

– Если бы ты видел свое лицо, то еще не так заволновался бы. Что случилось?

В поле нашего зрения шаталось слишком много людей. Дик, кряхтя, поднялся на ноги, и мы пошли на мелководье. Там играли дети, так что пришлось забраться поглубже, где вода была нам по шею.

– Ты – стукач, парень, – заявил я. – Ты продал запись моих разговоров с Хьюзом Сэму Посту и Роберту Итону. Пост – твой шурин, а Роберт Итон – дядя от четвертого брака твоей матери. Беверли Лу все известно.

– Пост? Итон? – залопотал Дик. – Да что с тобой? В столб врезался? Эдит ударила тебя сковородкой по голове?

– Нет. Беверли звонила. – И я рассказал ему всю историю. – Ты представляешь, что случилось?

– Представляю, но не могу поверить. Одному или обоим из этих парней пришла в голову та же идея, что и нам. Это же мистификация!

– Ты все уловил правильно, – сказал я. – Не думаешь же ты, что у них действительно подлинная вещь?

– То есть этот самый Итон действительно встретил Хьюза и тот продиктовал ему свою автобиографию? Ты же знаешь, Ховард никогда бы не сделал этого.

– Знаю. И уж точно не за моей спиной.

– Вот сукины дети! – рявкнул Дик. – Нет, ну какие наглецы!

* * *

Работа резко застопорилась. Дик рухнул в большое зеленое кресло, а я съежился на красном кожаном вращающемся стуле, медленно покачиваясь и нервно постукивая пальцами по стеклу, лежащему на столе. Утреннее солнце косо било сквозь стеклянную дверь, а мы потели, не переставая говорили и пытались решить ситуацию.

– Нет никакого сомнения, – упрямо, снова и снова заявлял Дик. – Этот парень, Итон, украл нашу идею. Просто какое-то ужасающее совпадение.

– Хорошие идеи витают в воздухе. У нас нет на них монополии.

– Но время! – простонал мой коллега. – Все могло быть хуже.

– Посмотри на это с другой стороны. К ним идея могла прийти до того, как нас осенило. А почему бы нам не объединить усилия? Дать им треть денег, они заткнутся и отвалят.

– Треть твоей доли, – сказал Дик.

– Нельзя просто сидеть здесь и тупо все обдумывать. Надо что-то сделать. Беверли должна мне перезвонить сегодня. Мы обязаны выработать план.

– Да господи боже, скажи ей, будто Хьюз заявил, что эти парни – мошенники.

– Но это может быть и не афера. А если так, а я заикнусь о мошенничестве, то посею в ее голове идею о том, что оно возможно. Если Пост смог заявиться с письмом к Итону и убедить одного издателя, то Ирвинг мог проделать то же самое и убедить "Макгро-Хилл". Я просто не хочу использовать само слово. Ты знаешь Беверли. Если ей что-то взбредет в голову, то это уже не выбьешь. Если я начну болтать об аферах, то рано или поздно она хорошенько изучит контракт, проанализирует все секреты и договоренности и поймет, что у "Макгро-Хилл" нет никаких подтверждений от самого Хьюза. Они полагаются только на мое слово, плюс твоя сумасшедшая история с черносливом; а у них еще нет ни одного слова рукописи. Пока они не прочитают эти стенограммы, у нашего издательства просто нет оружия.

– Нам надо выбить Поста и Итона из игры, пока Беверли не пришла в голову эта блестящая мысль.

– Нам нужно отвлечь внимание "Макгро-Хилл". Серьезно отвлечь. Еще нам нужен план.

– Ты у нас лидер. Придумай.

– Главное – отвага, – ответил я. – Мой правый фланг смят, левый отступает, центр уничтожен. Что я делаю? Атакую! Наглость – напор – храбрость – дерзость – отвага. Toujours l'audace[23]. Это был лозунг Наполеона, и посмотри, как далеко он его завел.

– Ага, – мрачно сказал Дик. – До самого Ватерлоо.

* * *

В ежемесячном бюллетене библиотеки авиационной истории Нортропа появилась заметка, опубликованная и написанная Дэйвом Хэтфилдом, с которым мы беседовали в Калифорнии во время нашей июньской поездки. Там говорилось, что Клиффорд Ирвинг и Ричард Саскинд посетили институт Нортропа и сейчас пишут биографию Ховарда Хьюза. Мы вспомнили, как Хэтфилд упоминал, что наш миллиардер тоже подписывается на бюллетень. Мы хотели полететь в Нассау в конце августа или начале сентября, когда будет готов письменный черновик бесед с Хьюзом. На острове Парадиз, в отеле "Британия-Бич" или расположенной рядом гостинице "Бич", записали бы последнюю сессию интервью, а я теоретически в то же время должен был провести финальный разговор с Хьюзом, но упоминание наших имен в печати изменило все.

– Он это прочитает, – поддакнул Дик. – Ты знаешь, как он ненавидит любые книги о себе. В Нассау мы не будем в безопасности. Они выяснят, кто приехал, и, пока мы будем греться на пляже, проникнут в нашу комнату, все там переворошат. Тогда мы можем помахать нашей затее ручкой.

Так что пришлось перенести место встречи во Флориду. Ховард спокойно мог долететь из отеля "Британия-Бич" до Форт-Лодердейла на вертолете. Перед отъездом мы сожгли все пленки, две копии рукописи Дитриха и большинство документов "Тайм-Лайф".

– Мы можем и так попрощаться со всей затеей, – мрачно сказал я, – из-за автобиографии Итона. Можно развести дымовую завесу, но в один прекрасный день подует ветер, и банда "Макгро-Хилл" все увидит.

– Что ты хочешь этим сказать? – возмутился Дик.

– Это может быть концом всего. Может, придется отдать деньги и выйти из игры.

– Подтвердить, что все это – мистификация? – Мой друг выглядел просто ужасно.

– Необязательно. У меня есть идея. Просто дай мне время все обдумать...

– Если в твоем плане есть пункт о возврате денег, как, черт подери, мы это провернем? Да мы только на исследования просадили двадцать штук.

– Мы с Эдит сможем покрыть разницу. Штука в том, что весь материал останется у нас на руках и его спокойно можно превратить в неавторизованную биографию, в роман наконец. Просто заткнись на минуту и дай мне подумать...

Я приступил к делу и составил в уме сценарий следующих недель. Там были провалы и с дюжину перетасовок; но, по крайней мере, я знал персонажей, а они были предсказуемо непредсказуемы. В то же время мне открылась одна вещь: то, как мы жили, то, что произошло за последние шесть месяцев, было похоже на cinema verite, реалистическое кино. Постоянно происходили какие-то события, мы были в центре всего, создавая действие по мере продвижения сквозь пространство.

* * *

СЦЕНА. Зал ожидания в аэропорту Ибицы. Дик смотрит на потрепанный атташе-кейс, зажатый между его ног. Там лежит наше самое ценное сокровище: тысяча страниц расшифровки бесед с Хьюзом стоимостью минимум полмиллиона долларов. Он заглядывает под стол и говорит:

– Где твоя корзина?

Я в растерянности смотрю вокруг:

– Должно быть, оставил ее на прилавке с газетами.

С предсмертным воплем Дик вскакивает на ноги. Он бежит к двери, возвращается секунду спустя с соломенной корзинкой для покупок. Он бледен, карие глаза сверкают.

– Да ты вконец рехнулся! У тебя тут десять штук баксов, и посмотри, что я нашел... выпало из кожаного портфеля. – Он швыряет мне знакомую вещь – чековую книжку Х.-Р. Хьюза из Кредитного швейцарского банка в Цюрихе, – потом запихивает обратно в корзину, подальше от чужих глаз. – Ты эту вещицу таскаешь с собой во всех поездках?

– Да. Положил ее туда, а потом, наверное, просто забыл. Я ношу с собой все, способное вывести нас на чистую воду. А если кто-нибудь вломится ко мне в студию в мое отсутствие?

Дик тяжело вздыхает:

– Бог ты мой! Как ты шнурки на ботинках завязываешь? Ладно, не бери в голову, – продолжает он, видя мою готовность к протесту. – Давай вернемся к основной задаче – устроить дымовую завесу, пустить им пыль в глаза.

– Хорошо. Мы решили, что это будет выдающаяся демонстрация дерзости и наглости, нечто сногсшибательное.

– У меня идея, – говорит Дик. – Ты знаешь, Октавио ненавидит организацию Люса. "Форчун" пару раз вставлял ему палки в колеса, да и "Лайф" подкладывал свинью. Так утверждает Дитрих, к тому же у нас записка Маккалоха, доказывающая это. Так почему бы нам...

– Вот оно! Слушай...

СЦЕНА. Наш старый друг Фрэнк Повис – высокий, худой, бородатый и элегантный – встречает нас в баре отеля "Ритц" в Лондоне, когда мы с Диком пьем вторую порцию сухого бурбона. Мы все вместе едем на такси в "Рул". Место полностью соответствует рассказам Фрэнка, которыми он нас попотчевал, когда встретил в Гатуике сегодня, – шикарный образчик доброй старой Англии, за исключением официантов, которые все поголовно испанцы.

– У нас заказан столик, – говорит Фрэнк метрдотелю, и секунду спустя мы уже садимся в углу второго этажа, изучая меню размером с маленькую афишу.

Мы заказываем изысканные блюда. Лениво болтаем о том о сем. Нам с Диком трудновато поддерживать беззаботную беседу; наши мысли витают не здесь. Когда приносят десерт, Фрэнк извиняется и уходит. В тот момент, когда он встает из-за стола и удаляется по проходу, мой коллега говорит:

– Хорошо, он ненавидит Люса и не знает, что его книга продана "Лайф". Кроме того, он в глаза не видел твоего контракта с "Макгро-Хилл" и теперь рвет и мечет, чувствует себя обманутым, и решает, что одним гонораром издательство не отделается. Восточный истеблишмент уже у него в печенках сидит, как и в истории с "Транс уорлд эйрлайнз". Ты это имеешь в виду?

– Более или менее. Беверли велела не говорить ему, что серийные права куплены "Лайф". Таким образом, Октавио узнает об этом и угрожает расторгнуть сделку. Требует от "Лайф" четверть миллиона за первые права на публикацию в периодической печати. Может...

Я резко прерываю монолог, поскольку Фрэнк возвращается за столик. Мы сидим еще часок, выпиваем кофе и несколько рюмок ликера. Когда Фрэнк высаживает нас у "Ритца", мы с Диком чувствуем себя слишком усталыми для продолжения разговора. Мы желаем друг другу спокойной ночи и просим портье разбудить нас в восемь утра. Самолет улетает в Майами в десять.

СЦЕНА. Реактивный самолет корпорации британских морских авиалиний находится на высоте тридцати тысяч футов над Атлантическим океаном. Дик вытаскивает наушники из моих ушей и говорит:

– Он должен попросить весь миллион, как и хотел изначально. Это убедит матушку Макгро, что они имеют дело с настоящим, подлинным, единственным в своем роде Октавио.

– Да. Но они вполне имеют право перерезать мне горло. Контракт есть контракт, ты же знаешь. Нам придется выслушивать их стенания всю дорогу от Нью-Йорка до Майами.

Я снова надеваю наушники, щелкаю переключателем, встроенным в ручку кресла. "Роллинг стоунз". "Che gelida manina". О, песня Феджина из "Оливера Твиста". Откидываюсь назад с улыбкой и закрываю глаза.

Наушники с треском вылетают из моих ушей. Лицо Дика в нескольких дюймах от моего. Он гневно уставился на меня:

– Как можно слушать музыку в такое время?

СЦЕНА. Мы выезжаем из аэропорта Майами в арендованной машине. Кондиционер работает из рук вон плохо, к тому же подтекает. Я круто заворачиваю направо и въезжаю на шоссе, вода из-под приборной доски выливается на туфли Дика. Он вопит:

– Твою мать! Это не автомобиль, а сломанная машина по производству кубиков льда.

Я улыбаюсь, думая, что течет только со стороны пассажира. Потом резко поворачиваю налево, и мои ноги мигом оказываются в ледяной воде. Но я не обращаю на это внимания. Мыслями я далеко.

– Мы заставим Ховарда попросить миллион, но потом я с ним поторгуюсь, и он сбавит цену до восьмисот пятидесяти тысяч. Это даст знать матушке Макгро, что я на ее стороне. Как думаешь?

Дик безмолвствует, переваривая информацию. Мы пролетаем на полной скорости мимо дорожного знака "ПАЛМ-БИЧ 27".

– Но они не раскошелятся на такую сумму, естественно, – помедлив, отвечает он.

– Разумеется, нет. Я тебе уже говорил: контракт есть контракт. Не это цель нашей тройной комбинации с ложными ходами и четким, но подвижным основным замыслом. Цель – убедить их, что у нас на руках настоящая автобиография, и дискредитировать этого парня Итона. "Макгро-Хилл" будет настаивать, чтобы Ховард придерживался условий соглашения. Он и будет. Против своего желания. И эта неуступчивость даст нам оправдание позже, когда Хьюз повернется против меня, если, конечно, так случится.

– Ты не думаешь, что они пойдут на компромисс, предложат шестьсот или шестьсот пятьдесят?

– Ни единого шанса. Они уже заплатили в качестве аванса больше, чем кто-либо когда-либо в издательском бизнесе. Они, может, и сумасшедшие, но не глупые.

* * *

В Палм-Бич полно пальм, скучных и чувственно неподвижных, поэтому мы направились на юг, в сторону Форт-Лодердейла, высматривая по дороге какой-нибудь мотель или гостиницу. Грозовой фронт обложил все небо, периодически накрапывал дождь. Было уже часа четыре, когда мы наконец-то въехали на автостоянку мотеля "Бичкомбер" в Помпано-Бич. Вдобавок к простым номерам тут сдавали пляжные домики.

В бунгало под номером один имелось две спальни, две ванные, гостиная, кухня, два цветных телевизора и огромное количество гигантских южных тараканов. Домик был расположен на дальней стороне парковки, рядом с зеленым полем для гольфа, в стороне от основной массы клиентов отеля. Мы могли печатать там в любое время суток, не боясь потревожить соседей, к тому же Ховарду это место пришлось бы по душе из-за его уединенности.

После обеда мы нашли фирму по прокату офисной техники, взяли два стандартных "Ундервуда", купили несколько стопок бумаги, пару пачек копирки и отвезли все в мотель. Дик стоял за моим плечом и беспрестанно сыпал советами, а я печатал черновик телеграммы Беверли Лу. Окончательный вариант, который мы ей послали, гласил:

ЛУЧШЕ ВАМ НАПРЯЧЬ МОЗГИ ВОТ ТЕПЕРЬ БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ ТЧК ОКТАВИО С ПРИСКОРБИЕМ УЗНАЛ О НЕОТВРАТИМОСТИ УЧАСТИЯ В ДЕЛЕ КОМПАНИИ ГРЕЙВЗА ТЧК ТАКЖЕ В КУРСЕ О НЕИЗВЕСТНЫХ ЕМУ ПОДРОБНОСТЯХ МОЕГО КОНТРАКТА С МАТЕРЬЮ И РЕШИЛ ЧТО ОДНИМ ГОНОРАРОМ ВЫ ОТ НЕГО НЕ ОТДЕЛАЕТЕСЬ ТЧК ДУМАЕТ МАТЬ И Я СГОВОРИЛИСЬ СКРЫВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ТЧК БОЛЬШЕ НЕ ПРОТИВ УЧАСТИЯ ГРЕЙВЗА НО ТРЕБУЕТ ПОПРАВОК КОНТРАКТУ ВСЕ ДОХОДЫ С ПРОДАЖ ИДУТ К НЕМУ ИЛИ ДРУГОЙ ВАРИАНТ СУММА ГОНОРАРА ВОЗРАСТАЕТ ДО ОДНОГО МИЛЛИОНА ИНАЧЕ СДЕЛКИ НЕ БУДЕТ ТЧК МОЯ ДОЛЯ ВСЕ ЕЩЕ СТО ТЫСЯЧ ТЧК ПЫТАЮСЬ ДОГОВОРИТЬСЯ НО ПЕРСПЕКТИВЫ МРАЧНЫЕ ТЧК НЕ МОГУ ПОЗВОНИТЬ ПОШЛЮ ПИСЬМО СО ВСЕМИ УЖАСНЫМИ ПОДРОБНОСТЯМИ УВАЖЕНИЕМ КЛИФФ.

Вдогонку первой телеграмме мы послали вторую:

СИТУАЦИЯ СЭМОМ ПОСТОМ НЕ ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЯ ПЕРВОЙ ТЕЛЕГРАММЕ ТЧК ОКТАВИО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ ПОСТЕ ТЧК ПРОСТО В ЯРОСТИ ГОВОРИТ ДРУГОГО ИЗДАТЕЛЯ ОБМАНЫВАЮТ КЛИФФ.

* * *

Вернувшись в бунгало, мы обдумали план действий.

– Беверли получит телеграмму примерно через час. Мы напишем письмо сегодня и отправим его завтра утром. Его ей доставят... – Дик принялся считать на пальцах, – в четверг днем самое позднее. Пусть ночью попотеет, а ты ей позвонишь утром в пятницу.

Тем временем я закатал в пишущую машинку бумагу и начал сочинять письмо. Дик подошел ко мне, встал за плечом, выражая одобрение или протесты и внося изменения.

Помпано-Бич, Флорида,

31 августа 1971 года

Дорогая Бев!

Если ты еще не получила мою телеграмму, то я прилагаю копию. Ситуация для матушки Мак-гро улучшилась, но с моей точки зрения это все очень плохо.

Вот причина. Прочитай внимательно. Постараюсь быть последовательным, хотя сейчас шесть утра и я совершенно вымотан.

Сразу после моего приезда сюда X. спросил меня о договоренностях «Макгро-Хилл» относительно журнальной и зарубежной публикаций. Я сказал, как мы и обговаривали, что ничего не знаю и вообще в такие подробности меня не посвящают. Он спросил, кому передадут права на журнальную публикацию. Я ответил, что, скорее всего, «Лук», «Лайф» или «Нью-Йорк таймс», одному из этих трех. X. сказал: «Хорошо, пусть кому-нибудь из них, но только не „Лайф“. Не хочу, чтобы люди Люса повышали себе тиражи за мой счет». Я пытался спорить, но он не хотел ничего слышать.

На четырех страницах убористого текста я описал нашу с Ховардом битву, удар за ударом, раунд за раундом. Я вступил в ожесточенный бой на стороне "Макгро-Хилл", выманивая у Хьюза одну уступку за другой. "Мне кажется, Ховард пошел на большой компромисс, – писал я в письме.– Он опустился с миллиона до восьмисот пятидесяти тысяч и добавил компенсацию: право называть нашу книгу автобиографией, тем, что он называет «бесплатным чтивом» для вас и «Лайф»... Я сражался, как тигр. Ответ X. прозвучал очень четко: это последнее предложение, никаких обсуждений больше не будет. Мне неловко говорить, но на каком-то этапе он даже спросил, может ли " Макгро-Хилл « оплатить расходы на машинистку, бумагу и копирку».

– А это-то зачем? – спросил Дик.

Я посмотрел на друга с легкой усмешкой:

– Элементарно, дорогой мой, просто ты не знаешь мистера Хьюза так, как знаю его я.

Когда сочинение письма подошло к концу, было уже далеко за полночь. Дик отнес его на почту утром и отправил со специальной рассылкой.

– Держись и не рви на себе волосы, – сказал он, – а когда позвонишь ей, держи трубку подальше от уха. Иначе кончишь как дядюшка Ховард, со слуховым аппаратом.

* * *

Мы три дня прокорпели за бесшумным переносным "Ремингтоном", который привезли с собой, закончив стенограммы первых интервью, сделанных Снежным Человеком. Такое прозвище получил верный, но практически неграмотный секретарь Хьюза, перепечатавший на бумаге все наши беседы. Бедняга получил столь нелестное имя, поскольку Ховард, с моей подачи, как-то заметил, что парень печатает "всеми четырьмя лапами". Текст насчитывал 268 страниц. Давая себе возможность к отступлению, мы снабдили рукопись всякими вставками вроде "извините", "кассета повреждена", "кусок утрачен" на определенных интервалах первой части.

В пятницу в половине одиннадцатого утра, я вместе с Диком, изредка подталкивающим меня в спину, пошел в телефонную будку рядом с автостоянкой и заказал звонок за счет Беверли. Здравый смысл подсказывал, что из нашего бунгало звонить опасно, иначе в "Макгро-Хилл" могут узнать, где мы находимся.

– Слишком рискованно, – заявил Дик. – Предположим, просто предположим, они что-то заподозрят и пошлют сюда, во Флориду, частного детектива проследить за нами. – Все двести восемьдесят фунтов веса моего друга пронизала еле заметная дрожь. – Это же катастрофа! Просто катастрофа!

Я выкинул из головы предупреждение Дика держать трубку подальше от уха, и яростный вопль Беверли полностью оглушил меня. Следующие тридцать минут, пока проезжающие машины и грузовики плевались выхлопными газами в будку, а я медленно, но верно пропитывался потом, скручиваясь, как переваренное спагетти, Беверли билась в истерике. Дважды она чуть не разрыдалась, а я так и не смог сказать больше трех связных слов вроде: "Но, Беверли, я..." Дик ожесточенно жестикулировал, призывая заканчивать разговор, и наконец через какое-то время я заявил:

– Перезвоню позже, это безнадежно, – и грохнул трубкой о рычаг.

– Дай ей выходные, чтобы остыть, – заметил Дик. Мы побрели обратно к бунгало, отирая пот. – Перезвонишь в понедельник.

– Но не из будки. Там умереть можно. Я позвоню из дома, а ты отвечаешь за уличный шум, хорошо?

Дик издал губами неприличный звук:

– Разумеется. Дай только подкопить выхлопных газов.

* * *

В понедельник утром я приклеился к телефону на два с половиной часа, выслушивая от Беверли Лу гневную отповедь на повышенных тонах; пару раз пришлось пригрозить, что я сейчас повешу трубку. Но по-настоящему я взорвался, когда она сообщила о своих переговорах с Ральфом Грейвзом и Дэйвом Мэнессом, а потом с Хэрольдом Макгро, и вроде как они сделали вывод, что мы с Ховардам договорились развести издательство на кругленькую сумму и "состоим в доле".

Мой голос задрожал от подлинной ярости:

– Беверли, это ничем не обоснованное обвинение. Ты не знаешь, через какой ад я тут прошел с этим древним придурком. Да он чуть с меня кожу живьем не содрал, а когда я пытался спорить, то Ховард просто выключал слуховой аппарат и хитро смотрел на меня, как будто уже выиграл этот проклятый бой. И в результате, для полноты картины, ты выставляешь меня мошенником. Вот спасибо!

– Минуту, Клифф, погоди. Я сказала, что только предполагаю, будто они так решили. Сама я так не считаю. В смысле, я не думаю, что ты мошенник, но вот они вполне могут так подумать. Так вот...

Несмотря на кондиционер, мои руки были липкими от пота, когда я положил трубку телефона. Она практически извинилась, а я все еще рвал и метал от гнева.

– Блин, дерьмо какое, наглость беспредельная! – заорал я Дику, который стоял возле стола, громко фыркая, издавая горлом нечеловеческие звуки, колотя тазиком для белья в стену и периодически вопя: "Хорошо, Джо, передвинь-ка сюда это дерьмо!" – на каком-то невообразимом техасско-нью-йоркско-флоридском диалекте. – Вот это действительно меня взбесило!

Коллега посмотрел на меня с насмешливым выражением в глазах:

– Знаешь, если бы я не знал тебя получше, то сейчас бы поверил, что книга настоящая. Или, по крайней мере, что ты сам в это веришь.

– Не сбивай меня с мысли, – возмутился я. – Я должен поддерживать в себе должный накал ярости для письма, которое собираюсь написать.

– Да, о Бвана Станиславский. Слушаю и повинуюсь.

Он со стоном потянулся, а потом ушел в свою спальню. Спустя секунду оттуда послышалось клацанье пишущей машинки.

* * *

Сочинение второго письма опять затянулось далеко за полночь. Дик печатал до пяти часов утра, с перерывами на завтрак и обед, а затем, спотыкаясь и засыпая на ходу, побрел в кровать, пока я принялся за проработку финального варианта. Потом я засунул письмо в незапечатанный конверт и положил в холодильник рядом с куриной печенкой, где Дик найдет его утром и отнесет на почту.

Помпано-Бич,

6 сентября 1971 года

Дорогие Беверли и Альберт!

По-видимому, никто в «Макгро-Хилл» не понял намерение и тон моего письма от тридцать первого августа, так что мне придется разъяснить вам некоторые вещи максимально возможным простым языком. Я намеренно не изложил в предыдущем послании факты, которые можно было принять за хвастовство, что было ошибкой: вам необходим спектакль. Но вы все равно его не получите. Зато узнаете подлинные факты.

Самое главное заключается в том, что требования, процитированные в том письме, не являются моими требованиями. Мне они не нравятся, так как в результате деньги из моего кармана переходят в карман Октавио. Но это его требования. Я просто излагаю их вам, причем после ожесточенного спора, до пены у рта. Когда я писал, что «переговоры неуместны», то выражал не свое отношение, а его.

Едва ли остался хоть один аргумент, выдвинутый вами по телефону, который я бы не высказал X., причем в самых цветистых выражениях. Я вам говорил – его обычным ответом было: «Чепуха». С любой логической точки зрения к нему не пробиться. Когда ему не нравится тема разговора, он просто не слушает. Но, надо сказать, X. такой не один.

Вы тоже не понимаете, насколько я на грани, готов бросить все и выйти из дела, несмотря на вовлеченные в предприятие деньги. Это так. На меня давят с двух сторон, я между молотом и наковальней, но я просто стараюсь сделать свою работу и очень не люблю, когда на меня кричат. Вы думаете, что я наивен, так как верю его словам. Он думает, что я наивен, так как верю обещаниям «Макгро-Хилл». В каком-то смысле, я представляю «Макгро-Хилл» ему, а его – «Макгро-Хилл», но не хочу, отказываюсь быть ответственным за то, что вы говорите. Поэтому умываю руки и ничего не буду делать.

Я заинтересован в том, чтобы закончить и опубликовать автобиографию с минимально возможным авансом, в любом случае не превосходящим оговоренные пятьсот тысяч. Он требует восемьсот пятьдесят и считает это реальной уступкой по сравнению с миллионом, отчего меня тошнит, физически тошнит, так как я месяцами работал как проклятый, а теперь не только потенциальный чек на кругленькую сумму порван в клочки, но и весь проект под вопросом. Если ни он, ни «Макгро-Хилл» не уступят, то это положит конец моей работе с биографией, по крайней мере с его точки зрения.

Ваше предложение взять материал и сделать из него неавторизованную биографию и/или «воспоминания» в случае, если вы так и не договоритесь, не имеет для меня никакого смысла. С эгоистической точки зрения в этой идее просто нет денег. Уже есть две биографии X., и скоро выйдет еще одна. Такая книга «Лайф» не нужна по двум крайне веским причинам. Одну вы и так хорошо знаете, и о ней сказано выше. В таком проекте просто нет денег, а кроме того, Октавио затаскает меня по судам, как, впрочем, и вы. Пожалуйста, помните: в его распоряжении находятся два миллиарда долларов и он не замедлит воспользоваться ими и своим авторитетом. А другая причина, которую вы абсолютно не поняли, когда мы в прошлый раз разговаривали по телефону, заключается в том, что подобное поведение будет совершенно неэтичным. Я не собираюсь нарушать свои глубокие убеждения по этому поводу и намереваюсь сейчас и впредь действовать добросовестно.

Что же касается вашего гнева по поводу того, как я мог открыть X. существование и детали контракта с «Лайф», то мне просто непонятно, почему правду нужно скрывать и утаивать. По практическим причинам я не хотел ему ничего говорить, солгал и теперь горько сожалею об этом. В конце концов, это именно его книга, его жизнь, и не существует причины, по которой от Октавио надо утаивать происходящее, лгать, как будто есть нечто незаконное в договоренностях с «Макгро-Хилл».

На сегодня хватит. Я принял близко к сердцу то, что вы сказали в нашей беседе по телефону, и постараюсь урезонить X. с точки зрения логики и моего личного интереса, приложив все мыслимые усилия. Я бы не хотел, чтобы вы принимали меня за простофилю, которого обставил наш герой. У нас было несколько настоящих стычек по этому поводу, и, когда он сказал, что больше не может и у него обострилась аритмия, разговор пришлось прекратить.

Я позвоню вам, когда в следующий раз переговорю с ним сегодня ночью или завтра днем, и дам знать, как обстоят дела. Каков бы ни был результат, я совершенно точно приеду в Нью-Йорк, скорее всего, в воскресенье, остановлюсь в «Элизиуме» и позвоню вам оттуда; я рассчитываю на то, что первые чтения начнутся в понедельник утром. Материал будет готов, если только мы не запишем еще одну серию интервью в выходные. В любом случае все уже сделано, просто некоторые беседы еще не перенесены на бумагу. Так что, возможно, я смогу поговорить с вами лично еще до того, как получите это письмо.

С наилучшими пожеланиями,

Клифф

* * *

Первоначальный план, выработанный еще в июне с "Макгро-Хилл", предусматривал визит личного состава издательства и "Лайф" на Ибицу для знакомства со стенограммами интервью. Беверли Лу, Роберт Стюарт, Ральф Грейвз и Дэйв Мэнесс подписались на внеочередной отпуск, который определенно должен был стать главным событием осеннего издательского сезона если не в Нью-Йорке, то на Ибице уж точно. Никто из редакторов не возражал поваляться недельку на солнце, а меня бы это спасло от тоскливой поездки в Штаты. Рациональным зерном плана, естественно, была секретность. Согласно условиям моего соглашения с Ховардом, я должен был лично присутствовать на чтениях. Мой дом на дороге Сан-Хосе идеально подходил для тайного анонимного совещания. Я даже смог бы потихоньку ускользнуть в студию и провести там кое-какую редактуру, буде такая понадобится, пока Эдит или Дик держали бы оборону в доме. Разумеется, Хэрольд Макгро слегка поворчал над, как он выразился, ненужными расходами, но я подчеркнул, что неделя для двух редакторов на Ибице, даже включая стоимость билетов на самолет, обойдется дешевле, чем оплата моего недельного проживания в номере какого-нибудь нью-йоркского отеля. "За счет "Макгро-Хилл"", – не преминул уточнить я.

Письмо, датированное двадцать вторым июля, гласило: "Октавио на данном этапе считает, что вы приедете сюда. Он до сих пор ничего не знает о парнях из "Лайф"; я расскажу ему об этом в следующем месяце. Он считает этот план самым лучшим из всех возможных, а однажды даже сказал мне, что не сможет спокойно спать, если записи наших бесед – его "плоть и кровь" – окажутся в кабинетах "Макгро-Хилл". Я знаю, звучит, как бред параноика, но этот человек просто маниакально подозрителен. По моему мнению, за всей операцией будут постоянно следить его люди, а мне бы не хотелось ему лгать".

После того как я закончил сочинять письмо, позвонила Беверли. Она рассказала, что в журнале "Лук" появились главы из очередной биографии Хьюза, принадлежащей перу некоего Шеммера. Пришлось к основному тексту письма добавить следующее: "О. намеревается напечатать книгу как можно скорее, и это натолкнуло его на достаточно интересную идею. Книга должна быть написана в форме длинного отредактированного интервью, по сути, вы получите автобиографию, изложенную в разговорной манере, со вставками, написанными мною от третьего лица, где будут уточняться определенные моменты, а также комментироваться вся история... Я не журналист, и сенсационность материала мало меня заботит. Но, разумеется, нужно принимать во внимание все, что поможет нам создать хорошую и продаваемую книгу. Я еще не знаю ответа на этот вопрос, хотя и склоняюсь к форме автобиографического интервью. Как бы там ни было, давление со стороны О. просто колоссальное, и именно он в конечном счете вынесет решение. Но мы сможем обсудить все эти вопросы более детально после того, как вы ознакомитесь с материалом, который просто изумителен, впрочем, этого стоило ожидать. Тем не менее о таком я даже не мечтал..."

Теперь же, ввиду договорного и финансового кризисов, все планы пошли к черту. Никто не собирался лететь в Испанию или решать, что лучше – автобиография или авторизованная биография, пока не будет прояснена ситуация с оплатой, а книга Итона не отправится на покой, или до того, как издательские юристы не завершат контрольный просмотр подготовленной рукописи. Беверли зарезервировала мне номер в моем любимом нью-йоркском отеле "Элизиум", где за закрытыми дверями я позволю людям из издательства прочитать текст. Ховард, согласно моим словам, категорически запретил мне вносить рукопись в офис "Макгро-Хилл" или "Лайф". Я даже процитировал Беверли его собственные слова: "Пойдешь отлить, а они ксерокопируют двести страниц до того, как ты успеешь застегнуть ширинку".

Между истерическими телефонными разговорами и долгими часами, проведенными за кропотливым сочинением писем в "Макгро-Хилл", мы печатали, переписывали, обменивались информацией и советами, бегая туда-сюда между спальней Дика, где тот установил свой "Ундервуд", и гостиной, где со своим агрегатом расположился я. Впервые в жизни я вставал так рано, конечно, не столь рано, как мой друг, который уже в полшестого утра гремел на кухне сковородками, готовя себе обычный завтрак в виде омлета с куриной печенью, но все равно рано: где-то между семью тридцатью и восемью часами. Мы упорно работали до ланча, потом ели или в кафе Ховарда Джонсона или в "Самбе" в Помпано-Бич, а затем вновь возвращались к пишущим машинкам и не разгибаясь сидели часов до семи, после чего, со стонами и потягиваниями, заканчивали трудовую вахту. Я писал письмо Эдит и детям, мы надевали плавки, нарезали пару кругов в бассейне или резвились в Атлантическом океане цвета зеленого гороха, потом одевались и шли в ближайшую закусочную ужинать. Из этого трансового состояния писательская бригада Ирвинга и Саскинда вышла только дважды: в первый раз мы решили заняться гольфом, после чего страшно устали, весь день пошел насмарку, а с физкультурой впредь пришлось завязать; во второй раз мы с Диком отправились в кино в Форт-Лодердейл. В остальные дни мы спали, работали, спали, работали, а кипа листов все росла и росла, давая нам повод для гордости как количеством, так и качеством.

Ритм был просто убийственным – от десяти до четырнадцати часов в день беспрерывной машинописи, – и однажды ранним утром, ближе к завершению работы, во время бритья я заметил две струйки крови на щеке и челюсти. Посмотрел на свою руку и обнаружил, что она дрожит. Потом почувствовал острую страшную боль в груди, будто кто-то ударил меня со всего размаху ногой прямо в сердце. Голова закружилась, я рухнул на туалетное сиденье и слабо, еле слышно крикнул:

– Дик...

Тот проходил мимо по пути на кухню к своему возлюбленному омлету с куриной печенкой. Просунув голову в приоткрытую дверь ванной, он увидел мое состояние и задал глупый вопрос:

– Ты в порядке?

Я старался не паниковать:

– По-моему, у меня сердечный приступ.

– Бог ты мой! Что мне делать?

– Не знаю. Если я упаду в обморок, звони в "скорую".

– Да это-то понятно, – озабоченно ответил мой милосердный друг. – Что мне делать с рукописью?

Этот вопрос мгновенно излечил мою неожиданную болезнь, а мощный поток крови наполнил все тело и ударил в мозг. Я вытянул руку, угрожающе покачал бритвой перед его носом и заорал:

– Ах ты, сукин сын! Я тут мог умереть через десять минут, а тебе не терпится знать, что делать с этим гребаным манускриптом. Если умру, то ты пойдешь со мной! – поклялся я.

– Иди полежи, – мягко ответил Дик, но все равно слегка отступил назад. – Тебе нужно вздремнуть, а то за неделю мы ни разу не проспали положенные восемь часов. Пропусти утро.

Я, спотыкаясь, побрел к постели и не вставал до полудня, а когда проснулся, то чувствовал себя вполне неплохо.

И наконец наступил решающий вечер, вечер четверга, около девяти часов, когда пишущие машинки закончили свое громыхание, когда мы уставились друг на друга оцепенелыми затуманенными глазами, когда мы сказали: "Господи!", и "Боже мой!", и "Мы сделали это!", и "Кто бы мог подумать..."

Потом засели в гостиной и медленно, старательно разорвали в клочки оригинальный текст, запихали обрывки в большие бумажные пакеты коричневого цвета и оставили на вынос уборщицам. К тому времени, когда все кончилось, около двух часов ночи, руки у меня болели так, будто я весь день работал в каменоломне. Нужно было бы сжечь страницы, но эйфория окончания работы укутала нас своим бархатным покровом, несла нас вверх, вверх, вверх, за пределы мелкого страха разоблачения, по ту сторону всех пустяковых, обыденных забот.

* * *

Меня беспокоила только одна вещь: что делать с бесшумным "Ремингтоном"?

Я серьезно задумался над этим вопросом вечером перед вылетом в Нассау. Идея выстраивалась медленно. Я успел побриться, принять душ, сложить все вещи в чемодан, упаковал свою копию рукописи в пустые коробки из-под писчей бумаги. Дик в душе распевал арию из "Травиаты". Когда мы сели на диван в гостиной, я сказал:

– Я все продумал.

– Ты о чем?

– Как нам избавиться от "Ремингтона". У нас еще достаточно времени, чтобы нанять моторную лодку. Возьмем картонную коробку, положим туда машинку. Потом отплывем на пару миль от берега, доберемся до Гольфстрима и утопим ее там. Но, – прозорливо добавил я, – коробку привезем с собой. Тогда никто не поймет, что мы от чего-то избавлялись. Если нас кто-нибудь увидит, то подумает, мы просто возили с собой бутерброды, пиво, так сказать, пикник на воде. Мы... – Я запнулся: Дик качал головой и блаженно ухмылялся.

– 007, – сказал он, – да по тебе больница для наркоманов плачет. Парень, ты слишком много работал. – Дик поднял руку, предвидя мои возражения. – Эти агенты из СМЕРШа круты, я знаю, но... Придурок, что за чушь ты тут несешь? Завтра утром мы будем в аэропорте Майами, кто-то из нас просто оставит машинку на стуле или рядом со стойкой диспетчера, да где угодно, это не имеет значения, и спокойно уйдет. В любом случае, она или попадет в бюро находок – там вещи держат тридцать дней, а потом продают, – или какая-нибудь счастливая домохозяйка подберет ее и отнесет домой. Вот и все. Конец проблемы. Кретин!

Я закашлялся, чувствуя, что краснею.

– Да, похоже, мне действительно нужно несколько дней отдохнуть. Но мы ведь именно поэтому летим на Багамы.

За исключением одной мелочи план сработал идеально. Мы оставили "Ремингтон", когда до посадки было еще целых тридцать минут. Мы походили по залу, купили сигарет, поменяли в банке две тысячи швейцарских франков, я постоянно оглядывался через плечо в сторону машинки, стоящей на полу в своей черной безымянной коробке. Каждый раз я ожидал, что ее там уже не будет; каждый раз она, как прикованная, стояла на месте. Наконец я не выдержал:

– Думаю, надо все еще раз проверить. Посмотреть, не забыли ли мы чего.

Я подошел к машинке и, повинуясь импульсу, открыл футляр. Под подкладкой была приклеена полоска желтой пластиковой ленты с названием и адресом мастерской на Верхнем Бродвее, расположенной всего в паре кварталов от дома моих родителей на Вест-Энд-авеню, куда Дик отдавал машинку в ремонт.

– 007, твою мать! – вышел я из себя. – Тебе бы на нос эту штуку прилепить.

* * *

В нашем гениальном плане чего-то не хватало, какой-то аспект проблемы мы не учли. Эта мысль не давала мне покоя, как больной коренной зуб, весь полет до Нассау и во время долгой поездки из аэропорта на остров Парадиз. Мелькающий за окном пейзаж я практически не замечал – тропическую листву, ободранные неряшливые дома, тенистые аллеи казуаринов. В моей голове царил вихрь чисел, возможностей и вероятностей; мысль перескакивала с Беверли Лу на Хэрольда Макгро, с него на Ральфа Грейвза, стараясь предвидеть их реакцию на новые требования Ховарда.

Дик сжимал в руках портфель с копией рукописи – самой ценной, так как на ней были пометки самого Хьюза, чтобы лишний раз подтвердить ее подлинность.

– Через пять лет, – ликовал Дик, – мы можем продать эту вещицу Техасскому университету тысяч за сто.

Я понизил голос так, чтобы водитель не мог меня услышать, и рассказал коллеге о своих тревогах.

– Забудь об этом сейчас, – ответил он. – Мы вкалывали как проклятые все лето. Расслабься и позволь колодцу вновь наполниться. Ответ сам к тебе придет.

Совет был вполне разумным, но я никак не мог к нему прислушаться. Весь день проблема периодически всплывала в голове. Как мальчишка, постоянно нажимающий на синяк, чтобы проверить, болит он еще или нет, я ворочал ее так и эдак, пытаясь найти причину своего беспокойства.

Как только мы добрались до своих номеров в гостинице "Бич", я тут же влез в плавки и пошел погреться на песочке. Вечером, одевшись в самые приличные костюмы, мы вызвали такси и отправились в отель "Британия-Бич", договорившись проиграть в казино по двести пятьдесят долларов каждый. Как только финансы закончатся, торжественно поклялись мы, придет пора уходить домой.

Если не считать парочки маньяков за игровыми автоматами и нескольких человек, играющих в рулетку, зал был пуст. Серьезные игроки подходили только к вечеру. Мы взяли себе по бурбону в баре, заказали столик, а потом пошли по коридору в сторону холла.

– Вот здесь он и живет, – сказал Дик, задумчиво глядя в потолок.

– Святая святых. Может, позвонить ему по телефону?

– Да, точно, позвони ему и скажи: "Хауи, малыш, как жизнь, братан? Это твой автобиограф Клиффи, любимый секретарь всех и каждого". – Дик широко улыбнулся. – Господи Иисусе! Это уже слишком! Я чувствую себя так, словно снимаюсь в кино или сплю наяву.

Мы обильно поужинали, потом не спеша поднялись по невысоким ступенькам в игровой зал. Работали два стола для игры в кости, за обоими людей было маловато. Я нашел местечко за ближайшим ко мне и протянул крупье сто долларов.

Час спустя у меня осталась только двадцатка. Саскинд, игравший в рулетку, подошел ко мне с мрачным видом. Наши финансы подошли к концу через двадцать минут, и мы оба вышли из-за стола.

– Ну, – процедил Дик, – и можно назвать это достойно проведенным вечером?

– Послушай. У меня есть еще немного наличности в бумажнике. Вроде заначки. Я дам их тебе. Если не согласен, то тогда пошли обратно в отель. Иначе...

– У меня есть тысяча швейцарских франков и около пятидесяти фунтов, – признался мой друг.

Мы застенчиво улыбнулись друг другу, поменяли деньги в кассе, вернулись к игре в кости и купили по маленькой горке фишек. Выпала очередь Дику. Он поставил десять долларов на пасслайн и проиграл.

– Твоя очередь, – пробормотал мой невезучий друг.

– Предпочитаю не связываться со сложными ставками. Я всегда играю на определенное число, – урезонил я его.

Первый пойнт оказался шестеркой. Дик поднял ставку вдвое, и спустя три броска выпали две тройки. Я поставил на кон десятку, мой коллега добавил еще двадцать.

– Давай, парень, – прошептал он. – Здесь становится жарко.

Я взял кости, пару раз встряхнул их и пустил в свободный полет.

– Семерка выиграла, – объявил крупье.

Моим следующим пойнтом стала десятка. Кости все летали и летали, но не было ни пойнта, ни семерки, мы зависли в подвешенном состоянии. Пожилой мужчина, стоящий рядом с Диком, поставил небольшую горку двадцатипятидолларовых фишек на цифру десять. Я подобрал кости, а краем глаза заметил, как Саскинд поставил на ту же десятку пять баксов и сделал двойную ставку. Кости пошли. Две пятерки. Мой друг сияющими глазами посмотрел на меня, воротник его рубашки потемнел от пота. Он воскликнул:

– Да они говорят со мной!

Пожилой мужчина, похоже, тоже уверовал в мою удачу и решил удвоить, поставив все, что выиграл на пасслайн и числа.

– Будет одиннадцать, – прошептал Дик мне на ухо. Слишком поздно, кости уже вырвались из моей руки.

– Выиграл номер одиннадцать, – объявил крупье.

– Черт возьми, слушай меня! – возопил Дик. – Я же чую, они разговаривают со мной.

Спустя семь подач мы вышли из-за стола с подносом, полным двадцатипятидолларовых фишек на сумму две тысячи сто долларов. Принимая во внимание проигрыши, сегодня мы обогатились на тысячу шестьсот. Старик, который играл вместе со мной, постоянно удваивая ставку после каждого выигрыша, забрал с собой в десять раз больше. Он набил карманы своего пиджака фишками и сказал:

– Спасибо, молодые люди, это была хорошая игра, – после чего незамедлительно удалился.

Мы выпили два двойных коньяка, а потом уехали на такси в гостиницу. Когда машина ехала по мосту на остров Парадиз, меня посетило озарение:

– Удвоить. Вот оно. Нам нужно увеличить ставку.

* * *

Дик зашел ко мне в комнату и стал наблюдать, как я быстро пишу на почтовой бумаге гостиницы две записки почерком Ховарда. В одной из них он давал "Макгро-Хилл" разрешение опубликовать книгу как автобиографию. Другая была адресована мне. Она гласила:

11.09.71

Клиффорд Ирвинг,

В случае, если соглашение между тобой и «Макгро-Хилл» касательно публикации моей автобиографии не будет достигнуто к 21 сентября 1971 года, я даю тебе разрешение предложить мою автобиографию другому издательству на условиях, которые мы оговорили в письме-соглашении, а также показать им рукопись, находящуюся в твоем распоряжении. Разрешение истекает 30 сентября 1971 года, после чего обе копии рукописи должны быть переданы мне.

Искренне твой,

Ховард Хьюз

– А в чем смысл? – заволновался Дик.

– Смотри. И все поймешь. – Я порылся в своем кожаном портфеле и нашел чековую книжку Хельги Ренаты Хьюз. После трех неудачных попыток я наконец остался доволен чеком на сто тысяч долларов, который выписал "Макгро-Хилл".

– Я понял, – воодушевился мой коллега. – Если они откажутся от оплаты, то ты вручишь им чек. – Тут в его голосе появились нотки тревоги. – А если они его примут? Что останется на счете? Около двух сотен баксов?

– Я покажу им чек, но не отдам. Записка Ховарда дает мне девять дней на поиски другого издательства. За это время мы сможем добавить денег на счет. Возьмем из того, что ты скопил на черный день, немного моих, переведем деньги со счета Эдит в "Меррил Линч" и вот тогда дадим им чек. Это снимет нас с крючка, а рукопись по-прежнему остается в полном нашем распоряжении, и мы спокойно продаем ее или переделываем в роман. Но это произойдет только в том случае, если в "Макгро-Хилл" сидят полные кретины, которые позволят бестселлеру ускользнуть из их рук.

– Не может быть, – заявил Дик. – Таких дураков не существует.

Глава 11

Французские апартаменты

Мы зарегистрировались в гостинице "Элизиум" в воскресенье вечером. Беверли оставила за мной номер – "комнату гейши", – но хватило одного взгляда, чтобы понять: ее затейливое восточное убранство никоим образом не соответствует нашему предприятию. Требовалось что-то более строгое, поэтому я переселился в номер этажом ниже. Этот назывался "французские апартаменты" и был обустроен в манере, более подходящей для деловых встреч. Вдобавок ко всему в нем стояла совершенно необходимая мне кровать просто колоссальных размеров. Впереди нас ждали бессонные ночи, а в таких условиях удобная комната становится жизненной необходимостью. Дик занял соседний номер со смежной дверью, которая запиралась только с моей стороны.

– Не вздумай приходить сюда и выяснять, как идут дела, – предостерег я его. – И не подслушивай. Если кто-нибудь вдруг решит, что это дверь в туалет, ты ткнешься своим любопытным носом прямиком в ширинку Ральфа Грейвза.

Но уже на второе утро, во вторник, именно так все и получилось. Дэйв Мэнесс из "Лайф" пытался куда-нибудь пристроить свою куртку и в поисках подходящего места, разумеется, открыл ту самую дверь. Дик, к счастью, спустился вниз позавтракать, но его большой желтый чемодан зиял внутренностями у противоположной двери. Я оттащил Мэнесса от двери, бормоча какую-то чушь о том, что обязательно попрошу администрацию запереть проход.

– Охрана здесь ни к черту, – раздраженно сказал помощник исполнительного редактора. – Кто угодно может войти сюда через соседнюю дверь и стащить записи.

Беверли позвонила мне в воскресенье ночью, надеясь, что мы, возможно, вместе пообедаем, посидим где-нибудь, а она тем временем хотя бы мельком взглянет на ценную рукопись.

– Я совершенно без сил, – таков был мой ответ. – Лучше составь мне завтра компанию за завтраком, до того как все соберутся.

Она приехала в полдевятого утра. К тому времени я уже вытащил две копии записей, каждую упаковал в коробку, которые приобрел в канцелярском магазине Помпано-Бич. Мы провозились с ними целый час, пока наконец не приехали Ральф Грейвз и Дэйв Мэнесс. Когда мы виделись в прошлый раз в июне, парни лучились дружелюбием. Теперь же они отделались коротким рукопожатием, швырнули куда попало свои пиджаки и потребовали предъявить рукопись. Начало было настолько прохладным, что заставило меня содрогнуться. Я не мог найти причин для подобного обращения, пока три ночи спустя Беверли не объяснила мне ее:

– Это все твой последний звонок из Флориды. Мне в конце концов пришлось сказать Ральфу и Дэй-ву о том, что Хьюз повысил цену. Совершенно естественно, они расценили это как попытку вымогательства и чуть вообще не вышли из игры.

– Получить больше? Ты имеешь в виду, со стороны Хьюза?

– Нет, с твоей стороны. И я оказалась права. Дэйв Мэнесс прочел твое письмо и сказал, что ситуация выглядит очень забавно и ему совсем не нравится то, чем все это попахивает.

– Я ничего не понимаю.

– Он решил, что вся затея смахивает на одну большую мистификацию, – объяснила Беверли.

– Мистификацию? Он прямо так и сказал?

– Да, причем с большой уверенностью. Не забывай, Мэнесс не прочитал ни слова рукописи. Мы только с твоих слов знаем, что в ней якобы девятьсот пятьдесят страниц. Ты постоянно твердил нам, какая грандиозная вещь получится в результате, но никто не был готов поверить тебе на слово. Дэйв подумал, что ты и в самом деле затеваешь какую-то авантюру.

– Это просто ужасно, – сказал я, не покривив душой. – Боже мой! И ты мне ничего не сказала.

– Я пыталась! Ты думаешь, на что я намекала, когда ты звонил из Флориды? Ты хотел, чтобы я все сказала Ральфу и Дэйву, но я ведь была против. Ты настаивал. Они в итоге пришли в ярость и заявили, что ты – мой автор, а не их, и вообще все дело выглядит крайне подозрительно, поэтому они будут очень, очень осторожны с этим текстом.

* * *

Мэнесс уселся за большой стол в гостиной, в то время как Грейвз с рукописью устроился в большом кресле для двоих. Они взяли себе одну копию, другую Беверли протянула Роберту Стюарту и Альберту Левенталю, которые приехали сразу после десяти. Я заказал два кофе, курил одну "Галуаз" за другой и пытался читать роман про Тревиса Макги[24]. Не прошло и часа, как я сдался и начал заглядывать Беверли Лу через плечо. Еще до начала читки я сделал несколько невнятное вступление, чтобы объяснить занудность первых частей:

– Хьюз был сначала не очень разговорчивым. Вы поймете, что я имею в виду. Он не привык к такого рода беседам. Во время наших первых встреч...

– Мы сами прочтем, – обрубил Грейвз.

Я знал, что материал хорош. Мы проверили его вдоль и поперек, выискивая вкравшиеся ошибки, читали и снова перечитывали на Ибице и в Помпано-Бич. Но внезапно я начал думать о дюжине таких вещей, которые умный и нахватанный читатель просто не сможет проглотить, не подавившись: Хьюз путешествовал инкогнито по Эфиопии и спешил на аэроплане и каноэ на встречу с доктором Швейцером? Хьюз и Хемингуэй? Хьюз вылетел из Англии в 1944 году в составе разведывательной группы? Более того, никто до сих пор не выявил мою полную неспособность показать хотя бы одну кассету с записанным интервью. Я сказал издателям, что Хьюз отказался от контактов с ними, но в качестве объяснения причин такого решения смог привести лишь его паранойю. А в Помпано-Бич, во время переноса текста на бумагу, мое бунгало якобы находилось под круглосуточным наблюдением со стороны доверенных (и, конечно же, анонимных) помощников Хьюза.

– В приложении помещены некоторые очень интересные материалы, – сказал я, стараясь отвлечь их внимание и придушить собственную нарастающую панику. Короткий кивок от Левенталя – вот и весь результат от моих стараний.

Я курил, глотал кофе, пытался занять голову неправдоподобными приключениями Тревиса Макги, заглядывал через плечо Беверли.

