Орехов Дмитрий

«Остров». Подлинная история

Дмитрий Орехов «Остров». Подлинная история

От автора

Фильм “Остров” стал настоящим событием российской жизни, его посмотрели миллионы зрителей. Однако лишь только фильм вышел на экраны, как тут же во весь голос заговорили критики. В культурной жизни России даже возникло целое направление – “островоборчество”.

Упреки высказывались самые разные: “не было таких монастырей”, “таких монахов не бывает”, “отец Анатолий – это не старец, а блажащий мирянин, церковный дедушка”, “фильм – сплошные штампы”, “много нестыковок и фальши”, “много лжи”, “не могло быть такой матери, все женщины в фильме – не настоящие”, “герои-монахи похожи на карнавальных ряженых”, “фильм – православный лубок, рекламный ролик”, “фильм – жалкая картина выдуманной монастырской жизни”.

Больше всего споров вызвал образ старца Анатолия. Некоторые возмутились его “хулиганским поведением”:

“Ни смиряться перед игуменом, ни просто жить в мире с другими монахами отец Анатолий не желает. „Святого из меня сделали!“ – сокрушается он. А сам… на глазах у матери вытаскивает мальчика из лодки, чтобы… „доисцелить“! Другое дело – обличать, на это он мастер. То отнимет у игумена дорогие ему вещи (подарок Архиерея!) – а он его за это еще и благодарить начнет! – то швырнет в него обгорелым поленом с колокольни (естественно, скоро в обители вспыхнет пожар!). А игумен посетует, поворчит, да и смирится перед старцем-подвижником… Дивный, однако, игумен” (газета “Благовест”).

Иным образ отца Анатолия показался “надуманным” и “ненастоящим”:

“По части духовных вопросов тут присутствует некоторое смешение образов. Наш герой одновременно и юродивый, и мудрый старец, и вполне нормальный человек, способный адекватно оценивать свои возможности. Но это смешение невозможно в жизни, где юродивый, то есть человек, добровольно отказавшийся от своего разума, остается таковым во всех своих проявлениях и не снисходит до толкований. К тому же бесконечные цитаты из Евангелия и Псалтыри не вызывают впечатления откровения. Истинное юродство – это творчество высшего порядка, и именно этого ощущения в восприятии нашего героя, увы, не рождается” (Православие.ру).

По мнению других критиков, старец Анатолий, вместо того чтобы много лет “исступленно молиться”, должен был давно ощутить себя прощенным:

“Покаяния в смысле метанойи – процесса перемены образа мыслей – в фильме вообще нет. Есть полнейшее ничтожество, раздавленное страхом, в начале картины, и прозорливый юродивый в последующих сценах. „Старец“ весь фильм исступленно молится, постоянно обращаясь к своему греху. Каким образом произошел в нем этот перелом – остается за кадром. При этом, когда появляется реальная возможность повиниться перед своей жертвой, о. Анатолий вместо этого… оправдывается. Странное какое-то покаяние. Казалось бы, после стольких лет сокрушения об убийстве впору в ноги падать, просить былого друга о прощении. Ан нет, о. Анатолий словно бы боится говорить с ним, пытается обходиться какими-то осторожными обтекаемыми фразами. Более того, по всему фильму создается впечатление, что о. Анатолий считает свой грех непрощенным. А как тогда с исповедью быть? Он что, так за три десятка лет ни разу не исповедовался? Или исповедовался, но вопреки разрешению грехов продолжает считать, что „по-настоящему“ грех не отпущен?” (“Православие и мир”).

В последней статье вызвал нарекания и эпизод с исцелением мальчика:

“Приезжает на остров замученная, издерганная мать с ребеночком на костылях. Пацан еще маленький совсем, лет семь или около того. Упал с сарая, сломал ногу, перенес четыре операции, от которых толку никакого, „ножка гниет“. „Сделайте что-нибудь, помогите нам“. Приносит старец свою келейную икону, начинает перед ней молиться и мальчику говорит, чтобы своими словами тоже молился. Мать плачет, ребенок плачет и молится, старец напряженно молится, а потом – „Ну давай, иди. А костылики тебе больше не нужны, ты без них ходить будешь“. Ребенок действительно идет, прихрамывая, мать благодарна исцелителю. И тут как гром с ясного неба – „Останьтесь до завтра, мы с отцом-настоятелем ребеночка завтра причастим“. Что такое, почему останьтесь, матери на работу надо, там аврал, у нее билеты на поезд, она вообще не понимает, что такое причастие, зачем оно надо. И разворачивается сцена психологического давления на совершенно сбитую с толку женщину… В следующем кадре женщина уже сидит в лодке с ребенком на руках, готовая плыть на материк, и тут по воде вброд к ней бросается о. Анатолий, выхватывает ребенка и уносит его на берег. Ты, дескать, как хочешь, катись куда тебе надо, а ребенка я пока здесь оставлю, без причастия его отпускать нельзя. Почему? А потому, что хромой на всю жизнь останется.

И вот тут на меня, – пишет автор статьи, – нападает ступор. Как создатели фильма представляют себе причастие? Как некий ритуал, сродни заклинаниям? Ни мама, ни ребенок о причастии совершенно никакого представления не имеют, для них это только „вторая часть процедуры“, которую заставляет принять чужой дядька. Какое там соединение с Господом, какой страх Божий, вера и любовь? Это все абстракции, не мыслят они этими категориями. Но ведь если это так, то получается профанирование таинства”.

Иные критики усомнились в том, что в советское время вообще могли быть старцы-чудотворцы, подобные отцу Анатолию:

“Главный герой „Острова“ – воплощение фольклорного религиозного мифа в стране, где почти сто лет запрещалось верить в Бога. Он – известный старец, к которому едут со всей округи. Миф такой: дескать, есть и были такие святые, и при советской власти тоже (дело происходит в 1976 году), помимо или вопреки учению Церкви (которая, по мнению авторов, закоснела в фарисействе) одним своим религиозным подвигом напрямую восходившие к Творцу и воплощавшие своей жизнью Евангельское Откровение. И вот живет такой „старец“, во время Великой Отечественной войны совершивший предательство по малодушию, и замаливает грехи так, что „слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют“ (Матф. 11:5). Не меньше. И показывают нам на разных примерах, в основном связанных с чудотворением и ясновидением, какой же русский человек бывает богоносец…” (“Кино России”).

Некоторым священникам не понравилось то, что именно юродивый является главным героем фильма о монастыре.

“Главный герой постоянно эпатирует официальную Церковь, но у меня возникает вопрос: а что может предложить он сам? – отметил о. Георгий Митрофанов. – Иными словами, этот фильм очень легко может вызвать у зрителя ощущение, что некое индивидуальное, харизматическое христианство намного выше традиционной церковности. Безусловно, такой путь свойствен некоторым святым в разные времена, но предлагать его через кинематограф как единственный образец, достойный подражания, – значит покушаться на устои. И я считаю, что это – очень опасный и искусительный ход режиссера. У нас и так слишком многие готовы бежать за первым попавшимся Грабовым только из-за того, что священник на приходе пьет водку. А большинство современных юродивых – это, к сожалению, не Анатолии, а Григории Распутины!”

“После просмотра „Острова“ у меня осталось ощущение китча, – заявил о. Анатолий Степанов. – Что ожидают сейчас от Церкви люди, которые еще не пришли в нее и не живут церковной жизнью? Они ожидают ярких чудес, изгнания бесов и других знамений, целый набор которых мы и видим в фильме. Христос здесь как-то не подразумевается. Не Его ищут в монастыре те, кто туда приезжает, и не Его открывает им старец Анатолий. Так же можно было бы приезжать к экстрасенсу. Меня, как священника, настораживает такой православный монастырь”.

Кто-то из священнослужителей даже высказал опасение, как бы православные верующие “не поставили фильм „Остров“ в божничку” и не стали бы, “забыв о Христе, молиться на старца Мамонова”. На режиссера и актеров посыпались обвинения в “неофитстве, язычестве и невоцерковленности”. И вот уже один за другим последовали приговоры газет и православных интернет-сайтов:

“Фильм оставил чувство глубокого недоумения… Показалось, что изначально этот фильм делался с расчетом преимущественно на европейского зрителя – этакое православие на экспорт, загадочная русская душа и тому подобное” (“Православие и мир”).

“Если автор не в теме, но делает что-то так, как будто знание предмета само по себе не важно, всегда получается то, что в искусстве принято называть универсальным термином „развесистая клюква“. Какое бы кино ни было душевное, прекрасно снятое, с гениальными актерами, архипрофессиональное – все равно оно останется клюквой в глазах тех, кто хоть что-то понимает по существу дела… И я многое бы дал, чтобы такое кино не появлялось на экранах, потому что оно искажает смыслы” (“Кино России”).

“Павел Лунгин похож на лотошника с фальшивым китайским товаром первого спроса: сегодня на лотке еврейский вопрос вкупе с ностальгией по джазу. Завтра опять еврейский вопрос, но уже вкупе со скинхедами, послезавтра на повестке дня олигархи. Но на этот раз Лунгин торганул не чем-нибудь, а самим Господом Богом. На фоне прекрасно снятой северной природы” (журнал “На Невском”).

“„Остров“ – неглубокая могила; напыщенная, но вялая работа с чисто формальными – а следовательно, китчевыми – операторскими красивостями (вода, небо, церковь, лодка) и откровенно слабым сценарием, построенным на допущениях и поддавках. Драматургические дыры призван замаскировать перформанс Мамонова в роли божьего человека: он все время что-то азартно бурчит, возит тележку с углем и часто крестится” (“Афиша”).

“Может, и не надо нам вовсе таких вот „духовных“ фильмов? И как тут не вспомнить с благодарностью советскую цензуру, пусть даже и по своим идеологическим причинам не пускавшую на экран „попов“?!” (“Благовест”).

“„Остров“ становится едва ли не православным хоррором… Вместо очередной притчи о распятом и раскаявшемся разбойнике из „Острова“ прорастает история о том, что чудо всегда ужасно, а святые – самые пугающие существа на свете” (Газета.ру).

“Редко какой фильм оставляет такое тягостное чувство. Со столь изощренным глумлением над православием и конъюнктурным заискиванием перед ним на большом экране российскому зрителю еще не приходилось встречаться… Появление бездарного и бездуховного фильма, очевидно, совпало с желанием определенной публики отыграться на ненавистной им монастырской, церковной и православной теме” (“Литературная Россия”).

* * *

Стоит отметить, что на каждую отрицательную рецензию приходится десятки и сотни писем читателей в поддержку “Острова”. Большинство священнослужителей также высказалось в пользу работы Лунгина.

“Это нормальный человеческий фильм, – сказал в интервью “Российской газете” диакон Андрей Кураев. – Он великолепно сделан по всем параметрам. Это хорошее произведение искусства, добротное и качественное. Кроме того, оно очень корректное по отношению к Православию – ни одной бытовой детали не нарушено”.

Положительно оценил “Остров” протоиерей Александр Шаргунов, настоятель Свято-Никольского храма в Пыжах, председатель Общественного комитета “За нравственное возрождение Отечества”.

Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, отвечая на вопрос “Российской газеты”,назвал фильм “Остров” “событием в российской культуре”. “Фильм донес до людей простую истину: не хлебом единым жив человек, – отметил митрополит. – Это некий духовный вызов неправильности нашего цивилизационного развития”.

Точку в спорах поставил сам Патриарх, оценив фильм “Остров” как “блестящий”. Алексий II заявил, что “Остров” является “ярким образцом попытки христианского подхода к культуре”. 29 ноября 2006 года, принимая создателей фильма в своей резиденции, Алексий II наградил патриаршими грамотами режиссера фильма Павла Лунгина, автора сценария Дмитрия Соболева и актеров Петра Мамонова (отец Анатолий), Виктора Сухорукова (настоятель Филарет) и Дмитрия Дюжева (отец Иов).

На встрече Патриарх отметил, что фильм “Остров” – это первое серьезное обращение российского художественного кинематографа к теме монашества, христианской жизни в целом и особенно к теме покаяния и смирения.

* * *

Однако даже после этого награждения у некоторых остались вопросы. Главные из них, на мой взгляд, такие: насколько достоверен фильм? Бывают ли в жизни старцы, подобные отцу Анатолию? Верно ли передана в фильме тема юродства, не слишком ли “сгущены” краски? Может ли православный подвижник вести себя то как юродивый, то как “нормальный человек”, то как мудрый старец? Бывают ли монахи, подобные настоятелю Филарету и отцу Иову, или эти герои – “ряженые”? Нет ли натяжек в образе старца-чудотворца?

Ответы на эти вопросы вы найдете в настоящей книге. Предвижу, что, узнав подлинную канву событий, лежащую в основе сценария Дмитрия Соболева, кто-то из читателей, возможно, скажет: “Так вот, оказывается, в чем дело! Нет тут никакого особенного труда и таланта, просто сценарист взял да и свел воедино несколько реальных историй”. Скажет – и ошибется. Талант Дмитрия Соболева именно в том, что он мастерски воспользовался подлинными фактами, создав для нас художественное произведение – прекрасный сценарий фильма “Остров”.

Глава первая МОНАХ ИОВ, НАСТОЯТЕЛЬ ФИЛАРЕТ И СТАРЕЦ-“ПРОКАЗНИК”

– А ведь ты меня любишь, отец Иов?

– Я тебя терпеть не могу, старый хрыч.

Фильм “Остров”

Скорби отца Иова

В уединенной монашеской обители, в урочище, омываемом озерами и окруженном лесистыми холмами, подвизался некогда начальственный монах Иов. Много хозяйственных хлопот, связанных с поддержанием монастыря, лежало на плечах отца Иова, но едва ли не столько же хлопот доставлял ему один из обитателей пустыни, некий старец-схимник, очень любимый богомольцами.

Росту старец был довольно высокого. Глаза имел ясные, голубые, лицо – светлое, которое, однако, обыкновенно носило отпечаток недовольства и даже угрюмости. Бороду он носил короткую и узкую, не подрезая, а выщипывая из нее волосы. Говорил глухо и довольно быстро, часто скороговоркой. Смеющимся старца никогда не видели, а плачущим замечали не раз.

Возле кельи этого старца уже с утра толпился народ, причем особенно много было женщин. Даже не побывав в церкви, они стремились прежде к старцу, и каждая что-то приносила с собой: одна кувшин с молоком, другая – сыр, масло и яйца, третья – бутылку кваса и пироги. Старец же вел себя странно. Черного хлеба не ел, только белый и ситный, причем один мякиш, который выбирал щепотью. Спал на узкой деревянной лежанке, поперек которой клал полено. Посетителей принимал в грубой и ветхой одежде со множеством заплат; на ногах носил рваные туфли, а иногда – на одной истрепанный сапог, а на другой – валенок; голову обматывал грязным полотенцем. Тело его было препоясано железным поясом, со вделанной в него иконой Богоявления, с которой старец никогда не расставался. Иногда он накладывал себе на живот подушку и с важностью расхаживал по монастырскому двору, задавая послушникам один и тот же вопрос:

– За что осудили мытаря и фарисея?

Летом старца иногда видели в лесу совершенно нагим – он усмирял плоть, предавая ее укусам насекомых.

С некоторыми посетителями схимник был ласков, с другими же обходился строго и даже свирепо. Рассказывали, например, такой случай. К старцу приехала замужняя женщина, богатая и самоуверенная. Растолкав всех, она стала взывать:

– Батюшка, благословите! Батюшка, благословите!

Схимник заметил ее в толпе и спросил удивленно:

– Ты ко мне за благословением приехала?

– К вам, батюшка, к вам… Желаю побеседовать с вами, получить ваше благословение.

– Ладно, сейчас… Приподними-ка пока подол.

Женщина приподняла край платья, а старец вернулся из кельи с большой тарелкой щей и со словами “вот тебе мое благословение!” вылил щи ей прямо в подол.

– Мужу изменяешь? – напустился тут же на женщину старец, не давая ей опомниться. – Молодых парней соблазняешь? А ко мне в шелковом платье за благословением приехала?! Вот я тебе задам!..

К другой своей модной и богатой поклоннице, кичившейся своей добродетельностью, старец вышел с загаженным вонючим полотенцем, обтер кисть руки и сунул ее женщине под нос:

– Ну-ка поцелуй ручку!

Когда та в испуге отскочила в сторону, схимник заметил:

– Вот так и твои добродетели перед Богом смердят.

* * *

Гоня людей прочь от своей кельи, схимник говорил:

– Что вам нужно от меня смердящего? Чего вы ищете от меня убогого, немощного старца и великого грешника?

– Ласкового слова, батюшка, – отвечали ему. – Совета, наставления…

– Обращайтесь к Пресвятой Богородице, а у меня для вас ничего нет.

Желая порой отделаться от некоторых неприятных гостей, старец вымазывал дегтем порог своей кельи, а иных докучливых посетителей отваживал еще в лесу, нарочно выходя им навстречу.

– Здравствуйте, батюшка! – говорили ему.

– Здравствуйте, окаянные, – раздавалось в ответ.

– Далеко ли до пустыни? – спрашивали богомольцы, несколько смущенные таким неласковым обращением.

– До Бога высоко, до царя далеко, а пустынь близко, – сурово отвечал старец. – А вы по какому делу? Богу помолиться?

– Так и есть… А еще нам бы старца-схимника повидать…

– А зачем он вам?

– Да, говорят, он прозорливый, святой…

– Он – святой? Да какое там! Поверили бабьему вздору!

– Да как же так, все люди говорят…

– Мало ли что говорят. Это не старец-схимник,а срам один! Такой сквернодеец, такой мошенник, такой блудник, что на целом свете равного мерзавца не сыщешь!

– Господь с вами, батюшка… Что вы говорите такое…

– Что знаю, то и говорю! Нечего тут…

Скрываясь от своих поклонников, схимник иногда прятался в яму, вырытую в монастырском саду, а порой влезал на высокий дуб, в ветвях которого были положены четыре доски.

Иногда этот почитаемый народом старец, набрав в подстилку целую кучу червей, жуков и тараканов, приносил их в монастырскую церковь и разбрасывал по полу. Твари расползались по всем углам, и тогда пономарю Поликарпу приходилось отыскивать их и выметать на двор. Неудивительно, что пономарь Поликарп схимника недолюбливал и умолял отца Иова куда-нибудь его спровадить.

Старец же вообще обожал всякую живность. Одно время он завел у себя в келье петуха, который по утрам истошно кукарекал, а потом – на удивление всей братии – выпросил у какого-то мирянина бычка. Бычок был бодлив и вообще отличался буйным нравом, однако старец его никогда не привязывал. Бычок спокойно гулял по монастырскому двору и с некоторыми богомольцами обходился крайне неласково. Неоднократно отец Иов указывал старцу на неприличное поведение бычка, но схимнику и горя было мало. Он даже завел себе тележку и стал путешествовать на бычке в город, вызывая этим восторг у мальчишек, которые стайками бегали за тележкой и даже кидались в схимника камушками. Тот же, не обращая ни на что внимания, сидел в своей тележке спиной к бычку и читал Псалтирь.

Отец Иов знал, что, подвизаясь ранее в Братском монастыре, при котором в те времена существовала Духовная академия, схимник успел “начудить” и там. Академическое начальство недолюбливало этого “грязного оборванного монаха” и ежедневно жаловалось на него, указывая, что толпа любопытных, разыскивая старца, массой запружает академический двор, причем “некоторые по неведению своему заходят также в академические помещения, нарушая тишину и ход ученических занятий”. После таких жалоб старцу делалось строгое “внушение”, и, чтобы вновь не вызывать негодования, тот прятался от своих почитателей. Иногда он уходил в лес, иногда садился в лодку и уплывал на другой берег реки, где, углубившись в чащу, уединенно молился.

Иногда старец вручал своим гостям просфоры, а иных “благословлял” каким-нибудь мусором: щепкой, гнилым огурцом, грязной тряпкой, битыми черепками, картофельными очистками, дохлыми раками и даже навозом. Старец осмелился дать “от ворот поворот” даже знаменитой благотворительнице графине Орловой-Чесменской. Графиня спросила схимника, что купить ему на память. Тот пожелал штоф водки, и графиня справедливо истолковала его слова как насмешку…

В пустыни, где начальствовал отец Иов, не только посетителям, но и некоторым инокам солоно приходилось от старца. Например, одного из монахов, отца Иннокентия, схимник близко к себе не подпускал, а проходя мимо, всегда плевал на него. Иногда старца заставали перед дверью отца Иннокентия – он старательно ее оплевывал.

Но, пожалуй, еще больше терпел от него келейник, послушник по имени Пантелеймон. О кротости этого человека ходили легенды. Рассказывали, например, такой случай. Как-то схимнику вздумалось совершить паломничество в Воронеж, к мощам святителя Митрофана, праведника и чудотворца. Поклонившись святым мощам, старец и Пантелеймон отправились в обратный путь. Когда сотни верст были уже позади и они приблизились к своей пустыни, схимник решил сделать последний привал. Подкрепившись, старец потянулся к сумке, чтобы достать кружку, сделанную из особого сорта тыквы, и не нашел ее.

– А где наша кружка? – спросил он.

– Да она же в Воронеже, батюшка, осталась, – припомнил послушник. – Возле колокольни, где мы ужинали вчера…

– Так иди же за ней назад, а то еще затеряется!

И несчастный Пантелеймон побрел обратно за кружкой из тыквы, даже не переночевав в обители, которая находилась всего в полуверсте от места привала.

Каждый день от старца можно было ожидать нового чудачества. Однажды он послал своего Пантелеймона на базар, велев прикупить побольше старых голенищ. Разложив их на скамье, взял банку с колесным дегтем и принялся усердно их смазывать.

– Что вы делаете, батюшка? – спросил изумленный Пантелеймон.

– Что надо, то и делаю, – сердито ответил старец. – Разве ты не знал, что бесы записывают грехи людей на голенищах сапог?

