Анна и Сергей Литвиновы

ПОКА АНГЕЛЫ СПЯТ

Всякое совпадение событий, описанных в данном произведении, с теми происшествиями, что имели место в реальности, – совершенно исключено.

Пролог. За шесть лет до описываемых событий.

Десять миллионов долларов – это всего-навсего пять «дипломатов».

Или один холщовый мешок.

Босс, правда, ворчал:

– На хрена столько скопили… Не могли хотя бы по «лимону» возить?..

Но Грек предпочитал одну опасную ездку десяти менее рискованным. Он любил получать адреналин в больших дозах.

«Рэйнджровер» мягко стелился по влажному утреннему асфальту. Четверо мужчин во главе с Греком слегка расслабились: до цели не больше десяти километров. Водитель уверенно держал сто сорок. Он ехал по скоростному шоссе и совсем не ожидал, что с проселочной дороги выскочит наперерез джипу побитая жизнью зеленая «копейка».

Удар пришелся точно в бок «Рэйнджровера». Джип отнесло к осевой. «Копейку» сила удара развернула и отчего-то поставила поперек «Рэйнджу».

Из раздолбанной машины вылезла дрожащая длинноногая красотка. Она схватилась за голову и безнадежно спросила:

– Теперь вы меня убьете?

Охрана, вывалившаяся из джипа, пожирала глазами ее бесконечные ноги и стоячие грудки. Грек проглотил готовые сорваться матерные слова. Он подошел ближе. Глаза девчонки горели отчаянным страстным огнем.

Грек успел представить, как он вонзается в нее… и умер счастливым человеком. С охраной было покончено двумя мгновениями позже.

Девушка встала с земли и принялась отряхивать одежду. Сердито сказала двум мужчинам, только что опустившим автоматы:

– Не могли аккуратней? Вы мне чуть голову не снесли, Робин Гуды!..

Наши дни. 15 апреля, суббота. Четыре часа дня. Алексей Данилов.

Бывают дни, которые запоминаешь надолго. Навсегда запоминаешь. И этот оказался именно таким.

Хотя с утра ничто – ни единым намеком – не предвещало, что жизнь моя совсем скоро изменится, изменится радостно и трагически, события понесутся галопом, и…

Сегодня выходной, и этот день я посвятил, как и положено мужчине, своему автомобилю.

К трем я разобрал карбюратор, сменил жиклеры и промыл поплавковую камеру. Снова собрал, завел. Моя «копеечка» заработала как часики – тихо-тихо.

Сосед Армен отсалютовал мне бутылкой пива: «Снимаю шляпу!»

Вместо шляпы Арменову голову украшал носовой платок с узелками на концах.

Моего соседа во дворе не любят. Обзывают хачиком. Вот ведь националисты!

На самом деле Армен – классный мужик. Спокойный и умный. Кандидат технических наук, между прочим. И живет в Москве дольше, чем иные прохвосты. Во всяком случае, дольше меня раза в три – то есть вот уже лет двадцать. Только он один из всего дома хоть немного разбирается в машинах. И двигатель у его «шестерки» работает тихо, без перебоев.

Стоял душевный весенний день. Теплынь. Почки на деревьях набухали прямо на глазах. Такие редкие дни примиряют меня с Москвой.

По детской площадке дефилировали старушенции. Они бдительно наблюдали: не начну ли я мыть машину? Тогда бабульки тут же помчатся домой и станут звонить экологическим ментам:

– Безобразие! Гражданин Данилов загрязняет двор!

А я ведь с ними всегда здороваюсь. И пьянок в квартире сроду не устраивал.

Наш двор хоть и находится в Москве, но смотрится по-поселковому. Дома пятиэтажные, мусоропроводов не имеют. Жильцы носят мусор во двор в контейнеры. Все как в моем родном Южнороссийске. Когда я искал себе квартиру, пересмотрел кучу вариантов. Предлагали места и получше – в столичном понимании этого слова: в домах с большими кухнями и огромными лоджиями. Но одного взгляда на многоэтажные махины мне хватало, чтобы утвердиться в мысли: не хочу жить в муравейнике. Пусть и в комфортном. Мне бы чего попроще. Как здесь, в Новогирееве.

Комнат у меня две, обе маленькие. Кухня игрушечная, метров пять, с огромной газовой колонкой. Удобства – совмещенные. Из ванной-туалета в кухню выходит окошечко. А балкон такой крошечный, что даже кресло не умещается. Только табуретка.

Зато стены в доме толстые, кирпичные. И многих соседей я знаю по именам. Да и Терлецкий парк рядом. Дышится легко.

За свою двухкомнатную малогабаритку я плачу сто долларов в месяц. Для Москвы это считается дешево. Сумма мала оттого, что у моих апартаментов дурная репутация. Про бывших жильцов рассказывают всякие страсти. Будто бы жила здесь тетка вдвоем с сыном. Сынуля-оболтус взял кредит и ввязался в бизнес. Разумеется, прогорел. Кредиторы-бандиты поставили его на счетчик, стали пугать. Парень решил выйти из положения просто: обокрасть соседку. Залез к ней в квартиру через балкон. И тут же, в этой чужой квартире, его и убили. Не хозяйка, нет. Кто-то другой… Темная история… После этого происшествия лестничная клетка в целом и моя квартира в частности стали пользоваться дурной славой.

Мать незадавшегося бизнесмена уехала куда-то к тетке, в глушь, в Саратов, а квартиру сдала.

Жилье мне подыскала Татьяна Садовникова из нашей фирмы. Она сама живет по соседству, на той же «проклятой» лестничной площадке. Как-то сидела за моим столиком в нашей корпоративной столовке, услышала, что меня гонят из институтской общаги, и предложила. «Давай, – смеется, – составлю тебе протекцию. Если привидений не боишься. Считается – нехорошая квартирка. Риелторы уже трижды цену снижали. Только найдут клиента – к нему во дворе бабки подкатывают. Треплют, что место – проклятое».

Я посмеялся над суевериями и квартиру снял. Привидения ко мне не приходили, призрак убитого должника не являлся, денег не требовал. Спалось хорошо – то ли потому, что кирпичные стены не пропускали ни звука, то ли из-за того, что прямо у моего балкона красовалась роскошная толстоствольная береза.

А рядом с березой я обычно ставлю свою машину – ярко-красную «копейку» 1977 года рождения. Двадцать три годика стукнуло автомобилю – ровно столько же, сколько и мне. «Жигули» вы мои, «Жигули»!.. Легенда, любовь и головная боль миллионов российских мужиков… Собраны по лекалам лучшей машины Европы одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года – «Фиата-124».

От автомобильной моды, конечно, машина отстала лет на сорок. Дизайн эпохи Джины Лоллобриджиды, плащей болонья и фильма «Восемь с половиной». Зато при умелом уходе авто ответственное и надежное. И по песку гонять может, и в дождь особо не скользит, и не ломается – когда я ее об этом прошу. Сколько раз замечал: спешишь, злишься, но скажешь ей: «Давай, крошка, не подведи!» – и она никогда не подводит. Зато на следующий день, когда все дела переделаны и время льется неспешно, обязательно ломается. Словно говорит мне: «Загонял меня, неразумный хозяин, а теперь лечи. Я уже старенькая, мне перегрузки вредны».

Вот и вчера я весь день носился по городу, опаздывал, подрезал… Вернулся поздно, припарковался под березой. Только снял магнитолу и собрался выключить двигатель – машина заглохла сама. И больше не завелась. «Засорился карбюратор», – поставил я предварительный диагноз. И оказался прав.

Армен подошел ко мне:

– Слушай, Леш, время у тебя есть?

– Время есть, – продекламировал я. – Его не может не быть!

– Давай мне момент зажигания выставим, а?

– Кривой стартер имеется?

– Ручка то есть? Да… И пивко найдется.

– А закуска? – Я понял невинную восточную хитрость Армена и подыграл ему.

– Канешно, дарагой! – Армен утрировал, будучи гостеприимным человеком, свой обычно легчайший акцент.

…Я спиной почувствовал: прямо на меня несется машина. Армен, стоявший напротив, переменился в лице – видимо, авто летело быстро и явно намеревалось меня сбить. Я сжал зубы и не обернулся. Яростно взвизгнули тормоза. Армен погрозил пальцем:

– Татьана! Нэхорошо!..

Я неспешно обернулся. Буквально в двух сантиметрах от меня остановился красный «Пежо-106». Прибыла госпожа Садовникова – моя соседка по фирме, а теперь и по лестничной клетке.

Таня вышла из машины, приблизилась к нам, ухмыльнулась:

– Будем на запчасти вашу рухлядь продавать?

Армен никак не мог успокоиться из-за ее лихачества, сказал презрительно:

– А если б тормоз у тебя отказал? Ну как можно женщинам права давать!

– Ничего не случилось, – защитил я соседку. – Таня аккуратно ездит.

– Аккуратно людей сшибает, – проворчал Армен.

На самом деле мне тоже не нравятся такие шуточки. Потому что и тормоза действительно могут отказать, да и глазомер подвести. Пронесется Татьяна с ветерком, сшибет соседа, меня то бишь, и выпадет два казенных дома. Мне – больница, а ей – похуже…

Татьяна по-соседски попросила:

– Слушай, Лешенька, погляди – у меня что-то щетка спадает.

Мне приятно, что я, несмотря на свои двадцать три, и во дворе, и на фирме слыву спецом по машинам. И репутацию свою пока оправдываю. Хотя это требует времени – моего личного времени. Но такова уж судьба новичка, пришельца, провинциала – приходится помогать. Угождать. Но не всем людям без изъятья, конечно, как это делал господин Молчалин. А только людям хорошим.

Я легко переставил щетку на Татьянином пижонском «Пежо». Проворчал:

– Надевать надо правильно.

– Не НАдевать, а Одевать, беллетрист несчастный, – тут же отпарировала Татьяна.

Однажды в порыве откровенности я рассказал Садовниковой, что в десятом классе сделал в диктанте три ошибки в слове «беллетрист» – теперь она меня этим «билитристом» подкалывает – только повод дай.

Жестокие они все-таки, москвичи.

Я на секунду замешкался, раздумывая, чем ее отшить – у Татьяны язычок острый, к тому ж она солиднее меня и по возрасту, и особенно по социальному статусу. Потом я все-таки нараспев вполголоса произнес:

– Платье на-девают, машину о-девают, девушку раз-девают…

Шутка вышла так себе, на три с минусом. Я понял это по тому, как Татьяна гневно сверкнула очами.

Нахмурилась и принялась вытаскивать из багажника пакеты с провизией. Коротко взглянула на меня и пробормотала под нос: «Ну и тяжесть!» Конечно, я пробубнил: «Давай помогу». Она благосклонно кивнула. Я донес до ее квартиры на нашем с ней, третьем этаже супермаркетовые пакеты. Зайти она не предложила. Поблагодарила, улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Когда я спускался обратно во двор, заметил, что в моем почтовом ящике что-то белеет. Письмо? Реклама?.. Откуда, непонятно, она взялась? Я весь день во дворе, а не приметил ни почтальона, ни рекламного разносчика.

Я открыл ящик. Внутри оказался конверт, адресованный лично мне. На нем надпись: «С Новым годом!» – и картинка: Дед Мороз в обнимку с мешком подарков. Я усмехнулся – на дворе середина апреля. Мой адрес написан каллиграфическим школьным почерком. На месте отправителя – огромная буква Z.

«В любви объясняются? Или просят денег на аборт? Или анонимка?.. Интересно, какого содержания?» Я нетерпеливо разорвал конверт. Развернул сложенный вчетверо листок.

Текст отпечатан на принтере. На бумаге средненького качества – не на туалетной, но и не на финской. Логотипов, печатей, штампов не имеется. Только два абзаца текста:

Уважаемый Алексей (к сожалению, Вы не указали Вашего отчества)!

Рады сообщить, что в конкурсе, проводимом нашим издательством, Ваш рассказ стал победителем в номинации «Лучшее произведение детективного жанра». Поздравляем Вас. Хотелось бы встретиться с Вами, чтобы вручить полагающуюся Вам премию, а также обсудить перспективы нашего долгосрочного сотрудничества.

Не могли бы Вы прийти к нам в офис в понедельник, семнадцатого апреля, к двум часам дня? Наш адрес: Москва, Большая Дмитровка, дом 8, подъезд 5, четвертый этаж.

С уважением (закорючка-подпись)

главный редактор И. С. Козлов

Секунду-другую я простоял как очумелый и вглядывался, не вполне понимая смысл, в листок. Потом до меня дошло, я подпрыгнул и во все горло заорал: «Йес!» Кажется, я стукнулся башкой о подъездный потолок. Потом исполнил что-то вроде джиги. Черт возьми! Вот оно! Вот оно! Наконец-то пришло! Пришло то, о чем я так долго, еще лет с четырнадцати, мечтал. Меня оценили! Оценили – как писателя! Йес! Йес! Йес!

Я еще раз вчитался в письмо. Все как положено: «…Ваш рассказ стал победителем… лучшее произведение детективного жанра… перспективы нашего с Вами сотрудничества…»

Это вам не газета «Южнороссийский рабочий». И даже не журнал «Бизнес-леди». Это настоящее издательство. Там печатают – книги. Понимаете, книги. И они меня – да-да, меня! – Алексея Данилова, двадцати трех лет от роду, приглашают, чтобы обсудить планы долгосрочного сотрудничества! Йес! Йес! Йес!

Воистину говорят: и большое горе, и большая радость приходят, когда ты меньше всего их ждешь. Я уже успел забыть о том, что пару месяцев назад отослал свой рассказ на конкурс в издательство.

Оставшись жить на птичьих правах в Москве, я положил себе за правило: участвовать во всех творческих соревнованиях – всюду, где только может пригодиться мое писательское или переводческое умение. Я даже писал рассказы и зарисовки (без особого, впрочем, успеха) на темы рекламных фирм, продвигающих продукцию на российский рынок. Сочинял рассказы: «За что я люблю парфюмерию „Кензо”», например. Или: «Почему я хочу поехать в Египет». Не счесть денег, что я издержал на почтовые расходы. И вот оказалось – капля камень точит. Я победил! Я, черт возьми, выиграл!

Но моя перехлестывающая через край радость постепенно сменилась унынием. А что, если письмо – это чья-то шутка? Татьяны, например? Или кого-то еще из нашей фирмы? Или, допустим, Димчика? Но ведь я никому, ни единой живой душе, не рассказывал, что участвую в конкурсе!

Тем не менее я не без тревоги перечитал письмо еще раз. Все было на месте: и «уважаемый» (не знаем Вашего отчества), и «рады сообщить»… Нет, для шутки все слишком скромно. Пошутить можно было куда прикольней. Например, предложить мне контракт на книгу от издательства «Пенгуин» на десять тысяч долларов США или сообщить, что Данилову А.С. присуждается малый Букер… Нет, не похоже, что письмо – чья-то дурацкая шутка. Да и первое апреля давно миновало.

Тем не менее чем-то послание мне не нравилось. Чем именно? Я раздумывал, стоя в прохладном подъезде, и, кажется, понял. Настораживал обычный, совсем не фирменный конверт, причем с новогодней картинкой. Нет обратного адреса. Кроме того, скверная бумага и дешевый игольчатый принтер, на каком отпечатали депешу. Да и сидят издатели хоть и в центре, но, судя по всему, в единственной квартире или комнате, затерянной в глубинах Большой Дмитровки. Несолидно… Да, кстати… как издательство называется? Я еще раз заглянул в письмо. Обозначения издательства и его логотипа ни в «шапке», ни в тексте не обнаружил.

Я побежал по лестнице вверх, в свою квартиру (за стенкой, у Татьяны, уже орал в полный голос «Роксет»). Не снимая обуви, прошел в комнатку, что служила мне одновременно и гостиной, и кабинетом. Достал папку, куда обычно складываю бумаги, относящиеся к моим писательским делам, в том числе «отлупы» из редакций и приглашения ко всевозможным конкурсам. Ага, вот оно… Маленькое объявленьице в газете «Молодежные вести» от семнадцатого января:

Издательство объявляет конкурс на лучший рассказ. Номинации – детективный, любовный, мистический. Объем – не более 15 машинописных страниц. Премия победителю – 500 у.е.

Названия издательства и тут нет. Адрес – абонентский ящик: 101000, Москва, а. я. 111. И еще – электронный адрес: firstseal@mail.ru.

Я вспомнил, как наткнулся – сидя в туалете, признаюсь – на эту объяву и подумал тогда: на ловца и зверь бежит. Потому что детективный рассказец в моем творческом портфеле уже имелся. Чумовая новеллка – помесь Кортасара, мыльных опер и «криминального чтива»: куча убийств, стр-расти р-роковые и тонкий психологизм, плюс все это сдобрено изрядной долей иронии. Мне самому он нравился чуть ли не больше всех моих творений. Но для глянцевых журналов, типа «Космополитен», «Культ личностей» и «Бизнес-леди», он не подошел, сказали: «Слишком сложно, не в нашем профиле»; толстым журналам он не приглянулся из-за р-роковых страстей (да и платят там гроши, в этих «Новых мирах»!); а для газет и еженедельников сочинение оказалось слишком длинным… И тогда я запечатал рассказец в конверт, отправил его обычной, не электронной, почтой на конкурс и благополучно о нем забыл. И вот…

Я захлопнул дверь квартиры и спустился во двор, ставший в субботу машинным двором. Армен, скучавший у своей «шестерки» с поднятым капотом, ревниво поинтересовался:

– Чего так долго? Кофе у Татьяны пил?

Я с трудом подавил искушение похвастаться своей победой и буркнул:

– Ключ искал на восемнадцать.

– Да он же у тебя здесь! – проговорил Армен и пытливо посмотрел на меня.

Наверно, решил, что у нас с Татьяной завязывается роман.

– Ладно, давай крути, – сказал я. – Лампочку подсоединил?

Мы принялись выставлять момент зажигания на Арменовой «шестерке», а мысли мои тем временем были далеко. Я думал о письме, издательстве, победе… До понедельника оставалось два дня. Мне безумно хотелось как можно быстрей прийти в издательство, получить свою премию и, как говорилось в корреспонденции, обсудить планы долгосрочного сотрудничества…

И в то же время что-то меня настораживало. Интуиция прямо-таки вопила: «Не ходи! Не ходи туда! Не надо!»

Но я знал, что, конечно, в издательство пойду.

В то же самое время. Сергей Петренко.

Сергей Петренко, совсем недавно капитан, а ныне уже повышенный до подполковника, один из самых засекреченных людей в России, приближался к месту своего назначения. Мотор его «девятки» (с питерскими еще номерами) работал ровно. Уверенно двигаясь из центра столицы к ее окраине по крайней левой полосе В-ского проспекта, залитого солнцем и по-субботнему пустынного, тридцатичетырехлетний подполковник старался не смотреть по сторонам. Пообочь дороги тянулись пустыри, виадуки, пакгаузы, заводские цеха…

Петренко, коренной петербуржец, Москву не любил.

Большая деревня. Муравейник. Нагромождение многоэтажных коробок. В редкие свободные дни он, взяв с собой Ольгу и Юленьку, честно пытался осваивать новое для него городское пространство – заставлял себя полюбить Москву. Но столица нравилась ему лишь в центре, и то только в районе Бронных или Арбатских переулков. Там Москва хоть чем-то походила на Питер. Тихо, лениво, уютно… Дома начала века – с плавными линиями, высокими окнами, мансардами… Но все равно: вдруг р-раз – и глаз упрется в уродливую кирпичную многоэтажку с застекленными невпопад лоджиями, а у подъезда мемориальная доска: здесь жили-поживали Суслов-Черненко… Да и ехать туда, к Бронным, от Жулебина, где Петренко с семьей предоставили квартиру, не меньше часа… И весь этот час тянутся за окном новостройки, пустыри и акведуки…

То ли дело любимый Питер!.. Глаз отдыхает на его стремительных перспективах – а в конце каждого проспекта видна или сияющая игла Адмиралтейства, или зелено-грузный купол Исаакия… А каналы! А эти особняки, мосты, решетки!.. Позлащенная колокольня Никольского собора отражается в Крюковом канале… Продувает влажный ветер с Невы…

В Питере красота под боком. Она любимая, домашняя… Выйдешь на родную Лиговку, пойдешь с Юлечкой за ручку, и ребенок по пути эстетически насыщается и духовно растет. Идешь с ней, скажем, гулять в Сангальский садик (как все его называют, на самом же деле – сад при особняке владельца бывшей бумагоделательной фабрики графа Сен-Гали)… Или в противоположную сторону, в Таврический… Шагаешь, и глаз привычно радуется. Ни один дом не похож на другой. Башни, эркеры… На фасадах – атланты, кариатиды, амуры, рога изобилия, гроздья винограда… Дочка лопочет на своем детском языке, а ты думаешь о своем – и на сердце покойно и радостно…

Полтора года как Петренко перевели в столицу, а он до сих пор не приспособился душой к Москве. «Вот и Олька – при первой возможности ускакала в Питер, – подумал Петренко. – И Юлечку с собой увезла…» Предлог для путешествия жены с дочкой из Москвы в Петербург имелся. Надо, мол, помочь маме (тещеньке, значит) перебраться на дачу. На самом деле – соскучилась Олечка по любимому городу. И Петренко хорошо ее понимал. Он бы и сам поехал. Но служба, служба…

Сергей Петренко возвращался на своей «девятке» с Ленинградского вокзала. Только что он усадил Оленьку с Юлечкой на дневную «Аврору». К полуночи они уже будут дома… А ему, Петренко, в шесть вечера предстояло заступать на суточное дежурство. Ему, начальнику отдела, подполковнику, конечно, не положены субботние вахты, но Васька Буслаев, подчиненный, попросил его подменить. Тоже повез своих на дачу.

Петренко свернул с В-ского проспекта на одну из окраинных улиц – до сих пор не знал ее названия. Вокруг тополя, кусты, хрущевские пятиэтажки – убогий, словом, пейзаж. Впереди по дороге тащилась поливалка. Петренко дал газу и, невзирая на две сплошные, обошел ее по пустынной встречной полосе. Когда перестраивался назад в свой ряд, увидел у тротуара белую гаишную иномарку. Гаишник выскочил из-за своей машины, радостно преградил путь подполковнику полосатым жезлом. Петренко ругнулся про себя, тормознул. Даже гаишники в столице казались ему более вредными и циничными, чем в родном Питере.

Гаишник бодро подошел к «девятке», представился скороговоркой, в которой не различишь ни имени, ни звания. Петренко из-за руля выходить не стал, даже ремень не отстегнул. Одет он был, как всегда, в «гражданку», но отбиться от окраинного мильтона у него полномочий хватало. Через открытое окно Петренко протянул старлею права и краснокожую книжицу. Гаишник первым делом схватился за удостоверение, увидел сверкнувшие золотом буквы Федеральная Служба Безопасности, едва открыл его и тут же вернул. В лице не поменялся, но вытянулся, козырнул и членораздельно пожелал счастливого пути.

Документы ФСБ являлись одним из многих прикрытий подполковника и, признаться, самым действенным!

Петренко врубил первую передачу и с визгом, с пробуксовочкой тронулся – мальчишество, конечно. В зеркало заднего вида заметил, что дорожный страж столь же невозмутимо останавливает следующую жертву.

Через десять минут подполковник подъехал к месту службы. Неприметный особнячок за высоким зеленым забором помещался на самой окраине столицы. Никто, кроме немногих допущенных сюда, даже представить себе не мог, что на самом деле расположено за этими стенами – точнее, под ними.

Петренко подрулил к воротам. Поставил «девятку» так, чтобы луч инфракрасного сторожа попал на невидимый невооруженным глазом пропуск, нанесенный на лобовое стекло. Мигнул красный луч – мигнул и погас. Ворота стали сами собой открываться. Петренко заехал во двор.

Во дворике стояла только дежурная разъездная «Волга». Въезд на территорию объекта на личном автотранспорте являлся привилегией начальников отделов и высшего руководства. Судя по пустоте на парковке, высшее руководство, равно как руководители прочих отделов, на службе отсутствовали. Все понятно: суббота, вечер, и солнце жарит по-летнему…

Петренко закрыл машину и через асфальтированный дворик подошел к одноэтажному особняку сталинской постройки. Здесь на дверях имелся кодовый замок. Петренко набрал свой личный код. На него уставился «глазок» телекамеры. Дверь щелкнула и пропустила подполковника. За дверью стоял часовой в форме лейтенанта госбезопасности. «Здравия желаю!» – проговорил тот. «Привет, Витек», – отозвался Петренко. Несмотря на то, что охранник прекрасно знал Петренко в лицо, он тщательно осмотрел его пропуск. Вгляделся в три ежемесячно меняющихся чернильных штампа во вкладыше: на этот раз символами-паролями являлись голубь, керосиновая лампа и кленовый лист. Витек вернул пропуск, козырнул и пожелал счастливой работы.

Ни охранники, ни кто бы то ни было еще – за исключением нескольких человек в самом высшем руководстве страны – знать не знали, чем в действительности занимаются здесь подполковник Петренко и его коллеги. Объект за зеленым забором являлся не просто секретным, но легендированным. Охране, шоферам, а также членам семей сотрудники время от времени, под большим секретом (обычно для правдоподобия подвыпив) подбрасывали дезинформацию. Рассказывали («Только ты – никому ни слова!»), что, дескать, здесь, на объекте, ведутся работы по созданию и совершенствованию отечественного психотронного оружия.

Такая легенда являлась полезной потому, что убивала двух зайцев: она, во-первых, отводила внимание спецслужб вероятного противника от истинного предназначения объекта; а во-вторых, внушала обывателям весьма полезный миф о том, что психотронное оружие в России имеется, работы в этом направлении ведутся… Однако Петренко в силу своей должности знал, что эти исследования никогда особо успешными не являлись и были законсервированы в СССР еще в 1990 году.

Да и кому, скажите на милость, нужны психотронные бомбы, когда существует телевидение?

Подполковник пересек пустынный холл учреждения и подошел к лифту. Положил ладонь на считывающее устройство. Автомат сличил дактилоскопический узор с имеющимся в базе данных. Все сошлось – дверцы лифта разъехались. Петренко вошел, нажал одну-единственную кнопку. Лифт ухнул вниз. Когда-то, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда объект проектировался и создавался, он мог выдерживать прямое попадание ядерной бомбы. Тогдашней бомбы. От сегодняшнего оружия глубина не спасала, но Петренко, равно как его коллеги, не очень-то верил, что американцы примутся бомбить именно его рабочее место. В случае чего найдут более привлекательные цели.

На глубине примерно двадцать пятого этажа под землей подполковник вышел из лифта, пересек унылый бетонный холл с аварийными шахтерскими лампочками. Набрал цифры личного кода еще на одной двери. Стальная дверь с натугой разъехалась. Наконец-то с глубоко эшелонированной (кому она нужна-то?) секретностью было покончено, и Петренко оказался в помещении Комиссии.

Коридоры здесь выдержаны в стиле державного уюта – как это понималось в начале шестидесятых. Красноковровые дорожки, деревянные панели на стенах, матовые светильники на потолке. По обе стороны – двери, двери. На них – ни номеров, ни названий, ни фамилий. Подполковник дошел до кабинета, в котором помещался оперативный дежурный. Открыл без стука.

Кабинет оперативного дежурного был раза в три попросторней, чем собственный петренковский, – метров, наверное, сорок. Обставлен в стиле а-ля Комиссариат внутренних дел. Кожаные кресла. Диван. Два стола-монстра, покрытые зеленым сукном. На каждом – по зеленой лампе, сработанной по дизайну полувековой давности.

На одном столе – нагромождение телефонов. Пять – прямой связи: с директором ФСБ, начальником Службы внешней разведки, министром обороны, начальником Генерального штаба и лично президентом – теми пятью людьми, кто знал о существовании и предназначении Комиссии. Кроме того, на столике находились телефоны двух «кремлевок»: ВЧ-1 и ВЧ-2. И наконец, два обычных: городской и местный.

На другом столе размещался компьютер, выглядевший здесь, среди утюгообразной мебели, пришельцем из будущего.

За компьютером сидел оперативный дежурный. Это капитан-эксперт из отдела «И» – исследовательского. Петренко едва знал его. Тот, казалось, даже не заметил появления подполковника. На мониторе у капитана раскладывалась очередная сдача преферансной пульки. «Сейчас доиграю», – буркнул капитан, мельком глянув затуманенным взором на Петренко. И это вместо того, чтобы поприветствовать, как положено, старшего по званию!

Ребята из исследовательского отдела, недавние выпускники физтеха, МИФИ или биофака с психфаком МГУ, в массе своей отличались пренебрежением к воинской субординации.

– Здравия желаю, капитан, – иронически проговорил Петренко.

– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ подполковник, – нетерпеливо пробормотал капитан, не отрываясь от монитора.

Воспитывать разгильдяя не хотелось – да и, пожалуй, бесполезно. Подполковнику нравилось высказывание Ленина: если вы не можете добиться выполнения лозунга – снимите его.

Когда бы все по тому ленинскому принципу поступали – глядишь, нервы свои сохранили бы в порядке. И Советский Союз – тоже.

А может быть, как раз наоборот, вдруг подумалось Петренко. Дисциплинку у нас расшатали изрядно. И глупо думать, что бардак, который творится за этими стенами (точнее, над этими стенами), не влияет на положение дел даже в самой суперзасекреченной Комиссии.

Петренко со вздохом опустился в кресло за телефонным столиком. До начала его дежурства оставалось пять минут.

Наконец капитан оторвался от экрана, удовлетворенно проговорил:

– Личный рекорд! Девятьсот сорок вистов! – А затем без перехода отрапортовал, даже не привстав: – Товарищ подполковник, за время моего дежурства никаких происшествий не случилось, оперативный дежурный капитан Чартков! – И снова без перехода: – Как там, на воле, погодка?

– Жарко, – односложно проговорил Петренко.

– Эх, весна пришла! – потянулся в кресле капитан. – Ладно, в ЖБД[1] я уже все записал. И я поскакал, ладно?

Подполковник встал. Внезапная злость вдруг охватила его. «Вот из-за таких раздолбаев, – подумалось ему, – мы все в стране и прос…аем! «Поскакал» он, видите ли! Тоже мне – зайчик! Ишь, развели демократию!»

– Товарищ капитан, – тихим ледяным голосом проговорил Петренко. – Потрудитесь встать и передать дежурство по уставу.

Капитан вздохнул, но, взглянув на сдерживающего гнев Петренко, понял: шутки кончились. Встал и отрапортовал как положено.

– Распишитесь в журнале, – сухо сказал подполковник, – передайте ключи и можете быть свободным.

– Есть! – молодцевато проговорил капитан. Он стоял навытяжку, даже чересчур навытяжку: видать, понял, что хватил через край со своим панибратством по отношению к старшему по званию. – Вот ключи от всех помещений и компьютеров. – Он достал две связки из верхнего ящика стола. – Капитан Чартков дежурство сдал! Разрешите убыть?

– Подполковник Петренко дежурство принял, – сухо сказал подполковник. – Убывайте.

Капитан покинул помещение ОШ[2] чуть ли не строевым шагом. Петренко остался в подземном кабинете один.

Прошелся туда-сюда по ковровой дорожке, затем со вздохом опустился в кресло у компьютерного стола.

Отличительной чертой всех прежних петренковских дежурств по Комиссии являлось то, что во время них никогда ничего не случалось. Впрочем, уже давно ничего не случалось и во время дежурств других офицеров. В стране и в мире происходили серийные убийства и террористические акты, восстания, дерзкие кражи, вероломные нападения… Но в компетенцию КОМКОНа расследование этих «человеческих» ужасов не входило. Комиссия была создана для совсем другой работы. Но этой работы не было.

Подполковник приготовился к суточному ничегонеделанию.

Наталья Нарышкина. То же самое время. Москва.

Наташа осторожно распечатала пакетик с кунжутом и высыпала семена в пиалу. Прикинула на глаз: маловато. Надо было на вес покупать, а то не напасешься этих пакетиков. Ну ничего, добавим побольше сухарей…

На сегодня она запланировала жареную рыбу с кунжутом. Ничего особенного, обычное филе окуня с оптового рынка. Если просто швырнуть его на сковородку – выйдет грустный столовский ужин. Но если над перемороженной рыбой слегка поколдовать… Сначала обвалять рыбные пластины в муке с перцем, потом – в яйце с молоком, а напоследок – в кунжутном семени с сухариками… Возни не слишком надолго, зато получится почти ресторанное блюдо.

Наташа мимоходом взглянула в зеркало. Зеркало висело над разделочным столом. Наталья любила крошить-резать и между делом поглядывать на себя. Глубокие зеленые глаза, жаркий румянец и светлые пряди, выбившиеся из-под черной банданки. Рядом с зеркалом стояла коробка из-под бельгийского печенья. Девушка, нарисованная на крышке, – точь-в-точь она, Наташа. Только у той волосы длиннее и миниатюрный зонтик над головой.

Наталья в очередной раз сравнивала себя с бельгийской моделью, когда в кухню вихрем заскочила мама. Халат развевается на весеннем сквозняке, лицо скрыто под косметической маской. «Секрет Клеопатры, – мгновенно определила Наталья. – Молотый горох вперемешку с теплым молоком».

Мамино лицо цвета хаки выглядело грозно. Зато – Наташа знала – кожа молодеет сразу лет на десять. Она себе тоже иногда такую маску делала. Ну а уж маме – сам бог велел, в ее-то годы. Сорок лет, ужас!..

Наталья лично намолола для мамули целую банку гороха. И всегда следила, чтобы молоко было в доме. Пусть украшается.

Елена Витальевна заглянула в пиалушку с кунжутом, хмыкнула:

– Биг-маки готовишь?

– До бутербродов не унижаемся, – с достоинством ответила Наталья. – Рыба будет. Очень вкусная.

Мама повела носом:

– Запахов не чую… давай быстрей, а то я опоздаю…

Елена Витальевна вкусно поесть любила. «Особенно после этой собачьей работы». Но кулинарию не жаловала, готовкой занималась мало и только по крайней необходимости. Любила повторять, что каждый должен тратить драгоценное время на свое дело. Дело и участь домохозяйки – хоронить себя на кухне. А она, Елена Витальевна, будучи доктором наук, врачом-гинекологом, лучше примет еще парочку платных больных, чем станет тратить часы на всяческое «отварить – обжарить – припустить». Ну а Наташе (мама обычно с трудом удерживалась от снисходительных ноток в голосе) сам бог велел жарить биг-маки. Или что там она готовит…

Прошлым летом Наталья Нарышкина закончила школу и провалилась при поступлении на журфак в МГУ. Провалилась без особого треска – недобрала один балл. Со страху, дрожа над сочинением в гулкой и нервной аудитории, написала риализм. И получила четверку за грамотность. И «четыре» – за содержание. Она до последнего надеялась, что ей хватит полупроходного балла, ждала, что таки зачислят – хотя бы на известную фамилию (кто не знает ее папу, журналиста Нарышкина!) внимание обратят… Но чуда не случилось. В списке поступивших ее не оказалось. Наташа долго ревела в кабинке туалета, тупо уставившись в игривую надпись на двери: «Крошки, я вас хочу!»

Ее, Наташу, журфак не захотел.

Она вытащила ручку, приписала наискось двери: «Я никогда не буду здесь учиться! »

Забрала документы и, ссутулившись, прошла сквозь строй сияющих поступивших. Новоиспеченные студенты сбивались в группки и отправлялись за праздничным пивом.

Наташа поехала домой.

– Я не прошла, – скупо доложила она маме.

Елена Витальевна отчего-то смутилась. Молча прошла в кабинет, принялась накручивать телефон. «Макс, что за дела!» – удалось расслышать Наташе.

«Папе звонит, в Америку».

Мама сделала еще несколько звонков. Решительно вышла из кабинета:

– Значит, слушай. Есть два варианта. Вечерка. Или платное отделение… В смысле денег они хорошо загнули, почти как в Гарварде… Что выбираешь?

– Ничего, – пожала плечами Наталья.

– Это как понимать? – удивилась мама. От неожиданности даже брови приподняла, хотя обычно не хмурилась – боролась с морщинами.

Наташа молча вошла в ее кабинет. Привычно оглядела книжные полки, уставленные медицинскими томами. Вздохнула. Сегодня в переполненном поезде метро по пути с факультета она приняла решение. И сказала маме. С неожиданной решимостью в голосе:

– Да так и понимай. На следующий год поступлю. Если не передумаю. А пока на работу устроюсь.

– Ты… это, случайно, не?..

Мама, работавшая в гинекологии, класса с седьмого волновалась, не попадет ли Наталья в число ее пациенток. Сначала дочь смущалась, потом обижалась, а сейчас просто перестала обращать внимание на мамины расспросы.

– Да не «это», успокойся. Просто… просто я правда еще не уверена… хочу ли я там учиться.

– Так на курсы же ходила! Статейки пишешь!

– Ну, статейки мои папа все переписывал. А на курсах… Понимаешь, там все учатся или по инерции, или по призванию. Я по инерции, чтобы просто династию продолжить, не хочу. Сомневаюсь до сих пор – мое ли это? Может, мне лучше твою, медицинскую линию продолжить?

Мама не растерялась:

– Нет проблем. Могу санитаркой к нам устроить.

– Ой, нет. Только не в гинекологию.

Наталья не боялась ни ран, ни крови. И в морг маму упросила сводить – ничего особенного. А вот животастые женщины ее пугали. Страх с детства еще остался, когда мама принимала на дому. «Натусик, отопри!» – кричала Елена Витальевна из комнаты-кабинета. Наташа, метр без кепки, открывала входную дверь и утыкалась лицом в огромные животы пациенток. Казалось, что ее сейчас сметут, размажут по крошечному темному коридору. Беременные улыбались девчушке с косичками, называли ее ласточкой и деточкой, но она все равно боялась. И остатки детских страхов до сих пор прятались где-то в глубине подсознания…

– Мам, можно я годик подумаю, а? Папа ведь тоже не сразу журналистом стал… Искал себя… Понимаешь, я до сих пор не уверена, куда мне поступать…

– Может, в кулинарный техникум? – улыбнулась мама.

– Может, и в кулинарный…

Мама продолжала улыбаться. Наташа чмокнула ее в щеку:

– Вижу-вижу, к чему ты. Мол, повар из меня никакой. Согласна. Пока дома буду практиковаться. Ужины вам с папой готовить.

На том и порешили.

Наташу отец пристроил секретаршей к своему приятелю в мебельную фирмочку. График был удобный – с девяти утра до девяти вечера, но всего два раза в неделю. Платили мало – зато и обязанностей негусто. Только-то делов: радостно голосить в телефон: «Гарнитур-люкс, добрый день!» – да печатать разные платежки-гарантийки.

Наташа искренне наслаждалась взрослой жизнью и свободой. Свободой от школьного занудства и жесткого графика. У нее впервые появилось личное время. Никаких факультативов, репетиторов и подготовительных курсов. Хочешь – зубри, как пишется реализм и почему Базаров считается «типичным представителем». А хочешь – пиши статьи и заметки. Или кулинарничай. Или встречайся с поклонниками без оглядки на то, что ночью потом придется заниматься, наверстывать…

Наташа принялась баловать родителей кулинарными шедеврами. Не каждый день, конечно, а под настроение. Она скупала у кавказцев на рынке всевозможные приправы. Тратилась на авокадо и лаймы. Изучила больше тридцати сортов сыра.

Родители не возражали. Подсмеивались, конечно, требовали на ужин обычных сосисок, приставали с вопросами, успеет ли она до лета еще раз прошерстить всю вступительную программу? Но, не скрывая, радовались, когда вечером их поджидал настоящий ужин, с крахмальной скатертью и салфетками к скатерти в тон.

– Мне с тобой деньгами делиться надо, – хохотала мама, – я еще полставки взяла с тех пор, как ты меня от готовки освободила!

– Эх, повезет кому-то с женой! – вздыхал папа. И добавлял вполголоса, влюбленно щурясь на супругу Елену Витальевну: – Не то, что мне, всю жизнь мучаюсь.

За что и получал от мамы. Она любила говорить, что лучшее оружие против мужа, как и против мух, – свернутая в трубочку газета.

Максим Петрович потирал ушибленное газетой ухо:

– Вот так всю жизнь! – И грохотал командирски: – Давай, Наталья, добавки подкладывай.

…Сегодня папа, слегка подшофе, пришел, когда рыба уже давно томилась в миске под грудой полотенец, а мама при полном параде вконец извелась, что они опоздают. Но с мужем она поздоровалась спокойно, ласково. Будто и не жаловалась только что дочери: «Папка твой совсем совесть потерял».

Наташа в который уж раз порадовалась за родителей. И, честно сказать, немного им позавидовала. Как у мамы только получается!.. Она, Наташа, когда ее поклонник Костик опаздывает хоть на минуту, всегда не выдерживает и принимается нудно ворчать.

– Извини, Еленочка, – сказал папа извиняющимся голосом, – я сам им позвоню, скажу, что мы задержимся… Наташенька, слышу, рыбкой пахнет? Ну-ка, положи мне! На приемы нужно приходить сытым, а то захмелеешь сразу…

Папа накинулся на рыбу с кунжутом, аппетитно захрустел салатным огурчиком. Наташа бдительно следила, чтобы хватило и хлеба и сока и чтобы добавки вовремя подложить.

– Умница, вкуснота необыкновенная, – похвалил отец. – Свежую рыбу, что ли, купила?

– Не, обычная, мороженая. С рынка, дешевая…

– Да, ты у нас специалист!.. Насчет всякой дешевки…

– Что ты хочешь сказать? – подозрительно поинтересовалась мама.

Папа лукаво прищурился. Заговорил нараспев, будто бы читал по написанному:

– «Весной всем нам хочется выглядеть по-весеннему. Чтобы глаза сияли и волосы блестели. Но красота нынче дорого стоит. Стрижка в дорогом салоне может обойтись в сто долларов, а визит к косметологу уничтожит месячную зарплату. Наш корреспондент Наталья Нарышкина рассказывает, как привести себя в порядок, если в кошельке у вас негусто…»

– Да ты что, пап! Вышла, да? – просияла Наташа.

– В коридоре газета. На полполосы тебя разверстали.

Наталья ринулась в коридор. Вот они, «Молодежные вести». На восьмой полосе рубрика «Женский клуб». Репортаж с Недели высокой моды, тест «Умеешь ли ты удержать мужчину?» и ее, Наташина, «Красота по дешевке». Как солидно смотрится! И не сократили почти!

Пока Наташа упивалась, перечитывая первую свою статью, опубликованную не в многотиражке, а в центральной – подумать только, в центральной! – газете, Елена Витальевна вполголоса спросила мужа:

– Это ты ей устроил?

Максим Петрович энергично помотал головой:

– Нет, не читал даже. Мне ли в красоте разбираться? Тем более по дешевке!..

Он не стал рассказывать жене, что с месяц назад позвонил сотруднику «Вестей» Диме Полуянову. Когда-то Дима начинал стажером, мальчиком на побегушках, у журналиста-международника Нарышкина. Нынче Полуянов повзрослел, расписался, дорос до завотделом и замахивался на стремительную карьеру. Но своего учителя, Максима Петровича Нарышкина, новоиспеченный завотделом не забыл. Обещал присмотреть за молодым поколением – чтобы и помогли, и подредактировали, и напечатали.

– И еще. Смотри мне, без этих штук, – предостерег Полуянова Максим Петрович. Он прекрасно помнил, как глупо хихикали молодайки из отдела писем, когда к ним заглядывал его юный помощник Димочка.

– Что вы, ваша дочь для меня – все равно что святая. – Полуянов мучительно пытался вспомнить, кто из многочисленных газетных практиканток носит гордую фамилию Нарышкина.

…Родители давно ушли на свой прием. Наташа перемыла посуду и тоже походила полчаса с маской Клеопатры. Потом накрасила глаза и сделала себе новую прическу – собрала волосы в хвостик, но не как обычно, а на боку. Получилось задорно и стильно.

Позвонил Костик:

– Ну че, кино – кабак – казино?

Этот вопрос он задавал ей каждый вечер. Однако в кабаки и тем более в казино они не ходили. Денег у Кости не водилось, а когда вдруг заводились, он тратил их не на Наташу, а на предмет своей подлинной любви – мотоцикл «Ямаха». О его лошадиных силах, скорости и какой-то там приемистости он мог говорить часами, до полного Наташиного изнеможения. Денежных костиковских крох, что не сжирало железное чудище, никак не могло хватить даже на самое скромное кафе. Разве что на кино – ну а фильмов интересных на этой неделе не показывают. Стало быть, единственное доступное ей сегодня с Костей развлечение – пролететь на скорости двести пятьдесят километров в час по Кольцевой дороге. Благодарю покорно. Наташе не нравились полеты за спиной у Костика. Кружилась голова, тряслись поджилки… А недавно она услышала по телевизору, что девушку, сидевшую за спиной эдакого дикого ездюка, сдуло бешеным скоростным ветром и шмякнуло об асфальт. Милое развлеченьице.

Поэтому Наташа ответила Косте неожиданно грубо:

– Знаешь что, Костик! Ты бы придумал что-нибудь новенькое!

– Да я ж шучу!

– Вот-вот, и шутки свои обнови!

Она положила трубку. Пожала плечами. Что это с ней сегодня? Не поленилась заглянуть в свой медицинский календарик. Мама научила ее связывать плохое настроение с критическими днями. Но до критических дней еще далеко.

«Просто Костик этот – дебил стоеросовый! Дебил на сто лошадиных сил!.. И мое настроение тут ни при чем».

Наталья прилегла на диван и еще раз перечитала свою статью в «Молвестях». Хорошо получилось! Надо позвонить Дмитрию Полуянову. Сказать «спасибо». И, может быть, намекнуть, что у нее сегодня – свободный вечер.

Но Диму ее свободный вечер не интересовал. В его квартире угадывалось веселье. Он вежливо выслушал ее благодарности и поспешил положить трубку. «Конечно, всех хороших мужиков уже разобрали…» – грустно подумала Наташа.

Она вздохнула. Распустила свой экспериментальный боковой хвостик и тщательно стерла макияж. Оставалось коротать вечер в обнимку с «Лекциями по русской литературе» Набокова. Наташа прошла в мамин кабинет, зажгла лампу с зеленым абажуром – под ней особенно хорошо читать – и открыла главу о Гоголе.

Наташа Нарышкина. Спустя два дня – 17 апреля, понедельник. 13.00.

Бирюзовые джинсы в обтяжку – стройные ноги позволяют. На левой коленке – вышивка, ромашка на толстом стебле. В лепестках цветка проглядывает голое тело. Ярко-зеленая футболка. Волосы треплются во все стороны – правильно, сейчас мода такая.

«Они просто обязаны заказать такой девушке пропуск», – убеждала себя Наталья. Почему-то она всегда боялась, что не закажут… Но сегодня, уверена, все будет хорошо.

Наташа бодро подошла к бюро пропусков, снисходительно взглянула на очереденку у местного телефона. Протянула паспорт неулыбчивой девушке: «Мне – в «Молодежные вести».

Хорошо, черт возьми, звучит! Гордо! Не «Пульс Тушина» – а «Молодежные вести»!

Заокошечная девица поводила пальцем по списку:

– Нарышкина? Нет такой.

– Быть не может, посмотрите еще раз!

Пропускная мамзель окрысилась:

– Я читать умею! – Ей явно не понравилась Наташа, сияющая весной и глазами. – Нет пропуска, говорю!

Ну вот, все насмарку. А она ведь с утра уверенную походку тренировала. Прижималась спиной к стенке, клала на голову том «Акушерства и гинекологии», а затем этакой шпалой дефилировала по квартире, чтобы выпрямить спину и расправить плечи. Но какая уж тут королевская походка, если тебе даже пропуск заказать забывают. А обещали ведь, что закажут. Еще в четверг обещали.

Наташа пристроилась в хвост очереди к местному телефону. Набрала номер шефини, Марины Евгеньевны Кленовой – не отвечает. А говорила, что будет весь день. Позвонила в приемную. Ей оптимистично сообщили, что «Кленова где-то внутри…».

– Где именно?

– Ну, вы спросили!..

– А вы пропуск мне не закажете? – Голос предательски дрогнул.

– Как фамилия? Нарышкина? Ждите, поднесут.

Наташа принялась добросовестно ждать. Милиционер на посту одобрительно ощупывал взглядом ее узкие джинсы, но пройти не предлагал. А мимо шустро пробегали причастные – совсем молодые парни и девчонки. Они демонстрировали постовому темно-бордовые книжицы с магическим ПРЕССА. «Сколько народу может втиснуться в лифт?» – Наташа поедала их завистливым взглядом.

Прождав минут двадцать, Наталья снова позвонила Марине Евгеньевне. Слава богу, занято. Значит, подошла. Игнорируя бурчание очереди, она накручивала и накручивала диск. Ура, длинные гудки!.. И опять трубку никто не взял. Да что же это такое!

И тут Наташа увидела Полуянова. Дмитрий на ходу пытался соорудить нечто вроде прически, старательно приглаживал пальцами разлохматившуюся шевелюру. Она бросилась навстречу:

– Дима, здравствуйте!

Он отчего-то вздрогнул. Уставился непонимающе:

– Вы это мне?

Очередь у телефона смаковала бесплатное шоу.

Наташа покраснела. Пролепетала:

– Я – Нарышкина…

Он еще секунду соображал. Наконец вспомнил:

– А, Максима Петровича дочка!

Вот так вот. Дочка Нарышкина. Что ж она, ей-богу, до пенсии будет ходить с этим клеймом?! Папка ведь обещал, что не станет соваться в ее дела! Что она будет делать свою жизнь сама!

Полуянова зрители у бюро пропусков не смущали. Он подхватил Наташу под руку:

– Пропуска ждешь? Ну, это ты зря.

Он кивнул милиционеру:

– Пропустим крошку? Она ко мне. Молодая, но уже много всем наобещавшая журналистка.

Наташа бордово покраснела. Постовой ревниво взглянул на Полуянова и неохотно кивнул.

Они поднялись на шестой этаж. В лифте Дмитрий сказал:

– Это ты ничего написала… Про Неделю высокой моды. Хит сезона – голое пузо, да?

– Это не я… Я про дешевые парикмахерские писала, – пробормотала Наташа.

– Ну, тоже ничего получилось, – не смутился Дима. – Зайдешь ко мне? Кофейку дернем?

В Наташиной сумке лежала коробка конфет. Она приготовила ее для Марины Кленовой, завотделом женских проблем. Но раз та где-то бегает… И даже пропуск ей не заказала…

Дима отпер свой кабинет. Наташа чуть не задохнулась – в нос бросился запах пыли и застарелых окурков. Стаканы оказались грязными. Единственный гостевой стул завален газетами.

Газеты Полуянов сбросил на пол, на стаканы подул, а один из них, Наташин, даже протер носовым платком. Вода грелась в старинном железном чайнике, банку с кофе Дмитрий выудил из-под стола.

– Ну, рассказывай, – деловито-рассеянно обратился к ней Дима, когда кофе был налит, а конфеты распечатаны. – Мысли, идеи, творческие планы? Как будем жить дальше?

Жить дальше?

– Ну, я хотела бы… – Наташа замялась, – …хотела бы… – и выпалила, как с мостика в холодную воду, совсем даже и не то, что собиралась сказать, – хотела бы стать, как вы!

Дима хмыкнул. Непонятно, смешно ему или приятно.

– Ты столько, сколько я, сроду не выпьешь, – подмигнул он. – Но я не о том спрашиваю. – Полуянов обволок ее томным взглядом: – Откуда ты такая красивая?

О чем он говорит, ей-богу!

Наталья начала злиться. И выпалила:

– Мама с папой хорошо постарались. Вот так и получилась!

Он засмеялся. Похвалил:

– Молодец, языкастая.

Ловко выискал в коробке конфету с ликерной начинкой, кинул в рот, отсалютовал ей кофейной чашкой. Наташа краснела под его взглядом.

В кабинет заглянула Марина Евгеньевна Кленова, руководитель женского отдела. Замерла на пороге:

– Ба! Да у вас тут интим! – Она въедливо уставилась на Наталью: – Я вас, девушка, кстати, с утра жду!

Ага, ждет: ни пропуска нет на вахте, ни телефон у нее не отвечает.

– Дима меня провел. Пропуска ведь не было, – вежливо ответила Наташа, покраснев.

– Звонить надо насчет пропуска!

– Вы же в четверг обещали…

Полуянов и Кленова обменялись непонимающими взглядами.

– Четверг-то когда был! – объяснил ей Дмитрий.

Нет, никак она не поймет этот мир журналистов. Не врубится в него. Кленова же сама обещала, что в понедельник, то есть сегодня, закажет пропуск без всяких дополнительных звонков. Никто ее за язык не тянул. Зачем было зря трепаться?

– Подсказывает мне моя женская интуиция, – Кленова ехидно посмотрела на Наталью, – что ты, Полуянов, лопаешь конфеты, предназначенные совсем не тебе.

– Угощайся, – Дима не смутился и сделал широкий жест. Та пожала плечами:

– Угоститься-то я угощусь…

Наташе показалось, что Марина Евгеньевна оскорблена. Кленова выцепила из коробки конфету и вышла, даже не взглянув на Нарышкину.

– М-да, я тебе не завидую, – прокомментировал Дима.

– В чем дело-то? – не поняла Наташа.

– Да похоже, что теперь ты ко мне переходишь. В отдел расследований. Это посложней, чем про парикмахерские писать…

– Почему?

– Да потому, что женский отдел тебя больше печатать не будет. Кажется, приревновала тебя ко мне Кленова, – объяснил Дима. – И больше возиться с тобой, юным дарованием, не станет.

Вот так! Из-за какой-то коробки конфет! Неужели это для нее важно?! Конфеты – а не то, как я работаю?! А ведь я придумала – сама! – столько тем! И писать у меня получалось!.. Я же хотела предложить Марине Евгеньевне тему про занятия шейпингом! И про то, как выгодно можно прибарахлиться в магазинах секонд-хенд!

Полуянов задумался:

– Что мне теперь с тобой делать-то, Нарышкина?

Он залпом допил кофе, закусил очередной конфетой. Задумался вслух:

– В СИЗО тебя не пошлешь… В мэрию – тоже, чиновники замордуют… Ага, вот что. Записывай адрес… Это бесплатная столовка для бомжей. Съездишь, поговоришь с людьми. Завсегдатаи – кто они, откуда? Поваров расспроси, директора. Инциденты, смешные истории. Двести строк. Поняла?

Она торопливо записывала: повара, инциденты, смешные истории…

Полуянов хмыкнул:

– Да не пиши ты это, на месте сама разберешься. И вот еще что. За руку с ними не здоровайся. Вернешься домой – душ сразу прими. А то вшей, не дай бог, подцепишь. Или туберкулез… Давай действуй. И папе привет.

…Наташа не спеша шла к метро. Она отчетливо понимала, что ей совсем не хочется писать про бомжей…

Многие мужчины оборачивались ей вслед. Особо активные приставали с разговорами. Какой-то кавказец попросил «падарыть рамашку со штанов». Притормозил глыбоподобный джип. Оттуда крикнули: «Лапуля, поехали с нами!» Она отвернулась.

Бомжи, наверно, тоже клеиться к ней будут… Вот спасибо этому Полуянову! Задание так задание! Он, наверно, специально над ней издевается!

«Не везет мне с мужиками», – переживала Наталья.

Навстречу ей попался молодой загорелый парень. Высокий, глаза сияют, думает о чем-то приятном. И без обручального кольца.

«А вот такие со мной не знакомятся. Мне одни бомжи достаются», – грустно подумала Наталья.

Молодой человек действительно не стал с ней знакомиться. Только перехватил ее взгляд и широко улыбнулся.

Это был Алексей Данилов.

Алексей Данилов. То же самое время.

В этой части Москвы легче найти костюм от «Хьюго Босса» за три штуки баксов, чем бесплатную парковку.

Я тормознул свой рыдван прямо на Тверской и опрометью, пока не подошел парковщик, выскочил из кабины. Не так жалко червонца за стоянку, как неохота подкармливать лбов-бездельников.

Спустя минуту, проходя Камергерским переулком, вспомнил, что забыл забрать из салона магнитолу. Ну, ничего, авось в ста метрах от Кремля никто на мой «Феррари» не покусится.

Сказать, что я не волновался перед визитом в издательство, было бы чистой воды враньем. Конечно же, волновался. Но в то же время я шел туда не просителем, а победителем. И от этого победительно, гоголем, поглядывал на прохожих. В основном на девушек, конечно.

Весна в этом году пришла стремительно. Уставшие от долгой зимы женщины посбрасывали свои меховые шкуры и на радостях открыли нескромным взорам даже больше, чем могли рассчитывать мужчины. Вдруг откуда-то явились коротюсенькие юбки, длиннющие ножки, обнаженные ручки и шейки, облегающие бюсты майки… Было на что поглядывать гоголем – Гоголем, только что опубликовавшим свои «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Я миновал «Книжную лавку писателей», бесчисленные книжные развалы и магазин «Педкнига». Свернул на Дмитровку. Дом номер восемь был вторым от угла. Подъезды, похоже, таились во дворе. Я завернул туда.

Миновав могильно холодную подворотню, очутился во дворе. Он оказался неожиданно большим, типично старомосковским. Асфальтовый колодец, высокие окна, облупленные стены, шесть или семь этажей. Ни единого человека во дворе. Две брошенные машины: одна, «жигуленок» с разбитыми стеклами, вся раскурочена; другая, старая «Волга», вросла спущенными шинами в землю. В двух ржавых мусорных контейнерах громоздились горы строительного мусора. Было так тихо, что хотелось зажмуриться. Толстые стены дома поглощали все звуки улицы. Возле одного из подъездов с настежь распахнутыми дверями высилась груда битого камня, а поверх нее – выломанные оконные рамы.

Болталась под ветром занавеска открытого окна на третьем этаже. Солнце равнодушно жарило сверху, солнечный зайчик от немытого стекла скакал по стенам. Из-за этого двор выглядел еще бесприютней. Ни единого человека, ни одного звука.

Я достал из кармана письмо и сверился с адресом. Нет, никакой ошибки. Большая Дмитровка, восемь, пятый подъезд… Спросить, где это, решительно не у кого. Ближе всего к подворотне оказался подъезд номер три… Я прошел дальше. Рядом почему-то подъезд, помеченный цифрой «шесть»… Из парадного вышмыгнула кошка и ракетой унеслась вдоль стены… Я подошел к следующему подъезду. Номер два… Где же, черт возьми, мой – пятый? Я остановился, огляделся. По-прежнему во дворе было так тихо, как никогда, даже зимой, не бывает ни на природе, ни в городе – только в брошенном доме, оставленном жителями перед приходом неприятельского войска… Странный холодок пробежал по моей спине, пошевелил волосы на затылке. Я не выдержал напряжения, быстрыми шагами вышел к центру двора и посмотрел сквозь подворотню назад, на улицу. Там как ни в чем не бывало проезжали сверкающие лимузины, проходили мимо амбразуры подворотни беззаботные люди.

Я огляделся по сторонам. Безлюдье двора все еще выглядело пугающим. Где-то в доме с лесопильным звуком вдруг заработала циклевочная машина. Я дернулся и обернулся на звук. И тут на стене заметил большую надпись (странно, как я не увидел ее раньше?) белой краской или мелом: ПОДЪ. 5. Написано неровными, корявыми буквами. Я подивился способу сокращения: точка стояла не после буквы Д, а после твердого знака – будто бы кто-то захотел написать слово целиком, да бросил, или у него не выдержали нервы. Подъезд, подле которого располагалась надпись, выглядел таким же заброшенным, что и остальные. Одна створка двери отсутствовала, другая висела на единственной петле. На щербатых ступеньках валялось штукатурное крошево. Темнота и тишина подъезда словно притягивали меня. «Ах, вот вы где прячетесь», – сказал я вслух, подбадривая сам себя. Звук собственного голоса показался мне фальшивым. Я бодро направился к входу.

Странно, но даже тени мысли о том, что я стал жертвой чьего-то розыгрыша, у меня не возникло. Перед тем как войти, я на прощание оглянулся. Светило солнце, было тихо-тихо, и брошенный дом, казалось, усмехался всеми своими окнами. Я и представить себе не мог, что в самом центре Москвы увижу этакую разруху.

Я вошел в прохладный темный подъезд. Под ногами заскрипело: крошки кирпича, куски штукатурки… Сквозь не мытые вечность стекла парадного просачивался тусклый свет. Я сторожко прошел первый пролет. Перила висели, скособочась. На площадке первого этажа стояла стремянка. Она была вся заляпана молодой известкой. А единственная дверь, имевшаяся на лестничной клетке, выглядела неожиданно щегольски: железная, обитая дерматином, с «глазком». Рядом на стене помещалась кнопка звонка-домофона. Ни номера, ни названия учреждения я ни на двери, ни около не заметил, но само явление современной двери среди разрухи несказанно ободрило меня. Значит, подумал я, ничего страшного. Просто старый дом сдают мелким фирмам по частям – а те сами потихоньку наводят в нем порядок.

Я взбежал по мощной парадной лестнице на второй этаж. Площадка второго этажа пребывала в запустении. Сквозь разбитые двери и справа, и слева виднелись две квартиры. Полы устелены мусором. В квартире направо валяется в неудобной позе кукла без одной ноги.

Я махнул еще на два пролета вверх. Ноги сами заставляли меня прыгать через две ступеньки. Я слегка запыхался. На лестничной клетке третьего этажа снова остановился. Здесь также помещались две квартиры, и обе они тоже оказались заброшенными. Правда, по полу, некогда устланному щегольской плиткой (теперь изрядно побитой), тянулись направо и налево электрические провода. Из левой квартиры я вдруг услышал человеческие голоса. Я замер. Говорили на каком-то гортанном наречии. Язык мне был незнаком. Что-то восточное: турки, азербайджанцы, дагестанцы? А может быть, персы, иудеи, древние ассирийцы?

Дурачок, сказал я сам себе, какие там ассирийцы, просто современные гастарбайтеры осваивают российский рынок. Я подстегнул сам себя и единым духом взмыл на следующий этаж. Остановился на площадке. Огляделся. Квартира направо распахнута и разрушена. Зато помещение слева отделялось от заброшенного подъезда мощной, особо щегольски выглядевшей на фоне разрухи дверью. «Глазка» в двери не видно, зато над нею, в углу под потолком, я заметил миниатюрную видеокамеру наружного наблюдения. Рядом с косяком размещался звонок-домофон. Никакого названия ни на двери, ни рядом с нею. Но отчего-то мне показалось, что я попал по адресу.

Я вспомнил урок, преподанный мне в числе многих других старшими товарищами по фирме: никогда не входи в официальное место, запыхавшись. Я стал отдышиваться. Поправил прическу, осмотрел туфли (они, кажется, от мусора в подъезде не пострадали). Когда дыхание выровнялось, я решительно нажал кнопку звонка.

Через секунду мягкий и глубокий мужской баритон спросил меня через интерком:

– Кто здесь?

– Данилов, – ответил я.

– Кто-кто? – удивленно переспросил интерком.

– Данилов. Вы посылали мне письмо. Это издательство?

– Да-да, конечно! – как мне показалось, с фальшиво-радостным узнаванием произнес голос. – Заходите!

Дверь щелкнула и сама собой отворилась. Я осторожно вошел. В прихожей никого, однако ее убранство разительно контрастировало с разрухой, царящей в подъезде. Стены свежевыбелены в стиле европейского офиса. С потолка лился свет точечных светильников. Стоял диванчик черной псевдокожи. В углу размещался громадный копировальный аппарат. Рядом с дверью конторка, за которой, видимо, должен сидеть охранник, – сейчас она, впрочем, пустовала.

Из прихожей в глубь квартиры вели две белые двери с золочеными ручками.

Одна из дверей распахнулась, и оттуда выглянул мужчина. Плечом он зажимал трубку радиотелефона. «Само собой разумеется…» – произнес он в аппарат бархатным голосом, а рукой сделал мне нетерпеливо-приглашающий жест. Я подошел к двери в кабинет – хозяин посторонился, пропуская меня.

Я вошел. Отчего-то казалось, что больше никого в квартире-офисе нет. Мужчина оказался за моей спиной, прикрыл за мной дверь и сказал в телефон: «Да, он у меня…» Я вздрогнул – на секунду показалось, что эти слова отчего-то имеют отношение ко мне. Я отогнал эту мысль, подумав: «Нервы, нервы…»

Человек нетерпеливо произнес: «Я мог бы заплатить ему вдвое больше…» – вышел из-за моей спины и сделал радушный жест: садитесь, мол.

Я мельком оглядел кабинет – он ничем не отличался от любого другого современного обиталища начальника средней руки. Те же больнично белые стены, навесной потолок с лампочками. В дальнем от меня углу – обширный письменный стол из черных панелей. За ним – кожаное кресло, на спинку которого накинут светлый пиджак. На столе – ноутбук, стопка бумаг, подарочный канцелярский набор. Два высоких окна тщательно завешены жалюзи. В центре комнаты – круглый стол для переговоров. Вокруг него типично черные офисные стулья и высокое щегольское кожаное кресло – вероятно, для хозяина.

Я уселся за стол на скромный гостевой стульчик.

Хозяин кабинета отошел к дальнему окну, не переставая слушать телефонную трубку. Отогнул жалюзи и украдкой поглядел во двор. «Но ведь я же вас предупреждал, что он явится…» – произнес хозяин кабинета в телефон, продолжая высматривать что-то во дворе. Я опять вздрогнул – снова пришло в голову, что разговор идет обо мне. Пытаясь избавиться от этого дикого ощущения, я стал рассматривать кабинет, стараясь по индивидуальным деталям составить представление о его хозяине.

Сделать это оказалось непросто, потому что ни единой личностной черточки, выпадающей из стандартного, с понтом европейского стиля, я в кабинете не углядел. В углу размещался книжный шкаф черного дерева, но ни одной книги на его полках не было. Рядом на полу я приметил три картины без рам, но холсты оказались повернуты изображением к стене. На заднике ближней ко мне картины имелась размашистая подпись: ШИШИГИН. Ни на рабочем столе хозяина, ни в шкафу я не приметил ни безделушки, ни вазочки, ни кружки, ни пепельницы. Впрочем, в самом центре переговорного стола (за коим я сидел) помещалась незажженная, но уже слегка оплывшая свеча в грошовом стеклянном подсвечнике.

Тогда я, преодолев непонятную робость, взглянул на самого хозяина кабинета – тем более что он, не переставая слушать телефонную трубку, повернулся ко мне лицом и присел на краешек рабочего стола.

Это был мужчина лет тридцати пяти – сорока, в светлых брюках и недешевой спортивной рубашке кремового цвета. Туфли желтой кожи идеально начищены. Во внешности человека, однако, так же как и в убранстве его кабинета, не присутствовало ничего, что остановило бы глаз. В толпе ни единая его черта не обратила бы на себя внимание. Увидев его, взгляд отметил бы, пожалуй, только щегольские желтокожаные штиблеты. Право, даже я, при всех своих писательских навыках, и то затруднился бы описать этого человека. Среднего роста. Телосложение? Не худой, но и не толстый, не крепыш, но и не «кожа да кости». Славянский тип лица. Мелкие черты. Небольшие залысины. То ли светлые, то ли темноватые волосы – словом, какого-то неопределенного сероватого цвета. Тщательно выбрит. Ни родинки, ни усов, ни бакенбардов – ничего, что могло бы выделить этого человека из толпы. Мне вдруг пришло в голову, что он отлично подошел бы на роль работника спецслужбы низового звена – какого-нибудь лейтенанта-топтуна из управления наружного наблюдения.

Наконец он с легкой досадой проговорил в трубку: «Позволь мне самому решать, что мне с ним делать…» – и у меня опять возникло тревожное ощущение, что разговор идет обо мне. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Тем временем господин попрощался наконец с телефонным собеседником и обратил свой взор на меня. Глаза у него тоже были какого-то неопределенного цвета.

– Господин Данилов! Извините, что заставил вас ждать! Это замечательно, что вы к нам пожаловали! – сказал он, радушно улыбаясь.

Глаза его, однако, отнюдь не улыбались. Водянистого цвета, они цепко обшарили мою фигуру и остановились на лице. Он протянул руку – я привстал и пожал ее. Рука у хозяина кабинета оказалась под стать внешности: не слишком твердая, но и не слишком слабая, не влажная, не теплая, но и не чрезмерно ледяная – словом, никакая. Самое ординарное рукопожатие.

– Меня зовут Иван Степанович, – продолжил он. – Рад видеть вас… Вас – молодой, так сказать, талант, надежда нашей литературы… Что будете пить? Чай, кофе? Может быть, коньячку?

Он игриво подмигнул мне, но глаза его при этом оставались холодными.

– Минеральную воду, – проговорил я. Эти слова дались мне не без труда, во рту отчего-то пересохло, язык еле ворочался. – Можно?

– Конечно, конечно, – радушно проговорил хозяин кабинета, отошел к шкафу, открыл дверцу внизу – там оказался бар. Оттуда Иван Степанович выудил запотевшую бутылку «Эвиана», два высоких стакана и вернулся к столу. Откупорил, налил минералки мне и себе. – Видите ли, – извиняющимся тоном радушного хозяина продолжил он, – я секретаршу отпустил, мы все еще пребываем в стадии переезда, поэтому я все сам, все сам… – Он заулыбался, но глаза его, буравчики, оставались ледяными. – Мне доставило искреннее удовольствие чтение вашего рассказа, – вдруг без всякого перехода произнес он и добавил внушительно: – Искреннее!..

Секунду помолчал, пожевал губами и, остро глянув на меня, строго спросил:

– Скажите, это вы сами сочинили?

Вопрос показался мне неожиданным своей нелепостью, и я ответил довольно-таки грубо:

– Нет, у Касареса списал.

– У кого, простите? – цепко спросил он.

– Бьой Касарес, – пояснил я. – Аргентинский писатель.

– Ах, да… Касарес, Касарес… Припоминаю… Вы, конечно, шутите, – утвердительно сказал он.

Я пожал плечами. Он улыбнулся, делая вид, что оценил мою шутку. Я готов был поклясться, что он не только не читал Бьоя Касареса, но даже никогда не слышал этого имени. И вообще господин не слишком походил на издателя – какими я их себе представлял.

– А скажите, уважаемый Алексей… – Иван Степанович сделал паузу.

– …Сергеевич, – подсказал я.

– Да, Алексей Сергеевич… А имеете ли вы, уважаемый Алексей Сергеевич, какие-либо где-либо опубликованные работы?

– Имею, – пожал я плечами.

– Какие? Где же?

– Три рассказа. И один перевод. Рассказы – в газете «Южнороссийский рабочий», в журналах «Бизнес-леди», «Я и ты». Перевод – в журнале «Смена».

– А вы, Алексей, э-э, Сергеевич, простите, кто по образованию?

– Педагог. Филолог.

– Работаете в школе?

– Нет.

– А где же?

– Это собеседование? – спросил я.

Честно говоря, мне начал надоедать этот допрос. К тому же после первых минут растерянности я совершенно овладел собой. Поднял стакан и сделал несколько глотков минералки – вот только руки слегка дрожали, и глотки получились несколько более шумными, чем того требует приличие. Однако я продолжил с некоторой долей иронии (не знаю, получилось ли это):

– Может, мне лучше написать резюме?

– Нет-нет, что вы!.. – казалось, испугался мой собеседник. – Мне просто хотелось знать, дорогой Алексей Сергеевич, о вас побольше… Ведь нам с вами предстоит работать…

– Работать?.. В письме, помнится, речь шла о том, что я победил в каком-то конкурсе…

– Конечно! Конечно! Вы победили!.. И позвольте мне, любезный Алексей Сергеевич, господин Данилов, от всей души поздравить вас с этим и вручить вам… – Он быстро вскочил со своего кресла, подбежал к рабочему столу и вернулся с конвертом в руке. – …вручить вам премию, которую вы получаете по праву!

Последние слова он произнес с пафосом, протягивая мне через стол конверт (на нем был изображен все тот же Дед Мороз с мешком подарков). В конверте угадывались купюры.

Я взял протянутый призовой конверт, открыл его. Там зеленели доллары. Я вытащил одну бумажку – сотню. Демонстративно посмотрел купюру на свет.

– Не фальшивая, не фальшивая, уверяю вас, – деревянно засмеялся мой собеседник.

Я достал остальные купюры, пересчитал. Премия, как и было обещано, составляла пятьсот американских долларов. Я спрятал деньги обратно в конверт и убрал его во внутренний карман пиджака – своего единственного летнего пиджака.

– Расписку писать?

– Да зачем! – Иван Степанович сделал пренебрежительно-отмахивающийся жест.

Настроение у меня сразу поднялось, как, оно, верно, улучшилось бы у всякого человека, ни с того ни с сего вдруг получившего кругленькую сумму в иностранной валюте.

– Какую же работу вы хотите мне поручить? – спросил я почти весело.

– А все такую же, Алексей Сергеевич, все такую же!.. – улыбаясь, воскликнул издатель. – Скажите, вы никогда не задумывались о том, чтобы написать… – собеседник сделал интригующую паузу, – …написать роман?

Он проницательно поглядел на меня своими ледяными глазками.

– Кто ж об этом не задумывался… – усмехнулся я.

– И правильно! – молвил Иван Степанович. – Правильно!.. Я хочу открыть перед вами все карты, уважаемый Алексей!

Издатель уже обошелся без отчества – будто полштуки баксов, что я засунул во внутренний карман, дали ему на это право. Скоро он, пожалуй, перейдет на «ты», подумалось мне.

– Буду с вами откровенным, – продолжил издатель. – Вы очень, очень, очень талантливый человек! У вас огромные возможности – каковые вы, верно, еще сами не осознаете! Когда мои редакторы отметили ваш рассказ и принесли его мне – я был поражен. И подумал: вот он! Вот тот самый человек, кто мне нужен!

Я сидел, довольно глупо ухмыляясь. Что может быть приятней для творческого человека, чем комплименты! Даже от такого не слишком симпатичного типа, как этот издатель.

– Молодой, умный, талантливый автор, – продолжил мой собеседник, – кто еще может составить славу новому издательству?!. Принести славу и, не скрою, разумеется, деньги!.. И нам бы очень, очень хотелось с вами работать!.. Как вам эта перспективка? – неожиданно спросил он.

Я глуповато пожал плечами. Боюсь, мне не удалось скрыть самодовольства.

– И для начала… – Иван Степанович сделал паузу. – Для начала мы бы хотели, чтобы вы написали для нас роман…

– Роман?

– Да-да, роман! Листов эдак на пятнадцать или даже на семнадцать!

– Листов? – довольно глупо переспросил я.

– Ну да, авторских листов. То есть страниц где-то триста пятьдесят, а то и четыреста. Возьметесь?

Он испытующе уставился на меня глазами-буравчиками.

– А какие условия? – не растерялся я.

Признаюсь, я бы взялся за роман безо всяких условий – лишь бы он пообещал мне, что книга будет напечатана.

– Условия? – несколько удивленно переспросил он и быстро ответил: – Условия – стандартные.

– То есть?

Своими вопросами я не с ним сражался – я с собой сражался, размякшим от комплиментов.

– Ну… – издатель сделал паузу, что-то, казалось, подсчитывая в уме, – пятьсот долларов аванса – сейчас, немедленно…

– То есть те, что вы мне уже дали? – быстро спросил я.

– А вы, Алеша, деловой человек… – несколько удивленно протянул собеседник. – Нет, не те. Еще пятьсот долларов. Затем одна тысяча долларов по сдаче рукописи. И далее – стандартные ройялтиз. То есть вы будете получать восемь процентов от каждой проданной книги… Так все получают, – быстро заверил он меня. – И никто не жалуется.

– Восемь процентов от розничной цены? – быстро спросил я. – Или от оптовой?

– Да вы действительно деловой человек, Алеша! – словно пораженный моими способностями, изрек издатель. – Нет, не от розничной. От оптовой. У нас же не Америка! Как мы можем, посудите сами, контролировать розничные-то цены! В «Олимпийском» на ярмарке книжка стоит двадцать пять рублей, в магазине – уже тридцать, а на лотке – все сорок. Как же за ними всеми уследишь-то!.. А ройялтиз – это очень, очень честная система. Можно сказать, партнерская. Судите сами. Если мы продаем десять тысяч экземпляров вашей книжки – вы получаете, – он на секунду задумался, что-то прикидывая в уме, – пятьсот долларов; если мы продаем сто тысяч – ваша доля составляет уже пять тысяч; ну а если мы вдруг продадим миллион книжечек – вы получите пятьдесят тысяч американских долларов. Пятьдесят тысяч!.. – внушительно подчеркнул он. – Так что эта система выгодна прежде всего вам. У вас будет стимул лучше писать!

Я всегда настораживаюсь, когда слышу словообороты вроде: «очень честная система», «мы – партнеры» и «…это выгодно прежде всего вам». Очень уж они напоминают лексику напористых продавцов из телемагазинов. Однако… Однако предложений написать роман от других частных лиц, а также организаций ко мне как-то не поступало. Тем не менее я все-таки попытался сделать огорченное лицо и протянул:

– А вы будете получать девяносто два процента от каждой книги…

– А налоги! – развел руками издатель. – А налоги, Алеша!.. А аренда!.. А типография! А бумага! А пленки!.. Да вы бы знали, – Иван Степанович понизил голос до интимного шепота, – сколько я плачу за телефон!.. – Полуприкрыв глаза, он горестно покачал головой.

Это был, конечно, убийственный аргумент.

– А жанр? – спросил я.

Любому непредвзятому наблюдателю – включая, естественно, моего собеседника – после этого вопроса становилось, конечно, ясно, что внутренне я на все условия уже согласен.

– Жанр? – Издатель, казалось, непонимающе уставился на меня. – Жанр романа, вы спрашиваете?.. Конечно, остросюжетный! Какой же еще? Другой жанр и продаваться-то не будет!..

– Детектив? – деловито уточнил я.

– Хотя бы даже и детектив, – кивнул издатель. – Но не обязательно. Вы, наверное, представляете, в общих чертах, какие требования предъявляются к такого рода произведениям?

Иван Степанович опять уставился на меня своими ледяными глазками.

– Представляю, – кивнул я. – Главное – своих героев надо любить. «Иначе, – процитировал я классика, – вы получите крупнейшие неприятности – слышите, крупнейшие!»

– Браво, – ровным голосом восхитился издатель. И добавил: – Браво. Приятно иметь дело с таким культурнейшим, начитаннейшим человеком, как вы, Алеша… Но к современному роману – такому, чтобы продавался, а не пылился бы на полках, восхищая одних только литературных критиков, предъявляются и другие требования. Непременные требования, Алеша!.. Непременные… Во-первых, нужна загадка. Тайна. Даже лучше – несколько тайн… Необходимы современные герои. Время действия – наши дни… Людям неинтересно читать о том, что творилось в каком-нибудь там одиннадцатом веке… Место действия – наша страна. Никаких там Джонов Смитов и Альфредо Борхесов… И еще кое-что нужно… – Он внимательно посмотрел на меня и раздельно проговорил, загибая пальцы: – Саспенс. – Первый загнутый палец. – Погони. – Он загнул второй палец. – Насилие. – Загнул третий. – И далее… Секс… Диалоги… Юмор… Любовь… Надежда… И хеппи-энд. Обязательно – хеппи-энд!..

– Прямая цитата из фильма Оливера Стоуна «Игрок», – словно бы в пространство проговорил я.

Издатель непонимающе посмотрел на меня, а потом по-прежнему ровным тоном проговорил:

– Браво. Браво и еще раз браво. Вы и это знаете… Вы сами все прекрасно, прекрасно знаете! Да и как могло быть иначе! Иначе вы не сидели бы здесь!.. Точнее – сидели бы, но не вы. – Издатель деревянно засмеялся. – Ну и антураж, конечно. Не забудьте про антураж!.. Мешок с долларами, красотка, пистолеты, погони, мордобой – все это, как говорится, приветствуется… Казино, азарт, тайна… Мистики можете подпустить… Народ и это любит… Но в меру, в меру… – Иван Степанович снова деревянно рассмеялся.

– И когда вы хотели бы получить от меня роман? – деловито спросил я.

– К первому июля, – быстро ответил мой собеседник. – Тогда мы его к октябрю выпустим. Октябрь, знаете ли, в нашем бизнесе самый бойкий месяц.

– Вы думаете, я успею к первому июля? – спросил я.

– Конечно же! Конечно! Никаких сомнений! Сегодня – семнадцатое апреля. До первого июля остается, – он задумался на мельчайшую долю секунды, – семьдесят четыре дня. Даже если отбросить все праздники и выходные, то получается – сорок восемь рабочих дней. Примерно в среднем… – мельчайшая пауза, – …по семь с половиной страниц в день. По семь с половиной, дорогой Алешенька! Разве это объемы для такого мастера, как вы!..

На меня произвела впечатление скорость, с которой издатель считал, – быстрее любого калькулятора.

– Впрочем, – понизил голос мой собеседник, словно желая сообщить мне нечто конфиденциальное (на мой взгляд, шептаться не было никакой нужды, потому что я был уверен, что во всей квартире мы с ним одни). – Впрочем, если вы вдруг слегка запоздаете и принесете рукопись десятого июля… двадцатого… Да бог с ним, – он махнул рукой, – даже тридцать первого июля – я не рассержусь и не буду применять к вам ровным счетом никаких санкций.

– Но я же работаю… – совершил я еще одну (кажется, последнюю) попытку покочевряжиться. – Хожу в офис…

– Для этого я и плачу вам аванс! – воскликнул издатель. – И премию поэтому заплатил! Чтоб вы ни в чем не нуждались!.. К тому же, – он опять понизил голос, – я уверен, что на вашем рабочем месте вам с большой радостью предоставят отпуск без сохранения содержания.

– Откуда вы знаете? – непроизвольно спросил я.

Ситуация у меня на фирме как раз складывалась таким образом, что мои работодатели с пребольшим удовольствием отправили бы меня в неоплаченный отпуск на пару-тройку месяцев.

– Знать я, конечно, не могу, – усмехнулся мой собеседник. – Просто догадываюсь. – Он поглядел на часы и добавил, уже несколько нетерпеливо: – Прошу меня извинить, у меня через десять минут назначена другая встреча. Итак, Алексей: да или нет?

– Да.

– Прелестно!

