Анна и Сергей Литвиновы

ДАМЫ УБИВАЮТ КАВАЛЕРОВ

Пролог

Леня Коноплев

Леня Коноплев даже представить себе не мог, что через пятнадцать минут на него свалится огромная беда. Настолько огромная, что накроет его целиком, с головой. Его самого – и всю его семью.

Он ехал по ночной столице на маминой «девятке». Уверенно рулил, небрежно курил (чего уж греха таить!) и наслаждался разворачивающейся перед ним красотой. В два часа ночи Москва чертовски красива.

На улицах ни души. Ртутные фонари. Самые эффектные столичные здания расточительно подсвечены молочно-белыми прожекторами. Бесполезно горят в ночи бензоколонки. У обочин, на автобусных остановках, бдительно светятся белые будки дозаправки иным горючим – спиртным и сигаретами.

Леня возвращался от Машки. Душа пела. Машка, кажется, любит его!

С обочины махнула рукой голосующая девушка. Молодая, стройненькая. Леня сбросил газ: отчего бы не подвезти крошку! «И денег с нее не возьму. Просто поболтаем о том о сем. Обменяемся на прощанье телефончиками…»

Леня перенес ногу на тормоз… Но… Но в последний момент передумал. Прибавил газку. Сейчас ему не хотелось ничьего общества. Он раздумывал впускать постороннюю в собственный маленький самодвижущийся домик. Говорить придется с девчонкой о чем-то… Не желал он, чтобы чужой человек мешал ему наслаждаться собственным счастьем.

В поздний час легко мечтается, когда человеку девятнадцать лет. И сейчас Леня воображал: он едет не на дребезжащей «девятке», а, скажем, на «Корвете». И не по Москве, а по какому-нибудь штату Орегон. И возвращается не в мамину квартиру, а, скажем, в собственный загородный дом. И ему уже не девятнадцать, а двадцать пять. И он не студент, а программист, работающий в… ну, например, в компании «Делл» – с ежегодным окладом сто тысяч «гринов»… А почему бы нет? В конце концов, сейчас он – лучший компьютерщик на курсе… И на Всемирную Олимпиаду в Кейптаун ездил. Америкосы запросто его возьмут на работу…

«Или нет, – воображал Леня. – Допустим, я еду во Французские Альпы… Отпуск в горах… И рулю я из аэропорта в заранее нанятый коттедж… А там меня уже ждет Машка… А может, и не Машка, а какая-нибудь Мэри… Или, допустим, Оливия, или Патрисия, или Кейт… Или никто конкретно меня не ждет, а просто мне предстоит тусоваться на горнолыжном курорте… А там будут и девушки, и новые друзья, и горный загар, и восхитительные трассы… И в багажнике моей машины лежат сумки с горнолыжным, самым прикинутым обмундированием. А на крыше авто на специальных держалках укреплен сноуборд – разумеется, фирмы «Форум»… И рассекаю я, конечно, не на русской «девятке», а на арендованном в аэропорту Гренобля культовом «Порше-911»…»

Мысли Ленчика витали далеко; левая рука небрежно рулила, правая переключала передачи. Щетки лениво смахивали с лобового стекла редкие капли июньского дождика.

Машин на Казанском шоссе мало. Ленчик видел в ночи огни не только ближнего светофора, но и те, что светились на двух следующих перекрестках. И он подгадывал скорость, чтобы все время проскакивать на зеленый.

Скоро поворот к дому. Вот и предпоследний светофор по Казанскому шоссе. Устойчиво горит зеленый сигнал. Ленчик прибавил скорость, чтобы успеть проскочить. Когда до перекрестка оставалось метров сто, разрешающий сигнал замигал. Ленчик полсекунды подумал: «Не тормознуть ли?» – но потом, напротив, прибавил обороты. В голове юноши мелькнуло: «Ночь… машин нет… пролечу на желтый…»

Перед самым перекрестком загорелся тревожный желтый свет. Еще имелось время, чтобы экстренно затормозить, но он, наоборот, в московском стиле, только прибавил газу.

Когда на скорости километров сто в час Леня вылетел на середину перекрестка, для него загорелся красный.

«Успеваю», – мелькнула лихая мысль.

В этот момент он почувствовал, как машину ударило что-то сбоку и сзади.

Леню бросило вправо, на дверцу. Улица бешено закружилась. Леня отчаянно понял, что «девятка» больше не слушается его. Огни, фонари, светофоры – все завертелось вокруг. Кажется, на пару секунд он потерял сознание.

Когда он очнулся, его машина стояла посреди перекрестка. «Кажется, я влип», – подумал Ленька. Мысли были далекими и отстраненными, словно все происходило не с ним.

Ничего не болело, но в голове странно шумело, словно мозги только что как следует встряхнули внутри черепной коробки. Ночной перекресток выглядел совершенно пустым.

Пустым – если не считать того, что в десятке метров от Лени чернела прямоугольная задница автомобиля. На ней серебрилась трехлучевая мерседесовская звезда. Ниже звезды сияла надпись: «Brabus».

«Мерседес»? Джип? «Брабус»?.. – заметались панические мысли. – Боже, скажи мне, что это не я!.. Боже, скажи мне, что я тут ни при чем!..»

Из черного автомобиля никто не вылезал. Он казался беспилотным кораблем-призраком. Он чернел в ночи безмолвно и грозно. Видимых повреждений на корме «Брабуса» не наблюдалось.

Леня продолжал сидеть в водительском кресле. Мелькнула мысль: «Сейчас бы дать по газам, умчаться, убежать…» – но… Но воля, мысли, ноги и руки, кажется, отказали ему.

Тут раскрылись обе дверцы черного «Брабуса». Вовсе он не был беспилотным, этот грозный корабль-призрак.

С высоких подножек джипа спрыгнули двое мужчин. Оба не торопясь направились к Лениной «девятке». На минуту ему показалось, будто он видит кошмарный сон: что-то ужасное неотвратимо надвигается на него – но у него нет сил, чтобы убежать или пошевелиться. Или – проснуться…

Мужчины из «Брабуса» не спеша надвигались на Леню. Он хорошо видел их в молочном свете придорожных фонарей. Они шли посредине пустого ночного перекрестка. Оба черные, небритые, с невозмутимыми восточными лицами. Оба в кожаных куртках нараспашку, в спортивных штанах и черных ботинках.

Леня даже не сделал попытки выйти из машины. Убежать. Или хотя бы заблокировать дверь «девятки». Мужчины надвигались на него неотвратимо – словно сама смерть.

Они подошли к Ленькиной машине.

Один с силой распахнул водительскую дверцу.

Леня почувствовал его запах: несвежий, прогорклый, словно горелое масло. Глаза восточного мужчины впились ему прямо в лицо. Смуглая небритая физиономия ничего не выражала. «Может, пронесет?» – мелькнула в голове Лени трусливая спасительная мысль.

– Малчишка, – с сильным южным акцентом констатировал мужчина. – Щ-щэнок. – Он схватил Леню цепкой лапой за воротник куртки. – Я твою маму драл, чтоб ты так ездил!

Резким рывком он за шкирку выдернул парня из-за руля. Тот даже не пытался сопротивляться.

Он оказался у капота нос к носу с обоими мужчинами.

Первый что-то коротко спросил у второго на гортанном восточном наречии. Второй ответил. Затем достал из-за пазухи маленький серебристый телефон и принялся тыкать в кнопочки корявыми пальцами. Первый продолжал не мигая рассматривать лицо Лени – тот храбро попытался выдержать его свинцовый непроницаемый взгляд. Не сумел, отвел глаза. И тогда восточный мужчина неожиданно, без замаха, ударил Леню по щеке.

Голова Лени дернулась, в мозгу зашумело. Хачик несильно, но прицельно снова ударил его по лицу – теперь прямо по брови. На щеку мгновенно хлынула кровь. Леня отстранился, испуганно закрылся рукой.

– Еще? – спокойно, с сильным акцентом спросил кавказец.

– Хватит, – слабодушно прохрипел Ленечка.

– Ты, малъщик, еще не знаешь, что значит «хватит», – спокойно произнес восточный человек и осклабился. Рот его был полон золотых зубов.

Его напарник что-то говорил в телефон – по-русски, но так тихо, что Леня смог только разобрать слова: «ГИБДД, да… Малец, я его маму в рот… Перекресток…»

– Ты у меня еще будешь дэнги платить, – спокойно и без угрозы сказал первый. – Сейчас ГИБДД приедет.

Кровь из разбитой брови струилась по Лениной щеке и заливала глаз. В голове шумело. Тоскливое спокойствие, отчаяние и беспредельная тоска затопили его изнутри. Захотелось исчезнуть. Оказаться где-нибудь далеко-далеко.

Леня автоматически вытащил из кармана джинсов заботливо наглаженный мамой платок и стал утирать кровь, заливавшую лицо.

Павел Синичкин

Частным детективам нельзя жениться.

Как, впрочем, и любым нормальным мужикам.

Даже гражданский брак вносит в жизнь мужчины массу непредвиденных сложностей и неудобств.

Об этом я думал, когда телефонный звонок разбудил меня в половине седьмого утра. Звонила моя невенчанная, гражданская супруга Катерина. Катя Калашникова. Кандидат филологических наук. Доцент Лингвистической академии. Интеллектуалка и красотка тридцати с чем-то лет от роду.

Ко всем бесспорным достоинствам Екатерины добавлялся один определенный недостаток. У нее было слишком много друзей и родственников. И в их судьбах она (на мой взгляд) принимала чрезмерно большое участие.

Я встал с постели и поплелся в душ, проклиная всех родичей Катерины Калашниковой, вместе взятых.

Душ в половине седьмого утра – в ту жаркую пору, когда в доме отключили горячую воду, – сомнительное удовольствие.

К тому же в ванной я затеял ремонт. Сооружал навесные потолки с точечными светильниками. По этому случаю привычного света в санузле не было. С наполовину готового потолка свисали провода. Для временного освещения я приспособил настольную лампу (помнится, с ее помощью меня когда-то пытали люди одного полукриминального олигарха). Лампа после того эпизода осталась жива и здорова (в отличие от тех, кто пытал). Теперь она размещалась на кафельном полу в санузле. Ее свет отбрасывал мефистофельские тени.

Я мок под старой коммунальной лейкой. У меня было предчувствие, что после сегодняшнего звонка я не скоро вернусь к мирному навешиванию потолков.

Черт бы побрал Катерину, ее родственников, ее сестру и ее бестолкового племянника!

С Катей Калашниковой наши отношения зашли столь далеко, что я держал свой запасной «Жиллетт» на полочке ее ванной в Петровско-Разумовском переулке. Она хранила свою зубную щетку и свой халатик в моей квартире на Большой Дмитровке.

Однако мы далеко не каждую ночь проводили вместе. Но в то же время Екатерина посчитала уместным поднять меня на рассвете – в тот момент, когда ее племянник попал в беду.

Растираясь полотенцем, я вышел на кухню с видом на Генеральную прокуратуру. Кухня недавно перестала быть коммунальной. Теперь я стал ее единоличным хозяином. Сквозь пыльные оконные стекла кое-где пролегли разводы свежей белой краски. Позавчера я побелил на кухне потолок. Сегодня Катя Калашникова обещала приехать и помыть окна и пол. Похоже, уборка не состоится.

Большая Дмитровка сквозь полубеленые окна выглядела пустынной.

Я бухнул три ложки растворимого кофе в кружку с выцветшей гравировкой «Павлу Синичкину за отличную службу». Чайник вскипел, и я налил кипятка, положил сахару.

Великолепное начало. Веселящий напиток, семь утра, позлащенная солнцем Дмитровка, июнь.

И срочное личное дело, за которое я, конечно же, не получу ни копейки.

А пулю в лоб, похоже, – могу.

Катя Калашникова. В то же самое время

«Все-таки грош цена женским решениям», – самокритично думала Катя Калашникова, щелкая центральным замком своего «фиатика» «Пунто».

Бригада дворников уже бодро подметала тополиный пух и мусор и с удивлением поглядывала на молодую женщину за рулем маленькой иномарки. Наверно, принимали Катюшу за важную бизнес-леди, спешащую с утра пораньше в навороченный офис. Эх, если бы…

Катя тронула «Пунто», поддала газку. Мимо Петровского замка она выехала на Ленинградский проспект и повернула направо, в сторону от центра. Она давно вычислила, что от одного окраинного района Москвы до другого удобнее всего добираться не напрямую, через центр, а кружным путем, по Кольцевой.

«Да-а, вот, значит, я и приняла решение… – иронизировала над собой Катя. – Называется, созрела… Решила твердо и навсегда. «Навсегда» продолжалось ровно шесть часов…»

Кандидат филологических наук Екатерина Калашникова вчера наконец определилась: во-первых, она вплотную займется докторской диссертацией. Завкафедрой уже все уши прожужжал: хватит, мол, в кандидатах ходить, голова у тебя светлая, да и возраст позволяет выйти с защитой на ученый совет. (На факультете существовало негласное правило: валить докторские у тех соискателей, кому еще не исполнилось тридцати.)

Кроме того, вчера Катя решила плавненько сворачивать отношения с частным детективом Пашей Синичкиным. С одной стороны, он классный парень. Сильный, надежный и красивый. Но… Никогда с этими мужиками не обходится без «но»… Слишком уж Паша простой. Без изюминки. Не считать же изюминкой зеленый пояс по карате и первый разряд по самбо.

А вот с чердаком у Паши проблемы. Ментовский менталитет. Бум, хрясь, боевики по видаку… Надоело, когда человек знает про Рэмбо, но никогда даже не слыхивал об Артюре Рембо.

Вчера оба решения – сворачивать роман с Пашей и браться за докторскую – казались простыми, естественными и жизненно необходимыми. Но сегодня утром стало ясно: простых решений не бывает. Кате придется повременить. И с докторской, и с расставанием с Пашей Синичкиным.

«Нехорошо как. – Она даже покраснела. Или просто жарко в салоне? – Пока все было в порядке, я Пашу решила бросить… А случилась беда – и кому я позвонила первому? Именно ему, Павлу Синичкину, позвонила…»

Но кому еще, спрашивается, она могла позвонить в такой ситуации?

Мысли перенеслись на племянника, виновника ее непоследовательности. Нет, право слово, лучше бы дети вовсе не росли. Лучше бы Ленчик до сих пор оставался крохой.

Катя вспомнила те времена, когда старшая сестра Дашка просила забрать Ленчика из детского садика и посидеть с ним – пока та в очередной раз устраивала свою личную жизнь… Катя тогда злилась, что с малышом хлопотно: то описается, то кашу есть не желает… Да, хлопотно… Но какая это мелочь по сравнению с сегодняшними хлопотами!

Паша Синичкин. В то же самое время

В восемь тридцать пять утра я уже подрулил к брежневской унылой девятиэтажке на окраине Москвы. Здесь проживала родная сестра моей Екатерины – Даша. Плюс ее сын – Ленчик. Катерины, значит, непутевый племянник.

Вход в подъезд ограничивала стальная дверь. Я набрал на домофоне номер квартиры. Через домофон откликнулся усталый Дашин голос. Похоже, здесь не ложились всю ночь.

– Это Паша Синичкин, – браво сказал я.

– Да, да, открываю, – поспешно и умученно произнесла Даша.

Даша, старшая Катина сестра, всегда была мне симпатична. Несмотря на то что мы с ней виделись два с половиной раза. Женщина она веселая, общительная. Радушная. Улыбалась в тридцать два зуба. Каждой твоей шутке готова рассмеяться. Даже анекдоту, которому исполнилось уже лет сто. На домашних празднествах с ней никогда не тягостно.

Кстати, гостей она принимала в соответствии с принципом: «Что ни есть в печи, все на стол мечи». Если делает Дарья для родственников винегрет – то это целая бадья! Пирожков с капустой – штук двести. Гора салата «Оливье». Селедка под шубой на огромном блюде…

Настоящая русачка. Дарью я из всей Катиной родни любил более всех.

В лифте по мере приближения к ее квартире у меня, словно у собачки Павлова, стала выделяться слюна. Условный рефлекс. Плюс к тому: во рту с утра, кроме ударной дозы кофе, ни крошки не было. Пусто в моем холодильнике.

Моя Катька в отличие от сестры своей Дарьи готовить не любит и не умеет. Продуктовых запасов не делает. Ни у себя в квартире, ни тем более у меня.

Сегодня из-за Дашиных дверей, естественно, пирогами не пахло. Да и прибыл я к ней отнюдь не на семейный обед. Даша открыла мне в халатике. Глаза заплаканы. Сейчас, когда она не старалась прихорошиться, стало очевидно: она много старше младшей сестры – моей Катерины. Яркий свет июньского утра безжалостно демонстрировал ее настоящий возраст: под сорок.

– А, вот и Пашенька, – безжизненным голосом проговорила она и на секунду доверчиво прильнула к моему плечу.

Таким жестом приветствуют обычно дальних родственников, прибывших на поминки.

До поминок дело пока не дошло. Меня и призвали сюда для того, чтобы до них не дошло.

– Где больной? – преувеличенно бодрым голосом попытался пошутить я, пародируя старого доброго участкового врача, доктора Айболита.

– В своей комнате, – откликнулась Даша.

– Спит?

Она пожала плечами:

– Наверно.

Мы по-прежнему торчали с Дашей в прихожей. Прихожая у Коноплевых была такая маленькая, что мы в ней вдвоем едва помещались.

– Как Ленька? В порядке?

– Здоровье – в порядке, – безучастно ответила Даша. – Возила его в травмпункт. Рану ему промыли. Говорят, сотрясения мозга нет.

Я повесил куртку на вешалку.

– Ну и слава богу. Шрамы украшают мужчину. А Катя уже приехала?

– В дороге. Звонила из машины со своей мобилы. Будет у нас минут через пять.

Леня Коноплев. В то же самое время

Леня лежал в своей комнате, положив на голову подушку. На уши он надел наушники от си-ди-плейера. Солнечный Боб Марли звучал сейчас черно-печально.

Сказать, что Ленчик был подавлен, – значило ничего не сказать. Первый острый приступ горя, обиды и боли уже прошел. Теперь в его душе царила безмерная безрадостная тоска.

«Господи, оказывается, ты никогда не замечаешь, когда бываешь счастлив… – думал Ленчик в жесточайшем приступе меланхолии. – Живешь себе в этом счастье, как рыбка в аквариуме… Купаешься в нем… Словно какая-нибудь скалярия или гуппи, не замечаешь водички вокруг себя. Не замечаешь до тех пор, пока кто-то (я бы сказал бог, но в бога я не верю) не разбивает вдребезги твой аквариум. И ты, несчастный лузер[1], барахтаешься в жалких лужах. Глотаешь воздух ртом и жабрами.

Вот и я… Кем я был всего несколько часов назад?..

Красивый девятнадцатилетний студент. Второкурсник. У меня была девушка. У меня были друзья. У меня была машина – пусть старая, но вполне приличная «девятка». У меня была мама. И квартира. И мечтал я, жалкий человек, накопить к Новому году денег, чтобы завиться вместе с Машкой куда-нибудь в Европу – причем лучше не в банальную Прагу, а в пижонский Лондон…

А теперь? Какой теперь мне Лондон?! Господи, лучше б я умер… Или заболел. Неизлечимо. Лейкемией. Чтобы умереть через пару недель, а меня бы все пока жалели…»

Но Леня не мог по своему желанию заболеть, умереть или впасть в летаргический сон… Приходилось жить – а жить не хотелось.

Леня понимал: надо уцепиться за какое-то иное чувство, чтобы с его помощью выкарабкаться из своей глубочайшей мерехлюндии. Как герой боевика выкарабкивается из пропасти, ухватившись за камень, за засохший саксаул. Но за какое чувство он мог ухватиться? На что опереться?

Любовь к Машке?.. «Но Машка, – думал он в приступе самоуничижения (думал скорей всего несправедливо, однако находил в своих мыслях некий мазохистский кайф), – она вряд ли теперь будет любить меня… Меня, ничтожного лузера, налетевшего на бабки… Меня – практически нищего…»

Любовь к родителям? К маме? К тетке? «Но они, – мысленно восклицал Ленчик (опять-таки по-юношески преувеличивая и извращая отношение к нему других), – они должны ненавидеть и презирать меня. Ведь это я – я, придурок! – подсадил их на бабки. На большие бабки…»

Леня рылся в себе в поисках хоть какого-нибудь позитивного чувства. Чувства, что заставило бы его встать с кровати. Встать и выйти к приехавшим (как он слышал) дяде Паше Синичкину и тетке Катерине. Встать – и начать жить и действовать. И вдруг… Вдруг Леня ощутил в себе одно чувство, которое вроде бы оказалось сильнее депрессии.

И чувство это звалось злость. Злость – и жгучая обида. Злость – и ненависть. Ненависть – и желание отомстить.

До сегодняшней ночи никто и никогда из взрослых не бил его по лицу. Никто и никогда.

Никто просто не смел этого делать.

А вот вонючие, грязные кавказцы – посмели.

И он – он ничего не мог с ними сделать.

Он им даже не ответил – хотя силушкой его бог не обидел. Он был тогда, после аварии, слишком ошарашен. Слишком чувствовал собственную вину. «Проклятый интеллигент. Хлюпик!»

Но теперь… Теперь руки его сжимались в кулаки.

Его унизили. Они оскорбили его. Они издевались над ним.

Если бы у него был пистолет… Если бы у него был пистолет – он взял бы его, нашел их и расстрелял. Он выпустил бы в них всю обойму!

Он ненавидел их. Если б у него был пистолет!..

Но ведь пистолет можно достать, правда?

Достать пистолет, найти кавказцев – и сделать это? Взять – и отомстить им? Месть ведь необязательно настигает обидчика сразу.

Ненависть и мысли о мести словно подбросили Ленчика на кушетке. Он встал и зашагал по своей крошечной комнатке. Руки его сжимались в кулаки. Ногти впивались в ладони.

Мысли о мести оказались сильнее, чем отчаяние. И слава богу.

Катя Калашникова. В то же самое время

Ленька рос на удивление беспроблемным ребенком.

Все раннее детство просидел с книжками, а старшие классы – за компьютером. Никаких тебе драк и прочих асоциальных поступков. Единственное правонарушение зафиксировано в пятилетнем возрасте: засунул в аквариум включенную лампу. Хотел согреть рыбок.

Даша гордилась своим правильным сыном, а Катя, бывало, грешным делом думала: «Парень еще нам покажет, когда станет постарше». Однако Ленчик счастливо миновал и лазанье по крышам, «тарзанкам» и подвалам (в младших классах), и эксперименты с пивом, портвейном, сигаретами и клеем (в переходном возрасте). Даже в институт – в Бауманский, по-прежнему слегка престижный, – поступил с первой попытки.

Ленчик только сейчас показал, на что способен. Зато как показал!

Катя оставила свой «Пунто» подле израненной Ленькиной «девятки». Прежде чем подняться в квартиру, она осмотрела машинные повреждения. Крыло помято, зад продавлен, бампер полуоторван. Смотрится страшненько, но не смертельно. Любой жестянщик из полуподпольного сервиса выправит, отрихтует и покрасит сотни за три долларов.

А сколько стоит выправить жестянку у «Мерседеса Брабус»?! В животе захолодело, Катя поежилась. Если считать по-честному, то ремонт новой иномарки встанет тысяч в пять долларов. Только Катя еще ни разу не встречала за рулями «Брабусов» и всяких прочих «Ягуаров» честных людей. Людей, считающих по-честному.

Протаранил бандитскую машину – получай бандитский расчет, без судов, следствий и справедливости.

Катя отперла дверь в квартиру сестры своим ключом. В коридоре ее никто не встречал. Настроение, царящее в доме Коноплевых, напоминало атмосферу у кабинета районного дантиста. В рядах «пациентов» царило уныние. Заплаканная, перепуганная Даша. Насупившийся Ленчик – глаза обведены черными кружками. Один Паша Синичкин старался выглядеть смелым и бесшабашным. Но Катя устремила на него проницательный взгляд и поняла, что даже тот слегка растерян.

– Кофе? – очнулась от прострации-фрустрации и выдавила слабую улыбку Даша.

Катя молча кивнула. Она не могла отвести глаз от Ленчика. Горло перехватило жестким комком. Она и подумать не могла, что парень способен на такое отчаяние и такую безысходность, которые прочла в его взгляде.

– Эй, Ленька! Жизнь продолжается, – преувеличенно бодро сказала Катя.

– Вот и я говорю, – поспешно и неубедительно подхватила Даша.

Ленчик не ответил. Он сидел, вжавшись в стул. Скрюченный, будто промерзший воробушек. Глаза – пустые. Словно жестокий врач ему только что объявил: все, парень, твоя жизнь кончена.

Катя с трудом отвела глаза от жалкой фигурки. Интуитивно она чувствовала – прилюдно жалеть Леню сейчас не время.

– Твоя «девятка» была застрахована по гражданской ответственности? – требовательно спросила Катя у сестры.

Даша отвела глаза:

– Нет.

– Но почему?!

Даша не ответила.

– Девочки, сейчас не время разбираться, – примирительно произнес Паша.

– Кто они? – жестко спросила Катя. – Те, кто в Ленчика въехал?

– Бандиты, – всхлипнула сестра.

От маминых слез Ленчик вздрогнул и сжался еще больше.

Павел метнул на Дарью укоризненный взгляд и спокойно ответил:

– Их было двое. Мужчины, лет по тридцать пять – сорок. Восточной внешности.

– Чурки, – еле слышно пробурчал Ленчик.

– А подробней? – потребовала Катя. Вопрос прозвучал крикливо, резко. – Паша, ты узнал, кто хозяин машины?

Сестра подняла на нее заплаканные глаза, проговорила еле слышно:

– Катюша, потише.

Паша поморщился, но спокойно ответил:

– Сейчас узнаем. Я уже сделал запрос.

– Ну да, у тебя же с работниками ГИБДД – особые отношения, – едко сказала Катя.

Синичкин спокойно парировал:

– Можешь узнавать сама. По официальным каналам.

Катя знала: в ГИБДД у Паши имелась пассия по имени Любочка. Калашникова никогда с ней не встречалась, но заочно ненавидела. Знаем мы этих милицейских тетечек: губки бантиком и ушки на макушке. Однако Кате приходилось мириться с существованием Любы. И даже однажды возвращать с ее помощью права, изъятые злобным гаишником.

– А вдруг их машина – краденая? – с надеждой прошептал Ленчик.

Ответа он не дождался.

В кармане у Паши затренькал мобильный. Синичкин поспешно нажал на кнопку приема:

– Да, привет еще раз, Любаня.

Даша успокаивающе погладила Катю по руке.

Паша между тем жестом потребовал бумагу и ручку.

– Так, пишу. Прошлогодний? Плохо. Как, еще раз? Блин, язык сломаешь. Записал. Москвич? Записываю. А, и протокол уже есть? И что там? Так, интересно. Спасибо, солнышко.

Паша покосился на Катю и добавил:

– С меня – тысяча тюльпанов.

Видно, на другом конце провода потребовали в придачу к тюльпанам чего-то еще, потому что Павел метнул на Катю смущенный взгляд и пробормотал:

– И тысячу поцелуев – тоже.

Катя демонстративно отвернулась к окну. Паша отложил телефон и сообщил:

– Новости неважнецкие. «Брабус» – новье. Только что прибыл из Германии. Месяц назад на учет поставили. Машина – «чистая», в розыске не числится.

– Сколько он стоит? – выдохнул Ленчик.

Паша сочувственно взглянул на него. Неуверенно предположил:

– Тысяч пятьдесят?

– Больше. Семьдесят или восемьдесят, – отрезала Катя.

Паша продолжил:

– Хозяин у «Брабуса» человек серьезный. – Паша заглянул в свою шпаргалку: – Каримов Нарим Суренович, проживает в Москве. Где-то я уже слышал эту фамилию. – Он обратился к Ленчику: – Ты гибэдэдэшный протокол читал?

– Н-нет, – неуверенно пробормотал тот.

– А чего ж тогда подписывал?! – ласково спросил Павел. Он отвернулся от Лени, махнул рукой. Объяснил Даше и Кате: – Там, в протоколе, – полный набор. Превышение скорости более чем на тридцать кэмэ в час, проезд на запрещающий сигнал светофора. Даже алкогольное опьянение. Ты чего, Лень, вправду пьяный, что ли, был?

– Да вы что, дядь Паш! – возмутился Ленчик.

– А в трубку ментам дышал?

– Не было никакой трубки…

– Только в протоколе записано по-другому. А ты, между прочим, с протоколом ознакомлен и согласен. В чем и расписался…

– Но ведь это же подло! – выкрикнул Ленчик. Он вскочил – волосы встрепаны, зрачки расширены.

– Леня, сядь, – устало и неожиданно спокойно велела Даша.

Ленчик послушно опустился на стул.

– Как ты такую бодягу-то подписал? – повторил Павел.

– Протокол, протокол мне принес этот хачик, – прошептал Леня. – Сказал: не подпишу – зарежет.

– Сволочи! – вырвалось у Кати.

– Обычное дело, – хмуро пробурчал Паша. – Гибэдэдэшники такую писульку баксов за двести живо состряпают.

Ленчик поднял глаза:

– Гибэдэдэшники мои права даже и не смотрели. Все документы – остались у тех… у лиц кавказской национальности…

– Та-ак, – протянул Паша. – А расписку ты им писал?

Леня втянул голову в плечи.

«Почему мне раньше казалось, что Ленчик – красивый? Цыпленок, настоящий цыпленок…» – отстраненно подумала о племяннике Катя.

– Писал… – понуро пробормотал Ленчик.

– На сколько?

– На тридцать тысяч. Долларов… – выдохнул Леня.

Даша со звоном отодвинула чашку с так и не выпитым кофе. Охнула. Закрыла лицо руками.

И в этот момент зазвонил телефон. Даша машинально потянулась к трубке, но Павел перехватил ее руку и ответил сам:

– Да. Слушаю вас внимательно. Алейкум салам. Вам Коноплева?.. Я за него. Подъехать? Что ж, можно и подъехать. Куда? На сервис?

Синичкин принялся записывать адрес – на той же бумажонке, где уже имелись данные по хозяину «Брабуса». Под конец разговора гаркнул в трубку:

– А вот понты, дядя, оставь для пацанов!

Катя, Даша и Ленчик наблюдали за ним. Даша смотрела с надеждой, Катя – почти с восхищением. Паше шли самоуверенность и резкость. «В бандитской компании он будет смотреться своим, – подумала Катя. – Ну, или почти своим».

Синичкин положил трубку, откинулся на кухонном диванчике.

– Это были они? – спросила Даша.

Паша коротко кивнул.

– Они угрожали? – Голос Дарьи сорвался.

– Да нет, – уверенно ответил Паша. И объяснил: – Обычное дело. Нужно подъехать, посмотреть «Брабус». Он стоит в автосервисе. Заодно – поторгуюсь. Обговорю сроки.

Даша воскликнула:

– Паша! Тебе нельзя туда ехать!

– Почему? – не понял Павел.

– Ну ведь это же бандиты! И ты поедешь к ним один?! Я тебя не отпущу!

– Даша, ничего со мной не будет! Это обычный автосервис. И такие стрелки – тоже обычное дело, – пояснил Синичкин.

Катя возмущенно сказала:

– Послушай, я чего-то не понимаю. Мы что, собираемся им платить?

Синичкин мягко поинтересовался:

– У тебя есть другие идеи?

– Есть, – резко сказала она. – Послать их подальше, а на долбаный сервис наслать ОМОН.

– И что дальше? – спокойно спросил Паша.

Катя горячо сказала:

– Пусть их всех заметут. Это же вымогательство! А у тебя такие мощные связи! И в милиции, и в РУБОПе…

– Катя, их «Брабус» – чистый. Неворованный. Его хозяин – гражданин России. Преступлений не совершал. В розыске не числится. Протокол составлен. Виновник аварии – Ленька. За что их заметать? – терпеливо, преувеличенно спокойно произнес Паша.

– Но не платить же в самом деле тридцать штук «зеленых»! – воскликнула она. – У нас и нет столько!

– Платить нам все равно придется, – отрезал Синичкин. – Я съезжу на эту их стрелку. Поговорю. Постараюсь скостить сумму, насколько смогу.

– Но ведь они же бандиты!

– Бандиты. Но пока этого никто не доказал.

Леня Коноплев. В то же самое время

До чего тяжело, когда все тебя презирают. Даже мама не выдержала, сорвалась, приказала:

– Иди, Ленчик, к себе.

Но дядя Паша Синичкин придержал Леню. Отвел в коридор, обнял за плечи.

– Ленчик, говорят, ты у нас что-то типа хакера?

– Ну.

– Знаешь, есть такое компьютерное досье – называется «Ирбис». В нем содержатся данные на все организованные преступные группы…

– Ну?

– Не нукай… В открытом доступе в Интернете его, конечно, нет… Но! Нехорошие люди диск с этим досье продают. Даже на «Горбушке». За сто пятьдесят – двести пятьдесят «зеленых»… А раз досье продается, значит, у кого-то в более-менее открытом доступе оно есть… Сечешь фишку?

– Ну.

– Давай займись делом. Найдешь в сети досье – поищи в нем своих обидчиков. Каримова этого, Нарима Суреновича. Почему-то мне кажется, что его фамилия имеется в досье на организованные преступные группировки. Очень уж у него тачила крутая.

– Ну.

– Давай включай свой «Пи-си-ай-ти с любой периферией…».

– Между прочим, у меня четвертый «пентюх», – ухмыльнулся Ленчик.

– Тем более. Считай, что ты пошел в разведку. С’mon[2], как говорится, c’mon. Давай, брат. Мочи их, брат.

Ленчик улыбнулся. В первый раз за сегодняшнее утро.

Дело говорит дядя Паша. Иногда он бывает на удивление разумным. Ленчик вошел в свою комнату. Бросился к столу. Включил свой обожаемый «пень-четыре». В голове уже забрезжило нечто вроде плана: с кем в I-net’е початиться, у кого пробить про эту программу «Ирбис». Жаль только, что сейчас, в чертову рань, девять из десяти его сетевых френдов спят, как сурки…

«Все равно хорошо, – подумалось Ленчику, – что Паша занял меня этим делом… Найду, не найду – хоть согреюсь…»

Больше всего Ленчика до сих пор бесило, что, получается, в данной ситуации он полностью зависит от старших. Противно. Сидишь, как дебил, и ждешь, чего они там нарешают. А его мнения даже никто и не спросил, будто он не живой человек, а так, пустое место. Мама с теткой и дядей Пашей плотно угнездились на кухне. Обсуждают, где доставать деньги. Деньги, чтобы платить бандитам.

Деньги, на которые он, Ленчик, их всех, выходит, и подсадил… Эх, шваркнуть бы им на стол эти тридцать косых. Сказать: «Мерси за внимание, но проблему я уже решил сам».

Но только чего зря фантазировать. Тридцати штук ему не достать. Никогда и нигде.

И еще, еще. Вот что обидней всего.

Ленчик понял, что он – самый настоящий трус. Что он – испугался. И в приступе позорного, нерассуждающего страха сделал абсолютно все, что от него потребовали бандюганы. Отдать права? Пожалуйста. Подписать протокол? Сколько угодно. Выдать расписку? Сколько бы вы хотели? Тридцать тысяч долларов? Будьте любезны, получите. «Чмо, последнее чмо», – костерил он себя.

И тут позвонила Машка.

Очень кстати. Еще вчера – да что там вчера, еще несколько часов назад! – ее любовь казалась ему самой важной вещью в мире. А сейчас, когда Манюня бодрым голоском пожелала доброго утра, он ответил сквозь зубы:

– Я занят. Перезвоню тебе позже.

Сейчас Машка обидится, повесит трубку. Отстанет.

Но она не обиделась. Просто не поняла, удивленно переспросила:

– Ты еще дрыхнешь, что ли?

Ленчик не удержал нервический смех:

– Ага. Спокойной ночи!

«Все, Машка, нам с тобой больше не по пути. Ты – красивая, сытая, благополучная. Твой папа ежемесячно выдает тебе двести баксов «на мороженое». У тебя все легко, беззаботно и просто. Тебе не нужен такой бойфренд, как я».

– Ленчик, что случилось? – тревожно спросила Маша.

Он не хотел объяснять ей, что случилось. Для него настало время не объяснять, а просто тихо и незаметно исчезнуть из ее жизни.

Параллельно разговору Ленчик вышел в Сеть – какая все-таки прелесть выделенка[3]: пусть даже не личная, а одна на весь подъезд.

– Ле-ня! – требовательно сказала Манюня. – Что случилось? Я жду!

«Ах, ты ждешь! Ты хочешь разбавить яркое летнее утро леденящими кровь новостями!»

– Да так, ничего особенного. Вчера ночью я впилился в «Мерседес Брабус».

Машка расхохоталась:

– Всего-то?

– Они требуют тридцать штук баксов на мелкий ремонт.

– Ух, Ленька! – с придыханием произнесла она. – Какой ты все-таки комик! Переводись в клоунское училище!

– Только туда мне и остается. Особенно если учесть, что я правда впилился в «Брабус».

– Да ладно, – недоверчиво протянула она. – И где же?

– На углу Казанского шоссе и Молодежной. У церквушки.

– Нет! – Она крикнула так, что у Ленчика зазвенело в ушах. – Ты все врешь!

– Нет, Маха, не вру, – тяжело вздохнул он.

– Я сейчас приеду, – всполошилась она.

Когда-то Леня был готов отдать за это ее «сейчас приеду» всю свою стипендию со льготным проездным в придачу. Но сейчас, сейчас…

– Укради где-нибудь по пути тридцать штук. Баксов, – напутствовал ее он.

Павел Синичкин. В то же самое время

Леня выглянул из своей комнаты значительно раньше, нежели я рассчитывал. Рожа у него выглядела не такой кислой, как полчаса назад. То ли трудотерапия оказала благотворное влияние. То ли его телефонный разговор (судя по доносившимся к нам на кухню репликам, с девчонкой).

Ленчик держал отпечатанные на принтере листочки. Он протянул их мне.

– Дядь Паш, кажется, это то, что вы просили, – пробормотал он. Выглядел он при этом вполне победительно.

Я взял листы и начал читать. Девочки мои с надеждой замолкли, словно Ленчик принес чековую книжку на тридцать косых «зеленых».

– Эти хачики называются хозарами, – во всеуслышание пояснил наш герой дня.

«Хозарская объединенная преступная группировка, – я принялся просматривать Ленькины листы, – или, далее, хозарская ОПГ (ХОПГ), сложилась в г. Москве в конце 80х – начале 90х годов.

Состав, лидеры. ХОПГ насчитывает около 50 человек. Организована по жесткому этническому и религиозному принципу: группировка включает в себя исключительно выходцев с Северного Кавказа – из древнего племени хозар, ныне исповедующих ислам. Во главе группировки стоит так называемый «хакан» (как его называют сами хозары), или «царь». В настоящее время хаканом (т. е. главарем хозарской преступной группировки) является КАРИМОВ СУРЕН АХМЕД-ОГЛЫ (СУРЕН). Его заместителями, или, как их называют сами хозары, «тудунами» (от древнехозарского «тудун» – «наместник»), в данное время являются двое сыновей КАРИМОВА: КАРИМОВ У. С. (УСЛАН) и КАРИМОВ Н. С. (ЧЕРНЫЙ)…

Две последние фамилии в тексте оказались выделенными жирным шрифтом.

– Это он, – прошептал следивший за мной через плечо Ленчик.

– Я догадался, – буркнул я и продолжил читать справку: – «…Третьим тудуном является двоюродный брат последних (племянник хакана КАРИМОВА) – БАНДАРОВ У. С. (БЕНДЕР). Четверо вышеупомянутых граждан являются фактическими руководителями ХОПГ в г. Москве.

Организация. Хозары, занятые в г. Москве преступным бизнесом, называют себя «белыми хозарами» (то есть в их собственном понимании аристократами). На территории г. Москвы проживают также так называемые «черные хозары». Как правило, они селятся в г. Москве без регистрации. «Черные хозары» не заняты в криминальном бизнесе и в основной своей массе законопослушны.

Представители хозарской ОПГ («белые хозары») стараются активно вовлекать в бизнес, контролируемый ими на территории г. Москвы, своих соплеменников из числа «черных хозар». Вследствие главным образом усилий ХОПГ общая численность хозар, проживающих в столице, достигла в настоящее время, по разным оценкам, от 25 000 до 35 000 человек. Ежегодно она увеличивается примерно на 3000–5000 человек – в основном за счет приезжающих из всех республик Северного Кавказа «черных хозар».

«Черные», то есть рядовые, хозары (не вовлеченные либо слабо вовлеченные в преступный бизнес), как правило, заняты мелкооптовой и розничной торговлей на контролируемых ХОПГ рынках; кроме того, они работают в магазинах, на заправках, автосервисах и на др. работах, не требующих высокого образовательного уровня и хорошего знания русского языка. «Черные хозары», осевшие в г. Москве и занятые легальной или полулегальной работой, обязаны ежемесячно выплачивать «белым хозарам» (т. е. ХОПГ) так называемый ясак, или оброк.

Ясак зависит от доходов каждого конкретного работника хозарской национальности, при этом он в любом случае не опускается ниже 15 процентов от суммы дохода рядового хозара – а порой достигает 60 процентов. Поступления в ясак жестко контролируются рядовыми «белыми хозарами», а на более высоком уровне – тудунами (наместниками) – то есть братьями КАРИМОВЫМИ и БАНДАРОВЫМ, а также самим хаканом – то есть царем, главарем ХОПГ КАРИМОВЫМ (СУРЕНОМ).

Рядовые представители хозарской диаспоры («черные хозары») в г. Москве проживают обычно в арендованных квартирах – как правило, по 3–5 семей в двух– или трехкомнатной квартире».

– Предчувствия меня не обманули, – пробормотал я. – Они действительно бандиты.

Прочитанные листки я передавал Кате, а она их соответственно – Даше. Ленчик глазел в окно с отсутствующим видом – однако настроение его очевидно улучшилось.

Я продолжил чтение занимательного документа:

«Сфера интересов ХОПГ. В территориальном аспекте хозарская ОПГ контролирует в основном территорию на Юге, Юго-Востоке и Юго-Западе г. Москвы.

Под контролем хозарской ОПГ находятся: один из самых крупных в г. Москве колхозно-оптовых рынков у станции метро «Косинская»; расположенные в указанном районе крупные универмаги и универсамы – наиболее значительные среди них «Выхинский», «Восьмой океан», «Дары Рима». Кроме того, под контролем хозарской ОПГ находятся ночные клубы и дискотеки «Беременная парашютистка», «Степка Райзман», «Чертовы кулички» и казино «Золотая фишка». В данных ночных клубах и казино через членов ХОПГ и их агентов происходит распространение наркотиков. Кроме того, ХОПГ взимает дань с «работающих» в данных заведениях проституток.

ХОПГ контролирует в том числе сеть уличных проституток, базирующихся в основном в районе Казанского шоссе и Астраханского проспекта г. Москвы. Под контролем ХОПГ также состоит ряд бензозаправок, автомоек и автослесарных мастерских, расположенных в разных районах г. Москвы.

Хозарской ОПГ принадлежит ряд фирм и компаний, среди которых наиболее крупными являются «Принцесса», «Цвай» и «Синтез-метан», а среди кредитно-финансовых учреждений – банки «Трансконтинентальный» и «Кредит-Москва».

Через эти компании и банки проводится также отмывание наличных средств, поступающих от ее незаконной деятельности.

Взаимоотношения с другими ОПГ. Хозарская ОПГ в целом сохраняет автономию, однако по отдельным вопросам «бизнеса» представители ХОПГ сотрудничают с мусульманскими преступными группировками г. Москвы: ингушской, азербайджанской, чеченской. В данное время ХОПГ находится в отношениях дружественного нейтралитета с другими этническими преступными группировками: грузинской, ассирийской, армянской.

Со славянскими ОПГ хозары в целом не имеют столкновения интересов. Исключение составляет ОПГ так называемых «воронцовских». Преступные интересы ХОПГ и воронцовских практически не пересекаются, однако, по оперативным данным, лидер воронцовских МАЛЫГИН П. А. (МАЛЫШ) неоднократно заявлял о необходимости начать боевые действия против хозар. Видимо, в основе его непримиримого отношения к хозарам лежат отношения личной неприязни. Однако менее радикальная часть влиятельных деятелей воронцовской ОПГ неизменно выступает против войны с хозарской ОПГ, и МАЛЫГИН в данной ситуации на сегодняшний день подчиняется большинству. Однако имеется вероятность, что в ближайшем будущем преступные интересы хозар и воронцовских придут в столкновение. В таком случае не исключено начало широкомасштабных боевых действий между двумя данными ОПГ».

Я закончил чтение этого в высшей степени интересного документа.

– Там и про другие ОПГ было, – пояснил Ленчик. – Я печатать не стал, но на всякий случай на свое железо эту информэйшен скачал.

– Молодец, возьми с полки пирожок, – сказал я.

Даже от такой, весьма условной, похвалы бедный Ленчик зарделся.

Кажется, мне удалось развеять похоронное настроение, царившее в семействе Коноплевых-Калашниковых.

Явно повеселевший Ленчик спросил, обращаясь к маме:

– Я пойду пройдусь?

Леня Коноплев. В то же самое время

Ленчик спустился во двор.

Возмутительно: солнце светило беспечно-ярко, будто ничего не случилось. Вокруг буйствовало лето. Горлопанили шальные от каникул дети, еще не вывезенные по бабушкам и лагерям. По асфальту сами с собой играли солнечные тени. «Такая красота – а я раньше не замечал этого!»

Напоминанием о ночном кошмаре стояла Ленчикова изувеченная «девятка». Подле нее крутился сосед с нижнего этажа, изучал повреждения.

– Здорово, Ленька! С кем поцеловался? – заорал он.

– С «копейкой» дорогу не поделили, – ответил Ленчик.

Не хватало, чтобы историю с «Брабусом» прознали во дворе.

Сосед хитро прищурился. Присел, провел пальцем по вмятине на крыле. Сказал ехидно:

– Хорошие нынче «копейки». Цвет – черный металлик.

Леня подошел поближе. На родной краске «девятки» действительно остались следы брабусовского бампера. Он брезгливо смахнул чужую краску. Постарался, чтобы голос звучал спокойно:

– Во что только теперь «копейки» не красят. Я даже серебристый металлик видел.

– Ну, и как ты ее протаранил? Расскажи, Талалихин? – Сосед горел желанием услышать подробности чужого несчастья.

– Извини, брат. Спешу, – отделался от него Ленька и быстро пошагал к метро.

Павел Синичкин. В то же самое время

Даша вызвалась идти на стрелку с хозарами вместе со мной.

И ведь пошла, как мы ее ни отговаривали. В этом смысле Дарья похожа на сестру – мою гражданскую жену Екатерину: если что в головушку втемяшит – никак не выбьешь: ни добрым словом, ни злым.

Мы забили стрелку с хозарами в известном всему здешнему микрорайону автосервисе «Шумахер».

Не знаю, ведает ли чемпион мира в «Формуле-1» (равно как и его высокоскоростной брат) о том, что их имена беззастенчиво используются для хозарского автосервиса. Думаю, нет. Вряд ли братья Шумахеры дали бы «добро» на то, чтобы их звездная фамилия украшала столь сомнительное заведение.

Внешне автосервис имени Шумахера выглядел следующим образом: на задворках Москвы и улицы Касимовской, в обычном гаражном кооперативе, хозары огородили железными воротами восемь стандартных боксов – четыре с одной стороны, четыре напротив. Ржавая железная вывеска извещала косыми беломасляными буквами:

КУЗОВ

КОРБУРАТОР

ХОДАВАЯ ЧАСТ.

Рядом располагалась другая вывеска – на удивление добротная и грамотная:

Новейшая технология!

По английской лицензии!!!

«Прочь, царапины!»

Ремонт любых кузовных повреждений качественно и быстро!

Мы с Дарьей оставили мою «восьмерку» на улице. Вошли в гостеприимно распахнутые ворота. Автосервис имени Шумахера нас не заметил. Он жил своей собственной жизнью.

Во дворе меж гаражами стояли две полуразобранные «копейки». Слонялись в большом количестве без видимой цели перемазанные маслом чурки. Всюду – перемасленные детали и куски ветоши. Однако контрастом к сему в полутемной перспективе одного из боксов угадывалась дорогущая аппаратура для компьютерной автодиагностики. Из другого – выглядывало тупо-хищное рыло джипа «Мерседес Брабус», цвета черный металлик.

Мы с Дашей сразу подошли к сему боксу. Нацмены в грязных комбинезонах заинтересованно наблюдали за нами. Даже работу бросили.

– Надо, наверно, спросить? – робко прошептала Даша, держа меня под руку.

– Не надо, – одними губами произнес я. – Они сами подойдут. Когда будет нужно.

Не глядя на хачиков-работяг, я стал осматривать повреждения, которые джип «мерс» ухитрился получить в столкновении с Ленчиковой «девятиной».

Итак, раскололся бампер. Разбит правый подфарник. Раскоцана правая фара. Слегка ушло правое крыло. Вмятина на крышке капота. Вмятина на радиаторе – но радиатор не пробит, охлаждающая жидкость не вытекла.

На своей «восьмерочке» я бы сам ликвидировал следы подобной аварии за одну субботу. В крайнем случае – за субботу с воскресеньем. И обошлись бы мне оздоровляющие процедуры никак не дороже тысячи рублей. Со своей, конечно, работой.

Но здесь передо мной был «Мерседес». И не простой, а «Брабус»[4].

Однако даже для такой машины повреждения никак не тянули на тридцать тысяч долларов – тех, на которые Ленчик написал расписку.

Значит, расписку следует считать недействительной. Стало быть, будем торговаться.

В сей момент в поле моего зрения возникли исключительной красоты коричневые туфли из легкой телячьей кожи и идеальная стрелка на ослепительных брюках. Я поднял глаза. Передо мной стоял хозарин – ухмылялся белыми зубами. Хозарин, судя по одежке – исключительной, сшитой на заказ, причем, похоже, за границей, – принадлежал к числу «белых хозар». Скорее всего передо мной предстал собственной персоной Нарим Каримов, сын и тудун (то есть наместник) великого хозарского хакана. Он же – владелец данного джипа «Мерседес Брабус», госномер А777ББ 77RUS.

За спиной тудуна маячили еще двое хозар – весьма прилично одетых. А сзади к нам с Дашей подошли в качестве болельщиков с пяток замызганных ремонтников, явно принадлежавших к касте «черных хозар».

– Что, сам чинить хочешь, что твой малъщик сделал? – выдержав паузу, спросил меня, ухмыльнувшись, гражданин Каримов-младший. Стоявшие позади меня замасленные «черные хозары» верноподданнически загыгыкали. Гражданин Каримов-младший не отводил своего гипнотического взгляда от моих глаз.

– Давай, я починю, – улыбнулся я в ответ. – Для меня – это день работы.

Я выдержал его взгляд.

Массовка промасленных хозар за моей спиной негодующе загудела.

– Эта машина называется «Брабус», мой дорогой, – улыбнулся мне в лицо тудун. – Это не твоя «восьмерка» четырехлетней давности.

Признаюсь: в какой-то момент я оторопел от того, что хачик точно назвал возраст моей машины. Лишь через секунду я сообразил, что разведка и контрразведка в организованной преступной группировке хозар поставлены не хуже, чем в нашей с Ленчиком частной интернетовской лавочке.

– Согласен, – сказал я, по-прежнему выдерживая немигающий взгляд наместника великого хакана. – Согласен, дорогой Нарим Суренович Каримов, по кличке Черный, тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, дважды судимый, «законник» с девяносто второго года… Я с тобой согласен…

Даша глянула на меня изумленно, толпа за моей спиной опять недовольно загудела – но, признаюсь, более всего мне понравилась реакция Черного. Лицо его, до того момента по-восточному бесстрастное, исказилось мгновенной гримасой злобы. Он отвел глаза.

– Да, это «Брабус»… – продолжил я. – Но разве починка стоит тридцать тысяч?

«Белый хозарин» тут же овладел собой. Сделал отстраняющий жест.

– Нет время с тобой говорить!.. Вот мой парень… – Он выдвинул из-за своей спины другого хорошо одетого хозарина, помоложе. – Он мой племянник. А я ему доверяю, как родному брату. Больше, чем родному брату. С ним будешь говорить!

И тудун Нарим Каримов прошел мимо нас с Дашей, словно нас и не существовало вовсе, к выходу из бокса. (Мы не посторонились.) Толпа замасленных хозар перед наместником подобострастно расступилась и закланялась ему вслед. Не оборачиваясь ни на кого, Каримов-младший пошел к выходу из автосервиса.

– Пройдемте в мой офис, – почти без акцента произнес хозарин, представленный нам тудуном Черным как племянник и человек, облеченный его «братским доверием».

***

В офисе хозарина, директора автосервиса «Шумахер», расположенном в крохотной кирпичной пристройке к железным гаражам, размещалась европейская мебель. От солнца спасали жалюзи на окнах. Без устали крутились три вентилятора. Мы втроем сели вокруг стола. Хозяин – на своей стороне черно-полированного квадрата, мы с Дашей – напротив. Хозяин подал мне визитную карточку. Мне одному. Он вел себя так, словно Даши в комнате не было. Он даже не игнорировал ее – просто не замечал. На карточке витиеватым золотым шрифтом значилось:

ЭЛЬШАД С. СУРЕНОВ

А далее:

АВТОСЕРВИС XXII ВЕКА

«ДОЛОЙ ЦАРАПИНЫ»

И три телефона, факс, и-мэйл. Все как у людей.

Я положил карточку Эльшада перед собой. После пары вежливых сетований на слишком жаркую погоду мы с ним начали торг.

Аргументами со стороны хозарина были крики: «Это «Брабус»!»; воздевания обеих рук к небу и восклицания: «Аллахом клянусь!»

Аргументами с моей стороны стали: во-первых, прайс-лист с ценами на запчасти к «Брабусу» (скачанный сегодня утром Ленчиком из Интернета).

(Реакция хачика на прайс была: «Что ты мне этот свой прайс-шмайс в нос суешь! У меня свой себе прайс!!»)

Следующим моим аргументом стало то, что я пообещал наслать на автосервис «Шумахер» налоговую полицию, пожарных, ОМОН, санэпидстанцию и даже Антимонопольный комитет (за использование без разрешения в качестве торговой марки фамилии «Шумахер»).

(Реакция чебурека: «Я у твоего ОМОНа-шмона, монопольного-фуефольного комитета маму – извините меня, уважаемая присутствующая здесь дама, – маму в рот загребал!»)

Так мы упорно торговались ровно два часа. Цена все-таки последовательно ползла вниз: двадцать пять тысяч, двадцать три, двадцать… Даша сидела молча – как полагается примерной женщине, пока, так сказать, джигиты разговаривают. Однако, как ни странно, последнее слово осталось за ней. Когда цена остановилась на пятнадцати тысячах, но чебурек больше не хотел уступать ни пяди, она не выдержала. Вдруг вскочила. Гневно и презрительно выдала в лицо моему оппоненту:

– Молодой человек! Ведь вы – выходец с Кавказа! Я думала раньше, что все кавказцы – и ингуши, и грузины, и дагестанцы, и армяне, и азербайджанцы, и даже чеченцы… Я готова перечислять до бесконечности, потому что все люди с Кавказа – да, все-все-все! – отличаются исключительным вниманием и уважением к женщине. Неужели хозары не такие? Неужели хозарам уважение к женщине не свойственно? – Пока главарь автосервиса только лупал на нее глазками, Даша припечатала: – Почему же вы, здоровый, взрослый, полный сил мужчина, – вы хотите отобрать последнее у меня, у женщины? Из-за какой-то железяки – отобрать?! Мне надоело смотреть, как вы – кавказский вроде бы мужчина! – торгуетесь на глазах у женщины за каждую паршивую сотню долларов!.. Пошли, Паша!.. – скомандовала мне Дарья. Резко встала. И гневно бросила, обращаясь ко мне и полностью игнорируя владельца автосервиса: – Он получит все, что хочет!..

Мы пошли к выходу из кабинета. Уже в дверях мы услышали крик лже-Шумахера:

– Ладно, пусть не ваша и не моя будет! Двенадцать тысяч!

Я, признаться, даже не рассчитывал, что удастся выбить у хозар столь низкую цену. Мы с Дашей немедленно вернулись к столу и написали новую расписку. Суренов порвал вчерашнюю, Ленчикову.

Двенадцать тысяч долларов нам следовало изыскать и отдать хозарам в течение двух недель. Санкции и проценты не упоминались. Предполагалось, что данную сумму мы отдадим им в любом случае.

Когда мы под руку с Дашей покидали территорию автосервиса имени Шумахера, я внимательно осмотрел все подходы к нему. Оглядел безо всякой задней мысли. Скорее в силу профессиональной привычки.

Катя Калашникова. В то же самое время

Дарья и Павел вернулись со стрелки в хозарском автосервисе безумно довольные.

Прямо в коридоре Дашка торжествующе объявила:

– Скостили до двенадцати тысяч «зеленых»!

А Синичкин добавил:

– Все благодаря Дашке. Я ей говорю: тебе надо не в офис-менеджерах сидеть, а идти в большой бизнес. Крутая переговорщица! Хозары от нее очумели.

Парочка сняла обувь и прошла на кухню.

Катя налила им кофе. Даша всполошилась:

– У меня есть печенье. И конфеты. Знаете, какой Ленчик сладкоежка.

– Тащи, – милостиво скомандовал Павел Даше.

После похода к чуркам между ними двумя – Катиным мужчиной и Катиной сестрой – установился какой-то новый уровень взаимопонимания. Нельзя сказать, чтобы саму Катю это обстоятельство сильно порадовало.

– Где будешь брать деньги? – обратилась она к Даше, чтобы охладить неуместную веселость обоих.

– Не знаю… – растерянно замигала Дашка. – Может, продать что?

– Что ты можешь продать?

– Ну, не знаю… – смешалась Дарья. – Может, «девятку»?

– Битая «девятка» – это тысяча долларов. Максимум, – отрезала Катя.

– Мебель? – предположила Даша.

– Еще одна тысяча.

– Тогда… – протянула сестра, и ее глаза наполнились слезами, – тогда нам с Ленчиком придется менять нашу квартиру. С доплатой. Поедем в однокомнатную…

– А как твое американское наследство? – перебил Катю Павел.

– Пока – никак. Его опротестовали. Предстоит суд. Словом, улита едет – не скоро будет.

На кухне у Коноплевых повисла унылая тишина.

– У меня пока есть деньги, – смягчила свой резкий тон Катя. – Те, что я нарубила в этом сезоне с учеников. Все ребятки, слава богу, поступили. Но это – шесть штук «зеленых». Я, правда, на них собиралась съездить в Испанию… А потом еще жить полгода. Ну, Испания, конечно, может подождать – ждала же она меня тридцать лет. А жить… Жить я вполне смогу на доцентскую зарплату. Может, удастся грант какой подцепить… Или с бывшего мужа выбью алименты – на воспитание любимого племянника…

Дарья благодарно улыбнулась.

– Ну-у, – вдруг выступил Павел, – у меня тоже имеются кое-какие сбережения. Как результат нескольких удачных дел. Татьяна Садовникова – твоя, Катя, подружка – мне хорошо в свое время заплатила. Еще за дело Барсинского.

– Татьяна мне не подружка, – отрезала Катя. – Так, шапочная знакомая.

– Неважно, – продолжил Павел. – Я собирался пустить эти бабки на ремонт квартиры – но… Словом, я дам Ленчику заем. Беспроцентный кредит. И бессрочный. Не тебе, Даша, дам взаймы, а именно – Ленчику. Раз он влетел – ему и расплачиваться. Он парень взрослый. И толковый. А компьютерщики получают много. Кончит институт, станет работать – потихоньку отдаст мне эти бабки… Как вам такой вариант?

– Паша, но ведь это неудобно… – нерешительно протянула Даша.

– Неудобно спать на потолке, – отрезал Павел.

Леня Коноплев. В то же самое время

В ожидании Машки Ленчик успел обтоптать всю рыночную площадь, предварявшую станцию метро «Косинская».

По привычке он купил любимую газету – «Автогонки». Развернул. Просмотрел заголовки.

«Мика Хаккинен совершает рекламный тур по Украине».

«Концерн „Пежо“ приступил к разработке новой модели».

«Москвичи озабочены автомобильными пробками».

Вдруг Ленчик понял, что его еще долго будет тошнить от одного слова «автомобиль». И еще ох как не скоро он сам сядет за руль… Леня вышвырнул газету в урну, даже не долистав ее до конца.

А Машка все не появлялась. От нечего делать Ленчик повелся на уговоры грязноватой тетки, продававшей старый добрый «Спринт».

«Спринт» представлял собой горку неряшливо скрученных бумажек. Продавщица пообещала Ленчику «новый джип без проблем». Однако он проиграл сорок рублей и с позором ретировался.

Маша появилась внезапно. Бледная, глазищи горят.

Заметив Ленчика, она просияла. Ускорила шаг. Чмокнула в щеку. Ее губы были мягкими и тревожными.

– Ну, ты как? – взволнованно спросила она.

Ленчик неопределенно пожал плечами.

– Они тебя били? – заглянула ему в глаза Машка.

– Нет, – быстро и убедительно соврал он. И добавил: – Зачем им это? Лучше, как говорится, деньгами.

– А откуда синяк?

– О руль звезданулся.

Машка, казалось, поверила.

Мимо них протащилась толпа горластых теток, вооруженных сумками-телегами. Машка поморщилась:

– Пойдем-ка отсюда.

Ленчик предупредил:

– У меня маманя дома. И тетка приехала.

– Ну и ладно, – мужественно ответствовала Мария.

Лене совсем не хотелось домой.

– Может, по пиву? В сквере? – предложил он.

Маша взглянула на часы. Она никогда не пила спиртное раньше четырех дня. Сейчас время медленно двигалось к полудню.

– Ладно, давай. Только мне – ноль тридцать три, – попросила она.

Из-за дурацкого «Спринта» денег почти не осталось. Пришлось позориться, выгребать из карманов мелочь. Машка тактично смотрела в сторону.

Когда они наконец вышли из толпы, клубящейся подле метро, оба облегченно вздохнули. Маша взяла его за руку, сказала:

– Если не хочешь, ничего не рассказывай.

Ленчик благодарно сжал ее ладонь. Они молча дошли до скверика. Устроились в теньке. Открыли пиво.

Маша сделала глоток и небрежно заявила:

– Да, кстати. – Она открыла сумочку. – Я привезла тебе тысячу.

– Что-о? – переспросил Ленчик.

– У меня на книжке лежала тысяча долларов, – терпеливо объяснила она. – Держи. Отдашь, когда сможешь.

– Эй, мать, ты чего?

– Ничего, – отрезала она. – Забирай, говорю.

– Нет, – твердо ответил Ленчик.

Маша достала из сумочки зажигалку. Высекла огонь. Поднесла его к пачечке долларов.

– Тогда я их сожгу.

Пламя дрожало в опасной близости от зеленых купюр. Леня вырвал у нее зажигалку.

– Перестань! Тоже мне, Настасья Филипповна!

– А ты что, читал про Настасью Филипповну? – Машка даже глаза округлила.

– Кино смотрел. Старинное. Черно-белое.

– А-а, – разочарованно протянула Манюня.

Ленчик сказал ласково:

– Машенька, ну зачем ты?.. Твоя тысяча меня все равно не спасет.

Ее брови сошлись в упрямую линию:

– А я говорю – бери! Деньги – мои личные. Что хочу, то с ними и делаю.

Ленчик попробовал зайти с другой карты:

– Машка, зачем ты меня опускаешь? Я не альфонс. Денег у женщин не беру.

– Ты не альфонс, – серьезно сказала она. – Просто ты – мой друг, и у тебя – неприятности.

Леню – в который раз за последние сутки – охватило отчаяние. Он не выдержал:

– Если б ты знала, Машка, как я себя презираю.

Она отставила свою бутылку. Потянулась к нему. Прижалась.

– Ленчик! Ты ни в чем не виноват! Это судьба. Случайность. Рок.

– Нет! Не судьба и не рок! – вскричал он. – Я ехал на желтый. И мог бы тормознуть! Но решил, что дороги уже пустые. Думал, проскочу.

– Мой папа тоже по ночам ездит на желтый. И даже на красный, – спокойно парировала она.

– Я, я дал им расписку! И подписал протокол, что сам виноват в аварии.

– Сколько их было? – спокойно спросила Маша.

– Двое.

– Старые?

– Лет по сорок.

– «Быки»?

– Нет. Хачики.

– Значит – с пушками. И ехали они на «Брабусе», – подытожила Машка. – Что же тебе оставалось делать? И я бы подписала. И любой на твоем месте подписал бы что угодно.

– Но я же – мужчина! – воскликнул он.

На слове «мужчина» голос дрогнул, сорвался.

– Ты – мужчина, – согласилась она. Погладила его по плечу. – Еще какой мужчина. – И горячо добавила: – Но они – бандиты. Это их работа, понимаешь?! Бизнес такой – отбирать деньги у тех, кто слабее.

«Вот так вот. Я – слабак», – подумал Ленчик. Эта мысль была горькой, но уже становилась привычной.

Маша быстро исправила ошибку:

– Даже необязательно у тех, кто слабее. Просто ты молодой, ты был один. Да они специально под тебя подставились! Это же натуральное кидалово! Знаешь, сколько народу так на бабки попало?! Ты «Дорожный патруль» посмотри!

– Ну спасибо. Утешила… – проворчал он. И спросил: – Может, посоветуешь, что мне все-таки делать?

Она задумалась. Потом неторопливо произнесла:

– Пойти домой. Взять еще пива. Выпить. И отоспаться.

Ленчик только пожал плечами. А Маша добавила:

– А потом. Потом, на свежую голову… Есть у меня одна идея. Обсудим.

Павел Синичкин. В то же самое время

После того как с денежным вопросом было покончено, наша Семья, неожиданно сплотившаяся (как это часто бывает) вокруг горя, не торопилась расходиться из Дашкиной квартиры.

У меня, как у хозяина маленькой, но гордой фирмы, рабочий день (и ночь) не нормированы. Никаких дел на сегодня в офисе, помимо уборки стола, запланировано не было. Катерина моя закончила летнюю свою работу. Причем по обе стороны приемной комиссии: с официальной, так сказать, линии фронта она преграждала путь нерадивым абитуриентам. А со стороны неофициальной – натаскивала своими частными уроками тех же самых абитуриентов для поступления в ту же самую Лингвистическую академию. Ясно, какой род деятельности приносил ей большее количество денег.

