Пикуль Валентин

Старое, доброе время

Валентин Пикуль Старое, доброе время Историческая миниатюра

В середине прошлого столетия жители российской столицы часто видели странного человека, который свободно проникал в кабинеты самых знатных вельмож, а иногда шепотком беседовал с дворниками. Держался он слишком независимо и даже отчужденно от людей, вечно сосредоточенный, взирающий исподлобья, но при этом его маленькие свиные глазки, казалось, насквозь проницали каждого человека…

– Кто это? – шепотком спрашивали люди.

– Это русский Фуше, – отвечали им с опаскою.

– Какой же это Фуше? – слышалось от других. – Это скорее наш доморощенный питерский Лекок.

Чиновники, служившие в канцелярии обер-полицмейстеров Санкт-Петербурга, не раз видели этого Фуше-Лекока в различном одеянии. Он являлся перед ними то солидным господином, посверкивая бриллиантами в перстнях, то его видели вертким купцом в чуйке, а то вдруг он представал жалким оборванцем-пропойцей, который, казалось, начнет сейчас клянчить на водку.

– Господа, – утверждали знающие люди, – не будем сравнивать этого человека ни с Фуше, ни с Лекоком – Карп Леонтьевич Шерстобитов воистину русский, воистину православный, и… запомните: с этим человеком лучше бы нам не связываться!

У в ы! Прошлое, как говорится, сокрылось во мраке неизвестности, да и не такой человек был Карп Леонтьевич, чтобы просвещать потомков относительно своих предков. Хвастать-то было нечем, ибо произведен на свет он был безвестным солдатом. Судя по всему, Шерстобитов рано лишился опеки родителей, ибо николаевская система его – еще ребенка – поставила в шеренгу кантонистов, выровняла по ранжиру, высекла розгами, добавила ему палок. Но при этом система воспитания кантонистов не забывала об умственном развитии.

Шерстобитов выучился на военного фельдшера, двадцать лет подряд служил в морском госпитале Кронштадта, где и нашел себе утешение – матросскую дочь Прасковью Артамоновну, а попросту “Парашу”. Выходцу из школы кантонистов следовало 20 лет отрабатывать (почитай, за гроши) тот казенный хлеб, что получил с детства, будь любезен всем кланяться, никому не перечь, ибо можно опять розог да палок попробовать.

Вот и ходил по струнке, а своего мнения не имел.

– У ж о! – говорил фельдшер Параше. – В сорок первом году отпустят со службы – ох, и заживем мы с тобой!

– То верно, – соглашалась жена. – Я себе канарейку заведу, а ты, Карпуша, на гитаре мне играть станешь…

В 1841 году Шерстобитов обрел за выслугу лет чин коллежского регистратора. “Он был титулярный советник”, – пелось в романсе, но титулярный советник перед коллежским регистратором – это слон перед моськой, ниже чем регистратор человека не может быть. (В Государственной Табели о рангах он занимал самую последнюю строчку.) Покинули супруги Кронштадт, перебрались в Петербург, сняли там “угол”, заготовили дровишек, ели щи с мясом, канарейку завели, и она радостно запевала, когда хозяин ударял по струнам гитары.

Между тем Карп Леонтьевич никак не был похож на тех “пришибленных” людишек, кои раздавлены нуждой и унижением и считают себя ничтожеством. Напротив! Как писал современник, “по наружности Шерстобитов, по отсутствию в нем угловатости, по его мягким и благородным повадкам, он более походил на приличного светского господина, нежели бывшего кантониста”, поротого-перепоротого. В столице Карп Леонтьевич обзавелся знакомствами, и поскольку он жил возле пожарной части, то и брандмайор О. С. Орловский стал его добрым соседом. Надо же было так случиться, что однажды обворовали квартиру Осипа Степановича, а человек он был хороший, и Шерстобитову жаль его стало…

– Не могу ли помочь? – сказал брандмайору.

– Э! – отмахнулся брандмайор. – Я уже ходил к Сергею Александровичу, жаловался, что полиция у него плохо следит за порядком, да ворованное разве вернешь?