Издатель прихлопнул ладонями по столу. Встал, отошел к рабочему столу, вытащил из ящика очередной конверт с Дедом Морозом. Вернулся, бросил его на стол передо мной. Сказал:

– Здесь аванс. Можете пересчитать. Но на этот раз пишите расписку.

Он положил передо мной лист бумаги и авторучку.

Я придвинул к себе бумагу, однако авторучку вытащил из нагрудного кармана рубашки свою – «Паркер» с золотым пером, отцовский подарок на двадцатилетие.

– Пишите! – скомандовал издатель. – «Я, Данилов А.С., получил – прописью! – пятьсот долларов США в счет гонорара за написание… – успеваете? – …написание остросюжетного романа». Число. Подпись. Фамилия – разборчиво.

Я дописал, спросил, улыбнувшись:

– Неужели такая расписка имеет юридическую силу?

– Для суда не имеет, – сказал мой работодатель, прибирая к рукам расписочку. – А для какого-нибудь Ваньки из Солнцева очень даже имеет.

Намек был более чем прозрачен, и я сказал, усмехаясь:

– Да станет ли Ванька из Солнцева за полштуки баксов руки марать?

– А кто его знает, – неопределенно ответил издатель.

– А договор? – спросил я Ивана Степановича, по-прежнему развалясь на стуле.

Тот стоял посреди кабинета, выказывая все признаки нетерпения.

– А зачем вам сейчас договор? Вот сдадите рукопись – будет вам и договор.

Он еще раз глянул на часы. Намек более чем прозрачный. Я встал, пошел к двери. Издатель отправился провожать – казалось, он вытесняет меня из кабинета.

– Ну, очень, очень приятно было познакомиться с вами, – повторил он, протягивая мне на прощание руку. – Надеюсь, дорогу вы найдете.

Он распахнул передо мной дверь. В предбаннике, как и час назад, никого не было – да и во всей квартире-офисе по-прежнему, казалось, не присутствовала ни единая живая душа. Я направился к двери, ведущей на лестничную клетку, но на полдороге остановился, оглянулся и спросил:

– Как ваше издательство-то называется?

Иван Степанович, уже собиравшийся затворить дверь в кабинет, задержал свое движение и через порог удивленно переспросил:

– Издательство?.. Ах, да… – И быстро проговорил: – «Первая печать».

– «Первая печать»? Это в честь первопечатника Федорова, что ли?

– Да-да… – рассеянно и, очевидно, думая о другом, подтвердил издатель и захлопнул белую дверь, ведущую в свой кабинет.

…Не помню, как я сбежал по загаженному подъезду, вышел в таинственно молчащий двор, очутился на сверкающей боками лимузинов и витринами улице… Как шел пешеходным переулком к машине, открывал ее… Как отвалил на радостях парковщику, не считая, двадцать рублей… В голове моей билось одно: «Меня признали!.. Мне заказали роман!.. Я стал на тыщу долларов богаче!.. Скоро у меня выйдет книжка!.. Я стану богат и знаменит!..» Казалось, что я сделался выше ростом, и плечи у меня развернулись шире, и за один шаг я преодолеваю метров пять-шесть, словно бы человек, бегущий по Луне… Я не замечал прохожих, солнце светило в унисон моей радости, девушки улыбались мне, будто знали о моей победе…

Я был, словом, совершенно счастлив, но, как я давно заметил, абсолютного, как солнце, и ничем не омраченного счастья, увы, никогда не бывает… И поэтому где-то глубоко-глубоко во мне, в самых толщах сознания, слегка, почти незаметно, зудели мысли – словно послевкусие от чрезмерно спелого плода, словно воспоминание о съеденном червяке… Тоненькие такие, бледные мысли о странном одиноком редакторе в роскошно-деловых апартаментах, о пустом настороженном дворе, о брошенном, будто при спешной эвакуации, подъезде… Вдруг всплыла перед глазами кукла, увиденная мною в пустой, покинутой всеми квартире: раскоряченная, без руки – на полу, присыпанном крошками кирпича и штукатурки…

Алексей Данилов. Два дня спустя – 19 апреля, среда.

Я никогда столь скоро не согласился бы на предложение неожиданного издателя писать роман, когда б он уже не сложился у меня в голове. Имелся сюжет. Придуманы были герои. Разработан и записан подробнейший план. Оставалась, в сущности, чепуха: сесть да написать.

Чтобы сделать это раньше, не хватало только времени. А точнее, если быть честным перед самим собой, воли. Решимости начать.

Но теперь-то, когда я получил аванс от издательства со странным названием «Первая печать», отступать мне некуда.

Посему к сегодняшнему утру, утру среды, я приготовил все, чтобы приняться за работу. Чтобы меня ничто не отвлекало.

Полтора дня, прошедшие с той минуты, как я вышел из кабинета холодноглазого Ивана Степановича, я посвятил тому, чтобы создать себе все условия для полноценного затворнического труда.

Первым делом я отправился в контору и испросил у американского директора нашей фирмы мистера Брюса Маккагена очередной отпуск на четыре недели, плюс к тому – отпуск без сохранения содержания сроком на шесть недель. Господин Маккаген отпустил меня без сожаления и даже, как мне показалось, с удовольствием. Спросил только: «Что-то случилось, Альеша?» – «Семейные обстоятельства», – подпустил я туману. Брюс сочувственно покивал головой.

Меня столь легко отпустили с работы оттого, что в данное время мои услуги – переводчика с испанского и португальского – фирме нужны были, как тореадору балалайка. Только что мы отработали огромаднейший контракт с испанской винодельческой компанией – вот тогда мне приходилось пахать, словно виноделу на празднике урожая – по четырнадцать часов в сутки. Теперь же все обязательства перед испанцами мы выполнили, и мое пребывание в конторе нельзя было расценивать иначе, нежели оплачиваемый отпуск – правда, с обязательным посещением рабочего места. Не сомневаюсь, что при других обстоятельствах мне просто указали бы на дверь – у американцев не забалуешь, они не любят, когда кто-то даром заедает их хлеб, – но в конце лета предстоял, как поговаривали, еще один испанский заказ, да куда более грандиозный, чем предыдущий, – от «Сеата». Вот тогда мои знания снова могли быть востребованы. Тем паче что я разбирался не только в языке, но и в машинах. А моей работой начальство в принципе было довольно и, видать, сочло неразумным сейчас выставлять меня на улицу, а в августе срочно подыскивать нового переводчика. И все-таки за последние недели я не раз ловил на себе напряженный взгляд мистера Маккагена, чье честное сердце, видать, терзала мысль о вопиющей бесхозяйственности при виде сотрудника, в рабочее время бесконечно распивающего чаи и почитывающего книжечки. Он даже попросил меня заняться совершенно никчемушной работой: составить обзор-дайджест испаноязычных статей и книг о рекламе, вышедших за последние два года. Попросил и сделал вид, что забыл и обо мне, и об обзоре.

Так что весть о моем длительном отпуске мистер Брюс Маккаген воспринял, повторяю, с плохо скрываемым удовлетворением – даже дайджест не потребовал. Только одна мысль забавляла меня: я-то легкость, с какой получу отпуск, мог предвидеть – но вот откуда мой издатель, господин Иван Степанович Козлов, знал (или подозревал?) о сем обстоятельстве? Неужели у него имеется сеть шпионов и он проверяет всякого контрагента, с кем делится одной тысячью долларов? Что-то, судя по пустынности его офиса, это маловероятно…

Коллегам я сказал, что беру отпуск по семейным обстоятельствам и убываю домой, в Южнороссийск. Одной только Таньке Садовниковой – все ж таки соседка по дому, рано или поздно мы с ней столкнемся на лестнице, и получится неудобно – я шепнул полуправду: дескать, получил на РенТВ заказ на перевод мексиканской мыльной оперы. Танька при упоминании о латиноамериканском «мыле» брезгливо сморщила губки, а узнав, что я отправляюсь в отпуск, протянула нараспев: «Нам тебя будет не хвата-а-ать!..» Я пообещал, что как-нибудь загляну к ней по-соседски в гости, затем получил в бухгалтерии причитающиеся мне шестьсот отпускных баксов – и был таков.

Затем я поменял на рубли две американские сотни, собрал все имевшиеся в доме полиэтиленовые пакеты и отправился на продуктовый рынок. Там я купил то, что в моем понимании требовалось для затворнической жизни: двадцать упаковок пакетного супа, двадцать пакетов быстрорастворимых каш, пять пакетов молока, десять замороженных пицц, два кило самых лучших копченых сосисок, два батона сырокопченой колбасы, пять упаковок йогуртов, оковалок сыра, пяток шоколадок… И так далее, включая ящик пива «Балтика» номер четыре, два чана с родниковой водой и, самое главное, два килограмма кофе в зернах. Затем по пути домой я завернул в гастроном и прикупил алкоголь: по бутылке водки, коньяку и белого французского вина – на случай, если ко мне заглянет незваный гость, неважно какого полу.

«Самое обидное, – думал я, таская все это богатство из багажника «копейки» к себе на третий этаж (провизии оказалось много, пришлось даже сделать два захода), – заключается в том, что мне даже не с кем поделиться своей радостью. Победитель конкурса! Халявная штука баксов! Контракт!.. Роман!.. Своя книжка!.. А рассказать решительно некому. Коллеги по фирме исключаются. Зачем выставлять себя в качестве мишени для их остроумия?.. «А, Алешка! Романист! Беллетрист! Русский Сидни Шелдон!»

Заклятым друзьям по переводческому семинару говорить тем более не стоило: я представил, как ехидно-завистливо скривятся их физиономии, как фальшиво зазвучат поздравления… По тем же причинам категорически можно отмести коллег по другому семинару – литературному.

Разве что позвонить в Южнороссийск отцу? Но папаня и без того не в восторге от методов, какими я строю свою судьбу: ни от моего филологического образования, ни от того, что я остался в столице, ни от моих литературных потуг… Единственное, что я смогу услышать от него в ответ на мою радостную новость, это снисходительное хмыканье и совет: «Давай лучше возвращайся. Пристрою тебя к делу. Где родился – там и пригодился!» Это я слышал уже раз тридцать: отец долдонит одно и то же, словно попугай…

Может, сказать Верочке? Звонить-то ей все равно придется – иначе она сама достанет меня звонками и непрошеными визитами. Однако самым разумным представлялось не делиться с ней своей радостью и уж ни в коем случае не признаваться, что я собираюсь затвориться и работать, работать, работать… Наиболее правильно, решил я, сказать ей вот что: до свиданья, дорогая, прощай, я уезжаю в командировку – надолго, очень надолго… Может быть, навсегда. Очень подходящий случай, чтобы прервать мои с ней отношения. Все равно у них нет никакого будущего – невзирая на ее московскую прописку, жилплощадь и ее горячее, ничем не прикрытое желание меня на эту площадь прописать (посредством, разумеется, бракосочетания). До сих пор я уворачивался от ее аркана, как только мог, ибо даже в самых ужасных снах не мог представить себе совместную жизнь с женщиной, которая тащится от индийского кино, поэта Эдуарда Асадова и группы «Руки вверх».

«Правда, – подумал я, – тогда мне предстоит лишиться ее даровых сексуальных услуг. И стану я жить в своей пустыни совершеннейшим отшельником. Некогда будет тратить время и силы на поиск, а главное, охмурение нового объекта. А как же сброс излишней сексуальной энергии? Как же молодой задор, огонь в крови? Пару месяцев поститься и терпеть – в моем возрасте не шутка… Но, быть может, поставить на себе опыт воздержания? Кажется, китайские мудрецы эдак и поступали. Экономили свою животворную силу для творчества. Может, правильно делали: меньше секса – крепче фраза. Пусть нерастраченное либидо сублимируется в образы и действие. А если уж станет совсем невмоготу, я смогу воспользоваться древним подростковым способом…»

Итак, решено: Верочке не звоним. Вообще не звоним. А через пару дней просим у кого-нибудь мобильник и говорим якобы по междугородке: «Дорогая, я в Барселоне-е-е… Вернусь не скоро-о-о…» И – ту-ту-ту, короткие гудочки…

«Единственные люди, – думал я, запихивая в холодильник провизию, – кому бы я и мог, и хотел рассказать о своих радостных новостях, это Димка, Алик и Андрюха. Три друга детства. Три мушкетера…»

Но все трое находятся далеко от меня, очень далеко, вне пределов досягаемости. Димка обосновался в городе Орле и даже не удосужился сообщить свой новый номер телефона. Алик жил в Канаде. А Андрюха… Эх, Андрюха… Андрюха вот уже год пребывал вне пределов досягаемости даже самых изощренных средств связи… В таких высотах он находился, откуда ни привета, ни ответа…

«Зачем, – в который раз подумал я, – ты, Андрюшкин, сделал это… Почему меня тогда не было с тобою рядом… Глядишь, я б удержал тебя от последнего, рокового шага… Глядишь, ты был бы жив и весел, и не пришлось бы нам зарывать тебя в землицу на Хованском кладбище, и приезжать к твоему кресту в гости, и собирать деньги на памятник… Эх, ты был лучшим из нас, а смерть, как известно, выбирает лучших и выдергивает по одному… Ну, ничего, Андрюха, – подумал я, – я поставлю тебе иной памятник. Нерукотворный».

Я давно уже решил для себя, что главный герой моего романа будет один в один Андрюхой: высокий, красивый, остроумный каратист с гривой соломенных волос. И он, мой герой, в отличие от того, что случилось в жизни, не погибнет – нет, он пройдет через все испытания, и победит врагов, и соединится с прекрасной девушкой… И ты, Андрюха, стало быть, будешь жить эти два месяца под моим пером, а потом еще долго, долго – всегда! – под обложкой книги…

Я перегнал свою ярко-красную «копейку» от подъезда к березе под моим окном. Буду видеть ее во время работы. Подумал было снять аккумулятор – да потом решил: не стану. Не зима, чай. Аккумулятор не сядет. И потом – вдруг мне куда-нибудь приспичит срочно поехать?..

И вот в среду, семнадцатого, в назначенный самому себе день, я встал без всякого будильника ровно в назначенный самому себе час – девять ноль-ноль. Прошлепал на кухню варить кофе.

Я чувствовал себя полководцем перед битвой: обозы подтянуты, войска развернуты, шашки наголо. Оставалось услышать сигнал трубы и слова, призывающие ринуться в атаку. Марш-марш, вперед – победа будет за нами!

Я уже знал, что я напишу. В моем романе предстанет все, что положено в произведениях массовой литературы: месть, любовь, кровь, красота, пистолеты, насилие, секс, погони, выстрелы, драки, бандиты, мешок долларов, казино, бриллианты, красотки, предательства, смерть и юмор… Все, чтобы удовлетворить самого взыскательного из всех невзыскательных читателей. Но, помимо того, в нем будет могучий второй план: где-то глубоко-глубоко, как чистый подземный ключ: легчайшая ирония, и радость от затеянной мною, автором, игры, и искренняя любовь к героям… И этот второй план удовлетворит даже самого взыскательного из всех моих взыскательнейших читателей! Даже критиков, черт бы их побрал, удовлетворит! Хотя начхать, честно говоря, мне на высоколобых критиков – понравилось бы мое произведение соседке Таньке, да Армену, да его жене… И тысячам (а может, миллионам?) других так называемых простых читателей…

Первую чашку крепчайшего турецкого кофе я выпил на своей крошечной кухоньке. Затем тщательным образом побрился, сварил себе еще кофейник и отправился вместе с новой чашкой ароматнейшего кофе за рабочий стол, где уже стоял наготове, в ожидании меня, распахнутый ноутбук, отцовский подарок.

…К шести вечера я уже нашарашил пятнадцать страниц. Я сам удивлялся, как быстро и легко продвигается мое произведение. Герой – точь-в-точь Андрюха, и кровавая завязка, и погоня, и тайна… За это время я выпил чашки четыре, а может, пять кофе, съел в один из приступов голода четыре копченые сосиски с хлебом и кетчупом. К шести я решил сделать перерыв, дело было на мази, никто меня не беспокоил ни телефонными, ни входными звонками. За окном прихватывался злой дождь, быстро кончался, и снова светило солнце, я выходил на балкон в одной рубашке, грелся, и молодая ярко-зеленая трава перла на газонах – она росла прямо на глазах, как и мой роман…

Итак, в шесть вечера я остановился, включил на кухне древнюю газовую колонку и направился в душ. Вымылся, затем десять раз устроил себе контрастное обливание: кипяток, а после ледяная вода и снова кипяток… Вышел голый, растираясь полотенцем. Пошлепал босиком бесцельно по кухне, затем по кабинету… И тут увидел: мигает автоответчик. Кто-то звонил, пока я принимал душ.

Я нажал кнопку «new message»[3] – однако из телефона не донеслось ни слова. «Черт, старая рухлядь, – подумал я, – опять автоответчик не записал „мэссидж“ или записал на кассету куда-то в другое место». Эдакое подлое свойство за моей отвечательной машиной водилось. Надо сказать, что автоответчик у меня древний, купленный за гроши в прошлом году на мадридской барахолке. Не современный – цифровой, а старинный, кассетный. И что-то мой старичок дурит: то не срабатывает, то не записывает, а порой возьмет да запишет последнее сообщение куда-нибудь в начало кассеты.

Я решил попробовать отыскать слова того, кто звонил, покуда я мылся. Перемотал кассету на начало и взялся слушать все сообщения подряд. Первым оказалось английское представление. Механический голос размеренно читал: «Hallo, we are not available now. Please leave your message after the beep. We will return your call»[4] . Далее, после писка, вдруг раздался взволнованный, запыхавшийся женский голос, он тоже говорил по-английски: «Huan! Huan! Call me right now, please! Please! It's extremely urgent! I need to speak with you!»[5] Голос прерывался на полуслове.

Я подивился: как же это я купил механизм и даже не удосужился прослушать его? А на нем, оказывается, оставались голоса прежних хозяев. Как интересно! Какой забавный привет с другого конца света, из другой страны и иной жизни передает мне мой же автоответчик!..

Интересно, что это за женщина?.. И кто такой Хуан? И зачем он столь срочно ей тогда понадобился? И откуда она звонила?.. Мне показалось, что говорила она из автомата – фоном слышались звуки иноязыкой улицы… И почему ее голос прервался на полуслове?.. Кончились монеты?.. Или?.. Или с ней что-то случилось?..

Я вспомнил: автоответчик мне продал на барахолке в Мадриде здоровенный, уголовного вида негр – я еще тогда подумал, что механизм ворованный… Он, этот негр, вот уж никак не мог быть Хуаном… Надо же, подумал я, какие сюжеты подбрасывает жизнь… Ни в каком романе не придумаешь… Сюжеты без начала и конца, без кульминации и развязки… Просто взял и дуновением долетел до меня, постороннего, кусок из чужой, иноземной судьбы… Возможно, какая-то драма скрывалась за этим напряженным, взволнованным, оборванным на полуслове женским голосом…

В поисках продолжения истории – ее, возможно, содержала магнитная лента – я нажал кнопку «Play». Автоответчик пискнул, и до меня донесся голос, но он уже говорил по-русски. Значит, этот голос уже из моей судьбы.

«Але, Алеха, – с бархатно-ленивыми интонациями проговорил механизм, – как придешь, срочно позвони мне, сын мой…»

Я обмер. Я бы узнал этот голос из тысячи. Эти глубокие, с полунасмешливой растяжечкой, интонации. Это обращение «Алеха» и покровительственно-усмешливое «сын мой». Так меня называл только один человек, Андрюха. Андрюха, который вот уже год, как покоится на Хованском кладбище.

Меня прошиб холодный пот. Как был, голый, я уселся на диван рядом с телефоном. С усилием глотнул и нажал на «Rew». Лента с шорохом прокрутилась. Я отчаянно ткнул в кнопку «Play». И опять все повторилось: «Але, Алеха, как придешь, срочно позвони мне, сын мой…» Боже! Никаких сомнений: то голос Андрея.

Как загипнотизированный, я снова нажал на «Play». Что же там дальше?!

Раздался писк, а затем проигралось новое сообщение. Зазвучал голос Верочки – его я бы тоже узнал из миллиона. «Это я, – сказала она с непередаваемо кокетливыми интонациями. – Ты обзавелся автоответчиком? Поздравляю… Но если ты вернулся и не очень занят, то можешь позвонить мне домой. Жду-у!»

Это сообщение я, как ни странно, помнил. Я однажды уже слушал его. Оно относилось к завязке нашего с Верочкой романа. Стало быть, к временам примерно годичной давности. Ну да: год назад, десятого мая, как сейчас помню, я вернулся из Мадрида. Установил автоответчик… Именно к маю могут относиться первые русскоязычные сообщения, записанные на нем. Но тогда почему я не помню сообщения Андрея? Более того, уверен: ни разу не слышал его. А самое главное: мог ли вообще он мне звонить на автоответчик?

Андрея нашли мертвым, я это помнил очень хорошо, в его квартире одиннадцатого мая прошлого года. Как раз я только прилетел из Мадрида, отсыпался, и меня разбудила телефонным звонком зареванная Машка: она открыла его дверь своим ключом, вошла и обнаружила его в одних трусах, на полу на кухне, среди расшвырянных пустых бутылок… Он, как рассказали мне потом, пребывал в запое с первого мая, у него в квартире менялись партнеры и партнерши, они приносили выпивку и, кажется, наркотики тоже… Машка не выдержала, убежала… А появилась у него только одиннадцатого…

А когда он умер? Врачи сказали тогда, что девятого – девятого, в День Победы, я это точно помню… И на могиле его написана дата смерти: девятое мая… девятое…

Но если он умер девятого, как же он мог позвонить мне на автоответчик?! Я прилетел, распаковал вещи и сразу установил новую игрушку – автоответчик, вечером десятого мая. Десятого! А девятого я еще гулял по Мадриду, а «отвечательная машина» стояла, запакованная, в моей комнате на третьем этаже особняка моей двоюродной тетушки…

Может, врачи тогда с Андрюхой ошиблись? И смерть наступила не девятого мая, а все-таки десятого? И вечером десятого, пока я спал в московской квартире, Андрюха еще был жив и звонил мне? А я, я не прослушал тогда его сообщение?.. Как иначе можно объяснить появление Андрюхиного голоса на пленке?!.

Меня прошиб озноб, а может, то был холодный ветер, вдруг подувший из распахнутой балконной двери. Береза закачала всеми своими ветвями, и через секунду хлынул дождь. Капли застучали по балкону, по ветвям и асфальту. За окном сразу стало темно.

Я нацепил джинсы и старую ковбойку. Захлопнул балконную дверь. Включил свет. Сразу стало уютней и как-то защищенней.

Мимоходом, проходя по комнате, я заглянул в ноутбук. Уходя в душ, я оборвал фразу на полуслове.

На экране светилось черным на белом фоне: «Андрей выхватил…» – и все, далее девственная экранная белизна. «Боже, какое совпадение, – подумалось мне, – я принимаюсь за роман, где главного героя зовут Андреем, – и тут живой, еще не ушедший навсегда Андрей передает мне со старой пленки свой последний привет». Что-то было такое в раннем рассказе Кортасара. Но там только что умерший человек звонит жене… Чистая мистика: отлетающая душа словно просит прощения у еще живого, обиженного ею человека… Но я-то не в рассказе Кортасара. Не под небом знойной Аргентины. Я в невзрачном на вид кирпичном доме, на скучнющей московской улице Металлозаводской.

И я не верю в загробную жизнь, духов, привидений, спиритизм и оккультизм. До сих пор все происходившее со мной (и миром) я объяснял с материалистических позиций. И, надо сказать, с этих позиций материализма всегда все объяснялось.

Вот и будем по-прежнему придерживаться подходов, проверенных временем и философами. Звонок от Андрея в начале автоответчика мог означать только одно: десятого мая прошедшего года он еще был жив. Врачи, похоже, ошиблись. Он был жив – и он пытался дозвониться до меня. Значит, зачем-то я ему оказался нужен. И, кто знает, возьми я тогда трубку, может, я сумел бы спасти его. Господи. Господи…

А если он звонил мне оттуда?

Я вздрогнул и отогнал эту мысль. Он мне не был ничего должен – ни в материальном смысле, ни тем паче в духовном. Значит, нет ему нужды звонить мне оттуда – говорить о чем-то недоговоренном…

Надо бы прослушать ленту ответчика дальше, вяло подумал я. Кто знает, может, там притаились и другие записи-сообщения, которые я не удосужился прослушать раньше? Может, пленка хранит и другие загадки?

Я присел на диван у телефона, нажал кнопку. Автоответчик пискнул, раздался голос… Отец из Южнороссийска… Этот звонок годичной давности я тоже помнил…

Я прослушал ленту до конца, затем перевернул кассету и выслушал сообщения на противоположной стороне. К счастью (а может, к сожалению), ничего загадочного больше на пленке не имелось. Голоса все знакомые, сообщения обыденные, от живых, хорошо известных мне людей. Верочка. Отец из Южнороссийска. Димуля из Орла… Соседка Татьяна Садовникова, библиотекарша из БиЛ, мистер Брюс Маккаген, опять Верочка… Тексты самые обыкновенные: «Привет, перезвони, когда вернешься…» А главное: все (или почти все) эти сообщения я помнил. Все их я когда-то уже прослушивал.

Мне на автоответчик в общей сложности за этот год поступило неизмеримо больше звонков. И непонятно, по какому принципу «отвечательный механизм» одни «мэссиджи» стирал, а другие зачем-то сохранял в своей памяти.

Когда я закончил свое исследование, меня нестерпимо потянуло вернуться к началу пленки – так притягивает к себе и одновременно ужасает глубокая и смертельно опасная пропасть. Я перемотал кассету и, внутренне содрогаясь, нажал на «Play». И опять услышал сначала задыхающийся, спешащий женский голос по-английски на фоне уличных шумов: «Huan! Huan! Call me right now, please! Please! It's extremely urgent! I need to speak with you!» Потом противное пищание и глубокий, бархатный, спокойный и совсем непьяный голос Андрея: «Але, Алеха! Как придешь, срочно позвони мне, сын мой…» Ничего нового не появилось на пленке. И я ничем не мог объяснить происхождение этих звонков.

И я снова перемотал кассету и выслушал снова: «Huan! Huan!» И так далее. А затем: «Але, Алеха! Как придешь, срочно позвони мне, сын мой…»

Работать совсем расхотелось – больше того, я подозревал, что на сегодня для меня рабочий день безнадежно потерян. Я решительно выключил ноутбук, оборвав на полуслове свое романное предложение: «Андрей выхватил…»

Поплелся на кухню, достал из морозильника пиццу, засунул ее в духовку, включил газ. Когда пицца зарумянилась, вытащил ее, бросил на тарелку, вынул из холодильника бутылочку пива и отправился в комнату на диван. Включил телевизор – как раз успел к восьмичасовым новостям по РТР.

Поел, ломая пиццу руками, запивая пивком прямо из бутылки, поглощая заодно новости.

После еды и спиртного отяжелел. Глаза сомкнулись сами собой.

Еще хватило сил выключить телевизор, перебраться в спальню, раздеться и юркнуть под одеяло.

Через секунду провалился в сон.

Кошмары меня не мучили.

Алексей Данилов. Следующее утро – 20 апреля, четверг.

Вчера я заснул столь стремительно, что не успел задернуть гардины, и весеннее утро с его солнцем, чириканьем воробьев и громогласными дворничихами, обрушилось на меня всей своей яркостью. Поглядел на часы: семь утра. Спать не хотелось. Шутка ли: продрых без просыпу с девяти, почитай, вечера. А медики утверждают, что один час сна до полуночи по глубине и крепости приравнивается к двум часам после. По их арифметике я отключился едва ли не на двенадцать часов!

Настроение у меня оказалось на удивление безоблачным. Вчерашние страхи и тайны, связанные с загадочными голосами на автоответчике, отступили. Они уже казались мне мелкими, не более булавочной головки. Я бодро вскочил с постели.

Первым делом сварил себе кофе. Затем принял душ, испил еще одну чашечку ароматной, крепкой отравы и ровно в восемь, словно по заводскому гудку, включил свой станок-ноутбук.

Перечитал написанное вчера. С гордым удивлением отметил, что мне нравится. В первых страницах романа есть и стиль, и напряжение, и действие. И то, что сейчас называют модным словцом «драйв», а я привык именовать эту не очень объяснимую вещь по старинке – вдохновением.

Минуту-другую я раздумывал – в свете вчерашней записи на автоответчике, – а не переименовать ли мне героя? Какие-то странные, прямо-таки мистические происходят совпадения… Однако я быстро понял, что после написанного вчера главное действующее лицо для меня все равно Андрей, и никем другим, кроме Андрея, он быть уже не захочет.

И я оставил все как есть. Ровно с того места, где остановился вчера: «Андрей выхватил…» – я принялся строчить дальше.

Меня подогревала мысль, что, продвигаясь теми же темпами, я закончу свое «послушание» к середине мая, сберегу тысячу долларов и завьюсь куда-нибудь на Кипр… Кроме того, меня подстегивало видение книги с огромными буквами на обложке – АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВ: вот она выставлена в витрине магазина «Москва» на Тверской, а к ней пришпилена бумажка со словами «Лучшие продажи в октябре!!!» А потом… Потом я уже целиком погрузился в собственный роман и не думал ни о чем, кроме героев и их действий, и не замечал вокруг себя ничего – ни времени, ни пространства.

Очнулся около десяти, закончив первую главу. Победительно продекламировал: «Покамест своего романа я кончил первую главу!»

Солнце жарило совсем не по-весеннему. Я распахнул балконную дверь. Оттуда повеяло теплом. Гигантская береза под окном еще не распустилась, но уже проклюнулись из почек зеленые микроскопические точки. Еще пару дней такой теплыни – и она зазеленеет. Я вышел в одних трусах на балкон и посмотрел вниз на машину – моя «копеечка» грустила, покинутая хозяином. «Держись, подруга, я с тобой», – вслух проговорил я.

Не превратятся ли, интересно, к концу затворничества разговоры с самим собой у меня в привычку? Не хотелось бы…

Я отправился на кухню, сделал себе быстрорастворимую кашу. Питаться по вдохновению, а не по звону рельса, подумалось мне, – еще один несомненный плюс писательской профессии. Заварил очередную чашечку кофе и, пока помешивал его, думал о своей героине.

Ей следовало сейчас впервые появиться в моей книге. Я очень хорошо представлял себе ее внешность – молода, стройна. Хороша собой, дочерна загорелая… Попивая кофе, я искал в уме слова, чтобы представить ее читателю. Я очень хорошо воображал ее и главным в портрете видел смуглый цвет ее кожи. Загар, за которым словно встанет во весь свой жар солнечное южное лето, теплое море, соленые брызги…

Забрав с собой кофе, я вернулся в комнату к ноутбуку. Отхлебнул, поставил чашку на стол. Написал первую фразу главы: «К концу лета Наталья становилась черной, словно негритоска…» Споткнулся. Подумал. Нет, пожалуй, «негритоска» – нехорошее слово. Вульгарное. И смотрится коряво. Стер. Задумался. Написал: «…словно негритянка». Негритянка… И эдак плохо. Какое-то оно невыразительное, тусклое, обшарпанное, это слово, – «негритянка».

Значит, надо искать что-то другое, подумал я. Делов-то! Откажусь от одного образа – явятся два других. Только выбирай. Я все могу!..

Откинулся в кресле, потянулся. В этот момент грянул звонок в дверь.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Я никого не ждал. Ошиблись? Мальчишки дурят? Соседка зашла за солью? Я выждал секунду, но звонок раскатился еще раз – требовательно, по-хозяйски.

Вздохнув, поплелся открывать. Глянул в «глазок». Взгляд мой, утомленный солнечной комнатой, разглядел на сумеречной площадке лишь абрис фигуры. Фигура женская, молодая, полноватая. И незнакомая.

Я щелкнул замком и без боязни распахнул дверь. И только теперь сообразил, что пребываю в одних трусах. Но поздно – дверь растворилась, и я оказался лицом к лицу с женщиной, одетой не по погоде в демисезонный бесформенный плащ. Но не это поразило меня – а то, что пожаловавшая ко мне особа была негритянкой.

Прямо на меня смотрели иссиня-белые глаза. Курчавые спиральки волос уложены в затейливую прическу, украшенную разноцветными фенечками. Гладкий чернющий лоб. Мясистый черный курносый нос. Черные щеки, изрытые оспинками. Толстые красно-черные губы.

Секунду продлилась ошеломленная пауза. Затем негритянка спросила:

– Я хотел у тебя узнавать, где есть Андрей?

Говорила она по-русски, сразу же назвала меня на «ты», акцент ее был неуловимым и неопределяемым (не испанский, не английский, не французский…), во рту блистали большие зубы, глаза ее с бесстыдным любопытством осматривали мою фигуру, а пахло от нее чем-то ароматно-сладким и не духами, а ее телом – телом человека другой расы.

– Кто это – Андрей?

Собственный хриплый голос показался мне чужим.

– Он живет здесь, – утвердительно произнесла она.

Она стояла очень близко ко мне – так близко, как никогда не подходят к незнакомому человеку наши, белые, девушки, и ее очень светлые глаза впивались мне прямо в зрачки. Было в этом приближении и этом взгляде что-то греховное, неуловимо сексуальное.

В первый момент я чуть не брякнул: «Он умер год назад!» – имея в виду моего погибшего друга, тоже Андрюху. Но мгновенно одумался: «Что за чушь! При чем здесь тогда моя квартира?! Наверное, мужика, что раньше здесь жил, тоже звали Андреем… Правда, он тоже мертв».

– Андрей здесь больше не живет, – твердо сказал я.

– А где?

– Не знаю.

Ее зрачки по-прежнему пристально всматривались в мои глаза и, казалось, прямо мне в мозг.

– А кто знает? – спросила она.

– Не знаю, – опять, словно попугай, повторил я.

– Я хочу пить, – потребовала она.

– А я тут при чем? – грубо отреагировал я.

Она стояла, не меняя позы, на лестничной площадке, очень близко, и ее большие, белые, с красненькими жилочками глаза по-прежнему впивались в меня. Хотелось разрушить наваждение. Скорей бы она ушла!

– Ты дай мне воды.

Она говорила все время с одной и той же, утвердительной, безапелляционной интонацией.

– Воды нет. Я не знаю, где Андрей. До свиданья.

Я запыхался от столь длинной фразы. Вдруг на долю секунды увидел себя и ее со стороны – как если бы нас снимали камерой, установленной наверху на лестнице: лицом к лицу, глаза в глаза. Стоят полная негритянка в белом плаще, в позе гипнотизирующей колдуньи, и голый белый человек, инстинктивно положивший руку на косяк – жестом, защищающим свое жилье. Наваждение, эта картинка, длилось мгновение, а потом я снова обнаружил перед собой ее очень белые зрачки и с усилием повторил:

– До свидания. И не звони сюда больше.

Ее фраза: «Я приехала издалека», – жалобно прозвучала, когда я уже закрывал перед ее носом дверь.

Я вернулся в комнату, бросился на диван и стал ждать, когда она позвонит снова. Она не звонила. Прошла минута. Две, три.

Тихонечко подошел к входной двери и глянул в «глазок». На площадке ее не было. Я и обрадовался и отчего-то огорчился этому.

Вернулся в комнату. Вышел на балкон.

Мой балкон выходил на противоположную от подъездов сторону, и никого, ни единой души – черной ли, белой – я не увидел.

Вернулся к столу. Сердце потихоньку успокаивалось, дыхание приходило в норму. «Ну, негритянка, – сказал я вслух. Голос уже не казался мне самому чужим и хриплым. – Подумаешь, негритянка. Учится где-нибудь в Лумумбе. Или тверском педе. Или в ивановском… Ну, трахнул ее бывший жилец. Она забеременела. Или просто соскучилась. И решила навестить… Ничего удивительного…»

Я встал, крадучись прошелся ко входной двери и посмотрел в «глазок». Площадка пуста.

Возвратился в комнату, уселся за стол, нажал на Enter, согнав screen saver` ов[6] – аквариумных рыб. На экране оставалась недоконченная фраза: «К концу лета Наталья становилась черной, словно…» – и далее молочная белизна. Белизна, которая словно сторожила и меня, и каждое мое слово.

«Какая чепуха! – подумал я. – Бред!.. Нет, ну каково совпадение! – мысленно воскликнул я, стараясь быть материалистичным, веселым и ироничным. – Стоит мне написать «негритянка» – и бах, появляется негритянка. А если б я написал «эскимо» – возникло бы эскимо? А написал бы «шоколадка» – материализовался бы шоколад? Может, мой ноутбук стал исполнителем желаний?»

Чтобы проверить себя, я, стараясь оставаться ироничным и отстраненным, напечатал: «Свежий хлеб».

Подождал минуту.

Разносчики хлеба в дверь не звонили.

Тогда я напечатал: «Астраханская вобла». Прислушался, и опять тишина. Тогда я, развеселившись, написал: «Раки», секунду подумал и добавил: «Вареные».

Ни воблы, ни раков – сырых ли, вареных – не появилось.

Окончательно придя в себя, я стал печатать: «Свежие газеты». Потом: «Феррари F550 Маранелло». Затем в столбик:

Жареная утка,

костюм от Кензо,

собрание сочинений Кафки,

лазерный принтер,

носки от Черутти,

вице-премьер по социальным вопросам…

Как и ожидалось, ни «Феррари», ни жареной утки, ни вице-премьера предо мной не возникло.

Я выделил черным всю напечатанную мною галиматью – включая, до кучи, и первую фразу главы. Решительно нажал «Delete».[7]

Экран освободился, и я решил начать все сначала.

Но предварительно следовало освежиться пивком. Столь некстати заявившаяся живая негритоска отняла у меня, признаться, слишком много сил.

В то же самое время. Наташа Нарышкина.

Наташе никогда не случалось смотреть цветные сны. Она даже маме жаловалась: все черно-белое снится. Скучно как-то. Неярко, некрасиво. А мама сказала тогда: «Радуйся, глупышка. Цветные сны обычно психи видят. Или очень творческие натуры». Наталья тогда порадовалась, что она не псих. И немного расстроилась, что к творческим натурам тоже, выходит, не относится. Как же она тогда станет известной журналисткой?

Сегодня ночка выдалась дурацкая. Сначала папе несколько раз звонили из Америки. Потом под окном до трех утра распевали «Ой, мороз-мороз…». Наташа боролась с искушением окатить «помороженных» водой. «Нашли что петь, – сердилась она. – На улице – жарынь, а у них – мороз».

Апрель в этом году вышел по-июньски душным, и Наталье было жарко даже под тонкой шелковой простыней. Она попробовала спрятаться от телефонных звонков и уличных песен под подушкой – не вышло, чуть не задохнулась.

Наташиному любимцу, хомяку Баскервилю, сегодня тоже не спалось. Зверь упоенно бегал по колесу в своей клетке, механизм надсадно поскрипывал. «Можно Баскервиля вместо этого, как бишь его… генератора использовать. Электричество пусть вырабатывает», – сонно подумала Наташа. И наконец провалилась в глубокое предрассветное забытье.

И приснился ей сон. Яркий, как фильм производства «Коламбия пикчерз».

Во сне происходил великосветский прием.

На белоснежных скатертях поблескивают серебряные блюда. Устрицы во льдах. Икра в тарталетках. Подмигивает глазками-маслинами поросенок. Искрятся бриллианты на дамах, бликуют очки у мужчин в смокингах… И она, Наташа, – тоже часть этого великолепного сборища. Видит себя со стороны – в темно-зеленом панбархатном платье, ридикюль расшит блестками, высокие каблуки скользят по паркету. И на душе легко-легко, будто прием в ее честь, и все вокруг – друзья, и сейчас произойдет что-то хорошее… «Но с кем же я здесь? – думает Наташа во сне. – Кто мой спутник?» Взгляд бредет по залу, упирается в чью-то стройную спину… Вот он! Отчего-то она знает, что это – он. Фигура – идеальная, смокинг сидит без единой складочки. Наталья подбирается ближе, ближе. Скорей заглянуть в лицо… Она нежно касается его плеча. Но мужчина играет с ней, выскальзывает из объятий.

– Ну хотя бы скажи, кто ты, кто?! – просит она, упорно пытаясь развернуть его лицом к себе.

– Ты меня скоро встретишь, – его голос звучит мягко и глухо.

– Когда? Сегодня? Завтра?

– Я найду тебя сам…

И яркая картинка распадается на лепестки осколков.

Наташа неохотно открывает глаза. Позднее утро. Солнце ломится в комнату. В квартире тихо. Хомяк сладко спит в своей клетке и еле слышно похрапывает.

«Я найду тебя сам!» – повторяет Наташа и выбирается из постели. Сон никак не идет из головы…

Она не спеша проходит по квартире. Мамин кабинет, заставленный медицинскими томами, с дипломами на стенах, – когда-то она так благоговела перед этой комнатой! – сегодня кажется маленьким и замшелым. Антикварная зеленая лампа, сбрызнутая паутинкой пыли, тоже представляется глупой и неуклюжей. Не то что благородные люстры с мириадами хрустальных подвесок, какие Наташа видела в своем сне, в огромном прекрасном зале…

«Не квартирка, а сущий курятник, – приходит в голову Наталье, – потолки-то какие низкие… Примитивно мы живем. А как шикарно все было на приеме! Попасть бы туда по-настоящему…»

Она увидела в зеркале собственное размечтавшееся лицо и расхохоталась. Что за чушь в голову лезет – особенно по утрам, пока кофе не попьешь. Дворцы, подумать только. Сейчас в бомжовской столовке она небось такой дворец увидит!

Наташа сходила в ванную за губкой, бережно протерла мамину зеленую лампу. Подняла с пола и примостила на место «Болезни климактерического периода». Быстро позавтракала фотомодельными мюслями и совсем не фотомодельной шоколадкой с орехами, облачилась в скромные джинсы-бананы и широкую футболку и отправилась на задание.

Задание, прямо скажем, не вдохновляло. Пугало даже. О чем же их спрашивать, этих бомжей? «Расскажите, пожалуйста, как вы дошли до такой жизни… А теперь, будьте любезны, пару смешных историй… Каких? Да любых! Мне завотделом расследований велел, чтобы были…»

Чушь какая-то получается… Запорет она первое задание в отделе расследований, как пить дать запорет. До чего же жаль, что ее не послали в шейпинг-клуб…

К метро она шла не спеша, изучала по дороге ассортимент окрестных магазинчиков и палаток. В подземке настал черед книжных и газетных ларьков, а в переходе она долго стояла перед витриной с театральными билетами. В Большом скоро премьера, «Дочь фараона» с Ниной Ананиашвили. Билеты дорогущие, никакой заначки не хватит. Может, у папы выклянчить? На культурное развитие?

Наташа вздохнула и оттащила себя от билетных искушений.

«Хватит бредить. Напишу про бомжей, получу гонорар и тогда куплю билеты на «Дочь фараона». Как взрослый человек».

…Бомжи оказались совсем не страшными. А столовая – чистой, светлой и даже с претензией на уют. Занавесок на окнах, правда, не имелось – зато по стенам развешаны картины непонятного содержания: Малевич какой-то. За длинным деревянным столом собрались в основном чистенькие старушки. Явно не бомжи, а просто одинокие люди. Наташе даже показалось, что приходят они сюда не столько поесть, сколько пообщаться.

Бабульки дружно и одинаково отвечали на Наташины расспросы:

– Пенсии не хватает, дочка, вот сюда и ходим… Кормят как? Да нормально, в войну хуже питались…

Бабулечки проворно ухватывали со стола нарезанный черный хлеб, прятали его в целлофановые пакеты.

– Неужели у них на хлеб денег нет? – с состраданием спросила Наташа директора столовой (тот неотлучно сопровождал ее и чутко ловил каждое слово, брошенное старушками).

Директор энергично замотал головой:

– Не, это они для голубей берут. Вон, посмотрите, лавочку на улице, рядом с входом птицы всю обгадили.

– А настоящие… – Наташа смутилась и выпалила неприятное слово, – бомжи к вам приходят?

Директор хозяйским оком осмотрел столовую. Сказал радостно:

– Вон Васька-бомж. За закусью к нам пришел.

Васька расслышал, заулыбался, сверкнул парочкой стальных фиксов. Доложил радостно:

– На ноль пять только и набрали!

Он аккуратно заворачивал две котлеты в старый номер «Вечерки». Сказал просительно:

– Слышь, начальник, может, добавки дашь?

– Кыш отсюда, – нахмурился директор.

Васька поспешно прошмыгал к выходу.

Директор нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Наталья отчаянно соображала, о чем бы еще его спросить. Сесть он ей не предложил, они стояли в обеденном зале под любопытствующими взглядами посетителей.

– А финансирование у вас достаточное? – выдавила она.

– Финансирование, говоришь…

Она навострила ручку.

– Хрен собачий, а не финансирование, – с досадой обронил директор и добавил: – Извините, девушка!.. Смех куриный, а не финансирование. Гроши!

И замолчал.

– А меценаты у вас есть? – отчаянно продолжила Наташа, густо покраснела и поправилась: – Ну, спонсоры…

– Спонсоры! – пренебрежительно подхватил директор. – Конечно, спонсоры есть! Куда же без них!.. Хлебозавод вот есть. Он нам свой возврат присылает. Буханки, те, что не купили, с плесенью… Из совхозов тухлятину шлют… Яички там… Молоко скисшее… Колбасу просроченную везут из магазинов… Есть, есть спонсоры!..

В директорском кармане тренькнул мобильный телефон.

«Вот тебе и скудное финансирование, – пронеслось в голове у Наташи. – На сотовую связь у него почему-то хватает».

– Две секунды, Рамазан…

Директор взял Наталью под локоть, подтащил ее к еще одному посетителю столовки и почти что бросил на скамью рядом с ним.

– Эй, Витек, расскажи ей про себя, – приказал шеф. И вернулся к своему телефону. Наташа расслышала: – Да, Рамазан, подъезжай. Товар пришел.

Витек – мужчина лет сорока с давно не мытой окладистой бородой – придвинулся к ней поближе, склонился к уху, зашипел несвежим дыханием:

– Нашу он жрачку распродает, нашу… На Выхинском рынке… У этого Рамазана там лоток…

Наташа распахнула глаза и замерла.

А Витек плотоядным взглядом пытался рассмотреть ее грудь, скрытую под широкой футболкой.

– Но как? Как это? – выдохнула Наташа.

– Пойдем на улицу, – скомандовал Витек. – Я тебе сейчас такое интервью дам!

…Наташа просидела за компьютером почти до утра. Она то лихорадочно набирала текст, то задумывалась, вглядываясь в свои поспешные записи. Этот Виталий с его толстовско-солженицынской бородой оказался для нее просто кладом. Какая бомба получится!

Часа в три ночи в ее комнату заглянул заспанный отец. Спросил сочувственно:

– Не пишется?

– Пишется, еще как! – Она загородила от отца компьютерный экран.

– Почитать дашь? – Папа спросил, похоже, из вежливости.

Ей очень хотелось показать ему почти готовый текст. Спросить его мнения и совета. Но сколько можно ходить на родительских помочах! Пора хоть что-то сделать самой. Абсолютно самой, без родительских подсказок.

Наталья поколебалась и сказала, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

– Нет, папуль, спасибо. В газете прочтешь… Надеюсь…

Отец подошел, потрепал ее по волосам, старательно отворачиваясь от текста на экране:

– Ну, как знаешь. Удачи тебе.

К пяти утра статья была готова. Наташа поставила будильник на восемь – с утра она позвонит на фирму и отпросится на денек с работы. Ничего страшного, она еще ни разу секретарскую свою поденщину не пропускала. А материал ждать не может. Его нужно в газету нести, срочно в номер!

Cледующее утро – 21 апреля, пятница. Наташа Нарышкина.

Дмитрий Полуянов склонился над ее статьей. Наташа напряженно ждала, притулившись на кончике жесткого стула. Читал Полуянов внимательно, не то что ее предыдущая кураторша Кленова из отдела женских проблем. Та просматривала текст за пару минут, швыряла его в ящик стола и говорила туманно: «Будет ждать своего звездного часа!»

Дмитрий изучил наконец выстраданные Натальей за ночь шесть страниц. И снова вернулся к началу статьи. «Неужели по второму кругу пойдет?» – удивилась Наташа. Но Полуянов перечитывать материал не стал. Внимательно взглянул на Нарышкину. Сказал мягко:

– Хлестко пишешь. И стиль чувствуется…

Она почему-то ждала других слов. А Дмитрий продолжал:

– Этот Виталий, на которого ты ссылаешься, он кто?

– Да он сказал, что инженер, – сказала Наташа и неуверенно добавила: – Кандидат наук.

– Ага, – удовлетворенно произнес Полуянов. – А фамилия?

Наташа смутилась:

– Он просил не указывать. Боится, что директор столовой ему мстить станет. Но мне сказал. Виталий Капустин его зовут.

Полуянов отреагировал непонятно:

– Значит, опять Капустин… Высокий, немытый, борода черная?

Наташа отпрянула от полуяновского стола.

– Вы… вы его знаете?

Дмитрий вздохнул. Включил чайник, потянулся за банкой с кофе. Наташа нетерпеливо потребовала:

– Ну скажите же!

Полуянов мягко ответил:

– Видишь ли, Наташенька… Этого Капустина знают все. Я имею в виду – все редакции. Он шизофреник, хронь. Больной человек, понимаешь? Везде заговоры видит. Недавно я тут очередное его письмо читал… Как там, бишь, было… ФСБ, ЦРУ и ФБР совместно ставят опыты на людях, для чего облучают его, капустинскую, квартиру специальным психотронным излучателем… Он даже схему этого самого излучателя нарисовал… Забавный дядька…

Полуянов, заметив, что она расстроилась, слегка коснулся Наташиной руки:

– Ты в это веришь?

Она опустила глаза. Виталий очень складно рассказывал ей… И про директора столовой абсолютно уверенно говорил… Что продукты, присланные благодетелями, проходят через цепочку посредников, а затем оседают на московских оптовых рынках… Даже цепочку эту нарисовал – стрелочки, четырехугольники, почему-то шестиконечные звезды…

Дмитрий протянул ей чашку с кофе:

– Не горюй, подруга. С кем не бывало!. Запомни только на будущее. Никогда нельзя брать всю информацию из единственного источника. Потому что этот источник может оказаться лицом некомпетентным. Или заинтересованным. Или просто психом, как тебе попался.

Первым желанием было разреветься. Залить слезами всю полуяновскую футболку. Дима смотрел на нее так сочувственно… Но Наталья сумела взять себя в руки. Это уж совсем никуда не годится – рыдать на глазах у Полуянова. Тем более что ей он, кажется, нравится. Нравится не только как журналист. Есть в нем что-то еще. Изюминка чувствуется. Фигура стройная, глаза умные и добрые. Редкое сочетание. Вдруг он и есть принц из ее сна?

Она мужественно хлебнула кипятка-кофе. И постаралась объяснить слезы, выступившие на глазах:

– Ого, горячо как!

Полуянов улыбнулся. Сказал панибратски:

– Молодец, Наташка. Головы не теряешь.

Она спросила, не скрывая ужаса в голосе:

– И что мне теперь делать? Опять в эту столовку ехать?!

– А ты хочешь?

– Если надо – поеду, – мужественно сказала Наташа.

– Ладно уж, живи, – разрешил Дмитрий. – Я сам туда сгоняю. Разберусь, кто такой Рамазан – так звали того, с кем директор по телефону о товаре говорил?

– Да там все написано, – пробормотала Наташа.

– Фактура в статье неплохая, – похвалил Дмитрий. – Зарисовка про бабулек – вообще высший класс. Знаешь что? Если я чего в этой столовке нарою – опубликуемся под двумя фамилиями. Наталья Нарышкина – Дмитрий Полуянов. Гонорар пополам, плюс с тебя, за науку, тортик. Годится?

– Тортик и бутылку! – благодарно улыбнулась Наташа.

– Ну, бутылку… – поморщился Полуянов. – Бутылка – это пошло. Тем более что я вообще-то предпочитаю бургундское…

– Будет… – пролепетала Наталья.

– Да не купишь ты со своего гонорара ни бургундского, ни анжуйского!.. И не переживай! Давай сейчас кофейку попьем – и иди отдохни, развейся. А завтра, в субботу, приезжай в редакцию. Здесь поспокойней будет, а я как раз дежурю. Постараюсь подыскать тебе темку… Можешь в субботу-то приехать?..

Наташа, хоть и собиралась в субботу с родителями на дачу, благодарно посмотрела на Полуянова и торопливо сказала:

– Конечно, приеду. Во сколько?

В то же самое время. Алексей Данилов.

Роман меня слушался. Герои получались. Мозг работал четко. Только сидеть я уставал. Ерзал нещадно, принимал самые диковинные позы – лишь бы размять затекшее от упоенного умственного труда тело.

К шести вечера я вполне освоил курс компьютерной камасутры. В смысле – трахался с ноутбуком по-всякому. В каком положении только не работал. Валялся на диване с компьютером перед носом. Сидел по-турецки на ковре, шныряя пальцами по клавиатуре. Сворачивался в клубок на кровати и пробовал печатать, лежа на боку. «Пора бы остановиться, – мелькало в голове. – А то и глаза подсажу, и остеохондроз какой-нибудь заработаю».

Но остановиться не получалось. Пальцы, казалось, примагнитились к клавишам, а глаза – к экрану. Мне никак не хотелось бросать сейчас.

Они ехали по утреннему шоссе. Они просто ехали по раннему холодку. Они вдвоем, Андрей и Наталья. Машин не было – ни встречных, ни попутных. Только двое, юноша и девушка, да музычка из приемника, да туман в расщелинах.

На обочине торчал джип. Классная тачка. Спят? Но… Он стоял поперек обочины. И еще. Рядом с машиной валялся человек.

– Проезжай, – нервно сказала Наталья.

Андрей ударил по тормозам. Сдал задним ходом.

Рядом с джипом на земле лежало два трупа. Еще один сидел, запрокинувшись, на водительском месте. Лобовое стекло – вдрызг. На осколках – пятнышки крови.

Андрей открыл заднюю дверь.

На сиденье валялся холщовый мешок. Андрей раскрыл его.

Там лежали пачки долларов. Много, очень много долларов.

Я рывком отскочил от компьютера. Нервно прошелся по квартире.

В доме стояла абсолютная тишина. Ни голосов на лестнице, ни визга детей во дворе. А вроде бы самое время для жильцов возвращаться с работы. Задерживаться у подъезда, чтобы перемолвиться словечком с соседом. Выгонять малышню на прогулку во двор. Я машинально – лишь бы разорвать непривычную тишину – щелкнул пультом от музыкального центра. Пусть хоть радио поорет. Но пульт не реагировал. Батарейки опять сели? Я не поленился подойти к музыкальному агрегату и вдавить кнопку power. Ноль эмоций. Центр накрылся. Я полез было под кровать, где держал чемоданчик с отвертками и прочим инструментарием. В нос ударило пылью. Открывать чемодан расхотелось. Зачем мне это сейчас? Прекрасно обойдусь и без музыки.

Я вынырнул из-под кровати, присел на диван, принялся бесцельно разглядывать потеки на обоях.

Мешок перекочевал в Андреев «Москвич».

Ни единой машины не прошло ни в ту, ни в другую сторону. Июнь, пять утра, воскресенье.

Он снял джип с передачи и ручника. Покойник мешался.

Андрей плеснул в салон бензина из своей канистры.

Обтер платком рукоятки и дверные ручки.

«Помоги мне!» – крикнул Наташе.

Она подошла – за все время, прошедшее с момента остановки, она не промолвила ни слова.

Джип стоял очень удачно. Нос сам устремлен в обрыв.

Он и она толкнули машину. Автомобиль легко – слишком легко! – тронулся с места, клюнул носом в обрыв, а затем понесся: под углом, все скорее и скорее!

Ба-бах! Авто с разгону налетело на дерево. Ударилось. Отскочило. Перевернулось.

Бу-бум! Огненная вспышка ослепила все вокруг. Наташа отвернулась, пригнулась. Высоко, далеко полетел один из огненных осколков.

Джип пылал.

Понемногу от него занялось и дерево.

«Едем», – бросил Андрей.

Они не знали, что все только начинается.

Я откинулся от компьютера. Конец второй главы. Долго в таком режиме я не выдержу. Пожалуй, это было слишком смелым решением – записать себя в полные затворники. Только есть, спать и сидеть за компьютером. Позвонить, что ли, Верке? Она тут же примчится ко мне – к ее-то квартире прилагаются истерическая мамаша и дедуля-маразматик. Так что наши с ней рандеву обычно проходят в моей холостяцкой берлоге. Я представил, как Верка шныряет по комнатам, сует свой нос-картошку во все щели: «А-ле-еша, – говорит со своим сексуальным распевчиком, – зачем тебе столько пиццы? А-алеша, почему у тебя столько пыли?» Нет уж: ну ее, Верочку, в болото. Пускай дома сидит, «Зиту и Гиту» смотрит.

Я взглянул на часы – половина девятого вечера. Начал действовать льготный телефонный тариф. Алику в его Ванкувер, что ли, звякнуть? Пожалиться на судьбину, расспросить, как у него дела идут?

Тишина и одиночество положительно действовали мне на нервы. Я уже почти решил потратиться на международный разговор, когда телефон зазвонил сам. Вполне забыв, что еще пару дней назад я поклялся себе не отвечать на звонки, я схватил трубку. Услышал сплошной шип и хрип. «Але, слушаю, говорите! – надрывался я. Без результата. Тогда добавил: – Ну и хрен с вами». И положил трубку. Телефон тут же зазвонил вновь.

– Сам ты хрен, – услышал я до боли знакомый голос.

– Димка! – заорал я. – Старый телевизор! Ты где?

– Где-где! В Москве. В столице нашей Родины. Утром приехал.

– А чего ж не звонил?

– Ну вот, дела сделал и звоню, – важно ответил он. Димка иногда бывал чертовски важным… – Только у меня поезд через час.

– Пошли ты на фиг свой поезд! Потом поедешь! Ты сейчас где?

– На вокзале. На Павелецком.

– Какой вокзал?!. Давай хватай тачку и приезжай.

– Да мне завтра на работу… – В Димкином тоне я не почувствовал уверенности. – Мне надо в ночь уехать.

– Езды – шесть часов! Поедешь позже! Тебя что, дети малые в твоем Орле ждут?.. Или красавица блондинка?

– Слава богу, нет, – хмыкнул Дима.

– Крутобедрая мулатка?

– Нет, – засмеялся он.

– Тогда, может быть, негр с огромным, э-э, копьем?

– Ориентацию не менял, – опять засмеялся Дима.

– Ну слава богу! Тогда слушай сюда. Стой на вокзале у главного подъезда – я сейчас приеду. Хоть провожу тебя.

– Платочком помашешь?

– И платочком тоже. Всем, чем могу, помашу.

– Охальник. Ладно, жду. Пивком пока размяться можно?

– Не более одной бутылки.

– Йес, сэр!

За что я любил Димчика – так это за то, что его легко на что угодно подбить. Особенно на всякие алкогольные непотребства. И я уже был уверен, что он никуда не поедет.

По крайней мере, на ближайшем поезде.

Я рывком натянул джинсы, в денежном ящике не глядя выцепил сколько было рублей – гулять так гулять! – и скатился по гулкой лестнице во двор.

Пару часов назад мне казалось, что двор вымер. Сейчас здесь кипел теплый весенний вечер. За столиком на детской площадке мужики забивали козла, рядом на качелях скрипели дети. Армен возился с машиной. Я хотел просвистеть мимо, но он успел меня заметить.

– Леш, привет… Ты спешишь?

– Чертовски.

Он понурился:

– Жаль.

Я хотел на этом разговор и закончить, помчаться дальше. Но все же притормозил, спросил соседа:

– Чего опять случилось?

– Ручник не держит. А у меня техосмотр. Я завтра хотел…

– Тросик подтянул?

– Обижаешь… Тросик подтянул. Гайку подтянул… Все подтянул. Но все равно не держит! Мистика какая-то…

Обычно я обожаю решать машинные задачки. Но только не в тот момент, когда в Москву приезжает мой, считай, единственный друг. Я спросил:

– До завтра не терпит?

– Да я хотел завтра в ГАИ ехать. А без ручника какой смысл?.. Сразу пошлют.

– А ты после обеда езжай. С утра все равно народу много. Поедешь к трем. А я спущусь часиков в десять – разберемся с твоим ручником.

– Ты разве не на работе будешь? – удивился Армен.

– Не, я в отпуске. Ну что, лады?

– Лады, лады, – вздохнул он.

Я пожал его кисть и помчался спортивным шагом по родной Металлозаводской улице. Здесь такси сроду не поймаешь – слишком безлюдно. В поисках бомбилы мне пришлось бежать до перекрестка с Федеративным проспектом. А тут первая же машина согласилась доставить меня на Павелецкий вокзал.

…Конечно, на ближайшем поезде Димка в Орел не уехал. Мы изучили расписание. «В час двадцать поеду», – решил Дмитрий. Я встал в очередь в кассу и попросил его пока сгонять за пивом. В расписании я присмотрел один поездок. Хороший такой, пассажирский. С отправлением в пять двенадцать утра. Почему-то я был уверен, что Димка в конечном итоге не обидится на меня за такое самоуправство.

…Потом было пиво в скверике у вокзала. Но шум поездов мешал, напоминал о том, что Димка скоро уедет. И я предложил поводить его по кривым московским переулкам: «Здесь Замоскворечье недалеко». Сначала Дмитрий постоянно поглядывал на часы. Потом мы выпили еще по пиву, и он стал смотреть на часы уже реже. В темной, засиженной кошками подворотне мы обнаружили вполне приличный барчик. Здесь подавали бочковую «Балтику» и очищенные спинки таранок. Бармен обсчитал нас рублей на двадцать и приветливо пригласил «сидеть хоть до утра». Мы устроились за угловым столиком на клетчатом диванчике. Над диваном висело бра – кроваво-красное, как в борделе. Тени от лампы искрились в гранях пивных кружек. Музыка играла еле слышно, и казалось, что вся Москва, включая задремавшего бармена, крепко уснула. В живых остались только мы вдвоем.

И очень даже в живых. Об этом свидетельствовали и холодное пиво, и таранки, и анекдоты, и хохот, и новости о друзьях-товарищах, и обсуждение шансов наших футболистов в отборочных играх чемпионата мира и наших хоккеистов на первенстве в Питере.

Потом мы разбудили бармена, взяли еще по пиву с двойной порцией рыбы и обсчетом уже рублей на сорок. И от низменных материй перешли к возвышенному. Димка рассказывал о своей новой роли: «Я Гамлета – прикинь! – играю, Гамлета, едреныть! Хоть и в Орле – а прынца Датского! – И проникновенно прочитал на весь кабак: – Позорно ли смиряться под ударами судьбы – иль надо оказать сопротивленье? И, ополчась на море смут, сразить их – противоборством?!» Я в ответ рассказал ему про роман. В два ночи Димон взглянул на часы. Помахал рукой: «Поезд Москва – Воркутю давно в путю! Блин, надо новый билет брать!».

Я триумфально вытащил из кармана билет: «Ты едешь в пять утра!» – «Выпьем за это?» – «Выпьем!»

Потом в бар забрела компания утомленных, ярко крашенных особ. «Валькирии явились!» – провозгласил Димка. Я подозревал, что явились вовсе не валькирии, а ночные бабочки, отработавшие смену. Но спорить с другом не стал. Мы купили дамам бутылку сухого «Абрау-Дюрсо».

– На сегодня прием окончен, – сообщила мне одна из девиц. Я ее успокоил, сказав, что в их услугах мы не нуждаемся. Мне показалось, что крошка расстроилась…

Потом мы выползли из кабака. В животах и головах что-то плескалось. Мы долго блуждали по кривым переулкам и приставали к редким прохожим с дурацким вопросом, где вокзал. Нам отвечали, что где-то рядом, но вот где именно – никто не знал. Пришлось ловить такси. Шофер услышал пункт назначения и подло ухмыльнулся: «Полтинник!» – «Шеф, тр-рогай!»

До вокзала мы доехали за две минуты. Еще осталось время выпить пива на перроне.

Состав подали в пять утра. Пассажиры, зевая, доставали билеты и ныряли в вагон.

Сонная проводница куталась в тулупчик.

– Что ли, оба едете? – Она с неодобрением покосилась на наши бутылки с пивом – «на посошок».

– Один, один держу свой путь! – трагически ответствовал Дмитрий.

– Ну так давай полезай в вагон. А то сейчас закрою.

Мы не стали с ней спорить. Обнялись на прощанье. Димка запрыгнул в вагон. Потом мы чокались через пыльное стекло бутылками с пивом.

На Москву надвигалось утро.

Рассвет принес с собой запах лета. Под бодрый пересвист воробьев я чувствовал себя сильным и всемогущим. Хотелось улыбнуться усталой торговке пирожками, похлопать по плечу усача-носильщика и приласкать румяную стрелочницу. Я не спеша шел по перрону и улыбался. В ответ улыбок, правда, не получал. Вокзальная публика косилась на мою довольную физию весьма неодобрительно.

Метро еще не открылось. Я произвел ревизию бумажника. Вздохнул – покутили мы хорошо. Принялся шарить по карманам и едва набрал рублей тридцать. Вчера до вокзала меня довезли за восемьдесят. А сейчас, тем более по утрянке, мне уж точно ничего не светило. Ждать, пока начнут пускать в метро, не хотелось. Я решил пройтись пешком. Дойду до Таганки – а там и шесть часов, можно ехать.

Я вышел на Садовое. Шагалось легко. Робкий рассвет плавно превращался в день. Он обещал быть опять не по-весеннему жарким. Мимо промчалась поливалка. Забрызгала мне кроссовки. Я хотел было разозлиться, показать ей кое-что вслед, но передумал. Слишком безоблачно на душе.

У поливалки зажглись тормозные огни. Машина остановилась. Из кабины выглянул толстячок в униформе:

– Эй, парень, я чего, облил тебя?

– Да ладно, подумаешь, фигня, – великодушно простил его я.

– А ехать куда?

– В Новогиреево.

– Денег нет?

Я честно признался:

– Есть. Тридцать рублей семьдесят копеек.

– В Новогиреево, говоришь… Ладно, запрыгивай. Шоссе Энтузиастов по дороге польем. Давай сюда свой тридцатник.

…Поливалка доставила меня почти до дому, до поворота на Металлозаводскую. Пока мы ехали, рассвет перешел в сочное весеннее утро. Я не спеша двигался к дому, а навстречу, в сторону метро, уже спешили хмурые и сонные москвичи. Видок у них был – будто вот-вот дадут в морду. Понять их можно. Более того: я их очень даже хорошо понимал. Еще бы: ты, невыспатый, чухаешь к станку, а тут тебе навстречу идет веселый хлыщ (то есть я), явно прокутивший ночь напролет, готовый забыться в сладком алкогольном сне.

Пока поливалка мчала меня к дому, в голове уже сложился преподробнейший план третьей главы. Может, и спать не ложиться? Сразу взяться за перо – за ноутбук, то бишь? Тем более – я чертыхнулся про себя – что я обещал соседу посмотреть его ручник. На десять утра, кажется, мы стрелку забивали? Рановато будет.

На входе во двор я чудом увернулся от пожарной машины, выезжавшей на полной скорости. Отпрыгнул, подвернул ногу, показал пожарным средний палец правой руки. В ответ машина нахально гуднула и умчалась. «Пожар, что ли, был?» Я ускорил шаг и принюхался. Но пахло только молодой травой и свежим бельем (безбалконные соседи сушили его прямо во дворе). Следов разрушений не наблюдалось. Я поднялся на свой третий этаж и обомлел. Из-за двери в мою квартиру неслась громовая музыка. «Гибралтар! Лабрадор!» – кричал Бутусов. И мерный стук барабанов. Боже правый, квартира ожила.

Что за черт! Гости? Но ключ я вроде никому не давал. Хозяйка заявилась? И слушает в шесть утра Бутусова?

Я отпер квартиру. Судя по всему, никого. Прошлепал прямо в кроссовках в гостиную. Пусто. Только музыкальный центр разрывается. Гоняет «Радио Максимум». Я выключил музыку. Странная у меня все-таки техника. Включаешь – не включается. Уходишь – орет.

В комнате было душно. Душно не по-апрельски. Странно – обычно в моей квартире прохладно даже в самую страшную жару. Или это со мной пиво злые шутки играет? Я решил открыть балкон, а заодно и посмотреть, как там моя «Феррари».

Подошел к двери – и мне стало нехорошо.

Нет, «копеечка» оказалась на месте. Только вся покрыта хлопьями отвратительной, грязно-белой пены. А вот береза, под чей шелест я всегда так сладко засыпал, отсутствовала. Не было ни завязывающихся листьев, развесистых ветвей, ни сучьев. Ничего не было. Один только ствол.

Обугленный, страшный остов.

Я сначала отпрянул от балкона. Неужели-таки допился до чертиков? Смешно, какие чертики. Что такое три, ну, четыре литра пива для молодого, здорового мужика?

Березу действительно сожгли. Вот почему и пожарная машина со двора выезжала. А я с улицы ничего не заметил – окна моей квартиры выходят на другую сторону… Но кому это понадобилось? Кому помешало роскошное, раскидистое дерево? Господи, зачем сожгли березу-то?

На обгорелый ствол было тяжело смотреть. Я оставил балкон открытым, но шторы задернул. Противно пахло гарью. И мертвым деревом.

Работать расхотелось совершенно. Ставить будильник на десять утра, чтобы бежать чинить ручной тормоз Армену, – тоже. Если надо – поднимется ко мне и разбудит. Мы с ним без церемониев. А может, он уже все сам сделал?

Внезапно я почувствовал, что чертовски устал. Прелесть раннего московского утра исчезла. Дурацкий все-таки город. Хулиганский и грязный. Деревья зачем-то жгут.

Я разделся, одежду бросил на пол. И мгновенно провалился в тяжелый, душный сон.

…Орали, казалось, прямо над моим ухом: «Скотина! Выродок! Убью!..» Кричали столь истошно, что я аж подскочил на своем диване. Машинально взглянул на часы – начало девятого. Я проспал всего час. И чего так вопить-то? Поджигателя, что ли, поймали?

Крики на лестнице продолжались. Я подошел к двери, взглянул в «глазок» – орут не у нас, ниже. И стучат в чью-то дверь. Кажется, на втором этаже. Стучат ногой, судя по звуку. И орет, надрывается разъяренный мужской голос: «Засажу, ублюдок! Под вышак подведу!»

Да в чем там все-таки дело?! Голова разламывалась. Ор и удары продолжались. Нет, поспать они мне не дадут. Надо встать и утихомирить мерзавцев. Кажется, кто-то еще, как и я, провел веселую ночку.

Я вернулся в комнату, подобрал с полу и натянул джинсы. Выглянул на лестницу. Дверь по соседству тоже открылась. На пороге стояла моя сонная соседка и коллега по работе Танечка Садовникова.

– Эй, Леш, что случилось-то?

– П-поджигателя поймали? – предположил я. Язык после часового алкогольного сна ворочался плохо, во рту чувствовались сплошные шероховатости.

Тут снизу донеслась новая серия ударов и ругани.

Я сбежал на один пролет вниз по лестнице. Глянул, что там творилось внизу, у квартир второго этажа. Узрел всклокоченного мужика в майке, трениках с пузырями на коленях и в ботинках на босу ногу. Тот орал и неистово лупил ногами в дверь квартиры Армена.

Армен не открывал.

Мужик, рвавшийся в квартиру, мне не нравился.

Явно бешеный.

Я сбежал еще на один пролет вниз, подошел и похлопал бешеного по плечу:

– Эй, мужик, ты чего?

Тот посмотрел на меня совершенно бессмысленными глазами.

– Чего стучишь-то, мужик? – повторил я вопрос.

Слова и действия давались мне с трудом, болью отзывались в бедной головушке.

Мужик неожиданно схватил меня выше локтя, да так крепко, будто сейчас оторвет от пола и размажет по стенке. Я инстинктивно – занимались и мы восточными единоборствами, занимались – ударил его по руке. Тот отпустил захват. Отступил. Кажется, наконец увидел меня. Но, похоже, даже не почувствовал боли. Теперь его глаза смотрели затравленно. Он пробормотал:

– Ее на «Скорой» увезли…

– Кого увезли? – Я решительно ничего не понимал.

Татьяна Садовникова, неугомонная соседка, тем временем прошмыгнула мимо нас во двор. А мужик продолжал повторять:

– Без сознания… Кровь… Плачет… Убью гада…

Мужик казался невменяемым. Пьяный? Но от него не пахло. Или от меня самого так несло, что я не мог различить его запаха алкоголя?

Из-за дверей уже показывались любопытные лица соседей. Какая-то незнакомая мне девица с ярко-смоляными волосами с третьего этажа не спеша прошествовала вниз. Она изо всех сил замедляла свой шаг по ступенькам и старательно вглядывалась в нас с мужиком.

Я потерял надежду добиться от дебошира объяснений, оставил его в покое (тот снова принялся стучать в дверь) и спустился во двор. Первым делом взглянул на окна второго этажа – там, где квартира Армена. Занавеска колыхнулась – дома явно кто-то есть.

Мне навстречу спешила Татьяна:

– Леш, смотри.

Я повернулся. Арменовская «шестерка» стояла посреди нашего дворового проезда. Вокруг машины толпились любопытные. Толпа с увлечением рассматривала что-то яркое, лежащее на земле. Я бесцеремонно втиснулся в ряды зрителей. Люди разглядывали смятую, с отвалившимся колесом, детскую коляску. В гуле голосов, в гуле собственной головной боли я расслышал:

– Машина… Поехала… Сама…

– Сама? Как сама?..

– Да сама!.. С ручника, наверно, сорвалась!.. А там они… баба с коляской…

– Да кто?.. С какого дома?..

– Да не с нашего…

– А кто?

– Мордвиновы, кажется, их звать…

– Ребеночка на «Скорой» увезли…

Я обошел арменовскую машину. На заднем бампере красовалась внушительная вмятина.

Татьяна Садовникова подошла ко мне, тронула за локоть, развернула к черноголовой любопытной девице – ее я мельком уже видел минуты две назад, покуда разбирался с мужиком на лестничной площадке:

– Леш, это Маргарита, моя подруга.

Честно говоря, сейчас мне совсем не до Маргарит. Что здесь происходит?

Арменовская машина покатилась и сбила коляску. Чего ж родители не среагировали?

А как им было реагировать – они ведь и не слышали ничего! Двигатель-то не работал, машина ехала бесшумно! Значит, неистовый мужик на втором этаже наверняка отец. Жаждет крови. И его понять можно.

Я подумал про Армена. Что теперь с ним будет? Он ведь ко всему еще и ЛКН – «лицо кавказской национальности». А за такие дела даже русского могут засудить лет на пять… Сбить ребенка. Хуже не придумаешь…

Почему я вчера не помог починить Армену стояночный тормоз? Но позвольте – разве он так уж нужен, этот ручник? Опытный водитель им никогда и не пользуется. Только «чайники», когда стоят у светофора на горке, ставят машину на стояночный тормоз – боятся, что покатится. А нормальные водилы всегда обходятся без него. Газку побольше – и погнал вперед, проблем нет. Чуть ли не каждый второй без ручника ездит. Я и сам никогда им не пользуюсь – чего зря силы тратить, тягать тяжелый рычаг вверх-вниз. И ничего. А на парковке всегда можно поставить машину на передачу. Тогда она сроду с места не сдвинется. Почему же Армен этого не сделал?

Не обращая внимания ни на Татьяну, ни на ее подругу, я снова втерся в толпу и протолкался к Арменовой «шестерке». Заглянул в окно. МАШИНА БЫЛА НА ПЕРЕДАЧЕ. Я присмотрелся. Нет, зрение, пусть и затуманенное похмельем, меня не подводит. Вторая передача: рычаг назад и влево.

Подошла Татьяна. Я сказал:

– А машина-то – на передаче.

У Татьяны аж рот открылся:

– Да брось ты. Быть не может.

– Смотри.

Танька заглянула в окно «шестерки». Ахнула:

– И правда… Но как же она тогда могла поехать?!

Я пожал плечами. Это хороший вопрос. Ладно, пусть у машины не действует ручник. Хорошо: пусть даже она не стоит на передаче… Но фенька-то в том, что в нашем дворе нет никакой горки. Никакой. Здесь ровная площадка. Ровная!

Кто-то толкнул машину? Прямо на коляску. Кто? И зачем?

Татьяна растерянно сказала:

– Чертовщина какая-то. Сначала дерево, теперь это.

– А что – дерево? – механически спросил я.

Татьяна пожала плечами:

– Ты что, не видел?

– Видел. Ну и что?

– Говорят, само загорелось.

– Как – само?

Я помолчал, пытаясь переварить ее слова. Что, действительно, за ерунда… Но ответа я не получил. К нам подбежала Танина подруга. Затараторила, докладывая последние новости:

– Говорят, с ребенком ничего страшного. Народ слышал: врач со «Скорой» сказал, что сотрясение мозга и легкий шок. Ерунда, в общем… Хотите прикол? Машина-то на передаче стоит, я сама видела!..

Это было для меня не ново. Виски мои ломило. Я чувствовал себя как во сне. Дерево… Машина… Коляска… Ребенок…

Я пошел к подъезду. Мне надо было побыть одному.

Поднялся по прохладной лестнице. Безутешный отец в дверь Армена уже не ломился. Он сидел на ступеньках, уронив голову на руки.

Я похлопал его по плечу:

– Слышь, мужик!

Он поднял на меня мутноватые глаза. Кажется, его тоже мучило похмелье.

– Все нормально с твоей девочкой. Жива, а скоро будет здорова… Ты б лучше в больницу, что ли, поехал – чем здесь-то сидеть…

Медленно, очень медленно дядька врубался в мои слова. Потом наконец кажется, врубился. Просиял щербатой благодарной улыбкой.

Тогда я аккуратно обошел его, поднялся на два пролета к себе в квартиру. Запер дверь и без сил опустился на диван.

Что, черт возьми, происходит?

Подполковник Петренко. Вечер того же дня – 21 апреля, пятница.

Жена в отъезде, дачи нет – почему бы опять не подежурить в выходные?!

Временно холостой подполковник Петренко заступил на суточное дежурство по Комиссии в восемнадцать ноль-ноль пятницы – в тот самый час, когда полчища дачников, воодушевленных небывалой для апреля жарой, запруживали дороги, ведущие подальше от раскаленной столицы.

В подвалах Комиссии, зарытой на глубину двадцатипятиэтажного дома, царила отрадная для тела кондиционированная прохлада и приятный для глаза люминесцентный полумрак.

Подполковник уселся в покойное кресло перед компьютером в просторной (по сравнению с другими помещениями КОМКОНа) комнате оперативного дежурного. Откинувшись, глянул на противоположную стену. Там располагались циферблаты многочисленных часов дизайна шестидесятых годов. Они показывали время в самых разных точках земного шара. ВЛАДИВОСТОК – два часа ночи (уже следующего дня), КРАСНОЯРСК – десять вечера, СВЕРДЛОВСК – восемь, МОСКВА – шесть, КАЛИНИНГРАД – пять… ЛОНДОН – три часа дня, ВАШИНГТОН – десять утра, ЛОС-АНДЖЕЛЕС – семь…

Когда часы в Москве показали семь минут седьмого вечера, дверь в комнату неслышно отворилась и по ковру прошелестели шаги.

Петренко не отреагировал на них – сидел все в той же расслабленной позе.

– Товарищ подполковник! – услышал он рядом с собой бравый женский голос. – Лейтенант Варвара Кононова для прохождения стажировки прибыла!

Не поворачивая головы, Петренко обронил:

– Вы опоздали, – и сам подивился, каким скрипучим может быть его голос.

– Так точно. Задержалась. Виновата.

– На первый раз я вас прощаю, – по-прежнему не глядя на подчиненную, заявил Петренко, – но в случае повторения подобного инцидента получите взыскание.

– Виновата, – повторила женщина. – Больше не повторится.

– Можете сесть и приступить к работе.

Варвара Кононова была первой, единственной (и, дай бог, последней, надеялся Петренко) женщиной в КОМКОНе.

То ли начальство насмотрелось голливудских фильмов, где бравая Джоди Фостер ловит маньяков, а агент Скалли накручивает хвосты инопланетянам, то ли старый сатир полковник Марголин заскучал без женского общества на службе, а может, дуновение феминизма донеслось даже до столь консервативной структуры, как КОМКОН, но два года назад было принято решение укрепить Комиссию женскими кадрами. После утомительного изучения анкет, негласных проверок, медицинских комиссий и психологических тестирований в подвалы Комиссии, наконец, впорхнула первая ласточка в лице Варвары Кононовой.

Впрочем, говорить о ней «впорхнула» неуместно даже в фигуральном смысле. Рост – 178 сантиметров, вес – 73 килограмма. Мастер спорта по академической гребле, одиночница (в том смысле, что плавала на лодках-одиночках). Чемпион университета по карате-до. И при этом окончила факультет высшей математики и кибернетики МГУ с красным дипломом. IQ (коэффициент интеллектуальности) – 160. Не замужем. В связях разборчива. Сексуальный темперамент – средний. К психологическим, эмоциональным и интеллектуальным перегрузкам устойчива в самой высокой степени…

Все это и многое другое о жизни и личности Вари Кононовой подполковник знал из ее подробнейшего досье.

Досье он внимательным образом изучил. И после того, как кандидатуру Кононовой одобрили и сам генерал Струнин, и его зам полковник Марголин, Петренко согласился скрепя сердце взять ее к себе. Месяц назад Варвара дала подписку о пожизненном неразглашении и была зачислена в штат Комиссии – в петренковский отдел «О» (что означало «оперативный»).

Теперь Варвара входила в курс дел. И сегодня, в качестве одного из этапов стажировки, прибыла на оперативное дежурство. С опозданием, между прочим, на семь минут.

Ну что ж, раз прибыла девушка стажироваться – будем ее стажировать…

– Товарищ лейтенант, – окликнул Варвару Петренко.

– Я! – молодцевато ответила она.

– Берите, Варя, кресло, – не по-уставному молвил подполковник, не глядя на подчиненную, – придвигайтесь сюда, к монитору.

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

– Да без церемоний, – поморщился Петренко, – называйте меня лучше Сергеем Александровичем.

– Есть!

Петренко посмотрел на молодую лейтенантшу. Она, конечно, лишь играла в чинопочитание. Ишь, вытянулась, что твой гренадер, а в умных глазках пляшут между тем веселые черти.