Дашка была чем-то вроде офис-менеджера в частной школе. У нее тоже наступили каникулы. Словом, никто из нас никуда не спешил. И мы занялись любимым русским делом: сидели на кухне и разговаривали. Мы бы даже выпили, если бы двое из нас, я и Катя, не были за рулем. А Дашка – та без стеснения достала из холодильника бутылочку коньячку и принялась цедить рюмочку, снимать стресс.

Нам, всем троим, казалось, что все кончилось. Что ситуацию мы разрулили. Двенадцать тысяч долларов – сумма, конечно, большая, и терять ее очень неприятно. Однако не здоровье же это. Не жизнь. Это всего лишь деньги. Как я их заработал, так и отдам. А мне потом за это воздастся. Там, наверху. Или Ленчик когда-нибудь вернет эти несчастные доллары.

Мы почти праздновали сейчас на кухне. У Дашки, сразу видно, с сердца прямо-таки булыжник свалился. Нам, всем троим, казалось, что мы счастливо избежали крупных неприятностей. Что теперь все будет нормально.

Забегая вперед, скажу: как жестоко мы тогда ошибались!

А пока слегка запьяневшая Даша вдруг спросила у меня:

– Паш, а Паш? Вот объясни мне такую простую вещь… Вот есть бандиты. Ходят они по Москве. Гоняют на своих «Мерседесах»… И все знают, что они – бандиты. И милиция знает, и ФСБ, и РУБОП. И в газетах, и даже в Интернете написано, что они – бандиты… Почему тогда, скажи мне на милость, эти наши чертовы ФСБ, и милиция, и РУБОП не возьмут их? Почему не посадят их, черт возьми?! Почему они спокойно живут? Жрут себе, пьют и таранят своими авто кого попало?!

Я помедлил. Даша смотрела на меня вопросительно. Она действительно ждала ответа. А моя Катя испытующе глянула на меня, улыбнулась одними прекрасными своими голубыми глазами и добавила:

– Только не рассказывай ей о неукомплектованности милиции. И о маленькой ментовской зарплате. И о слабом законодательстве. И о том, что бандюки могут купить себе лучших адвокатов… – Катя саркастически усмехнулась. – Пусть обо всем об этом депутаты говорят…

– Девочки, вопрос серьезный, – сказал я. – Позвольте я отвечу вам метафорически.

– Это ты, – спросила Даша сестру, – лингвист противный, нашего Пашу таким словам учишь? С ума сойти, «метафорически»!.. – Даша прыснула.

Я проигнорировал ее нервное веселье и спросил:

– Вы представляете себе, сестренки, как функционирует зона?

– Зона? – переспросила Даша.

– Ну да, зона. Обычная российская зона. Лагерь. Исправительно-трудовое учреждение. Место лишения свободы… Вот кто, скажите мне, обеспечивает там порядок?

– Конвойные, – сказала Даша. – Вохра.

– Ответ неправильный. Конвойные только следят, чтобы зэки оттуда не убегали.

– Тогда – администрация зоны.

– Опять ответ неправильный.

– Тогда – кто?

– Весь порядок в зоне поддерживают те же люди, что там сидят. Ясно? – Я обвел сестер взглядом. Они смотрели на меня выжидательно. – А что такое порядок в тамошнем понимании? – продолжил я. – А тамошний порядок заключается в том, чтобы все терпилы, то есть работяги, выходили на работу. И давали бы выработку. И не устраивали побегов. Или бунтов… А для поддержания порядка на каждой зоне есть бугор. И у него имеются подручные. Авторитеты. А в каждом бараке имеется – бугор барака. А у него – свои собственные подручные… И так далее. В ИТУ работает жесткая, мощная самоорганизующаяся система… А для того, чтобы система действовала, администрация лагеря дает тем, кто работу данной системы обеспечивает – то есть буграм, авторитетам, законникам… – различные послабления. На работу им можно не ходить, у них залейся водки, имеется ширево, цветные телевизоры, видаки, девочки, мальчики… Бугры на зоне живут значительно веселее, чем мы – на воле…

– То есть ты хочешь сказать… – задумчиво начала Даша.

– Да, я хочу сказать, – перебил я ее, – что по тому же самому принципу система построена и здесь – по нашу сторону колючей проволоки. На воле… Государство у нас выполняет сейчас те же самые функции, что и вохра в колонии… Следит за внешним проявлением порядка. Порой раздает баланду или отправляет в лазарет… Оно ведь у нас, государство, – слабенькое, продажное, аморфное… Но если оно не может обеспечивать порядок в стране, то кто-то же должен это делать!.. Чтобы рынки работали, предприятия давали прибыль, грузы доставлялись по назначению, а поезда приходили вовремя… Чтобы ночами было относительно спокойно, а работяг, терпил, не грабили (больше того, что положено)… Ну, и кто конкретно будет за этим следить?

Я сделал паузу. Сестры внимательно меня слушали.

– Вот они, – продолжил я, – все эти хозарские, воронцовские, солнцевские, абиссинские за порядком у нас и следят… Каждая группа – на захваченной ею территории… А в обмен на эту работу по обеспечению тишины и порядка наше государство позволяет всем им – солнцевским, хозарским, абиссинским… – жить в лучших особняках, ездить на лучших машинах… И денег иметь сколько хочешь, и девочек, мальчиков, ширева и водки через край… Таков, дети мои, – я развел руками, – новый общественный договор…

– То есть ты, Паша, хочешь сказать, – спросила слегка пьяненькая Даша, – что мы живем как в зоне? По законам зоны?

– Конечно, – ответил я. – Конечно. Правда, зона у нас – улучшенной планировки. Со всеми удобствами.

– Да ты, Пашуня, – усмехнулась моя Катя, – не просто частный сыщик. Ты у нас сыщик-философ. Сыщик-политолог.

– С кем поведешься… – Я сделал полупоклон в ее сторону.

Прошло два дня

Пробка впереди выглядела безнадежно.

– Встань здесь, – буркнул Услан водителю.

Серебристо-красный «Мерседес-320» подрезал зазевавшуюся «шестерку» и воткнулся в вожделенное парковочное место. Водитель «шестеры» принялся было бибикать. Однако быстро углядел мерседесовский номерок: три четверки. И гудеть перестал.

Услан подождал, пока водитель выскочит из машины и откроет ему дверцу. Брезгливо ступил ботинками крокодиловой кожи на асфальт. Взгляд уперся в стухшую банановую кожуру и смятый пластиковый стаканчик. Услан поморщился.

– Убери, – тихо приказал он водителю.

Тот безропотно поднял мусор. Побежал, выкинул в урну.

Услан удовлетворенно кивнул и отправился на ежедневный осмотр своих владений.

…Оптово-розничный рынок подле метро «Косинская» гудел двадцать четыре часа в сутки. Рынок не засыпал ни на минуту. Уже с пяти утра было не протолкнуться. «Газели», грузовики, фуры. Кто-то разгружается, кто-то, наоборот, забивает машины ящиками с овощами и фруктами. Расхаживают тетки-торговки, гортанно кричат: «Чай, кофе-э, самса-а!» Между автомобилями и пешеходами лавируют грузчики со скрипучими телегами. Телеги переполнены, ящики в них опасно кренятся. Грузчики роняют по пути апельсины, лимоны, яблоки. Упавшие фрукты достаются алкашам… Алкаши, впрочем, подбирают не только пищу. У них тоже есть свой бизнес: таскать за бутыль-другую мешки и ящики.

Часы суток на Косинском рынке были строго поделены. Раннее утро безраздельно принадлежало оптовикам.

С юга привозили фрукты, из Подмосковья – овощи. Тяжелые фуры создавали беспросветные заторы. В те же часы на рынок являлись многочисленные закупщики из ресторанов, кафешек и магазинчиков. Они приезжали на пикапах или «Газелях». Долго и въедливо переругивались с продавцами, а потом с помощью алкашей перегружали на свой транспорт мелкооптовые партии даров природы.

Частные гаражи, построенные возле рынка, постепенно перекочевывали в руки торговцев. Теперь во многих боксах хранились не автомобили, а мешки – с картошкой и луком.

Разгрузка-погрузка обычно заканчивалась к полудню. К этому времени на рынок являлись пенсионерки и домохозяйки. Они увлеченно перелопачивали весь базар в поисках самой дешевой еды. Устраивали визгливые сцены в местном отделении санэпидстанции и подле контрольных весов. Особо сволочной народ строчил жалобы на обсчеты-обвесы. Некоторым из кляуз проверяющие давали ход, приходилось от них откупаться. И Услан потому дал торговцам негласное указание: пенсионерам не хамить, не обвешивать их и гниль им не подсовывать. А то себе дороже.

Торговцы отыгрывались на менее прихотливых покупателях. Эта публика посещала владения Услана вечерами – работяги, клерки, трудящиеся женщины. Уставшие после дневной службы, они покупали быстро, без особого разбора и делали рынку основной оборот. Продавцы любили рабочий люд – нещадно обвешивали его, обсчитывали, подсовывали под сурдинку лежалый или порченый товар…

В восемь вечера рынок закрывался. Но вдоль забора еще долго стояли особо упорные торговцы, уговаривая покупателей взять товар с бешеной скидкой. С закатом солнца к рынку выползали несуны – так на Косинском называли продавцов «травки».

А ближе к ночи сюда съезжались дачники. Привозили выращенные на шести горбатых своих сотках лук, чесночок, редиску и сдавали их оптом. Выручали они за свой товар немного, и, хвала Аллаху, дело удалось наладить так, чтобы эта мелочь не толклась здесь со своими редисками, не создавала суету и ненужную конкуренцию. Дачники хорошо знали: или сдавай товар оптом за бесценок, или лихие ребята опрокинут твои ящички, рассыплют по асфальту клубнику-помидоры. А хулиганов потом ищи-свищи…

Услан иногда размышлял: «Супермаркетов в Москве – немерено. И продмагов. И всяких «экономных» магазинов – «Копейки» там, «Копилки»… Только народ все равно ко мне приходит. И будет приходить. Потому что везде картошка – по девять рублей за кило. А у меня – по пять, а мелкая – по четыре. Конечно, за те деньги и гнилушек подложат, и обвесят… А все равно получается народу выгодней, чем в магазине.

Или возьмем английский чай под названием «Липтон». У меня на рынке один одноразовый пакетик стоит девяносто пять копеек. А у Арсенчика в «Беременной парашютистке» тот же пакет, с моего же рынка, разбавленный практически бесплатным кипятком, стоит пятьдесят рублей. Прибыль – более пяти тысяч процентов! Или это рентабельность называется? В общем, как ни называй, – денег получается до х…я.

Но, главное, – думал Услан, – оборот. Чем ждать, пока у тебя купят стакан чая за полтинник, лучше тысячу пакетов за это же время продать по девяносто пять копеек. Вот она, выгода! Оборот!»

Услан целый год проучился в Плехановской академии. За то время успел узнать разные экономические теории и термины. Его любимым словом стала выгода во всех приложениях: ожидаемая выгода, упущенная выгода, возможная выгода…

Держать рынок было безусловной выгодой.

…Начало июля здесь было, пожалуй, самым горячим месяцем. Уже созрели кабачки, баклажаны, огурцы, помидоры, молодой чеснок. Из Краснодарского края гнали бесконечные фуры с клубникой и черешней. Узбекистан поставлял абрикосы, персики и лысые персики, называемые нектаринами. Укропа, петрушки, кинзы, зеленого лука, салата привозят столько, что их продавцы готовы передраться за торговое место. И народу все прибывает, прибывает… Кому-то приходится даже отказывать, кого-то – привечать. К примеру, сегодня Услан послал фермеров из Хохляндии – и так весь рынок уже завалили клубникой. Только цену сбивают. А резвых девах с желтой черешней (из какой-то Архипо-Осиповки) – принял. И черешня дешевая, и девки ладные…

Наряду с овощно-фруктовыми да оптово-розничными продажами Услан развивал на рынке сопутствующий бизнес. Поставил забегаловку, потом еще одну чайхану, открыл новый зал игровых автоматов. Выбил в СЭС разрешение для земляков из числа «черных хозар» – те пожелали печь и продавать народу лаваш. Явилась колония узбеков – сорок семь душ, не считая малых детей. Им Услан разрешил просить на рынке и близ него милостыню – за двести баксов в день на круг. А таджиков на тот же самый промысел не пустил – у тех с младенцами негусто, а ходячим детям, пусть даже худым и грязным, хрен кто подаст.

…Услан с удовольствием шел по своей территории. Дело двигалось, крутилось, пульсировало. Сливало в его карманы живые деньги, живую выгоду. Знающие торговцы почтительно его приветствовали. Алкаши заискивающе кланялись едва ли не в пояс. Нищие стыдливо прятали протянутые было к нему руки.

Услан навестил официального директора рынка. Велел тому набрать еще с десяток уборщиков – а то СЭС как пить дать прие…ся. Понаблюдал за нервной толпой, вертевшейся у контрольных весов, – слишком много умников развелось. Не довели бы до беды… Пришлось дать указание втихую сдвинуть на «контрольках» рисочки на тридцать граммов. Как говорят эти русские: береженого бог бережет.

Потом Услан направился к корейцам, занимавшим целый ряд своими морковками-черемшами. Ему давно поступали жалобы на то, что хитрые сюнь-фуни не доплачивают ежедневного ясака. Оговариваются, что нет, мол, у них торговли. Услан решил кореек не уговаривать – и без них места мало. Кто не хочет платить – пусть катится к е…ой матери. А на их места он поставит овощников.

Услан брезгливо протискивался сквозь плотную, дурно пахнущую толпу. Морщился от визгливых криков продавцов-зазывал. На тщательно наполированных ботинках уже осела пыль. Кто скажет, усмехнулся, что его работа – непыльная?..

Он приближался к корейскому ряду и уже придал лицу неприступное выражение… И тут кожей почувствовал, что на рынке что-то происходит. Нет, внешне все выглядело спокойно – обычная оживленная торговля. Но крики торговцев стали слышны чуть громче, и посетители задвигались чуть быстрее. Услан уловил обрывки фраз: «Кошмар… бежим отсюда… милиция!»

«Что? ОМОН?» – не поверил он. Его всегда заранее предупреждали о масштабных милицейских операциях. И он заблаговременно выдворял с рынка торговцев «травкой» и тех «черных хозар», что проживали в столице без регистрации.

Крики раздавались со стороны главного входа. Услан решительно повернул туда. Ему навстречу в беспорядке двигались люди. Толпа нарастала, раздувалась. Протискиваться сквозь нее становилось все сложнее. Он выхватил взглядом растерянное лицо директора рынка. Поманил его пальцем. Тот мгновенно проюлился сквозь плотный поток людей. Не дожидаясь вопроса, растерянно пробормотал:

– Говорят, там змеи…

– Что-о? – повысил голос Услан.

Змеями хозары называли налоговых инспекторов.

Директор (он был русским и с трудом усваивал хозарскую терминологию) еще больше смешался:

– Живые змеи. Настоящие змеи! – Он с трудом перекрикнул шум толпы. И рукой показал извилистое движение: ползут, мол.

Услан усмехнулся. От жары у народа не все с крышей в порядке. Откуда здесь – змеи? А волнение меж тем нарастало. Услана и директора, стоявших посреди прохода, обходить перестали. Толкали, отпихивали, норовили смести. Неслись крики: «Она его укусила!!! Пена на губах! А «Скорой» нет!!!»

– Пошли, – приказал Услан директору. Сейчас он разыщет шутника и наваляет та-аких пендюлей – за семь километров рынок обходить будет! – Пошли давай!..

Но никакого «пошли» не получилось. Толпа очумело сносила с прилавков пирамиды фруктов. Услана с директором оттеснили, прижали к лотку с редиской. «Шутники! Вашу маму, блятт!»

Услан схватил за шкирку молодца-охранника, бодро драпающего в толпе. Потребовал ответа:

– Где змея?

– Не змея – змеи!!! – ответил тот, не скрывая дрожи в голосе. – На фруктах! До хера и больше! – Покосился на Услана и добавил: – Вот, спешу, чтобы вызывать милицию.

– Дурак, – тихо проговорил Услан и достал мобильный телефон. Набрал номер службы спасения. Спокойно сказал оператору:

– На Косинском рынке обнаружены змеи. Количество? Большое. Порода? Неизвестная порода. Кто говорит? Хозяин рынка. Ты своих, красавица, поторопи, я заплачу им, поняла, дочка?

…Ближе к вечеру Услан просуммировал убытки.

Перепуганная толпа снесла восемьдесят четыре легких лотка и четыре стационарные палатки. Ущерб по данной графе составил девятьсот пятьдесят долларов.

К нему явилась депутация возмущенных продавцов – их товар побили, подавили, а под сурдинку – и поворовали. Торгаши потребовали контрибуцию за материальный и моральный ущерб. Услан жестоко торговался. Но на уступки все же пришлось пойти. Торгаши выклянчили освобождение от обязательных платежей сроком на неделю – а это без малого пять тысяч баксов.

Службе спасения Услан отстегнул пятьсот гринов за стремительную ликвидацию последствий неприятного происшествия.

Кроме того – и самое главное! – торговля оказалась парализованной на весь оставшийся день. Нехорошие слухи о Косинском рынке поползли по столице. Ведущие программ телевизионных новостей – как минимум четырех программ! – сообщили об идиотском случае в районе станции метро «Косинская». И это означало упущенную выгоду в размере как минимум десяти тысяч долларов.

А виновниками переполоха оказались… ужи. Ужей на рынке было как минимум около сотни экземпляров.

Непонятно, как обыкновенный уж смог укусить посетителя. Причем так укусить, что (как кричали во время паники в толпе) у того на губах появилась пена. Пострадавшего найти так и не смогли.

Как не удалось отыскать и тех вредителей, что бросили посреди рынка открытую сумку со змеями.

Дарья Коноплева. В то же самое время

Даша проснулась позже обычного – в девять. Минут двадцать провалялась в постели. Решала извечный утренний вопрос: «Бежать? Не бежать?»

Бегать она категорически не любила. Но утренние пробежки оставались единственным бесплатным способом поддерживать себя в форме. За те же занятия карате приходилось платить. Пусть два раза в неделю, а все равно набегало пятьсот рублей в месяц. А бег хорош тем, что дыхалка продувается, мышцы крепчают и получают тонус – и все это бесплатно.

Дарья подергала себя за кожу на бедре. Несмотря на все физические нагрузки, кажется, под пальцами уже проступает дряблость.

Она решительно поднялась и натянула спортивный костюм.

Пробежав три километра, она чувствовала себя усталой и сильной. Закончила тренировку «вертикальной нагрузкой» – домчалась до квартиры пешком, без лифта. Тихонько отперла дверь. Ленчик, кажется, еще дрых.

«В темной прихожей да в спортивном костюме я еще хоть куда», – подумала Даша.

Она глубоко вздохнула и включила свет. Придвинулась ближе к зеркалу. М-да, фигура у нее, может, и ничего. А вот с лицом – давно пора что-то делать. Физиономия ее смотрится – почти точно на свои сорок. На сорок лет обычной российской женщины – которая днями работает, а вечерами крутится по хозяйству.

Морщины еще неглубокие, но уже есть. И темные тени под глазами не выведешь – хоть сутками отсыпайся. Бесполезно. И волосы какие-то тусклые.

Даша уверилась, что Ленчик прочно засел в своей комнате, и прошла в спальню. Быстро скинула одежду. Подошла к большому зеркалу. И немного утешилась.

Ноги-то у нее – по-прежнему стройные, руки – крепкие, живот – плоский. Спасибо спорту. Правда, грудь немного обвисла. Что поделаешь – годы, роды. Помнится, Катя когда-то подарила ей крем для укрепления бюста. Два дня Даша регулярно его использовала – а потом закрутилась, забыла.

Она немедленно отыскала крем и щедро смазала грудь.

Присела на кровать. Задумалась. Поправимо – или нет? Получится – не получится?

Даша дотянулась до тумбочки, взяла с нее ежедневник. Открыла. Вот она – вся ее жизнь:

Квартплата за июнь – 349 руб.

Рецепт салата «Мимоза» (по-галькиному).

Купить на торт: дрожжи 1 пач., орехов 2 стак.

И так далее – все такое же скучное.

Даша сердито перечеркнула план на сегодня: «Взять из химчистки Ленины брюки. Вызвать сантехника».

Все. Объявляется бунт. Обслуживать квартиру и сына ей надоело. Надоели химчистки и сантехники. Пусть сынок, если хочет, сам разбирается со своими брюками и подтекающим краном в ванной. Как машины гробить и налетать на бабки – он взрослый. А как обслуживать самого себя – он дитя. Посуду не может за собой убрать, не то что – помыть.

Дарья решительно открыла чистую страницу и написала:

Неотложное:

1. Постричься.

2. Покраситься.

Только в районной парикмахерской из нее такую каракатицу сделают! Даша секунду подумала и приписала:

Сходить на компьютерное моделирование прически. Стричься – в Жак Дессанж.

3. Узнать у Кати про всякие омолаживающие процедуры.

Нет, Катю она лучше в свои планы посвящать не будет. Вопросов не оберешься. Зачем ей это, да почему вдруг? Нет, лучше самой просмотреть глянцевые журналы и подобрать что-нибудь подходящее. Вычеркнула Катю, оставила просто «омолаживающие процедуры». Написала далее:

4. Сходить к косметологу. Возможно, решиться на пилинг.

5. Маникюр-педикюр.

6. Одежда???

С одеждой – та еще задачка. Ее прежний подход – носить то, что нравится, – сейчас не пройдет. Одеться ей нужно модно. По моде именно этого сезона. Кажется, сейчас носят красное, а также исключительно натуральные ткани: лен, в крайнем случае, хлопок. Кстати, модные тенденции она тоже найдет в журналах. Значит, появляется следующий пункт:

7. Купить журналы.

«Работницы», которыми ее регулярно снабжала соседка, здесь неуместны.

Интересно, сколько это все будет стоить? Впрочем, явно не больше двенадцати тысяч долларов, на которые ее семья благодаря Ленчику налетела.

Даша отчего-то развеселилась. Постучалась в комнату сына. Тот только проснулся, сонно хлопал в постели красивыми глазищами.

Даша с порога решительно сообщила:

– Значит, слушай сюда. Обеда сегодня не будет. Я ухожу на весь день. Вот тебе квитанция. Сходишь в химчистку, заберешь свои брюки. И вот – телефон. Позвони, вызови слесаря. Пусть кран в кухне починит. Раз сам не умеешь.

Ленчик обалдело уставился на нее:

– Маманя! Ты случайно не заболела?

– Отставить разговорчики. На обед купи себе пиццу. Пожаришь ее в духовке.

– А пирожки? Ты обещала, – обиженно проговорил сын.

– Пирожки отменяются. Если не наешься – в холодильнике есть сосиски.

– А ты-то куда собралась?

– В парикмахерскую. К косметологу. На маникюр, – бодро ответила Даша.

– Зачем?! – в ужасе воскликнул сын.

«Вот так вот. Зачем ей, спрашивается, маникюр. Дожила», – подытожила Даша. И ответила с вызовом:

– А просто так. Захотела.

***

Сурен Каримов, великий хакан, всех своих родственников держал в строгости. Жена смотрела на него преданно, сыновья – почтительно. А всякие прочие, седьмая вода на десятом киселе, без крайней нужды и подойти к нему боялись.

Исключение Сурен Ахмедович делал только для любимого внучатого племянника, самого юного в хозарской семье, Эльшадика. Тот, смазливый, двадцатипятилетний и нахальный, был слабостью деда. И умело этим пользовался. Хотел – подлизывался, хотел – даже позволял себе почтительно, но – спорить с хаканом. Чего не позволял себе более никто на всем свете.

Дядя Сурен долго не мог пристроить племянника к делу. Торговать тот не любил, выбивать долги – боялся, работать в казино – не желал. Только читать любил – но работы с книгами в Семье ему предложить не могли. Не покупать же парню специально библиотеку, издательство или книготорговую фирму! Не та у хозар специализация.

– Чего же ты хочешь? – в сердцах спросил хакан, когда ему в очередной раз донесли, что племянник Эльшад бьет баклуши и бесплатно пользует работающих на Семью проституток.

– Машину хочу. «Мерседес», как у вас, – нахально ответил племянничек.

Дядя Сурен шутку оценил. И подарил ему – автосервис.

– На машину сам зарабатывай.

Автосервис Эльшаду достался гаденький.

У самой Кольцевой дороги, рядом со свалкой ему выкупили восемь гаражей-боксов. Оборудование взяли по минимуму – даже элементарной «болгарки» сначала не было, не говоря уж об электрическом подъемнике… Пришлось нанимать алкоголиков – те вырыли за ящик водки смотровую яму. Но под землей, как оказалось, били ключи. В яму регулярно поступала вода. Слесаря работали в резиновых сапогах, ныли, что схватят ревматизм. Оправдывая тяжелые условия работы, они нещадно калымили.

Сервис грозил развалиться, так и не раскрутившись. И тогда Эльшад отправился к дяде. Время для визита он выбрал строго в соответствии с рекомендациями книжных психологов: в пятницу поздним вечером. Дед уже отдышался от трудовой недели, а отдыхать еще не начал. Только предвкушал, старый хрен, как в субботку вызовет цыпочек и повезет их в сауну.

– Не идут, Эльшадик, делишки? – благодушно вопросил дядя.

– А с вашим подходом и не пойдут! – дерзко ответил племянник. И быстро добавил: – Как говорит старик Котлер, двигатель успешного бизнеса – инвестиции, персонал и реклама. Вы же, дядя, работаете, словно в каменном веке.

Дядя Сурен нахмурился. Помолчал. Переварил информацию. Кто такой «старик Котлер», переспрашивать не стал.

– Сколько тебе надо? – спокойно спросил он.

– Строго согласно бизнес-плану. – Эльшад немедленно всучил дяде отпечатанные на лазерном принтере листки.

Сурен Каримов не стал читать Эльшадову гордость – экономическое обоснование проекта. Проглядел только план мероприятий: закупка оборудования, круглосуточный режим работы, реклама в местной прессе и щиты вдоль Касимовской улицы. А над итоговой суммой поморщился:

– Сорок штук гринов я тебе не дам. Обходись двадцаткой. А прогоришь – будешь отдавать с процентами.

Эльшад с превеликим трудом сдержал торжествующую улыбку. В умных книгах правильно писали: «Проси вдвое больше – получишь на что рассчитываешь».

И для маленького автосервиса близ Кольцевой настали лучшие дни.

Оборудование Эльшад скупил по дешевке в разорившихся автомастерских. Зажравшихся слесарей выгнал. Вместо них переманил тройку классных мастеров с государственных сервисов. В подмогу им взял молодежь из числа «черных хозар». Для подсобных работ, открутить-прикрутить, и пацаны сгодятся. Зато платить им можно копейки.

Эльшад организовал регулярные объявы в недорогих районных газетках. Нанял подростков – те должны были совать листовки с рекламой за дворники автомобилей, в избытке припаркованных совсем рядом, возле Косинского рынка. Украсил соседние улицы щитами: «АВТОСЕРВИС «ШУМАХЕР». ЧИНИМ ВСЕ. ЧИНИМ БЫСТРО. ЧИНИМ С ГАРАНТИЕЙ. РАБОТАЕМ 24 ЧАСА В СУТКИ».

Народ потянулся. Поначалу не обходилось без накладок. Какой-нибудь фраер явится на «Рено» – а как это «Рено» чинить, один Аллах знает. Мальчишки-подмастерья – не уследишь же за всеми! – важную гайку в смотровой яме потеряют. И не только районные менты повадились ремонтироваться на халяву, но и всякая мелочь пузатая – из пожарного надзора, из санэпидстанции.

Однако новое дело Эльшада захватило. Он присутствовал на своем сервисе почти все объявленные в рекламе двадцать четыре часа в сутки. Теплыми ночами спал здесь же, в своем по-пижонски оборудованном кабинете. Был в курсе всех текущих проблем. Кого-то из недовольных клиентов улещивал, кого-то (иногда при помощи людей двоюродного дяди, самого тудуна Нарима Каримова-Черного) – припугивал. Попутно подучивался у опытных слесарюг – и теперь сам мог поставить диагноз при любой машинной поломке.

Сервис «Шумахер» стал считаться одним из лучших в районе. Окончательной победой стал визит двоюродного деда Сурена, доверившего команде Эльшада свой бронированный «шестисотый» «мерс». «Мерс» облизали так, что поднеси ухо к капоту, и то не услышишь: а заведен ли вообще движок?

Двоюродный дед остался доволен. Благодушно дал денег на дальнейшую раскрутку. И вскоре в «Шумахере» появились автомойка, химчистка салона и компьютерная диагностика. Наняли еще пяток слесарей, а рекламу стали давать в дорогущей газете «Экстра-М».

Но Эльшаду все казалось, что спектр услуг в «Шумахере» ограничен, а посетителей – мало. Он сидел над автомоябильными журналами, посещал автовыставки, следил за новейшими разработками в области технологий ремонта автомобилей. И однажды в его руки попал буклет про суперанглийскую технологию «Scratch away», что переводилось как «Прочь, царапины».

Официальный перевод названия Эльшаду не понравился, и он переименовал его на свой вкус: «Дырки – на хер!» Так, на его взгляд, звучало гораздо лучше.

Англичане обещали поставлять заинтересованным автосервисам набор суперкрасок. С их помощью можно было восстанавливать покоцанные тачки так, что закрашенного места не увидишь даже с лупой. «Интересно, какого шайтана? – скептически думал Эльшад. – Закрас – он всегда виден, как ни извращайся…»

Но на всякий случай он отправился на презентацию технологии. Там его встретили шустрые мальчики – русские, но косящие под англичан. Поили бесплатным шампанским, совали в нос яркие плакаты. Верещали про «уникальные пигментные пасты», «эксклюзивные биндеры»[5], «сверхточные аэрографы[6]». На его глазах красили опытные образцы поцарапанных машин (и «Пассаты» там были, и «Вольво», и неновый «мерс»…). А после покраски – даже малейшие следы царапин действительно исчезали. Чудо прямо какое-то.

Распространители технологии обещали рекламную поддержку, особую скидку и постоянное содействие – из самой Англии. В общем, так охмурили, что Эльшад сам не понял, как отдал залог в пять тысяч долларов.

Новую идею дед – лично взявшийся курировать дела на мельчайшем (в масштабах империи хозар) автосервисе – не одобрил. Сказал коротко:

– Херня. Чудес не бывает.

Но денег дал. С обычным напутствием:

– Прогоришь – отдашь из своих.

Эльшад заплатил еще пятнадцать тысяч и оказался хозяином чемоданчика с красками, аэрографа и… обычного фена – им предполагалось сушить окрашенную поверхность. Еще ему предоставили бланки приходных ордеров (вот спасибо, в любом магазине они по десять рублей за сотню!) и бумажку с гарантией, что ни одному сервису на территории размером в пять квадратных километров вокруг «Шумахера» данная технология продаваться не будет.

– А других дураков и без ихней гарантии не найдется, – пробурчал старший мастер, единственный во всем сервисе русак, скептически настроенный Борис Александрович.

Эльшад принялся осваивать новую технологию. Для эксперимента угробил две битые «копейки», валявшиеся неподалеку от сервиса. Своими руками смешивал, красил, сушил.

«Родного» цвета не получалось. А то, что выходило, – через пару дней смывалось дождями, несмотря на тщательнейшую сушку выданным феном.

Англичане ни хрена не помогали. На все рекламации глубокомысленно отвечали: проблема заключается в низкой квалификации вашего персонала.

Эльшад попробовал избавиться от технологии. Проклятые «Дырки прочь» только посмеялись и посоветовали внимательно перечитать договор. Согласно договору, вернуть им технологию и получить назад свои денежки было невозможно. Оставалось только обращаться к любящему деду или дяде Нариму-Черному и просить их наехать.

Черный-то, конечно, на англичан наедет. Только всех бабок он все равно не отобьет, от силы – половину. А еще половину от половины возьмет за свои услуги. А Эльшад останется с долгом в пятнадцать тысяч и с клеймом неудачника.

Пришлось искать обходные пути. За бешеную зарплату Эльшад нанял химика – профессора, из самого МГУ! Поручил ему сделать из проклятых «Дырок» по-настоящему работающую технологию.

– Бесполезно, – заявил химик.

– Плачу вдвое! – вздохнул Эльшад.

И работа началась. Химик возился три месяца. Эльшад с содроганием выкладывал бабки, что ученый требовал на дорогущие реактивы.

Первой красили машину самого химика – убитую в боях со стенами гаража «пятерку». Вышло! Вышло, даже несмотря на то, что родная краска машины до неузнаваемости выгорела! Закрашенных пятен на машине химика вовсе не было видно. Потом Эльшад пожертвовал царапиной на собственном «Форде». И опять получилось. Далее – рискнули тачкой какой-то бабешки, явившейся на сервис менять бензонасос.

Бабешка пришла в экстаз. От полноты чувств выложила Эльшаду сто баксов. И дело завертелось! А нахалы англичане присылали в «Шумахер» корреспондентов – написать о том, как безупречно работает якобы их технология.

«Дырки – на хер!» (почему именно дырки – никто не понимал) очень быстро завоевали в районе бешеную популярность. В «Шумахер» приезжали перепуганные подростки, поцарапавшие папины машины. Заявлялись экономные мужички – менять битую деталь их душила жаба. Дешевле покрасить так, чтобы скрыть все изъяны. Припархивали русские бандитские подружки, что не сумели припарковаться на «бээмвухах», подаренных папиками.

Однажды позвонил дедушка Сурен:

– На завтра закрой свой сервис. Спецобслуживание. Приеду я и два моих кума.

Эльшад торжествовал. Если ему доверяют эксклюзивные тачилы – а на чем еще ездят кумовья Сурена? – значит, технология, эти несчастные «Дырки – на хер!», которую он сам купил, а потом сам довел до ума, действительно работает!

Еще накануне он разогнал с сервиса всех клиентов. Нужно все прибрать, вычистить, приготовиться. Пожалел только совсем юную девчушку, пошкрябавшую папину машину. Малышка так дрожала, так причитала. Он сам покрасил ее убогую «Фелицию». А пока работал, налил ей чаю в своем кабинетике. Пусть посидит, успокоится. Может, он с ней еще о чем-нибудь договорится?

…ВЕЛИКИЙ ПОКРАС прошел, как говорят эти русские, без сучка без задоринки. Сурен довольно пыхтел, его кумовья поглядывали на Эльшада уважительно. Пять царапин на трех машинах (а тачилы стоят на круг тысяч шестьсот «зеленых»!) исчезли бесследно.

На радостях Эльшад отправил с посыльным ящик коньяку своему химику и на всю ночь забурился в принадлежащее Семье казино «Золотая фишка».

К семи утра он проиграл вторую штуку баксов и заказал шампанского – «отметить победу». А в пять минут восьмого его взял за плечо водитель Сурена.

– Поехали, – приказал он.

Не слушая возражений, вывел Эльшада из казино и усадил его не в только что покрашенный «Мерседес», а в «БМВ» – запасную машину дядюшки.

Всю дорогу водила зловеще молчал, яростно давил на газ. По пустому утреннему шоссе они домчались до дядюшкиного особняка в Малаховке за пятнадцать минут. Ворота оказались гостеприимно открытыми. А во дворе, вокруг уже работавшего фонтана, были выставлены все три покрашенные вчера машины.

Нет, царапины на них не проявились. Случилось гораздо худшее.

Серебристая «Ауди А-8» имела на своем боку извилистую линию ядовито-салатного цвета. Ярко-голубой «Порш» украшали радикальные зеленые разводы. А дядюшкин «Мерседес» цвета черный металлик оказался в оптимистичных блямбах тона молодой листвы.

Эльшад охнул. Опустился на колени перед одной из машин. Принялся стирать разводы носовым платком.

– Бесполезно, – ядовито сказал стоявший за его спиной водитель. – Не сотрешь.

На пороге виллы между тем появился дедушка. Сказал глумливо:

– Ну что ж, спасибо тебе, Эльшадик. Удружил. – И добавил стальным голосом: – Ну, пошли. Поговорим.

Дарья Коноплева. В то же самое время

Даша с удовольствием продолжала следить за собой.

Ленька только ахал, когда мама приходила домой то с новой элегантно-небрежной прической, то в контактных линзах, превративших скучноватые серые глаза в два сияющих василька. Он придирчиво осматривал Дашу. И изрекал восхищенно:

– Ну, мамань, ты даешь!

– Что, нравится? – не без кокетства спрашивала она.

– Да зашибись! Просто супер! – хвалил сын. И ехидно добавлял: – Кто бы мог подумать! Нужно было мне впилиться в «Брабус», чтобы ты за себя взялась. Слушай, а зачем тебе это?

Даша не призналась бы никому, зачем ей это.

– Снимаю стресс, – глубокомысленно объясняла она сыну. – Стресс после твоей дурацкой аварии.

Результат работы над собой ей нравился. Правда, держать себя в форме оказалось делом дорогим, нудным и не всегда приятным.

Консультант по омоложению потчевала Дашу отвратительными таблетками (запить водой – нельзя, нужно обязательно разжевывать!) для того, чтобы вывести шлаки. Заставляла ее есть по утрам разведенную холодной водой овсянку. Прописала курс аквааэробики.

Косметолог из элитного центра безапелляционно заявила: «Массаж вам, дамочка, уже не поможет!» И взялась бить Дашино лицо низкочастотным током и холодить жидким азотом. Даже милая маникюрша подложила ей небольшую свинью – велела мыть посуду только в перчатках, «а то все труды насмарку пойдут».

Даша перебила изрядное количество тарелок и чашек. Посуда упорно не желала держаться в скользких перчаточных руках. Тогда она разозлилась и поставила к раковине Ленчика. Тут-то домашние запасы посуды иссякли окончательно. Пришлось покупать и новые тарелки, и новые чашки. Зато уже через неделю Дашины руки помягчели, разгладились. А ногти перестали ломаться и слоиться.

Дашины процедуры красоты изрядно подточили семейный бюджет. Она решила сэкономить хотя бы на одежде и купить наряды на Косинском рынке. В конце концов китайские шмотки тоже шьются по ворованным лекалам известных модельеров. Но Даша пришла на колготной рынок, потолкалась в непритязательной толпе, поглядела на бесконечные синтетические одежки. И поняла, что уже испорчена красивой жизнью. Что ей, с ее новым посвежевшим лицом, стильной прической и ухоженными ногтями, нечего делать на барахолке. Она просто не сможет всунуть свое новое тело в одежки с кривыми строчками – уже не раз до нее примеренные потными торговками. Пришлось ехать в банк за очередной порцией денег (плакали сбережения на отпуск!) и отправляться в настоящие магазины.

Солидный торговый центр, расположенный неподалеку от Красной площади, Дашу разочаровал. Глаза разбегались, кондиционеры надсадно гудели, продавцы культурненько так наседали. А вещички ей нравились ровным счетом до того момента, когда она взглядывала на ценники.

Даша с удивлением обнаружила, что даже в коллекциях ведущих модельеров полно безвкусных, кричащих экземпляров. А самая дорогая обувь частенько сдавливает ногу, словно испанский сапог. После двух вечеров бесплодных поисков (Ленька, бедняга, плотно сидел на пиццах и полуфабрикатных котлетах) Даша научилась отшивать назойливых продавцов и выработала комплексный подход к поиску нарядов. Зачем ей, скажем, даже самая красивая сумка, если под нее никак не подбираются босоножки? И к чему вечернее платье, требующее высоченных каблуков-шпилек – в них она наверняка навернется при первом же шаге!

Но исследования бесконечных бутиков в подземном торговом центре прошли не зря. Кое-какие идеи насчет нарядов у Даши уже появились. Своих модельеров она выбрала. Но покупать пока не спешила. Старательно игнорировала снисходительные взгляды продавцов и мерила, мерила, мерила… А потом полночи вспоминала виденные наряды и рисовала эскизы сочетаемости вещей.

Когда она появилась в магазине на третий вечер, продавцы даже не удостоили ее обязательным: «Добрый вечер, чем вам помочь?» «Чего ходить, если все равно ничего не покупаешь!» – читалось на кислых мордочках девушек в форменных костюмчиках.

«Вот он, российский сервис! – усмешливо подумала Даша. – Дорого и нагло».

В этот раз она не пошла даже в примерочную. Сняла с вешалок красный брючный костюм (лен и чуть-чуть лайкры), синее платье под джинсу, длинную юбку с косым разрезом и топик с косым же вырезом. Ей под ноги бросилась продавщица, ехидно прокукарекала: «Вы не забудете оплатить покупки?» Даша метнула в нахалку уничижительный взгляд и отправилась к кассе.

Потом она так же быстро и уже без примерки приобрела две пары обуви и летнюю сумочку в тон. Белье от «Маркс и Спенсер». Хорошую косметику. Два пробника туалетной воды. Мусс для укладки волос и дорогой фен с насадками. Три пары тонких колготок.

Пакетов, пакетиков и пакетулечек в итоге оказалось столько, что пришлось ехать домой на такси. Шофер, негодяй, – разбаловались они тут, в центре! – обозвал ее район «Кукуево-Хренуево» и содрал несусветные деньги. В отместку Даша потребовала у шоферюги остановиться у супермаркета и ждать. (Не ехать же с такими покупками на рынок!) Приобрела бутылку белого вина, банку красной икры и пакетик мидий. Нужно отметить свое окончательное преображение – и практически полное банкротство.

Леньку она встретила во дворе. Он помог ей выбраться из машины, обвешался ее пакетами. Спросил робко:

– Мам, а мы что, уже разбогатели?

– Пока только беднеем, – честно ответила Даша.

– Но… но зачем же ты тогда все покупаешь и покупаешь? – удивился сын.

– Я тебе уже говорила, – проворчала она. – Мне нужно снять стресс.

Катя Калашникова. В то же самое время

Никто бы не подумал, что у доцента Екатерины Сергеевны Калашниковой – законный отпуск. Она выходила из дома в девять. А возвращалась – в начале десятого вечера. Усталая, как после интенсивного трудового дня, но – не заработавшая ни копейки.

Первые дни своего так называемого «отпуска» Катюша ужасно злилась. Ну надо же, как не повезло! Она ведь и курорт себе уже подобрала! И даже летние наряды купила! А теперь приходится выгуливать веселенькие элегантные платья в скучной, загазованной Москве. Одна радость – молодняк на улицах на нее пялится так, что чуть в открытые канализационные люки не падает.

Однако через неделю она в новую работу втянулась – как умела втягиваться в любое дело, которое считала необходимым. Ей даже стало интересно – интересно настолько, что вечерами после быстрого легкого ужина Калашникова доставала тетрадку и снова принималась за дело.

«А чем мой отпуск хуже других? – спрашивала она себя. – Подумаешь, радость – парить кости на пляжах. Время тратится, деньги текут сквозь пальцы, и для кожи загорать – тоже вредно. То ли дело сидеть в библиотеке – не жарко, денег не тратишь и получаешь полезную информацию. А отдохнуть я успею. Весь август будет мой. Еще найду, куда выбраться».

Каждое утро ровно в десять Катя парковала свой «Пунто» возле Библиотеки иностранной литературы.

Она полюбила Иностранку со времен ранней юности. Повадилась ходить сюда в школе – учила в лингафонном зале английский и французский. Зачем родителям тратить деньги на преподов, если здесь можно изучать такой же курс абсолютно бесплатно? Здесь, конечно, домашних заданий никто не задает и их потом не проверяет. Но – ответственный человек может обойтись и без постороннего контроля.

Поступив в институт, Катя зачастила в Иностранку еще пуще. Она писала здесь курсовые. По-прежнему слушала кассеты – теперь уже испанские и португальские. В качестве отдыха – читала в оригинале «Gone with the wind»[7] и «Master of the game»[8]. А в паузах между учебой высматривала себе кавалеров – хорошеньких и умных мальчиков в Иностранке всегда было хоть отбавляй. Это не то что Ленинка, где каждый второй читатель производил впечатление пациента психдиспансера.

У Иностранки всегда имелся свой стиль, отличный от большинства иных библиотек. Катя называла его «космополитским». Раз уж человек находится в ее стенах – значит, скорее всего он худо-бедно знает хотя бы один иностранный язык. И за рубежами России, наверное, уже побывал. Следовательно, на заурядную ученую крысу не похож – не только отчасти образован, но и не зажат, как классический «ботаник».

И еще Кате нравилось, что Иностранка не ограничивалась стандартным набором: обычный плюс газетный читальные залы. Здесь есть и лингафонный зал. И Би-би-си можно послушать. Французский, английский, американский залы завели. Показывают фильмы на иностранных языках, а перед сеансами выступает обаятельный дядечка, рассказывает о специфике восприятия на слух картин Боба Фосса или Стивена Спилберга. Кругом опять же полно иностранцев – или сами в России учатся, или приезжают поучать российских обитателей. Именно здесь юная Катя привыкала к их манерам. И, наобщавшись с чужеземцами в читальных залах и курилках, перестала их бояться. В конце концов именно здесь, в Иностранке, Катя набрала более всего материала для своей кандидатской. В той работе Катюше удалось совместить собственный интерес к несерьезной литературе и требования большой науки: диссертация называлась «Особенности перевода американской массовой литературы на русский язык».

В последнее время доцент Калашникова в Иностранке бывала нечасто. А если и приходила – то только в читалку, изучать редкие книги, заказанные ею по межбиблиотечному абонементу.

Знакомая библиотекарша немало удивилась, увидев, что Катя твердым шагом входит в лингафонный зал.

– Вы за новым кембриджским курсом? – поинтересовалась она. – Рекомендую. Много современных идиом, хорошие дикторы.

Катя вздохнула. Она слышала про этот курс и давно хотела его опробовать. Просто – для поддержания формы. Но, увы, этот отпуск ей придется посвятить совершенно другим делам.

– Почти уверена, того, что мне нужно, у вас нет.

И она изложила библиотекарше свою просьбу.

Та метнула на Калашникову удивленный взгляд. Задумалась. Заглянула в электронную картотеку (примитивные бумажные карточки в Иностранке заменили на компьютеры).

– Да, в открытом доступе этого, конечно, не имеется. Нужно заказывать в запаснике. Будете ждать? Часа два, не меньше.

Катя ухмыльнулась:

– Конечно, подожду! А пока послушаю кембриджский курс.

***

Урсул Бандаров, третий из тудунов хозарской Семьи, племянник великого хакана Каримова, чумел от своих покупателей. Что за дикий народ! Без мозгов они совсем, эти русские. Ничего в жизни не понимают.

Бандаров держал супермаркет «Восьмой океан». Магазин занимал ангароподобное здание на Казанском шоссе и выглядел до чрезвычайности уродливо: приземистый, длинный, покрашенный в непонятный буро-зеленый цвет.

Иллюминация, плакатики и надраенные оконные стекла, на взгляд Урсула, положения не спасали. «Настоящий хлев», – говорил он о магазине.

Однако народец слетается в «Восьмой океан», будто им тут мед на булки мажут. Вот дурачье! Модно теперь, видишь ли, отовариваться не на рынках, а в супермаркетах. Вот они и ходят с важными рожами, тележечки перед собой толкают. Закупают всякие мюсли. Вроде взрослые люди – а вид глупый, как у младенцев! Модные пацаны с мобилами напоказ ошиваются в «Восьмом океане», набивают полные телеги пива и чипсов. Довольные: «Лохи – на оптовку ходят. А мы, крутые, – в супермаркете отовариваемся!» Тетки причапывают – покупают «настоящую, свежую икру». Свежую, как же! Открывают в «Восьмом океане» обычные полукилограммовые банки, перекладывают содержимое в пластиковые коробочки. Шлепают дату: расфасовано, мол, сегодня. Вот тебе и свежая икра! А что? Все строго по закону. Никакое общество потребителей не придерется.

Супермаркет практически полностью снабжался с Косинского оптового рынка, что содержал двоюродный брат Бандарова, тудун Услан Каримов. Здесь продавали те же самые консервы – только банки предварительно протирали от пыли и выстраивали в ладные рядки. И фрукты выкладывали высоченными затейливыми горками. И овощи.

И печенье, и зефир разный, и курочки, и телятинка – все поступало в «Восьмой океан» фактически оттуда же, что и на Косинский оптовый рынок. Только здесь все было упаковано, расфасовано. Красиво расставлено по полкам.

Много ли тупому русскому народу надо? Креветки лежат в настоящем льду. Пастила, печенье, всякие дольки апельсиновые фасуются в пластиковые лотки. Даже морковь: если ты ее порежешь, сложишь в банку да обзовешь салатом – и морковь будут хавать не втридорога – в десять раз дороже!..

Урсул Бандаров отчасти гордился тем, что его русское погоняло звучало как «Бендер».

Остап Бендер – мужик фартовый, умел жить. Урсул про него три разных кино смотрел. В одном Бендера грузин играл, в другом – еврей, в третьем – русский. И у всех троих, несмотря на национальность, красивый герой получался. Веселый и деловой. Только не везло тому, киношному Бендеру, потому что тогда вокруг был социализм. А Урсул, сегодняшний Бендер, – он тоже, как и его тезка из кино, умеет жить. Только ему сейчас больше везет, потому что вокруг него, в Москве, – теперь капитализм.

Капитализм – значит, свобода. Всему свобода. И ценам, к примеру, тоже. Цены эти в урсуловском «Восьмом океане», если посчитать в среднем, были в два раза выше, чем на оптовом рынке. А покупатели приходят сюда – и платят! У касс все время очереденки. И все довольны! А за счет чего народ валит? Упаковочка блестящая – раз. Люди – они хуже ворон, только покажи им что-нибудь яркое. Ассортиментик. Не один сорт пиццы – а пятьдесят разнообразных сортов пицц. Не пара убогих йогуртов – а целая полка! Тридцать девять разнообразных йогуртов! Продавщиц Бендер опять же надрессировал: «Улыбайтесь, козы! Все время улыбайтесь. А то лично премии лишу. В своем кабинете».

Ну, к тому же Бандаров завел разные там примочки. Залежится, скажем, какая-нибудь фанта-хренанта, ценой по десять рублей за полулитровую бутыль. Повышаешь на нее цену – до четырнадцати. И объявляешь типа грандиозную акцию: кто взял три бутылки, четвертую берет бесплатно. Людишки русские халяву любят. Фанту-хренанту разметают моментом! А ты мало того что лежалый товар сбыл – еще и в прибыли оказался.

На халяву вообще кого угодно приманить можно. Его двоюродный братец Усланчик в это никак не врубается. Услан – коллега, тоже держит продуктовую точку, Косинский рынок. Но все его новшества по сравнению с бендеровскими – старый рис на прокисшем подсолнечном масле.

Завел, например, Усланчик у своего рынка платную парковку. И что, сильно заработал на том, что должно ему идти с парковки? Все равно парковщики – жулье, бабки с людей берут без квитанции и большую часть капусты тырят. А машины не охраняют – каждую неделю от рынка по тачке угоняют! Покупатели, ясное дело, обижаются. Перебираются с Косинского рынка – в тот же «Восьмой океан», где парковаться можно на халяву. Тут светло, чисто. На стоянке – разметочка, музыка гремит. Покупатели выкатывают из супермаркета телеги с товаром прямо на улицу, перегружают бесплатные полиэтиленовые сумочки, набитые продуктами, прямо в свои багажники. Не «Восьмой океан» получается, а филиал Соединенных Американских Штатов. И все дорогие господа покупатели друг перед другом понты кидают. Выходит важный хрен из супермаркета, жмет на брелок с сигнализацией чуть ли не от порога… И по сторонам посматривает – видел ли кто, что ему откликнулась, фарами ему помигала не «девятка» вшивая, а «Пассат» или «Ауди»…

А на парковке в числе прочих «черных хозар» дежурят два своих, особо приближенных охранника. Высматривают, что и как. И между делом сканируют у нормальных тачек охранные коды. Чисто на всякий случай. Потом представляют Урсулу отчет. Ассортимент тачил получается огромный, только выбирай. Все модели, цвета, года выпуска. Вдруг кому из нужных людей «Ауди» понадобится, кому – «десятка», а кому – «шестера» (это если краденый товар перевезти)? Тут-то Бендер и помогает. От магазина, естественно, еще ни одной тачилы не угнали: репутацию-шмепутацию приходится соблюдать. А вот это же авто от дома или от офиса клиента – гонит за милую душу. Сигнализация, считай, взломана, номера известны. Чего б не угнать?

Услан давно, еще с детства, мечтал: иметь бы такое дело, чтобы ты отдыхал, а деньги – капали. О своей мечте он никому не рассказывал, до поры впахивал, как дядя, великий хакан, учил – до усрачки. А сейчас наконец решил: могу немного расслабиться. «Восьмой океан» благодаря ему уже давно превратился в корову, бесперебойно снабжавшую его – и всю Семью! – бесплатным молоком.

Номинальный директор супермаркета Бендера как огня боится. Потому торчит в «Океане» денно и нощно, впахивает. Обе бухгалтерши (одна делает «чистый» баланс, а другая – «черный») тоже стараются, боятся вылететь со своей хлебной работки.

Бесперебойно подходят-разгружаются машины, подсобники фасуют товар, кассирши с навечно приклеенными улыбками пробивают покупки. Чего ему здесь торчать? Дело само делается, без его участия.

Урсул любил ночами забить партийку в очко – хоть дома, хоть в своем казино, в «Золотой фишке». Или – прихватить пару-тройку малышек (благо мужских сил у него немерено), свозить их в сауну, поразвлечься – покуражиться. А потом – поспать до полудня, неспешно откушать кофейку с коньяком да с тортиком. (Кстати, «Восьмому океану» в решении собственных продуктовых вопросов он не доверял. Кофе заказывал в Бразилии, коньяк – в Армении. А торты ему пекли на заказ в ресторане «Прага».)

В этот день Бендер спустился к машине только в начале второго. Любимый «БМВ» сиял лакированными боками. Бендер любовно похлопал машину по хищной полированной морде: «Красавица!»

Урсул сел за руль. Сейчас он заскочит к Верке (ух, горяча, зараза!), а потом можно и на работку. Посмотреть, не бушует ли «Восьмой океан». Впрочем, что ему бушевать? У него там – и дамбы с плотинами построены, и сторожевые катера курсируют… В общем – полный контроль.

***

– Ты уверен, что программа работает?

– Работает. Еще как!

– Я только что оттуда. Там все тихо.

– Во народ дает! Неужели еще не въехали?! Надо было вбить сумму побольше.

– Ладно, что теперь говорить! Сейчас мы как письма отправим – там такое начнется!

– Текст у тебя? Давай. Так, это – в налоговую инспекцию. Это – в общество потребителей. Это – в прокуратуру. А в СЭС-то зачем?

– Так, на всякий случай.

– А где я тебе и-мэйл СЭСа возьму?!

– Ну ты же умный. Сейчас найдешь.

– Ага, вот он. Есть, отправил. Еще куда?

– М-м, давай в мэрию. Есть? И в префектуру. Отправил? А, вот еще – в Администрацию Президента.

– Ну, это уж слишком.

– Отправляй, отправляй! Слушай, а ты уверен, что они нас не вычислят?

– Не должны…

– Ты же говорил, что уверен – на сто процентов!

– Ну хорошо – будем считать, что я уверен на все сто процентов.

***

Первым к кассе подошел выпускник пятого класса Димыч. Сегодня он пришел в супермаркет со строго определенной целью – проверить свою везучесть.

Газированная вода «Блю Дрю» проводила рекламную акцию. Под каждой второй крышкой прятался приз: еще одна бутылка воды. Денег у Димыча имелось строго в соответствии с ценником – девять рублей пятьдесят копеек. Что ж, если повезет, он уйдет из «Океана» с двумя бутылками.

За Димычем в очереди стоял Колян с подругой. «Вот стерва, таки развела меня на „кампари”», – беззлобно думал он, поглядывая на свою подружку. – И апельсинов пришлось набрать, и авокадо, и этих… чертяк фейхоа. Денег – впритык, не осрамиться бы на кассе. Спасибо, память у меня хорошая. Все вроде бы посчитал. Должно хватить».

За мощными плечами Коляна едва виднелась крошечная старушка – следующая в очереди. На восемьдесят пятый день рождения внук подарил ей калькулятор. Подарок вручал со снисходительным напутствием: «Только ты, бабуль, небось им пользоваться не научишься». Однако бабушка нехитрую технику освоила без труда и теперь цокала кнопками не хуже любого бухгалтера. Она всегда брала калькулятор в «Восьмой океан» – ей гораздо приятней было знать о том, сколько придется платить еще до того, как кассирша объявит сумму. Сегодня бабуля подсчитала: девушка попросит с нее ровно восемьдесят четыре рубля сорок восемь копеек.

Покупатели терпеливо ждали, пока подойдет их очередь.

Очереди в «Восьмом океане» выглядели расслабленными, добрыми – почти как на Западе, когда люди стоят за билетами куда-нибудь в Прадо или в Лувр.

Покупатели пока не знали, что с двенадцати ноль-ноль сегодняшнего дня все кассы супермаркета «Восьмой океан» автоматически прибавляют к каждой покупке лишние тридцать три копейки.

***

Урсул Бандаров – Бендер прибыл в «Океан» только в три часа дня. Одновременно с ним на парковку въехала неприметная «девятка». Урсул сроду бы не обратил внимания на такую позорную тачку – если б из нее не выгрузились трое крепких и очень решительных парней. Бендер нюхом почуял: ребята – при исполнении. И исполнять свои обязанности они намереваются именно в «Восьмом океане».

«Что за херовина?» – удивленно подумал Урсул. И на всякий случай задержался в машине. Чего переть на рожон? Лучше понаблюдать, помозговать, прикинуть, откуда пошла подстава.

Не успел Бендер начать мыслительный процесс, как к «Восьмому океану» подкатила еще одна тачка – черная «Волга». Из нее поспешно выбрались две кисломордые тетки и унылоликий мужичок. Урсул не удостоил бы их и взглядом – когда б мужик, поспешая ко входу, не вынул на ходу из пиджака удостоверение нехорошего красного цвета.

«Про левую семгу прознали? Про говядину из Англии – может, бешеную? Про водку с нарисованными акцизками?» – лихорадочно соображал Урсул.

Из супермаркета тем временем выкатилась толпа покупателей. Бритоголовый браток с девахой, древняя бабка, мелкий пацан, пара красномордых теток. Люди выглядели странно. Во-первых, держались они стаей – хотя что у них, таких разных, может быть общего? А во-вторых, ни у кого в руках не имелось фирменных «океанских» пакетов с покупками.

Урсул нажал на кнопку стеклоподъемника, приспустил окно и услышал: «Жулье! Грабеж! Сволочи! Вот ведь придумали!.. Дурят русский народ!.. Ну, налоговая им покажет!!!»

Бендер решительно ничего не понимал.

Возмущенные покупатели имелись всегда. Кому-то рыба с гнильцой попадется, кого на кассе обсчитают. Но сегодня, Урсул чуял нюхом, случилось что-то посерьезней, нежели некачественный продукт или банальный обсчет. Возможно, настолько серьезней, что лучше ему сейчас в магазин не соваться. Пусть управляющий отдувается. А он, Бендер, сначала все выяснит-утрясет и только потом явится в магазин. Появится – весь в белом. Быстро и со знанием дела урегулирует проблему и вставит тем, кто его до проблемы довел.

Урсул включил заднюю передачу и плавно вырулил с парковки. Собственно, ехать ему никуда не надо. Просто сделать – в спокойной обстановке! – пару телефонных звонков. Он решил остановиться неподалеку, на стоянке подле парка «Кусково». Там тихо, спокойно – никто ему не помешает. До парка ехать – три минуты и два светофора.

Бендер вырулил на Казанское шоссе. Выезжая, привычно подрезал какую-то убогую «копейку». «Копейка», уворачиваясь, дернулась и едва не вылетела на встречную полосу. «Вот чайник!» – в сердцах подумал Бендер. И услышал истеричный свист гибэдэдэшника. «Совсем менты спятили! – удивился Урсул. – Мою машину не знают!»

Он, разумеется, не остановился. Продолжал неспешно двигаться в сторону парка «Кусково». И был немало удивлен, когда ментовская тачка, надсадно ревя маломощным движком, села ему на хвост. «БМВ», черный, номер пять-пять-пять! Примите вправо и немедленно остановитесь!» – услышал он хриплый голос из матюгальника.

Бендер досадливо нажал на тормоз. Поставили, блин, на пост ментов-новичков! Трать теперь на них время! Объясняй, что к чему…

***

– Все письма ушли. Вот подтверждение.

– Отлично! Ты у меня – монстр!

– Монстр?!

– Монстрик, хорошенький, добрый, умный монстрик… Слушай, а второе-то дело ты сделал?

– Задала ты мне задачку с этим делом! Всю ночь не спал.

– Ми-илый! Устал, да? Сварить тебе кофе? Или хочешь – разведу тебе шипучую аскорбинку? Пару граммов? Сразу мозги прочистятся.

– Давай. И кофе, и аскорбинку. А то в глазах уже двоится.

– М-мм, так ты сделал или нет?

– Да сделал! Говорю же тебе, чуть с ума не сошел! Думаешь, это просто?!

– Ой, а покажи!

– Ну вот еще.

– Пожалуйста!!!

– Ну ты зануда.

– Интересно же.

– Ладно. Смотри. Совершенно секретно, по прочтении нажать «delete»[9]. Вот база данных – машины, угнанные за последние сутки. Ползи до «м». Видишь? «БМВ», цвет черный металлик, госномер а555рк77. Угнан сегодня в час десять от дома владельца – Бандарова Урсула Сакеновича.

– Супер! И что теперь?

– Все гаишники страны ищут «БМВ» с номером пять-пять-пять!

– Зашибись! Но только он покажет им права, техпаспорт – и все разъяснится.

– А ни фига подобного. Читай дальше. Видишь? «В автомобиле находились водительское удостоверение на имя владельца и технический паспорт на его же имя». Так что Бандарову теперь – прямой ход в КПЗ.

– Ты просто гений!!!

– А ржешь-то чего?

– Представляю эту картину. Он сидит в обезьяннике и кричит: «Я – Урсул Бандаров! Я на самом деле Урсул Бандаров!»

– Ха, это еще фигня! Сейчас я тебе еще одну фенечку покажу. Смотри! Да нет, ниже. Читай! Это база данных лиц, находящихся в федеральном розыске.

– «За совершение ряда особо тяжких преступлений разыскивается Каримов Сурен Ахмед-оглы, 1937 года рождения, место рождения – город Итиль, паспорт номер…» Ой, а кто это?

– Ну ты тормоз!

– Он самый?!

– Так точно.

– Я тащусь! Только…

– Чего?

– Что-то мне страшно…

– Брось ты! Менты взлома точно не заметят! У них компьютеры дубовые.

– Да менты – бог бы с ними. Меня другие волнуют. Ну, ты понимаешь.

– Не дрейфь, подруга. Кстати, кто-то обещал мне кофе…

***

Бендер аккуратно притормозил. Гибэдэдэ «пятерка» заскрежетала тормозными колодками и едва не воткнулась ему в зад. Чуть бампер, мусляки, не разбили. Урсул поморщился.

Он достал из «лопатника» полтинник гринов. Нужно познакомиться с этими мальчиками – раз и навсегда, чтобы больше не трогали.

Гибэдэдэ меж тем подскочили к «бээмвухе». Молодые, возбужденные, злые. Держат навскидку короткоствольные автоматы. Типа порядок блюдут. Будто им не полтишка баксов нужна, а мир во всем мире! Подумаешь, большое дело – на свисток не остановился!

Грубо дернули водительскую дверь машины:

– На выход! Руки за голову! – прокричал один из ментов.

– Ты перегрелся? – ласково спросил мента Бендер.

Вместо ответа его схватили за шкирку и грубо выволокли из машины. Швырнули лицом на капот.

– Не двигаться! Ноги расставить!

Приготовленный полтинник полетел на асфальт. Пятьдесят долларов на землю полетело!

Бендер почувствовал, как грубые, нервные руки шарят по его рубашке и брюкам – ищут оружие.

«Хамство! Будто лоха шмонают!»

– Эй, брат, ты полегче! – с тихой яростью прохрипел Бендер.

Вместо ответа его шваркнули физией по горячей полировке капота:

– Я т-те не брат, черножопый! Где документы?

Удар об оцинкованный кузов получился чувствительным. Бендер просипел:

– Барсетка… на сиденье…

В его спину упирался автоматный ствол, из подмышек закапало.

Урсул услышал торжествующий вскрик:

– Соответствует! «БМВ», госномер пять-пять-пять, хозяин – Бандаров.

– Сука! Где тачку взял? – Автомат грубо ткнул его спину.

Бендер хотел с издевочкой сообщить, что купил в магазине. Но не вышло. Мент схватил за воротник, придушил так, что дыхалку сперло.

– Я Бандаров, – прохрипел Урсул. – Я хозяин.

И услыхал в ответ дружный гогот.

– А я – Джугашвили, – доверительно сообщил ему гибэдэдэшник. И добавил, обращаясь к напарнику: – Браслетики мне кинь.

Урсул взвыл:

– Бандаров! Бандаров я! И тачка эта – моя!

– Данная машина числится в угоне, – отрезал милиционер. – Документики похищены.

– Это ошибка! – взмолился Бендер. И пискнул: – Я буду жаловаться!

Его снова ткнули физией в капот:

– Жалуйся, чурка!

– Фотографию! Фотографию посмотри! Паспорт – в барсетке! – отчаянно сопротивлялся Урсул. – В ЖЭК позвони, в паспортный стол!

– Ты мне тут не командуй, – буркнул гибэдэдэшник. Но шваркать об капот перестал. – Ну-ка, придержи его, Вася, – скомандовал он.

Бендера приподняли. Держали за шкирку – грубо, словно кота. Гибэдэдэшник сравнивал его физию с фотографией на правах.

– Не. Вроде не он, – заключил мент. – Бандаров худой, этот – жирный.

– Да я это, я! Глаза-то разуй!

– Ты мне, дядя, не тыкай, – гаркнул гибэдэдэшник и снова швырнул его на капот.

Краем глаза Бендер успел заметить, что неподалеку от машины уже собралась толпа любопытных. Смотрят глумливо: как же – менты чурку мочат. Быдло белое!

– Поехали в отделение, – решил второй гаишник. – Там сегодня Макаренцев. Он разберется.

Его напарник нехорошо усмехнулся:

– Макаренцев? Ну, этот уж разберется.

***

У капитана Макаренцева, достойного во всех отношениях гражданина и офицера, имелась единственная слабость. Он ненавидел чурок.

Чурки – по мере сил – платили ему взаимностью.