– Что-то ты нервничаешь, – заметила она.

– Просто очень устал, – объяснил я. – Думаю, мне лучше пойти прилечь.

Это тоже не сработало. Через десять минут я снова завис над ее плечом.

– Давай я тебе кое-что покажу, – сказал я, переворошил страницы второй коробки с рукописью и вытащил страницы с восемьсот девяносто четвертой по девятьсот пятую – анекдоты о том, как Боба Гросса поймали на краже пачки печенья "Орео" в калифорнийском супермаркете и как у Ховарда постоянно съедали печенье, когда он снимал "Лицо со шрамом".

– Прочти вот это, – с нарочитой веселостью произнес я, – если хочешь посмеяться.

Беверли прочла, рассмеялась и передала листы Левенталю и Стюарту. Они прочитали и пришли в бурный восторг.

– Ральф, взгляни-ка на это, – сказал Альберт, показывая текст Грейвзу.

– Нет уж, – отозвался тот, – я лучше прочту все по порядку.

Но в итоге моего вмешательства сосредоточенность редактора "Лайф" дала трещину, и я ясно видел, как его взгляд скользит поверх материалов приложения. Еще минут десять он внимательно читал, затем переложил листы с приложением на стол, за которым с непроницаемым лицом восседал Мэнесс. Сидеть, ничего не делая, было просто невозможно, так что я принялся бродить от софы к краю стола, где окидывал взглядом лежавшие под стеклом фотографии Эдит, детей и нашей finca. Я видел, что именно Грейвз передал Мэнессу – запись телефонного разговора Хьюза и Маккалоха, произошедшего в 1958 году. Дэйв прочел первую страницу, затем вперил в меня пронизывающий взгляд:

– Где вы это достали?

– У Хьюза. Мне показалось, это стенограмма их разговора. Забавно, что он оставил все замечания Маккалоха.

Мэнесс прочел все двадцать страниц набранного с двойным интервалом текста, не пропуская ни строки. В Помпано-Бич я переделал этот кусок, изменяя параграфы и пунктуацию таким образом, чтобы при чтении складывалось впечатление, будто текст действительно является записанным разговором, который Маккалох послал Джеймсу Шипли. Но в итоге получилось так, словно он был зафиксирован не бывшим главой лос-анджелесского бюро "Тайм", а самим Хьюзом. Похоже, именно записка Маккалоха оказалась одним из тех личных документов, которые убрали из архива "Тайм-Лайф" перед моим приходом в июне. Грейвз стоял с другой стороны стола и передавал страницы, заново пристально их изучив. Мэнесс закончил читать и, полностью игнорируя мое присутствие, посмотрел на Грейвза и сказал:

– Неплохо.

Ральф кивнул в ответ и вернулся к своему креслу. "Получилось!" – подумал я, с трудом сдерживая торжествующую улыбку. Это был решающий аргумент. Они клюнули.

Тем временем уже практически подошло время для ланча. Альберт Левенталь просматривал текст и тоже остановился на приложении. Его внимание привлекла шестистраничная запись с описанием придания формы соскам Джейн Рассел для съемок "Макао". История была почерпнута из рукописи Дитриха, и я сделал из нее рассказ Ховарда о том, как он занимал должность распорядителя в "РКО Пикчерз".

– Бог мой, – воскликнул Левенталь, – вам надо это видеть! Самая потрясающая вещь, которую я когда-либо читал. Нужно обязательно поместить рассказ в книгу. Сам Хьюз рассказал об этом? – спросил он у меня.

– Он очень гордился этим эпизодом из своей жизни, – последовало мое объяснение. – Ему хотелось доказать, что он имел непосредственное отношение к "РКО Пикчерз", был в гуще событий и влиял на повседневные дела студии.

– Но он же сумасшедший! – сказал Левенталь. – Он почти постоянно говорит только о себе.

– Ему хотелось полностью прояснить долю своего участия.

– Ничего смешнее в жизни не слыхал.

– Нет, – встряла Беверли, – та история с Бобом Гроссом и кражей печенья куда смешнее.

– А еще печенье, – подлил я масла в огонь. – Печенье, которое он дал парню, когда делал "Лицо со шрамом".

– Давайте прервемся и пообедаем, – предложил Левенталь. – Мы можем заказать все сюда?

– Внизу есть ресторан, – ответил за меня Грейвз. – Думаю, нам стоит создать слегка праздничную атмосферу.

– Ну и как, вам нравится материал? – спокойным голосом осведомился я.

– Нравится? Да это просто фантастика!

Чтение продолжалось в течение всей недели. Грейвз и Мэнесс оказались самыми въедливыми читателями, ничего не пропускали и к четвергу прикончили все девятьсот пятьдесят страниц текста и еще сорок девять страниц приложения, которое мы отдали под комментарии к некоторым менее известным событиям из жизни Хьюза. Он говорил о них тогда, когда запись уже не велась. Ральф вынес вердикт:

– Мы согласны, это просто первоклассная вещь – чудесная работа. – Он протянул мне руку и искренне, с теплотой в голосе произнес: – Поздравляю.

Я изо всех сил постарался изобразить скромность:

– Моя заслуга только в том, что были заданы правильные вопросы.

– Я вам вот что скажу, – продолжал Грейвз. – Это самая сенсационная и разоблачительная история от первого лица из всех, которые "Лайф" когда-либо публиковала, по крайней мере, за все то время, пока я у них работал. И есть еще кое-что, – он повернулся к Беверли и Альберту, – мы гордимся тем, что можем взять любую книгу в "Лайф", вне зависимости от ее объема, и "переварить" ее.

– Что вы имеете в виду под словом "переварить"? – насторожился я.

– Можно выбрать какой угодно текст объемом от десяти до двадцати тысяч слов и выделить кишки, мясо, сердце, ну и все остальное. Но с книгой такие манипуляции не пройдут, это просто невозможно из-за громадного объема материала – она представляет собой единое целое. Так что нам в "Лайф" приходится ежечасно решать, что можно оставить в тексте, а что – выкинуть.

В среду показался боевой контингент из "Делл паблишинг". Потребовалось применить некоторую долю убеждения со стороны Беверли Лу, чтобы заставить их прийти. Они уже прочитали больше сотни страниц "автобиографии" Итона и через посредничество писателя Овида Демариса приобрели книгу Роберта Майо, в которой оказался текст нескольких личных записок Хьюза своему бывшему мажордому в Неваде. Из "Делл" прибыли президент компании Хелен Мейер, вице-президент Бад Тоби и главный редактор Росс Клейборн. Росс был единственным из всей троицы, кто прочел всю рукопись от начала до конца, однако Бад Тоби, пролистав первую сотню страниц (мы с Диком намеренно сделали их нестерпимо занудными, дабы приучить читателя к последующей сбивчивой речи Хьюза), повернулся к Беверли.

– Вам не стоит беспокоиться о конкуренции, – произнес он, имея в виду Итона и Демариса, – ваша рукопись просто превосходна.

Во вторник или среду в "Элизиуме" появился Хэрольд Макгро собственной персоной. Вообще-то он не хотел приходить и сначала никак не мог понять, почему ему в офис не переправили одну из копий. Я передал ему послание через Беверли Лу, сообщая, что смогу прийти вместе с рукописью, и тогда, в моем присутствии, он сможет ее прочитать, но если я отлучусь из "Элизиума", то некому будет охранять помещение там. К тому же Хьюз якобы не желал, чтобы контакт с рукописью происходил без моего физического присутствия, – таков контракт.

В итоге Хэрольд сдался и согласился прийти.

К нам на огонек пожаловали и представители закона в лице Фостина Джеле. Левенталь беспокоился по поводу некоторых пассажей, особенно тех, где шла речь о "ссудах" Никсона и сходных интересах других политических деятелей. Джеле ознакомился с несколькими отрывками, а затем начал читать текст по диагонали.

– Боже мой, – сказал он, – да тут полно пасквилей. Вот здесь, например, он рассказывает о том, как президент "Локхид" крадет печенье и конфеты из супермаркета...

– Да, но Боба Гросса уже нет в живых, – объяснил я. – Вы ведь можете пропустить такое, если человек уже умер?

– А потом еще этот рассказ о том, как полковник Калделл в сороковых годах обворовал компанию Хьюза.

– Он тоже умер.

– А чего стоит история о том, как Рамон Наварро домогался его в доме Мэри Пикфорд. Он ведь еще жив?

– Я обязательно это проверю, – последовал мой ответ. Конечно, я был в курсе, что Наварро был убит несколько месяцев назад в Голливуде.

Джеле назвал имена еще парочки людей, которых Хьюз обвинял в чем-либо или оскорблял.

– Они все уже мертвы, – заверил я.

Адвокат кивнул:

– Очень удачный поворот событий. Сдается мне, большая часть тех, кого мы можем потревожить данной книгой, уже на том свете.

Я согласно кивнул.

– Но наша главная проблема – это тот человек, Ной Дитрих. Как с ним обстоят дела?

– Ему восемьдесят три года, и, по словам Хьюза, бедняга умирает.

– Ну что ж, я не желаю ему ничего плохого, но если он умрет, то надеюсь, что это произойдет безболезненно и чем скорее, тем лучше, потому что Дитрих может доставить нам уйму неприятностей.

Когда я пересказал эту историю Дику, мой друг сказал:

– Скажи им, чтобы не беспокоились по поводу Дитриха. Когда он прочтет книгу и поймет, что скабрезные истории мы уворовали из его собственной автобиографии, со старичком тут же случится инфаркт.

Пассажи, посвященные Ричарду Никсону, свинцовым грузом лежали на плечах издательства "Макгро-Хилл". Хэрольд Макгро уже прочитал их и, очевидно, успел обсудить с советом директоров. Беверли тактично объяснила мне, что Макгро тесно сотрудничал с американским правительством. Если Никсон действительно в чем-то виноват, то, в случае его переизбрания, интересы компании также пострадают.

– Возможно, нам придется вырезать всю историю с займом.

Я для порядка рассердился и после разговора с Ральфом Грейвзом позвонил в офис Беверли.

– Ты не можешь ее вырезать, – заявил я. – Ховард будет в ярости, и я не позволю тебе это сделать. Тот отрывок – истинная правда, и его необходимо оставить. Ральф сказал, что "Лайф" включит его в свои выдержки. Ты выставишь себя в дурном свете, если они напечатают историю, а "Макгро-Хилл" – нет.

– Легально они этого сделать не смогут, – возразила Беверли. – Они могут печатать выдержки только из нашего окончательного текста.

Я немного поразмыслил, а потом сказал:

– В таком случае я пошлю им историю Никсона в качестве отдельной статьи. Ховард настаивает, чтобы все было издано, и никакие условия контракта не смогут мне помешать исполнить его желание.

Беверли перезвонила мне спустя некоторое время:

– Они хотели бы, чтобы ты принес записи на тридцать второй этаж, в зал заседаний совета директоров.

– Они – это кто?

– Вся компания с Шелтоном Фишером во главе. – Шелтон Фишер был президентом корпорации "Макгро-Хилл", чьим дочерним предприятием было издательство "Макгро-Хилл" с Хэрольдом Макгро в качестве президента. – Я еще никогда не встречалась с Шелтоном Фишером, – призналась Беверли, явно обрадованная перспективой отправиться в головной офис компании. – Там будет глава совета директоров Джон Макгро, Боб Слейтер, Джо Ален и еще многие другие.

– Тогда мне лучше надеть пиджак и галстук.

– Да, это определенно хорошая мысль, – озабоченно согласилась Беверли.

* * *

Встреча состоялась в понедельник утром в одном из конференц-залов совета – никаких длинных столов, только мягкие диваны, простые кожаные кресла и портреты покойных членов клана Макгро на стенах. Я выбрал отрывки, которые казались мне наиболее существенными в моей саге о Хьюзе, и раздал их присутствующим. Джо Алену, вице-президенту компании, попался пассаж о первых этапах сексуальной жизни Хьюза. После прочтения в его глазах блестели слезы. Джон Макгро ознакомился с отрывком, описывавшим финансовые махинации Хьюза, направленные на спасение "Транс уорлд эйрлайнз".

– Весьма запутанно, – вот и все, что он соизволил сказать.

Шелтон Фишер в конце концов добрался до той главы, где Хьюз объяснял выдвинутую им теорию эксцентричности. Вслед за президентом тот же отрывок прочитали и все присутствующие – каждый человек в комнате ознакомился с текстом и кивнул головой: теперь им стало ясно, что же имел в виду Ховард Хьюз. Чтение продолжилось, сопровождаясь, как и в "Элизиуме", хмыканьем, хохотом, нахмуренными бровями и жестами изумления, жалости и восторга.

– Я не вижу здесь ничего особенно вульгарного, – сказал наконец Шелтон Фишер. – И по поводу языка тоже можно не беспокоиться, – это было сказано Хэрольду Макгро, который пожал плечами, но с суждением босса согласился.

Беверли с польщенным видом сидела в углу комнаты. Фишер и еще несколько человек приступили к чтению отрывков, посвященных Никсону.

– Мне кажется, – сказал Фишер, – что как издатели мы обязаны напечатать эту книгу, ничего не выбрасывая, даже если некоторые главы носят политический характер.

Я ничего не сказал, но мысленно присвоил ему все пять баллов как действительно бесстрашному издателю. Именно он озвучил отношение всего совета к Ховарду Хьюзу, сформированное в результате двухчасового чтения:

– Ну что ж, может быть, он и сумасшедший, но человек просто потрясающий.

Позднее, уже в "Элизиуме", Беверли с понятной гордостью поведала мне о дискуссии, которая предшествовала конференции. Хэрольд Макгро беседовал с Шелтоном Фишером в пятницу ближе к полудню. По словам Беверли, глава издательства сказал:

– Ирвинг уже в городе, вместе с манускриптом "Проекта "Октавио"". Думаю, что нам всем, всему совету, необходимо собраться и ознакомиться с текстом и предложениями Ирвинга в понедельник утром, этот "Октавио" висит у нас на шее из-за некоторых изменений в контракте. Он хочет, чтобы мы увеличили сумму с полмиллиона до восьмисот пятидесяти тысяч долларов.

Фишер уставился на него в изумлении:

– Какого черта? Что это еще за "Проект "Октавио"" и кому это мы, ради всего святого, должны выплачивать полмиллиона?!

– Видишь, – сказала мне Беверли, – секрет хранился столь тщательно, что даже президент компании ничего не знал.

* * *

Пока все задействованные персоны знакомились с текстом или хотя бы с его частями, для "Макгро-Хилл" подошел крайний срок.

"Пора отдавать текст в печать", – сказал я Дику после нашего путешествия и игры в кости на пляже отеля "Британия-Бич".

Я показал Беверли Лу и Альберту Левенталю два письма, которые мне якобы вручил Ховард в "Бич инн", и чек на сто тысяч долларов, снятых с его счета в швейцарском банке.

– Его инструкции были предельно четкими, – пояснил я. – Если "Макгро-Хилл" не согласится с поставленными условиями, я должен буду найти нового издателя и довести дело до победного конца.

– Он же нас просто шантажирует! – разгневалась Беверли.

– Боже мой, конечно же, нет. – Я показал ей чек. – Он хочет выплатить деньги.

– Мы их не возьмем. Если ты дашь нам чек, мы порвем его в клочья.

– Не думаю, что ты сможешь это сделать, – спокойно сказал я.

– Мы хотим эту книгу! – заорала Беверли. – Это ты понимаешь? Мы хотим эту книгу!

– Ну, тогда вам, похоже, придется за нее платить. Если вы не хотите этого делать, что мне остается? Только пойти в другое издательство. Скорее всего, на повторный контракт не хватит выделенного времени. Придется ехать в Нассау и отдавать ему чертову рукопись. И тогда я вылетаю из игры. Он купил меня за какие-то вшивые пятьдесят штук – а я уже потратил по его милости тысяч тридцать – и получил текст. Ховарду только надо было отвечать на мои вопросы, теперь основной материал для автобиографии у него есть. Так что он просто отдаст его другому писателю, и мне не придется больше со всем этим мучиться.

– Ты можешь подать на него в суд, – выпалила Беверли.

– Ну да, конечно, – вздохнул я, – буду судиться с Ховардом Хьюзом. Пожелай мне удачи.

– Но мы действительно будем с ним судиться. – Она упорно продолжала гнуть свое. – Это нарушение контракта, а он у нас с ним неплохой.

– Ничего не получится, – с печалью в голосе напомнил я ей. – У вас контракт со мной, у меня – с Ховардом. Вы не можете судиться с человеком за нарушение условий контракта, которого у вас с ним нет. Неужели ты до сих пор не поняла, что он чертовски умный сукин сын? Тут Хьюз нас и поймал.

– О нет! – возопила Беверли. – Я прекрасно понимаю, как он сейчас действует, но в издательском бизнесе так дела не делаются. Не забывай, здесь все друг друга знают, это своего рода братство, клуб. Если Хьюз расторгнет с нами договор, – довести до ее сознания факт отсутствия хоть какого-то договора между Хьюзом и "Макгро-Хилл" было весьма непросто, – мы всех оповестим о таком фокусе, и ему ни за что не найти другого издателя. Никогда. Могу поклясться, что никто не возьмется за его чертову автобиографию. Можешь так ему и передать. Это ты можешь сколько угодно бояться Ховарда Хьюза, но мне на него плевать, как и "Макгро-Хилл".

– Найдется одно издательство, которое согласится иметь с ним дело.

– Да неужели? И какое?

– То, которое он купит, дабы опубликовать свою книгу.

– Он так не сделает, – отрезала Беверли.

– Я сказал ему во Флориде, что ты просто взбесишься и предпримешь против него все вышеперечисленное. По поводу братства издателей я тоже говорил, но Ховард высказался в том духе, что, мол, все это полный бред, а если и правда, то он все равно купит издательство. Он еще откинулся в кресле и сказал: "Мое будущее приобретение, вполне возможно, будет носить имя "Макгро-Хилл", и тогда все его так называемые руководители, причинившие тебе, Клиффорд, столько неудобств, будут счастливы, если получат работу лифтера".

– Слушай, ну ты же не мог во все это поверить, – рассмеялась Беверли.

– Когда речь идет о Хьюзе, возможно все что угодно.

– То есть вместо того, чтобы потратить еще триста пятьдесят тысяч на издание своей автобиографии, он выбросит сотни миллионов долларов на покупку издательского дома?

– По его словам, это будет стоить чуть больше двухсот миллионов. Ему нужно лишь большинство голосов акционеров – не забывай, что это общественная компания, входящая в списки компаний на Нью-йоркской фондовой бирже. И все фигуры ему известны. – Я перечислил их Беверли, предварительно почерпнув информацию из свежего выпуска "Стандарт" и "Трендлайн".

– Но это же нечестно!

– Ты ведь прочла запись интервью?

– Сам знаешь, что да, – раздраженно ответила Беверли.

– Тогда тебе известно, какой это человек. Он способен абсолютно на все.

– Как может человек с двумя миллиардами долларов быть таким скупердяем?

– Он стал миллиардером, занимаясь отнюдь не благотворительностью, и для него это вопрос не денег, а гордости. Видимо, он чувствует, что "Макгро-Хилл" не прочь его надуть, и я, вольно или невольно, к этому причастен. – Предвосхитив ее возражения, я продолжал: – Послушай, я не говорю, что он прав. Просто Ховард убежден, что его автобиография стоит миллион долларов. До восьмисот пятидесяти тысяч он снизил цену только из симпатии ко мне, к тому же я его бесконечно упрашивал и в конце концов достал-таки. Это вопрос гордости. Он сказал так: "Вот чего я стою и поэтому не соглашусь снизить сумму даже на пять центов". Уверен, именно это он и имел в виду.

– Он сумасшедший, – принялась без конца повторять Беверли, и каждый раз моим ответом было:

– Он – Ховард Хьюз.

* * *

В ту ночь я сообщил о разговоре Дику.

– Так что ж такое намечается? – забеспокоился тот.

– Они застопорились на своих пятистах тысячах и никогда не клюнут на байку о том, что Хьюз купит "Макгро-Хилл" или какое-то другое издательство. Но наш план работает. О книге Итона никто и не вспоминает – слишком все озабочены своими подозрениями, чтобы думать о чем-то другом.

– И как, ради всего святого, ты объяснишь им поступок Ховарда, который все-таки возьмет пятьсот тысяч после им же устроенной шумихи по поводу увеличения гонорара?

– Он совершенно непредсказуем. Если они вообще в курсе дела, то уж это им известно точно.

На следующий день у меня был запланирован ланч в "Сарди" с Беверли и Альбертом. Последний сообщил мне то, что я ожидал услышать: "Макгро-Хилл", учитывая сложившиеся обстоятельства, согласно с требованием Хьюза и увеличивает изначальную сумму на триста пятьдесят тысяч долларов. В итоге гонорар, не учитывая процентов с продаж, составит восемьсот пятьдесят тысяч. Событие из ряда вон выходящее. У издательства был контракт со мной, а у меня – с Хьюзом, и поэтому "Макгро-Хилл" делает ставку на меня, если Ховард не согласится на сотрудничество.

– Так что мне ему говорить, когда он позвонит?

– Прочтите вот это письмо, – сказал Альберт и вручил мне неподписанную копию черновика предложения "Макгро-Хилл", посланную мне в гостиницу "Элизиум".

Я прочел следующее:

"Предоставленные нам записи и текстовый материал, с которыми мы ознакомились на прошлой неделе, превосходны и вполне приемлемы для издательства.

Однако нас смутило и обеспокоило предложение мистера Хьюза, согласно которому мы должны расторгнуть наши прежние соглашения и заключить новые, добавив туда пункт о дополнительных трехстах пятидесяти тысячах долларов. Как вам известно, контракты, на составление которых нами потрачено столь много усилий, вполне законны и, главное, справедливы, а потому особой нужды пересматривать условия договора мы не видим.

С другой стороны, мы более чем жаждем уверенности в том, что мистер Хьюз останется доволен сотрудничеством с издательством «Макгро-Хилл». Поэтому мы хотели бы исправить нашу первоначальную договоренность, увеличив сумму гонорара с пятисот тысяч до семисот пятидесяти..."

– Но ни пенни больше, – произнес Альберт твердым голосом.

* * *

Когда я вернулся в гостиницу, Дик был в своей комнате. Еще только вставляя ключ в замочную скважину, я услышал, как он настойчиво стучится в соседнюю дверь.

Когда я ее отпер, мой друг спросил:

– Ну и?..

Я приготовился изобразить вытянутое лицо и ответить, что они отказались увеличить сумму гонорара даже на цент, но нескрываемое беспокойство в его голосе заставило меня смягчиться.

– Они не согласны выплатить ни центом больше... – я прервался на мгновение, – чем семьсот пятьдесят. Это их окончательное решение.

– Семьсот пятьдесят тысяч долларов?

– И ни пенни больше, – ухмыльнулся я. – Они увеличили сумму на четверть миллиона. Услышав такую новость, я чуть со стула не свалился. Теоретически для меня все равно ничего не изменилось, моя доля – те же сто тысяч, остальное – Хьюзу.

– Я не могу в это поверить.

– Истинная правда... Могу поклясться.

Когда мы задумывали нашу хитроумную комбинацию, то подобную возможность рассматривали в самую последнюю очередь. Абсурдность происходящего лишила нас дара речи и способности связно мыслить более чем на час. Мы задумывали этот маневр, только чтобы удержаться на плаву. Вместо этого сорвали банк – в теории, стали богаче на двести пятьдесят тысяч долларов. И сейчас я, как и Дик, пытался осознать реальность этих денег, не имея ни малейшего понятия, что с ними делать.

* * *

Остались мелочи, так что мы запихнули свои идеи в горшок и запекали их в течение получаса. Джордж Гордон Холмс, новый мифический посредник между мной и Ховардом, звонит мне тем же вечером, передает, что я должен прийти к телефонной будке и набрать там номер другого уличного телефона. Уже оттуда Холмс, используя электронное устройство под названием "Блю бокс" – о котором я недавно прочитал в последнем номере журнала "Эсквайр", – переключает меня на личный номер Хьюза в Нассау или Палм-Бич. Точный адрес моего собеседника я и так никогда не знал, а номер телефонной будки, по своей обычной беспечности, нацарапал на странице "Нью-Йорк таймс" и потерял. Сначала Ховард отказывается от предложения в семьсот пятьдесят тысяч долларов, затем, сознавая, что проект все-таки нужно спасать, я предлагаю ему дополнительные сто тысяч из моей доли процентов.

– Мне не нужны твои деньги, – орет он мне в ухо, – я хочу получить деньги "Макгро-Хилл"! В жизни не получал более непристойного предложения.

– Прими его, Ховард, или вообще забудь об этой затее.

Он соглашается. Он проклинает издателей, обзывает меня наивным глупцом, разглагольствует о нашем с "Макгро-Хилл" заговоре – но соглашается. На следующий день я беру чек и лечу во Флориду, провожу ночь где-нибудь поблизости от Майами, притворяюсь, что встретился с Хьюзом, затем вылетаю обратно в Нью-Йорк, а оттуда – в Испанию.

– Ладно, – сказал Дик. – Но, ради всего святого, будь осторожен. Ты будешь везти с собой чек на двести семьдесят пять тысяч долларов, а если кто и способен такое потерять, так это именно ты. Кроме того, они могут наблюдать за тобой, так сказать, решат проконтролировать, действительно ли ты отдашь его. Возьми напрокат машину и следи, чтобы за тобой не было хвоста, – петляй как можно больше и регулярно посматривай в зеркало заднего вида.

* * *

Чеки были готовы на следующее утро. Альберт Левенталь передал их Ральфу Веббу, казначею "Макгро-Хилл", который и вручил их мне. Один из них, на двадцать пять тысяч, был моей долей, другой – на двести семьдесят пять – для Ховарда Р. Хьюза. На последний я посмотрел с плохо скрытым раздражением.

– Что-то не так? – спросил Вебб.

– Вообще-то да, хоть это и не очень важно. Хьюз просил меня, чтобы все чеки были выписаны на имя Х.-Р. Хьюза. Как мне кажется, это должно сохранять определенную долю анонимности. Черт возьми, нам предстоит с ним решить столько проблем, что меня совсем не радует перспектива в очередной раз препираться из-за такого пустяка. Ральф, не могли бы вы переписать их еще раз – для Х.-Р. Хьюза?

– Не вижу причин, по которым я не мог бы удовлетворить вашу просьбу, – ответил он и на следующий день вложил мне в руку новые чеки.

В сопровождении Вебба и Фостина Джеле я добрался до банка "Чейз Манхэттен", где мы арендовали сейф для ксерокопии рукописи. В "Макгро-Хилл" мне объяснили, что если самолет рухнет на полпути в Испанию, то сложится прискорбная ситуация: четыреста тысяч долларов в общей сложности они выплатили, а рукопись так и не получили. Пока охранник с каменным лицом прогуливался поблизости, мы подписали соглашение по хранению ксерокопии: теперь в случае моей смерти или если одна из сторон разрывала контракт, "Макгро-Хилл" имело право забрать рукопись.

Я вернулся в гостиницу в четыре часа и помахал перед носом Дика большим чеком. Минуту он просто на него смотрел, потом медленно кивнул:

– Клочок бумаги и куча цифр.

Странным образом нам практически одновременно пришла в голову мысль, что этот чек в наших глазах имеет меньше смысла, что он не столь реален, чем тот, который мы обналичили в апреле. Для получения первой суммы мы фактически палец о палец не ударили; эту же мы выстрадали, создавая книгу, балансируя на грани катастрофы в течение многих недель. Второй чек, его физическое присутствие, словно разочаровывал, и в портфель я его засунул почти небрежно.

Глава 12

Письмо на тысячу долларов

Спустя три дня я опять был на Ибице, а 23 сентября, как и планировал, прилетел на Майами, взял напрокат машину и направился к острову Ки-Бискайн. Уже стемнело, и мне вспомнились все страхи Дика относительно того, что за мной могут следить. Я так часто оглядывался на дорогу, что пропустил съезд с шоссе и заблудился, так что, когда я добрался до гостиницы "Сонеста-Бич", было уже слишком поздно: оставалось только посмотреть одиннадцатичасовые новости и идти спать. Наутро я отправил Беверли Лу телеграмму: "ВСЕ В ПОРЯДКЕ ЧЕК ПРИВЕЗЕН ОКТАВИО ДОВОЛЕН ХОТЯ ПРИБОЛЕЛ СКВЕРНОСЛОВИТ ПРОДОЛЖАЕМ СОТРУДНИЧЕСТВО СДЕЛАЛИ ПЕРВЫЙ НАБРОСОК ПРЕДИСЛОВИЯ НЕБОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ В СВЯЗИ С РАННИМ РАСКРЫТИЕМ СЕКРЕТА НАПИШУ О ДЕТАЛЯХ АЛЬБЕРТУ ВСЕ ХОРОШО ЛЮБЛЮ КЛИФФ".

Детали послания были действительно важны. Перед моим отъездом из Нью-Йорка по "Макгро-Хилл" поползли слухи, что замысел книги может выйти на свет раньше, чем планировалось, кое-кто даже устроил по этому поводу скандал. Рискованная ситуация. По плану весь мир в целом и сам Хьюз в частности ничего не должны были знать до того, как книга попадет в типографию и отправится на книжные прилавки. Немалым подспорьем в нашей обороне на случай, если после официального объявления возникнут какие-то проблемы, было все ухудшающееся здоровье невидимого миллиардера. Что касается обновленных условий контракта со мной, то после длительных препирательств в Помпано-Бич, как я расписывал потом, с "кровью, потом и слезами", он все-таки обналичил чек и получил двести семьдесят пять тысяч долларов, тем самым загнав себя в ловушку. С этого момента "Макгро-Хилл" получало права на публикацию автобиографии независимо от того, даст Хьюз свое окончательное одобрение или нет. Я сомневался, стоило ли включать данное условие в приложение к контракту, так как это казалось мне слишком наглым ходом. Но оно могло убедить издательство в том, что Ховард, в прошлом один из самых непредсказуемых людей на Земле, переиграл самого себя. Разумеется, в реальности Хьюз не мог так поступить, это было бы просто смешно, но люди видят то, что хотят видеть, поэтому в "Макгро-Хилл", казалось, никто не удивился.

Вся цепочка событий, начиная с предполагаемой ярости Хьюза по поводу договора с "Лайф" и заканчивая предложением вернуть аванс, являлась изящной мистификацией. Издательство выработало новый подход к делу. Теперь они воспринимали моего героя не как эксцентричного и, скорее всего, чокнутого персонажа, а как богатого и хитрого человека; они боялись его. Более того, в "Макгро-Хилл", кажется, поверили, что я обладаю над Хьюзом определенной властью. Роберт Стюарт после прочтения рукописи даже заметил, что Ховард относится ко мне как к сыну.

Ему удалось схватить самую суть. Переписывая текст, я вставлял замечания и целые абзацы, призванные создать именно такое впечатление. Мне было известно увлечение Стюарта Фрейдом и психологией в целом. Правда, одной проблемы я не предусмотрел: мои старания вселили в боссов издательства почти неограниченную веру в возможности Клиффорда Ирвинга. По их мнению, стоило мне щелкнуть пальцами, как самый богатый человек Соединенных Штатов прибежит и падет передо мной на колени.

Через день после моего возвращения из Пальмы на Ибицу прилетел Дик, чтобы обсудить ключевые моменты. Сначала мы решили, что основная ответственность за переработку записей в автобиографию будет лежать на мне. Для построения хотя бы грубой хронологии нам нужно было поменять местами многие сцены; тем не менее некоторые неожиданные откровения мы решили оставить в неизменном состоянии, дабы придать повествованию спонтанность воспоминаний, когда Ховард время от времени возвращался к наименее правдоподобным историям, о которых поведал мне в самом начале. Например, в интервью, записанных в Нассау, он отказался обсуждать свои первые сексуальные опыты, но зато сочинил рассказ об оргии в Монтерее, штат Калифорния, с участием двух девушек и пилота по имени Фрэнк Кларк. Во время калифорнийской беседы Хьюз признался, что выдумал эту историю от начала до конца. А потом, со слезами на глазах, рассказал душещипательную байку о том, как в пятнадцать лет приехал в загородный домик своего отца рядом с Гальвестоуном, где в первый раз познал женщину – любовницу родителя, – а после с ужасом осознал, что пьяный в хлам Ховард-старший наблюдал все представление через приоткрытую дверь. Тот инцидент серьезно повлиял на всю его дальнейшую сексуальную жизнь. Противоречивые откровения, естественно, были такой же выдумкой, как и те истории, которым они противоречили. Сами того не сознавая, мы написали роман, и наших творческих способностей с лихвой хватило на то, чтобы рассеять любые сомнения со стороны "Макгро-Хилл" или "Лайф" в подлинности описанных инцидентов.

Но драматическая составляющая была более чем важна, и я отказался жертвовать ею в угоду нуждам хронологии. Держать весь замысел в голове и затем перестроить его мог лишь один человек, и поэтому я хотел сделать это в одиночку. Не только объективность, но и гордость вкупе с тщеславием подгоняли меня. Хотелось оставить печать своей личности на книге. Дик, кажется, понял мои желания и добровольно уступил мне дорогу.

– Просто напишу приложения, – уверял я его, – и буду приходить сюда примерно каждую неделю, демонстрировать наш текст.

Второй проблемой, требовавшей скорейшего разрешения, были деньги. Эдит, под именем Ханны Розенкранц, полетит в Цюрих через несколько дней, чтобы обналичить чек на двести семьдесят пять тысяч долларов. Затем, зимой, книга выйдет в печать, и мы получим еще триста двадцать пять тысяч. Мы с Диком до сих пор просто не могли себе представить такую кучу денег.

– И что, черт возьми, мы будем с ними делать? – спросил он.

Мы столкнулись с забавным положением, в котором оба могли стать миллионерами. И, несомненно, стали бы, если бы книгу опубликовали, а к нам потекли проценты с продаж. В качестве авторов ни один из нас не был готов к такой возможности; в качестве мошенников мы даже не рассматривали такую версию событий, не пытались честно взглянуть в лицо новой жизни. В качестве финансистов мы посредственно владели таблицей умножения, хорошо умея складывать два и два. Более того, целую кучу денег надо было где-то хранить, пока не наступит то неопределенное будущее, когда нам придется вернуть ее или употребить на собственные нужды.

– Мы их во что-нибудь вложим, – объявил я. – Соберем неплохой портфель акций и облигаций, будем получать тысяч пятьдесят в год только с процентов.

– Из которых мне пойдут двадцать или пятнадцать тысяч, – задумчиво произнес Дик. – Ну что ж, такой план вполне осуществим. Я смогу купить дом. Джинетт всегда хотелось свой собственный домик, ничего экстравагантного, просто милое гнездышко с тремя спальнями и небольшим бассейном. Это определенно не привлечет излишнего внимания.

Проблема заключалась в том, что мне доставался весь остальной доход – где-то около тридцати пяти тысяч долларов в год. Если прибавить к этому гонорары за будущие романы, то получалась просто заоблачная куча денег. Больше, чем я смог бы потратить на Ибице, больше, чем отнимали бы кругосветные путешествия и поездки в Нью-Йорк два раза в год. Можно спокойно заменить свое двадцатичетырехфутовое корыто на приличную яхту, воплотить все свои мечты и даже больше, купить дом на пятнадцать комнат, нанять слуг и ни в чем никогда не нуждаться.

– Знаешь, – спустя некоторое время признался мне Дик, – я даже не ожидал, что деньги станут для меня такой занозой в заднице и будут причинять столько неудобств. Когда нет денег, мне кажется, проблем куда меньше, чем когда есть горы этого барахла. Черт, да я уже беспокоюсь, куда направлено развитие рынка – вверх, вниз или в сторону, – и, как только найду местечко, где можно будет приткнуть добычу – без всяких нервотрепок, пусть даже с меньшей прибылью, – будь уверен, я это сделаю.

Но у нас имелась и насущная проблема – как распределить двести семьдесят пять тысяч долларов, которые Эдит повезет в Швейцарию. Дик приехал на Ибицу, прихватив с собой анализ финансового положения тысяч американских компаний: три месяца подписки на "Вэлью лайн", путеводитель инвестора, не прошли для моего коллеги даром. Мы приехали в студию, выложили на стол тяжеленный том "Вэлью лайн", свежие выпуски "Трендлайн" и "Грэнвил маркет леттер" и принялись решать, какие акции и облигации нужно купить Ханне.

Сначала нам пришлось решить, собираемся ли мы выплачивать налог на прибыль. Манил соблазн избежать излишних трат, но мы оба признали, что при таких суммах риск попасться слишком велик.

– Боже мой, – сказал Дик, – да с таких денег налогов штук на триста, не меньше, старик! Налоговая служба может висеть у нас на хвосте годами. Но как мы все это оплатим?

Я нашел решение:

– Когда поступят все деньги, на Ховарда нападет необъяснимый приступ щедрости, и он подпишет новое соглашение, по которому отдаст мне всю сумму. Затем я выплачу налоги от своего имени, и конец проблемам. Когда налоговики получат причитающееся по закону, им будет все равно, откуда пришли деньги. Они не будут сообщать в "Макгро-Хилл", что именно я произвел платежи, да и кто об этом узнает?

Мы вернулись к проблеме инвестирования.

– Нам нужно иметь в виду сразу две вещи, – сказал я. – Во-первых, хотелось бы, чтобы деньги можно было без проблем вернуть старушке Макгро, если до этого дойдет дело. А во-вторых, если нам все же удастся их во что-нибудь вложить, то надо не рисковать и не потерять все из-за собственной жадности.

Дик был со мной полностью согласен, поэтому мы целый день просидели за составлением списка акций и облигаций, формируя сбалансированный портфель инвестиций: сколько имеет смысл вложить в облигации международных автомобильных компаний с необлагаемыми налогом дивидендами; сколько – в голубые фишки вроде IBM, "Апджон" и "Сити сервис"; сколько – в канадские компании по добыче золота и акции меньшей доходности вроде "Карлайл" и "Техас галф". Наконец небольшим процентом наших финансов мы решили рискнуть, вложив его в компании, связанные с электроникой и мини-компьютерными системами.

На следующее утро Дик признался, что не мог ночью уснуть.

– И удалось мне это только тогда, когда я стал вычислять, сколько же принесут нам наши облигации за трехлетний период, сколько составят квартальные дивиденды от акций. Такое занятие в качестве снотворного перешибает все барбитураты.

* * *

Еще два полета Эдит в Цюрих – один в конце сентября, чтобы депонировать чек на двести семьдесят пять тысяч долларов на счет Хьюза, и второй, двумя неделями позднее, чтобы перевести наличность на счет Розенкранц, – не были насыщены событиями, если не считать самого перелета и пересечения границ. Однако в начале второго путешествия она совершенно случайно столкнулась с молодым другом-американцем, живущим на Ибице. Эдит только-только приехала в Барселону, в женском туалете нацепила черный парик и очки и уже направлялась с сумкой наперевес к залу международных перелетов, когда столкнулась с ним – буквально лицом к лицу.

Он вперил в нее взгляд и нерешительно произнес:

– Эдит?

Ее первым желанием было сделать вид, что она его не заметила, и продефилировать мимо, но моя жена немедленно от него отказалась.

– Привет, Том.

Приятель посмотрел на парик, очки и толстый слой помады, портившей нежный контур ее губ.

– К чему весь этот маскарад?

Эдит проявила чудеса находчивости:

– Пожалуйста, не говори ничего Клиффу, ладно? Он думает, что я поехала в Пальму к гинекологу.

Подобно всем иностранцам, поселившимся на Ибице, Том обожал скандалы.

– А кто это? Я его знаю?

– Нет... он... – Эдит вспомнила о Хельге Ховарда, – он дипломат из Южной Америки, работает в мадридском посольстве. Пожалуйста, ничего не говори Клиффу.

– Обещаю, буду нем как рыба, – рассмеялся Том. – Похоже, ты ему наконец отплатишь той же монетой...

"Так что при встрече с Томом притворяйся, будто тебе ничего не известно, – предупредила Эдит, вернувшись из Цюриха. – Носи свои рога столь же гордо, как я ношу свои".

* * *

Пока Эдит якобы наставляла мне рога в Барселоне, я приступил к работе над финальным вариантом текста, нанял немолодую молчаливую шотландку по имени Банти, дабы она помогала мне печатать, накупил клея и ножниц и приступил к превращению рукописи в книгу.

В Нью-Йорке на встрече с Левенталем и Стюартом было решено взять за образец форму вопросов и ответов.

– В этом вся душа книги, – настаивал я. – Повествование от третьего лица лишит текст спонтанности.

Правда, я не сказал, что столь радикальная переделка обойдется мне в шесть или даже больше месяцев тяжелой работы. К счастью, в издательстве со мной согласились.

Мы решили не мучиться с подделыванием фотографии Ховарда; после чтений в "Элизиуме" пропала нужда в лишнем подтверждении подлинности текста. Однако мне казалось важным освободить место для иллюстративного материала, сделанного Ральфом Грейвзом.

– "Лайф" платит четверть миллиона долларов, – объяснял я Дику в его октябрьский визит на Ибицу – Это журнал с иллюстрациями, так что нужно позволить им сделать вставки в текст. Я разрешу Дэвиду Уолшу сделать несколько картинок.

Англичанин Дэвид жил на Ибице, был нашим старым другом и отличным художником. Совсем недавно он женился на девушке из Голландии, и у них родился ребенок. А потом для него настали трудные времена – воспитание детей требовало больших средств, он постоянно был на мели, в долгах, и выдавал пейзажи как с конвейера.

– Похоже, у нас все получается совсем недурно, – сказал я Дику, – так почему бы нам не расширить работу? Я могу описать Дэвиду Ховарда, поработать с ним чуток, и мы получим кучу картин и зарисовок. Дэвид просто обязан попасть на обложку "Лайф". Они будут в восторге, Дэвид будет в восторге, все будут в восторге. К тому же это разрешит его финансовые проблемы.

– Клиффорд, у тебя большое сердце... – заметил Дик.

– Именно так, спасибо.

– Но крошечные мозги. Если Хьюз не позволяет себя фотографировать, так как слишком хреново выглядит, то с чего он вдруг разрешит себя рисовать?

– Потому что это ему польстит, болван.

Я привел Дэвида в студию в конце октября и объяснил задачу. Он был потрясен и взволнован.

– Вот это вызов! Написать портрет человека, которого никогда не видел! Но это будет чертовски трудно.

– У тебя получится, – не скупился я на заверения, – гарантирую.

Я отдал ему все фотографии Хьюза, которые мы собрали, и объяснил, как именно тот должен выглядеть сейчас.

– В дешевой одежде. Почти всегда носит бесформенную рубашку с короткими рукавами бледно-зеленого или голубоватого цвета и желтовато-коричне-вую-кофту с оторванными пуговицами. Белые носки обычно сползают к туфлям.

– Мне казалось, он предпочитает кеды, – сказал Дэвид.

– Не верь всему, что читаешь в газетных статьях, – их авторы обычно полные бездельники.

– А в какой позе он обычно сидит, когда разговаривает с тобой? Опиши мне какие-нибудь привычки. Он сутулится, кладет ногу на ногу? Как жестикулирует?

– Слушай, Дэвид, – сказал я, – изобрази его в разных позах, а я потом скажу, какая из них выглядит лучше. И не показывай его левую руку – она покалечена, Хьюз очень чувствителен по этому поводу.

Дэвид работал большую часть месяца, приходил несколько раз, чтобы показать мне предварительные зарисовки, и спрашивал о таких деталях, как кустистость усов Ховарда, длина волос и выражение глаз.

– Как ты скажешь, они пронзительные или задумчивые?

– Зависит от настроения. Нарисуй и то и другое.

В итоге он представил мне папку с семью эскизами маслом и двумя дюжинами черно-белых набросков.

– Есть! – воскликнул я. – У тебя получилось!

Дэвид залился краской от удовольствия:

– Это была та еще работенка.

– Но я знал, что ты сможешь, я в тебя верил на все сто процентов.

– А Хьюз увидит мои работы?

– Увидит и одобрит, – пообещал я и в подтверждение вручил Дэвиду тысячу долларов в качестве аванса того, что "Лайф" выплатит ему за иллюстрации.

Моя собственная работа шла неплохо, и во вторую неделю ноября я увидел свет в конце туннеля, полностью напечатав и проверив более семисот страниц. Дик разобрался с приложениями, и тогда я приступил к написанию черновой версии предисловия. Периодические переговоры с "Макгро-Хилл" проходили спокойно, они время от времени напоминали о мною же назначенных сроках, и я уверил их, что успею к обещанному первому декабря.

Затем, где-то во второй неделе ноября, позвонила Беверли Лу и, как обычно, взяла быка за рога, даже не удосужившись произнести приветствие. Новости походили на взрыв ручной гранаты, до того преспокойно лежавшей на заднем дворе. Она только что говорила с Джоном Маккартером, издателем "Домашнего журнала для леди". Они собирались печатать выдержки из книги Роберта Итона, и в прессе ходил упорный слух о том, что еще какое-то издательство, специализирующееся на серьезной литературе, собирается выпустить саму книгу. "Домашний журнал" объявит об этом менее чем через две недели.

– Но это же вранье! – вскричал я. – Октавио выведет их на чистую воду.

– Но я не могу им об этом сказать, – возразила в ответ Беверли. – Не могу признаться им, что у нас есть настоящая книга, – тогда мы разрушим всю секретность вокруг проекта.

– Беверли, ты должна их остановить.

– Ты меня вообще слушаешь? Я это знаю. Мы тут спорим по этому поводу целый день и решили, что есть лишь один путь. Октавио должен дать нам разрешение опубликовать официальное заявление о том, что именно мы издаем его настоящую автобиографию.

– Когда?

– Прямо сейчас. К концу следующей недели.

– Он на это не пойдет. Уверен, что не пойдет. И я даже не могу связаться с ним, чтобы сообщить обо всем.

– Ему придется это сделать. А тебе придется его достать.

Днем я объяснил ситуацию Дику по телефону. "Макгро-Хилл" и "Лайф" заняли предельно простую позицию, неважно, какая паника или истерия предшествовала ее принятию. Существование двух биографий Хьюза пошатнет доверие к обеим, и, кроме того, остался неприятный осадок от рискованно вложенных семисот пятидесяти тысяч долларов. Мы вернулись к исходной ситуации, которая имела место в сентябре, – только теперь "Макгро-Хилл" и "Лайф" не сомневались, что у них подлинник. Оппозицию же следовало раздавить. Однако контракт с Хьюзом запрещал и издательству, и журналу разглашать какие-либо факты об автобиографии до того, как истекут тридцать дней с последней выплаты. Любые изменения в соглашении могли быть внесены только в письменном виде.

– В письменном? – уточнил Дик. – Ты хочешь сказать, все поправки к контракту?

– Нет, я имею в виду письмо. От Октавио Хэрольду Макгро; оно им требуется прямо сейчас.

– Но ты же не можешь с ним связаться.

– Я так и сказал Беверли. Но ведь он может связаться со мной, правда? На самом деле, я жду его письма в начале следующей недели.

– О, – только и сказал Дик. После минутной паузы он добавил: – Но как, ради всего святого, он сможет написать Хэрольду Макгро? Он ведь в Нассау, а ты в Испании. Или у тебя в студии живет первоклассно обученный почтовый голубь?

– Поезжай завтра на Ибицу, купи билет на самый ранний рейс. Я объясню тебе весь план.

Дик приехал в понедельник в восемь тридцать утра, взяв такси от аэропорта до finca. Я все еще не мог проснуться. Эдит сделала ему кофе, а я наконец выбрался из кровати, зевая и почесываясь. Не успел я почистить зубы, как Дик поволок меня в библиотеку для объяснений.

– Не знаю, что ты задумал, но это не сработает. Я думал всю ночь и понял только в самолете. Ты кое-что упустил.

– Слушай, дай мне хоть кофе выпить сначала...

– Ты забыл, что, если "Макгро-Хилл" в ближайшие две недели объявит о книге, то есть до последнего платежа, мы не сможем получить последний чек и перевести его на счет Ханны. Все это дерьмо выплывет прямо через неделю или две после объявления, а ты просто не сможешь закончить книгу за этот срок. Блестящее письмо Хэрольду Макгро обойдется нам точнехонько в триста пятьдесят тысяч долларов.

– Нет, – сказал я, – всего лишь в тысячу. Дай мне допить мой кофе, договорились? А затем пойдем в студию.

Один из ключей от студии я отдал Банти, и, когда мы пришли, она уже работала, сидя в своей обычной позе – нога на ногу, одним глазом, прищуренным из-за клубов сигаретного дыма, вырывавшегося из уголка рта, просматривала страницы, точно и безжалостно изничтожая ошибки. Моя помощница знала о чрезвычайно секретном проекте "Октавио", как мы называли его в ее присутствии, так что совсем не удивилась, когда я рассказал ей о нашей особой работе и отпустил на весь день.

Как только она ушла, я отпер картотечный шкаф и вынул оттуда девятистраничное письмо на листах, которое Ховард Хьюз днем раньше написал Хэрольду Макгро. Первые три страницы пестрели неистовыми инвективами в адрес некомпетентности "Макгро-Хилл"; затем наш герой переходил к Роберту Итону, объявляя того обманщиком, мошенником и плутом и давая издательству право на немедленное объявление о публикации – если только одновременно с ним придет последний платеж в триста семьдесят пять тысяч.

– Теперь ты понимаешь, почему мы не потеряем ни цента? – сказал я Дику после того, как он прочитал письмо, напялив мои старые кожаные перчатки, чтобы не оставить на бумаге отпечатков пальцев. Сам я тоже надевал их, когда сочинял письмо. – Если старушка Макгро согласится с этим – а выбора у нее все равно нет, – то я собственноручно получу чек к Октавио во Флориду и отправлю его оттуда.

– Но... Подожди минуту. Письмо Хэрольду... – Лицо Дика исказилось от волнения – Как ты собираешься его отправить? Нет, постой, не говори мне. Ты, чертов сукин сын, – похоже, я заработаю свои двадцать пять процентов тяжким трудом.

– Совершенно верно. Сегодня ночью ты вернешься в Пальму. Утром вылетишь в Лондон. До Нассау ты должен добраться к среде. Позвони мне в среду утром из своей гостиницы, и тогда я скажу, отправлять письмо или нет. К тому времени я переговорю с Бев.

* * *

Я пытался выкинуть из головы все проблемы и сосредоточиться на работе. Однако от поездки Дика зависело так много, что мыслями я все время был с ним: добирался до Лондона, коротал ночь в Хитроу, то засыпая, то принимаясь за чтение какого-нибудь ужастика, вылетал десятичасовым рейсом до Нассау в среду утром.

Тогда же я позвонил Беверли и сказал, что Ховард связался со мной и я передал послание. Он рвал и метал, но в конце концов смилостивился и согласился. Хьюз напишет письмо Хэрольду Макгро, давая тому полную свободу анонсировать публикацию своей автобиографии.

– Он сказал, что в письме будут оговорены какие-то особые условия, но ничего особенного, – сообщил я Беверли.

– Звучит зловеще, – заволновалась она.

– Еще он сказал, что позвонит мне, как только отправит письмо.

В среду в полдень Дик позвонил мне из "Шератона" в Нассау:

– Ну, каков счет?

– Все системы работают, – ответил я, давая ему понять, что нужно отправить письмо немедленно.

На следующий день он позвонил мне снова, на этот раз из Пальмы, и рассказал о своем путешествии.

– Бред какой-то, – сокрушался он, – двенадцать тысяч миль и тысяча баксов за письмо. Ну кто в это поверит?

– Надеюсь, не "Макгро-Хилл", – ответил я.

Глава 13

"Сегодня издательство "Макгро-Хилл" объявило..."

На то, чтобы довести рукопись до ума к крайнему сроку – первому декабря, мне требовалось еще десять дней. Что меня заботило больше всего, так это реакция "Макгро-Хилл" на письмо Ховарда и точное время, которое они намеревались избрать для объявления и выдачи последнего чека. Я даже подумывал приехать в Нью-Йорк пораньше и привезти с собой рукопись, которую мог закончить и там. Принятие решения пришлось отложить по самой прозаичной из всех возможных причин: я заразился гриппом, эпидемия которого как раз бушевала на острове. Дик готов был летать в Англию хоть каждый день. Пальма у него уже в печенках сидела, приличную finca на Ибице ему найти так и не удалось, к тому же мой друг подумывал отправить своего сына в хорошую английскую школу. А тут Нине как раз понадобился человек, который смог бы переправить ее машину с Ибицы в Лондон, и Дик согласился этим заняться.

– Не говори Эдит, что я приезжаю на Ибицу забирать машину, – сказал он мне. – Она увидит меня за рулем, и потом придется придумывать какие-нибудь нелепые объяснения.

В субботу вечером умер Юджин. Маленькое, нежное создание, он постоянно болел из-за холода первых зимних месяцев. Это была старая обезьянка, прожившая долгую счастливую жизнь, но нас глубоко опечалила его смерть: Эдит полночи проплакала, а я не мог заснуть из-за температуры, пусть и невысокой. В понедельник утром, подавленный, но совершенно неспособный более метаться по дому, я потащился в студию. Час или два я просто слонялся там без дела и уже решил, что весь день пошел насмарку, когда раздались два телефонных звонка, изменивших ход событий.