– Вольно, – усмехнулся подполковник, – давайте подсаживайтесь.

Варя без всякой натуги перетащила поближе к петренковскому столу массивное кожаное кресло.

– Итак, товарищ лейтенант, – молвил Петренко, когда она уселась, – можете ли вы сформулировать основную задачу подразделения, в коем вы имеете честь служить?

– Как говорит товарищ полковник Марголин, – сказала Варя, и в глазах ее опять заплясали юморные бесенята. – «Мы – пожарная команда. Нас вызывают, когда пожар угрожает всей стране. Или всему человечеству!»

Петренко не сдержался, улыбнулся. Варвара весьма похоже передразнила высокопарный, напыщенный стиль полковника Марголина.

– Ну, а если без красивостей?

– Если не красиво, – серьезно сказала Варвара, – то наша задача, как я ее понимаю, это, во-первых, распознавать все необычайное. Все странное и загадочное, происходящее на суше и на море, в воздухе и под землей, а также в поведении и даже умах людей и механизмов…

«Браво формулирует», – подумалось Петренко.

– Затем… – продолжила Варя. – Если это необычайное становится вдруг достоянием общественности, тогда наша первая цель: просто и приемлемо, желательно с материалистических позиций, объяснять случившееся для широких слоев населения. Используя при этом все средства массовой информации и дезинформации. Далее… Если это странное не является угрожающим, то мы обязаны изучать его. Но если необычайное несет в себе угрозу обороноспособности нашей Родины, а также жизни и здоровью людей, мы должны его уничтожить. – Варвара подумала и добавила: – Желательно перед этим все-таки изучив…

– Прекрасно, – искренне сказал Петренко. – Просто, отчетливо, исчерпывающе.

Ему в самом деле понравился могучий (под стать телу) аналитический ум Кононовой. Щеки Варвары слегка зарделись от похвалы. «Вот уж не предполагал, что она способна краснеть», – подумал Петренко, а вслух продолжил:

– Сейчас мы с вами, товарищ лейтенант, заступили на суточное дежурство. И наша цель в качестве оперативных дежурных по КОМКОНу заключается в том, чтобы обнаружить это самое странное – необычное – необъясненное сразу же, если и когда оно появится. Появится где угодно – на территории страны или всего мира. Итак, наша задача: распознать необычное, можно сказать, на дальних подступах. Иначе говоря – оперативно, – подполковник усмехнулся.

Варя слушала его не отрываясь. Все ей нравилось здесь, в КОМКОНе, все вызывало жгучий интерес. Петренко и сам таким был в первые месяцы работы в Комиссии.

– Вот сюда, – подполковник похлопал по боку стоявший на его столе монитор, – а точнее, в наш главный компьютер, в закрытую сеть КОМКОНа, ежедневно, каждочасно и ежеминутно поступает самая разнообразная информация о том, что происходит в нашей стране, а также за ее пределами. Ежедневно сюда приходят оперативные сводки из всех главных управлений ФСБ по регионам России. Сюда поступают рапорты от оперативных дежурных всех военных округов, флотов и отдельно – авиационных соединений. Затем сводки из главных управлений МВД всех регионов страны. Далее: специальные ежедневные (а при необходимости срочные) доклады из Службы внешней разведки, Главного разведуправления Генштаба, управления охраны президента, а также ФАПСИ. Кроме того, специальный доклад от дежурного по космическим силам…

Петренко прикинул в уме: ничего он не забыл? И не сказал ли лишнего – того, чего Кононовой знать еще не положено?..

Вроде бы нет.

– Наконец, – продолжил он, – в нашу внутреннюю сеть в режиме «он-лайн» поступает открытая информация: ИТАР-ТАСС, Рейтер, Интерфакс, Ю-пи-ай, Франс Пресс, перехваты сообщений Би-би-си, Си-эн-эн, прочих информационных агентств со всей планеты… Плюс обзоры газет, интернетовских сайтов… И мегабайты другой, самой разнообразной информационной шелухи…

Варя вдумчиво кивала.

Подполковник на секунду показался себе умудренным опытом, седым воякой – аж самому вдруг стало смешно. Давно ли его так же вводили в курс дела, а он, как зачарованный, слушал, раскрыв рот!.. И полутора лет не прошло…

– Вы, Варя, как математик, – продолжил Петренко, – прекрасно понимаете, что во всей этой куче, гм, информации, имеющейся у нас, запросто можно утонуть… Посему наши компьютерщики сделали все, чтобы максимально ее упорядочить. Рассортировать… Сортировку данных, как вы понимаете, можно произвести самыми разнообразными способами. Надо только задать критерий упорядочивания… Преступления, к примеру, можно классифицировать по статьям Уголовного кодекса… Отдельно – убийства, отдельно – тяжкие телесные, отдельно – грабежи… А можно, допустим, по времени их совершения… А можно по регионам… Даже по полу преступников можно. Или по цвету их глаз… Задайте критерий – и компьютер вам сам произведет сортировку: одно событие – в этот столбец, второе – в тот… Все очень просто…

Варвара внимала, кивая, хотя наверняка думала: «Вот разболтался хрыч – все это я давно и без тебя знаю».

– Однако вопрос. Какой бы вы, Варя, – спросил неожиданно Петренко, – предложили критерий, чтобы отделить обыкновенное событие от НЕ-обыкновенного?.. А?.. Такой критерий, который можно было бы формализовать? Чтобы его поняла ЭВМ?..

– Ну…

Вопрос, кажется, застал девушку врасплох. Она облизала губы.

– Может быть, – предположила она, – то, как окружающие отреагировали на это событие?

– То есть вы предлагаете ввести оценочный критерий? Чтобы событие оценивал наблюдатель? Правильно я понимаю?

– Совершенно верно.

– Неплохо… Но если публика наблюдает за сеансом Кио или Копперфильда?.. Она ведь, почтеннейшая публика, всем залом, всем цирком скажет вам: происходит необыкновенное… Как тогда?..

Петренко изучающе смотрел на девушку. Варя молчала.

– А если, напротив, – поинтересовался Петренко, – у события вовсе нет живых свидетелей? А его наблюдают приборы? Тогда как?

Девушка опять задумалась. Потерла в сосредоточении лоб.

– Или, – улыбнулся Петренко, – вы предлагаете, чтобы оперативный дежурный по городу Инта старший лейтенант Сопиков писал в сводке: «В подполе у гражданки Кузякиной происходит странный шум. Полагаю, это есть событие необычайное». Так?

Варвара опять слегка покраснела.

– Ладно, – махнул рукой Петренко, – не ломайте голову. Во всяком случае – сейчас не ломайте. Отдел «И» – исследовательский – над выбором такого формализованного критерия бьется уже три года… Можете и вы, конечно, подумать – естественно, в свободное от боевого дежурства время. Если придумаете что-нибудь – прошу докладывать лично мне. В случае успеха внеочередное воинское звание и именной «маузер» я вам обещаю…

Подполковник усмехнулся. Варя тоже улыбнулась, но грустно. Похоже, она слегка расстроилась, что не смогла с ходу решить задачку, над которой всего-то три года бьются лучшие умы КОМКОНа.

– А пока… – сказал Петренко. – Пока я проинформирую вас: обязанность оценивать происходящие в стране и мире события и сортировать их по критерию: обыкновенное – НЕ-обыкновенное, возложена действительно, как вы, в сущности, и предлагали – на человека. Но только не на свидетелей каждого отдельного события, а – на сотрудников нашей Комиссии. А в ближайшие сутки – на оперативных дежурных, то есть конкретно на нас с вами…

Глаза у Вареньки загорелись. Петренко готов был поклясться, что она рассчитывает в первое же свое дежурство обнаружить следы пребывания инопланетян где-нибудь за Калужской заставой. Он и сам таким был, когда поступил на службу в Комиссию. Сейчас-то Сергей Александрович понимал, что все здесь куда прозаичней…

– Давайте забирайтесь в систему. – Петренко уступил девушке место за столом.

Варвара пересела в петренковское кресло. Подполковник еще раз подивился ее габаритам. Статная, ростом почти с него. Плечи как у борца. Могучие ручищи. Клавиатура под ними какой-то детской игрушкой кажется. Про грудь и говорить нечего…

– Ну, в нашей сети вы, лейтенант, думаю, разберетесь без труда, – сказал Петренко, стоя за креслом Варвары. – А вот как уж оценивать информацию – тут извините… Решайте сами… Полагайтесь, я вам посоветую, на собственную интуицию… Вот вы, к примеру, прочли… Откройте какую-нибудь информацию…

Кононова резво пробежалась пальцами по клавиатуре. Пальчики у нее оказались на удивление, не под стать фигуре, длинными и тонкими.

В локальной сети Комиссии она разобралась мгновенно – будто бы век в ней ночевала. Выхватила сводку происшествий по Амурской области за сутки – там, на берегах Амура, сутки уже давно истекли.

– Выберите из сводки что-нибудь связанное с насильственной смертью, – приказал подполковник.

Варвара быстренько выдернула на экран нужную информацию. Подполковник подивился ее компьютерному искусству – даже у него, давно знакомого с принципами построения сети, общение с ЭВМ происходило дольше и натужней.

– Читайте вслух, – приказал подполковник.

– Двадцать первого апреля в городе Комсомольске-на-Амуре в ноль пять часов пятьдесят минут по адресу: улица Космонавтов, дом пятнадцать, квартира сто четыре, обнаружен труп мужчины с множественными ранениями туловища и конечностей, совершенных режущим или колющим предметом, предположительно пустой разбитой бутылкой… По описанию соседей, трупом оказался ранее неоднократно судимый…

– Достаточно, – прервал подполковник. И спросил Вареньку: – Ну-с, как, по-вашему, обычное это событие или же нет?

– Увы, обычное, – вздохнула Варвара.

– Да уж… – вздохнул Петренко. – А вот если в сводке было б все то же: труп, множественные резаные раны, пустая бутылка – только дело происходило бы не в панельной многоэтажке в Комсомольске-на-Амуре – а… а, предположим, на орбитальной станции «Мир»?.. И убитым оказался один из двух космонавтов? А второй член экипажа бесследно исчез?..

– Я поняла, – бесстрастно прервала Варвара петренковскую фантазию. – Я поняла вашу мысль. Событие превращается из ординарного в необычное за счет того, где и при каких обстоятельствах оно совершается…

– Вы правильно поняли, товарищ лейтенант.

Петренко понравилась чеканность Варвариных формулировок.

– Разрешите спросить, товарищ подполковник? – сказала Варвара, и опять лукавые блестки заиграли в ее глазах.

– Сергей Александрович… – мягко поправил ее Петренко. – Спрашивайте.

– Да, Сергей Александрович… А отчего вы решили, что убийство в Комсомольске-на-Амуре произошло в панельной многоэтажке?

– Ну а где ж еще в России убивают по пьяному-то делу… – усмехнулся Петренко.

– В избах, за ставенками, тоже убивают, – мгновенно возразила Варвара.

– Но в избах нет квартир номер сто четыре, – пояснил Петренко.

Варвара не нашлась, что ответить, и Петренко, довольный, что последнее слово в споре с быстроязыкой подчиненной осталось все-таки за ним, встал из-за стола и сказал:

– Ну а теперь повозитесь со сводками.

Варвара нетерпеливо вглядывалась в экран. Новенькой не терпится в бой, подумал подполковник. Что ж, вперед.

– Приступайте, – распорядился Петренко. – А я пока поразмышляю о вечном. Минуток шестьсот.

В последнее время ему только и оставалось – размышлять о вечном. «Зря, Петренко, казенный харч проедаешь», – поговаривает его непосредственный начальник, полковник Марголин. Но не ездить же ему, Петренко, в гости к каждому сумасшедшему, кто утверждает, что его похищали инопланетяне!

…Сергей Александрович подремал часок на диванчике у телефонов спецсвязи. Вполглаза видел: Кононова неотрывно устремлена в монитор, палец нетерпеливо кликает мышью.

Вдруг она возбужденно воскликнула:

– Товарищ подполковник! – Оглянулась на него и попросила: – Сергей Александрович, подойдите, пожалуйста, сюда!..

Петренко встал и, потягиваясь, приблизился к монитору. Заглянул из-за могучего Вариного плеча в экран.

Подчиненная зачем-то просматривала сводки Управления пожарной охраны Москвы. Перед глазами Петренко мелькнуло: «21 апреля. 03 ч. 15 мин. Загорание на территории шестого троллейбусного парка. Площадь очага около 300 кв. м. Присвоена третья категория. Очаг локализован в 04 ч. 15 мин., потушен в 04 ч. 50 мин…» Петренко раскрыл было рот, чтобы сказать: «Ну и что?» – но лейтенант Кононова вдохновенно проговорила:

– Вот, смотрите! – и выделила мышкой следующее сообщение:

21 апреля 05 ч. 20 мин. Загорание дерева по адресу: Металлозаводская ул., д. 6. Вторая категория. Очаг локализован, пожар потушен в 6 ч. 10 мин.

– И что? – спросил Петренко.

– Загорание дерева, товарищ подполковник. – Стажерка, полуоглянувшись, посмотрела на него снизу вверх. – Дерева… Вам это не кажется странным?

– Ну, подумаешь… – протянул не вполне проснувшийся Петренко. – Может, молния попала… – И тут же понял, что сморозил глупость.

– Молния? – иронически скривила губы лейтенантша. – В городе? Среди многоэтажек?.. А потом, товарищ подполковник, какой нынче месяц на дворе? По-моему, апрель… Вы грозы в этом году уже видели? Гром слышали?..

«Что-то Варвара разговорилась не по чину», – с неудовольствием подумал Петренко. Однако справедливость он ставил превыше субординации, поэтому спорить не стал, а принужден был сказать – впрочем, безо всякого энтузиазма:

– Что ж, после дежурства займитесь этим делом, товарищ лейтенант. Если хотите, конечно… Запросите от имени ФСБ подробности в УПО Москвы. Ну а если останутся какие-то непонятки – поднимите тогда кого-нибудь из оперативников, пусть съездят на место, поглядят, что там за самовозгорающиеся деревья.

Петренко никак не разделял Варвариного вдохновения. Но понимал ее – молодой сотруднице страсть как хотелось выловить «непонятку» именно в свое первое боевое дежурство.

Подполковник отошел от компьютера, досадуя на самого себя. Надо же было сморозить такую глупость: молния! В апреле!

…Кононова просидела за монитором ночь напролет. Петренко задремывал, временами вставал, прохаживался по помещению дежурной комнаты, заглядывал через плечо Варвары в экран монитора. Та от компьютера не отрывалась ни на секунду. Подполковнику показалось, что даже ни разу не вставала, в туалет не выходила. С бешеной скоростью Варвара все просматривала и просматривала сообщения: совсекретные, секретные, ДСП, открытые… И, как мог заметить Петренко, все больше напирала на Москву.

Вдруг она воскликнула, совсем не по-уставному:

– Ни фига себе!.. – И уже вполне по уставу подозвала Петренко: – Товарищ подполковник!

Подполковник подошел, заглянул через мощное плечо. На экран были выведены сводки столичного ГИБДД.

Варвара ткнула курсором в сообщение:

21 апреля. 7 ч. 55 мин… Произошел самопроизвольный наезд запаркованного автомобиля на детскую коляску с находящимся в ней ребенком. Ребенок, Мордвинова Е.Т., 1999 года рождения, госпитализирован с ушибами и сотрясением головного мозга. Автомобиль «ВАЗ-21063», гос. номер Е 155 ХТ, принадлежит Маркаряну А. С.

Петренко быстро проглядел сообщение и в этот раз сразу понял, в чем дело. Понял – как только прочитал, где совершилось ДТП:

Металлозаводская ул., д.6, междворовый проезд.

Металлозаводская… Опять Металлозаводская… Дом шесть… Тот же самый дом…

Подполковник крякнул и тихо сказал:

– Ну, Варвара, в ружье!

В то же самое утро – суббота, 22 апреля. Наташа Нарышкина.

Мама разбудила ее в восемь утра.

Наташа сонно приоткрыла один глаз:

– Да я ж тебе говорила… На дачу не поеду, мне в редакцию надо.

Мама протянула ей трубку радиотелефона:

– Тебе и звонят из редакции. Дмитрий Полуянов, «Молодежные вести».

Наталья тут же подскочила на постели. Прикрыла трубку рукой, прочистила хриплый спросонья голос и только потом – бодро, словно уже выпила парочку чашек кофию, – ответила:

– Нарышкина слушает!

– Хватит дрыхнуть, Наташка, – без церемониев приветствовал ее Полуянов. – Подскакивай срочно в редакцию, на пожар у меня поедешь.

Хотелось спросить: «Что за пожар? Где? Какой? Еще горит или уже потушили?» Но она удержалась и только браво ответила:

– Есть на пожар!

– Ну и чудненько. Пошевеливайся, жду тебя через час.

Мама тревожно прислушивалась к разговору. А Наталья не скрывала радости: лучше уж самый пожаристый пожар, чем бомжовская столовка.

…О книжечке с заветным золотым ПРЕССА пока приходилось только мечтать. Но Полуянов снабдил ее письмом на бланке:

Редакция газеты «Молодежные вести» поручает внештатному корреспонденту Наталье Нарышкиной сбор информации и подготовку репортажа о пожаре, произошедшем во дворе дома по адресу: Москва, улица Металлозаводская, 6.

С этой бумагой, вложенной в паспорт, Наталья немедленно, даже не попивши с Полуяновым кофе, отправилась через всю Москву в Новогиреево. Настроение было самым решительным. Молодая журналистка Нарышкина твердо решила расквитаться за свою неудачу в столовке для бомжей. Прикрыв глаза на жестком диванчике в полупустом поезде метро, Наташа занималась аутотренингом: «У меня все получится! Я больше не попаду впросак – как с тем психом в столовке! Опрошу весь двор – бабушек, мам с колясками, прохожих. Схожу в отделение милиции. Даже по квартирам пройдусь. Надыбаю столько источников информации – Полуянов глаза выкатит! Скажет: «Фантастика! Где ты все выкопала?!»

Наталья столь увлеклась построением своих далеко идущих планов, что не заметила, как поезд подкатил к конечной станции «Новогиреево».

– Эй, тетка, хватит спать, – потеребил ее какой-то подросток.

Наташа распахнула глаза и увидела, что все пассажиры уже вышли, а в вагон вкатывается грозная дежурная по станции. Наталья виновато улыбнулась станционной смотрительнице, а пацана, который посмел обозвать ее «теткой», окинула презрительным взглядом.

Она поднялась наверх. Ничем не примечательный спальный район. У выхода из метро толпятся цветочницы, сигаретницы и лотерейщицы. Забулдыжистого вида мужички атакуют палатку с разливным пивом. Кучно гнездятся остановки автобусов и трамваев, толпятся автолайны и водители.

До Металлозаводской улицы ходил единственный автобус, оказавшийся неслыханной редкостью. Публика на остановке сменилась несколько раз, пока Наташа дождалась, наконец, транспорта с заветным номером 620. Она очень удивилась тому, что вместе с ней в автобус никто не сел. Неужели никому не нужно на Металлозаводскую улицу?

Наташа, решившая прямо с сегодняшнего утра стать решительной и раскомплексованной, обратилась к кондукторше:

– У вас всегда так пусто?

Она внутренне напряглась, ожидая, что в ответ ей рявкнут что-нибудь нелюбезное, но услышала приветливое и толковое объяснение:

– До Металлозаводской от метро пешком десять минут. А у нас всего два автобуса на линии, и интервал – двадцать семь минут. Народ и добирается своим ходом. На автобусе только неместные ездят. Да у кого сумки тяжелые.

Наташа мысленно отругала ту бабульку, что полчаса назад объяснила ей, что до Металлозаводской можно добраться только и исключительно на автобусе. Вот уж действительно: нельзя полагаться на один источник информации! Она опять попала впросак!

Через пару минут Нарышкина оказалась на конечной остановке – точнее даже на отстойной площадке. Здесь загорали два автобуса, а между ними лавировали легковушки, обляпанные угрожающими наклейками с восклицательными знаками и буквами У.

– Учебную площадку у нас устроили – думают, места много. Того и гляди в автобус въедут, – пояснила Наташе кондукторша.

Наталья огляделась. С одной стороны от автобусной стоянки раскинулся большой запущенный парк. Своей неухоженностью он больше походил на лес. С другой стороны стояли дома. Наташа, признаться, никогда таких и не видела: строения вроде кирпичные, но и «сталинскими» их не назовешь. Окошки натыканы кучно-кучно. Сразу видно, что квартиры здесь небольшие и потолки в них низкие. «Интересный гибрид, – подумала Наталья, следуя по направлению к дому номер шесть. – Надо будет расспросить местных, когда этот район застраивали. И для кого».

В голове само собой родилось начало ее статьи: «Новогиреево – конечная станция. Металлозаводская улица – конечная остановка. Здесь действительно край земли: не по-московски тихо и спокойно. Но необычный пожар, который произошел в этом уютном районе совсем недавно, выхватил это место из патриархального забвенья».

Пожалуй, немного высокопарно. Но зато эффектно. Разобраться бы только, необычный это пожар или же заурядное хулиганство.

…О березе, которая загорелась сама по себе и сгорела дотла, Дмитрий Полуянов узнал из сводки УПО за истекшие сутки.

– Шансов чего раскопать негусто, – философски сказал он Наталье. – Небось мальчишки нахулиганили. Но ты все равно съезди. Нюхом чую – может быть что-нибудь необычное.

Наташино же чутье молчало. Но ее мнение пока что никого не интересует. Это только чутье начальника – закон для подчиненных. Но она все равно твердо решила перекопать весь дом вдоль и поперек и нарыть хоть какой-то материал для заметки. Настоящий материал, а не очередные сумасшедшие бредни.

Когда Наташа наконец вошла в заветный двор, ее решимости взять как минимум десяток интервью заметно поубавилось: во дворе было абсолютно пусто. Наталья приказала себе не расстраиваться. Для начала осмотреть место происшествия.

Двор, где находился дом номер шесть, был не лишен известной гармонии. Четыре кирпичные пятиэтажки образовывали правильный прямоугольник. Посередине находилась детская площадка и круглая клумба с парой лавочек рядом. Лавочки пустовали, а в песочнице сосредоточенно строили крепость два малыша. Наталья сразу вычеркнула их из списка интервьюируемых. Вот бы с мамами их поговорить! Но мам не видно. «Действительно, как в провинции, – подумала она. – Где еще в Москве малышей выпускают гулять без присмотра?»

Своего огорчения Наталья ничем не выдала. Прошлась прогулочным шагом («спину прямо держи!») вдоль искомого дома. Во двор обязательно кто-нибудь да выйдет. И от нее, Натальи, не уйдет. А она пока повнимательней рассмотрит загадочное место.

Но ровным счетом ничего загадочного в доме не заметно. Три подъезда. Под окнами – полоска неухоженной растительности и подъездная дорожка. Гнездятся машины. А где сгоревшее дерево? Его уже выкорчевали и увезли на экспертизу? Наташа осмотрелась. Ни пней, ни ям не наблюдается. Значит, посмотрим с другой стороны.

Наталья как раз дошла до конца дома и собиралась обогнуть его, когда из крайнего, ближайшего к ней подъезда вышла женщина. Высокая, крепкая – сущий гренадер! Но лицо приятное, располагающее.

«Неужели я сейчас… вот просто так… подойду к ней и начну выспрашивать?» – мелькнула трусливая мыслишка. Наталья решительно придавила свой страх, ускорила шаг и поймала женщину на входе в средний подъезд. «Наверно, к соседке идет», – успела подумать Наташа.

– Добрый день, я Наталья Нарышкина из газеты «Молодежные вести». – Она постаралась изобразить улыбку а-ля официант в «Метрополе».

– Здравствуйте, – улыбнулась одними губами женщина-гренадер.

Она внимательно рассматривала Наталью и молчала.

«И что же дальше?» – начал издеваться над Натальей Нарышкиной, корреспонденткой «Молодежных вестей», ее мандраж.

– Скажите, вы местная? – выдавила Наталья.

– Не совсем, – ответила девушка-гренадер, цепко осматривая Наташу.

– Приехали в гости? – не отступалась та.

– Ну, примерно.

Да, Наташина добыча не отличалась словоохотливостью.

– Скажите, а вы знаете, что здесь происходит?

Женщина пронизывающе посмотрела на Наталью. И небрежно спросила:

– А что здесь происходит?

Ее равнодушный голос совсем не вязался с жестким взглядом.

Наталья постаралась напустить на себя максимум развязности:

– Ну, здесь деревья сами по себе горят.

Женщина неожиданно цепко спросила:

– А что еще?

Наташа постаралась не растеряться:

– Разве есть что-то еще?

– Вам, журналистам, видней, – едко сказала женщина. И снова перешла на вялый, скучающий тон: – Ну, а насчет дерева – здесь ничего интересного для газеты нет. Подожгли мальчишки. Местные хулиганы.

Наташа подавила искушение выхватить блокнот и все записать. Но одернула себя: чего тут записывать, она и так запомнит.

– Извините, а откуда у вас эта информация? – поинтересовалась она у женщины.

Пауза. Та на секунду – нет, на полсекунды – растерялась. И ответила туманно:

– Милиция так считает.

– Скажите, пожалуйста, а как ваше имя? Могу я в своем репортаже сослаться на вас?

В ответ ей улыбнулись. Она уловила иронию в голосе:

– Сослаться-то можете. Но я ведь не официальный источник.

«Кажется, она меня расколола, – расстроенно подумала Наташа. – Поняла, что я волнуюсь и даже толком не знаю, как брать эти самые интервью».

А женщина тем временем сказала:

– Вы меня извините, Наташа Нарышкина (ого, она запомнила имя!), но я очень спешу.

И направилась к среднему подъезду.

М-да, первое интервью не очень-то задалось. Хотя почему нет? «Некоторые обыватели объясняют пожар обыкновенным хулиганством».

Но нужно срочно поймать еще кого-нибудь. И услышать другие версии. Наташа увидела, как из среднего подъезда с мусорным ведром в руках выходит еще одна женщина. Вид ее слегка настораживал. Кажется, что-то восточное. Армянка или азербайджанка. Вся в черном – юбка, кофта, платок на голове, а на ногах тапочки. Плечи втянуты, глаза долу. Умер у нее, что ли, кто-то? Может, такую лучше не трогать?

Но работа есть работа. И Наталья бросилась на перехват.

– Добрый день. Скажите, вы в курсе того, что здесь происходит?

Женщина, похоже, не расслышала Наташиных шагов. Она вздрогнула и резко обернулась. Наталье стало тяжело и неловко от ее затравленного, горького взгляда.

– Извините, что испугала вас. Я журналистка из «Молодежных вестей», готовлю репортаж о событиях в вашем дворе. Вы ведь здесь живете?

С мусорным-то ведром в руках – где же ей еще жить?

Глаза женщины стали менять свое выражение. Из испуганных и горьких они превращались в раскаленные угольки, полные неприкрытой злобы. Наташа аж отшатнулась. А женщина сказала резко:

– Ничего я тебе не скажу. Не обязана.

– Но почему? – пробормотала Наташа. («Только бы слезы не выступили…»)

– Потому что прохиндеи вы все.

Очень любезно. И главное – логично. Наталья начала злиться. На язык так и просилось язвительное, милицейское: «Пардон, мадам, у вас регистрация есть? Или незаконно тут проживаете?» Но она решила на ссору не нарываться. Спросила мягко:

– Почему вы не хотите помочь мне? И потом – разве вам не интересно высказать свое мнение о том, что здесь происходит?

Теперь в глазах армянки-азербайджанки забрезжило безумие. Наташа вспомнила – точно такой же взгляд был у бомжа, – кандидата наук Виталия, когда тот вдохновенно поведывал ей о махинациях директора столовой.

Женщина поставила мусорное ведро на землю, понизила голос и прошипела – сущая змея: глаза горят, говорит с присвистом:

– Заговор здесь происходит. Со свету нас хотят сжить. Чтобы уехали отсюда. Чтобы картину им не портили.

Ну вот, только новой сумасшедшей ей не хватало. Наталья как можно равнодушней спросила:

– Ну и кто заговорщик?

– Менты местные, кто же еще. И жильцы. Сами все подстроили, а на нас теперь валят.

О, уже интересней.

– Что подстроили?

– Машину толкнули.

– Какую машину? – ошарашенно спросила Наташа.

– Нашу машину! – рявкнула женщина.

Тут из подъезда быстрым шагом вышел – почти выбежал – мужчина. Запыхавшись, подошел к ним. Тоже восточный – только не в черном, а в обычных джинсах. Бурная растительность вылезает из-под майки. Он резко сказал:

– Наина, я просил тебя ни с кем в контакт не вступать. Девушка, вы откуда?

– Я журналистка, из «Молодежных вестей».

– Замечательно. Так вот, мы с вами ни о чем говорить не желаем.

Наташа решила пойти напролом:

– Скажите, при чем здесь машина?

– Наина, ты уже разболтала… Ну просил же тебя!..

Он решительно схватил ее за руку и потащил к подъезду.

– А ведро? Ведро помойное забыли! – с ехидной учтивостью подсказала Наталья.

Мужчина вернулся за ведром, бросил на нее сердитый взгляд и зашел в дом, так и не выбросив мусор.

А Наташа осталась стоять возле подъезда. Что за чушь про машину? Очередной психический бред? Но почему тогда этот мужчина – явно нормальный! – так испугался? Здесь произошло что-то еще, помимо пожара?

Ей срочно – очень срочно! – нужны новые кандидаты для интервью.

Но во дворе по-прежнему никого.

И Наташа наконец обогнула злополучный дом номер шесть. Остановилась, опешила.

Дерево действительно выглядело ужасно. Черное, зловещее. Обугленный остов возвышался этажа до четвертого. Вокруг на земле валялись обгоревшие ветви.

Но Наташу смутило не дерево. Вернее, не только дерево.

Прямо под сгоревшей березой стояла машина. Кажется, это было что-то довольно примитивное. «Жигули» какой-то ранней модели. А над открытым капотом, спиной к ней, стоял мужчина. Его фигуру Наташа узнала мгновенно. Это был – с поправкой на отсутствие смокинга – тот самый человек, кто явился ей в цветном сне.

Несколько секунд Наталья просто стояла. Делала вид, что смотрит на дерево. А сама вспоминала приснившееся, сличала ровные ноги в тугих джинсах, стройную спину и то, что пониже спины, с оригиналом. Сходство выглядело поразительным. Неужели-таки сны не врут?

Наташа тряхнула головой, прогнала наваждение. Ерунда какая-то лезет в голову. Чушь мерещится, и глупости видятся. Наверно, это потому, что репортаж у нее никак не выходит.

Она решительно подошла к машине и ее хозяину. Скороговоркой выпалила уже привычное:

– Добрый день, я – Наталья Нарышкина из «Молодежных вестей».

Мужчина повернулся к ней. И какой же он принц?! Обычный парень. Молодой, нечесаный, ничего особенного. С щетинкой – два дня как минимум. Глаза только замечательные. Глубокие, голубые, с рыжими крапинками и немного грустные. «Что-то в этом доме одни печальные люди живут», – подумалось Наталье. Она осторожно спросила:

– А вы видели, как горела береза?

– Не видел, – вздохнул ее собеседник. – Она ночью сгорела, а меня… – он поколебался, – меня той ночью здесь не было. Я только утром пришел. – Он почему-то смутился. Но тут же спросил: – А вы что, про наши напасти пишете?

– Ага, – ответила Наташа. Ей вдруг стало легко-легко. И выпендриваться, напускать на себя вид крутой журналистки расхотелось. Она сказала доверительно: – Меня сюда завотделом расследований отправил. Велел разобраться с вашим пожаром. – Она пару секунд поколебалась и решила сблефовать. Добавила: – И с машиной – тоже.

Парень нахмурился:

– Уже и про машину узнали…

– Так, в общих чертах, – вдохновенно напустила туману Наталья. – А что, кстати, с ней случилось?

– С ручника сорвалась. Сама по себе поехала и сбила коляску с ребенком, – неохотно объяснил он.

Наташа с трудом сдержала ликование во взгляде. Ура! Ей повезло! Она нашла сенсацию!

Но Наташа тут же взяла себя в руки и спросила встревоженно:

– Ребенок жив?

– Жив. Сотрясение мозга.

– А когда это случилось?

– Пожар – ночью. Машина поехала часов в восемь утра. Или раньше.

– Прямо сверхъестественный двор… – протянула Наташа.

– Ну, двор у нас самый обычный, – сказал парень. – Почти деревенский. Тихо, народу мало… Сущий рай…

– Тогда скажите мне, – перешла в наступление Наташа, – Наина, азербайджанка, – это жена владельца машины?

– Армянка, – машинально поправил он. – Да, жена Армена. Фамилия – Маркарян.

Наташе показалось, что парню, как и прочим ее собеседникам, тема разговора неприятна. Но что поделаешь, если у нее работа такая – приставать к людям с расспросами. И она требовательно спросила:

– Так что все-таки случилось с машиной? Вы знаете?

Он ответил не сразу. Сначала вытер руки и захлопнул капот своей старинной машины. Потом смерил ее оценивающим, как только мужчины умеют, взглядом. Наталья приложила все силы, чтобы не смутиться. Наконец он что-то решил и сказал:

– Будем знакомы. Меня зовут Леша Данилов.

Ура! Хоть кто-то назвал ей свою фамилию!

– Я здесь, правда, на птичьих правах.

Наташино сердце отчаянно дрогнуло: «Значит, тоже неместный!»

Но парень сразу поправился:

– В смысле, не прописан. Но живу в доме давно и многих знаю. Хотите, расскажу вам все подробно?

– Конечно, хочу. – Она не скрывала радости.

– Может, пойдем ко мне? Чего здесь стоять? Вон Михей на нас уже пялится. – Он незаметно показал на мужичка, который делал вид, что загорает у открытой форточки на первом этаже.

Наташа слегка растерялась. Новый знакомый выглядел обнадеживающе, но идти к нему… В дом? В квартиру?.. А вдруг он?.. Вдруг он поймет ее не так? Данилов с интересом понаблюдал, как краска разливается по Наташиному лицу. Потом сказал весело:

– Наташенька, не бойтесь. Я человек мирный. Вон и Михей вам подтвердит.

Она не успела помешать ему. Алексей крикнул:

– Слышь, Михей! Подтверди – я с девушками честный?

Михей охотно откликнулся:

– Честный, честный. Всем жениться обещает. Только не женится.

– Ну что ты несешь такое, – сделал вид, что огорчился, Алексей.

А Наташа рассмеялась. И спросила требовательно:

– Кофе-то у вас дома есть?

Тот же самый день, 22 апреля, суббота, три часа спустя. Алексей Данилов.

Я редко вижу эротические сны.

А тут увидел.

Из чего можно сразу сделать вывод, что никакого секса у меня с моей новоявленной знакомой не получилось.

…Приведя журналистку к себе, я усадил ее на единственную табуретку в моей пятиметровой кухне и принялся варить кофе, сопровождая свои действия подробнейшим рассказом о том, как приготовляется Настоящий Кофий.

– Практически ни один москвич не соблюдает всех правил изготовления сего бодрящего, животворного напитка, – разглагольствовал я, мягко двигаясь по кухне. – Рецепт его мне передал старый кофевар Исмаил-бей, сходя в могилу. «Храни его как зеницу ока, мой верный ученик», – прошептал он, кончаясь…

Краем глаза я глянул на девушку – она слабо улыбнулась, но мысли ее, кажется, блуждали где-то далеко от рецепта Исмаил-бея. Тем не менее я продолжил:

– Напиток, именуемый кофе, состоит, и об этом, к сожалению, многие забывают, как минимум из двух ингредиентов: собственно кофе и воды. И качество воды сказывается на его вкусе не менее, чем качество зерен…

С этими словами я достал из холодильника бутылку минералки без газа «Эвиан» и влил воду в турку.

– Имейте в виду: вода должна быть самой лучшей!.. Кроме того, колоссальную, непростительную ошибку совершают те, кто закладывает кофий в горячую, тем более – в кипящую воду. Кофе и вода должны взаимодействовать друг с другом долго, как можно дольше…

Я засыпал перемолотый порошок в турку, положил сахар, добавил крошечную щепотку соли и, перемешав ингредиенты деревянной палочкой, поставил турку на медленный огонь. Я продолжал говорить, потому что знал по опыту, что девушку с самого начала надо убалтывать – по возможности до такого состояния, чтобы забыла, где она и с кем находится и что мы, в сущности, незнакомы.

– Категорическую ошибку совершают те, кто размешивает кофе железными ложками, а также те нетерпеливые граждане, что ставят напиток на сильный огонь. Порошок и вода должны успеть полюбить друг друга, поэтому их соитие, – голосом я выделил это слово, – должно происходить долго, очень долго, приближаясь к кипению постепенно…

Я оглянулся на девушку и значительно посмотрел ей в глаза. Она отвела взгляд, слегка покраснела и чуть усмехнулась.

Журналисточка показалась мне совсем молоденькой – наверное, только после школы. Она мне нравилась. Очень глубокие, ясные, умные глаза. Длинные русые волосы, уложенные в строгую косу. Красивые, обнаженные до плеч руки, а под летним сарафаном угадывается крепенькое, молодое тело.

Юность объекта, без сомнения, являлась в данных обстоятельствах очевидным минусом – да и вообще, достигла ли она совершеннолетия?.. Но, говорят, в журналистской среде царят весьма свободные нравы, и это давало мне определенную надежду.

Наконец я дождался, когда кофе начало дыбиться в турке, повторил процедуру закипания еще два раза, а затем снял сосуд с огня и капнул в него пару капель холодного «Эвиана» – пояснив гостье, сколь важна последняя процедура для того, чтобы кофейная гуща осела.

Торжественно разлил напиток по чашкам, поставил перед девушкой. На секунду оказавшись сантиметрах в тридцати от ее лица, интимно спросил:

– Может быть, коньячку?

– Нет-нет-нет! – Она отчаянно затрясла головой.

– Нет – так нет.

Я поставил свою чашку, присел на краешек стола и накрыл ее руку своей рукой.

– Вы мне очень нравитесь, Наташа, – проговорил я проникновенно, глядя прямо в ее глаза. – Вы очень красивая.

Мои слова были правдой или почти правдой, но я почувствовал, что она вся словно закаменела. Осторожно, но весьма решительно она высвободила свою руку из-под моей и твердо сказала:

– Я пришла к вам по работе. Если вы думаете иначе – я сейчас же ухожу. Спасибо, конечно, за кофе…

Она отставила чашку.

И ответ, и все ее поведение не оставляли мне никаких шансов. По крайней мере, на сегодня. Я понял, что слухи о распущенности в журналистской среде являются преувеличением. Или она еще не успела распуститься.

В данном случае, огорченно понял я, буря и натиск, похоже, не пройдут. Требуется планомерная, длительная осада. С цветочками, кинотеатрами и кафе. Как жаль, что сейчас у меня на это нет времени. Девушка мне нравилась.

Чтобы ее успокоить, я отошел к плите с чашечкой в руках. Устало произнес:

– Ну, спрашивайте, что вас там интересует…

…Под конец моего рассказа о сгоревшем дереве, срывающейся с тормозов (или катушек?) машине, – рассказа, окрашенного по возможности в юмористические тона, в дверь позвонили. Звонок был властный, настойчивый.

Я приложил палец к губам и на цыпочках подошел к входной двери. Заглянул в «глазок».

На пороге стоял милиционер. Я узнал его: то был наш участковый – красивый, бравый капитан. Рядом с ним на лестничной площадке торчала какая-то крупная молодая женщина. Милиционер протянул руку к звонку, и трезвон повторился. Осторожненько я вернулся в кухню, одними губами прошептал гостье: «Тихо, нас здесь нет».

Через пару минут абсолютной тишины незваные гости, кажется, убрались. Я вышел в прихожую, заглянул в «глазок» и убедился, что площадка пуста. Вернувшись в кухню, пояснил журналисточке – на всякий случай, вполголоса:

– Это участковый… А я прописан в Москве в другом месте, у двоюродной тетки. Да и прописка у меня временная… Так что скрываюсь… Поэтому, кстати, и фамилии моей прошу в статье ни в коем случае не называть…

– Участковый… – задумчиво и заинтересованно протянула моя гостья, думая о чем-то своем.

– Да, – усмехнулся я, – и с ним еще какая-то тетя. Такая, знаете ли, – ух!.. Кавалерист-девица!..

– Высокая, мощная, с широкими плечами? – заинтересованно спросила журналистка.

– Да. А откуда вы ее знаете?

Девушка не ответила, только прошептала:

– Я так и думала, что она из милиции…

– Что, вы уже встречались?

Корреспондентша неопределенно пожала плечами. Она по-школьному грызла кончик авторучки. Было видно, что мысли ее витают где-то далеко от меня.

Вдруг девушка заторопилась.

Я не стал ее удерживать. Она сосредоточенно запихала в сумку блокнот, бросила туда же авторучку и направилась в прихожую. Я потащился провожать ее.

Она получила от меня все, что хотела, – все, что я знал, – однако не дала в ответ ни шиша.

Однако напоследок все-таки подарила мне надежду. Из сумки вытащила визитную карточку – там имелось имя, без всякой должности, Наталья Нарышкина и два телефона (рабочий плюс домашний). Протянула ее мне. Я повертел карточку и засунул в задний карман джинсов. Она подала на прощание руку. Сказала, проникновенно глядя мне в глаза:

– Алеша!.. Вы мне так помогли! Может, позвоните, когда вам будет удобно? Могли бы сходить куда-нибудь…

Она удержала свою руку в моей несколько дольше, чем того требует простая вежливость. Потом мило, значительно, многообещающе улыбнулась и выскользнула за дверь.

Я вернулся на кухню разочарованный и сердитый. «Вертихвостки! – подумал я обо всем женском племени. – Им лишь бы давать надежды… Иллюзорные надежды… Они таким макаром свои силы проверяют… И подпитывают их… И сети разбрасывают как можно шире – авось какой-нибудь дурачок попадется… Все они такие, даже самые юные из них… Нанизывают мужские скальпы на свои ниточки… И чего ради я убил из-за нее час с лишком?»

Я решил ни в коем случае Наталье Нарышкиной не звонить, вытащил из джинсов ее карточку и сердито швырнул на рабочий стол. Не до Наташ мне было.

Мой роман, прерванный звонком Димки, пьянкой, а потом горящими деревьями и самоездящими машинами, так и застыл на мертвой точке. Вот и сегодня: часы показывали без десяти три, а я еще ни буквы не написал.

Сердитый, я отправился на кухню чем-нибудь подкормиться, но в глазах против воли мерещилось крепкое тело Наташи, ее глубокие, умные глаза… Ноздрями я до сих пор ощущал оставшийся после нее аромат волнующих, незнакомых мне терпких духов.

После обеда я рухнул на диван в своем кабинете. Рухнул и немедленно заснул. Вот тогда мне и приснился тот самый эротический сон.

Вообще я заметил, что сновидения подобного рода отличаются странным характером – и ни Фрейд им не указ, ни Мартын Задека. Мне вообще крайне редко – практически никогда! – не являлись в подобных снах реальные (в смысле знакомые) женщины. Все больше приходили какие-то дамочки, безусловно, из плоти и крови, однако никогда не виданные мною не то что в жизни, но даже в фильмах или журналах. А если уж навещали знакомые особы, то как раз не те, к коим я испытывал чувство в реальном мире. К примеру, влюблен я был в отрочестве в кареглазую одноклассницу Z – а мне вдруг делает минет (во сне, конечно же, во сне!) сорокалетняя, толстая, усатая учительница химии Y.

Но в этот раз все случилось иначе. Во сне я увидел свою недавнюю гостью – да столь реально, словно сновидение отснято на лучшей профессиональной пленке «Кодак». И был сон одновременно соблазнительным, ярким и мучительным.

Наташа Нарышкина стояла передо мной на песке пляжа у самого синего моря и улыбалась. Явилась она мне в одном купальнике, и я отчетливо видел все ее ладное, соблазнительное тело. Ноги по щиколотку были в прилипшем песке. «Она только что искупалась», – подумалось мне. Капельки воды сверкали на ее плечах. На груди виднелась соблазнительная родинка.

Песчаный пляж тянулся вдоль кромки воды далеко-далеко. И была здесь одна странность: ни единого, кроме нас, человека – хотя солнечный день в самом разгаре, а пляж находился не где-то на заброшенном острове, а в самом что ни на есть городе. Тянулась вдоль пляжа набережная, на ней через равные промежутки росли пальмы, а за пальмами пролегала дорога, и там угадывалось движение невидимых нам машин. Более того: за побережной дорогой рядком, на равном расстоянии друг от друга, стояли высотные дома незнакомой мне, не советской конструкции. Но ни единый человек не присутствовал не только на бесконечной полоске пляжа, но и на набережной, и – я почему-то знал это – никого нет во всех квартирах высотных домов, заглядывающих своими окнами на море и берег.

Наташа была прекрасна. Она сексапильно улыбалась и зазывно смотрела на меня своими глубокими глазами – и я отчего-то понимал, что сейчас могу делать с нею все, что мне заблагорассудится. Я начал подступать к ней. Хотя никто (я знал это) нас не видел, но я слышал неумолчный шорох невидимых мне, проносящихся по дороге машин, и мне отчего-то было неловко. Преодолевая стыд, я сделал три шага по направлению к Наташе и попытался обнять ее. «Подожди, подожди, не сейчас», – жарко прошептала она, чуть отступила и одним движением скинула с себя купальник. Он упал на песок к ее ногам мокрой шкуркой. Обнаженной, она показалась мне еще прекрасней. Я с восторгом понял, что сейчас, вот-вот, она будет моей, подошел к ней вплотную, обнял ее, почувствовал под руками ее тело, потянулся губами и через одно мгновение должен был поцеловать ее…

И тут я проснулся.

Пробуждение было внезапным, досадным и окончательным.

Я перевернулся на другой бок и изо всех сил смежил веки – впрочем, с досадой понимая, что все бесполезно, заснуть мне никак не удастся – и я не увижу снова Наташу, и не подступлюсь к ней, и она не будет такой доступной… Пару минут я пролежал, плотно прикрыв глаза, однако все бесполезно, я отчетливо понял, что сон более не придет ко мне. Как жаль!.. Наша любовь явилась во сне такой яркой, стыдливой и свободно-легкой, какой она случается только в сновидениях!.. Со вздохом я открыл глаза и посмотрел на часы. Они показывали без десяти четыре. Выходит, я спал не более двадцати минут. Еще пару минут я полежал, бесцельно глядя в потолок, а затем рывком встал.

Прошелся по комнате. В ней царил полумрак, шторы я утром так и не раздвинул, со стола на меня укоризненно поглядывал заброшенный мною ноутбук.

При взгляде на него мне пришла в голову счастливая идея: записать только что просмотренное сновидение. Эдак, подумалось мне, я просублимирую, как учил старина Фрейд, потаенные желания и, быть может, тем самым избавлюсь от них. К тому же мне в романе будут необходимы эротические сцены, а в увиденном сне имелись все атрибуты классического масс-культного произведения: пальмы, песок, синее-синее море и очаровательная стройная блондинка с распущенными волосами, одним движением скидывающая купальник…

Я бросился к столу, открыл лэп-топ, включил его. Быстренько создал новый файл, обозвал его DREAM[8] и начал лихорадочно записывать свой сон – лишив его, впрочем, всех атрибутов сновидения, вроде высотных домов вдоль набережной, где отчего-то никто не живет, и шума невидимых автомашин. Напротив, я добавил туда детали, типичные для произведения массового жанра: пустынный остров, пальмы на самом берегу, а также хижину из тростника неподалеку.

Работалось споро, и довольно скоро я забыл о разочаровании, пережитом в сновидении, точнее, я перенес его туда, за экран компьютера, в свой будущий роман. Наверно, правильно утверждал герр Фрейд – облом, только что пережитый во сне, в процессе работы словно сглаживал свои саднящие углы и переставал язвить меня.

Спустя полторы страницы мой герой поцеловал девушку, обнял ее, к их ногам упал сброшенный купальник, и он бережно опустил Наташу на песок… Тут я поставил целомудренную точку, потому как писал отнюдь не порнографический и даже не эротический роман, а произведение для самых широких кругов. А массовый российский читатель – особь довольно-таки пуританского склада и, как я заметил, не слишком приемлет ни эротику, ни тем паче порнографию.

Я поставил точку, сохранил файл DREAM в памяти компьютера и встал из-за стола. Я был доволен, что хоть что-то написал сегодня. Часы показывали десять минут пятого. Я откинул штору и проскользнул на открытый по случаю жары балкон. Яркий свет солнечного дня ударил по глазам, и в ту же секунду я почувствовал что-то неладное. Присмотревшись, понял, в чем дело: гигантская береза под моим окном – береза, безжалостно сожженная кем-то вчера утром до самого скелета, – как ни в чем не бывало шуршала передо мной всеми своими ветвями! На ней уже появились малюсенькие зеленые листочки, и она победительно раскачивала ими прямо у меня перед носом!

Ошеломленный, я подошел к балконной ограде. Весь остальной пейзаж не изменился: все так же стояла внизу моя грустная красная «копейка», ярчайше зеленела молодая трава на газонах – только не валялись под обгоревшим стволом полусожженные сучья, а береза под весенним ветром ласково покачивала живыми и здоровыми ветвями!

Я постоял, разинув варежку, а затем почему-то бросился обратно в комнату, к своему компьютеру. Отчего-то мне захотелось перечитать только что написанный текст. Почему? Ожившая береза, что ли, так странно на меня подействовала? Часы на стене показывали тринадцать минут пятого. На экран компьютера еще не успели наползти «хранительницы» – аквариумные рыбки, и я вгляделся в белое винвордовское поле. Но что это?!. Экран оказался исписанным совершенно непонятным мне текстом! Я всматривался в него и не мог разобрать ни единого предложения, ни единого слова. Нет, слова были, имелись и предложения – однако вместо букв стояли совершенно неизвестные мне символы: какие-то каракатицы вроде тех, что порой выползают сами собой на экран засбоившего компьютера. Там имелась перевернутая пятерка и что-то вроде рукописной «т» – но не с тремя, а с четырьмя ножками, и положенный набок знак параграфа, и какая-то остроугольная гусеница… Я подумал было, что мой лэп-топ преобразовал только что написанное мною в какой-нибудь греческий язык (хотя язык, очевидно, не был греческим), и кликнул мышью по иконке. Шрифт. Однако сердце мое отчаянно билось, я почему-то догадывался, что превратить только что написанное мною обратно в человеческий язык мне ни за что не удастся. А может быть, даже, догадывался я, мне никогда больше ничего не придется написать на понятном всем языке, и я обречен на вечную, бесконечную немоту и непонимание. Сердце мое лихорадочно, в ужасе застучало, я в отчаянии забарабанил по клавишам компьютера, но из-под руки по-прежнему появлялись непонятные мне, не человеческие знаки!..

И тут я в ужасе дернулся и опять проснулся!

Да, и это был сон!

Я лежал в одних трусах на боку на диване. На столе стоял закрытый ноутбук. Часы показывали пятнадцать минут пятого. Я понимал, что проснулся окончательно. Сердце мое дико билось от только что пережитого во сне. Я рывком вскочил с дивана. Понял, что ощущаю свое тело со всеми его мускулами – так никогда не бывает во время сновидений, когда превращаешься в бесплотный дух. Со вкусом потянулся, чувствуя каждую клеточку своих рук и лопаток. Нет-нет, теперь я проснулся на самом деле, я уверен в этом. Во рту пересохло, и в голове ощущалась тупая боль.

Я подошел к окну и решительно раздвинул тяжелую штору. Солнечный свет опять, как во сне, ослепил меня, но теперь, наяву, я не сомневался, что я увижу. Да, да, да! За балконными перильцами торчал обугленный остов березы. По-прежнему черный, жалкий. На всякий случай я вышел на балкон. Мои босые ноги захолодил бетонный пол. Я с удовольствием заметил это: во сне никогда не доводится испытывать жару, холод или же боль. А тут солнце не только ослепляло меня, но и шпарило всей своей не по-весеннему мощною силой мне в лицо и грудь. Его жар ощущался на коже. Внизу, под березой, как и несколько часов назад, – стояла моя машинка, а вокруг были разбросаны полусгоревшие ветви несчастной березы.

Затем я отправился на кухню. На столе стояли две сиротливые чашечки после нашего с Наташей кофепития. Включил электрический чайник. Чашка крепчайшего чая – вот что нужно, чтобы после этаких сновидений прийти в себя. Я ощущал себя разбитым. Тупая боль в голове не проходила.

Подергал себя за ухо. Затем за нос. Потом за волосы. Боль всякий раз свидетельствовала о том, что я ни в коем случае не сплю.

Чайник зашипел, потом забурлил и выключился. Я всыпал в заварной чайничек добрые три ложки заварки, залил кипятком. Пока заваривалось, помыл оставшиеся после нас с Наташей чашки.

Подумал о ней, юной журналисточке, подумал с грустным ощущением неслучившегося – и, похоже, утраченного навсегда – романа.

Я налил в кружку одной заварки и почти залпом выхлестал обжигающий напиток. В голове сразу прояснилось.

Вернулся в свой кабинет. Обгоревший ствол березы грустно торчал посреди окна.

Присел за стол, с некоторой опаской открыл и включил ноутбук. Ввел пароль, загрузил WinWord.

Открылось белое поле с шапкой сверху: «Документ 2». «Почему “документ 2”?» – удивился было я, но потом, понимая, что теперь, наяву, ничего страшного со мной случиться не может, я (все-таки с некоторой опаской) напечатал на белом поле документа: Мама мыла раму… Жил-был я… Проба пера…

Все буквы выходили русскими буквами, слова – русскими словами. Окончательно отгоняя от себя ужасы недавнего сна, я решил загрузить последнюю написанную мной главу романа. Щелкнул мышью на слове «файл» – открылся список доступных операций. Я глянул вниз, где имелся перечень последних созданных мною файлов.

И тут… Кожу головы захолодило, противно засосало под ложечкой… Под номером первым в числе файлов стоял файл под именем DREAM. Тот самый файл, что я – я ясно это помнил – только что написал и создал в пережитом мной сне!

Я отшатнулся от экрана. Затем, превозмогая страх – да что там страх, самый настоящий леденящий ужас! – кликнул мышкой по этому имени. Секунды противного ожидания… Песочные часики на экране…

И вот файл раскрылся. Никакой абракадабры. Русские буквы. Понятные слова. Я пробежал текст, абзац за абзацем. Глаза выхватывали:

Маленькие ножки, по щиколотку покрытые влажным песком… Капельки воды, блестящие на ее плечах… Родинка на груди… Безбрежная полоса пляжа… Ослепительно искрящееся море… Наклонившаяся к воде пальма… Ладная фигурка… Зазывный взгляд… Он сделал к ней три шага… Прошуршал снятый купальник… Мокрой шкуркой улегся у ног… Ни души… Ее упругое, горячее тело под его руками…

Все, все, что я написал полчаса назад – написал во сне! – теперь раскрылось передо мной, черным по белому, в странном, созданном и написанном во время сновидения файле DREAM…

Да не грежу ли я? Не сплю ли опять?

Я снова дернул себя за нос и снова почувствовал боль… Да и все, все вокруг: жаркий свет солнца сквозь окно, чириканье воробьев, откуда-то от соседей доносящаяся песня «Ветер с моря дул» и отчаянные девчачьи крики со двора: «Женя! Женя Мирошкина! Выходи!.. Женя!» – все свидетельствовало о том, что я не сплю, а самым настоящим образом бодрствую…

«Тогда что же, – тоскливо подумал я, – черт возьми, происходит?.. Что творится? Со мной или с миром?

Что?..»

Вечером того же дня. Подполковник Петренко.

Петренко назначил совещание на вечер субботы, исходя из трех соображений. Два из них были деловыми, а одно – личное.

Во-первых, следует продемонстрировать своим сотрудникам, думал Петренко (особливо новенькой, Варваре Кононовой), что служба в КОМКОНе далеко не сахар. Во-вторых (и это как раз было единственным личным обстоятельством), подполковнику в отсутствие жены и дочери было бы особенно тоскливо в пустой двухкомнатной квартире в Жулебине именно в субботу вечером, а служба помогала развеяться. Наконец, в-третьих, – и эта причина являлась определяющей – он чувствовал, что за странными происшествиями вокруг московского дома по улице Металлозаводской действительно кроется нечто странное, загадочное и непонятное, следовательно, медлить, считал Петренко, ни в коем случае невозможно.

Поэтому к двадцати двум ноль-ноль в субботу двое оперативных сотрудников, занятых расследованием событий на Металлозаводской, – лейтенант Кононова и капитан Буслаев – прибыли в тесный петренковский кабинетик. Разместились на двух стульях для посетителей. Громадная Варвара заняла собою, казалось, половину помещения.

– Докладывайте, – вздохнул Петренко.

По слегка пришибленному виду подчиненных он сразу понял, что ничего определенного они ему не расскажут. Буслаев сразу же кивнул Варваре: начинай, мол. «Хитрюга этот Буслаев, – подумалось Петренко, – вроде бы уступает женщине, а также дает проявить себя новичку. На деле же он Варвару подставляет. Когда бы у них имелись хоть какие отрадные новости – небось вылез бы сам. А раз уступил Варе – значит, ничего они там не нарыли… И даже гипотез у них, наверное, нет…»

Варвара скучным голосом принялась докладывать: мол, дом номер шесть по Металлозаводской улице, возле которого произошло два таинственных события, является трехподъездным, пятиэтажным. В нем находится сорок пять квартир… Прописано девяносто девять человек… В РЭУ совместно с участковым проверены списки жильцов… Среди них трое ранее судимых: за злостное хулиганство, кражу со взломом и нанесение тяжких телесных… Все трое – старше шестидесяти лет… Двое подростков состоят на учете в детской комнате милиции…

– Ясно, – недовольно прервал Варвару Петренко. – Что с экспертизой по дереву?

– Ничего, – вступил капитан Буслаев. – Ученые исследования показали, что…

Буслаев был убежденным борцом за первозданную чистоту русского языка. Вместо слова «компьютер», в частности, он говорил «вычислялка», слово «файл» заменял «папкой», а «директорию» – «большой папкой». Поэтому и теперь вместо человеческих слов «лабораторная экспертиза» употребил посконно-домотканый синоним «ученые исследования». Петренко поморщился: ему претила любая нарочитость.

– …Ученые исследования показали, – продолжил Буслаев, – что никаких следов поджога на дереве не имеется. Ни капли какого-либо легковоспламеняющегося материала не обнаружено.

– А что люди-то местные об этом говорят? – спросил Петренко.

– Теперь, после моей работы, – вылезла Варвара, – после тщательно внедряемой дезинформации, они говорят, что это сделали мальчишки. Будто бы с крыши облили дерево бензином и подожгли. Акт хулиганства и вандализма, знаете ли. Приметы вандалов как бы известны. Я о них всех жильцов спрашиваю. Так что обыватели считают, что мальчишек ищут: ищут пожарные, ищет милиция…

– Ну что ж, хоть легенду внедряете… – заметил Петренко. – Ну и как, верят ей?

– Так точно, товарищ подполковник, верят. Я всем жильцам говорю, что на чердаке найдена пустая канистра из-под бензина… А участковый всех опрашивает, не видали ли ночью двух пацанов с такими-то приметами. Кто-то из жильцов уже показывает, что видел… Да, уже журналисточка приходила. Из «Молодежных вестей», про пожар писать. Я и ей про хулиганов сказала. В милиции ей то же самое подтвердят.

Варвара усмехнулась.

– Ну а что там говорили о дереве до вашей легенды? – поинтересовался подполковник.

– Всякое. Кто говорил, что молния попала… – Лейтенантша лукаво глянула на Петренко: не забыла, как тот попал впросак с этой «молнией» во время ночного дежурства. – Кто про гиперболоид инженера Гарина: испытывают, дескать, в Новогирееве лазерное оружие… – усмехнулась Варвара.

– А вы-то сами что по этому поводу думаете? – Петренко пристально посмотрел сперва на капитана Буслаева, потом на лейтенанта Кононову.

Буслаев и Варвара переглянулись, и Варвара бодро, однако же с долей иронии, отрапортовала:

– Неопалимая купина. Согласно библейскому преданию, горящий, но не сгорающий куст терновника, в пламени коего бог явился Моисею.

Она испытующе глянула на подполковника: непонятно, то ли всерьез говорит, то ли шутит.

Петренко выдержал паузу и задумчиво проговорил:

– «…И воззвал к нему бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я!..» Книга Исхода, глава три, абзац четыре.

Буслаев с Варварой переглянулись: подполковник, воспитанник советской школы, а также пионерской и комсомольской организаций, свободно цитирует Ветхий Завет! Им было невдомек, что, покуда его подчиненные крутились вокруг дома номер шесть по Металлозаводской улице, подполковник взял в библиотеке Комиссии Библию и проштудировал главу о неопалимой купине. Кое-что даже выписал.

– Ну, а почему в нашем случае горел не терновник, а береза? – усмехнулся Петренко. – И почему она, сия купина-береза, не явилась неопалимой, а все-таки сгорела дотла?.. И кто видел в том огне бога? Где он, тот Моисей?.. И что вся сия аллегория значит?

Варвара с Буслаевым промолчали: во-первых, неясно, шутейно ли спрашивает подполковник или всерьез, а во-вторых, даже если всерьез, ответов на эти вопросы у подчиненных Петренко не имелось.

– Я так полагаю, – продолжил подполковник, – что внятных и разумных объяснений насчет самоездящей машины у вас также нет? Даже аллегорических?.. В Священном Писании ничего такого про самодвижущиеся коляски, кажется, не говорится…

Подчиненные переглянулись, затем опять выступила Варвара.

– Хозяин автомобиля, господин Маркарян, уверенно утверждает, что, хоть ручник у него не работал, он поставил машину на передачу. Но если б и не поставил – площадка там ровная. Пусть бы машину толкнули – она, согласно законам физики, сама бы не покатилась. Чтобы она поехала, ее должны были все время толкать.

– Ну и как вы этот факт объясняете? – остро глянул на Кононову Петренко.

– Для себя пока никак, – спокойно ответила Варвара. – А для обывателей внедряем версию, что автомобиль толкали мальчишки. Из хулиганских побуждений… За капотом их было не видно…

– Опять мальчишки… – вздохнул Петренко. – Да, с фантазией у вас бедновато…

Варя слегка покраснела и опустила голову. Однако справилась с собой и посмотрела прямо в глаза Петренко:

– Вы же сами учили, товарищ подполковник: чем проще легенда – тем легче она доходит до населения… И проще запоминается…

Крыть было нечем.

– Все равно: слишком много мальчишек… – проворчал Петренко.

– Расхулиганились, – улыбнулась лейтенантша. – Время-то какое! Весна, кровь играет…

– И все же версий у вас пока не имеется… – строго подытожил Петренко. – Несмотря на то, что со времени начала событий прошло уже более суток. А дело, без всякого сомнения, заслуживает нашего самого пристального внимания…

Он обвел взглядом Варвару с Буслаевым – те пристыженно молчали, никаких возражений-предложений от них не последовало.

– Тогда вот что, господа-товарищи, – решительно прихлопнул ладонями по столу подполковник. – Установим за домом постоянное наблюдение. По полной программе. Телефоны всех жильцов – на прослушку. Товарищ капитан, – обратился он к Буслаеву. – Разворачивайте службу наружного наблюдения сегодня же. Лично их инструктируйте. Легенду для них проработайте сами… А вы, товарищ лейтенант, – он повернулся к Варваре, – продолжайте работать с жильцами… Внедряйте легенду о подростках с бензином… Неопалимых купин нам тут, понимаете ли, не хватало, – проворчал подполковник. – В Новогирееве… Еще, не дай бог, узнают церковники – паломничество разведут… Давайте, давайте действуйте, товарищи. Подключайте к работе весь отдел. А если что-то появится – меня информируйте незамедлительно.

Алексей Данилов. Воскресенье, 23 апреля.

Ночной коктейль состоял из бессонницы и кошмаров. Половина на половину.

В кои веки я пожалел, что снотворного дома не держу. Бокал вина уснуть не помог. Мысль о втором бокале я отогнал. В одиночку пить не люблю. Давно вычислил – от выпивки в одиночку только хуже становится.

Лежа без сна на своем шишковатом диване, я пытался определить, что же меня угнетает. Загадочный файл «dream»? Сгоревшая береза? Арменова машина? Визит молоденькой журналистки?

Отец когда-то советовал мне раскладывать любой вопрос по полочкам: как, почему, зачем, кому выгодно? Папаша весь свой бизнес построил на сих аккуратно подогнанных полочках. Значит, его способ имел право на жизнь. И я изо всех сил старался применить его к своим проблемам. К часу ночи решил: береза с машиной меня вообще не волнуют, потому как до происков хулиганов мне дела нет. Файл «dream» я создал перед тем, как уснуть, – и совершенно забыл о нем. Из головы вылетело. Писателям такое свойственно. Рассеянность, очки всегда теряют, пепел где ни попадя трусят… Ну а посетившая меня девочка – это вообще подарок свыше. Можно сказать, перспективное знакомство. Отличная замена тугодумной Верке. В Наташе чувствовались стиль, сила и острый ум. И, что совсем неплохо, ощущалось наличие московской прописки и небедных родителей. А для меня, иногороднего филолога, это тоже немаловажно. Почему бы и не попробовать все-таки завоевать эту крепость? Потом, после романа? Или даже параллельно с ним? Покорить по всем правилам – с конфетками, цветочками и поцелуйчиками. По крайней мере, время проведу интересно. С Натальей хоть поговорить о чем будет. И смотреть на нее приятно.

Разобрав свои проблемы по простейшему отцовскому методу, я почувствовал: перед глазами качается море, засыпаю… И уснул.

Проснулся быстро и страшно. От запаха дыма. Взлетел еще в полусне с дивана. Что опять горит? Инстинктивно зажал нос, рванулся к балкону… Когда стряхнул остатки сна, понял: ничего не горит. Почудилось. Приснилось.

Часы демонстрировали: уже четыре утра. Скоро подкрадется рассвет. Я чувствовал себя абсолютным дедом – старым и немощным. Лежал без сна, толковал дворовые звуки. Слышал, как стучит сердце – хотя обычно мой мотор работает беззвучно. Извне доносилось привычное, надоевшее. Скучно завывает сигнализация. Судя по тембру, «Экскалибур». Далеко, по Металлозаводской, пролетел мотоцикл. Кажется, «Ява». Грохочет мусорными баками помойная машина. Ну, в марках помоек я не разбираюсь…

Наконец голова опять отяжелела, снова подкрался сон. Я почувствовал, как приятно расслабились мышцы, и мгновенно провалился в черную яму.

В этот раз мне приснился издатель. Господин Козлов собственной персоной. Но совсем не такой респектабельный, каким он предстал предо мной в своем безликом офисе.

Во сне он выглядел неважнецки. Почему-то в очках с непрозрачными стеклами. И немой. Или просто не желающий разговаривать.

Козлов скособочился в высоком кресле, свесил голову на плечо. На лице его застыла гримаса, будто лимонной кислоты напился. Ноги укутаны пледом – в общем, развалина, а не издатель. Сидит, покачивается, кресло поскрипывает. И грозит пальцем, мерно подрагивает рука. Я пытаюсь задать кучу вопросов: «Что с вами, Иван Степаныч? Что случилось? Какие проблемы? Чем вам помочь?»

Но, как это бывает во сне, язык непослушен. И ноги неподвластны. Я не могу выйти из крошечной, затхлой комнаты, где в кресле сидит калека. Не могу отвести глаз от его темных очков и от укоризненно грозящего пальца…

Сон показался мне бесконечным. Когда я, наконец, выбрался из этой трясины, было уже восемь утра. За стеной у соседки Татьяны бодро распевала Земфира – честным труженикам пора на работу.

Первым делом я пробормотал панегирик в честь хозяина нашего агентства Брюса Маккагена, одарившего меня долгосрочным отпуском. На работу сейчас вставать – с тяжелой-то головой… Я даже отменил утренний ритуал варки настоящего кофе. Обойдусь растворимым. Поставил чайник, набрав в него воды прямо из-под крана (обычно я никогда не опускаюсь до этой подозрительной хлорированной жидкости).

Пока вода грелась, я прошел в гостиную. Ноутбук лежал на столе немым укором. В лучах раннего солнца на нем серебрилась пыль. Отворачиваясь от укоряющего компьютера, я пошарил глазами по корешкам моих немногочисленных книг. (На оставшиеся от хозяйки подписные издания Дрюона, Шишкова и Полевого я даже и не смотрел.) В глаза бросился Веркин презент на День защитника Отечества – подарочное издание «Толкования снов». Я всегда считал эту книгу глупейшей, мещанской и бесполезной в хозяйстве. Не выбрасывал только потому, что нарвался бы тогда на Веркины обидки.

Но сегодня под утренний кофе хотелось почитать именно что-нибудь глупое. Не с Кортасара же начинать и без того тяжелый день.

Интересно, есть там издатель?

Посмеиваясь сам над собой, я открыл предметный указатель. Искомое толкование значилось на 167-й странице – «Во сне иметь дело с издателем – к интересным деловым поездкам и полезным для вас контактам». А я имел с ним дело? Вроде не имел. Только смотрел в его черные очочки. Я зачем-то нашел очки. «Видеть очки – неожиданно попасть в немилость к начальству». Интересно, а очки должны быть сами по себе – или на носу у издателя тоже сойдут? Я хмыкнул, поражаясь тому, что кто-то всерьез пытается толковать свои сны. Нет, эту книженцию я даже бегло просматривать не буду. Я водрузил «Толкование снов» на место. Взамен ничего не взял. Вернулся на кухню, заварил кофе.

«Что, значит, нас ожидает? – подумал скептически. – Интересная деловая поездка и одновременно немилость у начальства. Поездка мне явно не светила, а вот насчет немилости… Козлов, конечно, мне не начальник. Но аванс-то я у него взял. И благополучно занимаюсь вместо романа своими проблемами. То у меня пьянки, понимаешь, то кошмары, то базары с молоденькими журналистками. «Так дела не делаются», – строго сказал я. Сказал громко, на всю квартиру. Фыркнул. Начальственного голоса не получилось. Но дело-то не в начальниках. Дело в том, что сейчас даже после дурацкой кошмарной ночи и после всех событий последних дней мне нестерпимо хотелось вернуться. Вернуться к своему лэп-топу, даже пыль с него не смахивать, просто включить, создать файл с именем «глава 3» и уйти, уйти в тот мир.

Я не стал медлить. Захватил недопитую чашку кофе и подошел к компьютеру. Через пару минут меня уже не было на этой земле.

Он возвращался поздно. Ночной город, казалось, принадлежал лишь ему одному. Да редким бандитским джипам, со свистом пролетающим по левому ряду. Андрей не спешил – за рулем ему удивительно хорошо думалось.

Ну, вот как всегда. Задумчивый ты мой. В зеркало-то заднего вида хоть смотришь? И почему бы тебе сейчас не рвануть на красный? Просто так, для профилактики. Гаишников вроде не видно.

Он меня послушался. Не до конца, правда, состорожничал. Сделал вид, что притормаживает на мигающий зеленый, а сам дернул вперед, как только светофор зажегся желтым.

Сзади неспешно следовала «шестерка». Андрей ее уже видел и по осторожному ходу машины решил, что за рулем там сидит припозднившийся дедушка-«чайник». Однако «шестерка» вполне грамотно повторила его маневр. Притормозила на зеленый и рванулась вперед на желтый.

«Я попал», – сжалось сердце.

Но в этот раз Андрей ошибался. Он все-таки талантливый водитель, даже лучше меня. Ему удалось оторваться от «хвоста». Памятуя об осторожности, Андрей еще долго кружил по городу. И только когда уверился в том, что его не «ведут», вернулся домой.

«Все чисто. Я молодец».

Он поспешно поднялся в квартиру.

Откуда ему было знать, что…

На этом месте я прервался. В какую бы машину посадить тех, кто уже караулит героя у его подъезда? «Девятка» уже была в первой главе, «шестерка» – только что. Не в «Таврию» же и не в «Москвич» их усаживать… Пусть это будет… скажем, «Опель-Вектра». Неприметный «опелек» цвета мокрого асфальта с двумя бугаями внутри.

Откуда ему было знать, что серый «Опель-Вектра» стоит за углом его дома совсем не случайно.

Я бросил взгляд в низ экрана. Неплохо, двадцать страниц. Еще глава готова. И я чувствовал, знал – это совсем неплохая глава.

Откинулся от компьютера. Почувствовал, как ноет спина и щиплет в глазах. Нет, перечитывать сил уже нет. Я сохранил файл и отправился продышаться на балкон.

Привычно посмотрел на свою «копеечку».

Моя машина стояла на месте.

А рядом с ней расположился «Опель-Вектра» цвета мокрого асфальта. В салоне угадывались две фигуры.

Я еще не совсем отключился от романа. Поэтому первая мысль была гордая: именно так я и представлял себе машину, из которой ведется наблюдение.

Но через секунду прочухался. Эй, что такое? Я опять сплю? «Опель» же должен остаться там, в компьютере, в моей книге. У панельной многоэтажки в Южнороссийске, в районе Куниковки, где сейчас отсиживается Андрей.

Уже привычным жестом я ущипнул себя за нос. Ни в чем не повинная часть тела отозвалась обиженной болью. Для чистоты эксперимента саданул локтем в солнечное сплетение. Согнулся пополам – хорошенький сон, чуть дыхание не остановилось.

Видок у меня наверняка был дурацкий. Стоит на балконе экземплярчик в одних трусах (одеться я так и не удосужился) и то щиплет себя за нос, то лупит по животу.

Я отступил в недра квартиры.

Со страхом уставился в экран ноутбука.

Все оставалось по-прежнему:

Откуда ему было знать, что серый «Опель-Вектра» стоит за углом его дома совсем не случайно.

Я осторожно – очень осторожно! – протянул руку и выключил проклятый ящик.

Бросился на диван, сжал в ладонях голову. Кончик носа до сих пор саднил, в животе отдавалось от удара.

«Откуда ему было знать?.. Откуда ему было знать?..» – фраза из романа надоедливо вертелась в голове. А откуда мне было знать?

Я выходил на балкон раньше? Например, после обеда? Краем глаза заметил «Опель» и автоматически перенес его в роман? Правдоподобно. Только я стопроцентно помню, что кинулся к компьютеру сразу же после склизкой китайской лапши. Даже на кофе не отвлекался – не то что на балконные прохлаждания.

Тогда что? Я тщетно пытался в очередной раз применить отцовский метод раскладки по полочкам. По всему выходило – очередное совпадение. Глупое, случайное, стихийное совпадение. Таких «Опелей» в Москве – тысяч двадцать, не меньше. Приехали мужики в наш двор, ждут, пока их телка оденется и выйдет. Или еще проще – водитель подкалымил, подвез пассажира. Наверняка тот уже расплатился, и машина уехала. А я тут сижу, страдаю.

Меня неудержимо тянуло обратно на балкон. Еще раз взглянуть на машину, которую я только что придумал. Крадучись, словно преступник или законченный псих, я туда пробрался, выглянул из-за перил.

«Опель» находился на том же самом месте. В машине по-прежнему сидели двое. Окна открыты. Один из них что-то говорил. Говорил в рацию.

«Да что за чушь, какая рация! Это просто мобильник!»

Я изо всех сил напряг зрение. Ошибиться было невозможно. Мобильных телефонов таких размеров в природе просто не существует. Люди в машине явно за кем-то следят. И сообщают свои наблюдения по рации.

«Неужели за мной? За мной?!. Кому я нужен?!. Я что – бандит, шпион?! Я всего-то переводчик, писатель!»

В комнате тем временем загрохотал телефонный звонок.

Я двинулся к аппарату и поймал себя на мысли, что мне страшно снимать трубку…

«Не сходи с ума!» – приказал я себе и взбодрил свой струсивший голос:

– Да?

В трубке молчали.

Воскресенье, 23 апреля. Наташа Нарышкина.

На этой неделе Наталье выпало работать в воскресенье. Надо же, как не везет! Весь весенний выходной придется просидеть в пыльном офисе – вместо того чтобы заняться заданием Полуянова. Хоть увольняйся с этой службы, право слово.

«Вот и уволюсь! – думала Наташа накануне вечером. – Буду статейками подрабатывать. Гонорары в «Молодежных вестях» неплохие».

Правда, у нее там одна-единственная статья вышла. А с новым заданием, про загадочный двор на Металлозаводской, пока ясности мало. Неизвестно еще, что из этого получится.

Придя домой, Наталья подробно записала рассказ симпатичного Алексея Данилова. Но лучше бы она этого не делала. Ведь по его словам выходило, что дерево загорелось само по себе, а машина поехала, хотя и стояла на передаче. С таким текстом ее Полуянов опять засмеет.

До позднего вечера Наташа крутила и так и эдак. Она позвонила поклоннику-мотоциклисту Костику и выслушала его безапелляционное:

– Если тачка на передаче – сроду не поедет. Я видел, как пять мужиков «Оку» с места сдвинуть не могли.

Потом Наталья взяла у мамы подшивку бульварной газетки «Экспресс» (доктор медицинских наук Елена Нарышкина почему-то обожала в редкое свободное время читать желтую прессу – к ужасу мужа и восторгам дочки). Довольно скоро Наталья натолкнулась на статью о том, как в Америке, в штате Иллинойс, сам собой воспламенился и сгорел дотла водопроводчик Энди Кранч.

Наташа сунулась к Елене Витальевне:

– Мам, а человек может сам по себе загореться?

Мама сидела в кабинете под зеленой лампой. Сосредоточенно делала записи в клеенчатой тетрадке.

– Чего-чего? – встрепенулась она.

– Я тут прочитала, что мужик сам по себе сгорел…

Мама мельком взглянула на статью. Снисходительно потрепала Наташу по волосам:

– Чушь собачья. Понапишут всякой ерунды.

– А чего ты эту ерунду тогда покупаешь?

– Ну… – слегка смутилась мама, – это я так, для смеха.

– Значит, не бывает такого? – не отставала Наталья.

– Господи, ну, конечно, нет, – сказала мама. Но не преминула добавить маленькую лекцию: – Хотя примерно до середины девятнадцатого века даже медики полагали, что подобное случается. Если человек выпьет много алкоголя, а затем поднесет ко рту огонь, возгорятся винные пары, а после вспыхнет остаток алкоголя в желудке. А потом горение будет поддерживаться за счет подкожного жира. И пациент сгорит весь… Церковь трактовала подобные случаи как божье наказанье за грех неумеренного пьянства… Только в середине девятнадцатого века доказали, что такое невозможно.

– Невозможно почему?

– Долго объяснять. Извини, родненькая, я к докладу готовлюсь…

Наташа вздохнула. Нечего и спрашивать маминого мнения про сгоревшую березу. Ясно, что она скажет: хулиганы постарались.

А мама тем временем взглянула на часы:

– Ночь на дворе. Ты завтра на работу-то собираешься?

Наташа тяжело вздохнула:

– Придется… Разбудишь?

Мама фыркнула:

– Попробую, конечно.

Семь утра – для Наташи время убийственно раннее. Обычно маме с огромным трудом удавалось вытащить дочку из постели. Наталья брыкалась, заворачивалась в одеяло и ворчала в полусне: «Не пойду я на эту работу!»

Елена Витальевна с возмущением говорила мужу: «С таким подходом Наталья карьеры не сделает!» Максим Петрович только плечами пожимал. А если бывал дома и в хорошем настроении, то сам приходил будить дочку. Для этого он применял авторский и совершенно непедагогичный метод. Являлся к ней в комнату с подносом, на котором дымился кофе, сваренный по его собственному рецепту. Папа подносил чашечку к Наташиному лицу, она вдыхала горячий, терпкий аромат – и просыпалась сразу, не прячась под подушку от перспективы нового рабочего дня.

– А мне кофе? – вскидывалась Елена Витальевна.

– Так ты ж давно проснулась!

– Ничего, я лягу, – хладнокровно говорила мама, снова укладываясь в кровать.

И папа отправлялся в спальню с еще одной чашечкой кофе. Иногда, пока Наташа нежилась в постели, отгоняя утренний сон, папа с мамой задерживались в спальне на время, которого бы хватило на пять чашек кофе.

Наталья в таких случаях цинично говорила маме:

– Ну вот и отлично, кожа уже подпиталась. Маску делать уже не надо.

А разрумянившаяся Елена Витальевна делала вид, что смущается:

– Наташка, ну что ты такое говоришь!

…Сегодня Максима Петровича дома нет – уехал на конференцию в Гаагу. А Наташа почему-то проснулась аж в шесть утра. Повертелась, призывая сон, – бесполезно. Голова была свежей, а настроение – наиотличнейшим. Не спится – ну и не надо. Она с удовольствием повалялась в кровати, наблюдая, как солнечные лучи все наглее и наглее прорываются сквозь плотные шторы. Потом валяться надоело. Она подсела к зеркалу и внимательно изучила свое отражение.

Наташа давно заметила, что каждое утро она выглядит по-разному. Иногда лицо бледное, и глаза на нем смотрятся большими-большими. Иногда румянец во всю щеку. Он ей идет, конечно, но тогда физиономия кажется простоватой. Мама-врач всегда удивлялась Наташиным превращениям. «У тебя ничего не болит? Как ты спала?»

Но Наталья заметила, что ее внешний вид никак не связан ни с самочувствием, ни с ночными кошмарами. Просто организм по утрам сам решает, какую роль ей сегодня играть. Будет ли она бледной и загадочной принцессой. Или хохотушкой-резвушкой. Или скромной абитуриенткой.

Этим утром она выглядела нейтрально. Цвет лица неплохой, глаза – не красные. Картину портил прыщик на лбу. Незваный гость появился еще вчера. Наташа послушалась маминого совета – протерла его на ночь спиртом. Очень надеялась, что к утру подлец подсохнет, а то и вовсе сойдет на нет. Однако негодяйский прыщ лечению не поддался и за ночь вымахал до гигантских размеров.

Опасливо косясь на дверь – не вошла бы мама, ярый борец с антисанитарией, – Наташа прыщик выдавила. Что еще остается делать, если официальная медицина оказалась бессильной? Потом оделась и принялась подщипывать брови. За этим занятием ее и застала удивленная Елена Витальевна. Первым вопросом, конечно, было:

– Ты не заболела?