Впрочем, схимник был занят не только чудачествами. В своей келье он много работал: сучил шерсть, ткал для иконописцев холсты, а во время рукоделья читал Псалтирь, которую знал наизусть. Однако другие иноки и сам отец Иов об этих трудах и молитвенных подвигах даже не имели представления! Приходя в келью старца, отец Иов всегда видел того разоблаченным, лежащим на скамье и громко храпящим. Келья же была необыкновенно грязна, засыпана слоем мусора и загромождена горшками, черепками и всяким хламом.

Свою печку схимник топил и зимой, и летом, причем и тут не обходилось без странностей: в топке у него всегда лежало толстое нерубленое полено, которое старец поджигал по нескольку раз. Неудивительно, что зимой в его келье даже вода замерзала, и старец круглые сутки не снимал тулупа и валенок. Однажды монастырское начальство, полагая, что схимник промерзает до костей из-за негодной печи, прислало к нему мастеров, но старец их к ремонту не допустил. Возмущенный его поступком отец Иов велел схимнику переселяться в другую келью, где была хорошая печь.

– Стопы моя направи по словеси Твоему! – ответствовал старец.

Он, взяв под мышку мантию, а в руки икону и Псалтирь, перешел на новое место. Там схимник немедленно призвал к себе мастеров и велел им ломать печку, “потому что она-де плохая и ее нужно перестроить”. Отцу Иову удалось вовремя воспрепятствовать этому беззаконию; старцу было строго-настрого приказано вообще не приближаться к печи. Несмотря на запрет, схимник через несколько дней затопил печку, наставил в нее горшков, а сам ушел в лес. В его отсутствие печь разгорелась, горшки вместе с углями посыпались на пол и келья запылала. Сбежалась братия; хотя и не скоро, но общими усилиями пожар был потушен. Сам же виновник бедствия, вернувшись из леса, принялся всех утешать:

– Бог не попустит – свинья не съест. Не горюйте о том, чего не было, а лучше славьте Господа за милость Его.

На трапезе старец обыкновенно и борщ, и кашу, и квас сливал в одну тарелку, приговаривая:

– Вот и в жизни так бывает. И горькое, и сладкое, и соленое – все разом перевариваем.

* * *

Немало трудов принимал на себя отец Иов, дабы “исправить” нерадивого, по его мнению, схимника. Видя в поступках старца “ханжество и суеверие”, он преследовал того буквально на каждом шагу. Заметив толпу богомольцев, окружившую схимника, отец Иов выбегал во двор и, обличая людей в суеверии, заставлял их разойтись. После обеда он приказывал запирать монастырские ворота, чтобы не допустить посетителей к келье старца. Иногда отец Иов врывался в келью схимника и гневно обличал того за общение с мирянами, особенно – с женщинами, отнимал одежду, приготовленную для стирки, чтобы тот не смог отдать ее женщинам-прачкам. Заранее зная о скором визите отца Иова, старец частенько запирал дверь и не впускал своего “врага”. Однажды отец Иов придумал поселить вместе со старцем монаха Феодосия, страдавшего слабоумием, только схимник тут же прогнал от себя этого несчастного. Отец Иов вторично привел Феодосия и сказал:

– Отец Феодосий! С преподобным преподобен будеши… Благословись у старца, он тебя наставит, и живите в мире…

Старец же, выскочив из своей комнаты, снова прогнал Феодосия, а отцу Иову сказал:

– Ты грамоте учился?

– Кабы не учился, начальником не поставили бы, – ответил Иов.

– И библейские книги читал?

– Не только читал, да и наизусть многое знаю.

– А за что Каин убил своего брата Авеля? А?!

С этими словами схимник выпроводил отца Иова из своей кельи.

* * *

Вконец раздосадованный отец Иов сел за письмо настоятелю Филарету, требуя удалить возмутителя спокойствия из своей мирной пустыни. Он писал Филарету, что старец “наносит поношение монашеству и своим небрежением о сане совершенно отвергает себя от оного, распространяет суеверие и ханжество, а сокрытием внутреннего быта своей жизни, дерзостью и буйством подает сомнение в самом его веровании и здравом состоянии умственных способностей”.

Старец-схимник, однако, как явствует из многих его поступков, очень не хотел покидать полюбившуюся ему пустынь. На последующее внушение начальства он ответил обещанием изменить образ жизни и вообще взял всю вину на себя, однако… чудачеств не прекратил. Своим поведением в церкви он в буквальном смысле шокировал братию. Отец Иов писал о нем настоятелю Филарету:

“…Никогда в начале великой вечерни или утрени, несмотря на мои указания, не стоит в алтаре, и где светильничные молитвы читает – неизвестно. Едва участвуя в литургии или величании, во время кафизм уходит или становится за полуденные двери, вне и при служении не стоит прямо, но отворачивается на восток. Лица и рук своих никогда не умывает. Стоя пред Престолом в литургии, как в исступлении, требует непрестанных указаний, облачается часто с заплетенной косой. Держа книгу пред собою, не показывает, что вычитывает должные молитвы, и весьма редко творит поклонения, а вытерев нос рукою, наклоняется и утирает его покровами со святого престола. При произнесении же„Христос посреде нас“ все делает, не сообразуясь с прочей братией. Причащается Святых Таин весьма торопливо. По причащении же становится не пред престолом, но, обратясь в отворенную пономарскую дверь лицом к народу (как бы напоказ), читает благодарственные молитвы. В высокоторжественные же дни, хотя и участвует в Богослужении, но не выходит на молебны, за что неоднократно был лишаем и трапезы… Даже в проскомидии он полагает святой хлеб не на середину, а на левый край, отчего все может легко опрокинуться, а прочие места занимает частицами и в них не наблюдает порядка. Во время литургии, обратясь к аналою, не смотрит в служебник и как бы отвращается от святого престола, а при выходах из алтаря требует напоминания. При великом же выходе, по перенесении Святых Даров, не держит служебник пред собой и не обращает очей и сердца к святому престолу, совершая поклонение, а все смотрит в книгу, лежащую на аналое. Трудно бывает побудить его в ту минуту положить хотя бы три поклона, благоговейно благословить приносимые Дары и, раздробляя оные, не спешить, а тщательно отереть руки от прилипших крупиц… Поспешность его в Богослужении ни с чем не согласна. При возглашении же диаконом „исполни, Владыко, святый потир“ он, даже не глядя на потир, бросает в него отделенную часть Святого Агнца, что препятствует ему и в отправлении череды”…

У настоятеля Филарета не было причин не верить отцу Иову. Во время совместных богослужений он и сам видел, как ведет себя старец.

– Поверни его на место, – говорил он диакону, когда все стояли лицом к западу, а схимник, по своему обыкновению, поворачивался к востоку.

И тот послушно поворачивал старца…

* * *

Настоятель и сам пытался вразумить строптивого схимника, и иногда между ними происходил следующий разговор (цитирую по житию старца, написанному священником В.Зноско):

Филарет: Там на тебя опять пошли жалобы.

Старец: Сильнии возсташа на мя и крепцыи взыскаша душу мою.

Филарет: Что же мне прикажешь делать с тобой?

Старец: Дивны дела Твоя, Господи!

Филарет: Пишут, ты разводишь суеверие, соблазняешь братию, народ…

Старец: Избави мя от клеветы человеческия!

Филарет: Да ты не избавляйся, а рассуди, брат… Начальство пристает, требует наказать тебя…

Старец: Господь прибежище мое и Спаситель мой, кого убоюся?..

Филарет: Ну, смотри у меня. Я с тобой рассчитаюсь, проказник.

Старец: В Господе мзда моя и утешение мое у Вышняго.

* * *

Наконец терпение Филарета стало иссякать. Настоятель начал всерьез подумывать, чтобы услать возмутителя спокойствия в какую-нибудь глухую пустынь. Над старцем-“проказником” стали сгущаться тучи. Как пишет священник В.Зноско, “господствующей чертой Филарета было то, что он во всех распоряжениях проявлял себя как власть имеющий, но как неуклонный и ревностный последователь и смиренный послушник всех уставов, правил и обычаев”. В такой характеристике нет ничего удивительного, ведь “власть имущий” был не кто иной, как знаменитый святитель Филарет Амфитеатров (†1857), настоятель Киево-Печерской лавры, митрополит Киевский и Галицкий. Подлинное же имя старца – отец Феофил (Горенковский), иеросхимонах, Христа ради юродивый, подвижник и прозорливец Китаевской пустыни (†1853), ныне также прославленный в сонме святых Православной Церкви.

Однако прежде чем продолжить историю старца-“проказника, скажем несколько слов о митрополите Филарете, человеке поистине удивительном.

Владыка Филарет Киевский

Писатель Николай Семенович Лесков в молодости жил в Киеве, где служил в департаменте государственного казначейства. Писатель знал киевского митрополита Филарета, часто встречался с ним и оставил о нем любопытные воспоминания [1] .

“Еще ребенком у себя в Орловской губернии, откуда покойный митрополит был родом и потому в более тесном смысле был моим „земляком“, я слыхал о нем как о человеке доброты бесконечной, – пишет Лесков. – Я знал напасти и гонения, которые он терпел до занятия митрополичьей кафедры, – гонения, которые могли бы дать превосходнейший материал для самой живой и интересной характеристики многих лиц и их времени”.

Напасти, о которых говорит Лесков, свалились на святителя Филарета в ту пору, когда он был настоятелем Свенского монастыря в Орловской епархии. Его отчего-то невзлюбил епископ Досифей, и будущий митрополит был сослан в глухой уголок России, в Уфу. Местный архиерей, друг Досифея, отнесся к Филарету скверно. Он писал на него жалобы в Синод и не упускал случая досадить молодому архимандриту. Например, совершая вместе с Филаретом объезд епархии, сажал того на козлах с кучером [2] .

Филарет терпеливо сносил обиды и унижения, а потом у него родилась мысль спрятаться в какой-нибудь удаленный монастырь и вести жизнь простого монаха. Но вышло иначе: указом Святейшего Синода он был переведен в Тобольск “для испытания”. Управлявший Тобольской епархией епископ Амвросий в своем донесении Синоду о характере и поведении вновь присланного архимандрита назвал его “не человеком, а ангелом во плоти”. Благодаря такому положительному отзыву Филарета вызвали в Санкт-Петербург. Здесь он стал инспектором Духовной академии и удостоился степени доктора богословия. Потом последовало назначение в московскую Академию, где Филарет вскоре стал ректором, а через пять лет, когда ему исполнилось сорок, последовал указ Синода о возведении его в сан епископа.

Владыка Филарет был назначен на Калужскую кафедру. С детских лет стремившийся к иноческой жизни, он обратил внимание на состояние монастырской жизни епархии. Именно он в 1820 году устроил в Оптиной пустыни скит Иоанна Предтечи – скит, где вскоре расцвело старчество, прославившее монастырь на всю Россию. В скиту епископ Филарет имел свою келью.