Врач в ведомственной поликлинике советовал капитану стать спокойней и пить валерьянку. Но валерьянка не помогала.

Если Макаренцев слышал, что донеслись вдруг из забегаловки на его пути мелодичные восточные напевы, у него начинали трястись руки. Когда он встречал (все чаще, заметьте!) на улицах столицы крикливых южан, его пальцы автоматически сжимались в кулаки.

Жена с некоторой долей лицемерия называла его расистом. Но начальство к проблеме Макаренцева относилось с пониманием. Его никогда не включали в состав опергрупп, направлявшихся на зачистку какого-нибудь восточного автосервиса, казино или магазина. Не дай бог, войдет в раж, покалечит. Коллеги и друзья признавали: капитану было за что ненавидеть чурок. Год назад «дети гор» провели его, словно последнего лоха, – с восточной простотой и элегантностью.

…Год назад капитан проживал в центре столицы. Жилплощадь была так себе – вся обшарпанная. Зато – на бульварах, окна во двор, и до бронзового Пушкина – две минуты ходу.

Капитан делил двухкомнатную квартиру с пенсионером-выпивохой. С соседом ему повезло: тот не буйствовал, шумных гостей не приваживал и денег на выпивку не воровал. На бутылку, конечно, клянчил, не без этого. Особенно, конечно, на опохмелку. Но Макаренцев жлобом не был. Если средства имелись – всегда выдавал пособие. Хотя с его зарплатой, конечно, особо на опохмелку не раздаришься. И потому сосед чаще обходился своими силами. Собирал бутылки, разгружал ящики, клеил рекламные листовки.

Как-то утром Макаренцев вышел в кухню. Сосед расслабленно восседал на табуретке. Перед ним красовались запотелая бутыль «кристалловки» и вскрытая баночка оливок.

– Разбогател, Ильич? – рассеянно поприветствовал его Макаренцев.

Тот отчего-то смутился. Прикрыл дорогую этикетку грязной ладошкой. Пробурчал хмуро:

– На свои пью…

– Да пей, пей. Я что – возражаю? – примирительно сказал Макаренцев.

Он уже опаздывал на работу, потому мгновенно выкинул из головы и Ильича, и его недешевый «Кристалл».

Дня через два Макаренцев встретил соседа на улице. Тот находился в хорошей норме – патлы расхристаны, голова трясется. Около соседа крутились двое шустреньких восточных юношей, все норовили пособить, взять под ручки. Макаренцев непрошеных помощничков отогнал, самолично отвел Ильича домой. Наутро соседушку растолкал, поднес ему похмельный стопарик. Провел профилактическую беседу: «Ты, Ильич, больше с чурками не пей. Мало, что ли, своих, русских?»

Сосед покаянно бормотал: «Налетели, окаянные, налили, угостили… Черт попутал…»

«С чего Ильич вдруг связался с чебуреками? Или, точнее, почему чурки понадобились Ильичу?» – мимолетно подумал Макаренцев. Но голову забивать не стал, не до соседа ему было. И без него хлопот хватает.

Но спохватился капитан, увы, слишком поздно.

В тот день он пришел домой после полуночи. Из родной квартиры неслись тоскливые гортанные напевы. В темноте коридора Макаренцев столкнулся с нечистой восточной бабой в ярком платье. Заорал возмущенно:

– Ильич, ты чего? Совсем офигел?

На крик из соседской комнаты явился мужик, одетый вполне по-домашнему: волосатое смуглое тело всунуто в клетчатые трусы.

– Чэго крычыш, брат? – ласково спросил он капитана. – Ил-ыч здэсь болшэ нэ прожываит.

Были немедленно продемонстрированы документы, из которых следовало, что его бывший сосед, находясь в здравом уме и трезвой памяти, совершил обмен своей комнаты на жилплощадь, расположенную по адресу: поселок Грязищи Липецкой области.

– Ну, суки, засажу! – пообещал капитан.

Он немедленно объявил Ильича в розыск. И нашел того без труда. Слава всевышнему, сосед оказался живым, вполне здоровым и, как обычно, сильно пьяным.

Заикаясь и блея, Ильич изложил капитану свои планы на жизнь. Пока тепло, он намеревался обретаться по чердакам и подвалам. А на зиму собирался рвануть в неведомые Грязищи, по месту прописки. Ильич пьяно ухмылялся – деньги у него еще оставались.

И капитан Макаренцев очутился в одной квартире с целым восточным семейством.

Семейство, чтоб ему сгореть, никаких законов не нарушало. Легальным путем зарегистрировалось на вымененной жилплощади. Наркотиков не продавало. Вшей не имело. После одиннадцати орало вполголоса. Но жить в одной квартире с ними оказалось абсолютно невозможно. Кухня провоняла едким запахом специй и несвежей говядины. Коридор перерезали веревки, где в избытке сушилось белье. А дети вечерами вопили так, что стреляло в ушах…

Макаренцев решил меняться.

В квартире перебывали множество агентов по недвижимости. Агенты водили носами, спотыкались об нахальных, слюнявых шкетов и решительно отказывались браться за обмен. Так что пришлось капитану согласиться на более чем скудное предложение о выкупе своей комнаты, последовавшее со стороны отца восточного семейства.

На улице он, конечно же, не остался. Женился. Переехал к супруге. Но затаил на всех чурок, любой нации, будь они азерботы, чехи или же хозары, крепкое зло.

Не нравилось Макаренцеву ютиться на окраине, на чужой, по сути, жилплощади. Да и жена масла в огонь подливала, чуть что не по ней, покрикивала: «В моей квартире живешь, значит, живи и не выпендривайся».

…Когда Бендера привезли в отделение, весь личный состав отсутствовал. Выехал на операцию. В «стекляшке» дежурного восседал только грустный Макаренцев.

Капитан был хмур: жара удушала, кроссворд не решался. А народ все ходил и ходил. На рынке тырили кошельки, по улицам шлялись граждане с отсутствием регистрации. Теперь вот и гаишники зачем-то явились.

Макаренцев хмуро оглядел вновь прибывших. Его взгляд уперся в Бендера.

«Придется платить, – думал Урсул. – Гибэдэдэшники не взяли. Этот – возьмет. Менты, фуй им блятт, путают, а я – им плати. Как простой „черный хозар“ плати!..»

«Цепура голдовая. Перстенек с брюликом на карат. Морда наглая. И – чист, нюхом чую. Ух, ненавижу», – пронеслось в голове у Макаренцева.

– Так, что у нас случилось? – строго спросил капитан.

Гибэдэдэшники переглянулись. Выглядели они не вполне уверенно. А вот чурка – тот держался более расслабленно, чем стражи дорог.

«Регистрация у него явно имеется, – тоскливо подумал капитан. – И не пьяный».

– Гражданин на угнанном «БМВ», – доложил один из постовых. – С краденым техпаспортом и документами на имя Бандарова.

Чебурек снисходительно улыбнулся.

«Нет, браток, на угонщика ты не похож», – решил Макаренцев.

Второй гаишник поспешно добавил:

– «БМВ», номер а555рк77. Угнан вчера около одиннадцати утра. В угнанном автотранспортном средстве находились техпаспорт и права на имя владельца.

– Ну?! – рявкнул капитан.

Гибэдэдэшники совсем сникли. Опять переглянулись. Пока решали, кому достанется слово, в разговор вступил Урсул. Он склонился к окошечку, задушевно проговорил:

– Недоразумение, гражданин начальник. Мой «БМВ». Урегулировать побыстрей. А то некогда мне. Работы полно.

В окошко полезла скатанная в трубочку пятидесятидолларовая купюра.

Капитан молчал, смотрел благожелательно. Урсул подтолкнул бумажку, кивнул: «Бери, мол!» И тут же взвыл от боли – железные капитанские пальцы вцепились в его запястье. На все отделение прогремел бас:

– Понятых, быстро!

***

«Сущий клад этот Бандаров Урсул Сакенович. Кто ж ему, такому сладкому, заяву на угон накатал? А, мало ли шутников! Так, смотрим вещички. Техпаспорт, права. Да, чурки – они на вид все одинаковые, но рожа-то, что на фотке в паспорте, явно его. Только разжирела у гада на московских харчах. Часы „Ролекс“, сигареты „Парламент“, зажигалка „Живанши“ из желтого металла. С золотым напылением? Или – чистого золота? А, хрен с ней, не суть. Похоже – большой человек. Был – большой человек, – злорадно думал Макаренцев. – Дача взятки – уже статья. Не просек, урод, ситуацию. Нашел, кому, когда и где полтинник совать. Расслабился, блин, чурка. Думает, он тут, в Москве, всех купил».

– Гражданин! Все, все из карманчиков достаем! – поторопил Бендера Макаренцев.

Они стояли друг против друга в кабинете следователя. В незавешенные окна билось злое солнце. Понятые утирали пот.

Чурка потерянно бормотал:

– Товарищ капитан, давай забудем, а?

Его пальцы дрожали.

«Что-то у тебя, паря, есть, – злорадно подумал Макаренцев. – Чего б тебе так трястись из-за копеечной взятки?»

Он громко – для понятых – сказал:

– При личном досмотре, – капитан ловко прошелся руками по брюкам Бандарова и сунул руку ему в носок, – был обнаружен пакетик из вощеной бумаги размером два на два сантиметра. Вещество, находящееся в пакетике, по виду, цвету и запаху напоминает наркотическое вещество типа анаши, оно же – косяк.

Восточная смуглость Урсула бесследно исчезла. Его губы затряслись.

Понятые с интересом воззрились на горку ароматно пахнущей травы.

«Ах, дьявол! Нет здесь двух граммов, нету!» – отчаянно подумал Макаренцев.

Чурка пробормотал:

– Держу исключительно для личного употребления.

«Уйдет, подлец! Посидит денек – и дружки его вытащат!» – страдал Макаренцев.

И тут – есть бог на небе! – дверь кабинета дернулась. Внутрь всунулся коллега, вернувшийся наконец с операции. Удивленно проговорил:

– Хозарин-то еще живой… На тебя, Макаренцев, жара, что ль, действует?

И чурка, и понятые на секунду отвлеклись. Этой секунды Макаренцеву хватило.

Анашу изымали вчера, при обыске в наркопритоне. А оприходовали не всю. Оставили чуток для личных нужд. Чего бы не поделиться с гражданином Бандаровым?!

– Эй, друг, скажи там, чтобы весы принесли, – попросил коллегу капитан.

Весы явились немедленно.

– Та-ак, – зловеще протянул Макаренцев. – Почти три грамма. Понимаете момент, гражданин Бандаров?

Понятые в фишку явно не врубались. Смотрели на капитана удивленно. Он пояснил:

– До двух граммов – считается незаконным хранением. А больше двух – статья уже другая.

– Гад! Подсыпал! – прохрипел Бандаров.

– Ой-ой-ой, сколько ж раз я такое от вашего брата слышал… – спокойно молвил Макаренцев.

На душе у него было светло.

***

Свершилось!

Карен Пахаров, лучший хозарский ликвидатор и доверенное лицо самого великого хакана, получил наконец новый российский паспорт. Ай, красота! Никаких тебе больше ментовских подколок: «Где регистрация? Ах, не продлена? Пройдемте, гражданин!»

Прописочка – вот она, Казанское шоссе, дом один. И национальность не проставлена. Долой милицейские фразы: «Так вот вы кто у нас: хо-за-ар!»

Ксива встала ему достаточно дешево. Помогла козочка из паспортного стола. Ей, бедняжке, уже под тридцать, тощая, блеклая, как селедка. И мозгов себе не нажила – поверила, что красавец Карен с «лопатником», полным бабок, и вправду собрался на ней жениться. Все мечтала, как будет ему пироги печь да носки штопать. Карену и обхаживать ее особо не пришлось. Два кабака, три перепихона да грошовое колечко из дутого золота. Вот дура! Доверчивые они, эти русские бабы! Небось до сих пор ждет и его, и свадебного букета.

На радостях Карен решил махнуть в Сочи. Шашлыки, молодые козы, пивко со льда, форель из аквариумов. Отдохнет – на полную катушку. Получение паспорта отметит. Да сам господин Сурен Каримов сказал: «Съезди, развейся!» А слово великого хакана для всякого хозарина – закон…

Босс работой Пахарова доволен – у Карена и фантазия работает, и руки крепкие. Вон на той неделе нужно было пугнуть обнаглевшего директора магазина. Цеплять к машинам бомбы – пошло. Карен проявил смекалку. Подкараулил у салона красоты директорскую жену. Пока та нежилась во всяких соляриях, проколол колесо в ее машине. Когда баба вышла из солярия и начала причитать – оказался тут как тут: галантно предложил помощь и сменил покрышку. Потом – как обычно: цветы, мартини, «Ах, какая женщина!». Секс на видео тайком снимал – получилось круче любой порнухи.

В благодарность за страстные минеты Карен вручил директорской жене подарок – серебряного амурчика. Баба водрузила статуэтку в супружеской спальне. «Умница ты моя…» Привести в действие вмонтированную в амура бомбу с часовым механизмом трудов не составило.

Дорогой Сурен Ахмедович остался доволен. А пока босс доволен – можно и в Сочи сгонять. Билет Карен покупал самолично – хотя мог бы послать кого хошь из шестерок. Хотелось опробовать новенький, вкусно пахнущий документец. Он выбрал рейс, протянул кассирше новенький паспорт, проворковал: «Бонжорно![10]» Пусть девка гадает – может, он итальянец?! На Сицилии – все тоже смуглые, черноволосые.

Карен приехал в аэропорт загодя – получить место в носу лайнера, хлебнуть на дорожку джинчику. Зарегистрировался, сдал багаж. Выпил. Выиграл сотку рубликов в автоматный покер. Выпил еще. В платном сортире пыхнул косячком. И неспешно, вразвалочку пошел в самолет на посадку. Через два часа он уже будет в Сочи!

Карен Пахаров стоял в очереди на посадку.

Было душно и потно. «В следующий раз первым классом полечу», – пообещал себе он.

Одно развлечение – наблюдать, как посадочные менты цепляются к черноволосым да смуглым: «Печать смазана! Фотография – не ваша!»

«А ко мне теперь – не прицепишься! – ликовал он. – Паспорт новейший, фотка – моя!»

Наконец подошла его очередь.

Задавать вопросов Карену не стали. Отвели чуть в сторонку и, дабы не смущать остальных пассажиров, защелкнули на запястьях наручники.

Ошарашенный Карен услышал сказанное в сторонке: «Чурки – совсем тупые! На него – федеральный розыск, а он в самолет прется!»

***

Из всего многообразия русских пословиц и поговорок (часто – неправильных или дурацких) великому хакану Сурену Каримову более всего нравилась следующая: «Было бы здоровье, все остальное – купим».

Сам Сурен здоровья лишил очень многих. Лишал – со вкусом, с талантом. Он полагал, что убить любой дурак сможет. А вот помучить, чтоб на всю жизнь запомнили, – это большое искусство. Предателей, сомневающихся, а также болтунов нужно наказывать так, дабы в дальнейшем у тех, кто знает о расправе, и мысли не возникало – пойти против Сурена. По молодости Каримов самолично отбивал непокорным почки. Пусть всю жизнь носят на поясе банку с мочой и помнят свое место. А уж сломать руку, прижечь окурками тело или выбить пару позвонков – вообще дело, угодное Аллаху.

В последние годы Сурен отошел от самоличного исполнения приговоров. Нервы-то – такие же крепкие, но вот физические силы уже стали не те. Однако наблюдать, присутствовать любил. Иногда даже почитывал книженции о средневековых пытках и вносил в современную работу элементы хорошо забытого старого.

Зато собственное здоровье Сурен берег истово. Каждую выкуренную сигару уравновешивал апельсином – нужно поддерживать баланс витамина С. Избегал холестерина. Даже стрелять перестал. В его возрасте лучше от пальбы воздерживаться. Отдача может повредить плечевой сустав, а от звука выстрела раздражаются барабанные перепонки.

Сурен долго выбирал себе лечащего врача – за здоровьем нужно иметь постоянный контроль, причем на самом высоком уровне. Достойные доктора обнаружились только в Президентской клинике – закрытом, очень элитарном и дорогом заведении. Кого попало туда лечить не брали. Помимо больших денег требовались рекомендации постоянных клиентов: политиков, артистов, госчиновников. (Впрочем, оказалось очень даже возможным купить и рекомендации.)

Президентскую клинику русские оснастили на бюджетные средства получше Центра подготовки космонавтов. В кабинетах стояло оборудования, кажется, на миллионы долларов. Антураж тоже соответствовал: возвышались раскидистые пальмы, в холлах стояли кожаные кресла и аквариумы с пучеглазыми, горбоносыми рыбами. Каримову сказали, что одна такая рыбешка стоит триста гринов. Так что неудивительно, что врачи берут за один только прием – по четыреста баксов.

Сурену импонировало также то, что служба безопасности в клинике работала похлеще, чем в самом навороченном банке. Видеокамеры, бронированные стекла, строгие секьюрити. Каримов бывал здесь не первый год, охрана его прекрасно знала. Но все равно на входе у него каждый раз требовали паспорт. Молодцы. Заботятся о безопасности – и своей, и клиентов.

Сурен Ахмедович Каримов, хакан всех хозар, приехал в Президентскую клинику на профилактический осмотр. Водитель остановился прямо у подъезда. Из клиники тут же вышел секьюрити – подтянутый, вежливый.

– Прошу извинить, это место зарезервировано, – проговорил он. И добавил вполголоса: – Советника президента ждем.

Советник президента – человек важный, такому человеку уступить место не зазорно. Каримов приказал водителю:

– Встань, куда скажут.

Вышел из машины и, не оглядываясь, направился ко входу. Сзади ковылял его личный телохранитель, осторожно нес баночку с мочой.

Охрана на входе встретила как всегда – спокойно и неулыбчиво.

– Ваш паспорт?

Сурен Ахмедович протянул документ. Его охранник водрузил банку с мочой на стойку и достал свой документ.

Ксивы внимательно рассмотрели, сличили фотографии. Пригласили:

– Пожалуйста, проходите.

Один из секьюрити намерился провожать.

– Спасибо, дорогой. Дорогу знаю, – поблагодарил Сурен.

– Извините, у нас новые правила, – отбрехался охранник.

Правила так правила. Сурен позволил довести себя до кабинета врача.

Осмотр занял не менее часа. Каримов получил список назначений штук на пять баксов и строгий запрет на половую жизнь не чаще, чем три раза в неделю.

– Вы уже не мальчик, – прочувственно сказал ему доктор. – Сердце надо бы поберечь.

Сурен вышел из кабинета расстроенный. Одно дело – пить морковный сок, а другое – обходиться без баб…

В холле, у кабинета, ждали двое милицейских. Капитанишки. «Они-то с каких доходов сюда ходят?» – удивился Сурен.

Завидев его, менты поднялись:

– Каримов Сурен Ахмед-оглы?

– Так точно.

– Вам придется пройти с нами.

«Неужто машину угнали? – опешил Сурен Ахмедович. – От Президентской клиники?» И спокойно спросил:

– Что случилось?

Капитанишка вежливо попросил:

– Документики ваши предъявите…

– Пожалуйста, никаких проблем.

Вынул из кармана российский паспорт. Мент бегло пролистал его. Сунул в карман – к себе. Сказал вежливо:

– Вам придется проехать с нами.

– А что случилось, мой дорогой? – тихо и ласково спросил Сурен Ахмедович.

– В отделении разберемся, – сухо бросил мусор.

Павел Синичкин. В то же самое время

Двенадцать тысяч долларов – немалые бабки. Особенно когда деньги – свои, а отдавать их придется – за чужую глупость. Пусть даже за глупость, совершенную Ленчиком – моим, так сказать, без пяти минут племянником.

Поэтому я не отказался бы, если б за те две недели, что чурки дали нашей Семье на сбор денег, вдруг случилось что-нибудь, избавившее меня от необходимости расплачиваться с ними. Ну, например, моего кредитора, господина Нарима Каримова по кличке Черный, вдруг арестовали. Или вовсе замочили. Или – он решил сбежать из страны.

Я понимал, что шансы на столь благоприятный поворот событий невелики. Слишком уж респектабельным выглядел гражданин Каримов, его туфли и его автомобиль. Однако – чем черт не шутит. Может, как раз в то время, покуда я готовлюсь снимать «зеленые» со сберкнижки, у наших правоохранительных органов созрело против бандитской семейки Каримовых нечто действительно убийственное?

Думая о сем, я позвонил Сане Перепелкину. С Саней мы когда-то, сто лет назад, служили вместе операми в райотделе. Он обрадовался моему звонку:

– А-а, Птичкин-Синичкин! Ну, как дела у частного сыска? Много разоблачил неверных жен?

Саню недавно перевели служить в РУБОП. Поэтому я подозревал, что он не понаслышке знаком с организованной хозарской преступной группировкой. Причем знает о ней больше, чем я прочитал в справке, добытой Ленчиком в Интернете. Я не слишком доверяю Всемирной паутине. В базе данных, продающейся на Горбушке (или доступной хакерам), наверняка рассказывается о хозарской ОПГ не все. И – далеко не точно. Кроме того, в интернетовской лабуде запросто могла содержаться «деза». Саня Перепелкин, думал я, по роду своей нынешней службы знаком с хозарами много лучше. И наверняка осведомлен об их слабых местах. И о брешах в их обороне. А также – об их врагах.

Саня сразу же согласился со мной встретиться. Мы договорились с ним о рандеву прямо на сегодня, на десять вечера, в тихом кабачке «***», расположенном в районе Шаболовки – неподалеку от места нынешней службы Сани.

Он охотно пошел со мной на контакт. Я и не сомневался, что так случится. Секрет его податливости прост. Дело в том, что я умею поддерживать хорошие отношения.

Я вообще считаю, что главная составляющая в успехе частного сыска не меткая стрельба, быстрый бег или пресловутый «дедуктивный метод» вкупе с «оперативным чутьем». Главное – поддерживать добрые отношения. Добрые отношения с нужными людьми. Потому что основное в моем деле – это информация. А информацию проще не выколачивать или покупать, а получать на безвозмездной основе. Получать, несмотря на компьютерный век, не из всяких Интернетов, а от людей. И именно поэтому с людьми следует дружить.

А для того, чтобы поддерживать вяло тлеющую дружбу, требуются минимальные усилия. И минимальные траты. Всего-то и нужно: знакомых мужчин время от времени поздравлять – с Новым годом или с победами «Спартака» в Еврокубке (последнее, увы, случается реже, чем первое). Порой следует ударять с ними по пиву (и оплачивать счет).

С женщинами – и того проще. Изредка – букеты плюс поздравления с тем же Новым годом, а также с днями рождений и с Восьмым марта.

Все эти действия не требуют сверхусилий. Да и вообще ничего – кроме собственной организованности. Зато взамен ты получаешь условный положительный рефлекс на звучание собственного имени. Ты только скажешь: «Это Синичкин звонит», – а на другом конце провода уже расплываются в улыбке, потому как помнят о твоем постоянном и бескорыстном внимании.

Об этом я думал, пока ехал на своей «восьмерке» на встречу с Саней Перепелкиным. Я решил сразу сказать ему, что оплачу счет за сегодняшние посиделки. И без экивоков поведать, ради чего нужна мне информация. В конце концов его и мои жизненные интересы сейчас смыкались. И он, и я боролись супротив организованной преступности. Только – разными методами.

…Саня оказался не слишком разговорчивым. Даже две бутылки пива и литр водки не сделали его более откровенным. Однако он все-таки подтвердил кое-какую информацию о хозарах, которую я уже знал. И рассказал кое-что новенькое.

У РУБОПа действительно, к сожалению, не было ничего конкретного против моих друзей-кредиторов: великого хакана всех хозар Сурена Ахмедовича Каренова, а также его сыновей – тудунов Нарима Каримова (по кличке Черный) и Услана Каримова по кличке Услан. Ничем не запятнал себя и третий тудун, господин Бандаров с несерьезной кличкой Бендер. Они были слишком уж богаты, эти господа, для того, чтобы против них что-то было. Слишком уж высоко наверх тянулись их связи. РУБОПу они оказались не по зубам.

Однако, рассказал мне Саня, кроме легального бизнеса и крупного (и потому малодоказуемого) рэкета, этническая преступная группировка московских хозар занимались также более гнусными вещами. Во-первых, именно они обеспечивали мощный канал доставки в столицу наркотиков через Северный Кавказ. И именно к «лицам хозарской национальности» относились многие наркокурьеры из числа повязанных в последнее время. Именно хозары все активней подгребали под себя торговлю зельем во многих ночных клубешниках и казино. Конечно, в руки правосудия (и в поле зрения оперативных разработчиков) попадала пока всякая человеческая мелочь. Разные там «черные хозары», что пытались на наркотиках заработать на свой казан плова. Нити, ведущие от них к хозарской верхушке, проследить было невозможно. Или – пока невозможно.

Однако среди трех-четырех адресов, названных Саней в числе тех, что засветились как хозарские перевалочные базы по торговле наркотой, вдруг прозвучал один, заставивший меня вздрогнуть. А именно: автосервис «Шумахер» на Касимовской улице.

Я немедленно намотал эту информацию на ус. Только вот интересно, как и когда я смогу ее использовать?

Хозары (а вовсе не чеченцы), продолжал рассказывать мне Санька в перерыве между тостами, оказывается, первыми из этнических группировок еще в начале девяностых взялись за банковские аферы. Срубили на этом немерено бабок. Сейчас в этом сегменте криминального бизнеса они, как и другие ОПГ, вроде бы слегка поутихли. Однако прошла оперативная информация, что нынче хозарская ОПГ собирает бригаду специалистов-электронщиков (в том числе даже славян и европейцев!) ради того, чтобы заняться мошенничеством с кредитными карточками плюс компьютерными ограблениями.

Есть, оказывается, у хозар и свой «убойный отдел»: «подразделение», занятое устранением неугодных. Возглавляет его некто Пахаров. Однако он и его подручные дьявольски осторожны. Сами не убивают. Используют «одноразовых киллеров» из числа наркоманов – причем русских, которых хозары сами предварительно посадили на иглу.

В ходе Санькиного рассказа я не стал восклицать, подобно Даше Коноплевой: «А что же вы их, гадов, не берете?!» Я не столь наивен, как Даша с Катей. Не берут – значит, оно не нужно государству. Это – с одной стороны. А с другой – если будут мощные, крепкие доказательства в конкретных преступных деяниях конкретных хозар, их возьмут. И – с удовольствием посадят. Если, конечно, раньше не расстараются адвокаты, подкупленные судейские, давящие на следствие чиновники, а также сами следственные органы. Кроме того, я знаю, что честные опера (к числу коих, без сомнений, относился мой друг Санька) бывают только удовлетворены, когда преступные группировки вдруг начинают мочить друг друга. Более того, они ведут порой кропотливую работу (хотя никому не рассказывают об этом) ради того, чтобы подобная мочиловка состоялась.

В случае с хозарами Саня возлагал большую надежду на воронцовских. Он подтвердил мне интернетовскую информацию: воронцовские давно точат зубы на хозар. Предводитель этой славянской шайки, гражданин Малыгин по кличке Малыш, смирился с присутствием в преступном столичном бизнесе чеченцев, дагестанцев, грузин, армян, азербайджанцев, ассирийцев. Однако отчего-то, оказалось, хозар он на дух не переносит. По оперативным данным, поведал мне Саня, Малыш ждет не дождется повода, чтобы развязать с хозарами войну. Скорее всего в подобном отношении гражданина Малыгина к хозарам играют роль какие-то личные неприязненные отношения. Может быть, они возникли во время недолгих отсидок Малыша. А возможно, здесь дело в бизнесе. Есть, кстати, сведения, что Малыгин сам мечтает подмять под себя кавказский канал доставки в Белокаменную наркотиков (тот канал, что в основном контролируют пока хозары). На этом месте рассказа моего бывшего коллегу слегка занесло в невиданную откровенность. Он взял и зачем-то выдал мне пару-тройку адресов и фамилий тех воронцовских ребят, что сами вплотную занимаются наркоторговлей. Гражданин Панченко по кличке Пончо, гражданин Ситников по кличке Сито, гражданин Рубцов по кличке Рупь…

Мы выпили еще по одной – по восьмой или девятой. «За то, чтоб сдохли все наркоторговцы!» – с чувством произнес в качестве тоста Саня. Затем мы сбились с темы, разговор стал бессвязным, пошли анекдоты…

Мы протрепались почти до часу ночи. Несмотря на выпитое, бессвязную порой речь и дурацкий смех, глаза у Сани оставались глазами человека, контролирующего себя. Человека, так сказать, фильтрующего базар. И я, опять-таки несмотря на все выпитое, понял: Саня рассказал мне только то, что хотел рассказать. То, что можно было рассказать. На самом деле, он не сболтнул ничего лишнего.

И уже напоследок, после какой-то «надцатой» рюмки, Саня поведал мне о хозарской традиции. Оказывается, самые высокопоставленные хозары – трое тудунов и сам великий хакан Каримов – имеют обыкновение раз в неделю встречаться для обсуждения текущих дел в малоприметном кафе «Ана» на обочине Кольцевой автодороги, между Казанским и Севастопольским шоссе, по четвергам после обеда. И эту информацию в числе прочей я также записал себе на подкорку.

«На подкорку» – потому что я никаких записей на бумагу, покуда мы с Саней совместно распивали спиртные напитки, естественно, не делал. Ну, а непосредственно записывать информацию в мозги я к концу вечера уже не мог. Внутри меня бултыхалось как минимум семьсот грамм «кристалловки».

…Без четверти час мы покинули с Саней кабачок «***» и побрели, обнявшись, к метро. Моя «восьмерочка» осталась печально стоять у тротуара. Я стал беднее на семьсот рублей, потраченных на угощение Сани. Зато оказался слегка более информированным в том, что касалось хозар. И тех друзей и недругов, что имелись у ХОПГ (хозарской организованной преступной группировки) в преступном и чиновничьем мире. (Хотя, по большому счету, оба этих круга – в принципе одно и то же.)

А когда на следующее утро я потащился на метро забирать свою «восьмерку», все рассказанное Саней вдруг всплыло в моей неопохмеленной, но на удивление ясной голове. Более того, в ней даже забрезжил план: что и как я мог бы в данной ситуации предпринять.

На следующий день

Четверо хозар, главы хозарской Семьи, собрались на еженедельное совещание.

Совещались в кафе «Ана» на Московской кольцевой автодороге. Кафе, естественно, принадлежало Семье.

Четверо «белых хозар» расположились за одним простым, не застеленным скатертью столиком в углу. Кондиционированная прохлада освежала после уличной жары. Стеклопакетные окна скрадывали рев проносящихся мимо тяжелых грузовиков.

За соседним столом размещалась группа прикрытия – четверо боевиков. Те заняли место в разумном отдалении от главного стола. Аккуратно, чтоб не потревожить старших, играли в нарды.

На семейном совете присутствовал сам великий хакан, Каримов Сурен Ахмед-оглы. Он восседал в торце стола. Рядом расположились трое его верных помощников, или по-старинному – тудунов. По правую руку рядом с хаканом восседал старший сын Услан (тот самый, что держал весь громадный рынок «Косинский» и прилегающую к нему торговлю и бизнес). По левую руку расположился младший сын Нарим по кличке Черный. Он отвечал в Семье за сбор ясака – с неверных и с «черных хозар», а также за отмывание «грязных» денег и обналичку денег «чистых», за наркотики, а также за взаимоотношения с властями и конкурентами. И еще – за вопросы внутренней безопасности. Третьим за столом, далее всех от великого хакана, сидел Бандаров, по кличке Бендер, племянник хакана (супермаркет «Восьмой океан», казино «Золотая фишка», рестораны и клубы).

– Благодарим тебя, великий хакан, что ты пригласил нас, молодых и ничтожных, сесть за один стол рядом с тобой, – пробормотал старший сын по-хозарски, словно ритуальное заклинание, положенные случаю слова.

Другой сын и племянник глухо откликнулись:

– Благодарим…

– И вам спасибо, дети мои, – отвечал великий хакан, – что согласились разделить со мной скромную трапезу.

Хозяин кафе «Ана» вместе с женой-помощницей (оба – из «черных хозар») неслышно принесли яства и напитки, а затем деликатно удалились на кухню. Хакан с тудунами не любили, чтобы кто-то вертелся около их столика. Они сами себя могли обслужить.

Привычно вознесли короткую хвалу Аллаху. Принялись за еду. Папа, великий хакан, кушал мало. Нехотя ломал лепешку, запивал чистой водой.

Отец в последнее время сдал. Похудел, лицо пожелтело. Глаза запали.

Когда бы они по-прежнему, как и десятки поколений их предков, жили в горной деревушке, пасли овец, растили кукурузу и виноград, кто-то из сыновей (или жен) мог бы сказать ему (наедине, конечно): «Папа, меня волнует, что ты нехорошо выглядишь». Однако здесь они были в городе, среди неверных. И они, все вместе, вершили дела и хозар, и неверных. И отец был хаканом. Поэтому никто не мог разрешить себе вслух усомниться в здоровье отца. Это могло быть воспринято как сомнение в силе хакана. Как желание занять его место. Как заговор.

А властвовать отцу оставалось еще одиннадцать лет. Когда будущего хакана избирали царем хозар, его, по древнему хозарскому обычаю, душили шелковым шнурком. И тот, на границе яви и небытия, выкрикивал тогда, сколько лет он будет царствовать. Эту цифру шептали ему в момент между жизнью и смертью древние боги.

Нынешний хакан выхрипел тогда: «Двадцать два года». Это случилось одиннадцать лет назад. Тогда же нынешнего хакана, высокочтимого Сурена Ахмедовича Каримова, и короновали.

Жить и царствовать ему оставалось еще одиннадцать лет. Когда эти годы пройдут, тудуны с молчаливого согласия хакана убьют его. А раньше он умереть не может. И не может перестать быть царем. Такова воля и Аллаха, и древних богов.

Так что пока время не пришло – хакан будет царствовать и жить. И Аллах, и природа сами, без помощи сыновей и докторов, позаботятся об отце все эти остающиеся ему одиннадцать лет. (Дети не знали, что великий хакан не уповает только на Аллаха с природой и пользуется услугами лучших врачей Президентской клиники.)

Хакан сидел во главе стола. Зорко посматривал на детей и племянника. Пытался заранее по их жестам и глазам определить, кто о чем расскажет. И кто о чем постарается умолчать.

Сыновья, Услан и Нарим, кушали за столом хорошо. Ели нежный шашлык из только что забитого барана, кукурузные лепешки, свежую зелень, ореховый соус, аджику. Пили молодое вино, специально присылаемое с Кавказа.

Племянник Бандаров по кличке Бендер ел плохо. Он в последнее время пристрастился к кухне неверных. Улитки, мидии, креветки, трюфеля… Он перестал понимать, что еда – не наслаждение. Еда – это отдых и силы. А еще еда – это повод, чтобы встретиться всей Семьей за столом. Повод, чтобы вести добрую беседу.

О делах во время еды не говорили. Когда закончили трапезу, старший сын Услан (данным кафе ведал он) едва уловимо поднял брови. Как-то да разглядели сей жест с кухни, мигом появились, убрали тарелки – оставили только бокалы для вина и воды.

Первым о делах доложил хакану старший сын, Услан. Отец слушал, полуприкрыв запавшие глаза. Руки его, ладонями кверху, лежали перед ним на столе.

Услан дал отцу-хакану отчет, сколько наличных принес за последнюю неделю Семье Косинский рынок; сколько из них перетекло на «отмывку» в легальные компании и фирмы; какая сумма пошла в оборот – на закупку наркотиков и оружия; сколько отдали в помощь братьям, сражающимся на Северном Кавказе против неверных.

Хакан шевельнул пальцем.

– В прошлую неделю, – сказал он по-прежнему с полуприкрытыми глазами, – рынок дал на сорок три тысячи долларов больше, чем в эту.

– Да, папа. Но теперь произошел несчастный случай.

Хакан чуть приподнял бровь.

– Мы почти целый день не работали, папа. А затем количество посетителей снизилось примерно на одну десятую от обычного… Это из-за змей, папа.

– Змей? – переспросил хакан.

– Кто-то выпустил на рынке во время торговли змей, неядовитых. – Он поискал слово, но в хозарском языке его не оказалось, и Услан сказал по-русски: – Уж!

– Хулиганы? – коротко спросил (тоже по-русски) хакан.

– Наверное, папа.

– Поймал хулиганов?

– Не стал искать.

– Отчего?

– Лишний шум. Плохая слава. Не нужно.

– И что?

– Все бывает. Забудем.

– Хорошо.

Великий хакан пощелкал костяшками четок. Затем еле заметно кивнул второму сыну, Нариму.

Нарим Каримов, по кличке Черный, рассказал: сколько ясака собрано за неделю с «черных хозар», а также с тех неверных, кто работал под хозарской крышей. Рассказал о выгоде, что принесли за последнюю неделю похищения автомобилей неверных по заказу «хороших людей». Поведал также о том, как расходятся две последние партии героина, пришедшие горными тропами через Кавказ.

– На двадцать процентов больше «снежка» за неделю ушло, папа, – похвастался Черный. – Неверные хотят все больше ширева.

– Хотят – пусть получают, – молвил хакан. Помолчал и неожиданно спросил: – А зачем в твоем сервисе хорошим людям автомобили в зеленый цвет покрасили?

Нарим ожидал вопроса. Он знал, что хакан всегда сам знает обо всем.

Старший сын Услан улыбнулся. И двоюродный брат Бендер улыбнулся тоже.

Им никто не разрешал улыбаться.

– Вышла ошибка, папа, – спокойно сказал Нарим. – На моем лучшем сервисе случилась ошибка. Кто-то неправильной краски добавил.

– Нашел – кто плохой краски добавил?

– Начальника сервиса Эльшада оштрафовал на десять тысяч. Всех рабочих в горы отослал. Пусть коз пасут.

– Они не видели, чем машины людям красят? Слепые, да?

– Краска необычная. Выглядит как черная. На свету – зеленеет. Кто-то специально долил.

– Кто – нашел?

– Нет.

– Смотри, Нарим: если гадить тебе безнаказанно будут – значит, уважать перестали.

– Я понял тебя, папа.

Третьим, последним, должен был говорить о делах племянник, тудун Бандаров. Но тут произошло непредвиденное событие.

В кафе, близоруко щурясь в полутьме от уличного солнца, вдруг вошел русский человек. Бесстыдно одетый: в майке с голыми плечами и в шортах с голыми коленями.

Вообще-то кафе на время совещания не закрывали. Милиционеры, ОМОН и РУБОП и без того знали, что в дни хозарских толковищ туда без особого приглашения лучше не соваться. В другие дни, впрочем, тоже.

Иных же завсегдатаев, кроме хозарской верхушки – «белых хозар», у кафе не имелось. А случайных проезжих отпугивали хотя бы пять стоящих перед входом непростых машин. На маленькой площадке рядом с Кольцевой припаркован был, во-первых, черный внушительный «шестисотый» «Мерседес». Внимательный глаз мог бы заметить, что автомобиль далеко не простой, бронированный. Непростым был и его номер, содержащий три буквы А. (На нем ездил великий хакан.) Рядом с ним располагался бордовый 320-й «Мерседес» Услана. Подле помещался черный джип «Мерседес Брабус» Черного. И еще «БМВ-семерка» Бандарова. А также автомобиль «БМВ» шестой серии, на котором перемещалась охрана хакана. Все эти машины, суммарной стоимостью более миллиона долларов, заставляли любого случайного проезжего задуматься: а стоит ли вообще входить в скромное кафе? Не лучше ли обойти, объехать его стороной?

А вот поди ж ты: нашелся безголовый русский, что не задумался.

Бесстыдно одетый иноверец, вошедший в кафе, привык к полусумраку и только тут увидел диспозицию: за барной стойкой никого нет. За одним из скромных столов восседают четверо великолепно одетых хачиков – в штучных костюмах, сшитых на заказ туфлях, с дорогущими швейцарскими золотыми часами. За другим расположились четверо чуреков попроще, в спортивных штанах. Играют в нарды. Майки игроков странно оттопыриваются. И все восьмеро хачиков при появлении русского немедленно прекратили разговор на иноземном наречии и игру. Наступила такая тишина, что, казалось, кем-то брошенные кости нард застыли неподвижно в воздухе. И восемь пар глаз уставились на наглого чужака – неотрывно, немигающе, нехорошо.

– Хозяйка! – слабым голосом пискнул полураздетый русский.

Из кухни показалось лицо бармена. Однако он никакого внимания не обратил на неверного в шортах, а посмотрел вопросительно на хакана.

У русского холодок пробежал по коже. Похоже, до него стало доходить, что в данном заведении его, мягко говоря, не ждали. И он, возможно, проклял ту минуту, когда его дернул черт (нехороший, исламский черт – шайтан!) остановиться у странного кафе «Ана» на обочине Кольцевой. Русский отчего-то понял, что достаточно одного движения бровей любого из сидящих за столом богатых черных – и он просто исчезнет. Навсегда исчезнет. И никто никогда не найдет ни его самого, ни того, что от него останется: бренного тела, грошовой одежды, жалкой машины.

Пауза затянулась. (Или она только неверному показалась бесконечной?)

Хакан кивнул буфетчику и коротко сказал по-русски:

– Обслужи.

– Мне бы пива. Холодного.

Голос русского срывался. Первое слово он еще произнес уверенно, второе показалось каким-то хрипением, третье и вовсе не вышло.

Бармен молча достал из холодильника бутылку «Гессера», протянул незваному гостю и, коротко усмехаясь, бросил:

– Восемьдесят рублей.

Русский благоразумно понял, что сейчас не время и не место спорить о безрассудной цене пива, покопался в карманах шортиков, достал стольник и протянул буфетчику. Тот небрежно смахнул купюру в стол. Русский взял ледяное пиво и почти побежал к выходу. Сдачу, небрежно брошенную, как собаке, на стойку, он и взять забыл. Неверному внезапно показалось, что он только что избежал, пожалуй, едва ли не самой большей опасности в своей жизни.

– Закрой, – коротко приказал хакан буфетчику. Тот на полусогнутых, словно навеки провинившийся, побежал к входной двери.

– Извините, господин хакан, я виноват, господин хакан, – в четверть голоса бормотал он по-хозарски, – пусть все кары Аллаха обрушатся на меня, нерадивого, накажите меня, господин хакан, – да будет свято в веках ваше имя!..

Хакан сделал небрежный жест бармену, извиняющий его, – тем самым заткнув поток его словоизвержений. Сказал третьему гостю за столом, третьему тудуну – племяннику своему Бандарову:

– Продолжай.

Когда буфетчик исчез на кухне, Бандаров-Бендер поведал великому хакану о том, что произошло за неделю в тех сферах, за которыми он поставлен смотрящим: в гипермаркете «Восьмой океан», казино «Золотая фишка», ресторанах и ночных клубах. Рассказал о возникавших на прошедшей неделе трудностях с поставщиками, а также о новом способе увода денег из-под налогов, что изобрел главный бухгалтер гипермаркета. Рассказал не потому, что проблемы требовали участии Семьи в их разрешении, а потому что сведения могут в дальнейшем пригодиться всей Семье.

– У тебя проблема была, – совсем не вопросительно, а утвердительно произнес хакан. Он, конечно, откуда-то уже прослышал о делах племянника.

– Да, дорогой Сурен Ахмедович. Все кассы магазина в один момент стали сбой давать. К каждой покупке тридцать три копейки прибавили.

– Почему прибавляли – понял?

– Компьютерный сбой.

Последние слова Бандаров произнес по-русски. В хозарском языке, одном из древнейших на земле, не имелось, конечно же, понятия «компьютер».

– Почему сбой?

– Компьютер – темная вещь. Хуже женщины.

Оба двоюродных брата, тудуна, усмехнулись. Хакан даже выражения лица не переменил.

– Почему сразу после того инспектора на наш магазин налетели – торгинспекция, префектура, администрация?

– Шакалы. Кушать хотят.

– Кушать они всегда хотят. Я тебя спросил: почему они сразу налетели?

– Я узнавал, почему. Кто-то им письма написал – по электронный почта.

«Электронный» (как и «торгинспекция», «префектура», «администрация») Бандаров опять произнес по-русски.

– Про что этот «кто-то» написал?

– Про эти тридцать три копейки.

– Нашел, кто написал?

– Нет. Я его маму в рот греб!

К грязным ругательствам красивый древний язык также не был приспособлен, и Бандарову снова пришлось, чтобы их выразить, говорить на языке неверных.

– Может, сам компьютер взял и письма написал? – лукаво спросил хакан. Оба кузена-тудуна, братья Каримовы, разулыбались шутке отца своими ярко-белозубыми ртами.

Бандаров свирепо глянул на них – никому не позволено над ним смеяться! Однако дяде ответил смиренно:

– Не знаю, дорогой хакан, не могу вам сказать, кто письма написал.

– Хорошо, – словно бы удовлетворившись объяснением Бандарова, произнес великий хакан и переменил тему: – У тебя с милицией были проблемы, – опять совсем не вопросительно, но утвердительно сказал Каримов-старший.

– Да, дорогой хакан.

– Расскажи.

– Задержали. Моя машина в розыске была.

– Почему задержали?

– Отпустили милиционеры. Извинились. Долго извинялись, я их маму в рот гребал! Сказали: произошла ошибка.

– Ошибка, – повторил хакан. Затем полузакрыл глаза. Замолчал. Его лицо вдруг на глазах осунулось, побледнело.

Ничто не нарушало тишины за столом. Затем, после паузы (что любому постороннему, нехозарскому человеку показалась бы нарочито длинной, театральной), хакан произнес:

– Змеи на рынке. Это одна ошибка… – Отец оглядел своих сыновей и племянника суровым, взыскующим взглядом. – Зеленый краска в автосервисе. Вторая ошибка… – Хакан перешел на русский, потому что дальше в его речи следовало чересчур много слов, эквивалента которым не существовало в хозарском языке. – Дальше идем… Компьютер копейки в магазине прибавляет. Это третья ошибка… Инспекция из-за этого сразу же в магазин приходит. Четвертая ошибка!..

Четыре раза щелкнули не спеша, весомо четки в руках великого хакана. Верные его тудуны слушали, опустив головы. Хакан посмотрел на них и весомо продолжил:

– Милиция дорогого племянника задерживает. Это пятая ошибка.

Хакан помедлил. Он не стал говорить, что и его самого пытались задержать. Его, великого хакана! И кто?! Московская, родная, раскормленная хозарами милиция!.. Это происшествие тоже явно попадало в разряд случаев, иронически названных Каримовым «ошибками». И, наконец, «ошибка», носящая магический, седьмой номер по счету, – задержание в аэропорту, причем с новым, абсолютно чистым паспортом, известного хозарского мастера «мокрых дел» Карена Пахарова. Об этой «ошибке» хакан также не стал говорить тудунам. И без того хватало совпадений.

Во время речи хакана его сыновья и племянник сидели, опустив глаза. Охрана за соседним столом перестала бросать кости. Даже, казалось, грузовики мимо кафе прекратили ездить.

– Много ошибок, – закончил свою речь хакан. И веско, в присущем ему афористическом стиле резюмировал: – А много ошибок – это уже не ошибки. Это проблема. Одна проблема.

И хакан кивнул младшему сыну Нариму Каримову по кличке Черный:

– Разберись.

Павел Синичкин. В то же самое время

Отъехав от кафе «Ана» на семь километров, я остановился на обочине, снял парик, бороду, очки и залпом выпил ледяную бутылку «Гессера». Не пропадать же моим кровным ста рублям.

Теперь я твердо знал, что Саня из РУБОПа дал мне в целом точную информацию. И покончить с хозарами и хозарской проблемой можно кардинальным способом. Достаточно будет в определенный день и час ворваться в кафе «Ана» и удачно кинуть две-три осколочные гранаты. Это, как говаривал один мой решительный друг (ныне, к сожалению, покойный), «не проблема». Проблема заключалась в другом: смогу ли я сделать это? А если смогу, то каковы шансы, что я уйду из этого кафе живым?

Шансов уйти живым практически нет, ответил я сам себе.

Готов ли я платить такую цену – вместо двенадцати тысяч долларов, что назначили любимому Катиному племяннику в качестве отступных?

И еще вопрос (всем вопросам вопрос): готов ли я перебить, без суда и следствия, как минимум восемь человек? За что? За то, что они иной веры, привычек, излома бровей? За то, что они числятся в милицейских компьютерах как бандиты? За то, что они, вероятней всего, в самом деле являются бандитами?

Нет, ответил я сам себе честно, ни к чему такому я не готов. Я не камикадзе. И я не благородный шериф. Я не создан для того, чтобы сеять справедливость с помощью гранат и автомата, направо и налево, не щадя правых и виноватых.

Я заел пиво «антиполицаем». Пустую бутылку аккуратно положил на заднее сиденье машины (терпеть не могу захламлять окружающую среду).

Если начинать войну с хозарами, решил я, то не такими средствами. Совсем не такими.

В то же самое время

Спортивный голубой «Мерседес» выглядел лихо. Тупорылые «бээмвухи» рядом с ним никли. А безвкусный розовый лимузин, стоящий у самого входа, смотрелся полным анахронизмом. Кому в такую жару нужны крытые машины – даже с кондиционером? Никакой кондишен не сравнится с нахальным уличным ветром.

Открытый «Мерседес» въехал на стоянку клуба «Снежный вихрь» и ловко втиснулся меж двумя иномарками. Парковка вышла профессиональной: слева, со стороны шофера, – пространство шириной в метр, справа, где никто не сидел, – сантиметров в десять. Водительская дверца распахнулась. На вымытый асфальт ступили стройные ножки в еле заметных глазу летних колготках. Небрежный щелчок центральным замком, царственный кивок охране.

Приезд удался – ее явно заметили.

Шофер, скучавший в «Лексусе» по соседству, восхищенно проговорил в пространство:

– Сколько ж такая тачка стоит?

Прекрасная незнакомка расслышала его реплику. Снисходительно улыбнулась. Беззаботно сказала:

– Кажется, стольник. Точно не помню.

Она более не смотрела на неприметного шоферюгу. А у того перехватило дыхание от ее ножек и терпкого запаха духов. Долго он смотрел ей вслед. Даже тогда, когда дама уже шагнула в душное, слепящее темнотой чрево клуба.

Швейцар оказался следующей жертвой. Он восхищенно следил, как ее бедра слегка колышутся в такт шагам. Юбка у незнакомки была длинной, но разрез не оставлял сомнений: под легкой тканью прячутся весьма соблазнительные ножки.

Охранник на фэйс-контроле заглянул в беспечное, холеное лицо женщины:

– Вы к нам впервые? Будьте добры, откройте сумочку. Оружие, наркотики имеются?

– Ничего интересного у меня нет, – заверила она его и распахнула сумку из крокодильей кожи.

Внутри обнаружились водительские права, ключи от машины, крошечный мобильник, золотая зажигалка. И весомая пачка долларов, небрежно перетянутая резинкой.

Она поймала взгляд секьюрити, устремленный на купюры. Смешно сморщила идеальной формы носик:

– У вас, кажется, дорогой клуб?

Охранник хотел сказать ей, что таким женщинам в «Снежном вихре» платить не приходится. Здесь всегда в избытке мужчин с тугими «лопатниками». Мужики бороздят клубешник в поисках одиноких, одноночных красоток. А моделек, старлеток нынче мало – разъехались по Канарам да Сейшелам. Так что господа вряд ли позволят, чтобы ты, красавица, сама платила за свои коктейли.

Конечно же, секьюрити промолчал. А то дамочка сама не знает, зачем сюда пришла. Разберется, что здесь к чему. Уж далеко не целка. Охранник лишь коротко и корректно проинформировал:

– Ресторан – прямо, дискотека – направо, казино – налево.

Дама на секунду задумалась. И повернула направо, в грохот и светопреставление дискотеки.

***

«Только бы он оказался здесь», – думала Даша, лавируя в плотной толпе танцоров. Она с любопытством рассматривала и клуб, и публику. На первый взгляд – роскошно. Паркет, бархатные портьеры, кожаные кресла у столиков красного дерева. Вроде бы ничего общего с теми дискотеками, куда она хаживала в юности. Но если присмотреться… Что ей эта обстановка напоминает?.. Ага, поняла. «Бэкграунд» (это слово любит Катька) похож на послевоенную атмосферу в ее любимой книге «Унесенные ветром». Посетители изо всех сил стараются выглядеть благородными, рафинированными, даже аристократичными. На запястьях мужчин тускло мерцают «Ролексы» и «Лонжины». Дамы украшены бриллиантами и одежками от модных модельеров. Только все равно стороннему наблюдателю в голову лезет поговорка про свиное рыло и калашный ряд. Потому что – вдруг на крепком мужском предплечье мелькнет явно зоновская татуировка. А тут из-под черной штанины от «Хьюго Босса» возьмет да и выглянет голубой копеечный носок. А вон ту красавицу – ни дать ни взять, свежеиспеченная «мисс Вселенная»! – Даша точно однажды видела в «Дорожном патруле»: в репортаже о разгроме элитного массажного салона. Кондиционерная свежесть воздуха смешивается с дорогими туалетными водами – а сквозь элитные ароматы все равно пробивается порой ядреный запах пота.

Даша не танцевала уже лет десять. Она боялась, что за прошедшее десятилетие дискотечная культура совершила мощный рывок и она, с ее навыками начала девяностых, будет смотреться старомодно. Но, к счастью, танцевать народ стал только хуже. Мужики, как водится, просто топчутся на месте. А девчонки яростно выкручивают руками – вроде бы делают па. «Это они латиноамериканские танцы изображают!» – догадалась Даша.

Танцующие мужики жадно пялились Даше в вырез открытой кофточки. А девицы так и норовили оттоптать ноги – ее спасала только хорошая каратешная реакция.

Того, кого она искала, здесь, на «танцплощадке», не оказалось. Но Даша решила не спешить. Почему бы ей не позволить себе потанцевать – раз уж она здесь? Тем более что мужики наперебой стали игнорировать собственных дам и делать в ее сторону зазывные жесты. Она выбрала самого колоритного типа: огромный, сильный и чисто вымытый. Рожа – бандитская, ручищи – великанские, а глаза – хитрые.

Как раз заиграла Дашина любимая «Spanish gitar».

Танцующие девчонки принялись с удвоенной энергией трясти руками и корпусом, изображать испанок. Это у них получалось неважно. Даша быстро припомнила, как танцевали фламенко в любимом фильме «Миссия невыполнима-2». Призвала на помощь пластику, развитую на многолетних у-шуйных, а потом каратешных тренировках. Она поймала ритм и зацокала каблучками по звонкому паркетному полу. Ее партнер тоже не растерялся. Хотя танцевать фламенко он явно не умел, мужичина принялся рьяно притопывать и вздымать руки в стиле лезгинки. Выходило у него, прямо скажем, неплохо. По крайней мере, задорно.

Они с мужиком быстро оказалась в центре круга. Танцующие девчонки благоразумно убрались подальше, зато в рядах зрителей прибавилось представителей сильного пола. Даша на минуту забыла, зачем она здесь. Полностью отдавшись танцу, даже о Ленчике пару секунд не думала.

На последних аккордах музыки публика зааплодировала. А Дашин партнер по зажигательному танцу обвил ее за талию и выставил вперед колено. С намеком: мол, требуется завершающее па. Даша игру приняла. Оперлась на крепкую ногу мужика и нагнулась спиной назад, аж до самого пола. Получилось эффектно. Мужики-зрители, привлеченные то ли Дашиной гибкостью, то ли вырезом ее кофточки, восхищенно завыли.

«Жаль, нужного мне зрителя – нет! – подумала Даша. – А без него зачем здесь жизнь прожигать? Пора уходить с танцпола».

Она ловко отбилась от последовавших приглашений потанцевать, присесть за столик и – даже сразу, без подготовки: «Поехали, мол, красотуля, со мной в сауну».

Выбралась из толпы. И отправилась в следующую точку вероятного появления. В казино. Дашин партнер по испано-грузинскому танцу потянулся за ней.

– Я не собираюсь с вами знакомиться! – строго сказала она ему.

Он насмешливо улыбнулся:

– Я с вами – тоже.

– А зачем за мной идете? – хмыкнула она.

Он опять не смутился:

– Свобода передвижения, крошка!

***

Сегодня свита определенно решила его разорить. Все привыкли, конечно, что денег он не считает, но меру-то знать надо! Особенно когда видят, что босс проигрывает.

Но прихлебателям, кажется, не было дела до того, что происходило за игровым столом.

Охранники тихо трепались и хлобыстали пиво «Хольстен». Нет бы лакать бесплатное здесь «Невское»! Белянка и Смуглянка наперебой заказывали то «Бейлиз» с «Рафаэллами», то виноград в коньяке. Понтуются подстилки! Могли бы на закуску выбрать клубнику со сливками. Так ведь ни хрена! Раз в городе уже появилась клубника нового урожая – значит, все!.. Белянка и Смуглянка ее жрать не будут. Не круто. Подавай им везенный через океан виноград.

Не денег было жалко. Подумаешь, говна-пирога – деньги! Просто босс всегда раздражался, когда проигрывал. Терял вроде – пыль, пару штук «зеленых». Но дело-то не конкретно в бабках, а в везухе. Нет везухи в казино – не будет ее и в бизнесе. А в его работе без удачи – труба. Обязательно нужна удача.

Он раздраженно сказал Смуглянке:

– Поставь!

Та скривила губки. На ее рожице читалось: «Как ты меня задолбал!» Засранка. Вмазать бы ей в харю. Так ведь выведут. Даже его – и то выведут. «Ну, она у меня и так дождется…»

Девушка неохотно взяла стопку фишек. Его фишек. Раскидала их по столу. Ставила без ума, без понятия – понастроила на зеленом поле целый город из бестолковых столбиков. На «семерке» стоит фишек десять, а соседние числа даже сплитами[11] не прикрыты.

Крупье с довольной мордой закрутил колесо. Заширялся по лункам шарик. Бац – клац – выпало восемь! Ни единой ставки не выиграло! Все мимо! Все дура просрала!..

– Коза др-раная! – рявкнул босс Смуглянке.

Девка не обиделась. Потянулась целоваться. От нее несло коньяком.

– Мокр-рощелка! – припечатал он.

Обижаться никому из них не полагалась – ни Белянке, ни Смуглянке. Кто они такие, чтоб обижаться? Подстилки, прислуги. Да у любого толстозадого охранника или педерастического крупье – и то извилин в миллион раз больше, чем у них обеих, вместе взятых.

Босс нахмурился. Его проигрыш перевалил за вторую тысячу. Куда везуха-то подевалась?

Он больно ущипнул невезучую Смуглянку за бедро и принялся осыпать стол фишками. Крупье бросил шарик. И тут вдруг Петя услышал за спиной мягкий, с сексуальной хрипотцой, женский голос:

– Первые шесть, сто!

Это означало, что какая-то пришедшая за их стол шалава ставит сто гринов на первые шесть цифр. Шарик застучал, потом стал замедлять бег, крупье заорал: «Ставок больше нет!» Петру было западло оборачиваться на новую метелку (хотя и интересно). Он успел только заметить тонкую холеную женскую руку с аккуратными ноготками. Рука небрежно швырнула дилеру фишку.

Босс тоже на всякий случай бросил полтинник гринов на все шесть цифр, от единицы до шести, и только потом не выдержал, все ж таки на метелку обернулся.

За его спиной стояла коза, одетая в обычном для «Снежного вихря» стиле – юбчонка в обтяжку, половина сисек торчит наружу. Телка не самая молодая, но высокая, худая, ладно причесанная. Одно необычно: глаза васильковые, а физиономия – осмысленная. И глаз горит. Неприкрытым интересом к жизни горит. И – к мужчинам. И, возможно, лично к нему, Петру. Никаких следов обычных для данного заведения чувств: усталости и скуки. Точнее – усталой скуки. Или – скучной усталости. А таких живеньких баб в клубешниках – бо-ольшой дефицит! Да вообще, по жизни, – явная нехватка.

– Пять, красное, – сообщил крупье.

Телка выиграла, сука такая! Вот что значит: глаз у нее горит!

Дилер выдал этой козе пятьсот гринов. И только двести пятьдесят долларов отстегнул ему, Петру. Из его ставок выиграла единственная: та самая, что он на всякий случай бросил в последний момент на поле от одного до шести. И в то же время – на ставках, небрежно разбросанных по всем остальным полям, он проиграл баксов четыреста! Он не глядя пробурчал в сторону везучей незнакомки:

– Что, знаешь способ, как надрать казино?

– Знаю, – обворожительно улыбнулась она.

При этих задорных словах крупье хмуро глянул сначала на нее, а затем – в сторону наблюдающего за столом супервайзера. Супервайзер ответил дилеру не менее мрачным взглядом: смотри, мол, в оба!

А телка рассмеялась. Повторила:

– Конечно, знаю способ!.. Нужно тырить фишки, когда не видит крупье. Так говорил один еврей. Фамилия еврея, – лукаво добавила она, обращаясь к боссу, – была Эйнштейн.

– Я знаю эту хохмочку, – мрачно отпарировал Петя. – И кто такой Эйнштейн – тоже знаю.

Глянул телке исподлобья прямо в глаза. Та смешалась, отвела взгляд.

Забрала со стола свою победную стодолларовую фишку. Разменяла ее на четыре другие, меньшего достоинства – по двадцать пять «зеленых». И тут же мимолетно раскидала их по числам: «двадцать два», «девять», «тридцать один», «четырнадцать». Улыбнулась насторожившемуся, насупившемуся дилеру:

– Молодой человек, вы не волнуйтесь. Я – фишки красть со стола не буду.

И опять повернулась к боссу:

– На самом деле, мой секрет прост. Я не люблю проигрывать.

– А кто любит? – пробурчал Петя.

– Но я к тому же наблюдательна. Вон на табло указаны числа двадцати последних выигрышей. Цифры от одного до шести не выпадали уже десять бросков. Значит, была вероятность, что выпадет число именно от одного до шести, правда?

Петя углядел: за спиной бабы маячит огромный, с волосатыми лапами, мужик. Остро глянул на незнакомку, заявил:

– Не лечи меня. Вероятность-хреноятность! Ты лучше скажи мне: ты играешь на свои?

– А то на чьи же?

Смуглянка с Белянкой некрасиво водрузили локти на стол и сверлили женщину ядовитыми взглядами. «Бабке далеко за тридцать, а туда же, клеится к нашему Петюне!» – синхронно думали они.

Тетка снисходительно усмехнулась – в том числе в адрес Петиных телочек:

– Я, понимаете ли, женщина несовременная. Одалживаться не люблю.

– Четырнадцать, красное! – сообщил крупье.

Дамочка прихватила за один раз еще свыше восьми сотен гринов. Вот это везение! Босса почему-то безумно потянуло к этой козе – в принципе не молодой и не слишком красивой. Он любил удачу – во всех ее проявлениях. И – тянулся к ней. Удача его возбуждала.

Петя ухмыльнулся, спросил:

– Ну и что? Сейчас тоже ставила по своей вероятности-хреноятности?

Женщина охотно ответила:

– В принципе, да. – Понизила голос и почти сексуально спросила: – Объяснить?

Волосатый мужчина из-за ее спины подкрался поближе и тоже внимательно слушал. Петины телочки скуксили рожи. Они охотно вцепились бы дамочке в волосы. Но Петр не любил, когда его напрягают. Тем более – скандалят. Поэтому Белянке со Смуглянкой оставалось только вызывающе позевывать. А дамочка – нимало не смущаясь ни их, ни крупье, ни супервайзера, ни Петю, ни мужика за спиной – сообщила хорошо поставленным голосом:

– Посмотрим на электронное табло. Обратим внимание также на то, в какую часть круга бросает шарик крупье. Так вот, в этот раз дилер бросал шарик с цифры «пять». А в предыдущий раз – это случилось за десять игр до нынешней – после пятерки выиграла цифра «тридцать один».

Красотка сделала паузу, проверила реакцию. Ее заинтересованно слушали. Петр при этом ухмылялся, его девки скептически морщили носы и ни черта не понимали, а крупье с супервайзером внимали хмуро-заинтересованно.

– Обычно один и тот же дилер, – продолжила лекцию холеная дамочка, – бросает шарик примерно с одинаковой силой. И в этот раз он снова швырял с пятерки. Значит, есть шанс, что шарик снова остановится около цифры «тридцать один». Посмотрим на круг рулетки. В районе числа «тридцать один» расположены также «двадцать два», «девять» и «четырнадцать». Когда господин дилер сейчас бросил шарик с цифры «пять», – дама благосклонно кивнула крупье (тот недопустимо задерживал игру и, развесив уши, слушал импровизированную лекцию), – я поставила именно на те цифры, что расположены вокруг прошлого его попадания. А именно: «тридцать один», «девять», «двадцать два» и «четырнадцать». Раз он после пятерки лупит именно в тот район – значит, думаю, поставлю-ка туда и я… – Телка сделала паузу, лукаво подмигнула Петру, чуть приблизилась к нему и прошептала: – Вот вам и вероятность-хреноятность!

Сразу же после импровизированной лекции супервайзер моментально сменил крупье. Тот ушел поникший. Петя, набычившись, молчал. Смугляночка с Беляночкой придвинулись к нему – как бы желая своими телами защитить от непрошеной гостьи свою собственность. Петя не все понял из того, о чем вещала телка. Однако почувствовал, что она, без сомнения, самая головастая баба из числа тех, что он встречал в казино. И, может, вообще где бы то ни было. И поэтому – а главное, потому, что ей везло, – он вдруг дико захотел ее. Даже обычно вялый дружок (над которым частенько трудились поочередно ротиками Смуглянка с Белянкой) вдруг чуть не выпрыгнул из штанов. Петя потянул лапу к незнакомке. Дамочка легко отстранилась. Тогда он туповато спросил:

– И много у тебя способов надирать казино?

– Мы с тобой брудершафт не пили, – ласково ответила дамочка. И добавила многозначительно: – Пока не пили. Но еще об одном способе надрать казино я, так и быть, расскажу. Он таков: выиграл – и сразу уходи.

Она быстро поднялась.

Смуглянка и Белянкой не смогли скрыть своей радости.

Волосатый мужик за спиной дамочки тоже оживился.

– Подожди, – буркнул босс в сторону тетки. – Пошли похаваем.

Его модельки скривились. А орангутанг за спиной женщины нахально просипел:

– Между прочим, девушка со мной.

Она дернула плечиком. Сначала обратилась к своему вроде бы спутнику:

– Я – не с вами. Я – сама по себе. – Потом обернулась к боссу: – Хавать? – протянула чуть презрительно. Улыбнулась и мило добавила: – Спасибо, сыта.