Ох уж эти врачи! И одновременно мамы.

Наталья фыркнула:

– Разве больные станут брови выщипывать?

Мама подошла к Наташе, поцеловала в лоб – явно не просто из нежности, а с умыслом – заодно проверила, нет ли температуры. И только убедившись, что дочка здорова, сказала просительно:

– Слушай, раз ты уже одета… Может, гренки пожаришь?

Наташа выдернула последнюю бровинку, выбивавшуюся из идеально-прямой линии:

– Хитрюга ты, мамик! Я еще маску хотела сделать до работы.

– Да зачем тебе маска! И так хороша, первый сорт.

– А мне нужно, чтобы был высший.

– Влюбилась, что ли? – заинтересовалась Елена Витальевна.

– Нет, что ты! – слишком поспешно ответила Наташа. – Мы вчера познакомились только.

– Ну, все бывает. Я в твоего отца с первого взгляда втюрилась, – со знанием дела сказала Елена Витальевна. – Ну ладно, гренки-то будут? А то я тоже хотела себе маску сделать. К нам сегодня академик приезжает.

– Ага! Папа – в Гаагу, а мама – к академику.

– Тс! – Елена Витальевна сделала вид, что испугалась. Она никогда не обижалась на дочкины «подколки». Тем более что академик был румян, молодцеват и остроумен. Наташе он тоже нравился. И чего тут такого, что мама в его присутствии хочет выглядеть хорошо?

Наталья помчалась на кухню. Конечно, она сделает гренки. И кофе сварит. И даже приготовит для мамы чудодейственный «секрет Клеопатры».

«С чего это такое хорошее настроение? И проснулась сама… – думала она, окуная кусочки хлеба в молоко с сахаром и бросая их на горячую сковородку. – Неужели потому, что сегодня мне, наверное, позвонит Алеша Данилов?.. Ну и позвонит… Подумаешь… Мне многие звонят. И этот Алеша ничем от них, многих, не отличается. Такой же молодой, щенячий, бестолковый».

Но настроение не слушалось доводов разума. Оно было хорошим – вот и все. Оставалось только радоваться – будущему Алешиному звонку или просто тому, что все замечательно. И улыбаться – весне, любимому хомяку Баскервилю, своему отражению в зеркале… И делать добрые дела. Одно она уже сделала – накормила мамика до отвала гренками. Теперь попробуем на работу не опоздать.

Обычно Наташа, как ни старалась, всегда задерживалась минут на десять. За целый год вовремя приходить так и не научилась. Она всегда честно старалась выйти пораньше. Но разве ее вина, что в последнюю минуту у нее «ехали» колготки, отваливался каблук, терялся кошелек… Начальник сначала грозился уволить и даже пожаловался на Наталью Максиму Петровичу, своему другу.

Родительский втык Наташе не помог. А начальник к ее маленьким опозданиям в конце концов привык и даже не ворчал. Говорил философски: «Что с тобой поделаешь. Утром на пятнадцать минут опоздала – вечером на час задержишься».

Против этого Наташа не возражала.

Сегодня она пришла в контору без пятнадцати девять. С букетом гвоздик.

– Тайный поклонник? – подмигнул охранник.

Наташа загадочно улыбнулась.

На самом деле она купила гвоздики сама себе у метро.

Наташа вылила из вазы старую плесневелую водичку и поставила букет посреди секретарского стола. Смолола кофе и загрузила его в кофеварку. И когда ровно в девять в приемную вошел шеф, он был поражен ярчайшей из улыбок, горячим кофе и проникновенным: «Доброе утро, Игорь Вячеславович!»

На этот день фирма «Гарнитур-люкс», безусловно, заполучила лучшую в Москве секретаршу. Телефон звонил, Наталья брала трубку и старалась настроить позвонивших на свою счастливую и беззаботную волну. Замысел вполне удавался – потенциальные клиенты млели от ее вежливых и компетентных ответов. Уже к обеду на фирму подъехали несколько покупателей, которых Наталья заманила суперскидками и уникальной коллекцией мебели «только что из Италии» (на самом деле Наташа знала: спальные гарнитуры были сделаны в Польше лет пять назад и лежали на складе так долго, что директор уже подумывал выдать ими зарплату или облагодетельствовать какой-нибудь детдом).

Часам к двум Наташа начала немного нервничать. Почему ОН до сих пор не позвонил? Девочки из торгового зала пришли звать ее на обед. Она отказалась, хотя столовка обещала на сегодня ее любимый грибной суп и зразы из парного мяса. Наташе не хотелось оставлять телефон без присмотра. «Что со мной такое? – недоумевала она, с отвращением кусая залежалое печенье. – Подумаешь, дело большое. Какой-то Леша… Сейчас вот возьму и договорюсь вечером встретиться с кем-то еще! Вон охранник какой симпатичный…»

Но проблема заключалась в том, что с охранником ей встречаться не хотелось.

После обеда наступило «время претензий». Наташа давно заметила, что покупают мебель чаще по утрам, а во второй половине дня обычно звонят клиенты, недовольные уже поставленными гарнитурами. Раньше для Натальи эти звонки были пыткой. Она никак не могла привыкнуть к тому, что на нее орут только потому, что из мебельной обшивки выглядывают нитки. Она-то здесь при чем? И кто дал им право называть ее «жульем»?

Нарышкина разработала целую стратегию, как избегать таких разговоров. Она переключала звонки на шефа. Делала вид, что ничего не слышит. Или просто украдкой снимала трубку, чтобы скандалисты не могли дозвониться до офиса.

Но сегодня Наталья вполне преуспела в разборках с недовольными – настроение после трех дня стало довольно желчным:

– Ручка у шкафа отвалилась? Сочувствую… А подскажите, кто вам гарнитур собирал? Сами? Да, конечно, сборка у нас в фирме не дешевая… Понимаю, что вы расстроены… Договорчик возьмите, пожалуйста. Взяли? Смотрим пункт шесть «А». Да, в случае самостоятельной сборки фирма никакой ответственности не несет. В суд? Пожалуйста, ваше право. Но я вам не советую. По-человечески не советую. Договор-то подписан. Только зря на адвоката потратитесь…

Шеф, показавшийся из недр своего кабинета, с удовольствием наблюдал за ней.

– Молодец, Наталья. Научилась, наконец. Пора зарплату тебе повышать.

…А Леша ей так и не позвонил. Без пяти шесть она твердо решила: «Ну и черт с ним». Без трех минут подумала: «Может, он просто дозвониться не смог? У нас весь день телефон был занят». Наташа проболталась в офисе до семи. Линия была свободна. Телефон молчал. Позвонила только мама:

– Натусик, ужинай без меня. У нас конференция затянулась.

– Ладно-ладно, небось с академиком своим коньяки распиваешь, – вяло, без азарта, пошутила Наташа.

Домой ей решительно не хотелось. Даже перспектива приготовить что-нибудь вкусненькое к маминому приходу вызывала искреннее отвращение: «Так и похороню себя на кухне! Всю жизнь у плиты простою!»

Наташа вздохнула. Вытащила из сумочки тетрадный листок, на котором Алексей записал ей свой номер. Набрала семь цифр и закрыла глаза, слушая безнадежные длинные гудки. Вот так вот. А вчера плел ей, что целыми днями сидит дома, по горло занят срочным заказом.

Трубку сняли с восьмого гудка.

– Да? – Ей показалось, что Леша или спал, или чем-то напуган.

Она молчала.

– Да! Говорите же! – Данилов почти кричал.

Не слишком он вежливый!

Поборов искушение просто положить трубку, она сказала как можно беспечнее:

– Леш, привет. Узнаешь?

Молчание. Он что – просто забыл про нее? Но отступать было поздно.

– Это Наташа Нарышкина.

– Я узнал, – наверное, таким тоном он отвечал, когда ему домой звонила классная руководительница и просила пригласить к телефону кого-нибудь из родителей.

– Ну, как дела?

– Дела? Ничего…

Наталья уже хотела сухо попрощаться, положить трубку и расплакаться, но внезапно тон Алексея изменился. Из испуганного и сонного его голос стал горячим, взволнованным:

– Наташенька, как хорошо, что ты позвонила! Мы можем встретиться?.. Сегодня! И чем быстрей, тем лучше.

Она сказала, стараясь, чтобы слова звучали прохладно:

– Да поздно уже сегодня. Что ж ты раньше не позвонил?

– Наташ, пожалуйста! Ты… ты даже не представляешь, как я хочу тебя видеть!

Интересно, что с ним происходит? Почему у него так настроение быстро меняется? Только что ей казалось, что он совершенно про нее забыл – и вдруг: «Быстрей! Пожалуйста!»

Но, в конце концов, она весь день ждала его звонка. Глупо сейчас капризничать. И она согласилась «подойти к Пушкину часам к восьми. Или попозже – как у нее получится».

Подправляя перед зеркалом косметику, Наташа еще раз подумала: «Этот Леша все-таки классный. Только странный какой-то».

…У Пушкина в восемь вечера наблюдался полный аншлаг. Наташа шла к памятнику с тыла, со стороны «Чеховской», и поражалась, сколько же здесь народу. Все лавочки плотно заняты. Подростки в туфлях-копыточках и интеллигентные дяди в очках. Деды – лет шестьдесят, не меньше! – с букетиками. Сборщицы бутылок с огромными клетчатыми сумками. Провинциалы с ошалевшими от московской суеты глазами. Все двигалось, шумело, хохотало, радовалось ранней весне.

Алексей Данилов стоял рядом с памятником. Без цветов, но с полиэтиленовым пакетом. Это Наташе не понравилось – фи, полиэтиленовый пакет. Согласно советам журнала «Космополитен», от поклонников, разгуливающих по городу с пакетиками (а не с барсетками или, на худой конец, с «дипломатами»), надо бежать как от чумы. Ладно, простим на первый раз. Вон какие глаза у него внимательные – явно ждет ее, и ждет нетерпеливо. Это радовало. Непонятно только, почему он ей сам не позвонил.

Неспешной походкой, еле уловимо покачивая бедрами, Наташа подошла к нему. Он улыбнулся навстречу:

– Наташенька, здравствуй.

Тут же полез в свой целлофановый пакет и вынул оттуда… белочку. Красавицу из серебристого меха с умными, хоть и пластмассовыми, глазками. Передние лапы зверя-игрушки были сложены, будто бы белка держала орех. Однако вместо ореха в меховых лапках красовалась розочка. Настоящая, живая роза. С коротким стеблем и роскошным бутоном пурпурного цвета.

– Поздравляю тебя, Наташа.

– С чем же? – кокетливо улыбнулась она, прижимая к себе игрушку.

– Ну… обычно я говорю – со столетием канализации города Череповца. А тебя могу поздравить с чем-нибудь другим. С весной, солнцем, с тем, что фонтаны скоро включат.

Наталья улыбалась Алексею и белочке. Она уже решила, что зверь будет жить на ее кровати. Как раз к покрывалу по цвету подходит.

Девушки, ожидавшие у Пушкина опаздывающих кавалеров, ревниво поглядывали на Наталью и Алексея.

– Слушай, тут как на выставке, – сказал он. – Пойдем погуляем?

– Конечно, пошли. На бульвары?

– А ты есть разве не хочешь? После работы вроде… – удивился он.

Наташа только тут вспомнила, что пообедать она так и не удосужилась. Весь день просидела на утренних гренках.

– От биг-мака не откажусь. Или от сосиски в тесте, – скромно призналась она.

– А пятнадцать минут потерпишь? – поинтересовался Алексей.

– Так «Макдоналдс» же рядом!

– Да ну ее, эту котлетную. Я получил аванс и временно богат. Поехали в «Черную кошку»?

– Это что – ночной клуб?

– Нет, ресторанчик. Довольно новый и пока приличный. Готовят – пальчики оближешь. Поехали?

Первой мыслью было отказаться. Мама чуть ли не с детства вбивала ей в голову, что с малознакомыми парнями в рестораны ходить нельзя. Могут понять не так. И потребовать расплатиться за ужин. В смысле – не деньгами расплатиться. «Вот когда ты узнаешь человека поближе и станешь ему доверять…»

Алексей, кажется, обладал способностью читать ее мысли. Он улыбнулся:

– Когда ты узнаешь меня поближе, кухня в «Черной кошке» испортится. Ты разве не знаешь – у нас только в новых местах вкусно кормят. А через год туда же придешь – отравят за милую душу.

Ловко он просек, о чем она думает. Право слово, пора ей научиться скрывать свои мысли. А то все по лицу читают, словно по бесплатной библиотечной книжке!

– Ну что ж, «Кошка» так «Кошка», – решительно сказала Наталья. – Только берегись – я голодна как волк. Нет, как стая волков.

– Аванс большой, – беспечно сказал он. И предложил: – Ловим такси?

– Нет, едем на метро.

Должна же она проявить характер! Тем более что до «Черной кошки» было недалеко, всего три остановки. Наталья знала об этом трактире. Слышала от родителей («вкусно и стильно») и давно мечтала там побывать.

Почти всю дорогу они молчали. Алексей ловил ее взгляд, а Наташа прятала глаза. Она все еще сомневалась, правильно ли она сделала, что согласилась поехать с ним в ресторан…

От метро до трактира было два шага.

У входа их встречал молодой человек со строгим лицом, в странной синей форме и с полосатой палочкой в руках.

– Вы в трактир? – Он прошелся по Наташе с Алексеем цепким взглядом. – Столик заказан?

«Ого, тут еще и столики надо заказывать», – изумилась Наташа. Она вспомнила, как родители жаловались, что цены здесь неслабые, каждый день не походишь.

– Да, столик заказан, – спокойно ответил Леша.

Парень махнул полосатой палочкой в сторону сияющей ярким светом двери:

– Проходите.

– Почему он одет так странно? – прошептала Наташа, пока они спускались по лестнице к подвальчику-входу.

– Это старая гаишная форма, – пояснил Алексей. – Здесь все одеты в стиле конца сороковых годов.

Наташа с любопытством оглянулась на лжегаишника. Тот на них уже не обращал внимания – помогал парковаться огромному джипу, показывал палочкой, куда лучше встать.

Дверь перед ними распахнул мужчина – тоже в непривычной униформе и вдобавок с кобурой на бедре.

– А это типа тогдашний участковый, – объяснил Алексей.

Но форму участкового Наташа уже вспомнила сама – узнала по фильму «Место встречи изменить нельзя».

Их провели к столику. Наташа жадно смотрела по сторонам. Какое необычное место! Трактир весь обвешан и обставлен вещичками из того, старого, времени. Допотопные швейные машинки, патефоны, спрятанные в рамочку послевоенные плакаты.

– Здорово они сделали! – искренне похвалила она. И спросила: – А унитаз у них тоже старый? С цепочкой?

Алексей улыбнулся:

– Нет, туалет современный. Даже, кажется, с кондиционером.

К их столику подошла девушка – пухленькая, румяная, с русой косой (Наташа обратила внимание, что официанток сюда, видно, тоже специально подбирали – в соответствии с идеалами красоты сороковых годов). Девушка улыбнулась – Алексею широко, Наташе сдержанно – и поставила перед ними поднос с двумя стопочками:

– Комплименты от заведения!

– Чего? – шепотом удивилась Наталья.

– Бесплатная наливка, – пояснил Алексей. – А почему они называют ее «комплиментами» – сам не знаю. «Compliment» – это по-английски «подарок».

– Ну и сказали бы по-нашему – подарок!

– «Комплимент» звучит интересней, – возразил Алексей. – Ну что, компли-ментим? В смысле – компли-метнем? Ну, ты поняла…

Наливка оказалась сладкой и крепкой. В голове у Наташи сразу поднялся легкий шум, а желудок издал требовательное урчание: пора меня кормить, наконец!

Наташа смутилась – вдруг до Алексея донеслось, как у нее в животе бурчит. Говорила же ей мама – никогда не ходи на свидание голодной, можешь попасть впросак. Но Леша уже открыл меню:

– Баклажанчики рекомендую. А из горячего все вкусно. Я в прошлый раз свиную ногу ел с гречневой кашей – огромная, слушай, и сочная такая! И каши целый котел.

На свиную ногу Наталья не решилась. Остановилась на рекомендованных баклажанчиках и говядине по-строгановски. Из спиртного заказала пива. Ей, конечно, хотелось выпить вина, но цены даже на «Букет Молдавии» оказались запредельными. А зачем ставить Алексея в неловкое положение?

Он опять прочитал ее мысли. Сказал после того, как она сделала заказ:

– «Букет Молдавии» мы бы потянули!

– Да ну, зачем? В любом магазине вино в десять раз дешевле.

– Тоже правильно, – откликнулся Алексей.

Он сидел напротив и не сводил с Наташи внимательного взгляда. Она немного смущалась, но старалась виду не подавать. И тоже разглядывала Алешу из-под полуопущенных ресниц.

Пришла официантка с закусками и пивом.

– Почему пиво одно? – поинтересовался Алексей.

Девушка виновато кивнула на строгого дядечку с бородкой, который маячил за ее спиной. Дядечка выступил вперед, обратился к Наташе:

– Мои извинения, барышня. Могу я взглянуть на ваш паспорт?

Сначала Наталья испугалась – она сделала что-то не то? Потом поняла, достала из сумочки и протянула документ. Улыбнулась кокетливо:

– Спасибо за комплимент, конечно, – слово «комплимент» она выделила, – но восемнадцать мне уже есть.

Официантка тут же доставила вторую кружку пива. Наташа и Алексей чокнулись, выпили и накинулись на еду.

– Ты тоже не обедал? – спросила Наталья.

– Не-а, – Алексей ловко препарировал баклажан, начиненный ореховым соусом. – Китайская лапша, конечно, не в счет… Я работал весь день, некогда было.

– Я тоже, когда работаю, обо всем забываю, – сказала Наташа. – Сегодня такой день суматошный, не до обеда.

Она ни за что не признается Алеше в том, что вместо еды сидела у телефона и ждала его звонка.

– Ну что, как твоя работа?

Алексей сказал весело:

– Летит! Сама по себе летит!

Но почему-то нахмурился. И опять замолчал.

Но надо же о чем-то говорить! Наташа задала следующий вопрос. Кажется, глупый. Но не сидеть же молча.

– Слушай, Леш… Ты человек вроде творческий… А стихи ты не пишешь?

– Нет. Не умею.

Да-а, вчера Алексей был более разговорчивым. Наташа намазала на еще теплую булочку масло с травами и сказала улыбаясь:

– А я вот пишу, представляешь. Хочешь, прочту самое дурацкое. Про моего хомяка: «Вышел хомка на прогулку, слопал маковую булку, съел так много он конфет – вам не съесть за десять лет». И еще пять строф в таком же духе.

Алексей засмеялся:

– Классно! А что, хомяк, правда такой прожорливый?

– Ты не представляешь! Хуже меня, – сказала она, отправляя в рот помидорчик, присыпанный нежнейшим сыром.

– А как твоя статья про наш двор?

Ну вот, она его разговорила. Он тоже стал задавать вопросы.

– Никак пока, – призналась Наташа. – Сегодня некогда было, а завтра – наверное, в милицию вашу поеду. И еще хочу найти какого-нибудь специалиста по всяким патогенным зонам. Может, ваш двор в черной дыре?

– Интересно, с чего бы, – протянул Алексей. – Раньше-то все нормально было.

– Может, ураган какой пролетел, – беспечно сказала Наташа, отдавая должное сочной говядине с гарниром из брюссельской капусты. Признаться, сегодня сгоревшая береза и самоездящая машина занимали ее гораздо меньше, чем вкусный ужин в компании Алексея.

Но Данилова, похоже, странные события в его дворе до сих пор беспокоили. Наталья внимательно взглянула на него. Спросила ласково:

– Леш, тебя что-то волнует?

Внезапно его спокойный, с московской растяжечкой голос изменился. Он спросил быстро, как будто боялся, что если помедлит, то у него просто не хватит пороху задать вопрос:

– Наташ, только не обижайся, ладно? И скажи мне правду.

Она испугалась:

– Я тебя чем-то обидела?

– Нет-нет, что ты! Просто вопрос хочу задать дурацкий.

– Люблю дурацкие вопросы! – поощрила она его.

– Ну, этот супердурацкий. У тебя есть родинка на груди?

Она смотрела на него, широко распахнув глаза. Вилка застыла в руке. Кусочек говядины по-строгановски упал обратно в тарелку.

– Наташа… – мучительно покраснел Алеша.

Она пришла в себя:

– Я… я удивилась просто. Откуда ты знаешь?

Алексей тяжело выдохнул:

– Правда – есть?

– Есть. Но как ты… – Она хотела добавить «узнал», но осеклась и тоже покраснела.

Он помялся:

– Сон мне приснился. Знаешь, иногда снятся такие сны, как бы это сказать…

Она смело продолжила за него (уже справившись и с неловкостью, и с удивлением):

– Эротические. А в твоем сне была я?

– Ты. Где-то на пляже. Ничего такого не было… Ты – вообще в купальнике, а я просто рядом стоял…

По тому, что Алексей отчаянно покраснел, Наташа поняла, что содержание его сна все-таки было фривольней. Ну что ж поделаешь, не обижаться же из-за этого. Такой сон – это, как говорят в «Черной кошке», комплимент, а не оскорбление. Только вот с родинкой непонятно.

Она растерянно сказала:

– Да, у меня правда там родинка… Вот интересно, как ты узнал?

Он потерянно опустил плечи:

– Не знаю…

А дальше сказал совсем уже несуразность:

– Ведь у нас с тобой вчера… ничего?

Наталья покраснела. Сказала сердито:

– А то ты не помнишь. Сидели, кофе пили. У тебя что – в памяти провалы? Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша?

Он опустил глаза:

– Извини.

Пожалуй, она была с ним слишком резкой. Наташа выдавила улыбку:

– Слушай, Леш, а, может, ты ясновидящий? Давай с тобой фирму организуем – будем пропавших по фото искать! Алиментщиков. И бандитов.

– Да какой я ясновидящий, – потерянно сказал он. И опять замолчал. Свиная нога остывала в его тарелке.

Наташа забеспокоилась: не пропадать же ужину из-за какой-то родинки!

– Эй, Леш, ты чего не ешь? Остынет!

Он машинально принялся за еду. Кажется, злосчастный сон до сих пор не давал ему покоя.

Наташа сказала:

– Да чего ты так удивляешься? Мне тоже вещие сны иногда снятся. Например, что вступительное сочинение будет по Грибоедову. И оно было – по Грибоедову!.. Правда, это мне не помогло, – вздохнула она. – А однажды приснилось, что нужно пойти в казино и поставить сто долларов на тридцать три!

– Сходила? – заинтересовался он.

– Нет. Папа сказал, что несовершеннолетних туда не пускают. А мне только семнадцать тогда было.

– Жалко… – Его голос звучал спокойно и тускло.

Но Наташа твердо решила его раззадорить:

– А вот ты скажи! На какой груди была родинка – на левой или на правой?

Он смущенно сказал:

– На правой. Сверху.

Наташа сделала вил, что сейчас расстегнет кофточку и удостоверится. Данилов жадно смотрел на нее. Но она строго сказала:

– Нет уж, фигушки. Поверь на слово.

– Так я не ошибся?

– Ни капельки. Только, видишь ли, в чем дело… Ты помнишь, в чем я вчера была одета?

Он напрягся:

– Что-то зеленое… Платье?

– Сарафан. Но в целом – верно. Так вот, из-за этого сарафана мы с мамой постоянно ругаемся. Она говорит, что стыдно ходить по улице в прозрачной одежде. Улавливаешь?

Наташа слегка сбавила бодрый тон, понизила голос:

– Конечно, у меня под низом… ну, лифчик был. Но родинка из-под него выглядывает. Я ее еще вывести хотела, потому что если в купальнике, то видно. Но папа сказал, ни в коем случае. В этом, говорит, свой шарм.

– Значит, я просто мог ее заметить? И не придать значения? И потом увидеть во сне? – радостно спросил Леша.

– Ну да! Обычное дело – во сне мозг расшифровывает дневную информацию и сублимирует ее в сновидения.

– Сублимирует… – задумчиво проговорил Алеша.

– Я от мамы умных слов набралась. Она у меня профессор.

Алексей рассмеялся:

– Ты тоже как профессор.

Он сразу повеселел.

«Ф-фу, целую сказку пришлось сочинить», – облегченно подумала Наташа. На самом деле вчерашний сарафан был хлопчатобумажным и, разумеется, совершенно непрозрачным. Но чего только не выдумаешь ради того, чтобы твой кавалер расслабился и дал насладиться вкусным ужином. «Интересно, а откуда он вправду узнал про родинку? Неужели действительно приснилось? Или, может, он следит за мной? Подсматривает в бинокль? За окном моей спальни? Ф-фу, глупость какая! Нет, на кого-кого, а на маньяка он не похож…» – подумала Наташа, наблюдая, как официантка выгружает на стол многоэтажные пирожные и душистый чай.

Сытая Наташа развеселилась. Тормошила Алексея, сыпала бородатыми анекдотами, говорила ему комплименты. Он, кажется, был доволен, что ему не надо ее развлекать. Леша смеялся над детсадовскими байками про Вовочку и смотрел, все время внимательно смотрел на нее.

Со стола убрали. Принесли на серебряном подносе две пластинки жевательной резинки.

– Это зачем? – удивилась Наташа.

– Счет подсластить. Они всегда так делают, – объяснил Алексей. Кожаную папочку с надписью на обложке «Уголовный кодекс СССР», куда был вложен счет, он ей в руки не дал.

Они вышли в теплый весенний вечер. Алексей сразу махнул рукой, подзывая такси.

– Эй, поехали на метро! – предложила Наташа.

Он улыбнулся:

– У тебя часы есть?

– Счастливые часов не наблюдают, – продекламировала Наталья.

– Однако сейчас половина второго.

– Ско-олько?

– Час тридцать.

– Батюшки! Меня же мамик убьет!

– Хочешь позвонить?

– Да нет… Уже смысла нет… поехали быстрей. Как же мы так засиделись, а?

Всю дорогу в такси Наташа нервничала. Она еще никогда не возвращалась домой так поздно. Мамик небось уже весь корвалол выпила, волнуется. Наталья выкинула из головы злосчастную родинку и думала только о том, что она скажет маме.

По ночной дороге они добрались до ее дома в Бескудниково за двадцать минут. Пришел час расплаты.

Леша, кажется, понимал ее состояние:

– Хочешь, я поднимусь с тобой и все объясню? – предложил он.

Благородно. Но только, увидев их вдвоем, мамик еще больше расстроится. И первым делом спросит со своей обычной медицинской прямолинейностью:

– Что, ребятки, залетели? Сдаваться пришли?

Но, к великому Наташиному облегчению, объяснять ничего не пришлось.

Во двор одновременно въехали две машины – желтое такси, где сидели Наташа с Алешой, и черная «Волга» академика Воробьева. Елена Витальевна и ее дочка вышли из машин одновременно. Пару секунд они ошалело смотрели друг на друга. А потом не удержались, зашлись от хохота, глядя друг на друга.

– Папа… уехал! А мы… с тобой! – веселилась Елена Витальевна. От нее слегка попахивало коньяком.

Под их заразительный смех «Волга» с академиком и такси с Даниловым цугом покинули тихий ночной двор.

В то же самое время – ночь с воскресенья, 23 апреля, на понедельник, 24 апреля. Подполковник Петренко.

Петренко решил заночевать на работе. Не лежала у него душа проводить постылый вечер – тем паче в отсутствие жены и дочки – в жулебинской панельной квартирке. А главное, он ждал хоть каких-то известий от своих «орлов»-оперативников во главе с Буслаевым и приданной ему Варварой, которые безотлучно находились у «нехорошего дома» на Металлозаводской улице. Если что-то вдруг появится – лучше, чтобы подполковник в этот момент оказался на рабочем месте, рядом с базой данных и со всеми прямыми телефонами.

Подобного тому, что случилось в Новогирееве, пока не происходило за всю историю службы Петренко в Комиссии. (А секретность в ней была столь велика, что о случаях, происходивших до него, ему никто не докладывал.) В самом деле: произошло два невероятных события. Каждое из них само по себе уже являлось в достаточной степени невероятным. А соединенные и в пространстве (у дома номер шесть по Металлозаводской улице в Москве), и во времени (ночь и раннее утро пятницы, двадцать первого апреля), они становились необычными в кубе. Да что там в кубе – в энной степени необычными!

Но никакой зацепки, ни единой ниточки у Петренко по-прежнему не было. И полная свобода объяснять явления как угодно. Беда только в том, что ни одна из версий не являлась лучше другой. Да и версии все чересчур общие, смазанные: без имен, фамилий, адресов, без математических формул или, на худой конец, мелких улик: скафандра инопланетянина, шестеренки от машины времени или хвоста Люцифера…

Никаких новых сногсшибательных известий с Металлозаводской не поступало. Донесения от сотрудников приходили, но такие, что не позволяли продвинуть расследование ни на пядь. Вести поступали самые что ни на есть рутинные: развернута служба наружного наблюдения… Выяснилось, что в квартире номер двадцать два дома шесть два года назад при загадочных обстоятельствах был убит один из жильцов, преступников не нашли… Армена Маркаряна, хозяина злополучной самоездящей «шестерки», три года назад уже лишали водительского удостоверения – за управление автомобилем в нетрезвом виде… Составляется, при помощи гласных и негласных источников, как можно более полное досье на каждого из жильцов дома номер шесть…

«Шестерку» господина Маркаряна изъяли – под предлогом того, что она явилась «орудием совершения преступления». Сейчас над нею вовсю трудились спецы из комконовского отдела «И» (исследовательского), но пока ровным счетом ничего особенного в ее механизмах не обнаружено (за исключением неисправного ручного тормоза – каковой, впрочем, неисправен в каждой второй советской машине).

Ребята из исследовательского отдела взяли также образцы из различных точек ствола и ветвей опаленной березы – предварительное заключение экспертов теперь лежало перед подполковником. Из него следовало, что, во-первых, никаких горючих веществ для того, чтобы поджечь дерево, не применялось; а во-вторых, что при этом пожаре не имелось очага. Не было места, с которого начал распространяться огонь. Дерево вспыхнуло все разом, одновременно во всех местах, от комля до кроны. И это еще раз доказывало необычную, нечеловеческую природу возгорания.

Помимо заключений экспертов, посвященных «шестерке» и дереву, на столе подполковника лежало также Священное Писание, открытое на книге Исхода. Надо же узнать, что там дальше случилось с Моисеем после явления бога из неопалимого куста.

В Ветхом Завете и далее происходили необычные, с точки зрения сегодняшнего сознания, вещи. Во всяком случае, древнеегипетский КОМКОН, когда бы таковой при фараоне имелся, должен был ими немедля заинтересоваться.

Посох, полученный Моисеем от господа, имел способность превращаться в змею… Ежели Моисей совал руку за пазуху, – она покрывалась, по-современному говоря, экземой; другой раз совал – и она излечивалась… Кроме того, Моисей получал жутковатую способность обращать воду в кровь… А затем в Ветхом Завете и вовсе начинались казни египетские: появление по всей земле фараоновой и жаб, и саранчи, и моровой язвы, и града – и так далее, вплоть до смерти первенцев… И эти все ужасти затевались ради того, чтобы, говоря современным языком, восстановить историческую справедливость: переселить незаконно депортированный народ на его историческую родину…

Слава богу, никаких намеков на жаб, саранчу и град в земле российской пока не наблюдалось. Ничего странного и необычного – Петренко судил по самым последним сводкам – ни в Москве, ни на периферии не случалось. Пока не случалось.

И подполковник мог трактовать случившееся на Металлозаводской как угодно: божественный промысел, человеческий злой умысел или же пример спонтанного психокинеза. Ему оставалось только строить догадки и размышлять – причем пищи для полноценных, раскидистых, глубоких размышлений явно не хватало.

Значит, оставалось только ждать. Ждать, что какую-нибудь зацепку отыщут подчиненные. Или же что случатся новые события. И одновременно надеяться, что они не произойдут.

Понедельник, 24 апреля. Утро. Алексей Данилов.

Наташа мне больше не снилась. И ничего не снилось. Но проснулся я поздно, и первая моя мысль была о ней. Передо мной как наяву встали ее глубокие зеленые глаза, ее улыбка, ее румянец, ее жизнерадостный смех. Под ложечкой засосало, словно бы в предчувствии счастья.

– Кажется, я в нее влюбился, – сказал я сам себе вслух. Подумал и добавил: – Этого еще мне только не хватало…

Было уже позднее утро – половина одиннадцатого. За плотными гардинами угадывалось шпарящее совсем по-летнему солнце. Я, как обычно, прошлепал босиком на кухню варить кофе.

Выглянул в окно. Ствол березы, несчастный, обугленный, по-прежнему торчал перед глазами. Внизу к нему сиротливо жалась моя красная, уже довольно-таки запыленная «копеечка». А на расстоянии метров тридцати от дома стоял давешний серый «Опель» с тонированными стеклами. Несмотря на то, что окна «Опеля» были наглухо закрыты, мне показалось, что, как и вчера, внутри машины кто-то есть.

«Странно, – подумал я, ставя на плиту турку. – Много странностей происходит в этом доме и вокруг него. И нельзя не признать, что непонятные события удивительным образом совпали по времени с началом моей работы над романом».

Я начал вспоминать – с холодной душой и по-утреннему свежей головой – все эти непонятки, стараясь ничего не упустить. Началось все еще в среду, когда я подступился к роману. Вечером в тот день я прослушал странный звонок на автоответчике – звонок от давно умершего человека. Ладно, положим, что запись на магнитной ленте пребывала там в течение всего последнего года, но все равно удивительно, что весточку от Андрея я вдруг услыхал именно тогда, когда сделал его прообразом моего героя.

Далее… На следующее утро ко мне явилась негритянка. Как-то раньше ко мне домой не приходили негритянки. Да и вообще нечасто встретишь в нашей средней полосе шляющееся по квартирам «лицо африканской национальности».

Но эти странности – звонок от Андрея, негритоску – слышал и видел только я. Можно было посчитать, что мне отказывают зрение и слух. Что мне изменяет рассудок. Что нелепые фантазии рождаются в моем утомленном работой мозгу.

Утомлением и галлюцинациями можно было бы объяснить и странные сны в субботу, и появление в компьютере загадочного файла DREAM – его я, видит бог, не писал! А если писал, то только во сне…

Собственной манией можно было бы объяснить и стойкое чувство, появившееся у меня вчера: ощущение того, что за домом – или за мной? – следят… Эти машины с затемненными стеклами, не двигающиеся с места, – но где, кажется, все время кто-то сидит… Мне стало казаться, что и в телефонной трубке что-то пощелкивает. Поставили на прослушку?

Кофе сварился, я перелил его в чашку. Капнул холодной воды и поставил осаждаться. Мысли мои между тем текли своим чередом.

Если бы имели место только эти, субъективные – то есть данные мне в ощущении – странности, можно было бы предположить, что они творятся в одной лишь моей бедной головке – в моем мозгу, разгоряченном творчеством, жарой, одиночеством и пивом…

Но вот сгоревшая до остова береза… Внезапно сорвавшаяся с передачи и покатившаяся – без всякой горки! – арменовская «шестерка»… Это-то видели все! Приезжали пожарные, «Скорая»… Только об этом и судачат соседи… Для того, чтобы написать об этом, являлась в мою квартиру Наташа… Да что там: и о трагической судьбе березы, и о самоездящей машине уже написали в газете; Маргарита, подружка Татьяны, взяла и написала. Я сам видел заметку…

Если бы я был психом, я бы, конечно, мог возвести свой роман в фетиш. И маниакально решить, что мое произведение – слова и образы, выдуманные мною, пришедшие в голову мне! – влияют на окружающую действительность. Преобразуют ее. Но… Но я не псих.

Вот я пью кофе. И осознаю, что пью кофе. А не воду, обращенную в вино. Несколькими глотками я осушил чашку. Горячий маслянистый напиток обжег мне гортань. Нет, я не псих. «Я не умею поджигать березы! – мысленно прокричал я.– И не могу заставить машины ездить сами собой! Да, не могу! Для того чтоб они двигались, нужен работающий движок и бензин!»

Но тем не менее: факт остается фактом. Странные события вокруг нашего дома действительно совпали по времени с началом моей работы над романом. Я не сумасшедший. Я не утверждаю, что они произошли вследствие моей работы. Но они случились одновременно.

И в этом была загадка. Загадка… И ее мне хотелось разгадать.

Я отправился в душ, и тут мне пришла в голову идея. Классная идея. «А почему бы, – подумалось мне, – снова не повидаться с моим заказчиком? С моим издателем, господином Козловым? Не сможет же он меня не принять? Меня, такого перспективного, по его собственным словам, автора? Меня, человека, в коего он уже вложил тысячу долларов?.. Да обязательно он меня примет! Примет, непременно примет – и минералки предложит! Ну а я ему выложу все, что происходит. И посмотрю за его реакцией. И если он имеет хоть какое-то, хотя бы косвенное, отношение к происходящему – я это пойму. Пойму, несмотря на всю его непроницаемость, ледяные глаза и какую-то чекистскую выучку.

Может, – тут мне пришла в голову совершенно сумасшедшая идея, – и сгоревшая береза, и поехавшая машина – его, Козлова, рук дело? Может, это часть какого-то секретного эксперимента? Эксперимента, посвященного тому, как, скажем, странные обстоятельства влияют на творческие способности? Мои творческие способности? Ведь ставили же опыты (я не раз читал об этом), как на творческую потенцию влияют те или иные наркотики. Так почему бы искусственно не окружить творца – то есть меня! – действительностью, похожей на наркотический сон? И не посмотреть, что тогда с человеком тонкой душевной организации – то есть со мной! – произойдет?»

Под струями ледяного душа я понял, что моя идея является вполне параноидальной. Вроде тех, коими делятся с ФСБ, редакциями и прокуратурой бедные безумцы с тридцатилетним стажем учета в психоневрологических диспансерах. «Меня облучают из-за стенки соседи… На мне ставит опыты КГБ… На мне испытывают психотронное оружие…» Да. Бредовая идея. Ну что же, раз так – об этом мы никомушеньки говорить не будем и даже в уме развивать сию мысль дальше не станем.

Но факт остается фактом: странные вещи, происходящие вокруг и внутри нашего дома, по меньшей мере совпали по времени с моей новой работой. Они начались после моего визита в издательство с необычным названием «Первая печать».

Значит, имеет смысл наведаться туда еще раз. Наведаться и, может быть, если что-то покажется мне подозрительным, отказаться от дальнейшей работы. И вернуть Ивану Степановичу, человеку с ледяными глазами, мой аванс в пятьсот долларов. Душевное спокойствие дороже.

Итак, решено. Я рывком натянул джинсы, майку, сунул в карман права с техпаспортом, ключи от машины, пять зеленых сотен в конверте и сбежал вниз по лестнице.

***

Двор на Большой Дмитровке выглядел столь же пустым и оцепенелым, как и в прошлый понедельник, но только в этот раз он показался мне совсем нестрашным. Двое работяг восточной наружности, голые по пояс, вынесли из подъезда номер пять носилки, нагруженные строительным мусором. Отправились к мусорному контейнеру, и без того переполненному. Пока они вываливали туда свою ношу, гортанно переговариваясь на незнакомом наречии, я вошел в прохладную тишину подъезда.

Я уже ожидал, что увижу внутри, поэтому поднимался по ступенькам спокойно, особо не оглядываясь по сторонам. Впрочем, я успел заметить, что кукла без ноги, которая так поразила меня в прошлый раз, лежит в той же позе в той же квартире на третьем этаже.

А вот и четвертый этаж, издательская дверь без вывески, обитая дерматином, домофон… «Вполне может быть, что господина Козлова не окажется на месте, – мелькнула у меня мысль. – Надо было ему сперва позвонить». Но как? У меня даже не имелось телефона издательства – только письмо с его адресом.

И мои воспоминания.

Я отдышался, осмотрел свои штиблеты – они оказались в идеальном порядке – и решительно надавил кнопку переговорного устройства.

– К кому? – лениво откликнулся домофон простонародным говорком с ленивой растяжечкой.

«Вот и охранник появился», – подумал я и внушительно сказал:

– Я к Козлову. Моя фамилия Данилов.

– К кому?! – с нескрываемым удивлением переспросил голос.

– К Козлову. Главному редактору, – терпеливо повторил я. Я уже привык не удивляться бестолковости нынешних частных охранников. Мышцы и пистолеты заменяют им мозги.

Дверь щелкнула и полуотворилась. На пороге стоял молодой румяный охранник в форменной тужурке с галстучком. Он что-то жевал. Страж преграждал мне ход в квартиру и пропускать меня явно не собирался.

– Вы к кому? – еще раз спросил цербер, обшаривая меня взглядом с ног до головы.

– Я к Козлову, Ивану Степановичу. Главному редактору, – с бесконечным смирением молвил я.

– Здесь таких нет, – равнодушно бросил охранник и потянулся закрыть дверь.

Я схватился за косяк и удержал:

– Как это нет?! – Раздражен я был больше, чем удивлен или напуган.

– Нет, и все, – пожал плечами стражник.

– Да я с ним разговаривал! Здесь! Неделю назад!

Охранник еще раз пожал плечами и снова потянул дверь на себя. Я опять удержал ее.

– Это «Первая печать»? – отчаянно спросил я.

– Чего?

– Это издательство?

– Нет, – нетерпеливо сказал страж и сделал еще одну попытку закрыть дверь: он уже прожевал – и у него, кажется, остывал остальной обед.

– Да как же «нет»?! Я был здесь неделю назад! И говорил с издателем!

– Нет здесь никакого издателя! – зло бросил охранник.

– И не было?!

– Откуда мне знать!

– А как ваша фирма называется?

– А тебе-то что, парень? – Цербер в галстучке резким движением вырвал дверь из моей руки и принялся закрывать ее.

Когда в двери оставалась лишь маленькая щелка, я отчаянно выкрикнул:

– А когда вы сюда переехали?!

Дверь захлопнулась, но я успел услышать, как парень из-за нее раздраженно выкрикнул:

– А тебе-то что!

Я остался на лестничной площадке, заляпанной известкой, засыпанной битой штукатуркой. Ошеломленный, разочарованный, испуганный.

***

«Итак, не было никакого Козлова, – думал я, пока, словно в полусне, рулил по запруженным московским улицам по направлению к себе в Новогиреево. – Не было никакого главного редактора. И никакого издательства тоже не было. Все это мне… Мне – что? Приснилось? Причудилось? Нафантазировалось?.. А как же тысяча долларов – в двух конвертах с Дедами Морозами? Один из них и сейчас у меня, в кармане джинсов!..»

У светофора на Мясницкой, возле «Библио-Глобуса», я нащупал сложенный вдвое конверт, вытащил его из заднего кармана. Он оказался слегка влажным от пота. Развернул его – там по-прежнему лежали доллары. Не исчезли, не испарились. Новенькие сотенные бумажки с большим пучеглазым, щекастым Франклином.

Более того: я был уверен, что дома найду и второй конверт – с остатками премиальных за рассказ, и третий – с письмом от господина Козлова. И вырезку из газеты с приглашением участвовать в конкурсе…

«Но в чем же тогда дело? – думал я, все более и более успокаиваясь (езда за рулем – особливо по столичным пробкам – требовала сосредоточения и обыкновенно умиротворяла меня, не давала эмоциям перехлестывать через край). – Может, издательство, а также лично господин Козлов от кого-то скрываются? Может, сбежали из офиса и не оставили следов? На них наехали кредиторы? Или бандиты? Или они вообще разорились?»

Последняя мысль показалась весьма соблазнительной. Если издательство «Первая печать» крахнулось, а сам господин Козлов исчез неведомо куда, получалось, что я свободен от всяческих перед ним обязательств. И штуку баксов я получил на полную халяву, без последующей отработки! Это было бы очень, очень и очень неплохо!

Однако тут же мне стало жаль, что я, выходит, не напишу свой роман. Не увижу его в яркой обложке с огромными буквами: АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВ. Значит, брошу на полуфразе своих героев. А ведь они стали для меня почти живыми… И я сам толком даже не узнаю, чем там у них кончилось дело…

В этот момент (я проезжал по Китайскому проезду, мимо здания РАО ЕЭС) другая мысль пришла мне в голову: а почему, собственно, я должен бросать свое произведение, оставлять на полпути собственных героев? Почему бы не написать его? Написать и отдать в другое издательство? А оно роман напечатает! А деньги, что я получил от рыбоглазого господина Козлова, останутся у меня! «Браво, господин Козлов! – чуть не воскликнул я вслух. – Прелестная форма благотворительности! Раздать свои деньги – и испариться! Браво!»

Идея дописать роман и выпустить его в другом издательстве – не сошелся же свет клином на никому не известной «Первой печати»! – захватила меня. Поворачивая налево на набережную, я подумал, что раз уж мне заказали роман в одном месте и заплатили за него авансом, считай, штуку баксов, то уж, наверное, я чего-то да стою. И смогу напечатать свое творение где-нибудь еще!

Однако тут, на залитой солнцем Котельнической набережной, мной отчего-то овладело тоскливое предчувствие. «А вдруг, несмотря на все конверты, и письма, и доллары, все это – издательство в полуразрушенном подъезде, квартира-офис, холодноглазый господин Козлов… – все это только привиделось мне? И ничего этого не существует? Не существует нигде – кроме как в моем перегревшемся, воспаленном мозгу?»

Несмотря на жару, меня вдруг прошиб озноб. Откуда-то повеяло холодком – но, может, то просто ветерок с Москвы-реки, врывающийся в распахнутые окна моей машины?

***

Я подрулил к задам своего дома на Металлозаводской улице и поразился: березы не было.

Приглядевшись, я понял, что ее исчезновение вызвано самыми прозаическими причинами. Возле несчастного обгорелого ствола, уже поваленного на землю, копошились трое или четверо рабочих в зеленой форменной спецодежде служащих коммунального хозяйства. Визжала бензопила. Летели стружки. Рядом с работающими стояла бортовая «Газель», шофер покуривал, привалившись к дверце. Вокруг бродил с озабоченным видом мужик в белой рубашке, вглядывался в землю – видать, старшой.

Рабочие отпилили от лежачего ствола очередной чурбачок и закинули его в кузов. Чтобы не мешать санитарам леса, я поставил свою «копеечку» чуть в стороне от привычного места. Запирая авто, глянул по сторонам и увидел, что подозрительный «Опель» с затемненными стеклами продолжает торчать, где торчал. И в нем явно кто-то есть: мотор неслышно работал на холостых оборотах. Вдруг темное стекло «Опеля» приспустилось, и чья-то рука выкинула за борт окурок.

Я повернул за угол и отправился к своему центральному подъезду. Обратил внимание, что возле угла дома появился подозрительный фургон, весь усеянный рекламными надписями: «Blend-a-med», «Tide», «Асе»… Возможно, конечно, что внутри его пряталась тетя Ася, но зачем тогда окна фургона так же, как у «опелька», тонированные?

Может быть, события в нашем доме вызвали внимание милиции или спецслужб и за ним, домом, в самом деле установлена слежка?

Или… или это у меня что-то не в порядке с головой?

Уже входя в подъезд, я обернулся и вдруг заметил вдали, у дома напротив, девушку, удивительно похожую на Наташу Нарышкину. Она стояла ко мне спиной – однако фигура и светлые волосы, убранные в хвост, были точно ее. Рядом с ней немолодой вдохновенный мужик что-то горячо ей втолковывал. Девушка послушно кивала. Подойти? А вдруг это не она? Подойти и в очередной раз убедиться, что мне, пожалуй, отказывает не только память, но и зрение?

Я вздохнул и решительно вошел в прохладный, пахнущий кошками подъезд. Поднялся на свой третий этаж, открыл дверь в квартиру. Скинул башмаки, повесил ключи на гвоздик. Пожалуй, надо принять холодный душ. Кажется, я слегка перегрелся.

Зазвонил телефон. Я решил не брать трубку. Кроме того, в последнее время от телефона, равно как и от других средств коммуникации, я не привык ждать ничего хорошего.

Звонки прекратились – сработал автоответчик. Через пятнадцать секунд раздался писк, и я вдруг услышал не слишком знакомый мне (но, кажется, где-то уже слышанный) мужской голос:

– Алексей! Вы дома, возьмите трубку! – Голос звучал не вопросительно и даже не утвердительно, а скорее требовательно.

Не знаю, почему я, как загипнотизированный, подошел к телефону и снял трубку.

– Алексей Сергеевич! – жизнерадостно объявил голос, и в этот момент я узнал его, ему уже не было нужды представляться, но он представился: – Это Иван Степанович Козлов вам звонит.

Услышав голос и поняв, кто это, я мгновенно испытал глубочайшее разочарование. Я понял уже задним числом, какое я на самом деле почувствовал облегчение, когда не нашел конторы Ивана Степановича. Конечно же, не потому, что теперь я мог заныкать пятьсот долларов аванса. Я опрометчиво решил было, что свободен от всяческих перед ним обязательств. Мог продолжать роман – если хотел. А мог, когда бы пожелал, бросить его и почему-то был уверен, что в таком случае все причудливое, извилистое, странное, что вошло в мою жизнь вместе с романом, сразу исчезло бы, словно ночные страхи в ярком солнечном свете. Но сейчас, вновь услышав голос господина Козлова, искаженный телефонным эфиром, я почувствовал, как на меня снова наваливается что-то неопределенно-грозное: нечто такое, что мешало дышать, спазмом сжимало горло и заставляло холодеть от ужаса низ живота…

– Слушаю вас, – безжизненно проговорил я.

– Как идет работа над романом? – бодро проговорил господин Козлов.

– Идет, – выдавил я. – Неплохо.

– Он, ваш роман, нам очень, очень нужен! – оптимистично воскликнул Иван Степанович. – Мы на него рассчитываем – помните это, Алексей Сергеевич!

– А куда вы исчезли? – пробормотал я.

– Мы? – удивился, казалось, мой работодатель.

– Да, издательство. Я был там сегодня…

– А-а! – протянул издатель. – Ах, дорогой Алексей, ну не все ли вам равно! Я же вам говорил: мы находимся в стадии переезда…

– Так где вы сейчас? – терпеливо повторил я.

– Да какая разница! – досадливо воскликнул Козлов. – Я же вам говорю: адрес у нас еще не устоялся… Но мы сами вас найдем, когда нам будет надо… А вы пишите, пишите! Мы обязательно – обязательно, слышите! – издадим ваше творение! Я вам обещаю… К тому же вы, – он понизил голос, – взяли аванс. Тысяча долларов – по нынешним временам не шутки…

– Аванс – не тысяча, а пятьсот, – устало поправил я. – А еще пятьсот – это премия за рассказ.

– Но без романа ваш рассказ нас не интересует! – жестко оборвал Козлов.

Ого, как он заговорил! Но ругаться сил не было.

– Я могу вам вернуть… Все… – выдавил я.

– Нет! – испугался, казалось, издатель. – Ни в коем случае! Взяли так взяли! Доллар, как говорится, обратной силы не имеет!.. Лучше пишите, дорогой Алеша, пишите! Вы разбогатеете, я вам это обещаю! Вы прославитесь! Слава, деньги, любовь – все это будет. Я вам обещаю! Вы уж доверьтесь моему чутью!

– Хорошо… – устало проговорил я.

– Вот и чудненько! Вот и прелестно! Не ослабляйте ваших усилий! Вам все зачтется, уверяю вас!.. Ну… что же, у вас еще вопросы есть?

– Нету, – буркнул я.

– Тогда до свиданья, до связи. Ауфвидерзейн!..

– До свидания, – словно заколдованный, проговорил я и повесил трубку.

Разговор отнял у меня слишком много сил. Я сорвал майку, бросил на стол пропотевший конверт с долларами, снял джинсы. Повалился на диван.

Беседа с издателем как будто снова возложила на меня тяжкий груз. На меня опять легло бремя не только писания (когда бы только это, я вряд ли чувствовал бы столь непомерную тяжесть). Нет: Козлов словно бы снова возложил на меня ответственность за все, что происходит кругом. За все те странности, что стали твориться с тех пор, когда я принялся за свой безобидный, коммерческий роман.

Больше того: этот телефонный звонок сам по себе встал в цепочку происходящих нелепиц. Очень уж он вовремя прозвучал: ровно в тот момент, когда я обнаружил, что по известному мне адресу не существует никакого издательства «Первая печать» – именно в ту минуту, когда я вернулся после сего открытия домой. Он что – следит за мной?

«Фу, Лешка, ты законченный псих, – оборвал я себя. – Не слишком ли многие за тобой следят?»

Иван Степанович, господин Козлов, помнится, говорил мне еще во время нашей встречи, что его контора находится «в стадии переезда». Правда, я понял, что они переезжают туда, на Большую Дмитровку. А оказалось – они оттуда съезжают. Съезжают из нового, только что отремонтированного офиса. К тому же во время сегодняшнего телефонного звонка он произнес одну странную фразу… Как он, бишь, там сказал… «У нас еще пока нет адреса»… Нет, еще чуднее… «Адрес у нас пока не устоялся». Вот как он сказал. Что бы это значило? Просто фигура речи? Не слишком удачный словесный оборот?.. Или?.. Или, может, что-то еще? Нечто загадочное, странное?..

И потом: откуда он узнал мой домашний телефон? В письме (вместе с тем злосчастным конкурсным рассказом) я его не указывал – точно это помню. Никаких визитных карточек я ему во время нашего первого и единственного свидания не давал… Узнал по телефонному справочнику? Но моего номера нет и не может быть в телефонной книге. Я здесь, на Металлозаводской, не прописан. А там, где прописан, – у двоюродной тетки в Развилках – нет телефона…

Конечно, мой номер – вовсе не тайна, его знают десятки (если не сотни) людей. Однако для того, чтобы его найти, надо по меньшей мере отыскать кого-то из моих знакомых, а потом его расспросить! Зачем такие хлопоты господину издателю?

И еще одно. Голос Ивана Степановича в телефонной трубке звучал очень гулко. Таким тембром голос абонента слышится, когда звонят по межгороду откуда-то издалека – например, из Америки. Или если говорят по радио– (а может, мобильному) телефону из некоего замкнутого пространства весьма ограниченной площади. Из трубы. Из ванной. Из машины с наглухо закрытыми окнами.

Или из преисподней?

В то же самое время. Подполковник Петренко. Штаб-квартира КОМКОНа.

Варвара ворвалась в петренковский кабинет как вихрь, как самум. Ни стука, ни спроса. Вошла и, сделав два широких шага, остановила свое большое кустодиевское тело перед столом подполковника.

– Я только что оттуда, – торопливо, даже слегка задыхаясь, объявила она.

– Откуда? – спокойно поднял глаза от бумаг Петренко.

– С Металлозаводской. Разрешите сесть?

– Прошу, – кивнул подполковник.

Он втайне ждал этого, и надеялся, и сразу понял: там случилось что-то еще.

Усевшись и перекинув свою косу через плечо, Варвара начала издалека – подтвердив тем самым петренковское наблюдение, что женщины – даже лучшие из них! – принимаются за рассказ обычно не с самого главного (как это водится за мужиками). Нет, дамочкам всегда требуется вводка, зачин – по преимуществу о второстепенном. Они словно разгоняются, проговаривая для начала мелкие детали, и тем приготовляют слушателей для эффектного антраша.

– Я решила доложить сама, – сказала Кононова, восстанавливая дыхание. – Чем звонить по телефону, лучше съездить, сказать лично…

– Слушаю вас.

– Знаете, товарищ подполковник, дело заключается в том, что, когда мы стали разворачивать средства радиоэлектронной разведки, капитан Буслаев вдруг обратил внимание на странные помехи в системе. Мы протестировали систему – все приборы работали безупречно. Было похоже, что импульс выдает какой-то радиоэлектронный передатчик-пеленгатор одного класса с нашей аппаратурой. Причем нацелен он на тот же дом, которым занимались и мы, – дом номер шесть по Металлозаводской…

– Что?! – непроизвольно вырвалось у Петренко.

– Да, да, товарищ подполковник!.. И мы запеленговали это устройство. Оно в одной из квартир многоэтажки, расположенной напротив дома шесть…

– Напротив дома шесть… С какой его стороны? – быстро проговорил Петренко.

– С той, что противоположна подъездам. С той же, где растет… то есть росла сгоревшая береза…

– Продолжайте…

– Довольно быстро мы определили квартиру, где находится устройство… И начали за ней контрнаблюдение своими имевшимися средствами радиоэлектронной разведки. В результате часового прослушивания мы убедились, что в данный момент в тех жилых помещениях, где помещается устройство, никого нет… Времени на получение санкции не было, и капитан Буслаев принял решение осуществить негласный обыск…

Петренко машинально отметил, что Варвара – в мягкой, впрочем, форме – подставляла Буслаева. Если раньше в речи ее звучало множественное местоимение «мы», то, как дело дошло до нарушения закона, она специально подчеркнула, что негласный обыск санкционировал капитан Буслаев. «А ты хитра, матушка…» – подумалось подполковнику.

– Короче, мы проникли в квартиру… – продолжила лейтенантша. – Она действительно оказалась пуста… Без особого труда обнаружили средство радиоэлектронной разведки… Устройство стандартное, американского производства… В некоторых странах Запада его можно приобрести в магазине без всякого разрешения… В тот момент, когда мы проникли в квартиру, оно действовало в пассивном режиме, однако, когда оно активировано, с его помощью можно прослушивать разговоры как раз в интересующем нас доме номер шесть…

– В какой конкретно квартире дома номер шесть? – хрипло спросил Петренко. Он был донельзя заинтригован.

– Неизвестно, – молвила Варвара. – Оно не было настроено на какую-то определенную квартиру…

– На той квартире, где устройство, засаду оставили?

– Так точно.

– Кто хозяин – выяснили?

– Пока нет. Начали, товарищ подполковник.

– Умники… – пробормотал Петренко.

– И еще, – добавила Варвара, – мы обнаружили там же, в той квартире, мощный бинокль – также американского производства, – а к нему прибор ночного видения.

– Какое-нибудь оружие?

– Никак нет. Впрочем, обыск еще идет… Запросите, пожалуйста, товарищ подполковник, прокурора о санкции…

– Это уж вы, Варенька, не волнуйтесь… А сами прочешите пока эту квартирку как следует…

– А что искать?

– Все, – хмыкнул Петренко.

То же самое время. Алексей Данилов.

Безо всякого аппетита я отобедал. Вкуса не чувствовал – ел, только чтобы поддержать силы.

Моя квартирка, где я прожил уже больше года и от которой до недавних пор души не чаял, вдруг стала мне отвратительна. Она в какой-то момент показалась мне тюрьмой. Комфортабельной – но тюрьмой. С ее крошечными комнатами, низкими потолками, нелепой газовой колонкой, пыльными гардинами… С ее маленьким балконом – под ним уже не шумела береза и даже не было видно ее остова… Не спокойной пустынью она мне показалась, но тюремной камерой – с этим распахнутым ноутбуком, что ухмылялся мне со старого стола, подзывая к себе…

Я вдруг представился самому себе заключенным – заключенным, за которым невидимые ни мне, ни всему миру тюремщики ведут постоянное и тщательное наблюдение…

Теперь я понял, сколь сильно ошибся, когда решил, что спокойно просижу здесь в тиши и воле и напишу заказанный мне роман. Покоя мне не было. Воли (в смысле вольготности, внутренней свободы) тоже…

Нестерпимо захотелось – раз уж я не могу, судя по звонку господина Козлова, отставить к чертям собачьим начатый роман – убраться хотя бы отсюда, из этой квартиры… Может, подумалось мне, правы окрестные старушки и здесь в самом деле гиблое, проклятое место?

Но куда, спрашивается, я могу отсюда деться?

Переехать на другую квартиру? Но сначала надо ее найти, затем перевезти пожитки… Я потеряю как минимум неделю…

Может, рвануть к папане в Южнороссийск? У него там особняк на самом берегу моря… Но я, во-первых, помешаю его разгульному образу жизни (с какой из местных моделек он делит сейчас свое ложе?). А, во-вторых, всякий вечер, как он вдруг окажется дома, он станет пилить меня – главным образом за неправильный выбор всего на свете: профессии, работы, устремлений, места жительства, половых партнерш… Какая мне тогда будет, интересно, внутренняя свобода?

А может, рвануть куда глаза глядят? В Петербург? Новгород?.. Калугу, Рязань, Орел?.. Сесть в первый попавшийся поезд?

Сесть и что? Ведь где-то мне придется с него сойти. А там?.. А там гостиница со скрипучими кроватями, тараканами, без горячей воды, но с пьяными криками в коридоре… Да и в гостинице нынче – даже в самой тмутаракани! – проживать столь накладно, что через неделю-другую и следа от моего аванса не останется…

Так куда ж мне плыть?

И тут опять затрещал телефон. Включился автоответчик, и спустя пятнадцать секунд я услыхал голос звонившего. Его я узнал сразу.

Звонил другой мой работодатель. Основной. Руководитель российского отделения сетевого рекламного агентства «Ясперс энд бразерс» мистер Брюс Маккаген.

Я схватил трубку.

– Господин Данилов? – спросил он по-русски со своим легчайшим акцентом.

– Да, это я.

– Как происходит ваш отдых?

– Прекрасно.

– Господин Данилов, я имею к вам небольшой работа. Она весьма интересна и притом, как это говорят русские, не убьет лежачего…

– Я же в отпуске!

– Мы на три сутки отзывать вас из отпуска, а работа должна вам нравиться… Это даже не совсем есть работа, а скорей джо-они… приятное путешествие…

– Вот как? И куда?

Меня поразила удивительная уместность звонка Брюса. Только что я раздумывал о том, куда бы мне смыться из гадкой, надоевшей квартиры, и вот тебе пожалуйста: большой американский босс предлагает мне приятное турне.

– Вы, Альеша, послезавтра вылетать Израиль… Вы будете ехать совместно с нашим социолог… Его цель там есть: обследовать местное население с корнями из Россия и узнать их мнение об авто марки «Сеат»… Я надеяться, мы очень скоро будем иметь контракт этой фирмой…

– А какова моя роль там?

– Вам надо представить наш социолог руководителям местного отделения компании «Сеат»… К сожалению, наш социолог не говорит испанский, а те люди русский…

– Представить – и все?

– И все, и все, Альеша!.. Далее вы сможете немного отдыхать… Помимо того, – мистер Маккаген интимно понизил голос, – вы можете взять с собой в вояж свою подругу… Или друга… За счет компании, разумеется…

– За счет компании?!

Я не мог поверить своим ушам: чтобы мистер Маккаген, с его шотландско-американским жлобством, выделил мне халявную поездку! Нет, считай, две поездки: я плюс друг или подруга! У нас на фирме за иноземные вояжи (конечно, безо всякой пары, об этом и речи никогда не идет!) происходит видимая и невидимая миру грызня. При сем зачастую за рубеж едут не те, кому необходимо по работе или причитается по заслугам, а напротив, особы, приближенные к руководству. Я, в силу малого стажа и возраста, и не мечтал о заграничных путешествиях от фирмы даже по делу. А тут мало того, что меня посылают без дела (официальное представление социолога испанцам не в счет), да вдобавок еще с сопровождающим по моему выбору! За счет фирмы! В последнее вообще невозможно было поверить.

Может, тут какой-то подвох?

– А визы? – пролепетал я в трубку.

– Для вас виза ужье имеется. Вы позвонить сегодня вечером, не позднее, Алене (Алена у нас в компании занимается визами и билетами) и скажеть, кто едет с вашей стороны вместе с вами.

– А когда вылет?

– Вылет среда, утро. Время уточните, я бы просил вас, у Алены. Она же привозить вам аэропорт билет, паспорт и деньги.

Я все-таки ожидал каверзы, потому еще раз уточнил:

– И в мои обязанности во время поездки входит только переводить беседу нашего социолога на официальном представлении? И это все?

– Да, да, Альеша. Остальное время вы будете иметь свободным. Гуляйте, берите экскурсии, купайтесь море… Have a nice time! Bon voyage![9] – И Брюс Маккаген отключился.

Я потер виски.

Н-да… Дела… Никогда в подобное предложение не поверил бы, когда б не узнал с математической ясностью голос в трубке – голос нашего родного заграничного босса. Его вежливый акцент ни с кем не спутаешь…

А может… может, я брежу? (Уж очень удивительным выглядел звонок господина Маккагена, уж слишком кстати он прозвучал!) Может, это еще одно чудо – из череды случившихся со мной в последнее время чудес? А точнее: оно, как и все предыдущие странности, существует только в моем утомленном, воспаленном мозгу?

Ну, проверить сие легче легкого. Наша фирма – что-то вроде деревушки. Вести, и хорошие, и дурные, разносятся по ней с околосветовой скоростью. Если и правда еду я, а не моя крыша, то об этом должны знать и другие, помимо господина Маккагена, люди.

Я решил позвонить моей коллеге (и соседке по дому номер шесть) Таньке Садовниковой. Если меня посылают в халявную поездку – она-то, как женщина (во-первых) и руководитель отдела (во-вторых), должна непременно об этом знать.

Я набрал ее мобильный номер. В том, что разговоры по служебным телефонам у нас в компании прослушиваются, я не сомневался, поэтому не буду звонить на работу, ставить Таньку в неловкое положение. А вот насчет прослушки сотовых уверенности у меня не было. Звоним на сотовый.

Телефон Садовниковой ответил со второго гудка.

– Але! – энергично бросила она в трубку.

Судя по шумам, слышимым фоном, Татьяна ехала в машине либо шла по улице. Прекрасно. Значит, посторонние внутрифирменные ушки не станут ей мешать.

Я представился.

– А, сосед!.. – радостно протянула Татьяна. – Путешественник ты наш!

– Ты уже знаешь?

– А кто ж этого не знает! Поздравляю!

У меня отлегло от сердца. Значит, телефонная беседа с Брюсом – вовсе не игра моего воображения.

– А скажи, – спросил я, – с чего вдруг такой аттракцион неслыханной щедрости?

– Сказать наверняка, сам понимаешь, не могу… Но разные слухи мне известны…

– Поделись!

– Десять баксов!

– Заметано. Привезу тебе косметику с Мертвого моря.

– Косметику? Ладно, только хорошую… Так вот: говорят, что контракт с испанцами – дело решенное. А Брюсу нравится твоя работа. И он, после того как ты пошел в отпуск, очень испугался, что ты вообще уйдешь с фирмы. Все выспрашивал меня, не знаю ли я: нет ли у тебя чего на примете? Вот он и решил тебя покрепче привязать к фирме – халявной поездкой… Да еще в компании с подружкой… Или другом?

– Подружкой, подружкой… – успокоил я ее.

– Брюс ведь знает, – продолжила она, – что ты мальчик благодарный. На добро отвечаешь добром… Вот он тебя пряниками и привязывает к компании… Ты счастлив?

– Счастлив и горд.

– Мой тебе совет: вернешься – проси прибавки к жалованью. А на первую зарплату сводишь меня в «Рози О'Грэди». В благодарность за мой совет и помощь…

– Почту за честь.

– Ну и ладненько… Все, прости, я к клиентам подъезжаю.

– До встречи! – крикнул я, но ответом мне были короткие гудки.

Я бросил трубку и на радостях подпрыгнул. Черт подери! Впервые странность – та странность, что вполне вписывалась в череду странностей, произошедших со мной за последнюю неделю, – оказалась мне в кайф!

Понедельник, 24 апреля. Вечер. Наташа Нарышкина.

– Тебе звонили два веселых мальчика, – сказала мама прямо с порога.

Наташа только плечами пожала. Про одного «мальчика» она догадывалась. Интересно, а кто второй? Наверняка Костик – до сих пор надеется реанимировать их отношения. Наталья же твердо решила: больной железно мертв, реанимация не поможет.

…Но Наташа хорошо изучила мамину психологию. Ни в коем случае нельзя показывать, что тебе любопытно, кто конкретно звонил. Сразу начнутся расспросы: «А кто он? А откуда? А вы с ним не?..»

Она сбросила надоевшие босоножки, поцеловала мамика, спросила сочувственно:

– Ты сегодня не выспалась?

Мама действительно выглядела неважнецки. В ее годы уже нельзя так задерживаться на конференциях. И тем более на фуршетах.

Елена Витальевна вздохнула:

– Утренний обход пока никто не отменял… А в девять у меня тройня родилась.

– У тебя?! Где они, в спальне?!

– Фу, бестолковая. Тебе лишь бы ляпнуть.

– Работа такая – слов в кармане не держим!

– Да вижу я, что у тебя за работа. Спишь до двенадцати, и даже ужин не приготовила.

– Cейчас-сейчас, сварганю тебе ужин, – утешила Наталья.

Будь она одна – завалилась бы на диван с бутербродом всухомятку. Ни за что не стала бы на кухне колбаситься. Но бедного мамика жаль – похоже, у нее и вправду был тяжелый день.

Наташа вытащила из морозилки загодя приготовленный полуфабрикат: масло с чесноком, специями и травами. Его можно добавлять хоть в рис, хоть в рыбу, хоть курицу им обмазывать. Любое блюдо становится душистым и вкусным. В этот раз «блюдом» будет замороженная паэлья. Фирменное масло превратит полуфабрикат во вкуснятину.

Мама скептически посмотрела на пакет:

– Такое и я могу приготовить.

– Готовь! Знаешь, какая у тебя гадость получится…

– Нет, нет, – поспешно отступила мама. – Так слушай, тебе звонили два озорника.

– Озорника?

– Один говорит мне: «Наташенька, рыбонька!»

– Это Полуянов из «Молодежных вестей», – сразу догадалась Наталья. И пояснила маме: – Мой нынешний газетный начальник.

– Хороший у тебя начальник. Веселый. Не то что наш главврач… Так вот, он просил перезвонить ему домой в любое время. Хоть в час, хоть в два.

– Материал ему мой нужен, – снисходительно пояснила Наташа. – А не я… А кто второй?

– Что за материал? – сразу заинтересовалась мама.

– Про дерево. Которое само загорелось, – неохотно объяснила дочка.

– Как само? – изумилась мама.

– Да вот так. Воспламенилось и сгорело дотла. Помнишь, я тебя спрашивала, чем это можно объяснить?

– Хулиганством, чем же еще!

…Наталья не стала рассказывать маме, профессору медицины, что сегодня она провела два часа в обществе именитого парапсихолога. Он, между прочим, тоже (как и инженер Капустин) утверждал, что является ученым, доктором естественно-научных наук. (Правда, докторского удостоверения не предъявил…) Наталья нашла телефон Виктора Бенедиктовича Арсеньева в папиной записной книжке. Ее уже не раз выручала папина привычка записывать телефоны всех тех, с кем он сталкивался в своей насыщенной журналистской жизни. Максим Петрович уже целый гроссбух создал. На букву А в нем шли артисты, на Б – буквоеды и библиотекари, на В – великие, в том числе «великий врун Семан Н. В.» и «великий зануда Бесин В. И.».

Парапсихолога Наталья нашла в графе «чудаки».

В.Б. Арсеньев, лозоход. Предск. землетр. в Спитаке и избр. Ельц. на второй срок. Тел…

Сначала Наталья посмотрела в словаре, что означает «лозоход». Потом собралась с духом и позвонила чудаку Арсеньеву.

Виктор Бенедиктович внимательно выслушал ее сбивчивый рассказ о событиях во дворе дома на Металлозаводской, отрубил:

– Немедленно. Выезжаю.

И положил трубку.

Наталья тотчас снова набрала его номер. Телефон не отвечал. Она растерянно стояла посреди комнаты. Что, лозоход уже вышел из дома? И ей нужно ждать его во дворе на Металлозаводской? Интересно, когда? Она ведь еще хотела в тамошнюю милицию сходить…

Наташа грустно рассталась с очередной заначкой и отправилась в Новогиреево на такси.

Прибыв в злосчастный двор, она тотчас же определила, что парапсихолог уже появился. Прямо под сгоревшей березой кучкой стояли старушки. А перед ними, на чахлом газончике с обгоревшей травой, возлежал высокий сухопарый мужчина, вперивший ухо в землю. Наталья подошла поближе и услышала:

– Чувствую импульс! Энергия идет снизу! Сила ее нарастает!

Старушки принялись дружно креститься.

Наташа наклонилась к лозоходу:

– Виктор Бенедиктович? Это я вам звонила.

Он приподнялся на локте и провозгласил:

– Да спасется отсюда все живое!

Бабульки бросились врассыпную. А Наталья, привыкшая за последние дни к сумасшедшим, терпеливо спросила:

– Вы можете объяснить мне, что происходит?

Арсеньев говорил часа два. Сначала Наташа пыталась записывать его вдохновенный монолог, но минут через пятнадцать поняла, что лозоход пошел по второму кругу, объясняя то же самое другими словами – но все равно непонятно. И потом еще часа полтора она пыталась его остановить, закончить интервью… Но это никак не выходило. Доктор естественно-научных наук не замолкал. Хамить ему не хотелось. А вежливо прерывать словесный поток она еще не научилась.

«Надо будет спросить Полуянова или папу, как такие фонтаны затыкать», – грустно думала Наталья, переминаясь с ноги на ногу.

Наконец Виктор Бенедиктович замолчал.

– Вы все поняли? – строго спросил он.

– Да, конечно, – радостно сказала Наташа. Она очень надеялась, что Арсеньев не попросит пересказать его речь своими словами.

На самом деле она поняла только то, что двор находится в крайне неблагоприятном месте. Концентрация дурной энергии, воронки черной энергетики. Раньше ничего не проявлялось только потому, что зло копило силы. А сейчас решило выползти наружу.

«В общем, полная ахинея», – подвела итог Наташа.

Но слова лозохода натолкнули ее на мысль узнать: а что было раньше на месте этого двора?

Может быть, здесь в лихие времена людей казнили? Или логово колдунов было? Или какая-нибудь больница инфекционная? Резервация для больных тифом? Или кладбище?

Она обязательно завтра сходит в библиотеку и постарается это выяснить.

А сегодня она сказала маме:

– Ну, про хулиганство и в милиции говорят. Но хулиганов не предъявляют. И потом – это слишком просто…

Мама вздохнула:

– Вот вы, журналисты, все такие. Лишь бы мути побольше навести, сенсацию раздуть.

Наташа не стала спорить и попрекать маму тем, что та сама охотно почитывает бульварную газету «Экспресс». Спросила равнодушно:

– Ну а кто второй озорник?

Ей бы очень не хотелось услышать, что им был осточертевший Костик.

– Сказал, что Алексей. Мы – говорит мне – с вами вчера мельком виделись… Это тот, что тебя привез, что ли?

– Ну да, – пожала плечами Наташа.

– А ему что надо? – поинтересовалась любопытная мама.

– Что-что! Влюбился, однозначно.

– Смотри у меня, повнимательней!

– А чего – повнимательней? Парень хороший. Не пьет, не курит. С образованием.

– А резус у него какой?

– Че-го?

– Тебе нужно, чтобы резус-фактор был положительный.

– Ой, мамик, да погоди ты про резусы. Я ж говорю, мы только познакомились.

– В рестораны-то уже с ним ходишь…

Конечно, мамик никогда не преминет упрекнуть.

– Эй, не ворчи! А то без ужина оставлю.

Мама покачала головой. Наташа прочла в ее глазах: «Молодая ты еще… Кто ж тебя на путь истинный наставит».

Но Елена Витальевна решила перенести наставление на попозже. Вдруг паэлья остынет, пока она будет разглагольствовать.

Зазвонил телефон. Мама благородно отложила вилку.

– Сказать, что тебя нет? – предложила она.

– Ладно уж, отвечу. – Наташа не спеша прошла в коридор, где стоял аппарат. Ни в коем случае не надо спешить снимать трубку!

– Але?

– Наташенька, наконец-то, – она узнала голос Алексея Данилова. Голос его действительно был озорным, веселым. – Слушай, есть дело на миллион долларов. Только ты меня можешь спасти!

– Спасти? От чего?

– От позорного проигрыша.

Ого, он, оказывается, играет. А она только что рекламировала его маме как поклонника без недостатков.

Алексей продолжал:

– Слушай, у нас тут с другом пари. Он тоже переводчик, но с английского. И пари у нас языковое. Поможешь?

– Ну, какой из меня лингвист, – протянула Наташа.

– А все просто. Твоя фамилия в загранпаспорте как пишется?

– Narishkina, через палку с точкой.

– Вот и я говорю – через «ай»! – возликовал Данилов. – А Пашка утверждает, что через «вай», то есть через «у» русское.

– Нет, точно через «ай». – Придерживая трубку плечом, Наташа дотянулась до комода и вытащила из ящика загранпаспорт.

– Шикарно! Просто шикарно! Мы с тобой «Дом Периньон» выиграли!

Наташа, сама того не желая, заразилась его энтузиазмом – хотя шампанское не любила. Особенно «Дом Периньон» – редкостная кислятина.

– Слушай, Наташ! – продолжал Алексей. – А у тебя сегодня время есть?

Время-то есть. Только она собиралась его перед телевизором провести.

– А что? – осторожно спросила она.

– Да ничего особенного. Просто соскучился я, – простодушно сказал Алексей.

Вообще-то сегодня, будучи в Новогирееве, Наталья с трудом подавила искушение зайти к нему в гости. Но решила не навязываться. А тут, раз уж он сам звонит – это меняет дело…

– Я за тобой заеду? – предложил Алексей.

– Так приезжай просто в гости! Я тебя паэльей накормлю.

Пауза. Леша задумался.

«М-да, с родителями он знакомиться еще не готов», – поняла Наташа.

Он осторожно предложил:

– Н-ну, может, ты просто спустишься минут через десять?

– Так быстро? Ты ж не доедешь!

– А я от вашего метро звоню, – признался он.

Это уже приятно.

– Ну хорошо, – согласилась Наташа. Она с трудом сдержала ликующие нотки в голосе.

– Паспорт с собой захвати, ладно? Пашка, ну, с кем я спорил, сейчас на Пушкинской. Будем проезжать мимо – предъявим. И выигрыш сразу получим.

Обожают эти мужики спорить. А еще пуще – выигрывать споры.

Наташа пожала плечами и бросила загранпаспорт в сумочку.

Когда она, довольная и румяная, вернулась на кухню, мама сказала:

– Можешь ничего не объяснять. Иди. Только до двух не гуляй. Это вчера я тебя простила, потому что сама припозднилась. А сегодня чтобы к одиннадцати дома была.

– Зато я трезвая домой пришла! – не преминула уколоть Наташа.

– Пиво – тоже алкоголь, – авторитетно сказала мама.

– Но меньший, чем коньяк.

Наташа бросила свою недоеденную паэлью и умчалась в комнату переодеваться. Ей сейчас не до дискуссий о разновидностях алкоголя.

…Сегодня Алексей был в черных джинсах и черной с красным гавайской рубашке. Наташа выглянула во двор с лестничной площадки первого этажа (не хотелось появляться первой!) и поневоле остановилась. Залюбовалась его стройной фигурой и умными глазами. Честно признать, ей еще не встречалось такое сочетание – одновременно и красивый, и умный. А он красивый? Наташа еще раз, бочком, выглянула в окно. Конечно, не фотомодель. Носик толстенький, с веснушками. И руки не из дворянских, пальцы коротковаты. Но есть в нем что-то… Д'Артаньян ведь тоже не писаный красавец. И Роберт Локамп из «Трех товарищей».

Она вышла из подъезда, прищурилась на яркое закатное солнце. Алексей тут же нырнул в недра своей красной машины (идеально подходившей по цвету к его наряду!) и появился с букетом садовых ромашек. Цветов было много. Наташа царственно приняла букет. Она очень надеялась, что мама сейчас внимательно наблюдает за ней из-под приспущенной шторы на кухне.

– Ну, где твой Пашка? – весело спросила Наташа. – Тоже мне, спорщики.

– Пашка? А, да, он в центре. Поехали?

– Поехали. Пристегиваться?

– Как хочешь.

Но сам Алексей пристегнулся. Наташа последовала его примеру.

– Ты давно права получил?

– Еще в детстве.

– Это разве так давно было?

– Конечно! Сейчас-то я человек солидный! – Он принял строгий, респектабельный вид.

Наташа прыснула.

– А куда мы едем?

– Хочешь – опять в «Кошку».

– Ой нет, не хочу! – испугалась она. – Мне сегодня надо пораньше вернуться.

– На работу завтра?

– Ну, типа того. – Наташа решила не признаваться, что мама строго-настрого велела ей прибыть домой в одиннадцать.

– Тогда, может, в кофейню? На Цветном бульваре есть неплохая.

Наташа хотела сказать, что ни в одной кофейне не варят такого замечательного кофе, как он выходит у Алексея. Но прикусила язык. Пожалуй, тогда он сразу же пригласит ее к себе домой. А она пока к этому не готова. И без того уж слишком быстро все происходит.

Кофейня «Александрия» оказалась по-парижски уютной. А пирожные в витрине сразу напомнили Наталье, что она так и не успела распробовать паэлью.

– Слушай, я опять голодная, – виновато сказала она.

– Сметай все! – разрешил Алексей.

Но Наташа заказала только одно красивое и дорогое пирожное. И к нему – три дешевых круассана.

Когда принесли еду, Алексей сказал:

– Слушай, я создал плохую традицию.

Наташа как раз поглощала теплый круассанчик, поэтому только рукой махнула: продолжай, мол.

Алексей потупился:

– Всегда, когда мы с тобой встречаемся, я задаю дурацкие вопросы.

– Какой на этот раз? – улыбнулась Наташа, запивая французскую вкуснятину ароматным чаем.

– Наташ… ты умеешь делать глупости?

– О, еще как! – оживилась она.

– А если… если я предложу тебе полететь со мной? К морю, в теплые края?

– Да запросто. Только с работы отпрошусь, – она приняла игру.

– Тогда давай паспорт. Послезавтра мы летим в теплые края.

– Держи! – Она дотянулась до сумочки и вынула документ. Играть так играть.

Алексей взял ее паспорт, положил во внутренний карман рубахи и посмотрел ей прямо в глаза:

– Наташа, я не шучу. Я правда предлагаю послезавтра лететь в Израиль. На три дня. Вместе со мной. За счет моей фирмы.

За соседним столиком сидела компания из трех веселых девчонок. Они прислушивались к их разговору и теперь дружно закивали головами. Одна из болельщиц воскликнула:

– И не думай, подруга! Соглашайся!

– Вот видишь, тебя и девушки поддерживают.

Наташа строго обернулась к развеселым болельщицам:

– Спасибо, мы разберемся сами.