Потом Филарет занимал Рязанскую кафедру (в ту пору он уже был знаменит: рассказывали, что в 1842 году, во время ужасной засухи, после его молитвы пролился обильный дождь), потом Казанскую (здесь он прославился молитвенными подвигами во время эпидемии холеры и делами милосердия, в которых полностью растратил свое личное состояние).

Митрополитом Киевским Филарет был назначен в 1847 году, и в тот же год состоялось его знакомство с Лесковым. Вот как об этом пишет сам Лесков:

“Лично я его увидел в первый раз в доме председателя казенной палаты Я.И.П., где он мне показался очень странным. Во-первых, когда все мы, хозяева и гости, встретили его в зале (в доме П. на Михайловской улице), он благословил всех нас, подошедших к нему за благословением, и потом, заметив остававшуюся у стола молодую девушку, бывшую в этом доме гувернанткою, он посмотрел на нее и, не трогаясь ни шагу далее, проговорил:

– Ну, а вы что же?

Девица сделала ему почтительный глубокий реверанс и тоже осталась на прежнем месте.

– Что же… подойдите! – позвал митрополит. Но в это время к нему подошел хозяин и тихо шепнул:

– Ваше Высокопреосвященство, – она протестантка.

– А? Ну что же такое, что протестантка: ведь не жидовка же?

– Нет, владыка, протестантка.

– Ну, а протестантка, так поди сюда, дитя, поди, девица, поди: вот так; Господь тебя благослови: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

И он ее благословил, и, когда она, видимо, сильно растрогавшись, хотела по нашему примеру поцеловать его руку, он погладил ее по голове и сказал:

– Умница!

Девушка так растрогалась от этой, вероятно, совсем не ожиданной ею ласки, что заплакала и убежала во внутренние покои… [3]

…Едва он уселся в почетном месте на диване, как к нему подсоседилась свояченица хозяина, пожилая девица, и пустилась его „занимать“. Вероятно, желая блеснуть своею светскостию, она заговорила с сладкою улыбкою:

– Как я думаю, вам, Ваше Высокопреосвященство, скучно здесь после Петербурга?

Митрополит поглядел на нее и – Бог его знает, связал ли он этот вопрос с историей своего отбытия из Петербурга, или так просто, – ответил ей:

– Что это такое?.. что мне Петербург?.. – И, отвернувшись, добавил: – Глупая, право, глупая.

Тут я заметил всегда после мною слышанную разницу в его интонации: он то говорил немножко надтреснутым, слабым старческим голосом, как бы с неудовольствием, и потом мягко пускал добрым стариковским баском.

„Что мне Петербург?“ – это было в первой манере, а „глупая“ – баском.

Первое это впечатление, которое он на меня произвел, было странное: он мне показался и очень добрым и грубоватым. Впоследствии первое все усиливалось, а второе ослабевало”.

* * *

Одними из первых с характером нового митрополита познакомились киевские ребятишки. Как-то раз ученики иконописной школы отца Иринарха решили поживиться в саду владыки сочными грушами. Сад никто не охранял, однако они расставили дозорных, проникли за ограду и подползли под кустами к лучшим деревьям. Все шло хорошо; работа закипела, сторожа бросили караулить и тоже залезли в сад. В это самое время кто-то крикнул:

– Отец Иринарх идет!

Все бросились прочь из сада, и тут же послышался чей-то тихий смех, на который в суматохе ребята не обратили внимания.

Ночью, поев украденные груши, юные художники решили больше не воровать, но назавтра забыли это решение и снова направились в сад. На этот раз сторожить взялся только один паренек, но он-то и замыслил коварство.

“Не успели мы, – рассказывал очевидец событий, – приняться за работу по деревьям, как этот хитрец приложил руки трубкою к губам и крикнул:

– Отец Иринарх идет!

Все мы, сколько нас там было, услыхав это, как пули попадали сверху на землю и… не поднимались с нее… Не поднимались потому, что к одному ужасу прибавился другой, еще больший: мы опять услыхали голос, которого уже не могли не узнать. Этот голос был тот самый, который нас вчера предупреждал насчет приближения Иринарха, но нынче он не пугал нас, а успокаивал. Слова, им произнесенные, были:

– Неправда, рвите себе, Иринарх еще не идет!

Это был голос митрополита Филарета. Приподняв из травы свои испуганные головенки, мы увидели владыку Киевского и Галицкого, стоявшего у своего окна и любовавшегося, как мы обворовываем его сад… Мы потеряли все чувства от стыда; мы все как бы окаменели и не могли двинуться…

– Ну, теперь бегите, дурачки, теперь Иринарх идет!

Тут мы брызнули: опять по-вчерашнему взобрались на свое место, но были страшно смущены и более красть митрополичьи груши не ходили.

Прошел день, два, три – мы все были в страхе: не призовет ли митрополит о. Иринарха и не откроет ли ему, какие мы негодяи? Но ничего подобного не было… На четвертый день после происшествия вдруг нам принесли целое корыто разных плодов и большую деревянную чашу меду и сказали, что это нам владыка прислал. „По какому же это случаю?“ – допытывались мы, радостно и робко принимая щедрый подарок. Но случая никакого не было, кроме того, о котором мы одни знали и крепко о нем помалкивали. Посланный сообщил только, что владыка просто сказал: „Сошлите живописцам-мальчишкам медку и всяких яблочек… Дурачки ведь они, им хочется…“ Мы эти его груши и сливы, честное слово говорю, со слезами ели и потом, как он первый раз после этого служил, окружили его и не только его руки, а и ряску-то его расцеловали, пока нас дьякон а по затылкам не растолкали”.

* * *

Лесков рассказывает и такой случай. В одном киевском доме случилось ужасное несчастье: чрезвычайно религиозная и превосходно образованная дама покончила жизнь самоубийством. Как нарочно, не было никакой возможности отнести ее поступок к умоповреждению или какому-нибудь иному мозговому расстройству. Врач не давал такого свидетельства, а без того полиция не дозволяла погребения с церковным обрядом и на христианском кладбище. Все это еще более увеличивало скорбь и без того пораженного событием семейства.

Тогда одному из родственников покойной пришла мысль броситься к митрополиту Филарету и просить у него разрешения похоронить покойницу как следует, по обрядам церкви, несмотря на врачебно-полицейские акты, которые исключали эту возможность.

Митрополит принял родственника (хотя время уже было неурочное – довольно поздно к вечеру), выслушал о несчастии, покачал головой и, вздохнув, заговорил:

– Ах, бедная, бедная, бедная… Знал ее, знал… бедная.

– Владыка! не дозволяют ее схоронить по обряду – это для семейства ужасно!

– Ну зачем не схоронить? Кто смеет не дозволить?

– Полиция не дозволяет.

– Ну что там полиция! – перебил с милосердым нетерпением Филарет. – Ишь что выдумали.

– Это потому, ваше высокопреосвященство, что врач находит, что она в полном уме…

– Ну-у что там врач… много он знает о полном уме! Я лучше его знаю… Женщина… слабая… немощный сосуд – скудельный: приказываю, чтобы ее схоронили по обряду, да, приказываю.

И как он приказал – разумеется, так и было.

* * *

Скромность киевского владыки тоже была необыкновенна. Однажды генерал-губернатор Бибиков, вернувшись из Петербурга, посетил митрополита Филарета и, рассказывая ему новости, привел слова императора Николая Павловича о церковном управлении. Слова были такие: “О церковном управлении много беспокоиться нечего: пока живы Филарет мудрый [4]  да Филарет благочестивый, все будет хорошо”.

Услыхав это, как пишет Лесков, “митрополит смутился и поник на грудь головой, но через секунду оправился, поднял лицо и радостно проговорил:

– Дай Бог здоровья государю, что он так ценит заслуги митрополита Московского!

– И ваши, ваше высокопреосвященство, – поправил Бибиков.

Филарет наморщил брови.

– Ну, какие мои заслуги?.. Ну что… тут… государю наговорили… Все мудрый Филарет Московский, а я… что – пустое.

– Извините, владыка: это не вам принадлежит ваша оценка!

Но митрополит замахал своею слабою ручкою.

– Нет… нет, уж позвольте… какая оценка: все принадлежит мудрости митрополита Московского. И это кончено, и я униженно прошу ваше высокопревосходительство мне больше не говорить об этом”.

Лесков сообщает, что при этом митрополит “так весь покраснел и до того сконфузился, что всем стало жалко „милого старика“ за потрясение, произведенное в нем неосторожным прикосновением к его деликатности”.

* * *

Царь Николай I в самом деле очень ценил митрополита Филарета, и в 1839 году пожаловал его императорским орденом Святого Апостола Андрея Первозванного. О трогательном отношении императора к митрополиту говорит следующий эпизод из “Мелочей архиерейской жизни”.

Владыка Филарет любил иконописное дело, считал себя в нем сведущим и довольно смело вмешивался в работы по реставрации стенописи киевских соборов. Особенно владыка любил упомянутого выше иконописца отца Иринарха, который, однако, “имел несчастье писать всех святых на одно лицо”. И вот во время работ в главном храме Киево-Печерской лавры иноки-иконописцы закрыли новой живописью старинные фрески. Это считалось преступлением; Синод постановил сделать митрополиту Филарету строгий выговор. Подали записку императору. Николай I прочитал ее и начертал резолюцию: “Оставить старика в покое; мы и так ему насолили”.

Через некоторое время царь сам приехал в Киево-Печерскую лавру. Указав на группу монахов-иконописцев, он спросил у митрополита Филарета:

– Кто их учил?

– Матерь Божия, – простодушно ответил владыка.

– А! в таком случае и говорить нечего, – заметил император.

* * *

Известно, что Николай I в быту был очень неприхотлив, с презрением относился к материальной стороне жизни, не терпел праздности и, по сути, вел жизнь аскета. Посетив однажды Англию, он высказал пожелание, чтобы лишились дара речи “все эти болтуны, которые шумят на митингах и в клубах”. Будучи человеком суровым и решительным, император, как ни странно, в Киеве запомнился всем необыкновенной мягкостью.

Однажды (это было в 1845 году) он, никого не предупредив, появился в Лавре и всполошил всю братию – было как раз время трапезы. Кто бросился расстилать ковры, кто побежал облачаться. Николай же прошел прямо в церковь. Там никого не было кроме старика монаха, торопливо зажигавшего паникадило.

– Оставь, не надо, – сказал император, взяв старика за локоть.

Монах, не оборачиваясь и полагая, что ему говорит кто-то из послушников, не знающих еще о приезде государя, толкнул Николая Павловича локтем и сердито проговорил:

– Тебя никто не спрашивает! Иди вон! Сам знаю, что нужно.

Император улыбнулся и, не сказав ни слова, отошел в сторону…

* * *

Через несколько лет, когда Николай снова приехал в Лавру, оконфузился уже архидьякон Антоний. Этот человек обладал громоподобным голосом, а тут, думая поразить государя своими певческими способностями, и вовсе ревел с необыкновенной силой. Отстояв службу, император Николай сказал владыке Филарету:

– Служение ваше прекрасное, только… прикажите дьякону не горланить.