Быстро отвернулась и сделала один шаг прочь от стола.

Петр почти крикнул:

– В Монте-Карло полетишь? Со мной? На неделю?

Телка бросила на него благосклонный взгляд через плечо. Промурлыкала:

– С незнакомыми людьми я не езжу даже в булочную. Но… Вот если вы оставите мне свою визитку…

– Колька, визитки! – крикнул босс охраннику.

А Смуглянка воровато выскочила из зала.

«Сейчас вызнает, на чем я приехала, и проколет мне колесо!» – весело подумала Даша.

Дебют ей явно удался.

Катя Калашникова. В то же самое время

Катя Калашникова впервые в жизни возненавидела свой возраст.

Еще вчера тридцать два года казались ей в самый раз. Уже не юность, но и до старости далеко. Самый сок. И любой мужчина (кроме безнадежно тупых) понимает: вот она, настоящая женщина. У нее уже есть статус, жизненный опыт, уверенность в себе. А лицо – еще молодо, фигура – стройна, волосы – густы и блестящи.

Катя снисходительно поглядывала на глупышек студенток. Среди девчонок имеется, признаться, немало весьма симпатичных. Но, боже, что эти дурочки с собой творят! Кладут на веки сиреневые тени, носят бесформенные штаны, красят шевелюру в зеленый или синий цвет… И потом еще злятся, что парни-однокурсники от них шарахаются, а цветы дарят – своей любимой «преподше» Екатерине Сергеевне Калашниковой.

Да, есть за что ценить тридцатилетний возраст! Метания юности и эксперименты над собой позади. Ты уже худо-бедно знаешь людей. И немного – самое себя. Одеваешься стильно, красишься строго. Ты вряд ли потонешь в безумной любви или зависнешь на круглосуточной вечеринке.

«Зрелым женщинам жить легче», – еще вчера полагала Катя.

Еще вчера она – любила себя. И – ценила.

А сегодня Катя отчаянно думала: «Ну почему мне уже далеко не двадцать лет?!»

Она впервые обнаружила у своего тридцатилетнего возраста существенный минус.

Катя вспоминала, как в двадцать лет она могла за пару ночей подготовиться к экзамену по кошмарным «основам структурной лингвистики». Как за три дня проходила семестровый курс литературы эпохи Возрождения. Да что там литература! Когда понадобилось сдавать экзамен перед неожиданно свалившейся на нее поездкой в Сорбонну, она за неделю умудрилась освоить непростую французскую грамматику. Выучила сотни неправильных глаголов. Расширила словарный запас – на пятьсот слов! Запомнила наизусть двадцать стихов Верлена!

Сейчас же подвиги студенческой и аспирантской юности казались ей подлинными подвигами Геракла.

Калашникова понимала: ей не справиться с той задачей, которую она добровольно на себя возложила. И теперь Катя в отчаянии перелистывала свои тетради. Бесполезно! Все изученное смешалось в бестолковую кашу. «Если бы мне надо было не учить, а анализировать, делать выводы! – отчаянно думала Калашникова. – Но мне же нужно просто запоминать. Зубрить. Долбить».

Она честно «долбила». И понимала, что это – бесполезно.

Все старания окажутся напрасными, если она не придумает чего-то кардинального. Срочно не придумает.

Катя позвонила знакомому психоаналитику. С трудом выдержала обязательный трехминутный треп о политике и погоде и нетерпеливо спросила:

– Мне нужно за очень короткий срок усвоить большой объем информации. А память уже, увы, не та. Подводит. Запоминаю, но – медленно. Есть способы?..

Доктор ее расстроил.

Способы улучшить память, безусловно, имелись. Врач посоветовал медикаменты, специальные тренинги, сеансы гипноза. Но даже самые новомодные лекарства «для памяти» оказались не рассчитаны на экстремальную ситуацию.

– Самое лучшее – это добрые, хорошо проверенные средства, – весомо проговорил на прощание доктор. – Ну, к примеру, ноотропил. Начинайте принимать ноотропил прямо сегодня. По две таблетки четыре раза в день. Через пару недель заметите явное улучшение, – посоветовал доктор.

«Через пару недель мои знания, похоже, никому не понадобятся», – подумала Катя.

Оставалось попробовать еще один, радикальный способ.

Катя позвонила коллеге, профессору Бахтиярову.

Анвар Шойвович Бахтияров, языковед, балагур и любимец всей кафедры, внимательно ее выслушал.

– Я очень сочувствую вам и вашей семье, – мягко сказал он. – И идея мне ваша в принципе нравится. – Бахтияров помедлил.

– Но есть у меня хоть какие-то шансы? – робко спросила Катя.

Профессор задумался.

– Вы уже занимались? – спросил он.

– Немного. Несколько дней.

– И сколько у вас еще времени?

– Точно не знаю. Но тоже немного.

– Недели, дни?

– Скорее дни.

– Тогда бесполезно, – мгновенно отреагировал профессор.

Катя непроизвольно всхлипнула.

– Хорошо, приезжайте, – обреченно сказал Бахтияров.

Профессор Бахтияров ее не встречал. Дверь открыла горничная. Восточного вида. Смуглая, черноглазая. Худая, платье до полу, губы поджаты, взгляд неприветливый.

Катя вежливо поздоровалась. Женщина хмуро взглянула на нее. Ее глаза царапнули обнаженные Катины коленки.

– Профессор у себя? – поинтересовалась Калашникова.

Горничная неприязненно пробормотала по-русски:

– Не понимаю.

Катя удивилась. Бахтияров как-то рассказывал, что его прислуга живет в Москве уже лет десять, «чертовски мила и абсолютно незаменима».

Катя улыбнулась странной женщине и сочувственно спросила:

– Как же вы в магазины-то ходите, если по-русски не говорите?

Горничная буркнула что-то невразумительное, но – немного знакомое. Катя напрягла измученную за последние сутки память и вспомнила: это словечко она уже слышала. Дурацкое такое слово, почти без гласных.

Оказалось, горничная пытается ей хамить.

Катя ответила по-русски:

– Сами вы развратница.

Женщина изумленно взглянула на нее и неожиданно улыбнулась.

– Профессор – в зале, – свободно сказала она по-русски.

Катя распахнула дверь в гостиную. Бахтияров восседал в кресле, спиной ко входу. На Катины шаги он не обернулся. Читал внушительную, с золотым тиснением книгу явно девятнадцатого века издания.

«А на факультете – всегда улыбается, бежит к ручке прикладываться», – подумала Катя. И несколько обиженно произнесла:

– Здравствуйте, Анвар Шойвович.

Профессор обернулся. Неулыбчиво взглянул на нее. Выстрелил короткой, гортанной фразой.

Катя нахмурилась. Она разобрала слово «почтение», но смысла реплики не поняла.

Бахтияров внимательно разглядывал ее. Повторил ту же фразу – только гораздо медленнее. Катя мучительно переводила: «Женщины. Обязаны. Биться? Бить? Нет, стучать. Выдавать? А, наверно, проявлять почтение».

Странная шутка.

Но Катя решила принять игру профессора. Она пожала плечами. Вышла из комнаты. Несколько громче, чем следовало, захлопнула за собой дверь. Потом постучала. Услышала бахтияровский голос – уже по-русски: «Войдите».

Во второй раз вошла в гостиную. И – увидела, что Анвар Шойвович встречает ее у двери, широко улыбается, тянется целовать ручку.

– Странные у вас шутки, – холодно сказала Катя вместо приветствия.

Профессор ничуть не смутился. Весело ответил:

– Екатерина Сергеевна, милая! Вы же сами меня об этом просили!

Катя все еще сердилась:

– Мне кажется, я просила вас не об этом!

Профессор провел ее к креслу. Усадил. Сам устроился напротив. Его глаза смотрели строго. «Как на экзамене, – подумала Катя. – Помнится, лет десять назад я сдавала ему языкознание. И еле тогда вытянула на четверку».

– Екатерина Сергеевна, – обратился к ней Бахтияров, – вынужден вас расстроить. Я не смогу выполнить вашу просьбу.

– Но по телефону вы говорили, – перебила Катя.

– Я не учел двух вещей, – оборвал ее профессор. – Во-первых, вы – женщина скорее даже не русского, а европейского склада. Вы, наверное, понимаете, что я имею в виду? Ум, независимость, самостоятельность… А кроме того, вы, что немаловажно, – женщина успешная.

– Что в том плохого? – пожала плечами Катя.

Профессор продолжил:

– Были бы вы студенткой, я еще мог бы попробовать. Но вы – преподаватель. Кандидат наук, доцент.

– Вы считаете, что в тридцать лет (Катя таки убавила себе два «лишних» года) учиться уже бесполезно?

– Ваши годы тут ни при чем, – отмахнулся профессор. И продолжил: – Я просто понял, что не могу требовать от вас безоговорочного послушания. А без этого у нас с вами ничего не получится. – Он сбавил резкие нотки в голосе: – Катенька, я же видел, как вы обиделись. Обиделись – из-за мелочи, ерунды, рабочего момента. Из-за того, что я попросил вас не входить в мой кабинет без моего разрешения.

Катя пробурчала:

– Да уж, вашу шутку я не оценила. Я, даже когда на ученый совет прихожу, обычно не стучусь.

Профессор горячо возразил:

– В этом-то и проблема! Я ведь с вами вовсе не шутил! Для хозарской женщины такое поведение – это норма, понимаете? Она просто не умеет вести себя по-другому!

– Я разве просила обучить меня нормам хозарского поведения? – сказала Катя в пространство.

– А без этого вы хозар не поймете! – быстро ответил профессор. – Вам нужно научиться быть, как они. Чувствовать, как они. Думать, как они. Поступать, как они…

Катя молчала. Переваривала услышанное. Представила, что ежевечерне стучится в собственную гостиную, где перед телевизором вальяжно раскинулся Синичкин. И Павел милостиво решает – разрешить ей войти или нет. Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток – и друг друга им не понять. Так, кажется, у Киплинга?

Катя серьезно спросила:

– А всему этому, восточному стилю, – можно выучиться?

Профессор скептически взглянул на нее. Проговорил:

– Вам – наверное, нет. Извините, конечно, Екатерина Сергеевна, но в вас – слишком много гордыни. Снобизма. Самоуверенности.

– Ладно, хватит, – невежливо перебила его Калашникова. – Я согласна забыть. Забыть обо всем. Диплом, кандидатское удостоверение и водительские права спрячу. Я – простая хозарская женщина. Я живу в хижине, дою коз, жарю лепешки.

– Живут хозары не в хижинах, а в мазанках. Коз не разводят. А лепешки – пекут, а не жарят, – серьезно возразил Бахтияров.

Катя взглянула ему в глаза:

– Анвар Шойвович, миленький! Вы правда не шутите? Не издеваетесь надо мной?

Профессор вздохнул:

– Катя, я весь день думал над вашей просьбой. И понял, что есть только один способ решить вашу проблему.

– Какой же? – нетерпеливо спросила она.

– Вам придется сломать себя. Полностью подчиниться мне. Делать только то, что я скажу. Да что там! Вам придется даже русский язык забыть!

– А получится? – неуверенно спросила Катя.

– Это уж – как будете стараться, – заключил профессор.

– Хорошо. Я готова, – решительно сказала Калашникова.

– Вы уверены? – пристально взглянул на нее профессор.

Она выдержала его взгляд:

– Уверена.

Профессор подобрался.

– Тогда устраивайтесь. Жить будете в малом кабинете. Заниматься – по двадцать часов в сутки. Выполнять – все, что скажу. Ослушаетесь – ваше право, сразу попрошу на выход. Придется готовить, убирать, помогать Альмире – горничной. Вы все еще уверены, что вам все это нужно?

Катя слегка опешила. Жить у профессора? Убирать и готовить? Хотя… он, наверно, знает, что говорит. И приставать к ней вряд ли будет. А работать она готова хоть круглые сутки.

Калашникова улыбнулась и честно призналась:

– Готовить пищу я не умею.

– Придется научиться, – вздохнул профессор. И озорно подмигнул ей: – Хотя бы в одном направлении мы будем работать с нуля. Без поправки на ваш жизненный опыт – богатый, неоценимый, однако сейчас, увы, совершенно ненужный.

***

Ленчик встал, как всегда в каникулы, в час дня.

Если ночь насквозь просидишь за компом, то такое время для пробуждения – в самый раз.

По тишине, царящей в квартире, понял, что дома он опять один. Маманя, Дарья-свет-Сергеевна, снова куда-то усиповала. Она после аварии на перекрестке прям будто с цепи сорвалась: носится где-то – целыми днями и вечерами. Похорошевшая, в обновках. Возвращается за полночь. Пахнет от нее духами и коньяком. Влюбилась она, что ли, в чурку какого-то? Вот будет потеха. Его отчим – Чурбан Чурбаныч. Разрешите познакомиться. Добрый вечер!..

Или, может, маманя решила дядю Пашу у тети Кати отбить? Вон и тетка, и Павел Синичкин тоже у них не появляются, не звонят. А что, круто!

Дядя Павел, конечно, ничего. Весь такой из себя мачо. По нему сразу видно: он и в морду любому бандюгану съездит. Да хоть бы и троим бандюганам. А не получится в морду – из пистолета замочит. Уж он-то, если б в чурок на перекрестке въехал, смог бы с ними разобраться. Легко!.. Прямо на месте.

Зато мозгов у этого дяди Паши, прямо скажем, маловато. Только глаза таращит. Изображает «дедуктивный метод» да «оперативное чутье». А в черепке нейронов, сразу видно, раз-два да обчелся.

Уж до таких приколов, как они с Машкой, он бы сроду не додумался. А додумался бы – ни фига б не сделал. На гашетку нажать у него, наверно, ума б хватило. А вот компьютер включить – это вряд ли.

Ладно, хватит рефлектировать. Пора бы чего-нибудь и захавать. Кишки за ночь аж в калачи свернулись.

Ленчик лениво встал с постели. Набросил халат. Прибрел на кухню. На столе лежала записка. Ленька прочитал ее и сморщился, будто лимон съел. Записка была от мамы. Она гласила:

Ленечка, пожалуйста, кушай:

1. Завтрак: разогрей обязательно кашу. Есть йогурт, творожок, колбаска.

2. Обед: я сварила щи – ешь обязательно!!! На второе – разогрей себе в СВЧ котлетки с макаронами.

Целую, буду звонить. Мама.

Ленчик вздохнул. Каши решительно не хотелось. Поднял крышку у кастрюльки. Ф-фу, действительно каша, да еще манная! Отвратный с детства вкус.

Чтобы отдалить момент умывания и поедания неизбежной каши, Ленчик вышел на балкон. Микрорайон простирался под ним с высоты восьмого этажа – большой и унылый, как весь предстоящий день. Серый, как манная каша.

Манюня, боевая подруга, отчалила вчера с предками в Турцию. Уезжала со слезами. Плакала и целовала Ленчика. Да что толку. Все равно ведь уехала. Сидит сейчас там, наверное, у бассейна, пьет кампари. Родичи у Машки богатенькие. А ему после аварии с чучмеками – торчать тут, в столице нашей Родины, куковать да цедить «Останкинское»…

На балконе, однако, припекало. Солнце горело вовсю. По двору куда-то лениво ползли две полузнакомые мучачи. Лизали мороженое. С высоты восьмого этажа это выглядело очень эротично. У Леньки даже рейтинг слегка приподнялся. Дурацкий юношеский организм! Ведь он, то есть организм, любит – кого? Машку? Машку. А чего ж тогда на посторонних телок отвлекается?

«Какого вообще-то «хэ» я здесь сидю?» – спросил сам себя Ленчик. И сам же себе ответил: – «А «хэ» меня «зэ»!.. Что я, кашку собираюсь кушать? Манную? Не дождетесь!.. Чего бы мне не протащиться до шопа?.. Куплю себе айс-крима, пиццу, пивка. Может, смитингуюсь с кем…»

Сказано идти до шопа – значит, до шопа.

Ленчик надел кроссовки «ди-си», шорты «конверс», майку «адидас», панамку, однако, тоже «адидас». Очень правильный в текущем сезоне прикид.

Взял баблос, ключи, захлопнул дверь.

Он даже не подозревал, что покидает квартиру надолго – а может быть, навсегда.

***

Ленчик не дочапал даже до магазина.

В одном месте тропинка, проложенная нетерпеливыми прохожими к лабазу, проходила в обход асфальта, под деревьями. Когда Леня шкандыбал мимо кустов, те мощно зашелестели – словно конь в них пробирался. Ленчик стал оборачиваться на шорох и в то же мгновение получил тяжелый удар сзади по голове.

Сознания он не потерял, однако руки-ноги ослабели. В голове зазвенело-закружилось. Чья-то очень сильная, отвратительно пахнущая рука твердо залепила ему рот. Другая чужая сила заломила его руки далеко за спину. Что-то железное и остро жмущее вдруг щелкнуло и застегнулось на запястьях. Ленька почувствовал, как его волокут через кусты.

Затем последовал еще один удар по голове, и он стал отключаться. Кажется, какой-то голос внутри его тоскливо произнес: «Ну все, вот тебе и трындец». Последнее, что успел отметить Ленчик гаснущим сознанием: его складывают пополам и заталкивают в темный багажник автомобиля.

Никто, ни один человек – пенсионер, ребенок или домохозяйка, – из окрестных домов не успел заметить, как двое лиц кавказской национальности грузят в багажник «Жигулей» скрюченного, модно одетого парня.

Кавказцы дружно уселись в машину. Хлопнули дверьми. Мотор взревел, и авто резко взяло с места.

Спустя три минуты оно уже смешалось с потоком машин, текущим по Казанскому шоссе.

***

Ленчик пришел в себя от того, что кто-то лил ему на голову ледяную воду. Он задрожал, дернулся и пришел в себя.

Он сидел на полу, прислонившись к стене. К чужой стене. В чужой квартире. Левая рука его была пристегнута к батарее наручником. Он дернул ею – в запястье вонзился металл. Правая рука осталась свободной. Он защитился ею от ледяного потока. Холодный душ прекратился.

Над ним наклонился душман. От него резко разило немытым телом. Он заглянул прямо в зрачки Ленчику. Тот испуганно отвел глаза.

Черный человек лениво шлепнул Леню рукой по лицу. Сперва по правой щеке, потом по левой.

– А, ачнулся, малъщик, – без выражения сказал дух.

Леня украдкой осмотрел комнату. В ней отсутствовала мебель. Старые обои. На окнах – наглухо задернутые веселенькие занавески. В квартире, вне комнаты, чувствовалось присутствие еще одного человека: с кухни доносились шелест и шаги.

– Ну, малъщик, – сказал душман, – ты думаешь, ты умный? Ты играть с нами хотел? Казаки-разбойники играть?

– А в чем дело? – пискнул Леня.

– Это взрослые дела, – продолжал кавказец, не обращая внимания на его реплику. – Здесь игры-игрушки не играют. Поэтому знаешь, что с тобой будет? Хочешь знать, а?

Леня не ответил, и тогда лицо душмана расплылось в довольной белозубой улыбке.

– Сначала мы тебя, хомячок, отшампурим. В рот брать тоже будишш. На колхоз тебя, харек, пустим. Тебе будет немножко больна, но, наверно, понравит-тца…

Ленчик с ужасом закрыл глаза.

– Потом мы тебе, барашек, – с видимым удовольствием продолжал черный, – будем пальцы рубить. Один час – минус один палец. Хочешь?

То, что говорил кавказец, было настолько страшно, что Леня только молча, в ужасе, затряс головой.

– Нэ хочеш-ш… – загоготал хозарин. – Но потом, когда у тебя, малъщик, пальцы кончатся, мы тебе двадцать первый палец отрэжем… Ты девок-то уже барал? А? Малчишш? Не-эт?.. Малъщик ты, значит… Хафиз, он малъщик!.. – крикнул хозарин куда-то на кухню.

Оттуда ответили по-восточному. Хозарин захохотал.

– Ладно, малъщик, – сказал дух, – мы тебя пока не тронем.

Черный человек потрепал Ленчика по плечу – тот в страхе дернулся.

– Может, дэнег за тебя дадут… За целого, невиридимого обычно больше денег дадут… За цэлку вообще всегда больше денег дают… Но ты пока нас слушаться будешш – понял, малъщик?

Леня согласно затряс головой: так мелко-мелко и быстро-быстро, что самому стало противно.

– Ха-ра-шо, – проговорил душман. – Поэтому сичас ты с самого начала все расскажещ, что натворил.

– А что я натворил? – сухим ртом пролепетал Ленчик.

– Не серди меня, – тихо сказал черный человек и, не меняя позы и выражения лица, больно ударил Леню в глаз.

Тот отшатнулся, голова ударилась о стену. От двойного удара – в лицо кулаком, о стену затылком – перед глазами все поплыло.

– Ты сам знаешь, что ты натворил. Сам знаешш, про что ты сам сичас должен рассказать.

– Хорошо. Хорошо, – пролепетал Ленчик. – Только… Только дайте мне воды… И… И… Я хочу пописать… – жалобно, неожиданно для себя вдруг добавил он.

Душман загоготал и что-то по-восточному крикнул в кухню напарнику. Тот, невидимый, тоже громко заржал.

Это было очень противно: когда над тобой смеются, а ты не знаешь почему.

Кавказец достал из кармана спортивных штанов ключик и отстегнул Ленчика от батареи.

– Иди, – сказал он. – Писяй.

Когда Ленька вышел из комнаты, он бросил взгляд в сторону кухни. Второго хачика не было видно. Однако занавески на кухне отсутствовали, и Ленчик пару мгновений смог видеть то, что находится за окном.

Квартира располагалась невысоко – не выше второго, максимум третьего этажа. Стены дома – кирпичные, а заоконный городской пейзаж показался странно знакомым. «Где же я это видел?» – мучительно задумался Леня.

Он вошел в туалет. Хачик дверь не закрывал, торчал за спиной, ухмылялся.

На обратном пути в комнату Леня снова посмотрел в сторону окна. Правда, что-то знакомое. Где-то он все, что за окном, уже видел. Или у него дежа вю? Говоря по-русски – глюк?

Восточный человек проводил его в комнату, на то же самое место в углу. Леня уселся у батареи. Кавказец пристегнул его запястье к трубе. Затем он сходил на кухню. Вернулся с ковшиком с водой в одной руке. И с видеокамерой – в другой.

Подал ковшик Ленчику. Тот жадно выпил.

– Сейчас ты все расскажешь, – сказал душман. – Все, что творил последнее время. И нам здесь расскажешь. И камере – расскажешь. Для мамы своей расскажешь… Понял, пуфик, да?.. Или не понял? Будешь в камеру говорить? С мамой своей говорить? Да, хомячок?

Леня быстро-быстро закивал согласно головой.

Павел Синичкин. Спустя двенадцать часов

Меня разбудил телефонный звонок.

Звонила Катя.

Ее голос звучал сухо:

– Ленчик пропал.

Я глянул на часы: половина второго ночи.

– Ты у Даши? – спросил я.

– Естественно.

– Почему вы думаете, что он пропал?

– Его нет с самого утра. А он никуда даже выходить не собирался!

– Вы всем его друзьям звонили?.. Девушке его?..

– Да. Его нигде нет. Ни у кого. И никто не знает, где он.

– Я сейчас приеду.

Я положил трубку.

За время разговора я уже успел натянуть трусы и рубашку.

***

И Катя, и особенно Даша являли собой печальное зрелище. Даша бродила по комнатам своей маленькой квартирки. Время от времени подходила к одному из окон. Распахивала створку и бесцельно вглядывалась вниз, во двор, в темноту. Катя уже принялась обзванивать больницы. Отчего-то мне казалось, что данная акция бесполезна, но я не стал ее останавливать.

Шел третий час ночи. Что мне оставалось делать в этой компании? Только пить крепкий чай и ждать. Оперативное чутье отчего-то подсказывало мне: нам есть чего ждать.

Предчувствия меня не обманули. В половине третьего в глухой напряженной квартире грянул телефонный звонок. Несмотря на то что ближе всех к трубке находились мы с Катей, первой к ней, через все комнаты, подлетела Даша.

– Да?! Да?! – прокричала взволнованная мама. – Ленчик, это ты?!

Пауза. По перекошенному лицу Дарьи стало очевидно, что звонит совсем не Леня.

– Какого вам «мужчину»? – строго переспросила в трубку Даша. – Зачем?! – еще строже спросила она. – Что вы хотите ему сказать?! – На глазах у нее выступили слезы. И она с нескрываемым ужасом на лице протянула мне трубку. – Какой-то хачик… – прошептала она. – Хочет говорить с тобой…

– Слушаю, – бросил я в трубку.

Обе женщины, и Даша и Катя, напряженно прислушивались к каждому моему слову.

– Па-авэл, – проговорил в телефоне неторопливый голос с хозарским акцентом, – здравствуй, дорогой, как поживаешш?..

Голос показался мне совершенно незнакомым.

– Что тебе надо? – грубо спросил я.

– Спроси лучше, что тебе от меня надо.

Смешок. Зависла пауза. В трубке – лишь шипенье, посвистывание эфира. Звонили, очевидно, по сотовому аппарату.

– Ну, и что мне, ты считаешь, от тебя надо? – прервал я паузу.

– Твой малъщик у нас.

– Какого черта! – воскликнул я.

– Не надо горячиться. Не надо кричать. Он тебе сам все объяснит.

– Как «объяснит»?

– Сейчас спускайся. Внизу откроешь свой почтовый ящик.

Чучмек немедленно дал отбой. Я положил трубку.

– Что?! – одновременно бросились ко мне две сестры: мать Ленчика и его тетка.

– Пока ничего не ясно, – пробормотал я. Отвел глаза и добавил: – Но, кажется, Леню похитили хозары.

Даша вскрикнула и закрыла лицо руками. Катя изо всех сил замотала головой, словно бы пыталась стряхнуть с себя ужасное известие.

– Дай мне ключ от почтового ящика, – спокойным, ровным тоном обратился я к Даше.

***

Видеокассета микроформата «Сони» покоилась в Дашином почтовом ящике безо всякого конверта. Я осторожно взял ее носовым платком. Может, похитители или курьер неосторожно оставили на ней отпечатки пальцев. Поднявшись в Дашину квартиру, я осмотрел подарок. Нет, видимо, перед тем как бросить в ящик, кассету тщательно протерли.

Сестры смотрели на меня с испугом и ожиданием.

– Даша, принеси видеокамеру и провода, – ласково скомандовал я.

Дарья очнулась от ступора и покорно принесла требуемое.

– Я не знаю, как подключать, – растерянно сказала она. Казалось, вот-вот она снова расплачется.

Я отобрал у нее камеру, провода. Подключил камеру к телевизору. Сестры молча расположились на диване напротив. Они удрученно молчали. Катя ласково обнимала Дашу за плечо. Даша крепко, до белизны, сжала губы. Я нажал на «Play». Присел на диван рядом с женщинами.

На экране появился Ленчик. Он сидел на полу в чужой зачуханной квартире. Левая рука пристегнута наручниками к батарее. Ленчик выглядел истерзанным. Губы разбиты. Под глазом кровоподтек. Даша не сдержалась, ахнула. Глаза ее наполнились слезами.

Цифры внизу экрана показывали уже прошедший, вчерашний день, пятнадцать часов пять минут.

Леня на экране растерянно посмотрел куда-то в сторону от камеры. Оттуда, куда он смотрел, донесся окрик с хозарским акцентом: «В камеру говори!» Ленчик послушно уставился в камеру, облизнул губы и начал:

– Дорогие мама и тетя… Простите меня, это я во всем виноват… – Пауза. – Все началось после того, как меня избили на дороге хачики… – Он бросил робкий взгляд в сторону оператора и поспешно поправился: – …люди с Кавказа, я захотел отомстить им. Мне никто не помогал, я все сделал сам.

Он помолчал, перевел дыхание, затем продолжил:

– Сначала я выпустил змей на Косинском рынке. Я знал, что рынок контролирует один из хозар…

– Не говори про это! – резко, как бич, ударил из-за кадра голос с хозарским акцентом.

– Хорошо, – послушно и поспешно сказал Ленчик и облизнул губы. – Я достал неядовитых змей. Ужей. Я выпустил их из сумки… Я хотел, чтобы там возникла паника. Я хотел распугать покупателей и тем самым отомстить… Отомстить моим обидчикам…

Даша ахнула. Катя еще сильней сжала ее плечо. Конечно, мы слышали о происшествии на Косинском рынке. Но никто из нас даже представить себе не мог, что оно – дело рук Дашиного сына.

– Затем я, – монотонно продолжил Ленчик на экране телевизора, – проник на территорию автосервиса «Шумахер» и добавил специальной краски в ту, что использовалась для покраски автомобилей. Моя краска выглядела как черная, однако на свету она меняла цвет и превращалась в зеленую… Таким образом, – юноша не сумел сдержать улыбки, – я испортил три автомобиля из числа тех, что принадлежали… – Он бросил затравленный взгляд в сторону своих тюремщиков и закончил иначе, чем намеревался: – …что принадлежали хорошим людям.

– Черт! Вот Робин Гуд! – не удержалась от реплики Катя. В ее словах послышалось одновременно и осуждение, и восхищение. Даша метнула на сестру уничтожающий взгляд.

А Леня продолжал:

– После этого я с помощью своего компьютера взломал локальную сеть магазина «Восьмой океан». Вы знаете этот супермаркет, он находится поблизости… Мне удалось запустить в локальную сеть магазина программу, которая действовала так: во время расчета на кассах она в каждую покупку в чеке добавляла лишние тридцать три копейки… В то же самое время я направил по электронной почте письма с жалобами на универсам. Жалобы в адрес торгинспекции, общества потребителей, префектуры и московского правительства. Представители властей тут же выехали с проверками на место происшествия, в этот самый универсам…

– Вот поросенок, – прошептала Катя, однако теперь восхищения в ее словах было больше, нежели осуждения.

– И еще я, – продолжал на экране Ленчик, – с помощью своих хакерских приемов внес номер автомобиля одного из… – Пауза. – …одного из хозар в гибэдэдэ, в базу данных авто, находящихся в угоне. По-моему, гибэдэдэ его останавливали, – Ленчик глуповато ухмыльнулся, – и задерживали… А, кроме того, фамилии двух лиц хозарской национальности мне удалось записать в базу данных МВД – в число тех людей, которые находятся в федеральном розыске… Кажется, их обоих менты тоже задерживали… – Он помолчал, потрогал языком разбитую губу. Наконец с трудом, через силу закончил: – Вот во всем этом я провинился и… и чистосердечно раскаиваюсь…

Затем Ленчик еще помолчал и вдруг закричал прямо в камеру:

– Мамочка! Тетя! Простите меня! Я был не прав. Миленькие мамочка и тетечка, пожалуйста, заберите меня отсюда!..

Запись оборвалась. На экране пошли зигзаги и полосы.

Я выключил камеру и телевизор. Оглянулся на своих женщин. Даша плакала, зажав рот рукой: тихо, навзрыд. На глазах у моей Кати тоже появились слезы.

***

– Что они теперь с ним сделают? – ужасным, сдавленным голосом, со слезами спросила Даша.

– Ничего, – спокойно сказал я. – Если бы они хотели с ним что-то сделать, не звонили бы нам. И не записывали бы его на кассету.

– Ну что за дурачок! – Катя вскочила с дивана. – Зачем, ну зачем! Ну зачем он с ними связался!.. Младенец! Младенец пошел против черта!

– Что случилось – то случилось, – сказал я. – Будем ждать их условий.

Даша опять заревела.

– Это я, я, – бормотала сквозь слезы она, – я во всем виновата!.. Я, я недосмотрела за ним!.. Катю-ушенька!..

Катя бросилась на диван к сестре. Обняла ее, затормошила.

– Наш Ленчик – классный парень, – тихо и быстро заговорила она. – Он – классный, замечательный!.. Он сделал то, что нам всем хотелось. Нам всем! Всем москвичам. Он надрал чучмекам задницу. Он такая умница. Он молодец. И мы выручим его. Обязательно выручим. Все будет хорошо – слышишь, Дашенька? Все будет хорошо!.. Мы сейчас – все вместе. Заодно. Вся семья. И Паша с нами. И мы с хозарами справимся. И Ленчик снова будет с нами!..

И тут раздался телефонный звонок.

Я не спеша подошел к аппарату, снял трубку. Сестры подняли лица. Даша – заплаканное, перекошенное. Катя – напряженное, ждущее. Я нажал кнопку «memo/rec». Теперь разговор будет записываться на кассету автоответчика.

В трубке раздался тот же восточный голос, что и час назад. Голос, как и в прошлый раз, искажался помехами сотовой связи.

– Посмотрел кино? – с усмешкой спросил хозарин.

– Да, – коротко бросил я.

– Теперь понял, почему мы малъщика взяли? Понял, что он натворил? Понял, что все справедливо?

– Куда уж справедливей, – с иронией протянул я. – Я раньше считал, что абреки с детьми не воюют.

– Раз он такое натворил – он нэ рэбенок, – полыхнул скрытой яростью чучмек.

– Дайте мальчику пендаля и отпустите домой, – предложил я. – Мы сами его накажем.

– Мы его отпустим, – неожиданно сказал хозарин. И не спеша добавил: – Но сначала вы заплатите. Заплатите за его хамство. Штраф заплатите.

– Он не хамил, – возразил я. – Просто хулиганил.

– Вот за его фулюганство вы и заплатите.

– Это захват заложника, – сказал я. – Срок – от восьми до двадцати лет. Но если вы отпустите Леню добровольно – никакой уголовной ответственности не будет. Я вам обещаю.

– Ты мене, лягаш, уга-аловной а-атветственностью не пугай, – с угрозой процедил восточный человек. – А если ты, пе-де-раз, пойдешь в ментовку, мы тебе голову твоего малъщика по почте пришлем. Голову. Понял? Ясно тебе?

– Куда уж ясней, – вздохнул я. Взглянул на сестер.

Даша, по-моему, была на грани истерики. Катя тихо, шепотом утешала ее, бормотала ей какие-то ласково-бессвязные слова.

Я спросил в телефон:

– Что вы хотите за то, чтобы освободить Леню?

– Пятьсот тысяч долларов.

– У нас нет таких денег.

– У вас есть такие деньги, – безапелляционно заявил восточный человек. – Рассказать, где они у вас есть?

– Ну, расскажи.

– У тебя, Павэл, квартира есть хорошая в центре. У бабы твоей тоже квартира есть хорошая. Петровско-Разумовский переулок. Тоже почти в центре. У мамаши малъщика, Дарьи Коноплевой, квартира – плохая. Зато она рядом с рынком. Нам пригодится. Еще у вас три машины есть. А у тебя, Павэл, детективное агентство есть. Вы дэнги соберете, Павэл. За один дэкад соберете. Дэсят дней. Или мы вам, в ваши хорошие квартиры, голову малъщика доставим. Сможете забальзамировать, как дэдушку Ленин, и любоваться. Красивый малъщик. И сладкий, наверно. Мы еще не пробовали пока. Но попробуем. Чэрэз неделю. Собирай деньги, Павэл. И не балуй. Мы все о вас знаем.

– Сначала я должен поговорить с Леней. Сам. По телефону.

Секундная пауза, потом смешок:

– Поговорышь со своим малъщиком. Живой твой Леня. – Еще один смешок: – Пока – живой.

Хозарин бросил трубку.

Обе сестры кинулись ко мне:

– Ну?! Ну, что?!

– Он живой и невредимый, – сказал я. И после паузы добавил уверенным голосом: – И мы его выручим. Обязательно выручим.

Хотя абсолютно никакой уверенности в том, что нам удастся спасти Ленчика, у меня не было.

***

Мы отправились на кухню. Катя жадно затянулась легким «Кентом». Я промолчал. Сейчас не время читать ей проповеди о вреде курения.

– Что будем делать, Павел? – резко выдохнула Катя и посмотрела на меня. Даша пребывала в прострации. Взгляд устремлен куда-то в пространство. Возможно, она вспоминала те далекие времена, когда Ленчик был крошкой и она баюкала его на руках.

– Выручать Леню, – пожал я плечами.

– Это понятно. Я спрашиваю: как? – гневно глянула Катерина.

– Подумаем.

– Мы будем заявлять в милицию?

– Да. Только не в милицию, а в РУБОП.

– Но похитители угрожали, что нельзя этого делать?

– Угрожали. Но это ничего не значит. Они всегда угрожают.

Диалог вели мы с Катериной. Даша стала к нам прислушиваться – напряженно, словно бы мы говорили на незнакомом языке. Она, кажется, начала выходить из полуобморочного состояния. И то хорошо.

– Мы будем собирать деньги? – выдохнула Катя.

– Нет.

– Почему?

– Это не спасет. Когда киднеперы, тем более хозары, получают деньги, заложника они, как правило, – я покосился на Дарью, – …как правило, убивают.

– Значит, мы отдаем ситуацию на откуп этому твоему РУБОПу? А ты уверен, что они справятся?

– На сто процентов – не уверен. Но они – профессионалы.

– А что будем делать мы? Мы, втроем? Мы-то чем будем заниматься?

– А вы с Дарьей уже чем-то занимаетесь, – спокойно проговорил я. Глаза Кати непроизвольно дернулись и опустились вниз и влево, к «центру контроля». Поэтому я понял, что попал в точку. Удивительно, но то же самое движение совершили зрачки Даши. «Они обе уже что-то затеяли, – убедился я, – и от меня скрывают. Лишь бы не навредили – как навредил себе Ленчик».

– Вот и продолжайте делать то, что делали, – велел я. – Хуже нет в такой ситуации, чем сидеть и ждать у моря погоды. С ума сойдешь…

– А чем будешь заниматься ты, Павел? – еще более резким, даже визгливым голосом спросила Катерина.

– Тоже буду выручать Ленчика.

– Как?

– Я подумаю – как. А как надумаю – сразу вам доложу… Через минуту, например, я буду звонить своему другу и коллеге из РУБОПа. Подниму моего кореша с постели. Потом поеду к нему. Вместе с кассетой с записью телефонного разговора с похитителем. А вы обе – спите. И ты, Катюшенька, – я очень тебя прошу: напои Дарью валерьянкой, водкой, снотворным. Чем хочешь напои, но уложи спать.

С ума сойти: за полтора года совместной жизни я впервые назвал свою гражданскую жену Катюшенькой. Правду говорят: испытания сближают.

Однако поменьше бы было в жизни таких испытаний.

Даша опять заплакала. Я по-братски обнял ее. Она уткнулась мне в плечо и ревела, ревела… Потом с досадой отстранила меня и убежала в ванную.

***

Я полетел на своей «восьмерке» в РУБОП. Туда же я вызвал – с кровати поднял – своего друга, капитана Саню Перепелкина. Он мгновенно, беспрекословно поехал на службу.

На Шаболовке на входе меня встретил один Саня. Мы прошли пустынными коридорами. Дорогой я рассказал бывшему коллеге о том, что случилось. В пустом Санином отделе (три стола, один компьютер, один сейф) я написал официальное заявление от имени Дашки. Саня покуда переписал на рубоповский компьютер видеокассету с Ленчиком и аудиозапись моего базара с чуркой – с кассеты из автоответчика. Обе оригинальные кассеты я после перезаписи забрал. Против правил оставил их у себя. Может, я тоже что-нибудь сумею придумать.

А может, тот голос, что угрожал мне, числится у ребят в фонотеке? Не исключено, что они идентифицируют его. Может, квартира, где содержится Ленчик, уже была засвечена в криминальных делах? И опера с Шаболовки узнают тот интерьер, в котором похитители снимали Ленчика? Тогда удастся выйти на его след…

С Саней мы расстались без всяких всхлипываний и похлопываний друг друга по плечам. Он не сказал мне бодро: «Все будет в порядке». Проговорил лишь: «Сделаю все, что смогу».

Пустынными коридорами я покинул РУБОП.

Ночевать поехал, естественно, на квартиру к Даше. Не бросать же сестер одних! От ночи оставался куцый хвостик. Когда я ехал из центра по Казанскому шоссе, уже вовсю рассвело и птицы как бешеные трещали на своем языке.

Сестры легли в большой комнате вдвоем на раскладном диване, где обычно ночевала Даша. Слава богу, обе, кажется, спали. Мне девочки постелили в комнате Ленчика.

Я закрыл шторы, потушил уже давно ненужный электрический свет и лег. В ярком свете безжалостного солнца, от которого не спасали занавески, я видел обстановку Ленькиной комнаты. На стене – плакат с изображением летящего сноубордиста. На книжной полке куча учебников: физика, инженерная графика и матанализ, журналы по компьютерам. Рядом – пара мягких игрушек (в том числе – потертый от времени и детских ласк медвежонок). Открытка-«валентинка»… «Он уже не ребенок, но еще не взрослый, – подумал я. – Подросток. Тинейджер. Как жалко Ленчика…»

И тут же уснул.

Проснулся я – как и в самом начале сегодняшней долгой ночи – от телефонного звонка. Глянул на часы. Десять утра. Побежал в одних трусах на кухню, взял трубку.

– Ал-лле? – раздался в трубке голос. Звонил вчерашний хозарин. Я тут же нажал на телефоне кнопку «memo/rec». Автоответчик запишет и этот наш разговор.

– Павел? Будешь говорить со своим малъщиком? – спросил усмешливо хозарин.

– Давай, – сказал я.

Звонок, слава богу, не разбудил ни Дашу, ни Катю. Они бы сейчас только помешали.

– Да? – донесся из трубки слабый и напряженный голос Ленчика.

– Леня, это я, Паша.

– Здравствуйте, дядя Паша.

– Как ты, Леня?

– Хорошо, – сказал он. – В смысле нормально. – Голос его был измученным. Однако он храбрился – видимо, изо всех возможных сил. – Как там мама?

– Ничего. Но она, конечно, очень волнуется за тебя. Она сейчас спит. Что ей передать, Ленечка?

– Передайте, что я мечтаю ее увидеть. Скажите, что кормят меня хорошо. – Леня через силу усмехнулся. – Как в пансионате… Как там, на воле?

– Все нормально, только мы очень скучаем по тебе. Мы тебя выручим, не волнуйся.

– А я и не волнуюсь.

– Ничего сам не предпринимай – ладно, Леня?

– А я и не собираюсь… Так как там у вас, на воле? А то здесь телевизор не работает… «Депеш мод» приезжает?

– «Депеш мод»? – удивился я. – Кажется, приезжает…

– Клип их по Эм-ти-ви по-прежнему крутят?

– Клип? Вроде да…

В стороне раздался хозарский голос: «Ну, хватит, раз-зболтался! Эм-ти-ви, шмем-ти-ви!..» Трубку у Ленчика вырвали.

– Павэл, – прозвучал в трубке голос чебурека, – ми тебе не обманываем – он живой, ты понял, Паша?

– Я должен буду поговорить с Леонидом перед тем, как стану передавать вам деньги, – быстро сказал я.

– Поговорыш. Обязательно поговорыш. Но если тебя нечистый потянет за язык: заявлять в ментовку – никогда больше с ним в жизни не поговорыш. Языка у него не будет, чтобы с тобой говорыть. Понял?

– Да все я понял, – досадливо проговорил я. – Не пугай.

– Веди там себя, со своими бабами, хорошо, – усмехнулся чучмек. – Не фулюганьте. Малъщик ваш уже достаточно нафулюганил.

Хозарин усмехнулся и отрубился.

На кухне в одной ночной рубашке возникла Даша.

– Кто звонил? Что? – тревожно спросила она.

– Говорил с нашим Ленчиком, – бодро сказал я. – Он жив и здоров. Я записал разговор. Можешь послушать.

Даша бросилась к телефонной базе, опрокинула стул. Лихорадочно ткнула кнопку «new message»[12].

«Что может быть беззащитней (и одновременно агрессивней), чем женщина, у которой детеныш в беде!» – подумалось мне. И еще одна мысль пришла в голову: нет, своих собственных детей я заводить никогда не буду.

***

После того как я прослушал монолог Ленчика (по видео) и поговорил с ним по телефону, у меня возникло стойкое чувство, что тот пытался рассказать нам больше, чем сказал. Будто он хотел поведать нам нечто, что не могли понять и услышать охранявшие его чурки.

Сестры поднялись. Дарья возилась на кухне. Катя отправилась за провизией. Это было мне на руку. Сопереживающие зрительницы – мама «малъщика» и его тетя могли (своими эмоциями) только помешать мне. Я прошел в большую комнату, где к телевизору по-прежнему была подключена видеокамера. Вставил туда Ленчикову кассету. Включил.

Я просмотрел видеозапись с ним еще раз. Покуда я обращал основное внимание на внешнюю канву его рассказа. Да, обиду хозар можно понять. Наш Ленька ухитрился им кинуть (практически не вставая с дивана) немало подлянок. На хозарском рынке распускает сотню ужей… Портит машины на хозарском сервисе… Авто чурки-авторитета заявляет в угон… Еще двух хозар вообще объявляет во всероссийский розыск… Можно представить, как те были удивлены… Я вообразил себе ошеломленные лица «хозар в законе»: они-то считают, что давно купили половину столичной милиции, – и вдруг их, великих и могучих, ни за что ни про что вяжут сержантики патрульно-постовой службы! Я не смог сдержать глупой ухмылки. Хотя, конечно, по большому счету, Ленчикова месть есть не что иное, как мелкое хулиганство… Булавочные уколы, комариные укусы…

После повторного просмотра видео я уверился в одном факте: Ленчик сражался с хозарами не один. Кто-то ему в его хулиганской борьбе помогал. Конечно, на видеозаписи, в присутствии хозар, он о помощнике и словом не обмолвился. Напротив, даже подчеркнул: я, мол, все натворил в одиночку. Вот эта фраза и настораживала. Хорошо, если б не насторожила она Ленькиных тюремщиков… К тому же, подумал я, хакерские пакости – они-то вполне в его духе… Ленчик – компьютерщик известный. За «цампутерами» своими (коим он каждые полгода делает апгрейд[13]) Ленчик горб растит и глаза сажает с десятилетнего возраста. На Всероссийской компьютерной олимпиаде второе место занял. На Мировую олимпиаду в Йоханнесбург съездил. В Бауманке на курсе – король… Можно поверить, что он в одиночку взломал эмвэдэшные базы данных. И врагов-чурок в них вписал…

А вот змеи-ужи, выпущенные на свободу на оптовом рынке? Змей Ленчик вообще, по-моему, боится… А автомобильная краска – та, что на свету меняет цвет? Была черная, а потом вдруг стала болотная? Это же, насколько я понимаю, сложная химическая реакция. Откуда у Ленчика такое красящее вещество? Где он, студент Бауманки, компьютерщик, смог его достать? Да и сама затея совсем не в его духе. У него по химии, кажется, в аттестате тройка была… И по биологии (кстати, о змеях – ужах) – вроде тоже…

И тут меня осенило: Машка!.. Ведь так ее, кажется, зовут? Та девица, подруга Ленчика? Разве не могла она помочь бойфренду?.. Очень уж выходки с краской и ужами – особенно с ужами! – в женском стиле, в дамском духе.

Я вышел на кухню.

Даша ожесточенно терла плиту – словно от ее старательности зависела судьба единственного сына.

– Даша! – окликнул я ее. Она подняла ко мне измученное лицо. – Дашенька, знаешь ли ты, где учится Машка?

– Какая Машка?

– Подружка нашего Ленчика.

– Машка? В МГУ. На биофаке. Биохимик, кажется. А что?

– Ничего. Просто так спросил.

– Про ужей на рынке вспомнил?

– Ты тоже думаешь, что ужи на рынке – Машкина затея? – поразился я.

– Конечно, – уверенно заявила Даша. И добавила негодующе: – А то чья же еще?!

Простая женщина, офис-менеджер и домохозяйка, оказалась проницательней меня – мужчины и частного детектива. Неприятно. Правда, у Даши уже имелась дополнительная информация: где учится Машка. И Дарья ее, эту Машку, видела. Значит, примерно представляет, на что девчонка способна. А я с ней никогда, естественно, не встречался. И где она учится, не знал. Вот и не догадался сразу.

– А перекрашенные машины в автосервисе, – спросил я у Дарьи, – как ты думаешь, это тоже Машкиных рук дело?

– Естественно, – безапелляционно заявила Даша.

– А ты ее телефон знаешь?

– Да. А на что он тебе?

– Позвонить ей, предупредить.

– Незачем. Машка уехала. С родителями. В Турцию. Нагадила – и уехала. А мальчик – отдувается.

И Даша принялась тереть плиту «Кометом» еще ожесточенней.

Я вернулся в Ленчикову комнату. Прознать, что помогала Леониду именно Машка, оказалось несложно. Нам несложно. «Лишь бы только хачики не догадались, – подумал я. – А то вернется героическая Мария из своей Турции в Москву, и нам придется еще одного хозарского пленника вызволять».

Когда повторный просмотр видеокассеты улегся у меня в голове, я уже практически не сомневался: мальчик что-то нам хотел сообщить. Что-то важное – например, о своем местонахождении.

Я стал прокручивать видео в третий раз.

***

Вернулась из магазина Катя.

Даша позвала меня завтракать.

Сестры почти совсем не ели, ограничились черным кофе с хлебом грубого помола. Мне досталась, кажется, Ленькина пайка: тарелка вчерашней манной каши, йогурт, горячий бутербродище с сыром.

После завтрака я принес микрокассету, и мы все трое – так сказать, «на бис» – прослушали на автоответчике запись моего с Ленчиком утреннего разговора.

– Ничего сам не предпринимай – ладно, Леня? – Это мой голос.

– А я и не собираюсь… – А это искаженный мобильным эфиром его ответ. И вдруг звучит странный вопрос: – Как там, на воле? А то здесь телевизор не работает… «Депеш мод» приезжает?

– «Депеш мод»? – В моем голосе, что естественно, слышится неприкрытое удивление. – Кажется, приезжает…

– Клип их по Эм-ти-ви по-прежнему крутят?

– Клип? Вроде да…

Затем – голос хачика, сначала издалека, вторым планом, – а затем громко: «Ну, хватит, раз-зболтался! Эм-ти-ви, шмем-ти-ви!..» Даша досадливо сморщилась, поднялась и выключила запись.

– Странный какой-то разговор, – задумчиво протянула Катя.

– Да, – согласился я. – А что, Ленька очень «Депеш мод» любит? – обратился я к Даше.

– Да так себе. Не очень. Средне, – ответила она. – Он больше любит «Горрилаз», «Гуану эйпс», «Ред хот чили пепперз»… – Названия музыкальных групп Дарья произносила с удовольствием. Кажется, ей было в радость разбираться (в отличие от многих прочих родителей) в музыкальных пристрастиях сына.

– Почему же Леня вдруг спрашивает меня, приезжает ли в Москву «Депеш мод»? Сидит в плену у хачиков – и спрашивает? Что за такая важность?

– Может, он хочет на что-то намекнуть? – сказала Катя.

– Когда они приезжают? – повернулся я к Дарье.

– В сентябре, – ответила она.

– Где будут выступать?

– В «Олимпийском».

– В «Олимпийском»… Может, он сидит где-нибудь в подвале в «Олимпийском»? – Предположил я. – Знаете, сколько там фирм! И «ЛИС’С», и «Бьюти», и «Константин», и еще чертова туча. Может, какая-нибудь из них – хозарская?

– Вряд ли, – с сомнением произнесла Катерина. – Слишком центровое место «Олимпийский», чтобы там заложника держать.

– А может, у Лени – там, где его держат, – из окна этот самый «Олимпийский» виден? – выдал я другую версию.

– Представляешь, из скольких окон в Москве виден «Олимпийский»!.. – возразила Катя. – Та-акая огромная бандура этот стадион…

– А при чем здесь клип по Эм-ти-ви? – спросила Даша. Ее, кажется, тоже захватил процесс разгадывания Ленчиковой шифровки. – Вдруг все дело как раз в телевидении?

– Но Ленчик, – сказала Катя, – упомянул и гастроли «Депеш мод», и Эм-ти-ви. Одновременно. Может, – предположила она, – у него там из окна виден и «Олимпийский», и Останкинская башня? Одновременно – и то, и другое?

– И «Олимпийский», и башню вместе можно видеть из огромного множества домов. Из миллиона квартир, – возразил я.

– Да что же вы хотите от ребенка?! – возмутилась Даша. – Он в плену, кругом – чучмеки, он пытается нам что-то рассказать – а вы еще придираетесь!..

Катя примиряюще погладила ее по руке. Даша отвернулась.

– А почему он говорит именно о последнем клипе «Депеш мод»? – спросил я. – Что в нем там, в последнем ихнем клипе?

– Да ничего особенного… – Даша смахнула рукой две слезинки. – А ты не видел?

– Даша, я похож на человека, который смотрит Эм-ти-ви? – усмехнулся я.

– Да, расскажи нам, – обратилась к сестре Катя, – что там, в клипе, происходит?

– Едут куда-то мужики на машине… – воодушевилась Дарья. – Едут и поют… Вокруг – пустыня…

– А как он называется? Клип, я имею в виду?

– «Dream on», – сказала Даша.

– Как это переводится? – спросил я у Кати.

– Я не знаю контекста… – пожала плечами наш патентованный лингвист. – Дословно: «Включи сон». Или, если говорить по-русски: «Засни». Ну, или, может быть, немного иначе: «Включи мечту», «Вообрази», «Начни мечтать»…

– Мечта… – протянул я. – Мечтать… – Мне показалось, что я что-то нащупал. Что-то очень зыбкое, неопределенное, но все же… – «Мечта», – обратился я к Даше, – для Ленчика – характерное слово? Часто он его употребляет?

– По-моему, – пожала она плечами, – я его от Ленчика вовсе ни разу не слышала… А что?

Я встал, молча перекрутил ленту на автоответчике и пустил наш сегодняшний диалог сначала.

– Как ты, Леня?

– Хорошо. Как там мама?

– Ничего. Но она, конечно, очень волнуется за тебя. Она сейчас спит. Что ей передать, Ленечка?

– Передайте, что я мечтаю… – на этом слове, «мечтаю», я предупреждающе поднял палец, – … я мечтаю ее увидеть. Скажите, что кормят хорошо. Как в пансионате… Как там, на воле?

– Все нормально, только мы очень скучаем по тебе. Мы тебя выручим, не волнуйся.

– А я и не волнуюсь.

Я остановил запись.

– Слышали, девочки? Он сказал: «Мечтаю ее увидеть». Мечтаю…

– Может, он действительно мечтает?! – вспыхнула вдруг Даша. – Что, мальчик в плену не может мечтать увидеть маму?! Что вы во всем видите какие-то шифровки?! Психи какие-то!

– Тихо, Дарья! – прикрикнула на нее Катерина, прикрикнула, будто именно она была старшей в их семье, а не наоборот. Я в который раз подивился Катиной силе воли. – Тихо! – добавила она уже спокойней. – Не суетись, Дарья.

Даша сникла. Катерина обратилась ко мне:

– А что – в этом совпадении что-то есть… «Мечтаю», «Дрим он», «Мечта»…

– Еще он упоминает почему-то о каком-то пансионате, – сказал я, обращаясь к Даше, пытаясь вывести ее из очередного ступора. – Кормят, мол, как в пансионате… Разве важно для парня в такой ситуации, как его там кормят? И почему он говорит именно: «Кормят, как в пансионате»? Почему не: «Как в санатории»? Или уж: «Как дома»? К тому же – вряд ли его там кормят хорошо. Так почему он вообще заговорил о каком-то пансионате?

Даша глубоко задумалась. Я решил сперва, что она снова впала в прострацию, но потом понял по выражению ее лица: она мучительно что-то припоминает. Потом она вдруг воскликнула ликующе:

– Точно! Точно! Один раз мы с Ленчиком отдыхали в пансионате! И знаете, как он назывался? Знаете? – Она задыхалась. – Он назывался – «Мечта»!

Мы с Катериной переглянулись.

– По-моему, наш храбрый малыш, – проговорила Катя, – специально наводит нас на какую-то «Мечту». Не может быть так много совпадений.

– Надо ехать в тот пансионат! – воодушевленно воскликнула Даша.

Катя нахмурилась. Мне Дашина скоропалительная идея тоже не слишком понравилась.

– Как ты думаешь, Данечка, – осторожно обратилась к сестре Катерина, – какова вероятность того, что хозары отвезли Леню именно в тот пансионат, где вы единственный раз в жизни отдыхали? И держат его именно там?

– Очень маленькая вероятность, – быстро сказал я.

– Какая разница! – вспылила Даша. – Надо ехать туда – и все!

– Даша, не возбуждайся, – строго велела Катерина.

– «Мечта», – подвел итог я. – Кроме этого слова или названия, у нас ничего нет. Если мы, конечно, правильно Леню поняли. Но что это может быть за «Мечта»?

– Парикмахерская, – сказала Катя. – Салон красоты. Солярий. Шейпинг-зал…

Даша вскочила, унеслась в комнату, а через минуту вернулась с толстенным справочником «Желтые страницы – Москва». Торопясь, открыла в нужном месте, и…

– Автосервис «Мечта», шиномонтаж «Мечта», – разочарованно проговорила она, водя пальцем по строчкам, – магазины «Мечта» – один, второй, третий, четвертый… Четыре магазина «Мечта»! Универмаг. Два кафе. Одно-кафе-столовая. Три парикмахерских. Центр лазерной терапии. Стоматологический центр. Дом отдыха. Кинотеатр. Просто какая-то фирма «Мечта»… Итого – пятнадцать наименований…

– Пятнадцать «Мечт». Или «Мечтов», – попробовал пошутить я.

– «Мечтаний», – машинально поправила Катя.

– Ну, и что это все нам дает? – спросила Даша. Она опять выглядела печальной. Вот-вот заплачет.

– Ничего, – подвел итог я. – Пока – ничего. Но мы обязательно что-нибудь придумаем.

Катя Калашникова

После сумасшедшей, почти бессонной ночи, последовавшей за похищением Ленчика, после бесплодных утренних попыток отгадать, где находится юноша, Катя вдруг ощутила дикую усталость. Во всем теле ломота. Глаза как песком присыпанные. Но при этом организм по-прежнему заставлял ее: действовать! Адреналин, выделявшийся в кровь, понуждал Катю что-то делать. Куда-то бежать. Что-то предпринимать. Но… Куда – бежать? И что – предпринимать? Что она может? Решительно непонятно…

Они втроем, Катя, Павел и Даша, как позавтракали, так и сидели у Даши на кухне. Попытки разгадать, где находится Ленчик, понять его зашифрованные намеки, окончились ничем. Бесплодные поиски оставили после себя досаду и усталость. Две сестры и Паша тягостно молчали.

Вдруг Павел, ни на кого не глядя, спросил:

– Ну-ка, девочки, давайте колитесь: что вы за игры затеяли?

И тяжело посмотрел прямо в переносицу Кате.

Катя никогда не умела сопротивляться такому взгляду Павла – когда он смотрел на нее исподлобья, хмуро, словно не на родного человека, а на подследственную.

– А что такого мы затеяли? – делано удивилась она. От того, что вопрос Павла прозвучал неожиданно, ее недоумение вышло наигранным. Его, наверное, мог заметить любой. И Паша, похоже, заметил.

– Давай рассказывай, рассказывай, – ласково проворчал он. – Вдруг мы делаем одно и то же. Надо в конце концов координировать совместные действия. – Он снова глянул на Катю хмуро, как на допросе. Приказал: – Ну, говори.

Что оставалось делать Екатерине Сергеевне? Сначала запинаясь, а потом войдя во вкус, она ясным, хорошо поставленным лекторским голосом рассказала Паше и сестре обо всем.

– Забавно, – пробурчал Павел, когда она закончила. – Приемлемо… – добавил он словечко из лексикона своего старшего товарища, полковника Ходасевича. – Ну, а ты, Дарья Сергеевна, – Павел обратился на сей раз к Даше, – что затеяла? – И, в свою очередь, глянул на старшую сестру тем тяжелым взглядом, что Катя называла «ментовским».

Дарья протянула: «Ну…» – обняла себя за плечи, словно бы замерзла. Потом вдруг вскочила, стала поправлять кастрюльки на плите, окно в жаркий столичный день пошире распахнула. Павел ждал. Потом произнес непередаваемой милицейско-учительской интонацией: «Мы все тебя ждем». И никуда не делась Дашка. Стала рассказывать. Сперва смущалась, запиналась, глуповато хихикала. Затем вошла во вкус. Стала рассказывать в лицах.

Катя слушала ее и дивилась: этакая клуша, маманя, домохозяйка – какова? Вон что учудила! Не ожидала она такого от тихони Дашки, совсем не ожидала…

Когда Дарья Коноплева завершила свою историю, Павел потянулся и хрустнул пальцами.

– Удивила, милочка, – проворчал он. – Ей-ей, удивила… Это хорошо, что вы, девочки мои, наконец-то мне о своих планах рассказали. Знаете, почему хорошо? Потому что в итоге может получиться любопытная комбинация… Так что, дорогие сестры, слушайте мое слово. Мой отцовский наказ. Наказ старого детективного волка. – Женщины замерли, уставились на Павла. – А наказ мой таков: продолжайте в том же духе. Благословляю вас на дальнейшие подвиги. Так держать.

– А чем ты будешь заниматься, Пашенька? – с легкой ехидцей осведомилась Катя.

– Я стану действовать согласно боевому расписанию, – важно ответил Павел. – У меня имеется собственный план.

Однако Паша в отличие от Кати с Дашей ни слова не сказал о том, что он сам планирует делать.

Павел Синичкин. В тот же день

К наркоманам я испытываю примерно те же чувства, что к слизнякам. А именно: брезгливость и отвращение. Я их очень не люблю. Слизняков в детстве, когда они выползали на садовые дорожки, я осторожно, преодолевая тошноту, брал двумя пальцами и зашвыривал в кусты. Подальше от себя. Наркоманов я, конечно, никуда не выбрасываю. Но всегда стараюсь держаться от них подальше.

А вот к тем, кто торгует наркотиками, кто подсаживает на иглу других, я отношусь иначе. Я их – ненавижу. Этих сволочей я готов мочить безо всякого сожаления. И чем больше подобных субъектов – не колющихся или нюхающих, но приучающих, развращающих – отправляется в мир иной, тем большую нехристианскую, злобную радость я испытываю.

Говорят, мой подход соответствует западному государственному отношению к наркоманам. Там, говорят, если человек просто колется или «пыхает» – его лечат. А чаще – зашвыривают (как я – слизняков в детстве) с глаз долой. Чтобы тот сам собой подыхал где-нибудь в трущобах. Когда же ловят драг-дилера, торговца наркотой, – там такого гада мочат. Врубают падле на полную катушку: двадцать лет в тюрьме, без права апелляции.

А вот в нашей ушибленной на голову стране все перековеркалось. Ментам – дай бог моим бывшим коллегам сил и здоровья – легче ловить тех слизняков, что пару раз затянулись «ганжой». Но труднее доставать тех мерзавцев, кто месяц за месяцем, год за годом поставляют героин десяткам несчастных. В итоге в наших тюрьмах на одного наркоторговца приходится двадцать несчастных наркош – слизняков. Хотя всем понятно: главное зло проистекает совсем не от наркоманов – а как раз от тех, кто продает им адское зелье.

Подобными мыслями я занимал свою башку, сидя на лавочке в палисаднике старого московского двора в Измайлове. При этом я не спеша попивал пивко. Пиво отчего-то особенно хорошо шло после сегодняшней, практически бессонной ночи. После отупляющих и бесплодных раздумий о судьбе Ленчика.

Похоже, своей мелкой философией на глубоких местах я успокаивал себя. Или, напротив, самого себя накручивал? Приводил в боевую готовность перед тем, что планировал совершить? Кто его знает.

Все время я не упускал из виду вход в подъезд. Именно в нем (как рассказал мне во время нашей попойки в кафе «***» капитан РУБОПа Саня Перепелкин) проживал наркоторговец средней руки Рубцов по кличке Рупь.

Гражданин Рубцов сейчас находился дома – это я проверил.

В его старом московском подъезде имелось три этажа. На каждом этаже располагалось по три квартиры. Итого получалось – девять апартаментов в подъезде. Черный ход отсутствовал.

Значит, в среднем каждый девятый посетитель подъезда шел к гражданину Рубцову. Судя по интенсивности движения в старом дворе, ждать мне предстояло долго. Однако я почему-то пребывал в уверенности, что нужного мне товарища я среди прохожих узнаю издали.

Вот в подъезд вошла большая кривоногая дама, вместе с кривоногой же огромной собакой.

Через десять минут туда проследовала совсем юная девчушка-мама с ребенком в коляске.

Еще через пятнадцать минут дверь в парадное открыл седой интеллигентный старик в камуфляже.

Все не то. Солнце переместилось на небе и стало припекать. Я подвинулся на лавочке следом за ускользающей тополиной тенью. Пиво кончилось. Пустую бутылку я аккуратно поставил рядом со скамейкой.

В подъезд вошла, останавливаясь на каждом шагу, древняя старуха с двумя продуктовыми сумками.

Лихо забежали два пацана лет девяти.

Время моего наблюдения превысило три часа. Гражданин Рубцов из подъезда не выходил. И никто, похоже, его не навещал.

Вот у рубцовского парадного остановился древний «жигуль», и седые супруги принялись выгружать из него бесчисленные сельскохозяйственные мешки.

Я не терял терпения и открыл вторую бутылку пива.

И вот наконец в подъезд проследовал тот самый хлопец, которого я дожидался. Я приметил его издалека. Парень щеголял в надвинутой на лоб бейсболке, темных очках и, невзирая на жару, в черной рубашке с длинными рукавами. Кроме того, он словно бы растекался, стелился по земле. Не шел, а суетился. Не шел, а все время боялся.

Я одним глотком допил вторую бутылку пива. Взял ее, опорожненную. Быстренько проследовал за парнем в сторону подъезда. Вот чем отличается моя работа от ментовской. Отличается – в лучшую сторону. Я могу действовать, не заботясь о доказательствах. Основываясь на одних «оперативных данных». Или даже – на «оперативном чутье». У меня не болит голова о следователях, адвокатах, судьях и общественности.

Итак, и оперативные данные, и оперативное чутье подсказывали мне, что стелющийся субъект – мой клиент.

Я вошел вслед за парнем в черном в прохладный подъезд. Консьержка здесь отсутствовала, домофон был испорчен. (Признаюсь: испорчен – мною.)

Усталые шаги «чернорубашечника» звучали по лестнице уже на втором этаже. Наркоторговец Рубцов проживал на третьем.

Я пронесся по первому пролету. В руке я сжимал пустую бутылку из-под пива. Глаза мои тем временем привыкали к подъездной полутьме.