Девушки притихли. А Наташа сидела молча и чувствовала, как вырывается из груди сердце.

– Но, Леш…как же так… сразу.

– Наташ, понимаешь… Мне сегодня позвонил шеф и предложил эту поездку. На двоих. Вроде премии за хорошую работу. За все платит фирма – билеты, гостиница, визы. Я могу пригласить кого угодно. Но хочу ехать с тобой. Не поедешь – полечу один. Жалко только, второй билет пропадет.

– Но… у тебя разве нет друзей, родственников? – Наташа и сама поняла, как глупо звучит ее вопрос.

– Друзья есть. И родственники тоже, – терпеливо ответил Алексей. – Много друзей и родственников. Но я хочу ехать с тобой.

…Папа рассказывал ей про Израиль. Про Мертвое море – такое соленое, что само выталкивает тебя наружу. Про святые места Иерусалима. Про Эйлат на Красном море, где плавают, тебя не боясь, разноцветные рыбы… «Когда ты возьмешь меня с собой?» – спросила тогда она. «В институт поступишь – сразу поедем», – пообещал он.

Но когда это она еще поступит… И с папой ехать, конечно, здорово, но…

Алексей с тревогой и нетерпением наблюдал за ней. А Наташа чувствовала себя, как в детстве на тарзанке. До чего же страшно было прыгать! Но хотелось, как хотелось – разогнаться, повиснуть на пару секунд на веревке и с разлета плюхнуться в теплую воду.

«На этой вашей тарзанке запросто можно сломать шею!» – ворчала мама.

Но Наташа все равно прыгала. И шея – ничего, в порядке.

А будешь всегда маму слушаться – до пенсии в девках просидишь.

«Ну и пусть я его знаю только три дня! Вон, некоторые вообще сразу на мужиков прыгают. И без всяких заграниц!..»

Она тоже прыгнет. Прыгнет с тарзанки, упадет в омут настоящего приключения. В конце концов, восемнадцать ей уже есть.

…Алька Шмелевская была Наташиной одноклассницей. Сидели за одной партой, вместе добывали освобождения от физкультуры, писали на двоих шпоры. Вдвоем ходили на дискотеки, делали друг дружке макияж и учились курить. (В последнем Алька, в отличие от Наташи, весьма преуспела.)

Сейчас Шмелевская училась на мехмате, балдела от программирования и мечтала выучиться на хакершу. И от факультета своего она тоже балдела – в их группе, кроме нее, была единственная девушка, и та в очках и с чахлой косичкой. Так что Аля чувствовала себя королевой. Она исправно поставляла Наталье «лишних» однокурсников и читала ей морали на тему «затянувшейся девственности».

С Алькиными однокурсниками у Наташи отношения как-то не складывались, но Шмелевская не унывала: «Не боись, подруга, все будет. Подберем тебе кого-никого». Наташа немного расстраивалась из-за того, что Аля, словно княгиня Марья Алексевна, подыскивает ей поклонников. И новых знакомств вскоре стала избегать. Но на подругу не обижалась, старалась не завидовать. У нее, у Наташи, действительно скоро все будет. А может быть, даже уже есть!

Нарышкиной повезло: Алька оказалась не на дискотеке и не в кино. Сидела дома и, кажется, скучала.

– Наташка! Сколько лет и зимов! Приезжай срочно! Я тебе фотку покажу. Мальчик – высший класс.

Наташа подмигнула Алексею и сказала:

– Спасибо, обойдусь!

– Вау! Ты, наконец, влюбилась! – возликовала подруга.

Наташа бы не спешила с такими категоричными формулировками, но что взять с этих технарей. Особенно с первокурсниц мехмата.

– Слушай, Аль, ты меня выручишь?

– Что за вопрос, конечно! Спрятать краденое? Создать алиби?

– Ну… второе.

Алька встревожилась:

– Эй, я ж в общем-то пошутила.

– Да нет, не для милиции алиби. Понимаешь, мне нужно уехать на три дня. Могу я сказать, что еду с тобой?

– Ура! Ты едешь с мальчиком!

– Ну не с девочкой же! Я бы тогда с тобой поехала.

– А куда?

– За границу. К морю.

– Ого, твой буратинка – богатенький!

– Да нет, не очень. Это командировка.

– Неженатый хоть, я надеюсь?

– Да нормальный, нормальный! Хватит допрашивать, давай говори – прикроешь?

– Да что за вопрос! Не просто прикрою – сама в общагу сбегу, чтобы во дворе случайно твоих не встретить.

– Ну что ты, мне неудобно…

– Брось, брось, подруга. Я как раз сама повод искала. Там у нас один парень из Нижнего – бе-ше-ный талант. Бешеный!.. Ну, чего, куда, типа, едем? Хочешь, скажу, что в наш эмгэушный дом отдыха?

– А там телефонов нет?

– Какие там телефоны?! Редкостная дыра. Двести километров от Москвы, провинция – хуже некуда. Когда выезжаем?

– В среду с утра.

– Все, поняла, нет проблем. Вы сейчас где? Заезжайте в гости.

Наташа взглянула на часы: почти одиннадцать.

– Не, Аль, в другой раз.

– Ага, темнота – друг молодежи. Ночь – лучшая пора для любви! – хохотнула подружка.

Наташу покоробило от ее выводов. Как все у этой Альки просто! Но, по крайней мере, на нее хотя бы можно положиться в нелегком деле маскировки от предков.

Алексей, казалось, понимал ее состояние. Когда Наталья повесила трубку, он молча обнял ее, прижал к себе, ласково провел рукой по волосам.

Она не удержалась, всхлипнула. Теперь, когда все устроено, ей стало страшно. Обманывать маму, ехать неизвестно куда. И, по большому счету, неизвестно с кем. То, что интуиция подсказывает: человек он мой – он хороший, он не обидит! – это не в счет.

Алексей выпустил ее из объятий, взглянул в глаза:

– Хочешь, прямо сейчас поедем к тебе домой! Я все сам объясню! И маме, и папе – кому хочешь!

Нет, только не это! Мамуля, хоть и прикидывается либеральной, ни за что ее тогда не отпустит. Паспорт отберет и спрячет.

Наташа замотала головой. Алексей беспомощно пожал плечами:

– Ну, мы вообще в разных номерах будем там жить! Какая проблема? Я устрою!

– И обедать в разных кафешках? – пошутила Наташа сквозь слезы.

Нет, кажется, она в нем не ошиблась. Алексей тоже повеселел:

– Эх, Натулик, там сейчас погодка – высший класс. Солнце, лето. Вода в море теплющая. Будем купаться, загорать, бездельничать. И еще – я хочу тебе кое-что рассказать. Очень интересное.

– Ой, чего, чего? – сразу заинтересовалась она.

– Нет, больше ни слова. Все там, на месте.

– Но из какой хотя бы оперы?

Журналист должен быть любопытным!

Он склонился к ней. Обнял. Поцеловал – нежно и осторожно:

– Такая опера подходит?

Алексей Данилов. Среда, 26 апреля, 8.30 утра.

Я поставил свою красненькую почти «Феррари» у глухого торца Наташиного дома. Не хотелось, чтобы Наташины родители увидели, с какой такой «подружкой» она отправляется в путешествие. Сердце мое то прыгало от радости, то тревожно замирало. Неужто она вот-вот, через пару минут, окажется рядом со мной? И мы вместе отправимся в путешествие? Будем лететь на соседних креслах в самолете, поселимся в одной гостинице, станем гулять по улицам незнакомых городов? И она все время будет около, и я смогу сколько угодно смотреть в ее глубокие зеленые глаза? Радостное предчувствие вдруг сменялось тревогой. А вдруг в последний момент она передумает? Посчитает наше путешествие неприличным? Или ее не отпустят родители? И я останусь один? На фиг тогда мне сдалась эта поездка?!

Наконец, с пятнадцатиминутным опозданием, когда я уже весь извелся, она выпорхнула – одетая в летний сарафан, с дорожной сумкой на плече, – и меня всего затопила волна радости. Я выскочил из машины, не говоря ни слова, открыл багажник, взял ее сумку и стал укладывать поверх своего чемодана. Руки у меня подрагивали. Мне не терпелось как можно скорее – зачем? чтобы за ней не устремилась погоня? чтобы она не передумала? – умчать ее от родительского дома.

Она уселась, я дернул с места, «чайник», постыдно заглох, снова завелся и начал по дворовым дорожкам рулить к Дмитровскому шоссе. Наташа сняла солнечные очки. Я на секунду оглянулся. В ее глазах блистали искорки радости.

– А свою машину ты тоже возьмешь в самолет? – лукаво спросила она, нарушив неловкое молчание первых минут.

– Не-а, – улыбнулся я. – Брошу на подступах к аэропорту. Надеюсь, на нее никто не покусится.

– А у тебя сигнализация есть?

– У меня? – улыбнулся я.

– У нее, – кивнула на «торпедо» Наталья.

– Нет у нее сигнализации. Больше того: открою тебе страшную тайну. Открыть ее можно чем угодно. Хоть ногтем, хоть ключом от почтового ящика.

– И ты не боишься, что угонят? – недоверчиво спросила она.

– Ну, угонщики-то об этом не знают, – усмехнулся я. – А захотят угнать – не спасет никакой замок.

Неловкость первых минут прошла.

Солнечный день наливался силой. По радио обещали до двадцати семи тепла. Дикторша с восторгом, будто бы самолично установила достижение, сообщила, что подобной жары в апреле не наблюдалось в столице в течение последних ста лет.

– А в Тель-Авиве – до тридцати трех, – задумчиво сказала Наташа.

– Купаться будем?

– А зачем же тогда мы едем? – лукаво улыбнулась моя Натусенька.

Присутствие красивой девушки в салоне придало моей «копеечке» нечеловеческие силы. Она вдохновенно – до ста двадцати! – пронеслась по Дмитровскому шоссе, потом по Кольцевой дороге, затем по Ленинградке. Только ветер свистел в открытые окна, ревел движок, дребезжали панели, а из радиоприемника веселому утру изо всех сил подпевала Земфира: «Мне приснилось небо Лон-до-на!..»

Радость, захлестнувшая меня в тот момент, как я увидел Наташу, не исчезала – наоборот, она росла и раздирала меня изнутри, словно воздушный шарик. За полчаса мы домчались до Шереметьева-один. Я бросил машину, не доезжая до официальной стоянки, подхватил свой чемодан и Наташину сумку, а ей поручил нести ноутбук.

Я решил взять компьютер с собой – вдруг мне удастся там поработать? А желание поработать ко мне теперь вернулось. К тому же, признаюсь, я прихватил лэп-топ из-за щенячьего идиотского понта.

Алена-«билетница» из нашей фирмы вместе с социологом уже ждали в центре зала у табло. Социолог оказался тщедушным мужчинкой с лысиной, старательно замаскированной специально отрощенным чубом. Невзирая на жару (и московскую, и грядущую в аэропорту назначения), он пребывал в костюме (причем довольно-таки простецком) и сбитом набок галстуке.

Алена изо всех сил важничала, демонстрируя собственную незаменимость и значимость. Так умеет важничать только младший обслуживающий персонал, не достигший еще двадцатилетия. Она торжественно вручила нам билеты и загранпаспорта. Я открыл свой. В нем почти на всю страницу размахнулась лиловая прямоугольная виза. Вверху штемпеля имелся герб – семисвечие в окружении оливковых ветвей и две надписи. Слева Embassy of Israel, Moscow, а справа – закорючки, означавшие, очевидно, то же самое по-иудейски. На мгновение буквы иврита показались мне похожими на магические знаки из моего сна – на те символы, которыми оказался написан непонятно откуда возникший файл DREAM. Странным, тревожным, загадочным дохнуло от них. Я на долю секунды почувствовал себя словно во сне – в том самом гнетущем сне. Но тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вернулся в явь: в шумный, торопливый аэропорт, к делам, к Наташе. Реальность – живая, душная, яркая – снова впустила меня.

Я быстренько захлопнул паспорт.

Помимо паспортов-билетов, Алена вручила мне конвертик, значительно молвив: «Здесь командировочные». (На пакете – на удивление – был изображен не Дед Мороз, а логотип нашей компании «Ясперс энд бразерс».) Я распечатал презент от мистера Маккагена: щедрой рукой в конверт вложено четыреста американских долларов.

Далее все шло как во сне. Но в радостном, сладком сне. Настроение по-прежнему было на пять с плюсом. Нескончаемая очередь на таможенный контроль. Анекдоты и шутки, которые я ворохом вываливал на Наташу. Ее лучезарный смех. Ее глаза – я замечал только их. Для меня ничего больше не существовало. (Где-то далеко, на периферии сознания, остались томящиеся в очереди пассажиры, высокомерно удивленные нашим весельем, а также набычившийся молчаливый социолог.)

А затем – желтая черта на полу, означающая границу, и бурный приступ радости оттого, что мы ее пересекли… Бедный выбором бар, где я, справившись о Наташиных вкусах, приобрел за десять долларов литровую бутылку джина «Гордонс» и двухлитровую емкость со «Швеппсом»… Жаркий автобус, набитый людьми, – меня качнуло, толкнуло на Наташу, и я на одну только долю секунды ощутил своим телом ее крепенькое тело – и тогда, в первый раз за утро, она, кажется, смутилась… Затем – чрево самолета, русские хорошенькие стюардессы, изо всех сил старающиеся быть любезными… Потом самолет долго выруливал на взлетную полосу, я взглянул на часы, они показывали четверть двенадцатого… Наконец «Боинг-737» задрожал и принялся разгоняться. Я прикрыл своей ладонью руку Наташи, вцепившуюся в подлокотник кресла, – она благодарно кивнула, и рука ее расслабилась…

В то же самое время.

Перед тем, как отнести досье на жильцов дома номер шесть подполковнику Петренко, капитан Василий Буслаев, сидя в своем крохотном комконовском кабинетике, решил еще раз перечитать его. Что-то не давало ему покоя. Какая-то зазубрина-воспоминание саднила мозг. Ему отчего-то казалось, что с кем-то из жильцов он уже раньше встречался. С кем-то имел какое-то дело. Или, по крайней мере, слышал его фамилию… Но с кем? И когда? И при каких обстоятельствах?..

Буслаев принялся перелистывать досье на всех жильцов дома, включая грудных детей, – в сумме получился увесистый том. Воспоминание не отпускало. Может, это просто ложная память?

Капитан затормозил на обитателе квартиры номер двадцать два. Он проживал в доме номер шесть без прописки – проживал уже более года. Буслаев внимательно вчитался в его досье.

Алексей Сергеевич Данилов.

1977 г. р.

Русский.

Мать, Данилова Долорес Лопесовна, скончалась в 1988 году, похоронена в г. Южнороссийске. Отец, Данилов Сергей Владиленович, проживает в г. Южнороссийске по адресу: ул. Губернского, дом два, квартира сорок семь. Также имеет собственный дом по адресу: Широкая Щель, ул. Прибрежная, 17. Возглавляет ООО «Цемент-импорт» и ООО «Цемент-капитал».

Данилов А.С. проживает в г. Москве с 1993 г. В 1998 г. окончил Московский педагогический университет. Специальность – преподаватель английского, испанского языка; переводчик.

В настоящее время работает переводчиком с испанского и португальского языков в сетевом американском рекламном агентстве «Ясперс энд бразерс».

Задержания милицией – нет.

По оперативным данным, отношения к противоправным организациям террористического и националистического толка не имеет. В объединенных преступных группировках не участвует. В употреблении наркотических веществ не замечен. Связей с группами лиц, употребляющих наркотики, не поддерживает.

«Нет… Не замечен… Не поддерживает…» Золото, а не досье! Прямо-таки солнечный мальчик!

В то же время, чем дольше капитан Буслаев вчитывался в скупые строки жизнеописания, тем более убеждался, что пути его с этим двадцатитрехлетним мальчиком уже пересекались. Но где? И когда?

Алексей Данилов… Алексей Данилов… Где-то Буслаев уже слышал это словосочетание… Где-то встречал его… Причем у него было ощущение, что встречал он эту фамилию некогда при обстоятельствах необычных… Но вот при каких?

Как ни вглядывался капитан в лист с данными на юношу, в его фотографию, сделанную скрытой камерой, – вспомнить, отчего ему знакомо это имя, он никак не мог…

Но оно ему знакомо! В этом капитан был уверен на все (как он любил говаривать) сто пудов.

Алексей Данилов. Израиль, аэропорт Бен-Гурион, 14.40 по местному времени (в Москве – 15.40).

Даже одного взгляда, брошенного за иллюминатор, было довольно, чтобы понять, как же там жарко.

Самолет припарковался, и тут же, без секундного промедления, из его грузового люка принялись выкидывать багаж. Дюжие, мускулистые, загорелые грузчики, совсем непохожие на евреев, принялись очень быстро укладывать чемоданы и сумки на тележку. Сразу же, без томительного российского ожидания, пригласили выходить пассажиров.

Я снова взял Наташу за руку, и она опять благодарно пожала мою ладонь.

Весь полет мы проболтали, делая перерывы на еду и на то, чтобы выпить по паре самодельных коктейлей из беспошлинного джина с тоником. Мы, видать, чем-то понравились стюардессочке, и она охотно таскала нам лед. Плешивый социолог выпивать с нами отказался и угрюмо-демонстративно погрузился в собственный ноутбук, на экране которого мелькали диаграммы, графики и многоэтажные формулы.

Не знаю, что со мной происходило, но мне едва ли не первый раз при общении с женщиной не хотелось завоевывать ее, строить далеко идущие планы и подталкивать, за пядью пядь, к постельке. Мне просто радостно было сидеть рядом с Наташей, говорить с ней, заглядывать в глаза, слышать, как она радостно хохочет, отзываясь на мои шутки… «Пожалуй, – прошла краем сознания мысль, – я влюбился в нее?» Но это предположение не испугало меня (как случилось бы прежде – я всегда боялся потерять свою независимость, свою волю) – напротив, показалось веселым…

Мы спустились по трапу в толпе пассажиров. Я по-прежнему держал Наташу за руку. На нас сразу же навалилось солнце. Оно оглушало. Отраженным светом слепили окна и никелированные поверхности самолетов, загорающих на огромном летном поле. Жарко, словно вошел в сауну.

Пассажиры короткими перебежками бросились к гигантскому зданию аэропорта. Нас, кажется, никто не сопровождал. Мы с Наташей невольно ускорили шаг.

В аэропорту царила ласковая кондиционированная прохлада. Уж на что люблю тепло, но даже я вздохнул с облегчением после слепящей пустыни летного поля. «А ведь сейчас апрель, – мелькнула мысль. – Что же творится здесь в июле?»

Очень быстро – несравнимо ни с каким Шереметьевом – мы получили багаж, прошли «зеленым коридором» и сразу же оказались перед толпой встречающих, отделенных от «свободной зоны» не непроницаемыми щитами (как в том же Шереметьеве), а барьерчиком по пояс. И моментально приметили молодого парня, державшего над головой плакатик с надписью по-русски: «Ясперс энд бразерс».

– Хеллоу! – радостно улыбнулся, проталкиваясь к нему, наш плешивый социолог.

– Хеллоу-то хелло, – юмористически осклабился парень и продолжил на чистейшем русском, – но вообще-то «добрый день», а если хотите – то «шолом алейхем».

– Алейхем шолом! – радостно откликнулась Наталья и расхохоталась.

– Меня зовут Симон, – представился парень. – Симон Мендель. У вас в России я был Менделевичем. Можете величать меня Семой.

Мы коротко представились. Симон-Сема невзначай, но очень оценивающе оглядел Наташу, и мне это не слишком понравилось.

Затем были залы, лифт, переходы, еще один лифт – и мы очутились на многоярусной парковке, уже без «кондишена». Парень подвел нас к машине. Конечно же, то был «Сеат», модель гольф класса «Ибица»: цвет – серебристый, год выпуска – не ранее девяносто восьмого.

Мы погрузили вещички в багажник. Переднее сиденье галантно уступили социологу, на заднем поместились мы с Наташей. Не спеша выехали на автостраду. Пейзаж ничем не отличался от предместий любого европейского города: ровные шоссе, развязки, сверкающие ненаши авто и где-то вдалеке – многоэтажки. Наташа смотрела вокруг во все глаза.

– Ты впервые за границей? – шепотом спросил я.

– Что ты! Я родилась в Америке. А потом еще три года в Англии жила – но маленькая, уже забыла все. А в нормальном возрасте ездила с родителями по турпутевкам во Францию, на Кипр и в Египет.

Я заткнулся с одним своим Мадридом по приглашению двоюродной тетушки.

Социолог, не спрашивая разрешения, закурил. Открыл окно и принялся трусить туда пепел. В машину ворвался жаркий воздух. Сема покосился на спутника, затем сказал:

– Вообще-то так у нас делать не рекомендуется. Кинешь в окошко бычок – задняя машина увидит и тебя застучит. Позвонят куда следует или телегу напишут. Это ж евреи! Им больше нет радости, чем застучать ближнего своего…

Наташа прыснула и шепнула мне в самое ухо:

– Как будто он сам не еврей…

– К тому же в машине «кондишен», – продолжил Сема. – Зачем нам это надо: нашим кондиционером охлаждать ихнюю пустыню?

Посрамленный социолог затворил окно и загасил окурок в пепельнице.

А я вдруг подумал: «Если этот Сема (и еще четверть населения Израиля) так хорошо говорит по-русски, то какой же смысл в моей поездке сюда? Да еще с провожатой? Местные руководители-«сеатовцы» наверняка знают иврит. Значит, с помощью русскоязычных объяснились бы с социологом… Я-то со своим испанским им здесь зачем?»

Однако эта удивленная мысль скользнула по краешку сознания вяло – потому что было важно совсем иное: я рядом с Наташей, на одном сиденье, в иностранной машине, в чужой стране – и бог его знает, какие радостные события нас еще здесь ожидают!

То же самое время. Подполковник Петренко. Москва, штаб-квартира КОМКОНа.

Варвара сидела перед Петренко в закрытой позе: руки скрещены на обширной груди, коса закинута вперед, подбородок упрямо поднят.

– Ну, так что с той квартирой? – мягко повторил свой вопрос подполковник.

– Наблюдательной? – уточнила лейтенант Кононова.

– Наблюдательной. Той, где вы нашли бинокль с прибором ночного видения и подслушивающее устройство.

– Никто там не появлялся. Никто туда не звонил. Засада сидит без дела… Зато, – воспряла Варвара, – зато нами установлена хозяйка этой квартиры. Вера Павловна Перхотина, 1912 года рождения, ранее несудимая…

– Да бросьте вы это, – поморщился Петренко. – Судимая, несудимая… Ближе к делу.

Варвара обиженно сверкнула очами, но в пререкания вступать не стала, продолжила более человеческими словами:

– Старушка эта, Перхотина, постоянно проживает у дочери с зятем на Ленинском проспекте. Квартиру свою сдала. В январе текущего года. Съемщик заплатил сразу за полгода вперед, шестьсот долларов. Сделку никак не регистрировали…

– Кто съемщик? – навострился Петренко.

– Мужик, – пожала могучими плечами Варвара. – Средних лет. В очках. С курчавой головой – «как у Анжелы Дэвис», сказала старушка. С усами. Но не «хачик»…

– Паспорт-то она его хоть видела?

– Видела. Но фамилию, хоть убей, не помнит. Какая-то русская. Вроде на «эс». Семенов, Степанов, Старшинов…

– Или Семирамидов… – усмехнулся Петренко.

– Вряд ли, – усомнилась лейтенантша. – Такую б она, наверно, запомнила.

– Субъективный портрет составляли?

– Сейчас художник с ней работает. Но вряд ли чего получится. Старушка к старости слаба глазами стала… – Варвара помедлила и добавила тихо: – И мозгами.

– А что с приборами? Теми, из квартиры?

– Эксперты над ними пока работают… Но… Отпечатков пальцев нет. Все устройства – и подслушивающее, и бинокль, и инфракрасная насадка – американского производства. На территории России не продаются. Все, похоже, ввезены в страну нелегально… Так что…

Варвара беспомощно развела могутными руками.

– Ну, хоть что-нибудь там, в квартире, нашли? – отчаявшись, спросил Петренко. – Окурок, бутылку, стакан, книжку? След от обуви?.. Кровавое пятно, в конце концов!

– Никак нет, – печально констатировала лейтенантша. – Ничегошеньки не нашли.

Алексей Данилов. Израиль, Тель-Авив, 21.30 по местному времени.

Нет, это просто фантастика! Век бы так работал!

К семи вечера первого же дня мои трудовые подвиги на земле обетованной были начаты и закончены.

Я представил московского социолога местному «сеатовскому» начальству. У социолога оказалась по-фонвизински очень подходящая для его профессии фамилия Правдин. Господин Правдин развернул перед заказчиками свои условия: помочь ему в составлении выборки не менее чем из тысячи пятисот человек, да чтобы все респонденты при этом были: а) владельцами «Сеатов», б) нашими бывшими соотечественниками и в) покинувшими Россию не ранее чем пять лет назад. Кроме того, социолог потребовал автомобиль с личным шофером, изъясняющимся и на русском, и на иврите. Вообще держал он себя с надменностью полководца, выдвигающего поверженной армии условия капитуляции. Поелику мог, я смягчал безапелляционность его формулировок. Впрочем, требования господина Правдина испанскими евреями (или еврейскими испанцами?) были приняты благосклонно.

Переговоры плавно перетекли в товарищеский полдник, подали водку с маслинами, а затем фрукты и кофе. В заключение беседы товарища социолога представили почтенному доктору Ицкхаку Кагану, а мне тихонечко шепнули по-испански, что на завтра для меня с моею спутницей запланирована экскурсия в священный город Ершалаим.

Если мой босс мистер Маккаген рассчитывал на мою благодарность, то, можно считать, он ее уже получил…

И вот вечереет, мы с Наташей, свободные от всяческих дел, сидим за столиком в кафе на набережной под огромным тентом, солнце сваливается куда-то за горизонт, уже нет испепеляющей жары, а от огромного моря рядом с нами веет прохладой. Я подзываю официантку, и Наталья пробует говорить по-английски («Можно мне, давно не практиковалась, а мне экзамен сдавать»):

– We would like two ice creams – kinds are for your choice, one glass of mineral water, one beer and then two cups of black coffee…[10]

Английский ее блестящ, однако официантка стоит над нами с распахнутым блокнотиком, ничего не пишет, а потом вдруг говорит с неподражаемым малороссийским, местечковым акцентом:

– Та деточки! Когда же вы у меня уже начнете говорить по-русски?

Наташка заливается хохотом, отчаянно краснеет – я беру руководство на себя и заказываю все то же самое, но по-нашенски и добавив джин-тоник для Натальи. Когда официантка отходит, я ворчу:

– Надо срочно забывать английский. И испанский… Как в бывший Союз приехал…

Кафе полупусто, только за пять столиков от нас две черноглазые, чернобровые, смуглые, красивые девахи в военной форме смакуют кофе и громко, гортанно спорят. Их огромные автоматы прислонены к стульям.

– А чего это они с оружием? – Наташа шепчет, хотя никто нас услышать не может.

– Здесь всеобщая воинская обязанность. Призывают и парней, и девушек. Парней, кажется, на два с половиной года, а девчонок – на полтора.

– И меня бы взяли? – ужасается Наталья.

– Конечно.

– А отсрочка?

– Практически не бывает.

– А если откосить?

– Здесь не принято. Считается – почетная обязанность: родину защищать. Если не служил, на тебя смотрят, словно на недоделанного. Как у нас в Союзе перед войной или в пятидесятые годы…

Заказ нам приносят не по-советски скоро. Расставляя кушанья и напитки, официантка сердечно желает:

– Приятного аппетита, ребятки.

Мы смакуем блюда и выпивку, а пляж под нами постепенно оживает. На песчаную полоску являются семейства. Кто-то, заплатив служителям пару монеток, занимает покойные шезлонги. Кто-то приносит кресла с собой. Иные, совсем по-российски, устраиваются на расстеленных на песке тряпках. Вдоль воды сосредоточенно бегут, парами и в одиночку, джоггеры. Их не по-нашему много. Бегуны, как правило, не старички (бегом от инфаркта), а молодые, мускулистые, загорелые парни. К службе себя готовят? Над линией прибоя на бреющем полете тарахтят мотодельтапланеристы. Их купола расписаны непонятной нам рекламой. Через каждые пару сотен метров из песка торчат спасательные вышки. На них – загорелые накачанные парни. Хотя купающихся мало, спасатели зорко, в бинокли, всматриваются в воду. Вдали, где прибой вдруг обращается бурунами, скользят серфингисты, парни и девушки.

Эта чужая, но умиротворяющая картина настолько хороша – может, оттого, что я нахожусь рядом с любимым человеком, – что я говорю сам себе: «Запомни все это… Раз уж ты не можешь остановить это мгновенье – запомни его навсегда…»

Потом вдруг темнеет. Внезапно, резко, как бывает только на море.

– Наверное, пора идти, – робко говорит Наташа, глядя на меня своими лучистыми глазами. – Сегодня был такой длинный день… Даже странно…

– Завтрак в Бескудникове, – улыбаюсь я. – Обед над Воронежем, ужин в Тель-Авиве…

– Пойдем. Слишком много впечатлений…

Я расплачиваюсь. Легкий ужин, однако, тянет на двадцать с лишком баксов – если переводить с местных шекелей на «нашу» валюту.

Мы спускаемся по лестнице на пляж. Народ уже весь рассосался. Покинули свои вышки спасатели – только откуда-то из темноты доносятся смех и гортанные возгласы. Море сияет серебряным светом.

– Постой-ка, – говорю я и беру Наташу за руку.

Я хочу предложить искупаться. Наташа поворачивается ко мне. Слова застревают у меня в горле. Мы стоим на песке. Ощущение однажды виденного – метампсикозы, дежа-вю – вдруг оглушает меня. Вот так же уходил вдаль песчаный пляж. Так же справа от меня лежало море. Слева, наверху, на набережной, катились невидимые нам машины. Через равные промежутки вдоль шоссе торчали раскидистые пальмы. Еще чуть дальше по-над берегом стояли на одинаковом расстоянии друг от друга многоэтажные дома (в одном из них – наша гостиница). А Наташа вот так же смотрела на меня… Я вдруг понимаю, что я уже видел происходящее – во сне. В том моем сне, когда я написал странный файл DREAM. Только тогда был день, а теперь – ночь. Песок тогда был ярко-белым, а теперь – темным. Море тогда слепило, а нынче оно серебрится под светом полной луны. И многоэтажки стояли во сне безлюдными, а сейчас они полны огней. И, словно на негативном снимке, тело Наташи тогда белело, а теперь оно чернеет, в черной футболке и темных шортах…

– Что, Алеша? – тихо спрашивает Наташа.

Я пытаюсь отогнать наваждение.

– Что-то случилось? – заботливо спрашивает она.

– Нет-нет, ничего. Пойдем.

Мы поднимаемся по ступенькам на ярко иллюминированную набережную. Мне вдруг кажется, что Наташа разочарована. Мы держимся за руки.

Наша гостиница, многоэтажка, рядом. Мистер Маккаген на нас все-таки сэкономил и поместил далеко не в лучший отель на окраине. Зато с видом на море.

В молчании мы поднимаемся на двенадцатый этаж. Длинные пустынные коридоры расходятся в обе стороны от лифта. Я провожаю Наташу до ее номера. У дверей мы останавливаемся.

– Спасибо за приятный вечер, – говорит она. И добавляет тихо: – И день…

Я наклоняюсь и целую ее. Она отвечает мне. Это наш первый настоящий поцелуй. Время для меня останавливается. Я обнимаю ее.

Вдруг она упирается кулачками мне в грудь и отстраняет меня.

– Алеша, миленький, не сейчас…

– Почему? – тупо спрашиваю я.

– Потом… Потом… Завтра… – шепчет она.

Я больше не делаю попыток обнять ее. Она открывает дверь и проскальзывает внутрь номера. Дверь захлопывается. Я остаюсь в коридоре.

Почему-то я уверен, что если начну сейчас ломиться в ее дверь – она откроет мне. Но я отчего-то не делаю этого. Разворачиваюсь и иду в свой номер.

Часы показывают половину первого – по московскому времени. Здесь полдвенадцатого. Еще так рано!.. Спать совершенно не хочется. Сказывается возбуждение: от перелета, чужой страны, вороха новых разноцветных впечатлений, любви к Наташе. К тому же я сегодня немало выпил: коктейли в самолете, официальную водку, пиво на набережной, а закончил дело крепчайшим кофе. Сердце бубухает в груди, я слышу его удары.

Подхожу к окну. Далеко подо мной расстилается темный песок пляжа, черно-серебряное море, набережная, ярко освещенная гирляндами огней. В отдалении у моря светятся огни нескольких кафе. По набережной прохаживаются почтенные парочки, многие – с припозднившимися детьми. Проходит компания подростков лет пятнадцати – ребята, девушки. «Надо же, так поздно, а они не боятся, – думается мне. – И родители отпускают». Почему-то заметно, что никому из гуляющих здесь бояться некого и нечего…

Я отключаю кондиционер, открываю окно. В комнату врывается шум проезжающих авто. Воздух на дворе, несмотря на ночь, все равно более душен, чем в комнате, – с привкусом моря, ветра, звезд, чужой жизни.

«Пойти, что ли, погулять? – думаю я. – Но куда? И зачем? Одному?»

Без Наташи и набережная, и песок, и море, и огни кафе не имеют для меня никакого смысла.

Я понимаю: даже если сейчас лягу, то все равно не усну. Книг я с собой не взял. Телевизор не люблю – даже в чужой стране. Остается одно…

Я явственно, слишком явственно, во всех деталях, представляю, что должно происходить дальше с героями моего романа. Нужно только сесть и записать…

Ничто не предвещает угрозы. Уютный мирный городок. Андрей и Наташа останавливаются на постой в частной гостинице…

…И я развернул ноутбук на столе у окна и уселся писать, и настоящее – чужой город, гостиница, набережная, шум машин под окном – довольно быстро исчезло для меня. Из действительности в роман прорывался только влажный, душный морской ветер – но это было объяснимо, объяснимо и оправдано, потому что действие происходило летом, на море…

Я вставал, прохаживался по номеру, выглядывал в окно, пил воду из-под крана и тоник, но делал это как в полусне. Меня не существовало здесь и сейчас – в Тель-Авиве, в гостинице «Дочь моря», в ночь на двадцать седьмое апреля. Я был там, где Наташа и Андрей перетаскивают в номер свои вещи, две сумки и чемодан, а среди вещей – десять миллионов долларов, и они хохочут и спускаются вниз поужинать, а хозяйка приносит им чай и бутерброды… Они делают по глотку, и на глазах у Андрея лицо Наташи вдруг мертвеет, и он успевает заметить, как она падает в забытьи на пол… И он ничего не может сделать, потому что у него тоже смежаются веки…

…Когда я очнулся от своего творческого улета, часы, так и не переведенные с московского времени, показывали уже половину четвертого утра. Я перегнал их на час назад, на местное время, на половину третьего, и сразу стало казаться, что еще не слишком поздно.

Я отправился в душ, потом поставил будильник на наручных часах на восемь, сохранил созданный сегодня файл, отключил компьютер от сети и рухнул на жесткую кровать.

Уснул мгновенно.

Следующее утро – четверг, 27 апреля. Москва.

– Але! Армен! Возьми трубку, да?! Ты почему не приехал? Я тебя уже полчаса жду! Армен!! Ты слышишь меня, нет? Армен, срочно приезжай! Или позвони мне хотя бы на мобильник! Хорошо, Армен?!

– Васька! Собака ты дикая! Ты чего на зачет не пришел?! И где мой конспект, пузырь те в рот?! Ты спишь, что ли?! Ну, давай-давай, спи… Старостин тебе так поспит – еще побегаешь за ним… А за конспект с тебя ящик пива. Ты понял, нет?

– Здравствуйте, это говорят из приемной господина Маккагена. У меня сообщение для Татьяны Садовниковой. Мистер Брюс Маккаген удивлен тем, что госпожа Садовникова без предупреждения не вышла на работу, и напоминает, что сегодня у вас, дорогая Танечка, на одиннадцать ноль-ноль запланирована встреча с клиентом.

– Ой, чего это? Ты че это, себе автоответчик купила, что ли? Делать тебе нечего! Богатая, что ли, сильно? Ты вот что, Том… А, Тома?.. Ты мне перезвони потом… Это Людмила звонит… Или я тебе сама потом звякну…

– Ле-ешенька! Ну вот, опять я разговариваю с твоим противным автоответчиком. Ну что ты мне никак не позвонишь? Когда мы встретимся, а, Лешенька? Я уж-жасно соску-училась…

– Татиана! Это Брюс. Где вы? Я напоминаю вам, дорогая Татиана, что до встречи со шведами у нас осталось половина часа. Я надеюсь, что у вас все есть, о'кей… Пожалуйста, позвоните, мы тут на фирма немного нервируемся…

В течение всего утра двадцать седьмого апреля подслушивающая аппаратура, установленная КОМКОНом в доме номер шесть по Металлозаводской улице, фиксировала бодрые приветствия автоответчиков и озабоченные, удивленные, обиженные голоса звонивших. В тех же квартирах, что не были оснащены «отвечательными машинами», телефоны звонили впустую: трубок никто не брал.

И никто, ни один человек, в то утро не выходил из дома.

В то же самое время – четверг, 27 апреля. Алексей Данилов, Израиль, Иерусалим.

Все вокруг казалось столь будничным, что выглядело нереальным.

Автобус привез нас на обзорную площадку над Ершалаимом. Видом на святой город торговали не без успеха. Толпились десятки экскурсионных автобусов. Туристы жадно окружали гидов. Мешались речи: английская, японская, итальянская, еврейская, русская и еще какая-то – может быть, арамейская или шумерская. «Прямо под нами – долина знаменитой реки Кедрон… Теперь посмотрите направо, на панораму вечного города, – над ней возвышается золотой купол священной для арабов мечети Омара, или мечети Скалы… Еще правее, за городскими стенами, вы видите знаменитую Масличную гору, у подножия которой расположен широко всем известный Гефсиманский сад… На Масличной горе вы видите изящные купола русской православной церкви, в которой, кстати говоря, венчались ваши – и наши! – любимые певцы Алла Пугачева и Филипп Киркоров…» Все в кучу, все вперемешку – иудейские, мусульманские, христианские святыни, яркий свет современного дня, щелканье фотоаппаратов, жужжание видеокамер… Трудно было представить, что перед нами расстилаются не голливудские декорации, не мировой аттракцион, а реальная, живая панорама вечного города… «Снимите меня, пожалуйста, на мой фотоаппарат… – Left… left… right… right! Ok! Say cheese!..[11] – Жора! Жора! Обними ты уже Марину! Она закрывает мне весь Гефсиманский сад!..» Мы с Наташей были ошеломлены, мы держались за руки, мы постарались отойти как можно дальше от туристов, мы молчали… Но все равно: невозможно поверить, что перед нами лежал Святой город – во всяком случае, выглядел он совсем иначе, чем я представлял его по прочтении «Мастера и Маргариты» и Нового Завета (сперва «Мастера и Маргариты», а уже потом Нового Завета)… И я никак не мог разглядеть среди строений города Голгофу – конечно, не жаркую Лысую гору, а воздвигнутый на ней Храм Гроба Господня – столь скромный и темный в сравнении со сверкающими мусульманскими куполами…

– А теперь, товарищи, вы можете отдохнуть, перекусить и приобрести сувениры, – донесся до нас голос гидши. – Сбор у автобуса через полчаса, ровно в тринадцать ноль-ноль. Пожалуйста, не опаздывайте!

Помимо затрапезной гостиницы в пригороде Тель-Авива, мистер Брюс Маккаген сэкономил и на наших экскурсиях. Нам с Наташей не дали персонального гида с авто (на что я, откровенно говоря, рассчитывал). Но нет так нет!.. Мне было хорошо с ней и в обыкновенном автобусе, на заднем сиденье, в компании с русскоязычными туристами, прибывшими на землю обетованную на побывку к друзьям, родственникам или же навсегда.

…Туристы ломанулись в кафе, туалеты и сувенирные киоски. Мы тоже зашли в кафе. («Наверно, большой доход дает в столь бойком месте».) Взяли в самообслуживании два кофе, большую бутыль минералки и пару пирожных: по жаре есть совсем не хотелось. Цены в кафе кусались больнее московских, поэтому лишь немногие туристы последовали нашему примеру. Большинство предпочло «экономический вариант» – развернули на деревянных незастеленных столах захваченную из дому провизию: вареные вкрутую яички, бутерброды с сыром, жареных кур и помидорчики с огурцами. Получилось совсем как на подмосковном пикнике или в плацкартном вагоне Москва – Краснодар. Запасливые поглощали домашнюю снедь слегка смущенно, а те, кто позволил себе потратиться, бросали на них презрительные взгляды поверх пива за двадцать шекелей стакан.

Мы с Наташей сидели друг против друга. Мне особенно нравился сегодня ее расслабленный, успокоенный, милый вид – отчего-то подобное выражение появляется у россиян только за границей. А может, она выглядела умиротворенно оттого, что доверяла мне? Потому, что ей хорошо со мной? Мне хотелось бы в это верить.

– Леш, а помнишь, – вдруг спросила, отрываясь от кофе, Наташа, – экскурсоводша говорила, что в иврите нет гласных букв – только согласные.

– Ага. И заглавных букв нет. Одни строчные. И пишут наоборот: справа налево.

– А как же здесь тогда читают? И говорят?

– Не знаю.

– И я не знаю.

– А интересно было бы выучить все языки. Ну, хотя бы основные. Иврит, японский… Такие у нас у всех различные культуры… Знаешь, в иудаизме придают особое значение сокращениям, аббревиатурам… Стараются разглядеть в них особенный, скрытый смысл…

– Поэтому, наверно, при социализме было так много аббревиатур, – улыбнулась Наташа. – ДОСААФ, вуз, комсомол…

– А в аббревиатурах и правда, наверное, есть смысл, – продолжил я свою мысль. – Ты, например, – Наташа Нарышкина… Или – НН…

Я легким росчерком нарисовал на салфетке вензель – две переплетенные Н и продолжил:

– Звучит загадочно… Словно из прошлого века… «В особняке княгини НН давали бал…» Княгиня НН…

– Княжна, – с улыбкой поправила меня Наташа.

– Да, княжна… НН… Необычная Незнакомка…

– А может, я – NN? – улыбаясь, с английским прононсом произнесла Наташа. – Networld News…[12] Ну, а ты?

– А что я… Я – Данилов Алексей…

Легким бегом паркеровского пера я нарисовал на салфетке монограмму: Д да А.

– Получается… – Я выдержал паузу, а затем пристально глянул в самые глаза Наталье: – Получается – «ДА!»…

Наташа чуть смутилась под моим взглядом, отвела глаза и, слегка кокетничая, тихо сказала:

– А может, и не «да»?.. Может, ты не «Данилов Алексей», а, наоборот, «Алексей Данилов»?.. Тогда выходит…

Она выхватила у меня салфетку, ручку…

– Получается…

Она написала на салфетке: «АД». И повторила:

– Получается – «ад»!

Мне не понравилась эта шутка. От нее повеяло внезапным, ледяным холодком – как из того подъезда на Дмитровке, где помещалось странное издательство… Как из автоответчика, вдруг поведавшего мне послание от давно умершего человека… Как из моего собственного жуткого сна – когда вместо только что написанных нормальных букв в компьютере появились чудовищные, непонятные иероглифы…

Чтобы избавиться от наваждения, я встал и отошел к стойке заказать пива.

***

Спустя час мы оказались в самом сердце Иерусалима, в старом городе.

Экскурсия вступила в древний Ершалаим через Львиные ворота, пройдя сквозь аэропортовскую рамку – металлодетектор. Врата охраняли современные стражники: загорелые, сильные парни и девушки в форме оливкового цвета, вооруженные мощными автоматами. Растянувшись, наша группа, вместе с другими разноязыкими туристами, потянулась в горку по узкой улочке – Виа Долороза. По обеим сторонам теснились старые каменные дома. Во многих помещались лавки с выставленными напоказ в витринах и вывешенными на улице сувенирами. Мелькали маленькие, средние и огромные кипарисовые кресты; футболки с надписями Jesus Christ – Superstar и I love Virgin Mary[13]; миленькие терновые венки в натуральную величину и даже сувенирные гвозди с остриями, выкрашенными под цвет крови алой краской. Ничто: ни пейзаж, ни окружение, ни обстановка – не напоминало о том, что идем-то мы по Крестному пути, по тому пути, каким всходил на Голгофу богочеловек. Разве что тяжесть на сердце, глубокая грусть, вдруг охватившая меня, свидетельствовали об этом. Наверное, то был тот след – след страданий, – что не смогли затоптать за два тысячелетия ни римляне, ни иудеи, ни турки, ни крестоносцы… Ни паломники, ни мириады разноязыких туристов, исходивших скорбную дорогу… Наверное, этой тяжестью на сердце и был ОН – неистаптываемый, сохранившийся на века след от крестных мук Христа, взошедшего этим тягостным путем… «Или`, Или`! Лама` савахфа`ни!.. Боже, Боже, для чего Ты меня оставил?!»

Наташа грустно молчала и почти не смотрела по сторонам, не слушала скороговорки гида:

– Сейчас мы с вами поднимемся вверх по лестнице – примерно посредине нее слева по ходу нашего движения расположена шестая остановка на крестном пути Иисуса Христа. Именно здесь, по преданию, святая Вероника утерла полотенцем пот с его лица…

То ли не покидающие меня мысли о трагедии, некогда совершившейся здесь, то ли жара, то ли толпы людей были тому причиной, но чувствовал я себя все хуже и хуже. Голос экскурсовода доносился словно сквозь вату, накатывалась тошнота, и кружилась голова. Будто в полусне, мы продолжали тащиться по древним улицам, и я почти ничего не замечал вокруг себя.

– А сейчас, товарищи, – сказала экскурсовод, глянув на часы, – у вас пятнадцать минут перед экскурсией в Храм Гроба Господня. Вы сможете приобрести сувениры. Я советую вам купить здесь крестики, а также свечи. Напомню, что кресты, которыми вы прикоснетесь к Гробу Господню, считаются освященными без всякого дополнительного участия священников. Свечи, которые вы сможете опалить от лампад у Гроба, также считаются святыми. Тем самым вы, по поверью, сможете взять с собой домой Господний свет.

– А как же мы свечи зажженными-то повезем? – изумилась какая-то дама в толпе.

– Достаточно поджечь свечу и сразу ее затушить, – терпеливо пояснила экскурсовод. – Она уже будет считаться освященной… Я рекомендую вам сделать покупки в этой арабской лавочке – здесь очень низкие цены. Во всех других намного дороже.

– Она, наверное, свой процент у хозяина этой лавки имеет, – тихо проговорил кто-то сзади меня в толпе.

– Ты думаешь?

– Та конечно!

– Но все равно пойдем – говорят, там, в самом храме, цены на свечки дикие…

Я вместе со всеми поплелся в лавку. Хозяева-арабы, казалось, поджидали нас. Они услужливо кланялись входящим. В кондиционированной прохладе магазина мне стало лучше, но ненамного. Превозмогая себя, я купил два крестика, себе и Наташе, и еще двадцать свечей – в Москву, на сувениры. Меня не покидало чувство ирреальности происходящего.

– Торгующие у храма, – усмехнувшись, шепнула мне Наташа.

И вот, наконец, с двадцатиминутным опозданием, оттого что кому-то приспичило в туалет, а кто-то побежал искать лавчонку еще подешевле, мы вступили на площадь перед Храмом. Всю ее заливало ослепительное солнце. Я совсем не так представлял себе Храм.

Купола не видно. Глухая ровная стена, сложенная из глыб. Вделанные в стену мраморные колонны, одна из них наискось треснувшая. Низкие, узкие ворота – скорее даже не врата, а дверка, ведущая внутрь.

Экскурсовод что-то рассказывала – и, наверное, что-то интересное, потому что вся толпа сгрудилась вокруг нее. Я вроде бы слушал, но не понимал из ее речи ни слова. От стояния на жгуче-солнечной площади мне опять стало хуже. Голова кружилась, комок изнутри подкатывал к горлу. Наташа непонимающе заглядывала мне в глаза – наверное, я выглядел неважно, – но ничего не спрашивала.

– …А сейчас, товарищи, – провозгласила экскурсовод, – мы с вами проследуем в Храм. Напоминаю, что дамы должны быть с покрытыми головой и плечами, а мужчины – без головных уборов. Кроме того, я не рекомендую вам снимать на видео и фото непосредственно у часовни, в которой находится Гроб Господень…

– А что, запрещено? Как в мавзолее? – хмыкнула бритоголовая ряха из толпы экскурсантов.

– Нет, не запрещено, – кротко улыбнулась экскурсовод. – Просто, когда снимают возле Гроба, при проявке очень часто выясняется, что вся пленка оказывается засвеченной… – Она секунду помолчала и задумчиво добавила: – Слишком яркий там свет… А теперь, – сменив интонацию, добавила она, – пожалуйста, пройдемте к Храму…

И в этот момент головокружение, тошнота и головная боль, преследовавшие меня весь последний час, сделались нестерпимыми. Внутри меня что-то закружилось, стены, со всех сторон окружавшие храмовую площадь, сделали несколько стремительных оборотов вокруг, затем я вдруг увидел летящие прямо мне в лицо камни мостовой, что-то в голове будто взорвалось – и наступил мрак.

***

Мне показалось, что я очнулся через секунду. Тело было блаженно легким, голова – ясной. Ничего не болело. Я открыл глаза. Выяснилось, что я лежу навзничь в тенечке на скамейке. Голова моя покоится на женских коленях. «Это Наташа», – догадался я и обрадовался. Рядом маячили чьи-то белые одежды. Я скосил глаза и увидел жгучелицего парня в белом халате и с фонендоскопом вокруг шеи.

– Очнулся, – констатировал он, взял меня мягкими пальцами за руку, стал слушать пульс. Я поднял глаза – конечно, рядом Наташа: на ее коленях лежит моя голова, а ее прохладная ладонь покрывает мой лоб.

– Как хорошие часики, – с удовлетворением заявил парень-врач, выслушав мой пульс.

– Что с ним такое? – тревожно спросила Наташа.

– Ничего особенного, – пожал плечами парнишка-медик. – Тепловой удар. Обезвоживание организма. Наше солнце очень коварное. Надо пить много воды – носите с собой бутылку минеральной или хотя бы даже простой кипяченой воды и пейте, пейте, постоянно пейте… Не пускайте его, девушка, больше на солнце – и к вечеру он у вас будет как тот огурчик.

– Спасибо, доктор! – с чувством проговорила Наташа и, чуть смущаясь, спросила: – Я вам что-нибудь должна?

– Я бы сказал, что вы должны мне тысячу поцелуев, – галантно произнес парень-врач, – но не рискую, когда вы уже имеете такого кавалера.

И доктор стремительно отошел от скамейки.

Я рывком поднялся. Чувствовал себя легко и бодро.

– Извини, – пробормотал я, глядя на Наташу.

Глаза ее были все еще встревоженными и ласковыми. «Кажется, она ко мне неравнодушна… Может быть… Может быть – даже любит!» – промелькнула во мне ликующая мысль.

Мы находились на скамейке на незнакомой площади. Над нами раскинуло крону неизвестное дерево, похожее на акацию. В разных направлениях площадь бороздили целеустремленные туристы в ярких рубахах. Чувство избавления, непонятной радости и еще почему-то безграничной гордости заполняло меня.

– А где все? – весело спросил я.

Я чувствовал себя великолепно.

– Осматривают Храм. Автобус нас будет ждать, – Наташа ласково приподняла мою руку и взглянула на мои часы, – через сорок минут у выхода из старого города. У этих самых… Дамасских ворот.

– Ну, что ж – начнем выбираться? – предложил я.

– А ты как?

– Лучше не бывает! – бодро и искренне заявил я.

Алексей Данилов. Вечер того же дня.

Мы вернулись в тель-авивскую гостиницу «Бат-Ям» (или «Дочь моря»), когда смеркалось. Поужинали в городе. Все кафе, рестораны, бары и забегаловки были полны: четверг для израильтян – канун уикэнда (выходные здесь приходятся на пятницу и субботу). Ели питу – пресноватые лепешки, разрезанные вдоль, с вложенной внутрь начинкой: салатом, огурцами, курятиной, оливками… Запивали пивом «Карлсберг» – отчего-то именно его (не считая местных сортов) разливали здесь на каждом углу.

Дневной мой обморок не оставил следов – разве что легкую головную боль – и теперь казался таким далеким, словно бы случился он не со мной.

Перед закатом мы с Наташей отправились на бесконечный пляж близ нашей гостиницы. Солнце не жгло. Мы переоделись и бросились купаться. У Наташи в купальнике оказалось стройное, юное, складное тело. Надеюсь, я тоже не разочаровал ее в этом смысле.

Средиземное море оказалось на вкус куда солоней, чем родное Черное. Вода была теплой и чистой. Купальщиков – раз-два и обчелся. Мы плавали, барахтались, ныряли и играли в салки, наверно, целый час. Потом Наташа вздумала прыгать «рыбкой» с моих плеч – ее тело стремительно и стройно врезалось в воду, однако на третьем прыжке нас разогнал спасатель, проорав с вышки что-то гневное в матюгальник.

Пока день догорал, мы долго сидели на теплом песке. Разговаривали обо всем и ни о чем.

Вернулись в гостиницу с той очумительной усталостью, что случается очень редко: обычно после первого дня, проведенного на курорте, – долгого, разнообразного, разноцветного… Как-то само собой получилось, что мы оба оказались в Наташином номере. И, по-моему, оба не чувствовали от этого никакого стеснения.

– Подожди, я приму душ, – предложила Наташа. – А потом мы попьем с тобой чаю. Настоящего русского чая. Я взяла с собой кипятильник. И сушки.

Наташа исчезла в крохотной ванной. Было жаль расставаться с нею даже на десять минут. И понятно, что должно произойти дальше. И хотелось одновременно и приблизить, и оттянуть этот момент. Еще немного постоять на краю, понаслаждаться постепенным узнаванием. И что-то щемящее, похожее на любовь, было в душе.

Чтобы хоть чем-то занять себя, пока Наташа плещется, я взял пульт и стал бездумно щелкать каналами телевизора.

Новости на иврите… Ток-шоу – тоже на иврите… Фильм на арабском… Другой фильм, черно-белый американский вестерн, с субтитрами на иврите… О! Нашенский канал НТВ. Новости. «…Из района боевых действий передает наш фронтовой корреспондент…» – донесся до меня русский голос дикторши. Я поспешно щелкнул пультом: не хотелось сейчас ничего знать о России, тем более о войне…

Следующая программа. На экране появился логотип СNN, я отчего-то сразу вспомнил Наташину монограмму NN в ершалаимском кафе и подумал, что «княжна NN» звучит куда лучше, чем Networld News. Изображение оставил: CNN – то, что нужно. Расскажут и о спорте, и о погоде в целом мире, и о катастрофах, и ненавязчиво обо всей мировой политике. Очаровательная дикторша – кажется, болгарка по происхождению – делала подводку к очередному репортажу. С минуту я напряженно всматривался в экран, приспосабливая ухо к чужому языку. В речи ведущей мелькнуло «Russia», «Moscow» и почему-то «strange accident»[14]. Затем возникла картинка. В кадре появился корреспондент в пиджаке стального цвета и титр. Городской пейзаж за спиной репортера был явно московским, и он показался мне смутно знакомым.

– Странные события происходят в одном из домов, расположенных на окраине Москвы, – начал корреспондент (я уже приспособился к американскому произношению и стал понимать его).

Я насторожился.

– Сегодня, начиная с одиннадцати часов утра по московскому времени, – продолжил репортер, – этот дом был оцеплен милицией и властями…

Камера совершила наезд, и за плечом западного корреспондента я вдруг увидел до боли знакомый силуэт моей пятиэтажки на окраине Терлецкого парка. Оператор снимал с той стороны, куда выходили окна моей квартиры, и мне показалось, что я даже разглядел забытую мною сохнущую на балконе рубаху.

Дом – наш дом! – на довольно приличном расстоянии был оцеплен желто-красной лентой, по ее периметру через каждые метров двадцать торчали милиционеры, а около них толпились любопытные. Внутри ограждения озабоченно сновали люди в штатском, мундирах, костюмах спасателей и куртках с надписью «ФСБ» на спине.

А репортер между тем продолжал трещать за кадром, как из пулемета. Я еле успевал понимать его:

– Что происходит внутри дома, неизвестно… Никаких разрушений на первый взгляд не видно. К дому подъезжали три кареты «Скорой помощи», однако из-за ограждения они обратно так и не выехали. Никого из возможно пострадавших из дома вывезено не было. Ни один из жильцов этого дома за ограждение не выходил… Никаких официальных комментариев никто из официальных лиц по поводу происходящего пока не давал. Мы обращались к представителям мэрии Москвы, Российского правительства, ФСБ и городской милиции с просьбой прокомментировать случившееся – однако в комментариях нам, к сожалению, всюду было отказано… Поэтому нам остается только гадать о том, что происходит внутри этого дома. Если случился террористический акт, то непонятно, отчего в доме отсутствуют видимые повреждения. Если произошел захват заложников – неясно, почему власти не эвакуируют других жильцов дома. Быть может, гипотетический террорист или террористы применили химическое, бактериологическое или радиационное оружие? Но тогда район оцепления должен был быть гораздо шире, а допущенные лица внутри его не разгуливали бы столь свободно. Словом, до разъяснений хоть кого-либо из официальных лиц в Москве мы можем лишь предполагать о том, что здесь происходит. И еще одна странность. На месте происшествия не присутствует сейчас ни один корреспондент из российских средств массовой информации – даже тех, кто декларирует себя как «свободные». Похоже, что власти прибегли к цензуре на освещение этого события внутри страны. Это первый подобный случай с тысяча девятьсот девяносто первого года, когда в России победила демократия…

Я был настолько погружен в происходящее в Москве, на моей улице, с моим домом, что даже не заметил, что Наташа уже вышла из ванной и, с мокрыми волосами, одетая в легкий халатик, неподвижно смотрит на экран.

То же самое время. Наташа.

– Лешенька! Леша! Ты чего?

Наталья поспешно щелкнула пультом. Сухой, как выстрел, щелчок – и экран погас. Навалилась тишина, только кондишен гудел еле слышно, тревожно. Данилов сидел на кровати: неудобно, на углу, как замерзший воробушек. Он обхватил голову руками, впился в волосы так, что костяшки пальцев отчаянно побелели.

Наташа попыталась разжать его руки:

– Лешик, ну, Лешик! Тебе плохо? Воды, врача? Или ляжешь?

Она ничего не понимала. И сначала даже развеселилась, когда увидела по CNN знакомую пятиэтажку. Подумать только, они в чертовой дали, за три тысячи километров от Москвы, а по телику показывают Лешкин дом.

Наташа мгновенно сообразила: сейчас ее наверняка разыскивает Полуянов. И небось нещадно клянет себя за то, что поручил такую горячую тему молодой, ветреной девице. А та взяла и сбежала из Москвы, не сдав своей статьи. Пожалуй, после этакого финта ей в полуяновском отделе не работать. «Ну и ладно, – беспечно подумала она. – Зато у меня есть Данилов. И номер в уютном отеле. И… и большая кровать. Ведь сегодня я… ну, мы… ею воспользуемся?»

– Эй, Леш, смотри – твой дом! – завизжала она, как только вышла из ванной.

Он не ответил. Казалось, он вообще ее не слышал.

Данилов опять погрузился в себя. Как тогда, в «Черной кошке», когда он спросил ее про родинку. Его лицо выглядело чужим, незнакомым, страшным. Рядом с ней был не тот веселый, остроумный и добрый Леша, к которому она только начала привыкать. Вместе с ней в гостиничном номере находился чужой человек. Человек странный и даже опасный.

А Наталье ведь казалось, что им удалось настроиться на общую волну. Наташа уже почти не смущалась, не боялась в разговоре сморозить глупость. И, главное, она поняла, что с Даниловым ей, слава богу, не надо играть никакой роли. Не нужно притворяться культурной или заумной, веселой, доброй, мудрой… Нет нужды в театре. С Лешой можно быть просто собой. Наташей Нарышкиной. Молодой, красивой и… ну, иногда глупой.

Леша тоже вроде почувствовал себя с ней уютно. Он охотно отвечал на ее вопросы, изо всех сил ее веселил и за руку уже брал уверенно, не утруждал себя вопрошающими взглядами. И вот нате вам. Опять какая-то на нем напасть. Подумаешь, показали по CNN его злосчастный двор. Ну и чего тут переживать. Вроде и без того уже ясно, что квартирку себе Леша выбрал не сахар. Съезжать из нее надо, вот и все. Какой смысл сидеть тут, страдать неизвестно почему. Явно с этим домом что-то нечисто. Наверно, и в самом деле на месте кладбища дом построили.

– Тебе еще повезло, что квартира не твоя. Собрал вещи – и съехал. А представляешь, каково тем, кому и перебраться некуда? – попыталась утешить Алексея Наташа.

Он отнял руки от лица. Наталья увидела его глаза: большие, горькие, полные слез, больные. Глаза смотрели на нее без всякого выражения.

Перепуганная, она отступила. Эй, а он на нее не бросится?

– Не бойся, не брошусь, – глухо ответил Данилов, угадав ее мысль.

– Леш, давай я врача позову. Здесь наверняка есть…

– Мне не врача нужно. Мне нужно…

Он резко вскочил с кровати. Она не успела его остановить. Глухо стукнула дверь – и снова тихо. Шагов в коридорном ковре не слышно.

«Что он сказал, уходя? Мне нужно… какое-то слово, рифма к «врачу»… Плеча? Ключа? Стрекача?.. Палача? Палача?!!»

Наташа бросилась к двери, выбежала в коридор, в два шага оказалась в лифтовом холле. Пусто. Дрожат в свете ламп листья пальм, бросают на серый ковер зловещие тени. Где он? Внизу, в баре?

Лифт подошел мгновенно. Пожилой дядечка прошелся взглядом по ее ногам. Еле заметно пожал плечами. «Что ему не понравилось? Ох, батюшки! Я ж босиком!» Она потянулась нажать кнопку своего этажа, но лифт уже приземлился в лобби. Значит, плевать, что босиком. Наташа подошла к стойке портье, изо всех сил делая вид, что обута и вообще выглядит респектабельно.

– Номер двенадцать-десять. Данилов. Мой… – она поколебалась и выпалила: – Муж!

Портье слегка пожал плечами:

– Пляж.

Она повернулась к выходу.

…На пляже ей стало по-настоящему страшно. Пока она, запыхавшись, выбегала из отеля и проталкивалась через толпу людей по дороге к морю, Наталье казалось, что она все делает правильно. Она просто обязана догнать Алексея, утешить его, вернуть. Но сейчас, утопая босыми ногами в сыроватом ночном песке, Наталья отчаянно трусила. Пляж был черен и тих. Только волны шипели, накатываясь на береговую кромку. Где его здесь искать? И нужно ли?

Она замедлила шаг. Потом остановилась. Опустилась на холодный песок, лицом к воде. Восхитительное приключение, которое Наташа предвкушала, отправляясь в Израиль, сейчас казалось просто глупой авантюрой и ничем больше.

«Раскатала я губешки, – грустно думала Наталья. – Умный, красивый, ласковый. И богатый – за границу позвал. Прынц, в общем… Мама мне всегда говорила, что принцев не бывает. А я ей не верила…»

С Алексеем явно было что-то не то. По всем показателям – вроде принц. Но к венценосному набору прилагается явный дефект.

Наташа принялась вспоминать и систематизировать вехи их недолгого знакомства. Они встретились во дворе его дома. Он сам предложил ей рассказать о том, что здесь происходит. И в разговоре упирал на то, что тут творится какая-то мистика. Потом… потом «Черная кошка». И странный вопрос о родинке. И явный ступор, в который попал Данилов, когда она подтвердила, что родинка у нее и вправду есть. А после… Алексей позвал ее в кофейню. И пригласил в Израиль. И здесь все оказалось здорово. Только Храм не посмотрели – ну, и что тут такого. Наташа слышала, что некоторые люди действительно не могут бывать в церквях. И объясняется это сильной аллергией на лампадное масло. Правда, Леша не говорил, что у него аллергия. Он никак не объяснил то, что в Храм они так и не попали…

Зачем все-таки он ее сюда привез? Просто за компанию? Пофорсить с красивой девушкой? И даже не хочет, чтобы она с ним спала? Ведь вчера она ясно дала понять, что не против. Тогда, на пляже… Да и в гостинице вечером целый час просидела с незапертой дверью. И только когда поняла, что он уже точно не придет, щелкнула замком.

А может, у него какие-то другие планы? Он хочет меня подставить?

Наташа нервно рассмеялась от этой мысли. Подставить? Куда и зачем?

Он просто шизик? Но как же тогда его держат в солидной, какой-то американской фирме? И даже премируют зарубежными поездками?

Он хочет меня убить? За что? Еще смешней.

Однако мысль появилась, и Наталья зябко повела плечами. Пожалуй, не станет она искать Данилова на пустынном ночном пляже. Вернется в гостиницу, спрячется в своем номере. И сегодня дверь уж точно запрет, и не надейтесь.

Она рывком поднялась с песка. Но не успела сделать и шага. Чья-то рука, вынырнувшая из кромешной темноты, зажала ей рот. В нос бросился запах пота и чеснока…

– Silence, you, bitch![15] – прошипел незнакомый голос.

Наташа успела увидеть черное, страшное, лоснящееся лицо с перебитым носом. Господи, это негр! Она вцепилась ногтями в его волосатую руку. Успела увидеть черную в ночном сумраке кровь – она до остроты наточила ногти сегодня вечером. Наташа попыталась ударить его босой ногой. Но тут же почувствовала сильнейший удар в живот и повалилась, теряя сознание, на холодный песок.

Петренко. В этот же день в Москве.

Машина работала. Отлаженная, совершенная машина. Она поглотила дом номер шесть, втянула его в свои жернова.

Все телефоны прослушивались. С обеих сторон злосчастной пятиэтажки круглосуточно дежурили две машины наружного наблюдения.

КОМКОН не удовлетворился данными из местной милиции и проверял жильцов по своим каналам. В орбиту расследования, как в воронку, втягивало родственников, друзей и случайных знакомых – тех, кто имел неосторожность позвонить или зайти в дом номер шесть.

Но пока оперативный отдел КОМКОНа выполнял исключительно чужую работу. В процессе проверки установили, что в одной из квартир находится склад взрывоопасного карбида кальция, что один из жильцов дома приторговывает наркотиками, а другой виртуозно уходит от налогов. Но эти сведения – безусловно, важные для милиции или налоговой инспекции – не несли ровно никакой пользы для Петренко и его подчиненных. Оперативный отдел КОМКОНа мелкими правонарушениями не интересовался. А ничего по профилю Комиссии обнаружить пока не удавалось.

Ночь на четверг подполковник Сергей Петренко опять проводил на службе. Каждые два часа наружники докладывали ему оперативную обстановку. Поступали сообщения из прослушки. Выходили на связь сотрудники, проверявшие знакомства и связи жильцов.

Со стороны Петренко смотрелся солидно – эдакий мозговой центр, анализирующий поступающую со всех сторон информацию. Но сам себе он казался самозванцем. Лже-Дмитрием. Хлестаковым. Человеком, который из последних сил играет чуждую себе и трудновыполнимую роль.

2 часа 10 минут. Служба прослушки:

Подозрителен разговор с Татьяной Садовниковой. «Образцы товара будут завтра». Проверить номер, с которого сделан звонок.

2 часа 25 минут. Сообщение от наружников. Докладывает Варвара Кононова:

– Десять минут назад сделал попытку вернуться домой Илья Федорович Подкопаев, проживающий в квартире номер 25.

Петренко с трудом сдержал раздражение:

– Что значит – сделал попытку?

Варвара простодушно ответила:

– Долго в дверь ломился, под окнами орал. А жена его домой не пустила. Сейчас он на детской площадке спит.

Интереснейшее, полезнейшее сообщение!

2 часа 35 минут.

Звонок от Буслаева, которому эту ночь выпало провести дома:

– Сергей Викторович, доброй ночи.

– Чего не спишь? – буркнул Петренко.

– Думаю… – горестно отвечал Буслаев. – У меня тут появилась… да нет, даже не версия… так, бред. Можно, я подъеду, в вычислительном ящике покопаюсь?

Подчиненные вольны проводить собственные выходные исключительно по собственному разумению. А вычислительный ящик, то бишь главный компьютер, сейчас свободен.

– Подъезжай, – разрешил Петренко.

А Буслаев положил трубку и вздохнул. Зря он намекнул начальнику, что ему, возможно, удастся откопать хоть что-то…

…Сегодня Буслаеву устроили вечер воспоминаний.

Люда Буслаева, его супруга, не была обременена ни детьми, ни работой. Предпочитала тратить силы на хозяйственные новации и семейные культпоходы, кои Василий тихо ненавидел. Сегодня вечером, когда уставший Буслаев прокрался в квартиру, втайне надеясь, что супруга уже спит, его встретил накрытый стол с бутылкой «Массандры» и двумя свечами. А по стенам были приколоты фотографии эпохи их медового месяца. И весь ужин Людочка восклицала: «А помнишь? Помнишь, как там здорово было?!» Уставший Василий поддакивал. И против воли вспоминал, что там действительно было здорово.

…Тогда Буслаева еще называли Васькой. И гоняли в буфет за кофием – как самого молодого. Отчитывали на планерках – громогласно, перед всем отделом, чтобы впредь не ошибался. Молодой опер, что тут попишешь. И отпуск ему достался слякотный – в стылом и мокром марте. «Самая погодка!..» – подкалывали в отделе. А Гидромет сообщал, что в Крыму сейчас плюс десять с дождями.

Но Людочка все равно чувствовала себя счастливой: ведь это их первый совместный отпуск. Они путешествовали вдвоем и раньше. Только тогда в гостиницах Буслаев воровато вкладывал в паспорт купюру – чтобы их поселили вместе, а не «девочку – к девочкам, мальчика – к мальчикам». Сейчас же крымская администраторша в зябкой шерстяной кофте сказала: «Значит, Буслаев и Буслаева… В люкс хотите?»

Людочка подавила азартный блеск в глазах, а Василий небрежно спросил: «И сколько стоит этот ваш улучшенный номер?» (Слово «люкс» он не признавал.)

– Двухкомнатный, с большим зеркалом. И ванная квадратная. Так что, сами понимаете… – Администраторша назвала сумму.

Василий вытащил калькулятор и перевел купоны в доллары. На дисплейчике высветилось: 6,007.

– Шесть долларов? – изумленно спросил он.

– Для вас это дорого? – горько сказала дама за стойкой и вздохнула: – Обычный номер стоит в два раза дешевле.

Через десять минут голенькая Людочка уже любовалась перед огромным зеркалом своей фигуркой:

– Я говорила тебе! В Крыму сейчас все дешево! Они же только что отделились, для них десять долларов – что для нас тысяча!

А Буслаев впервые в жизни ощущал себя миллионером. Пятьсот долларов, свадебный подарок, казался в Москве не очень-то и солидным. Буслаевские клиенты, задержанные барыги, сказали бы презрительно: «Пятьсот баксов – что, бабки? Раз в ресторан сходить». А в только что отделившемся от России Крыму пять зеленых сотен внезапно обернулись неслыханным состоянием.

…Василий с молодой женой посетили едва ли не все местные рестораны. Роскошные залы с лепниной были пусты, и Буслаевы сперва даже пугались, что заведение не работает. Однако к ним тут же выбегал счастливый метрдотель, сопровождал к лучшему столику. Для них одних играл грустные блюзы оркестр. Вокруг их столика суетились целые бригады официантов.

Старушки, которые продавали на мокрой набережной семечки и чурчхелу, всякий раз желали им здоровья и благоденствия – Буслаев никогда не брал у них сдачу. Капитан катера, на котором они катались по хмурому морю, лично говорил в динамик: «А следующая песня звучит для молодой семьи из Москвы!»

А за день до обратного самолета Буслаевы поняли, что им удалось-таки промотать пятьсот долларов. И весь день они хохотали, как сумасшедшие, и питались одной булочкой на двоих.

Василий никогда не был так счастлив, как в том хмуром, холодном, неприветливом марте. Людмила угадывала все его желания, баловала вечерним массажем, а однажды, перебрав местной «Массандры», даже продемонстрировала ему сеанс стриптиза. Он чувствовал себя сильным, богатым и опытным. Он был хозяином весенней Ялты. Повелителем молодой и красивой жены. И, конечно, талантливым следователем, которого ждет блестящее будущее.

…Только один раз Людочка ему изменила. Изменила – но, естественно, не с мужчиной, а с номером провинциальной газетки. Кажется, она называлась «Южнороссийский рабочий».

Буслаев как раз вышел из душа, спросил: «Идем завтракать?» А она досадливо отмахнулась: «Сейчас, подожди… Интересно». Василий заглянул через ее голенькое плечико – она упоенно читала какой-то рассказец. Он попытался вырвать газету из ее рук: «Потом дочитаешь, пошли!» Люда сердито отмахнулась: «Эй, ну отстань. Сейчас я закончу!»

Повелителю пришлось обидеться, отстать и терпеливо ждать, пока она отложит газету. И скажет задумчиво: «Эх, молодцы! Нам бы так!»

Конечно, Василий сначала подулся. А потом тоже прочел рассказ. Но он не произвел на него большого впечатления. Подумаешь, обычный триллер. Только на русской почве.

– Чушь какая-то, – безапелляционно прокомментировал Буслаев.

– Ничего ты не понимаешь! – горячо возмутилась Людочка.

Буслаев только пожал плечами. Нет ничего глупее, чем спорить с женщинами.

…Вечер воспоминаний, наконец, завершился. Людочка сладко спала. Василий ворочался без сна. Он продолжал вспоминать их крымский люкс, и былые стройные ножки супруги, и дурацкий рассказ, напечатанный в местной газете. Интересно бы было его перечитать.

Василий воровато покинул супружеское ложе. Он очень надеялся, что жена не проснется и не застанет его за разборкой милых ее сердцу бумажек, которые она гордо величала «фамильным архивом».

Людочкин архив представлял собой большую инкрустированную шкатулку, полную трогательных для нее мелочей. Ласковые записки, которые изредка оставлял муж, рекламный проспект пансионата, где они отдыхали… Буслаев вытряхнул содержимое шкатулки на ковер в гостиной. Ему под ноги выкатился почерневший от времени рубль. Как он-то сюда попал? Василий напрягся и вспомнил, что монетка в день свадьбы лежала в его ботинке. Такой же рубль находился в туфле у Люды. Но свою монетку она потеряла и со вздохом признала, что главой семьи теперь становится он, Василий, раз уж ему удалось сохранить деньгу после всех свадебных безумств и плясок. Но его сейчас интересовал не рубль.

Сохранила она или нет? Лежит ли здесь газета, из-за которой они в первый раз поссорились?

Он нервно перебирал пожелтевшие бумаги. Газеты среди них не оказалось. «Балда, всякую дрянь хранит, а нужные вещи выкидывает!» – осерчал он. И тут же нашел пресловутый рассказ. Он был вырезан и наклеен на лист бумаги. Вместо шапки написано Людиным почерком: «Южнороссийский рабочий». Рассказ, который терпеть не может Вася».

Так он и знал. Предполагал, чувствовал. Это его и беспокоило, и тревожило.

Его глаза сразу же впились в фамилию автора, набранную внушительным, жирным шрифтом: АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВ. Рядом помещена дрянного качества фотография. На ней – совсем юный парень. И в юных чертах проступает несомненное сходство с обитателем дома номер шесть по Металлозаводской улице Алексеем Даниловым.

Буслаев принялся жадно читать.

Мусорщик

Пакеты для мусора жильцы покупали одинаковые, сам же мусор у каждой квартиры был свой.

Семидесятая квартира жила на широкую ногу: в пакетах находились бутылки из-под «Реми Мартин», шкурки от копченой семги и пустые пачки дорогущего «Кэмела» без фильтра.

В семьдесят первой обитал интеллигентный чахлый подросток. Он самозабвенно таскался с Кантом и Шопенгауэром, демонстративно игнорируя «квадратных» ровесников. Однако в его мусоре Витя регулярно находил шприцы, ампулы, папиросную бумагу и прочие наркотические причиндалы.

Витя этому не удивлялся. Он был опытным мусорщиком и знал: скромной оболочке никогда нельзя верить.

Бабулька из сорок второй все жаловалась: дочь не помогает, и пенсия грошовая. Витя сочувственно кивал, вспоминая ее вчерашний мусор: корзинка из-под ранней клубники… Обертки от хорошего мыла… Использованная банка от «Вискаса» – для кота, якобы полумертвого с голодухи…

Лишь одна квартира – сорок седьмая – жила в полном соответствии с представлениями об идеальной семье. Картофельная шелуха, молочные пакеты, презервативы, тщательно завернутые в газетку. Жильцов сорок седьмой Витя так и называл про себя «ИС» – Идеальная Семья. Муж в свежеглаженой рубашке и строгом галстуке каждый день ровно в восемь уходил на работу. Жена бегала по рынку в поисках дешевых продуктов. Никаких машин, никаких вечеринок, никаких скандалов.

Вскоре семидесятую – «кучерявую» – квартиру ограбили: вынесли аппаратуру, золото и четыре шубы из натурального меха.

Юношу-наркомана взяли прямо во дворе. В милицию поступил сигнал, что парень не только употребляет, но и продает наркоту. Операцию по захвату провели быстро: уже через пару минут на асфальте остался только томик Шопенгауэра.

Назавтра у лицемерной бабульки из 42-й украли сейф с антикварным золотишком.

С сорок седьмой квартирой, с Идеальной Семьей, ничего плохого, разумеется, не произошло.

Однажды свежим июльским вечером Витя вышел во двор. Ему нравилось курить в прохладной летней тишине. Двор спал. У помойки крутились вездесущие кошки.

Из подъезда вышел глава Идеальной Семьи. Он выглядел странно без своей обычной отутюженной рубашки. Витя затаился в тени от дерева и без труда разглядел, как в мусорный бак полетел полиэтиленовый пакет.

При досмотре оказалось, что в пакете находятся три пустые бутылки из-под коллекционного «божоле», обертка от белого швейцарского шоколада, а также немалое количество презервативов с ребрами и усиками. А сверху лежала отпечатанная на принтере записка: «Витя, я давно заметил, что ты интересуешься мусором».

Витя заскочил домой вымыть руки и уже через пять минут звонил в 47-ю квартиру. Дверь открыла Идеальная Жена. Ее непривычно накрашенные глаза сияли. Короткая юбка не скрывала восхитительно стройных ног.

– Прошу к столу, Витя.

Десять миллионов долларов – это всего-навсего пять «дипломатов». Или один холщовый мешок. Босс, правда, ворчал: «На хрена столько скопили… Не могли хотя бы по „лимону“ вывозить…»

Но Грек предпочитал одну опасную ездку десяти менее рискованным. Он любил получать адреналин в больших дозах.

«Рэйнджровер» мягко стелился по влажному утреннему асфальту. Четверо мужчин во главе с Греком слегка расслабились: до цели не больше десяти километров. Водитель уверенно держал сто сорок. Он ехал по скоростному шоссе и совсем не ожидал, что с проселочной дороги выскочит наперерез джипу побитая жизнью зеленая «копейка».

Удар пришелся точно в бок «Рэйнджровера». Джип отнесло к осевой. «Копейку» сила удара развернула и отчего-то поставила поперек «Рэйнджа».

Из раздолбанной машины вылезла дрожащая длинноногая красотка. Она схватилась за голову и безнадежно спросила:

– Теперь вы меня убьете?

Охрана, вывалившаяся из джипа, пожирала глазами ее бесконечные ноги и стоячие грудки. Грек проглотил готовые сорваться матерные слова. Он подошел ближе. Глаза девчонки горели отчаянным страстным огнем. Грек успел представить, как он вонзается в нее… и умер счастливым человеком. С охраной было покончено двумя мгновениями позже.

Девушка встала с земли и принялась отряхивать одежду. Сердито сказала двум мужчинам, только что опустившим автоматы:

– Не могли аккуратней? Вы мне чуть голову не снесли, Робин Гуды!

Респектабельный Люксембург засыпал. Тихо шумела река.

В ночном воздухе пахло покоем и богатством: Люксембург по праву считается городом миллионеров.

Трое молодых людей, похожие на студентов, – два парня и девушка – в джинсах и с рюкзачками «Рибок», устроились прямо на траве на склоне, с видом на сонную речку.

Они смеялись. Сумма нацело не делилась.

– По три миллиона 333 тысячи 333 доллара на каждого. И один – лишний.

Витя вытащил из портмоне монетку:

– Брошу в реку. Авось вернемся. Мне тут нравится…

Серебристый доллар описал высокую дугу и шмякнулся на асфальтовую дорожку, не долетев до воды.

Усталый мусорщик, который собирал оставшиеся от дневного нашествия туристов бумажки и бутылки, нагнулся и поднял монету.

Затем разогнулся, сунул доллар в карман и очень внимательно, словно запоминая на всю жизнь, посмотрел на беспечную троицу.

Ну, и что дальше?

Буслаев потерянно восседал посреди разворошенного архива. Обычная газетная бурда. И совсем не факт, что его написал именно этот Данилов из дома на Металлозаводской. Фамилия распространенная, а имя – еще популярней. Фотография же в газете такого качества, что ни черта не разберешь. Правда… тот Данилов – из Южнороссийска… И рассказ напечатан в «Южнороссийском рабочем»… Но… тогда, шесть лет назад, ему было – Буслаев напрягся, вспоминая ориентировку, – да, всего семнадцать. Парень на газетной фотке – тоже очень молодой. Но даже если автор – тот самый Данилов – что теперь изменилось? Что за открытие сделал Буслаев – кроме того, что Алексей Данилов, проживающий без регистрации в доме номер шесть по Металлозаводской улице, с юных лет публикуется в газетах?

Буслаев свалил Людин архив обратно в шкатулку. Только рассказ на всякий случай изъял, отнес в «дипломат». Спать не хотелось. Будить Людмилу и развлекать ее супружескими обязанностями – тоже. Часы показывали два тридцать утра. Буслаев быстро позавтракал, принял душ и оделся. Что-то продолжало его беспокоить… Что-то еще – не только рассказ таинственного Данилова. Кажется, он натолкнулся на ЭТО в одно из предыдущих дежурств. Хорошо, что Петренко позволил ему подъехать. Нужно наконец, проверить свою версию. Удостовериться, что это полный бред. И включиться в настоящую работу.