Первый был от Беверли Лу, которая сообщала мне встревоженным, нервным голосом, что письмо Ховарда Хэрольду Макгро в Нью-Йорк не пришло.

– Он сказал тебе, что точно его отправил?

– Именно так он и сказал, Бев.

Я немедленно прокрутил в уме все возможные препятствия: почтовое отделение Нассау срочно связалось с организацией Хьюза, как только там увидели на письме инициалы "X. X.", и "Интертел" его перехватил; Дик не проверил вес письма и заплатил не всю сумму, а так как обратного адреса на конверте не было, то оно к нам не вернется и тысяча долларов выброшена на ветер; или же письмо затерялось в процессе пересылки.

– Ты не мог бы прилететь пораньше? – спросила Беверли. – Одному богу известно, какие требования он там выдвинул, к тому же такие вещи стоит обсуждать только при личной встрече.

– Я подхватил простуду. Чувствую себя паршиво. Если завтра мне полегчает, то прилечу.

Второй звонок, последовавший вслед за первым, предварялся знакомым голосом оператора международной связи: "Соединенные Штаты вызывают сеньора Клиффорда Ирвинга". Звонок был от Нины.

– Где ты, черт возьми?

– В Лас-Вегасе, – рассмеялась она. – Господи, это просто невероятно. Здесь сейчас семь часов утра, и все внизу в игровых залах.

– А что ты там делаешь?

– Я с Маршаллом, пытаюсь подыскать работу. Не говорила ни с одним человеческим существом уже больше недели, вот и пришлось позвонить тебе.

– Какое несчастье, – ответил я. – На следующей неделе я лечу в Нью-Йорк. Тот же континент, только за три тысячи миль от тебя. Куда ты отправишься после Вегаса?

– В Лос-Анджелес. Кто-то там предоставил нам дом. Почему бы тебе не приехать пораньше? Прилетай в Калифорнию, встретим День благодарения вместе.

Я обдумывал предложение в течение секунд пяти, а затем сказал:

– Договорились. Я согласен. Почему бы и нет? Дай мне свой номер в Лос-Анджелесе, я тебе позвоню из Нью-Йорка. Если у меня получится, обязательно приеду.

В кои-то веки перелет на "Иберии" прошел по графику, и я приземлился в аэропорту Кеннеди во вторник в четыре часа дня. Жар у меня спал, но сил после антибиотиков не было, а от микстур болело горло. Из аэропорта я позвонил Беверли Лу.

– Приезжай прямо в "Макгро-Хилл", – велела она.

– Но я себя отвратительно чувствую.

– Мы получили письмо от Октавио, так что Ральф и Дэйв должны минут через пятнадцать подъехать из "Лайф". Будет общее совещание.

– Боже мой, что он такого написал?

– Покажу, когда приедешь.

На двадцатом этаже я был в половине шестого, привез с собой две копии незаконченного манускрипта. Напечатано было восемьсот восемьдесят две страницы, и оставалось сделать еще около сотни. Кроме того, я прихватил рисунки и наброски Дэвида Уолша. Я ввалился в офис Альберта Левенталя, чихая и задыхаясь, таща свой портфель, огромную папку с рисунками и знакомую раздувшуюся соломенную корзину для покупок, из которой выпирали коробки с рукописями. Рухнув на диван, я спросил:

– Ну, и чего потребовал Ховард?

Ответ Левенталя оказался самым ошеломляющим из всех, какие я когда-либо получал.

– Ничего, – сказал он, улыбаясь. – Должно быть, он тебя разыграл. Просто попросил уделить больше внимания благородству, а не чувствам при анонсировании книги, а последний платеж произвести одновременно с объявлением. Мы-то боялись, он потребует чего-нибудь из ряда вон выходящего.

Я присвистнул с облегчением, но отнюдь не по тем же причинам, что Альберт и Беверли. Мы считали, одновременный платеж встанет им всем поперек горла, но в издательстве, похоже, ожидали чего-то гораздо худшего, и одно это требование не показалось им чем-то чрезмерным. Мне продемонстрировали копию девятистраничного письма. Оригинал, по их словам, хранился в сейфе Хэрольда Макгро.

– Боже мой, похоже, Ховард действительно любит метать громы и молнии. Теперь вы понимаете, через что мне пришлось пройти? – Я дочитал письмо, стараясь соблюдать приличествующую случаю неторопливость. – Ну что ж, все идет отлично.

Альберт Левенталь уже подготовил примерное сообщение для печати. Анонс и последний чек откладывались приблизительно на неделю. Я пояснил, что планы изменились и мне придется опять встретиться с Хьюзом в Калифорнии; он прочтет финальную часть рукописи, и мы отпразднуем вместе День благодарения.

Альберт вручил конфиденциальное письмо, адресованное мне лично, но на самом деле предназначенное Хьюзу. В нем сообщалось о намерении "Макгро-Хилл" избегать лишней чувствительности и установить канал, по которому О. смог бы отслеживать сообщения, появляющиеся в прессе, и реагировать на них. В завершение Альберт добавил, что издательство "установило режим повышенной секретности в типографиях, где будут набирать и печатать книгу".

На следующее утро, после звонка Нины, я вылетел самолетом "Америкэн эйрлайнз" в Лос-Анджелес.

* * *

В аэропорту я взял напрокат машину и вместе с Ниной отправился в Беверли-Хиллз, в домик, расположенный на горном склоне высоко над городом. Дом был предоставлен Нине и ее менеджеру кинопродюсером и нашим общим знакомым по Ибице Полом Роденом. Маршалл выбил для Нины контракт на выступление в казино "Интернэшнл" Лас-Вегаса и теперь пытался протащить свою "суперзвезду" в Голливуд. Он занял весь первый этаж дома Родена и, когда не сидел на телефоне, обзванивая разные компании звукозаписи и продюсеров, то бродил по горе и барам с дискотеками.

Но через несколько дней с ними обоими под одной крышей я вдруг осознал, что Нина зависит от него, причем в такой степени, которую трудно объяснить. Может, она видела в нем последнее средство для спасения своей карьеры. Ей исполнилось тридцать девять, молодость ушла, и шансы стремительно уменьшались.

– Я знаю, что мне осталось еще несколько лет карьеры, – сказала она, – и я делаю деньги. Мне нужно думать о детях.

Стоило Маршаллу пошевелить пальцем, и Нина превращалась в олицетворение покорности. Она шла, когда он велел ей идти, надевала то, что он ей советовал, и послушно встречалась с теми людьми, от которых, по его мнению, можно было ждать помощи. Она неосознанно копировала в мелочах стиль и манеры Маршалла – на мой взгляд, ниже падать было некуда. Я никогда не замечал в ней таких привычек раньше, и меня это страшно раздражало. В сравнении с Эдит, самой прямолинейной женщиной на свете, – она ни при каких обстоятельствах не смогла и не стала бы приспосабливать саму себя или свою любовь под кого бы то ни было – Нина выглядела весьма жалко. Истинный облик моей баронессы, в который я всегда верил, – женщина, ищущая в жизни только свое, очень ценное, – начал тускнеть и походить более на сон, чем на реальность. Когда я попробовал с ней об этом поговорить, она стала молчаливой, почти угрюмой.

Я попытался до нее достучаться:

– Надеюсь, ты добилась определенных успехов? Ты из кожи вон лезешь, копишь деньги на швейцарском счете, ездишь из города в город и из одного ночного клуба в другой с Джоном Маршаллом и его друзьями – или с кем там еще? Тебе скоро стукнет сорок, выглядишь уже не так, как раньше, а показать, кроме списка былых заслуг, тебе нечего. Ты всегда была сама собой, никогда не играла в такие мелочные игры.

– Ты ничего не понимаешь, это особый мир. – Ее угрюмость совершенно неожиданно переросла в ярость. – Если хочешь в нем чего-то добиться, путь Маршалла – это единственный способ действий. Мне это нисколько не нравится, но выбора нет.

– Но получается, что ты жертва.

– Но ради результата, цели, – возразила она. – Вот увидишь. И есть еще одна вещь, которую ты не понимаешь. В этом мире для меня нет ничего важнее моей карьеры.

Я долго смотрел на нее. Мне оставалось только кивнуть и сказать:

– Мне жаль, что все так вышло...

Отношения между нами оставались напряженными все время, что мы провели в Калифорнии, и наладились только в последние два дня, когда мы поехали в Биг-Сюр и Монтерей. Затем, на какие-то мгновения, вернулось чувство, горевшее между нами во время нашей поездки в Мексику. Мы были наедине; ее карьера пока не вставала между нами. Но как только мы вернулись в Беверли-Хиллз, она опять замкнулась в себе. Опять появились люди, которых необходимо было посещать, прослушивания, встречи. Ее очень волновало мнение Маршалла; тому могло показаться, будто бы она слишком долго отсутствовала. Мы оба чувствовали, как испаряются наши отношения, исчезают в отрывочных словах или продолжительных паузах. Чем была моя одержимость ею, если не отказом забыть мир фантазий, который очаровал меня, но в то же время поработил? В течение семи лет я сидел в кандалах и внезапно узрел свет внутренней свободы.

Встретив меня в Лос-Анджелесе, Нина спросила, как продвигается книга о Хьюзе. Я показал ей рисунки и наброски, сделанные Дэвидом:

– Я собираюсь теперь показать их Хьюзу, получить его одобрение. Что ты об этом думаешь?

– Чертовски хороши, – сказала она. – Похожи?

– Откуда я-то знаю? Какой, по-твоему, самый удачный?

Она выбрала два наброска маслом и несколько карандашных эскизов.

– Отлично, – сказал я. – Таким же будет и выбор Ховарда.

– Боже мой, – рассмеялась Нина, – в это совершенно невозможно поверить. Ты хочешь сказать, что я – Ховард Хьюз?

– Все могут играть, – объяснил я.

Маршалл тоже был посвящен в наш секрет – нет, разумеется, он понятия не имел, что вся история – надувательство, просто знал о моих встречах с Хьюзом и работе над его автобиографией. Менеджер, конечно же, поразился, хотя рукопись заинтересовала его только с коммерческой точки зрения. Маршалл просмотрел несколько глав, потом, с весьма утомленным видом, отложил текст.

– Это будет экранизироваться? – спросил он.

– Уверен. А как вы думаете?

– Вы же понимаете, я здесь, в Голливуде, знаю каждую собаку и мог бы вам помочь. Агент у вас уже есть?

– Пока нет. Очень мило с вашей стороны, Джон, предложить свою помощь. Когда будет нужно, я попрошу вас заняться этим вопросом.

* * *

В понедельник после Дня благодарения я позвонил в "Макгро-Хилл". Рассказал, как Хьюз разговаривал со мной по телефону, услышал мой лающий кашель и отказался встречаться, пока мне не станет лучше. Он сказал, что тоже нездоров и не хочет усиливать инфекцию. Мне же было предписано передать рукопись посреднику, Джорджу Гордону Холмсу. Тот уже прибыл в Лос-Анджелес и передаст текст Хьюзу. Встреча с ним запланирована предположительно на следующей неделе во Флориде, в Нассау. Что касается объявления в прессе, то он его одобрил и сделал лишь пару небольших замечаний.

– Как продвигается работа?

– Медленно, – признался я. – Я заболел, провалялся в постели. Буду в Нью-Йорке завтра.

Я прилетел обратно в среду утром. Нина должна была лететь тем же рейсом, а потом отправлялась в Лондон. Однако в последнюю минуту Маршалл сказал, что ей необходимо появиться на вечеринке с коктейлями в Лос-Анджелесе, так что заказанный билет на ночной рейс пришлось сдать. Теперь ей надо было провести часть среды в Нью-Йорке, в ожидании самолета, и я сказал почти сочувственно:

– Приезжай в "Элизиум". Меня там не будет, но ты можешь немного поспать в номере.

Утром в среду я появился в "Макгро-Хилл", чтобы рассказать сказку о моей болезни в Калифорнии, телефонных переговорах с Ховардом Хьюзом и встрече с Джорджем Гордоном Холмсом. Теперь миллиардер снова хотел встретиться со мной во Флориде, но точного места я, как обычно, не знал. Выбор вполне логичный для Хьюза: мы уже дважды вели там задушевные беседы, к тому же у Ховарда, похоже, был дом в Палм-Бич. Мне такой выбор тоже нравился. Флорида – приятное место для работы, мне нравится южная зима, и, раз уж "Макгро-Хилл" сделало публичное объявление о мартовской публикации автобиографии, мне не хотелось сталкиваться с каким-нибудь филиалом организации Хьюза – особенно "Интертелом", охранной системой. Заявление должно было быть сделано на неделю позднее. Последний чек на имя X.-Р. Хьюза – на триста двадцать пять тысяч долларов – будет готов в среду, и после этого я сразу уеду.

– Тебе надо встретиться с ним и подписать предисловие, – напомнил мне Левенталь. – И если он сделает это, то пусть распишется собственной рукой. Тогда мы сможем перенести текст со всеми пометками в книгу.

– Если Ховард чувствует себя нормально. Слышал бы ты его рык по телефону, когда он услышал мой кашель и чих. Хьюз был просто в ярости. Сказал, что, если мы встретимся, это его в буквальном смысле убьет.

Беверли присоединилась к нам позднее – уже в офисе Альберта.

– Кстати говоря, – сказала она, – "Лайф" отдал то письмо от Октавио Хэрольду на графологическую экспертизу тому же человеку, который проверял письмо, напечатанное в январе.

Мне стало немного дурно, но я попытался вести себя как обычно.

– Что все это значит?

Беверли пожала плечами:

– Просто проверка на случай появления проблем после объявления. Газеты могут раздуть небольшую шумиху. Так что весьма полезно запастись кое-каким оружием.

– Хорошо, что я в начале января написал тебе и сказал то, что слышал от Хьюза. Мне вдруг подумалось, что, если бы это случилось после двадцать второго января – я имею в виду, после того, как вышла статья в "Лайф", – у тебя могли появиться некоторые основания для подозрений.

– О, мне это тоже пришло в голову. Но дело прошлое, – улыбнулась Беверли.

– Когда ты получишь рапорт Канфера?

– Завтра утром. А в чем дело? Разве у тебя есть сомнения?

– Нет, – рассмеялся я. – Эти эксперты выдадут тебе такой ответ, какой, как им кажется, ты хочешь получить. Если ты сказал человеку, что объект – подделка, то, скорее всего, он именно это и подтвердит. Но в этот раз вы получите положительный результат. Но это и правильно, – прибавил я, – ведь письмо действительно от Хьюза.

Вернувшись в "Элизиум", я застал там Нину. Ее самолет на Лондон улетал в семь часов вечера.

– Ты, похоже, взволнован, – сказала она.

– Так и есть. "Макгро-Хилл" передало одно из писем Хьюза на экспертизу.

– Но тогда... – Нина побледнела. – Они могут все выяснить.

– Я не знаю. Просто понятия не имею. – Я метался по комнате, выкуривая одну "Галуаз" за другой. – Я мог бы признаться в мошенничестве. Или изобразить полное непонимание. Выдвинуть теорию, будто бы встречался с самозванцем. Не знаю, что я сделаю. Конечно, остается еще шанс, что эксперт подтвердит подлинность письма.

Нина, казалось, впервые за последнее время была озабочена чем-то кроме своей карьеры.

– Боже мой, – повторяла она. – Я сегодня не усну. Позвонишь мне в Лондон, когда все прояснится?

– Конечно. – Я был тронут.

– Обещаешь?

Я пообещал, и час спустя мы вызвали такси до аэропорта Кеннеди, где попрощались.

В самолете до Майами я вытащил из своего портфеля конверт от "Макгро-Хилл" и нацарапал адрес Швейцарского кредитного банка в Цюрихе. На чистом листе желтой бумаги я написал записку в банк, прося осуществить клиринг вложенного чека, причем как можно скорее. Самолет был переполнен, занято каждое кресло, но мои соседи полностью погрузились в свои почтенного вида выпуски "Нью-Йорк таймс" и "Плейбой". Если бы хоть кто-нибудь из них уделял меньше внимания спортивным страницам или обложкам журналов, то заметил бы чек на триста двадцать пять тысяч долларов, выписанный на имя самого богатого из всех затворников в мире. Шариковой ручкой я написал на чеке: "Перевести только на счет Х.-Р. Хьюза", – потом заверил его. На манипуляции с письмом, чеком и конвертом ушло десять минут. Почерк стал окончательно походить на каракули. Ховард старел. Он болел, я устал. Я заклеил конверт и затолкал его в портфель как раз тогда, когда надо мной навис стюард, улыбающийся во все тридцать два зуба и предлагающий мне стакан свежевыжатого апельсинового сока.

К тому времени аэропорт в Майами уже стал для меня знакомой территорией. Я взял в "Нэшнл" машину и направился на север, свернув с шоссе только для того, чтобы опустить в почтовый ящик письмо и одолжить печатную машинку. Мне было все равно, где останавливаться, так что я поехал по дороге А-1А вдоль линии берега и остановился у первого же приличного вида мотеля, отдаленного от полосы причудливого вида владений и других архитектурных изысков, составляющих так называемый Золотой берег. "Ньюпорт-Бич" оказался достаточно большим, самодостаточным заведением, со своим рестораном, кафе, аптекой, газетным лотком, бассейном и вполне приличных размеров пляжем. Сезон еще не закончился, и цены были высокими, но мне удалось снять отличный номер с двумя террасами, выходящими на пляж и бассейн. В семь часов следующего утра я уже работал в гостиной, пристроив бумаги на всех пригодных для этого поверхностях. Мне так и представлялась кислая мина на лице Дика, улицезрей он весь этот бедлам. Он физически не переносил беспорядок, а я, похоже, напротив, не мог без него жить.

После недельной работы пришла пора подводить итоги. Финальная часть биографии Хьюза – жизнь в Лас-Вегасе и на Багамах, поездки в Мексику, последняя большая любовь к Хельге, которую Ховард попросил переименовать в Ингу, – все это надо было напечатать. Введения, дополнения и изменения к уже сделанным восьмистам восьмидесяти двум страницам я передал в "Макгро-Хилл". Оставалось только продумать окончательную форму вступления и подать Ховарду на подпись. Самую большую проблему представляло мое собственное вступление к книге, из которого "Лайф" собирался сделать статью на пять тысяч слов. Нужно было включить краткую историю наших встреч, описать, каким образом биография постепенно преобразилась в автобиографию, упомянуть проблемы, с которыми я столкнулся при ее издании, и лаконично передать свое собственное впечатление о Ховарде как человеке.

– Нужен жизненный материал, – подчеркнул Роберт Стюарт. – Читатели хотят знать именно это. Ты собираешься показать текст Хьюзу?

– Так, дань вежливости. По контракту я могу говорить все, что мне вздумается. Никакой цензуры.

– Потрясающе. Ты расскажешь во всех подробностях о той поездке в Мексику, совместном поедании бананов в Пуэрто-Рико и о том человеке с палкой, что следил за твоим домом в Палм-Спрингс.

– Помпано-Бич, – поправил я.

– И сокращенную историю Дика. Не вздумай ее выбросить.

– Как можно! – согласился я.

Кроме всего прочего, я добавил кое-что к описанию нашей последней встречи во Флориде. В аэропорту меня якобы встретил Джордж Гордон Холмс, тот самый человек, который забрал у меня рукопись в Лос-Анджелесе, когда Ховард был слишком болен, чтобы прийти на встречу. Он втолкнул меня в машину, завязал глаза и повез на север, как я догадывался, в Палм-Бич. У какого-то частного дома с меня сняли повязку. Мой герой лежал в постели, еще более худой, чем обычно, бледный, задыхающийся – кислородная установка поставлена за кроватью, – упорно сражающийся за свою жизнь. Будучи слишком больным, чтобы прочесть всю рукопись целиком, он, тем не менее, дал ей свое последнее благословение и попрощался.

– Я не смогу с тобой больше видеться, по крайней мере, в течение долгого времени. Узнав, что мы вместе с тобой, Клиффорд, сделали эту книгу, они будут на меня охотиться, преследовать повсюду, выйдут на меня через тебя. Я не могу этого допустить! Ты понимаешь? Не знаю, сколько еще протяну, но хочу прожить свои оставшиеся дни в мире и покое. Так что я удалюсь. Очень далеко.

Прощай, Ховард, было здорово познакомиться с тобой. Мы встретимся снова в лучшем мире.

* * *

Все выходные я проработал в номере с отличной системой кондиционирования, но и тогда, и позднее меня бросало в жар при одной мысли о человеке, работающем в Нью-Йорке, – об эксперте, нанятом "Лайф". Он проверял одно из тех писем, которые я написал Хэрольду Макгро. Я делал его в большой спешке, но в запасе у "Лайф" было только одно оригинальное письмо Хьюза, не слишком богатый материал для сравнения. Я оттягивал момент истины сколько мог, пока наконец в понедельник утром не решил, что держать меня в неведении и далее просто непростительно, поэтому позвонил в Нью-Йорк Альберту Левенталю. С тех пор как я перестал звонить за счет издательства, там не имели понятия, где я нахожусь, поэтому Левенталь, как обычно, беседовал со мной с большой неохотой. Из-за нашей одиссеи шпиономания проникла на все уровни "Макгро-Хилл". Однако на этот раз я предлагал информацию, хотя и прибавил:

– Будь осторожен с телефоном. Мне пришлось приехать сюда по желанию Октавио. Возможно, линия прослушивается.

– Ты его видел?

– Он одобрил предисловие. Но он болен. – Я вкратце изложил байку о поездке вслепую неизвестно куда.

Альберт спросил, не беспокоится ли Хьюз по поводу предстоящего анонсирования, я засомневался, громко закашлялся и ответил, что ни в чем не уверен.

– Но ты же видел его. Как это понимать – "ты не уверен"?

– Альберт... – Я старался быть деликатным. – Строго между нами. Он... слушай, я же сказал, что он болен. Не хотелось бы вдаваться в детали по незащищенной линии. Он многого не понимает, достучаться до него довольно сложно. Понимаешь?

– Больше ни слова, – ответил Альберт. – Я понял. В любом случае, официальное заявление мы делаем завтра в час дня.

Он прочитал мне несколько изменений, а затем переключил на Беверли.

– Мы получили заключение от эксперта, – сказала она. – Думаю, тебе захочется узнать его мнение. Нет никаких сомнений: письмо действительно от Октавио. Он сказал, что отличия – одно на миллион.

Я фыркнул:

– Мне следовало удивиться?

– Слушай, я всего лишь подумала, что тебе будет небезынтересно это узнать.

– Мне и было, Бев. Прости, не сдержался. Думаю, теперь вам всем в Нью-Йорке будет немного легче.

– Мы никогда не сомневались, – настаивала она, – но это может пригодиться, если возникнут какие-нибудь проблемы после заявления.

– Какие могут быть проблемы?

– С Октавио? – Она искренне рассмеялась. – Не забывай, я прочла его автобиографию и знаю, на что способен этот человек. Он может отрицать, что вообще когда-либо встречался с тобой.

На это я мог ответить лишь долгим смехом, который означал только одно: лично я в этом сомневаюсь, но все возможно, и обещал позвонить Беверли в среду, через день после объявления, в том случае, если возникнут проблемы.

Я написал короткую записку Нине, чтобы она больше не волновалась, и дал понять, что кризис миновал.

* * *

В среду днем я стоял на балконе, бездумно уставившись на ряды шезлонгов, окружавших бассейн. Я определенно ошибся отелем. Комната была просторной, светлой, прохладной и вполне подходящей для работы, но шум возни в бассейне проходил даже сквозь закрытые стекла террасы. По вечерам какой-то дикий оркестр оглушал своими ритмами. Круглолицый молодой человек из Нью-Йорка плескался на мелководье, перекидывая волейбольный мяч через низко натянутую сетку с криками: "Эй, Джули, давай отбивай!" На шезлонгах возлежали крашеные блондинки и немолодые чиновники, попивали колу, намазывались маслом какао, терпеливо ждали, пока солнце выглянет из-за тучи и сделает их красивыми и загорелыми. А наверху, на моем островке Ховарда Хьюза, посреди груды бумаги с текстом и замершей в ожидании печатной машинки, я внезапно ощутил одиночество. "У них своя правда, – подумал я, – у меня своя". И если моя зиждется на грандиозном обмане, то от этого не перестает быть правдой. Балансировать на острие ножа, как, например, в данную минуту, – такая же реальность, она ничем не отличается от той, ради которой живут люди подо мной, укрытые слоем блестящей загорелой кожи. Я не ощущал ни стыда, ни презрения, вообще ничего.

Сидевшая на дальнем краю бассейна высокая, неожиданно миловидная блондинка вытянула ноги в ластах и со знанием дела прикрепила за спиной аппарат для дыхания под водой. На ней был костюм для подводного плавания, зеленый, как кожа крокодила. Она меня заинтересовала, так как подходила к этому бассейну не больше меня самого. Затем тучный молодой человек вынырнул из воды прямо около ее ног, взбалтывая воду. Девушка скрестила руки на груди и начала говорить с парнем, и тогда до меня дошло, что она профессиональный инструктор. Я вернулся к машинке, думая об окончании отношений с Ниной и о том, что Эдит ждет меня на Ибице, а работа идет плохо.

Чуть позже я спустился поплавать. Океанский прибой был слишком сильным, пришлось окунуться в бассейне, выныривая только затем, чтобы схватить глоток воздуха, но с приятным чувством напряжения во всем теле. Гибкая блондинка в зеленом костюме как раз запихивала свое подводное обмундирование в ярко-оранжевую сумку. Я находился от нее всего в нескольких шагах.

– Вы этим занимаетесь для развлечения или заработка?

Она показала мне свою карту. Ее звали Анна Бакстер, профессиональный инструктор подводного плавания в "Аквафан дайверс". У нее были приятные голубые глаза и голос с мягкими южными интонациями. Мне всегда хотелось обучиться дайвингу, так что после двадцатиминутной прогулки я поднялся в свою комнату и вернулся с сорока долларами наличными в качестве аванса за курс в четыре урока, который должен был проводиться в бассейне. Мы назначили занятие на девять часов следующего утра, и она записала мое имя в маленькую голубую записную книжку.

– Как мне тебя называть – Анна, Анни или мисс Бакстер?

– Как тебе больше нравится. Только, пожалуйста, не опаздывай, – отрезала она, – и не стоит наедаться за завтраком.

Очень серьезная девушка, настоящий профессионал, а еще у нее были длинные загорелые ноги. Обучение скрасило остаток недели, заполняя перерывы между главами.

* * *

"Майами хералд" поместил новости об автобиографии Хьюза на первой полосе. Я прочел об этом за тарелкой яичницы со свиными сосисками. История была приурочена к седьмому декабря – дню нападения на Перл-Харбор. "Макгро-Хилл" атаковали, но компания Хьюза, не безмолвная и не смешавшаяся, как мы с Диком надеялись, ответила громом из всех своих орудий.

– Такой книги не существует, – заявил Ричард Ханна из "Карл Байор эдженси", компании по связям с общественностью, финансируемой "Хьюз тул".

Дональд Уилсон из "Тайм компани" ответил очень кратко:

– О, мы абсолютно уверены в обратном. Видите ли, мы имеем дело с такими людьми, как "Макгро-Хилл", и, как вам известно, мы не какой-нибудь желтый журнальчик. В конце концов, это "Тайм" и "Макгро-Хилл". Мы все проверили и имеем доказательства.

Но Ханна и Честер Дэвис – юрист Хьюза и вице-президент его компании – продолжали все отрицать и выдвигать протесты. Мы с Диком предполагали, что будет иметь место некоторое недоумение и сомнения: "Может, старикан действительно это сделал? Как нам с ним связаться, чтобы все прояснить?" Или же, если он уже умер или находился не в трезвом уме: "Как нам все это остановить? А что если они потребуют официального опровержения со стороны Хьюза? Если дело дойдет до суда? Послушай, Честер, давай не будем пороть горячку. Может, нам стоит..."

Мне было довольно сложно воспринимать инструкции Анны, и однажды, пока я на дне бассейна пытался привести в порядок тяжелый пояс и втиснуться в подводное снаряжение, мне вдруг пришло в голову, что компания Хьюза или детективы из "Интертел" могли в этот самый момент проникнуть в мою комнату и добраться до манускрипта. Мое имя и фотография светились на первых полосах местных газет, как раз рядышком с фотографиями Ховарда. Мысль просто оглушила меня, и в следующее мгновение дыхательная трубка выскользнула изо рта, баллон тяжело приземлился на дно бассейна, а я наглотался хлорированной воды и выскочил на поверхность, отплевываясь.

– Что с тобой случилось? – раздраженно спросила Анна. – Я тебе целых три раза сказала положить баллон на колени, когда сидишь на дне бассейна. Ты меня не слушаешь, Клиффорд. Это очень важная часть курса. Представь, что то же самое произойдет в океане на глубине в пятьдесят футов. Ты можешь утонуть.

Я уже чувствовал себя утопленником, но извинился:

– У меня голова сегодня идет кругом, столько всего свалилось. Ты читаешь газеты?

Часом позже она сидела на диване в моей комнате, скрестив ноги, и пролистывала газетные заметки, вставив контактные линзы. Я вышел из ванной, посвежевший после душа, чистый, отмывшийся от хлорки, в новеньких спортивных штанах.

– Ого, – сказала она, – как ты вообще умудрился связаться с подобным человеком? Он и в самом деле так богат? Он чудак или что-то вроде того?

– Давай-ка сегодня вместе пообедаем, и я тебе расскажу, кто такой Ховард Хьюз. И если ты – шпион из "Интертел", я это вычислю за пять секунд. Кстати говоря, мне нужно позвонить в Нью-Йорк. Так что сейчас будь хорошей девочкой и поныряй за жемчужинами где-нибудь в другом месте. Зайду за тобой в восемь.

Весь оставшийся день я просидел на телефоне, разговаривая поочередно с Альбертом Левенталем, Беверли Лу, Робертом Стюартом, Ральфом Грейвзом, а потом опять с Левенталем. Определенно, как в Нью-Йорке, так и во Флориде, царило замешательство.

– Мы не расстроены, – не уставала повторять Беверли. – Мы не расстроены, но Альберт в панике. Он поместил свое имя в объявлении, и сейчас его телефон звонит уже по меньшей мере раз сотый. Ему за всю жизнь столько не звонили. Он очень сильно нервничает.

Альберт мне сказал:

– Я не расстроен. Думаю, нам стоит организовать конференцию. Все газеты и телеканалы хотят связаться с тобой. Даже Би-Би-Си готовы примчаться сюда из Лондона. Я думаю, тебе стоит прилететь сюда сегодня же, и мы все организуем завтра.

Чуть позднее Роберт Стюарт прояснил ситуацию:

– Все в панике, кроме меня. Думаю, это лучшая реклама, которую мы только могли получить. Уверен, Хьюз просто всех разыгрывает, развлекается. Кроме меня все в панике.

– Это потому, что твой телефон не раскалывается от звонков, – сказал я. – Какого черта, что происходит? Роберт, они хотят вызвать меня для встречи с прессой, но у меня масса работы, к тому же меня в любую минуту может призвать Октавио – для последней встречи.

– Некоторые журналисты даже не верят, что ты вообще существуешь, – объяснил Роберт.

Следующим был Грейвз, совершенно спокойный в отличие от всех остальных.

– Я думаю, вся эта затея с конференцией – крупная ошибка. Ты ответишь честно на один вопрос, а от дюжины придется элементарно увиливать. А если расскажешь всю историю о встрече с Хьюзом целиком, то у нас уже не будет статьи для публикации.

– Ральф, я полностью с тобой согласен. Они уйдут больше расстроенные, чем просвещенные, и уложат меня на обе лопатки. Но я обещал "Макгро-Хилл", что прилечу сегодня вечером. Пожалуйста, ты не мог бы позвонить им и вынести общее решение? А потом пусть кто-нибудь перезвонит мне и сообщит о результате.

– Это единственный выход. Думаю, мы сможем избежать ненужных дебатов, если тебе удастся убедить Октавио сделать заявление, противоречащее воплям "Хьюз тул" и "Байор эдженси". Или, по крайней мере, позвонить им и сказать, чтобы заткнулись.

Я пообещал сделать все, что в моих силах. Джордж Гордон Холмс должен был связаться со мной тем же вечером, и тогда я бы объяснил всю сложность ситуации.

Через час позвонила Беверли:

– Ральф сообщил нам, что разговаривал с тобой, и мы все обсудили. Возможно, он прав. У них больше опыта в отношениях с общественностью, чем у нас. Мы решили на время отложить конференцию.

– Замечательно. Что на это сказал Альберт?

– Он вообще говорит с трудом. После ответов на все эти телефонные звонки у него пропал голос.

– Слушай, Бев, давай закончим разговор. У меня встреча.

– С Октавио?

– Нет, с блондинкой.

– Я тебе не верю. Здесь все в панике, твое имя красуется на всех газетах страны, все репортеры мира на тебя охотятся – более того, ты вроде бы работаешь! Ты просто не можешь сегодня прохлаждаться с блондинкой!

– В брюнетку ты поверишь?

– Нет, они не в твоем вкусе. Но я рада, что ты просто шутил.

В тот вечер, за ужином с Анной Бакстер, я начал беспокоиться не на шутку. Опровержение пришло слишком быстро и было слишком энергичным. По прибытии в Нью-Йорк вопросы посыплются со всех сторон, и на некоторые из них мне не ответить столь компетентно, как раньше. Конференция состоится в любом случае, и репортеры, как сказал Ральф Грейвз, будут отнюдь не теми профессионалами, с которыми мне приходилось иметь дело до этого. У тех не было причин ни для недоверия, ни для веры в мои слова. Анна что-то чирикала о подводном плавании, голубых пещерах, кораллах и местах, которые мечтала увидеть, вроде Большого рифа и Оленьего острова у побережья Сен-Круа в Виргинии. Мы сидели в ресторане "Пастух", я ел без аппетита, хотя передо мной стояло отлично приготовленное мясо. Время от времени я пытался почувствовать вкус, но мысли витали далеко. Чек находился на пути в Цюрих. Две недели уйдет на то, чтобы его обналичили, а за это время могло случиться все что угодно. Они могли обнулить чек; нанять офицеров, чтобы те дежурили в банке и подловили Эдит, когда она пойдет получать деньги; могли доставить мне немало неприятных минут, если Хьюз откажется заставить "Байор эдженси" замолчать. Образ этих их начинал обретать гигантские, угрожающие очертания. Они были повсюду, им нужно было добраться до меня. Кажется, я начинал становиться параноиком. Ховард, как я теперь тебя понимаю!

Каждый раз, когда на нас сваливались неприятности, мы умудрялись извлечь из них выгоду. Когда удача была на нашей стороне и когда все шло хорошо, как в Помпано-Бич или на острове Парадиз, мы всячески этим пользовались. Все будет хорошо! Эта фраза была нашим девизом – плюс еще умение держать язык за зубами, потому что в том анекдоте мостовая все-таки встречается с падающим человеком, и тот превращается в желе. У нас не было ни малейшего желания кончить подобным образом. Но сейчас эта мостовая находилась от нас очень близко, и нужно было натягивать страховочную сеть...

Мы с Анной поднялись в ее номер, немного выпили, а потом она сказала:

– Слушай, из меня сегодня нелучшая компания. Мне нужно вернуться в Ньюпорт и приступить к работе. Давай встретимся завтра в три часа дня около бассейна?

В гостинице я был уже в полночь, послал телеграмму Эдит: "проблемы тул отрицает подлинность КНИГИ ОСТАНОВИСЬ НЕМЕДЛЕННО МНЕ позвони ЛЮБЛЮ КЛИФФ". Потом поднялся наверх, чтобы вздремнуть, лежал в темноте и слушал, как разбиваются волны о невидимый берег и как компания у бассейна наигрывает тихую мелодию баллады. В два часа ночи меня озарило. Разница с Испанией у нас была восемь часов, так что я решил позвонить Дику.

– У нас появились сложности, – сказал я. – Ты имеешь хоть малейшее понятие о том, что происходит?

– "Трибьюн" не приехали из Парижа. А ты где? Что происходит? – Я поведал ему то немногое, что знал. – Ну, тогда все не так плохо, – успокоил меня Дик, – просто закончи работу и делай ноги из Нью-Йорка как только сможешь.

– Но все может стать еще хуже. Мы же не знаем, какие еще трюки у них есть в запасе. – Я рассказал, что телеграфировал Эдит с просьбой позвонить мне. – Я хочу, чтобы она пошла в студию и сделала копию с того, подлинного письма Честеру и Биллу. У меня с собой нет ни одного образца почерка. Думаю, стоит написать еще одно письмо. Он собирается послать "Хьюз тул" ко всем чертям.

– Нет, – испугался Дик, – пусть все идет как идет, только не делай поспешных шагов. Может, мне прилететь и встретить тебя? Такое чувство, что ты паникуешь.

– Нет, со мной все нормально. А вот "Макгро-Хилл" действительно в панике. Черт возьми, ты не понимаешь – эта история во всех газетах, в новостях на каждом канале. Я поеду в Нью-Йорк, и мне просто отрубят голову.

– Я приеду, – решил Дик, – тебе нужна помощь.

Он был прав. Помощь мне действительно не помешала бы. Нужно было с кем-то поговорить, а Дик был единственным человеком в мелом мире, с кем я мог это сделать, ведь только он знал правду.

– Давай я дождусь звонка от Эдит, а затем вернусь к тебе.

Весь день опять был забит телефонными переговорами. Из-за всей этой известности, которая грозила в будущем только увеличиться, останавливаться в "Элизиуме" мне не хотелось. Я возил с собой кучу всяких разных бумаг, и они могли привлечь внимание как "Интертела", так и "Макгро-Хилл". Я позвонил Марти Акерману в Нью-Йорк и объяснил ситуацию.

– Можешь остановиться у нас, – предложил он. – Дом оснащен надежной сигнализацией.

Затем наконец позвонила Эдит, и я поручил ей зайти в студию, взять ключ от картотечного шкафа под индейской маской и найти письмо "дорогим Честеру и Биллу".

– Неважно почему, но мне оно нужно. Дик заберет его в субботу.

После этого я позвонил Дику в Пальму и проинструктировал его:

– Возьми письмо. У нас будет совещание в Нью-Йорке по поводу дальнейших действий. Я буду у Марти Акермана, тебе закажу номер в гостинице "Командор".

– Ничего не говори Акерману, – предостерег он меня.

– Господи, конечно же, ничего не скажу. Просто позвони мне из аэропорта, когда прибудешь в воскресенье вечером.

"Макгро-Хилл" были следующими в моем списке. Я полночи не спал, продумывая сценарий.

– Хьюз болен, – сказал я Беверли. – Насколько болен, я не знаю, но похоже, происходит что-то очень забавное. Несколько минут назад я говорил с Джорджем Гордоном Холмсом, и парень встревожен. Это крайне невозмутимый человек, но сейчас он обеспокоен, и я могу только догадываться почему. Я сказал ему, что мне необходимо встретиться со стариком – Холмс его обычно так называет, – и он попытается это организовать, но не может ничего гарантировать. Джордж обещал мне перезвонить.

Беверли понизила голос:

– Он... умирает?

– Не знаю. Я тебе перезвоню.

Анна Бакстер приехала в три часа дня и устроилась на диване в гостиной.

– Сезон еще даже не начался, а я уже совершенно вымоталась.

– Я тоже. Может, съездим куда-нибудь на выходные?

– Куда, например?

– Анна, это серьезное дело. Могу я тебе доверять?

– Ты можешь мне верить, – произнесла она твердым голосом.

– Мне нужно где-то встретиться с Ховардом Хьюзом. Я еще не знаю, где именно. Один из его людей должен мне сообщить. Возможно, на Багамах. Он ведь не собирается заниматься подводным плаванием, так что встреча состоится там, где он захочет. Ты иди выпей кофе или отправляйся домой. Когда все выяснится, я тебе позвоню.

День рождения Линкольна опять пришелся на уик-энд. Я обзвонил все компании в попытке заказать авиабилет, но ни одного места до Нассау не нашлось. Следующим в списке стоял Пуэрто-Рико. Я мог бы добраться до Ямайки, и были свободные номера в "Хилтоне", но тогда за билеты пришлось бы выложить на сто пятьдесят долларов больше.

Из компании "Истерн" мне перезвонили:

– Мистер Ирвинг, у нас появились два билета на рейс в пятницу до Сен-Круа.

– Я беру их. А что с гостиницей?

– Никаких проблем. Номер для вас и вашей жены?

– Второго человека зовут мистер Бакстер. Два одноместных или два двухместных номера, мне все равно.

Я позвонил Анне в ее номер:

– Все устроилось. Тот человек мне сообщил место встречи. Это Сен-Круа. Ты все еще хочешь поехать?

– Сен-Круа? Фантастика! Там же рядом Олений остров! Это лучшее место для ныряльщиков во всем Карибском море! У нас будет время поплавать или ты все время будешь с Хьюзом?

– Анна, это открытая линия. Даже не упоминай его имя. Кодовое слово – Октавио. А на твой вопрос ответ – да, у нас будет время для плавания. Собери веши и приходи ко мне завтра в пять часов.

Потом я позвонил Беверли Лу в "Макгро-Хилл":

– У меня новости от Холмса, парень все еще беспокоится. Не знаю, какого черта вообще происходит, но он, кажется, сможет организовать встречу. Я сказал ему, что мне при любом раскладе нужно быть в Нью-Йорке в воскресенье ночью, и Джордж меня успокоил. Он не дал гарантий, что я увижусь с Хьюзом, но сделает все возможное и в любом случае свяжется со мной. Я собираюсь сесть на самолет завтра днем, поселиться в каком-нибудь отеле и ждать. Бев, не хочу, чтобы кто-нибудь об этом узнал, иначе пресса будет во всеоружии. А в этом случае вариант только один: Октавио не появится.

– Ты можешь мне доверять, – сказала она.

– Сен-Круа.

– Сен-Круа! Это же один из Виргинских островов, не так ли? Почему именно там?

– Не знаю. Может, ему нравится подводное плавание, а может, на самом деле он там живет, – сказал я в порыве вдохновения. – Он болен, но если бы ему требовалась медицинская помощь, он явно не поехал бы на отдаленный остров. Может, там живут его личные доктора или это просто-напросто его дом.

– И ты собираешься сидеть на острове в гостинице и ждать от него звонка?

– Прихвачу блондинку для компании, – рассмеялся я.

– По крайней мере твое чувство юмора при тебе, – съязвила Беверли. – Октавио это понравится. Просто не забудь, где ты должен быть в понедельник утром. Теперь ты – гвоздь программы, так что пора вылезать из подполья.

– Обязательно приеду, – пообещал я. – Я тебя не подведу.

Повесив трубку, я вернулся к работе и не вставал до полуночи, пока не закончил последнюю часть рукописи. Сгреб в стопку все бумаги, порвал последнюю часть записи, свалил все это в корзину для мусора, а затем спустился в бар, чтобы пропустить стакан-другой. Я чувствовал себя слабым и до смерти уставшим. Подобная болезненность обрушивалась на меня без предупреждения, и даже вторая порция коньяка не смогла ничем помочь. Я был в Майами-Бич, в баре мотеля "Ньюпорт-Бич", не понимая, зачем и как я здесь оказался. Сидел одинокий, окруженный голосами, которых не слышал. В понедельник утром мне нужно быть в Нью-Йорке, но на меня навалилась тупая усталость, казалось, душа неожиданно опустела. Наверное, так себя чувствует плохо вооруженный солдат, идущий в бой с численно превосходящим противником, но знающий, что выбора у него нет: он должен идти, должен драться, прятаться, сражаться снова и отдыхать между выстрелами.

Я допил последний глоток коньяка, зная, что больше всего на свете хочу сейчас очутиться дома: на Ибице, с Эдит и детьми в нашем суматошном, веселом, шумном доме, быть в центре собственной жизни, а не болтаться где-то на задворках. Я оплатил счет в баре и принялся бродить по фойе, посреди мигающих огней и оглушительной музыки дискотеки. Мое место на Ибице, с Эдит. Ее любовь – это все, что только может пожелать любой нормальный мужчина, единственное, что вообще нужно человеку в жизни. Остальное – лишь игра. Приходилось играть. Но когда шум становился слишком громким или накатывала невыносимая усталость, мне просто хотелось поехать домой.

Но сделать этого я не мог, мне нужно было ехать в Нью-Йорк утром в понедельник. А до того времени я полечу на Сен-Круа с длинноногой блондинкой Анной, рядом с которой легко и можно забыть о своих призраках. И еще я буду притворяться, что жду человека, которого на самом деле там нет.

Глава 14

Смятение нашим врагам

Погода стояла прекрасная, шторм бушевал только в моей душе. Три или четыре раза в день Анна останавливалась у стойки портье гостиницы "Король Кристиан" в Кристианстеде, на побережье, и спрашивала, не было ли оставлено каких-либо сообщений:

– Вы уверены, что никто ничего не оставлял для мистера Ирвинга?

Каждый раз клерк или менеджер слабо покачивали головой.

– Я этого не понимаю, – сказала Анна мне.

– Я тоже.

– Пойдем нырять. Мы погрузимся на пятьдесят футов, и седовласый старец выползет из зарослей кораллов. Тогда ты и встретишься с Ховардом Хьюзом.

Так мы и сделали, но единственным седым человеком, которого мы встретили, был веселый инструктор по дайвингу, подбросивший нас на своем катере до рифов Оленьего острова. Два часа мы лениво парили среди тропических рыб и кораллов, а затем вернулись в гостиницу. Анна выяснила, что никаких звонков не было.

– Похоже, ты не волнуешься, – заметила она озадаченно.

– Волнуюсь, волнуюсь. Но сделать все равно ничего не могу. Остается только ждать.

До конца воскресенья, к моему притворному изумлению, ни Ховард, ни Джордж Гордон Холмс не позвонили и не связались со мной каким-нибудь другим способом. Мне ничего не оставалось, как днем взойти на борт самолета "Пан америкэн", чтобы вернуться в Нью-Йорк. Анна решила остаться на Сен-Круа еще на день. Отношения закончились так же быстро, как начались.

– Я тебя еще увижу?

– Иншалла, – ответил я.

– Что?

– Если я когда-нибудь вернусь во Флориду. Береги себя, Анна. Ты чудесная девушка.

Она выглядела немного обиженной, потом поняла, что я имел в виду, и улыбнулась, а я сел в такси и поехал в аэропорт.

* * *

Дом Марти Акермана был одним из самых элегантных в Нью-Йорке – частный особняк с белым фасадом на Парк-авеню, недалеко от 38-й улицы. Все семь этажей здания обиты панелями из тикового дерева, стены увешаны картинами Пикассо, Дюфи и старыми обложками "Сатердей ивнинг пост", а неприкосновенность и безопасность его обитателей обеспечивалась понатыканными в каждом углу камерами наблюдения и новейшей системой охранной сигнализации. Стоило неожиданно открыть не то окно не в то время, тревога звучала и в охранном агентстве, и в местном полицейском управлении. Марти поместил меня на пятом этаже, сказав:

– Чувствуй себя как дома, – и отправился на ужин со своей женой Дианой.

Дик позвонил в воскресенье, в десять вечера, через несколько часов после моего приезда. Он уже распаковал все свои вещи в номере "Командора".

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Как будто меня весь день били. Газеты я уже видел. Думаю, мне лучше приехать.

После своеобразной экскурсии по дому мы устроились на пятом этаже. Я ввел его в курс дела и сказал:

– Мне кажется, Ховард собирается написать еще одно письмо Хэрольду Макгро.

Дик яростно замотал головой:

– Я так и знал, что ты собираешься выкинуть что-нибудь этакое в Нью-Йорке, именно поэтому и приехал.

Он спорил со мной весь следующий час, и в конце концов мне пришлось признать, что его точка зрения более адекватна, чем моя. Заключение эксперта убедило руководство "Макгро-Хилл" в том, что они имеют дело с настоящим человеком. Рисковать дальше просто не имело смысла. Чек уже прибыл в Цюрих и, возможно, именно сейчас направлялся в банк для депонирования. Более того, на фоне всей этой шумихи произошла совершенно невероятная вещь, превосходно сочетавшаяся со всеми остальными абсурдностями нашего предприятия, но от этого не становившаяся менее вызывающей. Ной Дитрих, человек, от которого мы ожидали самых больших проблем и подозрений, сказал в интервью "Лос-Анджелес таймс", что, по его мнению, материал просто гениален.

– Я слышал, – сказал он, – автор, Ирвинг, был приглашен Хьюзом на Багамы.

Ссылаясь на другие сведения, он поведал о том, как я встречался с Ховардом в гостинице "Британия-Бич" и брал у него интервью через стеклянную перегородку.

У Дика глаза слипались от усталости. Сложно было понять, а тем более оценить быстроту смены событий.

– Ты можешь отнести рукопись в "Макгро-Хилл", а потом по-быстрому сделать оттуда ноги. Как им такой вариант?

– Они думают, это будет сенсацией.

– Тогда не выпендривайся, – посоветовал Дик. – А что делать мне? Оставаться в Нью-Йорке?

– Почему бы нет? Я позвоню тебе, когда потребуется помощь при редактировании. Никто не знает материал лучше тебя.

– И еще кое-что, – сказал мой друг, деликатно покашливая. – У меня была небольшая проблема с машиной Нины. Я имею в виду до того, как я улетел с Ибицы.

Автомобиль-универсал Нины несколько недель был припаркован у туннеля, проходившего через Римскую стену к Старому городу. Дик очень не хотел встретиться с Эдит, поэтому решил пробыть день в Святой Эулалии, потом вернуться, погрузить машину на паром до Пальмы, затем отправиться в Барселону и уже оттуда ехать через Францию в Англию.

По дороге в Святую Эулалию Дик столкнулся нос к носу с Эдит, ехавшей в "мерседесе". Она только что завезла Недски в детский сад.

– Твоя жена узнала и меня, и машину, – вздохнул Дик. – Так что пришлось развернуться и отправиться ее искать.

Эдит судорожно прихлебывала кофе за столиком в баре "Альгамбра", подозревая всех – меня, Дика, Нину – в организации полномасштабного заговора за ее спиной. Мой друг рассказал ей всю правду – что он не хотел столкнуться с ней, так как ехал в машине Нины, – и она немного успокоилась.

– По крайней мере я так подумал, – сказал Дик. – Но когда вчера выехал с Ибицы, чтобы забрать для тебя то чертово письмо, она опять была какой-то возбужденной. Съездила в студию за письмом, вручила его мне и удалилась, не сказав ни слова.

– С ней все будет в порядке, – сказал я, несколько озадаченный, но не особенно обеспокоенный. – Я все улажу, когда вернусь.

В понедельник утром я появился в "Макгро-Хилл", неся Роберту Стюарту последние сто тридцать три страницы для одобрения. Копию передали Фостину Джеле для юридического согласования. Я подготовился к умеренной панике, но все пребывали в радостном настроении; события, похоже, забавляли их, а не беспокоили. Джон Кук из юридического отдела разразился едким письмом Ричарду Ханне из "Байор эдженси", управляющему службой Хьюза по связям с общественностью, в котором потребовал отказа от их заявлений, будто "Макгро-Хилл" и я стали "либо жертвами, либо виновными в совершенно немыслимой мистификации", и угрожал иском на крупную сумму по обвинению в клевете.

Письмо, судя по всему, вызвало отклик в "Байор эдженси", так как Ричард Ханна ответил немедленно, заявив, что такое уважаемое издательство, как "Макгро-Хилл", не может сознательно участвовать в создании фальшивой автобиографии. А при таких обстоятельствах официальный отказ или опровержение становятся просто ненужными, так как не соответствуют ситуации.

Кук казался довольным таким ответом; профессионалу виднее, поэтому я на время успокоился. Хэрольд Макгро, со своей стороны, просто отказался разговаривать с Честером Дэвисом, юристом Хьюза, который названивал чуть ли не ежедневно. Журналисты попали в безвыходное положение. Мне отвели конференц-зал на двадцать девятом этаже юридического отдела. Как только я там обосновался, ко мне подошел Роберт Стюарт.

– Новый материал просто великолепен, – сказал он, – и ты проделал изрядную редакторскую работу.

– Что думаешь об этом опровержении?

– Все получилось, как я предсказывал, – усмехнулся Роберт. – Думаю, Хьюз решил устроить розыгрыш, хочет поднять ажиотаж и уровень будущих продаж. Это абсолютно в его характере. Он теперь вообще никогда не появится. Он просто дьявол. Ему известно, что у нас есть контракт и погашенные чеки. Сидит сейчас небось где-нибудь и смеется.

– Если он вообще жив, – сказал я мрачно и поведал историю нашей несостоявшейся встречи на Сен-Круа.

В тот же день Альберт Левенталь попросил меня сказать несколько слов на обеде в Гемпшир-хаузе. Я согласился, заметив:

– Если у меня будет время и если там не будет газетчиков.

Через несколько минут меня позвали на тридцать второй этаж для разговора с Шелтоном Фишером и Бобом Слейтером, человеком из правления головного офиса "Макгро-Хилл". Я повторил историю о Сен-Круа, а Шелтон вернулся к неделе во Флориде и двум последним встречам с Хьюзом.

– Вам завязали глаза? – недоверчиво спросил он.

– Да.

– Где вы сидели?

– Впереди, рядом с Холмсом.