Шарканье шагов парня в черном доносилось до меня тем временем с пролета между вторым и третьим этажом.

Я неслышно взлетел к площадкам второго этажа. Дыхание мое не сбилось.

В этот момент я услышал короткий, сторожкий звонок на третьем этаже. Похоже, именно в ту квартиру, куда стремился и я. Теперь главная моя задача – успеть, пока гость не исчезнет за входной дверью.

Я взлетел на два пролета вверх. Предчувствия меня не обманули. Дверь в квартиру – ту самую квартиру – оказалась полуоткрытой. Когда я появился на лестничной клетке, «чернорубашечник» как раз делал шаг внутрь жилья гражданина Рубцова. На пороге белесым пятном маячил хозяин.

Субъект в черном не успел закончить своего первого шага.

Стеклянная бутылка – прекрасное оружие. Естественно, в умелых руках.

Она даже не разбилась.

«Чернорубашечник», оглушенный, начал заваливаться набок. Я увидел изумленные глаза хозяина квартиры. Наркоторговец Рубцов, кажется, не успел сообразить, что происходит.

Прямо перед собой он вдруг увидел дуло пистолета. Моего пистолета. (Газового, конечно, – но гражданин Рубцов, по кличке Рупь, об этом не знал.)

– Руки в гору! – отчетливым шепотом скомандовал я ему.

Гость, разделявший нас с Рубцовым, в тот момент потихоньку сползал по стене подъезда. Наркоторговец наконец стал что-то понимать и попытался судорожно закрыть дверь перед моим носом. От удара моего башмака дверь вылетела из его рук и распахнулась на всю ширину.

– Не дергайся, сука, падла, – пристрелю!

Мой пистолет уперся в переносицу Рубцову. С такого ракурса «макаров» (пусть даже газовый) выглядит особенно впечатляюще.

Рупь отступил в глубь квартиры.

Давно потерявший сознание чернорубашечный гость, до того сползавший по стенке, наконец с мягким шумом опрокинулся навзничь – на подъездный пол. Я скомандовал гражданину Рубцову:

– Бери его за ноги! Быстро втащи в квартиру! Быстро!

Рупь, кажется, начал соображать, что его атакует не ОМОН и не РУБОП. Для него нападение вроде моего представляло собой наихудшую угрозу. ОМОН, ограниченный Уголовно-процессуальным кодексом, с ним бы еще понянчился. В случае же наезда бандитов расправа ему грозила скорая и беспредельная.

– Шевелись, сволочь! – шепотом скомандовал я, делая красноречивый жест пистолетом. – Тащи его внутрь!

Не хватало, чтобы соседи из двух других квартир на площадке увидели в свои глазки побоище и вызвали милицию. Однако я делал ставку на традиционное равнодушие москвичей к любым происшествиям. И на то, что соседи по лестничной клетке, наверное, знали, что с рубцовской квартирой дело обстоит нечисто. И, вероятно, не жаловали ее хозяина. Трудно представить себе более осведомленных и одновременно более равнодушных друг к другу людей, чем столичные квартирные соседи.

Гражданин Рубцов покорно нагнулся и стал втаскивать внутрь жилья тело своего гостя. Он трелевал его прямо за ноги. Тело слегка зацепилось затылком за порог, однако под прицелом моего пистолета наркоторговец Рупь завершил операцию довольно быстро. И что удивительно, в ходе нее он не издал ни единого звука.

Я вошел следом в квартиру Рубцова. Захлопнул за собой дверь. Теперь я чувствовал себя в большей безопасности. Ну, а Рупь соответственно – в меньшей. Я достал из кармана черный скотч и бросил его гражданину Рубцову. Тот чудом поймал катушку. Руки его тряслись. Губы беззвучно шевелились.

Наркоторговцы, когда доходит до драки, – довольно трусливые люди.

– Вяжи его! – скомандовал я.

Отыскать кончик у катушки с липкой лентой – трудное дело, даже если у тебя не трясутся со страха руки. Но, как ни странно, Рупь легко с этим справился. Видно, адреналин, выделяющийся в его кровь, придавал ему ловкости.

– Начинай со рта! – скомандовал я.

Рубцов послушно опустился на колени и стал заклеивать гостю рот. Несчастная головушка «чернорубашечника» слегка постукивала о пол.

– Хватит.

Не выпуская из правой руки пистолета и не сводя дула с Рубцова, я нагнулся к телу – с помощью швейцарского офицерского ножа, зажатого в левой руке, обрезал конец клейкой ленты.

– Теперь переверни его на спину. И вяжи ему руки.

Рупь исполнил эту команду удивительно быстро.

– Достаточно, – скомандовал я. – Теперь – ты. Быстро встал на колени. Лицом к стене, руки за спину.

Для убедительности я сильно ткнул Рубцова пистолетом в висок. Голова его дернулась. Он обреченно опустился на коленки. Отполз лицом к стене и заложил руки за спину.

Я сунул пистолет за поясной ремень и завязал ручонки гражданина Рубцова. Это был единственный момент, когда тот в принципе мог оказать мне сопротивление – однако противник оказался деморализован настолько, что даже не пикнул. Я же говорю: наркодилеры – совсем не бойцы. Слабовольные хлюпики. Более трусливые, чем даже наркоманы-слизняки.

– А сейчас я завяжу тебе рот, – ласково проговорил я. – Но ненадолго, минут на десять… И знаешь, зачем завяжу? – задал я риторический вопрос и сам же на него ответил: – Затем я его тебе завяжу, что в ближайшие десять минут ты будешь очень громко орать… Потому что тебе будет очень, очень больно… Ну, ты готов?

– Нет!!! – страстно выкрикнул Рубцов.

– Тогда говори: где порошок?!

– Какой еще порошок?

– В несознанку пошел?.. Ну-ка, давай свой рот… Я, пожалуй, начну работу над тобой с мизинца… Одна из самых хрупких и самых болезненных частей организма… Когда его ломают – бывает очень больно… Я обещаю.

– Нет!!!

Я заткнул его пасть носовым платком. Стал пропихивать его поглубже в глотку. Наркоторговец пытался выплюнуть кляп и даже укусить меня за пальцы.

– Ты, кажется, не понял, – сказал я, – я ведь не милиция и не ОМОН. Камеры и суда не будет. Если ты, конечно, скажешь, где порошок. Не скажешь – будет очень больно. А потом ты умрешь. – Я взялся за его мизинец и стал медленно выгибать в сторону, противоположную ладони. – А скажешь, где, я просто возьму порошок и уйду. Вот и все. Понял?

– А-а! – замычал сквозь кляп Рубцов.

В его пальце что-то треснуло. Рев стал еще более страстным. Затем он сменился всхлипываниями. А потом – трусливым воем:

– А кагу! А кагу! – что, видимо, означало: «Я скажу!»

– Ты же только что не хотел говорить? – спросил я, берясь за второй мизинец.

– Кагу!!!

– Ну-ну, – сказал я, вытаскивая изо рта Рубцова кляп. – Я слушаю.

– В ванной… Под плиткой… – проговорил, ловя воздух ртом, наркоторговец. – Пакет… Черный… Не убивай! Забери! Только не убивай!

Я вернул кляп на место (гражданин Рубцов уже не сопротивлялся тряпке во рту) и прошел в ванную комнату.

По пути туда я имел счастье лицезреть стиль и уровень жизни отечественного наркоторговца не самого высокого полета. Могу доложить: уровень – вполне приличный. Евроремонт в квартире был исполнен безо всякого вкуса, зато из самых что ни на есть дорогих материалов.

Ванная комната имела примерно столько же квадратных метров, сколько вся Дашина квартира. Потолок в ней оказался зеркальным. Видимо, в частной жизни гражданин Рубцов принадлежал к племени сластолюбцев. Я подумал, что он, пожалуй, трахает здесь за дозу несчастных пятнадцатилетних девчонок – которых сам же и посадил на иглу. Угрызения совести по поводу сломанного рубцовского мизинца оставили меня.

Я наклонился и обстучал кафель, покрывающий стены ванной. В одном месте, судя по звуку, имелась пазуха. Одна из кафельных плит оказалась съемной. Я осторожно сдвинул ее с места. Засунул руку в образовавшуюся полость. Внутри что-то лежало. Выходит, гражданин Рубцов, на удивление, не солгал. Я захватил рукою полиэтиленовый пакет. В нем лежало что-то мелкое и сыпучее.

Я вытащил пакет на свет божий. Пакет в самом деле (не обманул драг-дилер!) оказался черным, перевязанным скотчем. Весил он около трехсот грамм. Однако – доверяй, но проверяй! – я надрезал плотный полиэтилен своим ножиком.

Когда-то, в бытность мою на государевой службе, мне доводилось участвовать в захвате героина (каких-то двадцати граммов), поэтому я в принципе представлял себе его вид и даже вкус.

Вид и вкус рубцовского порошка ничем не отличались от моих представлений.

Я заклеил пакет все тем же скотчем. Затем вышел из ванной.

Гость, наркоман в черной рубашке, лежал себе как лежал – мордой в пол. Не шевелился. Видно, я сильно шандарахнул его бутылкой по голове.

Гражданин Рубцов по-прежнему стоял на коленях, упираясь лбом в стену, с кляпом, торчащим изо рта. Похоже, он молился. Подобная публика вдруг начинает вспоминать о боге – когда у нее не остается иного выхода.

Я вытащил у Рубцова из кармана рубашки сотовый телефон (Рупь от моего прикосновения испуганно дернулся). Переложил аппарат к себе.

Обыскал вырубленного мною «чернорубашечника» – добычей стали: пейджер, паспорт на имя Мокроусова Виталия Михайловича, москвича, 1973 года рождения, и еще один сотовый телефон.

Затем я прошел на кухню, величиной с теннисный корт (не иначе, как Рупь расширил площадь, купив квартиру в соседнем подъезде). Нашел центральную розетку телефона и пообрывал провода.

Вернулся в коридор.

Ради торжества справедливости в мировом масштабе мне, конечно, следовало бы прирезать обоих наркоторговцев. Кроме того, именно такой шаг оказался бы весьма полезным для моей теперешней работы. И для моей Семьи.

Не думаю, что мои бывшие коллеги станут сильно искать убийцу одного наркоторговца и одного наркомана. Однако я не чувствовал себя вправе, дабы исполнять функции божьего суда. Даже по отношению к слизнякам.

Кроме того, я терпеть не могу убивать людей. Тем более лежащих без сознания, мордой в пол. Или стоящих на коленях.

Поэтому я просто открыл входную дверь. Глянул напоследок на гражданина Рубцова. Он, кажется, по-прежнему ожидал пули в затылок. Безвольно стоял на коленях. Глаза закрыты. Губы, дрожа, шевелились. Я закрыл за собой дверь. На полутемной лестничной клетке было тихо. Похоже, никто не заметил драмы в жилище у наркоторговца.

Я легко сбежал вниз по лестнице. Под мышкой у меня был плотный черный пакет.

Даша Коноплева. В то же самое время

«Я не должна об этом думать! Я сойду с ума, съеду, спячу! Сволочи, я убью их!»

«Уб-бью, уб-бью», – колотилось сердце.

Даша потрогала пульс. Он бился неровно – то частил, то совсем затихал. Вот так – дожили до аритмии. Не годится. Она должна быть здоровой и сильной.

Даша прошла на кухню. Развела полпузырька корвалола. Махом выпила. Закашлялась. Отрава! И толку никакого. Сердце все равно хулиганит: стучит, как хочет.

Чушь собачья эти лекарства! Даша досадливо запила корвалол водой, прополоскала рот. Потом скинула тапки и прошла в коридор, к зеркалу. Будем лечиться народными средствами. Как учил тренер.

Ноги ставим на ширине плеч, сгибаем их в коленях, бедра – параллельно земле. Руки вытягиваем вперед. Следим, чтоб не горбиться. И стоим – столько, сколько сможем. Упражнение жестокое. Но если выдержал хотя бы пару минут, – значит, ты человек сильный. А она просто обязана быть сильной. Сейчас – обязана.

Даша простояла в стойке триста секунд. То есть ровно пять минут. На триста первой секунде – со стоном опустилась на пол. Спину ломило, бедра были готовы взорваться. А сердцу – упражнение понравилось. Пульс бился хоть и быстро, но ровно, словно метроном. В голове прояснилось.

Даша твердой походкой прошла в комнату Ленчика. Находиться здесь было больно: его джинсы на стуле, его плеер на кровати. Только сына – нет. «Он вернется. Он скоро вернется!» – внушала себе Даша. Но все равно к горлу подступил комок слез: «Они не выпустят его!»

«А если ты будешь сидеть и рыдать – тогда что, выпустят?!» –прикрикнула она на себя.

Нужно действовать – хотя бы потому, что человеку, занятому делом, некогда горевать. Даша заварила себе крепкого чаю. Бухнула в чашку пару ложек меда. Проверено: такой напиток лучше всего влияет на голос. Он начинает звучать проникновенно, бархатисто и сексуально.

«Раз, два, три… проверяем голос. Звучит – отлично!»

Даша набрала телефонный номер. Ей ответили немедленно и сразу ее узнали.

В то же самое время

И снова перед кафе «Ана» на Кольцевой дороге оказались припаркованными пять заграничных автомобилей – суммарной стоимостью более миллиона долларов. Снова в кафе «Ана» проходил еженедельный сбор хозарской Семьи. Снова на сходняке присутствовали: великий хакан всех хозар Каримов Сурен Ахмед-оглы, его сыновья-тудуны Нарим и Услан, а также племянник хакана, тудун Бандаров. За соседним столиком кафе, ближе ко входу, расположились четверо боевиков, прикрывающих великого хакана и его подручных.

После того как хакан с тудунами вкусили пищи, они успели обсудить многое. Для начала отношения с группировкой воронцовских, что портились день ото дня. Затем переводы денег на Кавказ – в помощь единоверцам, что сражались против русской оккупации. После поговорили о новых путях получения с Кавказа наркотиков и оружия. Обсудили отмывку «грязных» денег, трансферы их за границу – в офшорные зоны, на собственные счета.

Под конец толковища стали обсуждать более мелкие вопросы. Великий хакан сказал с вопросительной интонацией:

– Недавно много «фулюганств» (последнее слово он произнес по-русски) происходило вокруг нас и вокруг наших дел…

– Да, папа, – с готовностью откликнулся сын Нарим по кличке Черный. – Нашли фулюгана.

Хакан удовлетворенно полуприкрыл веки. Он и сам, без сообщения сына, уже знал об этом.

– Кто? – спросил он.

– Малъщик, – пояснил Черный. – Одиночка. Фулюган. Студент. Девятнадцать лет.

– Почему? – коротко спросил великий хакан.

– Он мой «Брабус» разбил. Мы поставили его на деньги.

– Зачем он фулюганил?

– Обиделся на нас. Мстил.

– Что делать с ним будем? – спросил великий хакан. Обвел ближайших помощников взглядом. Замолчал. Полуприкрыл глаза. Перебросил две косточки четок. В наступившей тишине слышен стал неумолчный шум Кольцевой автодороги, стук игральных костей на столике у охраны.

Сыновья и племянник, хозарские тудуны, остро переглянулись между собой. По тону великого хакана они поняли: хакан сейчас не в совете нуждается. Дело слишком мелкое, чтобы обсуждать его на сходке Семьи – на сходке, где решаются судьбы всех хозар. Дело о «малъщике-фулюгане» можно решить (как говорят русские на своем ублюдочном, птичьем языке) «в рабочем порядке». И совсем не потому хакан заговорил о нем в присутствии сыновей и племянника, что хотел услышать их мнение. Тудуны поняли: великий хакан желает теперь (да пошлет ему Аллах всевозрастающую мудрость!), на примере случая с «малъщиком», чему-то научить их. Научить их, всех троих тудунов. Сыновья и племянник давно привыкли, что хакан передает им свою мудрость на примере случаев из жизни. Простых историй, которые он умеет возвысить до притчи.

Взор великого хакана обратился к племяннику, Бандарову.

В Бандарове до сих пор жило еще воспоминание, как сержантики патрульно-постовой службы ломали ему руки и заталкивали в ментовскую машину. И как нагло говорил с ним в отделении другой «мусор». И какими немалыми деньгами пришлось откупаться от легавых и от позора на всю хозарскую Семью… Поэтому Бандаров сказал:

– За яйца малъщика надо подвесить. Каждый день родителям фулюгана будем по одному его пальцу высылать. Потом яйца его вышлем. Потом – голову. Чтобы все знали: с хозарами нельзя исподтишка фулюганить. В открытую сражаться – можно. Тем, у кого, конечно, силы есть. Но нельзя пакостить потихоньку нам, хозарам!

Бандаров закончил и взглянул на дядю: прав, мол, я оказался?

Великий хакан, не меняя выражения лица, сказал:

– В тебе обида говорит, племянник. Обида и гнев. Пылающее сердце в тебе говорит.

Помолчал, добавил:

– Когда дело решаешь, обида и гнев – плохие советчики.

Хакан выдержал паузу. Бандаров пристыженно опустил голову. Он не угадал того, что хотел услышать дядя.

– А ты что скажешь, Нарим? – обратился великий хакан к младшему сыну.

– Убить малъщика всегда есть время, – сказал Нарим Суренович Каримов по кличке Черный. – Сначала с его семьи надо «компенсация» (это слово он произнес по-русски) получить. За наши потери. И за наши оскорбления.

Черный выжидательно посмотрел на отца.

Великий хакан помолчал, затем сказал кратко:

– Не все на свете деньгами меряется, Нарим.

Нарим Каримов по кличке Черный понял, что и он не дал того ответа, на который рассчитывал отец. Нахмурился.

– Ты что скажешь, Услан? – обратился хакан к старшему сыну.

– Отец! Малъщик многое умеет, – сказал Услан. – Он смог проникнуть в компьютерный сеть (опять по-русски) магазина, что держит уважаемый мой двоюродный брат. Я не умею в нее проникнуть, Нарим не умеет, сам великий хакан – неизмерима его мудрость! – не умеет. Никто из наших людей не умеет!.. А этот малъщик сумел к тому же… – опять перешел на русский Услан, – …в компьютерный локальный сеть ментов проникнуть. Сумел туда, в плохие списки, наши имена записать. Этого тоже никто из нас и из наших людей не умеет… – Услан сделал паузу, не спеша оглядел братьев. Не чинясь, глянул на великого хакана. Продолжил: – Я слышал одну вещь… Умные люди рассказывали… Говорили о том, что обычно «американский ЦРУ» делает, когда его «компьютерный сеть» ломает такой малъщик, хакер. Или – что крупный банк делает. Или – ФБР.

Услан повременил. Все трое родственников, сидевшие за их столом, молчали. Тихо стукали кости нард на столе у охранников. Он продолжил:

– ЦРУ и ФБР малъщика-фулюгана не убивают. Даже если он много им навредил. И в тюрьму они его не сажают… Они его – к себе работать берут. Такой умный малъщик на них начинает работать. Компьютерный сеть их врагов ломает…

Услан выдержал еще одну паузу, затем сказал:

– Американцы еще глупее русских. Но они не дураки. Весь мир на их президентов молится – тех, которые на зеленых бумагах нарисованы…

Услан бросил взгляд на великого хакана, чтобы понять: он угадал? Правильно ли он говорит? То ли он сказал, что хотел бы услышать отец? Однако лицо великого хакана оставалось, как всегда, непроницаемым.

– Я предлагаю, – закончил свою речь третий тудун, – чтобы этот малъщик на нас работал. Если он сумел в ментовский локальный компьютерный сеть наши фамилии взять и записать – значит, он может в эти списки и фамилии наших врагов записать? Если он одному нашему большому магазину навредил – значит, может и другому магазину навредить? Тому магазину, что наши враги держат, он тоже может навредить?.. Он много пользы может нам, хозарам, принести, этот наш фулюган-малъщик!

Речь последнего тудуна более всего (судя по удовлетворенно полузакрытым глазам) полюбилась великому хакану. Однако великий хакан, по обыкновению, долго молчал. Затем начал говорить. Трое тудунов внимали каждому его слову.

– У всякого дела – много сторон, – молвил хакан. – И у всякого человека – тоже много сторон. Любой человек может много разного вреда принести. И много разной пользы. Хорошо, когда ты все грани человека видишь. И все их можешь использовать. Многообразно, – добавил хакан по-русски.

Помолчал. Продолжил:

– Ты прав, мой дорогой Услан… Сначала мы малъщика, его таланты, используем. Наши люди так хорошо не знают компьютер, как малъщик. Нет у нас человека, чтобы настолько хорошо знал компьютер. А Семье пригодится такой человек, как этот малъщик, – пусть даже он неверный. Жизнь не стоит на месте. И мы должны вместе с текущей жизнью изменяться…

Великий хакан обвел сыновей глазами. Продолжил:

– Мы сперва через малъщика будем нашим врагам вредить. И себе деньги зарабатывать. Надо только, чтобы малъщик – правильно вредил. Тем, кому нам надо, вредил. И – в правильных местах для нас деньги зарабатывал. Для этого надо сперва обласкать малъщика. Кормить-поить его. Денег ему пообещать. Женщину русскую ему дать. Но при этом – в клетке его держать. Взаперти. А он работать на нас будет… И надо найти среди хозар умного человека. Молодого. Грамотного. Пусть он из «черных хозар» будет. Надо, чтобы этот молодой хозарин компьютер хорошо понимал. А неверный малъщик – нашего человека учил… Так что прав оказался… – хакан выдержал паузу, – …ты, дорогой Услан…

Услан победительно заулыбался. Глянул, приосанясь, на брата и на кузена.

Однако великий хакан еще не закончил. Он сделал еле заметный жест.

– Но пройдет время. И потом, – продолжил он, – когда малъщик сделает все, что нам нужно, мы тогда у его Семьи денег за него возьмем. Как компенсация за то, что он навредил нам… Так что и ты тоже оказался прав, дорогой Нарим. – Хакан поклонился второму сыну.

Нарим самодовольно усмехнулся.

Однако и теперь еще не закончил великий хакан.

– А потом, – продолжил хакан, – когда мы деньги с его Семьи получим, мы малъщика – убьем.

Теперь Бандаров улыбнулся.

– Получается, что и ты прав, дорогой племянничек, – сказал ему великий хакан.

Хакан оглядел присутствующих и закончил:

– Вы все правы, дети мои. И с этим малъщиком надо поступить сначала так, как ты, дорогой Услан, говорил. Потом так, как ты, дорогой Нарим, предлагал. А затем так, как ты советовал, дорогой племянник… Все вы трое по отдельности каждый разную сторону одной большой пользы видели. А вместе вы собрались – смогли все стороны дела разглядеть.

Отец сделал паузу, осмотрел всех троих и продолжил:

– Значит, самая большая польза в жизни в том, что на свете есть мы. Есть – Семья. И все мы – вместе. И от этого наши силы не в четыре раза больше становятся, а в сорок раз по четыре больше!

– А еще с нами, хвала Аллаху, есть ты, великий хакан! – подхватил племянник Бандаров. – Ты один смог все стороны дела разглядеть. И всех нас надоумить!

Великий хакан коротким жестом пресек славословия – однако сыновья успели заметить, что тому оказалась приятна лесть племянника.

– Хвала Аллаху, – сказал великий хакан, – что мы – есть. Каждый из нас есть друг у друга. Мы можем учить друг друга. Помогать друг другу. И постоять друг за друга.

Павел Синичкин. Спустя четыре часа

Хозарская музыка оказалась не лишенной очарования. В ней имелись и странная для европейского уха мелодика, и драйв, и восточный эротизм. Первые песен пять я прослушал даже с удовольствием.

Однако за три часа, что непрерывно звучали хозарские напевы, они меня, признаться, задолбали. После вчерашней почти бессонной ночи я пару раз даже задремывал на теплой земле. Спохватывался, просыпался, продолжал наблюдение.

Я лежал на косогоре, что возвышался сзади боксов хозарского автосервиса под гордым именем «Шумахер». Совсем не так давно именно сюда я являлся на разборку по поводу покалеченного Ленчиком «Брабуса». Теперь со своей наблюдательной позиции на земляной горе я мог прекрасно видеть все, что происходило в ремонтной зоне «Шумахера».

Автосервис занимал восемь боксов, по четыре с каждой стороны. Восемь обычных боксов гаражного кооператива. От стоянки машин прочих граждан хозарскую мастерскую отделяли железные ворота. В половине первого ночи железные ворота наконец-то затворили. Однако внутри сервиса жизнь продолжалась. Хозары, числом не менее десятка, под светом ярких ламп, под аккомпанемент своей музыки и гортанные перекликивания копались в чреве старой «копейки». При этом они без зазрения совести раздевали другую стоявшую во дворе «копейку». Перетаскивали с нее на соседку детали мотора и подвески. Я готов был поклясться, что раздеваемая машина числится в угоне.

Когда я уже устал засыпать и просыпаться и решил, что у хозар – непрерывное, словно на алюминиевом комбинате, производство, они наконец запустили движок починяемой «копейки». Один сел за руль и под радостные возгласы всех прочих проехался туда-сюда по двору. Затем хозары устроили последнее гортанное совещание посреди двора и вроде бы решили расползаться.

В половине третьего они исчезли в двух крайних боксах. Похоже, что «черные хозары», занятые в автосервисе, находились в Москве на нелегальном положении и ночевали тут же, на рабочем месте.

Наконец в начале четвертого утра во дворе потух свет. Смолкла музыка. Вскоре утихла гортанная перебранка в жилых боксах. Небо на востоке уже слегка лиловело.

Выждал еще полчаса. Восход стал совсем синим. Из хозарского автосервиса не доносилось ни звука – разве что изредка чей-то всхрап. Дальнейшее ожидание теряло смысл. Предстояло рисковать. Через час рассветет. А там, кто знает, не закипит ли деятельность на автосервисе «Шумахер» с новой силой.

Я встал со своей кручи. Размял затекшие от долгого лежания члены. Затем размахнулся и бросил со своей горы веревку (с кошкой на конце) на крышу боксов. Мне повезло: кошка зацепилась за внутренний козырек гаражной крыши с первого раза. И не слишком прогремела.

Затем, не выпуская из рук веревки, я спустился с земляной кручи к внутренним стенам боксов. Здесь царили грязь, темнота и вонища. Под кроссовками что-то чавкало.

Я проверил надежность веревки. Она держала мое слегка тренированное тело. Упираясь ногами в железный бокс и перехватывая веревку руками, я стал подниматься по внутренней стене гаражей. Признаться, в кино, особенно в исполнении Тома Круза и Пирса Броснана, подобные операции смотрелись несколько более изящно. А главное – выполнялись почти без звука. К тому же у Круза с Броснаном имелась, на случай если они невзначай громыхнут, куча всякого диковинного оружия. У меня же – одинокий газовый «макаров». Однако я все равно, как дурак, лез и лез на крышу хозарских боксов.

Наконец я взобрался на нее. Прислушался. Слава богу: ухайдаканные полуночной работой «черные хозары» спали, кажется, без просыпа.

Я осторожно пошел по крыше. Шум, издаваемый металлическими листами, показался мне ужасающим. Я утешил себя тем, что, окажись крыша покрыта шифером, он трещал бы еще несносней. Очень осторожно я подошел к козырьку, что нависал над машинным двором. Взглянул на него сверху. Двор был пуст. «Черные хозары» не проснулись. Видно, крепко эксплуатировали их на автосервисе «Шумахер».

Я снял с кромки крыши свою кошку и вместе с нею и с веревкой спрыгнул внутрь автосервиса. Это заключительное упражнение своей гимнастической программы мне удалось выполнить почти бесшумно.

За все те последние четыре часа, что я наблюдал со своей кручи за жизнедеятельностью хозарского машинного двора, я заметил, что дверь одного из восьми здешних боксов ни разу не открывалась. А в тот день, когда я приходил сюда по поводу Ленчика, именно тут находился пораненный хозарский «Мерседес Брабус». Я осторожно подошел к этому – похоже, «блатному» – боксу.

На металлической двери висел замок. Я достал из кармана куртки комплект отмычек. Вскрыть замок оказалось трехсекундным делом. Еще двадцать секунд я потратил на то, чтобы смазать машинным маслом петли железной двери. У этих хозар двери в гаражах визжали, словно подъемные мосты в средневековых замках.

Под моими руками дверь бокса открылась бесшумно. Спустя минуту я очутился внутри гаража. Включил фонарик. В гараже размещался великолепный, черный, похожий на акулу «Пассат» без номеров. Я готов был поставить четыре цента против четырех пассатовских колес, что машина числилась в базе данных ГИБДД как угнанная.

Зажав фонарик во рту, я спустился вниз, под машину, в ремонтную яму. Натекшего масла и обмасленных тряпок здесь оказалось столько, что кроссовки мои можно было считать испорченными.

Я достал кое-что из кармана и сунул под груду ветоши. Затем, не медля, пустился в обратный путь. Дверь бокса опять не издала ни звука. Я аккуратно запер висячий замок. В машинном дворе по-прежнему никого не оказалось. Однако на улице уже совсем рассвело, поэтому любой хозарин, вышедший по нужде из жилого гаража, без труда увидел бы меня. Я по-быстрому и по-тихому пошел в сторону от боксов.

Путь отступления я избрал иной. Стремительно и бесшумно я добежал до запертых ворот автосервиса. В два приема оказался на их верху. Ворота подо мной застонали, заскрипели. Я спрыгнул с них вниз, на безопасную землю вне автосервиса «Шумахер» – створки ворот загремели еще пуще. Звук оказался столь громким, что не мог не разбудить хотя бы одного из хозар (как ни утомлены они были непосильным трудом).

Где-то в боксах раздалось кряхтение. Затем там по-русски заматерились. Потом прозвучали шаги в сторону закрытых ворот. Однако я уже успел отбежать от них метров на двадцать пять.

– Блятт, кто??! – раздалось за запертой железной дверью гневное гарканье одного из разбуженных хозар.

Я заорал из безопасного далека пьяным голосом:

– Чурки гребаные, скоро вам всем трындец наступит!

И запустил в ворота камнем. Ворота загудели гулким эхом.

Ответом мне стал взрыв гортанного витиеватого мата – его вычурности мог бы позавидовать любой механизатор из краев березового ситца.

Я не стал вступать в перепалку с разбуженным хозарином, отбежал еще метров на сто пятьдесят. Затем достал свой мобильный телефон. Набрал номер славного рубоповца Сани Перепелкина. Он как раз сегодня дежурил.

– Птичка в гнездышке, – сказал я полупроснувшемуся Сане. – Можете начинать.

Даша Коноплева

Наступил новый день. Настроение опять было хуже некуда. Больше всего хотелось сидеть и реветь, реветь. Хлестать стаканами водку. Или, окаменев, сидеть у окна, высматривая Ленчика. Убеждать себя, что сын просто задержался у друзей.

Искушение сдаться действительно было сильным: напиться бы сейчас! Нареветься от души, в голос!

Но Даша сжимала зубы. До крови кусала губы. До боли обхватывала себя руками. И – не сдавалась. Сейчас, в самые черные дни ее жизни, ей помогало карате.

Многие полагают, что карате – это драка. Что главное здесь – замочить, вырубить, изничтожить.

Дураки.

Карате – это образ жизни. Это способ собраться с силами. Это возможность укрепить волю и… В общем, если б не ежедневные тренировки – по два часа, безо всяких поблажек, – Даша б не выдержала свалившейся на нее беды. Лежала бы целыми днями на диване, уткнувшись в Ленькину футболку. Рыдала. Лечилась бы водкой. В общем, приняла бы свою трагедию как должное. Не сражалась бы со своей бедой. Смирилась.

Но Дашин тренер говорил, что сдаются только слабые. А сильные – мстят. Она верила тренеру. И считала себя сильной.

Дашина месть требовала от нее хорошо выглядеть. И чтоб глаза были ясными, а улыбка – яркой. Потому пришлось забыть о слезах: от них проступают морщины.

Даша проснулась рано. Никакого кофе и неспешного завтрака. Сначала – пробежка в быстром темпе на пять километров. Потом – сто отжиманий, двести приседаний и три минуты в стойке кибодаче. Отдышаться – и еще час лупить грушу, представляя, что вместо нее ты бьешь Наримов и Усланов…

Даша довела себя до полного изнеможения. Тело бунтует, ноги подкашиваются, а мышцы разрываются ослепительной болью. Зато в голове – просветление. И на душе – легко и пусто. Забываешь про свою беду. Ну, может, и не забываешь, а хотя бы отодвигаешь ее на задворки сознания.

Даша с наслаждением приняла душ. Выйдя из ванной, ожесточенно захлопнула дверь в комнату Ленчика. Там сладко пахло сыном. Нет! Она подумает об этом потом! А сейчас Даша занята. Ведь завтра ей предстоит свидание с Петей.

Большой босс на Дашу запал – ошеломлен, поражен, восхищен… Теперь требовалось окончательно его приручить. И приручить – наверняка. Продумать, подготовиться до мелочей.

Петр назначил встречу в «Белом солнце пустыни». В путеводителях по ресторанам Москвы заведение не значилось. «М-да, значит, местечко – элитное», – заключила Даша.

Еще неделю назад она бы отчаянно запаниковала. Она всегда боялась всяких дорогих ресторанов. И больших боссов – тоже. Но теперь… теперь ей и океан по колено. Она готова отправиться хоть в самый размаксимистый «Максим»! Только предварительно как следует подготовиться – чтобы ударить наверняка. Выбить сто очков из ста.

Подготовка заняла целый день. Даша наконец поняла, почему подруги богатых людей не работают. Не только из-за того, что они – лентяйки. Когда ведешь светскую жизнь, работать совершенно некогда.

Пришлось посетить маникюршу и восстановить надломанный ноготь.

На носу очень некстати выскочил прыщик. Но к косметологу Даша решила не идти. Кощунственно расслабляться на мягкой кушетке, когда ее Ленька прикован к батарее. Она самолично выдавила прыщик заточенной спичкой и даже порадовалась режущей боли. Парикмахерской тоже удалось избежать. Даша накрутила волосы на бигуди, а после расчесала их жесткой, так называемой «собачьей» расческой – получилась вполне приемлемая укладка. Если стрижка хорошая – и этот варварский способ сгодится.

Нужно было подумать и о машине. Со спортивным «Мерседесом» Даша решила в этот раз не связываться. Слишком дорогое удовольствие. Она выбрала бюргерский «Опель Вектра». Авто без изысков, но все лучше, чем «жигуленок» или тем паче метро.

Прокатчики расстроились. Сказали грустно:

– Ну-у, эта машина совсем дешевая. Всего сто долларов в сутки.

– В следующий раз я «Хорьх» возьму, – пообещала Даша.

«Хорьх» 1935 года выпуска стоял на подиуме, нахально сияя лаковыми боками. Машина успела сняться во многих советских фильмах и стоила астрономически: полторы тысячи за сутки проката. Даша очень надеялась, что «Хорьха» ей удастся-таки избежать.

Она пригнала «Опель» домой уже вечером. Глаза слипались. Но нужно еще было отгладить одежду – новый красный костюм. За гладильной доской Даша простояла не меньше часа. Богачам, понимаете ли, полагается носить натуральные ткани. А проклятый лен пока выгладишь – одуреешь. А завтра еще придется подбирать к костюму уместные тени. Покупать новую туалетную воду – с молодежным, озорным ароматом. Что еще?

«А что я там буду делать, в этом ресторане?» – вдруг осенило ее.

Стыдно признать, но Даша Коноплева в свои почти сорок имела о ресторанах самое смутное представление. «Ты, мамик, – косТная, – подкалывал ее, бывало, Ленька. Именно так, с «т» в середине: «костная» – от слова «кость». – Совсем повернулась на своей домашней готовке. Хоть бы в «Макдоналдс» какой сходила!»

– Не хочу я за свои деньги еще и травиться! – защищалась, бывало, она.

После жирных биг-маков ее тошнило. А посконные «Елки-палки», куда однажды ее вывел сын, вообще оказались ниже всякой критики. Даша, помнится, заказала там «телегу» – то есть закуски по своему выбору: разные салатики, холодцы, грибочки… Стоила «телега» изрядно, а вкусности в ней оказалось – на две копейки.

В селедке «под шубой» свекла порезана, причем крупно, хотя ее надо тереть на терке. А «Оливье» – вот убожество! – приготовлено на основе колбасы. Да любая хозяйка скажет, что колбасные «столичные» салаты канули в Лету вместе с социализмом! «Оливье» нужно делать из курочки, из кальмарчиков. В крайнем случае – на мясе из бульона. Но уж никак не на убогой «варенке»!

Даша допускала, что в «Белом солнце пустыни» готовят повкуснее, нежели в «Елках-палках». И счета небось приносят – ого-го-го какие!

А если там, допустим, подают улиток – как в любимом фильме «Красотка»? Как прикажете их есть?! К ним вроде какие-то специальные щипчики полагаются. Ну ладно, улиток она может и не заказывать. Но шашлык-то наверняка есть придется! Для него тоже, наверно, существуют какие-то правила.

На пикниках Даша обожала сгрызать мясо прямо с шампура. Но в этом кабаке такой подход вряд ли покатит. Купить книжку по этикету? Тренироваться перед зеркалом – скажем, на сливах, нанизанных на шампур?..

«Господи, чем я занимаюсь? – вдруг вспыхнуло в голове. – А мой Ленька, избитый, у этих гадов, ему небось и хлеба-то вдоволь не дают».

На глазах с готовностью выступили слезы. Все-таки философия карате помогала ей не всегда.

«Нельзя! Нельзя реветь! – приказала себе Даша. – Я работаю! Я спасаю его!!!»

Катя Калашникова

Бахтияров разрешил Кате съездить домой за вещами и наказал явиться к полуночи.

Калашникова приехала в начале первого. За день она намоталась и рассчитывала на спокойное чаепитие в профессорском кабинете. Однако Бахтияров встретил ее хмуро. Заявил: «Вы опоздали!» Чаем не угостил. И велел – именно так, велел! – немедленно отправляться спать.

Катя, решившая во что бы то ни стало вжиться в роль хозарской женщины, подчинилась. Покорно поплелась в отведенный ей «малый кабинет».

Помещение оказалось донельзя жалким – обычная кладовка: площадь два на два метра, окна не предусмотрены, пахнет пылью. Сюда едва вмещались короткий жесткий диванчик да кособокий стул. А для воздуха места не хватило. Духота в комнатенке стояла смертельная. «Я-то надеялась, профессор мне хотя бы в гостиной постелит! – думала Катя. – А он в душегубку засунул… Тоже мне, восточное гостеприимство!»

Заснуть никак не получалось. Дурацкий диван отдавливал бока, в духоте надсадно гудели мухи. «Зачем я пошла на это? – терзала себя Катя. – Занимаюсь какими-то глупостями. Чего я этой своей затеей добьюсь? Будь я сейчас рядом с Пашей – от меня, может, было бы больше пользы».

«Нет уж, господин Бахтияров, так не пойдет. Если б вы мне свою спальню – между прочим, с кондиционером! – отдали, я б еще подумала. А так – с меня хватит. Ухожу».

Катя вскочила с дивана, натянула одежду. Она сейчас разбудит профессора и скажет, что передумала. Все равно у нее ничего не выйдет. Чего зря мучиться? Она вырвется из ужасной кладовки. Приедет домой, примет душ, раскинется на любимой безразмерной кровати… Наверное, позовет Синичкина. Они поговорят о делах, а потом, может быть…

Катя толкнула дверь – не поддается. Попробовала сильнее – тщетно. Заперто. На ощупь – света в кладовке не полагалось – Катя принялась искать дверную ручку. Вот она. А вот – прорезь замка. И ключ – торчит снаружи. Ну и шуточки! Придется стучать.

Горничная явилась только минут через двадцать.

– Откройте, Альмира! – потребовала Катя.

Горничная пробурчала что-то неразборчивое. Но дверь не отперла.

– Откройте немедленно! – повысила голос Калашникова.

Альмира наклонилась к замочной скважине. Отчетливо произнесла:

– Вы не смеете нарушать покой профессора!

И зашаркала прочь от кладовки.

– Стойте! Вернитесь! – крикнула Катя.

Ответа не последовало.

Катя в ярости бросилась на диванчик. «Ну, спасибо тебе, Бахтияров! Удружил! Запер в душегубке! Ладно, я тебе отомщу, профессор-садист. Ты ведешь себя, будто сам от меня не зависишь. А отзывы на статьи тебе кто пишет?! Зачеты у твоих студентов – кто принимает?! Попроси только теперь на семинаре тебя подменить! Или подвезти до дома после кафедральной пьянки».

Мухи гудели как заведенные. Катя закрылась от них подушкой. Поскорей бы утро.

Утро наступило для нее в половине пятого. Бесстрастная Альмира отомкнула комнату, неласково потрепала Калашникову за плечо. Едва Катя открыла глаза, Альмира проговорила:

– От профессора! – И протянула ей записку.

Калашникова застонала – бумажка была покрыта хозарской вязью.

– Жду на кухне, – сообщила Альмира и удалилась.

– Пошла ты… – еле слышно пробурчала Калашникова по-русски и уткнулась в записку.

Голова после полубессонной ночи соображала с трудом. Над посланием профессора Катя просидела минут десять. Наконец перевела: «Вы ничего не добьетесь, если будете и дальше так себя вести».

Да, скорость перевода у нее безумная: десять минут на две строчки! Стоило столько торчать в Библиотеке иностранной литературы. «Но я же таки перевела! Значит, по-хозарски – понимаю! – принялась утешать себя Катя. И сама же себе ответила: – Ни черта я не понимаю. Только слегка. Чуть-чуть».

Но какой толк от «чуть-чуть»? Кате было нужно – совершенство. А «чуть-чуть» – фуфло. Если «чуть-чуть» – вся затея пойдет прахом.

Может, действительно потерпеть? Вдруг Бахтияров окажется кудесником? Научит? Вобьет в ее голову хозарские премудрости? Ради этого и в тесной кладовке можно покуковать, и выходки хмурой горничной вытерпеть.

Катя пригладила взлохмаченные волосы и поплелась в кухню. Она надеялась, что ей удастся выпросить у Альмиры чашку крепкого кофе. Но горничная оказалась неумолимой:

– Сначала мы должны обиходить (так и сказала – обиходить!) профессора.

Альмира принялась варить кофе. А Катю заставила готовить хамамы – наполнять тонкие лепешки тертым козьим сыром и резаной кинзой.

С теркой Катя обращаться не умела – и немедленно сломала об нее ноготь. А острым, как кинжал, ножиком, которым следовало резать кинзу, отхватила себе чуть не полпальца.

– Безрукая! – проворчала Альмира.

– Йод-то у вас хоть есть? – терпеливо спросила Катя.

Кровь из порезанного пальца хлестала так, что Калашникова не успевала ее слизывать.

Горничная пожала плечами и достала из шкафа закопченную буро-медную склянку. Приказала:

– Дай руку!

Катя повиновалась. Альмира посыпала ее палец странным красным порошком.

– Боже, что это? Перец? – взвыла Калашникова. В несчастный палец будто черти вгрызлись.

Она бросилась к раковине – скорее смыть адское средство. Но железные пальцы Альмиры вцепились в плечо, удержали:

– Мочить нельзя! Загноится!

– Я не могу! – выкрикнула Катя. На глазах выступили слезы, палец жгло, словно каленым железом.

– Терпи, – приказала Альмира.

– Что ты мне насыпала? – простонала Катя. Боль постепенно отступала.

– Народное средство, – пояснила горничная. – Хемакам. Смотри, кровь уже остановилась.

Калашникова в изумлении увидела, что кровь действительно не течет. Мало того, капельки, оставшиеся на ране, на глазах высыхали и свертывались в хлопья. А палец только легонько пощипывало, словно от комариного укуса.

– Из чего это делается? – благоговейно спросила Катя.

– Конский навоз. Молотые куриные кости. Сушеный коровий желудок, – спокойно объяснила Альмира. – Очень древнее средство.

Катю передернуло. Лучше уж лечиться по старинке, йодом.

Горничная между тем взглянула на часы и гневно воскликнула:

– Опоздали! Из-за тебя! Быстро неси профессору завтрак!

Альмира ловко расставила на подносе тарелку с хамамами, кофейник и чашку. Катя не преминула отметить, что чашка оказалась в единственном экземпляре.

– А мне что – кофе не полагается? – поинтересовалась она.

Альмира сухо ответила:

– Женщины не имеют права есть вместе с мужчинами. Ты поешь здесь, в кухне. Когда тебе позволит профессор.

Катя не стала спорить. Посылая про себя тысячу проклятий на Бахтиярова и несговорчивую горничную, она поволокла поднос в профессорский кабинет.

Профессор уже сидел за письменным столом, копался в своих талмудах.

«Если и ты начнешь меня строить – точно уйду», – подумала Катерина. Но, увидев ее, Анвар Шойвович просиял. Подскочил, выхватил из рук поднос, сказал ласково:

– Доброе утро! Проходите, Катюша, садитесь.

Калашникова ответила на его улыбку, с облегчением опустилась в глубокое кресло.

– Как вам спалось? – заботливо спросил профессор.

– Отвратительно, – честно ответила Катя. И вздрогнула. До нее вдруг дошло, что диалог они вели – на хозарском! И она – понимала, она все понимала!

Профессор между тем потянулся к книжному шкафу и выудил из него кофейную чашку. Протер ее носовым платком, разлил кофе. Пояснил:

– Не хочу, чтобы Альмира видела. Я велел ей вести себя с вами – как со своей. А хозарским женщинам…

– …в присутствии мужчин есть не полагается, – закончила Катя. И добавила: – Что у вас за порядки дурацкие! И почему мне надо их осваивать?..

Профессор отхлебнул кофе. Прикрыл глаза и процитировал:

– Будь во всем смирен: в осанке, в одежде, в сидении, в стоянии, в походке, в постели.

– Это что – хозарский эпос? – поинтересовалась Катя.

Кофе у Альмиры получился отличным, она с наслаждением смаковала каждый глоток.

– Хамаму возьмите, – предложил профессор и продолжил: – Это из поучений Святого Антония Великого. Он жил в первом веке нашей эры. Мы чтим его заветы…

Катя не сдержалась и хмыкнула. Это чурки-то – чтят заветы христианского святого? Это хозары-то – смиренные?!

От профессора не ускользнула ее усмешка.

– Я понимаю, Катя, о чем вы думаете. Но прошу вас, поверьте: те хозары, что остались в родных горах, действительно скромны и смиренны. В наших домах никогда не услышишь крика и шума, никогда не увидишь пьяных.

Катя выслушала профессора не перебивая. И сказала:

– А на нашем рынке чур… извините, ваши соплеменники орут так, что в ушах звенит. И напиваются они, как свиньи.

Как сказать «свинья» по-хозарски, Катя не знала. Произнесла слово по-русски.

– Элуат. «Свинья» по-хозарски – элуат, – сообщил профессор. И грустно добавил: – К сожалению, вы правы, Катя. Не все хозары перенесли искушение Москвой, торговлей, деньгами. Но ведь в любой семье не без урода. И – в любой нации.

Катя великодушно согласилась:

– Спорить не буду. Русские торговки орут еще громче и напиваются – сильнее. – Она помолчала и добавила: – А как тогда быть с теми хозарами, которые врезались в Ленчика? Никогда не поверю, что они читали Антония Великого.

– Почему же, читали, – усмехнулся профессор. – Иное дело, что они истолковали его поучения, – Бахтияров замялся, – м-м, несколько специфически.

– Смиренной – должна быть только женщина? – догадалась Катя.

– Не совсем так, – ответил профессор. – Смиренным должен быть любой неверный. – Бахтияров залпом допил свой кофе и горячо продолжил: – Неверный – это не человек. С ним нельзя иметь дел, его нельзя уважать, его нужно – только использовать. Выжать из него все, что можно, а потом уничтожить. Хозарам запрещено вести дела с неверными, жениться на них, дружить с ними…

– Вот это философия, – ошарашенно проговорила Катя.

Профессор горячо продолжил:

– Согласен, это звучит непривычно. Но подумайте, в наших правилах ведь есть и рациональное зерно! Хозарский народ – малый народ. Наша культура все больше ассимилируется с русской. Единственный способ сохранить традиции и язык от вымирания – отгородиться от прочего мира. Жить самим по себе.

«Вот и сидели бы у себя в горах – сами по себе! – зло подумала Катя. – За каким же чертом тогда в Москву претесь?»

Она чуть было не произнесла свою мысль вслух. В последний момент одумалась – зачем профессора-то зря обижать? Он ей ничего плохого не сделал. А вот с Альмирой теперь – все понятно. Зараза-горничная за неверную ее держит. Катя тихо произнесла:

– Альмира, она меня использует? Ведет себя со мной, как с неверной?

– Альмира ведет себя так, как я ей приказал, – досадливо отмахнулся профессор. И добавил: – Но речь не о ней. Речь о психологии нации – в целом. Я расскажу вам сейчас одну притчу. Постарайтесь ее понять.

– Хозарскую притчу? – уточнила Катя.

– Да.

– На хозарском?! – грустно спросила она.

– Да, – улыбнулся Бахтияров.

– Тогда говорите помедленнее, – попросила Катя.

Профессор прикрыл глаза и принялся рассказывать. Речь его звучала плавно, певуче. «А их язык – может быть музыкальным!» – удивленно подумала Калашникова.

– Жила в горах хозарская семья. Было их пятеро: отец, мать и трое сыновей. Старшие дети отца почитали, жили по его заветам. Скакали на лошадях не хуже, чем он, стреляли лучше его, женились на тех, кого указал он. Не мог нарадоваться отец на своих старших детей. Все было хорошо в семье: хозяйство, дорогое оружие, внуки, полные закрома. Только младший сын огорчал родителя.

– Сказка про Иванушку-дурачка! – радостно перебила профессора Катя.

Бахтияров нахмурился. Потребовал:

– Скажите это по-хозарски!

Катя грустно вздохнула – лучше б не высовывалась со своей репликой! Мекая, как нерадивая студентка, Калашникова с трудом составила фразу. Профессор заставил повторить ее пять раз, добиваясь идеального произношения. Наконец удовлетворенно вздохнул и продолжил:

– Младший сын вставал не с зарей, а поздним утром. Лошадей он боялся, стрелять не умел, жениться не желал. Вся семья билась с ним – уговаривали, наказывали. Посылали младшего в поле – после его труда урожай не родился. Посылали на охоту – дичи не приносил. Даже воды из колодца донести не мог, половину расплескивал. И однажды попросил младший сын: «Нет мне покоя! Нет от меня пользы! Отпусти меня, отче, в город. Научусь я там уму-разуму». Отец все обдумал – и разрешил. Отец считал себя мудрым. Он полагал, что младший посмотрит на ту жизнь, что вне хозарского селения, и вернется назад. Поймет, что нет ничего лучше горного воздуха, и родниковой воды, и диких лесов. Однако шли годы. Но младший не возвращался. Он приезжал в гости, и привозил гостинцы, и рассказывал, как интересно идет жизнь в большом городе. А в один из приездов младшего сына домой его вдруг нашли мертвым.

Катя, внимательно слушавшая притчу, вздрогнула и живо спросила:

– Кто же его убил?

– Отец, – спокойно ответил профессор.

– Но почему? – не поняла она. И догадалась: – Он что, решил жениться на неверной?

– Об этом в притче ничего не говорится, – вздохнул Бахтияров. – И вам, Катя, ни за что не догадаться. Отец убил младшего сына вот почему. Тому в чужом городе было лучше, чем в хозарской семье. Вот и все.

– Как все? – не поняла Катя.

Профессор прикрыл глаза и тихо проговорил:

– Повторяю еще раз. Младший сын прижился в мире неверных. А неверный – это не человек. Ему нельзя доверять, с ним нельзя дружить. Его можно – только обманывать, использовать, а потом – убивать. Я хочу, чтобы вы это поняли. Это вам пригодится, когда вы пойдете выручать своего племянника.

– Анвар Шойвович, – в ужасе спросила Катя, – это вы серьезно?

Он грустно вздохнул:

– На моей родине, в Итили, меня уважают. Я – большой человек, профессор, я сделал карьеру в мире неверных. Но я никогда не смогу признаться своим соплеменникам, что у меня есть русские друзья.

Кажется, профессор ждал от нее сочувственных слов. Но Катя, охваченная ужасом, воскликнула:

– Боже мой, что же они сделают с Ленчиком?

Профессор успокаивающе погладил ее по руке:

– Тише, Катюша, тише. Пока ваш племянник будет им нужен, они его не тронут…

Он сделал паузу, опять вздохнул и отрезал:

– Но не надейтесь, что после того, как вы отдадите выкуп, вы увидите его живым.

Катя вскочила. Из глаз незаметно для нее самой брызнули слезы.

Профессор вышел из-за стола, ласково обнял ее за плечи:

– Катенька, милая! Вы же говорили мне, Ленчик – он сейчас не один, не брошен. Ведь ваш друг, детектив, не сидит без дела? И ваша сестра, мать Лени, – тоже? Зачем еще вам-то куда-то бежать? Разве Лене от этого станет легче?

– Но что же мне, что же мне делать?

Профессор твердо сказал:

– Делайте то, что вы умеете делать. Учитесь.

– Бесполезно! – в отчаянии выкрикнула Катя. – Я не успею. Осталось всего пять дней.

– Целых пять дней, – поправил ее профессор. И добавил: – За это время хозары Ленчика не убьют, обещаю вам это.

Профессор усмехнулся:

– Только никому не рассказывайте о том, кто вас учил. Давайте, Катенька, еще кофе.

Слезы капали в чашку, губы дрожали. Катя подняла на профессора заплаканные глаза:

– Ну почему, почему же они такие сволочи? Ой, извините, Анвар Шойвович.

Профессор не обиделся. Он спокойно сказал:

– А вот хозары считают, что настоящие сволочи – это русские.

– Почему? – не поняла Катя.

– Потому что только русские бросают своих одноплеменников в беде. А когда беда случается с хозаром – весь клан бросается ему на выручку.

Катя молчала, переваривая услышанное. А профессор строго сказал:

– В общем, все, Екатерина Сергеевна. Хватит слез, довольно истерик. Продолжаем работать. Вот вам текст, переведите его.

Она машинально взяла исписанные хозарской вязью листки. Попыталась вчитаться. Непонятно. Ничего не понятно!

Катя отложила текст. Умоляюще взглянула на профессора.

– Анвар Шойвович, пожалуйста! Можно я съезжу к Даше? На часок, не больше!

Профессор хмуро посмотрел на нее. «Сейчас скажет: «Уезжай и больше не возвращайся!» – в страхе подумала Катя. Но Бахтияров, видимо, прочитал в ее лице что-то особенное. Он вздохнул и произнес:

– Езжайте. Что уж с вами делать? Через пару часов жду обратно. И вот еще что. Вот вам кассета с уроками хозарского. Послушайте по дороге. Вернетесь – сдадите зачет. И вообще: говорите по-русски только по мере необходимости. Будете общаться с сестрой – про себя переводите ее слова на хозарский. Очень полезная практика. Давайте, Катюша, в темпе. Жду вас через два часа.

Леня Коноплев

Ленчик едва не впервые в жизни занимался самоедством. «Дебил я. Олигофрен. Имбецил. Гидроцефал!» – клял себя он. Самоуничижению весьма способствовали тонкая подстилка матраса, от которой ломило бока, и постоянная боль в прикованном запястье. С момента заточения прошло уже два дня. Освобождать Ленчика никто, видимо, не собирался. Вертолет над темницей не зависал, дядя Паша – спецназовец и рейнджер – вызволять его не спешил.

Ленчик не знал, какую сумму чурки потребовали с его Семьи за его голову. Подозревал только: те заломили огромные деньги. Огромные. Тысяч триста долларов. Или пятьсот. Или миллион?.. Столько бабок мамане сроду не найти. С пресловутыми двенадцатью штуками было проще. Ну, и зачем, спрашивается, они с Машкой затевали детские шуточки со змеями? С ментовской базой данных? Зачем он, студентик, стал сам бороться с жестокой, отлаженной бандитской группировкой? Робин Гуд нашелся… Поверил в себя. Решился. Потом от удач башка-то закружилась. Уже всякие грандиозные планы начали лезть в голову – возьму, мол, и разворошу это гнездышко чучмекско-хозарских ос, всех разорю, все дела им расстрою! Я одержу грандиозную победу, я без сипа стос, ощень крутой, я один против всех… Да, вот теперь пойди и повоюй против этих хозар, блин… Сидишь на хлебе и воде и ждешь, покуда тебе отчекрыжат пальцы. Перспективка – зашибись.

Ленчик с горькой иронией вспоминал: «А ведь я, я всегда боролся с расизмом! Защищал однокурсника Маркаряна, которого студенты дразнили хачиком. Ох, дурак я, дурак».

Больше тюремщики его не били. И даже особо не унижали. Но он ненавидел их до дрожи в прикованных к батарее руках. Его бесили их пустые лица, их беспричинный гортанный хохот, их реплики на непонятном языке. Но особенно Леню беспокоили их глаза – холодные, жесткие, остановившиеся, словно у змей. Плюс к тому – чучмеки воняли. Источали миазмы прогорклого масла, немытого тела и пропотевшей одежды. Вот дикий народ! Чего б им не помыться – хоть разок в день, в такую жару! Ведь в квартире наверняка есть душ.

Но немытые чурки – еще бог с ними. Самое страшное заключалось в другом. Ленчик отчетливо понимал: ЕМУ ДАЖЕ НЕТ СМЫСЛА ОТСЮДА БЕЖАТЬ. Бесполезно. От хозар не скроешься. Снова найдут, поймают, поставят на счетчик, потребуют еще больше денег… А потом и убьют. К едрене фене убьют. Впрочем, замочить его могут в любой момент. Хоть сейчас. Изменятся у хозарских боссов планы – и все, гуд бай, малъщик. От этой мысли Ленчика прошибал холодный пот, ему казалось, что он падает в бездонную яму.

«Черт бы съел этих хозар с их Аллахом, – думал он. – Я не хочу умирать! Я хочу – жить! И жрать! И любить Машку! И помыться… Хоть бы дали душ принять, козлы противные!»

Держали Леньку в условиях малоприятных. Одна рука постоянно была прикована наручником с длинной цепью к батарее. Жесткий железный браслет натирал запястье. Рядом с батареей валялся матрас, тонкий, как блин, и такой же замасленный. На нем и проводил свой досуг Леня.

Квартиру, похоже, чурки сняли специально для содержания заложников и прочих грязных дел. «Что-то типа мафиозной блатхаты», – думал Ленчик. Комната, видимо, была специально подготовлена к сдаче в аренду. Стены украшали унылые дешевенькие обои бледно-желтого цвета с чахлыми цветочками. На окнах болтались красочные занавесочки и… все. В комнате, кроме матраса и самого обитателя темницы – Лени, не было больше ничего. Даже на месте, где должна находиться люстра, из потолка торчали лишь голые проводки в опасной близости друг от друга.

Ленчик успел до колик в голодном желудке возненавидеть свою камеру. Прикованная к батарее рука надсадно ныла. Из кухни доносились приглушенные голоса охранников. Судя по редким репликам на русском языке, душманы играли в карты или нарды. Но как ни увлекались они игрой – где-то каждые полчаса один из охранников заходил к Лене. Проверял.

Кажется, стражи не держали на него личной обиды, потому обходились с ним спокойно. Они исполняли приказ. Зарабатывали себе на хлеб. «С маслом, – скептически думал Леня, – и сыром. И „Мерседесом“. Зачуханным, правда, но – „Мерседесом“».

Как Леня ни старался отличить одного чучмека от другого, это у него никак не получалось. Они появлялись, не соблюдая порядка, – то два раза один придет, то через раз, то три раза подряд другой… Голова от этих хозарских Бобчинского и Добчинского шла кругом. И что самое замечательное – они были совершенно одинаковыми. Белые носки (точнее, уже не белые, а серые. Подошвы – и вовсе черные). Черные брюки, белые рубашки. Черные волосы, масленистый взгляд, иссиня-черная небритость. Одинаковый запах.

«Тьфу, пропасть, – подумал Леня. – Какая тоска! Я тут от информационного голода скорей загнусь, чем они меня убьют. Где ты, мой «Зухель»[14], где моя накачанная «мамка»[15], где же ты – о, всемогущий, – мой «ящик»?»

Несмотря на смертельную опасность, нависшую над ним, Ленчик старался философски относиться к своему положению. Да, и к опасности он успел привыкнуть. И к чучмекам этим. Они хоть его кормили – и то слава Аллаху.

Яркое солнце рвалось сквозь пестрые занавески, и на полу играли разноцветные блики. Ленчик вдруг вспомнил свои попытки передать родителям сообщения в полузакодированном виде о своем месте пребывания. Какое ребячество-шпионство! Опять «казаки-разбойники»! Маманя все равно ничего не поймет, а если поймет – ничего не сможет сделать…

Однако в то же время Лене что-то подсказывало – его Семья, возможно, услышала его и поняла. И сейчас, наверно, старается освободить его.

Пока о родных ничего не слышно – но только потому, что они копят силы. Готовятся. Они обязательно придут за ним!

На этой оптимистичной мысли в комнату вошел очередной чучмек. Его слегка пошатывало – то ли сидел долго, то ли пива нажрался. Леня удивленно воззрился на гостя – впервые к нему зашли не по часам, а в неурочное время, минут через пятнадцать после предыдущей проверки.

Гость подошел к пленнику и изобразил нечто вроде улыбки – так, наверно, скалятся шакалы. Но все равно – хоть какое-то подобие человеческих отношений! От сей метаморфозы у Ленчика аж челюсть отпала.

– Да-арагой! – обратился к нему чурка. – Ты, говорят, в компьютерах шаришь?

– Ну да, – оторопело ответил Леня.

– Значит, и в телевизорах разбыраэшся?

– Чуть-чуть…

– Тагда пашли, телик на кухне пасмотрыш? Не работает, гад…

Да пожалуйста!

Ленчик был готов запрыгать от счастья. Выбраться из гадкой комнаты! Хоть краем глаза заглянуть в телевизор! Хоть какую рабыню Изауру увидеть – вместо ненавистных чуреков!

Кроме своей темницы, Леня бывал только в туалете, хотя в квартире, по-видимому, имелись еще комнаты. Должны же хачики где-то спать. Ленчик уже изучил поведение своих стражей – как только темнело, один из них куда-то шел (видимо, в койку), а другой оставался бдеть дальше. Потом часа через три они менялись. А еще Леня отметил, что его охранники уже начинают – после двух дней жестокого ничегонеделанья – смертельно скучать и надоедать друг другу. Иногда из кухни слышались приглушенные раскаты витиеватого русского мата. Похоже, своих ругательств у хозар не было. Они бранились только на русском.

Чучмеки явно не впервые охраняли заложника. Все у них было продумано и отлажено. Чтобы у пленника не отнимались конечности, его два раза в день отцепляли от батареи и под дулом пистолета («Тока дернись – ноги поотстреляю!») заставляли ходить по комнате, приседать и всячески разминать части тела. В туалет водили – дверь всегда оставляли открытой.

Кормили тоже со знанием дела – от голода не помрешь, но и сытым не будешь. С утра давали кусок хлеба. Днем потчевали полухолодными макаронами без масла, вечером опять хлеб, вода и сморщенная сосиска. От такой жрачки недолго и цингу заработать! Ленчик с горечью вспоминал, что так и не успел тогда толком позавтракать дома, а сразу пошел за мороженым.

«Ну, зачем, зачем, зачем я вылез на улицу, дурак! – костерил себя Ленька. – Хотя – какая разница? Раз уж они захотели – все равно рано или поздно меня бы взяли».

Чучмек отстегнул наручник от батареи.

– Пашли! Пасмотрышш, разберешься!

Не вытаскивая пистолета, хозар повел Ленчика на кухню. Тот отметил, что, оказывается, вся прочая квартира обставлена гораздо лучше, чем его комната. Двери – деревянные со стильными ручками, обои на стенах дорогие. А кухня вообще сделана по европейским образцам – точечные светильнички, мебель, куча всякой бытовой техники – от холодильника ростом с Леню, до соковыжималки и диспоузла – уничтожителя мусора в раковине. Хачики в грязных носках в этом интерьере смотрелись инородными телами.

На кухонном столе валялись вперемешку карты, кости, пакетики из-под чипсов, стояла открытая банка шпрот. Бутылок не видно: похоже, чучмекам запретили употреблять спиртное. Запретили – строго. И в условиях прекрасной закуски, абсолютной скукоты и невыносимой жары хачики все равно стойко пили пресную воду и сок, а не вкусное тягучее пиво. А может, им религия запрещала пить. Запрещала строго-настрого. И они табу не нарушали. Что ж, очень полезная для тюремщиков религия.

«Эх, все против меня… – с горечью подумал Леня. – А я надеялся, что как-нибудь они упьются до визга… Уж я б этим воспользовался…»

Он оглядел кухню в поисках телевизора.

«Ящик» висел в углу, на специальной подставочке. Обычный такой, маленький, японско-корейский.

– Ну, смотри, дарагой, чини давай!

«Да уж, постараюсь!» – про себя проговорил Леня и подступил к электронному чуду.

Телевизор оказался вполне исправным. Главная проблема заключалась в том, что к нему не был подведен провод центральной антенны, и поэтому «ящик» мог принимать сигнал только на свои маломощные «рога». Леня просто поставил усы антенны немного под другим углом, слегка их вытянул и перенастроил в автоматическом режиме телевизор. Появился зеленый значок одного телеканала, потом – всем известная единица в углу экрана; вылезла пара развлекательных каналов…

– Ма-аладэц! Тэперь не скушно будет!

– Ну, брат, са-адыс, поболтаем с та-бой. На вот, рыбку паешь! Голодный, да?

Похоже, контакт с чебуреками налаживался. Может, удастся этим воспользоваться? Ленчик уже чувствовал, как в голове рождаются более или менее здравые идеи высвобождения…

«Ага, такие же здравые, как и мои выкрутасы со змеями, с «Восьмым океаном» и ты ды», – одернул себя Ленька. Но строить полубредовые планы не перестал.

Чучмеки тем временем довольно глазели в телевизор. Ленчик же с удовольствием поедал шпроты. К консервам прилагался теплый лаваш. Белый, пухленький хлеб таял во рту. Где чурки его берут? Сами пекут, что ли? Ох, вкуснятина! Не то что черствые корки, которыми его потчуют по утрам-вечерам. Бу! Хочу!

– Слушайте, господа… э-э… а вам много за эту работу заплатили? – осторожно спросил Леня у своих мучителей. – Ну, за меня?

– Га-га-га, – загоготали в ответ чурки. – Ха-ха! Он ужэ хочэт нас перекупить! Ха-ха!