3 часа 40 минут.

…Петренко продолжал принимать донесения.

Оказалось, что Татьяне Садовниковой звонил заказчик, директор фирмы по производству российского кошачьего корма. Образцом товара оказалась банка с этикеткой «Кошачья радость».

Варвара Кононова доложила, что начиная с двух часов ночи из дома никто не выходил и никто, не считая алкоголика Подкопаева, не входил.

– Даже животные не появляются! – с обидой сказала она.

– Чего-чего?

– Ну, никто ни кота во двор не выпустил, ни собаку.

Петренко зверей дома не держал, потому поинтересовался:

– А что, их по ночам выпускать надо?

– Мой кот по весне раз по пять за ночь туда-сюда ходит. Через форточку.

Петренко только вздохнул. Тоже – ценнейшая информация.

…Василий не отрывался от экрана компьютера, то бишь вычислительного ящика. Ну и что, спрашивается, он хочет найти?

К счастью, поисковая система оснащена опцией для поиска файлов, которые открывал конкретный сотрудник в определенное время. Василий ввел свой пароль «Berkut» и обнаружил, что в апреле он дежурил шесть раз. За время дежурств открывал 1913 файлов.

Желаете получить список?

По алфавиту или по датам открытия?

Он выбрал просмотр по датам. И теперь мучился угрызениями совести из-за собственной профнепригодности – более половины файлов, что он открывал, не имели ровным счетом никакого отношения к его работе. Сетевая игра «червы»… Победители очередного этапа «Формулы-1»… Конкурс на лучшее название для новой марки чая (Василий предложил назвать его «богатырским» и до сих пор ждал ответа от компании, посулившей победителю солидную премию).

Петренко мимоходом спросил:

– Безнадежно?

Буслаев только вздохнул.

…Новые способы лечения бесплодия (это он распечатывал для Людочки)… «Мисс Плейбой» в апреле… Ага, вот что-то по делу – отчет от коллег с Петровки. Список из ста сорока семи нераскрытых преступлений. Просмотрено седьмого апреля сего года. Зачем ему тогда этот файл-то понадобился? Сейчас он уже не помнил. Но принялся бегло просматривать имена, даты, обстоятельства.

Ограбление Центробанка по компьютерной сети. Кража драгоценностей из особняка новорусского миллионера. Убийство известного депутата. Убийство с ограблением… Ого, десять лимонов взяли! И до сих пор на свободе. Повезло ребятам. Стойте-стойте. Десять миллионов. Знакомая цифра. Он впился взглядом в экран.

23 марта 1994 года на шестьдесят четвертом километре Минского шоссе был обнаружен автомобиль марки «Рэйнджровер», госномер Д 45 60 МЕ. В салоне машины обнаружен труп водителя Рината Дамаева, 1965 г р. В непосредственной близости находились трупы Михаила Викторовского, 1964 г р., Алексея Потапова, 1966 г р., и Олега Грекова, 1949 г р. Все погибшие застрелены из автоматов Калашникова, серийные номера… Оружие оставлено на месте преступления. Отпечатков пальцев на оружии не имеется. Свидетели происшествия не установлены.

Греков (Грек) принадлежит к организованной преступной группировке «томилинские», связанной с финансово-промышленной группой И. И. Шеляринского. Мастер спорта по дзюдо и самбо, не судим. Грек… десять миллионов… Шоссе… «Рейнджровер»… Преступление не раскрыто… Все это Буслаев уже встречал! Встречал только что, в рассказе Данилова!

Василий поспешно вынул из «дипломата» рассказ. Есть где-нибудь дата? Когда эта чертова газета вышла?

Слава богу, внизу было приписано рукой жены: 23 марта 1994 года. Но ведь… ведь убийство тоже произошло 23 марта! Значит… сто пудов! – рассказ был написан раньше! Но тогда сразу вопрос: как может преступление быть описано до того, как оно совершалось? Включая марку автомобиля – «Рейнджровер», кличку убитого (Грек) и сумму в холщовом мешке – десять миллионов долларов?

Значит, этот пацан сперва описал, а потом убил и украл?

Или?..

– …Сергей Викторович, позвольте побеспокоить. Я, кажется, кое-что откопал.

Петренко поднял глаза, протянул руку к газетной вырезке… И тут зазвонил телефон оперативной связи.

…Варвара в который уже раз смотрела на приевшуюся панораму пятиэтажки. В зыбкой рассветной дымке дом выглядел спокойно и сонно. Освещено всего три окна. За одним из них находилась кухня семьи Подкопаевых. Странная все-таки жена у этого алкоголика. Мужа домой не пустила – но и сама тоже не спит. Переживает, что ли, каково тому лежится на жесткой лавочке?

Еще не спали на первом этаже во втором подъезде и на четвертом этаже – в третьем.

«Кто, интересно, там живет? – напрягла память Варвара. – Четвертый этаж… Квартира слева от лестницы. Железная дверь… А, вспомнила. Большой босс. Сигаретами торгует. Два ларька на рынке. Противный тип, скользкий. Меня за шпионку из налоговой принял. А вот на первом этаже живет милейшая бабуля. Платье в рюшечках, кудряшки, лет семьдесят пять ей. Но глаз острый и характер скверный. Участковый ее цербершей зовет. Она, кстати, и говорит, что видела, как мальчишки дерево поджигали. Чего ж не спит бабуля в такую-то пору? А, она же мне рассказывала – мемуары ночами пишет. Как они с мужем целину поднимали… Интересно, когда этот, Подкопаев, тут дебоширил, бабулька-то из окна хоть выглядывала? Нет, вроде нет. Занавеска даже не шелохнулась. Но тогда это вдвойне странно! Аксинья Федотовна такого концерта бы ни за что не пропустила! Может, зайти к ней? Еще раз спросить про поджигателей? Так она меня и пустит, в такую-то рань! А если… если сказать, что во дворе вводится усиленное патрулирование и особый режим? Ей это понравится. А спросит, чего так рано пришла, – так, скажу, у вас же окно светится, вот мы и решили вам первой сообщить, как самой бдительной из жильцов. Но это самоуправство. Противоречит задачам засады. Как ей там объясняли: «Засада – суть скрытое расположение на местности…» Но ведь бабулька ее не сдаст?»

…Однако бабка в квартиру ее не пустила.

Варвара вернулась в машину. Принялась утешать саму себя: «Ну и что тут удивительного? Бабулька на такой скандал и то не выглянула, а уж пускать неизвестно кого в гости, да еще в ночное время… Но почему? – недоумевала Варвара. – Она точно не спит, у нее радио работает. Я и стучала, и звонила. Говорю, если не верите – в «глазок» посмотрите, я вам удостоверение покажу. Ноль эмоций. Вот странно… Мне казалось, что бабуся будет на седьмом небе от счастья, если к ней ночью из милиции придут. Ведь такое событие! Могла бы неделю потом языком мести.

Нет, с бабкой явно что-то случилось».

И Варвара решилась уже не просто на самоуправство – а на Большое Самоуправство. Форточка квартиры, в которой пряталась негостеприимная бабуля, была распахнута. А оконный шпингалет отщелкнуть – раз плюнуть!

…Петренко с Буслаевым подъехали к семи утра. У второго подъезда, плюнув на все правила засады, нервно прохаживалась Кононова.

– Скорей сюда! – бросилась она к ним.

– Что? Труп?

– Смотрите сами.

Она по-хозяйски открыла дверь в квартиру на первом этаже. Провела их на кухню.

Старушка Аксинья Федотовна сидела, уткнув лицо в кухонный стол. У Буслаева сжалось сердце. Он бросился к ней, взялся за пульс – и отдернул руку. Бабушка была теплой, ее сердце билось спокойно и ровно.

Василий отпрянул:

– Она что – глухая?

Вместо ответа Варвара приблизилась к старухе и слегка шлепнула ее по щеке.

– Что ты делаешь? – зашипел Буслаев.

Варвара взяла Аксинью Федотовну за плечи и сильно встряхнула. Никакой реакции.

– Инсульт? Инфаркт? – испугался Буслаев.

– Нет! Пульс хороший, лицо розовое. И потом, слышишь, – она храпит!

Василий прислушался. Бабка действительно сладко похрапывала.

– Так крепко спит? – не поверил он. Набрал в легкие побольше воздуха (если старушка проснется, ее точно инсульт хватит) и гаркнул ей в ухо. Аксинья Федотовна пошевелилась, что-то пробормотала во сне и захрапела слаще прежнего.

Петренко взялся за телефон.

…К девяти утра дом был оцеплен. По тревоге собрали весь оперативный отдел КОМКОНа. Петренко упорно старался сохранять невозмутимый вид. Со «Скорой» решили не связываться – вызвали оперативный реанимобиль и две машины из службы спасения. Оцепление обеспечивали милиционеры из местного отделения. Любопытные так и норовили проникнуть под заградительные ленты. Пришлось усилить милицейский патруль тремя молодыми офицерами из КОМКОНа. На вопросы публики отвечалось: «Спецпроверка». Другой, более удачной, легенды наспех выдумать не удалось.

В «спецпроверку» народ не поверил. Двор гудел. Особо осторожные жильцы из соседних домов срочно эвакуировались подальше от «нехорошего места». Разрастался комок самых чудовищных слухов.

А Петренко вместе с доктором из оперативной мед-бригады тщетно пытались разбудить старушку Аксинью Федотовну.

– По симптомам – передозировка снотворного, – вынес приговор врач. – Но дыхание в норме, пульс хороший. Значит, передозировка несильная. Таблетки четыре максимум. Часа через три сама проснется. Нужно взять кровь на анализ. Лаборант у меня в машине. Позвать?

– Зови! – приказал Петренко. – А мы пойдем дальше.

– Куда дальше? – не понял врач. В квартиру он вошел еще до того, как поставили оцепление, и пока пребывал в легком недоумении. Зачем было вызывать оперативный реанимобиль к какой-то старухе, перебравшей по маразму снотворного?

Петренко вздохнул:

– Похоже, у нас тут весь дом спит. Так что снотворное исключается. Это может быть отравление газом? Радиация? Или массовый гипноз?

Доктор гневно сверкнул очками:

– Какая радиация? И откуда здесь газ?

Петренко сказал сухо:

– Я пока не знаю – откуда. Но вы можете исключить симптомы?

Врач еще раз наклонился к Аксинье Федотовне. Оттянул ей веко, прислушался к дыханию. Осторожно сказал:

– Давайте сначала посмотрим остальных.

И кивнул явившемуся лаборанту:

– Анализ крови. Общий. Бегом.

Лаборант опасливо подошел к спящей бабуле. Доктор задержался посмотреть, не проснется ли та от укола. Но Аксинья Федотовна только вздрогнула, что-то промычала жалобно и попробовала отдернуть раненый палец.

Петренко с врачом вышли в подъезд. На лестничных клетках стояла полная тишина. Даже оперативники, допущенные в дом, хранили опасливое, тягостное молчание.

Уже вскрыли три квартиры на разных этажах. По соседству с бабулей, на первом этаже, помещалась, судя по интерьеру, студенческая семья. Коридор завален целлофановыми пакетами, откуда проглядывали учебники. У вешалки выстроились батареи пустых пивных бутылок и грязной обувки.

Молодые супруги сладко посапывали в объятиях друг друга. Пока доктор размыкал обнявшихся и щупал им пульс, Петренко обошел широкий супружеский диван. С обеих сторон, прямо на полу, стояли будильники: у мужа – синий, у жены – красный. Оба заведены на семь и на девять утра соответственно. Петренко поднял один из них. Обычный грошовый будильник на батарейке. Шпенек поднят. Значит, звонок не выключали. Часовые стрелки остановились на двадцати минутах восьмого. Судя по всему, к этому времени, не выдержав трезвона, просто села батарейка.

– Будильник звонил двадцать минут. Они ничего не слышали, – поделился Петренко с врачом.

– Не удивляюсь! Похоже, у этих снотворное наложилось на спиртное. Будут спать до вечера.

– Вы настаиваете, что это снотворное? – Петренко никак не устраивала эта версия.

Доктор развел руками:

– Отравление газом я исключаю – кожные покровы у всех чистые. Радиация, – он опасливо покосился на Петренко, – по крайней мере, известные ее виды сонливости не вызывают. Гипноз? Не исключаю. Но таких его проявлений никогда не наблюдал. Смотрите сами, – врач приподнял сонную девушку, усадил ее на постели, – если она находится под воздействием гипноза, она должна выполнять команды, отвечать на вопросы. Попробуем?

Он приказал:

– Подними правую руку. Подними правую руку.

Сонная девушка почмокала губами и попробовала сползти и улечься. Петренко придержал ее.

– Как тебя зовут?

Она пробормотала, ее губы двигались с трудом:

– Дай поспать, дурак.

Петренко аккуратно уложил ее на кровать. Врач развел руками, взглянул на часы:

– Никогда такого не встречал… Анализ крови будет готов минут через десять. Посмотрим пока остальных?

В квартире на втором этаже никого не оказалось.

На третьем же мирно спала целая семья – включая грудного ребенка.

– Памперс насквозь промок, – заметил врач. – Давно уже спит…

В квартиру ворвался озадаченный лаборант. Сказал недоуменно:

– У бабули низкий гемоглобин.

– И? – требовательно спросил врач.

– И больше ничего. Никаких посторонних веществ в крови не обнаружено.

Израиль. Наташа.

…Звезды падали с неба колким, ярким дождем. Их острые иголочки холодили лицо, и не хотелось открывать глаз, попадать под слепящий свет.

– Наташа… Наташа… Наташа… – повторял кто-то совсем рядом.

Но не было сил откликнуться.

«Я умерла?»

– Да нет, черт возьми! – крикнули прямо в ухо.

Она вздрогнула и открыла глаза. Над ней тревожно склонился Данилов. Наталья в страхе отшатнулась. Он не заметил ее реакции, воскликнул радостно:

– Ох, слава богу! Ты в порядке.

Наташа чувствовала ужасную, томную слабость. Но ей хватило сил спросить:

– Кто… кто это был?

– Не знаю, – беспечно ответил Данилов. – Какой-то негр-хулиган. Негров тут полно. Но я всегда считал, что они мирные…

– Куда он делся?

– Да никуда. Вон, рядом валяется.

Наташа скосила глаза и увидела темную фигуру, неподвижно лежащую метрах в пяти от них.

– Он… он жив?

– Целехонек. Просто прилег отдохнуть. Разбудим – или пускай дальше спит?

Наташа попыталась встать. Алексей поспешно подставил ей плечо:

– Аккуратней… не спеши, а то голова закружится.

В животе что-то ухало, но в целом Наталья чувствовала себя вполне пристойно. Она зачем-то наклонилась над поверженным негром, уловила противный чесночный запах. Подавила брезгливость и взялась за пульс. Сердце нападавшего билось ритмично.

– Воистину, русские женщины славятся своим милосердием, – патетически провозгласил Данилов.

Наташа поспешно отдернула руку от лежавшего на земле типа. Пожалуй, что Леша прав. С какой стати она интересуется судьбой насильника? Или грабителя – кем он там был?

Наташа повернулась к своему спасителю:

– Спасибо тебе!

– Ну, наконец-то! Дождался, – воскликнул Алексей с юмором.

Наталья вглядывалась в его лицо, освещенное дальним светом иллюминации с набережной. Ни следа безумия, которое, казалось, охватило его в отеле.

– Как ты меня нашел?

– По визгу. Ты не помнишь, как визжала? На весь Бат-Ям. Странно, что до сих пор полиция не приехала.

– Слушай, а что… что он хотел? – Она с опаской взглянула на отвратительную физиономию.

– Ты знаешь, я его не спросил, – серьезно ответил Алеша. – Просто сразу дал ему в морду.

Наталья поддалась внезапному порыву, бросилась Алексею на шею, прижалась к нему. Он жадно стиснул ее в объятиях, и Наталья почувствовала, как жаркая волна окатила ее тело с ног до головы. У их ног шумело прохладное ночное море, шелестел волнами легкий бриз, а они стояли и стояли, крепко прильнув друг к другу.

– Пойдем? – наконец предложил Алексей.

Наташа кивнула. Ей не хотелось размыкать объятий, и они шли, крепко прижавшись друг к другу. Наталья ощущала на своем плече сильную руку Алексея и радовалась тому, как крепко он ее держит…

Почему-то они шли не к отелю, а совсем в другую сторону, вдоль моря, рядом со все понимающими волнами. И им хотелось идти так вечно. Как в зачарованном, жарком сне.

Но просыпаться все равно нужно. Наталья пришла в себя первой:

– Леш, Леша… Ты почему из гостиницы убежал?

Его рука, обнимавшая ее плечо, напряглась.

«Неужели он сейчас опять впадет в свое безумие?» – тоскливо подумала Наташа.

Но Алексей не стал отвечать. Он остановился, прижал ее к себе еще крепче и впился в губы требовательным поцелуем.

…Море осталось на месте. Пляж, песок, мерцающая огнями набережная – все было по-прежнему. Но Наташа видела только ослепительно яркий букет из холодного света звезд и морских брызг. А в голове танцевало: «Мне будет больно? Ну и пусть. Ну и пусть. Ну и пусть!!!»

Они упали на песок, и Наташа отдалась во власть его сильных рук.

– Милая! Чудо мое! Я так тебя люблю!.. Господи, Наташка! Ты ведь…

– Ведь, ведь! Ты боишься?

– А ты?

– Я… я хочу этого. – Она дотянулась до его губ, накрыла их поцелуем. И даже не успела почувствовать, как все произошло. Она понимала только, что все позади, и ей вовсе не больно, и что Лешино тело пахнет свежестью, морем… И Наталья отдалась его силе, попала в его ритм, обхватила покрепче его спину. Она любит его! Любит!

И звезды погасли. Рассыпались холодным дождем. Утонули в глянцевом море, потухли в ночном песке. А Леша никак не отпускал ее. Он гладил и гладил Наташины волосы, плечи, грудь.

Она прошептала хрипло:

– А мама… мама говорила, что в первый раз этого не бывает.

– Я тоже так думал, – серьезно ответил он. – Но у тебя ведь было?

– У меня было знаешь как… – Наташа с трудом подбирала слова. – Все вдруг куда-то упало, в глазах… закружилось, ноги ослабли. В общем, что-то совсем неземное.

Леша важно сказал:

– Ну, значит, он и был!

– Кто – он? – кокетливо спросила Наташа.

– Этот… венец наслаждения, ну… – Леша не смог произнести слова, смутился.

А Наташа расхохоталась и звонко чмокнула его в щеку. Она вскочила на ноги. Одежда осталась на песке. Протянула руку Алексею:

– Вставай, лежебока! Пойдем пить джин!

Он потянул ее обратно на песок. Наталья не удержала равновесия, упала, он прижал ее к себе. И сказал вполголоса:

– И родинка – там, где я видел. И фигура – один в один. И пляж, и море, и дома на набережной – все как в том сне.

– Правда?

– Ну, почти правда. А наяву все было лучше. Еще как лучше!

Они быстро оделись.

– Ты что, босиком? – только сейчас заметил Леша.

– Ага, – смутилась она. – Я за тобой сразу помчалась, даже не успела обуться.

«Зачем я это сказала, дура?! А, ладно. Помчалась – так и помчалась!»

И она честно призналась – в конце концов, может она быть честной со своим первым мужчиной?!

– Лешенька, Леш… ты кажешься таким странным!

Он молчал. Понурил голову. А она продолжала – неожиданно для себя горячо, страстно, решительно:

– Но знаешь, Лешка, я все равно тебя люблю. Даже если ты псих.

Он крепко сжал ее руку. И сказал твердо:

– Нет, я не псих!

Данилов секунду подумал и добавил растерянно:

– Хотя говорят, что все сумасшедшие себя нормальными считают… Давай так поступим. Я тебе расскажу все. А ты уж сама решишь, псих я или нормальный.

– В смысле – нормальный, но со странностями, – ехидно добавила она.

– Да все мы со странностями! – весело сказал Леша. И спросил: – До гостиницы дойдем или сейчас начинать?

– Нет, сейчас, по дороге! А то ты еще передумаешь! – заторопила его Наташа.

– Слушаюсь! – шутливо козырнул Алексей. Он покрепче стиснул ее руку и предупредил: – Только история это долгая. Придется с самого начала рассказывать…

…Они уже давно вернулись в гостиницу. Поднялись в номер, смешали коктейли. Но Наташа про любимый джин с тоником тут же забыла. Она восхищенно слушала рассказ Данилова.

– И сегодня, когда я понял, что просто физически не могу войти в Храм, я по-настоящему испугался. Что со мной? Почему это происходит? Но ты сказала, что, наверно, у меня аллергия на лампадное масло. И я опять успокоился, списал на совпадение. Мне очень бы хотелось, чтобы все это было совпадением. И тут я увидел – пока ты была в ванной, – что показывают мой дом. Ты поняла, что там произошло?

– Ну… не в деталях. Кажется, все жильцы уснули и их целый день не могли добудиться.

– Все верно. А накануне я писал о том, как одному из героев романа подсыпали снотворное. Улавливаешь связь?

Она неуверенно ответила:

– Ну… ты пишешь про негритянку – приходит негритянка. Потом у тебя погоня и авария, когда машина врезается в дерево. Дерево и машина загораются… А во дворе – тоже сгорает береза. И срывается с тормоза машина. Потом… потом – это с романом не связано, но ты видишь сон. И сон сбывается – в деталях, даже с моей родинкой. А, еще целый дом засыпает… М-да…

– Ну и что мне думать? – требовательно спросил он.

– А что ты хочешь думать? – Наталья наконец отпила глоток своего джина.

– Правильный вопрос. Я хочу думать, что на меня… на меня возложена… возложена какая-то миссия… Может быть, какая-то ужасная миссия…

Она фыркнула:

– Ты что же думаешь: ты – это, типа, антихрист?

Алексей повысил голос:

– Да! Да! Да!.. А как иначе это все понимать?

– На простые совпадения ты, конечно, не согласен…

– Наташ, ну это смешно. Стольких совпадений не бывает.

– Да поняла я уже, что не бывает! – сердито сказала она.

– Но что же тогда, что?!

Наташа задумалась, откинулась на кровати:

– Слушай, а почему обязательно – антихрист? Может, ты просто волшебник? Исполнитель желаний? Может, всевышний наделил тебя особым даром? А ты этот дар растрачиваешь впустую – пишешь про погони, мафию, всякую гадость! А ты напиши о чем-то хорошем. Пусть везде расцветут цветы, и голодных больше не станет, и несчастных. И у всех будет много денег, а женщинам начнут дарить красивые платья и золотые браслеты!

Глаза ее разгорелись.

– Волшебник, говоришь, – усмехнулся Данилов. После ее слов напряжение в нем спало – казалось, он совершенно успокоился. И вдруг, усмехнувшись, спросил: – Какой ты хочешь браслет?

– Браслет?

– Ну, ты сейчас говорила: чтобы женщинам дарили золотые браслеты…

– А-а! – приняла она игру. – Ну… Я хочу – от Картье. Из белого золота, с бриллиантами!

Он включил ноутбук. Набрал несколько фраз. Наташа завороженно смотрела на него.

– Все, написал, – неуверенно сказал Алексей.

– И что, сейчас принесут браслет?

– Нет, наверно, не принесут, – вздохнул он. – Похоже, так, напрямую, ЭТО не срабатывает. Я уже пробовал. Просил пиво, раков и вице-премьера по социальным вопросам.

– Господи, зачем тебе министр-то понадобился? Я ее знаю, папа в гости к нам приводил. Редкостная зануда!

– Это еще и женщина? – притворно ужаснулся Алексей.

– Ну да. Этакая гранд-дама с претензией. Ну да бог с ней…

Наташа потянулась к Алексею, обняла его:

– Выбрось из головы. Никакой ты не антихрист. Ты – Леша, Лешенька, самый лучший и самый любимый, у тебя курносый нос, и веснушки, и еще одна штука… Мощная, огромная штука…

Алексей оттолкнул от себя ноутбук и припал к Наташиным губам. С серьезными разговорами на сегодня было покончено.

Алексей Данилов. На следующий день – пятница, 28 апреля.

Я тихонечко, чтобы не потревожить Наташу, вылез из постели. Она спала на животе, раскинувшись, уткнувшись носом в подушку. Сон ее, судя по всему, был глубок и сладок. Лицо разрозовелось. Я с нежностью посмотрел на ее позвоночник, просвечивающий сквозь кожу спины. «Спи, моя милая, – нежно прошептал я, – скоро я вернусь». Наташа не слышала и не пошевелилась. Я принялся одеваться в полутьме номера. Вещи наши валялись по всему полу вперемешку. Моя майка перепуталась с ее маленьким нежным лифчиком.

Я тихонько оделся, взял деньги, документы и выскользнул за дверь.

Совсем скоро, за восемнадцать минут до захода солнца, по всему Израилю настанет шабат – священная суббота. Любая работа в шабат запрещена, и на сутки по всей стране закроют все магазины, кафе и рестораны (за исключением тех редких, что держат арабы), перестанет ходить общественный транспорт, личные автомашины останутся на стоянках, не будут взлетать и садиться самолеты, а в домах не станут включать телевизоры и зажигать свет. Правоверные евреи предадутся отдыху, размышлениям и молитвам.

Я быстро пошел по коридору к лифтам. До наступления святой субботы мне надо было сделать одно маленькое дельце.

Петренко. Спустя сутки – 29 апреля. Вечер.

Самолет, на котором возвращался из Израиля Алексей Данилов, прилетал ночью.

Подполковник приказал ехать вместе с собой и Варваре, и Буслаеву. Отчего-то ему казалось, что в сегодняшней встрече заключается разгадка ко всему, оттого и настоял, чтобы поехали те из подчиненных, кто в деле с самого начала.

Они втроем загрузились в оперативную «Волгу». Шоферу велели отдыхать. Петренко сел за руль самолично – он любил с ветерком пронестись на мощной «волжанке» по ночной Москве. Завел, посмотрел, сколько осталось бензина. Молодец водитель – практически полный бак. Вот и хорошо. До Шереметьева путь неблизкий.

Алексей Данилов. То же самое время – суббота, 29 апреля, 21 час по местному времени. Израиль, аэропорт Бен-Гурион.

У нас с Наташей только и осталось времени для покупки сувениров, что в зоне duty free. Наш самолет улетал в девять вечера, святая суббота кончилась, и в громадных, ярко освещенных магазинах «свободной зоны» вдумчиво прохаживались бизнесмены-коммивояжеры и старухи туристки с огромными бриллиантами на сухих пальцах. Они, казалось, решили затовариться беспошлинными товарами на всю оставшуюся жизнь – супермаркетные их тележки уже были полны, а они все набирали, набирали, набирали… По сравнению с их пиршеством наши с Наташей уловы выглядели куда как скромно. Она приобрела бутылку джина «Бифитер» для отца, майку с надписью Death Sea и изображением обглоданной рыбки – для мамы (как только дарить собирается, если родители считают, что она в подмосковном доме отдыха вместе с подругой?).

После долгих колебаний Наташа купила еще и духи «Пятое Авеню» – то ли кому-то в подарок, то ли для самой себя. Я затоварился литровой бутылкой виски «Чивас Ригал» для мистера Маккагена (в знак благодарности за прелестную поездку), Таньке Садовниковой (за добрую весть) купил мертвоморский крем, а Армену – шкалик водки «Финляндия». Не забыл и себя, любимого: приобрел майку с иудейским алфавитом (так я изгонял, сублимировал свой страх перед давешним сном и файлом DREAM), а также сувенирную ермолку и кружку с изображением разноцветных рыбок Красного моря.

Мы, кажется, невпопад пожелали кассирше в магазине «Шабат шолом!» (шабат-то уже кончился), зато вполне впопад поблагодарили за груду никелевых шекелей и медных агоротов: «Тада` раба`!»[16]

Последние двое суток мы с Наташей почти не разлучались. Мы провели пятницу в постели, потом голод выгнал нас на улицу – пищу мы добыли в арабском старом городе Яффа, расположенном на берегу внутри новоотстроенного Тель-Авива: в арабской Яффе, невзирая на шабат и кошрут, работали рестораны, жарились свиные шашлыки, варились креветки и пиво лилось рекой. Затем мы вернулись в пустынный Бат-Ям и полночи провели на пляже: купались, разговаривали и целовались. Я оказался, судя по всем приметам, у Наташи первым мужчиной, и это наполнило мою любовь к ней (а в том, что я любил ее, я уже не сомневался) каким-то особым светом: и благодарностью, и гордостью, и ответственностью за нее.

Теперь в пустынных, залитых ярким светом залах чужого аэропорта лицо Наташи казалось мне побледневшим, усталым – но и одновременно успокоенным, умиротворенным, счастливым. Все эти выходные – когда мы просыпались, занимались любовью, проваливались в сон, и, просыпаясь, я первое время не мог понять, ночь на дворе, день или вечер – мне было совсем неважно, что происходит за стенами отеля, за пределами того полного любовью мирка, в каком оказались мы с Наташей. Мы не включали телевизор, и я не знал, что творится в Москве, в моем доме, в моем прежнем мире.

За высокими окнами аэропорта уже сгустились сумерки, самолеты казались на летном поле огромными диковинными рыбинами, мы проедали последние шекели в кофейне, сидя друг против друга, – и тут объявили посадку на наш рейс.

Алексей Данилов. Ночь с субботы на воскресенье.

Как прекрасна Москва с птичьего полета! Да еще ночью, когда сверкающим ожерельем тянется через весь иллюминатор Кольцевая дорога, прямыми светящимися пунктирами прочерчены проспекты и видны подсвеченные силуэты столичных достопримечательностей: Останкинской башни, высоток, университета!.. Зрелище столь красиво, и я отчего-то так радовался, что мы подлетаем к Москве, что первым моим движением было разбудить Наташу. Но она так уютно спала, свернувшись в кресле, что жалко трогать ее. Стюардесса объявила в динамик: «Расчетное время прибытия в аэропорт Шереметьево-один – ноль два часа двадцать минут по московскому времени. Температура воздуха в Москве – плюс двенадцать градусов». Немногие неспящие пассажиры завздыхали и принялись вытаскивать из ручной клади свитера и кофты. У меня ничего теплого, не говоря уже о зонтике, с собой не было – после московского апрельского тепла и израильской жары казалось, что холода и дождей больше не будет – не будет никогда и нигде. «Ну да ничего, – подумал я, – до машины как-нибудь добежим, а там врубим печку – и вперед!.. Интересно, как она там, моя одинокая «Феррари»? Соскучилась, наверно, по хозяину? Не начнет ли в отместку за то, что бросили, капризничать?»

Наташа проспала почти весь полет. После того, как мы взлетели из аэропорта Бен-Гурион, она долго молчала – казалось, обдумывала что-то. Потом, покусывая губу, сказала:

– Послушай… Если с твоим домом что-то вдруг действительно неладно… Ты… ты бы мог пока пожить у меня… Родители все равно сейчас на даче… – Она мучительно покраснела и тихо добавила: – Ты только не думай, что я навязываюсь…

Я приобнял ее, погладил по голове и бодро сказал:

– А я могу пожить у тебя – даже если с моим домом все ладно!

Она рассмеялась, слезы выступили у нее на глазах, и я поцеловал ее.

Мне в самом деле не хотелось расставаться с ней ни на одну минуту и не хотелось возвращаться в свой проклятый дом. Ее предложение наполнило меня восторгом и одновременно сомнением: а не слишком ли скоро все развивается? Не потеряю ли я этакими темпами свою независимость – окончательно и навсегда?

В конце концов за время полета и ее сна я решил: отвезу-ка я Наташу домой, а сам поеду все ж таки ночевать к себе. Ну а утром, на свежую голову, в новенькой одежке, предстану перед ней с букетом цветов. А там… А там – посмотрим… Так поступить, решил я, будет правильней всего.

Самолет шел на посадку. Стукнули о взлетку колеса, кто-то в сонном салоне одиноко зааплодировал, лайнер включил реверс и покатил, ревя и тормозя, по полосе. Потом было по-советски томительное ожидание, пока самолет подрулит к стоянке, покуда подвезут трап… И только когда все уже стояли у кресел в нетерпеливом ожидании, а стюардесса казенным голосом наконец-то пригласила пассажиров к выходу, я принялся целовать и тормошить Наташу.

Мне нравилось, как она пахнет со сна, как непонимающе таращит глаза и по-кошачьи потягивается, ничуть не стесняясь…

Наконец мы вышли в унылый, полутемный, неприятно пахнущий зал аэропорта. Мы оба молчали, предчувствуя, что здесь, в Москве, начинается некий новый этап нашей жизни, – и от этого были смущены и словно чуть пригнуты к земле. По обыкновению долго ждали багажа, получили свои сумки и зашагали к «зеленому коридору», когда часы показывали уже половину четвертого утра.

У выхода стояли, цепко поглядывая на проходящих, трое таможенников в форме и еще пара мужчин неопределенной, незапоминающейся внешности. Один из таможенников вдруг уставился на меня и пропел: «Люди золота жаждут, чтоб его тратили!..» Другой тут же преградил мне путь. Осклабясь, он проговорил: «А вы, гражданин, пожалуйте на досмотр!» Тут же еще кто-то цепко схватил меня повыше локтя, и они, все вместе, впятером, повлекли меня к неприметной дверочке в стене. Я успел увидеть растерянное лицо Наташи и крикнуть ей: «Подожди меня, я скоро!..»

***

Когда таможенник ловко выцепил из моей сумки золотой браслет, я еще не понимал, что это означает для меня, и глупо ухмыльнулся.

Браслет я купил для Наташи в пятницу, когда убежал, оставив ее спящей в гостиничном номере, – спешил до закрытия лавок. Золотой плетеный браслет – как вещественное свидетельство, что я умею исполнять желания обыденным, вполне материалистичным путем, – я собирался подарить моей спутнице в Москве и заранее воображал, как она обрадуется и примется меня целовать. И вот…

– Предъявите вашу таможенную декларацию, – нахмурясь, сказал таможенник.

Остальные четверо – двое в форме, двое без – смотрели на меня. Я пожал плечами, вытащил из паспорта декларацию, заполненную еще перед отлетом из Москвы, и подал таможеннику. Тот развернул ее и удовлетворенно протянул:

– Браслет не-за-дек-ла-рирован… Что ж, пройдемте, гражданин. Составим протокольчик.

– А что, надо было? Надо было декларировать? – глупо спросил я.

– Все говорят: «А что, надо было?» – ухмыльнулся таможенник. – Пройдемте.

Кляня глупую задержку, ругая самого себя, я зашагал по коридорам ночного аэропорта в неизвестном направлении, ведомый моими стражниками. Они взялись сопровождать меня все впятером – делать им больше нечего! Впереди шагали двое в форме, причем один тащил мою сумку, а второй – ноутбук; рядом со мною, плечом к плечу, вышагивал третий таможенник. Замыкали процессию двое в штатском.

Меня привели в комнатенку с толстой решеткой поверх наглухо замазанного белой краской окна. Всю ее обстановку составляли письменный стол, гигантский сейф да тройка стульев. По дороге таможенники куда-то – я не успел заметить куда и когда – испарились, причем вместе с моими вещами. Остались только двое безликих штатских: один – постарше, другой – помоложе. Тот, что помоложе, уселся за стол, хмуро бросил мне: «Присаживайтесь!» Я сел. Второй – тот, что старше и, видимо, главнее, – устроился за моей спиной. Он сидел там, дышал, поскрипывал стулом. Это было не слишком приятно. Молодой достал из ящика стола линованный бланк, обнажил ручку и хмуро спросил:

– Фамилия, имя, отчество?

Я назвался. Затем последовали другие протокольные вопросы – возраст, место рождения, работы, проживания… Потом гражданин в штатском что-то долго писал в протокол, а затем оторвался и вдруг мрачной скороговоркой объявил:

– Вы, гражданин Данилов Алексей Сергеевич, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, в соответствии со статьей сто двадцать два УПК РСФСР… – он сделал паузу, а потом внятно, по слогам, произнес: – За-дер-жа-ны.

Меня как дубинкой по башке ударило:

– Задержан? Что это значит?

– А то значит, – ухмыльнулся мужик за столом, – что сейчас вы будете препровождены в изолятор временного содержания, а завтра – так как закон запрещает нам вести допрос в ночное время суток, – завтра с утра вы будете допрошены следователем. И уже он определит, какую меру пресечения вам избрать…

Мужик, сидевший за моей спиной, сделал какое-то шевеление.

– Так что сдавайте личные вещи, господин Данилов!.. – радостно закончил моложавый за столом.

Я не двигался – сказать, что меня шандарахнуло сообщением мужика – означало сказать мало.

– Давай, давай, Данилов, не задерживай!.. – фамильярно поторопил меня следователь (или кто он там был?). – Из карманчиков все на стол, шнурочки из кроссовочек вынимаем, часики снимаем… Не волнуйтесь, у нас ничего не пропадает, каждую вещичку отразим в описи…

Тут скрипнула входная дверь – я обернулся. В комнату вошла огромная, но довольно-таки симпатичная для своей огромности деваха лет тридцати в явно узких для ее могучего тела джинсах. Она подошла к мужику, сидевшему у меня за спиной – кажется, главному здесь, – и что-то зашептала ему на ухо. Я не мог разобрать ни единого слова. Оглянулся. Лицо старшого оставалось непроницаемым.

– Давай, давай, Данилов, – опять поторопил меня сидевший за столом, – поживей поворачивайся, мы тоже спать хотим!

– Да за что? – только и сумел выдавить я.

– Сказано же тебе: попытка контрабанды. Давай выгребай карманы.

– Да мужики… – промямлил я. – Да какая там контрабанда… Подумаешь, браслет… Да он сто сорок долларов всего стоит… Да зачем вы так, мужики?.. – И добавил уж совсем несуразное: – Может, мы договоримся, а?.. Без протокола?..

– Без протокола с гаишниками будешь договариваться! – вдруг рявкнул мужик за столом. – Быстро все из кар-рманов на стол! Или тебе уши заложило?! Сейчас прочищу!

Он угрожающе привстал.

Я пожал плечами. Соотношение сил (двое против одного, не считая богатырской девахи), чужое поле, отсутствие дружественных болельщиков, а также вся ситуация складывались явно не в мою пользу. И все-таки я медлил. Взять и выложить ключи, деньги и даже шнурки на стол означало для меня в одночасье превратиться из свободного человека, гражданина мира (каковым я чувствовал себя еще пару часов назад, на борту международного рейса, когда очаровательные стюардессы предлагали мне на выбор белые либо красные вина) – в бесправное, безымянное, подчиненное существо. В лагерную пыль…

Скрипнула дверь, я оглянулся – это вышла могутная деваха.

– Слушай, Данилов, – прорычал мужик-следователь, – давай пошевеливайся! Пока мы у тебя золотишко нашли – а хочешь, план найдем? Или героин? Хочешь?.. И загремишь ты у меня, Данилов, под фанфары лет на десять! И будет твое, Данилов, место под нарами, у параши! А твои друзья, Данилов, уголовники, будут любить тебя, такого молодого-красивого! Крепко любить!.. Ну!.. Все – на стол!..

«За что?!» – чуть не закричал я отчаянно, но сдержался. Это недоразумение. Конечно, недоразумение. И оно разрешится. А пока… Пока мне надо подчиняться. Что еще оставалось делать?

Я стал опорожнять карманы. На стол следователя полетели: ключи от дома, от машины, бумажник, часы и груда никелевых и медных шекелей и агоротов, полученных мною – на сувениры! – от кассирши в duty free аэропорта Бен-Гурион (в какой иной, сияющей жизни это было!).

Меня никто не останавливал, не говорил, что все случившееся – просто шутка, игра, и я обреченно вытащил ремень из джинсов, а потом нагнулся и расшнуровал кроссовки.

Тут из-за моей спины вышел второй особист, постарше.

– Вася, выйди-ка. Минуток на пятнадцать, – негромко приказал он первому. – Помоги там Варваре.

Первый вскочил за своим столом.

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

В то же самое время. Наташа.

– Чего столбом стоишь? – рявкнули на нее.

Наташа вздрогнула, отпрянула. Почувствовала, что холод – зябкий российский холод – пробирает ее до костей. Она очнулась от забытья, в котором пребывала с той минуты, как Лешу утащили в неприметную боковую дверь. Наташе все казалось, что сейчас он вернется, улыбнется ей своей беззащитной улыбкой, скажет со смехом: «Что, напугал я тебя?»

Но Алексей не вернулся. И нужно было наконец что-то делать – для него или же для себя. Наташа осмотрелась. Она стояла в сером от пыли зале выдачи багажа. На одном из транспортеров одиноко вертелся уродливый желтый чемодан. За стойкой единственного ларька «Duty free» зевала продавщица.

Для начала Наташа достала из сумки и натянула свитерок – несмотря на обещанную жару, она захватила-таки его в дорогу. Стало теплее, но ненамного. Она оглядела зал. Все как обычно: грузчики караулят платные багажные тележки, редкие пассажиры проскальзывают в «зеленый коридор». Ее взгляд снова уперся в неприметную дверцу в торце унылого помещения. Сколько она здесь простояла?

Часов Наталья не носила. Не имела привычки наблюдать, как уходит время.

– Не подскажете, который час? – обратилась она к пожилому дядечке, волочившему к выходу два чемодана на колесиках.

Тот одарил ее неприветливым взглядом:

– I don't understand![17]

«Никогда бы не подумала, что у иностранцев бывают столь постные рожи. Наше Шереметьево, что ли, так на них действует?» Она пожала плечами и выдавила лучезарную улыбку:

– Excuse me, what time is it now?[18]

– Half past five[19] , – рявкнул иностранец и отстранил ее плечом, спеша к заветному выходу.

«Я почти час здесь торчу! – ужаснулась она. – И ничего не делаю!»

Подобравшись и закинув свою дорожную сумку на плечо, Наталья взялась за ручку таинственной двери. Закрылись, засранцы. Она толкнулась еще раз – бесполезно. Будем стучать. Сначала кулаком, а потом и ногой.

Но постучать ногой ей не дали. Из таможенного коридорчика резво выскочил молодчик в плохо сидящей таможенной униформе. Его мятую утреннюю физию украшала козлиная бородка из трех волосков.

– В чем дело, гражданочка?

– Что там, за дверью? – требовательно спросила она.

– Хотите посетить? – гадливо хмыкнул он.

– Да, хочу, – отрубила Наталья. – Открывайте.

Таможенник слегка опешил от ее напора.

«Я веду себя, как челночница!» – охнула в душе Наталья.

Но таможенник быстро пришел в себя, тряхнул своей бороденкой:

– Пистолет желаете сдать? Наркотики, контрабанду? Так я у вас и здесь приму, в зале. Открывайте сумочку.

Она инстинктивно прижала сумку к себе. Сказала жалобно – играть в базарную хамку у нее все равно не получается:

– Моего друга туда увели. И уже час его нету.

Ей показалось, что с козлиной бородки слетела искорка сочувствия. И Наталья решила не сдерживать слез, позволила им засеребриться на ресницах:

– Скажите мне, что с ним? Почему он не возвращается?

Таможенник на минуту задумался. Сказал – его голос теперь звучал на удивление мягко:

– Лучше не ждите. Езжайте домой.

– Но в чем дело? За что? Почему? – обрушила она град вопросов. И добавила: – Я все равно не уйду, пока вы не скажете. Буду весь день здесь торчать.

«Боже, что со мной происходит? Я же всех этих, в мундирах – блюстителей власти! – как огня боюсь! А тут чуть не кричу на него…»

Но, похоже, таможенник привык к тому, что на него кричат. Он спокойно ответил:

– Можете хоть сутки стоять. Все равно ничего не выстоите. Но… если попросите… я мог бы для вас выяснить… – Он с удовольствием рассматривал ее загоревшее лицо и грудь, обтянутую тонким свитером.

– Ну… если вам не очень сложно, – кокетливо пропела она.

Нужно принимать игру, иначе действительно и за сутки ничего не узнаешь.

– Хорошо, я постараюсь… чтобы вашего друга подольше не выпускали. – Таможенник подмигнул ей и спросил деловито: – Как фамилия?

– Нарышкина.

– Он, значит, Нарышкин?

Наташа покраснела:

– Нет, он – Данилов.

Таможенник понимающе хмыкнул и открыл заветную дверь своим ключом. Наталья ринулась за ним, но он проворно щелкнул замком перед ее носом. Она нервно прошлась по залу. Народу почти не было, только два понурых иностранца с тоской глядели на пустой транспортер. Наташа разбудила продавщицу, дремавшую за стойкой «Duty free». Купила и нервно сжевала черствый «Сникерс». Таможенник не появлялся. Она опустилась на жесткий пластмассовый стульчик. Прикрыла глаза. В голове гудело, руки дрожали. Почему Алешу увели? Неужели у него действительно нашли контрабанду? Да нет, глупость какая. Они же все время были вместе!

Но в душу уже заполз червячок сомнения: «А ночами? Ты знаешь, что он делал ночами? После того, как ты засыпала, утомленная постельными играми? Ты что, чутко спишь и просыпаешься от малейшего шороха?»

Наталья вздохнула. Она прекрасно знала, что если уж ей удается заснуть – то ее и пушкой не разбудишь, не то что будильником.

…А червячки-сомнения продолжали ползать: «Если он контрабандист – тогда все понятно. Ясно, откуда взялись бесплатная поездка, и гостиница, и экскурсии. И халява для подруги. У него было какое-то тайное поручение. Бандитское. Мафиозное. Но он с ним не справился. Попался на российской таможне».

Версия, к сожалению, выглядела логично. И Наташа, уже не в первый раз за недолгую историю своего знакомства с Даниловым, принялась ругать себя за беспечность и веру в «прекрасных прынцев».

Она не услышала, как к ее стульчику подошел знакомый таможенник. Тихо опустился рядом, слегка тронул ее за плечо:

– Девушка!

Она открыла глаза. И прочла во взгляде таможенника, что, кажется, оказалась в своих мыслях по поводу Данилова права.

– Его взяли с большой контрабандой, – зашелестел таможенник ей в ухо.

Его бородка щекотала ее щеку. Он продолжал:

– Мой вам совет – быстрей уходите. Я не знаю деталей, но вы ведь летели с ним… Вас тоже могут, понимаете… Если вы тут останетесь… Так что лучше езжайте домой… Мне очень жаль.

Она горько посмотрела на него. Грустно поблагодарила:

– Спасибо.

Ее внезапно охватила полная апатия. Не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Поскорей бы этот таможенник с козлиной бородкой (неплохой, похоже, парень оказался!) от нее отстал.

Он, кажется, понял ее состояние. Сказал без надежды:

– Возможно, это ошибка…

Наташа покачала головой. Понурила плечи и пошла к выходу. В «зеленом коридоре» ее никто не остановил. Наташа не успела заметить, как за ее спиной таможенник сделал знак своим коллегам: не приставайте, мол, пусть идет.

То же самое время. Алексей Данилов.

Оставшись со мной наедине, «товарищ подполковник» словно бы в задумчивости прошелся по комнате, затем присел на краешек стола.

– Вы уж извините моего напарника, – негромко проговорил он. – Он недавно из райотдела милиции, а они там у себя, «на земле», любят лихие методы… Ментовские методы…

Он сделал паузу. Я беседу не поддержал. Тогда мужик продолжил:

– А я работаю в Федеральной службе безопасности. Меня зовут Сергей Александрович Петренко, я подполковник, служу в аналитическом управлении. Ничего особенного. Ничего страшного. Мы, если хотите знать, в нашем управлении занимаемся тем, что… – но пусть это останется между нами, ладно? – что изучаем и анализируем всяческие странные и необычные явления. Или те явления, что кажутся таковыми…

Я впервые глянул на собеседника. Сейчас он не показался мне ординарным, безликим. Сухощавое, резкой лепки, довольно-таки выразительное и, я бы даже сказал, красивое лицо. Пристальные, умные глаза. Под глазами черные тени, следы усталости. Пробивающаяся щетина. На лацкане пиджака – пятнышко от кофе.

– Вам не приходилось, господин Данилов, – мягко продолжил гэбэшник, – задумываться в последние пару недель вот на какую тему… На ту тему, что с вами, уважаемый Алексей Сергеевич, – или вокруг вас – происходит нечто странное?..

Я вздрогнул. «Товарищ подполковник» попал в точку. Мне действительно приходилось – и не раз! – об этом задумываться.

Но я помедлил с ответом. Краем сознания отметил, что со мной сейчас ведут старую, как история юриспруденции, игру: злой следователь – добрый следователь. Однако голос подполковника звучал столь проникновенно, что ему хотелось довериться.

Мой собеседник устало потер виски и продолжил:

– Вы, уважаемый Алексей Сергеевич, две недели назад, семнадцатого апреля, в понедельник, вдруг, совершенно неожиданно испросили отпуск в американской компании «Ясперс энд бразерс», где вы служите…

«Ох, ничего себе, – я почувствовал тошноту. – Как много он знает. Крепко же они за меня взялись. Взялись… Но за что? Почему? Что я такого сделал?»

– Когда вы просили отпуск, – прежним мягким тоном продолжил подполковник, – то сослались на мифические семейные обстоятельства. Это, конечно, оказалось неправдой. Отец ваш проживает в городе Южнороссийске, занимается своим бизнесом и прекрасно себя чувствует. Больше близких родственников у вас не имеется, матушка ваша, к сожалению, скончалась более десяти лет назад…

«Крепко, – тоскливо подумал я. – Очень крепко. Всю подноготную мою знают. Но зачем им, спрашивается, это понадобилось?»

– Я не стану задавать вам вопрос, – по-прежнему мягко проговорил допросчик, – зачем вам вдруг потребовался отпуск… Не стану – потому что знаю ответ… Отпуск вам, дорогой Алексей Сергеевич, понадобился оттого, что вы, человек очень способный, вдруг решили взяться за написание романа…

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я ответил на его взгляд.

– А что, это преступление? – с вызовом проговорил я. Голос мой прозвучал хрипло.

– Конечно же нет, дорогой Алексей Сергеевич! – рассмеялся подполковник Петренко (или как его там?). – Сейчас, слава богу, совсем другие времена, и каждый может писать все, что ему вздумается. Больше того, скажу вам: сейчас каждый может публиковать все, что ему вздумается. Это, честно говоря, мне не совсем нравится – но не из «кагэбэшных», как вы могли бы подумать, а исключительно из эстетических соображений… Столько барахла сейчас печатают… – сказал он проникновенно и усмехнулся. – Читаешь – прямо-таки глаза вянут…

– А вы и не читайте.

– Да я и не читаю… Но вы – вы, все там! – он сделал жест, словно объемлющий все в стране редакции и издательства, – все строчите, строчите… Строчите – а потом, уважаемый Алексей Сергеевич, – он пристально глянул на меня своими большими черными глазами, – вдруг начинаете замечать, что с вами – с вами лично! – происходит что-то неладное…

Я вздрогнул. Мой собеседник, казалось, не заметил этого. Он взял стул, поставил его около моего, сел и оказался совсем рядом – наши колени почти соприкасались.

– Вы пишете – и вдруг под окном вашего дома загорается, вспыхивает и сгорает дерево… – задушевно продолжил допрашивающий. – И в тот же день машина вашего приятеля, соседа, срывается с тормозов и едет сама. Давит детскую коляску… С вами происходят и другие странности – мелкие, пакостные, тревожащие вас вещи… Вас это беспокоит, но вы отмахиваетесь от неприятного и с завидным упорством продолжаете свой труд… Продолжаете и продолжаете – будто бы не видите, уважаемый Алексей Сергеевич, что с вами не все обстоит ладно…

– Со мной?!

– С вами, с вами, а с кем же еще, уважаемый господин Данилов! Вы утомлены, вы расстроены, ваши нервы издерганы. Вы, видно, давно не смотрелись в зеркало, а ведь у вас вид такой, словно у лихорадочного больного или у человека, принявшего дозу наркотика… А между тем я уверен, что никакого такого наркотика у вас в крови нет… Или – уже нет, но он был раньше… Поэтому я вас и спрашиваю: с чего все началось?

Мой собеседник цепко глянул на меня.

– Почему вы вдруг взялись за роман? Кто и зачем заставил вас или убедил сделать это?

Я помедлил. «Раз уж их это интересует, – подумал я, – почему бы не рассказать им о странном издателе? Кто он мне, этот господин Козлов, – сват, брат? Что тут такого секретного? А может, он действительно какой-то суперпреступник? Я ведь и сам об этом подумывал…»

– Ну, давайте же, Данилов! – поторопил меня собеседник.

– Да какое вам дело до этого! – вяло засопротивлялся я.

– Да такое дело, – жестко отчеканил кагэбэшник, – что лицо, убедившее или заставившее вас приняться за работу, подозревается нами в совершении тяжких преступлений. И пока мы его не нашли – в опасности прежде всего вы, Данилов!

То же самое время. Наташа.

Оказавшись в темном, по-утреннему сонном и малолюдном зале прилета Шереметьева-один, Наталья опять растерялась. Она еще ни разу не бывала в аэропортах одна. Всегда летела с кем-то – с кем-то взрослым, кто решал за нее все – в том числе, как добираться до дому. Наташа шарахнулась от парочки вялоагрессивных таксистов. Прежде всего нужно выпить кофе. И только потом она решит, как выбираться отсюда. И куда выбираться. Мысль о том, что скоро она – одна-одинешенька, без Данилова и даже без родителей – окажется дома, вселяла ужас.

Наталья купила пластмассовый стаканчик с двойным сладким кофе и выбрала столик, возле которого стоял только один стул. Не хватало только, чтобы сейчас кто-то знакомиться с ней начал. Она сделала глоток, поперхнулась: аэропортовский напиток оказался горячим и безвкусным. Нечаянно мелькнула мысль: а вот когда Алеша мне кофе варил…

Его лицо невольно всплыло перед глазами. Его глаза, руки, непослушные волосы, которые почему-то всегда пахли морем. Забавные конопушки. Крохотная хмуринка между бровями. Его ласковые объятия, его шутки, их разговоры, их ночи… Воспоминания налетели, ошеломили, разбили в прах версию, что Алеша – мафиози, только что казавшуюся вполне логичной…

– Да какой он, к черту, контрабандист! – громко сказала Наталья.

Парочка за соседним столиком удивленно воззрилась на нее.

Наташа виновато улыбнулась, забрала с собой стаканчик с недопитой бурдой и покинула кафе. Решение было принято.

Еще перед отъездом Леша рассказывал ей, что его машина открывается любым ключом. «Почему же твою машину до сих пор не украли?» – помнится, изумилась тогда она. А Леша серьезно ответил: «Но ведь воры не знают, что ее так легко отпереть!»

Значит, если за время их отсутствия машину не стащил какой-нибудь опытный, знающий вор, она откроет ее и будет ждать Алексея там. Не весь день, конечно, а, скажем, часов до десяти. К этому времени наверняка выяснится, что произошла ошибка, и его отпустят. Если же Данилов не придет – значит, он и вправду мошенник. Тогда она проколет колеса в его дурацкой красной машине, поймает такси и поедет домой.

Наташа ловко запулила пустой стаканчик в урну, расправила плечи и бодро зашагала по направлению к дороге, где краснела брошенная Алексеем «копейка».

То же самое время. Подполковник Петренко.

Парнишка оказался довольно-таки упрямым, но все-таки раскололся. Значит, его, Петренко, догадка и его блеф оказались верными: кто-то посторонний спровоцировал Данилова на написание его так называемого романа. Какая-то третья сила. Оставалось выяснить: кто это был? Из каких побуждений он предложил Данилову написать роман? И только ли это таинственный заказчик сделал?

Петренко слушал рассказ мальчишки, делал наводящие вопросы. Ничего не записывал, но цепко запоминал все, что рассказывал Данилов. «Офис на Большой Дмитровке, восемь, ход со двора, полуразрушенный дом, пятый подъезд, четвертый этаж… Издатель – Козлов Иван Степанович… Внешность обрисована нечетко, надо будет еще поработать с Даниловым, составить субъективное изображение этого самого Козлова…»

– Минутку, – прервал подполковник Данилова. – Скажите, Алексей Сергеевич, вас этот издатель чем-нибудь угощал? Питьем, едой?

Данилов нахмурился, припоминая.

– Мы пили с ним минеральную воду. Кажется, «Эвиан».

– Он точно пил ее вместе с вами?

– Вроде да.

– Из той же бутылки?

– Наверно, – Данилов пожал плечами.

– Вам вкус воды не показался тогда странным? Необычным?

– Да нет…

– А еще что-нибудь вы с ним пили? Может быть, ели?

– Нет.

– Были у вас во время разговора с этим самым Козловым какие-либо странные ощущения? Может быть, провалы в памяти?

– Да нет…

– Ощущение дежа-вю?

– Нет.

– А что-нибудь там и тогда вам показалось странным?

Данилов поколебался пару секунд.

– Да в общем-то ничего… Разве что… Мне показалось, что Козлов был тогда один во всей квартире… Во всем офисе… Ни секретарши, ни охранников…

Петренко почувствовал, что Данилов хочет добавить что-то еще, но потом откровенничать передумал. Подполковник решил пока не настаивать – и без того информации хватало. Будет еще время вытянуть из мальчугана все-все, вплоть до мельчайших деталей.

Когда Данилов рассказывал Петренко о своем втором – безуспешном и показавшемся ему странным – визите в издательство, в кабинет неслышно вошла Варвара. С любопытством оглядела подозреваемого с головы до ног, подошла к Петренко. Он понял, зачем она появилась, жестом прервал Данилова и вместе с лейтенантшей отошел к глухому, зарешеченному и замазанному краской окну. Они стали спиной к задержанному, и Варвара в самое ухо подполковника, жарко шепча, рассказала краткое содержание писаний парнишки.

Все оказалось несколько сложнее, чем думал Петренко. Никаких точных текстуальных совпадений с тем, что произошло в реальности. Все опосредованно, по касательной, легким пунктиром… Хотя и горящее дерево, и срывающаяся в пропасть машина, и лошадиная доза снотворного – все это в романе Данилова присутствовало. Имелся также – доложила великая компьютерщица Варвара – в числе последних писаний парнишки странный, не связанный пока с сюжетной линией и стоящий особняком файл под именем DREAM. Причем существовал он в двух разновидностях: один, написанный по-русски, находился в той же директории, где и прочие файлы Данилова, относящиеся к роману. Другой же DREAM помещался внутри даниловского компьютера в «корзине», среди уничтоженных файлов. Варвара его восстановила – он состоял из странного набора латинских, греческих, еврейских и русских букв, а также цифр и непонятных знаков. Дешифровке пока не поддавался.

Главным же, по словам лейтенантши Кононовой, оказалось то, что невероятные приключения из романа Данилова (как-то: загоревшееся дерево, летящая в пропасть машина и подмешанное в чай снотворное…) были описаны раньше, нежели они произошли в действительности.

– Даниловский компьютер на правильную дату выставлен? Сейчас – сегодняшнее число показывает? – недоверчивым шепотом спросил Петренко.

– Обижаете, – прошептала заядлая компьютерщица Варвара.

«Раньше, – подумал подполковник. – Значит, все ж таки раньше…»

– Спасибо, Варя, – отозвался Петренко в полный голос и обратился к Данилову: – Вы извините, что мы секретничаем в вашем присутствии. Речь идет о другом – совсем другом! – деле. Текучка, знаете ли… – Петренко развел руками.

Когда Варвара вышла, подполковник попросил подозреваемого продолжать. Слушал, как тот рассказывает о своей поездке в Тель-Авив и Иерусалим: «Переводил переговоры… Ездил на экскурсию… Пляжи… Кафе…» – и чувствовал, что парнишка чего-то недоговаривает. Однако давить, настаивать, чтобы тот рассказывал все и во всех подробностях, не стал. Будет еще время.

Часть сознания подполковника отмечала и запоминала каждую деталь в рассказе Данилова, а параллельно он думал о том, как дальше поступать с мальчишкой: «Парень он, конечно, славный… Чистый, честный, неглупый… Но выпускать его ни в коем случае нельзя… Надо сделать вот что: поселить его в конспиративной квартире под охраной. И передать исследовательскому отделу… Пусть обследуют его по полной программе: с томограммами, тестами и прочими глупостями… Данилов в Москве один, родственников нет, никто его не хватится… А хватится – впаяем ему какую-нибудь легкую статью… Но главное – главное, чтобы парень, не дай бог, не возомнил себя мессией, пророком или, на худой конец, каким-нибудь экстрасенсом… Вот тут надо с ним поработать. Внушить ему, что все происходящее происходит только внутри его самого. В его мозгах. И больше нигде… Вот на это надо нацелить ребят из исследовательского отдела и отдела «Д» – дезинформации… Значит, решено: подберем квартиру и перевезем его… Сегодня же. А пока – пока пусть посидит здесь…»

Петренко украдкой посмотрел на часы: шесть ноль пять утра.

То же самое время. Алексей Данилов.

Я рассказал подполковнику все то, что счел нужным рассказать: о Козлове и его местопребывании, о странном исчезновении его офиса и о его звонке, немедленно прозвучавшем после моего туда визита, о поездке в Израиль… Я умолчал, разумеется, и о непонятном файле DREAM, и о своем обмороке рядом с Храмом Гроба Господня и ни словом не обмолвился о Наташе – ее-то зачем впутывать?!

Мой собеседник устало потер глаза, встал, прошелся по комнате.

– Скажите, вам фамилия Греков что-нибудь говорит? – вдруг спросил он.

– Н-нет, – припомнил я.

– А кличка Грек?

– Грек? Греком звали одного моего героя… В рассказе… Я его давно написал, еще в детстве…

– Я читал.

– Как вы глубоко знаете мое творчество, товарищ литературовед в штатском! – попытался усмехнуться я.

– Да уж, изучил, – коротко проговорил чекист.

– Польщен.

– А скажите, – осторожно спросил подполковник, – вам о том случае – ну, о том, что описан в вашем рассказе, он назывался «Мусорщик», если я не ошибаюсь – вам о нем кто-нибудь рассказывал?.. О том самом преступлении?

– Нет, – удивленно ответил я. И усмехнулся: – Так ведь того преступления не было. Я его придумал. Это, видите ли, товарищ подполковник, чистая игра воображения. Художественный вымысел.

– Я так и думал… – в задумчивости проговорил особист. – Так и думал…

«Странный он какой-то, – подумалось мне. – Право, странный…»

Он подошел и снова сел со мной рядом, глаза в глаза.

– Знаете что, Данилов… – словно бы в раздумье проговорил он. – Я, конечно, ни в чем не обязан перед вами отчитываться, но вы мне, не скрою, симпатичны, и потому я хотел бы поделиться с вами своими предположениями… Подчеркну: это лично мои, и весьма предварительные, предположения…

Он остановился и поглядел на меня. От допроса, от бессонной ночи, от стресса, долгого рассказа, от сидения на жестком стуле – от всего этого меня охватило странное, тупое равнодушие.

– Я думаю, – продолжил подполковник, – что мы с вами – точнее, вы! – столкнулись со странным, жестоким, коварным и необычным преступником… Я имею в виду вашего так называемого издателя, господина Козлова… Мотивы его поступков пока неочевидны… Почему он именно вас избрал своей жертвой, не очень понятно… Но факт остается фактом… Итак, каким-то образом, дорогой Алеша, этот господин во время первой и единственной встречи с вами глубочайшим и сильнейшим образом воздействовал на вас… На ваше сознание… И подсознание… Не знаю, зачем он это сделал и почему. Пока не знаю… – подчеркнул он.

Я с интересом слушал господина-товарища подполковника.

– Не знаю также, – продолжил он, – как и чем конкретно он на вас повлиял. Может быть, наркотиком, подмешанным в воду… Или внушением на основе нейролингвистического программирования – допустим, особой словесной формулой… Или особо изощренным гипнозом… Но после этого воздействия вы, дорогой Алеша, впали в особенное состояние… Насколько я понимаю, оно похоже на состояние гипнотического транса, в которое умеют вводить и себя, и свою публику шаманы… Находясь в нем, в этом состоянии, люди начинают путать последовательность событий… Мешать местами причину и следствие… Смешивают и не умеют различать вымысел и реальность… Конечно, данный случай – ваш случай! – нуждается в дополнительных исследованиях, но мне представляется, что именно в такое состояние вас ввел этот ваш господин Козлов… Только… Только вот длится оно необычно долго… Слишком долго – уже почти две недели…

Подполковник жестко поглядел мне прямо в глаза. Его взгляд и его слова обладали, надо признать, даром убеждать.

– Вы, дорогой Алеша, увидели дерево, сгоревшее под окном вашего собственного дома (мы, кстати, поймали подростков-хулиганов, что его подожгли)… – развивал свою мысль, расхаживая по комнате, господин Петренко. – Увидели и вставили это событие – разумеется, художественно переосмыслив – в свой роман… Но самому вам, под воздействием гипноза (назовем это так), возможно, кажется, что последовательность событий была иною: сперва вы описали дерево, а потом оно загорелось… Это неправда, дорогой Алеша, так не бывает!.. Или же вас глубоко потрясает вдруг поехавшая сама по себе автомашина в вашем дворе (что ж, случается и такое, автомобили порой срываются с передачи!). Потрясает – и вы описываете случившееся в вашем произведении… Вам самому, быть может, кажется, что это вы, силой вашего воображения и таланта, способны пускать под откос автомобили, поджигать деревья, усыплять людей…

– Нет! – выкрикнул я.

– Да, – мягко молвил мой собеседник. – Да, дорогой Алеша. Да… Вы, конечно, большой талант – а я читал ваши произведения, – да, большой! Но думать, что вы силой собственного воображения способны изменять действительность – это, извините меня, настоящая мания величия… Безумие чистой воды…

Он вперился прямо мне в глаза – я отвел взгляд.

– Вы очень утомлены, Алеша, – продолжил особист. – И я не ручаюсь за вашу безопасность, когда вы выйдете за эти стены. Ведь господин Козлов – человек, подвергнувший вас жестокому и беспринципному эксперименту, находится на свободе. И пока он разгуливает на свободе – а его намерения нам неясны, – вам лучше побыть пока здесь…

– Что?!

– Да, здесь.

Чекист ловко сгреб со стола все мои пожитки – ключи, часы, бумажник, монеты, документы – в невесть откуда взявшийся у него в руках бумажный пакет, а затем объявил сухим, полуофициальным тоном:

– Можете по-прежнему считать себя, гражданин Данилов, задержанным – в соответствии со статьей сто двадцать два УПК РСФСР. – И более фамильярно добавил: – Я скоро вернусь, у нас с вами еще полно дел…

И не успел я вымолвить и слова, как он, схватив пакет с моими вещичками, стремительно вышел из кабинета.

Хлопнула дверь. Я вскочил со стула и бросился к ней.

Дверь оказалась запертой.

Петренко. То же самое время.

Хоть и жаль парнишку, Петренко не позволил себе рефлексировать по поводу его задержания. И тем более по поводу той дезы, что он начал внедрять в сознание Данилова.

Его, подполковника, служебная, а значит, и человеческая обязанность: поддерживать порядок. Порядок в государстве. Порядок – на вверенном ему участке и в меру его полномочий. Когда бы все люди на своих местах поступали так же, как он, Петренко, – беззакония, дезорганизации и хаоса в державе стало бы куда меньше. Система действовала бы без сбоев, и, стало быть, порядка в России было бы больше.

Но такие люди, как Данилов, – пусть сколь угодно симпатичные! – вносили в установленную систему хаос. Дезорганизовывали ее. Поэтому Петренко безо всяких колебаний задержал его. И знал, что продержит его взаперти ровно столько, сколько нужно для того, чтобы парень перестал представлять собой угрозу. А если тот своей жизнью и своими способностями по-прежнему будет угрожать, то… То тогда Петренко и этот вопрос решит без колебаний. Он устранит всякую угрозу, какую Данилов может нанести упорядоченности и нашей худо-бедно налаженной жизни.

Однако вполне возможно, что еще большую опасность, чем парнишка, мог представлять таинственный господин Козлов. И сейчас, временно изолировав Данилова, надо сосредоточить все усилия, свои и подчиненных, на поиске этого самого полумифического издателя.

Петренко прошагал по служебному коридору и вошел во вторую комнату – из числа тех, что им предоставили аэропортовские чекисты.

Варвара колдовала над даниловским ноутбуком. Буслаев просматривал записную книжку – похоже, также Данилова. Оба оторвались от своих занятий и вопросительно поглядели на подполковника.

– Товарищ лейтенант, – сухо обратился Петренко к Варваре. – Быстро подберите для задержанного конспиративную квартиру. Вызывайте туда ребят из исследовательского отдела: психолога, психиатра, компьютерщика… Да!.. Еще – художника-криминалиста. Пусть составит с парнем субъективное изображение одной личности… Потом займитесь перевозкой туда, на квартиру, задержанного. Пусть с ним начинают работать. Первым – художник. Субъективный портрет мне нужен, – подполковник взглянул на часы, – к полудню.

Голос подполковника звучал отрывисто, четко. После каждого его указания Варя кивала.

– И еще, – продолжил Петренко, обращаясь к ней. – Перепрограммируй все даниловские файлы таким образом, чтобы то время, когда каждый был создан, оказалось бы позже, чем то, когда соответствующие события произошли в действительности. Пусть сначала горит дерево в жизни, а уже потом он его описывает. А не наоборот!.. Все ясно?

– Так точно.

– Действуй, Варя.

Подполковник повернулся к Буслаеву.

– Теперь ты. Записывай… Пробей мне адрес: Большая Дмитровка, восемь, пятый подъезд, четвертый этаж. Что за фирма снимает этот офис? Кто в этой конторе служит? Ориентировку дай мне на всех в ней работающих. Ясно?

– Так точно.

– Далее… Пробей мне название: компания «Первая печать». Это издательство. Если таковое имеется – список учредителей, юридический адрес… Ну, а я займусь господином Козловым, Иваном Степановичем…

Петренко хотел еще добавить, что имеется у него предчувствие: найти этого господина Козлова окажется не слишком просто – однако говорить об этом вслух не стал. Зачем расхолаживать ребят.

Алексей Данилов. То же самое время.

Мерзавцы! Мерзавцы! Я подергал дверь – бесполезно. Биться в нее, кричать? Глупо. Все равно не откроют. Или откроют, обиходят дубинкой – и опять захлопнут.

Какая же тварь этот подполковник! Настоящий гэбэшник. Сначала в душу влез без мыла, сочувствовал, уговаривал… Расколол… Выдоил из меня все, что ему надо, потом собрал мои вещички – и привет! «Вы, гражданин Данилов, являетесь задержанным». Что за гадкий человек!

Когда мы говорили с этим ласковым Петренко, я на пару минут поверил ему. Что меня загипнотизировал или опоил Козлов. Поверил, что странности происходят не вокруг меня, а вовне. И что ничего удивительного вокруг меня не случалось. А даже если и случалось – это имеет вполне рациональное объяснение. И что в самом деле я писал о событиях не до, а после того, как они происходили.

Но теперь, когда «товарищ подполковник» по-подлому смылся, я уже не верил ни одному его слову. Все – фальшивка. Гадкий фальшак. Я нисколечки не чувствовал себя ни загипнотизированным, ни под кайфом, ни под действием какого-либо словесно-шаманского заговора, о коих талдычил господин гэбэшник. И выглядел я нормально, морда еще вчера была румяная, а подполковник утверждает, что на мне лица нет. Никак мое сознание за последние две недели не менялось – а если и менялось, то только от любви к Наташе. И правду от вымысла, а также сон от яви я, извините, отличаю.

А даже если представим на минуту, что я этого не отличаю, живу в мире грез и фантазий, то какое, спрашивается, до этого дело аналитическому управлению ФСБ (или откуда там выплыл этот самый Петренко)? Может, какому-нибудь психоаналитику до этого и было бы дело – когда бы я сам обратился к нему и заплатил за визит. Но с чего это вдруг моим сознанием, подсознанием – и моим романом! – обеспокоились ребята с Лубянки? Делать им, что ли, больше нечего?

Стало быть, решил я, все, что сгружал мне господин подполковник о моем наркотическом отравлении и загипнотизированности, – сакс, отстой, туфта и лажа[20]. Полное дерьмо.

Я прошелся по комнате. Железная дверь плотно закрыта. На окне толстые решетки. Стекло замазано белым. За ним темным-темно. Старый канцелярский стол. Три стула. Сейф.

Содержат меня пока, надо признать, в тепличных условиях. В камере изолятора временного содержания или где-нибудь в Бутырках мне было бы плоше. Так что, можно признать, повезло. Скоты!

Искусствоведы в штатском уже лет десять в нашей стране не вмешиваются в творческий процесс. (Я продолжал думать, расхаживая по своей комфортабельной, привилегированной темнице.) А с чего это они вдруг сейчас, в случае со мной, решили вмешаться? Тем более что я пишу легкий приключенческий роман. Не антиправительственные листовки. Не оскорбляю святыни: флаг, герб, президента… Не подрываю основы строя.

«А может, – вдруг пришло мне в голову, – как раз подрываю? Каким-то таинственным, неведомым мне самому образом – подрываю? Иначе с чего бы вокруг меня затеялся весь этот сыр-бор? Выловить мирного человека на таможне. Допрашивать – причем вдвоем, затем запирать? Значит, чем-то я им все ж таки опасен? Стало быть, что-то во мне действительно имеется? Что-то необычное и дляних опасное?»

Эта вдруг пришедшая мне мысль одновременно и пугала, и захватывала – как захватывает дух, когда летишь на американских горках.

«А вот сейчас мы и проверим, – сказал я сам себе. – Есть ли во мне что-то… Или же, как утверждал господин гэбэшник, имеется один только гипноз или наркотический кайф… Сейчас проверим…»

Я, казалось, позабыл о том, что уже проверял свои якобы способности и получал шиш да кумыш вместо заказанных раков и вице-премьера по социальным вопросам. В сложившейся ситуации что мне еще оставалось делать, как не попробовать еще раз? Не сидеть же без дела в этой гадкой запертой комнате!

Я сел за стол и сосредоточился. Думал о том, как мне выбраться отсюда, из этой запертой комнаты с белыми решетками на окнах. Убежать. Свалить. Оказаться рядом с Наташей. (Интересно, ждет ли она меня еще? Хорошо бы, ждала. Если до сих пор ждет – значит, любит.) Я думал, как я хочу выбраться отсюда. Я представил себе: я, свободный, беззаботный человек, иду по залу аэропорта. Иду, высоко подняв голову. Издалека вижу Наташу. И она замечает меня. Радостно улыбается, и бежит ко мне, и кидается на шею… Это видение и то чувство любви и свободы, что я испытывал, мысленно увидев Наташу, оказалось столь ярким, что я постарался изо всех сил удержать его в себе. Удержать, не расплескать, не растратить…

Теперь бы найти карандаш и бумагу… Я начал лихорадочно отодвигать ящики старого, советских еще времен, «гэбэшного» стола. Он оказался пуст. Почти пуст.

Однако в нижнем ящике отыскалась газета «Спорт-Экспресс» со следами засохшей закуски.

А в верхнем – ворох обгорелых спичек.

Наташа. То же самое время.

Наталья сидела, скорчившись, свернувшись в клубочек, в зябкой Алешиной машине и смотрела сон. Ей снились зима, лес, метель. Она с родителями – в зимнем доме отдыха. Скоро Новый год… Она чувствует это… А папа утащил ее на долгую прогулку. Пошел мокрый снег, снежинки завихрились в метель. «Давай вернемся!» – просит она, перекрикивая свист колкого ветра. А папа все идет и идет впереди нее, и она уже стала отставать от его приметной красной куртки. «Пап! Стой! Я за тобой не успеваю!» Но его фигура все удалялась и удалялась, и Наташа в страхе думала, что скоро она окажется одна. Одна в хмуром лесу, под мокрым снегом и ледяным ветром. Она уже чувствовала, как ноги схватывает морозным холодом, как немеют пальцы. Накатила волна озноба, накрыла ее, оглушила. «Надо идти, идти, несмотря ни на что!» И она двинулась наперерез ветру, назло пронизывающей пурге. Но поскользнулась и почувствовала, что летит куда-то вниз, в глубокую ледяную пещеру…

Наташа в ужасе открыла глаза и увидела Алексея. Он наклонился над ней, быстро чмокнул в губы, сказал:

– Перескочи на пассажирское. Быстрей, ладно?

Она неуклюже, еще не проснувшись, пересела с водительского сиденья. Мог бы и еще раз ее поцеловать. И сказать, что рад, что она его ждала.

Алексей полез под приборную доску. Наташа недоуменно смотрела, как он разломал щиток и принялся вырывать разноцветные провода.

– Что ты делаешь? – прошептала она.

Леша нетерпеливо ответил:

– Соединяю напрямую.

– Зачем?

– Ключи отобрали.

Подчинившись колдовству его рук, взревел мотор. Алексей даже не дал машине прогреться. Резко нажал на газ, прошептав при этом: «Извини, малышка». Наташа поняла, что последняя реплика относится не к ней… Двигатель грозно взревел, и машина с визгом вылетела со стоянки.

В молчании они выехали на трассу. Данилов, кажется, начинать разговор не собирался. Он что, опять с ума спятил? Она ждет его в ледяной машине, волнуется, видит кошмарные сны, а он даже не считает нужным рассказать ей, что с ним произошло?

Наташа сказала холодно:

– Может, ты объяснишь мне, что случилось?

Он на секунду оторвал глаза от дороги, взглянул на нее, улыбнулся. Улыбка вышла слабой. Наташа с трудом узнавала в нем того расслабленного и юморного Лешку, к которому она успела привыкнуть за последние два дня.

Алексей скороговоркой сказал:

– Наташ, спасибо, что дождалась… Сейчас я отвезу тебя. Только не до дома, а до метро, ладно?

– Чего-чего? – Она опешила от его деловитого тона. Он что там, на таможне, любовь новую встретил?!

– Наташа, это ради тебя. Нам нужно расстаться, и как можно скорей.

Вот она, награда за преданность! Наташа постаралась, чтобы ее голос звучал холодно и высокомерно:

– Можешь не трудиться. Остановись тут, я поймаю такси.

– Наталья, посмотри на меня, – приказал он.

Она одарила его презрительным взглядом:

– Давай останавливай.

Алексей резко нажал на тормоз, остановился на обочине. Она быстро распахнула дверцу. Бежать, бежать от него, из его машины!

Данилов удержал ее в салоне.

– Одна минута – и ты свободна. Я только объясню тебе, почему прошу тебя уйти.

Он глубоко вздохнул и выпалил:

– Наташа, меня ищут. Я убежал. Смотри!

Он приподнял футболку. Наталья увидела, что в его джинсах нет ремня.

– И кроссовки без шнурков, – добавил он. – Я убежал. У меня ни документов, ни денег, ни ключей. И, наверное, меня, ищут. Точнее – скоро будут искать.

– За что?.. За что тебя взяли? – в ужасе спросила она.

– Сначала сказали, что из-за браслета.

– Какого браслета?

Он нетерпеливо пояснил:

– Золотой браслет. Я его вчера днем купил, пока ты спала. Хотел тебе подарить, сразу как прилетим.

– И за это тебя посадили?

– Я же говорю – сначала за это. Но таможенники быстро ушли, и меня стали допрашивать два мужика. Из ФСБ или что-то типа того. И знаешь, о чем спрашивали?.. О моем романе. И о моей жизни за последние две недели – не бойся, я о тебе ничего не сказал…

– Я и не боюсь, – фыркнула Наташа.

– Так вот: они уверяли, что мне все чудится. Типа, снится. Или что я – под кайфом. Или загипнотизирован.

– То есть я, например, – это твоя галлюцинация?

– Вроде того… – усмехнулся Алексей. – Но это сейчас не важно. Я в общем-то сбежал. Понимаешь, сбежал. И у меня нет ни денег, ни документов. И меня – сто пудов! – будут искать… Понимаешь? – Он чуть повысил голос. – Тебе нельзя со мной оставаться. Все, выходи. Мне нужно ехать, пока въезд в Москву не перекрыли.

Она посмотрела ему в глаза. И увидела прежнюю его любовь, которую он упорно прятал под резкими словами. На языке вертелось: «А как тебе удалось сбежать?» Но она прочитала нетерпение в его взгляде. И еще – страх. Она очень надеялась, что этот страх – не только за себя, но и за нее.

Наташа решилась. И поцеловала его. Нежно поцеловала. Сама. В губы.

Потом сказала:

– Поехали. Я из машины не выйду. Хочешь – попробуй выкинь меня. Ты же, кажется, беглый каторжник?.. Давай, выкидывай…

Он помедлил.

– Тогда трогайся, – уверенно сказала она, – а то нас заметут прямо здесь.

И процитировала сквозь смех и слезы любимую книжку:

– Ты не бойся, я буду молчаливой галлюцинацией…

Петренко. Час спустя – 27 апреля, воскресенье, 8.30.

– Его там нет!

Буслаев, запыхавшись, вбежал во вторую комнату, предоставленную для Комиссии в Шереметьево-один. Здесь временно размещался летучий штаб оперативников во главе с Петренко.

Подполковник вскинул голову от своего ноутбука.

– Что?!

– Комната пуста, – коротко отдышавшись, доложил Буслаев. – Дверь не взломана. Замок цел. Решетки на окнах – тоже. И стекла целы. А он – ушел.

Чтобы осознать, что произошло, и понять, как действовать, Петренко понадобилось четыре секунды.

– Варвара, – резко скомандовал он, – вызывай себе подмогу, одного из наших оперов, бери ментов – езжай на квартиру к этому Данилову. Если его там нет, делайте засаду. И еще – обыск.

– Что искать? – деловито спросила лейтенант Кононова.

– Откуда я знаю!.. – отмахнулся сосредоточенный Петренко. – Нет, впрочем, знаю: отберите все его записи. Черновики, клочки, вырезки… Просмотрите все книги! Все до единой! Вплоть до пометок на полях!.. Давай, Варя, действуй!..

Кононова встала, подобралась и улыбнулась:

– Даю. Действую.

– А ты, – обратился подполковник к Буслаеву, – быстро объявляй в розыск машину Данилова… И еще. Установи: Данилов в одиночку в Израиль летал? Или с кем-то? Он брал один билет на самолет? Или два? Или десять?..

– Есть, товарищ подполковник!