– Ну а если бы вас остановили за превышение скорости? Или какой-нибудь полицейский заметил человека с повязкой на глазах? Как бы этот Холмс объяснил, что происходит?

Об этом я не подумал и был благодарен Фишеру за проницательность.

– Легенда такая: я устал, солнечный свет резал глаза, и мне хотелось спать.

– Это же просто дикость какая-то, – усмехнулся Шелтон. – Все произошло в тот день, когда вы приехали?

По первоначальному плану встреча с Холмсом произошла на второй день после моего прибытия во Флориду, но глава "Макгро-Хилл" казался таким уверенным, а я не смог вспомнить, что сказал по этому поводу Беверли – произошла моя встреча с Джорджем в день приезда или позже, – поэтому в целях безопасности решил придерживаться версии, в которую верил Шелтон.

– Да, – сказал я, – в день приезда.

Ошибка маленькая, да и несущественная. Если Беверли будет со мной спорить, то можно легко сказать, что она неправильно меня поняла. Но в тот момент, в офисе Шелтона Фишера, это казалось мне ерундой.

* * *

– Здесь я женился, – сказал я Дику, когда мы вышли из такси напротив Гемпшир-хауза. Погода стояла теплая и солнечная, больше напоминающая апрель, чем декабрь. Центральный Южный парк переполнен пришедшими на ланч служащими из близлежащих гостиниц и бизнес-центров. Некоторые девушки одеты в легкую осеннюю одежду с короткими рукавами, мужчины посмелее закатали рукава своих офисных рубашек.

– Ага, – ответил Дик, – на которой из твоих жен?

– На первой, остряк. В первый раз женишься только в гостинице – когда тесть оплатит счет. После этого очень скромно идешь в мэрию. Я женился в мэриях больше раз, чем все мои знакомые.

Ланч "Макгро-Хилл" проходил на втором этаже Гемпшир-хауза в зале для банкетов. Бармен разлил напитки, как только мы вошли, и я направился к Беверли Лу и женщине, которая у меня смутно ассоциировалась с "Делл букс", – или работала в редакции "Журнала женской одежды"?

– Осмотрись здесь, – бросил я Дику через плечо, – только не напейся.

Вообще-то Дик никогда не злоупотреблял спиртным и прокололся только один раз, в Хьюстоне, когда мы устроили вечеринку по поводу наших находок в архивах "Пост" и "Кроникл". Тогда он уговорил два громадных бокала чего-то пенистого, фиолетового, с непроизносимым полинезийским названием, а потом мне пришлось тащить все двести восемьдесят фунтов писательского веса обратно в гостиницу, пока мой коллега проклинал Техас и взывал к жене и сыну на далекой Майорке. Теперь, в этот чудесный декабрьский денек в Гемпшир-хаузе, у него был такой же блеск в глазах. Я чувствовал то же самое – как будто мы оба очутились в кино. О боже мой, да что же сотворил наш Ирвинг? Нет, не Ирвинг. Ирвкинд. Так что же сотворил наш Ирвкинд? Мне нравилось, как это звучит, но я был просто ошеломлен мощью тех сил, что мы привели в движение, и мысленно перенесся на год назад, когда во время самого обычного завтрака из моих уст вырвалась та судьбоносная фраза: "Послушай, у меня появилась совершенно потрясающая идея..."

Присутствовали где-то около двухсот человек, почти все – служащие "Макгро-Хилл", от директоров отдела продаж до продавцов из Чикаго, Денвера и Сан-Франциско. Я заметил Альберта Левенталя, беседовавшего с Эдом Куном, в прошлом занимавшим место Левенталя, а теперь управляющего "Плейбой букс". Приехали и другие знакомые лица – издатели, главы отделов, второстепенные фигуры из издательства "Джолли грин джайент", курсирующие поблизости с напитками в руках.

Стены были завешаны шестифутовыми репродукциями. Там были Джин Харлоу, демонстрирующая глубокое декольте, украшенное драгоценностями; сцена с Джейн Рассел из фильма "Вне закона", где актриса показывала отнюдь не только бриллианты; "человек из Нассау" красовался на портрете в шлеме и перчатках пилота тридцатых годов. Над всем этим висели гигантские макеты обложки нашей книги с большими черными буквами, совершенно сногсшибательные. Своей уверенностью и напором они походили на заголовки газетных передовиц: "АВТОБИОГРАФИЯ ХОВАРДА ХЬЮЗА: ПРЕДИСЛОВИЕ И КОММЕНТАРИИ КЛИФФОРДА ИРВИНГА". Я почувствовал, как начинаю идиотски ухмыляться, и заказал себе еще один бурбон со льдом, пытаясь стереть с лица неуместное выражение. "Все эти люди очень серьезно относятся к происходящему, – напомнил я себе. – Тебе лучше последовать их примеру. Не проколись, не умри от хохота – или тебе придется туго".

Несколькими месяцами ранее, когда мы избавились от устрашающего вызова, созданного господами Постом и Итоном – чьей книге уже не суждено увидеть свет, – Дик сказал мне:

– Слушай, а может, в "Макгро-Хилл" все уже выяснили? Может, они продолжают игру, так как знают, что мы выйдем победителями? Что если они и в самом деле знают?

– Что все это мистификация? Боже мой, никогда. Ни за что.

Дик недоверчиво приподнял бровь:

– Ты уверен?

– Уверен на все сто.

– Они должны были догадаться. Как можно быть такими наивными?

– Да потому что они верят. Сначала хотели поверить, а теперь вынуждены. Они хотят верить, потому что это потрясающая удача, это странно, дико, это Ховард Хьюз, самый богатый человек в мире, и лично они, только они, в сговоре с ним. Они тоже любят печенье "Орео" и восхищаются, когда Ховард выбрасывает на ветер сто тридцать семь миллионов долларов без всяких размышлений. Именно так им хотелось бы жить. Как ты не можешь понять, сколько эгоизма и тщеславия таится в нашей афере? А секрет, который защищает нас с тобой, заключается в том, что они любят больше всего. Наш текст переносит их из повседневности в другой мир, мир мечты, где им хочется жить. Но в то же время они боятся его, ибо знают, насколько он безумен. И самое главное, благодаря нам они могут окунуться в этот мир, но одновременно чувствовать себя в безопасности. Читателя защищает посредник. Я – буфер между реальностью и фантазией. Это сказка, сон. А красоту предприятию придает то, что они получат от него деньги. Общая прибыль оправдывает любые формы безумия. В наше время еще не было такой мистификации – это похоже на историю того сумасшедшего парня из "Уловки-22", Милоу Миндербиндера, который во время войны проворачивал дела по всей Европе – и с американцами, и с немцами, но все было в порядке, потому что все были в доле. Каждый оставался в выигрыше. В нашем случае даже Ховард не внакладе, так как он становится легендарной фигурой и получает лучшую автобиографию, чем все те, которые он сам когда-либо смог написать.

– Или те, которых заслужил. Каким же сукиным сыном он должен быть на самом деле. Если кто и знает подлинную сущность нашего героя, так это мы. – В глазах Дика вспыхнули озорные огоньки. – Но я все еще думаю, что ты можешь ошибаться. Когда все закончится, когда ты сплавишь книгу и они вручат тебе последний чек, то приведут в кабинет, подмигнут, а Хэрольд Макгро скажет: "Отличная работа, парень. Мы знали, что у тебя все получится. Только не надо мухлевать с налогами".

Дик захохотал, и я присоединился к нему. Такое сладостное видение возможного будущего. Но затем я остановился и тряхнул головой:

– Никогда. Они слишком правильные. Они – истеблишмент. Они верят. Им нужно верить, иначе они никогда не смогут спать спокойно.

И теперь, когда все получилось, когда книга уже была в работе, а успех "Проекта "Октавио"" превзошел все ожидания, стало ясно: тогда я оказался чертовски прав, они верили. И не имело значения, что компания Хьюза отказалась признать подлинность книги, что Честер Дэвис каждый день разражался угрозами в письмах и названивал Хэрольду Макгро и Джону Куку. Вера переросла в нечто, граничащее с религиозным пылом. Ланч в Гемпшир-хаузе был пиром благодарения, ведь вера и тяжкий труд принесли щедрые плоды. Радость была столь огромной, что даже менял пустили в храм.

Мы с Диком все это видели, бродили в толпе доброжелателей, стараясь по возможности не смотреть никому в глаза. Чувство священного безумия распространялось все шире и шире. Почти невозможно было провести грань между иллюзией и реальностью, и, добейся мы успеха, эта граница исчезла бы окончательно. Я подумал, что сама по себе наша мистификация – это достижение, и правду о ней лучше унести с собой в могилу. В воздухе вокруг витала горечь – ибо как может мир быть столь глупым и обманываться с такой легкостью? Так что же сотворил наш Ирвкинд?

Еда была обычной для подобных банкетов: жесткая курица и крупный зеленый горошек; Ховард сморщил бы нос от презрения.

– Где твоя серебряная вилка? – спросил Дик, перегнувшись через стол. Я молча махнул ему. Он намекал на крошечную серебряную вилку, которой Ховард разгребал горошек у себя в тарелке. Достаточно мелкие горошины, проходящие сквозь ее зубцы, он съедал. Крупные оставались нетронутыми.

Где-то на середине мероприятия пара мужчин установила поблизости микрофон. "Господи боже, – вспомнил я в панике, – они же собрались услышать мою речь. Я все испорчу, я знаю, обязательно скажу что-нибудь не то". Я поднялся – к счастью, Альберт Левенталь, сидевший рядом и жадно вгрызавшийся в куриную ножку, увлеченно рассказывал анекдот о своем последнем телефонном разговоре с Честером Дэвисом – и подошел к Дику, который слушал со скучающим выражением на лице восторженные реплики о продажах со стороны человека, сидевшего слева от него.

– Ты просто герой дня, – сказал мой друг, ухмыляясь.

– Я забыл про речь. Что мне сказать? Помоги, я в панике.

Дик на минуту задумался.

– Ладно, после обычной вступительной дребедени скажи: "Честер Дэвис может не согласиться, но после всего того, что я слышал на сегодняшнем ланче, эта книга, по-видимому, – самое большое открытие со времен Библии. Могу сказать вам это без всякого смущения, потому что являюсь ее автором". Закончи на верной ноте. Скажи: "А в заключение хотел бы повторить любимый тост Ховарда. Ле хаим!"

– Я не могу этого сделать, – прошептал я. – Они же знают, что он не еврей.

– Тогда скажи им, что он еврей. Самый тщательно охраняемый секрет современности. Они поверят во что угодно.

Я проскользнул обратно на свое место как раз тогда, когда Альберт Левенталь расправился с анекдотом и куриной ножкой:

– Он потребовал показать рукопись, я сказал, что мне очень жаль. Он настаивал на предоставлении всей информации, а я ответил: "Мистер Дэвис, все необходимое можно почерпнуть в письменном заявлении". Он продолжал канючить – мол, дайте мне хоть что-нибудь, ну и нарвался на мой ответ: "Сифилис подойдет?"

– Ты ведь не сказал так на самом деле, правда, Ал? – спросил человек, сидевший от него по левую руку, перекрикивая взрыв нервного смеха.

– Нет, – признался Левенталь уныло, – но очень бы хотелось.

Сразу после десерта – кокос, который я щедро полил шоколадным сиропом, – Альберт поднялся на находившееся неподалеку возвышение и произнес речь. Он объяснил, что Ричард Ханна, управляющий делами по связям с общественностью компании Хьюза, уже объявил автобиографию подделкой, но в "Макгро-Хилл" уверены, что он говорил о том, чего не знал. Но они знали. У них в руках была литературная удача десятилетия, если не полувека. Им было известно, что Ховард Хьюз встречался с Клиффордом Ирвингом втайне даже от ближайших своих помощников. Откуда они узнали? Ирвинг сам рассказал об этом.

– И более того, – продолжал Левенталь, – я могу сейчас представить вам доказательства того, что мистер Хьюз находился в переписке с руководством "Макгро-Хилл" и предоставил нам право действовать в его интересах, если будут появляться подобные якобы официальные заявления.

Рокот одобрения пронесся по банкетному залу.

– ...И мы, кому выпала честь читать рукопись, – продолжил Левенталь, – знаем, что только Шекспир мог бы проделать такую работу. И, сколь ни уважаю я нашего автора, Клиффорда Ирвинга, он все же не Шекспир.

Все, кроме меня, вежливо посмеялись. Я был одновременно и польщен, и раздражен. Слушай, Альберт, закругляйся. У меня есть для тебя маленький сюрприз. Но приходилось держать язык за зубами, оставаться хмурым. Дик показал мне два пальца с противоположной стороны стола. Обычный зритель принял бы этот жест за знак "V" – "победа", но я знал, что он имеет в виду "два Шекспира". Так что я с надлежащей скромностью улыбнулся.

Возгласы одобрения переросли в благоговейный трепет, когда Левенталь объявил о том, что клуб "Книга месяца" согласился заплатить самую большую цену за всю историю издательства – триста пятьдесят тысяч долларов, не считая процентов, – в качестве выплаты за право издать автобиографию. Еще больше кивков и восклицаний вызвало высказывание Альберта о том, что "Делл букс" уже выкупило права на переиздание за четыреста тысяч долларов – хотя, как весьма громко отметила Беверли Лу, они дешево отделались.

– Если бы Хьюз не захотел получить столько денег в качестве аванса, – сказала она, горько жалуясь на некоторые обстоятельства, – мы могли подождать, пока книгу отпечатают, и выставить ее на аукционе в феврале. Уверена, что смогла бы вытрясти с них по меньшей мере шестьсот тысяч долларов, а может, даже все семьсот пятьдесят...

Левенталь закончил свой маленький спич и затем представил меня. Я сделал глубокий вдох и подошел к микрофону. Пришлось подождать, пока гром аплодисментов утихнет, и только потом начинать. На меня накатило вдохновение, возможно, бурбон и вино дали о себе знать.

– Честно говоря, я не заслуживаю того, чтобы быть здесь, – сказал я искренне, – и это немного пугает. В этом зале находится много людей, например Эд Кун и Беверли Лу, которые знали меня тогда, когда я был просто романистом и бездельником. Что ж, у меня было вдохновение и несколько удачных рывков. И, – произнес я голосом пророка, – когда все это закончится, я снова собираюсь стать писателем и лодырем.

Я ринулся в общие рассуждения о книге, отпустив несколько пикантных подробностей о встречах с Хьюзом, но не раскрывая всех секретов; рассыпался в похвалах людям из отдела торговли книгами, серьезные, вдумчивые лица которых помогали мне в сложных ситуациях; вспомнил все, что выучил на лекциях в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса и во дворце Почетного легиона в Сан-Франциско. После ланча, когда я облегченно вытирал лоб, Эд Кун сказал мне:

– Не выгляди таким виноватым – ты все сделал отлично, лучшая речь из всех, что мне приходилось слышать за много лет. Ты говорил пятнадцать минут и не ляпнул ни одной глупости.

В конце испытания я поднял бокал и сказал:

– И в заключение, леди и джентльмены, не могу сделать ничего лучшего, кроме как провозгласить любимый тост Ховарда Хьюза, – хотя бурбону он предпочитает обезжиренное молоко и минеральную воду из Польши.

"Ле хаим" вертелось у меня на языке, но я затолкал его подальше. Это было бы уже чересчур.

– Смятение нашим врагам, – сказал я твердо.

Я заметил, как Дик пролил кофе и закрыл лицо салфеткой, чтобы сдержать смех, и, греясь в теплых волнах аплодисментов, вернулся на свое место. Альберт Левенталь подобрался ко мне:

– Неплохо было бы упомянуть Дика Саскинда, вы так не думаете? Очень милый и уместный жест.

– Да, действительно, непростительная ошибка. – Я снова поднялся, постучал ложкой о бокал, призывая к тишине, и сказал: – И последнее по очереди, но не по степени серьезности: я должен отдать самый важный долг... как сказал бы Ховард. Я хотел бы, чтобы вы все поприветствовали моего соавтора, Ричарда Саскинда, оказавшего неоценимую помощь в работе над книгой, ведь он сопровождал меня на протяжении всего пути. И без которого, должен признаться, я не смог бы проделать весь этот труд и написать книгу такой, какой она получилась. Давайте поприветствуем Дика, он этого заслуживает.

Залившийся краской, улыбающийся Дик привстал в своем кресле, блистая золотистой жокейской рубашкой, купленной в Помпано-Бич, воздел руки над головой, прямо как бесподобный Примо Карнера, только что отправивший в нокаут Джека Шарки, поклонился направо и налево и снова сел. Раздались бурные аплодисменты. Круглое лицо Дика светилось восторгом. Альберт Левенталь хлопнул меня по руке и кивнул.

– Отлично, – сказал он. – Это было очень мило.

Когда минут через пятнадцать или двадцать мы с Диком сбежали ("Извините, – печально говорил я всем и каждому, – но нам нужно вернуться к работе"), то в холле свернули не в ту сторону и очутились в комнате, переполненной продавцами. С подиума снова вещал Левенталь:

– ...и Ирвинг прав. Если продажи за первую неделю будут меньше ста пятидесяти тысяч экземпляров, то придется констатировать, что вы неправильно выбрали работу. Давайте теперь рассмотрим район за районом...

Мы торопливо закрыли дверь и вернулись на улицу.

– Господи, – выдохнул Дик, – ты веришь во все это?

Я медленно покачал головой:

– С трудом. Но они мне верят. Так и должно было случиться.

Мы жадно дышали свежим морозным воздухом, температура заметно упала с начала церемонии, но ничто не могло нас успокоить, остудить. Мы знали, что там, в Гемпшир-хаузе, механизм неумолимо продолжал движение, колеса закрутились. Солнечный свет заливал Центральный парк, около площади в линию выстроились автомобили – все это напоминало картину, нарисованную ребенком. Здесь – фантазия, там, позади, – реальность.

– Сколько экземпляров они собираются продать? – пристал ко мне Дик.

– Об этом же спросил меня Левенталь. Устроили встречу, на которую даже меня позвали, попытались все просчитать. Он повернулся ко мне и спросил, сколько, по моему мнению, они смогут продать, и я ответил: "Четыреста пятнадцать тысяч за первый год". Тогда он сказал менеджеру по продажам, что имеет смысл сделать первый тираж в сто пятьдесят тысяч. Сейчас они увеличили до двухсот и с клубом "Книга месяца" им придется дотянуть до полумиллиона. И это только первый тираж.

Дик выглядел озадаченным:

– Почему он спросил тебя о количестве? Что, черт возьми, ты смыслишь в таких вещах?

– Абсолютно ничего. Какие бы вопросы у них ни возникали в эти дни, они все время спрашивают меня и принимают мои слова, как истины из Писания. Это бред, но именно так все и происходит.

– Почему ты сказал "четыреста пятнадцать тысяч"?

– Да откуда же я знаю? Взял с потолка. Первое число, пришедшее мне в голову. Звучало вполне неплохо, не правда ли?

Дик не мог прийти в себя, даже когда мы сели в такси и я назвал адрес здания "Макгро-Хилл".

– Господи, – повторил он. В его голосе не было богохульства, только трепет от того, что выше нашей власти и понимания. – Может быть, ты прав, – пробормотал он. – Они могут опубликовать эту чертову книгу...

– А кто, скажи на милость, сможет им помешать? – спокойно сказал я.

* * *

Ответ на мой вопрос пришел раньше, чем ожидалось, – в тот же день. Эйфория не отпускала нас еще несколько часов, и мы с Диком потратили их, работая над рукописью в конференц-зале на двадцать девятом этаже здания "Макгро-Хилл". Роберт Стюарт, редактор книги, почувствовал, что я слишком сильно преуменьшаю свою роль в наших с Хьюзом беседах, проявляю излишнюю скромность, и сказал:

– Сделайте свои вопросы более заметными и глубокими. Они слишком легкие и отрывистые.

– Вы хотите сказать, вернуться к изначальным вопросам на записи? К тем самым, которые вы сказали удалить?

– Ну, в общем, да, – признал он, – что-то вроде того.

В это же время юристы "Макгро-Хилл" усердно вычитывали уже готовый вариант и вторгались в нашу рабочую жизнь со все новыми и новыми предложениями. Пасквильный отрывок о Норрисе Полсене, в прошлом мэре Лос-Анджелеса, пришлось выбросить целиком. Эпизод с Никсоном надлежало немного изменить – как из-за нелицеприятных намеков, так и сообразно с политической ситуацией. Описание Хьюзом Линдона Джонсона, "выбирающегося из бассейна Белого дома со своим техасским членом гигантского размера, выставленным на всеобщее обозрение", нужно было сильно сократить.

– Джонсон сейчас – частное лицо, – объяснил мне Фостин Джеле, – он может подать иск.

– Вы бы стали подавать в суд, если бы вам было под семьдесят и кто-то сказал, что у вас был огромный техасский член?

Джеле признал мою правоту, но продолжал настаивать:

– В этой книге отличный материал. Изъятие некоторых спорных моментов ей не повредит. Давайте не будем создавать проблем там, где не нужно.

Я оспаривал каждое замечание, сражался за неприкосновенность своего детища, а не Ховарда, и это делало меня настолько упрямым, что Фостин зачастую поражался, зачем я с такой яростью выступаю против возможной редакции текста.

– Взгляни, – объяснял он, – Хьюз описывает, как он управлялся с акциями "Транс уорлд эйрлайнз" на Нью-йоркской фондовой бирже, чтобы снизить свои грядущие убытки. Теперь я уверен, что это правда, иначе он бы так не сказал, – но акционеры "Транс уорлд эйрлайнз" могут спокойно вчинить иск.

– Фостин, если я это выброшу, он меня убьет. Этот человек решил говорить всю правду. Ради бога, я же не могу ее обескровить.

– А что с тем делом, когда он выплатил сто тысяч долларов демократам, чтобы аннулировать обвинение? – Джеле говорил о мошенничестве, приписанном авиакомпании Хьюза в 1948 году, когда компания использовала льготы ветеранов и закупила несколько Си-47 подешевле, затем переоборудовав их в роскошные самолеты для бизнесменов. – Его собственная компания огребет проблем по полной за ту аферу.

– Это через двадцать-то лет?

– Вполне возможно. В любом случае, их репутация после этого не восстановится.

– Подозреваю, что ему это до лампочки, – настаивал я. – Человек просто честен.

– Я читал рукопись, – ответил Фостин. – А еще он чокнутый.

– Это твоя единственная мысль после прочтения?

– Это заключение, которого трудно избежать. Он устанавливает свинцовый экран напротив своего телевизора, отсекая гамма-лучи. Говорит, что все, включая его дядю, хотят его убить, а цена за его голову – полмиллиона долларов. По-твоему, это речи совершенно нормального человека?

Я обдумал эту фразу.

– Мне придется сократить эти части, не хочу, чтобы у читателя сложилось превратное представление. Я очень многим обязан Ховарду.

В то утро Джеле тоже остановился у конференц-зала, обеспокоенный последним истеричным письмом от Честера Дэвиса.

– Ты разве не сказал Беверли Лу, – спросил он, – что твой коллега случайно встретился с Хьюзом в Калифорнии?

Дик посмотрел с другой стороны стола, где корректировал и разбирал свежие анекдоты, которые я добавил в рукопись после своей последней флоридской поездки.

– Это был я, – сказал он. – Ховард угостил меня черносливом.

– Что Ховард сделал?

– Предложил мне чернослив.

– Понятно, – устало произнес Джеле. – Ты собираешься включить эту сцену в текст?

– Не полностью.

Фостин привел секретаря, и Дик надиктовал краткую версию инцидента, который мы выдумали в ту странную неделю в Палм-Спрингс. Секретарь напечатал и принес обратно три копии. Адвокат прочел одну, кивая головой, удивляясь и недоумевая одновременно, затем отдал их на подпись Дику.

– Все произошло не совсем так, – сказал Дик, нахмурившись по мере прочтения страницы. – Я не спрашивал его, чистый ли чернослив. Хьюз сам это сказал. И из целлофанового пакета он его не вытаскивал. Там был бумажный коричневый пакет.

– Нет, – пустился я в объяснения, – это был целлофановый пакет. Мы вечно об этом спорим и никак не придем к соглашению. Он говорит целлофановый, а я – бумажный.

– Только наоборот, – поправил меня Дик.

– Неважно, – сказал Джеле. Он унес все три подписанные копии к себе в офис и вернул их уже заверенными нотариусом. Кажется, после этого случая у него сложилось впечатление, что Хьюз заразил нас своим безумием и мы оба стали слегка сумасшедшими.

– Я уже вижу свое фото в "Тайм", – размечтался Дик, – с одним из тех вычурных заголовков вместо подписи: "Ему предложили чернослив". Как ты думаешь, может, я смогу сняться в рекламе для "Сансвит"? "Мы с Хьюзом предпочитаем экологически чистый чернослив. Но если вам не удастся найти таковой в соседней бакалее, вы можете найти не хуже в "Сансвит"". Что ты об этом думаешь?

– Вполне может быть, – сказал Фостин. Он вышел, все еще качая головой.

Остаток дня пролетел быстро, мы работали, пока часов в пять не зазвонил телефон. Это была Беверли Лу, звонившая с двадцатого этажа.

– Спустись сюда прямо сейчас, – сказала она отрывисто.

Такого мрачного голоса я у нее еще не слышал.

– Что происходит?

– Просто спустись вниз. Это срочно.

Мне стало нехорошо.

– Слушай, из юридического отдела все вышли, и я просто не могу оставить рукопись без присмотра. Это ведь все крайне секретно. Лучше просто объясни, что происходит.

Беверли объяснила, я выслушал. Повесил трубку, повернулся к явно напуганному Дику. Пока Беверли говорила, он уже успел закинуть в рот таблетку успокоительного.

– Не думаю, что хочу это знать, – пробормотал он. – Я улетаю в Мадрид ночным рейсом.

– Нет, ты пойдешь со мной. Ты мне нужен. Это дерьмо может испортить нам все веселье.

– Тогда давай сбежим, пока это еще возможно.

– Мы не можем, – хрипло проговорил я. – Нужно набраться наглости. Послушаем.

Около десяти минут назад Ральф Грейвз позвонил Альберту Левенталю и сказал, что Честер Дэвис, официальный голос Хьюза, позвонил за час до того Дону Вилсону, рекламному директору "Тайм". Дэвис сообщил, что наш миллиардер хочет поговорить с Фрэнком Маккалохом, главой нью-йоркского отделения "Тайм". Тот был последним, кто брал интервью у Хьюза – где-то в конце пятидесятых годов, – и с тех пор несколько раз разговаривал с ним по телефону. По словам Честера Дэвиса, Ховард хотел обсудить семь вопросов: шесть, касающихся ситуации в Неваде, и седьмой – о книге, которую собиралось публиковать "Макгро-Хилл". Дэвис позвонит сам из здания "Тайм-Лайф" где-то с половины шестого до шести часов. Грейвз сказал Левенталю:

– Думаю, вам лучше быстро приехать туда и взять с собой Ирвинга. Руководство согласилось рассмотреть этот вопрос.

Мы с Диком заперли материалы в сейф и спустились вниз. Альберт, Беверли и Роберт Стюарт ждали лифта, уже в пальто и куртках. До того как кто-нибудь из них успел заговорить, я ринулся в атаку.

– Какого черта Грейвз и Вилсон на это согласились? Это просто один из приемов Дэвиса. Парень хочет потянуть время. Он собирается звонить Хьюзу не больше, чем я. Боже мой, да он даже никогда в жизни не встречался с Хьюзом. Это ловушка, – бубнил я, – уловка, а дураки из "Лайф" так глупо в нее попались.

Это не было блефом с моей стороны; я в это поверил, еще когда мы были на двадцать девятом этаже, и к тому времени, как лифт спустился на двадцатый, успел полностью себя убедить.

– Согласна, – сердито сказала Беверли. – Почему они лезут в наш бизнес? Это наша книга, а не их. Надо отменить все предприятие.

– Мы опаздываем, – проворчал Левенталь уже на стоянке рядом со зданием "Макгро-Хилл", нащупывая ключи от своей машины.

С тех пор, как я видел радостного Альберта на банкете несколько часов назад, у бедняги, похоже, успел развиться нервный тик. Он постоянно морщился, будто вставные зубы натирали десны. Втиснувшись на заднее сиденье между мной и Диком, Роберт Стюарт болтал без умолку, а Левенталь маневрировал в потоке машин, раз десять чудом избежав аварии.

– Не правда ли, это самое большое... Я имею в виду, нет, и в самом деле!.. О чем они вообще думают?.. Это не может быть Хьюз, и если это... Я хочу сказать, Клифф, почему ты думаешь, что это розыгрыш?

– Он никогда до него не дозвонится, – сказал я. – Мы будем ждать до полуночи, пока Дэвис будет пыжиться у телефона.

Никогда и не думал, что Беверли может так себя вести. Обычно в ее круглом, открытом, приятном лице не отражались никакие тайны мадридского двора, и она была даже более разговорчивой, чем сам Роберт. Однако сейчас она молча смотрела на дорогу, сидя на переднем сиденье рядом с Левенталем.

Грейвз, Мэнесс, Вилсон, юрист "Тайм" по имени Джек Доуд и еще один неизвестный мне человек ждали нас в роскошном кабинете Вилсона. Я пришел, как обычно, небритый, в накинутом на одно плечо пальто. Ральф, бледный и молчаливый, вдруг сказал мне:

– Клифф, это Фрэнк Маккалох.

Немного испуганный, я протянул руку и произнес:

– Здравствуйте, Фрэнк.

– Мистер Ирвинг... – Маккалох кивнул и пожал мне руку. Хватка у него была что надо. Ему было под пятьдесят, высокий, стройный; глаза такие же твердые, как и рукопожатие, голова гладко выбрита. Шишковатый череп мягко блестел, и по нему изредка пробегали волны, словно под кожей не было ничего, кроме мышц. Он холодно взглянул на меня. Фрэнк знать меня не хотел, и сказать ему было нечего. Я вдруг осознал, что тоже не слишком жажду разводить беседы с этим человеком. Он говорил с другими; как я понял, Маккалох приехал с юга или юго-запада, типичный акцент, речь быстрая, резкая, с характерными металлическими нотками. Он был грубым, и еще он был врагом. До этого времени все наши противники были вежливыми, симпатичными, доверчивыми, и оружие против них само ложилось мне в руки. Но Маккалох не верил мне, и у меня не было оружия. В таких условиях я чувствовал себя слабым и уязвимым, любителем среди профессионалов. Дон Вилсон присоединял записывающее устройство к телефону.

– Вы собираетесь записать разговор, – заметил я, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Конечно, – ответил Грейвз.

– Хорошая идея, – прошелестел я.

– Если, конечно, эта штуковина будет работать, – прорычал Маккалох.

– Я хочу потом прослушать его, – попросил я Грейвза, – если Дэвис и в самом деле позвонит.

Через несколько минут я смог оттащить Дика в сторону и прошептал:

– Слушай, кто бы ни был на другом конце провода, я буду утверждать, что это не Хьюз. Если голос будет громким, скажу, что голос Ховарда тише, а если слабым, то скажу наоборот. Повторяй мои реплики, если получится. Просто прикрывай меня.

Дик кивнул:

– А если они захотят, чтобы ты с ним поговорил?

– Я спрошу у него кодовое слово и, когда он не сможет ответить, скажу: "Боже мой, парни, да это подстава. Хьюз фальшивый!" – и после этого повешу трубку.

– Готовься выбираться из этой комнаты с боем, – посоветовал Дик, – я их задержу.

Дэвис с двумя штатными юристами должны были приехать из его офиса на Уолл-стрит минут через пять. Присутствие большой компании, видимо, посчитали нежелательным, как и нашу с Дэвисом конфронтацию. Грейвз, Мэнесс, Стюарт, Левенталь, Беверли, Дик и я перешли через холл в другой офис, выгнав оттуда озадаченного хозяина, и принялись ждать. Я расположился позади стола, машинально чиркал что-то в блокноте, пока, к своему ужасу, не увидел, что держу в руках желтую линованную бумагу, на которой совершенно неосознанно – так как разум мой пребывал в соседнем кабинете с Маккалохом и Вилсоном – изобразил подпись Ховарда Р. Хьюза. На меня никто не смотрел, все молчали; Дик рухнул на диван рядом с Беверли и Альбертом. Я вырвал лист бумаги, аккуратно его сложил и спрятал в задний карман. Через несколько минут подошел к двери, открыл ее и высунул голову. Я увидел трех человек; один из них, с красным лицом, размахивал руками и громко говорил, направляясь ко мне со стороны шахты лифта. Я нырнул обратно и быстро закрыл дверь.

– Это Дэвис, – сказал я небрежно, – со своими преторианцами.

Пренебрежительности хватило минут на десять. Ральф Грейвз вышел из комнаты. Он вернулся через минуту и сказал, что не заходил в офис, но постоял рядом и слышал голос Маккалоха.

– Он говорил по телефону, – сказал он зловеще. – Они разговаривают. Звонок прошел.

– Маккалох не видел Хьюза с пятьдесят седьмого года, – заметил я. – Как он может узнать его голос?

– Они разговаривали шесть лет назад, – ответил Ральф, глядя прямо на меня.

Прошло еще десять минут. Напряжение внутри меня достигло той точки, после которой люди либо срываются в истерику, либо окончательно падают духом. Дик на своем диване был похож на подстреленного серого мамонта, корчащегося в агонии. Я сказал всем присутствующим, что у нас запланирован обед с Акерманами, причем даже не соврал, и мы уже практически опаздываем. Потом внезапно встал и воскликнул:

– Что за комедия? Черт меня раздери, если я еще буду ждать! Вы все запишете, а я приду завтра, послушаю и тогда скажу вам, Хьюз звонил или кто-то другой.

Дик тоже быстро поднялся.

Холодность и самоуверенность, должно быть, произвели впечатление, потому что никто не стал протестовать против нашего ухода. Они могли бы удержать меня при помощи грубой силы, если бы увидели ужас, клокочущий под невозмутимой маской, в которую превратилось мое лицо.

– Позвоните мне из ресторана, – велел Грейвз, – я скажу вам, как обстоят дела.

Дверь за нами закрылась, и Дик стиснул мою руку; глаза его светились безумием, как у Зеро Мостеля[25].

– Быстро идем, только не бежим, к ближайшему выходу.

Мы подергали стеклянную дверь, ведущую к лифтам, но она была заперта. Рабочий день давно кончился, здание закрыли.

– Ну и как, скажи на милость, нам отсюда выбираться? – спросил Дик с паникой в голосе.

Мы нашли дверь, ведущую к пожарной лестнице. Она тоже была закрыта.

– Боже мой, – простонал он, – мы пойманы в здании "Тайм-Лайф".

– Пойдем обратно и попросим у Грейвза ключи.

– Обратно пойдешь ты. Я лучше выпрыгну в окно.

Мы услышали щелкающий звук, донесшийся из дальнего конца холла, и не пошли, а скорее побежали в том направлении. У лифта стоял уборщик и орудовал шваброй. Мы прошли мимо него в лифт, и тогда он сказал:

– Извините, но это технический лифт, никаких пассажиров.

Я объяснил, что дверь к главному лифту заперта. Он пожал плечами и лязгнул ведром.

– Послушайте, – резко сказал я, – нам нужно уйти отсюда прямо сейчас. У нас особое дело, опаздываем на самолет... в Вашингтон.

– В Бразилию, – услышал я бормотание Дика.

Уборщик доставил нас на первый этаж. Мы выбрались из здания, под дождь и ледяной ветер, и остановили такси. Я поднял воротник, а Дик забился в угол сиденья, как человек, перенесший сильнейшее потрясение.

– Ты в порядке?

– Да, как мне кажется. – Он медленно кивнул головой, – Ты знаешь... знаешь, что было самым потрясающим? Они настоящие. Все те люди, о которых мы писали, – они все реальны, они существуют. Они ходят вокруг в одежде, в плоти и крови. Они разговаривают. Все эти люди. Я думал, мы их сочинили, они только герои книги. Но был настоящий Честер Дэвис, тот крикливый ублюдок, которого ты видел в коридоре. И тот лысый парень, с кусками мрамора вместо глаз, был Фрэнком Маккалохом. Я хочу сказать, настоящим Фрэнком Маккалохом. Тем самым Фрэнком Маккалохом, а не нашим.

На меня это тоже повлияло, но язык, казалось, присох к горлу.

– Да уж, – буркнул я, – и еще кое-что. Попытайся переварить. На другом конце провода был Ховард Хьюз.

– Ховард Хьюз? – слабым голосом произнес Дик. – Миллиардер?

Марти и Диана Акерман ждали нас в ресторане. Марти выслушал мой рассказ, почти ничего не сказав. Я взглянул на часы и объяснил:

– Обещал позвонить Грейвзу.

На второй звонок ответила Беверли Лу.

– Все закончилось, – сказала она, ее голос срывался на фальшивые ноты. – Фрэнк Маккалох хочет поговорить с тобой.

Лысый монстр подключился к линии и сказал безо всякого вступления:

– Прежде всего должен вам сказать, что говорил с Хьюзом. Это был он, без всякого сомнения он. Голос ни с чем не спутаешь, как, я надеюсь, вам известно.

Я кивнул.

– Где он был?

– Дэвис определил звонок по кредитной карте. На острове Парадиз, как он уверяет.

– И что сказал Ховард?

– Среди прочих вещей он сообщил, что никогда за всю свою жизнь не встречал человека по имени Клиффорд Ирвинг и что впервые услышал это имя только несколько дней назад. Кроме того, он никогда не встречался с вашим отцом. Он также известил нас, что чеки, которые якобы поступили ему на счет, были обналичены за пределами страны, и теперь он намеревается выяснить все факты и преследовать вас со всей строгостью закона.

– Просто не верится, – промямлил я. – Не может быть, чтобы это был он.

– Это Хьюз, – повторил Маккалох. – Я задал ему два провокационных вопроса, и на оба он ответил правильно. Ховард сказал, что никогда не встречался с вами.

– Я скажу вам, он ли это, когда прослушаю запись, – ответил я храбро.

– Записи нет. Хьюз не позволил сделать ее. Завтра утром в десять часов состоится встреча в "Макгро-Хилл". Мы все там будем, и Левенталь ожидает вашего присутствия.

– Конечно, – пообещал я. – До встречи, Фрэнк.

– До встречи, Клифф, – ответил он совершенно спокойно и повесил трубку.

Беверли Лу сообщила мне позднее, что Маккалох пришел к ним, закончив свой телефонный разговор, и заявил:

– А ваш паренек-то, похоже, сильно перепугался. И знаете, по-моему, он – обманщик.

Глава 15

Смятение нашим союзникам

Следующим утром Марти Акерман запретил мне идти в "Макгро-Хилл" одному.

– Тебе может понадобиться помощь, – сказал он. – Они возьмут тебя тепленьким, если ты пойдешь туда один, но если прихватишь с собой поверенного, им придется быть осторожными.

– Марти, ты можешь впутаться в крупные неприятности.

Он передернул плечами:

– Я помогу тебе всем, чем смогу.

Встреча проходила в одном из директорских конференц-залов. За огромным, как раз для заседаний, столом сидели два юриста из "Макгро-Хилл", Хэрольд Макгро, Альберт Левенталь, юрист из "Тайм", Ральф Грейвз, Фрэнк Маккалох, Марта и я сам. У Маккалоха глаза были красными, да и выглядел он очень усталым. Как он объяснил, ему пришлось всю ночь читать первую часть автобиографии. Вопросы должен был задавать именно Фрэнк.

– Я собрал лучшее досье на Ховарда Хьюза из всех существующих. Оно у меня в подвале, и на сбор у меня ушло двадцать лет, – обратился знаток к команде "Макгро-Хилл". – Должен вам сказать, что большая часть прочитанной мною рукописи противоречит известным мне фактам. Но эта информация доступна каждому, кто не пожалеет времени и сил, чтобы ее разыскать.

Всем стало неловко. Я промолчал.

– Однако, – проскрежетал Маккалох, – в рукописи есть одна вещь, которую Клифф не мог достать из каких-нибудь газет или документов. Это подлинный голос Ховарда Хьюза. Я знаю, как говорит этот человек, как он строит фразы, его идиомы и каламбуры. Все это уникально и не подлежит копированию. Если бы я стоял перед судом, то сказал бы, что, судя по моим данным, этот материал мог поступить Клиффу только непосредственно от Ховарда.

Все заметно расслабились. Затем Маккалох сосредоточился на мне:

– Я не хочу оскорбить вас, но должен задать несколько вопросов. Я просто хочу прояснить историю ваших встреч.

– Давайте, – сказал я.

Он задавал вопросы, и я отвечал на них битый час, рассказывая теперь уже всем известные байки о мексиканской встрече, о поездке в Пуэрто-Рико, об интервью в Нассау, Беверли-Хиллз и Помпано-Бич.

Каждый раз, когда я описывал какую-нибудь из особенностей или причуд Ховарда, цитировал его грубоватые шутки и замечания, Маккалох смеялся с пониманием. Он был на моей стороне. Похоже, на сей раз карты опять выпали Клиффорду Ирвингу; но все же я решил выложить еще один припрятанный туз:

– Однажды он говорил о вас, Фрэнк. О вашей беседе то ли в пятьдесят седьмом, то ли в пятьдесят восьмом, когда Хьюз хотел отозвать статью, которую "Форчун" намеревался напечатать. Должно быть, он записал ваш разговор, так как показал мне стенограмму. Там еще шла речь о каком-то журналисте из "Форчун" по имени Мерфи, который просто жаждал содрать с Ховарда скальп. – Я щелкнул пальцами, как будто мне в голову только что пришла мысль. – Вспомнил одну из последних реплик, которую Хьюз сказал вам по телефону, она показалась мне очень забавной. Он произнес: "Фрэнк, что бы ни случилось, мы с тобой всегда будем друзьями", верно?

– Черт возьми, – медленно проговорил Маккалох, – именно так. – Он повернулся к людям, сидевшим в комнате, и кивнул головой. – Что ж, я убедился, Клифф действительно с ним встречался. Я никому никогда не рассказывал о том разговоре. Он мог услышать это только от меня или от Хьюза, а я никогда до вчерашней ночи не разговаривал с Клиффордом Ирвингом.

Изумленный, я рухнул в свое кресло. Запись разговора, который я только что цитировал, была отправлена президенту "Тайм" в конфиденциальной записке, а потом какими-то таинственными путями попала к Ною Дитриху. Я также догадывался, что именно ее изъяли из архивов "Тайм-Лайф" до того, как Дэйв Мэнесс дал мне их сфотографировать; а потом в "Элизиуме" помощник Грейвза прочел обновленную мной версию того разговора и сказал Ральфу, что это неплохо. Но глава "Лайф" сидел сейчас в этой комнате – и промолчал. Понял ли он, что Маккалох ошибся?

– Остается только одна вещь. – Я снова посмотрел прямо в глаза Маккалоху и попытался одновременно ухватить целую горсть чипсов. – Вы абсолютно уверены, что именно с Хьюзом говорили прошлой ночью?

– Связь была не очень хорошей, – мужественно ответил Фрэнк, – но если бы мне пришлось предстать перед тем же судом, я бы поклялся, что на другом конце провода был именно Ховард Хьюз.

– А вас не могли обмануть?

– Ну, в принципе, нет ничего невозможного, – признал он.

Я начал смеяться.

– Фрэнк, если бы вы предстали перед судом и поклялись во всем этом – что разговаривали с Хьюзом, но манускрипт подлинный, а Клиффорд Ирвинг действительно записал автобиографию невидимого миллиардера, – черт возьми, суд бы объявил вас сумасшедшим.

– Нет, – сказал Маккалох с вновь проснувшейся уверенностью в голосе. – Это абсолютно в характере Ховарда Хьюза – сначала надиктовать собственную автобиографию, а потом начать все отрицать. – Первый раз за всю встречу он улыбнулся мне: – Боже мой, Клифф, вы же знаете этого человека. Я прав или нет?

Не оставалось ничего другого, как пожать плечами и согласиться, что тут он попал в самую точку.

Последний пункт обсуждения потряс меня почти так же, как заявление Фрэнка о том, что он никому никогда не рассказывал о разговоре с Ховардом Хьюзом в 1958 году. Встал вопрос, как поступит Честер Дэвис после вчерашнего телефонного опровержения Хьюза. Скорее всего, сделает официальное заявление в прессе, решили мы. Чем ответит на это "Макгро-Хилл"?

– У нас есть защита, – сказал Джеле. – У нас есть контракт Клиффа с Ховардом, письма Клиффу, письмо Хэрольду, письмо с разрешением публикации, пометки Хьюза в манускрипте и заключение эксперта о миллионной доли вероятности подделки всех этих документов. Не говоря уже о тексте книги, который говорит сам за себя и без Хьюза просто не мог появиться на свет. Однако "Макгро-Хилл" не считает должным предоставлять материалы для публичного копирования и ни в коем случае не будет выставлять на всеобщее обозрение саму рукопись до публикации, чего, собственно, и добиваются Дэвис и все его юристы.

– Конечно, – добавил Джеле, – у нас есть последнее доказательство: погашенный чек на двести семьдесят пять тысяч долларов.

И тут Джек Доуд, юрист "Тайм", задал вопрос, поразивший меня, так как все, похоже, уже знали на него ответ:

– А где Хьюз обналичил тот чек?

– В Швейцарском кредитном банке в Цюрихе, – ответил Фостин.

– Номерной счет?

– Нет. У нас есть фотокопия чека на сто тысяч долларов, когда он брал деньги со счета, чтобы вернуть их нам. Там стоит его имя.

– И, – сказал Доуду уже Альберт Левенталь, – тот чек на двести семьдесят пять тысяч долларов, чек "Макгро-Хилл" Хьюзу, имеет заверенную банком подпись. На самом деле он заверен даже двумя банками – Швейцарским кредитным банком в Цюрихе и банком "Чейз Манхэттен" здесь, в Нью-Йорке.

Доуд и все остальные удовлетворенно кивнули. Я опустил голову и начал запихивать бумаги обратно в портфель. Левенталь ошибся. Я видел фотокопию обратной стороны чека. Швейцарский кредитный банк поставил свою печать под поддельной подписью Х.-Р. Хьюза. Там было написано: "Выплатить по предъявлении в любом банке или трастовой компании: вышестоящая подпись заверена", – они гарантировали только то, что подпись является действительной подписью владельца счета. Печать "Чейз Манхэттен", поставленная на обороте чека до его отправки в Швейцарский кредитный банк, гласила: "Подпись заверена". А как же иначе, когда Швейцарский кредитный банк к тому времени первым предложил свое обеспечение? Это ни в коей мере не была гарантия или подтверждение участия "Чейз Манхэттен", где понятия не имели не только о том, подлинной или нет была подпись, но и о том, принадлежал ли вообще этот счет Ховарду Робарду Хьюзу.

Такую ошибку было очень легко допустить, и Левенталь, страстно желавший завершить встречу, конечно же, не хотел ввести в заблуждение людей из "Тайм-Лайф". Просто глупо считать издателя и редактора знатоками банковского жаргона. На этой радостной, но ошибочной ноте, принятой всеми присутствующими без вопросов, встреча закончилась. Я добрался до своего офиса на двадцать девятом этаже и позвонил Дику в "Командор".

– Мы живы?

– Живы и процветаем, – сказал я. – Отмени свой заказ на рейс до Бразилии и дуй сюда. У нас есть работа.

* * *

На выходные я поехал с Марти и Дианой Акерман в их дом в Лейквилле, штат Коннектикут. Гвалт, стоявший в издательстве всю неделю, привел к тому, что редактировать рукопись в "Макгро-Хилл" стало решительно невозможно; за выходные в кабинете Марти я сделал больше, чем смог выполнить за все пять предшествовавших дней. В пятницу утром, как раз перед тем, как я уехал из города, мне позвонил Ральф Грейвз. Он удивился, что с самой среды я так и не удосужился связаться с Маккалохом.

– Фрэнк немного задет, – сказал главный редактор "Лайф". – Знаешь, он хотел бы пообщаться с тобой побольше. Почему ты ему не позвонил?

Я тут же уловил установку, позвонил Фрэнку в субботу из Коннектикута и назначил встречу на понедельник в "Макгро-Хилл". Естественно, тот заметил, что хотел бы задать мне "еще несколько вопросов".

В понедельник утром я оповестил Фостина Джеле о грядущем разговоре.

– Нехорошо, – нахмурился он. – Необходимо мое присутствие. И я хочу, чтобы все записывалось. Маккалох – репортер "Тайм" и наверняка захватит с собой диктофон и все такое. Я хочу поставить условие: ваша беседа – часть рабочего процесса, следовательно, все сказанное вами останется конфиденциальным и будет принадлежать "Макгро-Хилл", и только "Макгро-Хилл" сможет это цитировать.

Когда утром приехал Маккалох, я объяснил, что хотел устроить частную встречу, но законники пронюхали и решительно выступили против.

– Когда спутываешься с юристами, – мрачно буркнул он, – они продыху не дают. Ладно, какого черта. Мы в любом случае поговорим.

Джеле включил запись, и мы с Фрэнком говорили больше часа. Снова вернулись к истории моих встреч с Хьюзом. Инстинкт подсказывал мне подробнее останавливаться на тех деталях, которые я не упомянул на встрече в среду, избегать других и ссылаться на забывчивость, когда того будут требовать обстоятельства: человек со слишком хорошей памятью всегда и вполне обоснованно вызывает подозрения.

– Каким старикан выглядит сейчас? – спросил Фрэнк.

– Старым, каким же еще? Худым, усталым. Один глаз немного слезится. Вроде бы правый. – Эта деталь выпадала из общей канвы, но так как Фрэнк не видел Хьюза с 1957 года, такая вольность казалась вполне безопасной.

Фрэнк кивнул:

– А лицо как? Ты заметил какие-нибудь дефекты?

Я вспомнил, что Дитрих описывал сломанную левую скулу – результат авиакатастрофы, – которую хирургам так и не удалось восстановить в полной мере.

– Левая сторона лица, – рискнул я, – она вся израненная. Такое ощущение, что кость деформирована и...

– И левую сторону как будто парализовало. – Маккалох аж подпрыгнул от волнения. – Правильно? Как будто лицо перекошено на одну сторону.

– Ну, – протянул я, – так можно сказать, но... – Я оставил фразу висеть в воздухе.

– Что-нибудь еще?

– Еще рука. – Я пожал плечами. – Черт, это у него было уже тогда, когда вы с ним виделись.

– А голос? На что он похож?

В документах "Тайм-Лайф", прочитанных в июне, я наткнулся на запись, где Маккалох описывал голос Хьюза как гнусавый, будто при заложенном носе.

– В нос, – сказал я, – тонкий и усталый.

– Но еще и скрипучий, как будто у него что-то застряло в горле.

– Иногда, – согласился я осторожно.

– А у него еще осталась эта его привычка чесать нос во время разговора? – Фрэнк продемонстрировал жест.

– Знаешь, – усмехнулся я, – у меня есть друзья, которых я знаю лет двадцать, но если ты будешь так же расспрашивать меня об их привычках, я просто не смогу ответить. Хотя одну его привычку могу тебе привести. Каждого, кого Ховард знает, он обязательно называет сукиным сыном, а потом жалуется, что все они не побрезгуют его обворовать, если он неожиданно ослепнет.

– Да, – сказал Фрэнк, – этот парень груб, действительно груб. Бог мой, ты встречался с ним, в этом не может быть сомнений.

* * *

В среду Дик отправился из Нью-Йорка в Пальму. Переговоры за круглым столом в "Макгро-Хилл" все еще тянулись, но редакторская работа подошла к концу, и я решил, что, чем меньше они будут видеть Дика, тем лучше.

– Старайся не попадаться никому на глаза, – наставлял я, – или в один прекрасный день они выйдут из транса и заинтересуются, почему во время кризиса ты всегда ошивался неподалеку.

В то утро Фостин Джеле и Ральф Вебб, казначей "Макгро-Хилл", зашли в мой кабинет. Из-за проблем, созданных "Хьюз тул" и "Байор эдженси", было решено перенести ксерокопию записей из сейфа в хранилищах "Чейз Манхэттен" в офис издательства, чтобы она всегда была под рукой, когда понадобится. Так как моя подпись стояла под соглашением для депонирования, то, улети я в Испанию, свободно достать копию из "Чейз Манхэттен" была бы невозможно. Мы с Веббом спустились вниз вместе, показали свои ключи охране, и я передал записи. Наконец представился случай задать вопрос, который не давал мне покоя всю неделю. Я думал о следующем путешествии Эдит в Цюрих.

– Что мы будем делать с последним чеком, Ральф? Я имею в виду тот, для Хьюза, на триста двадцать пять тысяч.

– А что нам нужно с ним делать? – спросил озадаченный Вебб.

– Какие-нибудь вопросы к Цюриху? Он прошел через тот же счет? – Я чувствовал, что выгляжу слишком обеспокоенным, но ввиду сложившегося положения, решил я, это спишут на общую нервозность.

– Мы не смогли добиться отчета от Швейцарского кредитного банка. В любом случае, – сказал Вебб, – я говорил об этом как раз сегодня утром. Чек уже прошел клиринг и переведен в депозит.

– Слава богу, – вздохнул я. – Может, теперь он закончит нас дурачить.