Сергей Александрович – это Кокошкин, бравый генералище, что в ту пору состоял обер-полицмейстером Петербурга.

– Ладно, – сказал Шерстобитов, – я поищу…

Приоделся попроще, стал обхаживать рынки, заводить речи с людьми подозрительного вида, прислушивался по трактирам к тому, о чем говорят бродяги да извозчики, и нашел краденое в “Вяземской лавре” (это громадный дом на углу Сенной площади, притон нищеты и уголовного мира, ранее описанный Крестовским в романе “Трущобные люди”, а в наше время об этой “лавре” писал А. Н. Тихонов-Серебров, бывший секретарь Максима Горького). Орловский расцеловал Шерстобитова:

– Ну, сосед, не ожидал такого проворства. Чтобы ты, который матросам клизмы ставил, да в “Вяземскую лавру” поперся… Уж ты скажи – как тебя тамотко не зарезали?

В ответ брандмайору стал Шерстобитов играть на гитаре:

– С людьми говорить уметь надобно. Когда криком, а когда шепотом. Я тебе, друг ситный, ласковым словом любую гадюку из-под коряги выманю…

Кокошкин пожелал иметь с ним личное знакомство.

– Карп Леонтьич, – сказал он Шерстобитову, – мне тут о тебе брандмайор чудеса поведывал. Распутай мне одно дельце, и, ежели справишься, я тебя в квартальные надзиратели выведу… Ты барона Штиглица знаешь ли?

– Это который банкир? Который миллионер?

– Тот самый. Так вот с ним худая история приключилась.

– А что такое, ваше превосходительство?

– Да едва живым ушел… Слушай!

…В один из дней миллионера навестил офицер из свиты принца Баттенбергского, который, как было известно из газет, присутствовал на Красносельских маневрах как почетный гость русского императора. Штиглицу было сказано:

– Принц малость поиздержался и просил бы вас, барон, навестить его в отеле у Демута, который он снял, желая поговорить с вами по важному вопросу…

Штиглицу было ясно, в чем “важность” вопроса: если принц сидит без денег, значит, он желает подзанять у банкира.

– Его высочество, – сообщил посланец, – уверен, что вы не замедлите со свиданием, для чего и прислал за вами карету.

– Благодарю, – отвечал Штиглиц, – но в чужих каретах я не привык ездить, а желание принца понятно. Скажите ему, что я вскоре же подъеду…

Прибыв в отель, Штиглиц спросил внизу, каков номер, снятый для принца, и последовал этажом выше. Одна комната – пусто, вторая – ни души, толкнул двери в третью… Тут на него и накинулись сразу трое из “свиты” принца, которые для начала треснули его по кумполу кирпичом, а потом стали примитивно душить с помощью галстука. Штиглиц, не будь дураком, стал орать, прислуга услышала его зов о помощи, преступники мигом скрылись, оставив в номере свой чемодан.

– Конечно, – рассуждал Кокошкин, – они рассчитывали, что барон подкатит с большими деньгами, потому и устроили ему западню, заранее сняв номер от имени принца Баттенбергского.

– А что в чемодане? – спросил Шерстобитов.

– Да ерунда на постном масле… два-три кирпича в рогожке и пара стоптанных сапог. Вот и все. Местный пристав полковник Горбунов сидит на этом чемодане какой уж день, обещая найти воров, но дело не двигается.

– Где этот чемодан? – спросил Шерстобитов.

– В первой Адмиралтейской части… у Горбунова.

Приехал туда Шерстобитов, а Горбунов не дает чемодана, спрашивая: “Да ты кто таков, я знать тебя не знаю!” На что Карп Леонтьевич доложил, что прислан лично Кокошкиным, а сам он с образованием фельдшера. Тут все чины, под стать Горбунову, стали над ним издеваться, слышались ехидные реплики, а полковник чемодан раскрыл и сказал:

– Гляди! Или кирпичей с сапогами не видывал?..