Ленчик немного смутился – эти хозары легко раскусили его, прямо скажем, не блестящий замысел…

Отсмеявшись, один из них сказал:

– Малъщик, нам платят много. Возможно, ты прэдложыш нам болше. Но мы с тобой нэ пайдем! Нас ведь найдут, угробят как неверных, да? А патом, у нас работа – устойчивый заработок и, замэть, нэ маленький!

– Да, да… Я знаю. Но если я вам предложу много, очень много… Миллион!

– Ха! Удивил – миллион! Это ж всего… э-э… тридцать пять тысяч долларов! Ха-ха!

– Тридцать четыре, – машинально поправил Леня, – но я говорю о миллионе… «зеленых». Долларов, в смысле.

– Э-э, малъщик, не смеши! Нэт у тэбе таких денег!..

– Нет, но, может, я знаю, где их достать…

– Да-да-да! – скептически проговорил один из хачиков. – И где же ты собираешься их доставать? Банк хочешь ограбить?

– Да, я могу ограбить банк…

Хачики в ответ громко загоготали.

– Нет, серьезно, – Леня понял, что уже пора начинать свою игру, – я ж вам в натуре говорю! Я могу взять банк!

– Ага. Цэнтралный, – издевательски проговорил один из чуреков.

Леня не смутился:

– Именно. Центральный банк. Центробанк. Цэ Бэ Эр Эф. Там – огромные деньги! И я знаю, как их взять!

– И как же? – неожиданно заинтересовался другой хозарин. – Ведь тебя тут же найдет система слежения?

Леня не преминул отметить, что чурка внезапно заговорил по-русски абсолютно без акцента. И со знанием дела.

Леня удивленно посмотрел на хачика: откуда взялись такие познания? Куда делся акцент?

«А он не прост, совсем не прост!» И Ленчик ответил хозарину, как равному:

– Я запутаю систему слежения. Она не сможет определить номер, с которого я звоню!

– Ага, используешь мобилу? Это не поможет! Тебя засекут все равно!

– А я сломаю почтовый компьютер! – гордо выпалил Леня.

– Ма-алчи! – неожиданно разозлился другой чучмек. – Не сможешь ты украсть миллион! Хафиз, пойди кинь его обратно, куда паложено! И так что-то мы раздобрели!

Хафиз тут же встал, грубо схватил Леню за плечо и потащил его за собой. По дороге тот заметил дверь в другую комнату. Она была слегка приоткрыта. Ленчик успел разглядеть там большой диван с несколькими подушками и… телефон. На тумбочке, рядом с диваном валялся мобильный телефон, поблескивая серебристыми боками. Леня сразу успел подумать: «Дорогой! Siemens SL45… С MP3-плейером[16]. Мне такой и не светит… Если мне вообще светит выжить в этом кошмаре».

Второй чучмек – тот самый, что вдруг заговорил без акцента, – спокойно подвел его к «родной» батарее и несильно защелкнул наручник на запястье.

– Сма-атри, сиди тихо! Спасибо за «ящик».

Леня обалдел. Хладнокровный бандит, сторож ценного заложника, благодарит заключенного.

Чурек ухмыльнулся:

– Хозары хорошего нэ забывают!

Леня благодарно кивнул. Хачик пошел обратно и аккуратно затворил дверь, оставив Леню наедине со своими мыслями. А мыслей в его голове крутилось много. Он лихорадочно соображал, вспоминал хакерские сплетни и информацию из достоверных источников, типа газет и ТВ… Кажется, план спасения вырисовывался все более и более четко. Главное, играть. Играть красиво, играть, словно на сцене «Глобуса», будто шекспировскую трагедию. Нужно только быть убедительным, и все получится. Ведь именно бредовые мысли и идеи – а Ленин план был именно бредовым – рождают гениальные решения. Леня оказался в том положении, когда остается только играть. Играть до полного поражения. Или до полной победы.

Леню мучило: во всех бедах его Семьи виноват только он. С самого начала – он один, и никто больше. До этой дурацкой и глупой аварии Леня считал себя взрослым и самостоятельным человеком. А потом… Потом оказалось, что при первой же проблеме, серьезной проблеме, он бросается мамочке на шею и просит помощи, защиты, словно глупый первоклассник. Поэтому он и решил сделать что-то самостоятельно, как-то: доказать – в первую очередь себе, – что он сильный, что он может выжить сам… И оказалось, что сделал еще хуже. Глупая, детская месть! Змеи на рынке, подумать только!

Все настоятельно доказывало Лене, что он (как это там было у Достоевского?) – «тварь дрожащая», а не умный, не взрослый, не самостоятельный человек.

Однако чем очевиднее казалась неудача, тем сильнее Лене хотелось снова попробовать исправить положение. Самому. Ведь теперь оставалось лишь два пути – либо все загладить, либо… А вот об этом лучше и не думать.

Леня сидел, прислонившись спиной к холодной стене в невеселых цветочках. Потом привычно повертел, не открывая глаз, браслет наручников, чтобы уменьшить въедливую боль от впивающейся стали. И с удивлением обнаружил – наручники застегнуты неплотно. Очень неплотно. Так, что при желании можно протиснуть сквозь них руку. Лене сразу вспомнился какой-то фильм, где преступник спасается из подобного положения, отрубив себе кисть… Он поежился. Нет, отрубать руку пока рановато – она может все-таки пригодиться.

Леня стал аккуратно, миллиметр за миллиметром, протискивать кисть сквозь железное кольцо браслета. Только бы случайно не защелкнуть наручники на одно деление больше. Тогда уж точно – пиши пропало. В самой широкой части кисти, у начала большого пальца, ладонь клинило.

«Не пролазит, – судорожно подумал Ленька. – Нет, фигу! Сейчас протисну! Освобожусь, выберусь, убегу! Только как же тогда мой план с ограблением Центробанка?.. Да к черту план – или сейчас, или никогда!»

Браслет упорно не хотел слезать. Леня стер свободной рукой капельки пота со лба. И уже хотел было растереть их по матрасу, но задержался… Стал влажной рукой тереть скованную ладонь. Потом собрал слюну и стал ею смачивать место, через которое никак не хотели проходить наручники.

«Должно помочь, должно помочь!» – стучало в Ленькиных висках.

Пока рука не высохла, Леня собрал все свои силы, закрыл глаза и стал протискивать мокрую ладонь сквозь браслет.

Чуть-чуть… Еще чуть-чуть. И уже легче идет, пик миновал, уже вот-вот… Что-то неприятно, но небольно хрустнуло в костях большого пальца, и наручники звонко ударились о батарею, свободно болтаясь. Леня открыл глаза и со страхом прислушался. Чучмеки, похоже, ничего не услышали. Все было тихо. Леня перевел взгляд с двери на руку. Она имела характерный красный цвет и пару неглубоких царапин. Других, более серьезных повреждений он не обнаружил. Пошевелил пальцами – вроде все в порядке. На секунду Лене показалось, что глухие удары его сердца (оно почему-то билось где-то в районе горла и висков) можно легко услышать даже на улице.

Он снял наручники! Снял! Только что дальше? Ничего эта «свобода» ему не дает. Конечно, можно выпрыгнуть из окна – живым останешься, но ноги-руки переломаешь… Страшно. Леня с детства боялся боли. Однажды в семь лет он вывихнул руку и малодушно потерял сознание. А сейчас – с третьего этажа придется прыгать!

«Это будет запасным вариантом, крайним, – лихорадочно соображал Ленька, отодвигая занавеску и смотря на улицу. – Да, насчет места я не ошибся. Только что с того?»

«Третий этаж… – машинально подсказало сознание. – Внизу – асфальт, нет деревьев и кустов…» Леня осмотрел раму и окно. Все ручки сломаны – не откроешь и не позовешь на помощь, да если и позовешь – услышат хачики и тут же пристрелят. Окно надо только бить. И выпрыгивать. Крайний вариант.

«Что же делать? Что делать?»

Ленчик еще раз выглянул на улицу. Впервые не мельком, а как следует осмотрев вид из окна, он теперь точно, стопудово знал, где конкретно он находится. Зрительная память и соображаловка его не подвели даже вчера. Именно на это место он намекал в телефонном разговоре Павлу Синичкину. Но Паша, кажется, так ничего и не понял. А что с него взять: бывший мент. Кулаки железные, голова деревянная.

С кухни донесся взрыв гортанного хохота. Леня вздрогнул. Он чуть было не решил покориться судьбе и не влезть обратно в дурацкие наручники. Но вовремя остановил себя. Вечернее солнце на улице и мирная жизнь за окном манили слишком сильно, чтобы снова возвращаться на свой жесткий матрасик. Снова – громовой раскат хохота с кухни.

«Телевизор смотрят», – подумал Ленька, хотя на секунду ему показалось, что хачики смеются над его безумными попытками сбежать. Будто они все видят и в любой момент могут его остановить.

«Черт! – вдруг вспомнил Леня. – Сколько же я времени тут сижу? Двадцать минут? Черт! Fuck sick! Сейчас ведь меня проверять придут! Надо действовать! В конце концов!»

И тут в Ленькиной памяти всплыл какой-то смутный образ. Вдруг на секунду показалось, что спасение близко, очень близко!

«Телефон!» – вдруг вспыхнула простая и, может, спасительная мысль в голове Лени. Он аккуратно, на цыпочках, подошел к двери своей комнаты и прислушался.

«Надо свистнуть мобилу! Позвонить ментам, пожарным, поставить всех на уши! – Мысли носились бешеными мухами в Ленькиной голове. – Но ведь точного адреса, где я нахожусь, я не знаю! Что делать?» И тут с удивительной отчетливостью Ленчик понял: кому надо звонить. И что конкретно говорить. Понял, кто сможет понять его. Понять, даже если Ленчик успеет сказать в телефон всего два слова. Или, может, даже одно… Если он, конечно, вообще сможет добраться до телефона.

Леня тихонько приоткрыл дверь и высунулся в коридор. Из кухни доносился дружный гогот – наверное, хачики смотрели очередное ток-шоу из серии «Для вас, дебилы». Дверь на кухню была плотно закрыта. А до входа в соседнюю комнату – рукой подать.

Леня ошалело стоял на пороге и не мог сделать решительного шага.

«Опять трусишь?!» – стучала в голове единственная мысль. Словно бы из воздуха перед ним соткалась крепкая стена, и ее никак невозможно было преодолеть, перешагнуть. Из кухни снова донесся дружный хохот. Леню передернуло.

Шаг – тихонько, на цыпочках. Еще шаг. Предательски хрустнул паркет. Еще шажок. Снова замереть. Мокрой от пота рукой взяться за ручку двери. Тихонько отворить. Снова легкий скрип. В комнате мягкий и пушистый ковер – слава Аллаху! Леня уже наполовину просочился в полуоткрытую дверь, когда на кухне выключили телевизор. В наступившей полной тишине Леня отчетливо слышал биение своего сердца. Чурки о чем-то переговаривались. Леня медленно, очень медленно стал проникать в комнату, которая почему-то казалась спасительным оплотом, надежным укрытием. Он тысячу раз проклял свою затею. Ведь можно было покориться, сидеть тихо, смирно ждать своего конца. Но вот ведь – опять он пошел против течения и, видимо, в скором времени жестоко за это заплатит.

Леня протиснулся в дверь и очутился в хорошо обставленной комнате, со стереосистемой в углу, удобным диваном, шкафом и заветной тумбочкой с заветной трубкой. Секунду он осматривался.

Вот он, телефон. На тумбочке рядом с диваном. Серебристо-вызывающе блестит. Леня рванулся к нему. Номер он помнил наизусть. Семь цифр. Семь цифр – каждая сопровождается мягким пищаньем. А хачики на кухне как-то нехорошо притихли. Вдруг они заметили его исчезновение? Вдруг идут сюда? Уже идут? Еще одна кнопка – посыл вызова. Шуршание эфира в телефонной трубке. «Только бы она оказалась в зоне действия! – молился про себя Леня. – Только бы не выключила свой телефон!» Наконец соединение установилось, длинный гудок, а потом Ленчик ясно услышал напряженный женский голос: «Алло?»

А потом…

Ленчик почувствовал – затылком почувствовал, похолодевшей спиной, вставшими дыбом волосами – дверь за ним широко отворилась, ее кто-то открыл. Потом в нос ударил знакомый запах, а еще через миг на плечо легла тяжелая потная рука. Но он уже успел проорать в телефон два слова. Только два слова. И – нажать отбой.

Катя Калашникова. В то же самое время

Как Катя и обещала профессору, у Даши она не задержалась. Убедилась только, что сестра бодра – насколько это возможно в ее ситуации – и настроена решительно. На душе стало легче. Теперь Катя возвращалась к Бахтиярову. Магнитофончик в машине вещал по-хозарски. Катя упрямо повторяла и повторяла за диктором незнакомые слова.

Она понимала, что толку от этого не слишком много. «Не слишком много», – если сказать оптимистично. Скорее толку – мало. Или – нет вовсе. Однако Катя продолжала учиться. Продолжала, хотя бы ради того, чтобы чем-то себя занять.

Вдруг в машине зазвонил мобильник.

Телефон Катя обычно бросала на соседнее переднее сиденье: все равно в крошке «Пунто» она обыкновенно ездила в одиночестве. Телефон прозвонил раз. Катя не любила разговаривать по сотовому во время движения. На звонки обычно не отвечала. А если уж сильно доставали, включала «аварийку», смещалась на обочину и только потом нажимала «прием». Сейчас она ехала в крайнем левом ряду по Казанскому шоссе. Скорость зашкаливала за девяносто. Она глянула на телефон. Что-то подсказывало ей: возьми! Надо взять! Катя покрепче перехватила руль левой рукой. Протянула правую руку к мобильному телефону. Не отрывая глаз от дороги, нажала кнопку приема. Поднесла аппарат к уху, буркнула: «Алло?»

В телефоне раздался голос… голос – Ленчика! Юноша напряженно прошелестел, прошептал, прокричал. Прокричал два слова. И – бросил трубку.

Вслушиваясь в бесполезные, тупые короткие гудки, льющиеся из аппарата (его Катя по-прежнему как дура держала около уха), она пыталась понять, что произнес Ленчик. Шум из открытого окна – от колес «Пунто», от едущих рядом с нею и по встречной полосе грузовиков – сделал почти неразличимым только что прозвучавший Ленчиков голос. Его слова, долетевшие до нее сквозь эфир, она услышала на фоне дорожного грохота не громче комариного писка. Но… Что же он сказал?

Говорил он не по-русски. Нет, не по-русски. Это очевидно. Скорее всего по-английски. Да, кажется, именно по-английски. Вдруг позади Кати что-то оглушительно забибикало. Она очнулась от раздумий и обнаружила, что по-прежнему держит в правой руке ненужный мобильник, а ее машина первой стоит на светофоре. Горит зеленый, она не двигается с места, а сзади стоящие авто гудят и светят дальним светом. Катя чертыхнулась, в сердцах кинула сотовый на соседнюю подушку, включила первую передачу, поехала, затем врубила вторую, третью – нетерпеливый джип принялся обгонять ее справа, водитель выглянул в окно и скорчил ей брюзгливую гримасу – и в этот самый момент Катя поняла, что же прокричал – прошелестел ей Ленчик. То были два английских слова. Первое: «Movie». И второе: «Dream».

«Dream. Мечта. Опять – «мечта»… И еще movie. Кинолента. Фильм. Что получается вместе? Фильм «Мечта»?.. Но с какой стати? Это старинное кино уже и не идет нигде. Ленчик вряд ли его видел даже по телевизору!.. Нет, нет!.. Дело не в фильме». Катя настигла неповоротливый джип. Скривилась в сторону водителя-хама. И тут поняла: Ленчик имел в виду другое. Вокруг него, очевидно, находились хозары. Поэтому он не мог говорить по-русски. И, наверное, от того, что его могли услышать, он решил, умница, не употреблять тех английских слов, что звучат уж слишком похоже на русские аналоги: «cinema»[17] и «theatre»[18]. Именно поэтому он выбрал не слишком понятное тем, кто не знает английский, слово «movie». Муви, муви, конечно же, муви!.. А второе – это снова «dream». Значит, они тогда утром с Дашей и Павлом размышляли в правильном направлении. Ленчик имел в виду «Мечту». И теперь становилось ясно, что это за «мечта». Это – кинотеатр. Кинотеатр «Мечта». Вот тебе и муви-дрим.

Павел Синичкин. В то же самое время

Я сидел в комнате в своей квартире на Большой Дмитровке. Несмотря на то что вся бывшая коммуналка теперь принадлежала мне одному, моя бывшая комнатуха оставалась единственным местом в пятикомнатной квартире, пригодным для жилья. На остальной территории царила разруха. Там я начал ремонт, да так и не закончил. И теперь руки не поднимались продолжать его. По крайней мере до тех пор, пока мы не спасем Ленчика.

Вчера я изъял у Дарьи видеокамеру. Своей у меня не имелось. В очередной раз я вставил в нее видеообращение Ленчика из хозарского плена. Не успел нажать кнопку воспроизведения, как раздался телефонный звонок. Телефонную розетку я недавно перекинул из коридора в свой закут. Сам же телефон сменить не успел. Он оставался старым, коммунальным, сработанным еще, кажется, лабораторией Эдисона.

– Слушаю. Синичкин, – сказал я в тяжелую черную трубку.

– Слушай, Синичкин, – раздался в трубке тяжелый черный голос. Голос все того же хозарина, что диктовал мне условия по поводу Ленчика. Голос с характерным акцентом. – Ты хочешь своего малъщика мертвым увидеть, да? Или вообще больше никогда не увидеть? – Хозарин выдержал паузу, дожидаясь, видимо, моей реплики. Я молчал. Жаль, технические условия в моей квартире не позволяли и этот разговор записать на пленку. Не услышав ответа, шантажист продолжал: – Ты зачем, Павэл, милиция ходил? Ты зачем, брат, РУБОП ходил? Смерти своего малъщика хочешь?

В этот момент у меня прозвонил мобильник. Я бросил хозарину: «Подожди». Нажал «прием» на сотовой трубке. Звонила Катя.

– Я тебе перезвоню через минуту, – сразу же сказал я ей.

– У меня важные новости! – возбужденно, радостно и обиженно прокричала она. Фоном для ее голоса служил неумолчный грохот машин. Видимо, Катя звонила с обочины какой-то автострады. Я нажал на «отбой» и взял трубку с хозарином. Однако там звучали только торопливые короткие гудки. Возможно, похититель чего-то испугался. А может быть, счел, что сообщил мне все, что нужно. И вправду, куда уж больше.

Значит, подумал я, предчувствия меня не обманули. Не зря сердце подсказывало: не ходи в ментуру, не ходи!

Из РУБОПа информация, оказывается, утекает. Да что там утекает – хлещет изо всех дыр. Иуды в погонах отрабатывают свои тридцать сребреников. Не жалеют при этом ни женщин, ни детей. Ни Ленчика, ни Дашку. Сволочи. Надеяться, значит, на них нельзя. Нельзя и опасно. Спасители, едрена вошь! Вместо реальной помощи – такая подстава!

Прошло чуть больше суток, как я написал заявление, – а хозары уже об этом прознали! Стало быть, ментам доверия нет. И в деле освобождения Ленчика мы с Дашей и Катей – мы, Семья, – можем рассчитывать только на самих себя.

Я набрал на мобильнике Катин номер.

Катя Калашникова. В то же самое время

Катя Калашникова припарковалась у тротуара на Казанском шоссе. Включила у «Пунто» аварийный сигнал. Чтобы не наскочил лихой водила, открыла для верности багажник. Солнце шпарило немилосердно. «Какие такие дела могут быть у Павла, что он не может со мной говорить? – злилась Катя. – Что уж важней сейчас, чем Ленчик! Может, позвонить пока Дашке?» Она прикинула и решила: нет, пока не поговорю с Пашей, не буду ее будоражить. Наконец раздался звонок мобильника. Павел.

Катя быстро рассказала ему о Ленчиковом звонке. Сказала и о версии: как расшифровать то, что сообщил ей Ленчик. Павел хмыкнул. Помолчал секунду, а затем начал задавать ей вопросы. О том, каким был голос Ленчика. И уверена ли она, что правильно расслышала те два английских слова, что он произнес. Действительно ли тот сказал «муви» и «дрим»? Может, она ослышалась? Или, возможно, у тех слов имеется в английском иное толкование? (Сам-то Павел язык знал на уровне: «cat – dog – pig – fuck»[19].) Затем он опять хмыкнул и пробурчал:

– Приемлемо, – а потом важно добавил: – Я буду отрабатывать эту версию.

– А я?! – прокричала Катя в телефонную трубку: шоссе шумело немилосердно. – Что делать мне?

– А что делать тебе? – удивился Павел. – О чем мы договорились, тем и занимайся.

Катя в сердцах нажала на «отбой». Вот Пашка-зануда! И до чего же не хочется ехать к Бахтиярову!

Леня Коноплев. В то же самое время

– Ты куд-да это, малъщик?

Чучмек – тот, который недавно благодарил «малъщика» за починенный телевизор, – теперь с легкостью заломил Леньке руки. От боли – или безумного страха? – у того потемнело в глазах. Чурка – этого, кажется, звали Хафиз – молча протащил Леньку по коридору – в его «темницу». Грубо бросил на матрас и больно защелкнул наручники на запястье.

– Ты куда, малъщик, звонил? – почти ласково спросил хачик.

– Тетке, – испуганно ответил Леня. – Тете звонил. – Он решил признаваться во всем. Или почти во всем. Все равно его тюремщики смогут установить, что за номер он набирал, – достаточно просто нажать кнопку «redial»[20].

Первый охранник нависал над ним. Второй торчал у дверей, недобро скалился.

– Что говорил? – спокойно спросил первый и замахнулся. Ленчик дернулся. Мучитель не ударил, но оставался готов к удару: рука сжата в кулак, отведена.

– Я крикнул ей: «Помоги мне!»

– «Помоги»? На каком языке?

– На английском.

Хачик лениво ударил Леню по щеке раскрытой ладонью: не больно, но обидно.

– Почему по-английски? Русский язык забыл?

– Нет! Не знаю! Не знал, что делаю! – выкрикнул Леня.

– «Не знал»… – протянул тюремщик и еще раз ударил его – как и в первый раз, раскрытой ладонью, по другой щеке. Ленчик дернулся. Второй хачик, стоявший у двери, что-то проговорил на хозарском. Первый мучитель гортанно ответил. «Что он сказал? Убей его? Или, может быть, оставь его в покое? Оставь «малъщика» в покое, все равно он ничего не успел сказать? Подумаешь, два слова сказал! Ну, перестаньте, пожалуйста!»

Первый тюремщик еще раз ударил Леню по лицу – теперь кулаком.

– Больно? – участливо спросил он.

– Д-да!

– Повтори еще те два слова, что в телефон сказал.

– Help me, scream![21]

– Это по-английски?

– По-английски.

– Что значит?

– «Умоляю, помоги!» – недрогнувшим голосом заявил Ленчик.

Первый хозарин что-то бросил на своем языке второму. «Что он сказал? – внутренне сжался Ленчик. – «Врет, сука»?» Или: «Ерунда, все равно он ничего не успел сказать, оставим «малъщика» в покое»? Второй гортанно ответил. Первый – возразил. Второй – начал в чем-то его убеждать. «Боже, о чем они говорят?!» – со страхом думал Ленчик. Наконец первый хозарин произнес по-русски:

– Больше так, как сделал, никогда не делай. Совсем убьем тебя.

Он выпрямился, развернулся и ушел на кухню. Хлопнул дверью. Второй хозарин тоже вышел. Ленчик облегченно вздохнул. Кажется, его оставили в покое.

Однако его покой продолжался недолго. Второй мучитель скоро вернулся. В руке он нес табуретку.

– Ну, что, малъщик, потолкуем, – сказал он. Уселся на табурет с каким-то грустно-усталым видом. И уставился на побелевшего Ленчика.

– Ну что? Попался, дорогой, – почти без акцента проговорил чучмек. – Думал, наверное, что самый умный? Но мы ведь тоже не дураки… Думаешь, я случайно некрепко закрыл наручники? Мне просто было интересно, насколько ты трус. И я убедился: ты не совсем трус… А раз не совсем трус… И у тебя светлая голова… Значит, ты правда банк можешь ограбить? Говори быстро: да, нет?

– Да, – тихо, но уверенно проговорил Ленчик.

Хозарин, не говоря ни слова, встал, взял табуретку и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Леня остался наедине со своими мыслями.

«Да-а… Попал я, – думал Ленька, – чурка, кажется, действительно купился. Это мне и нужно. И теперь мне будет легче. Если он уломает боссов, тогда я даже смогу надеяться сохранить себе жизнь. Я уже вступил в эту смертельную игру, влез в нее по уши, и теперь главное – играть до победного… Или пораженческого конца. Итак. Один чучмек клюнул на мою цветистую брехню о похищении огромных денег. Если он уговорит своих боссов провернуть эту операцию, то у меня тут же возникнет чудесная возможность… Чудесная возможность, чтобы… – Но эту мысль Ленчик не стал даже про себя проговаривать до конца, чтобы не сглазить. – А мой тюремщик, может, наверно, своих уговорить. Уговорить попробовать. Ведь попытка – не пытка. Если все сорвется, собак можно повесить на меня и сдать меня властям на растерзание… А сами хозарские мафиози достаточно могущественны для того, чтобы отвести от себя все подозрения. Но если я буду играть с компьютером, я буду играть на своем поле. И значит, наверное, смогу хозар перемудрить, переиграть… А заодно и узнать – так ли я силен в хакерстве, как мне самому кажется».

Леня, съежившись, сидел в углу комнаты на плоском матрасике. Браслет больно давил запястье. Леня лихорадочно соображал, взвешивал, перепроверял, не замечая, что до сих пор руки его трясутся от страха, а на спине то и дело выступают капельки холодного пота.

Снова вошел «более европейский» тюремщик (как Леня про себя его окрестил). Молча поставил перед ним алюминиевую тарелку с макаронами и кружку воды. Потом пристально посмотрел на него и сказал:

– Ешь, малъщик. Нэ помирай с голоду. Ты еще пригодишься.

Леня молча кивнул.

Павел Синичкин

После звонка Кати, после упорных намеков Ленчика на какую-то «Мечту» – скорее всего он действительно содержался где-то рядом с кинотеатром «Мечта» – я решил еще раз посмотреть видеокассету.

Я изучил ее тщательно: покадрово. При этом я обращал внимание не на самого Ленчика, а на весь (как сказала бы моя высокоумная Катерина) «бэкграунд», окружавший его в плену. В центре моего внимания оказались: фасон и высота батареи, к коей был прикован мальчуган. Кроме того, высота окна, близ которого он помещался, и форма подоконника. Плюс – вероятная высота потолка.

Я не прораб-строитель, однако, по прихотям службы и личной жизни, побывал в самых разных московских квартирах. Исходя из замеченных мною на видео деталей, я понял, что дом, где содержался Ленчик, – вероятнее всего, кирпичный, постройки шестидесятых годов. Это подтверждало версию Екатерины, что похищенный содержится в районе кинотеатра «Мечта». Кинотеатр окружали именно такие дома.

На пленке содержался еще один ценный кадр. (Кадр – в смысле изображение.) В какой-то момент рука у хозарина, снимавшего Ленчика, дрогнула, и на полсекунды стали видны занавески, закрывавшие окно рядом с пленником. Видны во всей красе: темно-желтые с красно-черными цветами.

Я остановил этот кадр. Затем подключил видеокамеру к своему домашнему компьютеру. Пришлось слегка помучиться. Очень мне не хватало Ленчика с его (свойственной всем современным детям) способностью обращаться с вычислительной техникой с элегантной небрежностью. Но Ленчик был далеко. В плену. Так что приходилось обходиться своими силами.

В конце концов у меня получилось вывести на экран компьютерного монитора стоп-кадр: темно-желтые занавески с красно-черными цветами. Потом, еще помучившись, я с помощью компьютера вырезал из кадра одни занавески – отдельно от прочего. Укрупнил их – насколько позволяло разрешение монитора. Когда занавесочный узор занял весь экран, я распечатал его на лазерном принтере.

Подумать только! Современные компьютеры позволяют теперь в домашних условиях добиться того же эффекта, что получают на своей аппаратуре, исходя из случайного видеокадра, голливудско-детективные Нэши Бриджесы. Воистину безграничными оказались возможности современной вычислительной техники, которая теперь столь удачно совокупляется с телефоном, аудио– и видеосистемами. Разобраться в новых технологиях оказалось в конце концов по силам даже туповатому рыцарю газового пистолета вроде меня. Я сложил листок с отпечатанным стоп-кадром и засунул его в бумажник. Будем надеяться, он мне пригодится.

Если, конечно, нашего Ленчика, после его звонка Кате – столь безрассудного и полезного для нас звонка – хозары не перевезут в другую тюрьму.

Леня Коноплев

Ближе к вечеру чурки устроили перебранку. Сути разговора на хозарском Ленчик не понял. Но с интересом выслушал невообразимые матерные композиции, звучавшие на русском. Парочку особо достойных перлов Ленчик даже решил взять на вооружение. Наконец чебуреки откричались. Послышалась возня в прихожей, хлопнула входная дверь. «Кто-то отвалил!» – догадался Ленчик. Через некоторое время в комнату, тяжело дыша, вошел «чурка-европеец». В руках он держал уже знакомую Лене табуретку.

– Ну, малъщик, давай потолкуем. Значит, ты говоришь, что можно взять кучу бабок из ЦБ. Да? И ты можешь это сделать. Объясни мне. Все объясни. Детально. Если меня убедишь, я поговорю о тебе с хозяином.

– Хорошо. Я уже вам выложил основную идею…

– Да. Теперь говори: ты планируешь взламывать Центробанк. Что – конкретно?..

Чучмек сделал паузу и не мигая уставился на Ленчика.

– Те счета, где лежат резервные средства Центробанка, – твердо ответил пленник.

– Ты знаешь, какие спецы программировали для этих денег систему защиты? – снисходительно спросил чурбан.

Леня улыбнулся. Он изо всех сил старался, чтобы улыбка вышла покровительственной.

– А вы, возможно, не в курсе, что я победил на российской компьютерной олимпиаде.

Чурка опустил глаза. Кажется, один – ноль.

– Хорошо. Расскажи мне, как действует система защиты банка от взлома, – приказал тюремщик.

Когда речь зашла о компьютерах, Леня сразу начал забывать, где он, что с ним. Словно соседу по интернет-кафе или же Машке, он начал азартно расписывать своему тюремщику подробности «ограбления ХХI века». Он уже сам начинал верить в свой план и этой уверенностью заражал хозарина.

– Примитивно говоря, в Центральном банке существует определитель. Он немедленно засекает ту телефонную линию, с которой ведется взламывание защитных серверов. А потом сразу выдает оперативной команде банка тот адрес, по которому зарегистрирован телефонный номер.

– А если взять мобилу? – непроницаемо спросил хозарин: непонятно было, проверяет он или в самом деле не знает.

– Если использовать вместо обычного телефона мобилу, то тогда защитная система задействует спутник. И все равно они найдут вас так же быстро.

– Можно запутать на какое-то время эту систему?

– Да. Я – смогу.

– На какое время?

– На такое время, что мне его хватит, чтобы перевести деньги с резервного счета Центробанка на ваш «левый» счет. А дальше все просто…

Леня очень надеялся, что чурбан не задаст самого страшного вопроса: «Ты перевел деньги – а что потом?» Действительно, утащить деньги с чьего-то счета в электронном виде можно. А потом? Как их обналичить? Как замести следы огромного нелегального денежного потока? Ведь именно на этом погорели тысячи компьютерных воров во всех странах. Ведь фактически перевод денег – самое простое, а дальше сложно придумать что-то действенное, чтобы обхитрить банковскую охрану, финансистов, законы и полицию.

Однако «чебурека-компьютерщика» пока, похоже, интересовал один только вопрос: непосредственный процесс взлома банковских счетов.

– Я что-то не пойму, – продолжил он. – Как ты хочешь, умник, обхитрить систему определения номера, с какого проникли в сеть банка?

– Смотрите: я буду использовать почтовый коммутатор. То есть компьютер на телефонном узле. Его сломать несложно. Я напишу вирус, который перепутает все в больной голове этого компьютеришки… И он будет менять номера исходящих звонков каждые три секунды. Таким образом банковский охранный компьютер будет дезориентирован. Он станет выдавать банковской охране один телефонный номер за другим, один почтовый адрес, с которого якобы ведется взлом, за другим… Правда, через некоторое время ребята в охране банка – они ведь тоже не дураки! – вычислят телефонный номер, с которого исходила загрузка вируса в почтовый комп. Но за это время мы должны успеть скачать денежки со счета в Центробанке. А это мы успеем. И должны успеть физически смыться с места действия…

– Большое будет время?

– Не знаю. Трудно сказать. Все зависит от моих талантов. И от талантов ребят в охране банка.

– А если мы не успеем?

– Тогда – нам крышка.

– Угу… – на пару секунд задумался тюремщик. – Это ты все сам придумал?..

– Да.

– Ты говорил об этом кому-нибудь из друзей?

– Нет… Почти нет. Только своей девушке в качестве шутки… И то она ничего не понимает в компьютерах. Женщина!

– Хорошо. Ты меня убедил. Что тебе нужно?

– Два очень хороших компьютера, два самых быстрых модема…

– Ладно, потом напишешь, какие компьютеры – и что там еще? – нужно. Я скажу об этом тому, кому следует.

Хозарин не торопясь встал, забрал табурет и вышел из комнаты.

Леня остался доволен собой. «Ха, – думал он, – мне надо было не в Бауманку поступать, а в Щуку! Так сыграть роль не каждый артист сможет! Главное – убедить самого себя. Тогда будет проще убедить и других».

Леня очень надеялся на то, что все пойдет дальше так же гладко, как и началось. Он может взломать банковскую систему – ведь может же, да? Он может даже запутать систему определения, но… Дальше начиналась его маленькая хитрость.

Ленчик в очередной раз прокручивал в голове свой план: «Итак, я ломаю почтовый компьютер. Затем ломаю охранную систему банка – смогу ли я? Затем перевожу деньги, радую хачиков, а одновременно – подкладываю им свинью… Маленькую такую, хорошенькую, розовенькую свинку. Свинку, которую не каждый заметит… Ее заметят, только когда она вырастет в огромную свиноматку. Гы-гы. Ведь никто из хозар не станет проверять вирус, который я запущу в почтовый компьютер. Не сможет, не сумеет! А вирус мой будет – с приколом. Он самоуничтожится через четыре секунды своей деятельности. Класс! Никакой смены телефонов в «бедных мозгах почтового компьютера» не будет. В охранной службе банка четко высветится номер, с которого идет взлом. И тогда ребята из банка вычислят, где я нахожусь. И пошлют сюда опергруппу (допустим, взлом пойдет со здешнего телефона). И тогда – хана хачикам. Хотя мне тоже тогда придется не сахар… Но банковская опергруппа и милиция – все-таки определенно лучше, чем чурки».

Не убьют же его охранники из банка. Или менты. А что будет потом? Леня неоднократно слышал байки: русским хакерам, взломавшим секретные файлы ФБР, но прогоревшим на какой-то мелочи, предложили работать – с огромной, заметьте, зарплатой – на них, на ФБР то есть. Проектировать систему защиты Эф-би-ай. И такая практика введена повсеместно. Ведь это извечная борьба лучших компьютерных умов. Те, что состоят на государственной службе, борются против хакеров. Когда «государственные умы» проигрывают в этой борьбе – их выкидывают, а на их место приходят новые, дерзкие ребята. Этих дерзких парней во всех конторах ненавидят – но тем не менее без них жить не могут.

Лене давно хотелось потягаться с кем-нибудь из «купленных», государственных компьютерщиков. Он всегда замечательно разбирался в компьютерных делах. В институте – был лучшим. Его даже посылали на Международную компьютерную олимпиаду. Там, кстати, в Кейптауне, сложнейшая задачка Лене оказалась не по зубам… Однако он не растерялся – с чего бы ему теряться? Пока остальные корпели над решением задачи, он писал великолепнейший вирус. Вирус, который перепрограммировал «админовский»[22] компьютер. Перепрограммировал таким образом, что тот выдал в числе ребят, справившихся с задачей, и его имя. Причем «админовский комп» выделил Ленино решение как самое нестандартное и простое.

Афера тогда удалась. Или почти удалась. Ленчика в Кейптауне уже готовились награждать Гран-при. Все вокруг удивлялись семнадцатилетнему «русскому чуду»… Однако «русское чудо» оказалось, ко всему прочему, честным «чудом». И Леня перед самым награждением все рассказал организаторам.

Короче, шуму Леня наделал в Кейптауне много. Конечно, Гран-при ему не дали, но специально ради него учрежденный приз «За изобретательность и нестандартность мышления» он получил. Более того, привлек к себе внимание всей компьютерной общественности и в Кейптауне, и в Москве. Даже в журнале «Хакер» про него написали, на радио брали интервью…

Конечно, работа на ЦБ в Ленины жизненные планы не входила. Но теперь уже и думать нечего о прошлой жизни. Теперь он влез в такую передрягу, что из нее придется выползать, используя радикальные методы.

Леня потер запястье. Только сейчас он почувствовал, что все тело сильно затекло. Ленчик попытался покрутиться на матрасе, поразминать задубевшие конечности. Ничего хорошего из того не вышло. Цепочка и железный обруч загремели, ударяясь о батарею. Услышав подозрительные звуки, в комнату ворвался «хозарин-хакер». Его лицо перекосила злобная гримаса.

– Сиди тихо, малъщик, блин! – прошипел он.

И он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Однако впервые за время своего заключения Леню совсем не напугали угрозы. Почему-то Лене казалось, что хозары теперь просто не смогут его убить. Леня сам не понимал, с чего вдруг ему в голову пришла такая мысль. Однако от этой мысли становилось не так страшно, и Леня не торопился ее логически опровергать.

А на следующий день к Лене в комнату во внеурочное время вошел ухмыляющийся хозарин-псевдоевропеец.

– Ну, малъщик. Будем тебя испытывать!

За ним в комнату ввинтился незнакомый парень, совсем юный и не хозарского вида. Под мышкой он держал лэп-топ.

– Это Толик. Он тебя пра-аверит! Посмотрит, насколько ты ха-арош! – представил парня хозарин.

Леню передернуло – и эта сопля будет меня проверять? Ну, я ему задам! Однако презрительно фыркать он не стал. Он гостеприимно махнул свободной рукой на матрас и произнес, старательно копируя хозарский акцент:

– Толык! Садыс, дарагой!

Тюремщик нахмурился, презрительно обронил:

– Не похоже передразниваеш-ш!.. Сиди давай, не вы…ся!

– Слушаюсь и повинуюсь, – покорно ответствовал Ленчик.

Толик рассматривал Ленчика, приоткрыв от удивления рот. Тюремщик цыкнул и на него:

– Чего стоишь? Подключай свой ящик!

Пацан засуетился. Через минуту экран компьютера уже высветил интернетовскую заставку. При виде знакомой картинки Ленчик аж заурчал от удовольствия. Боже, как ему этого не хватало!

– Ну, и чего прикажете делать? – весело спросил он.

– Можете ли вы… то есть можешь ты… – Толик явно нервничал. – …взломать чей-нибудь сайт?

Ленчик фыркнул:

– Выбирай!

Тут тюремщик отодвинул пацана и пробежался пальцами по клавиатуре. Оказывается, он не совсем лох в «компах». На экране загорелась заставка сайта: «Новости свободного Кавказа».

– Ломай, ломайте. – Толик пододвинул к нему компьютер.

Чучмек-тюремщик потянулся к Лене – отстегнуть наручники, но тот театральным жестом остановил его:

– Не надо. Такое – я одной левой сломаю.

Минута ушла у Ленчика на ознакомление с сайтом и на идею, что с ним творить. Минут пять – непосредственно на работу. Секунд тридцать – на загрузку вируса.

Можно исхитриться: попробовать черкнуть «мыло»[23] домой или тетке – но хозарин, хитрый черт, не сводит с монитора глаз. Бдит, сволочь, ладно, мы все равно передадим тетке привет. Только иначе.

Леня взглянул на экран. Убедился, что все получилось. И развернул компьютер лицом к Толику:

– Прошу любить и жаловать!

Под шапкой сайта «Новости свободного Кавказа» теперь огромными буквами шло сообщение: «СБЫЛАСЬ МЕЧТА! ХОЗАРСКАЯ КОРОЛЕВА КРАСОТЫ ЕКАТЕРИНА КАЛАШНИКОВА УСЫНОВИЛА МАЛЬЧИКА-СИРОТУ ЛЕНЮ КОНОПЛЕВА!»

Леня знал: тетка Катя регулярно задает в «нетовских» поисковых серверах интересующие ее темы. В том числе – и свою собственную фамилию: чтобы, значит, посмотреть: кто и где из ученых сослался на ее работы. Ну что ж, будем надеяться, что программы-поисковики выдадут госпоже доцентше Калашниковой в числе других и это сообщение. Что она получит привет от Ленчика из темницы. Может, на этот раз по русскому слову «мечта» в заголовке она догадается, в каких краях его содержат.

– Еще вопросы будут? – снисходительно спросил экзаменатора Ленчик.

– Ух ты, – не сдержался наивный Толик. Тоже мне, блин, экзаменатор. Такая элементарная вещь – а его впечатлила!

Хачик восторгов не выказывал. Он спокойно сказал:

– Не надо больше свое фамилие писать. – И больно, очень больно (так, что даже слезы из глаз!) сжал Ленину кисть. – Теперь другое давай. У моей мобилы на балансе мало денег осталось. Можешь увеличить?

Ленчик перебил его:

– Какая компания?

– Эм-сэ-сэ.

– Диктуй свой номер, – приказал Ленчик. У Московской сотовой защита фуфловая, минут за десять он ее изничтожит.

Через полчаса Леня откинулся от экрана и предложил тюремщику:

– Давай звони, узнавай свой баланс.

Чурек подчинился. Набрал три цифры номера, и… Лицо его вытянулось.

– Сколько у вас теперь? – благоговейно спросил Толик.

– Пятьсот баксов, – ответил хачик и приказал горе-экзаменатору: – Сворачивайся! Я все понял про этого малъщика.

***

Кажется, он начал стареть. Сентиментальность откуда-то взялась, на философию стало тянуть. Всякие афоризмы в голову лезут. Сегодня, например, такой придумался: «От гадких снов – и миллионом не откупишься».

Петру приснилась одна из его подстилок, Смуглянка. Расхристанная, с кожей, вымазанной блестящим лосьоном, его шалавка бултыхалась в койке с двумя неграми. Один варнак драл ее сзади. Смуглянка яростно извивалась и сосала хер у второго…

Петр очнулся, в полусонной злости громыхнул кулаком по кроватной спинке.

Позднее утро. В квартире пусто. В пепельнице на тумбочке воняют бычки. «Дерьмо!» – ругнулся Петр и сошвырнул окурки на пол. Валька придет, уберется.

В душ идти уже некогда, через час – переговоры. Сегодня он встречается с фраерами. Значит, нужно втискиваться в рубаху, жать шею галстуком. Белянка, чмара, обещала и рубашку погладить, и удавку подобрать. Ни хера не сделано! Гумозница она. И Смуглянка – тоже.

А на фраеров он клал! Подождут.

Петр наполнил ванну, повалялся, понежился. Рубашку гладить не стал – вытащил из шкафа футболку с чикагскими быками[24]. «А с бабами своими я разберусь! Так разберусь, что им мало не покажется!» – думал он.

Маманя учила его, что под полнолуние снятся вещие сны. А луна сейчас полная, как тот блин. Значит, кошмарчик ему приснился вещий. Не иначе, его чмары по неграм ходят. А ему – мутят баланду: мы, мол, монашки. За лоха его держат! Не на того, козы, напали! Смуглянка, бля, Белянка! Духу их тут больше не будет. А попадутся под руку – на хор поставлю!

Зазвонил телефон. Фраера небось трусятся. Заждались.

– Петр Андреевич? – пролепетала секретарша. – Тут из «Русь-сервиса» приехали.

– Накласть. Пусть сидят, – отрубил он, шнуруя ботинки. – Что сегодня еще?

– В три – Баргузинов. В пять – Шеляринский. В шесть – Барсинский. В семь – у вас тут записано: «Белое солнце пустыни».

А, молодка из казино! Новый витамин С! Или – витамин Е.

Петр уже воспрял настолько, что смог, борясь с металлическим привкусом во рту, закурить первую за день сигарету.

– Барсинского отмени, – приказал он секретарше. – На шесть запиши меня к мордомазу.

– Простите, к кому? – растерялась секретутка.

– К парикмахеру, – рявкнул-пояснил Петр и швырнул трубку.

Он наконец выбрался из квартиры. Шпарило солнце. В футболке оказалось куда приятней, чем в рубахе. И еще одна приятность поджидала Петра на улице: у подъезда красовался спортивный «Мерседес Е-230» купе. Новенький, свеженький, только вчера из магазина. Сто сорок «зеленых» штук, но какой красавец! Не только казиношным бабам на «мерсах» ездить!

Петя никогда не изнурял себя комплексами. У меня, внушал он себе, видон – всегда тип-топ. Пусть фраера страдают, чтоб «одеваться уместно» или там за едой не чавкать. А он – богатый человек, боярин. На него хоть робу напяль – все равно видно, что мужик с деньгами и в авторитете.

В «Белое солнце пустыни» Петр явился в футболке и легких брюках. Мог бы и в шлепках прийти, да уроды на фэйс-контроле все-таки возбухнут. Несмотря на его авторитет.

Даша пришла без опоздания. В этот раз она приехала на «Опеле». «Опелек», конечно, – не «мерин», но она и на такой убогой тачиле сумела произвести впечатление.

Из окна ресторана Петр наблюдал легкий переполох, сопровождавший Дашино появление. Охранник отворял ей дверцу машины, швейцар шаркал ножкой, метрдотель аж на улицу выскочил: квохтал и размахивал папкой с меню. Даша принимала суету вокруг себя как должное. Царственно улыбалась.

«Супербаба!» – восхищенно подумал Петр. Ресторанная суматоха вокруг его девушки пришлась ему по душе.

Дашка смотрелась фантастически. Пока она шла по залу, народ за столиками шеи посворачивал. Глазеют людишки, облизываются. Ни хрена, думал Петр, – это МОЕ!

Правда, Дашке – уже далеко не двадцать. Может, даже тридцатник стукнул. Только она – заколдованная. Возраст ее украшает.

Петру уже до ломоты в зубах надоели бестолковые малолетки – девки без понятия и без мозгов. Рожи у них хоть и фарфоровые, только толку от этих баб, как от кукол. Ну и пусть глаза у Дашки с морщинками – зато во взгляде нет беспросветной тупости, как у безмозглых фотомоделек. И одевается она шикарно, и носик свой смешно морщит, и ходит, аппетитно качая бедрами. Уй, красавица: красный костюм, светлые волосы, нахальные и легкомысленные глаза… Голосок журчит нежней, чем ресторанный фонтанчик:

– Здравствуйте, Петя! Очень рада вас видеть. – Даша кинула веселый косячок на его футболку и, улыбнувшись, спросила: – Вы, наверно, прямо с работы?

– Жара. Летняя форма одежды, – смущенно отрапортовал Петр. Вот сучка, как-то так себя ухитряется держать, что он перед ней оправдывается. Извиняться стал за любимую футболку с грозноликими чикагскими быками.

Он придирчиво осмотрел ее наряд. Костюм наглажен, будто она в машине стоя ехала. Босоножки, сумочка – дорогие и в тон. Молодец, коза, – умеет себя подать. Белянке-то со Смуглянкой сколько бабок ни дай – они все равно оденутся, как кикиморы.

Но один штришок Петр таки отметил. На Дашином пальце искрил бриллиант. Выглядел он, прямо скажем, чахленько – полкарата, не больше. А настоящий каменюка должен пыхать так, чтобы в глазах слепило. «Ну, это дело поправимое!» – радостно подумал Петр.

Даша меж тем быстро пролистывала меню. Не успела закрыть папку, как к ней мухой подскочил официант:

– Вы готовы заказать?

«Во как она их тут всех расшевелила!»

Даша улыбнулась – сначала Петру, а потом и гарсону. Попросила:

– Пожалуйста, салат из свежих овощей, шашлык из седла барашка, домашнего вина. Сладкое закажу позже. А вы, Петя, определились?

– Все салаты, какие есть. Тоже – шашлык. И водку, – приказал Петр.

– Салатов в меню очень много, – предупредил официант.

С языка чуть не сорвалось привычное: «Накласть!» В последний момент он удержался, сказал небрежно:

– Ничего, приставной столик поставишь!

– Браво, Петя! – искренне восхитилась Даша.

Когда официант отошел, она понизила голос и добавила:

– Вы такой сильный.

Легкая хрипотца в ее голосе возбуждала. Но почему – сильный? Кажется, он ее еще не трахал.

– В смысле? – спросил Петр.

– Вы не боитесь делать то, что хотите. Ходите в футболке. Заказываете ВСЕ салаты, – пояснила Даша. И добавила мечтательно: – В футболке, наверное, сейчас хорошо… Прохладно…

«Во у нее мозги как странно работают!» Петр задушевно сказал:

– Не в костюме ж ходить по такой-то жаре!

– Мне приходится, – вздохнула она. И пояснила: – Работа. Этикет. Статус.

– А чем вы занимаетесь? – спросил он. Поймал себя на мысли, что ему это в натуре интересно.

– Работаю в небольшой фирме, – скромно сказала она. – Парфюмерия, косметика, импорт из Франции и Италии.

– И на спортивный «мерин» хватило? – не удержался он.

– Увы, нет. Мой «Мерседес» был из прокатной конторы, – как на духу призналась дамочка.

Петру ее откровенность понравилась. Баба не из брехастых. А о том, что спортивный «мерин» ей не принадлежит, он уже знал.

Даша между тем игриво улыбнулась и добавила:

– Право ездить на «мерине» я оставляю вам.

«Молодец. Увидела, оценила». Он довольно ухмыльнулся, спросил польщенно:

– Заметила?

– Такую машину трудно не заметить. Кстати, вам, Петя, она очень идет. А чем занимаетесь вы?

Короткий ответ «Бизнес!», которым он обычно потчевал своих крошек, эту телку явно не устроит.

Он осторожно ответил:

– У меня несколько торговых точек.

«Офигеть, я перед ней смущаюсь!»

– Торговля оптовая или розничная? – тут же уточнила она.

Петру не хотелось развивать эту скользкую тему. Он решил перевести разговор. Захватить инициативу. Смутить наконец эту самоуверенную козу. И нарочито грубо спросил:

– Ты замужем?

В ответ – ни тени смущения!

Даша спокойно ответила:

– Нет.

Странно: незамужние бабы (если им не двадцать лет) обычно комплексуют. Впрочем, от такой марухи комплексов хрен дождешься. Она – наглая, вроде него самого.

– А мужик-то у тебя есть? – продолжал требовать Петр.

Даша усмехнулась:

– Петя, а вам не кажется, что иногда вы – слишком прямолинейны?

– Так есть или нет? – повторил вопрос он.

Даша перестала улыбаться. Пронзила его своими васильковыми глазами. Сказала:

– Петенька, милый! С мужиками у меня проблем нет.

Хоть бы постеснялась такие заявы делать!

С языка уже готова была сорваться резкость. Петр нахмурился, открыл рот. Даша его опередила:

– Но в настоящий момент я одна. Иначе я бы не пошла с вами в ресторан.

– Одно другому не мешает, – пробурчал он.

Вон, его бабы, Белянка со Смуглянкой, с половиной Москвы перетрахались.

– Ко мне это не относится, – холодно сказала Даша. – Я уже говорила вам: я – несовременна. Не люблю одалживаться. И не люблю обманывать. – Ее лицо снова осветила улыбка. Она добавила: – Наверно, потому и не заработала до сих пор на собственную машину!

«Шуткует козочка», – любовно подумал Петр, владелец «БМВ», «Лендровера», а теперь и спортивного «Мерседеса». Балдеет он от этой телки. Просто балдеет! Надо сегодня же притащить ее к себе домой!

Петр поднялся из-за стола:

– Поехали. Куплю тебе тачку. Прямо сейчас.

Даша осталась сидеть. Она продолжала улыбаться:

– Петя, не горячитесь. Вы меня плохо поняли. Я же сказала: одалживаться – не люблю. Так что машину мне покупать не нужно. Квартиру – тоже. От цветов, правда, не откажусь.

У Петра сроду не было привычки покупать букетики. Как-то никто и не просил… На взгляд его бывших баб, лучше – деньгами.

– Ладно, цветы с меня, – пообещал он.

– Тогда садитесь обратно, – весело скомандовала Даша. – Вон уже и салаты несут.

– Сесть мы еще успеем, – пробормотал он привычную присказку.

– Пардон – присаживайтесь! – не смутившись, извинилась она.

Обернулась к холую – и глаза ее расширились. Официант явился не один. Его сопровождали трое помощников: подкатили приставной столик, принялись выгружать тарелки: салаты, овощи, сыры, зелень.

Полресторана изумленно воззрилось на их стол. Петру на кабак было плевать. Он наблюдал за Дашиной реакцией. Небось балдеет от его размаха!

Но ей, кажется, размах не понравился. Даша нетерпеливо постукивала ножкой, ждала, пока холуи уйдут. Как только отошли, сказала:

– Петя, к чему это барство?

Ну точно – малахольная! Он на нее, считай, штуку гринов выкидывает, а она недовольна.

Даша продолжала – с убийственной откровенностью:

– Наверно, вы хотите произвести на меня впечатление? Но вы мне и так нравитесь.

Она снова улыбнулась – очаровательно, беззащитно.

Кого только Петр не пользовал – и моделек, и актрис, и студенток. И балеринки попадались. И певички узкозадые бывали. С мулаткой один раз перепихнулся. Были у него и покрасивше, и помоложе. Но улыбаться, как эта Даша, никто не умел.

Петр прокашлялся. Пробурчал:

– Все шутишь.

– Совсем не шучу, – серьезно сказала она. И добавила: – Вы мне – действительно нравитесь. Только не надо спешить. Не надо меня торопить. Не надо покупать – ни салатами, ни машинами.

Вот баба так баба! Опять она все вывернула так, что ему и сказать нечего!

***

Катя Калашникова, кажется, разучилась спать. Во-первых, не до того, некогда – Бахтияров загружал ее по полной программе. А во-вторых, Альмира сжалилась: начала поить Катю каким-то мистическим отваром. Пойло имело отвратительный вкус и запах плесневелого хлеба, зато прочищало мозги куда лучше ноотропила.

Альмира на Катю по-прежнему покрикивала. Но к хозяйству она ее особо не припахивала. Обучала только полезным вещам. Например, взялась учить ее варить кофе с мускатным орехом, базиликом и толикой перца. Катя прихотливый процесс освоила с трудом. Не меньше дюжины турок с испорченным, на взгляд Альмиры, напитком, были вылиты в раковину. В сомнительных случаях к дегустации привлекали профессора. Тот морщился, говорил: «Нет, на напиток богов не похоже!» И Катя вновь отправлялась на кухню колдовать над плитой.

Калашникова держалась с Альмирой скромно и сдержанно. С вопросами не лезла – ждала, пока горничная сама снизойдет до беседы. А однажды, проснувшись раньше Альмиры, Катя самолично приготовила и отнесла в ее комнату поднос со свежими хамамами и горячим кофе.

Горничная приняла заботу о себе как должное и вместо благодарности проворчала, что кинза опять порезана слишком крупно. Но ближе к вечеру, когда Катя смиренно помогала горничной готовить пулчу, ароматный луковый суп, Альмира сказала ей:

– Открою тебе секрет, как понравиться любому мужчине.

– Хозарскому мужчине? – уточнила Катя.

– Говорю же тебе – любому, – рыкнула на нее горничная. И триумфально добавила: – Будь такой, как сейчас.

– В смысле? – не поняла Калашникова.

– Не вопи. Не верещи: не показывай, что ты умная. Не спорь. Когда тебя не спрашивают – молчи. Когда спрашивают – соглашайся. И заботься о мужчине, как заботилась о нем его мать. Запомни, Катя. Пригодится. Ты ведь не замужем? Никто не берет? – ехидно спросила Альмира.

– Не берет, – покорно согласилась Калашникова. А про себя подумала: «Ну и домостроевцы они, эти хозары. Молчать я должна, как же! Не дождетесь!»

А Альмира продолжила:

– И еще один секрет тебе дам. Держи. – Она протянула Калашниковой тусклый непрозрачный флакончик. – Это духи. Старинные. Чудесные. Помогают понравиться.

Катя с нетерпением открыла флакон, а горничная строго сказала:

– Только сейчас ими не душись! А то профессору тяжело с тобой будет.

Калашникова с любопытством принюхалась. В Альмириных духах переплелись ароматы только что опавшей листвы, и перегретой на солнце зелени, и полевых ромашек. И еще из флакона сильно пахло мускусом.

Катя бережно поместила духи в сумочку. По своей воле она такой дрянью сроду не надушится, но вот когда ей придется встречаться с хозарами…

Как-то она спросила профессора:

– Анвар Шойвович, а как хозары относятся к женщинам?

Тот ответил:

– Матерей – уважают. Жен – иногда даже побаиваются. А остальных…

– …Используют, – договорила за него Катя.

Профессор строго взглянул на нее:

– Екатерина Сергеевна, в который раз прошу – не перебивайте. Особенно если перебиваете глупостями.

Катя пробормотала извинения. Профессор проворчал:

– Учит-учит тебя Альмира – все без толку! – И продолжил: – У хозар есть поверье: половой акт – это заряд энергии. Через лоно женщины будто бы передается импульс из космоса. Потому чем чаще мужчина бывает с женщиной – тем он сильнее. Но быть с женами хозарам позволено не чаще, чем четыре раза в месяц. Так что мужчины пристают к девушкам, – профессор слегка смутился и закончил, – как бы с одобрения свыше.

– Так вот почему на улицах от чурок прохода нет! – опять не выдержала и встряла Катя. И добавила: – А как хозары относятся к тем женщинам, ну, которых они используют?

– Никак, – пожал плечами профессор. – Просто берут их энергию. – Он нахмурился и договорил: – Есть еще одно поверье. Чем больнее женщине во время любви – тем больше она отдаст энергии. Поэтому хозары предпочитают жесткий, агрессивный секс. Часто избивают своих жертв…

– И жен они бьют тоже? – спросила Катя.

– Жен хозарские мужчины бьют только за дело, – наставительно сказал профессор. – А падших женщин – просто так.

– А как хозары относятся к тем женщинам, с которыми сталкиваются по работе? – лукаво спросила Катя.

Профессор улыбнулся:

– Лично я – отношусь с уважением. А что касается общей массы хозар… Кажется, Катя, вы так ничего о них и не поняли. Хозары никогда не будут иметь дела с женщиной. Женщину можно жалеть, кормить, охранять. Даже любить ее можно. Но вот вести с ней дела – нельзя. Знаете, какое изречение Конфуция знает каждый хозар?

Катя с минуту подумала и процитировала:

– У обыкновенной женщины – ум курицы. У НЕобыкновенной – двух куриц.

– Вы угадали, – улыбнулся профессор.

А Катя гневно подумала: «Значит, хозары думают, что мы с Дашкой – курицы. Думайте, думайте. Мы вам таких куриц покажем!»

Уроки профессора Бахтиярова дали Калашниковой многое. Она уже не напрягалась, когда профессор или Альмира обращались к ней по-хозарски. Более того, в те часы, когда Катя оказывалась на подъеме, она даже не задумывалась, на каком языке говорит. Просто отвечала – и все. Плюс к тому Катя потихоньку начала понимать психологию хозар.

– Москва для них – враждебный город, враждебный мир, – втолковывал ей профессор. – Хозарам здесь тяжело, маетно. Чужой язык, чужие люди. Они все время на взводе. А постоянный дискомфорт рождает агрессию. Вот почему хозары часто заводят ссоры.

– Пусть уезжают, если им у нас не нравится! – едко сказала Катя. Спохватилась и быстро добавила: – Ой, извините!

– Каждый «черный хозарин» – может быть, кроме меня – только об этом и мечтает, – уверил ее профессор. – Но… Все они хотят уехать – с деньгами. Без денег на нашей родине делать нечего. В Хозарии же работать и зарабатывать негде. Но там – и мера богатства другая. Иная, нежели в России. Если, по московским меркам, ты просто нормально обеспечен, то в Хозарии с этими деньгами станешь богачом, элитой, человеком-богом. Многие мои соплеменники мечтают стать выше других. А этого возможно добиться, только имея, как это сейчас говорят, бабки. Потому все хозары более всего чтят деньги. Pecunia est nervus rerum.[25]

– Разве у этого, что на «Брабусе»… Что, у него нет денег? Да наверняка – куры не клюют! – горячо возразила Катя. – Чего же он не уезжает к себе в горы?

– Упивается властью, – пояснил профессор. – «Черные хозары» мечтают только о деньгах, «белые» – о деньгах и власти. Нашу нацию слишком долго угнетали. Хозары слишком часто теряли земли, дома, утварь. Рядом с нашей землей и сейчас идет война. И хозары считают, что только за деньги можно получить и мир, и свободу, и счастье. А власть, возможность повелевать дается только тому, кто имеет деньги. Quaorenda pecunia primum, virtus post nummos. Так говорил Гораций.

Катя поспешно перевела – с латинского на хозарский:

– Сначала домогайся денег, потом – добродетели.

Бахтияров внимательно взглянул на нее и добавил:

– Акцент у вас еще тяжеловат. Так что сегодня ночью спать опять не придется, будете учиться. А насчет денег… я просто хочу убедить вас в том, что ваш племянник будет жив и здоров, пока вы не соберете выкуп. Большие деньги ведь дают только за целого заложника. Так что вам сначала предъявят его – целым и невредимым. И убьют лишь тогда, когда получат свое богатство.

– Богатства они не получат. И Ленчика – не убьют, – горячо заверила профессора Катя.

Уж она-то постарается, чтобы уроки профессора принесли Ленчику пользу!

Павел Синичкин

Москва – мой город. Я люблю гулять по нему. Если, конечно, прогулка не подразумевает посещение загса, клеток с тиграми или хозарских кафе.

Городская застройка близ кинотеатра «Мечта» к таким местам не относилась, и я прохаживался здесь с некоторым удовольствием. Меня подогревала мысль, что где-то рядом, возможно, находится наш Ленчик. Но… Я гулял по дворам вокруг «Мечты» почти три часа – и все без толку. Искомое не обнаруживалось.

В бумажнике у меня лежала полезная фотография – точнее, давешняя компьютерная распечатка с изображением желто-черно-красных занавесок. И сегодня, прогуливаясь по дворам близ кинотеатра, я искал в одном из окон сей узор. Оперативное чутье подсказывало мне: эти шторы должны быть закрыты – даже днем.

Задача сначала казалась мне несложной. Но вышло, что не все так легко. Поблизости от кинотеатра имелись пятиэтажные, при этом трех– или четырехподъездные дома. Окон, значит, в каждом насчитывалось около ста. А всего – восемь пятиэтажных домов. Значит, около восьмисот окон.

Однако тимуровцы семидесятых почти сплошь обсадили дома тополями. Теперь многие деревья вымахали выше крыш и мешали обзору. Чтобы рассмотреть занавески, приходилось то отходить от домов метров на пятнадцать, выискивая щели в кронах, то приближаться вплотную к стенам и задирать вверх голову.

Оделся я подчеркнуто по-рабочему: брезентовые штаны и куртка, плюс чемодан из тех, что носят сантехники. На работяг из городских служб на улицах мало кто обращает внимание. Впрочем, определенный интерес я все же вызвал. Однажды ко мне подошел бравый дедок и по-хозяйски спросил: «Планируете двор асфальтировать?»

– Служба газа, – сухо ответил я. – Возможны небольшие утечки.

– Ага, ага, – покивал тот и отошел.

Если даже версия Кати правильна, невозможно понять: как Ленчик узнал, что находится возле кинотеатра? Увидел его из окна своей тюрьмы? А может, заметил в тот момент, когда хозары вытаскивали его из машины и вели в подъезд? А может, он обратил внимание на неоновую вывеску, когда его везли на авто в плен?

Кроме того, не исключено, что Катерина ошиблась и кинотеатр «Мечта» не имеет отношения к Ленчиковой тюрьме. И я только напрасно теряю время.

Если бы в РУБОПе не оказался хозарский шпион – тогда искать было бы намного проще. Раздать пяти-семи курсантам фото с занавесочками – пусть шныряют по дворам. Или подключить на кратковременную прослушку все квартиры в округе. Или, проще всего, поговорить с участковым: какие квартирки здесь пользуются нехорошей репутацией? Но теперь мне рассчитывать на ментов нечего. Если сообщить в тот же РУБОП о «Мечте» и о занавесочках – вряд ли Ленчик надолго останется в той квартире.

Мне приходилось действовать в одиночку, обходиться собственными силами.

К концу третьего часа прогулки я отчаялся найти проклятое окно в непосредственной близости от кинотеатра и решил расширить круг поисков. Мне оставался последний дом, самый дальний от культурно-развлекательного комплекса. Я подошел к нему ближе и тут издалека вдруг увидел в одном из окон на третьем этаже знакомый узор. Я ускорил шаг. Очень похожие шторы! Вытащил свою фотографию-распечатку. Да, это они: те самые желто-черно-красные занавески!

***

Я отошел к своей «восьмерочке». Прикинул по подробной карте столицы, какой точный адрес у интересующей меня квартиры. Достал сотовый. Набрал номер ЦАСа. Назвал пароль. И через пару минут девушка-оператор сказала мне телефон искомой квартиры.

Я набрал этот номер. Сердце делало не шестьдесят, как обычно, а, пожалуй, все восемьдесят ударов в минуту.

Мне ответили быстро.

– Ал-ле? – сказал голос с восточным акцентом.

– Кто это? – спросил я.

– Кто тибэ нужен? – акцент говорившего, похоже, был хозарским.

– Услана мне.

– Куда ты звонишь?

Я назвал номер.

– Нэт здесь таких! – гаркнули мне и бросили трубку.

Теперь сомнений не оставалось: в квартире на третьем этаже, за желтыми занавесочками с черно-красными цветами, обитают «лица кавказской национальности».

Но там ли Ленчик?

***

В машине я переоделся. Надел вместо брезентухи белую рубашечку с коротким рукавом. Мои рабочие штаны вполне могли сойти за новомодные джинсы. Сантехнический чемоданчик я, впрочем, взял с собой.