В тот же день один из редакторов "Макгро-Хилл" заговорил со мной о том же самом:

– Вы не сможете дать задний ход, даже если захотите. Если вы откажетесь, будете отрицать, что когда-либо встречались с Хьюзом, весь мир узнает, что Клиффорда Ирвинга с потрохами купила "Хьюз тул". Могу вам сказать, – добавил он, смеясь, – что издательство вас просто распнет. И мы все равно опубликуем рукопись.

– Не волнуйтесь по этому поводу, – успокоил я.

– Нет, как раз это нас не беспокоит. Я просто шутил.

Их волновало другое – по меткому выражению Шелтона Фишера, "бомба могла разорваться со дня на день". Все ожидали заявления Честера Дэвиса прессе о том, что Хьюз разговаривал с Маккалохом и отступился как от знакомства с Ирвингом, так и от автобиографии. И Фишер, и Джеймс Шипли, президент "Тайм", носили с собой пресс-релиз, перечитывая его и заранее готовясь к контратаке.

Но ничего не случилось. Похоже, Дэвис ждал слова Маккалоха, чтобы сделать объявление. Он, очевидно, рассчитывал, что "Лайф" и "Макгро-Хилл" отступятся – или, по меньшей мере, дадут ему прочесть манускрипт.

– В рукописи есть нечто такое, – сказал я всем, кто мог услышать, – что пугает его до безумия. Я не знаю, что это, но думаю, что он тоже не знает. Скорее всего, Дэвис боится, как бы Хьюз из-за своего расположения ко мне не поддержал Роберта Майо в споре с Дэвисом в Неваде. Что неправда, – добавил я, – но тупой придурок Честер об этом не знает.

Когда стало очевидным, что издатели не отступятся, Дэвис решил во второй раз позвонить Хьюзу. Первый разговор, ко всеобщему огорчению, не зафиксировали, но этот, между Маккалохом и Хьюзом, собирались записать.

Фрэнк позвонил мне:

– Я поставил два условия. Первое – ты тоже будешь присутствовать. Второе – в этот раз разговор будет записан. Хотя, если бы на меня так не давили, я бы на это не пошел.

– Все нормально, Фрэнк. Нельзя позволять помыкать нами и дальше.

Семнадцатого декабря "Макгро-Хилл" и "Лайф" решили усилить свою защиту и сообщили мне, что пригласили экспертов из "Осборн, Осборн и Осборн" – по общему мнению, лучших специалистов в стране по почеркам, которые занимались, в основном, проверкой спорных документов. Настоящие профессионалы. Рассел Осборн немедленно вылетел в Неваду, чтобы изучить документы, предоставленные компанией Хьюза, – исследовать почерк Ховарда, а потом сравнить их с письмами и документами, которые находились в распоряжении "Макгро-Хилл".

Получив первое положительное заключение, я не волновался. Несмотря на высокую репутацию Осборнов, я слепо верил, что документы пройдут любую проверку. Через неделю эксперты вынесли заключение: письма были действительно написаны Ховардом Хьюзом.

– Свидетельство того, что все рассмотренные документы сделаны одной рукой, – заявил Пол Осборн, – неоспоримо, не подлежит сомнениям и вопросам.

Чуть позже компания "Роузмонт интерпрайзес" подала на "Макгро-Хилл" иск в суд, с целью приостановить выход автобиографии, и Осборны выдали письменное свидетельство, гласившее: "Подлинный почерк Ховарда Р. Хьюза необычен не только наличием отчетливых форм и особенных привычек пишущего, но еще и большим количеством вариаций, являющихся результатом немалой скорости, раскованности и небрежности его письма и всего, что составляет основу его индивидуальности в письме. Сочетание скорости исполнения, отчетливости и высокой вариативности отличительных форм и привычек почерка, признаки которых мы видим в предоставленных образцах, определяют параметры гигантской задачи, с которой столкнется каждый, кто попытается имитировать почерк Ховарда Р. Хьюза. Любая попытка безошибочной имитации и особенностей того, кто выполнил образцы подписей и отрывков письма, включая нестандартное количество вариаций оборота "из этого", для любых практических целей, по нашему мнению, является практически неосуществимой. Другими словами, исходя из нашего опыта, мы пришли к мнению: такая высокая степень подделки лежит за гранью человеческих возможностей".

После заключения и заверенных нотариально письменных показаний пошел детальный разбор: наклон влево буквы "р"... вариации "в"... особенности "п" и "П" – пока меня не начало мутить от обилий доказательства того, что Ховард был Ховардом, только Ховардом, и никем, кроме Ховарда. Много позже я показал отчет Дику.

– За гранью человеческих возможностей, – промурлыкал я, миновав стадию немого изумления, а затем ликования. – Тебе не кажется, что я ошибся с выбором профессии?

– Ну, – сказал Дик, – если нас все-таки посадят, ты всегда сможешь написать самому себе разрешение отлучиться на выходные из Алькатраса.

– Алькатрас уже закрыли.

– Для тебя его снова откроют.

– Спасибо большое. – И моя радость как-то сразу испарилась.

* * *

Марти Акерман встретился с Честером Дэвисом, подвергнув себя двухчасовой экзекуции разглагольствованиями и всяким бредом. Акерман особо отметил, что в книге нет ни слова о Роберте Майо, претенденте на невадскую империю, и Дэвису нечего бояться.

– Но он буквально пеной исходит, – сообщил Марти, – только говорит и ничего не желает слушать.

Я продолжил тему:

– Он никогда в жизни не встречался с Хьюзом, по его собственному клятвенному признанию. Человек на другом конце провода, скорее всего, самозванец.

Марти, если у него и существовали какие-то сомнения на наш счет, теперь полностью мне верил. Читая текст, отредактированный на предыдущих выходных в Коннектикуте, он заметил:

– Если человек, с которым ты встречался, не Ховард Хьюз, значит, он – Джон Пол Гетти. Говорю тебе, этот парень – молоток! Во всех Штатах не найдется и шести человек с такой проницательностью в денежных делах. Ты многого не знаешь о бизнесе и не понимаешь, насколько он великолепен. У меня есть пять миллионов баксов, и я держу все свои дела под контролем, но этот парень из другой лиги. Великолепен, – пробормотал Марти. – Я тоже летал на самолете, – добавил он, – и могу сказать: когда твой человек рассказывает о полетах, он знает, о чем говорит. Ты встречался с Хьюзом, никаких сомнений.

Я мысленно поблагодарил его за фразу о моих познаниях в бизнесе, исчерпывающихся вводным курсом по экономике для новичков в Корнелле лет этак двадцать назад. Большая часть рассуждений о бизнесе была взята из статей "Форчун", разбавленных фантазиями на тему "что бы я сделал, если бы был Ховардом" и обтекаемыми фразами. Природа доверчивости не переставала меня удивлять. А ведь Марти Акерман не был мечтательным издателем. Он владел пятью миллионами долларов, домом на Парк-авеню, загородным особняком на двадцать три комнаты и коллекцией картин французских импрессионистов. Он владел промышленным конгломератом, частным самолетом, банком и – только представьте – издательством "Кертис" и злополучной "Сатердей ивнинг пост". Добрый человек, жесткий в делах, но щедрый, преданный и гостеприимный к друзьям. Он помогал мне с того момента, как я сказал, что работаю с Ховардом Хьюзом над автобиографией миллиардера; он пришел ко мне на помощь, безо всяких условий, когда "Хьюз тул" объявила войну.

Как я мог сказать ему: "Слушай, Марти, тот гений бизнеса – это на самом деле я, а ты чертовски хорошо знаешь, что мне сложно отличить простую облигацию от конвертируемой облигации. Если я так великолепен, то почему не управляю "Дженерал моторс" или Ай-Би-Эм?" Я не мог даже намекнуть на это, потому что не только сделал бы Марти соучастником уже свершившегося предприятия, но и, что гораздо хуже, выставил его полным дураком. Я просто не имел права так поступить.

– Ты думаешь, Дэвис пытается провернуть аферу? – спросил меня Акерман.

– Ты имеешь в виду, он специально звонит двойнику в Нассау? Не знаю. Может, Честер и вправду верит, что говорил с Хьюзом. Все возможно.

– Боже мой, – пробормотал Марти. – Одно можно сказать точно: если с Маккалохом говорил какой-то актер, то у парня крепкие нервы. Но он такой тупой – как, интересно, он собирается выйти сухим из воды?

– Порочить, очернять, – процитировал я, покопавшись в своих запасах афоризмов: этот принадлежал кому-то из французских революционеров. – В итоге что-нибудь из сказанного да попадет в цель.

Наступило 22 декабря, мой последний день в Нью-Йорке. Я вылетал из аэропорта Кеннеди вечерним семичасовым рейсом на Мадрид и затем домой на Ибицу, чтобы встретить Рождество. С собой я вез тридцать девять полотен маслом и гуашью, оставшихся от выставки Эдит в галерее на Мэдисон-авеню два года назад. Наше самое худшее испытание, телефонный разговор Хьюза с Маккалохом, было позади, и я испытывал душевный подъем. Надо уехать из Нью-Йорка на волне уверенности, решил я.

В то утро в своем кабинете на двадцать девятом этаже "Макгро-Хилл" я нацарапал письмо Шелтону Фишеру. Мною овладело странное ощущение беспокойства, как будто я уже сошел со сцены, а на поле боя остались войска без командира. Они никогда не поднимут белый флаг капитуляции, но если хоть один фланг падет духом, то на Ибицу полетят срочные депеши, меня заставят вернуться и встряхнуть оборону. Больше всего на свете я хотел попасть домой и остаться там с Эдит и детьми. Но – toujours l'audace. Я написал:

Дорогой Шелтон!

Я чувствую, что должен поделиться с Вами своими соображениями по поводу нашего разговора в офисе вчера вечером.

Во-первых, ни при каких условиях нельзя соглашаться на проведение повторного телефонного разговора между Маккалохом и «мистером Хьюзом» Честера Дэвиса. По моему мнению, ни «Лайф», ни «Макгро-Хилл», ни я сам ровным счетом ничего не получим от этой беседы. Так как организовывать ее будет мистер Дэвис, а он называет автобиографию фальшивкой, то, естественно, реплики человека на другом конце провода можно легко предсказать, и это будут явно не комплименты в наш адрес. Подобное развитие событий ставит нас в положение пассивной обороны и означает, что правила игры устанавливают наши противники. По-моему, мистер Дэвис похож: на уличного забияку. Он вертится, нанося вслепую редкие удары в надежде попасть хоть в кого-нибудь или во что-нибудь. И для нас нет смысла услужливо подставлять щеку. Раз мы ввязались в эту игру, надо играть по своим правилам или устанавливать их сообща.

Кроме того, я предлагаю и мне, и мистеру Дэвису пройти тест на детекторе лжи, подготовить для этой процедуры десять вопросов и задавать нам по очереди. Моим единственным условием будет обязательность ответа на вопрос, и, если кто-то из нас начнет увиливать, пытаясь уйти от темы с помощью оборотов вроде «без комментариев» или «я не могу или не стану отвечать на этот вопрос», игра закончится. Правда, в такой версии развития событий есть один минус: у Дэвиса появится куча информации, которой он в данный момент не располагает; но я верю, что риск оправдан. На самом деле, он скорее всего не согласится на подобное предложение, что только станет еще одним преимуществом для нашей команды.

Собственно, я отправил это письмо только для того, чтобы обратить Ваше внимание на первый пункт: предполагаемый разговор Маккалоха с Хьюзом губителен для наших интересов и не должен произойти; я буду очень Вам признателен, если Вы озвучите мое мнение всем, кто в нем заинтересован, включая мистера Хейскелла из «Тайм». Паникует здесь именно Дэвис. Давайте не будем следовать его примеру.

С наилучшими пожеланиями,

Клифф

В 10.30 утра я отдал письмо секретарю Шелтона на тридцать втором этаже. Вызов Дэвису – провести совместный тест на детекторе лжи – был блефом чистейшей воды. Я уже высказывал эту идею Марти, который объяснил мне, что Дэвису в любом случае придется отклонить это предложение, иначе он нарушит святую заповедь адвокатуры о неразглашении тайны своего клиента. Один-единственный заданный в лоб вопрос – может ли, например, мистер Хьюз покинуть Нассау и приехать в Нью-Йорк, – и Дэвису придется ответить: "Без комментариев". Я вернулся на двадцать девятый этаж, чувствуя себя весьма уверенно, и начал приводить в порядок листы рукописи и свои пометки.

Спустя час позвонил Ральф Грейвз.

– В час дня привезут детектор лжи, – сообщил он.

– Что еще за детектор лжи? – удивился я.

– Тест. Фишер позвал Энди Хейскелла и рассказал ему о твоей идее. Хотя Дэвис никогда на такое не пойдет, мне кажется, твое добровольное сотрудничество – это хорошая мысль, так что в час дня сюда придет человек с оборудованием. Как ты, готов?

– Думаю, мне лучше сначала поговорить с Шелтоном Фишером. Это несколько неожиданно.

Я позвонил Акерману:

– Марти, они организуют для меня тест на детекторе лжи в час дня, в "Тайм-Лайф". Думают, что я добровольно на это вызвался.

– Отличная идея, малыш, – ответил он. – Теперь их уверенность возрастет до небес.

– У меня все еще много работы, нужно успеть на самолет. Я просто не готов. Я вообще ничего не знаю о детекторах лжи.

– А что там знать-то? Просто говори правду, и тогда тебе не о чем беспокоиться.

Я позвонил Фишеру:

– Шелтон, что происходит? Грейвз и Хейскелл хотят, чтобы я явился в час и прошел тест на детекторе лжи.

– Черт побери, – возмутился Фишер, – эти люди из "Лайф" заходят слишком далеко. Какого черта они так выступают? Ты – наш автор, и это наша книга. Если кто и будет проверять тебя на детекторе, так это мы! Я позвоню Хейскеллу.

Он повесил трубку. Несколько минут я сидел, слепо смотря в стену, а затем позвонил Грейвзу:

– Ральф, я только что говорил с Шелтоном Фишером. Он против того, чтобы я ехал в "Лайф" и проходил этот тест.

– Я знаю, – ответил он. – У меня Хейскелл на второй линии. Наш человек придет в "Макгро-Хилл" в час тридцать. Хороший специалист, один из лучших. Мы проведем процедуру там.

Я позвонил Марти.

– Я все знаю, – сказал он. – Мне только что звонил Джеле и обо всем рассказал. Я приеду прямо сейчас, помогу им подготовить вопросы. Не нервничай.

– А почему я должен нервничать? – Я повесил трубку и воззрился на свой большой палец, не понимая, почему он болит. Оказалось, за последние пять минут я изгрыз ноготь почти до основания, обнажив розовую плоть. Я пытался остановить кровь, держа палец во рту, все то время, пока лифт поднимался на тридцать второй этаж.

Меня уже ждали. Шелтон тепло улыбнулся и положил мне руку на плечо:

– Ну что, парень, как себя чувствуешь?

– Слегка растерянным, – признался я. – Мне нужно успеть на самолет. И хорошо бы оказаться в аэропорту пораньше, чтобы проследить за погрузкой картин моей жены. – Я поймал себя на том, что неожиданно пустился в пространную речь о картинах Эдит, о том, как важно мое личное присутствие при их погрузке на борт самолета, о значимости искусства для моего брака. Пришлось заткнуть фонтан на полуслове. – Если их не будет со мной в самолете, я получу развод.

– Во сколько улетает самолет?

– В семь.

– У нас еще уйма времени, – успокоил Хэрольд Макгро.

– Мне еще нужно вещи собрать, – возразил я. – До сих пор еще не сделал этого. Не уложил одежду. Ее нужно отправить Марти Акерману. Мне надо все упаковать до того, как ехать в аэропорт. – Почувствовав чрезмерно пристальные и несколько странные взгляды, я понял, что слишком рьяно взялся отстаивать свою точку зрения, но все-таки не удержался и брякнул последний довод: – Как раз будет час пик.

– Процедура займет около получаса, – сказал Фишер, глядя на свои часы. – Пойдемте перекусим, я как раз зарезервировал нам столик.

Марти и Фостин Джеле присоединились к нам в кафе, расположенном на втором этаже здания "Макгро-Хилл". Настроение у всех было веселое, почти праздничное. Акерман рассказывал о своей встрече с Честером Дэвисом.

– Могу вам сказать, – повторил он уже раз в девятый, – что человек он решительный.

Шелтон давал выход чувствам каждый раз, когда речь заходила об этих "чертовых ублюдках из "Тайм-Лайф", лезущих не в свое дело". Джеле рассуждал на тему клеветы, в очередной раз вспомнив один пассаж Хьюза, где тот заявлял, что очень знаменитая актриса якобы украла его любимый мяч для гольфа и просила заняться с ней содомией. Ховард ответил, что "скорее будет тыкать своим членом в буханку сырого хлеба". Хэрольд Макгро сидел молча, погруженный в печальные, но неизменно короткие мысли, на лице его отражалось не больше эмоций, чем у отцов-основателей, высеченных из камня на горе Рашмор.

Я заказал двойной "Джек Дэниеле" со льдом и попивал его мелкими глотками. Официантка положила меню рядом со мной. Я кинул взгляд на часы – был уже почти час.

Аппетит исчез напрочь.

– Начну с креветок, – решил я, – потом бифштекс средней прожарки. Запеченный картофель со шпинатом. Слоеный пирог с земляникой и кофе.

– Какой-нибудь салат, сэр?

– Ах да, конечно, салат. С соусом из сыра "Рокфор". После креветок и перед бифштексом.

– Эй, парень, – весело сказал Фишер, – должно быть, Акерман морит тебя голодом.

– Привычка с Испании, – объяснил я. – Самый обильный прием пищи – в середине дня, как раз перед тестом на детекторе лжи.

Все рассмеялись, и даже Хэрольд Макгро улыбнулся. Я принялся за креветок, потом за салат, тщательно разжевывая каждый листик. Где-то на половине бифштекса и запеченного картофеля я почувствовал, как пища бодро устремилась вверх по пищеводу. Пришлось прекратить процесс собственной фаршировки, окунувшись в пространные размышления о художественном рынке Нью-Йорка и выставке Эдит два года назад в Галерее избранных художников, после чего я произнес вдохновенную речь о том, как это тяжело – быть художником, женой и матерью.

– И если эти картины не будут лететь со мной в одном самолете на Ибицу... – Я выразительно чиркнул рукой по шее, задев больной палец.

Где-то на середине земляничного пирога Шелтон посмотрел на часы и воскликнул:

– Бог мой, уже пятнадцать минут третьего! Нас ждут наверху. Ланч как-то затянулся, – добавил он озадаченно.

Пока лифт поднимался на тридцать второй этаж, все мне улыбались. "Славный малый, – было написано на их лицах. – Ты же не подведешь нас. Мы им покажем". Да, подумалось мне, можем и показать. Я выжал в ответ пару худосочных улыбок.

– Джентльмены, – начал я, – есть кое-что, о чем я непременно хотел бы вам сказать до того, как пройду тест на детекторе лжи. Парни, я аферист, а все вы идиоты. Никаких встреч с Ховардом Хьюзом не существует. Мы с Ричардом Саскиндом, моим исследователем, сами написали эту автобиографию. Ваши деньги в данный момент лежат на номерном счете в Швейцарской банковской корпорации в Цюрихе на имя Ханны Розенкранц. Вложены в ценные бумаги Ай-Би-Эм, "Апджон", "Ксерокс", "Тексас галф" и других компаний. По очевидным причинам, акции "Макгро-Хилл" мы приобретать не стали.

– Ты что-то сказал? – спросил меня Фишер.

До него донеслось мое бормотание сквозь крепко сжатые губы.

– Да, мне надо добраться до аэропорта к пяти часам. Как долго обычно проводится процедура?

– Никогда не проходил, – признался Фишер. – Я выясню.

Маккалох и Билл Ламберт из "Тайм" ждали нас в приемной офиса Хэрольда. С ними был невысокий темноволосый человек примерно тридцати лет, державшийся очень напряженно. В руках у него был большой портфель. Шелтон, Хэрольд и Билл Ламберт немедленно проводили его в конференц-зал. Маккалох оттащил меня в сторону. Лицо его было чернее тучи.

– Какой идиот это придумал? – гневно спросил он.

– Как тебе сказать... Фрэнк, это долгая история.

– Знаешь что? – прошипел он. – Мне все это не нравится. Какого черта, они думают, Фрэнк Маккалох хуже какого-то детектора лжи?

Я вдруг понял, что он имел в виду. Он злился не на меня. Ему было обидно. Я собрался с мыслями и быстро сообразил, как исправить положение.

– На самом деле, это моя вина, – извинился я. – Никто не сомневается в твоих словах, Фрэнк. Они знают, что ты сказал правду. Я сам себя в это втянул, можно сказать, добровольно вызвался.

– О, ну тогда все в порядке. Я боялся, что они не доверяют мне по каким-то своим причинам. – Он немного успокоился. – Кажется, я становлюсь параноиком.

– Мы все тут немного не в себе, – объяснил я. – Прикосновение Хьюза.

Маккалох ушел в другую комнату, чтобы переговорить с невысоким брюнетом, которого я заметил, как только вошел в комнату. Его звали Руди Капуто, эксперт из "Берне эдженси". Пока он готовил кабинет к процедуре, я переговорил с Марти Акерманом и Фостином Джеле, а потом прошел в комнату.

Нас оставили наедине. Капуто устроился перед небольшой стопкой бумаг.

– Это очень просто, – сказал он, – вам совершенно не о чем беспокоиться.

– Надеюсь, потому что мне нужно успеть на самолет. Они вам об этом сказали?

Он кивнул и начал задавать самые разные вопросы – от того, как правильно произносилось мое имя, до деталей моих встреч с Хьюзом. Он был точен, доброжелателен, хотя временами выглядел несколько смущенным. Он заполнил стандартную формулу заключения, которую я должен был подписать, дабы заверить общественность, что тест проведен по моему согласию. В чистой строке, отведенной под мое имя, он напечатал "Клиффорд Майкл Холмс". Когда я указал на ошибку, специалист покраснел и заполнил вторую форму, на этот раз правильно.

Я чувствовал себя так, будто пробежал несколько километров. Сердце билось в горле, хотелось пить, как никогда в жизни. Это невозможно, понял я. Я не смогу пройти чертов тест, конец всему. Когда я задал вопрос, мой собственный голос, казалось, доносился откуда-то издалека, словно прятался в дальнем углу комнаты, пытаясь сделаться неслышимым:

– Когда вы узнаете результаты?

– Предварительный отчет? Почти сразу же. Это, конечно, письменный отчет, но он займет совсем немного времени.

– Как эта штука работает? Вам дозволено раскрывать подобную информацию?

Он еще не открыл свой портфель, в котором, как я подозревал, находились дьявольские пыточные инструменты.

– Измеряет всякие разные вещи. Потоотделение, ритм дыхания, мудрит с кровяным давлением – проверяет артерии. Это старое мастерство, – объяснил он. – Разработки начались в Китае. Там считали, что, если человек лжет, слизистая во рту сохнет, поэтому подозреваемого заставляли держать во рту рис.

– Мой рот уже сух, как пустыня Сахара, а я ведь не сказал ни слова.

Мне конец, я был в этом уверен. Когда все закончится, когда официально огласят результаты, я скажу правду. А что еще мне остается? Но я должен был предпринять последнюю попытку.

Капуто наконец открыл свой портфель и выложил на стол его содержимое. Надел мне на руку манжету, похожую на ту, что используют при измерении давления, туго затянул на груди какую-то цепочку. К указательному и среднему пальцам левой руки прицепил электроды. На вопросы, как он объяснил, нужно отвечать просто "да" или "нет". Я сел в кресло, спиной к Капуто. Я не мог его видеть и понятия не имел, что он там делает. Он просто ждал чего-то и молчал – готовился, наверное, сделать из меня желе еще до того, как мы начали, – пока я пялился на стену, с каждой секундой все отчетливее чувствуя, как яростно и сильно бьется мое сердце. В голове сами собой стали подбираться ответы на небольшой список вопросов. Я встречался с Ховардом Хьюзом. Меня зовут Клиффорд Ирвинг. Я отдал все деньги человеку, которого знаю под именем Ховард Хьюз. Я родился в Афганистане, в городе Кабуле. Я встречался с Ховардом Хьюзом. Меня зовут Клиффорд Холмс.

Внезапно Капуто спросил:

– Вас зовут Клиффорд Ирвинг?

Я тотчас же подумал: "Клиффорд Холмс" – и ответил:

– Да.

Сердце от неожиданности так стукнулось о ребра, что едва не выкинуло меня из кресла.

– Вы взяли что-нибудь из тех денег, которые предназначались Хьюзу?

– Нет.

За первым ударом сердца последовал второй, помягче, – как раз после вопроса о деньгах.

– Действовали ли вы в сговоре с кем-то еще, чтобы обмануть компанию "Макгро-Хилл" и выманить из нее деньги?

– Нет, – ответил я и практически в это поверил. Если бы не ремни, удерживавшие меня в кресле, то мое тело уже валялось бы на полу.

Он задал еще три вопроса такого же характера и затем сказал:

– Вот и все.

– Спасибо, – промямлил я и, стараясь не смотреть специалисту в глаза, пошатываясь, вышел из комнаты.

Фишер, Джеле, Ламберт и Марти Акерман сидели в соседнем кабинете, замерев в ожидании.

– Боже мой, – прошептал я Марти, – это бесчеловечно...

Минутой позже вслед за мной вышел и Капуто. Я повернулся к нему одновременно со всеми остальными. Тот пожал плечами.

– Прошу прощения, – произнес он, – результаты получились достаточно непоследовательными. Скорее всего, виновата некоторая нехватка времени. Но я пришлю письменное заключение.

– Можешь не сомневаться, я обязательно сделаю копию, – сказал я Джеле. – И спасибо за опыт. Мне нужно бежать, самолет улетит без меня и без картин.

Мне пришлось упаковывать вещи и затем еще ждать пятнадцать минут такси на Парк-авеню. Был самый час пик. Когда я добрался до аэропорта Кеннеди, посадка на самолет на Мадрид уже приближалась к концу. Минут пять послушав мои истеричные вопли, служащие в конце концов препроводили буйного пассажира в "Боинг-747", где я рухнул в кресло, как человек, поднявшийся с больничной койки. Мое сердце до сих пор колотилось. Я не прошел тест, просто не мог его пройти.

Здесь мне придется в первый и последний раз за все повествование забежать вперед, дабы избавить читателя от мучительных сомнений, которые терзали меня тогда. Никому бы не пожелал пережить такое. Если Капуто и прислал свой письменный отчет, то никто в "Макгро-Хилл" не показал мне его. Ни тест, ни его результаты в моем присутствии больше не упоминались.

Глава 16

Лебеди реки Лиматт

Когда я приземлился на Ибице, картин в самолете не оказалось. Они таинственно исчезли где-то по пути. После дюжины звонков и телеграмм холсты объявились почти через месяц на складе в Пальме, откуда мы их и извлекли.

Но это была наименьшая из всех проблем. В Нью-Йорке я прошел через небольшой ад, но на Ибице все стало значительно хуже. Эдит расстраивалась по поводу картин, но я чувствовал, ее заботит нечто иное. Когда мы выехали из аэропорта и направились домой, я, думая, что угадал причину ее состояния, сказал:

– Слушай, насчет Дика и машины Нины. Это я просил его ничего тебе не говорить. Знал, что ты будешь в ярости, хотя для этого нет никаких оснований. Он все равно собирался в Англию, а ей нужно было доставить туда машину. Они договорились между собой, вот и все. Я не имею к этому отношения.

Эдит не обратила на мои слова ни малейшего внимания, что вконец меня обеспокоило. Когда мы приехали домой и расположились в гостиной, я хотел посадить ее к себе на колени, но она вскочила на ноги, убежала в ванную, вернулась оттуда с большим белым пакетом и швырнула его на стол передо мной. Ее глаза сверкали от слез, гнева и боли.

– Ты и эта сука, – сказала она. – В мае. И это в то время, когда я была в Цюрихе.

В пакете оказались фотографии Нины, которые я сделал на пляже Фигерал и отпечатал в Беверли-Хиллз. В хаосе, царившем летом в студии, я так и не смог их найти. Когда я позвонил Эдит из мотеля в Майами-Бич, то попросил ее пойти в студию, открыть картотечный шкаф, найти там письмо "дорогим Честеру и Биллу" и отдать его Дику. Кто-то из нас запихнул пакет с фотографиями и всеми негативами на дальнюю полку шкафа, где он и пролежал, невидимый для меня и всех остальных. Но проницательную женщину так легко не обманешь.

– Я знала это, – сказала Эдит, плача. – Я всегда это знала. Я верила тебе, хотела тебе верить. Господи, ну какая я дура! Посмотри на эти снимки! – Она схватила пакет и сунула фотографии мне в нос – Взгляни на ее лицо! Вы оба лгали мне, изображали платоническую привязанность. Платоническую! На пляже, без одежды и с таким влюбленным лицом.

Рухнув на диван, она свернулась в клубок и зарыдала.

Я пытался протестовать, объяснять, но сказать было нечего. В глубине души я с самого Дня благодарения в Лос-Анджелесе знал, что между Ниной и мной все кончено, но сейчас говорить об этом не стоило. Лучше было попытаться успокоить Эдит и получить головомойку, чем плакаться самому. Я действительно был виноват. Как обычно, все самое важное в моей жизни происходило совершенно абсурдным образом: эти фотографии ничего для меня не значили, моя одержимость Ниной умерла, я стал свободен и мог дать Эдит то, чем она всегда одаривала меня, но только сейчас нам обоим эта радостная новость не давала никакого облегчения. Какая ирония!

– Я останусь с тобой, – спокойно сказала она спустя несколько часов, когда успокоилась, – только из-за детей. Но я не хочу ехать в Цюрих. Вся эта история с Хьюзом больше не шутка. Ты должен сказать им правду – и вернуть деньги.

– После публикации книги, – сказал я. – Возможно, в апреле. – Я убеждал ее – и себя самого, – что именно это и имею в виду. И она согласилась, правда с неохотой, поехать.

* * *

Если страх преследовал Эдит во время предыдущих нелегальных путешествий в Швейцарию, то в понедельник, двадцать восьмого декабря, она была просто в ужасе, хотя и проявляла потрясающую выдержку. Я приписал ее нервозность проблемам, связанным с нашим непростым браком и Ниной. Но моя жена воображала себе зловещие фигуры из "Интертела": глубоко засунув руки в карманы черных плащей, как шпионы из романов Эрика Амблера, они ждали ее в аэропорту в Цюрихе или в мраморном фойе Швейцарского кредитного банка. В мыслях она уже десятки раз ощутила грубую хватку их рук на своем локте и слышала резкие голоса, триумфально возвещавшие:

– Пройдемте, Эдит-Хельга-Ханна Соммер-Розенкранц-Ирвинг-Хьюз. Игра окончена. Нет, не пытайтесь выбросить парик – вы попались.

Эдит всегда была ребенком, играющим во взрослые игры, и для нее поездки в Цюрих имели мало общего с реальностью. Кто-то должен был поехать. Ее попросили, она согласилась, совсем как маленькая девочка, которую мальчишки попросили помочь и постоять на страже, пока они лазают за яблоками в сад.

– Но я – слабое звено, – призналась она позднее, уже после того, как игра началась.

Дождливым ранним утром мы приехали в аэропорт Ибицы. Маленькая, беззащитная Эдит жалась к дверце "мерседеса" и судорожно пыталась намотать на руку ремень своей дорожной сумки. Ее лицо было осунувшимся и усталым, даже чрезмерный макияж не мог скрыть черные круги под глазами. В течение последних двух недель она плохо спала, с тех самых пор, как обнаружила весьма фривольные фотографии Нины, спрятанные в шкафу. Смерть Юджина стала еще одним ударом. Она слишком любила маленькую обезьянку. Мы похоронили его в коробке из-под обуви в месте, с которого открывался вид на бухту Ибицы.

На парковке аэропорта я перегнулся, чтобы открыть ей дверь, и несколько мгновений не убирал руку, удерживая Эдит на сиденье.

– Я уверен, волноваться не о чем, – повторил я. – Если бы мне казалось, что есть хоть малейшая опасность, я бы не позволил тебе ехать. Люди "Макгро-Хилл" сообщили мне, что чек прошел клиринг. У тебя не должно возникнуть никаких проблем. Но если я ошибаюсь – если хоть что-то случится и кто-нибудь попытается схватить тебя, – забудь про деньги. Спасайся сама. Деньги ничего не стоят. Подбрось их повыше, и пусть другие подбирают. Ты должна бежать, как если бы все черти ада гнались за тобой.

Она не ответила, только испытывающе посмотрела на меня усталыми, печальными глазами. Я хотел поцеловать ее, но она отпрянула, и мои губы только скользнули по теплой щеке.

– Хочешь, я привезу тебе марципан из Цюриха? – спросила она.

* * *

Полет протекал не очень гладко, но Эдит прошла таможенный и иммиграционный контроль в Цюрихе, не вызвав никаких подозрений, а в 15.30 того же дня уже торопилась к сейфу для хранения ценностей в главном отделении Швейцарской банковской корпорации на Параденплац. Она извлекла из сейфа паспорт на имя Х.-Р. Хьюз и банковские документы. Выйдя из здания, моя жена тут же нырнула в сторону, в каменную нишу, быстро надела очки, засунула за щеки подушечки, чтобы те казались круглее, и затянула под подбородком цветастый шарфик – для искажения голоса. После этих манипуляций Эдит направилась к Швейцарскому кредитному банку.

Кассир, женщина средних лет, в чьих каштановых волосах уже блестела седина, тут же ее узнала:

– А, фрау Хугус, очень приятно снова вас видеть. Надеюсь, ваше путешествие в Париж было приятным. – Она проводила Эдит мимо кассы прямо в комнату для подсчетов. – Ваш чек прошел клиринг на прошлой неделе. Вы хотите снять все деньги, как обычно?

– Я хочу оставить счет открытым, – повторила Эдит фразу, которую я ей сказал, – но с минимальной суммой.

Женщина вышла из комнаты и вернулась с тремястами двадцатью пятью тысячами долларов в аккуратно перевязанных пачках с тысячедолларовыми банкнотами. Для швейцарского банка такая сумма была обычной, вполне повседневной. В Цюрихе встречалась валюта всех государств, и никто не задавал лишних вопросов. Эдит начала запихивать наличность в свою сумку. Кассир опешила:

– Но, фрау Хугус, вы даже не посчитали деньги.

– Если бы я не доверяла вашему банку, – объяснила Эдит, – то не размещала бы здесь деньги.

– И так много наличных. С такой суммой опасно даже улицу переходить.

Переходить улицу? Что имела в виду эта женщина? Неужели Кредитному банку известно о счете на имя Розенкранц? А может, это завуалированное предупреждение и люди Хьюза уже расположились снаружи, смешались с посетителями, ждут, чтобы схватить ее на месте преступления?

– На прошлой неделе произошло ограбление, – поведала кассир. – Только представьте себе! Прямо здесь, в Цюрихе.

На улице, в уже сгущающихся сумерках, Эдит выплюнула подушечки, сунула очки в карман, стерла помаду и ослабила шарф, наконец снова вздохнув полной грудью. С мешком денег, зажатым под мышкой, она снова пересекла Параденплац и подошла к зданию Швейцарской банковской корпорации.

Элегантный мужчина лет тридцати – типичный швейцарец, следовательно, воплощение правильности, – почтительно поприветствовал ее и проводил в свой кабинет на втором этаже. Как и в свой прошлый визит, Эдит, утопая ногами в толстом красном ковре, прошла к столу и уселась в кожаное кресло, лицом к подлиннику рисунка Клее. Она расстегнула сумку и высыпала деньги на стол.

– Сколько вы сегодня принесли? – спросил банкир.

– Я не знаю.

Он озадаченно уставился на нее:

– Вы не знаете?

– О, я просто их не пересчитала, – объяснила Эдит – Не могли бы вы сделать это за меня?

Банкир удивленно поднял брови, переключил рычажок селектора, что-то коротко проговорил, и через минуту в комнату вошел молодой человек и быстро начал пересчитывать банкноты, демонстрируя отработанные профессиональные навыки. Банкир опять что-то сказал в селектор и затем обратился к Эдит:

– Одну минуту, фрау Розенкранц, я только схожу за вашими документами.

Эдит извлекла второй список акций и облигаций, который подготовили мы с Диком. Банкир, читая, кивнул в молчаливом одобрении.

– Фрау Розенкранц, у вас превосходный, сведущий брокер. Замечательный пакет акций, если позволите мне высказать свое мнение. Ваши вклады принесут хорошую прибыль.

Эдит благодарно улыбнулась. Минутой позже другой молодой человек принес две папки, положил их на стол. Главный банкир нахмурился.

– Я просил документы только фрау Розенкранц, – сказал он.

– Но их две, mein Herr.

Банкир просмотрел обе папки, все больше мрачнея.

– Но... но... Я не понимаю, фрау Розенкранц. Вы открыли у нас два счета?

– Правда? – спросила Эдит.

Фишер выгнал ассистентов из комнаты.

– Да, конечно. Посмотрите вот сюда. А... ну да, – его недоумение частично рассеялось. – Вы были здесь три недели назад со своим сыном Маркусом и открыли доверительный счет. Я сам же вас и обслуживал. Я помню, что вы... – затем он замолчал.

Эдит почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Все дело с Хьюзом было перекручено, запутано и собрано из ряда невероятных совпадений, которые ни один новеллист не рискнул бы смешать в одной книге. И теперь здесь, в банке, случилось последнее из них, обернувшееся катастрофой. Очевидно, настоящая Ханна Розенкранц приехала в Цюрих, чтобы открыть счет для Маркуса, и выбрала для этого престижную Швейцарскую банковскую корпорацию.

Банкир еще раз посмотрел на обе папки, потом на Эдит и, заикаясь, произнес:

– Подождите... нет... да... подождите минуту. Это были не вы. Тогда кто же открыл тот другой счет... Не может быть двух женщин по имени Ханна Розенкранц с одним и тем же адресом и одинаковой датой рождения. Это же совершенно невозможно. Вы, случайно, не родственники?

– Ханна Розенкранц – моя сестра, – выдохнула Эдит с облегчением.

– Тогда вы...

– Я сестра Ханны Розенкранц.

Он приободрился:

– Тогда ваше имя не Розенкранц, ведь это ее фамилия по мужу.

– Да, это так.

– Тогда как вас зовут?

– Я вам не скажу, – дерзко произнесла Эдит. Банкир сложил ладони домиком и через стол наклонился к ней:

– Но вы использовали личность сестры, чтобы открыть счет для себя.

– Все так запутанно... – Оглянувшись, чтобы проверить, не подслушивает ли кто, Эдит понизила голос: – Это семейные проблемы... Я не хочу, чтобы кому-то вообще стало известно о моем счете. Моя сестра Ханна – единственная, кто в курсе. Только ей я могу доверять. Если со мной что-нибудь случится, она сможет забрать деньги, так как она тоже Ханна Розенкранц. Понимаете?

Банкир нахмурился, пытаясь сосредоточиться.

– Нет, это вы должны понять, – сказал он, приняв решение. – Я – человек серьезный и, зная, что вы открыли свой счет с фальшивым удостоверением личности, даже если оно принадлежит вашей сестре, не могу позволить вам быть нашим клиентом.

– Я понимаю и уважаю ваше решение. Поэтому верните те деньги, которые я только что принесла, продайте все ценные бумаги, в которые я вложила деньги, и верните мне всю наличность, и тогда я просто уйду.

Он деликатно откашлялся.

– Но, будучи серьезным человеком, – объяснил он, – я еще и серьезный банкир и не хочу терять такого хорошего клиента, как вы. Это было бы совершенно безответственно с моей стороны. Конечно, если вы уйдете, то отнесете свои деньги в другой банк. Это было бы естественно... но весьма обидно. Я думаю, наилучшим выходом из положения будет перевести ваш счет в наше отделение на Белльвьюплац. – Он откинулся назад, удовлетворенный найденным решением. – Это вас устроит?

Эдит обдумала предложение и затем сказала:

– Почему бы и нет? Вы очень добры...

Фишер взял трубку и набрал номер отделения на Белльвьюплац. Объясняя ситуацию, банкир ни разу не упомянул о том, что Эдит использовала документы своей "сестры" для открытия счета, сказал только, что в отделении на Параденплац слишком много "семейных" счетов. Повесив трубку, он улыбнулся Эдит, излучая радушие:

– Если вы торопитесь, то можете заполнить все формы и организовать перевод прямо сегодня.

Поблагодарив его, Эдит быстро вышла из банка и поймала такси до Белльвьюплац, где уже другой банковский служащий помог ей пройти все формальности, связанные с перемещением счета. Наконец он откашлялся и сказал:

– Как я понимаю, существуют некие финансовые проблемы. На самом деле, я не собираюсь влезать в них. Однако думаю, что было бы мудрее...

Он сделал паузу. Эдит ждала, начиная снова беспокоиться.

– ...придумать кодовое имя для счета, чтобы вы могли его использовать. Организовать дело более, если можно так сказать, осторожно. Какое бы вы предпочли?

Эдит подумывала о "Хельге Хьюз", но затем решила не рисковать.

– Эрика Шварц, – назвала она имя уборщицы в доме своих немецких друзей.

* * *

В тот же вечер, в своем номере гостиницы "Савой" на Параденплац, Эдит рухнула на кровать, не в силах даже снять с себя пальто, такая на нее навалилась усталость. Я сказал ей, что, когда ее дело в Цюрихе будет закончено, нужно уничтожить все ненужные банковские документы, и в первую очередь – паспорт на имя Х.-Р. Хьюз. Он уже отслужил свое: про счет на это имя можно забыть.

Дрожащими руками Эдит начала разрывать страницы паспорта на мелкие кусочки. Маникюрными ножницами она кромсала жесткий пластик на полоски, но он оказался таким плотным, что на ее большом пальце вздулся волдырь.

Закончив, Эдит сгребла мусор в корзину, чиркнула спичкой и поднесла ее первым делом к фотографии Хельги Ренаты Хьюз в черном парике.

– Auf wiedersehen, Хельга...

Комната наполнилась едким дымом. Хлопья горящей бумаги взлетали в воздух и оседали на пол. В дверь начал кто-то стучать, послышались голоса в коридоре, какая-то женщина пронзительно закричала:

– Пожар! С вами все в порядке?

Эдит открыла дверь. Из дверей по обе стороны коридора выглядывали встревоженные лица, перед ней стояла взволнованная горничная с ведром воды в руках и принюхивалась к дыму.

– Все в порядке, – пробормотала Эдит; слезы катились по ее щекам. – Я просто пыталась сжечь фотографию – фото мужчины... – Она спрятала лицо в ладонях. – Я... я просто...

Горничная всплеснула руками:

– Боже мой, простите меня! Я увидела дым...

* * *

Над Цюрихом висел мелкий частый дождь. Огни проносящихся мимо машин слепили Эдит глаза, неоновые вывески мерцали голубым, красным и зеленым. Комок страха застрял в горле и вызывал тошноту. В левом кармане пальто она несла груду клочков документов, частично обуглившихся. Моя жена спускалась по невысокому пролету каменных ступенек у моста, пока не достигла вымощенной булыжниками дорожки, бегущей по берегу реки Лиматт.

Эта река в Цюрихе славится своими лебедями. Огни бюргерских домиков отражались танцующими желтыми и белыми звездочками на черной поверхности волн. У невысокой каменной стены, построенной прямо на кромке воды, была прикреплена корзина для мусора. Пройдя через туман, Эдит вытащила из кармана бумаги и начала засовывать их в корзину. Покончив с половиной, она осмотрелась. Из тумана вынырнул человек в плаще с поднятым воротником; глубоко засунув руки в карманы, он двинулся по дорожке. Человек из ее видений. Тот, чьи пальцы должны были сомкнуться на ее запястье, а грубый голос уже приказывал ей следовать за ним...

Человек скользнул по Эдит взглядом, затем подошел к парапету. Он достал из кармана бумажный пакет, заполненный кусочками хлеба, и стал швырять их один за другим в реку. Лебеди и другие водоплавающие обитатели пруда внезапно вынырнули из темноты, подхватывая хлеб и шумно хлопая крыльями. Мужчина опустошил пакет и ушел по направлению к мосту.

Эдит быстро выбросила оставшиеся бумаги в корзину, но затем ей вдруг пришло в голову, что сборщик мусора может оказаться чересчур любопытным, может догадаться сложить обрывки в одно целое. А что если человек в плаще оказался более хитрым, чем она решила, и сейчас просто ждет, наблюдая за ней?

К парапету подошла женщина с маленьким мальчиком, подняла ребенка на стену и протянула ему пакет с хлебом.

– Поторопись, Ханс, – сказала она недовольным голосом. – Холодно, и твой отец ждет нас.

Мальчик набрал полные ладони крошек и выкинул еду в воду. В футе от стены собралось еще большее количество птиц, они вспенивали черную воду крыльями. Крики, клекот и трубные звуки, издаваемые птицами, заглушали шум машин.

Как только мать с ребенком ушли, Эдит принялась выгребать бумаги из корзины, вздрагивая, когда ее пальцы касались мокрой апельсиновой корки или недоеденного сандвича. Лебеди продолжали горланить и требовать пищи. Эдит вздохнула, а затем, сообразив, что нужно сделать, радостно улыбнулась. Подойдя к стене, она взмахнула руками, и банковские бумаги Хельги Ренаты Хьюз с обрывками паспорта полетели прямо в скопище алчно раскрытых клювов. Клочки, упавшие на поверхность воды, тоже через пару мгновений исчезли, жадно проглоченные лебедями реки Лиматт.

Эдит опустила руки, сделала на радостях пируэт и стала медленно подниматься по каменным ступеням к бульвару, направляясь обратно в гостиницу. В гостиничном ресторане она съела копченого лосося, оленину и выпила полбутылки сухого белого вина "Йоханнесбург".

Затем моя жена поднялась наверх и упала на кровать. От пережитого ее била дрожь. Пришлось залезть под пуховое одеяло. Когда же она перестала дрожать, то провалилась в глубокий сон без сновидений, не успев даже раздеться, словно была пьяна. Свет в ее комнате горел всю ночь.

Часть четвертая

Желаю тебе жить во время перемен.

Старинное китайское проклятие

Глава 17

На сцену выходит Ховард Хьюз (или его заверенное факсимиле)

На этот раз пачки швейцарских франков, долларов и дойчмарок, которые Эдит привезла из Цюриха, мы распихали не только в доме, но и снаружи. Кое-что отправилось в тайник за балкой, другая часть была прикреплена к раздвижным дверям гардероба, еще одну пачку купюр я засунул в обогреватель, лежавший в коробке на книжной полке в спальне. К дому был пристроен маленький каменный сарай. В первую же безлунную ночь я расшатал и вытащил один из камней, более светлый, чем те, что его окружали, и засунул глубоко в стену пачку купюр на пятьдесят тысяч, обернутую дважды в полиэтилен и сверху еще в фольгу, чтобы уберечь деньги от сырости и мышиных набегов. При помощи молотка я крепко, как мне показалось, загнал камень обратно в стену.

* * *

Теперь оставалось только написать предисловие к книге где-то на десять или двенадцать тысяч слов. Из него я позволю редакторам "Лайф" выбрать пять тысяч для статьи. Проблема заключалась в том, чтобы сделать его как можно более насыщенным деталями, но в то же время попытаться избежать поводов для очередных воплей профессионалов из компании Хьюза. Держа все это в памяти, я провел несколько нервную беседу с Нью-Йорком: мы обсудили содержание будущей статьи в десять тысяч знаков, которую так жаждал "Лайф". Вне зависимости от хода публикации я пообещал прислать законченный текст к пятнадцатому января.

Погода на Ибице стояла по-зимнему холодная, и я работал в студии, включив оба обогревателя, которые тщетно сражались с холодным влажным воздухом с моря, проникавшим сквозь щели в балконной двери. Ноги мерзли, пришлось снять туфли, обернуть ноги электрическим одеялом и сунуть под стол на потрепанный мексиканский коврик.

Не хотелось вылезать из дома, поэтому я противился любой общественной деятельности, если не считать новогодней вечеринки, где я в течение всего вечера мусолил два бокала джина с тоником, и одного скромного ужина дома через два дня. В тот же вечер на Ибицу приехал Роберт Кирш из "Лос-Анджелес таймс".

Днем Барни слег с высокой температурой. Гости должны были приехать только к девяти, так что мы решили поехать в город за доктором. Стояла холодная сырая погода, моросил мелкий дождь. Как только я вывел "мерседес" из гаража, в зеркале мигнули фары такси, съехавшего на подъездную дорогу. Из машины вылезла большая бородатая фигура с портфелем. Это был Кирш, и я радостно окликнул его.

– Запрыгивай, – позвал я, – не то промокнешь до нитки! Мне нужно найти врача, а потом у нас запланирована вечеринка. Можешь остаться с нами. Бог мой, счастлив тебя видеть. Что ты здесь делаешь?

Он прилетел из Швейцарии. Кирш все еще работал книжным обозревателем в "Лос-Анджелес таймс", но хотел найти недорогое местечко, где мог бы жить и писать собственные романы.

– Ты столько лет пел дифирамбы этому острову, что я в конце концов решил увидеть его своими глазами.

Его жена и дочь должны были тоже приехать, если ему понравится Ибица.

– Но, Боб, это же здорово! Мы найдем тебе дом.

– И "Таймс" оплачивает всю поездку, – добавил он.

– Как, черт возьми, ты это устроил?

– Да ладно... не будь наивным. Они послали меня сюда взять у тебя интервью. Парень, ты стал чертовски популярным. К тому же, если ты, конечно, позволишь, мне бы очень хотелось прочитать рукопись.

* * *

Кирш остался у нас на ночь, и мы продолжили разговор утром за завтраком. Теперь он понял, почему я соврал ему тогда, в Лос-Анджелесе, когда сказал, что пишу книгу о четырех миллионерах. В тот раз мне удалось от него отделаться, но теперь он требовал всей истории. С его стороны это было нечто большее, чем эгоизм или страсть журналиста к сенсациям. Он гордился своей репутацией уважаемого книжного обозревателя в Америке и был абсолютно уверен, что если прочтет материал – и стенограмму, и рукопись, – то сможет поставить печать подлинности на книгу и, возможно, сможет положить конец спорам, в безумном количестве разгоревшимся в Штатах. Он знал меня целых десять лет, и я считал его хорошим другом. Он ни минуты не сомневался – или, по крайней мере, никогда не высказывал сомнений – в том, что я встречался с Ховардом Хьюзом и брал у него интервью.

– Я действительно могу тебе помочь, – сказал Кирш, но честно предупредил: – Что увижу, то и напишу. Если у меня будут какие-то сомнения, я тебе так и скажу. В обмен могу пообещать, что никаких утечек в прессу с моей стороны не будет.

– Ловлю тебя на слове, – ответил я.

Из всех решений, касающихся мистификации, которые мне приходилось принимать, это оказалось самым трудным. Кирш очень быстро читал, мог за пару секунд просмотреть страницу текста, запомнить его и перейти к следующей, мог прочитать за сутки весь материал, и каждая фраза чуть ли не намертво впечатывалась в его память. Я был уверен: если он прочтет рукопись, то решит, как и все остальные, что материал не только подлинный, но и роскошный, и незамедлительно отразит свое мнение в печати. Боб будет единственным человеком за пределами "Макгро-Хилл" и "Лайф", кто прочтет книгу. Его статья станет удачей для него и плюсом для меня, но я никак не мог отделаться от сознания, что использую и обманываю собственного друга. Афера с "Макгро-Хилл" – это необходимость; как сказал Дик, когда мы еще только начали, сущность игры не изменишь. Впутывать в нашу мистификацию Боба Кирша было необязательно. И все же, если бы я отказался предоставить ему материал, это дало бы ему пищу для подозрений. Он, конечно, был моим другом, но при этом еще и честным журналистом: если бы он учуял обман, он должен был бы сразу о нем заявить.

– Я дам тебе прочитать рукопись, – согласился я, – но мне нужно получить разрешение от "Макгро-Хилл".

– А почему, черт возьми, они могут быть против?

– Боб, позволь, я им позвоню.

Я разрешил ему читать манускрипт дома и отправился в студию, чтобы позвонить Беверли Лу в Нью-Йорк. Как только я упомянул о присутствии Кирша и его миссии, она воскликнула:

– Нет! Он прежде всего журналист, а уж потом твой друг. Черт побери, ты невероятно наивен! Да он все выложит о материале в "Лос-Анджелес таймс", а дальше это разойдется по всем газетам, и эксклюзивное право "Лайф" на историю не будет стоить ломаного гроша. Ральф Грейвз придет в ярость.

Все это становилось слишком утомительно, и я поймал себя на том, что очень хочу принять предложение Кирша, хотя до этого мне пришлось сражаться с самим собой, чтобы не забраковать его.

– Его не интересует, как я встречался с Хьюзом, – объяснил я, – он просто хочет прочитать книгу.

– И написать на нее рецензию? Да это худшее из всего, что он вообще может сделать! Все остальные газетчики в стране будут рвать и метать. И не вздумай доверять ему, – повторила Беверли.

Я пересказал этот разговор Бобу, который кивал головой в некотором беспокойстве.

– Они просто сумасшедшие, – вздохнул он. – Я пытаюсь помочь тебе – и им – в этом деле. И я не собираюсь писать никакой рецензии на эту проклятую книгу. Всего лишь скажу, считаю ли я ее подлинной или нет.