Шерстобитов погладил кирпичи, потом взял нож и распорол голенища сапог до самых каблуков. Глянул внутрь, плюнул туда, потер пальцем, что-то разглядывая. Тут еще пуще стали над ним измываться, а Горбунов хохотал:

– Умнее нас, что ли? Много узнал по сапогу?

– Сейчас узнаем, – скромно отозвался Шерстобитов…

Прошло три дня, и он заявил в канцелярию столичного обер-полицмейстера, доложив Кокошкину:

– Велите послать наряд полиции к Калинкину мосту – все трое из “свиты” принца лежат на мосту, уже связанные.

– Как? – подскочил Кокошкин.

– А вот так… лежат и плачут. Брать-то их пришлось с подмогою грузчиков да калашников – люди они темные, необразованные, они “свиту” Баттенбергского сильно помяли…

А все было очень просто. Внутри сапожного голенища Карп Леонтьевич разглядел стертое клеймо мастера на букву “Ф”. Составил список сапожников, фамилии которых начинались именно с этой буквы, и за день объехал всех, показывая клеймо. Один сразу признал свою работу, по старым шнуровым книгам, назвал и фамилию заказчика. Адресный стол в Петербурге работал всегда четко: искомый заказчик проживал у одной немки, та охотно подтвердила, что недавно приютила троих мужчин – брюнета, блондина и рыжего. Сами они люди тихие, нигде не бывают, а навещает их только один провизор из той самой аптеки, что у самого Калинкина моста.

– Что им велите передать? – спросила немка.

– Я сам передам, фрау, стоит ли затруднять вас?..

Подъехали к аптеке, а из дверей ее как раз и выходит один – рыжий. Шерстобитов – хвать его за глотку и повалил.

– Ты мне совсем не нужен, – сказал он ему. – Отпущу сразу, ежели скажешь, где еще двое твоих приятелей?

– Там, – показал рыжий на мост, где, облокотясь на перила, поджидали рыжего блондин с брюнетом…

Банкир Штиглиц навестил Шерстобитова:

– Позвольте презентовать вам тысячу рублей в благодарность за вашу расторопность.

– Н е т! – отказался взять деньги Шерстобитов. – Я исполнял не ваше, барон, поручение, а поручение начальства, вот если оно соизволит…
Николай I соизволил выделить из казны тысячу рублей для награды Шерстобитова, наградил его орденом Станислава, из XIV класса Табели о рангах передвинул его сразу в XII класс, и стал Карп Леонтьевич губернским секретарем (что равняется чину поручика или корнета). Завел он себе пушистый халат на беличьем меху, настроил гитару, ударил по струнам, и в клетке радостным пением отозвалась ему канарейка.
Понятно, что Кокошкин оставил его при столичной полиции, сделав Шерстобитова квартальным надзирателем. Но вскоре Карп Леонтьевич “заявил себя самым искусным, осторожным, находчивым, вкрадчивым и терпеливым сыщиком”. Свершив преступление, злодеи часто скрывались в провинции, железных дорог не было, телеграфная связь отсутствовала, и потому Кокошкин часто засылал Шерстобитова в дальние командировки, чтобы преследовать преступников и брать их живьем с доставкою “на дом” – прямо пред светлейшие очи Кокошкина.

До 1842 года в России вообще не было сыскной полиции: когда же ее завели, то выработали лишь десять пунктов обязательного надзора: первый касался наблюдения за публикой в храмах божиих, а десятый “благочиния в домах непотребных женщин”. Шерстобитов явился как раз кстати, ибо он обладал не только нюхом сыщика – это был, скажем прямо, т а л а н т, не о таких ли в народе говорят, что они “сквозь землю видят”.

Надо сказать, что Карп Леонтьевич был не так уж прост, как о нем думал Николай I и тот же Кокошкин, ибо, заведя нужные связи “наверху”, он установил прочные связи и “внизу”. Шерстобитов сделался своим человеком в том мире, где царствовали воры, налетчики, перекупщики краденого, гробокопатели, мошенники, фальшивомонетчики, шулеры и дамы известного поведения – именно через них он узнавал многое, а за услуги, оказанные ему, он расплачивался “натурой”.