Понятно, как в те годы относились к монаршему слову. Все полагали, что последует строгое взыскание и отец Антоний будет отстранен. Зная при этом, как не любит владыка наказывать, все ломали головы, как же он выйдет из создавшегося положения. Вскоре в Лавру и в самом деле пришло предписание. Владыка Филарет писал:

“Государь Император в высочайшем присутствии при совершении Божественной литургии 24сентября 1850 года изволил изъявить всемилостивейшее одобрение соборного служения. Вместе с тем Его Величество, заметив весьма неприличный крик перводиакона Антония, изволил приказать мне удерживать вообще диаконов от неумеренного возвышения голоса при священнодействии. Духовный Собор Лавры обязан объявить иеродиаконам сию Высочайшую волю к должному и непременному исполнению”.

Вот и все наказание… Впрочем, на этом история с архидьяконом не закончилась. Надо сказать, что дьякон Антоний был человек огромного роста, богатырской наружности и совершенно дикого нрава. Благодаря необыкновенному голосу он со дня своего появления в Лавре пользовался различными привилегиями, что вконец его избаловало. Однажды ночью отец Антоний вышел из кельи на монастырский двор, где в ту пору стояли волы приехавших с вечера мужиков. Диакону пришла мысль сесть на вола верхом и прокатиться. Он так и сделал: отвязал самого рослого вола, замотал ему на рога ремень и взмостился на спину. Непривычный к верховой езде, бык пошел реветь, прыгать и метаться, а богатырь диакон, сидя на нем, “аки клещ на жужелице”, и жаря его каблуками в ребра, кричал:

– Врешь, не уйдешь!

Сон монастыря был нарушен. Спавшие под открытым небом странники и богомолки вскочили на ноги и в переполохе заметались по двору, думая, что перед ними бес. Словом, вышел страшный скандал, о котором, конечно же, доложили владыке Филарету. Митрополит решил сам разобрать дело и примерно наказать виновного. Он был глубоко возмущен безобразной выходкой отца Антония и собирался быть так строг, что даже опасался, как бы не дойти до жестокости. Перед судом он сказал одному из приближенных, благочинному Варлааму:

– Боюсь, что я буду жесток, а?

Тот постарался его успокоить, сказав, что виновный стоит сильного наказания.

– Да, разумеется, он, дурак, стоит, но я боюсь, что я буду уже очень жесток, а? – повторял митрополит.

– Ничего, ваше высокопреосвященство! Он снесет.

– Снести-то снесет, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток…

И вот настал час суда. Виновный, мало смущаясь, ожидал в передней, а владыка, весьма смущенный, сел за стол и еще раз осведомился у приближенных, как все они думают: не будет ли он очень жесток? И хотя все его успокаивали, но он все-таки еще попросил их:

– А на случай, если я стану жесток, то вы мне подговорите за него что-нибудь подобрее.

Открылся суд: ввели подсудимого, который как переступил порог, так и стал у двери. “Жестокий” судья принасупился, завертел в руках костяные четки и зашевелил беззвучно губами.

– Ишь, кавалерист! – выдохнул владыка.

Дьякон упал на колени.

Филарет привстал с места и хлопнул рукой по столу.

– Что, кавалерист?

Виновный упал ниц и зарыдал.

Митрополит изнемог от своей жестокости: он подул на палец, повел вокруг глазами и, опускаясь на место, закончил своим добрым баском:

– Пошел вон, кавалерист!

Суд был кончен; последствием его было незначительное дисциплинарное взыскание. Однако митрополит еще не раз возвращался к обсуждению своего поступка. Он все находил, что “был жесток”, и, когда его в этом разуверяли, даже сердился и отвечал:

– Ну как же я не жесток: а отчего же он, бедный, плакал?

* * *

Интересно, что, будучи снисходительным к другим, к себе митрополит был весьма строг. Обладая большой властью и большими доходами, Филарет всегда довольствовался малым, а бедным помогал без различия национальностей и вероисповеданий. Сбережений он не делал, все, что имел, раздавал неимущим и иной раз сам оставался без копейки. Однажды, уже посвященный во епископы, он не мог выехать из-за неимения средств в епархию и вынужден был занять деньги на дорогу у своего студента. Его нищелюбие вошло в пословицу, и называли его не иначе как “Филаретом Милостивым”.

В Киеве он строил храмы, лечебницы и странноприимные дома, обустраивал Лавру, жертвовал на учебные заведения. По ходатайству Филарета было открыто Киево-Софийское духовное училище, в распоряжении которого владыка передал трехэтажный Митрополичий дом, а сорок учеников содержал на свои средства.

В своей книге Николай Лесков не скупится на похвалы митрополиту, его “милой простоте”, “теплой и чисто детской душе”. Писатель называет владыку Филарета “непорочным младенцем в митре” и отмечает, что “так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра…”

“Не мне одному, а многим давно кажется удивительным, почему так много говорится об „истинном монашестве“ митрополита Филарета Московского и при этом никогда не упоминается об истиннейшем монахе Филарете Киевском, – пишет Лесков. – Не дерзая ни одного слова сказать против первого, я все-таки имею право сожалеть, что его монашество как будто совсем застилает того, кого еще при жизни звали не иначе как „наш ангел“. Вся жизнь митрополита Филарета Амфитеатрова может быть поистине названа самою монашескою в самом наилучшем понятии этого слова…”

* * *

Впрочем, будет ошибкой говорить здесь только о доброте святителя Филарета, который умел быть строгим и даже суровым, если дело касалось принципиальных вещей. Вот какую характеристику дает ему профессор Н.Тальберг в “Истории Русской Церкви”:

“Владыка был истинным подвижником, непоколебимым в Православии, строго державшимся консервативного направления во всех церковных делах. Мудрый наставник, ревнитель святого подвижничества, монахолюбец, аскет, нищелюбец, он сам так определял свой образ действий: „Идти всегда прямым путем, это было моим постоянным правилом, и было хорошо. Часто случалось мне, с самых первых пор службы, бывать в большой тесноте обстоятельств: и сверху давят, и со стороны теснят, а я все держался одного прямого пути и так рассуждал: как люди ни хитрят и ни усиливаются, а Бог всех перемудрит и пересилит“”.

Владыка Филарет активно участвовал в делах Святейшего Синода, членом которого он был с 1836 года – до освобождения его от этой должности по его просьбе в 1842 году. С его именем было связано много важных событий в истории Русской Церкви первой половины XIX века; он был известен как выдающийся церковный администратор, крупный ученый-богослов, деятельный покровитель и распространитель просвещения, а также активный противник перевода Библии на русский язык.

Киевский святитель писал, что “русское наречие не может передать Священного Писания со всею той силою и верностью, каким отличается перевод славянский”. Он опасался, что народ, получив русскую Библию, охладеет к храмам, подчеркивал иностранное происхождение идеи перевода и видел здесь опасную политическую подоплеку. Трудности при чтении славянской Библии, по его мнению, могут быть преодолены только усердием читающих и отдельными исправлениями текста.

“Избави Бог, – говорил владыка, – если от перевода Библии дойдут и до перевода богослужебных книг… содержание которых между тем на славянском языке по преимуществу и является преисполненным и наставления, и благодатного одушевления”.

* * *

Митрополит был прекрасным проповедником, причем умел говорить без всякой подготовки. Вся страна знала Филарета как покровителя науки и просвещения. Это обращало на него внимание многих учебных заведений России, которые считали за честь быть под его покровительством. Благодаря этому митрополит был почетным членом Академии наук, Московского общества истории и древностей, четырех Духовных академий (Киевской, Санкт-Петербургской, Московской и Казанской), а также трех университетов (Киевского, Московского и Казанского). Он активно участвовал, в частности, в жизни Киевского университета, где однажды произошел любопытный случай.

Преосвященный Филарет приехал на защиту диссертации, в которой разбиралась разница прав детей, прижитых от сожительства connubium и concubinatum [5] . Митрополит долго крепился и слушал, но наконец не выдержал и встал. Насилу упросили его “не смущать” выступавшего. Он это уважил, но все-таки сказал:

– Что же, – говорит, – я монах, а только и слышу connubium да concubinatum. Не надо было звать меня.

“Это так осталось у него в памяти, – пишет Лесков, – что он, когда речь касалась университетов, всегда любил за них заступаться, но шутливо прибавлял:

– Одно в них трудно монаху, что все „connubium“ да „concubinatum“, а больше все хорошо”.

* * *

Николай Лесков всю жизнь помнил поразившего его в молодости архиерея и с грустью писал, что после смерти владыки “глаз нигде не находит другого такого человека, который был бы так подчинен кроткому добротолюбию, не по теории, не в силу морали воспитания и, еще более, не в силу сухой и несостоятельной морали направления, а именно подчинялся этому требованию самым сильным образом органически. Он родился со своею добротою, как фиалка со своим запахом, и она была его природою”.

Наверное, писатель нисколько не погрешил против истины в этом своем восторженном отзыве. Святитель Филарет поистине обладал редким терпением и редкой же добротою, и можно только догадываться, каким испытанием стал для владыки находившийся под его началом старец-“проказник” Феофил.

“Что же мне прикажешь делать с тобой?”

История взаимоотношений владыки Филарета и старца-“проказника” берет начало в 1844 году. Иеросхимонах Феофил, которому было уже пятьдесят пять лет, “по старости своих лет и ради крайнего ослабления сил” стал просить о своем переводе из Братского монастыря в Киево-Печерскую лавру, с назначением в Больничный монастырь. Владыка удовлетворил просьбу о переводе в Лавру, однако направил старца не в Больничный монастырь, а в Глосеевскую пустынь близ Киева. Но по какой-то причине послужной список отца Феофила не нашли, и формально он остался в Лавру не переведенным.

По рекомендательным спискам начальника Глосеевской пустыни иеросхимонах Феофил отмечен за 1845 год так: “К послушанию способен и исправен, в поведении добропорядочен, кроток и смирен”. За 1846 год: “Мало способен, неисправен, самомнительный и своевольный”. За 1847 год: “Мало способен, в церковь ходит, спокойно и тихо живет”. И еще через год: “Вовсе ни к чему не способен, находится без всякого послушания, упрям и самочинен; от роду ему 59 лет…”

Митрополит Филарет велел начальнику пустыни “испытать способности Феофила”, следствием чего стало донесение от 20 октября 1848 года. В донесении говорилось, что иеросхимонах Феофил “занимал седмицу очередного богослужения и по усмотрению оказалось, что он, Феофил, совершенно не может правильно и благочинно отправлять священнодействие”. В итоге Филарет на несколько лет вообще запретил старцу принимать участие в богослужении, позволив ему только каждую субботу в священническом облачении приобщаться Святых Таин “для спасения души”.

После этого последовал перевод старца Феофила в так называемый Новопасечный сад. Здесь старец почувствовал себя хорошо и снова отметился странными поступками. Особенно удивлял своим поведением во время богослужения. Перед самым началом Шестопсалмия старец поднимался на клирос и начинал читать псалмы. Чтец, увидев непрошеного помощника, пытался ему воспрепятствовать, но остановить отца Феофила было трудно. Старец читал с большим вдохновением, но необыкновенно глухим голосом, и недовольный чтец говорил:

– Читайте, батюшка, громче. Ничего не слышно.