Подъезд дома, где свили свое гнездо хозары, никем – ни консьержем, ни домофоном – не охранялся. Я поднялся на второй этаж. Позвонил в квартиру, расположенную ровно под хозарской. Если здесь меня не поймут, имелось еще три запасных варианта: квартира над вероятной темницей и две квартиры сбоку от нее: справа и слева.

– Кто здесь? – раздался из-за двери свежий старушечий голос.

– Я из милиции, – сказал я, нарушив тем самым (в очередной раз в своей практике) закон «О частной детективной и охранной деятельности». Он, как известно, запрещает частным детективам выдавать себя за сотрудников правоохранительных органов.

– Что вам угодно? – донесся из-за двери голос старой дамы.

– Я вам все расскажу, только неудобно кричать. Откройте, пожалуйста, дверь.

Дверь отворилась – на длину цепочки. В отверстии показалась ухоженная голова старушки. В глазах пожилой дамы светилось молодое любопытство.

– Вам ваши соседи сверху не докучают? – спросил я у нее тихо.

– Хачики? – неожиданно употребила современное словцо бабулька. – В сущности, нет. Вот только, – она понизила голос, – пахнет у них из квартиры. Селедку они, что ли, там жарят?

– Не могли бы мы с вами поговорить? – попросил я. – Если можно, не в подъезде.

– А вы мне свое удостоверение покажете?

– Покажу, – с легким сердцем сказал я и продемонстрировал бабуле из своих рук «эмвэдэшную» корочку, очень похожую на настоящую. (Тем самым я в очередной раз нарушил Уголовный кодекс, причем сразу две статьи: двести третью – «превышение полномочий служащими частных охранных или детективных служб» и триста двадцать седьмую: «подделка государственных документов»).

– Что ж, проходите, – молвила старушка и откинула цепочку. Я сделал шаг внутрь квартиры. – Я не рассмотрела в удостоверении – вас зовут?.. – Она сделала вопросительную паузу.

– Павел. Павел Синичкин.

– А меня Татьяна Дмитриевна, – с легким кокетством представилась пожилая дама. – Проходите, пожалуйста, в комнату. Обувь можно не снимать. На улице сухо. Да и трудно себе представить милиционера без ботинок. – Она засмеялась.

Я улыбнулся. Старушка мне определенно нравилась. Прямая, стройная, с полным ртом белых зубов (кажется, искусственных) и тщательно завитыми седыми буклями. И еще у нее, кажется, имелось чувство юмора – большая редкость для женщины вообще, а тем паче для дамы пожилой. Я решил, что бабульке можно рассказать даже больше, чем я первоначально собирался.

Комната старушки оказалась столь же тщательно ухожена, как и она сама. Нигде ни пылинки. Тщательно промытые окна. Старая мебель. Множество книг. Всюду салфеточки, сувенирные статуэтки, а на стенах и на полках бесчисленные фотографии – от снятых в начале века (на плотном картоне) до сегодняшних, недолговечных кодаковских и полароидных.

Центральное место в экспозиции занимали два снимка: на одном, сильно увеличенном, легко угадывалась она сама, бабулечка, – только лет на шестьдесят моложе. Ее обнимал за плечо бравый военный в форме сороковых годов, с тремя шпалами в петлицах. Другой большой снимок запечатлел все того же красного командира – но в значительно более преклонном возрасте (впрочем, он и тогда, очевидно, не потерял своей лихости). Этот снимок украшали траурная лента и гроздь искусственных цветов. Кажется, всю судьбу бабуленьки можно было реконструировать по этим двум фото.

– Итак, чему обязана? – спросила старушка, усевшись на стул и жестом усадив меня в кресло.

– Видите ли, Татьяна Дмитриевна, – осторожно начал я, – в квартире над вами проживают некие кавказцы…

– Да-да, – перебила она меня. – Давно, уже более полугода. Но ведут они себя, надо отдать им должное, вполне пристойно.

– Пусть это останется между нами, – продолжил я, – но у нас имеются основания подозревать их в совершении тяжкого преступления.

– Вот как!.. – воскликнула бабушка. – Что же, мой Саша сказал бы по такому случаю: «В тихом омуте черти водятся». И еще: «Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит…» Хозары, они и есть хозары. Что, скажите, они натворили? Если это не тайна?

– Тайна – для всех, но не для вас. Они похитили человека. Юношу восемнадцати лет. И требуют за него выкуп.

– Какая мерзость! – воскликнула бабуленька. – И этот юноша находится там? Наверху? Надо мною?!

– Есть основания полагать, что да.

– Так почему вы не выручаете его?! Или это только по телевидению показывают: учения, группа захвата, раз-два! Одни высаживают дверь, другие на веревках запрыгивают в окно! И все заложники на свободе – а все бандиты лежат! Валяются, уткнувшись, извините за грубое слово, мордами в пол!

– Мы выручим этого юношу, – твердо сказал я, улыбнувшись про себя горячности старушки. – Но для этого нам необходимо знать: сколько там, наверху, находится бандитов. Как они вооружены. В каком конкретно месте квартиры содержится заложник. Словом, нам необходимо произвести разведку.

– Разведку – боем? – браво предположила бабулька.

– Нет, зачем боем? – улыбнулся я. – Напротив, очень тихую разведку. Для этого нам и понадобилась ваша, Татьяна Дмитриевна, помощь.

– Что я должна сделать? – с готовностью откликнулась старушка. Вот ведь комсомолка тридцатых годов! Глаза горят, и ничто ей не страшно.

– Вы лично – ничего, – улыбнулся я. – Но я хотел бы вас попросить: могли бы мы использовать вашу жилплощадь для того, чтобы наблюдать за бандитами?

– Каким, простите, образом? – сразу слегка насторожилась пожилая дама.

– С вашего разрешения я установлю в ваше потолочное перекрытие скрытый микрофон. – Бабушка слегка насупилась, и я поспешно добавил: – Ваша квартира никак не пострадает.

– А это не опасно? – спросила пожилая дама.

– Ни в коем случае! – воскликнул я и прижал руку к груди. – Заверяю вас, дорогая Татьяна Дмитриевна, ни в коем случае. Никому, и тем более вам, это мероприятие не повредит. А мы с вами сможем помочь выручить из страшной беды молодого человека, юношу.

Старушка задумалась, пожевала губами. Затем наконец решилась:

– Вы производите впечатление порядочного и ответственного человека, Павел. Какое, вы говорите, у вас звание?

– Капитан. Капитан милиции.

– Ну что ж, – с долей неуверенности проговорила пожилая дама, – можете располагаться, товарищ капитан. Вы что-то будете здесь сверлить? Бурить? Не хотите ли, впрочем, перед началом вашей работы выпить чаю?

– С удовольствием, дорогая Татьяна Дмитриевна. Спасибо вам за предоставленную возможность… И я очень, очень вас прошу: пожалуйста, не рассказывайте никому, даже очень близким людям, о том, что вам только что стало известно.

– Молодой человек!.. – слегка оскорбилась дама. – Мне ли, с моим-то жизненным опытом, не знать, что такое военная тайна?!

***

После чаепития я попросил у старушки старых газет и стол со стулом. Пожелание было исполнено. Затем я достал из своего «сантехнического» сундучка дрель «Блэк энд Деккер». Прикинул, с какого примерно места в квартире наверху производилась видеозапись побитого Ленчика. Затем я спросил у хозяйки разрешения «слегка продырявить» ее потолок. Чуть нахмурившись, старушка дала мне «добро». Я заверил Татьяну Дмитриевну, что все разрушения в ее комнате будут исправлены тут же по окончании операции.

– Кроме того, – сказал я, – вы получите немедленную компенсацию.

Я достал из кармана и протянул даме пятисотрублевую бумажку. Старушка заколебалась, нахмурилась и с удивлением глянула на меня.

– Берите-берите. – Я укромно сунул пятисотрублевку в карман ее халата. – Дело в том, что родители мальчика – довольно обеспеченные люди. Они не жалеют средств ради того, чтобы освободить его.

– Н-да, – с сарказмом протянула Татьяна Дмитриевна, – теперь я вижу, что правду говорят: наши правоохранительные органы перешли на самофинансирование. Впрочем, как и российские врачи, и учителя… Не говоря уже о сантехниках.

– Такова жизнь, Татьяна Дмитриевна, – философски заключил я.

Покачивая сокрушенно головой (это, вероятно, означало: «Куда катится наша страна!»), старушка удалилась на кухню. Купюру она мне, впрочем, не вернула. Я надел бейсболку, защитные очки (точь-в-точь как у хирургов из американской «Скорой помощи»), настелил на пол газеты. Взгромоздился на пирамиду из стола и стула. Грохотание дрели вряд ли насторожит хачиков: мало ли кто в доме взялся вешать карнизы или книжные полки.

Я стал сверлить. Бетон сыпался мне на очки, бейсболку и плечи. Пару раз из кухни появлялась пожилая дама и с любопытством и опаской взглядывала на меня. Через десять минут я пробурил в квартиру наверху достаточно глубокую скважину. Когда под сверлом, кажется, не оставалось больше преград, кроме паркета верхней комнаты, я остановился. Слез со своей пирамиды. Достал из чемоданчика микрофон.

Микрофон под названием «Удлинитель-два» продал мне за девяносто долларов один умелец в районе Митинского радиорынка. К нему я приобрел за американскую десятку приборчик под названием «МАЗ». Эта штуковина включала микрофон, когда в помещении раздавались звуки, и отключала его, когда там становилось тихо. Работал микрофон на частоте сто сорок мегагерц, и мне обещали, что я буду слышать все, что происходит в искомом помещении, даже на расстоянии десятка километров. Итак, в очередной раз нарушив статью Уголовного кодекса (на этот раз сто тридцать восьмую, гарантирующую неприкосновенность частной жизни), я снова залез на свое сооружение и изолентой закрепил в отверстии «жучки». Вместе они оказались не больше ключа от почтового ящика. Включил имевшийся у меня в слесарном чемоданчике радиоприемник, уже настроенный на волну прослушки. Из кухни явилась любопытствующая старушка.

Приемник слегка шипел, но слышимость оказалась удовлетворительной. В комнате, находящейся непосредственно надо мной, в целом было тихо. Однако откуда-то – кажется, из кухни – доносилось бормотание телевизора, перестук игральных костей и – самое главное! – восклицания по-хозарски. Наличие хачиков в квартире на третьем этаже не вызывало сомнений. Но здесь ли находится несчастный Ленчик? Может, его успели перевести в иную импровизированную тюрьму?

Ножом на длинной ручке я очень осторожно вырезал в сделанной мною дырке последний слой – кусок паркета. Затем еще раз послушал верхнюю квартиру. Я не хотел, чтобы пол провалился прямо на глазах у хачиков. Однако они, судя по отдаленному грохоту костей, не на шутку увлеклись игрой в нарды на кухне.

Тогда я закончил надрез. Аккуратно, словно пробку из бутылки «Шато Марго», вытащил шилом маленькую круглую паркетину. Затем, не мешкая, достал из универсального чемоданчика «телевизор»: телескопическую рукоятку с закрепленной на конце системой зеркал. Настроил зеркала. Аккуратно вставил рукоятку в отверстие.

Взглянул. Мне стал отчетливо виден интерьер вышележащей комнаты: голые стены, кусок батареи, часть окна, прикрытого теми самыми занавесями в красно-черные цветы. Я слегка повернул рукоятку.

И тут в зеркальце я увидел Ленчика. Он сидел у батареи, прислонившись спиной к стене, на плоском грязненьком матрасике – и сосредоточенно ковырял в носу. Больше в комнате я никого не заметил. А Ленчик даже не углядел моего зеркальца.

Я быстро убрал «телевизор»: не хватало еще неадекватной Ленькиной реакции. Вернул назад кусок паркетины. Закрепил ее с моей стороны клеем и скотчем. Паркетина легла точно. Я был уверен: даже если кто-то наверху станет присматриваться к полу – вряд ли он заметит сделанный мной «операционный шов».

В оставшемся в потолке бетонном отверстии я закрепил микрофон. Слез со своей импровизированной стремянки. Проверил действие передатчика. Разговор хачиков – наверху, на кухне – слышался будто рядом. Они трындели по-хозарски, но порой, разгорячась, вставляли в речь грубые русские ругательства.

Во время моего глубокого бурения Татьяна Дмитриевна еще пару раз приходила с кухни и с опасливым восхищением посматривала на мои занятия. Наконец я собрал замусоренные газеты, сложил в чемоданчик инструмент и вернул на место стол и стул. Старушка как раз притопала в комнату в очередной раз и одобрительно проговорила:

– Вы, Павел, настолько же аккуратны, как и Саша – мой покойный муж. – А потом добавила: – Не хотите ли еще чайку? Я нажарила оладушков.

– С удовольствием, – искренне сказал я. – Только позвольте мне помыть руки. И не будете ли вы, уважаемая Татьяна Дмитриевна, против, если я во время чаепития послушаю краем уха вот это радио? – Я кивнул на приемник, в котором бубукал телевизор из верхней квартиры и раздавались громкие хозарские голоса.

– Конечно, я не буду против! Я понимаю: служба есть служба! Она, как поется в вашей песне, опасна и трудна, да, Павел? Так что, – лукаво улыбнулась старушка, – давайте пить чай.

Даша Коноплева. В то же самое время

Обед в «Белом солнце пустыни» подходил к концу. Давно уже укатили приставной столик с изобилием салатов. Полчаса как покончили с нежнейшим шашлычком из седла барашка. Когда принесли десерт, Даша вдруг, загадочно улыбаясь, произнесла:

– Хотите, Петя, я вам погадаю?

– Ты че, цыганка? – усмехнулся с набитым ртом Петр.

– Цыганка не цыганка, а гадать умею. Давайте сюда руку. Не правую, левую руку. Какой вы все-таки бестолковый!

Петр протянул ей левый кулак – громадный, как небольшая дыня «колхозница». Даша взяла его кулачину в прохладную ладонь. Развернула костяшками книзу. Другой рукой тихонько провела сверху сжатой пятерни. Прошептала: «Вы очень напряжены, расслабьтесь». Легким движением разжала, распрямила его толстые пальцы. Ее прикосновения к кулаку оказались приятными, будто бы начало тайского массажа. Всплыло вдруг забытое воспоминание: так же нежно и волнующе к нему прикасалась, кадрилась чистенькая отличница Сладкова в седьмом классе. Потом они эту Сладкову завели с пацанами в подвал и трахнули. И все испортили (как он сейчас понимал). Надо было тогда немного потерпеть – и она сама бы дала. Дала бы ему – одному. Но в четырнадцать лет он еще не мог терпеть. Не умел растягивать удовольствие. А вот теперь – умеет.

Женщина Дарья по-прежнему держала его кисть прохладными пальцами и пристально всматривалась в твердую, бугристую ладонь. Наконец проговорила:

– Ты долго будешь жить, Петя. – Она незаметно перешла на «ты», хотя сама только что от его «тыканья» морщилась. – И будешь много любить.

– Это я и сам знаю, – самодовольно хохотнул он.

– А сейчас у тебя на сердце лежат большие хлопоты, – продолжила она. – Казенные хлопоты, то есть из-за бизнеса. Я даже вижу по руке, какие конкретно у тебя хлопоты. Сказать?

– Ну, скажи, – ухмыльнулся он.

– У одного человека – из тех людей, кто на тебя работает, – украли ценный товар. Небольшой, сыпучий, очень дорогой товар…

Петя мгновенно сжал ладонь. Цепко схватил кисть ее нежной руки. Смял ее. Прошипел, глядя ей прямо в глаза:

– Ты откуда знаешь?!

– Пусти, дурачок, больно! Пусти, а то дальше рассказывать не буду!

– Ты кто, шалава? Ты откуда? Из ментовки?

На глазах у Даши выступили слезы от пожатия его каменной десницы, однако она с достоинством проговорила:

– Я – никто. И – ниоткуда. Я – сама по себе. Так ты хочешь узнать, кто украл твой ценный товар? Твой белый, дорогой товар?

– Ну!

– Тогда отпусти.

Петя разжал ее пальцы. Она затрясла рукой, стала дуть на кисть. «Какой ты сильный, черт, – ласково пожаловалась она. – Как динозавр». Петя не спускал глаз с ее лица – в любой момент готовый наброситься на нее или ударить.

– Украли эту твою ценную сыпучую вещь хозары, – наконец проговорила она. – Люди одного хозарина, по имени Эльшад, украли. Этот Эльшад работает на автосервисе «Шумахер» на Касимовской улице. Руководит этим автосервисом. И еще он наркотиками промышляет. И вот этот хозарин Эльшад решил на твоем, Петя, добре подзаработать. Взял и твоего человека обокрал.

– Откуда знаешь? – недобро ощерился Петр.

– Позавчера менты делали на том автосервисе облаву. И они, менты, твою вещь там нашли. Белую, сыпучую вещь. Нашли у этого хозарина Эльшада в автосервисе «Шумахер».

–Ты – откуда об этом знаешь?

– У меня друг на Петровке работает.

– А ты? Ты – на него работаешь?

– Ну почему сразу «работаешь»? – кокетливо и безмятежно проговорила Даша. – Разве обязательно надо работать? Разве нельзя с мужчиной просто дружить, встречаться?

– Спишь с ним, значит, – проклокотал Петр.

– Почему сразу «спишь»? – усмехнулась Даша. – Мы вот с тобой, Петя, встречаемся. Можно сказать, уже дружим, да? Но мы ведь с тобой не спим. Разве мужчина не может быть для женщины просто полезен? Или просто приятен – безо всякой там постели? Вот ты: ты мне внимание оказываешь. Пригласил меня в ресторан. Угощаешь меня. Разговорами развлекаешь. Ты мне – приятен. А я пытаюсь для тебя быть – полезной. Поэтому я тебе всякие интересные истории рассказываю. Полезные для тебя истории.

– А своему хмырю с Петровки – про меня истории рассказываешь?!

– А что такого я про тебя могу рассказывать?! – дернула плечиком Даша. – Ты что: мне про себя много историй рассказываешь? «Импортом, мол, я занимаюсь, экспортом»! – передразнила она его. – Хотя вон даже в Интернете про тебя написано: «Петр Малыгин, он же Малыш, лидер организованной группировки воронцовских».

– Ах ты, стерва. Юная, блин, следопытка.

– Не могу же я с человеком вслепую встречаться. Я ведь не школьница. Должна же я знать, кто ты. И чего от тебя ждать.

– Ну? Узнала?

– Узнала. И вполне довольна, что с тобой познакомилась. Подумаешь, преступный лидер. Я, может, люблю лидеров. Любых. Может, я люблю сильных мужчин. – Даша прищурилась и вызывающе прямо посмотрела на Малыгина.

От Дашиного кокетства, от ее загадочности и женской силы у Малыгина вдруг застучало в висках. Кровь прихлынула к голове, в глазах затуманилось, засосало под ложечкой. Возникло непреодолимое желание (примерно как много лет назад с отличницей Сладковой): схватить эту Дашу за руки, выдернуть из-за столика, оттащить в ресторанный туалет и там распялить – прямо у рукомойника, раком. Но со времен отличницы Сладковой прошло двадцать лет. И тысячи две, наверно, женщин. И Малыш успел научиться владеть своими желаниями. Порой – откладывать их «на сладкое». В таком случае они, когда исполнялись, приносили ему много больше радости.

Поэтому Петя только сжал в ручище ножку хрустального бокала. Проговорил хриплым от желания голосом:

– Ладно. Давай с тобой выпьем. Проблядь. Шпионка.

Она не обиделась. Наоборот, усмехнулась и потянулась к нему с рюмкой. Он мгновенно заставил себя успокоиться. За двадцать лет он научился контролировать влечение (как и все прочие свои чувства). Чокаясь с Дарьей бокалом с водкой, он мысленно сделал для себя две пометки. Во-первых, надо проверить ту информацию, что она ему сгрузила. Про ограбление Рубцова по кличке Рупь. Про то, что это преступление совершили люди хозарина Эльшада с автосервиса «Шумахер». Хотя Малыгину почему-то казалось, что она сказала ему правду. Что она зачем-то слила ему достоверную информацию. А раз так: надо разузнать, откуда она эту информацию взяла. Узнать, кто эта Дашка, черт побери, такая. Почему она в его жизни появилась. В самом деле случайно? Или все-таки нет? Может, она, эта женщина в соку, – мощная подстава?

***

Нарим Каримов, хозарский тудун по кличке Черный, скромненько сидел на корточках во дворике перед Бутырской тюрьмой. Ждал. Курил. Сплевывал себе под ноги.

Он специально оделся плохо, в духе «черных хозар», чтобы не привлекать к себе лишнего внимания: спортивные штаны, китайская майка, на руке грошовые часы «Касио». Вот только туфли не сменил: ботинки оставил, ручной работы ботинки, за пятьсот долларов. Не мог он ходить в дешевых туфлях. Ноги болели.

Наконец после получаса ожидания из дверей тюрьмы вышел его юный смазливый двоюродный племянник Эльшадик, начальник автосервиса «Шумахер».

Нарим встал с корточек, подошел к нему:

– Здравствуй.

– Здравствуй, брат.

Они обнялись.

– Спасибо, что вытащил меня, – сказал Эльшад.

– О чем ты говоришь! Как я могу допустить, чтобы мой брат в тюрьме сидел!

– Я очень благодарен тебе, брат, и великому хакану, и всей общине.

– Пойдем, брат, я тебя домой отвезу.

– Большая честь для меня.

Они вышли на яркую Новослободскую улицу и подошли к неприметной «шестерке» с ржавыми подпалинами. За рулем машины сидел хозарин. Сзади – еще один.

– Где твой «Брабус», брат? – осмелился спросить Эльшад. Он радостно щурился на ярком московском солнце.

– Если к тюрьме на «Брабусе» приезжать, – ухмыльнулся Черный, – значит, больше за тебя платить пришлось бы.

Эльшад не решился узнать, сколько хозарская община заплатила за его освобождение. Да Черный и не сказал бы ему. Но сам Черный, конечно, знал точную сумму: десять тысяч долларов за освобождение Эльшада под подписку о невыезде. Не считая, конечно, тех денег, что хозарская община ежемесячно платила русским судейским, прокурорским, адвокатским и милицейским людям.

– Садись вперед, брат, – сказал Черный.

– Большая честь для меня, – пробормотал Эльшадик. Открыл переднюю дверцу и сел рядом с водителем.

Нарим Каримов устроился сзади. Рядом с ним сидел еще один хозарин. Водитель и второй хозарин почтительно поздоровались с Эльшадом.

«Шестерка» резко взяла с места и, рванув поперек дороги, поперек всех пяти полос Новослободской улицы, пошла на разворот.

Эльшада арестовали за незаконное хранение наркотиков в особо крупном размере. Менты нашли триста граммов героина в его автосервисе. А в другом боксе автосервиса обнаружили около килограмма конопли. Эльшаду светила статья двести двадцать восьмая, часть четвертая: от семи до пятнадцати лет с конфискацией. Конечно, хозарские адвокаты постарались. Добились, чтобы дело переквалифицировали на ту же статью, но часть первую: «хранение без цели сбыта». При таком повороте Эльшад получил бы не более двух лет. Скорей всего даже – условно. Поэтому его и выпустили теперь из КПЗ под подписку о невыезде. Черный был доволен. Эльшад – тоже. Он и не собирался никуда выезжать из столицы.

Ржавая «шестерка» проехала по Савеловской эстакаде и вышла на Бутырскую улицу. В салоне все молчали. Тудун Черный не говорил, а остальные хозары не решались прервать его молчание.

«Эльшад слишком много знает. А именно: как в столицу идут наркотики по «южному пути», – думал Черный.

Автосервис «Шумахер» служил перевалочной базой для наркотиков, поставляемых хозарами в столицу через Кавказ. Конечно, автосервис являлся всего лишь одной из многих хозарских перевалочных баз. И, конечно, смазливый Эльшадик знал далеко не все о марафетных путях, налаженных общиной. И легавым он все равно бы ничего не рассказал. Даже то, что знал.

«Это не проблема: рассказал – не рассказал, – продолжал размышлять Черный. – Проблема в том, что в автосервисе менты нашли тогда не наш наркотик. Чужой наркотик. И даже не просто чужой. А конкретно именно тот, что принадлежал воронцовским. Вот это – самое херовое.

Это означает следующее. А именно: то, что красавец Эльшадик, отцовский любимчик, пытается вести свою игру с марафетом. Значит, он по тем каналам сбыта, что годами налаживались всей хозарской Семьей, берет и пускает на продажу свой личный товар. И с этого товара Эльшадик получает прибыль. Но не делится с Семьей. Это нехорошо.

Но еще хуже, – думал тудун Каримов по кличке Черный, – где Эльшадик берет свой «левый», неучтенный белый товар. Похоже, Эльшад ничем не брезгует. Может, он покупает. Причем у врагов. А скорее всего ворует его. Так случилось в последнем случае, с тем героином, что нашли менты. Значит, красавец Эльшадик нанял себе отморозков из числа «черных хозар». Те воруют для него героин. Эльшад продает его. Вот такая схема».

Ржавая «шестерка» с хозарами скромно ехала, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания, в центральном ряду Алтуфьевского шоссе.

«Ладно, пусть не делится, – продолжал размышлять Черный. – Пусть ворует. Но почему Эльшад ворует там, где не следует воровать? Почему он у лютых врагов, у воронцовских, ворует? Воронцовские теперь на уши стали. Малыш объявил хозарам войну. Сам папа, великий хакан, пытается с ним договориться. Главарь воронцовских не желает ничего слушать. Шайтан закрыл ему уши. И все из-за трехсот граммов героина. Героин кто-то похитил у воронцовского наркодилера Рубцова. И это оказалось для Малыша поводом. Поводом к войне против хозар. Зачем было давать Малышу такой повод?»

Так думал тудун Черный, пока «шестерка» вместе с ним, Эльшадом и еще двумя хозаринами выезжала с Алтуфьевского шоссе на Кольцевую дорогу. Эльшадик проживал с одной русской девкой в квартире в микрорайоне Гольяново. Оставалось километров двадцать по скоростному шоссе. Совсем рядом.

– Для меня большая честь, что сам великий тудун встречает меня, – наконец прервал затянувшееся молчание Эльшадик. Он оглянулся на Черного со своего переднего сиденья.

– О чем ты говоришь! – ответил Черный. – Это для меня честь – встретить на пороге свободы такого умного и преданного человека, как ты!

– Могу ли я приступить завтра к работе?

– Конечно, мой дорогой, ты можешь приступать. Твои машины и твои люди заждались твоей руководящей руки.

– Клянусь мамой, Аллахом и всеми древними богами: я понятия не имею, как белый порошок попал на мой автосервис.

– Верю тебе, Эльшад. Ты бы поговорил со своими людьми – может, они знают?

– Мои люди – верные люди, Нарим.

– Я знаю, Эльшад.

– Я думаю: может, враги мне героин на сервис подбросили?

– Скорее всего, дорогой Эльшад. Не думай об этом. Мы разберемся. Мы решим эти вопросы, – добавил Черный по-русски и улыбнулся. – Зачем еще нужны братья, братья по крови и по вере, если не для того, чтобы во всем друг другу помогать, во всем разбираться?!

– Спасибо, дорогой Нарим.

Машина тем временем следовала по Кольцевой автодороге мимо парка «Лосиный остров». По обе стороны трассы возвышались унылые русские березы и сосны.

– Здесь останови, – бросил Черный водителю.

Шофер аккуратно перестроился вправо и остановился на резервной полосе. Впереди «шестерки», на обочине, на расстоянии метров пяти, стоял остроугольный черный джип «Брабус», принадлежащий Нариму Каримову.

– Ты прости меня, брат, – сказал Черный Эльшадику. – Не могу тебя до дома проводить. Дела, дела. – Последние слова он сказал по-русски. – Не обижайся.

– Какие могут быть обиды! – вскричал Эльшад и вышел из машины. – Для меня огромная честь, что сам тудун встретил меня!

Они обнялись и двукратно поцеловались.

– Работай спокойно, – молвил Черный. – От ментовки мы тебя совсем «отмажем».

– Своей заботой вы оказываете большую честь для меня, – употребил древний оборот Эльшад.

– Мы тебя любим, дорогой Эльшадик! – воскликнул Черный.

Он пошел, не оглядываясь, к своему джипу. Шофер, сидевший за рулем «Брабуса», выскочил со своего места на дорогу и скромно поклонился тудуну.

– Садись рядом, – бросил ему Черный. – Сам машину поведу.

Он залез на водительское кресло «Мерседеса Брабус» и посмотрел в зеркальце заднего вида. Черный видел, как Эльшад снова уселся на переднее пассажирское сиденье «шестерки». Эльшад улыбался. Его ослепительно черные прилизанные волосы блестели на солнце.

В тот момент, как Эльшад устроился на сиденье, здоровенный бородатый хозарин, размещавшийся сзади него, огромной лапой схватил его за подбородок и зажал рот. Резко вскинул голову Эльшадика и наклонил ее назад, к себе. Было видно, как горло Эльшада беззащитно обнажилось. Правой рукой бородатый хозарин полоснул по горлу длинным ножом. Кровь выплеснулась сразу же, толчком. Эльшад изо всех сил дернулся. Но хозарин крепко держал его. (Это был умелый боец из «команды убийц» Пахарова.) Эльшад дернулся еще раз, но уже слабее. Кровь, пульсируя, обильно выливалась из его шеи. Вся обивка, и сиденья, и кресла, и даже кое-где стекла «шестерки» оказались в крови.

«Вот почему я на самом деле тебя не на «Брабусе» встречал, брат, – подумал Черный. – Я машину кровью не хотел пачкать. Не надо предавать, брат. К тому же голову твою воронцовские просили. Что ж делать. Они ее получат, брат».

Тело Эльшада, бывшего директора автосервиса, бывшего наркодилера, в последний раз дернулось и обмякло на сиденье «шестерки».

Каримов-Черный завел джип и тихонько тронулся с места.

Его люди, сидевшие в «шестерке», должны позаботиться и о теле Эльшада, и о ржавом автомобиле.

Павел Синичкин

Телефон зазвонил неожиданно.

Я чертыхнулся и нажал на паузу. Прерваться пришлось в самом интересном месте: Чурбан – я уже знал, что его звали Хафиз, – и Ленчик опять базарили о своем ограблении века:

Ленчик (важно):

– А теперь – о самом серьезном. Возникает вопрос, как нам деньги снимать. Именно на этом этапе и горят девяносто девять процентов хакеров.

Хафиз (встревоженно):

– Сколко-сколко?

Ленчик (снисходительно):

– Девяносто девять человек из ста. Ты что, Хафиз, процентов не знаешь? Вроде говорил, что инженером работал.

Хафиз покаянно промолчал. Я не удержался и фыркнул. Кажется, наш кавказский пленник вполне освоился. Своих пленителей строит – и, надо заметить, успешно!

Тут-то мой мобильник и разразился нахальной трелью. Что за люди!

Я раздраженно рявкнул:

– Слушаю!

– Пашуня, привет! – нежно пропела трубка.

Определитель моего мобильника показывал прочерки. В первую секунду я опешил. По тембру голоса вроде Даша. Но слишком уж она весела-беззаботна. Не похожа на мать, сын которой томится в хозарском плену.

– Здравствуй, – осторожно ответил я.

– Ну, как дела? – продолжал ворковать беззаботный голосок.

Сквозь шорох эфира прорывалась музыка. Да, это определенно Дарья. Интересно, чему она так радуется?

– Работаю по плану, – сухо сообщил я.

Похоже, из всей семейки я оказался единственным, кто всерьез занимается вызволением Ленчика. Я сутками, можно сказать, не сплю. То хозарскую квартиру слушаю, то вправляю мозги всяким Рубчикам. А девушек моих такая ситуация, похоже, вполне устраивает. Они охотно скинули на меня всю черновую и рисковую работу. Катерина вообще болтается неизвестно где. Да и Даша тоже, кажется, не скучает.

– Что Ленчик? – спросила Даша.

Ну, хвала господу, хоть какая-то встревоженность в голосе.

– Жив. Здоров. Все нормально, – сухо ответил я.

В трубке послышалось подозрительное чмоканье. Мужской голос пробасил: «Дашуля! Пошли купаться!» И Дашино воркованье: «Иди, Петюнь! Я сейчас!» Кажется, я расслышал даже уютный переплеск волн. Ничего себе у людей жизнь!

– Где это ты? – поинтересовался я.

– В Испании, – без тени смущения ответила Дарья. – Прилечу завтра утром. – Она понизила голос и добавила: – Мы можем встретиться часов в десять? У тебя дома? – И – опять мимо трубки: – Петька, прекрати брызгаться!

– Буду с нетерпением ждать, – саркастически ответствовал я и отключился.

Понятно, конечно, что Даша тоже работает. Но ее задание, кажется, оказалось проще моего. И куда приятней.

Я еще раз смог в этом убедиться назавтра, когда ровно в десять утра в моей квартире грянул звонок. Между прочим, меня опять оторвали от магнитофона, на котором я слушал ночные беседы Хафиза и Ленчика.

На пороге стояла незнакомка – стройная, легкая, воздушная. И такая загорелая, что в полутемном коридоре я принял ее за негритянку. Ослепительно белый костюм чудесным образом оттенял смуглую кожу и яркие странно-васильковые глаза.

– Даша? – обалдело спросил я.

Она, кажется, наслаждалась моим смущением. Дала налюбоваться и на постройневшие ножки, и на крупный бриллиант, сияющий на безымянном пальце.

– Мне можно пройти? – наконец произнесла она.

И тут же, немедленно, превратилась в настоящую Дашу.

– Пашуня! Что Ленька?

– С ним все нормально, – поспешно успокоил я Дашу.

– Как он? – продолжала она.

– Он у хозар теперь в авторитете. Заморочил чурбанов так, что они ему уже компьютер привезли.

Даша облегченно вздохнула:

– Тогда свари мне кофе. А я расскажу тебе о своих подвигах.

– Да уж, тебе, кажется, есть, о чем рассказать, – усмехнулся я.

Она скинула босоножки. Босичком прошлепала в кухню. Устало опустилась на табуретку.

– Тяжело, наверно, постоянно общаться с дебилом, – посочувствовал я.

– Он не дебил! – горячо воскликнула Даша.

– А кто же? – изумился я.

Даша спокойно продолжила:

– Образования, конечно, у него нет. Воспитания – тоже. Но он совсем не плохой. Он веселый. Заботливый. Добрый.

– Испания, бриллианты, – пробормотал я.

Даша нимало не смутилась. Наоборот, выставила кольцо и похвасталась:

– Между прочим, почти три карата.

Я поморщился. Похоже, Дарья приняла свое задание слишком уж близко к сердцу.

***

…Нарим Каримов вел свой черный «Мерседес Брабус» по Кольцевой дороге и размышлял. «Русские – примитивные, плоские люди. Такие же, словно эта дорога. Русские – дети ровных степей и унылых перелесков. Славяне живут тупо и определенно: встал, поел, поработал (или украл). Потом – напился, уснул. А с утра – по новой: проснулся, похмелился, потопал на работу… И воюют они столь же тупо, как живут: всем колхозом выскакивают из окопов и бегут всей толпой. Бегут и стреляют. И им все равно, сколько их там погибнет, в голой степи. Русских на свете живет много. Они сами себя не жалеют. Если один человек из ста добежал до чужого окопа и закидал врага гранатами – хорошо. Пусть остальные девяносто девять погибли… Русские не знают, что такое хитрость на войне. Они не ведают об ударах исподтишка: сбоку, сзади, с воздуха, из-под земли. И фашистов не они победили. Их наш, горский человек, великий, многомудрый Сталин победил. Хитростью своей победил. Войной на всех фронтах, исподтишка, по-партизански. А русские даже не умеют воевать по-партизански. Вот хохлы и белорусы (хотя они, конечно, тоже примитивные народы, похожи на русских) – те воевали по-партизански. Поэтому они имеют небольшое понятие о хитрости. А русские – они не умеют хитрить».

Так думал хозарский тудун Нарим Суренович Каримов (по кличке Черный). Его «Мерседес Брабус» черным утюгом рассекал пространство Московской кольцевой автодороги. На пассажирском сиденье возвышался безмолвный шофер-телохранитель. Нарим сам вел авто. Суматошное движение на ровном шестирядном просторе дороги не мешало ему думать. Не мешало размышлять, планировать. Только что по приказу Черного, на его глазах, на обочине Кольцевой замочили в ржавой «шестерке» предателя, Эльшада из автосервиса. Война хозар с бандой воронцовских, начавшаяся два дня назад, продолжалась.

Черный продолжал размышлять. Пусть его думы на первый взгляд далеки от дела. Однако размышления перед боем – как учит его отец, великий хакан, – помогают обрести силу в начавшемся бою. Чтобы найти неожиданные направления для удара. Чтобы во время боя больше уж ни о чем не думать, а действовать.

«Горные народы в отличие от равнинных народов умеют сражаться не числом, а уменьем, – думал Черный. – Горы, с их крутизной, неожиданными пиками, пропастями, лавинами и обвалами, – они сами, своим существованием, учат человека хитрости. Они прямо-таки наталкивают тебя на мысль, что по отряду противника можно ударить из засады. Сбоку, сзади, сверху. Отовсюду. Врага надо атаковать с той стороны, где он совсем не ждет удара. В горах приходится быть хитрым. Горы своим рельефом как бы учат нас: в бою все средства хороши. И лавины, и случайные камни, и неожиданные пропасти».

К тому моменту, как автомобиль Каримова приблизился к пересечению с Казанским шоссе, он успел обдумать три или четыре необычных хода, что должны сделать хозары в начавшейся войне против воронцовских. Он запланировал удары по противникам там, где те совсем их не ждут. Настоящие горские, партизанские удары. Атаки из засады, исподтишка.

Хозарам, подумал Черный, сейчас может помочь их пленник. Тот самый мальчик, захваченный в заложники из-за его наглого хулиганства. Уроки отца, великого хакана, не прошли для тудуна Черного даром. За время, что прошло со дня, когда великий хакан завел в кафе «Ана» нравоучительный разговор о мальчике-компьютерщике, Черный исподволь стал размышлять: как хозары могут использовать таланты пленника. Хафиз по заданию Черного проверил его умения. Мальчик в самом деле оказался хорошим компьютерщиком. И теперь настало время бросить его в бой. Мальчик может серьезно испортить жизнь тем, кто восстал на хозар. Он ведь может проделать с воронцовскими все то, что из хулиганства проделал с хозарами. Например, опять взломать ментовские компьютерные базы данных. И записать главарей русских бандитов – Малыша и всяких других – во всероссийский розыск. И автомобили их – записать в списки угнанных. Чтобы их ловил каждый сержант. И в камеру Малыша и других бандитов сажал. «Компьютерный мальчик» может также и на магазины воронцовских, и, на их фирмы натравить налоговую полицию. И сделать так, чтобы заграничные грузы славянских бандитов взяли и задержали на таможнях. А главное, мальчик способен сделать вот что. То, что он не решился сделать с хозарами. Или не смог. А именно: обокрасть с помощью компьютера все компании, что принадлежат Малышу и его приспешникам. Все компании до единой. В один и тот же день. Несколькими электронными ударами. Утащить все деньги воронцовских. Все бабки, до единого доллара, рубля и евро. Перевести эти деньги на счета хозар. Оставить этих мерзких русских, называющих себя воронцовскими, – нищими.

«Поэтому, – думал хозарин, – «компьютерного мальчика» надо заставить воевать на своей стороне. Чтоб эта маленькая пешка, плененная чужая фигурка, сражалась за хозар.

Однако для того, чтобы мальчик воевал хорошо, его нельзя держать как пленника. Раб в цепях не будет сражаться на стороне своих господ. Раб при первой возможности постарается убежать. Или – предать. Поэтому раба надо расковать из его цепей.

Мальчику следует пообещать свободу. Полную свободу. И посулить ему деньги. Много денег. Столько денег, что у него захватит дух. Пусть даже миллион долларов. Неважно, сколько долларов ему обещать – все равно эти деньги хозары не станут отдавать. Ни копейки он не получит. Но пообещать ему деньги, хорошие деньги – надо.

А для начала молодого компьютерщика следует хорошо накормить. И напоить. И привезти ему бабу. (Русские мальчики, конечно, гораздо более квелые, чем хозарские, но даже они в свои девятнадцать лет только о бабах и думают.) А после, когда компьютерный пленник насытится и размякнет, я приеду поговорить с ним. И я сам дам ему задание.

И сразу же, прямо сегодня, умного юнца следует подсадить на наркотики. Для начала подмешать порошок ему в питье и пищу. А через два приема (или через три, или через пять) мальчик уже не сможет жить без наркоты. И тогда он, сам того не замечая, станет нашим рабом. Хозарским рабом. Сначала-то он будет считать себя свободным, однако наркотики прикуют его к нам, хозарам, надежнее, чем любая цепь. Самая крепкая цепь. И, чтобы получить очередную дозу, он станет делать все, что мы ему будем диктовать.

А потом, когда мальчик сделает свое дело, мы избавимся от него. Сначала выпотрошим все его мозги, а затем – уничтожим его тело. Уничтожим – чтобы не давать ему никаких денег. И чтобы его маленький поганый язык никому ни о чем не рассказал.

Итак, маленького врага, мелкого пакостника, можно и нужно сейчас использовать как мощного союзника. План вполне ясен. И он очень хорош».

Каримов достал свой мобильник и, не снижая скорости, набрал номер телефона.

Павел Синичкин. В то же самое время

Я слышал разговоры, что велись в квартире, где содержался Ленчик. Мой передатчик, установленный в отверстии, что я проделал в потолке в квартире бойкой бабуси, действовал на волне примерно сто сорок мегагерц. Он покрывал площадь в радиусе не десяти километров (как меня уверяли при покупке), а примерно трех. Мое жилье на Большой Дмитровке, к сожалению, в данный радиус не влезало. Однако «жучок»-передатчик я мог слышать в офисе и в принципе в квартире у Даши.

Но сообщать Даше, что отыскал ее сына, я не стал. Ее материнская оголтелость внесла бы в мои действия совершенно ненужную нервозность. Я вообще ни одному человеку не рассказал, что обнаружил Ленчика. Я задался, конечно, вопросом: «Правильно ли я поступаю? Может, следует передать информацию о местонахождении Ленчика в правоохранительные органы? Ладно: пусть в РУБОПе у хозар имеется информатор. Но ведь остается еще Петровка. Остаются мои друзья в моем бывшем отделении… Может, организовать силовую акцию по его освобождению?» Однако оперативное чутье подсказывало мне: не надо. И не только потому, что у кавказцев шпионы могут оказаться где угодно. Я знал статистику: при силовом освобождении заложников вероятность их, заложников, гибели или тяжелого ранения составляет около тридцати процентов. Я вовсе не хотел, чтобы Ленчик оказался в числе этих процентов. И потому я слушал разговоры в квартире-тюрьме – и ждал. Ждал – сам не знаю чего.

Я расположился в своем офисе, поставил передатчик на стол, слушал его шелест и хрипение – и ждал. На девяносто пять процентов работа сыщика состоит из ожидания.

Увы: львиная доля разговоров велась в Ленчиковых застенках по-хозарски. Я, естественно, не понимал ни бельмеса.

Вот в недрах квартиры-тюрьмы зазвонил-запиликал сотовый телефон. Хозарин-тюремщик ответил на звонок. И снова разговор пошел по-хозарски. Я по-прежнему ни черта не разбирал. Однако по тому, что тон Ленчикова сторожа подобострастно изменился, я догадался: звонит какой-то хозарский главарь. Во время разговора хозарин-тюремщик пару раз сказал по-русски: «компьютер», «хакер». Я понял: разговор касается Ленчика.

В телефонном диалоге тюремщик трижды почтительно называл своего невидимого (а для меня и неслышимого) собеседника: «дары’тудун».«Дары’» – кажется, по-хозарски значит «дорогой» или «многоуважаемый». А вот «тудун»… Я вспомнил хозарскую иерархию и понял: в квартиру-тюрьму звонит один из тудунов, то есть кто-то из трех главных подручных великого хозарского хакана.

Леня Коноплев. В то же самое время

В комнату вошел хозарин-тюремщик – тот, что выглядел более европейским, более симпатичным. Тот, что вел все «компьютерные» переговоры с Ленчиком. Его звали Хафиз. Его малопроницаемое лицо сейчас выглядело (насколько это было возможным) веселым, отчасти даже радушным.

– Жизнь твоя меняется, малъщик, – объявил он с порога. – В хорошем направлении меняется. Будешь теперь вкусно есть, сладко спать. Бабу получишь. Потом денег получишь. Много денег.

– С чего это? – недоверчиво спросил Ленчик.

– На нас будешь работать. Хорошо будешь на нас работать – денег получишь. И живым отсюда уйдешь. Плохо будешь работать – больно тебе будет. Очень больно будет. Перед тем как умрешь. Ладно, пугать не буду пока. Скажи лучше: ты чего кушать хочешь?

– А у вас что: ресторан тут открылся? – буркнул со своего матрасика Леня.

– Не груби, малъщик. Используй момент, пока все добрые к тебе.

– Чего, откармливать меня решили? Чтоб к осени зарезать?

– Последний раз говорю: грубить не надо. По секрет скажу: тебя вечером большой человек видеть хочет. Сюда приедет. Говорить с тобой будет. Надо, чтоб ты довольный, ласковый и веселый был. Поэтому давай говори: чего есть хочешь?

– Ну, я пиццу хочу. С грибами и ветчиной. Шоколада желаю, с орехами. Пирожков с вишней хочу. И – светлого пива. И молочный коктейль.

– Сделаем, – охотно, словно в сказке, кивнул хозарин. – А бабу какую хочешь? Толстую, худую? Блондинку, брюнетку? С большими сисями, с маленькими?

Ленчик засмеялся, потом зарделся, потом буркнул:

– Мулатку хочу.

«Что у них, этих хозаров, – от жары крыша поехала? – подумал он. – «Какую ты бабу хочешь?» И это он – мне? Парню, который наручниками к батарее прикован? Ни фига ж себе! Издеваться он так решил, что ли?»

Однако хозарин достал свой серебристый сотовый, набрал номер, сказал в трубку по-русски:

– Ресторан? Обед в дом хочу. Записывай, красавица, чего я хочу.

Павел Синичкин. В то же самое время

По своему шипящему и шелестящему приемнику я прослушал диалог Ленчика с неожиданно подобревшим тюремщиком. Затем – тот звонок, что сделал хозарин в ресторан. Потом – его следующий телефонный разговор (он также велся по-русски).

Второй хозарский разговор по телефону навел меня на одну идейку.

Я вскочил. Идея показалась мне неплохой. Сумасшедшей, но – неплохой. И с каждой минутой мне она представлялась все интересней.

Продолжая слушать в приемнике, что происходит в хозарской квартире (там теперь не раздавалось ни звука), я придвинул к себе газету «Центр-плюс». Кажется, я знал, куда теперь будет звонить Хафиз.

***

«Чтоб ей сгореть, этой жаре! – думала Лилиана. – Никакого с ней бизнесу».

По радио врали, что на улице – плюс тридцать. А градусник за окном показывал тридцать семь. Поливалки отчаянно брызгали асфальт. Вода испарялась мгновенно, и от дорог поднимался противный удушливый пар. Работа остановилась, и ничего с тем не поделаешь: специфика. Пахали б они в турагентстве – давно бы уже обогатились. Но увы…

Компания «Лилиана-сервис», официально именовавшаяся массажным салоном, на деле являлась борделем. Бордельчик, честно говоря, так себе. Молодой еще, нераскрученный. И если весной, пока у мужиков бунтовали гормоны, дела кое-как шли, то сейчас, когда на Москву навалилась жара, «Лилиана-сервис» окутало уныние. Клиент упорно не шел. Не до секса мужикам, когда город горит. Асфальт плавится, машины закипают, начальники придираются. Кому в такую погоду нужны девочки?! Не до них.

Те клиенты, что подохлее, ночами сидят по домам. Отдышиваются, закутавшись в мокрые простыни. А кто покрепче – лежат на пляжах в обнимку с холодным пивком. У этих силы потрахаться остаются. Только разве они станут звонить в «Лилиана-сервис»? У водоемов валяется чертова туча бесплатных бикс. В откровенных шортиках, в наглых бикини, а то и вовсе топлесс. Девкам на пляжах скучно и жарко. Ближе к вечеру они так распарятся, что за ледяную пивную бутыль будут готовы на все. Мужикам – оно и выгодно, и приятно. Пляжные девочки денег не берут и, надо признать, в большинстве выглядят симпатичней сотрудниц «массажного салона».

М-да, не фартит Лилиане с погодкой. Только остается – торчать в духоте квартиры, покрикивать на девок и раскладывать пасьянс.

Ляльки сидят тоскливые. Без работы скучают. Лениво переругиваются да отупело пялятся в телевизор. Гоняют охранника за мороженым. И гипнотизируют телефоном – вдруг позвонит клиент?

Лилиану всякий раз разбирал смех, когда она читала в газетах пургу о том, что «мамки эксплуатируют подчиненных». Надо ж такое выдумать! Да ее девок осетриной не корми – дай потрахаться. Вон, вчера позвонил бригадир строителей-хохлов. Хохлы сидят в Подмосковье, клепают «новым русским» дома. В город ни ногой – регистрации нет, опасно. Жены – далеко, а хозяин аванс выдал. «Нам бы девочку… Долларов за семьдесят. На всю ночь». Лилиана подняла хохла на смех. Кто ж ему за такие бабки биксу даст? Ее саму тридцать пять долларов, мамкин процент, вполне бы устроил. Какая-никакая, а капуста. Но девке-то каково будет? В бригаде – шесть мужиков. Мужики оголодавшие – значит, на круг выходит сеансов двадцать. Кому охота за тридцать пять долларей всю ночь хохлов ублажать?

Ради смеха Лилиана оставила бригадира на проводе, обратилась к девчатам:

– К хохлам кто поедет? Денег – мало, работы – много.

И что вы думаете? Две раскладушки чуть не подрались, кому ехать. Хохол аж разомлел – подумать только, за семьдесят гринов ему еще и выбор! Велел хохлушку прислать. Мы, говорит, ее салом накормим.

Правда, когда позвонили чурки, охотников ехать к ним не нашлось. Пришлось девчонок построить.

Чурбаны, кто бы спорил, – клиенты противные. Воняют, издеваются. Кончают долго, а претензии – к девушкам. Но заплатить пообещали изрядно – пятьсот гринов за двух бикс. За такие бабули можно и попыхтеть.

– Тише, мыши! – цыкнула Лилиана на расшумевшихся кисок. И решила: – Поедут Элька и Марисса.

Элька особо не возражала – у нее клиентов уже неделю не было. А хавать-то хочется. И трусишки последние ей крайний клиент разорвал. А вот Марисса начала пищать:

– Не поеду к чуркам! Они злые! У меня от предыдущих хачиков еще фингал не зажил!

Добрые товарки тут же утешили:

– Ничего, не грусти! Второй фингал получишь – оба сразу и вылечишь!

Лилиана поморщилась. Оставила девок галдеть в комнате. Прошла на кухню освежиться пивком. Чурочный заказ ее не радовал. Нормальный клиент пятьсот баксов и обещать не будет. Как бы ее подстилочек за те бабули не поуродовали.

«Да ладно, просто изголодались чуреки. Вот капусты и не считают», – утешала она себя.

Но память не обманешь. А мозги услужливо подсовывали Лилиане картинки производственных драм.

С год назад глупой девке чурки втыкнули две порции марафета. Подруга поплыла, а черные, нет бы «Скорую» вызвать, выкинули ее на улицу. Киске – хана, Лилиане – неприятности. А как одной из гагар бутылку в эдельвейс засандалили? Месяц в больничке провалялась. А уж фотографию суродовать, с деньгами кинуть или в притон какой наркоманский завезти (разбирайся потом с ментами!) – вообще дело обычное. В общем, сволочи они, чурки. Лилиана сроду б не взялась за такой заказ, кабы не затишье да не напряженка с деньгами.

«Ну как девок мне покромсают? За пятьсот-то вшивых гринов? – переживала она. – Может, послать на фиг чурок, пока не поздно? Чтоб на проблемы не нарываться?»

К тому же и девки вон в комнате совсем развизжались, волнуются. Только если она чурок на хрен пошлет – чего все они жрать будут?!

От грустных размышлений Лилиану оторвал телефонный звонок. Она отхлебнула пивка, сняла трубку, пропела:

– «Лилиана-сервис», добрый день.

– Лапуля, хозяйку мне позови, – проговорил незнакомый голос.

Изъясняется фамильярно, но вроде не бандит. Бандитов она с первого слова нюхом чует.

– А… а кто вы? – осторожно спросила Лилиана.

– Милиция. Отдел по борьбе с организованной преступностью, – коротко проинформировала трубка.

Это еще что за новости! Ментам она в этом месяце уже отстегнула. Неужели второй раз за ее счет хотят проехаться?! Не выйдет, мои золотые!

– Хозяйка – я, – с достоинством сказала Лилиана. И сухо поинтересовалась: – А в чем, собственно, дело?

– Спустись вниз. Поговорить надо, – приказал мужчина.

– А с какой вы милиции? С нашего отделения? Со сто сорок седьмого?

Мужчина усмехнулся:

– Петровка, тридцать восемь.

Сердце екнуло.

А менты из отделения обещали, что больше никто ее салон трогать не будет! И нате вам – с самой Петровки явились капусту с нее рубить! Сейчас ментяра начнет придираться – лицензия, мол, просрочена, у девок медкнижек нет. Все мусора – одинаковые, только и знают бабки сосать.

Лилиана разозлилась. Ей терять уже нечего, и так салон на ладан дышит. Она рявкнула:

– Да хоть ты с самого Пентагону! Платить больше не буду! Совсем разорили! Девкам и так хавать нечего!

Высказалась – и замерла. Что-то от жары совсем крыша едет. Совсем одурела, нашла на кого орать. Сейчас этот легавый разозлится, такое ей устроит…

Но мент орать не стал. Сказал спокойно:

– Мне нужно с вами срочно встретиться.

– Что случилось-то? – устало проговорила Лилиана.

Ее внезапно охватило полное равнодушие. Платить все равно нечем. Так что накрылся ее салон медным тазом.

И тут мусор ее удивил. Спросил участливо:

– Что, не способствует погодка? Клиентов мало?

– Ладно, не разводи, – устало откликнулась Лилиана. – Говори, чего надо.

– Помощь. Небольшая помощь.

– Ну говорю ж я тебе, нет у меня деньгов! Платила уже в этом месяце, платила! А клиентов нема!

– Фу, глупая, – невежливо прервал ее милицейский. – Не нужны мне твои бабки, успокойся. Я по другому делу. Давай, спускайся. Жду тебя во дворе.

Придется тащиться. На всякий случай Лилиана приказала охраннику:

– Если через полчаса не приду – звони в отделение. Нехай наши менты меня выручают.

Едва выйдя во двор, Лилиана сразу углядела мента. Тот торчал у самого подъезда. Настоящий мачо, как в хорошем кино: высокий, загорелый и волосатый. Тут же мелькнула крамольная мысль: «Бесплатно б такому дала, ей-богу!»

Чуть поодаль от мусора топтались две козы. Две бабы. Не из босявок, но вроде – не из ментуры. Хлипенькие, тощие. Интеллигентки. Козы уставились на Лилиану с неприкрытым любопытством.

– Пойдите, девочки, погуляйте, – отослал их мент.

Девахи неохотно отступили в дворовый скверик.

Мусор галантно подхватил Лилиану под локоток, усадил на лавочку, угостил сигареткой. Спросил ласково:

– Ты, Лилиана, от чурок заказ сейчас получала?

Оба-на, видать, телефончик-то ее слушают! Но мы, извиняйте, грамотные. Кодексы читали – запись телефонных переговоров доказательством не является.

– Какие чурки? Какой заказ? – немедленно ушла в несознанку Лилиана.

Мент поморщился:

– Слушай, подруга, хватит темнить. А то прикрою твой салон к едрене-фене. Никаких бабок откупиться не хватит.

Лилиана задрожала. А легавый спокойно продолжил:

– Тебе только что звонил чурбан. Заказал двух девчат на Казанское шоссе, дом тридцать три, корпус семь. Было такое, ну?

Он сжал ее локоть так, что по телу пробежала предательская томная волна.

– Было, – пробормотала Лилиана.

– Пятьсот баксов тебе, Лилиана, посулили, – проговорил мент. И задумчиво продолжил: – Пятьсот баксов, из них тебе пойдет – половина.

«Все знает, паразит! – восхищенно подумала она. – Только к чему это он?»

А мент продолжил – его голос вибрировал возбуждающе и бархатисто:

– За пятьсот, значит, американских зеленых денег ты готова послать девчат своих на верную смерть.

Она окрысилась:

– Чего ты городишь?

Глаза опера жестко сверкнули.

– Заткнись и слушай. Знаешь, кто он, твой чурка? Садист! Палач! Извращенец! Семь трупов – только доказанных! Убивает только проституток. Сначала мучает, потом – кончает. Два года по всей стране за ним гоняемся.

Лилиана охнула. Мент крепче сжал ее локоть и задушевно добавил:

– Рассказать тебе, как именно он их убивает?

– Нет! Не надо! – взмолилась она.

На работе ей приходилось видать всякого. В свое время сама еле от маньяка ушла. Так что от подробностей увольте, даже слушать не хочется.

– Что тебе нужно? – прохрипела она.

– Мы хотим взять его, Лилиана, – прочувственно сказал мент. – Ты нам поможешь?

«Чем я могу помочь?! Девок, что ли, моих подставить?!» – предположила она. И отрезала:

– Девок не дам, и не проси.

– Не нужны мне твои девки, – поморщился опер. – У нас свои сотрудницы есть. Специально обученные.

– Эти, что ли, лахудры? – пренебрежительно фыркнула Лилиана в сторону девок, явившихся вместе с красавцем-ментом.

Козы паслись в скверике, тревожно взглядывая на своего шефа. Их лица выглядели взволнованными.

– Они, между прочим, в задержании Чикатило участвовали, – доверительно сообщил мент и слегка покраснел.

Но Лилиана не заметила его смущения. Она уважительно проговорила:

– Ого! А с виду как училки. – И добавила: – Ну, от меня-то что нужно?

– Да ничего мне от тебя не нужно, – раздраженно сказал опер. – Просто своих девок к чуркам не посылай. А моих одень как полагается. Ну и физии им разрисуй – как там у вам принято.

Он сунулся в бумажник, вытянул из него две зеленые американские сотни:

– Держи, Лилиана. Тебе за беспокойство, за хлопоты.

Она выхватила купюры. Полюбовалась секунду на щекастого мистера Франклина. Со вздохом протянула купюры менту.

– Возьми взад. Если хочешь – сам моим девкам заплатишь. За макияж да за шмотки.

– Значит, поможешь? – просиял опер.

– Помогу, – кивнула она. – Только предупреждаю сразу – твои козы на наших не похожи. Как бы этот чурка-садист их не раскусил. Впрочем, если штукатурки побольше да ботфортики у Марисски взять…

Мент взглянул на часы:

– Лилиана, время тикает!

Она поспешно поднялась с лавочки. Крикнула милицейским козам:

– Эй, девки!

Те поспешно потрусили на зов.

Лилиана скептически оглядела их чистые, без косметики, физиономии. Ну и образины, никакой привлекательности! Ни яркости, ни пухлых губешек. А одеты вообще как кандидатки наук, вешалки. Ни один мужик на них не клюнет.

– Пошли, – приказала она. И, ухмыльнувшись, добавила: – Сейчас устрою вам косметолога. И этого, как его, черта… стилиста.

…Биксы оказались несказанно рады и незваным гостям, а еще пуще – свалившемуся на них заданию. Отрывались по полной программе. В ход пошли чуть не годовые запасы румян и пудры. Девочки охотно жертвовали блестящими топиками и даже почти золотыми массивными серьгами. В ход пошли и чулки в сеточку, и разномастные парики.

Милицейские козы смущались и хмурились, чем несказанно возбуждали сотрудниц Лилианы.

– Ну цирк! Ей-богу, цирк! – прыскала Марисса.

– Шоу Бенни Хилла! – вторила ей Элька.

Лилиана стояла в сторонке и с материнской улыбкой наблюдала за девчачьей суетой. Ай да мент, все бы такими были! Какой концерт девчонкам устроил! Бесплатный цирк!

***

Нет ничего хуже вечернего часа пик в летней Москве. На дорогах – беспросветные пробки. Клерки, торговцы и менеджеры дружно расползаются из офисов в центре по своим окраинным жилищам. В Москве и без того душно, а к концу дня воздуха, кажется, и вовсе не остается. Сплошной бензин, выхлопные газы да испарения раскаленного асфальта. А поток машин по радиальным проспектам к окраине ползет еле-еле, водители, остервенело вцепившись в руль, подрезают друг друга и ломятся на красный.

Москвичи, выживающие в распаренном городе, и так улыбаются редко, а уж после рабочего дня сил радоваться жизни у них и вовсе не остается. Куда ни глянь – увидишь угретую, недовольную физиономию. В такое время редкому авто удается избежать гневных бибиканий и яростных миганий дальним светом. А для того, чтобы ехать быстрее, чем общий поток, нужно и вовсе быть гонщиком-профессионалом.

…За рулем неприметной «восьмерки» явно сидел профессионал. Он непринужденно обходил авто, застывшие в пробке, по правому ряду. Протискивался в щели между машинами так резво, что оскорбленные водилы даже не успевали сигналить. Стартовал со светофора столь стремительно, будто под капотом его потрепанной машины прятался движок из «Формулы-1». Водитель «восьмерки» явно спешил.

Но иногда резвой машинке приходилось останавливаться на красный свет. Ввиду несусветной жары все окна в «восьмерке» были распахнуты. И вот тогда в рядах соседей по пробке моментально возникало нездоровое оживление. Поспешающему (а точнее, ползущему) домой народу открывалось восхитительное зрелище.

Шофер в машине, правда, выглядел заурядно – молодой мускулистый мужик: морда кирпичом, футболка и темные очки. Типичный водила с легким криминальным уклоном. Но вот его пассажирки…

На переднем сиденье восседала дамочка в ярко-малиновом парике. Ее щедро раскрашенные глаза смотрели на мир снисходительно и устало. Дамочку украшала пышная грудь, соблазнительно вздымавшаяся под миниатюрным топиком. Короткая юбчонка покрывала стройные ноги едва ли на пару сантиметров. А особо любопытствующие могли разглядеть ее туфли из прозрачного пластика на несуразно длинных шпильках.

Сзади в машине расположилась еще одна красотка. Та была одета в блестящий сарафан на тонких бретельках и высокие сапоги-ботфорты. Волосы собраны в лохматый хвостик. Хвостик нахально переливается всеми цветами радуги – синяя прядка, зеленая, оранжевая…

Стоящие в пробке мужчины взирали из своих авто на девиц с нескрываемым интересом. Попросту говоря – пялились. Женщины брезгливо морщили губки и отворачивались. А какой-то мальчик радостно прокричал:

– Папа! Смотри! Шлюхи, шлюхи!

Девицы из «восьмерки» его реплику услышали. Та, что ехала на переднем сиденье, улыбнулась. А девушка сзади вздрогнула. Нервным жестом сунула руку в ярко расшитую сумочку, достала темные очки-«бабочки» с блестящими стеклами и поспешно водрузила их на нос.

– Что за маскарад, право… – досадливо произнесла девица.

Ее речь звучала на удивление по-московски, без украинского или, допустим, молдаванского акцента.

– Уже подъезжаем, – бесстрастно сказал водитель. И попросил: – Потерпи.

– А мне все нравится! Полный аншлаг! – бесшабашно откликнулась вторая девка, с переднего сиденья. – Даже забавно!

– Будет сейчас забава… если мы знакомых вдруг встретим… – проворчала первая шалава.

– Они восхитятся! – немедленно утешил ее водитель.

Машина наконец вырвалась из плотного потока автомобилей и свернула на Казанское шоссе.

– Так, девчонки. Заходим на боевую, – строго сказал шоферюга. – Собрались, сосредоточились…

***

Хафиз стоял у окна на кухне. Сквозь щель между занавесками он наблюдал за приехавшими.

Шлюх привезли на «восьмерке». Окна авто были открыты, и с высоты третьего этажа Хафиз смог рассмотреть девок. Заурядные проститутки. На мордах столько косметики, что и не разглядишь, хороши они или нет. Малиновый парик и цветные волосы – вообще уебище. А вот фигурки, кажется, сносные. Посрывать бы с них побыстрей блестящие тряпки!

Хафиз слегка нервничал. Он не был уверен в том, что поступает правильно.

Великий тудун Каримов-Черный велел ему: «Закажи мальчику бабу!» Хафиз приказание исполнил.

Но великий тудун не говорил Хафизу о том, что можно вызвать двух шлюх.

Когда Хафиз потянулся к телефону – звонить в бордель, его напарник, Нурик, осклабился. Подмигнул и предложил:

– Давай двоих вызовем!

Хафиз мрачно ответствовал:

– Не положено.

– А кто узнает? – резонно поинтересовался Нурик. И добавил: – Бабу хочу – сил нет…

Хафизу и самому была нужна баба. Причем не просто рыночная торговка, а настоящая проститутка. Он ничего не мог с собой поделать. Ведь с теми бабами, кто берет за любовь деньги, можно творить, что хочешь. Материть их, бессчетно драть. Мочиться на них, совать в их срамные дырки бутылки. Наказывать – за тупость, за продажность, за размалеванные морды.

Хафиз никогда не занимался с блядями обычным сексом – для того существует миллион баб, торгующих на рынке. А тут, раз уж уплочено, – нужно оттянуться на полную. Проститутки хороши, когда они орут от боли. Только в этот момент с их крашенных харь слетает блядская маска. Больше воплей – больше энергии. За это и пятисот гринов не жаль.

Хафиз велел Нурику минут на десять исчезнуть и в тишине продумал, как все устроить так, чтобы великий тудун ничего не заподозрил.

Хафиз решил провести дело вот каким образом. Ладно, он вызовет двух блядей. Сначала отведет их к пленнику. Пускай мальчик думает, что о нем заботятся. Заботятся до такой степени, что присылают девок, даже на выбор. Пусть он выберет одну и с нею позабавится. Много времени это не займет. Мальчики кончают быстро. К тому же пацан проститутку подготовит, разгорячит. И тогда уже в дело вступит Хафиз. Они с напарником возьмут двух чмар и развлекутся с ними обеими одновременно.