– Ты не финти мне! – говорил он. – Лучше сразу выдай, где прячется Ванька Птух, и я – вот-те крест святой! – закрою глаза, когда отвинтишь сейф от пола в доме купца Косякова…

Нет, читатель, я не беру эти данные с потолка. Виктор Никитин (тоже из кантонистов, ставший потом писателем, ведавший тюремными делами) писал в своих мемуарах о Шерстобитове, что потворствуя мелким преступникам, он требовал от них выдать ему преступников высшего ранга, которые “наследили” кровью. “Проще, когда от мазуриков страдают заурядные люди, – писал В. Никитин, – полиция плюет на них, а когда беда постигнет высоких лиц, им возвратят вещи (украденные), чтобы доказать бдительность полиции. Шерстобитов имел несколько ловких помощников, которые при надобности ездили не только по всей России, но даже за границу по сыскной части…”

К тому времени Шерстобитов завел себе хорошего помощника – это был Иван Дмитриевич Путилин, еще молодой парень, которого нарочно подсаживали в тюремные камеры, чтобы, на параше сидючи, выпытывал секреты уголовного мира. Ванька Путилин о своем прошлом помалкивал, лишь иногда намекая коллегам, что мораль его зижделась на шаткой основе той же параши.

Шерстобитов говорил Путилину:

– Как мне тебя Иваном Дмитриевичем величать, ежели глянешь на морду – и сразу видать, что жулик. Ты бы, стрекулист, хоть бы бакенбарды себе отрастил… для солидности.

Генерал Кокошкин не мог нарадоваться, докладывая царю о небывалых успехах сыскной полиции, и Николай I не жалел для Шерстобитова орденов Станислава, Анны и Владимира, отчего, согласно законам империи, бывший безродный кантонист обрел потомственное дворянство, а чин заимел надворного советника.

Прасковья Артамоновна прифрантилась, орешки щелкала, словно белка, научилась по утрам кофейком баловаться, а мужу сказывала, чтобы сыграл ей на гитаре:

– Коли надворным советником стал, так, выходит, только на дворах твои советы станут выслушивать? А ты бы просил сразу “уличного”… Но в дому своем, помни, я останусь главной домашней советницей, а потому ты играй, Карпуша, играй на усладу мне. Гляди, как жизнь-то обернулась: никаких расходов – одни прибытки пошли. Вот и канарейка запела…

Но бывали роковые случаи в уголовной практике Петербурга, когда блистательная карьера Шерстобитова опасно потрескивала, готовая сломаться. Случилось это, когда из дома французского посла герцога Наполеона-Августа Монтебелло украли драгоценный сервиз, которому, считай, цены нет. Жена спрашивала:

– Из серебра аль из фарфора какого сервиз-то энтот?
– Да по мне хоть из дерьма слеплен, – отвечал жене Шерстобитов, – а найти велено свыше… Герцог Монтебелло, чтоб ему ни дна ни покрышки, уже наскулил нашему императору, что наша полиция плохо работает. Надо Ванюшку Путилина звать: один ум – хорошо, а полтора ума – еще лучше…
Позволю себе небольшое отступление. О случае с этим сервизом в свое время писал знаменитый правовед А. Ф. Кони – со слов самого И. Д. Путилина; при этом Кони называл имена замешанных в эту историю: император Николай I, французский посол Монтебелло и обер-полицмейстер А. П. Галахов. Но в этом сочетании имен, сведенных в один пучок, я вижу нарушение хронологии… Почему, спросите вы. Отвечаю: Николай I умер в 1854 году, герцог Монтебелло стал послом в Петербурге лишь с 1858 года, а Галахов, сменивший Кокошкина в 1847 году, покинул пост обер-полицмейстера столицы в 1856 году. Чувствуете, как вся эта святая “троица” рассыпается? Однако в своем рассказе я решил следовать той версии, которой придерживался и почтенный сенатор А. Ф. Кони…

Итак, Путилин предстал перед своим наставником, уже имея на хитром лице вполне пристойные, чиновные бакенбарды.