Но старец, наоборот, понижал голос и читал еще тише. Прочитав три псалма, он поспешно закрывал книгу и уходил с клироса на середину церкви, оставляя чтеца в недоумении. Иногда он вбегал в храм во время Великого славословия или же в конце службы, во время пения “Под Твою милость…”. В начале Херувимской, старец Феофил обыкновенно расталкивал народ, становился впереди на колени и громко, во весь голос, молился. Затем поспешно выходил из церкви, увлекая за собой толпу почитателей.

В 1849 году митрополит перевел старца Феофила в Китаев монастырь, где начальствовал отец Иов. И вскоре на схимника снова посыпались жалобы. Интересно, что старец Феофил, зная о письмах отца Иова, старался еще больше досадить митрополиту. Он часто забредал в сад митрополита в Глосееве, куда за ним обыкновенно увязывались поклонники. Почитатели схимника топтали цветы в саду и очень раздражали этим архиерейского садовника Иоакима, который постоянно жаловался на Феофила.

Кстати, именно в этом садике увидел однажды и старца Феофила, и митрополита Филарета Николай Лесков. Вот его рассказ.

“…Помню, раз летом в Киев наехало из Орловской губернии одно знакомое мне дворянское семейство, состоявшее из матери, очень доброй пожилой женщины, и шести взрослых дочерей, которые все были недурны собою, изрядно по-тогдашнему воспитаны и имели состояньице, но ни одна из них не выходила замуж. Матери их это обстоятельство было неприятно и представлялось верхом возмутительнейшей несправедливости со стороны всей мужской половины человеческого рода. Она сделала по этому случаю такой обобщающий вывод, что „все мужчины подлецы – обедать обедают, а жениться не женятся“.

Высказавшись мне об этом со всею откровенностью, она добавила, что приехала в Киев специально с тою целию, чтобы помолиться „насчет судьбы“ дочерей и вопросить о ней жившего тогда в Китаевской пустыни старца, который Бог весть почему слыл за прозорливца и пророка. (Это никак не должно быть относимо к превосходному старцу Парфению, который жил в Глосееве.)

Патриархальное орловское семейство расположилось в нескольких номерах в лаврской гостинице, где я получил обязанность их навещать, а главная услуга, которой от меня требовала землячка, заключалась в том, чтобы я сопутствовал им в Китаев, где она пылала нетерпением увидать прозорливца и вопросить его „о судьбе“.

От этого я никак не мог отказаться, хотя, признаться, не имел никакой охоты беспокоить мудреного анахорета, о прозорливости которого слыхал только, что он на приветствие: „здравствуйте, батюшка“ – всегда или в большинстве случаев отвечал: „здравствуй, окаянный!“

– Стоит ли, – говорю, – для этого его, божьего старичка, беспокоить?

Но мои дамы встосковались:

– Как же это можно, – говорят, – так рассуждать? Разве это не грех такого случая лишиться? Вы тут все по-новому – сомневаетесь, а мы просто верим и, признаться, затем только больше сюда и ехали, чтобы его спросить. Молиться-то мы и дома могли бы, потому у нас и у самих есть святыня: во Мценске – Николай-угодник, а в Орле в женском монастыре – Божия Матерь прославилась, а нам провидящего старца-то о судьбе спросить дорого – что он нам скажет?

– Скажет, – говорю, – „здравствуйте, окаянные!“

– Что же такое, а может быть, – отвечают, – он для нас и еще что-нибудь прибавит?

„Что же, – думаю, – и впрямь, может быть, и “прибавит”“.

И они не ошиблись: он им кое-что прибавил. Поехали мы в густые глосеевские и китаевские леса, с самоваром, с сушеными карасями, арбузами и со всякой иной провизией; отдохнули, помолились в храмах и пошли искать прозорливца.

Но в Китаеве его не нашли: сказали нам, что он побрел лесом к Глосееву, где о ту пору жил в летнее время митрополит.

Шли мы, шли, отбирая языков у всякого встречного, и наконец попали в какой-то садик, где нам указано было искать провидца.

Нашли, и сразу все мои дамы ему в ноги и запищали:

– Здравствуйте, батюшка!

– Здравствуйте, окаянные, – ответил старец.

Дамы немножко опешили; но мать, видя, что старец повернул от них и удаляется, подвигнулась отвагою и завопила ему вслед:

– А еще-то хоть что-нибудь, батюшка, скажите!

– Ладно, – говорит, – прощайте, окаянные!

И с этим он нас оставил, а вместо него тихо из-за кусточка показался другой старец – небольшой, но ласковый, и говорит:

– Чего, дурочки, ходите? Э-эх, глупые, глупые – ступайте в свое место, – и тоже сам ушел.

– Кто этот, что второй-то с нами говорил? – спрашивали меня дамы.

– А это, – говорю, – митрополит.

– Не может быть!

– Нет, именно он.

– Ах, Боже!.. вот счастья-то сподобились! будем рассказывать всем, кто в Орле, – не поверят! И как, голубчик, ласков-то!

– Да ведь он наш, орловский, – говорю.

– Ах, так он, верно, нас по разговору-то заметил и обласкал.

И ну плакать от полноты счастия…

Этот старец действительно был сам митрополит, который в сделанной моим попутчицам оценке, по моему убеждению, оказал гораздо более прозорливости, чем первый провидец. „Окаянными“ моих добрых и наивных землячек назвать было не за что, но глупыми – весьма можно”.

Не будем сейчас оспаривать критическое мнение Лескова о старце Феофиле, а просто расскажем, что было дальше.

Священник В.Зноско сообщает, что однажды летом, когда владыка Филарет находился на своей даче в Глосееве, Феофил приехал туда на своем бычке и направил того прямо в сад. Находившийся там садовник пришел в ужас:

– Бог с вами, отец Феофил! Куда вы?!

Но старец, не обращая на садовника внимания, повернул бычка и поехал по обсаженной виноградными кустами дорожке, которая проходила под самыми окнами митрополита. Владыка услышал шум и вышел на крыльцо.

– Что, Феофил? – всплеснул он руками. – Вот, право, дурак какой! Ну кто тебя пустил, негодник? Да ты мне весь виноград поломаешь!

Старец между тем проехал уже до конца дорожки. Услышав сердитые крики митрополита, он буркнул:

– Коль неугодно, так и не надо… уеду…

И вместо того, чтобы выехать из сада более широким путем, он повернул бычка обратно и пустился в путь по той же аллее, снова ломая кусты.

Митрополит, рассердившись не на шутку, запретил старцу появляться в Глосееве и приказал отобрать у него бычка. Однако, как только бычка поместили в монастырское стадо, начался необыкновенный падеж скота. Пригласили ветеринарных врачей, но те не обнаружили у животных никакой болезни. Скот продолжал падать; лаврский эконом положительно не знал, что делать. Наконец, потеряв всякое самообладание, он поехал к владыке.

– А когда начался падеж скота? – спросил Филарет.

– Как же, владыка… Да вот с того самого дня, как взяли бычка у этого проказника Феофила и начался.

– Вот как!

И митрополит распорядился удалить бычка из стада и вернуть его хозяину. Священник В.Зноско сообщает, что “к удивлению всех, падеж скота тут же прекратился”. Но больше всех радовался старец Феофил: он в тот же день вызолотил своему бычку рога – как победителю и триумфатору.

* * *

Неподалеку от Китаевской пустыни, в начале леса на пути в Глосеево было узкое ущелье, которое приходилось проезжать каждому путешественнику. Как-то митрополит Филарет спешил по делам в Китаевскую пустынь вместе с наместником Лавры архимандритом Лаврентием. И вот, когда экипаж проехал чуть ли не до середины узкого участка, из-за поворота показалась тележка с бычком, на которой сидел Феофил.

– Эй, свороти назад! – закричал кучер.

Однако пришлось ему остановить лошадей. Владыка и отец наместник вышли из кареты и увидели тележку, а на ней – отца Феофила, который притворялся спящим.

– Ну-ка, вставай, Феофил, вставай! – И митрополит стал расталкивать старца.

– Что такое? А! Это вы, владыка святой?

– Я, я… Чего дремлешь-то, проказник? Смотри, какой беды нам наделал!

А неприятность и вправду была большая: встреча произошла на таком узком месте, что ни бычка, ни кареты повернуть было нельзя.

Пришлось распрягать бычка. Кучер остался удерживать разгоряченных лошадей, митрополит погнал бычка палкой вверх, а отец наместник со старцем повезли за ним тележку. Когда путь был освобожден, владыка утер пот со лба и облегченно рассмеялся:

– Ну, проказник! Сколько телесного пару выкатил…

Вскоре дорогу немного расширили, но подобные случаи все же повторялись. И вот однажды Феофил со своим бычком снова преградил митрополиту дорогу. На этот раз места, чтобы развернуть бычка, вполне хватало, но Феофил умышленно не пускал карету. Кучер митрополита начал ругаться, старец же доказывал, что у владыки – целая четверка коней, а у него – только один бычок, и потому ему труднее будет наверстать потерянное время. Филарет терпеливо наблюдал эту сцену, потом не выдержал и сказал:

– Ну, отец Феофил прав… Нам следовало бы ему уступить. Но поскольку невозможно повернуться здесь с четвериком, то уж поверни ты, Феофил, со своим бычком…

Однако старец упрямился и не хотел исполнять приказания. Владыка стал досадовать и волноваться.

– Ну что же ты, а? Дурак, вот ведь дурак какой упрямый… Ну, кончишь меня из терпения выводить?

– И не кончу, – гнул свое Феофил. – И не кончу, потому что не мне, а тебе поворачивать надо…

– Как так?!

– Вот так…

В этот самый момент к митрополиту подскакал верховой с известием, что с лесов Софийской соборной колокольни свалился на землю мастеровой и разбился насмерть. Пришлось владыке и впрямь повернуть коней и отправиться обратно в Лавру. Вероятно, с этого момента Филарет уже начал прозревать, что юродивый монах совсем не так уж странен и глуп, как иногда хочет казаться. Между тем отец Иов настоятельно требовал удалить старца “куда подальше”.

Колеблясь, какое принять решение, добрый митрополит стал вызывать к себе советчиков и расспрашивать их о Феофиле. Выяснилось, что в Китаевской пустыни есть один инок, с которым старец бывает вполне откровенен. Этот монах как-то напрямик спросил отца Феофила, чем объясняются его “фокусы” во время богослужения, на что тот ответил:

– Я литургию читаю по порядку, вычитываю все определенные молитвы, но когда мысленно углубляюсь в совершаемое таинство, то забываю самого себя и все, что вокруг. Я вижу во время литургии луч, крестообразно сходящий с высоты и осеняющий служащих, и тогда все грешное существо мое восторгается неизреченно и я не в состоянии бываю оторваться от сладостного видения…

Получив такие известия о “проказнике”, митрополит призадумался. Однако пора было созвать келейный суд, да и бумага о переводе Феофила “как не состоящего в числе лаврской братии” в Мошногорский Вознесенский монастырь уже была подготовлена. Владыка Филарет призвал к себе наместника Лавры архимандрита Иоанна и экклесиарха (ключаря Лавры) иеромонаха Мелетия.