…С высоты третьего этажа Хафиз видел внизу (через открытые окна «восьмеры») вызывающие мини-юбки блядей и даже – их крохотные трусики под юбками. На переднем сиденье восседал шофер, он же охранник. Чего они там ждут? Лапает он их там, что ли? Пользуется, скот, моментом и служебным положением? Чего они высиживают?

Павел Синичкин. В то же самое время

Спор начался в машине.

– В квартиру войдем только мы с Катей, – сообщила Даша. – Как положено.

– Положено иначе, – немедленно отреагировал я. – Первым входит охранник. Осматривает помещение. Получает деньги. Уходит. Затем, если все в порядке, поднимаются проститутки. То есть, извините, вы. Итак: я вхожу в квартиру один, первым. Вы ждете здесь, внизу. Я действую в квартире по обстановке.

– Что значит «по обстановке»? – нервно спросила Даша.

– «По обстановке» – значит, «по обстановке».

– А если у тебя не получится вырубить черных? – резким и тонким от волнения голосом спросила Даша. – Если, пока ты там разбираешься с чурками… Если они что-то успеют сделать с Ленчиком?

Катя прервала ее:

– Стоп. Давайте все сделаем как положено. Ты, Павел, входишь в квартиру. Все разведываешь. Спускаешься, рассказываешь нам. Затем туда поднимаемся мы. И уже мы с Дашей – действуем по обстановке. То есть – сначала расслабляем чурок. А потом открываем тебе, Паша, дверь.

– Я согласна, – твердо проговорила Даша. – Без штанов они сопротивляться не будут.

Я вылупил на нее глаза.

– И ты сможешь… С чуркой?..

– Я, Паша, самка, – через силу усмехнулась она. – Я – детеныша спасаю.

– О’кей, дети мои, – сказал я, вылез из машины и отправился к подъезду.

Вошел в полутемный, прохладный, пахнущий кошками подъезд. Лифтом пользоваться не стал, решил прогуляться до третьего этажа пешком. Я решил: если я смогу справиться с двумя хачиками (или сколько их там?) без ущерба для Ленчика, я вступлю в бой. Негоже отдавать кавказцам двух моих девочек – да еще в образе проституток.

Пока я поднимался по лестнице, тело мое подбиралось в предвкушении схватки с хозарами.

Я взошел на второй этаж. Здесь проживала замечательная бабулька, что позволила мне подслушивать хачей. Вспомнив ее, я невольно улыбнулся. Замечательный они народ – наши советские бабки. Я не успел додумать эту мысль.

Тяжелый удар опустился мне на голову сзади. Полутемный подъезд стал стремительно темнеть, темнеть – и я потерял сознание.

Катя и Даша. В то же самое время

Они сидели внизу в машине. Нервы у обеих были на пределе. Катя беспрерывно смолила тонкий легкий «Кент» и не накуривалась.

– Его нет уже двенадцать минут, – глянула на часы Катя. Еще пару минут ожидания, и ее (она предчувствовала это) охватит безрассудная, сильнейшая паника.

– С ним что-то случилось, – откликнулась Даша.

– Давай позвоним в милицию.

– Нет.

– Давай позвоним. Самодеятельность до добра не доводит.

– Нет, я сказала! Положи телефон.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Мы идем наверх. Туда. Вдвоем.

– Ты с ума сошла. Пашу там захватили. Что мы с тобой вдвоем можем сделать?! Против мужиков, кавказцев?!

– Мы идем к ним. Наверх.

– Это безумие.

– Идем – или я пойду одна.

– Даша, успокойся.

Дарья, не отвечая, вылезла из «восьмерки», хлопнула дверцей и решительно зашагала на своих огромных каблуках к подъезду. Катя секунду поколебалась, а потом тоже выскочила из машины, крикнула вслед сестре:

– Подожди, я с тобой!

Даша остановилась, обернулась.

– Если боишься – лучше не ходи, – решительно сказала она.

Катя ответила ей гневным взглядом. Воскликнула:

– Ты совсем без мозгов! Туда идти нельзя!

Даша еще более решительно произнесла:

– Предложи что получше!

Катя смешалась. И произнесла на тон ниже:

– Подожди, только машину закрою.

Даша нетерпеливо потопала своей обутой в прозрачную туфлю ногой.

А Катя добавила уже совсем вполголоса:

– Дура психованная.

***

Хафиз вместе с Нуриком наблюдали из окна кухни за стоящей у подъезда машиной с проститутками. Сперва из нее вышел шофер-сутенер – здоровый громила в майке навыпуск. Подошел к подъезду – и куда-то исчез. И вот уже двенадцать минут его нет. Никто не звонит в дверь, не звонит по телефону. Что они, эти русские, – смеются над ними, что ли? В игрушки с ними играют?!

Две проститутки все сидели и сидели в машине. О чем-то базарили между собой. Что они, блятти, совсем там офуфели?! Чего ждут, в рот им с прибором?!

Хафиз отошел от окна, прошелся по кухне, заглянул в комнату к пленнику. Мальчик покончил с обедом и сидел у своей батареи вполне удовлетворенный. Рожа его лоснилась.

– Сейчас к тебе, мой дорогой, блятти придут, – усмехаясь, проговорил Хафиз. – Сразу две. Выбирать будешь. Или ты двоих за раз забараешь – а, малъщик?

– Хоть трех, – нагло усмехнулся сытый мальчик.

Воистину, этим неверным ни в чем нельзя давать воли: сразу так и норовят сесть на шею. Сразу захотелось двинуть мальчугану по роже. Сволочь, ему еще баб доставлять!.. Но нельзя заехать ему по морде, нельзя даже бабу не дать. Черный велел: обласкать мальчика и расслабить. А слово тудуна – для Хафиза закон. Он не ответил борзому мальчугану, только плюнул в сердцах прямо на паркет.

И тут раздался звонок во входную дверь. Хафизу показалось, что прозвучал он – игриво. Сначала два коротких: дзынь, дзынь! А потом – еще три коротких: дзынь-дзынь-дзынь! От одного звука этого зазывного, кокетливого, женского звонка Хафиз сразу почувствовал, как кинжал его начинает наполняться темной кровью.

***

Девки ввалились в прихожую. Типичные проститутки. Одеты, как бляди. Ведут себя, как бляди. Хафиз жадно повел ноздрями – от них пахло его любимым мускусом. Он по-хозяйски цапнул малиновую за грудь. Та кокетливо застонала.

– Проходи, красавица, – приказал Хафиз.

В полумраке коридора малиновая выглядела совсем школьницей. Хафиз с трудом справился с нахлынувшим возбуждением. Ох, он и оттянется!.. Чем девка моложе, тем слаще ее крики.

Шлюх провели в гостиную, усадили на диван и рассмотрели.

Яркая люстра высветила – товарец прислали залежалый. Даже пять килограмм косметики, которой сдобрили себя проститутки, не могли скрыть, что обе – особенно малиновая – уже далеко не молоды.

– Старухи, – разочарованно припечатал Хафиз. – Вам в собес пора.

Шлюха с разноцветными волосами нахмурилась. А малиновая проворковала:

– Старенькие, зато удаленькие…

Цветноволосая мрачно добавила:

– Быстрые и шустрые!

Девки держались скованно.

– Столько лет блядуэтте – вести себя не научилысс? – укоризненно спросил он у баб и по-хозяйски облапил ту, что с цветным хвостиком. Девка ответила на его объятия – но лениво, без страсти.

Хафиз ущипнул за ногу малиновую. Эта была поласковей, она опять сладострастно вскрикнула. «Хорошо, мышцы еще не дряблые», – оценил Хафиз.

– Давайте, девки, – скомандовал он. – Вы сейчас, обои, идете в другую комнату. Там малъщик вас ждет. Очен-н ждет. Ваш малъщик, русский. Мы его там приковали, потому что он у нас – садо-махо. Любит, когда его девки сами барают. Мы ему подарок делаем. Кого он выберет, та с ним будет. Вторая пусть назад идет. Давай, шевелис-с! – приказал он.

Леня Коноплев. В то же самое время

Леня слышал звонок в дверь. Слышал отдаленный гул голосов. Женских голосов. До него донесся разговор тюремщиков с проститутками и кокетливый женский хохот.

Сердце его против воли застучало в груди. «Откажусь, – подумал он. – Пошли они на фиг со своими проститутками. Еще я девок грязных буду брать от хачиков!» Организм на удивление вел себя в соответствии с мыслями: вяло болтался и никак не реагировал на кокетливые голоса шлюшек, доносящиеся из соседней комнаты. Слов Ленчик не слышал, но женские голоса отчего-то показались ему знакомыми. «Почему? – подумал он. – Сроду я не имел дел с проститутками. Глючит меня, что ли?»

И тут дверь в комнату-камеру растворилась, и рука одного из хачиков втолкнула к нему сразу двух проституток. Обе как на подбор – выглядят одна другой блядовитей. Юбки – короче некуда. Обтягивающие майки. Громадные прозрачные туфли – на одной, сапоги выше колена – на другой. На обеих – разноцветные парики. При этом обе далеко не молоды. Лиц Леня как следует не разглядел, сразу с отвращением отвернулся к окну. Ему захотелось тут же заорать на девок: «Уходите! Не хочу я вас!» – однако слова отчего-то застряли в горле, а организм выдал неожиданную реакцию: начал на проституточьи вызывающие наряды неудержимо приподниматься.

И тут одна из девок прошептала: «Ленечка…» Леня дернулся. Голос был знакомым. Он был тем голосом, что он узнал бы из тысячи, миллиона, миллиарда.

– Мама?! – непроизвольно выдохнул Ленчик.

***

Хафиз слышал этот выкрик мальчугана из комнаты. Что там проститутки с пацаном делают? Или он – с ними? Хафиз нахмурился, подошел к двери, открыл, начал шаг вовнутрь. Но на пороге лицом к лицу столкнулся с девкой в малиновом парике. Он успел заметить, что глаза ее – пусты и полны ненависти. Рот ее перекосила жестокая гримаса. Бешеная! Шизо им прислали! Хафиз хотел схватить девку за волосы, но не успел. Малиновая в диком кошачьем скачке взметнулась в воздух. Острый прозрачный каблук нацеливался Хафизу прямо в кадык. В отчаянном повороте он успел отклониться, и удар пришелся в плечо. Боль пронзила до самой кости, он пошатнулся. Девка приземлилась на ноги и мгновенно ударила Хафиза в челюсть. Он почти увернулся, присел, попытался ухватить ее под коленки. Малиновая отскочила в сторону и нанесла удар сверху вниз. Ее кулак оказался каменней, чем булыжник. Хафиз почувствовал, как его рот заполняется кровью. Он упал на пол и потерял сознание.

На шум борьбы из соседней комнаты выскочил Нурик. Его штаны уже были расстегнуты. Он растерянно встретился глазами с малиновой шлюхой – и получил ослепительный удар в шею.

Хвала Аллаху, он смог уклониться, и удар малиновой проститутки пришелся не прямо в кадык, а скользнул по шее и по челюсти. Было чувствительно, но не смертельно. Однако он притворился, что теряет сознание. Стал заваливаться на бок и незаметно вытаскивать из кармана пистолет. Убить проклятых сук! Пальцы его только нащупали предохранитель, когда ему в затылок уткнулось что-то железное и женский резкий голос рявкнул:

– Оружие на пол!

И тут первая, бешеная малиновая, еще раз ударила его в лицо. Пистолет грохнулся на пол, в голове зашумело. Нурик не удержал равновесия, упал. Малиновая тем временем припечатала его ударом в солнечное сплетение.

– А это тебе, гад, за «старух»! – успел он услышать, теряя сознание.

Катя и Даша

Когда все было кончено, Даша бросилась в угол – к батарее, к прикованному Ленчику. Она упала на колени рядом с его матрасиком. Леня обнял ее за плечи.

– Ленечка, сыночек! – исступленно воскликнула она и изо всех сил прижала парня к себе. А потом снова: – Ленечка, Ленечка! – И все не отпускала его из своих объятий.

Леня уткнулся в плечо матери и покровительственно похлопывал ее по спине. Дурацкий Дашин малиновый парик съехал набок.

Катя умиленно посмотрела на сестру с сыном. Отвернулась от них. Ей почему-то совсем не казалось, что все кончилось, и кончилось хорошо. Она наклонилась и по-хозяйски обыскала первого отрубленного чурку. В кармане его спортивных шаровар нашелся ключик от наручников. Она вытащила его, подошла к Даше с Ленчиком, отстегнула парня от батареи.

– Спасибо, тетя Катя, что вы меня все-таки нашли, – сказал, не отрываясь от матери, Леня. Он всегда был воспитанным мальчиком.

– Всегда пожалуйста, – улыбнулась Катя.

– Мама, дай мне встать, – с досадой произнес Леня. Материнская любовь всегда несколько чрезмерна.

Дарья отпустила парня. Он встал, затем подал руку матери.

– А как вы меня нашли? А? – с затаенной гордостью спросил Ленька, потирая затекшую руку. – По кинотеатру «Мечта»? «Муви, дрим»?

– Именно, – сказала, улыбаясь, Катя. – «Муви, дрим».

– Я так и знал, – самодовольно произнес Леня.

Даша не могла наглядеться на своего высокоумного, столько пережившего, обожаемого сына.

Катя сказала:

– Надо разобраться с ними. – И кивнула на валяющихся без сознания хозар.

– Да с удовольствием, – весело ответил Ленчик.

Они вдвоем с Катей взяли первого валявшегося без сознания чебурека за пояс, подтащили к батарее. Ленька злорадно пристегнул его руку к освободившимся наручникам.

– Это Хафиз, – пояснил он. – Большая сволочь.

Катя прикрикнула на Дашу:

– Чего стоишь? Иди ищи веревки, тряпки. Надо вязать второго.

Дарья беспрекословно вышла из комнаты.

– Леня, а где Паша? – нервно спросила племянника Катя.

– Понятия не имею.

– Его здесь не было?

– Нет.

– Да где же он?!

– Вы меня спрашиваете, тетя Катя? – с иронией спросил Ленчик. – Я от своей батареи никуда не отходил.

Катя, зябко поеживаясь, сказала:

– Нам, по-моему, надо поскорей уматывать отсюда.

– Сюда, я так понял, вот-вот должен приехать какой-то большой хозарский босс, – сообщил Ленчик.

– Да, – подтвердила Катя. – Павел говорил нам. Приедет твой друг на «Брабусе». Тудун по кличке Черный. Сын великого хозарского хакана.

– Не думаю, что он обрадуется, когда увидит здесь вас, – заявил Ленчик. Он поднял с пола хачиковский пистолет. Задумчиво вертел его в руках.

Даша вернулась из кухни с бельевой веревкой и посудным полотенцем.

– Леня, помоги мне связать второго, – сказала она деловитым голосом, словно просила сына помочь ей убрать со стола посуду. Леня двинулся к матери.

– Да где же все-таки Паша? – снова нервно спросила Катя. Даша и Ленчик не отвечали, вязали второго кавказца. Слава богу – ни первый, ни второй тюремщики не подавали признаков жизни.

– Я же ясно видела, – продолжила Катерина, – как Павел вошел в подъезд. Что мы будем делать?

– Как «что»? – откликнулась Даша. Они с Ленчиком заканчивали связывать за спиной руки второго охранника. – Будем ждать Павла. Здесь.

– А как же тот великий чурка, что должен сюда приехать?

– Мы с ним справимся, – с удивительным легкомыслием ответила Дарья. Похоже, расправа над тюремщиками и освобождение сына привели ее в состояние эйфории.

– Мы и с этим тудуном будем драться? – нервно спросила Катя.

– Почему бы и нет? – откликнулась Даша. Она вталкивала в вялый рот отрубленного тюремщика импровизированный кляп из посудного полотенца. – Теперь у нас, по крайней мере, есть пистолет.

– Я думаю, этот самый тудун очень осторожен, – предупредил Ленчик. – Он не приедет сюда без звонка.

– С ним поговорят, – решительно ответила Дарья.

Спустя пятнадцать минут

Даша, Ленчик и Катя рядком сидели на диване в гостиной. Даша обнимала сына, гладила его, прижималась к нему. Катя уже в пятый раз набирала номер мобильного телефона Павла. Бесстрастный голос оператора извещал, что «абонент не отвечает или временно недоступен».

– Пойдем, глянем на кавказских пленных, – сказала Катя.

Они, все втроем, потянулись в соседнюю, тюремную комнату. Кавказец, связанный бельевой веревкой, с кляпом во рту, похоже, пришел в себя. Он по-прежнему лежал без движения, притворялся отрубленным – однако глаза его были плотно зажмурены: так не умеет жмуриться человек без сознания.

Катя кивнула на второго хозарина, по имени Хафиз, – того, что был прикован наручниками к батарее:

– Здорово ты его, Дашка. Пригодилось твое дурацкое карате. Может, он вообще уже мертвый?

Однако в этот момент Хафиз открыл глаза. Царапнул взглядом по Ленчику. Прохрипел что-то на своем наречии.

– Ругается, – попытался перевести Леня.

– Да нет, не совсем, – протянула Катя.

Она резво вскочила с дивана, присела перед Хафизом на корточки. Впилась в него взглядом и выстрелила непонятной гортанной фразой.

Хозарин ошалело воззрился на нее. А Катя обратилась к Даше:

– Ты знаешь, где находится шестой позвонок?

Даша удивленно пробормотала:

– Чуть повыше лопаток… А что?

– Ударь его туда. Быстро!

Злоба в чурочном взгляде сменилась отчаянием. Он прохрипел по-русски:

– Не нада! Пожалуйста!

– Бей, – хладнокровно приказала Катя. – Ногой.

Даша ударила. Безо всякого энтузиазма, не сильно.

Чурек закатил глаза и замолк.

– Опять отключился? – деловито поинтересовался Ленька.

– Нет, – отрезала Катя. – Страдает.

Она объяснила:

– По хозарским поверьям, центр мужской энергии находится в позвоночном столбе, в районе шестого позвонка. Это место хозары берегут пуще глаза. Считается, что, когда он поврежден, хозарин не сможет родить сына. Ну, а тот, у кого нет сыновей, в их племени изгой.

Даша спросила у Кати:

– А что он тебе говорил?

Катерина слегка поникла:

– Сказал, что всем нам – смерть. И нам, и нашим родителям, и всем родственникам до седьмого колена.

– Ну уж, это ему будет жирно, – заверила Даша. И растолкала поникшего Хафиза. – Слушай, ты, падла! Когда тебе будет звонить тудун Черный – скажешь ему, что здесь все в порядке, пусть он приезжает.

Хозарин изображал отключку. Катя подошла к нему, склонилась к его уху и ласково сказала что-то по-хозарски.

Тот немедленно распахнул глаза и закивал головой.

– Что ты ему сказала? – потребовала Даша.

Катя усмехнулась:

– По-русски – такое произнести не могу… Не люблю я ругаться.

Хафиз преданно посмотрел на женщин и Ленчика и искреннейшим голосом вымолвил по-русски:

– Все скажу, как вы хотите. Мамой клянусь.

– Сдаст, падла, – уверенно произнесла Даша.

Катя внимательно посмотрела на кавказца-пленника и разразилась красноречивым монологом. На хозарском языке.

Хафиз заюлил, заизвивался. Простонал:

– Клянусь! Здоровьем детей клянусь!

– О чем вы ему сказали, тетя Катя? – благоговейно спросил Ленчик.

Катя на долю секунды смешалась. Но быстро взяла себя в руки, подмигнула племяннику:

– Сказала, что ты сейчас принесешь с кухни острый нож и отрежешь ему…

– Яйца! – радостно закончил Ленчик.

– Нет! Не надо! Клянусь! – застонал чурка.

Катя протянула:

– Преступать клятву, которая дана неверным, хозарам не возбраняется…

А Даша добавила, внимательно глядя на хозарина:

– Если Черный позвонит, а потом не приедет или приедет с кучей охраны, мы тебя убьем. Тут же. На месте. Она будет слушать ваш разговор по телефону. – Дарья кивнула на Катю. – Ты видишь: она говорит по-хозарски. Так что без фокусов.

И как раз в этот самый момент в глубине квартиры зазвонил-запиликал сотовый телефон. Ленчик выпалил:

– Это их труба. Я пойду принесу.

Затем он побежал в другую комнату, вернулся с серебристой трубкой и опасливо протянул ее к уху прикованного к батарее Хафиза. Держал он телефон так, чтобы разговор могла слышать и Катя – она наклонилась к самому плечу хозарина.

– Без глупостей, – очень строго сказала Даша. Она отобрала у сына пистолет и решительно навела его прямо в лоб хозарину. – Сболтнешь что-то лишнее – я сразу стреляю. – И скомандовала Леньке: – Давай, нажимай на «прием».

Леня, нахмурясь, осторожно нажал на крохотную телефонную кнопку.

В трубке раздался бархатный, уверенный в себе хозарский голос. Связь была великолепной, голос тудуна разносился по всей комнате.

– Это он, – одними губами проговорила-перевела для своих Катя. – Черный.

Хафиз что-то возбужденно затараторил на своем языке. Катя сидела рядом на полу, прислонясь ухом к трубке. Она слышала не только Хафиза, но и реплики его хозяина. Катя напряженно хмурила лоб и благосклонно кивала, словно соглашаясь с хозарином. Даша восхищенно смотрела на сестру.

Похоже, разглагольствовал один Хафиз – Черный только слушал. Затем в трубке запищали короткие гудки. Катя устало вздохнула и встала с корточек:

– Черный сейчас приедет. Все нормально.

Спустя десять минут

От звонка в дверь все трое вздрогнули. Слишком рано он раздался. И слишком громко прозвучал.

Даша сделала предостерегающий жест. Катя застыла на пороге коридора. Ленчик замер на кухне. Ему по горло хватило приключений за сегодняшний день – и за все две прошедшие недели. Похоже, теперь он готов был спрятаться под столом или превратиться в невидимку. Хафиз от звонка, очевидно, воспрянул. Он, кажется, надеялся, что приход Черного переменит его участь. Глаза его засверкали. Он даже что-то ухитрился промычать сквозь кляп. (После разговора с Черным по телефону Дарья заткнула ему рот тряпкой.)

Катя на цыпочках подошла к входной двери. Глянула в глазок.

Глянула – и отшатнулась.

– Это не он, – одними губами прошептала она сестре. – По-моему, этот вообще не хозарин.

– Что делаем? – прошелестела Даша.

– Не открываем, – решительно артикулировала по слогам Катя.

Она еще раз сторожко глянула в глазок. В полутьме лестничной площадки стоял огромный, элегантно одетый мужик. Лицо его, насколько его можно было рассмотреть при скромном подъездном освещении, совсем не походило на хозарское: оно было круглым, залысым, с картофелеобразным носом. Мужик еще раз позвонил в дверь. Катя снова вздрогнула от резкого звука. Нервы ее, кажется, уже не выдерживали всех приключений сегодняшнего дня. Кто это? Случайный посетитель? Или кто-то из хозарской шайки?

– Не открывай, – прошептала Даша. – Пусть идет к черту.

Катя продолжала наблюдать в глазок за визитером. Вот он полез в карман пиджака. Достал оттуда сотовый телефон.

Держа трубку на ладони, мужик потыкал в клавиши. И через секунду телефон зазвонил внутри квартиры.

Трещал чей-то мобильник. Катя оглянулась. Трель доносилась из Дашиной сумочки.

Даша пошла пятнами. Бросилась к сумке. Катя снова приникла к глазку. Мужик за дверью наверняка слышал звон телефона внутри квартиры. Однако он словно не обратил на него внимания. Стоял и держал трубку у уха – ждал.

Даша добралась до телефона. Нажала «прием», нервно крикнула: «Да!»

Тут Катя увидела, как у мужика, стоявшего за дверью, зашевелились губы. Она не слышала слов, но готова была поклясться, что губы незваного гостя произнесли: «Здравствуй, Даша!»

– Привет, – нервно откликнулась Дарья – здесь, внутри квартиры.

Катя видела, как мужик на лестничной клетке стал что-то говорить. А Даша стояла – и слушала свой телефон.

Затем нервно произнесла в трубку: «Да, хорошо» – и нажала на «отбой». И тут же (Катя видела в глазок) отключил телефон мужик за дверью.

– Катя, открой, – лихорадочно облизывая губы, произнесла Даша. – Нужно открыть. Ради Паши.

Катя послушно щелкнула дверным замком. Даша предостерегающе сказала:

– Это мой друг.

В квартиру вошел здоровенный, грузный, брутальный мужчина. Усмехнувшись, глянул на Катю. Тяжелым взглядом посмотрел прямо в лицо Даши. Она опустила глаза и пробормотала:

– Знакомься, Катя: это Петр Андреевич Малыгин. А это – моя сестра.

– Здрас-стье, – несколько глумливым голосом поприветствовал визитер Екатерину. – И ты здравствуй, моя Даша, – шутовски полупоклонился он ей, а затем пропел на мотив «Мурки»: – Здравствуй, моя Даша, здравствуй, дорогая…

Дарья по-прежнему отводила глаза. Гость продолжил утрированно блатным тоном:

– Так вот ты где, Дарья, оказалась…

И Даша, и Катя потеряли дар речи: настолько неожиданно появился в квартире хозарских мафиози преступный славянский лидер Малыгин по кличке Малыш.

– Ну и где твой, Даша, сынок? – спросил Малыгин.

– На кухне, – автоматически ответила Даша.

– По-онятно, – проговорил-пропел главарь воронцовских. – Значит, вот ради кого ты, Дарья, познакомилась со мной.

Даша ничего не ответила, только покраснела и сделала протестующий жест. Румянец был заметен даже сквозь проституточий слой косметики на ее лице.

– И ты ради сына решила поссорить меня с хозарами? Решила, да? – продолжил вожак воронцовских, тяжело глядя на Дарью. Та еще пуще залилась краской. – Ладно, не говори ничего, – сделал отстраняющий жест рукой двухметровый Малыш. – У меня есть хорошие информаторы, – сказал он, пародируя речь Сталина из «Семнадцати мгновений весны», – и они – честные и надежные люди. Я все знаю.

– Откуда ты, интересно, «все знаешь»? – вдруг окрысилась Даша.

– Я же говорю: у меня есть информаторы.

– Это не ответ.

– А с чего ты, вместе со своей сестрой, вдруг решила появиться здесь, в хозарской квартире? А? Ах, ты молчишь!.. Подумаешь, тайна фермы Мессе! Я тебе сам скажу: вы появились здесь потому, что хахаль твоей сестрицы Катьки по имени Павел Синичкин подслушивал хозарские разговоры в этой квартире. И он услышал, что чурбаны вызвали блядей. Вот вы все сюда и приперлись. Типа, шлюхами прикинулись… – Малыгин хмыкнул и припечатал: – А что, очень похожи!

Катя опустила голову. Даша не изменилась в лице. Она продолжала смотреть прямо в глаза Малыгину. Тот продолжал:

– А как ты думаешь, Дарья: если разговоры в квартире может слушать Павел, этот частный детектив, пальцем, блин, деланный, – почему ту же самую волну в радиоприемнике не могут слушать другие люди? А? Почему бы нет?

– Где он? – вдруг остро спросила гостя Катя. Глаза у нее сузились. Она, кажется, начала кое-что понимать.

– Ах, «где он»! – передразнил Калашникову гость. – Павла твоего за его шуточки давно пора в бетон закатать! Решил моими картами, бля, поиграть. С хозарами меня поссорить. Скажи спасибо: не стал я твоего Павла мочить.

– Где он? – выдохнула полушепотом внезапно побледневшая Катя.

– Лежит, отдыхает, – ухмыльнулся Малыгин. – Здесь, в подъезде, на чердаке.

Катя немедленно открыла входную дверь и выбежала из квартиры.

– Скажешь ему, – бросил ей вслед лидер воронцовских по кличке Малыш, – что получил он по кумполу за дело. За гражданина Рубцова по кличке Рупь получил. И за белый порошок. Так Павлу своему и передай. И пусть скажет спасибо, что я сегодня добрый.

Катины каблучки забарабанили вверх по лестнице. Малыгин прикрыл дверь. Даша с вызовом смотрела на него. Руки скрестила на груди. Из кухни вышел Ленька. Стал рядом с матерью, попытался заслонить ее своим телом.

– А-а, вот он, наш герой, – насмешливо произнес гость. – Вот ради кого ты, Дашенька, старалась. – В голосе Малыгина вдруг послышалась горечь. – Вот из-за кого ты ко мне пристала. И с хозарами взялась меня сталкивать… – Малыгин сделал паузу и обвел мать и сына тяжелым взглядом. – Ну ладно, – вздохнул он и неожиданно произнес: – Я твои материнские чувства, Дарья Сергеевна, уважаю. И игру твою я понимаю. Надеюсь, что не все из того, что ты мне говорила-шептала, полное вранье. – Он снова сделал грозную паузу, обвел взглядом Дарью с Ленчиком (оба опустили глаза) и неожиданно сказал: – Он похож на тебя… – А затем, безо всякого перехода: – А теперь шуруйте-ка вы отсюда на все четыре стороны. Забирайте вашего Павла и шуруйте.

Даша с Ленчиком переглянулись.

– Вы, значит, решили меня на хозар натравить, – подытожил Малыгин. – Ну что ж. Я понимаю. И одобряю. Давно пора мне на них наехать. Вы просто ускорили процесс. Давайте, давайте, выметайтесь отсюда.

– Скоро сюда приедет Черный, – предупредила Даша.

– Я в курсе, – спокойно сказал Малыгин. – Мы его встретим. А вы, оба, – на выход, с вещами.

И Малыш спокойно, будто Даши и Ленчика не было рядом, прошагал мимо них в комнату, где содержались плененные хозары.

Проходя мимо Даши, бросил ровным голосом:

– Я тебе позвоню позже.

Эпилог

«Восьмерка» Павла Синичкина удалялась, километр за километром, от страшной пятиэтажки на Казанском шоссе.

Рулил, естественно, Паша – никого, даже своих, не пускал он за руль собственного авто. Синичкин вымученно улыбался и старался переключать передачи как можно небрежней. Но, однако, теперь его «восьмерка» ехала отнюдь не так, как полтора часа назад. Двигалась она медленно и неуверенно – совсем не по-московски. Павел периодически отрывался от руля и прикладывал к малиново-синей ссадине на лбу мокрый платок. Другой платок, на его затылке, держала Катя – она сидела рядом. Катя то и дело тревожно поглядывала на Пашу. Наконец предложила:

– Пашунь, давай я поведу, а?

– Отставить разговорчики, – с вымученной бравадой отвечал Паша.

Спасенный Ленчик, помещавшийся вместе с Дашей на заднем сиденье, пропищал:

– Я тоже могу повести, дядь Паш…

В этот момент «восьмерку» подрезал и унесся вдаль черный джип.

– Ну уж нет, только не ты, – отрезала Дарья. И добавила: – Давай, я поеду.

– Спокуха, девочки, – сморщился Павел. – Не трещите. И так голова раскалывается.

Все замолчали. Ленчик крутил по сторонам головой. Все обыденные вещи, окружавшие их: неяркое закатное московское солнце, автобусы, столпотворение «КамАЗов» у тротуаров, красиво одетые пешеходы, палатки мороженого, белые уступы многоэтажек – все казалось ему в диковинку. Кажется, он и сам не мог поверить в то, что свободен. Свободен, свободен, свободен наконец! Даша притулилась к плечу сына, неотрывно обнимая его за шею.

Они проехали светофор, где девять дней назад Ленчика протаранил «Брабус», – то самое место, где началась эта история. Паша наконец нарушил несколько тягостное молчание. Разогнавшись от перекрестка, он похлопал по обнаженному практически по самое некуда бедру Кати и заявил:

– А тебе идет этот прикид.

– Хочешь сказать: мне идет быть проституткой? – окрысилась Катя.

– Вполне. Ты в нем не такая строгая, как обычно.

– Хам.

– Должен констатировать, что вы свои роли, сестренки, сыграли прекрасно. Джулия Робертс обрыдалась от зависти в своем Голливуде.

– Да, тетя Катя, – Ленчик подал голос с заднего сиденья, – вам действительно очень к лицу и сапоги, и мини-юбка. Все бы доценты такими были.

– Еще одно хамло, – констатировала Катя. – Чему ты учишь ребенка, Синичкин?

– Мамуля, – спросил между тем юноша Дашу, – а что за русский мужик пришел в хозарскую квартиру?

– Это долгая история, – ответила Даша.

– Но я-то, наверное, могу знать!

– Ох, герой… Это Малыш.

– Малыш? Что еще за фрукт?

– Один мой знакомый. Новый.

– Ты тут без меня, я смотрю, времени зря не теряла!..

– Да уж, да уж… – криво усмехнулась Даша.

– Малыш, – откликнулся с переднего сиденья Павел, – это погоняло Малыгина Петра Андреевича. Одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения, ранее дважды судимого по нетяжелым статьям. Лидер объединенной преступной группировки «воронцовские».

– Супер! – восхитился Ленчик. – И ты, мамуль, с ним знакома?

– Представь себе, – ответила Даша, глядя в сторону.

– Маманя, ты крута.

– Ты сам, парень, – продолжил Паша, – дал нам наводку на этого Малыша. Помнишь, ты тогда скачал с Интернета данные по хозарским?.. В том же файле говорилось, что воронцовские хозар терпеть не могут… Вот они их и не потерпели. Я надеюсь: не потерпели…

– Но все-таки раньше, – спросила Катя, походя сбрасывая Пашину руку со своего бедра, – между хозарами и воронцовскими существовало нечто вроде нейтралитета… Или я не права?

– Права, Катерина, права, – вздохнул Павел.

– Тогда с чего они вдруг начали войну?

– Кто знает? – молвил Паша.

– А-а, так это – твоя работа!.. – воскликнула Катя. – Ну-ка, Синичкин, выкладывай!..

В сей момент они подрулили к подъезду Даши. Печально стояла раздолбанная Ленчикова «девятка». Павел стал парковаться между нею и «Газелью».

– Смотрите, дядя Паша, «девятку» мою не заденьте, – пискнул с заднего сиденья Ленька. Для недавнего «Шильонского узника» он удивительно быстро пришел в себя.

– Молчи уж, «Макларен-Мерседес», – огрызнулась Екатерина Сергеевна.

Павел припарковался, сказал:

– Как говорит господин Малыгин, «с вещами – на выход».

Семейка покинула «восьмерку» и потянулась к Дашиному подъезду. У соседки тети Зины, следовавшей с рынка с грузом огурцов, челюсть отвисла при виде неформальной (мягко говоря) одежды и лицевой раскраски дам.

– Здрастье, Зинаида Евграфовна, – хором произнесли Ленька и Даша, Катя и Павел. Гордо проследовали мимо соседки – та аж очумело опустила сумки на землю.

В лифте, испещренном дурацкими граффити, Катя строго спросила:

– Все-таки, Павел, почему поссорились хозары и воронцовские?

– Доценту Лингвистической академии, кандидату филологических наук не нужны подобные знания.

– Паша! – прикрикнула Екатерина.

– Теть Кать, – влез Ленчик, – неужели вы не знаете, что мужчину после трудового дня сперва надо как следует накормить, а потом уже расспрашивать о делах?

– Молчи, сопля.

Лифт вознес их до восьмого этажа, семейка отворила дверь квартиры, и здесь, в родном жилище, с них словно свалилась часть того непомерного груза, что лежал на всех последние дни. Даша немедленно заключила Леньку в объятия. Гладила его по спине и плакала. Невозможно было вырваться из ее рук.

– Пойдем. – Паша увлек Катю на кухню.

Здесь он немедленно взялся хозяйничать: поставил чайник, вытащил из холодильника полузасохший сыр и подозрительную колбасу. Катя устало села, прислонилась к холодильнику. Не осталось у нее сил ни бинтовать Синичкину раны, ни переодеваться, ни смывать с себя дурацкую раскраску.

– Отношения между воронцовскими и хозарами действительно в последнее время ухудшились, – вполголоса начал Паша. – А фенька заключалась вот в чем… По оперативным, как говорится, данным мне стало известно, что один из бойцов воронцовской группировки Андрей Рубцов по кличке Рупь является наркодилером среднего звена. Имелась вероятность того, что он хранит в своей квартире героин. Героин предназначался для р-расфасовки и дальнейшей р-реализации в сети клиентов Р-рупчика. – Павел нажимал на «эр» в стиле Жеглова-Высоцкого из «Места встречи…». – В результате спецопер-рации наркотик в количестве примерно трехсот граммов и оптовой стоимостью около десяти тысяч американских долларов был из квартиры вышеупомянутого гражданина Р-рубцова изъят…

– Что еще за «спецоперация»? – нахмурилась Катя. – Кто ее проводил, эту спецоперацию?

– Кто ее проводил? Ну, представители правоохранительных органов проводили.

– Врешь, Синичкин… – прикрыла глаза Катя. – Ох, врешь… Ну ладно, ври дальше…

– Дальше? Потом вышеозначенный порошок невыясненным путем неожиданно оказался в помещении автосервиса «Шумахер», принадлежащего преступной группировке хозар…

– Того автосервиса, где ты разбирался с Ленькиным долгом? – неожиданно спросила Катя.

– Так точно.

– Давай продолжай, но только говори человеческим языком, без милицейского канцелярита.

– Пр-родолжаю.

Паша тем временем заварил чай, поставил в микроволновую печь чудо-бутерброды из изогнутого сыра и засохшего хлеба.

– В ту же ночь, когда в автосервисе «Шумахер» появился героин, туда неожиданно налетел ОМОН. В результате обыска им был обнаружен…

– По-человечески говори!..

– Извини, я хотел сказать, что менты нашли в салоне не только пару угнанных тачек, но и тот самый героин из квартиры гражданина Рубцова. Сразу же по моим личным каналам до воронцовских вообще и до лидера группировки Малыша в частности дошла подлинная информация: героин, найденный в автосервисе у хозар, – тот самый, что днем ранее похитили из квартиры Рубцова-Рупчика. Таким образом, смекнул Малыгин, чурки внаглую обкрадывают его людей. Хозары, решил Малыш, собираются прибрать к рукам его собственный наркобизнес. И потому Петр Малыгин, он же Малыш, решил, что хозары объявили войну его группировке. Он быстро нашел нужный ему казус белли – повод к войне… Я доходчиво все изложил? Без канцелярита?

– Вполне… – протянула Катя. – Даже латынь откуда-то вспомнил… – Затем, прищурясь, она посмотрела на Павла: – Значит, это ты украл героин у воронцовского наркодилера – как его, Рубцова? Затем ты взял этот героин, залез в автосервис «Шумахер» и подложил его хозарам. А потом ты навел ОМОН на хозар. Затем именно ты настучал воронцовским, что тех обворовывают именно хозары… А как ты стучал воронцовским? Через Дашку? Через сестру мою – стучал Малыгину?

– Да что ты, Катя… – поморщился Павел. – Напридумывала тоже. «Через Дашку стучал Малыгину… Залез в автосервис…» – передразнил он ее. – Да в мои-то годы, с моим-то радикулитом – лазить по квартирам всяких Рубцовых, скакать по крышам автосервисов!.. Как ты могла подумать…

– What a pack of lies![26]

– Что сие значит?

– Очень правдоподобно… А ты можешь объяснить, с какой стати именно сейчас в хозарской квартире появился Малыгин? Именно в тот момент, когда мы были там?

– У меня есть только догадки.

– Ну, поделись.

– Я думаю, Малыгин решил проверить Дашку: кто она, с кем она. И каким-то образом он обнаружил, что Дарья связана со мной…

– Каким образом – обнаружил?

– Не знаю. Может, его люди следили за ней. Может, слушали ее телефон. А может – я только предполагаю! – кто-то из РУБОПа сливает информацию Малышу. А там знали, что заявление о пропаже Ленчика от Дашкиного имени писал я. Видимо, воронцовские обнаружили, что я слушаю хозарскую квартиру. И подключились к той же самой волне…

– Да, об этом и Малыгин там, в квартире, говорил…

Трижды просвистела микроволновая печь. Паша гаркнул в тишину квартиры:

– Мальчики-девочки, чай пить!

Первым явился Ленька. По его глазам было видно: дни, проведенные в застенках, если и сказались на его недюжинном аппетите, то только в сторону умножения.

Пришла и Даша. Она успела переодеться в домашнее. Джинсики по колено и застиранная майка «Кливлендских индейцев» чудесно контрастировали с проституточьей раскраской лица.

– Ох, ребята, – всполохнулась она, – а мне и кормить вас нечем… Давайте я в магазин сгоняю!

– Сидеть! – приказал Павел.

– Ну, давайте вареньице откроем…

– И водку, – добавил Паша.

Леня немедленно включил телевизор. Принялся щелкать каналами, листать программы.

– Ох, Леня, – поморщилась Даша, доставая из холодильника водку, – можешь ты хоть сегодня без «ящика» обойтись?!

– Именно сегодня – я как раз без него обойтись не могу. Ты даже не представляешь себе, maman, сколь сильный информационный голод я испытывал во время моего заточения! Я даже не знаю, кто победил на гонке в Маньи-Куре! Я не ведаю, чем закончился Уимблдонский турнир!.. Мимо меня прошли прения в Госдуме по земельному вопросу! Я не знаю, как развивается конфликт в Македонии… А Непал? Стихли там народные волнения или нет? И еще я так и не увидел по Эм-ти-ви новый, уже отрекламированный клип «Горрилаз» – вы можете себе представить?.. Клип «Горрилаз»!..

– Заткни фонтан, – спокойно произнесла Катя. – Пожалуйста, а?

– Хорошо, – вдруг покорно согласился Ленчик. – Я заткну. Но за это вы мне все расскажете.

Взрослые переглянулись. Протестовать никто не стал.

– Задавай вопросы, – пожал плечами Павел.

– Тогда для начала у меня вопрос к моей чудной матери, – сказал Леня и сделал звук в телевизоре потише (однако совсем его не выключил). – Как ты, спрашивается, познакомилась с лидером воронцовской преступной группировки Малышом?

– Я познакомилась с Петей Малыгиным в казино, – кокетливо ответила Даша. – Я его играть учила…

– В казино?! Учила его – играть?! Ты сама-то откуда умеешь играть в казино? – выпучил глаза Павел: в его сознании не умещался образ домохозяйки Даши, мастера пирожковых дел, с игорными вертепами. (Хотя после сегодняшнего выхода сестер в образе проституток от них всего можно ожидать.)

– Ко-онечно, Па-ашенька, я умею игра-ать, – пропела Даша.

– Ее второй муж, – пояснила Катя, – я имею в виду, неофициальный муж, Вовчик, был игроком. Запойным игроком. Он и Дашку по казино таскал.

– Дурак дефективный, – сквозь зубы подал реплику в сторону Ленька: надо понимать, она адресовалась Вовчику, несостоявшемуся Ленчикову «папане номер два».

– У Дашки играть получалось лучше, чем у Вовчика, – продолжила Катерина. – Потому она с ним и разошлась.

– Ну, потому мы с Вовиком разошлись или не потому, – строго прервала ее Даша, – это не твоего, Катерина, ума дело.

– Вовчик у меня из копилки американские квоттеры[27] воровал, – буркнул Ленчик. – И франки железные. И бежал с ними в казино.

– Случалось и такое, – легко согласилась Дарья. Ее настроение, ставшее ослепительно солнечным после спасения сына, сейчас поистине ничто не могло омрачить. Даже дурацкие воспоминания о несложившейся личной жизни. – Но Вовик, этот чудик, давно в прошлом. Сейчас речь о другом, правда?

– Да, мама, не отвлекайся. Не растекайся мыслью по древу. Расскажи вообще: зачем ты с этим Малыгиным по кличке Малыш знакомилась?

– Зачем? – усмехнулась Даша. – Ну, началось это еще до того, как тебя, Ленечка, похитили. Я знала, что Малыш вроде бы главарь бандитов. Тех, которые с хозарами враждуют. Воронцовских. Вот я и удумала: познакомлюсь-ка я с Петей. Подружусь с ним. А потом улучу минутку и скажу… Скажу, как бы между прочим, вот что: хозары, мол, у меня бабки вымогают. На счетчик нашу Семью поставили. Целых двенадцать тысяч слупить с меня хотят… А он, думала я, – Малыш то есть, – тогда вскипит и поедет с хозарами разбираться. И долг мой у хозар отобьет.

– Ну, ты фантазерка, – свысока усмехнулся Ленька.

Даша не обратила внимания на его реплику и продолжила рассказ:

– …Или, думала я, может быть, случится по-другому. В зависимости от того, какое у Малыгина настроение будет. Может, думала я, когда расскажу ему о долге – он возьмет, достанет свой «лопатник», вынет оттуда двенадцать тысяч и скажет: на, мол, возьми, отдай долг, только не плачь…

– Не браток-отморозок, а прямо Дубровский какой-то, – прокомментировал рассказ Ленчик. – Ну, маманя, ты романтик!..

– Но все у тебя, Дарья, получилось совсем по-другому, – задумчиво произнесла Катя.

– Да, – отозвалась старшая сестра, – потом Ленечку похитили. Встречаться мне с Малышом совсем уже не хотелось. Да мне ничего делать не хотелось. – Голос ее дрогнул. – Но надо же было чем-то заниматься. А то бы я одна в четырех стенах с ума сошла. От страха и тоски. Ну, я и продолжила с Малыгиным общаться. Тем более что он сам звонил мне, настаивал… Тогда я стала думать по-другому. Выберу, думала, момент, когда тот будет в благодушном настроении…

– Умиротворенный ласками, – подал вполголоса свою очередную «реплику в сторону» Ленчик.

Мать услышала его комментарий, прикрикнула:

– Леня! Не мели ерунды! – И продолжила: – …Я думала: выберу я, значит, момент и расскажу ему про Ленчика. Малыш, конечно, взбесится и пойдет с хозарами разбираться. Может, думала я, если Малыгин надавит, чурки Леню возьмут и отпустят… Но в итоге и этот план не получился. И ситуация повернулась иначе…

– Браво, мутер, – снисходительно-восхищенно произнес Леня. – Ты меня удивляешь! Ну, а что ты, тетя Катя, – шутливо-строго обратился тинейджер к младшей из двух сестер, – делала для спасения юного дарования?

– Я? Ах хатыр хозыр бахир.

– Че-го?

– Я учила хозарский язык. И изучала хозарскую историю с культурой.

– Зачем? – выпучил глаза юный компьютерный хулиган.

– Ну, сперва, – вздохнула Катя, – когда речь шла об одних только двенадцати тысячах баксов, я планировала найти подходы к хакану всех хозар, господину Каримову. Я думала, что он – настоящий восточный человек, а значит, интеллигентный и разумный. Я планировала встретиться с ним случайно и заговорить по-хозарски. Наверное, хакан бы удивился: откуда голубоглазая русская женщина вдруг знает его исчезающее наречие? Пожалуй, думала я, он моими познаниями заинтересуется. И мы с ним побеседуем о хозарской истории, о культуре. А потом я планировала застыдить его. Я бы сказала: «Ваши сыновья – могучие, богатые мужики – отнимают у бедной вдовы и ребенка последние деньги!» Может, думала я, великий хакан растрогается? Вызовет своих сыновей? Пристыдит? Простит нам долг?

– Социалистка-утопистка, – прокомментировал план тетки Ленчик. – Страшно далека она от народа…

– Ленчик! – укоризненно (но в то же время и восхищаясь сыном) воскликнула Даша. – Что ты всюду лезешь! И откуда ты только все знаешь?!

– Телевизор смотрю, – важно отвечал сын. – До плена практически непрерывно. Книжки читаю. И во Всемирную сеть хожу… Ну и что: ты, тетка Катька, хозарский-то выучила? Ах хачим хабиб…[28]

– Хм, она и вправду знает!..

– Знаю-то знаю, но особой пользы это нам, похоже, не принесло, – слегка расстроенно отметила Катерина.

– Ну да, не принесло! – горячо защитила сестру Даша. – А как ты сегодня хозарские разговоры подслушивала!

– Но я-то хотела совсем другого! Потом, правда, когда Ленечку похитили, я свой план немножко переменила. Начало, я думала, будет таким же: проберусь к главарю хозар Каримову – но теперь не про деньги несчастные буду ему рассказывать, а про тебя, Ленчик. И поражу его своим хозарским языком. А потом устыжу, что его подручные мальца в заложники взяли. А он опять же – растрогается и тебя, Ленчик, отпустит…

– Как будто не хакан Каримов отдавал приказ взять Ленчика, – остудил ее Павел. – Наверняка сам Каримов.

– Но ты же, Пашечка, одобрил тогда здесь же, на этой самой кухне, мой план! – возмутилась Катя. – Сам сказал мне: иди, мол, к профессору Бахтиярову. Живи у него. Учи хозарский. Занимайся. Я целую неделю Бахтиярову, как дура, лепешки пекла!..

– Ну, умение готовить ни одной женщине не помешает, – ухмыльнулся Павел.

– Свинья! – вспыхнула Катя.

– К тому же, – продолжил Павел, – надо было чем-то тебя занять, чтоб под ногами не путалась.

– Ах так!..

– Брейк, брейк! – закричал Ленчик. – Не отвлекайтесь! Давайте рассказывайте дальше! Ругаться дома будете, Калашниковы-Синичкины. Ночью, в кроватке.

И тут на экране телеящика мелькнула картинка, заставившая Леню вздрогнуть. Он схватил пульт и сделал звук погромче.

На экране появился дальний план: серые пятиэтажные дома в обрамлении высоких тополей. В углу экрана имелся лейбл «Дорожного патруля». Бесстрастный голос за кадром произнес фразу: «В квартире дома номер тридцать три корпус семь по Казанскому шоссе произошло убийство».

План сменился. Показали вход в парадное. Похоже, то самое парадное, из которого Семья в полном составе вышла не более пары часов назад. Тогда вокруг подъезда не было никого. Теперь, на экране, подле парадного стояли три кареты «Скорой помощи», пара милицейских «канареек», белая «Газель» с надписью по борту «Судмедэкспертиза», а также черная «Волга» с мигалкой на крыше. У подъезда толпились наблюдатели. В их числе Павел успел мельком заметить старушку со второго этажа, Татьяну Дмитриевну.

Из подъезда выносили носилки с черным мешком.

Голос диктора безо всяких эмоций продолжил:

– В одной из квартир на третьем этаже седьмого корпуса дома номер тридцать три по Казанскому шоссе совершено групповое убийство. Здесь несколько часов назад были расстреляны четверо выходцев с Северного Кавказа. Все четверо, по предварительным данным, являются представителями древнего племени хозар и имеют отношение к организованной хозарской преступной группировке, а один из них, Нарим Каримов, по кличке Черный, является одним из лидеров данной группировки…

Перебивка. Вид квартиры – той, что недавно покинули Ленчик, Паша, Катя и Даша. В комнате точно так же, как и перед их уходом, лежат тела двух связанных хозар. Только тогда они были живыми, а теперь – мертвыми. В коридоре – валяются еще двое чернобородых людей. Весь пол в крови.

Даша вскрикнула и закрыла лицо руками.

Ленчик побледнел как мел, однако не отрываясь смотрел на экран.

Катя закусила губу и судорожно вцепилась в край стола.

А голос диктора безжалостно продолжал:

– …Как рассказали соседи, эту квартиру в течение довольно долгого времени снимали двое хозар. Возможно, данное жилье служило им как перевалочная база для транспортировки наркотиков или же в качестве места, где содержались заложники. Во всяком случае, в квартире обнаружены следы пребывания одного из них…

Камера показала матрасик, на котором еще сегодня утром лежал Ленчик. Скользнула по батарее, где виднелся след от наручников, коими он был прикован. Рядом валялась перевернутая алюминиевая миска.

Голос за кадром все говорил и говорил:

– …Как явствует из показаний соседей, сегодня около восьми часов вечера в квартиру проникли двое неизвестных. Спустя несколько минут оттуда раздались сильные хлопки, а вскоре двое мужчин выбежали из нее, оставив входную дверь незапертой. Вызванный соседями наряд милиции обнаружил в квартире четырех человек без признаков жизни. На месте преступления милиционеры также обнаружили два брошенных автомата системы «аграм» с глушителями. Именно они скорее всего и стали орудием убийства. Всего по убитым было выпущено более сорока пуль. Все пострадавшие скончались на месте.

Камера покорно иллюстрировала рассказ диктора: два брошенных автомата, густая россыпь гильз на полу. Затем – санитары равнодушно выносят из дверей квартиры носилки с черными мешками.

– …Преступники скрылись с места убийства предположительно на автомашине «Жигули» шестой модели, – продолжал диктор. – Введенный в городе план «Перехват» пока никаких результатов не дал… Следствие предполагает, что, возможно, преступление связано с криминальным характером деятельности убитых и явилось следствием столкновения хозар с представителями другой, конкурирующей преступной группировки…

Конец сюжета. Отъезжающая машина «Дорожного патруля». «Спонсор выпуска – автомобильная сигнализация…»

– В пользу версии о разборках между столичными преступными группировками, – продолжил диктор, – говорит еще одно преступление, совершенное сегодня в Москве.

Экран показал два других неподвижных, прикрытых простынками тела. На этот раз они лежали на асфальте, на обочине шоссе. Рядом стоял черный – кажется, бронированный – «шестисотый» «Мерседес» с беспомощно вывернутыми колесами и мигающей аварийной сигнализацией. Мимо медленно двигался поток машин, их подгонял жезлом толстый гибэдэдэшник, а водители сворачивали шеи, пытаясь разглядеть мизансцену с трупами. Голос за телевизионным кадром безучастно продолжал:

– …Сегодня были также застрелены двое других лидеров хозарской организованной преступной группировки – некто Сурен Каримов, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения, и его сын, Услан Каримов, также предположительно связанный с криминальным бизнесом. Это убийство произошло сегодня около восемнадцати часов на двадцать первом километре Московской кольцевой автодороги, возле кафе «Ана». Как свидетельствуют очевидцы, Сурен Каримов вместе с сыном, Усланом Каримовым, выходили из кафе. В это время к зданию подъехал автомобиль – предположительно «Жигули» девятой модели. Из открытых окон «девятки» двое киллеров открыли огонь по отцу и сыну Каримовым. Оба они были убиты на месте. Охранники Каримовых, по непонятным причинам, замешкались в здании кафе, выскочили из него только на звук выстрелов и помешать убийству не успели. «Девятка», в которой находились двое преступников и шофер, на большой скорости скрылась по направлению к Казанскому шоссе. Введенный в городе план «Перехват» никаких результатов не дал…

– Туши! – прикрикнул Паша на Ленчика. Тот покорно выключил телевизор.

В то время, пока шел сюжет, Павел успел достать из холодильника бутылку водки и четыре стакана. Откупорил бутылку. Разлил: чуть-чуть – Ленчику, а Кате, себе и Даше – по полстакана.

– Быстро все выпили, – скомандовал Паша. – Безо всяких возражений, залпом и до дна. Это лучшее, что мы можем сейчас сделать.

Как ни странно, и женщины, и подросток послушались его беспрекословно. Не чокаясь, все четверо дружно выпили.

– Дамы убивают кавалеров… – вполголоса сказал Паша.

Ленчик закашлялся, вскочил, убежал в ванную.

Даша уронила голову на руки, простонала:

– Что же я наделала!..

Паша спокойно сказал:

– Во-первых, не ты наделала – а все мы. А во-вторых, иначе бы они убили твоего сына.

Катя, полуприкрыв глаза, холодно и отстраненно произнесла:

– Блядская страна.

Павел пожал плечами:

– Съешь бутерброд.

Вдруг где-то в глубине квартиры запиликал, запел сотовый телефон.

Катя спокойно сказала Даше:

– Это твой.

Та вскинулась с места, убежала. Из коридора донеслось ее взволнованное: «Алло?»

…Даша вернулась на кухню спустя несколько минут. Бесстрастно доложила:

– Звонил Малыш.

– Что он говорит? – спокойно спросила Катя.

Ей казалось, что она оглушена, ослеплена последними событиями – словно контужена зрелищем страшного убийства. Будто бы рядом с ней разорвалась бомба. Она словно отупела от страшного зрелища на экране, на время лишилась способности думать, чувствовать, переживать.

– Малыш сказал, что… – начала Даша. – В общем, он сказал, что теперь мы, вся наша Семья, можем жить спокойно. Хозары, мол, нас теперь не тронут. Трое главных, сказал он, мертвы, и добавил: с Бендером я теперь договорюсь. Что бы это значило? – Она обернулась к Павлу.

– Ах с Бендером Малыш договорится… – протянул Паша. – Ну, теперь мне понятно, почему охрана великого хакана Каримова замешкалась возле кафе «Ана». И не прикрыла отца вместе со вторым сыном… Понятно, почему из трех тудунов, наместников великого хакана, в живых остался только один – Бандаров… Это значит, девочки и мальчики, что он, племянник великого хакана, очень захотел сам стать хозарским царем. Главарем всех хозар… И он предал своих родственничков: дядю и обоих двоюродных братьев. И пошел на сделку с Малышом. Ай да Бендер…

Никто – ни Даша, ни Катя, ни Ленчик – не стали развивать данную тему. Их слишком занимала собственная судьба, чтобы оставалось душевных сил сопереживать борьбе, разгоревшейся за хозарский трон.

– Но пока, – сказала Даша, – Малыш посоветовал нам всем четверым на какое-то время исчезнуть из Москвы. Предложил оплатить нам билеты на Кипр…

– На Ки-ипр? – снисходительно протянула Катя. – На Кипр – мы и сами себе оплатим.

– А еще он сказал, что, когда мы вернемся, «чертовых хозар» (как он сказал) уже не будет в Москве. Он вместе со своей бригадой их выживет отсюда – совсем… И они, дескать, еще узнают, с кем связались…

– А у него это получится? – перебив Дашу, серьезно спросила Катя: она обращалась к Павлу.

– Не знаю, – ответил тот. – Подобных прецедентов пока в столице не случалось. Но Малыш – сильный парень. Может, действительно выживет из города хозар…

– Хорошо бы.

– У Пети получится, – убежденно сказала Даша. – Он вообще, – продолжила она, – был сейчас каким-то очень веселым и возбужденным…

– Людей поубивал, вот и веселится, – сквозь зубы произнесла Катя. – Чертов ублюдок!

Даша сделала протестующий жест.

Павел положил им обеим руки на плечи, крепко сжал их и спокойно и примиряюще сказал:

– Все мы – чертовы ублюдки. Зато – все мы живы. А наш Ленчик – на свободе.

***

Ночевать все вчетвером разместились в квартире Даши с Ленькой. Разъезжаться по своим домам посчитали опасным.

Катя, развив бурную телефонную активность, забронировала на завтра всем четверым билеты на Кипр – одну из тех немногих стран, куда россиян пускают без визы. И несмотря на то, что прочие державы отгородились от нас занавесом поплотнее «железного» (отгородились в основном из-за хозар да Малыгиных!), Катя все же рассчитывала, активизировав свои международные контакты (включая бывшего супруга, проживающего в Кливленде, штат Огайо, Ю-Эс-Эй), сделать – попозже, уже на средиземноморском острове, – визы для всех куда-нибудь в более европейскую страну вроде Англии. Возвращаться в Россию наметили ни в коем случае не раньше первого сентября.

Даша весь вечер порывалась выйти в магазин: «А то кормить вас совсем нечем». Павел категорически запретил.

Ленчик взял телефонную трубку и исчез в своей комнате.

Итогом его переговоров стал визит Машки. Она привезла целую сумку с колбасами, сырами, пирожными и бестолково-острыми корейскими салатами.

Затем они с Ленчиком исчезли в его комнате. Кажется, даже дверь загородили креслом. Оттуда по всей квартире начала разноситься зубодробительная музыка «Гуано эйпс», полностью заглушающая все прочие шумы.

Выбрались ребята из комнаты смущенные, раскрасневшиеся, довольные.

Машка ускакала, пообещав Ленчику приехать к нему за рубеж – где бы он ни находился, «хоть в Антарктиду».

Наконец ближе к трем ночи улеглись. Для Павла Даша постелила раскладушку в комнате Ленчика.

Сестры устроились, как когда-то в детстве, на одной кровати в Дашиной спальне.

Катя быстро уснула.

Павел отправился принимать ванну – и, кажется, тоже уснул там, прямо в воде. Сказывалось напряжение последних недель.

Даша в одной ночнушке пришла в комнату сына пожелать ему спокойной ночи.

Ленчик лежал на спине, глаза устремлены в потолок. Теперь, когда длинный, переполненный событиями день подошел к концу, от его бравады не осталось и следа. Даша видела, как исхудало, заострилось, измучилось его лицо.

– Кожа да кости, – вздохнула она, гладя его по голове.

– Мам, – вдруг серьезно спросил Ленчик и замолчал.

– Что, сынуля?

– Мам, а ведь их – убили…

– Да.

– Тебе нисколько их не жаль?

– Жаль. Очень жаль. Но иначе они убили бы тебя. – Она погладила его по голове: – Ленечка, милый. Не думай об этом. Не надо об этом думать. Или относись ко всему, как к компьютерной игре. Там тоже убивают плохих…

Ленчик молча кивнул. Мама все гладила его по голове.

– Мам, а ты… – выговорил Леня и замялся. – Скажи, ты… Ты с этим Малыгиным спала? – наконец выпалил Ленчик и покраснел.

– Конечно, нет! – браво соврала Даша.

– Правда?

– Конечно! Мы с ним просто друзья. Встретились, понравились друг другу… Он мне даже один раз цветы подарил…

– Мам, а ты… Скажи, а ты вообще… Ты ради меня могла бы с кем-нибудь переспать?

– Что за ерунду ты спрашиваешь!

– Нет, правда? Если серьезно?

– Если серьезно… Если серьезно – ради тебя могла бы. И не только переспать. Впрочем… – Даша замялась.

– Что, мам?

– Впрочем, – продолжила она, – переспать я могла бы не только ради тебя… Я ведь женщина. И еще очень даже ничего – ты не находишь?

– Ты, мамочка, красивей всех на свете, – с искренним чувством, как когда-то в детстве, сказал Леня и обнял ее.

Даша прижалась к нему, поцеловала в висок и прошептала:

– Ну вот и спи. Пусть тебе приснятся хорошие сны.

Предупреждения и благодарности

Хозары, действующие в романе, в также их язык, история, имена и биографии являются исключительно плодом воображения авторов. Какое бы то ни было сходство или подобие имен, фамилий, привычек, а также образа жизни, языка или акцента наших романных героев с любыми людьми любой национальности из числа существующих в реальности ЯВЛЯЕТСЯ АБСОЛЮТНО СЛУЧАЙНЫМ. И мы ответственно заявляем, что под «хозарами» НЕ ПОДРАЗУМЕВАЕТСЯ никакая нация или народность, проживающая где бы то ни было – на территории России, или бывшего СССР, или всего мира. Никакого отношения наши романные хозары не имеют также к реальным хазарам, древнему Хазарскому царству, хазарской культуре и литературным хазарам (разве что к пушкинскому «Вещему Олегу»). Тем не менее мы все-таки приносим свои извинения тем людям, кто вдруг усмотрит в данном произведении нечто оскорбительное – для себя лично либо для какой бы то ни было нации.

Несмотря на данное предупреждение, мы уверены, что найдутся читатели и/или литературные критики (особенно литературные критики!), что возьмутся по прочтении романа обвинять нас в «недостатке политкорректности», «ксенофобии», «великорусском шовинизме» или даже в «пропаганде идей расизма». Мы со своей стороны можем лишь предупредить упреки смиренным напоминанием: в литературе и кино остросюжетного толка довольно часто в качестве врагов выступают лица иной, чем авторы фильма (книги), национальности. Ну, например, в голливудской кинопродукции разных лет «плохие парни» бывали родом из Германии, России, Японии, Палестины, Ирландии, Ирака и еще бог знает откуда. Перечисление наций и народностей, вдруг попадающих в список «масскультовых империй зла» (а затем выпадающих из него), заняло бы слишком много места. Непредвзятый читатель без труда сам сможет умножить примеры. Тех же несносных наблюдателей, кому все-таки изменяет чувство юмора и понимание природы остросюжетной литературы, мы отсылаем к………………………! То есть мы имеем в виду, конечно, что отсылаем их к фундаментальной работе к. ф. н. Е.С. Калашниковой «Образ врага в произведениях массовой культуры» (М., 2000).

И хватит об этом. Довольно о грустном.

А в качестве последней (и приятной) обязанности нам остается поблагодарить за помощь в работе над данным произведением студента факультета журналистики МГУ Алексея Сергеевича Литвинова. Он не только помог нам в разработке образа «малъщика» Лени Коноплева и дал неоценимые сведения о современном молодежном мировосприятии, взаимоотношениях и сленге, но и написал главу, посвященную пребыванию Ленчика в застенке.

Спасибо, Лешечка, за сотрудничество. С нас причитается.

Примечания

1

Лузер – неудачник (от английского loser).

2

C’mon (comeon) – давай (англ.).

3

Выделенная линия для доступа в Интернет.

4

«Брабус» – тюнинговое ателье, которое улучшает и дополняет исключительно разнообразные модели «Мерседесов». В результате подобных «улучшений» и «дополнений» стоимость и без того недешевых «Мерседесов» вырастает в два, а то и в три раза.

5

В краске связующие составы.

6

Аэрограф – устройство для нанесения краски.

7

«Унесенные ветром» – роман М.Митчелл.

8

«Интриганка» – роман С.Шелдона.

9

Удалить, уничтожить (англ.).

10

Привет! (итал.)

11

Сплит – ставка одной фишки на два соседних числа одновременно. Например, на «семь» и на «восемь».

12

Новое сообщение (англ.).

13

От английского upgrade – улучшение, усовершенствование.

14

На сленге – «модем» (от названия широко известной модификации «ZyXel»).

15

На сленге – материнская плата компьютера.

16

MP3-плейер – устройство, позволяющее записывать музыку на микрочип, встроенный в мобильный телефон, а потом слушать, подключив наушники. Таким образом, трубку можно использовать и как телефон, и как плейер.

17

Кинотеатр (англ.).

18

Театр (в том числе кинотеатр) (англ.).

19

Кошка – собака – поросенок – … (англ.).

20

Повторный набор (англ.).

21

Буквально: «Воплю о помощи!» Созвучно со словами «мovie, dream».

22

То есть административный.

23

То есть e-mail – электронное письмо.

24

«Chicago bulls» – американская баскетбольная команда.

25

Деньги – нерв вещей, сущность всего (лат.).

26

Наглое вранье (англ.).

27

Квоттер – монета в 25 центов.

28

Я хочу есть (хозарск.).

29

Если хочешь – возьми да поешь (хозарск.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
ДАМЫ УБИВАЮТ КАВАЛЕРОВ

Предупреждения и благодарности

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29