Буслаев хотел было пошутить: а вы, мол, гражданин начальник, чем займетесь? – но осекся. Редко ему приходилось видеть Петренко столь озабоченным.

Да что там – редко!

Никогда раньше, почитай, не приходилось.

В то же самое время. Наташа.

Шоссе от Шереметьева до Москвы оказалось почти пустым. Алеша гнал под сто тридцать. Машина тряслась и ревела. Столица встречала путешественников неласково. По небу неслись низкие тучи. Срывались капли дождя. Немногочисленные прохожие, жмущиеся к автобусным остановкам, кутались в кофты, плащи и даже пальто.

В Алешиной машине, впрочем, было тепло. Гудела печка, добросовестно гнала теплый воздух. Наташа быстро согрелась. Искоса взглядывала на Алешу. Он казался сосредоточенным и бесстрастным.

– Когда въедем в Москву, останови у телефона. – Наташа перекричала рев машины.

– Зачем?

– Позвоню домой. Хочу убедиться, что мои действительно свалили на дачу.

– И что?

– Если они смылись, поедем ко мне. Машину поставим в папин гараж… Ну а если предки вдруг не слиняли, остались дома – тогда поедем на дачу. Я предупрежу их, чтоб они туда не совались…

Алеша ничего не ответил – о чем-то думал, не сводя глаз с дороги. Потом спросил:

– Ты уверена?.. Ты уверена, что тебе это надо?.. Связываться со мной?..

Алексей повернул голову и внимательно посмотрел на нее.

– Следи за дорогой, – сказала она, не глядя на него.

– Неприятностей не оберешься.

– Плевать.

Она хотела добавить: «Лучше неприятности с тобой, чем тоска без тебя», но постеснялась.

Данилов резко снизил скорость. Они подъезжали к посту ГИБДД перед Кольцевой дорогой. Вдруг Алеша снова повернулся к ней, улыбнулся и сказал:

– Я люблю тебя, Наташа.

Гаишник, скучающе помахивая палочкой, вскользь глянул на старую «копейку». Карточка техосмотра на месте, в кабине парень с девчонкой, красивые, влюбленные… Пусть себе едут, все ж таки праздник…

…Ориентировка на даниловскую «копейку» поступит на пост через десять минут.

Алексей Данилов. То же самое время.

Когда я подруливал к Наташиному дому, эйфория, охватившая меня в первые минуты после того, как я выбрался на волю, схлынула. Я начал отчетливо понимать, во что вляпался. Иметь нелады с «гэбухой» в нашей стране опасно. Оставлять ее с носом – опасней вдвойне. Об этом говорило – да что там говорило, кричало! – все мое знание отечественной истории, а также личный генетический опыт. И если раньше я, быть может, интересовал чекистов постольку-поскольку, то теперь, когда я выскользнул из отвратительных лап власти, они уж точно не оставят меня в покое. Из чувства уязвленного самолюбия достанут. Из спортивного интереса. Наконец, из соображений личной неприязни – так это, кажется, у них, с понтом – юристов, формулируется?

Скрыться в доме у Наташи казалось неплохой идеей. «И не боится ведь, – подумал я. – Не боится – оттого что непугана. Вон как упоенно играет в казаки-разбойники. Вся разрозовелась, словно в любви… А она, оказывается, азартна…»

«Идея-то хороша, даже прелестна, но только на время. – Я продолжал думать, заруливая в глубины бескудниковских кварталов. – Причем спрятаться у Наташи можно только на очень короткий срок. Рано или поздно они ее все ж таки вычислят. Когда конкретно? Кто их знает! Все зависит от их рвения и упрямства. Но задел я чекистов, похоже, крепко. Значит, они будут рыть землю… А связать меня с Наташей легче легкого. Слишком во многих местах мы с нею засветились вместе. Она бродила вокруг нашего дурацкого дома на Металлозаводской. Она бывала у меня там в гостях… Наконец, мы с нею летели на одном рейсе до аэропорта Бен-Гурион и обратно, наши кресла в самолете были рядом, авиабилеты туда и назад нам обоим приобретали вместе, в одно и то же время. Так что сообразить, что я могу скрываться у нее, чекисты могут запросто. Одна надежда: сегодня воскресенье, да еще главный христианский праздник, и вдобавок – преддверие долгих майских выходных. Многие службы (я не «гэбуху», конечно, имею в виду) вовсе не работают – или если даже работают, то через пень-колоду.

Если я правильно оцениваю ситуацию, времени на то, чтобы отдышаться дома у Наташи, имеется всего ничего. Наверное, пара-тройка часов. В лучшем случае – половина суток. До вечера.

Но лучше, конечно, съехать из Наташиного дома пораньше. И не только потому, чтобы меня не повязали. Главное – не подставлять ее. Чтобы она не попала ЧК под горячую руку. Пусть спокойно уезжает на дачу под мамино-папино крылышко. А они у нее люди немаленькие, в обиду единственную дочку не дадут».

В уме я наметил себе крайний срок, когда мне следует по-любому испариться из Наташиного дома (и из ее жизни вообще): двенадцать часов дня.

А лучше еще раньше.

Наташа. То же самое время.

Впервые порог Наташиного дома переступил любимый мужчина. Ее мужчина. Всякие-разные Костики, разумеется, не в счет.

Наташе очень хотелось, чтобы он остался у нее. Если не навсегда, то хотя бы на эти праздники. Какое это было бы блаженство: «шнурки» на даче, а они вдвоем в пустой квартире – целых четыре дня напролет! «Леша варил бы мне кофе и утром подавал в постель, а я бы готовила ему еду. Все время что-нибудь вкусненькое. И мы бы никуда не выходили. Все четверо суток! Разговаривали бы. Узнавали больше друг друга. И занимались любовью. Вдвоем, только вдвоем, одни в целом свете…»

Но так, наверное, не получится. Вон какой Алеша сосредоточенный, упрямый. Как сжатая пружина. И думает, похоже, совсем не о любви.

Он не захотел ставить машину в папин гараж. Бросил за пару кварталов от дома. Коротко сказал в ответ на Наташино предложение воспользоваться гаражом: «Мне скоро ехать». Сердце ее сжалось. Хотелось выкрикнуть: «Куда же ты – один, без документов?!» Но она сдержала себя.

Мама будто знала, что Наталья в ее отсутствие кого-то приведет: успела помыть посуду, навела идеальный порядок на кухне, вытерла всюду пыль и даже, кажется, пропылесосила все комнаты. Так что за жилье перед Алешей стыдно не было.

Четыре комнатки – пусть крошечные, но зато четыре. Папин кабинет, мамин кабинет, родительская спальня плюс Наташина комната. Большая прихожая…

Однако Алеша в комнаты не пошел, сразу устремился на кухню. Спросил:

– Кофе у тебя есть?

– Есть. Настоящий – папе из Колумбии друг привез. Сваришь по своему рецепту?

– Спрашиваешь! – слабо улыбнулся Алеша.

– Ты есть хочешь?

Он отрицательно мотнул головой. Его мысли были заняты чем-то посторонним.

– Тогда давай вари.

Наташа показала ему, где кофе, сахар, кофемолка, турка, а сама отправилась в ванную. Надо принять душ и привести себя в порядок после дороги, неизвестности и тягостного ожидания в аэропорту.

Когда она вышла из ванной, в любимом халатике, на столе дымилась турка, полная кофе, по всей квартире расходился терпкий аромат. Стол был сервирован вполне соблазнительно. Алексей, похоже, чувствовал себя на ее кухне как дома. Исходили паром две подогретые в микроволновой печи булки, соблазняли тонко нарезанные сыр и телячья колбаска. «А он вдобавок и хозяйственный», – радостно мелькнуло у Наташи.

Алеша глядел в телевизор. В новостях что-то бубнили о визите президента в Санкт-Петербург, об открытии чемпионата мира по хоккею. Ни слова ни о розыске Данилова, ни о доме на Металлозаводской не говорилось.

– Я у тебя тут похозяйничал немного, – оторвался от экрана Алексей.

– Ну и умник.

Наташа вдохнула запах кофе и блаженно зажмурилась. Пока она принимала душ, ей показалось, что она поняла, что им с Алешей нужно делать.

Может быть, она ошибалась, но твердо решила: ей нельзя расставаться с Алешей. Что бы ни случилось. Она должна быть с ним до конца. Зачем? Отчего? Эти вопросы Наталья себе не задавала… Но когда бы задала, то, наверно, ответила бы: в моих правилах, сказавши «а», говорить «бэ».

И еще – она верила ему. И верила в него.

– Присаживайтесь, сеньорита, – почти весело пригласил Данилов.

– Составьте мне компанию, благородный дон, – церемонно проговорила Наталья.

– Всенепременно и с удовольствием, – ответствовал Алеша.

Со стороны могло бы показаться, что они беззаботно дурачатся, по-молодому шутят, когда бы не мрачное, задумчивое лицо Данилова. Казалось, он говорил через силу, а мысли его витали далеко.

– Алеша, – решилась Наталья после того, как сделала два первых терпких, огненных глотка настоящего колумбийского, божественно приготовленного кофе, – а как тебе удалось бежать?

– Волшебным образом, – усмехнулся он.

– А конкретней? – требовательно спросила она.

– Тебе правда это надо знать?

– Я хочу знать о тебе все, – решительно сказала она и посмотрела ему прямо в глаза.

– Н-ну… – Алеша смутился, лицо его исказилось. – Я написал… Написал одну фразу…

– Какую? Да говори же ты толком! Что из тебя все клещами надо тянуть! Ну!..

– Я написал… – Он посмотрел прямо на нее. – Я написал… – Он нахмурил лоб, припоминая.

– Да покажи мне лучше – что! Или ты там целый роман написал?

Алеша покачал головой:

– Я этот клочок выбросил. Сразу, как вышел. Порвал и выбросил.

– Ну говори тогда, что писал!

Скулы Алеши слегка покраснели. Он наморщил лоб, припоминая.

– Я написал… Я написал вот что: «Я изо всех сил рванул дверь – она растворилась, и я увидел Наташу».

– И – что? Дверь открылась?!

Она была изумлена.

– Да.

– Правда?!

– Святой истинный крест, не сойти мне с этого места!

– Ты же говоришь, что у тебя все вещи отобрали? А чем ты писал? На чем?

– На полях газеты. Обгорелой спичкой. Я нашел их в той комнате, где меня держали.

– А потом?

– А потом… Я шел куда-то, по каким-то коридорам – не знаю куда, – потом оказался еще перед одной дверью. Толкнул ее и вышел прямо в зал прилета.

Наташа видела, что Алеша говорит правду, и эта правда отчего-то мучает его.

– Да ты все-таки волшебник, – протянула она. – Тогда чего ты боишься?.. Даже если тебя возьмут еще раз – ты всегда сможешь от них уйти!

– А если на меня наденут наручники? Если там не будет, чем писать и на чем?

– «Если, если»… – поддразнила она. – А если Луна упадет на Землю?

– И потом, – продолжил он, – я ведь впрямую выполнил свое желание впервые. До того все время получалась какая-то кривда. Вместо загорелой дочерна хрупкой русской девушки появилась толстая негритянка. Ну, и так далее…

– Растешь, – уверенно сказала Наталья. – Работаешь над собой – потому и получилось.

– Нет… Наверно, это потому, – раздумчиво сказал он, – что я очень хотел выбраться оттуда… – Помолчал и добавил: – И потому, что ты ждала меня…

Чтобы скрыть смущение, внезапно охватившее ее, Наташа схватилась за чашку, одним глотком допила кофе.

Есть ей не хотелось, спать тоже – будто той пары часов, что она проспала, скорчившись, сперва в кресле самолета, а затем в Алешиной машине, хватило ей на неделю. А может, это присутствие Данилова заряжало ее энергией?

– Знаешь что, Алешенька, – сказала она решительно, отставляя чашку тонкого фарфора (родители ставили эту посуду на стол только по праздничным дням), – для того, чтобы тебя оставили в покое и перестали за тобой гоняться, тебе надо самому раскрыть это дело. И отдать преступника – или кто он там? – в руки правосудия.

Данилов хотел было возразить.

– У меня есть план, – перебила его Наташа.

Петренко. В то же самое время.

Подполковник вместе с Буслаевым по-прежнему оставались в своем временном штабе в аэропорту Шереметьево-один. Варвара убыла на квартиру Данилова. Честно говоря, Петренко с минуты на минуту ожидал сообщения о том, что Данилов задержан. Однако этого известия не поступало.

Позвонила Варвара.

– Я на Металлозаводской, у Данилова, – отчего-то весело сказала она. – Его здесь нет. Будем его ждать, приступаем к обыску.

– Действуйте, – хмуро бросил Петренко в трубку. – И еще, Варя!.. Устройте там поквартирный обход. Постарайтесь установить связи Данилова. Особенно связи последнего времени. С кем он виделся, с кем встречался, кто к нему приходил… Допросите этого Маркаряна – того, у кого «шестерка», – и Садовникову – они, кажется, с Даниловым друзья… Может, что знают о нем.

– Есть, – отозвалась лейтенант Кононова.

Никаких сообщений не поступало ни из ГИБДД, ни из милиции. Ни машины Данилова, ни его самого нигде не замечено.

Подполковник попросил отправить ориентировку на Данилова – на железнодорожные вокзалы, автовокзал, а также на всякий случай в аэропорты. Попросил обратить особое внимание на пригородные поезда – документов у парня нет, если он будет уходить из города, то скорее всего воспользуется электричкой. Или… Или, может, автобусами, развозящими народ к кладбищам? Тем более что они сегодня бесплатны. На них сегодня – толпы… Кто, кстати, внушил населению идиотский обычай – в Пасху ездить на кладбища? На Руси сроду такого не было…

Петренко был раздражен – а в редких случаях раздражения он становился недовольным решительно всем на свете.

Вася Буслаев сидел за столом напротив и пытался выяснить, с кем мальчонка летал в Тель-Авив (если он, конечно, летал вместе с кем-то). И даже этого сделать пока не представлялось возможным! Частная авиакомпания, чьим рейсом Данилов следовал в Израиль и обратно, по случаю выходных не работала. Разрешение на то, чтобы раскрыть ее базу данных, даже по требованию ФСБ, могли дать только руководители компании… Пытались связаться с генеральным директором авиакомпании – тот, оказывается, умотал во Флориду. Другой авиатор, заместитель директора, пребывал во Франции, на Лазурном берегу.

– Никто работать не хочет! – возмутился по этому поводу Буслаев.

Затем он выяснил именем всемогущей ФСБ, мобильные телефоны руководителей авиакомпании и принялся им названивать во Флориду и на Лазурный берег – оба телефона сообщали, что «абонент не отвечает или временно недоступен».

– Отставить! – скомандовал хмурый Петренко Буслаеву. – Давай посмотри здесь, в аэропорту, корешки авиабилетов того рейса, которым Данилов улетал в среду. Составь список пассажиров. Затем прогляди на пасс-контроле: кто пересекал границу сегодня одновременно с ним. Потом сравни оба списка. Совпадающие множества фамилий содержат искомую. Понял?

– Так точно, сравню, – деловито проговорил Буслаев.

– Что-нибудь не получится – ломай к едрене фене пароли базы данных этой чертовой авиакомпании!

Буслаев удивленно вскинул глаза – он впервые слышал, чтобы всегда сдержанный Петренко ругался. Ругаться ему не шло.

– Но только достань мне этого чертового мальчонку! – продолжил подполковник. – Мне он нужен!

– А уж мне он как нужен! – ухмыльнулся Буслаев.

Алексей Данилов. В то же самое время.

– Нам надо найти этого твоего Козлова, – решительно проговорила Наташа. – Найти и сдать его властям.

Я про себя усмехнулся юной простоте и безапелляционности ее решений.

– И тогда ты будешь ни при чем, – добавила она.

– Хорошо бы, конечно, – сказал я, прожевывая булку. – Но как?

Мы сидели на кухне у Наташи у накрытого стола. Откровенно говоря, я думал, что после бессонной ночи, ареста, бегства, а также в предчувствии весьма туманных перспектив моей будущности кусок не полезет в горло, однако на меня вдруг напал жор, и я смолотил телячью колбасу, сыр и теперь принялся за булку.

– Что ты о нем, о Козлове, знаешь? – требовательно спросила моя возлюбленная.

– Адрес издательства знаю. Но там его нет. Я же тебе рассказывал… И все, пожалуй… Больше ничего не знаю…

– А как ты вообще нашел его? В самый первый раз?

– Прочел объявление. В газете. Потом послал на конкурс рассказ.

– А какой адрес был в объявлении – того офиса на Дмитровке?

– Н-нет. Кажется, нет… Точно – нет. Адрес был какой-то другой… Очень простой… Почтовое отделение и абонентский ящик…

– Какое отделение? Какой номер ящика?

– Не помню. Конечно, не помню!.. Почти четыре месяца прошло…

Наташа выспрашивала меня дотошно, что твой сыщик. Вся раскраснелась – то ли после душа, то ли после кофе, то ли оттого, что играла в серьезную, взрослую игру. Но в этой игре ставкой была моя свобода. А может, и жизнь. И до полудня – до срока, когда я наметил себе исчезнуть из ее квартиры, оставалось – я посмотрел на часы – один час и сорок минут.

И у меня самого не имелось ровным счетом никакого плана: куда бежать, где скрываться и что делать?

– В какой газете было объявление? Когда? – настойчиво спросила Наташа.

– Когда? В январе. После рождественских каникул. Числа пятнадцатого, а может, двадцатого. То, что в январе – точно. И газету тоже точно помню: «Молодежные вести».

– Уверен? – прищурилась Наталья.

– Сто пудов!

– Прекрасно! Это же моя газета!.. Значит, так: сейчас мы находим эту объяву. Потом я поднимаю на уши рекламный отдел и выясняю, когда и, главное, кто публиковал тот рекламный модуль. У них там в отделе должны быть хотя бы корешки платежек. А на корешке указаны настоящие имя-фамилия и паспортные данные этого твоего Козлова!

– Какой рекламный отдел? – поморщился я. – Сегодня выходной. Праздник!

– Ничего, что праздник! – уверенно сказала Наталья. – Я их там все равно построю! Не сумею сама – папа поможет! Они там его боятся. Пошли искать объявление!

– Даже если мы каким-то чудом, – возразил я, – найдем твой корешок платежки – не факт, что этот Козлов указал в нем свои настоящие данные.

– Слушай, Данилов! – возвысила голос Наталья. – Ты мне не нравишься! Ты чего такой вялый? Ведь за тобой гонятся – не за мной! Надо же делать хоть что-нибудь!

Наташа открывалась мне с совсем иной, чем прежде, стороны – забавной, неожиданной, но довольно-таки привлекательной. Она, оказывается, умеет командовать – и быть резкой.

Я пошел вслед за ней из кухни.

Часы показывали половину одиннадцатого утра.

Петренко. То же самое время.

Розыски Данилова покуда ровным счетом никакого эффекта не давали.

Буслаев как отправился за списками пассажиров, летевших 26 апреля рейсом UN301 в Тель-Авив, так и сгинул.

Варвара с квартиры юного писателишки больше не звонила – видать, докладывать ей было нечего.

Сам Петренко занимался поисками «издателя» господина Козлова.

Чертыхаясь про себя, он лазил в дебрях закрытой компьютерной сети Комиссии, уныло осознавая, что у бойкой, компьютерно продвинутой и молодой Варвары поиск занял бы раза в три меньше времени и сил.

Однако Петренко все ж таки удалось обнаружить, что издательство «Первая печать» в Москве, равно как и в других городах России и ближнего зарубежья, не зарегистрировано. Не значилось также названия «Первая печать» в списках иных компаний и фирм.

По юридическому адресу: Москва, Большая Дмитровка, восемь, подъезд пять, четвертый этаж – числилась компания «Пятый угол».

Компания «Пятый угол», как выяснил Петренко в ходе дальнейшего поиска, занималась поставками в Россию программного обеспечения. Налоги платила аккуратно, но в явно заниженных размерах. В числе работающих в фирме значилось трое: генеральный директор, коммерческий директор и главный бухгалтер. «Мерзавцы! – мимоходом подумал о хозяевах «Угла» Петренко. – Явно ведь больше у них на фирме народу! От налога на фонд зарплаты уходят, ворюги! Куда только налоговая инспекция смотрит!»

Он выписал фамилии тех троих, кто официально трудился в «Пятом угле», затем выяснил на них установочные данные.

Каждый из них, кроме бухгалтерши-женщины, мог оказаться таинственным Козловым. Помимо того, там, в этом «Углу» (или «Угле»?), запросто имели возможность трудиться иные, вовсе не учтенные личности – и любой из них опять-таки имел шанс явиться таинственным издателем.

«Вот бардак! – опять выругался про себя Петренко. – При Советской власти такого не было! Каждый сверчок сидел на своем шестке, и все знали, что за сверчок и на каком шестке сидит! Человека можно было найти без всяких компьютеров за пять секунд!»

Перед демократическим хаосом даже самые совершенные поисковые системы Комиссии оказывались бессильными.

Без всякой веры в успех Петренко пробил фамилию-имя-отчество Козлов Иван Степанович через картотеку лиц, совершивших преступления, а также находящихся в розыске. Затем через картотеку членов ОПГ – организованных преступных группировок. Как и следовало ожидать, Иванов Степанычей Козловых в общей сложности числилось в этих картотеках много – более четырех десятков.

Подполковник вывел список преступников Козловых на печать. Можно, конечно, покорпеть над ним и методом простого логического исключения откинуть фамилий тридцать пять, а потом заняться с оставшимися. Но сия кропотливая работа имела смысл лишь в том случае, если Козлов – настоящая фамилия подозреваемого. И при этом он числился в списках, то есть когда-то преступал закон или же был близок к тому. Однако ни в том, ни в другом Петренко вовсе не был уверен.

Что оставалось делать? Подполковник откинулся на старом скрипучем стуле, возвел очи горе и задумался.

Вдруг неожиданная идея пришла ему в голову. «А почему, собственно, только один Данилов?» – пробормотал он вслух.

Чтобы проверить свою парадоксальную догадку, Петренко надо было испрашивать разрешения у начальника Комиссии генерала Струнина или, что еще хуже, у его заместителя полковника Марголина. Даже его, подполковника КОМКОНа, полномочий не хватало, чтобы получить доступ к донесениям негласной агентуры ФСБ.

Петренко еще раз обдумал свою идею. Она выглядела неплохой. Ну, что ж, раз надо в интересах дела звонить в выходной на дачу к начальству – ничего не поделаешь, придется звонить.

Данилов. То же самое время.

Наташа привела меня в кабинет отца. Здесь у окна, наглухо задраенного пыльными портьерами, помещался обширный стол с компьютером. Две стены до самого потолка занимали книжные полки. Когда бы не нехватка времени, я с удовольствием бы в них порылся. У третьей стены помещался столь же высокий, что и полки, однако наглухо закрытый шкаф.

Наталья раздернула занавеси – тусклый свет пасмурного утра проник в кабинет. Затем она отворила шкаф и торжествующе произнесла:

– Вот!

На полках, сверху донизу, лежали газетные подшивки.

– Давай искать!

Каждая полка была снабжена, словно в библиотеке, названием газеты. Наташа принялась просматривать их:

– «Известия», «Коммерсант», «Сегодня», «Новая газета»… А! Вот и «Молодежные вести»… Какой нам нужен месяц? – деловито спросила она. – Январь, говоришь? Вот и январь…

Она достала с полки подшивку.

Я был потрясен.

– Но зачем?..

– Будем искать!

– Я не о том. Зачем твой папаня эти подшивки делает?!

– Но он ведь журналист!

– Но ведь есть же Интернет!

– Мы ему с мамой то же самое говорим. А он отвечает, что он – человек старой закалки. Привык работать с натуральной бумагой… Впрочем, со следующего года он нам торжественно обещал освоить сеть.

– А потом он подшивки куда девает?

– Отвозит на дачу. Хранит еще три года, а после сжигает… Эй, мы базарить будем или искать?

– Искать, – сказал я, хотя очень слабо верил в успешность нашего мероприятия.

– Тогда рвем подшивку пополам и смотрим. Как оно выглядело, твое объявление?

– Небольшое. Как пачка сигарет. Внизу страницы.

– На внутренних полосах? Или на обложках?

– Внутри.

– Тогда вот тебе первая половина месяца, а мне вторая. Садись за стол, а я пойду к маме.

…Мы просмотрели газеты. Затем поменялись и еще раз просмотрели. Результат оказался ошеломляющим.

Объявления не было.

Больше того: я вспомнил тот номер, где нашел и откуда вырезал рекламу, – от 17 января. И даже ту страницу, где она располагалась. Там, на полосе, еще имелся кошачий гороскоп и конкурс для эрудитов…

Однако данного объявления на странице не оказалось. Вместо него, ровно на том же самом месте, помещалась заметка под названием «Любимый сорт мороженого зависит от характера».

Петренко. То же самое время.

Слава богу, до генерала Струнина удалось дозвониться, а тот пребывал в столь благодушно-праздничном настроении, что даже не поинтересовался, как идет расследование дела о доме на Металлозаводской. Петренко как на картинке представил себе седовласового генерала: на даче, в спортивном костюме, за завтраком, опрокинувший пару рюмочек, в окружении многочисленных чад и домочадцев.

Генерал, поверив Петренко на слово, что пароль-доступ потребен тому в высшей степени, сообщил его (подполковник звонил по закрытой линии связи, посему оба могли быть уверены, что заветное слово не достигнет посторонних ушей).

– Христос воскресе! – сказал на прощание сытый, вальяжный Струнин.

– Воистину воскресе, товарищ генерал!

Теперь Петренко получил доступ к отчетам оперативных сотрудников о работе с негласной агентурой.

Он набрал на своем лэп-топе пароли, полученные от Струнина, и вошел в самую закрытую, самую заповедную часть сети, куда имели доступ лишь очень немногие и где в первично обработанном виде помещались сведения, полученные от агентуры ФСБ.

Сперва подполковник среди огромной упорядоченной кипы директорий выделил те, что имели отношение к разработкам в среде творческой интеллигенции. Затем, уже среди них, выбрал отчеты, поступившие начиная с января сего года по настоящее время.

Несмотря на столь тщательную выборку, получилось в итоге тридцать девять файлов – в сумме около мегабайта информации.

Подполковник открыл самый первый файл, вздохнул и принялся за чтение.

Наташа. То же самое время.

Она удивлялась самой себе. Как ей удавалось быть такой деятельной и деловитой? Раньше она подобных качеств за собой не замечала. И ведь Алеша ее слушался. Несмотря на то, что он, во-первых, мужчина, а во-вторых, лет на пять ее старше.

Но что в ее деловитости оказалось толку! Первое же ее начинание, с газетным объявлением, с позором провалилось.

– Вспомни, – с отчаянной требовательностью спросила она Алешу, – может, объявление было не в «Молодежных вестях»?

Он помотал головой.

– Нет. Точно в них.

– Может, не в январе?

– В январе.

– Может, для верности еще и февраль посмотрим?

– Да что там февраль! Говорю же: я даже полосу помню, где это объявление было! Вот, здесь вот! На этом самом месте!..

– А теперь его нет, – саркастически проговорила она.

– Нет.

– Может, для тебя особенную, специальную газету печатают?

Он ответил неожиданно серьезно и даже печально:

– Может, и печатают.

– Слушай, Данилов, может, тебе все это и вправду привиделось? И объявление, и издатель?

– И ты туда же?! Хочешь, поедем ко мне домой – я тебе это объявление покажу?! Я его вырезал!

– Ты, Алешенька, не кипятись. А домой к тебе нам нельзя – там тебя наверняка уже ждут…

– А ты откуда знаешь?

– Детективы читала, – убежденно сказала Наташа. Вздохнула и безнадежно спросила: – Ну, может, ты еще что-нибудь об этом издательстве помнишь?

Алексей Данилов. То же самое время.

Мы, как прежде, стояли над письменным столом ее отца. На нем валялась раскуроченная подшивка «Молодежных вестей». Часы показывали без двадцати пяти двенадцать. Я подошел к окну, выглянул. Хмурые тучи, промозгло, серо. Никакого нездорового оживления вокруг Наташиного дома не наблюдается. Машины не подъезжают. Прохожих не видать. Весь советский народ в едином порыве сидит по домам, разговляется.

Но они, как я понимал, могли появиться здесь в любой момент. Мне надо уходить.

– Знаешь, Наташа, я, пожалуй… – не глядя на нее, проговорил я. – Мне пора…

– Сдаешься?

– Не в этом дело…

– И куда ты собрался? – требовательно спросила она.

– Буду выбираться из Москвы. Поеду в Южнороссийск, к отцу. Он что-нибудь придумает. Может, за кордон меня переправит…

– Без документов? Как ты, интересно, поедешь? – скептически спросила она.

– На электричках… На перекладных…

– До первого милиционера, – убежденно сказала она. – Свари-ка лучше нам еще кофе и вспомни еще что-нибудь про этого Козлова и его издательство. Время еще есть. Ну а если мы ничего не придумаем, – она посмотрела на настенные часы, – я тебя отпущу… Отпущу ровно в час.

Петренко. То же самое время.

Один мегабайт информации – это около четырехсот страниц плотного текста.

Аналитические отчеты, основанные на сообщениях негласной агентуры, озаглавлены однотипно: «О реакции творческой интеллигенции на…»

«О реакции творческой интеллигенции на антитеррористическую операцию на Северном Кавказе», «…на ход избирательной кампании», «…на избрание президента»…

Петренко, чтобы не просматривать подряд всю эту лабуду, решил схитрить и вызвал подпрограмму поиска. Далее выбрал опцию «поиск по слову» и напечатал в окошке то самое «слово» – фамилию Козлов. Надежды, что это имя будет упомянуто (а даже если будет – что искомым окажется тот самый Козлов), у подполковника имелось мало, но он все ж таки решил попытаться. Чем черт не шутит! Весь его предыдущий жизненный опыт учил его использовать каждый выпавший ему шанс, даже когда он, этот шанс, составляет один к тысяче или даже один к миллиону.

Подпрограмма запустилась. Подполковник откинулся на спинку стула.

«Где же, прах его раздери, Буслаев? – подумал он. – Неужто так трудно добыть два списка пассажиров?!»

Вдруг подпрограмма споткнулась и на третьем файле остановилась. Петренко заглянул в экран – и не мог поверить своим глазам: она нашла фамилию!

Подполковник жадно вчитался в абзац, где остановился поиск.

По сообщению агента АКУЛА, в ресторане Центрального дома художников было организовано совместное распитие спиртных напитков живописцем ШИШИГИНЫМ…

Петренко поморщился: что за акулы с нами сотрудничают, в самом деле! Собирают всякую падаль, будто бы на дворе не третье тысячелетие, а год тридцать седьмой или же семьдесят третий! Экий, подумаешь, компромат: живописец устроил групповую пьянку! Однако информация, содержащаяся в отчете далее, заставила подполковника вздрогнуть:

…В ходе совместного распития спиртных напитков ШИШИГИН неоднократно заявлял, что ему дал заказ, а также заплатил большой аванс новый, недавно появившийся в Москве маршан по фамилии КОЗЛОВ. Тема будущего живописного полотна, к созданию которого уже приступил, по его словам, художник ШИШИГИН, обозначена маршаном КОЗЛОВЫМ как «Апокалипсис»…

– Боже, – прошептал Петренко. – Апокалипсис!..

Наташа. То же самое время.

Покуда Алеша на плите помешивал кофе, Наташа смотрела в окно, покусывала губу – думала.

Потом с досадой спросила:

– Да неужели ты у этого самого Козлова даже визитной карточки не взял?

Алеша отрицательно помотал головой.

– Как хоть его издательство называется – ты тоже не знаешь?

– Почему не знаю? – ответил он спокойно. – Знаю.

– Как?

– «Первая печать».

– «Первая печать», первая печать… – задумчиво проговорила Наталья, а потом вдруг вскинулась и выбежала из кухни. Пронеслась вихрем в отцовскую комнату. Отыскала на полке толстый том, отпечатанный на папиросной бумаге. Стала листать. Нашла нужное место, заложила его пальцем и бросилась назад, на кухню. Нахмуренный Алеша разливал кофе по чашкам.

– Вот, слушай. – Она открыла книгу, прочитала: – «И я увидел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее словно бы голосом грома: иди и смотри… И я увидел: и вот конь белый и у сидящего на нем лук, и дан был ему венец, и вышел он, побеждая и чтобы победить…»

– Что это? – вскинулся Алеша.

– «Откровение Иоанна Богослова». Иначе – «Апокалипсис».

Петренко. То же самое время.

После своей страшноватой находки подполковник решил добавить новое слово в ту подпрограмму поиска, что шерстила доклады-сообщения негласной агентуры. Этим словом было: Апокалипсис. Затем Петренко минуту подумал и задал еще одно ключевое словосочетание для поиска: конец света.

Запустил подпрограмму. Ждал, не отходя от компьютера, с нетерпением вглядываясь в экран.

Через пару минут подпрограмма закончила работу. Слава богу. Ни «Апокалипсиса», ни «конца света», ни «Козлова» в текстах более ни разу не упоминалось. Петренко облегченно вздохнул.

Однако все равно: он решил просмотреть все четыреста с лишком страниц аналитических записок насквозь, подряд, хотя бы даже по диагонали: может, отыщется еще что-то важное. Но сперва…

«Где же, в конце концов, Буслаев? Вечно его нет на месте, когда он больше всего нужен!» – с досадой подумал Петренко. Сергей Александрович и вправду раздражался сегодня сверх всякой меры. Василия под рукой нет, сам он занят – что ему прикажете делать? Подполковник быстренько отщелкал цифры мобильного телефона Варвары – та ответила с квартиры Данилова мгновенно, бодрым и ясным голосом.

– Что нового, Кононова? – хмуро спросил Петренко вместо приветствия.

– Пока ничего, товарищ подполковник.

– Не появлялся объект?..

– Никак нет.

– Вот вам еще задание. Срочно отыщите мне художника Шишигина. Дайте мне все установочные данные на него. И лично его найдите – не адрес его, а конкретное место, где он сейчас находится, понятно?

– И что дальше?

– Дальше – ничего! Найдите Шишигина, сообщите мне его местонахождение. И продолжайте заниматься прежним заданием. Как поняли меня?

– Вас поняла, – бесстрастно отозвалась Варвара. – Прошу проспеллинговать мне фамилию художника…

– Что сделать?

– Передать по буквам.

– Записывайте, – буркнул подполковник.

Продиктовал, положил трубку. Задумался.

Уже без десяти двенадцать, а Данилов, равно как и Козлов (и Буслаев до кучи!), словно в воду канул.

Ничего не оставалось делать, как продолжить просматривание агентурных отчетов.

Алексей Данилов. То же самое время.

– «Апокалипсис»?! Ты думаешь, что?..

Я не докончил фразы. Меня вдруг охватили тошнота и головокружение – точно как тогда, перед обмороком у Храма в Иерусалиме.

– Ничего я не думаю, – строго сказала Наташа. – Это может быть случайность. А может быть – шутка. Прикол такой… А может быть – дурь человеческая… Знаешь, как только фирмы у нас не называют!.. Я и название «Стикс» видела, и «Харон»… Пей свой кофе, – добавила она. – Почти совсем остыл. И глупости про Апокалипсис, Агнца и печати всякие из своей головешки выкинь.

Я послушно, в несколько глотков, опорожнил чашку кофе.

– Послушай, Алеша, – нахмурясь и покусывая губу, произнесла Наталья. – Ты благодаря своему таланту – дару какому-то, что ли, – сумел от чекистов убежать… Так, может, ты сейчас с помощью своего умения этого самого Козлова сюда к нам вызовешь? А мы – мы заставим его все рассказать. А потом сдадим его – вместо тебя! – кагэбэшникам…

Я прислушался к себе. К своим чувствам, а главное, к своим возможностям. Как выразилась Наташа, к дару своему.

Покачал головой.

– Не получится. Думаю, что не получится… Я ведь почему от них сбежал? Потому что очень хотел сбежать. И еще потому, что ты меня ждала. А этого Козлова я видеть не хочу. Совсем не хочу…

– А ты попробуй.

– Нет. В лучшем случае получится опять какая-нибудь фигня. Вместо Козлова появится какой-нибудь козел винторогий. Вместо Ивана Степановича – Иван Сергеевич…

– Ну тогда, – решительно сказала она, – тогда давай вспоминай, что там за адрес был в объявлении. Не могу поверить, что ты его совсем забыл. Навсегда. Где-то он у тебя в мозгах да отпечатался. Давай вспомни! – приказывающим тоном сказала она и добавила ласково: – Ты же у меня такой талантливый…

– Мне нужна бумага. И карандаш. У меня память зрительная. И механическая. С пишущей рукой связана.

– Иди к папе в кабинет. Там и ручки есть, и бумага. А я пока посуду помою. И соберусь… Ты обязательно вспомнишь, Алешенька. Всего-то шесть цифр в почтовом индексе да номер абонентского ящика. Вспомнишь!..

Она поцеловала меня. Я отправился в кабинет. Ее убежденность и вера в меня придавали мне силы.

Петренко. То же самое время.

Примерно на двухсотой странице агентурных отчетов подполковник наткнулся на нечто, что могло иметь отношение к теперешнему делу. Он внимательно прочитал страницу еще раз. Петренко хотел бы обмануться – однако, к сожалению, сообщение по всем своим приметам опять, похоже, оказывалось связанным с господином Козловым.

Согласно донесению агента РЫБАРЬ, – сообщал неведомый подполковнику оперативник, – известный сценарист, лауреат Ленинской премии СССР БЕЛЕНЬКИЙ неожиданно получил заказ на написание сценария для одной из крупных голливудских студий. Заказ был получен через представителя этой студии в Москве. Данные на человека, произведшего заказ, установить не удалось, однако известно, что он по национальности русский, а офис его находится в центре Москвы, в районе улиц Большая Дмитровка – Кузнецкий Мост…

«Вот оно, – подумал Петренко. – Явно почерк Козлова». Он с жадностью стал читать дальше.

…За написание сценария БЕЛЕНЬКИЙ уже получил от голливудского представителя аванс в размере пяти тысяч долларов США. По окончании работы ему обещано еще десять тысяч долларов США. Насколько стало известно, БЕЛЕНЬКИЙ не собирается отражать эти суммы в своей налоговой декларации и платить с них налоги…

«Ах, интеллигенция, интеллигенция… – мелькнуло у подполковника. – Вам лишь бы настучать друг на друга – и нет для вас большей радости…»

Глаза его между тем продолжали нетерпеливо читать агентурный отчет.

…Насколько стало известно, по жанру сценарий должен представлять собой антиутопию, действие которой происходит в 2002 году. В произведении будут выведены в негативном ключе руководители России. Справедливости ради необходимо отметить, что в отрицательном плане в упомянутом произведении предстанут также лидеры США и государств блока НАТО. Речь в кинокартине пойдет о том, как в результате компьютерной ошибки и несогласованности руководителей России и США на Земле разражается третья мировая война. В живых остается лишь несколько простых людей из разных стран, которые должны преодолеть ксенофобию и извечную вражду друг к другу и прекратить дальнейшее уничтожение планеты.

По словам голливудского представителя, заказавшего БЕЛЕНЬКОМУ сценарий, для постановки картины приглашен известный режиссер ДЖ. КЭМЕРОН, а главные роли в ней сыграют Л. ДИ КАПРИО, ДЖ. ЧАН и Ш.СТОУН. (Последняя должна исполнить роль русской женщины Маши Карзаковой.)

«Широко размахнулся господин Козлов, – подумалось Петренко. – В фантазии ему не откажешь. И Ди Каприо приплел, и Шерон Стоун. Да и с деньгами у него, кажется, нет проблем. Бросается тысячами долларов… Интересно, а Данилову какое он конкретно давал задание? Неужели тоже отобразить нечто апокалиптическое? Если так – то дело дрянь… Почему же я не спросил пацана об этом? О самом главном не спросил? Но, с другой стороны, кто же тогда мог знать?! Как же мне сейчас нужен этот парень!.. И художник Шишигин тоже, и этот самый сценарист-лауреат Беленький… Но Данилов – в первую очередь…»

В комнату тайфунчиком ворвался капитан Вася Буслаев. Вид он представлял собой самый восторженный.

– Ты мне нужен, где ты шляешься! – недовольно сказал Петренко.

– Они сошлись, товарищ подполковник! – радостно отрапортовал Василий. – В одном человеке – сошлись!

– Кто «сошлись»? – нахмурился Петренко. – Куда «сошлись»?.. Да говори ты толком!

– Ваши множества – сошлись! Тех, кто улетал на землю обетованную двадцать шестого апреля, и тех, кто прилетел оттуда сегодня! Таких, кроме Данилова, имеется пятеро. Но это неважно. Дело не в пятерых. Есть одна дамочка из тех, что улетела двадцать шестого, а прилетела сегодня ночью. Она сегодня долго ждала в «свободной зоне». Ждала Данилова. Она даже интересовалась у одного из таможенников, что с ним! Я с таможенником разговаривал… А потом… Потом я опросил «бомбил» – она вышла из здания воздушного вокзала и отправилась к автомашине, похожей на машину Данилова!

– Кто такая? – быстро спросил подполковник.

– Девчонка. Очень молодая, очень красивая.

– Имя? Фамилия? – быстро спросил Петренко.

– Нарышкина Наталья Максимовна.

– Быстро! Ищи ее!

…Через десять минут капитан обнаружил в базе данных, что Нарышкина Наталья Максимовна, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения, проживает вместе с отцом и матерью по адресу: улица Восьмисотлетия Москвы, дом 13, квартира 43.

– Поехали, – решительно сказал подполковник. – Нутром чую – он там, у нее.

Наташа. То же самое время.

Через пять минут – Наташа еще посуду не успела помыть – на кухню ворвался возбужденный Данилов.

– Как по-английски «печать»? – с ходу спросил он.

– Sеаl, – не раздумывая ответила Наташа.

– Правильно! Как пишется?

– Эс-и-эй-эл.

– Точно!

– Ты что, меня экзаменуешь?

– Нет, себя проверяю. Я вспомнил. Понимаешь, вспомнил! Там – ну, в том самом объявлении – был еще и адрес электронной почты! И я его вспомнил. Он начинается как раз: firstsеal!..

– Что значит «первая печать», – удовлетворенно проговорила Наташа.

– Да!

– А дальше?

– Дальше? Кажется, «собака» – мэйл – точка – ру. Да, точно… У меня, понимаешь, Наташа, Интернета нет, поэтому я рассказ по обычной почте послал, на абонентский ящик. А там была еще и электронная почта. Я забыл про нее совсем.

– Ну а обычный адрес ты вспомнил?

– Тоже вспомнил! Он очень простой оказался! 101000, абонентский ящик сто одиннадцать. Все вспомнил! Мне только написать все это надо было! Рука – она сама вспомнила!..

– Я всегда знала, что ты у меня умник!

Наташа чмокнула его в щеку. Алеша обнял ее, прижал к себе крепко-крепко… Так захотелось забыться в этих объятиях, чтобы он не отпускал ее никогда, никогда… И чтобы ничего, кроме них, не было на свете… Однако Наташа решительно отстранила его. Она постаралась быть трезвой и деловой:

– Ну а раз ты вспомнил, тогда слушай мой план…

Петренко. То же самое время.

За руль разъездной оперативной «Волги» Петренко уселся сам. На крышу машины поставили мигалку, врубили сирену. Подполковник проскрежетал сцеплением, переходя на повышенные передачи. Вырулили на шоссе, ведущее от Шереметьева-один к Ленинградке. Петренко занял крайний левый ряд и со скоростью сто шестьдесят понесся по направлению к столице.

– В наручниках у меня будет сидеть! – прокричал, отвечая собственным мыслям, расположившийся в пассажирском кресле Буслаев.

Петренко хотел было ответить, что наручники в данном случае могут и не помочь – как не помогла запертая наглухо стальная дверь. И, возможно, в случае с Даниловым потребуется иное, более кардинальное решение проблемы, однако промолчал. Сначала надо взять Данилова и как следует его допросить, а потом уже решать, что с ним конкретно делать.

Алексей Данилов. То же самое время.

– Давай, Алешенька, – Наташа посмотрела на меня своими глубокими зелеными глазами. – Покажи им себя. Покажи все, на что ты способен. Давай, мой дорогой. Я в тебя верю.

Я понимал, что план Наташи дает нам, возможно, один-единственный шанс, – и хотел постараться отработать его изо всех сил.

Прошел в кабинет Наташиного отца, уселся за компьютер, включил его. Я понимал, что у нас очень мало времени, поэтому настраиваться надо быстро.

Внезапно меня охватил приступ злобы. На Козлова, втравившего меня в историю. На гэбэшников, схвативших меня. На всю ситуацию, когда я, свободный человек в свободной стране, вдруг превратился в загнанную, преследуемую подопытную крысу…

Злость – она оказалась тем самым чувством, что нужно. Я постарался сперва замкнуть в себе растущие злобу и негодование, не дать им вырваться, тщательно подхлестывая, наращивая их… Затем, когда они, казалось, вот-вот достигнут края, еще и еще постарался усилить их, а потом направить свой гнев, словно брызжущий раскаленным металлом луч, в одно, нужное мне, очень ясно и ярко представляемое мною место…

Наташа. То же самое время.

Странно, но она почти не сомневалась: оставаться или нет ей рядом с Алешей, которому грозит, быть может, смертельная опасность. Наташа отчего-то почти не думала об опасности. Не думала она и о том, что она по какой-то причине должна, обязана быть рядом с ним – словно жена декабриста. Нет, ей просто хотелось продолжать быть около него – куда бы его ни забросила судьба.

Наташа приготовила для Алеши отцовскую рубашку и свитер. Взяла для него про запас еще пару папиных сорочек. Они, папа и возлюбленный, оказались примерно одной комплекции, так что отцовская одежда Данилову подойдет.

В своей комнате Наталья переоделась в джинсы и теплый свитерок. Прихватила в запас кофту: кто знает, сколько будут продолжаться их странствия!

На пороге возник Алексей:

– Я все сделал. Погнали!

– Я готова. Сейчас. Еще две минуты. Ты пока одевайся.

Она прошла в отцовский кабинет. В нижнем ящике стола забрала папин крошечный диктофончик и тройку кассет к нему. Затем залезла в давно обнаруженный ею тайник. Он помещался за книжками. Она вытащила оттуда отцовский пистолет. Газовый, правда, однако это лучше, чем ничего.

Петренко. То же самое время.

Машин на шоссе и в городе было немного, и мигалка с сиреной пригодились подполковнику только для того, чтобы, не снижая скорости, проскакивать посты ГИБДД.

Капитан Буслаев, сидя рядом с Петренко, на переднем пассажирском сиденье, через мобильный телефон подключил ноутбук, лежащий на его коленях, к сети Комиссии. Машина летела, волна уходила, соединение пару раз обрывалось, Буслаев чертыхался. Наконец, когда они уже ехали Кольцевой дорогой, капитану удалось на пять минут надежно подключиться к сети и получить более подробные данные на Наталью Нарышкину и ее родителей.

– Про эту Наташу у нас ничего нет – мала еще, – вслух прокомментировал Буслаев, перекрикивая рев двигателя «волжанки» и шум и свист ветра.

– Нет, так будет, – усмехнулся Петренко, не отрываясь от дороги.

– А на родителей ее досье богатое, – продолжил Буслаев. – Отец, Максим Петрович Нарышкин, тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Журналист. С семьдесят третьего по восемьдесят восьмой год работал в «Молодежных вестях». В том числе с восьмидесятого по восемьдесят третий возглавлял корреспондентский пункт газеты в Нью-Йорке, а с восемьдесят четвертого по восемьдесят седьмой – в Лондоне. Значит, на него или в Ясеневе[21] , или у «грушников»[22] есть подробное досье. Можно будет потом в случае чего запросить.

– А сейчас он кто? – перекрикнул дорожные шумы Петренко.

– Работает в Московском отделении радио «Свобода».

– Вражий голос, значит.

– Он самый.

– Ну а маманя?

– Мать, Елена Витальевна Нарышкина, пятьдесят пятого года рождения, работает заведующей отделением в Институте акушерства и гинекологии, доктор медицинских наук, профессор… У господ Нарышкиных имеется дача по адресу: Московская область, поселок Малаховка, улица Ленина, дом тридцать семь…

– Малаховка. Блатное местечко, – прокомментировал Петренко.

– На даче – телефон.

– Запиши, – не отрываясь от дороги, проговорил подполковник. – И дачный адресок тоже. Может, придется ехать туда…

«Волжанка» свернула – на скорости семьдесят километров в час, визжа шинами, – с Кольцевой автодороги на лепесток, ведущий на Дмитровское шоссе. Еще минут семь-девять – и они окажутся возле дома, где проживает восемнадцатилетняя подружка Данилова с графской фамилией Нарышкина.

Петренко. Двадцать минут спустя – 13 часов 15 минут, 30 апреля, воскресенье.

– Там никого нет, – сказал Буслаев, всматриваясь в стрелку портативного прибора, фиксирующего мельчайшие колебания воздуха внутри замкнутой системы. – Или, точнее, есть, но кто-то мелкий, типа кота. Или попугая.

– Попугай бы уже разорался, – буркнул Петренко. – Кот тоже. Но раз ты гарантируешь, что там одна мелочь, – давай вскрывай.

Подполковник вместе с капитаном стояли перед запертой дверью квартиры Нарышкиных на улице Восьмисотлетия Москвы.

Буслаев достал набор отмычек. Стальная дверь не представляла собой помеху для столь хорошо оборудованного человека, как капитан. Обычные воры действительно не могли без помощи автогена проникнуть сквозь модные в столице железные двери. Однако для правоохранительных органов сделать это никакого труда в случае нужды не составляет. Разгадка заключалась в том, что все мало-мальски значимые компании по производству сейфовых дверей рано или поздно имели неприятности с налоговой полицией – а в качестве откупного охотно предоставляли налоговикам (и, стало быть, стоящим за ними чекистам) универсальные наборы отмычек для своей непробиваемой продукции.

Именно такими отмычками Буслаев принялся колдовать над замком – и через три минуты дверь в жилище Нарышкиных распахнулась.

Капитан и подполковник вошли в квартиру. Капитан отправился налево, в сторону кухни, подполковник – направо, в жилые помещения. Спустя пару минут Петренко, осмотрев квартиру, появился на кухне и буркнул:

– Они были здесь. Оба.

– Да, – согласился Буслаев, – причем совсем недавно.

Он указал на две фарфоровые чашки в раковине (их так и не успела вымыть Наташа), потом потрогал конфорку электрической плиты и доложил:

– Еще теплая.

Петренко принюхался:

– И кофе здесь пахнет… контрабандным, колумбийским…

А мелкое домашнее животное при ближайшем рассмотрении оказалось хомяком.

Наташа. В то же самое время.

Телеграфистка подняла от бланка более чем удивленный взор:

– Это – посылать?

– Да, девушка, – смиренно отвечала Наташа.

– И по срочному тарифу?

– Да, по срочному тарифу.

– На абонентский ящик?

– Да, на абонентский ящик.

Телеграфистка бросила на Наталью выразительный взгляд, словно бы говорящий: хотите сходить с ума за свои же деньги – я вам препятствовать не намерена, – и углубилась в подсчет слов.

Посчитала, подняла голову, бросила:

– С вас девяносто два сорок.

Наташа протянула сотенную бумажку.

– Два сорок посмотрите?

У Наташи в кошелечке оказалось и два рубля, и сорок копеек мелочью. Данное обстоятельство, казалось, успокоило телеграфистку относительно умственного здоровья клиентши. Человек, имеющий наготове в кошельке разменную монету и предъявляющий ее по первому требованию человека за прилавком, вряд ли может представлять угрозу для окружающих, какие бы идиотские телеграммы он ни посылал. Телеграфистка бросила в окошко десятирублевую бумажку сдачи, квитанцию и последний удивленный взгляд.

– Спасибо, – сказала Наталья. – С праздником вас.

– И вам не хворать.

Странная клиентка отошла от окошечка, и телеграфистка еще раз вчиталась в текст. Нет, безумные – право слово, безумные! – люди живут в этой стране!

Телеграмма следовала по адресу: Москва, 101000, абонентский ящик 111.

Далее шел текст:

Дуло пистолета смотрело Козлову прямо в лоб. «Вы расскажете мне все, – с глухой ненавистью проговорил Данилов. – Или я стреляю…» Он представил, как пуля ударяет в лицо Козлову, как выходит из затылка и разлетаются кусочки его черепа и мозга… Бронзовый Пушкин снисходительно смотрел на эту сцену, разворачивающуюся у его ног… Часы на Тверской показывали ровно семнадцать ноль-ноль…

И этакую галиматью люди посылают телеграммой, да еще по срочному тарифу, да еще на абонентский ящик – срочную и на абонентский ящик! Ведь совершенно неизвестно, когда явится за ней получатель!

Вот работенка! Телеграфистка вздохнула и принялась набивать дребедень на компьютере.

Она, конечно, не знала и знать не могла, что не она первая печатает и отправляет сегодня сей текст. Час назад точно то же, слово в слово, электронное послание уже ушло по электронному адресу firstseal@mail.ru.

Петренко. То же самое время.

– Куда они могли подеваться? – спросил Буслаев.

– Куда угодно, – буркнул Петренко. – Москва большая. Россия – тем более.

Они по-прежнему стояли посреди нарышкинской кухни.

– Предлагаю здесь как следует пошурудить, – сказал Буслаев.

– Зачем?

– Изымем драгоценности, принадлежащие этой… как ее там… в общем, Нарышкиной мамаше. Должны же быть у гинеколога драгоценности? Может, и деньги они хранят в кубышке, а не на сберкнижке.

– И что?

– Как – что? – изумился Буслаев. – Кражу свалим на Данилова – раз он был здесь, значит, мог украсть. А раз мог – значит, украл.

– А нам это зачем?.. – Петренко вопросительно поглядел на помощника.

– Как – зачем? Убьем двух зайцев. Во-первых, девчонка от него отвернется – раз. Перестанет ему помогать, никаких тебе адвокатов или болтовни в прессе. Во-вторых, будут капитальные основания не задерживать, а конкретно арестовывать писаку. А то что на нем сейчас висит? Всего-то контрабанда браслета. Хлипко как-то.

Петренко открыл было рот, чтобы ответить помощнику, но тут зазвонил его мобильный телефон. Подполковник нажал кнопку соединения.

Звонила Варвара.

– Товарищ подполковник, – голос ее дрожал от возбуждения, – мы тут, у Данилова, нашли кое-что интересненькое.

– Слушаю.

– Имеется вырезка из газеты – судя по всему, с адресом того издательства, с которым сотрудничал в последнее время объект.

– Я знаю его, – буркнул Петренко. – Это на Большой Дмитровке.

– Да нет, – сказала Варвара. – Здесь есть адрес абонентского ящика на Центральном телеграфе и электронный адрес.

– Вот как! Диктуй. Записываю.

Варя продиктовала – Петренко записал. Потом спросил:

– А что там с художником? С Шишигиным?

– Возможные адреса его установили. Надо ехать проверять.

– Диктуй.

Петренко опять-таки записал, сказал назидательно: «Продолжайте там работать», – и нажал «отбой». Потом повернулся к Буслаеву, молвил вроде бы задумчиво:

– Насчет пошурудить… – И продолжил жестко: – Ты мне эти свои ментовские штучки брось. Никаких денег-драгоценностей мы отсюда изымать не будем. Это незаконно – раз. Нарышкины перед нами ни в чем не провинились. Это два. И три – Данилов, по большому счету, тоже ни в чем не провинился. И нам, Буслаев, главное – не хватать его и сажать, а понять, в чем дело, разобраться во всем и заставить его с нами сотрудничать. Добровольно сотрудничать. – Петренко скупо улыбнулся. – Ну а если все ж таки потребуется его изолировать – мы его изолируем. И безо всяких краденых драгоценностей. У нас есть полномочия. Все ясно?

– Так точно, товарищ подполковник, – вздохнул Буслаев.

Данилов. То же самое время.

Мы тряслись в автобусе, идущем по направлению к центру. Народу было немного, и мы уселись на диванчик сзади. Наташа настояла, чтобы я сел у окна, надвинул на лоб кепку (реквизированную у ее отца) и приклонил голову к ее плечу. «Лучше, чтоб тебя поменьше видели», – шепнула она мне. Я покорно устроился на ее плече – то ли мертвецки пьяный, то ли вдрызг влюбленный.

Автобус тащился медленно, в нем воняло бензином. Отвык я от общественного транспорта. Однако мою красненькую «копеечку» пришлось опять бросить – снова без призора, в чужом дворе. Умом я понимал, что поступаю правильно: слишком она приметна. А если меня разыскивают – то разыскивают и ее. И на ней, в отличие от меня самого, имеется номер. Однако сердце все равно обливалось кровью. Я чувствовал, что, когда и если мы с моей «Феррари» снова встретимся, она будет иметь полное право изо всех сил на меня обидеться. И выразить свою обиду самым пренеприятным образом: к примеру, заглохнуть посреди пробки где-нибудь на Тверской. Эх, да пусть глохнет – лишь бы только выбраться изо всей этой передряги!

За немытым стеклом автобуса расстилались скудные и скучные пейзажи Дмитровского шоссе. Наташа настояла пробираться в центр Москвы, не пользуясь метро. «В подземке слишком много милиционеров, – пояснила она. – Все, кто в Москве без регистрации живет, ездят наземным транспортом. Мне работяги-хохлы на даче говорили…» – «Думаю, милиционеры тоже об этом знают», – вздохнул я, но подчинился.

И вот теперь мы тряслись на автобусе маршрута двести шесть, свитер ее отца пахнул непривычным парфюмом, и Наташа вдруг спросила:

– Как ты думаешь: он придет?

Я понял, о ком она говорила, потому что думал о том же самом.

– По-моему, есть два варианта, – вполголоса ответил я. – Вариант первый: он меня не боится – и тогда не придет. И вариант второй: он меня боится – и тогда он появится.

– Есть еще вариант: он просто не успеет получить наши электрические письма и телеграммы.

– Тогда я приду к Пушкину завтра, тоже в пять. И буду приходить каждый день, пока… Пока не встречу его… Или пока милиция не остановит, – слабо усмехнулся я.

– А может ли он одновременно и испугаться тебя – и при этом все-таки не прийти?.. Убежать? Скрыться?

Я минуту подумал и сказал:

– Не думаю. Он же не знает всей моей силы. Он же не знает, может, я его все равно достану…

– Считаешь, что он из тех, кто любит рисковать? Смотреть, так сказать, опасности в лицо?

– Нет. Он осторожный. Очень осторожный. Но, по-моему, он очень любопытен. И не любит всяческих тайн – в смысле, чтобы они оставались нераскрытыми.

– А если он тебя не боится, – вдруг прошептала Наташа, – и к Пушкину не придет – это может означать только одно.

– Что?

– Что он… Нет, не скажу. Пока не скажу. Но этот случай у меня тоже, кажется, есть план…

– Да ты не девушка, а госплан какой-то! – улыбнулся я и поцеловал Наташу в розоватое, нежное ушко.

Автобус подвалил к конечной остановке.

Петренко. В то же самое время.

Для того чтобы расследовать происходящее, Петренко выдернул из-за праздничных столов всех своих сотрудников – весь отдел «О» сверхсекретного КОМКОНа – Комиссии по контактам. Организации, официально не существующей. Конторы, имя которой странным образом успело тем не менее проникнуть в художественную литературу и в названия всяких-разных совершенно посторонних фирм. Организации, призванной отыскивать, объяснять и пресекать все загадочное, таинственное и необыкновенное…

После утреннего бегства Данилова – из-под самого их носа, из комнаты за железной дверью, запертой на сейфовый замок, – Петренко практически не сомневался, что все то необычное, что творилось в доме на Металлозаводской и вокруг него, связано с ним, мальчонкой. Точнее – с этой странной связкой: автор Данилов – издатель Козлов.

Кроме того, в деле имелось два загадочных ответвления: во-первых, художник Шишигин, коему Козлов заказал картину на темы Апокалипсиса, и, во-вторых, сценарист Беленький, что писал заказную киноповесть на не менее апокалиптическую тему о мировой ядерной войне. Итак: Козлов – Данилов – Беленький – Шишигин…

Все усилия отдела Петренко бросил на поиски этих четверых.

Он стремительно, за двадцать минут, переехал на своей оперативной «волжанке» с затененными стеклами в штаб-квартиру КОМКОНа на другую спальную окраину Москвы, с Дмитровского шоссе в В***. Буслаева оставил наблюдать за городской квартирой Нарышкиных. Вызвал ему на подмогу оперативника на «Опеле».

Едва Петренко добрался до родного подземелья, как отзвонил Буслаев, доложился: за два квартала от нарышкинского дома в Бескудниках обнаружена автомашина «Жигули» первой модели, принадлежащая господину Данилову. Значит, их версия еще раз подтвердилась: мальчонка в самом деле скрывается вместе с юной Нарышкиной. Петренко немедленно отдал распоряжение, чтобы двое сотрудников отправились в Малаховку. Установили наблюдение за домом старших Нарышкиных. Начали слушать все переговоры по дачному телефону.

Девушка родителям, однако, не звонила.

Расследование разветвлялось. Петренко старался держать в уме все его ячейки – как представлял обычно в памяти блок-схему сложной компьютерной программы в не такие уж давние времена учебы на мехмате ЛГУ.

…Художника Шишигина обнаружили в его мастерской на Арбате. Двое оперативников Комиссии отправились к нему под видом участкового и водопроводчика: шишигинский водопровод якобы заливал нижние этажи. Художника добудились после получаса звонков и стуков – тот открыл дверь в трусах и майке, бессмысленными глазами уставился на представителя власти и снова завалился на диван. Высокие стены мастерской огласились богатырским храпом. Батарея пустых бутылок недвусмысленно свидетельствовала о том, чем Шишигин занимал время все последние дни (если не недели). Оперативники, пользуясь случаем, осмотрели мастерскую – полотно «Апокалипсис» покуда являло собой всего-навсего огромный, любовно загрунтованный холст.

Сценарист-лауреат Беленький обнаружился на даче в Переделкине: он разговлялся вместе с юной женой и того же возраста взрослым сыном от первого брака. Двое оперативников, представившись офицерами налоговой полиции, препроводили сценариста в его рабочий кабинет. И двух минут не потребовалось, чтобы Беленький раскололся. Он живо рассказал все, что знал, о господине Козлове и его заказе. Показания Беленького в целом совпадали с показаниями Данилова: офис на Большой Дмитровке, странный заказ, аванс зеленой наличностью… На грозный вопрос: «Как вы договорились о дальнейших связях?» – последовал робкий ответ: «Никак не договорились – он обещал сам найти меня».

– Как продвигается работа над сценарием? – спросили у Беленького.

– Понемногу, – пожал тот плечами. – Пока я только разработал образы героев… Набросал план…

– Разрешите взглянуть?

Беленький с готовностью передал оперативникам несколько листков, исписанных стремительным почерком. Покуда первый комконовец просматривал их, второй, внимательно глядя на сценариста, заявил, что его заказчик является установленным агентом ЦРУ. Его, лже-Козлова, миссия заключается в вербовке в среде российской творческой интеллигенции агентов влияния. («Вот ужас-то…» – прошептал сценарист – его прошиб холодный пот.) «Вы не будете продолжать работу над данным произведением, – внушительно проговорил оперативник. – И вы сообщите нам сразу же, как только ваш заказчик выйдет с вами на связь».

– Да-да, конечно-конечно, сразу же… – пролепетал сценарист.

– А пока мы изымаем эти ваши черновики и наброски.

– Пожалуйста-пожалуйста, конечно-конечно…

– И вы никогда и ни за что не будете продолжать работу над сценарием!

– Естественно! Естественно!.. Но если… Если Козлов потребует деньги назад?

Агенты переглянулись.

– Не потребует, – внушительно сказал первый.

Беленький предложил оперативникам «по рюмашечке», однако оказался несказанно рад, когда те отказались и убрались восвояси, безвозвратно забрав при этом его черновики.

Буслаев тем временем – чтоб не скучно было сидеть в авто, наблюдая за нарышкинской многоэтажкой, – отрабатывал линию подлинных хозяев офиса на Большой Дмитровке. Узнать о них, благодаря обширной базе данных, удалось многое, однако ни с одним из них не оказалось возможным в настоящее время встретиться лично. Все, пользуясь обширными выходными, убыли проводить праздники за границу: кто в Шарм-эль-Шейх, кто в Прагу, а кто и на Маврикий.

Буслаев попросил было Петренко подключить к разработке фирмачей – хозяев офиса на Большой Дмитровке резидентуры Службы внешней разведки, но Петренко поморщился: «Обходись своими силами, Буслаев!.. Не тот случай!»

Лейтенант Кононова с разрешения Петренко тоже перебралась из квартиры Данилова (там по-прежнему шел обыск) в штаб Комиссии – здесь имелись куда более мощные и совершенные компьютеры, нежели ее походный лэп-топ. Варвара, опытная компьютерщица, была занята тем, что ломала пароли электронного адреса firstseal@mail.ru, якобы принадлежащего несуществующему издательству «Первая печать». На удивление почтовый ящик оказался буквально-таки обложен паролями – помимо обыкновенных, применяемых провайдерами, он содержал по меньшей мере три уровня дополнительной защиты.

Еще один оперативник отправился на Главпочтамт на Мясницкой – проверять и осуществлять выемку в абонентском ящике 111.

Сам же Петренко, сидючи в своем подземном кабинете, помимо того, что руководил действиями своих людей, принимал сообщения и давал новые задания, сосредоточился на поиске человека, известного под фамилией Козлов.

Кто он? Представитель инопланетной цивилизации?

Или могучих, сверхъестественных, потусторонних сил?

Агент вражеской державы, изысканным способом пытающийся нанести урон его Отечеству?

Безумный или полубезумный экстрасенс с мощнейшими возможностями – наводить галлюцинации, гипнотизировать не только на расстоянии, но и через третьи лица – экстрасенс, демонстрирующий свои огромные возможности? Демонстрирующий – ради того, чтобы затем перейти к угрозам и шантажу в адрес действующей власти?

Все четыре версии имели право на существование. Ни одну из них Петренко не отвергал.

Однако все в нем противилось идее, что Козлов – нечеловек, что он – представитель чуждого разума или потусторонних сил. Слишком уж он «подкован» для ино-планетянина или сатаны. Очень уж много подробностей деталей, безусловно, мелких и маловнятных для иных, чуждых человечьей жизни структур, – окружали все поведение Козлова в Москве.

Объявление в газете… Абонентский ящик на Главпочтамте… Электронный адрес, тщательно запароленный… Едва отремонтированный офис на Большой Дмитровке… «Неужто, – думал Петренко, – дьявол или инопланетяне появятся не в пересвете молний или грохоте плазменных ускорителей, а в столь ничтожном обрамлении? Зачем им тратить время и силы на этакое мелочное копошение? Создавать себе офис, приобретать абонентский и компьютерный почтовые ящики?»

Поэтому, не сбрасывая окончательно со счетов версий о над-Земном и под-Земном происхождении господина Козлова, подполковник пока остановился на идее о том, что пресловутый «издатель», будь он суперагентом иностранной державы или сбрендившим экстра-экстрасенсом, – прежде всего человек, хорошо знакомый с реалиями земной, российской, московской жизни.

Петренко решил воспользоваться для поиска Козлова огромными возможностями суперкомпьютера Комиссии.

В суперкомпьютере, идейно продолжавшем дело Бертильона, хранились данные обо всех жителях России и ближнего зарубежья, кто в течение своей жизни хотя бы раз попадал в поле зрения спецслужб. А таковых было много, очень много – гораздо больше, чем может представить себе иной обыватель. В картотеке Бертильона в девятнадцатом веке преступники классифицировались согласно внешним параметрам: длина каких-нибудь там предплечий или среднего пальца левой руки. В суперкомпьютере Комиссии в начале века двадцать первого таковых факторов было куда больше. И касались они вещей, порой куда менее, нежели длина фаланги, осязаемых: отношение к режиму, например, или же степень социализации…

Начиная поиск Козлова, подполковник первым делом учел и ввел в ЭВМ все известные данные о личности «гражданина с Большой Дмитровки»: мужчина славянской внешности, на русском говорит, как на родном, не моложе тридцати и не старше сорока пяти лет…

Под эти требования подпадали миллионы, если не десятки миллионов россиян.

Тогда Петренко сузил круг поиска: в графе «материальный достаток» он, учитывая щедрые козловские гонорары, выделил пункты «богатый» или «очень богатый». А в рубрике «образование» подполковник, вспомнив одни только темы бесед Козлова с переводчиком Даниловым, сценаристом Беленьким, художником Шишигиным, недрогнувшей рукой отметил «высшее».

И все равно суперкомпьютер ФСБ (доступный для пользования только высшим чинам Комиссии) выдал бы в ответ на подобный запрос десятки, а может, и сотни тысяч имен.

Тогда подполковник спросил сам себя: «А может ли гражданин, представившийся как Козлов Иван Степанович, и вправду являться Иваном Степановичем Козловым?» И сам же себе ответил: «А почему бы нет?»

Тоскливо думая, что воскресенье уже давно перевалило за вторую половину, но покуда никаких явственных следов ни Данилова, ни его спутницы Нарышкиной, ни господина Козлова ему обнаружить не удалось и что выбранный им путь до чрезвычайности, до неправдоподобия прост, подполковник тем не менее напечатал на мониторе – белым на синем фоне – в графе «Ф. И. О.»:

КОЗЛОВ ИВАН СТЕПАНОВИЧ

Машина начала поиск. Подполковник прикрыл глаза. Под чернотой прикрытых век словно отразился синеватый прямоугольник экрана, затем заплясали огненные спиральки. Бессонная ночь сказывалась. Чтобы восстановить работоспособность, Петренко сделал десять вдохов одной ноздрей, затем десять – другой. Стало легче. Он открыл усталые вежды.

Открыл – и не поверил своим глазам.

На экране появилась фотография, а ниже – текст.

КОЗЛОВ ИВАН СТЕПАНОВИЧ.

Родился в 1963 г. в г. Люберцы Московской области. В 1980 г. окончил среднюю школу. В том же году поступил в Московский экономико-статистический институт. Являлся членом комитета комсомола института. Закончил институт в 1985 г. В 1985–1986 гг. работал инструктором Перовского райкома ВЛКСМ г. Москвы.

В 1984 г. завербован КГБ СССР. С 1987-го по 1991 год работал в КГБ СССР. В 1991 г. демобилизован по состоянию здоровья. ВНИМАНИЕ: данные по работе в КГБ СССР являются особо важными, для получения введите пароль-доступ! С 1991-го по 1993 г. – формально является заместителем председателя кооператива «Радость», с 1993-го по 1995 г. – заместителем директора индивидуально-частного предприятия «Радость». Неформально в эти годы является финансовым аналитиком финансово-промышленной группировки И.И. Шеляринского, тесно связанной в те годы с организованно-преступной группировкой «томилинские». Занимается организацией финансовых потоков, а также обналичиванием и отмыванием «грязных» денег.

С 1984-го по 1993 г. был женат. Супруга – Козлова Анна Ивановна. Детей нет. С 1993 г. разведен, с бывшей женой отношений не поддерживает.

С 1995 г. от деятельности, связанной с И.И. Шеляринским и ОПГ «томилинские», Козлов отошел. Выехал за пределы РФ.

Настоящее место жительства и род занятий неизвестны.

Подполковник откинулся в кресле. Ничего себе пельмешек, как говорит его шестилетняя дочка! Неужели он, легко и просто, не вставая с кресла, с помощью одного лишь компьютера ФСБ, вычислил того самого Козлова?!

Было, было в досье этого Козлова нечто уже виденное, слышанное, вызывающее ассоциации…

Козлов-экономист… Финансовый аналитик… Империя Шеляринского… Финансовые потоки… Обналичивание денег… Убийство на 64-м километре Минского шоссе…

И в то же время рассказ Данилова. Тот самый, благодаря коему мы на него вышли… Там тоже речь шла о наличке… О мешке с долларами… Об убийстве на 64-м километре…

Мысли переплетались ужами. Хотелось спать. И не понять, что было, чего не было… Что первично, что – вторично… То ли сперва убили троих на шоссе и украли мешок долларов, а потом написали в газете. То ли, наоборот, – сначала рассказ, а после три трупа и дерзкое похищение…

Но так не бывает! Или бывает? Или бывает, и именно поэтому господин Козлов вновь вернулся в Россию? Вернулся, чтобы отыскать десять миллионов долларов?

Но при чем здесь тогда вся эта чертовщина: спящий дом, горящее дерево, катящаяся сама по себе машина?

Нет, понять ничего невозможно.

Надо продолжать искать: Данилова, Нарышкину, Козлова. Тот ли самый это Козлов?

Петренко пощелкал по клавишам, вызвал базу данных Федеральной пограничной службы: надо выяснить, пересекал ли за последний год (а может, два?) Иван Степанович Козлов, шестьдесят третьего года рождения, границу Российской Федерации. Въезжал ли он в страну?..

И тут в дверь заглянула лейтенант Варя Кононова. По ее радостно раскрасневшемуся лицу Петренко понял: что-то случилось. Что-то хорошее.

Алексей Данилов. Тот же день – воскресенье, 30 апреля, 17.00.

Мы подошли к Пушкину со стороны Страстного бульвара, от кинотеатра. На минуту развиднелось, в тучах проглянуло солнце. Однако непривычная одинокость всегда оживленной площади и вхолостую, ни для кого, бьющие струи фонтанов создавали чувство бесприютности – словно тогда, две недели (или сто лет?) назад, в заброшенном подъезде на Большой Дмитровке.

– Он придет – ставлю рубль против доллара, – прошептала Наташа, желая, очевидно, подбодрить меня.

Она держала меня под руку, и я чувствовал, как ее ладонь, накрывшая мое запястье, становится все холоднее и холоднее.

У памятника кое-какой народ все ж таки тусовался.

Отглаженный, начищенный юноша прятал за спиной длинную розу. Нервно прогуливался, поглядывая на часы, лысоватый дядечка лет сорока в ношеных кроссовках и старой джинсе. В стороне печально стояла девушка – весь ее убитый вид, казалось, говорил: «Он не придет – значит, я сама виновата».

Господин Козлов меня не ждал – ни с цветами, ни без.

«Пойдем», – Наташа повлекла меня к скамейкам, полукольцом окружавшим памятник. Мы сели на зверски неудобные скамьи. От бессонной ночи, от цепи непрерывных событий, преследовавших нас последние сутки, все вокруг – и памятник, грустно склонивший курчавую голову, и блеклое московское солнце – казалось словно отстраненным от меня, почти нереальным. Подумать только: ровно сутки назад мы с Наташей, обнявшись, стояли у высокого окна гостиницы «Бат-Ям», смотрели на бесконечно яркое Средиземное море, на золотые пляжи, тянущиеся вправо и влево столь далеко, насколько хватит взгляда…

Слишком много событий, далеко не самых веселых, произошло со мной за минувшие сутки! Смогу ли я теперь хотя бы когда-нибудь выехать за границу? Да что там за границу: просто остаться на воле, рядом с Натальей?.. Ведь у меня нет ни денег, ни документов, а каждый мильтон и гэбэшник, наверное, уже получили ориентировку на меня. Зачем? За что?

Полукруг лавочек, обычно переполненный, сегодня был полупуст. В отдалении от нас сидело два господина (один, похоже, заказчик, другой – подрядчик). Они увлеченно рассматривали толстенную папку со строительными чертежами. Кроме них, на лавочках помещалась троица подростков – те пили пиво из горла и гоготали. В робком отдалении от них смиренно стояла старушка – поджидала опорожненную тару.

– Вот он, – вдруг шепнула мне Наташа.

Я удивился было – ведь она не знала Козлова в лицо, вскинулся; однако в том, что мужчина шел по нашу душу, сомнений быть не могло: от выхода метро он следовал прямо к нам. И сей мужчина оказался именно Козловым. Оделся он сегодня с богемной развязностью: джинсы, свитерок, куртка из нубука, под цвет курточки – нубуковые штиблеты. Наряд дополняли небрежно повязанный шейный платок и дымчатые очки. Словом, поэт, театровед, сценарист, телевизионщик… Однако его ординарное, обыкновенное, пошлое лицо контрастировало с одежкой интеллектуала, выдавало то ли кагэбэшного аналитика, то ли бизнесмена средней руки, то ли чиновника из администрации президента… Козлов шел, нахмурясь, прямо на нас.

– Он пришел – значит, он тебя боится, – шепнула мне Наташа. Эти ее слова придали мне силы.

Козлов подошел к нам вплотную.

– Что за странные депеши? – сразу сердито, вместо приветствия, спросил он меня. – Что за игрушки? Вы что, совсем с ума сошли, Данилов?

– Познакомьтесь, – мягко сказал я в ответ. – Это Наташа, моя невеста.

Наташа бросила на меня удивленно-радостный взгляд.

– Наташа, – продолжил я, – очень хотела повидаться с вами.

– Рад, – буркнул Козлов. Мельком кивнул Наталье. – И вы, – продолжил он, – не нашли лучшего способа сообщить об этом, как прислать мне сумасшедшие телеграммы? Вы что себе позволяете, Данилов?

Он и вправду казался рассерженным – однако Наташа, похоже, оказалась права. То, что Козлов явился на встречу, говорило совсем о другом, а именно: о том, что мой работодатель напуган. Возможно, очень напуган.

Я не ответил на его наезды.

– Как ваши творческие успехи? – обратился ко мне Козлов уже тоном пониже. – Как идет работа над романом? Когда вы представите мне рукопись?

Игнорируя его вопросы, я сказал:

– Наташа очень хотела бы знать, что происходит?

Козлов невинно округлил глаза:

– А что – разве что-то происходит?

– Происходит, – жестко сказал я. – Сегодня ночью меня задержал КГБ. Задавали много вопросов. В основном – о вас.

– Скажите, пожалуйста, – иронически протянул «издатель». – И что им конкретно было надо? И что вы им, интересно, рассказали?

– Правду. Ничего, кроме правды.

– Ну и правильно, – усмехнулся Козлов. Кажется, он начинал чувствовать себя хозяином положения. – А разве мы с вами замышляем что-то противозаконное? Может быть, мы хотим ограбить хранилища Центробанка? Или Алмазный фонд?

– Знаете что, – Наташа прервала нашу пикировку и поднялась с лавочки. Глянула прямо в глаза Козлову: – Давайте заключим с вами сделку…

– Вот как? Сделку? У нас с господином Даниловым уже заключена сделка. Вы недовольны условиями контракта?

– Алеша многое может, – не обращая внимания на ернический тон собеседника, продолжила Наташа. И внушительно добавила: – Очень многое… Сегодня он, например, убежал – без ключа, без отмычки – из-за наглухо закрытой двери. У него – у него и вправду появились необыкновенные способности. И вы, наверное, вы откуда-то знали, что именно так случится. Ведь началось все с вас…

Козлов скептически посматривал то на нее, то на меня.

– Сделка заключается в следующем, – продолжила Наташа. – Вы – вы расскажете нам обо всем, что происходит. А Алеша сделает для вас то, что вам нужно. Хотите денег – он добудет вам денег. Драгоценностей – он сможет украсть вам драгоценности… Я думаю, сейчас он уже сможет все… Правда, Алеша?

Я кивнул, однако не слишком уверенно. Козлов делано рассмеялся.

– Ох, ребятки-ребятки… – проговорил он сквозь свое похихикиванье, отер под очками будто бы выступившие от смеха слезы. – Да не нужны мне ваши деньги. И бриллианты не нужны. У меня и того, и другого, честное слово, хватает. Я богатый человек, друзья мои. А вот за тем, что мне нужно, вы сами ко мне придете. Да что там!.. Вы уже пришли…

– И что же это? Что, по-вашему, нам нужно? Нам – от вас? – строго спросила Наташа.

– …А по поводу того, что с вами – точнее, с Алексеем – происходит, – продолжил Козлов, игнорируя Наташин вопрос, – да неужели же вы еще сами не догадались? А ведь у господина Данилова высшее образование – высшее гуманитарное, между прочим. Плохо, плохо вы изучали, милый Алексей Сергеевич, курс античной литературы…

– Не ерничайте, – сказала Наташа.

По всему было видно, что она разозлилась.

– Да как же тут не ерничать!.. – со смешком молвил Козлов. – Да ведь об этом всерьез-то говорить – крыша съедет… Ведь предсказания-то все сбываются…

Голос «издателя» оставался ровно-будничным, даже скучным, будто он объясняет несмышленышам надоевший урок:

– Ведь и третий ангел уже вострубил, и упала звезда, горящая, как светоч. Упала – на треть рек и источников вод, и сделалась треть вод горька, как полынь, потому что имя той звезде – Полынь. Ну, или Чернобыль по-украински… – пояснил он снисходительно.

Налетел внезапный холодный порыв ветра, завертел бумажками и песком. Подростки рядом с нами допили свое пиво и отдали пустые бутылки старушке – та в пояс поклонилась им.

– Да и прочих много предвозвестий… – продолжил Козлов самым что ни на есть обыденным голосом.

Мы стояли, все втроем, там, где оканчивалось полукружье лавочек, и со стороны, верно, можно было подумать, что отец или же учитель рассказывает детям или же ученикам нечто полезное и интересное. Чугунный Пушкин, снисходительно опустив голову, прислушивался к нашему разговору.

– Уже, – говорил «издатель» ровным голосом, – всем людям – малым и великим, богатым и нищим, рабам и свободным – дали клеймо на руку или на лоб их. Вы не согласны со мной, молодые люди? Насчет клейма-то?

И, так как мы промолчали, Козлов продолжил:

– А кредитные карты? Номера автомашин? Пин-коды, ИНН-коды? А сотовые телефоны – ведь они почти у каждого, и у каждого из телефонов – свой номер, и каждый носит его в правой руке… Ведь дело же не в числе зверя, не в пресловутых трех шестерках, а дело-то в том, чтобы у всякого имелось свое число!.. Просто – чтоб всякий был посчитан. И всякий – уже посчитан… Инвентаризация закончена – ну, или почти закончена. Значит – что?

Мы промолчали.

– Значит, самое время устраивать Страшный суд…

Иван Степанович остро посмотрел сперва на Наташу, а затем на меня.