Вскоре обрушился настоящий шквал заокеанских телефонных звонков, и вечером Боб сочинил статью, где описал меня и атмосферу, царящую на Ибице. Текст был отправлен Джону Голдману – корреспонденту "Лос-Анджелес таймс" в Нью-Йорке. На следующий день, когда я пришел в студию работать, позвонил Роберт Стюарт с требованием, которого я внутренне ждал и заранее боялся. "Макгро-Хилл" изо всех сил рвется осуществить публикацию в марте, гранки уже готовы, юридический отдел сделал несколько изменений и составил массу вопросов – я должен лететь в Нью-Йорк.

– Роберт, – простонал я, – неужели это обязательно?

– Мы слишком поздно нашли печатников, так что если сейчас отправим гранки тебе – даже самолетом, – то опоздаем на две недели.

– Что еще новенького? Как там у всех настроение?

– На самом деле все спокойно, – сказал он. – Больше никаких бомбежек, и Честер Дэвис, похоже, сдался. Но ты нужен нам здесь.

Я согласился.

– Однако, если Эдит подаст на развод, это будет на вашей совести.

Когда я вернулся домой, чтобы рассказать жене новости, Боб Кирш ждал меня со своим описанием автобиографии Хьюза. Я внимательно его прочел.

– Если твои издатели будут возражать против публикации, – сказал он, – им пора к врачу.

– Я поговорю с ними. Давай только немного повременим со статьей. Можно вполне отложить на следующую неделю, и я... я не знаю...

– А тебя-то что волнует? – озадаченно спросил он.

– Я просто не хочу форсировать дела с "Макгро-Хилл". – Слабый аргумент, но другого у меня не было.

Той же ночью Кирш опять позвонил Джону Голдману в Нью-Йорк. Повесив трубку, он сказал мне, что до Голдмана дошел слух, будто бы на следующий день, в пятницу, Ховард Хьюз собирается дать свою первую за последние пятнадцать лет пресс-конференцию – по телефону с Багам – семи обозревателям в Лос-Анджелесе. Все репортажи запрещены к передаче до шести часов вечера субботы, то есть девятого января. Согласно упорно циркулирующим сплетням, он собирается отрицать подлинность автобиографии.

– Я должен сообщить об этом в "Макгро-Хилл".

– Нельзя. – Боб торжественно покачал головой. – Голдман известил меня конфиденциально, а я таким же образом передал эту информацию тебе.

– Но они должны знать. Это же настоящая подстава.

– Что ты можешь сделать, – сказал Боб, – так это позволить мне выпустить мою статью. "Таймс" напечатает ее вместе с заявлением Хьюза. Если он нанесет тебе удар в спину, тогда, по крайней мере, моя статья сработает на тебя.

– Хорошо, – устало проговорил я. – Действуй – делай что хочешь.

Он отправил свою историю Голдману, и в субботу утром – вместе с Дэвидом Уолшем, сделавшим новую серию рисунков Хьюза и желавшим собственноручно принести их в "Лайф", – Эдит отвезла меня в аэропорт, и я улетел в Барселону, чтобы сесть на самолет иберийских авиалиний до Нью-Йорка. Меня ждала финальная схватка и последняя возможность для разоблачения, а я понятия не имел, что же делать. Единственным моим оружием была все та же слепая вера, что все будет хорошо. Я наталкивался в Нью-Йорке на стену уже дважды – первый раз с телефонным разговором Маккалоха и второй – с детектором лжи, – пробил ее и устоял. Вынесу и на этот раз – снова и снова, потому что должен. Ведь другого выхода просто не существовало.

* * *

Прямо из аэропорта Кеннеди мы с Дэвидом поехали в арендованном лимузине в дом Марти Акермана в Лейквилл, штат Коннектикут. Из-за разницы во времени чувствовали мы себя неважно и перемежали пинты купленного Дэвидом в самолете скотча со сном, пока машина неслась в холодной зимней ночи.

Через несколько минут после прибытия я отозвал Марти в сторону:

– Только между нами. В пятницу вечером проводилась пресс-конференция с Багамами...

– ...Семь обозревателей в Лос-Анджелесе. Я знаю. Мне позвонили из "Макгро-Хилл" по этому поводу. Там уже подготовили заявление, – успокоил меня Марти. – Твои издатели догадывались, что Хьюз собирается тебя кинуть.

Я глубоко вздохнул:

– Что именно они собираются сказать?

– Они готовят публикацию. У них есть для этого все – контракты, письмо Хэрольду Макгро, отчет Осборна и погашенные чеки. Эти чеки – словно три занозы в заднице.

Скорее, как здоровые гвозди, подумал я. Но теперь я знал все необходимое, и в субботу вечером, перед ужином, когда мы все собрались перед цветным телевизором в гостиной, я вдруг понял, что нужно делать. Мы собирались посмотреть последние выпуски семичасовых новостей, но внезапно, в середине "Шестидесяти минут" Майка Уолласа, появилось изображение унылой комнаты в лос-анджелесской телестудии, где вокруг полукруглого стола сидели семь человек и задавали вопросы дрожащему и скрежещущему голосу, доносящемуся из маленького динамика.

Главные вопросы практически сразу задал корреспондент "Юнайтед Пресс".

– У вас были какие-нибудь дела с человеком по имени Ирвинг, который утверждает, что написал вашу биографию в соавторстве с вами?

– Этот случай должен войти в историю, – ответил голос – Я даже жалею, что больше не снимаю кино, просто не припомню ни одного примера такого дикого и богатого воображения, которое смогло бы сочинить эту байку. Я говорю не о самой биографии, потому что не читал ее и не знаю, что в ней. Но сам случай настолько фантастический, что вы невольно поверили, будто бы подобное могло случиться. Я его не знаю. Услышал о нем лишь несколько дней назад, когда вся эта история впервые привлекла мое внимание.

– Если помнишь, – заметил я Марти Акерману, – тот голос, что говорил с Фрэнком Маккалохом, сказал в точности то же самое. Он услышал об Ирвинге "несколько дней назад". Но ведь тот разговор состоялся четырнадцатого декабря – почти четыре недели назад.

Голос был грубоватым и гнусавым. Я понятия не имел, был ли это Ховард Хьюз или нет. Один из обозревателей, не разговаривавший с миллиардером почти двадцать лет, заявил:

– ...Он произнес только пару слов, и я сразу понял, что это Ховард Хьюз, уверен в этом.

Я фыркнул. Марти посмотрел на меня, ожидая моего вердикта.

– Это не он, – сказал я. – Это очень хорошая имитация того, как мог звучать его голос несколько лет назад, когда он был здоров, – но это не он.

Такова была моя позиция, и я собирался ее придерживаться. Один голос – без лица – не мог меня разоблачить. Тебе придется вылезти на свет, Ховард. Тебе придется показать себя. А я мог поставить на кон все свои акции, что именно этого он наверняка – или почти наверняка – не сделает.

* * *

Конференции в "Макгро-Хилл" начались в понедельник утром и продолжались в течение целой недели; одно обсуждение плавно перетекало в другое. Никто не говорил об этом прямо, но, похоже, все в издательстве были убеждены в том, что в субботу вечером с миром говорил настоящий Ховард Хьюз. Но это не имело ровным счетом никакого значения. У них была книга, доказательства, и публикацию отменять никто не собирался. После ток-шоу, устроенного Хьюзом, Хэрольд Макгро дал спокойное взвешенное интервью на телевидении:

– Несмотря на опровержение, на отречение Хьюза от собственной биографии, "Макгро-Хилл" располагает большим количеством документов, которые, по нашему мнению, не оставляют ни малейших сомнений в подлинности книги, и поэтому у нас есть полное право на публикацию. Таким образом, принимая во внимание все полученные документы и подтверждения, можно предположить, какое же давление оказывалось на мистера Хьюза, если сегодня он отказался от собственного текста и от автора, сказав, что никогда не был знаком с Клиффордом Ирвингом. Мы можем лишь догадываться об этом, но, тем не менее, у нас есть документация, и мы переписывались с мистером Хьюзом вплоть до прошлого месяца или около того.

Вечером в понедельник Марти с женой нужно было лететь в Калифорнию. Он вручил мне ключи от своего дома на Парк-авеню, объяснил все сложности обращения с сигнализацией и пошутил:

– Поработаешь у меня сторожем.

Дом немедленно превратился в генеральную штаб-квартиру по борьбе с Честером Дэвисом. Большой, отделанный тиковым деревом офис Марти стал Залом Войны.

– Не вздумай туда ходить, – предупредил меня Марти, имея в виду офис "Макгро-Хилл". – Пресса только и ждет момента, чтобы наброситься на тебя. Оставайся в доме. Я вернусь в пятницу утром.

Он уже согласовал с Майком Уолласом мое участие в "Шестидесяти минутах" в следующее воскресенье; запись наметили на пятницу. Я был против любых публичных выступлений, но "Макгро-Хилл" настаивали.

– Ты не можешь постоянно прятаться, – увещевали они. – Это плохо для нашего бизнеса. Надо высказаться – но, черт тебя возьми, будь осторожен со словами.

Между тем я получил полную запись телефонной конференции Хьюза, большую часть которой изъяли из телевизионного показа. Я прочел материал утром во вторник, за завтраком, и позвонил Дональду Уилсону в "Лайф". Сначала я высказал искренние сомнения в том, что это действительно Ховард Хьюз говорил по телефону.

– Те парни – простаки, – объяснил я. – Они попались. Никто из них не разговаривал с Хьюзом лет двадцать. "Байор эдженси" отвело им всего два часа времени, и они задали семь предсказуемых вопросов, на пять из которых этот человек ответил неверно. – Я перечислил ошибки, которые он сделал. – Но самый большой прокол случился позднее, Дон. "Хьюз" сказал, что знал человека по имени Хэрольд Джордж, и тот никогда на него не работал. Но Хэрольд Джордж был исполнительным директором "Хьюз эйркрафт" на протяжении десяти лет. Как, ради всего святого, вы можете объяснить такой провал в памяти? А потом он говорит о своих фильмах, будто бы они неплохи даже по нынешним меркам и один из них получил какую-то там премию, хотя, по его словам, "Оскара" ему так и не дали. Его третий фильм, "Два арабских рыцаря", выиграл самую первую премию "Оскар" из всех существующих, кажется, в 1928 году. Дон, такое невозможно забыть. Это не мог быть Хьюз. Он просто не мог говорить на протяжении целых трех часов и ни разу не прерваться, чтобы воспользоваться кислородной установкой. И он сказал, что у него нет явных телесных повреждений. Это был не Хьюз.

Уилсон и люди из "Макгро-Хилл" хотели, чтобы я выступил с предварительным заявлением до участия в шоу Уолласа, и в четверг я встретился с тремя репортерами – моим кузеном Джимом Норманном, работающим на Ассошиэйтед Пресс, а также с Джоном Голдманом и Дугом Робинсоном из "Нью-Йорк таймс". На следующее утро газеты пестрели заголовками: "АВТОР УТВЕРЖДАЕТ: ГОЛОС ПРИНАДЛЕЖАЛ НЕ ХЬЮЗУ".

Поверил мне мир или нет, осталось неизвестным. Но я осознал – и это было своего рода открытием, – что люди в любом случае хотят выслушать меня.

Уилсон позвонил в тот же день:

– Где находится изначальный текст интервью, тот, где все пометки Хьюза?

– На Ибице. Я оставил его у друга, его зовут Джерри Альбертини. Только у него одного на всем острове надежный сейф с кодовым замком.

– Мне нужна эта рукопись. Я хочу показать ее братьям Осборн, надо проверить страницы на предмет отпечатков пальцев Хьюза. Мы угробили уйму времени, пытаясь найти их на письмах и контрактах, но проблема в том, что их брали слишком много людей.

Через несколько часов Дик позвонил Акерманам из Пальмы. Он как раз читал выпуск "Интернэшнл херальд трибьюн".

– Вы с Хьюзом вытеснили Вьетнам с первых страниц. Что происходит? Ты все еще жив?

– С большим трудом, – прохрипел я. – Как ты смотришь на то, чтобы приехать сюда и поддержать меня? И захвати с собой оригинальную запись с пометками Хьюза у Джерри Альбертини. Если привезешь, "Лайф" оплатит твою поездку.

* * *

Во вторник приехал Дэйв Мэнесс, чтобы показать мне три копии окончательного варианта статьи в тридцать тысяч слов, сделанной "Лайф". Согласно условиям нашего контракта, требовалось мое одобрение. Мэнесс, похоже, балансировал на грани истерики – журнал постоянно подгонял всех вокруг, требовал скорейшего выпуска статьи и книги, а я пытался связаться с людьми Майка Уолласа и "Макгро-Хилл" одновременно. В тот момент я находился в гостиной, где разговаривал с продюсером Уолласа Биллом Брауном, который хотел убрать стеклянные дверцы книжного шкафа в кабинете Марти Акермана, где мы собирались снимать.

Внезапно в комнату ворвался Дэйв, резко рванув на себя ручку двери. Его темные глаза безумно сверкали за стеклами очков. Он завопил:

– Будь добр убрать отсюда этих долбаных телевизионщиков, подойди сюда и прочитай!

Такой была атмосфера всей недели: какой-то цирк с тремя аренами. Приехал Роберт Стюарт, и, когда я просмотрел все три отрывка, сделанные "Лайф", мы устроили незапланированную конференцию в холле.

– Роберт, – начал я, – хуже редактуры не бывает. Что делать? – Мое беспокойство было искренним. Редакторы "Лайф" попытались впихнуть буквально все события, описываемые в автобиографии на двести тридцать тысяч слов, в свои дозволенные тридцать тысяч. Это выглядело как конспект. – Они потеряли звук человеческого голоса, – горько пожаловался я. – Достаточно было просто взять шесть или семь отрывков и полностью их перепечатать. Просто каша какая-то. Читатель даже не поймет, что вообще говорит Хьюз.

Стюарт был со мной согласен целиком и полностью и поэтому так же расстроен.

– Они гонят как на пожар, – сказал он. – Это может элементарно повредить продажам книги. Но уже слишком поздно. Они просрочили все договоренности, и, если ты скажешь Мэнессу, что редактура ни к черту, он просто взорвется от ярости.

В тот же день в доме Акермана загрохотали тяжелые орудия "Макгро-Хилл" в виде Шелтона Фишера и Хэрольда Макгро со свитой. Империя "Тайм" была представлена президентом Джимом Шипли, а также Доном Уилсоном и Фрэнком Маккалохом. Им срочно понадобилось проинструктировать меня, на какие вопросы Майка Уолласа мне можно отвечать, а какие лучше проигнорировать. В глаза мне сразу бросилось, что они нервничали гораздо сильнее, чем я, по крайней мере внешне. Сам-то я знал, что мои страхи превосходят все их самые жуткие кошмары.

– Майк Уоллас – человек жесткий, – проворчал Шипли. – Он из кожи вон вылезет, чтобы достать тебя. Скажи, бога ради, почему из тринадцати миллионов человек ты выбрал для разговора именно его?

– Потому что он самый жесткий из всех, – ответил я, собрав всю свою напускную веселость. – А ты думал, я буду говорить о Ховарде Хьюзе с каким-нибудь клоуном вроде Джонни Карсона?

Они обстреливали меня вопросами еще около часа, с Маккалохом во главе, изображая кровожадного Майка Уолласа. Когда все закончилось, Шелтон Фишер дружески обнял меня за плечи:

– Парень, ты просто чудо.

Неделя смятений достигла своего апогея в пятницу. Команда из Си-Би-Эс приехала в восемь часов утра и начала протягивать кабели от своих грузовиков на Парк-авеню, полностью преобразив кабинет Марти Акермана и гостиную. Толстый голубой ковер покрыли кусками брезента, который, в свою очередь, завалили огромным количеством проводов и механических приспособлений – их наверняка хватило бы для съемок сцены битвы в Атланте из "Унесенных ветром". Марти приехал чуть позднее и взял все на себя. В полдень, когда братья Осборн изнывали от нетерпения в его кабинете, зазвонил телефон. Это был Дик, из аэропорта.

– Уже еду. Со мной приедет Джерри – он думает, мы повеселимся. Через час буду.

* * *

За десять минут до начала записи братья Осборн уже закончили предварительную проверку пометок Хьюза. Дик стоял неподалеку и наблюдал. К тому моменту моя вера в свои силы стала просто непомерной.

Несмотря на спешку, с которой я прописывал те страницы в Помпано-Бич, у меня не было ни малейших сомнений в результате. Они вручили мне страницы со своими благословениями. Почерк, без всякого сомнения, принадлежал Ховарду Хьюзу.

Фостин Джеле походил на курицу-наседку, чье гнездо с яйцами атаковала пара ласок. Он умолял Осборнов проверить страницы более тщательно.

– Мы хотели бы найти отпечатки пальцев, – объяснил он.

– Вы еще ничего не нашли? – спросил я, изображая испуг.

– Только что-то, похожее на шрам, – сказал мне один из Осборнов. – Кажется, это кисть левой руки. У Хьюза есть шрам на левой руке?

Прежде чем я успел ответить, встрял Дик:

– У меня есть такой шрам.

Я чуть не подавился, а старший из Осборнов повернулся к Дику, воззрившись на него с недоумением.

– На правой руке, – пояснил Дик. – Получил его во время игры в баскетбол, когда мне было пятнадцать. – Он протянул правую руку Джеле и Осборнам. – Видите? Отпечаток выглядит так?

– Есть и другая теория, – торопливо вмешался я. – Дик возил практически все письма и доставил запись с Ибицы. Но у Хьюза травмирована левая рука. Он держит ее вот так... – Я продемонстрировал, как именно он держит руку. – Не могу припомнить, чтобы когда-либо видел кисть. Он мог придерживать ею лист бумаги во время письма, и если был отпечаток шрама, то именно этого.

Я сжал руку Дика и сказал:

– Пойдем, мне нужна твоя помощь. Они разбирают дом Марти на части. – Я затолкал его в ванную комнату в холле. – Что, черт побери, на тебя нашло? Обязательно надо было показывать им свой гребаный шрам? Совсем крыша поехала?

– Полегче! – пробурчал он. – Ты же сам им сказал – я касался всех писем и даже отпечатал часть записей в Помпано-Бич.

– Конечно, – рявкнул я, – но они не уточнили, где нашли отпечаток кисти: на письмах, стенограммах или контрактах. А вдруг он был на письме Хэрольду Макгро?

– Ой, – медленно кивнул Дик, – я и забыл об этом.

Он выглядел таким обескураженным, что мой гнев испарился и готовое вырваться на волю нравоучение увяло на корню.

– Не волнуйся, – махнул я рукой. – Отпечаток шрама, скорее всего, нельзя идентифицировать. Сходи вниз, выпей – и пожелай мне удачи, потому что через пять минут они направят эту чертову камеру прямо мне в лицо.

* * *

Под потоками света, стиравшими всякий намек на окружающее меня пространство, с микрофоном, прикрепленным на груди под свитером, я восседал в большом мягком кресле в кабинете Марти. Майк Уоллас, улыбаясь, скользнул в такое же кресло напротив меня:

– Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, Майк.

– О чем так беспокоятся те парни в другой комнате? – спросил он, имея в виду издательский контингент.

– Они думают, что вы собираетесь съесть меня с потрохами и выплюнуть косточки.

– Боже праведный, – покачал он головой, нахмурившись. – А почему они так думают?

– Будь я проклят, если знаю. Что ж, приступайте. Расстреливайте.

Камеры бесшумно заработали, и мы начали говорить о Ховарде Хьюзе и наших с ним встречах. Я рассказал историю о Дике и черносливе, ответил на одни вопросы и проигнорировал другие. У меня было множество извинений: мои обязательства перед "Макгро-Хилл", права "Лайф" на историю наших встреч, обещание самому Ховарду, который запретил мне давать какие-либо намеки о его истинном местонахождении. Через два часа я подправил грим на лице и нашел Дика на лестнице, ведущей в столовую.

– Как все прошло? – спросил он.

– На автопилоте, – спокойно ответил я. – Нажал кнопку, и вся эта хрень потекла. Я рассказывал эти истории столько раз, что начинаю верить в их подлинность.

Днем в воскресенье, по приглашению Майка Уолласа, мы смотрели Суперкубок в специальном проекционном зале Си-Би-Эс. Поставив на "Дельфинов Майами", я проиграл сорок долларов Дику, Джерри Альбертини и Марти. "Шестьдесят минут" освещали сложившееся положение. Я таращился на себя самого минут пятнадцать. В жизни не видал более лживого человека, чем Клиффорд Ирвинг на двадцатидюймовом экране. В голову пришла мысль, что все, кто меня знает, непременно поймут – я лгу. Ни одного естественного жеста: улыбка вышла вымученной, смех – дрожащим, а руки неуклюже шевелились, подчеркивая каждую важную фразу. Похоже, я взял за образец честность выступлений Ричарда Никсона или Линдона Джонсона на предвыборных митингах.

На следующее утро мне позвонили руководители "Макгро-Хилл" и "Лайф".

– Ты был великолепен, – сказали они. – Ты действительно справился, такой естественный, искренний. Думаем, неприятности на этом закончатся.

Не прошло и недели, как компания "Роузмонт" подала на нас в суд, чтобы добиться временного запрета книги, но на это, похоже, все плюнули. Предварительный запрет, свобода слова и первая поправка к конституции США – все было на стороне "Макгро-Хилл" и "Тайм".

* * *

Впервые с того времени как началась наша афера, то есть почти год назад, я чувствовал, что события разворачиваются помимо моей воли. Я превратился в младшего консультанта, военного, разжалованного из командовавшего сражением генерала в лейтенанта на фланге. Были задействованы две юридические конторы: "Уайт и Кейз", представлявшие "Макгро-Хилл", и "Крэвэт, Свейн & Мур" от "Тайм", а также мой собственный адвокат Марти Акерман, остававшийся в тени, но игравший роль партнера. Перемены меня и устраивали, и беспокоили одновременно. Я все еще должен был закончить предисловие, а после этого улететь на Ибицу, оставив поле битвы на растерзание законникам. Но действия юристов откровенно озадачивали; я не знал законов и чувствовал себя весьма нехорошо. Дик, остановившийся вместе в Джерри Альбертини в отеле "Билтмор", сидел в своем номере и большую часть времени почитывал детективные романы. Безумие прошлой недели постепенно перешло в тихое сумасшествие. Роберт Стюарт приезжал почти каждый день с гранками, которые необходимо было редактировать, я все еще дописывал последние страницы предисловия и чувствовал, что мне смертельно нужно поспать, поэтому даже бросил Дэвида Уолша на попечение друзей в ресторане: он гулял на вечеринке в честь удачного моноспектакля знакомого актера в галерее "Грир", опрокидывая один скотч за другим и успокаивая свою язву фруктовой солью "Иноз".

Дик приехал утром, и через несколько минут Марти загнал нас в угол холла.

– Больше никаких обсуждений по поводу Честера Дэвиса, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы, ребята, написали обо всем, что знаете. – Он повернулся ко мне: – Не надо скромничать. Нужны цветистые детали. Разбейте ваши мемуары на разделы – ваша жизнь, финансовое положение, плата Хьюзу, чеки и все ваши встречи с ним. Просмотрите свои билеты, чтобы точно указать даты.

– А для чего это надо? – спросил Дик.

– Проклятый иск "Роузмонт". Мы собираемся задействовать ваши показания в суде.

Он мой адвокат, ему лучше знать, решил я, так как слишком устал и перенервничал, чтобы спорить. К следующему дню я сумел выдавить из себя двадцать две страницы официального заявления, забив их деталями под завязку, и вручил Марти с обычной авторской гордостью. Он внимательно прочел каждое слово.

– А на каком именно самолете ты летел, когда добирался в Мексике из Оахаки до Юкатана?

– "Сессна-150". – Я вспомнил название модели, которую увидел в каком-то прочитанном прошлым летом журнале.

– Разве ты не говорил мне, что там было четыре сиденья?

– Да, кажется, сзади было еще и заднее кресло.

– Тогда это не может быть сто пятидесятая модель.

– Марти, я же сказал, тот тип, Педро, назвал самолет "Сессной-150". Но мы ведь говорили по-испански... Я мог неправильно его понять.

– А ты разве не записал идентификационный номер самолета? Он пишется на хвосте.

– Я не посмотрел.

Марти взглянул на меня с удивлением:

– А как насчет номера машины Холмса, где он завязал тебе глаза и отвез во Флориду к Хьюзу?

– Это было глупостью с моей стороны. Мне следовало все фиксировать.

Он помедлил, затем кивнул.

– Я это перепечатаю, а ты потом сможешь подписать.

Дик выжал из себя описание своей встречи с Хьюзом в Палм-Спрингс. Через несколько часов оба документа были напечатаны секретарем Акермана и представлены нам на подпись, а Марти их заверил. Мы с Диком сидели наверху.

– Знаешь, – начал я, – все эти чертовы письменные свидетельства...

– Ты к чему это?

– Точно не знаю. Но думаю, это показания под присягой.

– Я не поднимал правую руку и ни в чем не клялся.

– Я тоже. Но мы их подписали.

– Полечу-ка я обратно в Испанию, – пробормотал он. – Сегодня же вечером.

– Я тоже. Не сегодня, а как только смогу выбраться отсюда.

* * *

Дик уже уехал в аэропорт, когда я забрел в кабинет Марти на втором этаже. Это было в среду вечером. Он сидел за большим письменным столом, нервно покусывая ластик на конце карандаша. Стол был завален записками и сообщениями, осколками недельного хаоса.

– Происходят странные вещи, – произнес он. – Мне звонил Шелтон Фишер. Они получили кое-какие новости из Цюриха. Вероятно... – Акерман прервался; казалось, он осторожно подбирает слова. – Они почти уверены, что Хьюз не открывал тот счет в Швейцарском кредитном банке.

Меня передернуло. На лицо автоматически выползла мученическая улыбка.

– Ну что ж, добавьте еще один слух к общей куче.

– Это больше чем слух. Кажется, они почти уверены. Странно то, что они напустили такого тумана. Хотят встретиться с нами сегодня и все обсудить.

В три часа мы собрались в зале на тридцать втором этаже здания "Макгро-Хилл", как мне припомнилось, в той самой комнате, где три месяца назад, то есть в сентябре, представители издательства просматривали первую часть записей. Кроме меня за круглым столом сидели Шелтон Фишер, Хэрольд Макгро, Фостин Джеле, Фрэнк Маккалох, Ральф Грейвз и Марти Акерман. За час до того я вручил окончательный черновик предисловия Роберту Стюарту на двадцатом этаже. Теперь я был готов покинуть Нью-Йорк.

– Я надеюсь, что ты не уедешь, – вежливо сказал мне Шелтон Фишер. – У нас разгар битвы с "Роузмонт", и ты нам нужен. Не можешь еще побыть здесь?

Я пришел на встречу, опасаясь самого худшего, ожидая если не обвинений, то уж точно намеков, и уже подготовился к защите: а что если Хьюз не сам лично открывал этот счет в Цюрихе? Неужели кто-то действительно ожидал, что он прилетит в Швейцарию? У него, очевидно, есть поверенный для подобных поручений.

Но атаки не последовало. Там, где я ожидал встретить угрюмую нервозность, я столкнулся с теплыми рукопожатиями и радушием. Каждым своим жестом они подчеркивали тот факт, что мы были одной командой.

– И ты нам нужен, – озвучил общее мнение Хэрольд Макгро.

– Хэрольд, я все тебе объясню. Моя жена очень устала от моих постоянных разъездов, здесь и личные обстоятельства. Она хочет, чтобы я вернулся домой, и у меня нет перед ней никакого оправдания. Я не могу участвовать в этой схватке, это работа юристов.

Шелтона Фишера заботили другие проблемы, и он спросил о том, кто был свидетелем наших с Хьюзом встреч. Ему было известно о письменном показании Дика, о Джордже Гордоне Холмсе и мексиканском пилоте Педро, а также о посреднике Хорхе в Пуэрто-Рико. Он деликатно кашлянул:

– Я также слышал, что Хьюз представил тебе в Палм-Спрингс Спиро Агнью.

– Мы это проверили, – встрял Ральф Грейвз. – В то время Спиро Агнью действительно был в Палм-Спрингс.

– А что, – задумчиво произнес Фишер, – если мы с Энди Хейскелом встретимся с вице-президентом через свои каналы в Вашингтоне и попросим его о поддержке? – Он на некоторое время погрузился в размышления, а затем сам ответил на свой собственный вопрос: – Черт, даже если он поддержит нас в неофициальной беседе, то потом ни за что не признается публично.

Я угрюмо кивнул.

Фишер взглянул на часы. Возникло такое ощущение, что они ждали кого-то еще, и он это только подтвердил:

– Наши юристы работали в Цюрихе целую неделю и должны теперь подъехать с минуты на минуту. Происходит что-то чертовски забавное. Не знаю как и почему, но банк предоставил им определенную информацию касательно счетов Хьюза. Они думают, что счета принадлежат не ему. Если хотите знать точную формулировку, они сказали, что эти счета не могут принадлежать Ховарду Робарду Хьюзу, американскому бизнесмену.

Ударение было сделано на словах "не могут".

– В смысле? – опешил я.

– Проклятие, – буркнул он. – Кажется, они принадлежат то ли карлику, то ли негру, то ли очень молодому мужчине, то ли женщине. По некоторым причинам я склонен считать, что они имели в виду женщину.

Спустя десять минут в дверь вошел Оресден Марден из "Уайт и Кейз", всего два часа назад прилетевший в аэропорт Кеннеди и выглядевший совершенно вымотанным. Он подтвердил то, что уже сообщил Шелтон Фишер. Счет не был открыт Ховардом Хьюзом и не принадлежит ему. Больше он ничего не знал или не хотел сообщать.

– Мы оставили это дело прокурору Цюриха, – спокойно произнес Марден. – И есть еще одна вещь, которую, как мне кажется, будет нелишне осознать всем присутствующим, – при этом он немного повернулся в мою сторону, – мы теперь бессильны, все в руках швейцарского закона. Они используют все, что смогут найти, и мы их не в силах остановить. – Адвокат пожал плечами, словно извиняясь.

Встреча уже подходила к концу, когда Хэрольд Макгро остановил меня у самой двери:

– Ты не мог бы остаться...

– Только позвоню Эдит, – сказал я. – Спрошу, прилетит ли она в Нью-Йорк вместе с детьми. Тогда я останусь еще примерно на неделю. Но если она откажется, Хэрольд, я уезжаю.

Возвратившись в дом Марти Акермана и поднявшись в одиночестве на пятый этаж, я наконец смог все спокойно обдумать. Я был в ужасе и одновременно обезоружен дружелюбным отношением ко мне. Я выдохся. В один день я словно заново прожил прошлые безумные две недели. Карлик, негр, очень молодой мужчина – или женщина. Если им уже было известно так много, то скоро первые три персонажа отпадут сами собой. Что ж, остается женщина. Но какая именно женщина? Посмеет ли Швейцарский кредитный банк нарушить тайну своего вкладчика? А как насчет секретности швейцарских банков? Внезапно я подумал, что в этом направлении наши безымянные преследователи ничего не найдут и, следовательно, ничего не сообщат в "Макгро-Хилл" или в прокуратуру Цюриха. Разве законы Швейцарии были нарушены? Кто-то вошел в банк с официальным швейцарским паспортом, под именем Хельги Ренаты Хьюз, и открыл на него счет. Три чека, прошедшие через счет, были законными. Больше швейцарцам сказать нечего. А даже если и есть, то какая связь между этой никому не известной Хельгой Хьюз и Эдит? Можно выдвинуть практически неопровержимую теорию о том, что верная Ховарду Хьюзу женщина взяла у него чеки и действовала как курьер, в точности, как моя жена, но, скорее всего, без его ведома. И кем она могла быть? Я вспомнил, как мы с Диком смеялись, когда в записях назвали позднюю возлюбленную Хьюза Хельгой...

Не могло быть связи между ней и Эдит. В этом я был уверен, мысль подействовала успокаивающе. Напряжение схлынуло, как будто тяжеленный камень упал с души. Марти сидел в своем кабинете.

– Как ты это вычислил? – спросил он меня.

– Существуют три возможности, – начал доказывать я, повторяя кое-что из утренней беседы в "Макгро-Хилл". – Давай рассмотрим их по очереди и не будем сентиментальничать. Первая: я по полной программе развел издательство; вторая: я встречался с двойником вместо настоящего Хьюза; третья: я действительно встречался с реальным Хьюзом, и счет в Цюрихе открыт его людьми. Согласно версии номер один я должен подделать запись, но нам известно, что это просто невозможно, правильно? – Марти кивнул. – Версия номер два, с двойником, имеет некоторые достоинства – по крайней мере в теории. Возможно, в этом случае в книге действительно есть нечто, способное разрушить империю Хьюза. Но ничего такого в рукописи мы до сих пор не обнаружили. Это не мог быть Майо, потому что двойник выставил его в достаточно нелицеприятном виде.

– Двойник мог все это проделать из других соображений, – напомнил Марти. – Из-за денег.

– Но подумай, что это значит. Неведомые мне аферисты откопали где-то актера, внешне напоминающего Хьюза: рост шесть футов три дюйма, около ста тридцати фунтов, шестьдесят пять лет. Ему пришлось заучить все подробности личной и общественной жизни Ховарда – да на такую фундаментальную подготовку ушел бы, по меньшей мере, год. Двойник также должен уметь мастерски подделывать документы, потому что тот, с кем я встречался, написал два из трех писем при мне. Это случилось в прошлом сентябре на острове Парадиз. Кроме того, нужно было задействовать, по крайней мере, пятерых или шестерых помощников: пилота в Мексике, пуэрториканца, встретившего меня в Сан-Хуане, парня, назвавшегося Джорджем Гордоном Холмсом, и двух-трех человек, охранявших дом в Помпано-Бич. Провернуть подобную аферу стоит двести – триста тысяч долларов, а это значит, что вся их прибыль за более чем два года составила всего около четырехсот тысяч долларов на пятерых или даже шестерых.

Марти тряхнул головой:

– Да, полная бессмыслица. Такая великолепная шайка не стала бы убиваться за такую мелочь,

– Так что у нас остается лишь один вариант. Теория о помощнике. Я встретился с Хьюзом, но кто-то еще – кто-то, кому он целиком и полностью доверяет, – открыл для него счет в Цюрихе. Мужчина или женщина... это не имеет значения. Может, тот человек даже знал, как Хьюз подписывает документы. Думаю, научиться подделывать одну только подпись не составило бы большого труда. Но письма! Никто не смог бы подделать двадцать страниц, написанных от руки. Ради чего они пошли бы на все эти сложности? Так что это был Хьюз.

Акерман со мной согласился.

– Кстати, я звонил Эдит, – сказал я. – Она не собирается в Нью-Йорк и настаивает, чтобы я ехал домой.

– Ты это лучше Шелтону Фишеру скажи, – решил он. – Пообещай, что прилетишь сразу же, как только понадобишься им. А потом сваливай отсюда, и по-быстрому.

Я позвонил Шелтону и сообщил о своем решении, чувствуя, что тот очень хотел пуститься в уговоры, но сдержался, а я без малейшего намека на сомнения пообещал все, что от меня требовалось. После обеда, когда я уже привел в порядок рабочий стол и собирался складывать вещи, приехали Фрэнк Маккалох с Биллом Ламбертом, следственным репортером, получившим Пулицеровскую премию.

– Мы знаем, как ты занят, – начал Фрэнк, – и что сегодня ночью уезжаешь, поэтому не станем отнимать у тебя время – только хотим прояснить одну вещь. Ключ ко всей этой таинственной истории – тот человек, Джордж Гордон Холмс. Расскажи нам все, что сможешь о нем вспомнить.

Я снова дал детальное описание – вес около ста восьмидесяти фунтов, рост шесть футов, темные волосы, – прибавив пару мелочей, о которых забыл ранее. Например, марку сигарет, которые тот курил одну за другой, – "Винстон" или "Мальборо".

– Ты отдал ему рукопись в Лос-Анджелесе, – напомнил Ламберт, – правильно?

– Да. Хьюз заболел, а Холмс позвонил мне и организовал встречу.

– Где?

– На углу улицы. Он велел мне приехать на определенное место и ждать там. Потом пришел парень, произнес пароль и забрал книгу. Это и был Холмс.

– На углу какой именно улицы? Можешь вспомнить?

Я попытался срочно придумать какое-нибудь похожее место и вспомнил, как относил одежду в прачечную недалеко от угла Швейцарской улицы и бульвара Сансет.

– Думаю, это была Швейцарская, как раз около Сансет.

Ламберт и Маккалох со значением переглянулись.

– Слушай, – сказал Фрэнк, – нам кажется, мы знаем, кто такой Холмс. Твое описание подходит идеально. Мы просмотрели всех, кто мог бы ему соответствовать. Ты знаешь человека по имени Джон Мейер?

– Я знаю, кто это. Он работал на Ховарда в Неваде. Что-то связанное с добычей ископаемых или Комиссией по атомной энергии, я даже не помню.

– Его офис, – триумфально произнес Маккалох, – находится в Лос-Анджелесе, как раз на углу Швейцарской и Сансет.

* * *

В тот вечер, на борту рейса Нью-Йорк – Мадрид, я пытался понять сложившуюся ситуацию. Наугад выбрав адрес, я ткнул пальцем в небо – а попал в бывшего помощника Хьюза, чей портрет совпал с внешностью несуществующего Джорджа Гордона Холмса. Абсурдность и совпадения сегодняшнего дня опять побили все законы логики и вероятности. Маккалох и Ламберт на всех парах мчались по следу, который вел в никуда. К этому безумию прибавлялся еще один крученый мяч, брошенный мне Ламбертом, перед тем как встреча закончилась и я сел на самолет. Он сообщил, что у него есть связи внутри организации Хьюза. Там ему сказали, что знают о моем послании, написанном по предложению Шелтона Фишера, где я умолял Ховарда сделать хоть что-нибудь по поводу шумихи и упорного отказа его компании от автобиографии собственного босса. Это письмо я отправил мифическому Холмсу где-то в середине декабря для передачи и доставки в Майами, а машинописную копию отдал Фишеру. Оказывается, служащий компании Хьюза забрал его из почтового отделения Майами. "Этого не может быть", – подумал я – но только кивнул.

– Это доказывает существование связи, – сказал Ламберт.

Они с Фрэнком попросили меня помочь им соорудить ловушку. Для этого я написал два коротких послания Ховарду и самолетом отправил их Джорджу Гордону Холмсу, до востребования, Главное почтовое отделение, Майами, Флорида.

– Мы их отправим, – объяснил Фрэнк, – а затем установим слежку за почтой. Кто-нибудь туда в конце концов придет, чтобы их забрать, – Мейер, Холмс или еще кто-то, – а мы будем наготове.

Все еще в шоке от удивления, во время полета до Мадрида я предпринял последнюю попытку защиты. Мой ум занимала Хельга – Хельга в банке Цюриха и Хельга из записей. Если выяснится, что помощник Хьюза, отправившийся в Швейцарский кредитный банк, действительно был женщиной, то мне нужно отвести от Эдит малейшие подозрения. Пусть они верят, будто в жизни Ховарда все еще есть живая Хельга.

Тщательно порывшись в своей плетеной корзине, я выудил лист желтой гербовой бумаги. Вполне соответствует случаю и хорошо для частных пересудов.

Дорогой Фрэнк (написал я),

Все время моего полета я все думал, думал о нашей беседе сегодня днем, играл в детектива, и вдруг на меня снизошло озарение. На идею меня натолкнули Ваши вопросы о комнате и доме во Флориде, которые я видел во время последней поездки. Я не уверен, что смогу узнать этот дом; память может сыграть злую шутку, особенно в состоянии такого стресса, как у меня сейчас.

Но если это пригодится...

Я вспомнил еще несколько подробностей обстановки спальни, в которой видел Хьюза в последний раз. Я, кажется, уже сказал, что окна были занавешены. На окнах вроде бы висели цветастые гардины – или, по крайней мере, шторы из ситца с цветочным узором. Покрывало на кровати подобрано в тон или сделано из того же материала. Мебель светлая, в хорошем вкусе, но не броская. Кресло, в котором я сидел, небольшое, по крайней мере, мне так запомнилось. Другими словами, мне кажется, эта комната не была мужской спальней.

Кроме того – и это, возможно, даже более важно, – на обеих встречах, и третьего, и девятого декабря, я уверен, Холмс выходил из комнаты за несколько минут до моего отъезда. В обоих случаях он вернулся, забрал меня, провел через холл, завязал глаза и вывел из дома. Седьмого декабря, я почти уверен, машина стояла не у ступенек, где Холмс ее припарковал. Он некоторое время проехал по гравию или бетону. Но я забежал вперед; когда мы садились в машину, он пробормотал что-то, чего я не расслышал, и затем отодвинул сиденье водителя назад. Звук было не спутать ни с чем. Как я вам уже сказал, Холмс был довольно высок, шести футов ростом. К тому же он снова включил кондиционер на полную мощность (как делал всегда и как оно и должно было оставаться после нашего приезда в дом).

Выводы, если только я окончательно не потерял память и не выдаю желаемое за действительное, очевидны. Не знаю, насколько они важны, но я никак не могу забыть тот забавный намек, что открывший счет в Цюрихе мог быть женщиной...

Я немного продвинулся. Что хорошего могла принести эта записка, я не знал, но вряд ли она сильно помешала бы – я и так завяз в этом деле по уши.

Письмо я отправил из аэропорта в Мадриде – слабая, нелепая попытка ухватиться за соломинку.

Я все еще был в седле, изо всех сил стараясь удержаться, но игры уже закончились. Персонажи покинули сцену, оставив меня в одиночестве, слепого и беспомощного. Но самое ужасное, что, когда я вновь вступлю в игру, правила уже изменятся и станут такими, которые нам раньше даже не снились.

Глава 18

Кошмар в раю

Первый звоночек прозвучал во время перелета из Мадрида на Ибицу – со всей деликатностью прямого удара под дых. Я втиснулся в неудобное кресло, усталый как собака, сна ни в одном глазу, и тут невысокий человек с приятным лицом подошел по проходу ко мне и хлопнул по плечу:

– Мистер Ирвинг?

– Да?

Он удовлетворенно улыбнулся:

– Я боялся, что вы не ответите, и даже не был уверен, вы ли это. Я – Дик Эдер из "Нью-Йорк таймс".

Он уселся в кресло напротив меня. Все, что можно было сказать о споре по поводу Хьюза, я уже сказал в Нью-Йорке и больше никаких официальных заявлений делать не хотел. Я летел домой в надежде на вожделенный отдых, и меньше всего на свете мне хотелось вступать в дебаты о Ховарде Хьюзе.

– Как так вышло, что вы летите на Ибицу? – спросил я.

Выражение изумления скользнуло по лицу Дика Эдера. Он неуверенно улыбнулся, словно я застрял в прошлом:

– А разве вы не слышали новости?

– Нет, – рассмеялся я. – Я поклялся держаться подальше от газет. За прошлую неделю прочел столько всякого вздора, что теперь...

– Ну, мне бы не хотелось вас беспокоить, – сказал он, – но будет лучше, если вы подготовитесь. Швейцарская полиция опознала в Х.-Р. Хьюзе женщину. Они получили ордер на ее арест, и у них есть ее словесный портрет. Очевидно, это блондинка, говорящая по-немецки, в возрасте слегка за тридцать.

– Блондинка, говорящая по-немецки, в возрасте слегка за тридцать? – Эдер кивнул. – Этого не может быть, – выдохнул я. – Это невозможно.

– Ваша жена подходит под это описание. Я встретил ее на прошлой неделе на Ибице.

– Именно поэтому это невозможно, и даже хуже чем невозможно.

– Ходят слухи, – спокойно продолжил Эдер, – что здесь, в Испании, местной полицией уже произведены два ареста.

– О боже мой... Где именно в Испании?

– Я не знаю. Это только слухи, но источник весьма надежный. А где сейчас Эдит?

– Ждет меня в аэропорту на Ибице. Вместе с детьми.

– Надеюсь, что так оно и есть, – произнес Эдер, – очень на это надеюсь.

* * *

На рассвете самолет пролетел над пляжем Салинас и приземлился на взлетной полосе на Ибице, остановившись в сотне ярдов от белого здания аэропорта. Немного прихрамывавший Эдер отстал, когда я почти бегом пронесся мимо стюардессы к выходу. На полпути, полумертвый от страха, я увидел меховое пальто и две кудрявые светлые головки, то и дело выныривавшие из-за меха. Эдит усмехнулась издалека. Я повернулся, счастливо помахал Эдеру и снова направился к воротам.

– Ни слова человеку, который был со мной в самолете, – шепнул я, обняв детей и прижав Эдит к груди. – Он репортер.

– Всего один репортер? – рассмеялась Эдит, – А что, по-твоему, происходит здесь на острове? Да их здесь целые полчища! Они толпятся вокруг дома день и ночь, шляются по городу, заходят ко мне в Монтесоль и говорят: "Что вы думаете об этом, миссис Ирвинг? Что вы думаете о том?" Я все время повторяю, что этот человек, Хьюз, – просто сумасшедший, разве они не в курсе? Радости мало, все слишком нелепо и утомительно.

– Даже не представляешь, как я рад видеть тебя здесь, – признался я. – Давай вернемся домой и потом прогуляемся. – Я боялся, что машина, дом, студия – все прослушивается.

– Разве ты не хочешь немного поспать? – удивилась Эдит. – Ты, должно быть, совсем вымотался.

– Попозже. Сначала мне нужно с тобой поговорить. Нужно что-то решить с Хельгой до того, как репортеры устроят мне ловушку. Они думают, что это ты. Швейцарцы всем все раззвонили, и у них есть твой словесный портрет.

* * *

Часом позже, оставив Недски и Барни с Рафаэлой в песочнице, мы остановили "мерседес" на обочине, в том месте, где открывался вид на гавань Ибицы. День выдался серым и тусклым, с юга, из Северной Африки, непрерывно дул неприкаянный сырой ветер. Хорошее настроение Эдит улетучилось.

– Как они смогли вычислить, что я блондинка? Я же всегда появлялась в черном парике!

– Не знаю. Может быть, тот, кто сообщал это со стороны банка, ошибся.

– Нет. – Голос Эдит слегка подрагивал. – Это – как вы это называете по-английски? – Eine Verschworung... Провокация! Провокация, самая бесчестная вещь в мире! – Она засмеялась. – Люди Хьюза приехали в Цюрих, в банки. Они пытаются поймать меня не на том, чего я не делала, а на том, что сделала. Это самая безумная вещь во всей этой истории!

– Давай вернемся обратно в дом. Мы должны просто ждать и смотреть, как сложатся обстоятельства.

Но они поджидали нас дома: Эдер, Боб Кирш, человек из "Ньюсуик", корреспондент Юнайтед Пресс из Мадрида и молодой репортер из какого-то швейцарского журнала. Избавиться от них не представлялось возможным, оставалось только подчиниться нашествию. Мы слишком устали, чтобы сопротивляться, и Эдит открыла бутылку вина и сварила кофе, в то время как я свалился в мягкое кресло. Преимуществом всей этой беседы и постоянных вопросов было то, что мы получили гораздо больше информации, чем предоставили. Кирш приехал как преданный друг, ничего не знал и только хотел помочь, хоть немного снять напряжение. Остальные, включая тех, кто прибыл позднее, – Роджер Бидвуд из "Тайм" и Руди Челмински из парижского бюро "Лайф" – постоянно поддерживали связь со своими головными офисами и подкармливали нас репортажами и слухами, как только появлялись свежие новости. Хьюз письменно заявил, что никогда со мной не встречался и никогда не получал чеков от "Макгро-Хилл". Адвокаты "Роузмонт" сразу подшили записку к делу. Заявление было заверено одним из членов внутреннего круга мормонов, Ховардом Эккерсли, и предоставляло, как позднее выяснилось, полный набор отпечатков пальцев Хьюза – неопровержимое доказательство подлинности.

Но описания Хельги Хьюз, приходившие из Цюриха, постоянством не отличались. Сначала Хельга была тридцатипятилетней блондинкой, затем сорокадвухлетней брюнеткой, потом черноволосой девушкой лет двадцати семи – двадцати девяти, потом опять блондинкой. У нее были тонкие, ухоженные руки, а потом она носила перчатки. Сначала она говорила по-немецки плохо, потом свободно, затем не говорила вовсе. Весила сто фунтов, а через час чудесным образом превратилась в толстушку. Такой же несуразностью отличались и все репортажи из Нью-Йорка. "Макгро-Хилл" отложило публикацию книги, вовсе отменило ее и в то же время решило выпустить ее на следующей неделе.

Все это постепенно стало утомлять, и мы отправили гостей по домам, оставив только швейцарского репортера Руди Рора. Он лучше всех был осведомлен о происходящем в Цюрихе, а нас интересовало именно это. Эдит говорила с ним по-немецки. Я уже собирался заснуть прямо в кресле, когда она меня растолкала.

– Скажи Клиффу то, что сказал мне, – попросила она Руди.

Этот симпатичный румяный полицейский репортер из Schweizer Illustrierte был лично знаком со швейцарскими полисменами и уже имел немалый опыт и связи.

– В Цюрихе происходит нечто очень забавное, – сказал он. – Я на самом деле даже не могу объяснить, в чем дело. Обычно полиция всегда ждет, пока не получит всю необходимую информацию, и только потом делает официальное заявление. А в этом случае они говорят постоянно и сами себе противоречат. И еще эти американцы в Цюрихе, которые пытаются давить на полицию и суют всюду нос. Человек по фамилии Пелоквин, вы его знаете?

– Это глава "Интертела" – охранной организации Хьюза.

– Я больше ничего не могу сообщить, – подвел итог Руди, – кроме того, что мне не нравится то, что я слышу. Позвольте мне позвонить коллеге в Цюрих и потом – в полицию.

Но меня больше беспокоила другая мысль. Чем дольше будет обсуждаться ситуация с банком в Цюрихе, тем более тщательным будет расследование. Во время своего первого путешествия в Цюрих в мае Эдит оставалась на ночь в гостинице под именем Хельги Хьюз. Четыре другие поездки – в конце мая, в сентябре, октябре и декабре – она совершила, используя kennkarte Ханны Розенкранц. Это казалось безопасным, ведь швейцарский банк соблюдал конфиденциальность клиентов. Но секретность дала трещину. Если даты открытия счетов и изъятия денег были известны – а, судя по всему, они действительно были известны – швейцарская полиция, бесспорно, проверит и гостиничные записи. Они выяснят, что Хельга Хьюз находилась там в ночь на 14 мая, проверят другие числа, но больше ее имени не найдут. Конечно, такую задачу не выполнить за несколько часов, но, если имена всех гостей гостиниц Цюриха за 27 мая, 28 сентября, 18 октября и 28 декабря занесены в компьютер, одно имя неизбежно появится все четыре раза: Ханна Розенкранц. Эдит, возя с собой kennkarte, всегда оставляла в бумагах настоящий адрес в Германии. Настоящую Ханну найдут и выяснят, что это жена первого мужа Эдит Ирвинг. Следующим естественным шагом станет проверка испанских иммиграционных карт. Каждый раз, уезжая из Испании, Эдит должна была заполнять иммиграционную карту на имя Ханны Розенкранц.

Отправляясь в очередную поездку, моя жена каждый раз называла себя слабым звеном – и оказалась права. Вот только роковую роль сыграл не въезд на территорию Швейцарии по подложному паспорту, чего мы опасались, а ночи, проведенные в гостиницах Цюриха, о чем мы даже не подумали. Маленькая деталь, но именно она могла выдать всю нашу аферу с головой.

Сначала я ничего не сказал Эдит – хотел узнать, что именно удастся откопать в Цюрихе Руди Рору. Уехав из дома как раз перед ланчем, он переговорил со своим коллегой, который сообщил ему, что банковской кассирше показали фотографии Эдит. Сначала она опознала в Эдит Хельгу Хьюз. При просмотре второго набора фотографий она уже не была так уверена.

– Затем я поговорил со своим знакомым в полиции Цюриха, – продолжил Руди. – Они хотят, чтобы вы добровольно приехали в Цюрих.

– Хорошо, – храбро произнесла Эдит, – я поеду.

После ухода журналиста я сказал:

– Нет, ты никуда не поедешь. Или я еду с тобой. Только давай сначала позвоню Марти Акерману.

Я был смущен и напуган. В тот же день корреспондент из "Ньюсуик" сообщил мне, что фотографии Эдит показали банковским служащим на прошлой неделе, во вторник, когда я еще находился в Нью-Йорке. Он отказался сказать, как именно узнал об этом, но его сообщение сомнениям не подлежало. Репортер просто ответил, что знал. Позднее, в тот же день, то есть в воскресенье, я позвонил Марти Акерману в Нью-Йорк и обговорил с ним ситуацию.

– Не позволяй ей ехать в Цюрих, – резко сказал Марти. – Оба приезжайте в Нью-Йорк.

– Я же только что оттуда.

– Значит, возвращайся. Это дело выходит из-под контроля, да еще с такими дикими поворотами. Я без конца звоню в "Макгро-Хилл", но там никто не желает со мной разговаривать.