– Теперь, – сказал учитель ученику, – нам, Ванюшка, никак не миновать Сибири, куды и пойдем по канату…

Путилин растряс в руке роскошный платок, украшенный княжескими гербами, отнятый у одного вора, и – высморкался.

– Зачем же нам в Сибирь идти, будто у нас в Петербурге дел важных не стало?

Шерстобитов растолковал: император намылил голову Галахову, чтобы сервиз обязательно был отыскан, а Галахов сулится упечь Шерстобитова в те самые края, куда и ворон костей не заносит, если Монтебелло не узрит сервиза на прежнем месте.

– Надо бы воров поспрашивать, – сказал Путилин…

Много позже Иван Дмитриевич рассказывал сенатору Кони, как они действовали: “Перебрали мы всех воров – нет, никто не крал! Они и промеж себя целый сыск произвели получше нашего. Говорят: “Иван Дмитриевич, ведь мы знаем, какое это дело, но вот образ со стены готовы снять – не крали мы этого сервиза!” Что ты будешь тут делать?..”

– Делать нечего, – решил Шерстобитов. – Лучше уж нам с тобою, Ванюшка, на бобах сидеть, а раскошеливаться сразу… Шут с ним: как легко нажили – так легко и отдадим.

Сложили они свои капиталы и поехали не куда-нибудь, а прямо в ювелирную мастерскую знаменитого мастера Сазикова, выложили перед ним все свои деньги, накопленные праведно и неправедно, а заодно разложили перед ювелиром рисунки с предметов сервиза, которые заранее добыли в посольстве.

– Паша, родненький, – взмолился Шерстобитов, – уж ты постарайся, чтобы все тютелька в тютельку и чтобы этот герцог Монтебелло новый сервиз за свой старый признал…

Сазиков сервиз новый (копию со старого) быстро спроворил. Шерстобитов повез сервиз своему знакомцу – бранд-майору Орловскому и тоже взмолился:

– Осип Степаныч, раздай все эти тарелки да кубки своим пожарным, чтобы они их губами поскорее обшлепали, дабы сервиз обрел благопристойный старинный вид.

– Это мои пожарные – рады стараться…

После чего, когда сервиз приобрел соответствующую “патину” старого благородства, Шерстобитов упаковал его и отвез во французское посольство:

– Берите! – сказал. – И больше чтобы ваш герцог не жаловался царю нашему, будто русская полиция не умеет работать…

А тут как раз бал в Зимнем дворце! Вот император провальсировал с любимой фрейлиной и подошел к Монтебелло.

– Ну, герцог, – сказал он ему, – надеюсь, вы довольны моей полицией?

– Даже очень, – отвечал французский посол. – Был у меня только один сервиз, а теперь стало сразу два…

Перестал Карп Леонтьевич играть на гитаре, поникла и нахохлилась в клетке канарейка. Вызвал он Путилина.

– Не знаю, – говорит, – как твоя Танька, а моя Парашка уже сухари готовит, чтобы нам до Сибири топать. Теперь-то уж точно – кандалов нам не миновать!

– Да не мучь ты меня, Карп Леонтьич, что стряслось-то?

– А то и стряслось, что утром мы сервиз от Сазикова в посольство вернули, а вечером того же дня камердинер герцога второй сервиз перед ним выставил и поклялся, что он этот сервиз заложил временно, ибо в деньгах нуждался… Так что, Ванюшка, доставай валенки – на этот раз Сибири не миновать!

Справедливо, что император был разъярен и бранил Галахова самыми последними словами, а до нас – записи Кони – дошли и те слова, которыми Галахов разлаял Шерстобитова: “Вы, – сказал он, – с Путилиным плуты, ну и плутайте. А меня как смели подвести под отставку?..” Стали тут плуты размышлять.