– Но перед этим-то, судом-то Страшным, мы с вами еще погуляем… Потому что спервоначалу, предсказано, явится свету пророк… Ну, или там лжепророк – это вопрос только знака, сущность-то не меняется… И явится он, и станет творить знамения великие… Будет воду в водку обращать… А камни – в хлеб, икру и пирожные… Станет от рака лечить и от СПИДа. Старух будет превращать в юных девушек. А старикам – возвращать юношескую силу. И благодаря его стараниям не станет на Земле голодных и старых… И больных, и увечных, и несчастных. Все, все будут молоды, здоровы и сыты! Так что прохождение сквозь железные двери – это только, Алешенька, начало…

Я молчал – у меня опять кружилась голова.

– И поверят, предсказано в Писании, этому пророку люди, и пойдут за ним, и поклонятся ему… А как же: такому-то человеку, с такими-то способностями – и не поклонишься?!. И я поклонюсь. – Козлов отвесил мне шутливый полупоклон. – И все поклонятся! И станет он царем земным… Понимаешь, Алеша? Царем земным!.. То есть Президентом Всея Земли. Верховнейшим главнокомандующим над всеми главнокомандующими! И будет у него, то есть у вас, мессир Данилов, все. Самые сладкие вина и самые вожделенные женщины, самые лучшие машины, и красота, и молодость, и – власть!.. Власть, власть, власть!..

Лицо Козлова теперь выражало настоящее упоение.

– Ну, – продолжил он, – а пророку, верховнейшему главнокомандующему, царю земли, нужны будут преданные люди. Его министры. Передатчики и толкователи его воли… Вот почему, Алеша, я нужен буду вам, а вы мне. Вот почему мы нужны друг другу!..

Козлов опять засмеялся. Точнее – захихикал своим деревянным, ледяным смешком.

– Вы сумасшедший! – холодно сказал я.

– Да нет же, – молвил он. – Нет. Я совсем не сумасшедший. И я – я нужен вам. Знаете почему?.. Потому что вы еще молоды, господин Данилов…

– Да он точно крэйзанутый[23]… – протянула вполголоса Наташа.

Козлов, казалось, не слышал этого заявления. Он повернулся ко мне:

– Ну и кто, скажите, будет вам помогать на первых порах? Да и на вторых порах – тоже?..

Он обвел нас с Наташей ледяными своими глазками и продолжил:

– Ведь у вас нет ровным счетом ни малейшего практического опыта. Нету!.. Что делать и с чего начать – вы ж этого вовсе не знаете! Кто, к примеру, станет вам по первости устраивать сеансы по излечению людей? Сеансы, после которых больные церебральным параличом отбросят свои костыли и пойдут?.. А у безногих – жертв последних войн! – отрастут оторванные конечности? А женщины, кому по календарю за сорок, выйдут из зала румяные, стройные, молодые – двадцатилетние? А?!

Он опять глянул на меня остреньким своим глазом, и мне опять сделалось чудно и страшно.

Может, не бред несет этот самый человек с лицом спецслужбиста? Может, все это – правда и все это будет? И я – я действительно могу?..

У меня опять закружилась голова.

– Только в Древнем мире, в какой-нибудь Палестине, на задворках тогдашней империи, можно было творить чудеса келейно. Без широкой гласности. Без оповещения в печати… Без афиш, билетов, телерекламы, интервью!.. Сейчас не то время, дорогой Алексей Сергеевич!.. Сейчас – глобальная информатизация!.. Зато и весть о вас разнесется не со скоростью бегущего раба-курьера, а с быстротой света! Мгновенно!.. Телевидение, ежедневные газеты, Интернет!.. Через неделю вы станете известны всему миру – от Аляски до мыса Горн!.. И тогда…

Козлов еще раз оглядел нас обоих.

– Тогда кто, уважаемый Алеша, станет организовывать к вам паломничество? Регулировать, так сказать, доступ к телу?.. А кто, Данилов, наладит вам охрану? Ведь люди будут почитать за счастье только коснуться вас, до края одежды дотронуться… Этаким макаром, – усмехнулся Козлов, – вас всего ведь перелапают!.. На кусочки разорвут!.. Кто организует вам общение с прессой? Брифинги, пресс-конференции? Перелеты, гастроли, гостиницы?.. И это только на первых порах!

Происходящее казалось ирреальным.

Чтобы очнуться от гипнотического голоса Козлова, я оглядел площадь перед памятником. К наглаженному мальчику пришла на свидание толстенькая девочка. Получила розу и поцелуй. К несчастной девочке, стоявшей в стороне, так никто и не подошел, и она пошла с площади, прощально взглядывая на уличные часы. Двое на скамейке по-прежнему увлеченно рассматривали строительные чертежи. Рядом присел мужик в спецовке, принялся дуть пиво из горла. В кинотеатре закончился сеанс, и толпа густо повалила к метро. Авто скользили по Тверской и по бульварам.

Однако голос Козлова обволакивал меня, вырывал из привычного мира, погружал в неведомое, прекрасное, великое, страшное.

– А потом? Потом, когда вас станут призывать на царствие?.. А это случится – случится скоро, Данилов!.. Кто устроит вам предвыборные кампании? А?!. Кто, чтобы привести вас к власти, организует в паре-тройке банановых республик – включая Россию! – дворцовые перевороты?.. Я сумею все сделать, Данилов, вот увидите! Я, я – и никто лучше меня!..

Наташа вдруг расхохоталась.

– Вы в каком диспансере на учете состоите? – сквозь смех радостно спросила она Козлова.

Наташа. То же самое время.

– Не надо нас тут соблазнять царствием земным, – твердо сказала Наталья. – Лучше расскажите нам всю историю с самого начала. – И прикрикнула, обращаясь к Данилову, даже, кажется, пихнула его локтем: – Да очнись же ты!

И снова – Козлову, очень твердо:

– Расскажите, почему – он?.. И почему – вы?..

Лицо Козлова скривилось в усмешке:

– Какое вам дело – вы, школа юного журналиста? Вы-то что сюда лезете?

Наталья задохнулась было возмущенно – даже слов не нашла, чтобы ответить на столь откровенную наглость, но тут Алексей пробудился от своей очарованной спячки и вымолвил наконец-то, что он и должен был, как они договаривались с Наташей, сказать:

– Расскажите мне все, господин Козлов.

– Что – все? Зачем вам – все?

– Все о себе. И обо мне, – твердо выговорил Алеша, глядя прямо в глаза собеседнику.

– Да что я такого вам могу рассказать!

– Рассказывайте, – не отрываясь от зрачков Козлова, жестко сказал Данилов. – Или я заражу вас раком. Метастазы пойдут по всему телу. Вы умрете в страшных мучениях. И очень скоро.

«Браво, Лешенька! – мысленно воскликнула Наташа. – Ты его сделал!»

И Козлов действительно не выдержал. Он отвел взгляд. Глаза его заметались. Он даже поворотился к Наташе, минуту назад им презираемой – словно ища у нее защиты.

– Да… Да-да, конечно… – пробормотал он. – Я расскажу… Если вы настаиваете… Никаких тайн… Но только пойдемте куда-нибудь… В тихое место…

– Никаких тихих мест, – твердо проговорил Алеша. – Рассказывайте здесь, на людях.

– Да неужели ж вы думаете, что я… – начал Козлов. Не докончил, махнул рукой: – Как скажете. – И еще раз, задумчиво: – Как скажете…

За шесть лет до описываемых событий. Иван Степанович Козлов.

«Деньги не делают человека счастливым. Я всегда понимал счастье как возможность делать то, что хочу. Ездить, куда хочу. И когда хочу. И с кем хочу… Но… У меня есть деньги… Немало денег… И все равно… Мне приходится бывать в местах, где мне бывать не нравится, встречаться с теми, кто мне не симпатичен, и говорить с ними о том, что мне не интересно… Хотя… Чего уж бога гневить… Когда б у меня не было денег – мне бы наверняка приходилось встречаться с еще более неприятными людьми. И оказываться в намного менее приятных местах…»

Так думал Иван Степанович Козлов, вышагивая по главной улице города Южнороссийска и стараясь держаться теневой стороны.

Иван Степанович Козлов являлся в ту пору финансовым советником и инвестиционным аналитиком одной из самых крупных финансово-промышленных групп, возглавляемых известнейшим тузом, миллионером Иваном Исааковичем Шеляринским. Точнее – не будем обманывать себя! – он был аналитиком не самой финансовой группы, а, выражаясь языком милицейских рапортов, организованной преступной группировки, отражающей интересы и прикрывающей чистую перед законом компанию. Правда, ни сам Иван Степанович, ни кто бы то ни был другой из числа подданных империи господина Шеляринского не смог бы определить, где кончается легальная промышленно-финансовая группа и начинается криминальная объединенная преступная группировка.

Вот господин Козлов, к примеру, никого и никогда, боже упаси, не убивает, не грабит, не разгуливает с волыной и не приставляет к телам паяльник. Последние два года он выполняет важную миссию: регулирует денежные потоки империи. В основном наличные денежные потоки. Он, Козлов, заведует превращением безналичных средств в наличные. Он обращает русские тугрики («нал» и «безнал») в американские «грины» – и наоборот. Он командует развозом наличных по стране. Он занят вложением «черного нала» в легальные заводы, газеты, пароходы (кажется, у законолюбивых американцев последняя операция называется «отмыванием грязных денег»? Смешные люди!..).

И нынче, весной 1994-го, господин Козлов прибыл в Южнороссийск ради того, чтобы организовать поступление наличного долларового потока из этого приморского города в бездонный карман своего столичного босса. Что именно в обмен на этот поток станут получать местные отцы города, бизнесмены и криминалитеты, не его, Козлова, ума дела.

Итак, 23 марта 1994 года Иван Степанович следовал по главной улице портового города (она называлась улицей Советов) и еще не знал, что сей день круто переменит его жизнь. Одет господин-товарищ Козлов был подчеркнуто неброско. По одежке его можно принять за чиновника средней руки из Южнороссийского морского пароходства, зама главного инженера местного пивзавода, а может, за моряка загранплавания (но только не капитана, а второго-третьего помощника или стармеха – никак не выше). Сказывается семилетняя работа в органах, приучившая Ивана Степановича ничем не выделяться из толпы. И ни один из редких прохожих, встречаемых господином Козловым на улице, ни за что бы не догадался, что тот является обладателем состояния, выраженного семизначной цифрой (разумеется, в американских долларах). Точных его размеров Иван Степанович не знал, потому как большая часть его денег (в полном соответствии с указаниями монетаристов гарвардской школы), «работала», то есть была вложена в разнообразные, но прибыльные предприятия и ценные бумаги.

В газетном киоске на углу Козлов купил газеты – по своему обыкновению, все имеющиеся. Столичные – «Известия», «Коммерсант», «Молодежные вести», «Правду» – и местные: «Голос Кубани», «Молодежную Кубань» и «Южнороссийский рабочий».

Еще через квартал, пересекши бульвар, Иван Степанович вошел в кафе. Здесь прилично кормили. Козлов заказал борщ, чанахи и бокал разливного пива «Хольстайн». В ожидании заказа принялся просматривать газеты. Начал с местных.

В первом же издании, городском «Южнороссийском рабочем», открытом на последней странице, взгляд выхватил знакомую фамилию. Точнее – кличку: Грек.

Греком звался один из фельдъегерей господина Козлова. Ему поручалось перевозить наличные, большие суммы наличных, из Москвы в Питер, Минск, Екатеринбург, Ростов… Заинтригованный, Иван Степанович прочитал весь материал. Материал оказался, к счастью, не статьей, а рассказом. Рассказом местного юного писателя. Его фамилия – Алексей Данилов. Здесь же помещалась фотография пацана: совсем молодое, в тридцать два зуба, улыбающееся лицо и краткая биографическая справка: 17 лет, родом из Южнороссийска, учится на первом курсе Московского педагогического университета.

Вопрос: откуда этот юнец столь хорошо знает технологию перевозки «нала», и – главное! – почему он знаком с Греком?! И для чего, черт побери, обнародует его фамилию?!

Вечером того же дня из гостиницы «Южнороссийск» Козлов совершил ежедневный контрольный звонок своему заму. От него он узнал крайне неприятную, трагическую новость: сегодня утром совершено нападение на джип, перевозивший десять зеленых «лимонов». Убит Грек. Убиты двое следовавших с ним бычар и водитель. Деньги бесследно исчезли.

Козлов в определенном смысле несет ответственность за этот прокол. Однако неоконченные дела требуют его присутствия в Южнороссийске. И это к лучшему. Потому что его дико занимает вопрос: как мог семнадцатилетний парнишка на краю империи знать о дерзком, десятимиллионодолларовом преступлении, готовящемся в Москве? А если знал – для чего написал про преступление в местной газетенке еще до того, как это преступление совершилось? Да с потрясающей точностью – вплоть до марки машины и клички человека?

В дальнейшем, пребывая в портовом городе и продолжая решать вопросы, Козлов осторожно наводит справки о пареньке. Он, Козлов, никому не доверяется. Узнает все сам. (Не дай бог кто-то в его конторе прознает о мальчишеском рассказике! Упаси бог кто-то свяжет его, Козлова, с пацаном – а ведь он находился в момент напечатания криминальной заметки именно в Южнороссийске!)

В результате своих розысков Иван Степанович узнает, что парень – юный, самонадеянный лох, мнящий себя великим писателем. Папаня его – крупный по меркам Южнороссийска, но мелкий в масштабах России бизнесмен. Ни он, ни пацан с криминалом никак не связаны. Абсолютно никаких ниточек ни к Греку, ни к его подручным, ни к возможным убийцам от мальчишки не тянется.

Наконец срок пребывания Козлова в Южнороссийске заканчивается. Из Анапы он вылетает в Москву.

Первым делом в столице он интересуется подробностями «дела об ограблении почтового джипа». Служба внутренней безопасности империи Шеляринского ведет активный поиск злоумышленников. Однако пока ни малейших отчетливых результатов нет. Есть подозрение, что грабители вместе с десятью миллионами долларов благополучно скрылись за границей. («В Люксембурге», – чуть не брякает, узнав об этом, Иван Степанович – он тут же вспоминает рассказ южнороссийского мальчонки.)

Служба внутренней безопасности выясняет, однако, что бесследно исчез один из сотрудников «карманного» банка Шеляринского (где миллионы конвертировались и обналичивались). Он мог знать о предполагаемом маршруте следования мешка с наличными. Вместе с ним пропала и его молодая жена.

Господин Козлов исподволь интересуется обстоятельствами жизни подозреваемых и выясняет, что проживали они в квартире номер 47 – совпадения с рассказом юнца становятся невыносимо, дотошно точными.

Идет время, но, несмотря на все усилия милиции, подогреваемой деньгами Шеляринского, а также собственного розыска, ни следа грабителей, ни десяти миллионов долларов обнаружить не удается.

Козлов попадает на бабки: пропажу приходится компенсировать. Шеляринский равномерно распределяет произведенный убыток между людьми, в той или иной степени причастными к перевозке «нала»: «У нас не благотворительная лавочка!..» Иван Степанович лишается двух личных миллионов. При этом он с облегчением думает, что, слава богу, «внутренняя безопасность» ничего не узнала о рассказике, опубликованном в Южнороссийске, – причем как раз в те дни, когда Козлов там находился. Тогда разговор с ним мог бы быть коротким и суровым: болтун или предатель! За приговором тоже дело бы не заржавело.

Козлов продолжает прежние занятия, но теперь словно бы по инерции, без фантазии, без огонька. Без комсомольского задора, как говаривал он сам во времена своей юности (будучи до призыва в органы инструктором райкома ВЛКСМ). Мысли его заняты странным феноменом – Даниловым, его рассказиком. Он установил московское местожительство парня. Временами через частные детективные (всегда разные!) конторы послеживал за ним. Тот продолжал вести образ жизни, типичный для московского студентика, подпитываемого довольно-таки скупым (двести баксов каждомесячно) папанькиным содержанием: семинары, пиво, любовь, секс, выставки, кино, бумагомаранье… Ничего настораживающего. Ничего криминального. Никаких связей с грабителями.

Зимой пресловутый Данилов устраивается подрабатывать в рекламное агентство «Ясперс энд бразерз» – ради лишних ста долларов каждомесячно. Это в очередной раз убеждает Козлова, что мальчонка никак не связан – во всяком случае, в вещественном смысле – с дерзким ограблением. Но тогда каким же образом он с ним связан?..

А ведь он, черт побери, связан!..

Совершенно случайно на теннисном корте в «Чайке» Иван Степанович знакомится с американцем Брюсом Маккагеном. Тот оказывается директором «Ясперса» – того самого рекламного агентства, где нынче подрабатывает Данилов. Козлов поддерживает и подогревает связь с новым знакомцем. Американец может оказаться в случае нужды источником сведений о мальчонке.

Помимо наблюдения за парнишкой и мыслей о нем, ум Козлова все больше занимают идеи о никчемности и тщетности его нынешней работы. «Ну, заработаю я еще один миллион, – думает он. – Или два. Или даже – десять… Но с таким же успехом я могу эти бабки потерять. А того, что у меня уже имеется, мне довольно… До конца жизни довольно…»

И однажды, поддавшись минутному порыву, он просит у босса, олигарха Шеляринского, отставки. Иван Степанович ожидает, что тот станет уговаривать его остаться. Однако шеф, секунду пожевав губами, до обидного быстро соглашается. То ли он своим сверхъестественным чутьем в чем-то начал подозревать Козлова, то ли почуял недостаточное, в последние полгода, рвение финансового консультанта. «Чем будешь заниматься?» – остро спрашивает Шеляринский. Этот вопрос как лезвие ножа. Скажешь лишнее – одним заказным убийством, одним «висяком» у столичной милиции станет больше. Козлов отвечает точно в «яблочко»: «Уеду в теплые края. Буду отдыхать. В Россию не вернусь. Надоела родина-мать». Шеляринский добрую минуту сверлит его проницательным взглядом. Убеждается, что Козлов не врет. Сухо произносит: «Готовь сменщика. Ручаешься за него головой. Учи его. Передавай ему потихоньку дела. А потом – свободен, как гармонические колебания без учета силы трения». Последняя фраза – юмор, Козлов верноподданнически расхохатывается и понимает, что он, со своею просьбою, только что был на волосок от смерти. С его должности просто так в отставку обычно не выходят.

Спустя полгода он селится на своей заблаговременно приобретенной небольшой вилле (две спальни, гостиная, крохотный бассейн) на северном берегу Франции, на высоком обрыве над самым прибоем. «Свободен! Свободен! Свободен наконец!..» – радостно кричит он, расхаживая по пустым комнатам особняка.

…Однако не прошло и полутора лет, как свобода обернулась скукой. Он побывал за это время во всех возможных краях земли: в Америке, от Сиэтла до Флориды, на Багамах и на Гавайях; в Японии, Таиланде и Австралии; на южных островах – Мальдивах, Фиджи и Маврикии; объездил всю матушку-Европу, посетил даже Лапландию… Рестораны, бары, пляжи, унылые картинные галереи и бодрящиеся кварталы «красных фонарей»… Козлов изведал продажную любовь всех сортов: от дорогостоящих «миссок» и «старлеток» из второго эшелона Голливуда до грошовых старых негритянок в сапогах выше колен, гнездящихся средь бела дня в щелях парижской Сен-Дени… Он играл в рулетку в Монако, сражался с покерными автоматами в Лас-Вегасе, ставил на результаты матчей в английской премьер-лиге… И даже однажды сыграл в «русскую рулетку»: на своей вилле, с четырьмя соотечественниками, на излете пятидневного запоя (неудачника потом отвезли в багажнике по серпантину и сбросили с обрыва в море)…

Раньше, в Москве, Козлов предполагал, что путешествий, женщин и азарта хватит ему надолго – может быть, до конца дней; однако и то, и другое, и третье прискучило до обидного быстро. К тому же столь активный образ жизни потребовал изрядных расходов – и он с холодком в груди отметил, что его состояние уменьшилось без малого на четверть. Вдобавок Иван Степанович (перекормленный в юности советским патриотизмом и потому уверенный, что презирает Родину) вдруг с удивлением обнаружил, что он скучает по России. Не знающий ни одного заграничного языка, он тосковал по нашей речи, по стройно вышагивающим по Тверской гордым студенткам и секретаршам, по полупьяному базару подвыпивших компаний над салатом «оливье», по мужицкому толковищу над кружкой пива.

Козлов начал посещать парижские приемы в русском посольстве, обзавелся спутниковой тарелкой, стал принимать три российских канала, получать из Москвы пять газет.

Он принялся читать российские книги. Он, покалеченный в юности школьным преподаванием литературы и прочитавший за свою жизнь пять с половиной книг (три из них – Леонида Ильича Брежнева), вдруг нашел удовольствие в чтении. Начал с переводных детективов – Хэммета, Стаута, Макдональда. Потом вдруг прочел «Над пропастью во ржи». Подумал: «Да это ж про меня – четырнадцатилетнего!.. Отчего я раньше не читал этой книги?! И книг вообще?!.»

Потихоньку-полегоньку Козлов двинулся вширь и вглубь, без системы и цели. Запоем прочел Достоевского и Агату Кристи. Приступил к Чехову, Фазилю Искандеру, Апдайку, Бунину, Ильфу-Петрову, Булгакову, Олеше… Затем – к Шекспиру, Рабле, Пушкину, «Герою нашего времени», «Отцам и детям», Хемингуэю, Скотту Фицджеральду… Потом пришел черед имен, никогда даже не слыханных им раньше. Лео Перуц, Густав Майринк, Пер Лагерквист…

Он проводил время в одиночестве особняка, и ему не было скучно. Раз в неделю приезжала на старичке «Ситроене» старушка уборщица. Появлялись порой снятые в Париже телки, обычно русские туристки или шлюхи, но они тоже не задерживались надолго.

В тиши особняка, под гул прибоя, Иван Степанович часто вспоминал о Родине. Отчего-то ему не приходили в голову последние его годы в Отечестве – те годы, когда он работал на Шеляринского. И предыдущее время в органах, когда он занимался примерно тем же, но с обратным знаком, тоже не вспоминалось.

Вспоминался ему институт, школа, лица однокашников, друзей, подружек… Лыткаринский карьер, который они воображали пляжами Копакабаны, а себя – генералами песчаных карьеров… Полуполе-полусвалка близ люберецких пятиэтажек, где он сорвал первый поцелуй; подъезды и «чистые подвалы» с портвейном и игрой в бутылочку; рок-группа сорок второй люберецкой школы (он играл там на ударных) с названием «Укус кобры» (это название казалось тогда верхом оригинальности и эпатажа)…

И еще – еще он почему-то много размышлял о Данилове. Он думал: как все-таки могло случиться, что юноша-писака тогда все угадал? Все, вплоть до деталей? Даже километр шоссе совпал – «до цели оставалось не более десяти километров». А целью, Козлов знал, был особняк на 74-м километре Минского шоссе. Нападение же произошло на шестьдесят четвертом. И номер квартиры, где проживал преступник, оказался верным. И зеленая «копейка», брошенная рядом с расстрелянным джипом, тоже фигурировала в рассказе…

Козлов был уверен: пацан никакого отношения к убийству не имеет. Иначе его давно бы уже вычислило «внутреннее ЧК» империи Шеляринского (работавшее лучше, чем натуральное ЧК). Тогда как же он мог знать о том, что еще только произойдет?

Ответ напрашивался сам собой: парень – ясновидец. Экстрасенс, каких никогда и нигде еще не бывало.

…На приеме в российском посольстве Козлов вдруг встретил Брюса Маккагена с тремя-четырьмя русскими (те возвращались с рекламного фестиваля «Каннские львы»). Даже сердце забилось в первый момент: а вдруг среди них Данилов? Мальчонки не было, но Козлов спросил о нем Маккагена. Тот не удивился: всем известна привязанность этих русских к старым дружбам. Брюс ответил: у парня все о'кей – работает, учится, в компании на хорошем счету.

Значит, размышлял Иван Степанович, вернувшись в тишь своего особняка, Данилов сам пока не знает о своем даре. Не ведает, чем он владеет. И что же будет дальше?

Дальше… Дальше – не может ли он, Козлов, воспользоваться этими способностями? Даст слегка заработать парню и наживется на его таланте сам. Но как? Может быть, коль скоро Данилов так точно предсказал убийство и похищение десяти миллионов на шестьдесят четвертом километре, узнать у него, куда исчезли эти самые миллионы? Но как спросишь, когда парень сам, похоже, даже не подозревает, что детально описал реальное преступление еще до того, как оно произошло?

Параллельно со всеми околоданиловскими размышлениями Козлов продолжал жить своей привычной жизнью. Смотрел русское телевидение, читал газеты. Стал ловить себя на мысли, что всякий раз, когда включал новости или просматривал первые полосы изданий, боялся: там появится сообщение о чудесных способностях парня из Москвы, Алексея Данилова.

А в книгах для него пришел черед Библии. Воспитанный родителями, школой и КГБ воинствующим атеистом, он до сих пор с предубеждением относился к церковникам, храмам и всем сопутствующим вере атрибутам. Ему противно было видеть, когда у попов целуют жирную ручку, слюнявят «чудотворные» иконы, истово бьют поклоны – лбом в бетонный пол… Омерзительно было смотреть, как те, что совсем недавно были первыми секретарями обкомов и всеми силами искореняли религиозный дурман, теперь, как истуканчики, стоят в храмах со свечечками наперевес и неумело крестятся… Козлов и Библию-то взялся читать, словно светскую литературу, сборник преданий, исторический роман… В ту пору у него проживала туристка-искусствоведша Эсфирь Авессаломовна Бакунина из Питера, из коммуналки на Лиговке. Ради Козлова и его дачи она отстала от своей автобусной, на последние гроши купленной экскурсии. Она посоветовала Ивану читать не все подряд, а начинать с Евангелия.

Не подготовленный, но и не испорченный ни проповедями, ни предисловиями, Иван Степанович воспринял историю жизни и смерти Иисуса Христа как подлинную (может, маленько приукрашенную) повесть о жизни реального человека. Ему понравились чудеса, что творил Христос, – вот только жаль было, что в конце его распяли. И знаешь, что распнут, и все равно так написано, что жалко. Вот если бы Он (Его всегда почему-то в религиозных книгах писали с заглавной буквы, словно генерального секретаря) творил-творил чудеса – ну, а потом свергнул бы Понтия Пилата, а потом и самого римского императора… И правил бы справедливо, и жил долго и счастливо…

Иван Степанович поделился своими мыслями с искусствоведшей. Они сидели у жаркого бассейна. Внизу бесился прибой. Эсфирь («зови меня просто Фирой») не засмеялась, а сказала: «Но это совсем другая история. И она – будет. Только пророк, который примется творить чудеса и станет царем на всей Земле, будет сыном не Христа, а – антихриста». Он спросил: «Как это?» Она лениво ответила: «Долго объяснять. Прочитай сначала „Откровения Иоанна Богослова“».

Через пару жарких дней и ночей Козлов проводил наконец искусствоведшу Бакунину в аэропорт Шарль де Голль. Вернулся на виллу и взялся за «Откровения…». Темный и страстный язык Иоанна Богослова поразил его. Слишком многое оказалось непонятным, но в написанном звучало мрачное и величественное, словно морские обрывы, очарование: «И взял я книжку из руки ангела и съел ее, и была она в устах моих словно мед сладкий; и когда я съел ее, стало горько в чреве моем…»

Иван Степанович перечитал «Откровения…» другой раз, третий… Купил в русском книжном магазине в Париже две книжки по эсхатологии. Взялся читать одну, ничего не понял, бросил. Стал листать другую – там было написано большими буквами, ясно, просто, определенно.

Условия для появления лжепророка сложились. Мир забыл бога и перестал верить. Люди взаимозависимы. Ни один не может прожить без других, и все вместе – без государства. Люди соединены тысячами материальных и информационных связей. Достаточно явиться в мир человеку, что сможет всех накормить, вылечить и дать зрелища, – и люди отдадут ему власть. Власть над миром. И это будет по рождению обычный человек. И он же будет лжепророк и антихрист. И власть его над миром будет бесконечна (потому что люди отдадут ее добровольно).

Если это не случайность… Если это не удивительное, редчайшее стечение обстоятельств… Тогда Козлов знает такого человека. Знает. Знает… В то время как тот сам не ведает, кто он есть…

Если только… Если только Козлов не ошибается. По единичному опыту нельзя делать окончательный вывод. Все бывает. И в рулетке может выпасть семь «зеро» подряд (Козлов сам однажды видел такое). Может, история с даниловским рассказом – удивительное совпадение.

Данилова надо проверить. Но как? И на чем?

Впервые в жизни у Козлова началась бессонница. Он все думал. Перечитывал «Откровения…». Размышлял, как ему проверить Данилова. Спрашивал себя, что он станет делать, когда окажется, что Данилов – слуга дьявола, сам антихрист? И понимал, что богу он, Козлов, уже служить не может. Слишком много грехов… А вот если… Если ему удастся получить из рук лжепророка силу и власть, тогда он станет служить лжепророку. В чем, в сущности, его отличие от Ивана Исааковича Шеляринского?

Правда, Иоанн Богослов предсказывает, что владычество «зверя» продлится всего сорок два месяца – то есть три с половиной года. Маловато будет. Но, с другой стороны, откуда им там, в Древнем мире, было известно до месяца, сколько продлится то, что случится через двадцать веков? Вон, писали в Библии, что бог создал мир за шесть дней. А теперь сами церковники утверждают (Козлов читал), что этот срок надо понимать фигурально, иносказательно, что, скорее всего, вселенная действительно, как утверждают ученые, создавалась миллиарды лет… Ну, так, может, апокалиптические три с половиной года – тоже иносказание? А на самом деле власть лжепророка будет бесконечна? Ну, или там будет длиться миллионы лет… В самом деле: они с Даниловым будут бессмертны (мальчишка уж как-нибудь сумеет это устроить) и при этом станут властвовать над миром? Властвовать – всегда?

Имелась и другая версия, менее апокалиптическая, менее захватывающая, однако все равно сулящая немалые перспективы. В русских журналах писали, что во времена социальных перемен, катаклизмов, крушений империй народ любит обманываться. Поэтому в эти периоды обычно активизируются всевозможные экстрасенсы-шарлатаны, ясновидцы, лекари-травники и прочая жадная до денег, фальшивая нечисть. Так было в Австро-Венгрии в начале века, то же происходит и теперь, на развалинах Советской империи…

Но, может быть, размышлял Козлов, не потому появляются экстрасенсы, что народ хочет обманываться, – а потому, что какие-то из этих ясновидцев – подлинные? Крушение империи дает почву для их роста?

…Козлов не любил долгих и бесплодных размышлений. Если ему приходило в голову что-то, требующее проверки действием, – он предпочитал действовать немедленно.

Он взял билет до Москвы с открытой обратной датой и 25 декабря прошлого года вышел в шебутной, сумасшедший, предрождественский зал Шереметьева-два. Его никто не встречал.

Петренко, наши дни – 30 апреля, 18.15.

Каждое слово Козлова – психа? пророка? – подполковник слышал даже громче, чем если бы тот стоял с ним рядом.

«Фольксваген-Транспортер» с затененными стеклами, украшенный наклейками «Асе», «Tide» и «Blend-a-med» и оснащенный самой современной подслушивающей аппаратурой, припарковался на стоянке напротив комбината «Известия». Чуткий направленный микрофон был нацелен точно на собеседников у памятника. Петренко включил в фургоне громкую связь, и теперь они оба вместе с Варварой слышали исповедь господина Козлова. Магнитофоны исправно писали голос. Петренко сквозь деревья имел возможность лицезреть троицу. Те трое – Козлов и двое молодых, Данилов да Нарышкина, – стояли, практически не двигаясь с места (Козлов только раза три закуривал), возле ближней к фургону и дальней (если считать от Тверской) оконечности изогнутых полукругом лавочек. Временами Петренко подносил к глазам бинокль, напряженно всматривался через мешавшие ветви. Сличал лицо рассказчика с тем портретом, что он вывел на печать через минуту после того, как к нему ворвалась Варвара. Тот ли это Козлов, чье досье он открыл сегодня в фээсбэшной супер-ЭВМ? По его рассказу выходило, что тот. Но, может быть, некто иной присвоил себе его историю? Присвоил – неизвестно зачем и для чего – имя и биографию настоящего Козлова?

…Когда Варвара ворвалась в петренковский кабинет, она доложила ему, что взломала наконец все пароли электронного почтового ящика и – прочла!.. Прочла письмо от Данилова с приглашением о встрече!..

Они выехали немедленно. Надеялись захватить у Пушкина хотя бы его, Данилова, одного. Но на площади – какая удача! – оказался не только Данилов, но и ценный свидетель Нарышкина, и даже сам господин Козлов. Они стояли у памятника. Как нарочно, за полчаса они никуда не двинулись с места. Комконовцы поспели к памятнику в самый раз к моменту, когда Козлов начал свою исповедь.

Вскоре к площади стали подтягиваться другие вызванные подполковником оперативники. Один, в одежке сантехника (тот самый, что наносил визит запойному Шишигину), расположился на лавочках по другую сторону Пушкина и якобы расслабленно дул уже третью бутылку пива. Двое (те, что навещали на даче сценариста Беленького) заняли позицию в «Волге» на пересечении Страстного бульвара и Тверской. Наконец, Вася Буслаев с напарником припарковались у галереи «Актер», вне пределов видимости троицы (предосторожность нелишняя – и личность Буслаева, и его «опелек» Данилов, надо думать, помнил).

Все было готово, чтобы взять подозреваемых – одним ударом, разом, всех троих – но… Но Козлов развернул свою исповедь – и разве мог подполковник упустить момент, чтобы подслушать, как главное действующее лицо поет – на воле, безо всякого принуждения! Редкая удача!

Петренко вслушивался в каждое слово. Временами озирал подступы к площади в бинокль – нет ли чего угрожающего. Варвара откинулась в кресле, забросила косу за плечо, хмурилась и делала пометки в блокноте.

Иван Козлов. Наши дни.

Возвратясь в столицу, Козлов без всякого труда и необыкновенно задешево (в сравнении с парижскими ценами на жилье) снял двухкомнатную квартирку в панельной двенадцатиэтажке, что чудом затесалась в старый квартал напротив особняка «Литературной газеты». Его мысли были связаны с Даниловым: надо выйти с ним на связь. Так, чтобы не вспугнуть. И чтобы тот ничего не заподозрил. И согласился на Козлова работать… Как наладить с ним первый контакт? И проверить его способности? И установить доверительные отношения?

Задачу-минимум Иван Степанович в игре с Даниловым ставил следующую: установить, используя его дар, местонахождение украденных десяти миллионов долларов. Задача-максимум заключалась в том, чтобы… Нет, об этом он старался даже не думать – не сглазить бы, не спугнуть…

Еще во Франции, долгими ночами, под бессонный шум прибоя, Козлову пришла в голову мысль: что, если Данилов не один годится в экстрасенсы? Или в пророки? А еще точнее – в лжепророки?

Что такой человек должен явиться, и родом он будет непременно из России – в этом Козлов отчего-то нисколько не сомневался. В этом убеждали его и круглая дата наступающего года – конец тысячелетия; и то, что именно его Родина сравнительно с другими странами терпела в последние годы наибольшие испытания; и грядущая активность на Солнце… Он придет – но, может, он будет и не Даниловым?

Еще находясь дома, то есть на вилле на севере Франции, Козлов стал куда тщательнее следить за российской жизнью – главным образом за жизнью культурной, потому что был убежден: пророк не может явиться из пекарей, слесарей или плотников; творчество – это тоже род пророчества; перед тем как проявить себя целителем, кормчим, властелином мира, пророк должен показать себя как творец.

Картины художника Шишигина, писанные еще в семидесятых годах (и увиденные Козловым в одном из альбомов), предвосхищали, как показалось ему, российский раздрай, тщеславие и нищету, наступившие в девяностых. Козлов взял Шишигина на заметку. Также (за непоставленный, но напечатанный сценарий «Пенсия») попал в поле зрения Ивана Степановича сценарист Беленький.

Однако все-таки главные надежды Козлов возлагал на Данилова. Тот уже однажды, причем еще в столь юном, семнадцатилетнем, возрасте, продемонстрировал перед Иваном Степановичем свои таланты. Теперь Алексею было двадцать три – самое время. Самый возраст для того, чтобы последний на свете пророк (или самый мощный в мире экстрасенс) начал проявлять свои силы!

Появившись в российской столице, Козлов снова свел дружбу с господином Брюсом Маккагеном. Узнал, что Алексей Данилов по-прежнему трудится в его фирме. Точен, исполнителен, обаятелен. На него возлагают большие надежды, перед парнем, возможно, большое будущее…

Козлов проследил однажды Данилова от работы до его жилья – дома на Металлозаводской (тот ничего и не заметил – сказался опыт Ивана Степановича на гэбэшном поприще). Затем походил за ним пару-тройку дней. Парень ни о чем не подозревал. Вел обыкновенную жизнь молодого разгильдяя. Провинциала, дорвавшегося до столицы. Работал, выпивал, крутил романы, посещал переводческие и литературные семинары, посылал рассказики на всевозможные глупые рекламные конкурсы, ковырялся со своей старинной машиной… Никаких знамений. Ни малейших необычных способностей…

Раз так, надо подтолкнуть его, понял Козлов. И подтолкнуть через творчество. Ибо не бывает мощнее связи с высшими силами, чем та связь, что возникает во время писательского, художнического, актерского порыва…

Подходить к парнишке надо не в лоб, а ласково, аккуратно, рассудил Козлов. Шел январь, времени у него в запасе оставалось много. И тогда он придумал штуку с конкурсом и с объявлением. Объявление предназначалось для одного-единственного Данилова. Козлову не нужны были горы графоманских рукописей. Поэтому он на цветном принтере изготовил точную копию одного из разворотов «Молодежных вестей» за семнадцатое января. Не отличимую от оригинала ничуть – за исключением того, что на месте одной из заметок Козлов поместил объявление о якобы проводящемся писательском конкурсе. Затем он подложил этот псевдономер в почтовый ящик Данилова. Газета пришла тому с опозданием на день, не в понедельник, а во вторник – ну что ж, у почты случаются ошибки!

– Так вот почему объявления не было в папиной подшивке! – ликующе воскликнула Наташа.

– Бери свои слова назад, – хмуро улыбаясь, пробасил Данилов. – Оказывается, газеты действительно для одного меня издают…

Пока Данилов, продолжил свой рассказ Козлов, раскачивался, покуда собирался отправить свое произведение «на конкурс», он занялся Шишигиным и Беленьким. Он постарался вдохновить и простимулировать и сценариста, и художника, но увы…

Оказалось, сказал Иван Степанович, что к пятидесяти годам художническая потенция, а вместе с нею и возможность – в самом буквальном смысле – творить чудеса угасают. И Беленький, и Шишигин употребили аванс для того, чтобы пить, хвастать, поить друзей, распускать перья при женщинах… Искры пророчества (коими, наверное, изначально обладал и тот, и другой) уже потухли, понял Козлов, в них обоих навсегда. Оставалась одна надежда – на Данилова. Для того, чтобы лучше отслеживать, что будет происходить с ним (если, конечно, будет), Козлов заранее снял квартиру в доме напротив. Оснастил ее подслушивающими приборами и аппаратурой видеонаблюдения (в том числе приборами ночного видения).

– Я был подопытной крысой, – хмуро усмехнулся Данилов.

– Так вот чья это была квартирка, – пробормотал Петренко, слушающий в своем фургончике каждое слово, произносимое на площади.

– А субъективный портрет бабулька давала совсем другой, – слегка растерянно прошептала в том же фургончике Варвара.

– На свете существуют парики, накладные усы и бороды, – назидательно проворчал Петренко.

– Все, что происходило далее, – продолжил Козлов, – вы, Данилов, и сами прекрасно знаете – со своей стороны…

– А чей был офис? – быстро спросил Алексей. – Тот, на Большой Дмитровке? Ваш?

– Друзья, мой друг, друзья… Как говорит мой – и ваш – большой приятель мистер Маккаген, не имей сто рубля, а имей сто друззя… – Козлов смешно передразнил акцент Брюса. – Да, кстати, о Брюсе!.. Я открываю вам все карты, молодые люди, заметьте!.. В один из дней – кажется, это было прошлое воскресенье – я заметил, что вы, Данилов, переживаете творческий кризис… И даже готовы бросить роман… И тогда я, чтобы вы встряхнулись, уговорил Брюса Маккагена – моего, можно сказать, друга, – чтобы он отправил вас куда-нибудь развеяться. Желательно вместе с вашей новой приятельницей, – Козлов отвесил полупоклон Наташе. – В поисках, так сказать, новых ощущений и творческих идей…

– Да, я чувствовал, что и эта поездка была неспроста, – делая кислую мину, проговорил Алеша. – Большой брат смотрит на тебя.

– Перестань, – Наташа погладила его по руке. – Нам было хорошо вместе.

– Маккаген, умница, пошел мне навстречу… – продолжил Козлов. – Не зря я каждый раз, когда мы встречались, изо всех сил накачивал его виски… А он маленько обрусел и стал понимать нашу пословицу про долг, что платежом красен… И, конечно, очень хорошо, что он нежданно-негаданно отправил вас на Святую землю… Ну, согласитесь, разве можно придумать лучше декорации для последней, решающей схватки? Схватки между вялым, скучным, розоватым добром – и увлекательным, ярким, вдохновляющим злом?

– И кто же победил? – прищурясь, спросила Наташа.

– Вы вернулись. Алеша жив и здоров. Неужели вам не ясно? Не ясно, кто победил?

– Это неправда, – быстро произнесла Наталья.

Алексей стоял молча, словно завороженный.

– Правда, правда, – успокаивающе проговорил Козлов. – И это только начало. Ему еще предстоит покорить сердца людей, а после – стать властелином мира!..

– По-моему, вы ошиблись адресом, – сказал Алеша, внимательно и без улыбки глядя на Козлова. – Я вовсе не хочу стать властелином мира. Не хочу – и не буду.

– Так ведь вас не спросят, хотите ли вы, – мягко проговорил Иван Степанович. – Возведут на царство – охнуть не успеете. Вы уж лучше и не сопротивляйтесь.

– Пойдем, Наташа, – Алексей взял ее за руку. – Ты права, он просто сумасшедший.

Петренко.

– Внимание всем! – скомандовал Петренко в своем фургоне. – Они расходятся. Берем по команде. Как поняли меня?

– По-онял, – пьяновато откликнулся «сантехник» с лавочки.

– Вас поняли, товарищ подполковник, – отозвались оперативники в «Волге».

– Принято: берем по команде, – бросил Вася Буслаев из своего «опелька».

– Подождите, мальчики, – сказала Наташа, ее было отлично слышно в фургоне через направленный микрофон. – Мне надо попудрить носик. А вы еще поговорите.

– Она уходит, – прохрипела рация у Петренко.

– Сам вижу, – буркнул он.

– Что делаем?

– Ждем.

Наталья Нарышкина отошла от обоих мужчин и направилась к Тверской, к подземному переходу. Однако до него не дошла, остановилась у поребрика, будто бы собралась ловить такси.

– Я старше вас, Данилов, – услышал Петренко по громкой связи голос Козлова. Двое мужчин по-прежнему стояли рядом. – Я старше вас и знаю: течению жизни сопротивляться нельзя. Захлебнешься… А она все равно унесет, куда ей надо.

– Спасибо, папа, – насмешливо проговорил Данилов.

Тут Петренко увидел, что рядом с Нарышкиной, стоящей пообочь Тверской, словно «ночная бабочка», снижает скорость нечто двухколесное, обтекаемое, цветастое – мотоцикл. Его седок обвивает руль, голова в непрозрачном шлеме. Мотоцикл сбавляет ход километров до двадцати. Наташа протягивает руку, словно голосуя. В руке у нее сумочка. Мотоциклист выхватывает сумочку. Наташа отскакивает. Мотор ревет, седок задает шпор двухколесному коню. Через пару мгновений бицикл набирает километров сто в час.

– Она ему что-то дала! – отчаянно орет опер из «Волги».

– Вижу! За ним! Быстро! – кричит Петренко, понимая, что это бесполезно.

«Волга» заводится и, хрустя передачей, тяжеловесно устремляется за добычей.

Петренко переходит на «гаишную» волну и скороговоркой выпаливает в рацию:

– Это Циклон-два! По Тверской, от Пушкинской к Маяковке, движется на высокой скорости мотоцикл без номерных знаков, возьмите его!

А затем кричит уже всем своим – Варваре, Буслаеву и прочим:

– Берем!

И все выскочили, побежали, набросились…

Варвара вихрем подбежала к Наталье, руку за спину, затылок вниз, впихнула в подъехавший «рафик»…

***

Постовой на Маяковской площади, получив сообщение Петренко, движением жезла остановил поток, идущий вниз к Кремлю. Разлаписто двинулся от угла Зала Чайковского к осевой. Однако среди машин, летящих вверх к Белорусскому вокзалу, мотоциклиста не оказалось…

«Волга» с оперативниками успела заметить, что мотоцикл, почти не снижая скорости, свернул с Тверской направо, под своды гостиницы «Минск».

– Циклон-два! – прокричал в рацию оперативник, сидящий в «Волге». – Мотоцикл без номера уходит по Дегтярному переулку!

Когда «волжанка» с комконовцами достигла наконец начала Дегтярного переулка, мотоциклист уже проехал его весь. Нарушая все правила и игнорируя знаки, он пересек на скорости сто двадцать километров в час Малую Дмитровку. Заскользил, никем не преследуемый, по дуге Успенского переулка вниз к Петровке. Слева разворачивал свои красоты сад «Эрмитаж». Справа мелькали особнячки. Мотоциклист не был никем замечен, кроме двух-трех редких прохожих.

На пересечении с Петровкой, почти под самыми державными окнами Петровки, тридцать восемь, он, не останавливаясь, лихо заложив вираж, свернул направо. Судьба его хранила – у Петровских Ворот отсутствовал обычный там гаишник. Светофор на пересечении с бульваром горел зеленым. Сбросив газ до восьмидесяти, гонщик заложил вираж влево, на Петровский бульвар. Управлял он одной рукой, другой прижимал к цветастому комбинезону Наташину сумочку.

Мотоциклист промчался вниз по Петровскому бульвару, подгадал на зеленый у Трубной площади и лихо вознесся по крутой горке Рождественского бульвара.

Его уже ждали. Труженики дорожно-патрульной службы, получив позывной «Циклон-два», готовились принять нахального мотоциклиста по всем направлениям его дальнейшего движения. Один гаишник, поигрывая жезлом и расстегнув кобуру, вышел к обочине Мясницкой у святая святых – Лубянки, дом два. Другой готовился принять его в свои объятия на Сретенке, не доезжая Садового кольца. Третий уже ждал мотоциклиста у Покровских Ворот: он тоже расстегнул на всякий случай кобуру.

Однако «Ямаха» с седоком в ярко раскрашенном комбинезоне не помчалась ни налево, по Сретенке к Садовому кольцу, ни прямо – по бульварам к Покровским Воротам, ни направо – к Лубянке.

Почти на самом пересечении Рождественского бульвара со Сретенкой мотоциклист, только что взлетевший на один из пресловутых семи московских холмов, сбавил ход, остановился, соскочил.

Шагом ввез свое стремительное чудовище во двор, под «кирпич». Из неподалеку расположенного храма древнего Сретенского монастыря доносилось радостное, светлое пение – и сам храм, белый, пузатый, казался сквозь ветви уже распустившейся березы светлым, радостным.

Однако седок не повернул к храму. Он провез своего коня прямо: к решетке, ограждавшей уродливо-сталинскую школу красного кирпича. Прислонил к решетке свой обтекаемый агрегат. Из багажничка мотоцикла достал цепь с замком. Приковал, поглаживая, своего двухколесного друга к бездарной решетке. Затем извлек из багажника сложенную сумку, оказавшуюся довольно объемистой. Бросил туда Наташину сумочку. Потом снял шлем, комбинезон. Тоже уложил все внутрь сумки.

Через пять минут молодой, стандартно одетый парень, мимоходом перекрестившись на храм, вышел крохотным монастырским подворьем на Большую Лубянку и потопал вниз: к «Детскому миру», уродливо-разлапистым зданиям КГБ и станции метро «Лубянка».

Петренко. То же самое время.

Все знают, что гостиница «Пекин» на площади Маяковского всегда числилась по кагэбэшному ведомству. Но никто не знает, что несколько номеров в ней занимают конспиративные квартиры вроде бы не существующего в природе КОМКОНа. «Конспиративные нумера», – как шутили в Комиссии посвященные.

Обычно «нумера» пустовали, а вот теперь, глядишь ты, понадобились.

Именно сюда привезли троих задержанных. А куда еще прикажете их везти? В недра самого КОМКОНа? Расшифровывать перед статскими, чрезвычайно подозрительными лицами местоположение Комиссии?.. Или в обыкновенное отделение милиции? Чтобы назавтра вся Москва наполнилась слухами о захваченных в день святой Пасхи террористах-экстрасенсах?

Вот и пришлось Петренко использовать конспиративные квартиры-номера – благо «Пекин» находился в двух минутах езды от Пушкинской площади, где взяли подозреваемых. Номера помещались на третьем этаже, шли по коридору рядком друг за дружкой. Окна их выходили на тихую в праздники Брестскую улицу и на то здание, где раньше помещались Военно-промышленная комиссия и кинотеатр «Москва», а теперь – «Дом кино Ханжонкова» и одно из подразделений Министерства промышленности.

Поместили всех троих отдельно. В одной комнате – Алешу. Его, памятуя о прошлых, аэропортовских, подвигах, заковали в наручники руками за спину. Кроме того, за неимением ножных кандалов, привязали за щиколотку к батарее нашедшимся в «рафике» буксировочным тросом. Сторожить Данилова поставили уже знакомого ему Буслаева и еще одного могучего оперативника в одежде сантехника.

Во втором номере точно с такими же предосторожностями (руки в наручниках за спиной, тросом привязан к батарее) поместили Козлова. Его также сторожили двое.

Третье по счету помещение отвели Наталье. Наручников ей не надели, к батареям не привязывали. Однако сторожила ее Варвара, которая одна могла заменить пару оперативников и буксировочный трос.

Наконец, в четвертом номере разместился Петренко с двумя оставшимися оперативниками.

Подполковник был мрачнее тучи. Вроде бы взяли всех троих: Данилова, Козлова, девушку. Вроде бы Козлов с удивительною откровенностью поведал (и весь рассказ его, до последней буквы, записали на магнитную пленку) о подоплеке дела. Однако слишком уж складным, очень уж ясным казалось повествование Козлова – и это настораживало, будило смутное ощущение, что оно являлось лишь полуправдой – а может быть, даже полной неправдой…

К тому же – мотоциклист. Его так и не нашли. Кто он? Откуда он? Зачем он? Что передала ему Нарышкина?

И еще: как теперь прикажете поступать с подозреваемыми? Что им инкриминировать? Связь с нечистой силой? Ведунство? Колдовство?..

В славные времена святой инквизиции их, всех троих, сожгли бы без разговоров на костре. Аналогичным образом, заменив сожжение «десятью годами без права переписки», наверно, поступили бы, когда на дворе стояли тридцатые годы. Но у нас ведь правовое государство… Вроде как правовое… Можно, конечно, того же Данилова обвинить в контрабанде, девчонке подсунуть наркотики, а Козлова, по подозрению в совершении особо тяжких экономических преступлений, вообще продержать полтора-два года в СИЗО. И что? Ближе мы в таком разе окажемся к пониманию того, что происходит? Задача КОМКОНа все ж таки (как ее понимал Петренко) не в том, чтобы тащить и не пущать, а разбираться и понимать…

Затрещал местный гостиничный телефон. Подполковник снял трубку.

– Задержанная Нарышкина просит старшего, – раздался в аппарате насмешливый голос Варвары. – Она желает сделать заявление.

– Что ж, интересно, – отозвался Петренко. – Послушаем. Сейчас приду.

Подполковник вышел из номера, прошел гостиничным коридором и явился в комнату, где содержалась Нарышкина. Девушка стояла у окна – руки в боки. Варвара сидела в кресле, иронически-снисходительно глядя на нее и скривив губы. Видать, меж женщинами уже произошел обмен любезностями.

Нарышкина с вызовом взглянула на Петренко.

– Вы старший? – спросила. В конце фразы не выдержала заданной в начале грозной ноты – голос дрогнул. «Юная совсем, – против воли подумал Петренко. – Скоро моя Юлька такой будет».

– Я старший, – тихо и любезно согласился подполковник.

– Скажите мне, пожалуйста, ваше имя и звание! – Девочка хотела звучать угрожающе да опять в конце предложения не вытянула, дала фистулу.

– Меня зовут Сергей Александрович Петренко, – вежливо проговорил «старший». – Подполковник Федеральной службы безопасности.

– Можно узнать, почему нас арестовали?

– Вас не арестовали, – мягко ответил Петренко, – а задержали. На основании статьи пятьдесят второй Уголовно-процессуального кодекса России к вам применена мера пресечения до предъявления обвинения.

– В чем же меня обвиняют, интересно?

– Пока это является тайной следствия.

– Ах, так!.. Так вот! Я хочу сделать заявление!

– Слушаю вас.

– Если вы через… через два часа не отпустите меня – меня и моего друга, Данилова Алексея… – девочка запнулась, – …Алексея Сергеевича – тогда вся история про Данилова, а также про этого самого Козлова, про Алешины способности и про то, как вы его схватили в аэропорту – а он ушел! – так вот, вся эта история всплывет наружу!.. Вы знаете, кто мой отец?..

Петренко покачал головой, хотя прекрасно помнил это.

– Так вот: мой отец – корреспондент радио «Свобода»! Максим Нарышкин!.. И если меня и моего друга не выпустят – вся эта история пойдет в эфир! Уже в двадцать два часа!.. Пленки уже у него!.. У папы!..

«У папы… У папы… Что же, ее папаня – байкер?.. Но все равно: что-то она отдала мотоциклисту… А тот вполне может передать это что-то – пленки, как она утверждает – ее отцу… Да, это будет прокол, – подумал Петренко. – Вот этого допускать не хотелось бы».

Однако равнодушно пожал плечами:

– Насколько я знаю, радио «Свобода», да и другие зарубежные «голоса» не выпустят в эфир пленку с непроверенной информацией.

– Выпустят – если источник информации дочь Максима Нарышкина! И если ее – то есть меня! – насильно удерживают какие-то люди! Пусть даже из самой разнаифедеральной службы безопасности!..

Девушка метнула гневный взгляд на Варвару. Точно, девушки здесь успели сцепиться.

– А вас, Нарышкина, я уверен, никто и не станет удерживать, – принял решение подполковник. – Скоро мы выясним все обстоятельства – и вы, я уверен, сможете быть свободной.

Лицо Нарышкиной вспыхнуло от радости, но тут же нахмурилось:

– А Алеша?

– А что – Алеша?

– Его вы отпустите?

– Ваш, как вы говорите, Алеша совершил противоправное деяние, в соответствии с которым и задержан. Вопрос о мере его пресечения будет решать следователь.

– Ну, тогда пленки пойдут в эфир.

– Да что вы меня, – делано вскипел Петренко, – шантажируете какими-то там пленками! Да что на них может быть такого, чего я должен бояться? А?.. Да и есть ли вообще эти самые пленки?

– Есть, есть! Алеша мне все наговорил на диктофон. Сегодня днем, с трех до половины пятого. Когда мы от вас оторвались. Все рассказал, что с ним было. И за что вы его задержали. И о чем спрашивали!.. И пленки эти – уже в надежном месте.

– Знаю, – усмехнулся Петренко. – Вы отдали их мотоциклисту…

– Да!.. Причем не только те записи, что наговорил Алеша!.. Мы писали беседу с Козловым! И перед тем, как вы меня сюда потащили, – еще один злой взгляд на Варвару, – я отдала моему другу всю запись разговора с Козловым!..

– Я это видел, – спокойно сказал Петренко. – Больше того, уже начал слушать эти самые пленки… Мотоциклист ваш у нас, – попытался сблефовать подполковник. – Дает показания…

Лицо Натальи дрогнуло, но лишь на секунду.

– Ну и как его зовут? – прищурясь, спросила она.

Шансов угадать у подполковника практически не было, но каким-то чудом он вдруг вспомнил, что в том же самом доме на Металлозаводской, где проживал Данилов, была прописана его, Петренко, старинная знакомая – известная своими авантюристическими выходками Татьяна Садовникова. Что ж, подобные эскапады с полетами на мотоциклах – вполне в ее стиле.

– А почему, собственно, его? – вопросом на вопрос ответил Петренко. – Почему не ее?

По удивлению на лице Нарышкиной подполковник понял, что промахнулся. Рискнул – и попал на «зеро».

– Нет его, моего мотоциклиста, у вас! – торжествующе воскликнула Наталья. – А значит, пленки уже в папином корпункте!

– На самом деле нас это волнует куда меньше, чем вы даже можете себе вообразить, – пытаясь сохранить лицо, проговорил подполковник. – Но я, со своей стороны, могу вам обещать, что дело в отношении вашего друга будет рассмотрено со всей объективностью.

Петренко отвесил девчонке полупоклон.

– У вас мало времени, – дерзко сказала та.

На выходе из номера подполковник обернулся и бросил Варваре:

– Варя, вас сменит старлей. А вы зайдите ко мне.

Петренко. Десять минут спустя.

Петренко собрал в своем «штабе», что переместился, в третий раз за последние сутки, теперь в номер гостиницы «Пекин», своих помощников – Буслаева и Варвару. Буслаева – оттого, что тот являлся старшим по званию среди прочих оперативников. Кононову – затем, чтобы она, стажерша, училась. Училась всему. В том числе принимать неприятные решения. И еще потому, что – он видел это – у нее, кажется, имеется некая версия происходящего.

Подполковник, устроившись в кресле, кратко обрисовал подчиненным вновь возникшую ситуацию – в первую очередь Буслаеву, Варя при шантаже со стороны Нарышкиной присутствовала. Затем спросил у подчиненных:

– Ваши соображения?.. Давайте по старшинству. Ты, капитан.

– А какие тут могут быть соображения? – пожал плечами Буслаев. – Девчонку отпустим. Возьмем с нее подписку о неразглашении. Хорошенько припугнем. А этих двоих будем держать. Что у нас, оснований, что ли, не найдется? Козлова этого по подозрению в экономических преступлениях можно до суда хоть два года держать… Мальчонке тоже кое-что придумаем. Оружие, наркотики – да мало ли что!..

– А записи?

– А что – записи?.. Вон Си-эн-эн про спящий дом репортаж дала – и что? И ничего!.. Глухо, как в танке!

– А как ты, капитан, объясняешь происходящее?

– Наше, оперативное, дело не объяснять, – пробурчал Буслаев. – Наше дело – брать. Пусть отдел «И» изучает теперь, объясняет… Вот и отдадим им мальчишку и Козлова этого. На опыты.

– Ясно, – подытожил Петренко. – А вы, Варвара, что думаете?

– Вы позволите, товарищ подполковник, – ринулась в бой Варвара, лицо ее было вдохновенно, – я сначала выскажу свою версию происходящего?..

– Давайте, – улыбнулся подполковник. Он ожидал этого.

Варвара пролистала свой объемистый блокнот.

– Если можно, товарищ подполковник, я начну немного издалека…

– Давайте, товарищ лейтенант, только у нас не так много времени…

– Недавно в Интернете появилась ведущая. Ее назвали Анна Нова. Она зачитывает новости. Личность этой ведущей составили на основе портрета эстрадной звезды – с добавлением привлекательных черт других красавиц. Так вот, эта Анна Нова за первую неделю своей «работы» в сети получила около ста предложений руки и сердца…

– Ну и при чем здесь это? – нетерпеливо проговорил Буслаев.

– Не сбивайте, товарищ капитан! – гневно сверкнула глазами Варвара.

– Продолжайте, Варя, – молвил Петренко.

– Так я к чему?.. – торопясь, вдохновенно проговорила Варвара. – Вы понимаете, товарищи, что происходит? К искусственному, несуществующему человеку – к выдумке! – относятся как к живому! Вы понимаете? Выдумке предлагают руку и сердце!..

Петренко пока не понимал, куда клонит лейтенантша, но одобрительно покивал ей.

– Разные человеческие фантазии, придумки – творчество, словом, – задыхаясь, торопясь, проговорила Варвара, – всегда имели обратную связь с реальным миром!.. Придуманное влияет на реальный мир – вы ведь не будете спорить? Как правило, эта обратная связь не является слишком мощной. Но иногда бывают поразительные совпадения, господа!.. Вот, например. – Варвара опять перелистнула блокнот. – Спорят, откуда Гоголь узнал историю о ревизоре. Вроде бы ему рассказал ее Пушкин, а тот узнал ее, как действительное происшествие, бывшее в Вологодской губернии. Это пример прямой связи жизни и выдумки. То есть: в жизни случается – в искусстве отображается. Но бывает ведь и обратная связь!.. Говорят, один революционер поехал выручать из ссылки Чернышевского – и чем дальше в глубь Сибири он уезжал, тем чаще его принимали за ревизора!..

Буслаев скептически морщился и всей своей фигурой выражал крайнюю степень нетерпения – только присутствие Петренко мешало ему оборвать Варвару.

– А «Утопия» Томаса Мора? – поощряемая одобрительным молчанием подполковника, продолжила Варвара. – Ведь он тогда, почти за четыреста лет до октябрьского переворота, все про наш социализм прописал!..

Петренко поморщился при словах октябрьский переворот, но Варвару не перебил. А она, распаляясь, продолжала:

– Но бывают еще более поразительные случаи!.. Например, за девять лет до крушения «Титаника» – за девять лет! – один писатель написал роман, где речь идет о крушении самого большого в мире судна: оно в романе называется «Титан» и гибнет в Атлантическом океане, столкнувшись с айсбергом!.. Вот вам пример чрезвычайно сильной обратной связи!..

Подполковник уже давно понимал, куда клонит Варя, но не прерывал ее, давал возможность проявить себя – и перед ним самим, и перед Буслаевым.

– Все это вроде бы мелкие, редкие совпадения – но обратная связь между придуманным и жизнью существует, вы согласны со мной?.. – задала почти риторический вопрос Варвара. Петренко кивнул. – А в последнее время, – убежденно продолжила Варя, – выдуманного стало очень много. Слишком много! По всему миру ежегодно выходят тысячи книг. По тысячам сценариев ставится тысяча фильмов. Появляются сотни компьютерных игр, а это тоже выдумка. А реклама? Мы с вами смотрим десятки роликов ежедневно. Тысячи ежегодно! А ведь в каждом есть придуманный герой, или ситуация, или сюжет!.. И это еще не все! Вот мы утром открываем газету или смотрим новости по телевизору. Казалось бы: что такое газета? По-английски листок новостей, не более того. Новостей!.. Просто известий о том, что произошло – за день или за ночь… Реально произошло. Но… Но мы читаем в газетах о том, что кандидат в президенты, к примеру, спас в пятом классе девочку из пожара. И что певец К. расторгает брак с певицей П. А певица Х. застраховала себя на миллион долларов на случай встречи с инопланетянами… Но это все – не новости! Это не то, что было! Это все – тоже выдумка! Все эти новости – тоже придумали! Всякие там имиджмейкеры, рекламщики, пиарщики придумали и кормят этим нас с вами!.. Понимаете, товарищи, мы живем в мире выдумки! Она, выдумка, окружает нас со всех сторон. Она реальней, чем правда!..

– Да в чем же суть?! – с нетерпеливой ревностью воскликнул Буслаев – при полном невмешательстве Петренко.

– Да в том, – азартно воскликнула Варя, – что количество выдумок наконец-то, согласно законам старины Маркса, перешло в качество! Понимаете?.. Обратная связь стала мощнее, чем прямая! Теперь уже не придуманное отражает реальность. Наоборот: реальные события отражают выдумку!.. Сперва – выдумка, потом – реальность!

Варвара победоносно оглядела старших товарищей. Те молчали. Девушка слегка смутилась и оговорилась:

– Нет, конечно, это происходит не всегда. И не со всеми. Далеко не со всеми… Пока это опережение выдумки над реальностью персонифицировалось в одном человеке!.. В Данилове!.. И он может – наверное, сам того не желая! – превращать то, что он выдумывает, в реальность!.. Сперва, в случае с горящим деревом или самоездящим автомобилем, у него эта способность проявлялась как-то криво, искаженно, словно телевизор с сильными помехами. А потом – когда он ушел от нас в Шереметьеве – его талант стал действовать напрямую!.. Он придумал, что уходит от нас, и ушел! Вот оно в чем дело!

Варвара торжествующе закончила. Ее лицо раскраснелось.

– Яркая версия, – похвалил Петренко. – А при чем здесь Козлов?

– А ни при чем!.. Точнее – при том, что он первый заметил способности Данилова. И попытался использовать их в своих целях.

– И что же вы, товарищ лейтенант, – спросил Петренко, – предлагаете с ними со всеми делать?

– Козлова – отпустить. Данилова не тащить и не пущать, – Варвара бросила уничижительный взгляд на Буслаева, – а сотрудничать с ним. Исследовать его способности. Применять их, так сказать, в мирных целях.

– Я понял вас, спасибо, – сказал Петренко.

Версия Кононовой ему нравилась – но она являлась совершенно бездоказательной. Тем более другой у него не было. Разве что та, какую поведал молодым людям – и им, комконовцам, – господин Козлов.

Подполковник взглянул на часы. О том, что мотоциклист найден, ему пока так и не сообщили.

Подполковник вздохнул. До истечения ультиматума, объявленного этой девчонкой Нарышкиной, оставалось меньше часа. А угроза гласностью – сильнейшая угроза. Он слишком хорошо помнил, какой грандиозный втык устроил ему генерал Струнин за то, что произошла утечка через Си-эн-эн о спящем доме на Металлозаводской. Слава богу, что тогда удалось не допустить дальнейшего расползания информации, а также циркуляции слухов. На Запад же ушло добротно сработанное ребятами из отдела «Д» (дезинформации) интервью главного санитарного врача Москвы об отравлении некачественным спиртом. Западники, считающие, что русские только и делают, что пьют – причем все вместе, целыми многоэтажными домами, – кажется, поверили.

Но теперь утечка информации – если девчонка говорит правду, а она, похоже, говорит правду – может быть слишком серьезной. И разглашения такого масштаба допустить ни в коем случае нельзя.

А это означало одно. Разбираться, кто такой Данилов – пророк, лжепророк, ясновидец или экстрасенс, а может, писателишка с необычайными способностями, выражающимися в том, что он может влиять своими выдумками на реальный мир, – придется потом. А сейчас, кем бы он ни оказался, с ним и с его девчонкой надо договариваться.

Договариваться по-хорошему.

Эпилог

В середине мая Алексей и Наталья созвали родителей на семейный совет.

В квартиру Нарышкиных прибыл из Южнороссийска шкафоподобный и громкий Лешин папа, Сергей Владиленович Данилов. За чашкой дорогого английского чая он вдохновенно расписывал прелести своего города: «Море! Солнце! Виллу цветами уберем! У меня пляж свой, ночью купаться будем!»

Максим Петрович и Елена Витальевна Нарышкины неуверенно переглядывались. Алексей прошептал в Наташино ушко: «Ну, насчет виллы он загнул… Обычный домик… И пляж там не свой, а общий – просто народу мало».

А Сергей Владиленович продолжал:

– Видел я, как у вас тут в Москве женятся. По пять минут на пару!.. Поточное производство! Конвейер!.. Полный загс невест!.. Как бы Наталья среди них не затерялась…

– Не затеряется! – уверенно сказал Алексей.

А Наташа просительно посмотрела на родителей:

– Может, и правда, на море?

– А наши гости? О них ты подумала? – строго спросила Елена Витальевна.

– Всем билеты оплачу! – загорячился Данилов-отец.

…Алексей не питал иллюзий, почему папаня хочет справить свадьбу именно дома, у себя, в Южнороссийске. Мечтает пыли всем в глаза понапускать. Еще бы – новообретенные столичные родственники – большие люди. Леша легко мог представить, как папаша шелестит в ухо мэру Южнороссийска (тот всенепременно окажется в числе приглашенных): «Кум мой – журналист. Международник. А кума, теща Лешкина, – профессорша. В Москве, в институте гинекологии. Так что появится нужда в наследничке, чтобы все по высшему разряду, – смело обращайтесь прямиком к нам».

Сначала Алексей твердо решил стоять насмерть и играть свадьбу в Москве. Но Наташу будущий свекор околдовал. Она внимательно слушала, что в загс они поедут в открытом лимузине 1939-го года выпуска («мой друг раритетные машины реставрирует»), что в этот день регистрировать будут только их, что перед праздничным ужином они поедут кататься на яхте по Цемесской бухте…

Елене Витальевне идея тоже начала нравиться.

– Мы на море – я имею в виду на нашем, на Черном, – уже сто лет не бывали… – размечталась она.

Наташа легко догадалась, почему мама приняла ее сторону. Будет свадьба в Москве – это же сколько хлопот! Ресторан заказывать, меню выбирать, закупать спиртное… Работа побоку, знай себе решай хозяйственные вопросы. А Елена Витальевна, Наташа в этом не сомневалась, всегда предпочтет хозяйственным проблемам какой-нибудь сложный медицинский случай.

– Ну и чудненько! – тут же откликнулся будущий кум. – В июне свадьбу и сыграем. Я сам за них заявку подам.

Максим Петрович еле уловимо поморщился. Ох уж эти напористые провинциальные родственники! Он для себя решил держаться подальше от «кума», бесцеремонного бизнесмена.

– Нет, в июне нельзя. Мне поступать надо, – строго сказала Наташа.

– В МГУ пойдешь, дочка? – уважительно поинтересовался Данилов-старший.

– Попробую.

Наташа слегка смутилась из-за слова «дочка». Нет, «папой» она его называть не будет!

…Свадьба состоялась шестнадцатого июля.

Наташа прилетела в Южнороссийск четырнадцатого. Сразу после последнего вступительного экзамена. Она была счастлива, что может примерить на себя гордое звание «студентка». Но переживала из-за того, что выходит замуж в тощем и бледном виде – готовилась она, как сумасшедшая, и даже на дачу, хотя бы к подмосковному солнцу, ни разу не выбиралась.

Пятнадцатого утром Наташа, Алексей и его отец пили кофе на веранде кирпичного замка с видом на море. На кромке пляжа маячили фигуры курортников.

– Тут все такие загорелые, – с завистью сказала Наташа.

– Ну и ты скоро загоришь! – успокоил Алексей.

Наташа с укором взглянула на него:

– Но свадьба-то у меня завтра.

Свекор сердито пнул под столом ногу непутевого сына – вечно тот ляпает, не подумавши. Сказал ласково:

– Наташенька, зря горюешь. Это только в Москве загар в моде. А у нас в Южнороссийске – наоборот, бледные в цене. Так что на свадьбе будешь самой красивой и потом, когда в Москву вернешься с загаром, – тоже. А завтра с утра к тебе косметичка придет. Лучшая в городе.

…Наташа действительно выглядела «асс-лепительной». Так ее назвала Лешина гостья – Татьяна Садовникова.

Наталья сначала слегка опешила, когда эта холеная фифа завалилась на банкет и принялась покрывать Данилова градом дружеских поцелуев. Но потом успокоилась: оказывается, Татьяна – просто Алешина соседка.

И у нее вроде бы наметился роман с гостем с Наташиной стороны – Димой Полуяновым. По крайней мере, весь вечер они танцевали и целовали друг друга в шейки. «Еще одну свадьбу будем играть?» – спросила «сладкую парочку» Наташа. Полуянов с Садовниковой переглянулись и захохотали.

– Да нет, вряд ли. Старые мы уже, чтоб жениться, – заявила Татьяна.

…Поначалу московские гости держались на свадьбе особняком. Максим Петрович Нарышкин, протанцевав традиционный первый танец с дочкой, углубился в беседу с Эльмирой Федоровной Теленевой, профессором МГУ и Наташиной крестной. К благоговейному восхищению южнороссийской коалиции гостей, беседа происходила на английском.

Елена Витальевна сидела рядом с другом семьи доктором Гусевым, главным врачом Склифа. Игнорируя всеобщее веселье, они обсуждали, к чему приведет недавно обнародованная расшифровка человеческого генома.

Отец Алексея, Сергей Владиленович Данилов, переставил карточки с именами приглашенных и отсадил от себя парочку южнороссийских фотомоделей. Рядом с ним помещались новый мэр Южнороссийска, а также генеральный директор местного цементного холдинга Леонид Леонидович Седун. Данилов-младший с неудовольствием наблюдал чеширскую улыбку на лице папаши и читал в его довольных глазах: «После такой-то свадебки мой бизнес точно в гору пойдет!»

Стол заставили яствами так, что блюда с икорными тарталетками, белорыбицей и экзотическими салатами налезали друг на друга. Угощения по тарелкам с акробатической ловкостью раскладывали официанты, которым Данилов-старший посулил двойное вознаграждение. Он же велел метрдотелю «напоить всех до безобразия». Метрдотель честно отрабатывал щедрую плату. Стоило кому-то из гостей сделать глоток, как его рюмку тут же доливали доверху. А тосты сыпались один за другим – тамада, Гоги Мухранович, директор южнороссийского лесохозяйства, в тот день находился в особенном ударе. Возможно, потому, что стол украшали оплетенные соломкой бутылки с настоящим «Киндзмараули».

И вскоре веселье расширилось, разгорелось, наполнило все уголки прохладного от кондиционеров ресторана. Московские гости, раньше державшиеся особняком, охотно соглашались на белые и прочие танцы. Максим Петрович, поколебавшись, принял приглашение тамады – оставил свою ученую английскую беседу и станцевал азартную лезгинку. Елена Витальевна покорно плыла в крепких объятиях Данилова-старшего под бессмертную «Strangers in the night» Фрэнка Синатры.

– Он даже ничего, твой свекор! – шепнула она Наташе.

После полуночи кортеж, состоявший из двадцати одной машины, перебрался в даниловский особняк, перебудив радостными гудками полгорода. Здесь были накрыты фуршетные столы, в гостиной диджей проводил дискотеку, на веранде поставили три бильярдных стола, в каминной гостям постарше предлагали расписать пульку. А молодежь отправилась купаться. Полуянов и Садовникова громогласно объявили, что они открывают клуб нудистов. К ним решили присоединиться Наташина подруга математичка Алька и ее же, Наташин, бывший поклонник байкер Костик (после героического пролета Костика по Тверской, когда он обвел вокруг пальца и милицию, и ФСБ, не пригласить его на свадьбу было бы неприлично). За несколько часов, проведенных в ресторане, меж Алькой и Костиком уже успел разгореться горячий южный роман.

«Вот так-то, Алечка! – удовлетворенно думала Наталья. – Ты мне всю жизнь парней сватала, а в итоге – сама с моим бывшим гуляешь!»

…Молодые супруги купаться не пошли. Они спрятались от гостевого буйства на плоской крыше особняка. Алексей усадил Наташу в шезлонг. Вынул из сумки-холодильника запотевшее шампанское:

– «Абрау-Дюрсо». Наше, местное.

Она влюбленно смотрела на него, на строгую бабочку в вороте ослепительно белой рубашки, на его веснушки, которые здесь, в Южнороссийске, расцвели особенно буйным цветом.

На бутылке шампанского выступили прохладные капельки, в Наташиных глазах отражались яркие южные звезды… Алексей опустился рядом с ней, взял ее руку в свою. Поцеловал любимые пальчики, сказал горячо:

– Наташенька! Мы – вместе!

Их обнимала теплая южная ночь. Море аккомпанировало поцелуям. Губы Данилова путешествовали по ее шее, спускались ниже, под лиф расшитого жемчугом платья. В бокалах выдыхалось забытое шампанское.

Наташа опомнилась первой:

– Эй, муженек! Может, все-таки в спальне?

Алексей с неохотой оторвался от нее. Протянул ей бокал, откинулся в своем шезлонге.

Наташа смотрела в небо и ласково поглаживала его по руке.

– Сколько у вас тут звезд! Красотища! – проговорила она.

– Да, много… – равнодушно откликнулся Алексей. – И знаешь что?.. Ты ярче этих звезд… И луны, и солнца…

– Правда? – прошептала она, но могла бы и не спрашивать: такими он смотрел на нее влюбленными глазами.

Назревал поцелуй – но она хотела оттянуть это мгновение, чтобы его признание, счастье, любовь, свадьба – чтобы все это никогда не кончалось…

– Ой, упала, упала! – закричала Наташа.

Алексей тоже успел заметить: стремительная яркая звезда несется вниз по бархатному черному небу.

– Желание! Скорей загадывай! – воскликнула Наташа.

И, не слушая его ответа, радостно доложила:

– Я успела! А ты?

– А я не могу, – вздохнул Алексей. – Я же им обещал… Никаких желаний…

– Бедный ты мой! – протянула она, обнимая его. И промурлыкала: – Никаких? А этих?

И она легким движением положила руку ему на колени, прошлась пальцами по бедрам…

– Наташка! Прекрати сейчас же! – сделал вид, что рассердился, Алексей. Он взял ее руку в свою и спросил: – А ты желание загадала?

– Загадала.

– Какое?

Она помотала головой.

– Ну скажи!

Она на секунду задумалась. Потом решилась:

– Да ладно… Все равно не исполнится… Я загадала, чтобы когда-нибудь ОНИ разрешили тебе написать роман. О том, как мы с тобой живем на острове, где-нибудь у теплого моря… И чтобы звезды там были, как здесь, и светлячки так же летали, и цикады трещали… А то, что ты напишешь, потом исполнилось бы…

– А это и так исполнится… – уверенно сказал Данилов. – Безо всяких писаний…

Алексей наклонился к ней. Поцеловал – долго-долго, она чуть не задохнулась. Наташа прильнула к нему, он вдыхал ее свежий, морской аромат… Она перебралась из своего шезлонга к нему на колени…

– Может быть, прямо здесь? – хрипло предложил он.

И, не дожидаясь ответа, принялся расстегивать пуговки на ее платье. Она не противилась, гладила его по крепким ногам, по твердым бедрам. Ее рука уверенно приближалась все ближе и ближе к заветному месту…

…Василий Буслаев почувствовал, как в его паху что-то дернулось, запульсировало. Он чертыхнулся и опустил прибор ночного видения. Магнитофон, оставшийся включенным, продолжал бесстрастно записывать вздохи и ахи влюбленной парочки. Кажется, эти двое на сегодняшний вечер ничего провокационного не планировали.

Буслаев откинулся в своем кресле, которое примостилось за дымоходом на крыше соседнего дома, снятого им на оперативные деньги. Он прикрыл глаза, вздохнул соленый, йодистый воздух. С пляжа доносились визги гостей, причисляющих себя к рангу нудистов.

Василию вдруг мучительно захотелось оказаться среди них – беззаботных, пьяноватых, счастливых. Бросить наблюдательную аппаратуру, забыть о деле Данилова…

Но он не мог. Не мог он – равно как его шеф Петренко, и Варвара, и начальник Комиссии генерал Струнин – выкинуть из головы то, что в обычной жизни рядом с нормальными, не ведающими опасности людьми остались двое.

Остался Данилов, связанный всего лишь бумагой.

Подпиской, что он дал вечером тридцатого апреля в конспиративном номере гостиницы «Пекин». Подпиской из двух пунктов: первый – о пожизненном неразглашении и второй – никогда более не писать никаких художественных произведений, кроме как с ведома и под наблюдением «экспертов» (под последними подразумевались сотрудники КОМКОНа).

Но обещания, не сомневался Буслаев, для того и даются, чтобы когда-нибудь их нарушить…

А еще где-то на свободе – может быть, даже поблизости – бродил незадавшийся издатель Иван Степанович Козлов.

…Пока тем вечером тридцатого апреля Буслаев, Петренко и Варвара работали в конспиративных номерах гостиницы «Пекин» с нынешними молодыми, составляя для них расписки, господин Козлов исчез из своего номера. Исчез бесследно. На полу валялись наручники. Двое оперативников, находившихся вместе с ним в номере, ничего не помнили об охраняемом – они вообще начисто забыли о том, что находились там ради того, чтобы кого-то охранять.

«Пальчики» Козлова, оставленные им в номере, пробили по картотеке ФСБ. Пришел ошеломляющий ответ: они не принадлежали тому самому Козлову, что некогда служил в органах, а затем влился в ряды финансовых консультантов частного криминального бизнеса.

Кроме того, их не удалось идентифицировать с чьими бы то ни было отпечатками, хранящимися в картотеках ФСБ, МВД и Министерства обороны.

Более того: эксперт Чартков из комконовского отдела «И» исследовал дактилоскопические отпечатки Козлова и под грифом «Совершенно секретно – особой важности!» прислал Петренко свое заключение:

В результате исследования можно с вероятностью 99,9 процента утверждать: расположение и рисунок папиллярных линий образца свидетельствуют о том, что они не характерны для отпечатков пальцев человеческой особи.

Примечания

1

Журнал боевых дежурств.

2

Оперативного штаба.

3

«Новое сообщение» (англ.).

4

«Нас сейчас нет дома. Пожалуйста, оставьте свое сообщение после звукового сигнала, и мы вам перезвоним» (англ.).

5

«Хуан! Хуан! Пожалуйста, очень срочно позвони мне!.. Пожалуйста! Ты очень нужен!.. (англ.).

6

Хранителей экрана (англ.).

7

«Уничтожить» (англ.).

8

Сон, мечта (англ.).

9

Приятно провести время! Счастливой поездки! (англ., фр.).

10

Мы хотели бы два мороженых, сорт – на ваше усмотрение, стакан минералки, пива и напоследок – два черных кофе (англ.).

11

«Левее!.. Левее!.. Правее!.. Хорошо!.. Скажите «сыр»!.. (англ.).

12

Всемирные новости (англ.).

13

«Иисус Христос – суперзвезда»; «Я люблю Деву Марию» (англ.).

14

Россия… Москва… Странное событие… (англ).

15

Тихо, ты, сучка! (англ.).

16

«Большое спасибо!» (искаж. иврит).

17

Не понимаю! (англ.).

18

Подскажите, пожалуйста, который час? (англ.).

19

Половина пятого (англ.).

20

Все слова – синонимы, на молодежном сленге означают нечто плохое, ерунду, глупость.

21

То есть в Службе внешней разведки.

22

В Главном разведывательном управлении Министерства обороны.

23

Сумасшедший (молодежное арго).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
ПОКА АНГЕЛЫ СПЯТ

Примечания