– Ну, как же мы поступим? – спросил он.

– Зачем тревожить праведника! – горячо вступился за Феофила отец Мелетий. – Пусть остается и просвещает нас…

– Да, да! – обрадовался митрополит. – Не стоит его тревожить, не стоит…

Так старец Феофил, к печали своего начальника Иова, остался в Китаевской пустыни.

“А ведь я благодарен тебе, проказник…”

Вскоре митрополит совершенно изменил свое отношение к старцу Феофилу.

Надо сказать, что 1841 году владыка Филарет тайно подстригся в схиму и с тех пор исполнял строгие обеты. Его молитвенное правило было очень продолжительно, и на выполнение его требовалось шесть-семь часов в сутки.

“Не понимаю, – говорил владыка, – как старики, а монахи особенно проводят свою жизнь, если они не приобрели навыка и вкуса к молитве! Это должно быть для них чрезвычайно тяжело и скучно. Ах, как необходимо заранее привыкать к молитве всем, кто желает вести в старости не безотрадную жизнь!”

Сам он первый был примером соблюдения этой заповеди. Как-то ему понадобилось срочно уехать в Китаев. Сильно утомившись накануне, митрополит встал на полчаса позже. Когда он читал утреннее правило, вошел его келейник, отец Назарий, и доложил, что лошади поданы. Не желая медлить и не имея возможности дочитать правило, владыка велел подать рясу. Через полчаса он был уже в Китаевском лесу. Владыка любовался природой через открытое каретное окно и пребывал в совершенно благостном настроении, как вдруг его взгляд упал на большое дерево. Владыка так и замер: на высокой ветке, свесив ноги в рваных туфлях, сидел старец Феофил и водил носом по раскрытому молитвослову.

Митрополит приказал кучеру остановиться и выскочил из кареты.

– Эй, проказник! Ты что это на дерево взобрался? – закричал он.

– Да вот, келейное правило дочитываю, – ответил сверху Феофил.

– Что, что ты сказал? – не понял митрополит.

– Молитвенное правило, говорю, дочитываю!! – во весь голос закричал отец Феофил. – А то дома некогда было! Дела помешали!!

– Вот как! – только и сказал митрополит и, до крайности озадаченный, сел в свою карету.

После описанного случая владыка стал чрезвычайно внимателен ко всему, что касалось китаевского подвижника. Однажды митрополит решил навестить Феофила в его келье, но, подойдя к ней, обнаружил, что старец замазывает свою дверь глиной. Сразу догадавшись о смысле этой пантомимы, владыка ушел. Однако в другой раз Феофил все же впустил его, усадил на скамью и даже сам поставил самовар. Тут внимание старца привлек деревянный посох митрополита.

– Что ст о ит эта клюшка? – спросил он.

– Ничего не стоит, – ответил митрополит.

– Нет, – покачал головой Феофил. – Она стоит двадцать пять рублей.

Потом он встал и зачем-то вынул из самовара кран. Вода хлынула на пол, и смущенный Филарет вышел из кельи, так и не попробовав чая.

Прошло несколько дней. Владыка жил на даче в Глосееве. Был июнь, погода стояла прекрасная, и митрополит решил прогуляться. Надо сказать, что в простой рясе, без клобука, с Евангелием в руке владыка Филарет был похож на простого старика монаха. Он направился в конец Глосеевского леса – там был пригорок, откуда открывался вид на город и Лавру. Здесь стояла скамеечка, и митрополит часто сидел на ней – отдыхал, читал и молился. Увы, на этот раз помолиться ему не удалось: из леса вышел человек с дубиной. Митрополит хотел благословить его, но тот сделал нетерпеливый угрожающий жест и спросил:

– Что ст о ит эта палка?

Владыка спокойно посмотрел на дубину, потом вынул кошелек и сказал:

– Тут, должно быть, мало…

Когда он распахивал полу, чтобы достать из кармана кошелек, незнакомец заметил на нем золотые часы с цепочкой и дерзко сказал:

– Коли, говоришь, мало, давай тогда и часы.

Филарет исполнил требование.

– Эге! – сказал незнакомец. – Как же так? Ты – монах, а часы у тебя золотые? Или ты не из простых? Казначей, что ли?

– Нет, не казначей.

– А кто ж?

– По правде сказать, я митрополит.

– Митрополит!! – выкатил глаза незнакомец.

– Ну да, митрополит… вот глупый… Чего переполошился-то? Господь с тобой… Дай хоть благословлю тебя…

Незнакомец повалился ему в ноги.

– Ну брат… Вот что… Ты проводи-ка меня домой, там я тебе еще денег дам.

Когда они подходили к дому, владыка сказал:

– Ты… это… Отдай-ка мне, брат, часы… Они ведь именные – не ровен час, попадешься с ними.

Незнакомец вернул часы, а владыка направился домой, чтобы взять еще денег. Однако, когда его келейник подошел к воротам, чтобы подозвать незнакомца, того и след простыл.

– Вот ведь глупый, – только и сказал митрополит. – Право, глупый… Дурак, он и есть дурак!

Самое любопытное, что митрополит вдруг припомнил, что в кошельке, который унес незнакомец, было ровно двадцать пять рублей. Недавний разговор с Феофилом предстал перед ним в совершенно новом свете.

Вскоре произошло еще одно невероятное событие.

Однажды владыка приехал в Китаев. Он вышел из кареты и направился к келье отца Иова, и тут ему встретился старец Феофил. Вместо того чтобы принять от митрополита благословение, старец запустил ему в ноги обгорелой головней. Удивленные свидетели этого поступка подумали, что владыка рассердится, но тот, как ни в чем не бывало, проследовал к келье начальника монастыря. Вскоре Филарет вторично посетил пустынь и, встретив старца-схимника на монастырском дворе, сказал ему:

– Ну, проказник, давно я с тобой не беседовал. Жди меня после обеда в своей келье.

– Милости простим, Ваше Высокопреосвященство, – ответил старец и поклонился до земли.

Сам же он побежал в келью, налил на пол воды, вымазал грязью двери и косяки и густо обляпал стены. При этом он выпачкался, как арап, и, удовлетворенный, уселся посреди комнаты на скамью, ожидая высокого гостя. Через полчаса раздался голос:

– Молитвами святых отец наших…

– Аминь! – ответил старец.

Митрополит отворил дверь и в изумлении остановился на пороге.

– Это что такое?! – грозно спросил он.

– Не смущайтесь, Ваше Высокопреосвященство… Пожалуйте!.. Это я после пожара так… У меня пожар случился, так я его поливал, вот и перепачкался.

Филарет круто развернулся и вышел из кельи. Когда владыка садился в карету, к нему подбежал келейник старца и протянул три бутылки.

– От кого? Зачем это? – удивился митрополит.

– От старца Феофила, Ваше Высокопреосвященство… Гостинец вам передать велел… Скажи, говорит, что головню заливать придется.

– Головню заливать?

– Истинно так, Ваше Высокопреосвященство.

– А в бутылках чего?

– Вода, Ваше Высокопреосвященство.

– Простая вода?

– Истинно так, Ваше Высокопреосвященство.

– Хм… не понимаю… Ну, положи ее кучеру, на передок.

Через несколько недель странные намеки старца Феофила получили объяснение.

В ночь с 18 на 19 ноября 1844 года послушники Киево-Печерской лавры затопили в просфорне печь и стали готовить тесто для печения просфор. В три часа ночи суточный сторож, послушник Иосиф Алферов, проходя по коридору, отделявшему просфорню от хлебной, почувствовал запах едкого дыма. Алферов побежал осматривать заднюю часть двора, где был дровяной склад и стояли деревянные пристройки. Не найдя ничего подозрительного, он заглянул в замочную скважину дверей, которые вели по лестнице на чердак, и увидел сильный огонь. Горела деревянная обшивка возле дымохода, соединяющего просфорную печку с трубой. На крики Алферова сбежались монахи с ведрами, но было поздно: огонь разгорелся и охватил всю просфорню и хлебную.

Сильный ветер помогал огню, горящие головни летали даже на Подоле и доносились до Флоровского монастыря. Утром 19 ноября пожар еще больше распространился и проник в лаврскую типографию. Митрополит Филарет, понимая, что огонь угрожает не только остальным строениям Лавры, но и самому зданию Великой лаврской церкви, не надеясь более на слабые силы человеческие, пошел в храм и стал молиться. Долго молился митрополит, но наконец, утомленный, встал.

– Ну что? – спросил он у стоявшего в стороне пономаря.

– Слава Богу! – отвечал пономарь. – Вашими святыми молитвами Лавра спасена.

Хотя монастырь был спасен от уничтожения, многие его здания сильно пострадали. Сгорели хлебная, просфорная, типография со множеством книг и типографских машин, а общий убыток составил около 80 тысяч рублей.

Случай этот окончательно убедил митрополита, что под личиной юродивого старец Феофил скрывает дар молитвенника и прозорливца.

Сам Филарет, тайный схимник, с особой строгостью исполнял уставы и правила иноческого жития. Стремясь к уединению, он летом б о льшую часть времени проводил в Глосеевской пустыни, где на его личные средства была устроена каменная церковь. Здесь он вел себя, как самый простой инок. Поскольку жалобы на старца от отца Иова продолжались, Филарет принял мудрое, как ему казалось, решение: удалил Феофила из Китаевской пустыни и поселил его вместе со своим духовником старцем Парфением на своей даче в Глосеево.

– Вас только двое у меня, – ласково сказал он “проказнику”. – Ты – схимник, Парфений – схимник, и я – схимник. Будем жить во имя Пресвятой Троицы!

Владыка Филарет, несомненно, преследовал двоякую цель: с одной стороны, он восстанавливал покой в Китаевской обители, с другой – получал возможность ежедневно видеть старца-прозорливца, слушать его предостережения и советы. Филарет уповал на свое безграничное терпение и надеялся, что благодаря общению с богоносным старцем Парфением отец Феофил немножко “образумится”.

Если бы он только знал, на что обрекает себя, схимонаха Парфения и всех обитателей Глосеева!

Парфений Киевский

Итак, в 1840 году под крышей дачи митрополита в Глосееве собрались сразу трое святых: преподобный Парфений, преподобный Феофил и сам святитель Филарет. Двух героев этой истории мы уже представили, скажем несколько слов о третьем.

Старец Парфений был почитаем в Киеве не меньше, если не больше, чем старец Феофил. Он был молитвенником, духовником, автором широко известных молитв ко Христу и Богородице. Немало людей исцелилось от болезней в его келье.