Той ночью вместе с Руди Рором мы отправились в гостиницу на Ибице и позвонили его знакомому в полиции Цюриха. Сначала Руди быстро что-то говорил на швейцарском немецком, так что я не смог понять ни слова. Наконец он вручил трубку Эдит. Она несколько минут разговаривала с полицейским по имени Лак и, когда вернула трубку швейцарцу, была бледнее полотна.

– Я обещала, что приеду в Цюрих, – сказала она мне, – но сначала отправлюсь вместе с тобой в Нью-Йорк. Он ответил, что в таком случае отложит на полчаса выдачу ордера на мой арест. Они не позволят мне уехать из Испании.

– Пойдем домой, – сказал я.

Со времени своего возвращения из Нью-Йорка я ни одной ночи не спал спокойно. Похоже, мир мистификации рушился. В течение долгого времени, почти целый год, нам очень везло. Когда же удача нас покинула, то сменилась не пустотой, а почти катастрофой. Мне в голову приходили идеи, никогда не посещавшие меня раньше, и я не мог с ними справиться. Ордер на арест Эдит? Непостижимо, кошмарно. Впервые с тех пор, как я задумал автобиографию Хьюза, я понял, что полностью потерял контроль над событиями.

За несколько дней до моего приезда на Ибицу Эдит встретила в кафе двух французов, которые сказали ей: "Нам нужна информация. У нас есть работа, которую нужно сделать. Мы этого совсем не хотим, но нам придется пойти на все, вплоть до убийства, если не получим информацию".

Тогда Эдит отказалась разговаривать с ними, но теперь, где бы она ни находилась, все время оглядывалась. Когда в понедельник утром я пришел в студию, то обнаружил следы взлома. Уезжая, я оставил все в беспорядке, но теперь здесь царил настоящий хаос. Если что-то и пропало, у меня не было ни времени, ни возможности все привести в порядок. Вернувшись домой, я увидел толпу репортеров и телевизионщиков с Си-Би-Эс и Эн-Би-Си, понаехавших из Мадрида и Парижа. Боб Кирш и Джерри Альбертини тоже приехали, желая хоть чем-нибудь нам помочь.

Сборище журналистов требовало интервью, но это было последнее, чего мне сейчас хотелось. Я желал убраться подальше, и только. Но что могло случиться в аэропорту? Я представил, как нас с Эдит и детьми останавливают где-нибудь на Ибице, в Барселоне или Мадриде – и уже без детей сажают на ближайший рейс в Швейцарию.

Команду Эн-Би-Си возглавлял некто Каплан.

– Слушайте, – сказал я ему, – я дам вам интервью при одном условии. Мы хотим покинуть остров завтра утром и улететь в Нью-Йорк. Ваши люди могут проследовать с нами до Мадрида. Если будут какие-нибудь сложности, я хочу, чтобы вы их засняли.

Несколько секунд он обдумывал мое предложение, а потом ответил:

– Идет.

Джерри Альбертини съездил в город и купил билеты на самолет. Сидя около дома прохладным ветреным утром, мы с Эдит говорили в микрофоны, тихо поворачивалась камера. После этого я поблагодарил Боба Кирша за все и попытался извиниться за то, что втянул его во всю эту историю, но расставание получилось каким-то натянутым.

Во вторник мы с трудом поднялись с постели в пять часов утра, собрали два чемодана одежды и еще один с книгами и игрушками для Недски и Барни, разбудили детей, одели их, а в семь часов встретились с Капланом и людьми с Эн-Би-Си.

В восемь часов, в сопровождении двадцати человек с телевидения и радио, мы погрузились в самолет до Барселоны. Там подождали "Боинг" и полетели в Нью-Йорк. Никто из полиции не остановил нас и ни о чем не спрашивал. В мадридском аэропорту журналисты пожелали нам удачи и высадились. Дети, которые вертелись и капризничали на протяжении всего пути, наконец-то заснули через час после того, как мы вылетели из Испании. Мне тоже стало легче.

Через полчаса я внезапно проснулся от кошмарного сна и повернулся к Эдит, чтобы что-нибудь сказать, но из моего горла вырвался только сдавленный хрип. Я попытался говорить, но не смог и прошептал:

– Я потерял голос.

Да, это было закономерно, причина лежала на поверхности. Просто я ничего больше не хотел говорить. Источник лжи иссяк, кто-то внутри меня сказал: "Хватит!"

Но это был еще не финал. Оставалась одна, последняя, отчаянная попытка. Я всегда был игроком, но не за игорным столом, а прямо в жизни. Без риска нельзя выиграть ни одной битвы; какой бы ни была цель, огромной или ничтожной, ее не достичь, если позволить себе раскиснуть. Я не смог бы перейти эту грань и продолжать жить, будто ничего не случилось. Все предприятие с Хьюзом было путешествием в неизвестность, проверкой самого себя, постоянным вызовом и ответом на него.

У меня на руках оставалась последняя фишка, но мне даже не пришло в голову приберечь ее, поэтому я поставил все на кон и бросил кости еще раз.

* * *

Никто не подготовил меня к тому, что ожидало нас в аэропорту Кеннеди. Марти Акерман встретил нас, нанял лимузин, и мы должны были отправиться прямиком в его дом в Лейквилле, штат Коннектикут.

– В здании две сотни репортеров, – предупредил Марти, – и ждут они тебя. Они разорвут Клиффорда Ирвинга на кусочки, если ты уедешь из аэропорта и не сделаешь никаких заявлений.

– Я потерял голос, – прошептал я ему прямо в ухо.

– Где Недски? – закричала Эдит.

Мы только что прошли иммиграционный контроль; со мной был Барни, плюшевая панда в одной руке и соломенная корзина с игрушками, туалетными принадлежностями и разным барахлом на плече. Я увидел отражение своего лица, когда мы выходили из самолета, – оно было серым от усталости, с мешками под глазами и вздувшимися капиллярами, паутиной проступавшими на скулах. Недски пропал. Мы метались в его поисках от иммиграционного контроля до таможни и обратно, а потом к взлетной полосе. Эдит была на грани истерики – ее сына похитили!

Охрана аэропорта нашла его снаружи: Недски наблюдал, как тележки для багажа направлялись к терминалу. Он смеялся. Эдит схватила его и заплакала.

– Кто-нибудь, отведите ее и детей в машину! – приказал Марти. – Пошли, – сказал он мне.

Я предстал перед двумя сотнями журналистов: слепящие огни, жужжащие камеры, крики и проклятия – пока что не в мой адрес.

– Спустись, ты, сукин сын!.. Ты стоишь прямо у меня на дороге!.. Черт, осторожнее!.. – раздавалось в небольшом помещении для прессы, а джентльмены, эту самую прессу представлявшие, грызлись, словно шакалы, не поделившие добычу.

Я не чувствовал ничего, кроме ужаса, и только радовался, что моя семья находится в другом месте. Последняя ниточка, связывавшая меня с реальностью, исчезала на глазах. Помню только один вопрос, тот, который я решил оставить без комментариев. Но голоса у меня не было, поэтому Марти, с которым я еще не успел переговорить, отвечал за меня.

– Мистер Ирвинг, – репортеру удалось перекричать стоявший в зале гвалт, – правда ли, что ваша жена – Хельга Хьюз?

– Однозначно нет! – выкрикнул в ответ Марти Акерман. Я хотел его остановить, как хотел остановить Боба Кирша на Ибице, но опять ничего не вышло.

Мы пробились через толпу к лимузину. Стояла холодная январская ночь. Эдит с детьми удобно устроилась на заднем сиденье.

– Водитель знает дорогу, – сказал Марти, – ни с кем не разговаривайте. Поспите немного, я позвоню завтра.

– Спасибо, – прохрипел я.

По пути мы остановились только один раз – чтобы купить одноразовые салфетки. На протяжении долгого пути в снежной тьме Коннектикута, пока дети спали, время от времени хныкая, мы с Эдит шептались на заднем сиденье, пытаясь придумать план обороны. Мы чувствовали себя беженцами, покинувшими поле битвы, вот только уйти от врага не удастся. Было десять часов вечера – четыре часа по времени Ибицы, – когда мы добрались до дома и с помощью слуг Марти разгрузили машину. Эдит тут же поскользнулась на льду около ступенек. Плачущих детей уложили в кровать. Посреди ужина наверху раздался громкий удар, а затем жалобный крик. Барни, всегда спавший в кроватке с решеткой, упал на пол.

До утра он умудрился свалиться еще три раза. Мы с Эдит легли в полночь, все еще перешептываясь, словно были окружены невидимыми врагами. Нас действительно окружили – я знал это даже тогда, когда мы лежали в темноте без сна, обдумывая свой план. В конце концов, дойдя до точки, за которой замаячила смерть от нервного истощения, мы провалились в сон, но постоянно просыпались – и когда Барни падал с кровати, и когда власть в доме захватывала тишина. И каждый раз цеплялись друг за друга, испуганные и замерзшие, – в поисках тепла и надежды. Это была ужасная ночь.

Глава 19

Арестовать меня? За что?

Я позвонил Марти утром – холодным, солнечным зимним утром.

– Мне нужно с тобой увидеться, – сказал я. – Как мне добраться до Нью-Йорка?

Он объяснил, и я позвонил в службу заказа такси Лейквилла. В три часа дня поцеловал Эдит и попрощался с детьми. И Недски, и Барни плакали.

Водитель был местным, шутник и зубоскал, любитель почесать языком.

– Я знаю, кто вы, – ухмыльнулся он. – Сразу вспомнил имя.

– Вам известно мое имя? Откуда?

– Боже мой, да его твердят по телевизору на каждом канале. Вас показывали на том острове, как там он называется, и еще прошлой ночью в аэропорту.

– Наверное, забыл посмотреть, – прошептал я – голос до сих пор не восстановился.

– У вас прекрасные дети. – На это мне оставалось только кивнуть, думая о том, как они там, в Лейквилле. Когда и где я увижу их снова?

Когда мы подъехали к дому на Парк-авеню, было еще темно. У меня все еще оставались ключи, так что я позволил себе войти самостоятельно. Марти обнял меня, и я сказал:

– Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Подозревая, что дом поставили на прослушку, он отвел меня в ту часть подвала, где был устроен домашний кинотеатр. Я опустился в одно из мягких откидывающихся кресел.

– Маккалох и Джон Голдман названивали весь день, – сказал Марти. – Они хотят приехать, думают, что нашли Джорджа Гордона Холмса, добыли фотографии и...

– Марти! – прервал я его. – Должен тебе кое-что рассказать. Если ты после этого вышвырнешь меня из дома, я все пойму, потому что злоупотребил твоим гостеприимством и доверием.

Он сжал губы, бросил на меня обеспокоенный взгляд, затем достал из кармана карандаш и начал крутить его в руках.

– Марти, послушай. Я хотел сказать еще в аэропорту, но тогда не было времени, и я был напуган. Эдит и есть Хельга Хьюз.

Я брякнул свой столь долго хранимый секрет без всяких предупреждений. Марти медленно кивнул, ничего не сказав.

Следом последовала чертовски законченная история, придуманная мной еще в самолете – насколько я мог состряпать историю из "Тысячи и одной ночи Хьюза" – и доработанная во время поездки по Коннектикуту и в ту бессонную, ужасную ночь. Хьюз с самого начала говорил мне, что ни одна живая душа в его организации не знает о его встречах со мной и работе над автобиографией. Но он столкнулся с проблемой чеков, проходящих по одному из его банковских счетов. У него были бухгалтеры, которые просматривали его книги в целях сбора налогов. В марте, в Пуэрто-Рико, миллиардер сделал мне предложение. В апреле, в Нассау, я дал согласие, и Ховард снабдил меня инструкциями. Через Джорджа Гордона Холмса он достал фальшивый швейцарский паспорт для Эдит на имя Хельги Хьюз. Мы хранили деньги до публикации книги. Затем Хьюз должен был распорядиться, что делать с ними дальше, а в благодарность доплачивал дополнительно сто тысяч долларов к моим ста, указанным в контракте.

– Вот почему я сказал тебе, что та идея, с преданным слугой, наиболее вероятна. Ведь этим слугой была Эдит.

Марти все еще вертел карандаш. Поднес руку к лицу, стал тереть переносицу. Когда он наконец посмотрел мне в глаза, его кожа была такой же серой, как моя тогда, в аэропорту.

– Тебе нужно знать две вещи, – сказал он дрогнувшим голосом. – Я попросил американских почтовых инспекторов разобраться со всем этим делом. У нас с тобой встреча с Пенни Ньюменом в офисе прокурора округа, – он взглянул на часы, – в шесть часов, то есть через тридцать минут.

– Отмени ее, – выпалил я. – Я не могу туда пойти.

Марти тряхнул головой.

– Они притащат тебя в наручниках, если ты не покажешься. Придется идти. Если ты послушаешься моего совета, – медленно произнес он, – расскажи им все. И да хранит тебя Господь.

* * *

Мы подъехали к зданию уголовного суда, когда уже пробило шесть, и пробыли там до десяти. В помещении сидели Леонард Ньюмен, помощник окружного прокурора и глава отдела по борьбе с мошенничествами, человек грубоватой наружности, лет пятидесяти, с седыми волосами, Оскар Коэн, второй помощник прокурора, маленький, опрятный, доброжелательный, но с холодными глазами, и еще трое детективов.

– Расскажи свою историю, – велел мне Марти, что я и сделал охрипшим голосом, расслышать который иногда и сам не мог.

Они явно не поверили, что у меня ларингит, и моя история их не заинтересовала. На середине моего вдохновенного рассказа Ньюмен обратился ко мне с короткой речью:

– Если вы лжете, мы это выясним. Если говорите правду – вам это зачтется. Если скрываете что-то – только роете себе яму поглубже.

Оскар Коэн, имевший привычку бродить из угла в угол по комнате, внезапно остановился прямо напротив меня, обвисшего в кресле. Он заговорил мягким голосом с приятными бархатистыми обертонами:

– Как подсказывает мой опыт, чем более сложна и запутанна история, тем больше у нее шансов оказаться ложью.

Встреча ничего не дала, мы оказались в тупике. Ньюмен хотел, чтобы я вернулся утром, речь шла о повестках в суд. Я не понял из всего этого ни слова.

– Послушай, – сказал Марти бесцветным голосом, стоя у дороги и пытаясь поймать такси, – думаю, они собираются тебя арестовать.

Я схватил его за руку. Пришлось приблизиться к нему, чтобы он смог услышать мой задушенный голос.

– Арестовать меня? За что?

– В Нью-Йорке совершено мошенничество. Вот за что. Либо ты обманул "Макгро-Хилл" и украл кучу денег; либо Хьюз провернул махинацию, уверяя всех на свете, что никогда тебя не знал и никогда не брал денег; либо же кто-то надул тебя, выдавая себя за Хьюза и присвоив деньги. Что бы там ни было, преступление в любом случае налицо.

К тому времени как мы добрались до дома Марти, приехал его шурин, адвокат по уголовным делам, а также Фрэнк Маккалох и Джон Голдман. Они уже ждали в гостиной целых два часа.

– Тебе имеет смысл с ними поговорить, – посоветовал Марти.

Маккалох и Голдман встали, как только я с Марти на буксире вошел в комнату.

– Мы добыли несколько фотографий, – сказал Фрэнк. – И думаем, что один из этих людей Джордж Гордон Холмс.

Нужно было продолжать игру. Я пролистал фотографии, сразу узнал Роберта Майо, еще одно лицо показалось знакомым. Это был Грегсон Батцер, юрист Хьюза. Я уронил фотографии на стол:

– Здесь нет Холмса.

У Маккалоха лицо вытянулось от разочарования.

– Посмотри хорошенько вот на этого, – настаивал он, подсовывая мне фотографию улыбающегося кудрявого мужчины с глазами слегка навыкате. – Ты уверен, что это не Холмс?

– Да, Фрэнк, абсолютно точно.

– Это Джон Мейер. Черт возьми! – выругался Маккалох. – Я бы поставил сотню баксов, что это он.

– Побереги свои деньги, – сказал я, глубоко вдохнув. – Мне нужно кое-что сказать вам обоим, но это только между нами.

Они кивнули в знак согласия, и я поведал им краткую версию истории, которую за тот вечер рассказал уже дважды.

– Так что не тратьте время. Эдит и есть верный слуга.

Они оба уставились на меня, не в силах что-либо сказать. Но перед уходом надо было их убедить еще кое в чем. Они проводили неофициальное расследование, хотели вычислить Холмса, а через него, может быть, и самого Хьюза. Понятия не имею, что они смогли бы раскопать и из каких источников добывали информацию, но одной вещи я боялся – того, что с мистификацией поделать уже ничего нельзя, а вот с моей жизнью – можно.

– Это тоже не для записи. Хочу попросить вас об одолжении – не делайте пока ничего. Если вы будете копать достаточно глубоко, вы можете выяснить, что в Мексике я был не один, а с женщиной по имени Нина ван Палландт. Если об этом узнает Эдит, – я чиркнул ребром ладони по горлу, – мне конец.

Речь возымела некоторое действие, хотя мой голос скрипел, как несмазанная телега. Но Фрэнк и Джон услышали и кивнули. Я доверял им, и совершенно зря. Ведь они тоже доверяли мне, а я отплатил им отнюдь не той же монетой. Вот такая ирония судьбы.

* * *

Мы с Марти не ложились до часу, бесплодно размышляя, что же теперь делать.

– Если дело дойдет до суда присяжных и тебе есть что скрывать, – нервничал он, – тогда прибегни к пятой поправке. Если не обманываешь, то просто говори всю правду.

Я принял это к сведению, но все еще не мог сказать ему всю правду. Будь он всего лишь моим адвокатом, я, возможно, и рискнул бы, но, поскольку он был еще и моим другом, я должен был не только сознаться в мистификации, хуже того – мне пришлось бы признать, что я обманул его самого, втянул в аферу, сделал из него дурака. Марти всегда был предан мне. Поскольку я все еще надеялся, что смогу успешно довести мистификацию до победного конца, я не понимал своего ужасающего вероломства. В моем предисловии книга фактически посвящалась Акерману. Однако все обернулось притворством.

Он разбудил меня на следующий день в семь часов тра жужжанием переговорного устройства. Встретились мы в гостиной. Лицо Марти осунулось от усталости.

– Парень, не думаю, что смогу чем-то тебе помочь. Я адвокат по гражданским делам, а твой случай не входит в мою компетенцию. Это уголовное разбирательство, и тебе нужен специалист по уголовным делам.

Позднее он повторил то же самое перед прессой, а для меня добавил:

– Я нашел для тебя одного из лучших, его зовут Мори Нессен. Он приедет сюда через полчаса.

Это была моя последняя встреча с Марти Акерманом. Вследствие дальнейших бурных событий его дружеское отношение сменилось горьким разочарованием.

Когда Нессен приехал, меня попросили подождать в кабинете, пока мой друг его проинструктирует, затем позвали обратно в гостиную. Морис Нессен пожал мне руку. Стройный, привлекательной внешности, прилично одетый, с копной непослушных волос, доходивших до воротника. В своем стильном сером в белую полоску костюме с цветастым галстуком он выглядел так, будто явился в дом Марти прямиком из Йеля. В действительности ему уже исполнилось сорок пять, и он занимался не только уголовными преступлениями, чаще представляя истцов или ответчиков в гражданских разбирательствах. Однако теперь он стал прежде всего моим адвокатом. За очками в стальной оправе его глаза, казалось, смотрели во все четыре стороны сразу.

– Давай, – сказал он мне, – поехали.

Мы немного поговорили в такси по дороге к площади Фоули и прибыли в офис Леонарда Ньюмена к десяти. Представители прессы уже собрались, и мы предстали перед морем камер, микрофонов и блокнотов; телевизионные кабели, словно змеи, тянулись во все стороны.

– Без комментариев, – прошипел Нессен мне в ухо.

– Я не могу говорить, – раздался в ответ мой шепот.

Мы пробились в здание; дело чуть не дошло до драки, когда один из особо ретивых журналистов заехал микрофоном в скулу полицейскому. Когда мы уже были в безопасности, Нессен признался:

– Никогда не видел ничего подобного.

Противостояние в офисе окружного прокурора продолжалось около двух часов. Морис объяснил, что услышал от своего клиента только несколько слов, да и те шепотом. Он подошел ко мне, когда я ожидал за дверью.

– Они хотели тебя арестовать, – изумленно сообщил он, – но все-таки согласились этого не делать. Условия такие: если ты признаешь свою вину, то они оградят твою жену от любых преследований. Скажи мне только одно. Ты действительно виновен в преступлении?

– Нет, – прошептал я.

– Я не могу позволить невинному человеку взять вину на себя, и будь я проклят, если проиграю это дело. Сейчас заберу твою повестку в суд, и мы убираемся отсюда.

Он все организовал, и через час – после еще одной встречи с прессой и подтверждения того, о чем они уже догадывались (что Хельгой Хьюз оказалась Эдит), – мы обосновались в его офисе на 55-й улице недалеко от 3-й авеню. Я смотрел на Восточную реку и просторы Лонг-Айленда, слыша будто издалека голос Нессена:

– Возвращайся сегодня вечером в Лейквилл. Я приеду завтра вместе с Хэрольдом Вейнбергером – он мой коллега. Поспи, обдумай свою историю. Я хочу задать тебе массу вопросов и получить не меньше ответов. Услышать правду, – добавил он почти случайно.

Перед тем как покинуть его офис, я сделал два телефонных звонка. Гостеприимность Марти подходила к концу, так что нужно было найти другое пристанище. В то утро мне пришло письмо от старого друга, адвоката по имени Филип Лорбер, с которым я познакомился на Ибице лет шестнадцать назад. Он писал: "Если тебе нужно место, где можно укрыться, у меня есть дом в Вестпорте". Я позвонил Филу и, насколько это было возможно, учитывая отсутствие голоса и состояние на грани нервного срыва, объяснил ситуацию.

– Тебе потребуется не один адвокат, – спокойно ответил он. – Я буду в Лейквилле завтра к двум часам дня.

Второй звонок был Эдит.

– Вернусь на ночном поезде, – прошептал я.

– Как все прошло? – спросила она с дрожью в голосе.

Я собирался сказать, что все в порядке, но слова застряли в горле, и спустя какое-то время я произнес совсем иное:

– У нас неприятности.

* * *

Тряский и неуютный поезд несся сквозь ночь к Лейквиллу, и я даже на несколько минут уснул, но потом в ужасе проснулся, подумав, что пропущу свою станцию. Рассказав Эдит о моих похождениях по судам, уже за полночь я рухнул в кровать.

Утром жена позвонила Руди Рору в Цюрих, а потом лейтенанту Вилли Ульриху, ответственному за расследования, проводимые швейцарской полицией, и повторила то, что я сказал Ньюмену: она – Хельга Хьюз, деньги хранятся в безопасном месте. Должна ли она приехать в Цюрих? Да, как только закончит все дела здесь, в Америке.

Мори Нессен и Хэрольд Вейнбергер приехали в полдень. Моему второму адвокату было двадцать пять, симпатичный, в очках и с пышными усами. На Мори была спортивная куртка, старая трикотажная рубашка и линялые голубые брюки. К двум часам подъехал Фил Лорбер, хорошо сложенный седовласый мужчина лет пятидесяти с небольшим, невозмутимый, пунктуальный и готовый к сражению. Я приветствовал его как старого друга. Репортеры появились часом позже: мы уже подготовили вопросы, когда телефон начал трезвонить, а в парадную и заднюю двери принялись стучать.

Несчастный слуга Марти Акермана отвел меня в сторону:

– Я не могу держать их там, сэр. Нам еще тут жить, когда вы уедете.

– Избавься от них, – велел я. – Скажи, чтобы вернулись через час. А мы тем временем сбежим.

– В Вестпорт, – приказал Фил. – Раз они ушли, мы можем спокойно добраться до моего дома, вы переночуете там.

Эдит торопливо собрала вещи, одела Недски и Барни, и мы расселись по двум машинам.

Я был в странном подвешенном состоянии, будто бы мы не просто убегали от толпы репортеров, выследившей нас в доме Акерманов, а снова стали беженцами. Каменно-серое небо делало пейзаж тусклым и мрачным. За последнюю неделю снег на обочинах дороги почернел, но на бурых полях и меж голых деревьев еще лежал, будто белая плесень. Я сидел на переднем сиденье "вольво", рядом с Хэрольдом Вейнбергером. Эдит и Мори расположились сзади, вместе с Недски и Барни. С того самого момента, как машина отъехала от дома Марти, на протяжении вот уже двух часов. Мори беспрестанно задавал мне вопросы, пока мы не остановились у парадной двери дома Фила Лорбера в Вестпорте.

– А о чем вы с Хьюзом говорили в Мексике?

– Я же тебе уже сказал, – сердито прохрипел я.

– Знаю, что сказал, – отмахнулся Мори, – а теперь скажи еще раз.

Почти неслышным голосом я в очередной раз принялся описывать, как встречался с Хьюзом в Оахаке, как мы летели на личном самолете Педро в Теуантепек.

– Давай вернемся немного назад. Те три письма, которые ты получил от Хьюза. Ты сказал, что на них не было даты, и ты поставил на них число прибытия. Зачем ты это сделал?

– Я не помню.

– Ты ставил на них даты по мере прибытия или на всех сразу?

– Боже мой, Мори, это действительно важно? Что ты пытаешься выяснить?

Воцарилось молчание, а затем легкий настойчивый голос Мори опять зазвенел у моего уха:

– А Хьюз не жаловался на секретность в контракте, который ты привез в Пуэрто-Рико?

– Нет, отнюдь. Он сам на ней настаивал. Я же тебе говорил.

– И верно, действительно говорил.

Теперь тишину нарушало лишь прерывистое дыхание Эдит. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Она была чудовищно напряжена, черные круги под глазами, вымученный смех; Недски тоже был на взводе. Я попытался отрешиться от всего этого, впасть в своего рода транс, стать растением хотя бы на минуту.

Но Мори не позволил мне такой роскоши. Он все приставал и приставал ко мне, и я понял: источник лжи иссякает. Поначалу я не заметил того, что увидел сейчас в зеркале заднего вида: у Мори были совершенно невероятные зубы, как у акулы, направленные внутрь, до жути острые. Я начинал его ненавидеть. Только бы он от меня отвязался!

К счастью, путешествие все же закончилось. Джоан Лорбер показала нам наши комнаты, и я отправился спать. Мори и Хэрольд поехали дальше, в Нью-Йорк. Фил Лорбер следовал за нами от дома Акерманов на своей машине. Он тщательно запер за собой дверь. Эдит, приложив палец к губам, показала жестами, что я уже сплю. На самом деле я притворялся – просто не вынес бы еще одного допроса. Сладких снов, горько подумалось мне. Надеюсь, я когда-нибудь смогу видеть их снова.

Не вышло. На следующее утро Фил вошел в спальню. Эдит уже оделась, а я все еще сидел в кровати и выглядел не лучше, чем себя чувствовал. Ночью ко мне являлись одни только демоны.

– Мне нужно съездить в школу к своему сыну, Брайану, – сказал Фил, – сегодня день посещений. Но перед уходом я хотел сказать: я всю ночь размышлял о твоей истории. – Он печально улыбнулся. – Не состыковывается одно с другим. Ты же знаешь, мы давно знакомы. И я хотел бы быть откровенным.

– Продолжай, Фил.

– Думаю, ты заврался.

Некоторое время я молчал, а затем у меня будто камень с души свалился. И я ответил:

– Ты прав. Это мистификация.

* * *

Облегчение после признания было слаще всего на свете. Фил Лорбер проехал миль десять по шоссе, но до сына так и не доехал, развернул машину и отправился домой.

– Я просто не мог бросить тебя одного, – признался он. – Наверное, совесть проснулась.

Мы вместе поехали в город, высадили Эдит с детьми у гостиницы "Челси". Затем отправились в офис Мори Нессера на 55-й улице.

– Забудь обо всем, что я тебе рассказывал, – сказал я своему адвокату. – Садись в кресло и наслаждайся.

Следующие несколько дней и ночей, пока Мори с Хэрольдом Вейнбергером обстреливали меня вопросами, а личный секретарь стенографировала все сказанное, я поведал им всю историю от начала до конца. Я мерил шагами отделанный сосной пол в офисе Мори, хрипло описывая подробности, и смотрел с высоты сорокового этажа на реку внизу. И по мере повествования мне все яснее становилась абсурдность общей схемы. Я видел, как мы с Диком раз за разом себя обманывали, потакая собственной доверчивости. Однако за всей этой наивностью и глупостью, за неизбежной вульгарностью вовлеченных в дело денег – за всем этим виднелась грандиозность замысла, и я до сих пор воочию зрел безрассудное, артистическое великолепие нашей мистификации.

Дик как-то сказал мне, что это дело – своего рода акт анархии. Мы, как он выразился, обманывали истеблишмент, со всей его близорукостью и малодушным поклонением золотому тельцу. Тогда я отмахнулся от этого замечания. Для меня это была афера, великолепная шутка – и, возможно, прибыль в финале. Но теперь я понимал, что, пожалуй, действительно принимал участие в некоем акте анархии; демонстрировал – неважно, осознанно или нет – доступным мне способом холодное презрение к основам американского общества. Опьяненный своим признанием, я был готов закричать: "Я действительно это сделал. И безумно рад этому. Вы хотите заставить меня унижаться? Не выйдет. Хотите, чтобы я чувствовал себя виновным? Ни за что. Потому что я наслаждался каждой чертовой минутой этого предприятия!"

Но за этим порывом стояла всего лишь бравада, ведь на мне лежала другая, куда более тяжелая вина, – я впутал Эдит в нашу аферу, подверг ее серьезной опасности. А за всем этим угрожающе возвышался призрак дальнейших неизбежных разоблачений.

За двое суток секретарь сделала со своих стенографических записей копию признания. Я начал заполнять пробелы, внося исправления там, где ошибся, и пытаясь раскопать в памяти все имена и даты. Исправленный вариант был напечатан, и однажды утром процесс моего признания наконец завершился.

– Стенограммы и первый вариант нужно уничтожить, – сказал Мори.

Я пожал плечами:

– Порвите их.

– Репортеры знают, что мы здесь. Да они перероют весь мусор, чтобы достать черновик твоего рассказа. Мы все сожжем, – решил Мори.

Даже в конце, когда я уже примерил трагическую маску, муза комедии преследовала нас. Бумаги, обреченные на уничтожение, заняли целую корзину. Мори, Хэрольд, секретарь и я отнесли ее в мужскую уборную "Никерсона, Крамера, Ловенштейна, Нессена & Кэймена". Юридическая контора заботливо обеспечила душ для своих партнеров и коллег, днем и ночью потевших над соглашениями, показаниями и выступлениями в суде. Хэрольд Вейнбергер вылил в корзину флакончик бензина для зажигалок, а Мори бросил спичку. Признание весело заполыхало.

– Знаете, – сказал я, – в этом году у меня был богатый опыт по части сжигания рукописей. Времени уходит много, да и работенка не из легких. Вот увидите.

Вскоре пламя утихло. Сначала дым был почти незаметным, но потом повалил из душа белыми клубами. Хэрольд выскочил из уборной с диким кашлем. В холле секретарь пыталась высморкаться.

– Давайте поворошим бумагу, – предложил я, но за считанные секунды был выдворен в коридор.

Мори нашел питьевой фонтанчик; глаза у него слезились.

– Включи душ, – прохрипел он.

Хэрольд, самый младший из всех, порыскал в дымовой завесе и нашел кран. Хлынула холодная вода. Чтобы превратить бумаги в обугленную мокрую массу, понадобился почти целый час. Ближе к четырем часам утра, на улице неподалеку от дома 919 по 3-й авеню, работа была закончена. Я отправил остатки в сточную трубу.

– У меня такое чувство, – пробормотал Мори, – что это только начало дела, которое я не забуду никогда.

Глава 20

Фальшивая песня баронессы

Я не общался с людьми из "Макгро-Хилл" с тех пор, как уехал из Нью-Йорка в середине января. Отношения закончились. Они понимали это так же, как и я, несмотря на свое публичное заявление, мол, "мы посмотрим, что еще из этого выйдет", и не пытались связаться со мной. Я хотел позвонить Беверли Лу – но что я мог сказать? Личные извинения неминуемо станут признанием собственной вины, а момент для этого, как решили наши адвокаты, еще не настал.

Силы закона и порядка совещались на площади Фоули, расследование продолжалось. Федеральный прокурор Южного округа Нью-Йорка и окружной прокурор решили объединить результаты своих розысков.

– Скорее всего, – сказал Мори, – будет бой за тело.

– За тело?

– За тебя, приятель.

Мы снова сидели в его офисе, и он только что повесил трубку после разговора с Робертом Морвилло, главой криминального отдела прокуратуры. Жалуясь на постоянный цейтнот, на невозможность просто поговорить с клиентом и выяснить все факты, Мори снова перенес мой вызов в суд пред очи двух собраний присяжных на более поздний срок.

– Давай продолжим. – Нессен уселся в кресло и зажег очередную сигару. – Похоже, тебе придется возместить убытки "Макгро-Хилл", и чем скорее, тем лучше. Часть денег находится в Швейцарии, на счете Ханны Розенкранц, а остаток в Испании. А где именно в Испании?

– Здесь, – сказал я, залезая в портфель за последним выпуском "Тайм". Журнал вцепился в мою историю с безжалостностью и непредвзятостью мистера Магу, идущего по следу украденной блохи.

Я кинул журнал через стол, предварительно открыв на страницах, посвященных последним сведениям по делу Хьюза.

– Прямо здесь, – и я указал на фотографию нашего дома на Ибице. – Видишь тот открытый сарай справа? Камень, более светлый по сравнению с остальными? За ним лежат пятьдесят пять тысяч в швейцарских франках.

– Наличными?

– Мы уехали с Ибицы в страшной спешке. Там везде шныряли репортеры, другого выхода просто не было.

– Точная сумма?

– Да я не считал.

– Ты просто чокнутый, дальше уже некуда, – сказал Мафи.

* * *

Гарри Григг, человек с веселыми карими глазами и подстриженными под Гручо Маркса усами, был президентом "Интерстейт секьюрити", частного детективного агентства со штатом не меньше шестисот человек только в Нью-Йорке и Новой Англии. Когда мы с Мори описали проблему, у него глаза загорелись от удовольствия.

– Именно для таких дел я и создан, – заявил он. – А то совсем зачах тут за столом.

Работа Гарри заключалась в том, чтобы слетать на Ибицу и извлечь деньги, пока кто-нибудь еще – вор, репортеры, "Интерпол" или испанская полиция – не пораскинет мозгами и не сделает то же самое. Дом совершенно не охранялся, если, конечно, не считать служанку. Я дал Гарри список всех тайников, который он выучил наизусть, и письмо для Рафаэлы.

– Что-нибудь еще, кроме денег? Наркотики? Секретные документы? В студии?

– Нет, – ответил я.

Он уехал в аэропорт Кеннеди и через сорок восемь часов позвонил в офис Мори Нессена. Адвокат срочно вызвал меня.

– Если кто-то мог сделать эту работу, – вскричал Мори с детским восторгом, – так это Гарри! Он просто великолепен.

– Я на Ибице в аэропорту, – спокойно произнес детектив, – подстриг газон, сходил в прачечную да вот еще летнюю одежду прикупил.

– Должно быть, связь плохая, – в замешательстве ответил Мори, – слышно не очень.

Гарри повторил сообщение. Он подстриг газон, сходил в прачечную и купил летнюю одежду.

На широком лбу Нессена заблестели капельки пота. Он прикрыл трубку рукой и прошипел:

– Ты просил его купить какую-нибудь летнюю одежду?

– Боже мой, да ведь сейчас январь.

– Гарри, мне кажется, присутствует некое недопонимание. Клифф сказал, что...

– Я вам перезвоню, – выпалил Григг и немедленно повесил трубку.

– Кажется, меня сейчас хватит удар, – пробормотал Мори.

– А мне кажется, что я стал нищим.

Через десять минут телефон зазвонил опять. На этот раз позвонил Джон Вентворт, вице-президент "Интерстейт секьюрити".

– Мори, перед отъездом шеф попросил меня кое-что вам передать. Это код, мы его придумали, когда сидели в аэропорту. Значит, так: то, что снаружи дома, – летняя одежда, а вот объект в шкафу – это...

* * *

На следующее утро Гарри вернулся в Нью-Йорк; мы как раз закончили обедать в квартире у Мори. Это был первый обед в домашней обстановке с момента нашего кошмарного побега с Ибицы, с тех пор, как на мою семью обрушилось такое давление, которое могло шутя расплющить кого угодно. В то утро в сопровождении Нессена я впервые явился в здание суда на площади Фоули на встречу с Робертом Морвилло и Джеком Тигом, помощником прокурора, привлеченным благодаря своему опыту в делах со швейцарскими банками. Мори предупредил меня держать рот на замке и слушать, я четко выполнял инструкции, пока Морвилло – полноватый, в одежде с короткими рукавами, лет около сорока – произносил короткую речь.

– Морвилло грубоват, – заранее предупредил меня адвокат, – но зато без околичностей.

Речь Роберта оказалось простой до неприличия.

– Если вы нам поможете и расскажете всю правду, ваши шансы не попасть в тюрьму вырастут. Если не поможете и нам придется раскапывать все самим, мы это сделаем, будьте уверены, время и люди у нас имеются в избытке.

Почтовые инспекторы США, казалось, со всем пылом бросились в дело и изъездили половину Западного полушария в поисках информации.

– По нашему мнению, – сказал Морвилло, – вы не встречались с Ховардом Хьюзом. Более того, мы в этом уверены. И у нас есть все основания предполагать, что рассказанная вами история, та, которая фигурирует в деле "Роузмонт", не подтвердится. Чем дольше вы тянете с признанием, тем хуже для вас.

У нас с Мори была идея шикарного заявления, но в тот вечер у нас не хватило сил опять копаться во всем этом. Мы немного посидели с тремя детьми перед телевизором, посмотрели хоккейный матч.

За несколько минут до полуночи Мори позвонили, и он срочно поволок меня в другую комнату.

– Сообщение от репортера, – выпалил он. – Они знают про твою баронессу.

В кишках будто провернули нож; я спросил:

– Что конкретно им известно?

– Что она была с тобой в Мексике в феврале. Они охотились на нее последние несколько дней и нашли на Багамах.

– Они подумают, что она приехала посмотреть на Ховарда Хьюза. – Я попытался смотреть на происходящее с оптимистической точки зрения, но как-то не получалось. – Нина с кем-нибудь говорила?

– Я не смог этого выяснить.

– Она этого не сделает, – заверил я. – Я ее знаю, она пошлет их подальше или скажет: "Без комментариев".

Но вот мне придется говорить, потому что вне зависимости от поведения Нины история о поездке в Мексику и нашей встрече в Калифорнии вскоре выплывет на свет. И прежде всего мне придется рассказать Эдит. В эту ночь в номере гостиницы "Челси" я до двух часов объяснял жене, что в Оахаке и Беверли-Хиллз был не один.

Эдит плакала, пока наконец не заснула.

* * *

Несмотря на наше собственное чувство одиночества, мир вокруг не исчез и по-прежнему атаковал нас. Каждый вызов требовал ответа. Дик все еще был в Пальме – один, ничего не знающий, беззащитный. Я позвонил ему из Коннектикута в тот день, когда решил сказать всю правду Мори.

– Не делай этого, – умолял он.

Мне приходилось снова и снова повторять:

– Я знаю, что делаю. Доверься мне. Я говорю только с адвокатами, а не с полицией.

С тех пор судебные приставы наведывались к нему домой, в Пальму, запугивали повестками в суд и угрожали экстрадицией. Когда они исчезли, появились репортеры. Дик запер дверь и держал оборону.

* * *

– Но почему ему нужен собственный адвокат? – спрашивал я Мори. Мы опять сидели в его офисе, на следующее утро после моего признания Эдит. Я был совершенно измотан, ночь спал урывками, то и дело просыпаясь от кошмаров. – Мы с Диком одна команда. Мы затеяли это... – слово "преступление" застряло у меня в горле, словно кость, – эту аферу вместе. Мы доверяем друг другу. Почему ты не можешь защищать нас обоих?

– Потому что это так называемый конфликт интересов. – Мори вздохнул и сунул в рот тонкую гаванскую сигару. – Обычно если в преступлении замешан не один человек, а два и более, то у порога здания суда возникает давка. Подозреваемые ломятся в дверь, пытаясь друг друга опередить: тут идет гонка, кто кого первым сдаст. – Он сделал паузу. – Например, что ты скажешь, если я устрою так, что вам с Эдит предложат пойти к прокурору и подписать чистосердечное признание в обмен на защиту и судебную неприкосновенность?

– Защиту от наказания?

– Именно. Это возможно. Единственная загвоздка: Дик отправится в тюрьму, возможно лет на пять.

– Ты прекрасно знаешь, что я этого не сделаю.

– Не сомневаюсь. Ты, скорее всего, и не сделаешь. Но допустим, что Дику предложат то же самое – защиту в обмен на признание. Его адвокат поступит, по меньшей мере, неэтично, если не расскажет ему о подобной возможности. Но я не могу сам сделать ему такое предложение – это означало бы предать доверие моих клиентов, то есть твое и Эдит. Вот почему Дику нужен независимый совет. – Впервые на лице Мори появилось подобие улыбки. – Ты знаешь Саскинда. Я – нет. Теперь скажи мне – он согласится, если услышит подобное предложение?

– Нет, он тоже на такое не пойдет. Только не Дик.

– Я рад, что ты так в этом уверен. Я видел, как в подобных обстоятельствах родные братья грызли друг другу глотки.

– Но не Дик, – повторил я. – Он не сможет так поступить. Даже если забыть обо мне, он никогда не бросит на растерзание волкам Эдит.

Но поджилки у меня затряслись, а на уверенность в собственном друге легла мрачная тень слов Нессена.

Сомнение тихо ворочалось где-то в глубине души, когда позднее тем же утром я позвонил Дику и сообщил, что Мори выбрал для его защиты двух адвокатов – Мертона Сарноффа и Фреда Бойдена – и что Бойден прилетит на Майорку на следующий день и, возможно, заберет его с собой в Нью-Йорк.

– Да, и еще одно, – сказал я. – Даю слово, что ничего здесь не буду предпринимать, пока не посоветуюсь с тобой. Так что... – Я помолчал. – Дик, ты тоже не делай ничего, не предупредив меня.

* * *

Почтовые инспекторы и команда репортеров из "Лос-Анджелес таймс", включая Джона Голдмана, привезли с Багам Нину. Мы впервые узнали об этом от Джона Маршалла, который позвонил Мори вечером 2 февраля. Разговор был дословно записан секретарем Нессена. Маршалл объяснил, что представители федеральных властей сами приехали к ним в отель "Трежер Кей" на Багамы.

– Мы не отказывались от встречи с ними, и, как мне кажется, нет никакого смысла не отвечать на их вопросы. Я уже прочитал заявление Ирвинга. Нина потрясена и не хочет с ним говорить... Она сказала, что была в Мексике с Ирвингом, который якобы приехал туда на встречу с Хьюзом. Ирвинг говорит, что встретился с ним, Нина этого подтвердить не может, – подчеркнул он. – Насколько ей известно, он вообще ни с кем не встречался и никуда не летал на самолете.

Мори промолчал.

– Нина – респектабельная женщина, – продолжил Маршалл, – из хорошей семьи. Печально, что она спуталась с Ирвингом. Сейчас Нина собирается сделать заявление. Я сказал, что в сложившихся обстоятельствах ей придется говорить только правду, и она согласилась поехать в Штаты. Ей необходимо снять с себя подозрения, ведь ее образ – само благородство. Я хотел бы, чтобы вы передали Клиффорду от меня и Нины, что он должен смириться с последствиями. Я же, как менеджер Нины, настаиваю на том, чтобы она говорила только правду. Ирвинг не особенно-то о ней заботился, впутав ее в это дело. Я не вижу смысла в том, чтобы она защищала его.

Он некоторое время говорил таким напыщенным тоном, пока Мори не вмешался с вопросом:

– Вы вместе с Генри Фордсом? – Нам уже намекали на это обстоятельство, а затем мы получили подтверждение Фрэнка Маккалоха, сообщившего Джону Вентворту, что он перевозил Нину из Лондона на Бермуды в компании Фордса.

Но Маршалл ловко обошел этот вопрос:

– На Багамах мы были с людьми Гиннесса и Рутса.

– Сожалею, что мы не добрались до вас первыми, – сказал Мори.

– Передайте мое с Ниной послание Клиффорду.

Мори рассмеялся:

– Слушайте, странный у вас английский! Что значит "мое с Ниной"? Вы хотели, наверное, сказать "наше с Ниной".

– Нет, – ответил Маршалл, не поняв, в чем дело. – Мое с Ниной. Мы очень сожалеем и надеемся, что он со всем разберется. Я не могу позволить Нине хоть как-то его защищать, если это может повредить ее репутации.

Менеджер повесил трубку, а Мори повернулся ко мне, одарив меня печальным взглядом, в котором, однако, проскальзывал какой-то дьявольский огонек:

– Ну что ж, парень, с твоей Ниной все понятно. Если она уже столько наговорила, то расскажет и остальное.

Мне нечего было ответить. Нина знала детали мистификации и всегда предупреждала меня: "Будь осторожен, дорогой".

И все же, прекрасно зная о последствиях, она не смогла удержаться, чтобы не растрепать всем желающим о том, как я не встречался с Ховардом Хьюзом в Мексике.

– Я не понимаю ее, – признался я, чувствуя легкое оцепенение.

Однако впоследствии для всех, включая и меня, стали совершенно очевидны причины происходящего. Джон Маршалл и его многообещающая суперзвезда были готовы давать интервью кому угодно и о чем угодно. Нина обычно слегка краснела, а потом говорила:

– Это так необычно, я просто поражена, не могу ничего понять... Честное слово, поверьте, я не знала почти ничего о Ховарде Хьюзе, пока не прочитала о нем... Я бы хотела снова увидеть Клиффорда, ведь я верна своим друзьям. И я с радостью услышу от него правду... Похоже, меня обманул мужчина, которого я считала идеальным, – мягкий, милый, обаятельный, такой умный... Молю Господа и надеюсь, что у Клиффа есть объяснение всех своих поступков... Для меня это стало мучительным опытом, но я вернулась в США и исполню свой долг – расскажу всю правду.

Конечно, все это могло быть собранием выдернутых из контекста цитат, но тут в "Санди миррор" появилась статья, которую тут же перепечатала "Нью-Йорк пост". Она принадлежала перу самой Нины и, на мой взгляд, остается одним из самым потрясающих документов во всем этом деле, вровень по значению не только с моим признанием, но и с самой книгой. В частности, Нина писала: "Все это было немного похоже на приключения Джеймса Бонда. События последних четырех дней вообще принадлежат к миру чистой фантастики. У всех на устах было два имени. Одно принадлежало Ховарду Хьюзу, эксцентричному миллиардеру, которого я никогда в жизни не видела, а второе – Клиффорду Ирвингу, человеку, которого я любила, писателю, по моему мнению, выигравшему литературный приз столетия.

Мы познакомились на Ибице, на скромной пляжной вечеринке около семи с половиной лет назад. Клиффорд – я к тому времени прочла несколько его книг и слышала о нем – тоже был там, и мы выяснили, что оба живем на острове. Я тогда жила вместе с мужем Фредериком и нашими детьми. Ибица – остров маленький, но жизнь там кипит, поэтому вскоре Клиффорд выступал на вечеринках как друг нашей семьи. И только в прошлом году наши отношения переросли в нечто большее".

Затем она описывала поездку в Мексику, повторяя, что я никак не мог встретить Ховарда Хьюза, и продолжила: "В прошлом ноябре мы снова встретились в Лос-Анджелесе. Я забрала его из аэропорта и отвезла в дом, которых снимала у наших друзей. Клиффорд думал только о своей рукописи, посвященной Ховарду Хьюзу. По секрету он рассказал о своем проекте мне. Я приготовила несколько бифштексов для Клиффорда и моего менеджера Джона Маршалла, а за обедом Ирвинг поведал нам о своих странных встречах с этим таинственным миллиардером.

Все это выглядело совершенно невероятным, но Клиффорд показал нам настоящие письма, полученные им от Хьюза, подтверждающие передачу прав на биографию.

Они казались подлинными. Очевидно, Ховард знал Клиффорда много лет, доверял ему и уважал..."

Через несколько дней Нина и Маршалл приехали в Нью-Йорк, чтобы дать показания перед двумя судами присяжных. Интервью брались безостановочно, на этот раз в гостинице "Сент-Режис" и на 5-й авеню в лучах февральского солнца. Эн-Би-Си, Си-Би-Эс и Эй-Би-Си – задействованы были все; Нина блистала в шоу Майка Дугласа, Дэвида Фроста, Джонни Карсона и Дика Каветта.

* * *

Маршалл подытожил все сказанное словами:

– Больше никаких песен до суда, тебе же известно, это не цирковое представление, мы сюда приехали для серьезного дела – помочь властям докопаться до правды. – Так как ему показалось, что до аудитории не дошел смысл, он добавил: – Слушай, ты же понимаешь, мы здесь не для рекламы.

Я посмотрел несколько выступлений по телевизору. И эту женщину я любил, доверял ей, ничего не требуя взамен. Все ей рассказал. А теперь Эдит грозил многолетний тюремный срок в Швейцарии. Верность моей жены была безграничной. Та беспечность, с которой я ввязался в аферу, поставила в самое худшее положение именно ее. Знай я заранее о том горе, которое причиню жене и детям, я бы никогда не сделал первый шаг год назад, но эта мысль не приносила облегчения. С твердокаменной уверенностью я причинял Эдит боль, обманывал ее, и все ради женщины, которая с легким сердцем и улыбкой меня предала.

Меня тошнило, а душу терзал стыд.

За два дня до появления Нины перед судом присяжных Мори сумел связаться с ее адвокатом Ричардом Расселом. Мы прекрасно понимали, что в конце концов мне придется открыть всю правду под присягой, и я сказал Мори:

– Ты должен ее как-то остановить, чтобы она не начала лжесвидетельствовать против самой себя.

В итоге Мори посоветовал Расселу:

– Ради безопасности вашей клиентки, пусть она расскажет правду, только правду и ничего, кроме правды, – мой клиент сделает то же самое.

Перед федеральным судом присяжных Нина рассказала свою сотни раз повторенную историю. Я не мог встретиться с Ховардом Хьюзом в Мексике, но она ничего не знала о мистификации.

Когда наконец пришло мое время исповедоваться перед федеральным прокурором, Леонард Ньюмен поднял вопрос о баронессе ван Палландт:

– Знала ли она, что вся история была мистификацией?

Я не представлял, что именно сказала Нина перед судом, и потому честно ответил:

– Да.

– Когда вы ей об этом сказали?

– В самом начале, в Мексике, в феврале прошлого года.

– Вы согласитесь пройти тест на детекторе лжи и подтвердить свои слова? – резким тоном спросил Ньюмен.

Тогда я понял, что Нина солгала, и сказал:

– Да, соглашусь.

– А может быть, вы просто хотите отомстить?

– Отомстить? – Я печально улыбнулся. – Нет, Ленни. Я сказал так потому, что обещал говорить только правду.

Через неделю федеральный суд и суд штата вызвали Нину, дав ей возможность отречься от своих показаний. Альтернативой было обвинение в даче ложных показаний, которое мне предъявят в том случае, если я солгал, а Нина говорила правду. Ее заблаговременно обо всем предупредили, поэтому баронесса призналась, что с самого начала знала всю правду о мистификации. Нина не скрывала слез, поднимаясь на лифте в зал суда и стоя перед присяжными. Как сказал один из очевидцев, это было представление, достойное "Оскара".

Но Нине слезы, очевидно, показались лишь краткой интерлюдией, и, хотя она публично призналась в лжесвидетельстве, цирковое представление набирало обороты. Восемнадцатого апреля она появилась в шоу Майка Дугласа. После того как она спела подходящую случаю балладу "Попытайся вспомнить", Дуглас начал беседу. Диалог у них получился следующий:

ДУГЛАС: У вас очень приятный менеджер... хоть и англичанин, не так ли?

НИНА: Да, он из Англии.

ДУГЛАС: Он ведь хороший менеджер?

НИНА: Он просто чудо. Маршалл действительно защищает меня, постоянно оберегает. Джон помог мне разобраться с целой кучей дел, с которой я сама никогда бы не справилась.

ДУГЛАС: Разве вас никогда не посещало чувство, что вся эта история – мошенничество? Вы не ощутили этого с самого начала?

НИНА: Нет. По крайней мере пока мистер Хьюз сам не опроверг подлинность книги в телефонном интервью. Вы ведь помните?

Как-то раз, незадолго до шоу, я разговаривал с Бобом Морвилло в его офисе на площади Фоули.

– Скажи мне, пожалуйста, – внезапно попросил он, – если, конечно, знаешь ответ. Как ты думаешь, почему она процентов на семьдесят пять приблизилась к тому, чтобы окончательно тебя распять, но все же не дошла до конца?

– Думаю, она пыталась меня защитить.

Морвилло коротко взглянул на меня, его замешательство и удивление сменились жалостью.

– Защитить тебя? – произнес он.

После этого он мягко улыбнулся, и мы перешли к другим вопросам.