– Дело скверное, – согласился Путилин с выводами учителя, – но неужто нам так уж обязательно морозами греться?

“Поиграл он (Шерстобитов) на гитаре, послушали мы оба с ним канарейку да и решили действовать”. Должен сказать, читатель, что рассуждали они вполне логично.

– Сначала, – сказал Шерстобитов, – мы из одного сервиза два сделали, а теперича, как ни крутись, а из двух сервизов должен один остаться, чтобы комар носу не подточил.

– Так это же проще простого, – повеселел Путилин.

Первым делом пронюхали, когда Монтебелло будет приглашен в отъезд – с царем на охоту. Потом навестили в Апраксином дворе купца Поцелуева, который снабжал французское посольство провизией, а потому имел среди французов немало приятелей.

– У тебя когда именины-то? – спросили купца.

– У-у-у, – отвечал тот. – Через полгода, кажись.

– Не придуривайся! Послезавтра у тебя именины, – сказал Путилин, – и ты лучше не спорь с нами, не то худо будет. В день, когда Монтебелло уедет из Питера бедных зайцев гонять, ты пригласи весь штат посольства.

– Разорюсь же я, – приуныл Поцелуев.

– Это не беда! Все расходы полиция берет на себя…

“И такой мы у него пир закатили, – вспоминал Путилин, – что небу жарко стало. Под утро всех развозить пришлось по домам: французы-то совсем очумели, только мычат… Ну-с, а часа в три ночи забрался в посольство Яшка-вор. Вот человек-то был! Сердце прямо золотое, а уж насчет ловкости, так я другого такого не видывал. В остроге сидел бессменно… царство ему небесное!” Короче говоря, Яша-вор вынес сервиз в мешке и прихватил еще две лишние золотые ложки.

– Это зачем же ты, Яша, чужое своровал?

– Не утерпел, – сознался тот…

Утречком Шерстобитов как ни в чем не бывало навестил канцелярию обер-полицмейстера и сказал Галахову:

– Не пойму, чего это там герцог Монтебелло напраслину надумывает? Был у него один сервиз – один и остался. Вестимо, что французы всегда в мыслях завихряются, потому и верить-то им совсем необязательно…

Кони спрашивал Путилина: чем все это закончилось?

– Известно, чем. Вернулся герцог с охоты, видит, что остался один сервиз, а прислуга вся с перепою ажно позеленела, лбами вместо дверей в косяки тычется… Все стало ясно, но более посол Франции не жаловался нашему императору на то, что русская полиция плохо работает…
Историки иногда задаются вопросом: почему Шерстобитов ретиво служил при Кокошкине и Галахове, а потом удалился в отставку? Мне думается – есть объяснение. Дело в том, что летом 1848 года скончалась Прасковья Артамоновна, все разом стало ненужно и постыло для Шерстобитова, и в марте 1866 года, одинокий и забытый всеми вдовец, он тихо умер в чине коллежского асессора…
И. Д. Путилин умер в самом конце XIX века, а в 1913 году его сын опубликовал работу отца “Тайное общество”, в которой покойный автор излагал свои воззрения на революционизирование русского народа… Вот так! Времена круто изменились: если Шерстобитов в поте лица утруждался на уголовной ниве, обильно политой кровью и засеянной крадеными монетами, то его ученику привелось окунуться в бездну политики.

Историк политической жизни России М. К. Лемке еще до революции разложил Путилина по косточкам, и в процессе поэта Михайлова и в деле Чернышевского – всюду виделся хитрый почерк Путилина, освоенный им в шерстобитовской школе. Об этом же говорил Путилину и сам сенатор Кони, бывший юристом кристальной совести:

– Иван Дмитриевич, когда ни послушаю вас о прежних старых и добрых временах, неизменно думаю – не лучше ли вам молчать о своих делишках, ибо порою мне кажется, вы до сей поры, уже в новом времени, не изменили привычкам младости.