Глава 21

Игра по-крупному на площади Фоули

Дик вместе с Фредом Бойденом, адвокатом, которого мы отправили к нему в Испанию, приземлились в аэропорту Кеннеди вечером 7 февраля. Саскинд до сих пор ничего не знал о фуроре, произведенном делом Хьюза по всей стране. К нему постоянно приставали репортеры с различных радиостанций и журналов и толпы телевизионщиков. Но в сравнении с теми ордами, которые накидывались на нас с Эдит, стоило нам только нос высунуть из гостиницы "Челси", Дик жил в блаженной уединенности затворника.

Все закончилось в тот момент, когда самолет приземлился в аэропорту. С полицейским для прикрытия и Бойденом, стиснувшим его руку и требовавшим отвечать на все вопросы фразой "Без комментариев", Дик вышел из здания аэропорта и окунулся в ад фотовспышек, орущих репортеров и телевизионщиков, спотыкающихся о протянутые во все стороны провода. В последнем выпуске "Нью-Йорк пост" его фотографию поместили на первую полосу. Мой друг выглядел как загнанный кабан: губы изогнулись в оскале, глаза дикие – зная его обычную мягкость, я не смог бы даже вообразить себе его нынешний облик.

Мерт Сарнофф похитил Дика и привез в гостиницу "Челси", в которой мы уже зарезервировали для него комнату совсем рядом с нами, и через час наша дружная компания воссоединились в офисе Мори. Я взял Дика под руку и потащил в соседний конференц-зал. Я никак не мог выкинуть из головы предупреждение Мори о толкотне перед дверями здания суда.

– Добро пожаловать в обитель паники, – сказал я, дружески хлопнув Дика по плечу. – Бойден тебе не сказал?

Дик слабо рассмеялся.

– Да уж, – ответил он. – Но ты можешь не волноваться. Я ни за что не поступил бы так с тобой, даже если бы Эдит не была замешана. Мы одна команда, так что и тонуть, и выплывать будем вместе.

Я пожал ему руку и сказал:

– Иди поговори с Мори. Нам нужно многое обсудить.

Тем вечером мы вместе с пятью адвокатами выработали общую стратегию. Надо было заключить сделку, мы это знали. Впереди нас ждал долгий и дорогой суд, причем с весьма призрачной надеждой на победу. Показания Нины в долгосрочной перспективе могли доставить массу неприятностей, но решающую роль в вынесении приговора не играли; перекрестный допрос Нины в качестве свидетеля, вызванного Мори, все равно заставил бы ее сознаться в том, что с самого начала она знала все о мистификации. Такое признание уничтожит доверие к ней со стороны и судьи, и присяжных. На самом деле серьезную опасность представляли два пункта: связь Эдит со швейцарскими банками и мои письменные показания. Я совершил ошибку, поклявшись, что Джордж Гордон Холмс забрал меня из аэропорта 2 декабря, отвез к больному Хьюзу, а потом подбросил до мотеля "Ньюпорт-Бич". Но на контракте, под которым я расписался, когда брал напрокат машину в аэропорте Майами, стояло точное время; та же проблема была и со временем регистрации. Все было официально запротоколировано. Я заявил, что вся поездка к Хьюзу заняла два часа, а на самом деле прошло пять.

– И даже если мы выиграем в суде, – сказал я, – что будет с Эдит? Ей ведь и так угрожает выдача швейцарским властям?

– Возможно, – ответил Мори.

– Тогда смысла нет никакого. Давайте торговаться.

Возможность заключения сделки о признании вины – признание без суда в обмен на смягчение приговора – лежит в основе американской юридической системы. Без нее и суды, и тюрьмы были бы переполнены, а сама система рухнула, словно нагруженный сверх всякой меры осел. Федеральный прокурор и прокурор округа Нью-Йорк уже подготовили почву, оставалось только состряпать лучшее из всех возможных соглашений.

Мы решили, что наша главная цель – защитить Эдит от тюрьмы. Из нас троих она была виновна меньше всех, к тому же мы беспокоились о Недски с Барни – если оба родителя сядут в тюрьму, они останутся сиротами. Затем мы попытаемся свести к минимуму срок Дика. Он был моим сообщником, сотрудником, но именно я так мастерски – и главное, успешно – разработал схему подхода к "Макгро-Хилл" и "Лайф". С самого начала не возникало сомнений в том, что вся тяжесть наказания падет именно на мою шею, однако меня это мало беспокоило. Я никогда не думал, что участвую в преступлении: для меня вся эта затея оставалась всего лишь мистификацией. Деньги являлись скорее возмещением убытков, идея почтового мошенничества и впечатляющей кражи вообще не приходила в голову, и потому моральных проблем не возникало – но чувство вины осталось. До сердечной боли меня изматывала мысль, что я втянул Эдит в аферу, которой она даже не понимала. Это была самая глубокая моя вина, я страдал и готов был взять на себя все обвинения.

В тот же вечер газеты разразились историей о моей поездке на Сен-Круа с Анной Бакстер, которую пресса немедленно окрестила "ныряльщицей Анни", в той же легкомысленной манере, с какой репортеры назвали Нину "датской булочкой". Статью читали все, кроме Эдит. Мы сидели в офисе Мори, и моя жена выхватила газету, как только увидела выражение на моем лице. Я заметил фотографию Анны. Эдит пробежала через холл к офису Хэрольда Вейнбергера, я последовал за ней. Она загнанной кошкой набросилась на меня.

– Тебе мало было Нины! – закричала она. – Снова выставил меня дурой. Меня тошнит от тебя. Я ведь сохраню все эти газеты! Расскажу твоим сыновьям, когда она вырастут, каким человеком был их отец и почему я его бросила.

– Это ничего не значит, – произнес я, но слова прозвучали так же глупо, как и у миллиона мужчин до меня.

– Для тебя, – выпалила Эдит. – Потому что ты никогда не знал, как сильно я тебя любила. Пока я тебя ждала, беспокоилась о тебе, ты делал все, что хотел. Но если была одна, почему бы не появиться и другой...

Слезы и крики смешались в одно целое. На нее свалилась непосильная катастрофа, боль, которой требовался выход, жертва. Она смахнула со стола Хэрольда пачку чистой бумаги и всякую мелочь, схватила фарфоровую подставку для карандашей и швырнула об стену. Когда та разлетелась на кусочки, а я попытался остановить Эдит, она повернулась и ловким ударом кулака заехала мне в шею пониже уха, прямо в нерв, – и я свалился, как оглушенный бык, на пол офиса.

Если я надеялся, что Эдит упадет на колени и будет просить прощения, то мог ждать до конца света. Когда через минуту я, с трудом поднявшись, свалился в кресло Вейнбергера, жена уже ушла. Опустив голову на дрожащие руки, я стал ждать, когда пройдет боль.

Той ночью, блуждая по улицам города, я чувствовал себя таким одиноким и несчастным, как никогда в жизни.

* * *

К концу недели мы с Бобом Морвилло и Ленни Ньюменом выработали стратегию. Я должен был им все рассказать и признать себя виновным до того, как это сделают федеральный суд и суд штата. Правительство не может ничего обещать, все будет целиком и полностью зависеть от судьи. Морвилло не дает никаких рекомендаций. Если мне дадут два года или даже больше в федеральном суде, Дик получит максимум один год от суда штата. Если мне присудят меньше двух лет, то Дику – не больше шести месяцев. Эдит, которая, как понимали оба обвинителя, была только курьером и верной женой, получит неприкосновенность. Морвилло и Джек Тиг вызвались лететь в Швейцарию, чтобы просить швейцарского обвинителя, окружного прокурора Цюриха Петера Велеффа, о ее помиловании. Нужно было соединить оба дела – и швейцарское, и американское – в одно. Насколько я понимал, именно в этом заключалось решение и sine qua non[26] сделки. Эдит должна быть оправдана.

Морвилло с Тигом вылетели из аэропорта Кеннеди в четверг утром, долетев авиалиниями "Сабена" до Брюсселя и там встретившись с американским почтовым инспектором. Оттуда они отправились в Цюрих. В пятницу утром наши обвинители встретились с Велеффом и лейтенантом Вилли Ульрихом из полиции Цюриха.

Той же ночью Боб Морвилло позвонил Мори из Швейцарии:

– Я потратил уйму времени, но теперь все в порядке.

Он объяснил, что поначалу Велеффа ужаснула сама идея обмена признания на смягчение приговора, как, впрочем, и такая американская практика, как пятая поправка, которая давала человеку право не свидетельствовать против самого себя и не делать заявлений, по которым его можно в чем-то обвинить.

– Однако он признал, что наши доводы сильны и, по сути своей, обоснованны, – сказал Морвилло, – и у него нет возражений – но нет и сил закрыть глаза на то, что преступление все же было совершено.

Он не сможет снять с Эдит обвинения, если она просто получит неприкосновенность со стороны прокурора в Америке.

Обеспокоенный этим заявлением, Морвилло вынудил Велеффа взять его с собой на встречу с главным прокурором кантона Цюрих, доктором Луги.

– И потом я выдвинул идею, – продолжил Морвилло, – что Эдит должна пройти в деле как соучастник сговора. Если мы объединим все швейцарские расследования в одно дело, касающееся преступного сговора, до федерального суда, то такой ход может решить проблему. Лути понял мою мысль и подумал, что идея хороша. Он согласился, что если мы возложим всю ответственность на одного из Ирвингов, то швейцарцы не будут продолжать выдвигать обвинения. Также он согласился остановить процесс экстрадиции.

Но Велефф, обвинитель, был не в восторге от таких изменений и на следующее утро провел вторую встречу.

– Мы повторили предложение, – объяснил Морвилло, – и Велефф согласился-таки на сделку.

Наше облегчение и благодарность оказались недолговечными. Обещание свободы для Эдит просуществовало меньше недели, за которую мы успели сознаться во всем. Боб Морвилло и Джек Тиг сделали все, что было в их силах, и их действия были не только выгодными для них самих, но еще и гуманными по отношению к нам. Однако в понедельник утром газеты запестрели заголовками: "ШВЕЙЦАРСКОЕ ОБВИНЕНИЕ ЗАКЛЮЧИЛО СДЕЛКУ О ЖЕНЕ ИРВИНГА". Журналист из "Нью-Йорк дейли ньюс" заявлял, что "власти Швейцарии и США заключили соглашение о снятии обвинений с жены Клиффорда Ирвинга, вынудив писателя сотрудничать со следствием", и что "кое-кто отправится в тюрьму". Остальные нью-йоркские газеты трубили о предполагаемой сделке с той же уверенностью, полностью наплевав на последствия.

Никто не знал или не признавался, каким образом история просочилась в прессу. Но ущерб от этой шумихи оказался колоссальным. Решив, что достоинство ценнее, чем справедливость или твердо данное обещание, швейцарские власти отказали Роберту Морвилло.

– Да они просто предатели, – жаловался он Мори. – Утверждают, будто никаких сделок не заключали.

Позднее судебные органы кантона Цюрих заявили, что вся история была недоразумением.

– Да не было там никакого недоразумения, – кипятился Морвилло. – С нами был переводчик, к тому же Джек Тиг говорит по-немецки. Предложение повторялось три или четыре раза на двух встречах. Я бы не улетел из Цюриха, если бы существовала хоть малейшая неопределенность или двусмысленность. Они просто нас кинули.

* * *

Мы часами сидели в приемной в офисе главы криминального отдела, пока Нессен, Сарнофф и Лорбер спорили с Морвилло, Тигом, Ньюменом, а также доводами почтовых инспекторов и других защитников штата и правительства. Мы слышали голоса, но не могли разобрать слов – кроме тех случаев, когда тон становился уж совсем резким и ярость прорывалась наружу. Тогда пронзительный тенор Морвилло словно нож проходил сквозь стену, подчеркнутый громовыми раскатами баса Сарноффа, всегда говорившего с трубкой во рту, и успокаивающими нотами бархатного тенора Фила Лорбера.

Я чувствовал себя ребенком, который прогулял занятия в школе, а теперь ожидал вызова к директору. Мы с Диком слабо пытались завязать беседу с двумя секретарями в приемной, как вдруг, после особенно ожесточенной и громкой пикировки, вышел Фил, качая головой.

– Этот Мори, – прошипел он, – балансирует на грани войны, прямо как Кеннеди с Хрущевым! У меня бы не хватило смелости.

Время от времени Сарнофф выходил из кабинета, чтобы посовещаться с Диком, а Мори – со мной, потом они возвращались, и игра в покер продолжалась. На кону стояла наша свобода – и в конечном итоге наши жизни.

* * *

Но даже запертые в гниющем трюме тонущего корабля, мы находили время и силы для юмора.

– Остается либо плакать, либо смеяться, – сказал я Дику. – Мне до лампочки, что там думает пресса. Они хотят, чтобы я рвал на себе волосы, встал на колени при всем честном народе и посыпал голову пеплом, а я так не могу. Я никого не убил, десятилетних девочек не насиловал. В "Макгро-Хилл" и "Лайф" сидят взрослые люди.

Я вспомнил про тест на детекторе лжи и таинственное отсутствие обещанного письменного заключения. Настал момент, решил я, когда добрая воля жертвы может провести ее, осознанно или нет, через тонкую грань между виновностью и доверчивостью.

К тому времени "Тайм" выбросил с первой страницы выпуска от 21 февраля президента Никсона и разместил на ней мой портрет – в котором даже мои собственные дети никогда бы не признали своего отца, – называя меня "мошенником года". Среди всего прочего я обнаружил, что, оказывается, задолжал Карло Гамбино из мафии, избиваю свою жену, принимаю наркотики и страдаю от алкоголизма. Если бы они знали, что у меня на Ибице была собака-дворняжка, то зоофилия неминуемо попала бы в список моих прегрешений. "Тайм" рассказывал о том, как Дик прибежал к федеральному прокурору и "в обмен на защиту от наказания... хотел признаться, противореча своим же собственным показаниям, что никогда не видел Хьюза". Столь же мало соответствовал истине и материал "Тайм" о моей реакции на сообщение Фрэнка Маккалоха о том, что они получили рукопись Фелана и утром собираются положить оба сочинения на стол и сравнить их.

Джим Фелан был писателем-призраком, создавшим книгу Ноя Дитриха, которую Стэнли Мейер столь любезно отдал нам. Фелан приехал в Нью-Йорк, и его рукопись действительно сравнили с "Автобиографией Ховарда Хьюза". Некоторое сходство существовало, однако редакторы "Тайм" работали изо всех сил, изничтожая на корню любые различия между двумя рукописями, дабы повесить на нас еще и обвинение в плагиате. В то же время Фелан днем и ночью звонил в гостиницу "Челси", отчаянно пытаясь со мной связаться. Звонки от прессы стали такими тягостными, что мы попросили коммутатор переправлять часть из них к нашему другу Джеймсу Шервуду, писателю, тоже жившему в "Челси". Он стал своеобразным буфером между нами и внешним миром, и это дало повод для еще одной забавной и одновременно печальной истории. У нас были похожие голоса, и я захаживал в номер Шервуда; так что частенько, когда Фелан думал, что разговаривает с Шервудом, на самом деле он беседовал со мной, притворявшимся Шервудом.

Мы с Джеймсом иногда записывали разговоры, и однажды Фелан сказал:

– Чтобы Клифф украл мою собственность? Да это полный бред! Я никогда не говорил, что мой опус хорош. Там и воровать-то было нечего – но Ирвинг доработал мою писанину, сделал ее увлекательной... Я был там, в святая святых "Макгро-Хилл", передо мной сидели все семь вице-президентов. Напыщенные ничтожества, тряслись над своей драгоценной книгой, которую даже увидеть мне не позволили... Одно дело, когда этот отважный парень попадает со своего острова в большой город и сражается за свою жизнь, а тут эти старые пердуны, всю жизнь просидевшие на зарплате, боятся ее потерять... Вся эта афера действительно восстановила одно поколение против другого.

Позднее, в статье, написанной для "Эсквайра", которую журнал в конце концов решил не печатать, Шервуд написал:

«...Голос на том конце провода был полон безнадежного одиночества. Он представился Джимом Феланом, сказал, что участвовал в истории „Тайм“ с плагиатом. У него нерешительная манера вести телефонные разговоры. Голос звучал так, словно его обладатель выпил для храбрости, а тон – как шелест гравия на дорожке в саду. Каждый слог издавался со скрежетом. Фелан говорил: „Я хочу, чтобы Клиффорд знал, я – инспектор Джавер, а он – Жан Вальжан... Я спускался в сточные канавы вместе с ним, и мне известна правда... Он написал действительно замечательную книгу о Хьюзе. Моя писанина была так плоха, что мне не хотелось ее даже подписывать, и никто не дал бы за эту стопку бумаги и десяти центов, пока не пришел Клифф. Теперь, спасибо ему огромное, я получил шестьдесят тысяч долларов... Я могу вам это сказать. Я знаю правду, могу вернуть эти десять центов и поддержать Клиффа, вот только „Тайм“ выплатила мне больше, чем десять центов. И если я продолжу поддерживать его, то они меня в покое не оставят. Мне пятьдесят девять лет, и „Тайм“ слишком много вложила в мою историю... Клиффа Ирвинга зарезали крупнейшие корпорации этой страны за то, что он показал им правду...“»

После своей поездки в Цюрих Боб Морвилло вернулся в Нью-Йорк и оттуда вместе со своей женой улетел в недельный отпуск на Барбадос. Там он раскрыл журнал и прочитал историю, в которой якобы цитировались его слова, адресованные Мори Нессену: "Ладно, все нормально, но Ирвингу следует знать одну вещь. Мы ему яйца оторвем перед судом присяжных, если он посмеет заявить, что встречался с Хьюзом". Морвилло никогда не говорил ничего даже смутно похожего на эти слова, и ни разу не разговаривал с репортерами "Тайм". Он впал в тихую ярость и показал статью своей жене. Она ее прочла и заявила:

– Этот человек, Ирвинг, должно быть, просто ужасен.

Роберт рассмеялся:

– Я только что объяснил тебе, что все, написанное ими обо мне и федеральном прокуроре, – абсолютная ложь. Почему ты решила, что все остальное в этой статье – правда?

Неплохой итог всех журналистских стараний, но мы поняли, что люди из "Тайм" организуют любую дымовую завесу, только чтобы скрыть причастность к этому делу своих коллег из "Лайф". Публике уже было известно, что мы получили доступ к автобиографии Ноя Дитриха, написанной Джимом Феланом, но никто понятия не имел о нашем главном источнике информации – секретных архивах "Тайм-Лайф". Очевидно, никто из членов корпорации не собирался разглашать данный факт. Ральф Грейвз, главный редактор "Лайф", вместе с Дейвом Мэнессом предоставивший мне тогда доступ к файлам, написал выдающуюся статью, увидевшую свет 25 февраля. Ральф заявил следующее: "Мы нашли достаточно много совпадений между книгой Клиффорда Ирвинга и неопубликованной рукописью Джеймса Фелана, основанной на разговорах с Ноем Дитрихом ("Тайм" 21 февраля), но в деле по-прежнему остается много неясностей, поэтому нам еще только предстоит найти источники Ирвинга и способы его доступа к ним. Как "Лайф", так и "Макгро-Хилл" намереваются продолжить свое расследование".

– Боже правый, – сказал я Дику, совершенно ошарашенный, – они же знают, откуда я взял материал. От них самих!

Дик грустно покачал головой, поражаясь моей наивности:

– Ты забыл, amigo, что шулерской игры не бывает без мишени, простачка. И чаще всего именно мишень позволяет крутиться всей комбинации, поскольку думает, что вот-вот сорвет банк. Под конец его уже не слышно и не видно – кроме, конечно, того случая, когда дело выходит наружу и кто-то особо ретивый собирается все разболтать. Вспомни классическое высказывание У.-С. Филдса. Главное правило любой аферы: нельзя обмануть честного человека.

– Да брось ты, что ты пытаешься мне доказать? В "Макгро-Хилл" и "Лайф" работают достойные люди.

– Брут тоже был достойным. И я ничего не пытаюсь тебе доказать. Тебе все докажет судья, лопух, аккурат промеж глаз, – расхохотался Дик.

– Кстати, – серьезно сказал я, – как ты думаешь, что надо говорить, когда он произнесет приговор? Протестовать? Или только сказать: "Спасибо, ваша честь..."?

– Да что тут скажешь. – Смех Дика резко оборвался. – Просто хлопнешься в обморок. – Он выдавил слабую улыбку. – Но можешь не волноваться, до пола ты вряд ли долетишь. Если упадешь в правильном направлении, приземлишься на меня.

* * *

В конце концов Хэрольд Макгро объявил: – Нас провели. – И "Макгро-Хилл" пришлось вернуть "Лайф" все деньги, полученные за право публикации в периодической печати.

До самого дня признания своей вины мы с Диком фактически жили в офисе Мори Нессена. Мой коллега просыпался в шесть, ждал, пока откроется кафе на 23-й улице, заказывал себе плотный завтрак, а потом совершал энергичный моцион до угла 55-й улицы и 3-й авеню – прогулка, которая, по его словам, "была единственным светлом пятном в течение всего дня. После нее обычно все катилось под гору". Я раскачивался где-то к девяти, на автомате выпивал кофе, закусывая пирогом, и через час встречался с Мори. Там мы немедленно приступали к очередному раунду вопросов и ответов, размышлений и маневров, которые занимали нас семь дней в неделю, часто задерживая до полуночи и даже позднее, и так вплоть до середины марта. Мори ежедневно разговаривал по телефону с Морвилло, Тигом и Ньюменом.

Когда Нессен не встречался с обвинителями, то вместе с Мертом Сарноффом и Филом Лорбером объяснял нам с Диком и Эдит стратегию поведения, готовил к появлению перед судом присяжных и частным беседам о meet culpa[27] с федеральным и окружным прокурорами. Дика такие разговоры приводили в полный ступор.

– Ладно, – говорил ему Мерт Сарнофф, называя дату или событие, – меня не интересует, что ты думаешь. Слушай вопрос! Я хочу знать: что ты ему сказал и что он сказал тебе!

И Дик пытался восстановить в памяти наш разговор в Пальме на пристани, или в нашем домике в Помпано-Бич, или в Палм-Спрингс, путая даты, забывая, где и когда мы были, и практически не помня ничего о подробностях получения семисот пятидесяти тысяч долларов от "Макгро-Хилл". Я не мог понять в чем дело, моего друга было просто не узнать. Все мы – и я, и адвокаты – начали всерьез беспокоиться, как бы он не провалился перед судом присяжных и не поставил под вопрос наше намерение говорить правду. А потом я вдруг понял, что именно заставляло его сутулиться в кресле и путаться в элементарных вопросах: он мучился, что практически вся вина падала на меня. Я отвел его в сторону – было почти два часа дня, мы совещались без перерывов с самого утра – и сказал:

– Слушай, дружище, такие слова, как "стукач" или "доносчик", к нашей ситуации неприменимы. У нас есть история, которую нужно рассказать, и я выбрал в ней роль плохого парня.

– Ага, – слабо возразил Дик, – а я – простофиля, у которого двести тысяч лежат в Цюрихе и еще пятнадцать – в ценных бумагах в "Меррил Линч".

– Если тебе от этого легче, то скоро ты станешь нищим.

Речь шла о возврате денег, который мы начали через три дня после моего приезда в Нью-Йорк. Мори от моего имени сказал федеральному прокурору и "Макгро-Хилл", что я хочу и могу вернуть все суммы, которые они мне дали в течение года, то есть все семьсот пятьдесят тысяч долларов. Однако мои благие намерения тут же расстроились из-за усилий аж трех сторон: швейцарских властей, налогового управления США и самого "Макгро-Хилл". Швейцарцы немедленно заморозили не только счет Ханны Розенкранц, но и долговременный счет Эдит в Объединенном швейцарском банке в Винтертуре.

Там лежало всего пять тысяч долларов от всех "денег Хьюза" (моя выплата Эдит старого долга, тянувшегося с покупки дома на Ибице), но швейцарцы, очевидно, не собрались делать различий: они бы арестовали все, включая наследство Эдит. Налоговое управление заморозило все наши банковские и брокерские счета в США и требовало выплаты пятисот тысяч долларов в качестве налога на семьсот пятьдесят тысяч, "заработанные" в 1971 году, несмотря на все мои заявления о том, что деньги должны быть возвращены "Макгро-Хилл". Само издательство, в свою очередь, еще больше усложнило финансовую картину, через своих юристов отказавшись принимать деньги, пока мы не признаем свою вину. Оно не хотело, чтобы мир подумал, будто бы нам простили наше гнусное преступление.

– Так что прекращай самокопания, – приказал я Дику. – Если ты думаешь, что общество не станет мстить уродам вроде нас, выставившим истеблишмент идиотами, то просто обманываешь себя. Самое худшее еще впереди.

Как только Дик осознал, что вместе со мной висит на самом краю цистерны с кипящим маслом, то снова стал самим собой – не таким веселым, как раньше, но, по крайней мере, более или менее вменяемым – и репетиция перекрестного допроса пошла куда лучше.

Помимо необходимости подготовки к нашему выступлению перед присяжными была еще одна причина, по которой мы дневали и ночевали в офисе Мори. Эта причина была предельно проста: мы стали знаменитостями. На нас глазели везде и всюду: на улице, в ресторанах, даже в гостинице "Челси". Скоро я понял, что знаменитость – это изгой общества: ее преследует каждый прохожий, ей чужды радости анонимности, и в результате она полностью лишена покоя и личной жизни. Когда ты известен, каждое твое слово обязательно напечатают в газете, да еще переврут до неузнаваемости, даже если тебе взбредет в голову спросить: "Который час?" В первый раз, или даже в десятый, подобное отношение тешит тщеславие, но в сто первый вызывает физическое истощение. Два раза, тем не менее, мне удалось хорошо посмеяться. Как-то утром в кафе на углу 23-й улицы и 7-й авеню невысокий, потрепанный мужчина средних лет в ветровке подошел ко мне и сказал:

– Слышь, мужик, мистег' Иг'винг, блин, хочу, чтобы вы знали, пг'олетаг'иат за вас.

Через несколько дней, когда я проводил приходящую няню до дому и уже за полночь возвращался в гостиницу, мне преградил дорогу пьяный.

– Хочу сказать тебе кое-что, – заявил он, – потому что знаю, кто ты такой.

У него были красные глаза и весьма опасный вид. Когда он ткнул меня пальцем в грудь, я подумал, что опять попал в неприятности, и осторожно ответил:

– Хорошо.

– Парень, не возвращай ни цента из тех денег, – прошептал он.

Надо сказать, мы сделали неплохую кассу средствам массовой информации, но через некоторое время все перестало иметь для меня значение, кроме неизменного ответа "без комментариев", только разжигавшего аппетит журналистов, жаждавших чего-то более существенного. Были ли мы героями? Антигероями? Я сам не мог в этом разобраться. Добейся мы настоящего успеха, мы могли бы чувствовать себя героями – хотя мир никогда об этом не узнал бы. Но мы провалились. Может быть, в смиренном мире американского среднего класса, где лишь единицы пытаются свернуть с проторенного пути, даже провал совершенно сумасшедшего, безумного плана считается абсолютным успехом? Каким бы ни был ответ, он в любом случае не имел значения. Все просто: мы создали вымышленную автобиографию, попытались осуществить свою мистификацию и потерпели неудачу. Я все еще был самим собой. Пять или шесть лет назад, в другой книге, я написал: "Люди носят маски, на которых изображены портреты того, кем они хотят или кем должны быть. Благоприятный случай или удача не меняют человека, лишь снимают с него маску. Ваше истинное лицо может вас удивить, впрочем, это происходит постоянно. Но это лицо было там всегда".

В офисе Мори мы могли быть самими собой: здесь адвокаты исчислили и взвесили наше преступление до последнего слова, до малейшей детали. Мы были не образцами, объектами жадного любопытства, но людьми, о которых кто-то мог бы сказать: "Они здесь милостью Господней..."

Мори вскоре перестал быть просто нашим адвокатом – он превратился в друга. Он доверял нам полностью, дал ключ от офиса, чтобы мы могли приходить и работать даже ночью. У нас были и ценные документы, которые нужно было охранять. К концу первой недели мы получили код к сейфу фирмы. Я растрогался.

– Ты только подумай, – сказал я Дику. – Они доверили мне шифр к сейфу. Разве они не знают, что я "мошенник года"?

Дик вернул меня на землю.

– Это просто лишнее тому подтверждение, – ухмыльнулся он, тряхнув мою руку.

Мир за стенами офиса Мори стал для нас полосой препятствий и дикими джунглями. Но даже эти джунгли было не сравнить с тем, что каждый вечер ждало меня в гостинице "Челси". Там, в нашем двухместном номере на четвертом этаже, мы с Эдит каждую ночь создавали свой собственный, личный ад. Взаимные обвинения, слезы, извинения, снова обвинения, плачущие дети и Дик, в конце концов сбегающий в спасительную пустоту собственной комнаты. Иногда до трех или четырех часов утра гнев Эдит сочился из нанесенных мною ран, раз за разом один вид моего лица заново вскрывал их. Час за часом я умолял, упрашивал, каялся и извинялся.

Но мои страдания были ничтожны по сравнению с ее болью. Эдит – жертва, жертва своей любви ко мне, жертва доверия и наивности. Я попросил ее съездить для меня в Цюрих в качестве курьера, она согласилась, и теперь мне наконец открылась причина. В это трудно было поверить, но я знал Эдит, знал, что все сказанное ею – правда.

– Я догадывалась о вас с Ниной, – сказала она. – Понимала, что на самом деле ничего не кончилось. Я думала, это сделает нас ближе друг другу, ведь нам так не хватало близости. И я подумала, хотя сейчас меня тошнит от того, какой же дурой я была, что, если я выполню твою просьбу, ты будешь достаточно занят, чтобы держаться подальше от неприятностей.

Под неприятностями она, конечно же, подразумевала только одно: Нину.

Банк в Цюрихе и полицейские чиновники пришли к абсурдному заключению, будто бы именно Эдит была идейным вдохновителем и главным организатором всей схемы из-за своего "изощренного знания работы швейцарской банковской системы". Даже "Нью-Йорк таймс" выкопала фразу какой-то "подруги жены Клиффорда Ирвинга, миссис Кристины Гейзер", которая якобы сказала следующее: "Если вся история с Хьюзом – правда, то заправляла ею именно Эдит. Клиффорд мог бы фантазировать, как придумывают интригу для книги, но именно она всегда говорит: "Да ладно, давай попробуем". Она делает то, что хочет, как будто ей четыре года, никакой сдержанности".

Ни Эдит, ни я никогда не знали женщину по имени Кристина Гейзер.

Эдит верила мне, а я ее обманул, предал самым ужасным образом. Ей предъявили обвинения по обе стороны Атлантики, а швейцарцы, похоже, жаждали не только ее крови, но и плоти. Их банки – смысл жизни всей нации, с тех пор как часы с кукушкой вышли из моды, – были скомпрометированы и даже могли быть признаны виновными сообществом всех европейских банкиров. Перед ней и детьми вина моя неисчерпаема, она несоизмеримо больше всего, что я могу предъявить в суде. Вина перед законом всегда ясна, а рамки наказания строго определены. Но я подставил Эдит, растоптал ее гордость, лишил будущего двух мальчишек, и не было пределов возмездию, за такое невозможно полностью отомстить – наказание не имело границ.

Я со всего размаху шмякнулся об асфальт, но количество обломков вокруг явно превышало число моих костей.

* * *

В начале марта мы собрались в офисе Боба Морвилло, чтобы рассказать нашу историю целиком. Я начал первым, воссоздавая события в хронологическом порядке. Все это длилось почти семь часов. Роберт откинулся в кресле и выпалил первый вопрос:

– Вы когда-нибудь встречались с Ховардом Хьюзом?

– Нет, – ответил я.

С этого момента все стало весьма тоскливым. Только два вопроса обвинения заставили меня попотеть. Первый задал Ленни Ньюмен, спросивший, знала ли Нина о мистификации с самого начала. Второй касался подделывания бумаг. Джек Тиг уже заподозрил, что подделка была моих рук делом, и я представил образцы почерка федеральному суду присяжных. Даже новичок мог заметить естественное сходство между моим почерком и рукой Ховарда Хьюза. В конце января, когда федеральная прокуратура впервые решила объединить расследование с окружным прокурором Нью-Йорка, основным подозреваемым в деле о фальсификации почерка был Элмер де Гори, мой бывший друг, герой "Подделки!" и главный имитатор столетия. Федеральные следователи забросили широкую сеть. Как сказал Роберт Морвилло, они сгенерировали теорию, согласно которой у меня был соучастник либо в "Макгро-Хилл", либо в "Тайм". Но потом упростили дело, решив, что именно у меня находится ключ ко всем тайнам, и бросили все усилия на то, чтобы заставить меня прийти в суд и рассказать свою историю.

Ленни Ньюмен, казалось, все еще сомневался, что именно я написал все письма. В конце концов, как отметил год назад, еще в январе, Дик, подделка документов – это профессия. Нельзя просто взять ручку и один образец почерка и написать восемнадцать страниц текста, которые были бы признаны подлинными двумя знаменитыми фирмами, занимавшимися исследованием почерков. Ньюмен смотрел на меня, насупив брови:

– А сколько времени ушло на то, чтобы написать письмо на девять страниц от Хьюза Хэрольду Макгро?

– Не очень много. Может, час или чуть меньше.

– Наши эксперты говорят, что осуществить это на практике невозможно. Сколько черновиков вы сделали?

– Только один.

Ньюмен поднял бровь:

– Вы это серьезно?

– Нет, я тут шутки шучу. Дайте мне лист разлинованной бумаги.

Чак Клеймен, помощник Ньюмена, дал мне бумагу.

– Просто письмо самому себе, – сказал Ньюмен. – Подпишите его "Ховард Хьюз".

Примостив бумагу на колене, я нацарапал короткое послание, снова дав себе разрешение от Ховарда предложить его автобиографию "Макгро-Хилл". Ньюмен моргнул, затем показал письмо Клеймену.

– Я тоже хочу копию, – сказал Джек Тиг. – Хочу показать нашему эксперту в Вашингтоне.

Я написал еще одно письмо. Тиг щелкнул языком и вручил его Генри Патцелу-третьему, самому молодому из помощников федерального прокурора. Патцел позднее повесит его в рамочке на стену своего офиса на площади Фоули. Около шести часов, почти в конце нашего долгого разговора, мы подошли к истории с телефонным разговором Ховарда Хьюза с семью обозревателями.

– Почему, черт возьми, вы не сказали, что звонил именно Хьюз? – спросил меня Джек Тиг. – Это дало бы вам определенный шанс.

– Как-то не пришло в голову, – ответил я.

– Разве вы не узнали его голос? – спросил озадаченный Генри Патцел.

Все засмеялись, а Патцел слегка покраснел, но отнесся к faux pas[28] со своим обычным добродушным юмором. Мы пожали друг другу руки и решили считать дело законченным.

Мы встретились еще один раз; на сей раз к нашим посиделкам подключили Дика. В этот раз нас гоняли туда-сюда по рукописи, а мы вспоминали, откуда взяли каждый случай.

– Вот это мы взяли в архиве "Тайм-Лайф", – отвечал я или Дик. – Это было в манускрипте Дитриха, но в другой форме. Вот это – вообще полный бред, сами выдумали на досуге.

Последняя реплика раздавалось наиболее часто и неизбежно вызывала приступы смеха у Морвилло и изумленные кивки у Тига и Патцела.

Уже в конце встречи Тиг сказал мне:

– Чего я не понимаю, так это почему вы так мило обошлись с Джоном Мейером – назвали его "приятным кретином"?

– Это был не Джон Мейер, а Джонни Мейер, человек Хьюза по связям с общественностью во время войны.

– Нет, – настаивал Тиг, – это был именно тот Мейер. У меня нет с собой тех страниц, но я совершенно уверен, я все читал.

– Но я написал их, Джек. Вы ошибаетесь.

Тиг улыбнулся неестественной улыбкой:

– Нет уж. Это был Джон Мейер, тот самый, что собирается стать сенатором в Неваде.

– Ставлю год своего будущего срока.

Мори разинул рот от удивления, а Морвилло подпрыгнул в кресле:

– Я все проверю в офисе Нессена, у меня есть копия.

Я оказался прав, позвал Тига и прочел ему абзац.

– Но я могу понять, почему вы ошиблись, – утешил его я, – поэтому не буду просить у вас целый год. Только шесть месяцев.

Воцарилось смущенное молчание, затем Тиг мягко сказал:

– Клифф, если бы это было в моей власти, я бы вам их дал.

* * *

Потом мы предстали перед федеральным и окружным судами присяжных и повторили свою историю, на сей раз под присягой. Долгие, унылые часы mea culpa наконец оживились, когда федеральный суд позволил Эдит покинуть зал заседаний. Она уже закончила свой подробный отчет о поездках в Цюрих, а больше ничего не знала. Джек Тиг приказал главе присяжных проводить ее, и тот сказал:

– С вас снимается обвинение, миссис Хьюз.

Глава 22

Виновны, ваша честь

Четверг, 9 марта, день вынесения приговора. За сутки до этой даты "Макгро-Хилл" планировало выпустить в свет "Автобиографию Ховарда Хьюза".

День начался с рева Барни, нытья Недски и моей попытки забраться обратно под одеяло из страха перед неизбежным.

Мори и Фил должны были забрать нас в девять тридцать и доставить в здание федерального суда. Там нам должны были зачитать целый букет обвинений: сговор с целью мошенничества, подделка документов, использование инструментов для изготовления фальшивок, мошенничество с почтовыми отправлениями и лжесвидетельство. В девять часов, когда я сонно жевал пирог и потягивал кофе, пришел Дик. Он был одет в то, что называл "костюмом для суда", – черный однобортный костюм, белая рубашка и черный галстук. Так получилось, это был его единственный костюм.

– У меня есть ответ на вопрос.

– На какой вопрос? – пробормотал я.

– Прошлой ночью ты спросил, как же подстригать в тюрьме ногти, если пилочку для ногтей иметь запрещено.

– Ага. Ну и как?

– Царапать стены. – Он хохотал до тех пор, пока дрожащими пальцами не запихнул в рот кусок пирога.

– Merde[29], – сказала Эдит.

Я вздрогнул, а присутствовавшая при этом няня посмотрела на Дика так, словно он лишился разума. В каком-то смысле так оно и было.

Дик упоминался в федеральном обвинительном заключении только как сообщник. Он отправился пешком в офис Сарноффа на 41-й улице. Оттуда они должны были поехать к зданию суда, а там Дик, Эдит и я признаем себя виновными в воровстве, сговоре и множестве других преступлений. Таким образом, требования "тела" со стороны федеральных властей и властей штата будут удовлетворены, хотя, поскольку Дик весил больше меня где-то фунтов на семьдесят, штат Нью-Йорк получал за свои деньги гораздо больше.

Нас с Эдит официально обвинили перед лицом судьи Джона М. Канеллы Западного округа города Нью-Йорка, но это было лишь вступление. На самом деле Эдит арестовали еще две недели назад, основываясь на угрозе экстрадиции, исходящей из Швейцарии. Сумма установленного штрафа составляла двести пятьдесят тысяч, а ее передвижения ограничивались Нью-Йорком и Коннектикутом.

– Если вы доедете хотя бы до середины моста Джорджа Вашингтона, – пытался объяснить ей Мори, – то будете уже за пределами установленной юрисдикции, и с вас обязательно сдерут штраф.

Однако Эдит не осознавала реальности такого приговора, не понимала, каким образом она могла находиться под арестом, если каждое утро спокойно добиралась с Недски и Барни до бакалеи на углу и после обеда занималась живописью в номере гостиницы "Челси". Правда, в свою свободу она тоже не верила – "Челси" и Нью-Йорк сами по себе были для нее огромной тюрьмой без стен.

Как только с судебными формальностями было покончено, меня препроводили вниз, в помещение, похоже исполнявшее функции тюрьмы, взяли отпечатки пальцев и сняли на цветной "Поляроид". Мой штраф равнялся ста тысячам долларов. Наше появление в суде штата перед судьей Джозефом Мартинисом оказалось практически идентичным федеральной процедуре. В сопровождении детективов, толпы журналистов и операторов мы прошли на регистрацию в 5-й полицейский участок на Элизабет-стрит. Репортеры следовали за нами по пятам, заполонили все вокруг и тут же начали устанавливать свет, включать камеры, будто находились на съемочной площадке голливудского блокбастера. Затем нас препроводили в заднюю комнату, куда пресса не допускалась.

Помещение оказалось воплощением всех стереотипов, возникающих при мысли об одном из старейших полицейских участков Нью-Йорка, – облупившиеся желто-зеленые стены, обшарпанная мебель, фотографии разыскиваемых преступников, пришпиленные к доске для объявлений.

Детектив принес нам несколько бумаг для подписи.

– Вы можете сделать один телефонный звонок, – сказал он. – Если отказываетесь, подпишите эти отказы.

Мы с Эдит подписались, а Дик замешкался:

– Могу я позвонить своей жене? Она ждет.

– Конечно, звоните, – разрешил детектив.

– Ну, в общем, она в Испании...

– Тогда я не знаю. – Детектив задумчиво потер подбородок. – Мне нужно это выяснить.

– Ничего, – сказал Дик, – позвоню позднее.

Нас вывели обратно, в царившую вокруг суматоху. Теперь мы стояли у ограждения лицом к столу, со всех сторон окруженные адвокатами, детективами, патрульными в форме и пятью десятками репортеров, дюжина из которых протягивали микрофоны в нашу сторону. Даже на огромном столе стояли микрофоны, как раз перед нами. Казалось, они молчаливо умоляли сказать хоть что-нибудь – что угодно. Я прошептал стоявшему справа Мерту Сарноффу:

– Черт возьми, это просто цирк какой-то.

Инцидент тут же попал в прессу: "Ирвинг повернулся к своему адвокату и прошептал, что тот наступил ему на ногу". Вот из такого материала и складывается история.

– Куда теперь? – спросил я.

– Опять фотографироваться и снимать отпечатки пальцев, – объяснил Фил.

– Знаешь, – сказал Дик, – к тому времени, как пройдешь все процедуры, уже чувствуешь себя настоящим преступником.

После трех сеансов дактилоскопии в здании уголовного суда последовала еще одна необъяснимая проволочка. Повсюду сновали детективы, даже промелькнул Леонард Ньюмен из прокуратуры округа. Все казались взволнованными, и я спросил Мори, что случилось.

– Им нужно забрать снимки, пока фотомастерская не закрылась.

– А что случится, если она закроется?

– Вы с Эдит и Диком проведете ночь в тюрьме.

И тогда до меня наконец дошло: меня посадят в тюрьму. Меня замутило – и это чувство не исчезло, когда мы пересекли улицу и вошли в темницу.

Железные лестницы, коричневато-желтые кирпичные стены, железные решетки, зеленые стены коридора исписаны.

– Вы бы посмотрели на это место после ночного суда, – сказал детектив, шедший рядом со мной. – Забито под завязку проститутками и сутенерами, пьяными, которых рвет друг на друга. С вами, ребята, обращаются, как с VIP-персонами.

Сначала сфотографировали Эдит. Когда помощник повесил номер рядом с ее подбородком и повернул лицом налево, Дик указал на огромные пятисотфунтовые весы, стоявшие у стены.

– Кто же, черт возьми, может весить пять сотен фунтов? – спросил он.

Чуть позже я отомстил ему за мрачную шутку о стрижке ногтей.

– Твой сокамерник в "Рикертс-Айленд", – сказал я, – будет спать на верхней полке. Они подберут экземпляр специально для тебя: чтобы был со странностями, ненавидел евреев и всю ночь портил воздух.

В тот же день в "Нью-Йорк дэйли ньюс" появилась любопытная статья. Автор утверждал, что если меня признают виновным по всем статьям, то я получу около ста лет. Дик заметил:

– Ну что ж, мне, как обычно, достанется двадцать пять процентов. Ты отсидишь семьдесят пять лет в Дэнбери или Алланвуде. Если будешь регулярно есть витамины, заниматься зарядкой и дышать свежим воздухом, окажешься в относительно хорошей форме к концу срока, тебе исполнится всего-то сто пятнадцать. А мне... – Тут он не выдержал и заплакал. – Боже мой! – услышал я его бормотание.

* * *

Утром в понедельник, 13 марта, мы признали свою вину в федеральном суде и суде штата. Вечером менеджер ресторана "Эль Кихот", расположенного рядом с "Челси", где мы время от времени питались на протяжении последних недель, когда от обедов перед экраном телевизора и заточения в гостиничном номере уже тошнило, оставил бутылку испанского белого вина у двери моей комнаты. Мы положили ее в холодильник и выпили ровно в полночь. Вкус постоянно напоминал об Ибице: горячее ветреное лето в Салинасе, дождливая осень, холодные зимние ночи, когда мы с детьми сидели у огня, пока Юджин в клетке хрустел нарезанным яблоком, весна, когда цветы миндальных деревьев, как снег, укрывали зеленые поля и моя лодка соскальзывала в воду в клубе "Нотико" навстречу солнечному майскому бризу. Все это было далеко – слишком далеко. Какова цена за идиотизм? Моя репутация как писателя разрушена, я стал лжецом и мошенником и приобрел не славу, но скандальную известность. Вместе с Эдит и Диком задолжал более полутора миллионов долларов "Макгро-Хилл", налоговой службе, нашим адвокатам.

Год мистификации странно расплылся в памяти. На какую пору жизни он пришелся? Чьей жизни? Почему? Дети уже спали; Недски постоянно вздрагивал, метался, Барни ворочался в своей кроватке. Эдит допила вино и тихо заплакала; успокоить ее мне было нечем.

Я проводил Дика в его номер в конце коридора. До окончательного приговора и объявления сроков тюремного заключения оставалось три месяца – три месяца, которые, несомненно, станут для нас чистилищем. Жить с таким дамокловым мечом над головой – все равно что жить с ампутированной ногой или рукой. Фантомная боль потерянной свободы уже терзала меня, как мучают спазмы в отрезанной конечности. Свобода – наиболее призрачная и не всегда верно понимаемая абстракция – внезапно стала такой же реальной, как комок в горле, когда я понял, что мы сделали в прошлом и что ждет нас в будущем.

– Прости меня, – сказал я Дику в коридоре.

Он все понял:

– Не будь дураком, ты же не обманывал меня. Я знал, во что влезаю... как мне кажется. И я несу ответственность за свои действия.

– Зная финал, прошел бы ты через все это еще раз?

Он помолчал.

– Интересный опыт, но я мог бы обойтись и без него. А ты? Стал бы все повторять?

– Никогда. Я слишком много потерял. – Потом я слегка улыбнулся. – Но сегодня утром у меня появилась сумасшедшая мысль, когда мы были там, в суде. Вот послушай. Когда выберемся из тюрьмы и я закончу свой роман, мы поедем в Аргентину, организуем путешествие по джунглям или пампасам, и однажды...

– Я тебя опередил. – Красные, как у рака, глаза Дика тоже засверкали. – У меня родилась та же идея. Мы встретимся с тем стариканом, с белыми волосами и слегка поседевшими усами, напьемся, подружимся, а потом он скажет: "Э! Так вы те самые парни, которые написали автобиографию моего старого приятеля Ховарда. Клиффорд, я уже слишком стар, и ach du lieber, наконец пришло время рассказать миру подлинную историю своей жизни". А ты скажешь: "Хорошо, Адольф..."

Мы попытались рассмеяться. Но это было очень трудно.

Эпилог

Утром 16 июня 1972 года федеральный окружной судья Джон М. Канелла приговорил Клиффорда Ирвинга к двум с половиной годам тюремного заключения. Ирвинг отсидел семнадцать месяцев в трех федеральных тюрьмах, из них два – в одиночной камере, досрочно освобожден и вышел на свободу 14 февраля 1974 года.

Судья штата Нью-Йорк Джозеф Мартинис приговорил Ричарда Саскинда к шести месяцам тюремного заключения. Саскинд освобожден досрочно за примерное поведение через пять месяцев.

Эдит Ирвинг была приговорена судьей Джоном М. Канеллой к двум годам лишения свободы, но отсидела только два месяца, которые провела в тюрьме округа Нассау, близ Нью-Йорка. Обвинения Швейцарии, выдвинутые против нее, так и не были сняты, как обещалось ранее, и в марте 1973 года, несмотря на рекомендацию прокурора не заключать ее в тюрьму, швейцарский трибунал в Цюрихе приговорил ее к двум годам лишения свободы. Пятого мая 1974 года она была наконец досрочно освобождена и отпущена.

Ховард Хьюз умер 5 апреля 1976 года в самолете по пути из Акапулько в Хьюстон, штат Техас.

"Автобиография Ховарда Хьюза", написанная Клиффордом Ирвингом и Ричардом Саскиндом, так никогда и не была опубликована.

Примечания

1

Толстая свиная колбаса с перцем (исп.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Моряки (исп.).

3

Усадьба, дом (исп.).

4

Уже слышанного (фр.).

5

Но (нем.).

6

Нет (нем.).

7

Кнут (Кеннет) Рокне (1888-1931) – американский футболист, многими до сих пор считается лучшим в истории футбольным тренером университетских команд. Во время работы в университете Нотр-Дам в городе Сауи-Бенд, штат Индиана, с 1918 по '930 год его команда одержала 105 побед против 12 поражений, пять лет продержавшись на вершине национального чемпионата. Погиб в авиакатастрофе

8

"Живет свободно тот, кто может умереть" (нем.).

9

Пятнадцать песо (исп.).

10

Особняк (исп.).

11

Центр торговой площади в мексиканских городах (исп.).

12

Закусочная (исп.).

13

Проспект, бульвар (исп.).

14

Битва при Маленьком Большом Роге (25 – 26 июня 1876 года) – вооруженная стычка между объединенными силами племен шайеннов и сиу и седьмым кавалерийским полком под командованием Джорджа Кастера, произошедшая у реки Маленький Большой Рог в Восточной Монтане. В ходе сражения правительственные войска потерпели поражение, а сам Кастер был убит.

15

"Банда с Лавендер-Хилл" – комедия 1951 года с Алеком Гиннессом режиссера Чарльза Крайтона, рассказывающая о похищении миллиона долларов золотом. "Оскар" за лучшие сюжет и сценарий, номинация за лучшую мужскую роль (Гиннесс).

16

ХК-1 "Геркулес" – совместный проект Ховарда Хьюза и Генри Кайзера, крупнейшего судовладельца Америки. Самый большой самолет в истории авиастроения, по крайней мере по размаху крыльев (97,5 м). Взлетел единственный раз на высоту двадцать метров. Прозвище "Еловый Гусь" получил из-за того, что для обшивки корпуса в целях экономии материала в военное время использовали не металл, а фанеру, правда, не еловую, а березовую.

17

Генри Робинсон Люс (1898 – 1967) – издатель. После нескольких лет репортерской работы в 1923 году совместно с Бритоном Хэдденом начал издавать еженедельник "Тайм" (к концу его жизни тираж "Тайм" составил 3,5 млн экз.). В 1930 году основал журнал "Форчун", в 1936 году приобрел иллюстрированный еженедельник "Лайф".

18

"Великое северо-восточное отключение" – отключение электроэнергии на территории штатов Нью-Йорк, Онтарио, Нью-Джерси, Пенсильвания и всей Новой Англии из-за аварии на Ниагарской электростанции.

19

Биржевые спекулянты, играющие соответственно на повышение и на понижение.

20

Форма графика изменения цены акции, имеющая три пика, средний из которых выше остальных.

21

Линия роста и падения демонстрирует соотношение числа акций с растущими ценами к акциям с падающими ценами.

22

Бен Хечт (1894-1968) – голливудский сценарист, создатель сценариев "Унесенных ветром" и "Лица со шрамом" версии 1932 года.

23

Всегда отвага (фр.).

24

Главный герой серии детективных романов Джона Макдональда. Впервые появился в 1964 году, в романе "Прощание в глубине".

25

Зеро Мостель – американский комик (1915 – 1977), сценический образ – смешные неповоротливые толстяки, самая известная роль – мюзикл "Скрипач на крыше" (1964).

26

Непременное условие (лат.).

27

Моя вина (лат.).

28

Ложный выпад, промах (фр.).

29

Дерьмо (фр.).

Content

Клиффорд Ирвинг
Мистификация

Предисловие автора

Часть первая

Глава 1 Пальма. Начало

Глава 2 Жена и любовница

Глава 3 Столпотворение на Ибице

Глава 4 К югу от границы

Часть вторая

Глава 5 Проект "Октавио"

Глава 6 Пока все в порядке!

Глава 7 Путешествие Хельги

Глава 8 Удача

Глава 9" Кто сегодня Ховард – ты или я?"

Часть третья

Глава 10 Дом номер один у полосы прилива

Глава 11 Французские апартаменты

Глава 12 Письмо на тысячу долларов

Глава 13 "Сегодня издательство "Макгро-Хилл" объявило..."

Глава 14 Смятение нашим врагам

Глава 15 Смятение нашим союзникам

Глава 16 Лебеди реки Лиматт

Часть четвертая

Глава 17 На сцену выходит Ховард Хьюз (или его заверенное факсимиле)

Глава 18 Кошмар в раю

Глава 19 Арестовать меня? За что?

Глава 20 Фальшивая песня баронессы

Глава 21 Игра по-крупному на площади Фоули

Глава 22 Виновны, ваша честь

Эпилог

Примечания