– Знаю, знаю, – соглашался Путилин, – что наши похождения с Карпом Леонтьевичем не слишком-то пригодны для публикации, да ведь… Сколько лет прошло! А сейчас разве есть стоющие дела? Дрянь какая-то, народ нынеча жидко пляшет. И преступников-то хороших не стало. Сейчас, бывало, схватишь за цугундер вора на Лиговке, который в Любань был выслан, дашь по зубам, чтобы мамы с папой не забывал, а он – в слезы: “Помилуйте, скулит, вконец обнищал в Любани, дозвольте в столице подкормиться”. Ну, дашь такому недельный срок, чтобы поворовал да приоделся – и обратно его в Любань!

Впрочем, никто и никогда не сомневался в том, что Путилин был великолепным сыщиком, а Кони считал его как бы созданным самой природой для такой деятельности. А. Ф. Кони писал о нем в 1907 году: “Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье… соединялись в нем со спокойной сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были его характерными наружными признаками. Путилин умел отлично рассказывать, а еще лучше вызывать на разговор других…” Согласитесь, что в этих строках Кони нарисовал облик идеального сыщика!

Таким он и был, кстати, ибо школа Шерстобитова научила его видеть то, чего не видели другие. Приведу пример. Однажды в Александро-Невской лавре был зарезан иеромонах Илларион, который имел немало валюты, ибо долго плавал по белу свету на кораблях русского флота. Убийца унес сумку с золотыми монетами. Илларион любил гостей, каждый вечер устраивал чаепития, и поначалу в убийстве заподозрили кого-либо из послушников лавры. Тут явился Путилин, огляделся, перебрал в комоде стопку чистого белья, запятнанного кровью, ибо – в поисках валюты – убийца перебрал все белье, словно страницы книги. Потом подошел к окну и стал размышлять.

– Пошлю-ка агентов по станциям железной дороги аж до самой Любани, – сказал Путилин. – Убийца наверняка кутит в трактирах на станциях Николаевской дороги.

– Как же узнать его?

– Это легко. У него глубокий разрез ладони правой руки.

– Почему правой, а не левой?

– Книгу мы листаем не левой, а правой рукой, и по кровавым пятнам на полотенцах, которые он перевертывал, отыскивая деньги, я понял – правая…

Вечером убийца был арестован в трактире на вокзале возле Любани, опознанный по разрезу на правой руке.

Слава Путилина пережила его самого. В 1916 году афиши столичных синематографов назойливо лезли в глаза: “Захватывающий фильм! Приключения знаменитого начальника Петроградской сыскной полиции И. Д. Путилина”. Редкий прохожий мог устоять перед таким соблазном.

В мемуарах инженера Льва Любимого рассказано, что, будучи бедным студентом, он давал уроки сыну Путилина в их усадьбе “Оснечки” на Волхове.

В обыденной жизни Путилин был человеком интересным, а когда начинал вспоминать старое доброе время – его слушали затаив дыхание, а речь Ивана Дмитриевича была образной, остроумной. Наверное, именно по этой причине ближайшим другом его сделался знаменитый актер, рассказчик и писатель Иван Горбунов, за чаркой водки – под всплески рыб в Волхове – они изощрялись в изложении таких жизненных фабул, которые нормальному человеку и во сне не приснятся…

Я не специалист по творчеству Достоевского, но думается, что некоторые черты путилинского облика и характера писатель воплотил в образе следователя Порфирия Петровича в своем “Преступлении и наказании”. Роль этого следователя лучше всего исполнил Кондрат Яковлев, и наверное, вы помните, что писал по этому поводу прославленный С. А. Юрьев: “Невозможно забыть эти округлые манеры и движения, эти ласковые, такие, казалось, обыденные, житейские интонации… Вся сцена велась им (Яковлевым) как виртуозная игра в кошки и мышки”.
В этом описании актерской игры я невольно ощущаю что-то очень знакомое – от обликов Шерстобитова и его подручного Путилина. На этом позволю себе и закончить.

Content

Пикуль Валентин Старое, доброе время

Валентин Пикуль Старое, доброе время Историческая миниатюра