“В наше время едва ли кто-нибудь исцелял столько бесноватых, как известный всему Киеву удивительной жизни старец схимник Парфений, – писал Николай Лесков. – Его все считали святым, и я во всю мою жизнь не видал лица прелестнее, мягче и добрее, как этот превосходный старец. К нему шли „скорбные совестью“ от всех мест: от запада, и севера, и моря, с жаждою облегчить свою душу – и облегчали. Старец Парфений был очень прост и доступен для всех, и, пользуясь этим, ему часто докучали записные охотницы до духовных бесед, особы, от коих никакое святое место не свободно. Он редко имел покой, но простолюдинкам, которые приходили в Киев издалече с намерением поклониться святыням и „вынуть душу перед Парфением“, он никогда не отказывал в свидании. Обыкновенно эти свидания по большей части были в то же время и исповедью, после которой схимник разрешал немощную душу и отпускал ее с обновленною силою и смелостью, с которой та и подходила завтра к чаше. Разрешение его благотворно действовало на таких женщин, которые по целому десятку лет не могли слышать звона и перенести ноги через церковный порог. Как и чем, то есть какими убеждениями он этого достигал, я не знаю, да и из людей ему близких никто не знал, но из сих последних людей один отец Варлаам (впоследствии архимандрит и наместник Лавры) сказывал мне, что после исповеди иных русских (то есть великорусских) крестьянок на схимника было жалко смотреть.

– Взойдешь, – говорит, – бывало к нему, а он, стоя на коленах, обопрется лбом о налойчик и долго, долго горестно плачет.

По этому можно судить, как откровения приводилось выслушивать этой чистой душе, давно ушедшей от мира и страстей” [6] .

* * *

Преподобный Парфений Киево-Печерский (1790–1855), в миру Петр Иванович Краснопевцев, родился в селе Симоново Тульской губернии в семье церковного причетника. Мистическая одаренность святого проявлялась с юности, он очень рано выбрал монашеский путь.

“В начале моего просфорного послушания, – рассказывал сам Парфений, – случилось мне однажды наслушаться невольно праздных бесед между ребятами, и в сумерки, когда прилег я отдохнуть, взбрело на мысль мне слышанное. А я еще был неискусен, не отогнал этой мысли, остановился на ней, и наконец думаю: да как это люди грешат, что же за приятность в грехе плотском? Далее и далее эта мысль начинает занимать меня; никак уж и не отвяжусь от нее. Вдруг стучат в дверь и зовут меня на послушание. Я пошел немедля, принялся по обычаю за дело от всей души с молитвою, и помыслы, меня занимавшие, исчезли совершенно, так что я и забыл о них. Протрудившись до полуночи, совершил я обычное правило и уснул. Рано утром меня зовут к Наместнику. Когда я пришел к нему, он повел меня в кабинет и говорит: „Скажи мне, Петр, как бы отцу духовному, не согрешил ли ты в чем-либо особенно?“ Я смутился; думаю, перебираю в мыслях прошедшее и ничего не нахожу. „Нет, – говорю, – не знаю ничего, кажется, в чем бы укорила меня совесть“. – „Подумай, – говорит он, – испытай себя хорошенько“. Опять думаю; нет, ничего не припомню. Тогда он говорит мне: „Ну, что-нибудь да есть. Я видел ныне во сне, будто стою в великой церкви… Ты входишь в церковь, подходишь к иконе, кладешь поклон; Пресвятая Владычица, как бы живая, отвращает от тебя лицо… Подумай же еще: если ты не согрешил делом, то не помыслил ли чего… Тогда я вдруг как бы озарился светом, вспомнил смущавшие меня помыслы и исповедал их Наместнику“”.

“Этот случай, – прибавлял старец Парфений, – указал мне, до какой степени д о лжно хранить себя даже от приближения к нечистым помыслам и как тщательно должны мы блюсти чистоту не только телесную, но и умственную, – если Пресвятая Владычица отвращается от нас и за помышленияо чуждых грехопадениях! Вот что значит: „от тайных моих очисти мя, и от чуждих пощади раба твоего“”.

* * *

В 1830 году он был посвящен в сан иеромонаха, еще через восемь лет митрополит Филарет постриг его в схиму. Многие годы Парфений провел в полузатворе, молился, читал, переписывал книги. В келье его ничего не было, кроме голых стен, распятия на небольшом столике, иконы Пресвятой Богородицы и деревянной скамьи без всякого покрова. Получив откровение свыше, Парфений стал принимать посетителей. Как и преподобный Серафим Саровский, он в течение всей жизни читал Евангелие ежедневно, этому же учил своих многочисленных духовных детей, приходивших в Глосеево.

Парфений любил этот уединенный монастырь. “Здесь носится дух преподобных отец наших Печерских, – говорил он. – И если есть на земле утешение и радость, то в этом пустынном безмолвии. Люди отлучают нас от Бога, а пустыня приближает нас к нему”.

Николай Лесков называет Парфения “неразгаданным человеком, тихая слава которого была равна его смирению, даже превосходившему смирение его владыки”.

А вот что пишет священник В.Зноско: “Иеросхимонах Парфений являл собой образ жития, подобного древним великим подвижникам. Путь своего духовного совершенствования проходил он почти на глазах владыки, который, усмотрев в нем пламенного ревнителя святоподвижничества, собственными руками облек его в схиму в пещерах преподобного Антония и наименовал Парфением. Впоследствии их духовный союз стал настолько крепок, что маститый архипастырь решил избрать Парфения духовным отцом…”

Автор жития старца Парфения так изобразил его духовные отношения со святым Филаретом: “Велика была любовь святителя к старцу, но беспредельна и преданность старца к святителю. И этот духовный союз составлял для обоих утешение в их подвижническом странствии в этой жизни. Душа архипастыря, утомлявшаяся нередко многотрудными обязанностями, возлагаемыми его саном, отдыхала в беседе просвещенного духом старца. А душа старца с безусловным доверием опиралась на мудрость архипастыря”.

Вот с какими людьми предстояло жить теперь старцу-“проказнику”!

“С преподобным преподобен будеши”

Для киевлян дача митрополита стала теперь новым местом паломничества: одни искали благословения или денежной помощи у Филарета Милостивого, другие – исцеления или душеспасительной беседы у преподобного Парфения, третьи мечтали получить откровения о своей судьбе у прозорливого старца Феофила. Все это нарушало привычный ход монастырской жизни, на самой же митрополичьей даче дым в буквальном смысле стоял коромыслом.

Старец Феофил явился в Глосеево со своим собственным уставом. С первых же дней своего переселения на дачу, несмотря на летнее время, он топил в комнате печь, причем старался подгадать, чтобы митрополит в это время был занят молитвою или письменными делами. Прикрыв заслонку, Феофил напускал столько едкого дыма, что келейники вынуждены были отворять двери и окна, чтобы хоть чуть проветрить. Владыка же просиживал все это время в саду, находясь в томительном ожидании.

Кроме того, отец Феофил расплодил массу клопов и развел в комнате такую сырость и грязь, что испортил обои и крашеный пол. Когда схимники садились втроем за трапезу, Феофил старался разлить как можно больше на скатерть, для чего как бы нечаянно опрокидывал свою посуду на стол и заставлял этим митрополита и отца Парфения преждевременно вставать из-за стола. Если же и этого было недостаточно, он притворялся больным и начинал громко и часто икать, стараясь испортить владыке аппетит.

Терпение схимника Парфения старец тоже испытывал без всякого сожаления. Ночью отец Феофил надевал сапоги отца Парфения и, оставив тому валенки или лапти, скрывался на целый день в лесу. На исходе ночи, когда обитатели дачи наконец погружались в сон, он обыкновенно вскакивал с постели и начинал во весь голос петь:

– Се жених грядет в полунощи!!

Из-за его воплей отец Парфений, который каждый день служил раннюю обедню в домовой церкви митрополичьей дачи, совсем лишился возможности отдохнуть. Но это еще не все… Отец Феофил являлся в церковь за четверть часа до прихода отца Парфения, облачался в священнические одежды и начинал с пономарем служение. Когда в церкви появлялся отец Парфений, ему ничего не оставалось, как быть свидетелем, но отнюдь не участником богослужения…

Митрополит, ежедневно узнавая о новых выходках “проказника” и наблюдая, как богомольцы бессменно толпятся около крыльца, ожидая выхода любимого старца Феофила, только хмурил брови и вертел в руках костяные четки. Однажды, призвав к себе старца после утреннего чая, митрополит сказал:

– Ну, брат Феофил, вот что… Бог благословит… Собирайся, старый воробей, на прежнее гнездышко, в Китаев… Там тебе вольготнее будет.

– Стопы моя направи по словеси Твоему! – ответил на это Феофил, как говаривал в таких случаях и прежде.

С этих пор старец переселился в Китаев и жил там очень спокойно. Никто уже не обращал внимания на его образ жизни, никто не стремился положить конец его выходкам.

Новые предсказания старца

Однажды митрополит Филарет предложил игуменье Киево-Флоровского монастыря Серафиме съездить вместе с ним в Китаев. В монастыре в тот день царила невообразимая суета: все выметалось, чистилось, прибиралось. Филарет поздно сообщил о своем приезде, и застигнутые врасплох пономари бегали по церкви, приготовляя облачения, а ризничий и начальник пустыни очень утомились, отдавая различные распоряжения. В Китаеве надеялись, что все пройдет хорошо, и литургия будет отслужена с подобающей торжественностью и благолепием. Увы, в монастыре совсем забыли о схимнике Феофиле, рядом с которым никто не мог чувствовать себя в безопасности.

Старец принял участие в богослужении, однако на литургии и на молебне молился, стоя ото всех вполоборота. Потом митрополит Филарет стал благословлять народ, а игуменья Серафима направилась к воротам, чтобы ехать домой. Тут ей встретился отец Феофил, причем лицо его было необыкновенно угрюмо. Не отвечая на приветствие игуменьи, он вынул из кармана бутылку с песком и обсыпал Серафиму с головы до ног. Все пришли в замешательство, а больше всех – сама Серафима.

Вскоре этот странный поступок получил объяснение. Игуменья Флоровского монастыря внезапно слегла от какой-то неизвестной болезни и через несколько дней отдала Богу душу…

* * *

В сентябре 1851 года в Киев приехал Николай I. Император присутствовал в Лавре на литургии, которую служил владыка Филарет, был на смотре войск, посещал храмы, монастыри и крепостные сооружения. В один из дней Николай Павлович, побывав на Аскольдовой могиле, отправился к себе на квартиру. Тут-то и произошло одно знаменательное происшествие.

Когда экипаж проезжал по Печерску и сворачивал на одну из прилегающих улиц, навстречу из-за угла выехал отец Феофил на своем бычке. Царский экипаж остановился. Увидев монаха в оборванном полукафтане, император пожелал узнать, кто он такой.

– Кто ты? – спросил Николай Павлович, строго глядя на Феофила.

– Божий я человек…

– Вижу, что Божий, – усмехнулся император. – Но откуда ты? Куда едешь?

– Откуда я, там меня уже нет… Где я сейчас, все видят, где буду после – одному Богу ведомо…

Император удивленно воззрился на своих сопровождающих. Те поспешили объяснить, что встречный простец – юродивый монах Киево-Печерской лавры.

– Юродивый монах? – переспросил Николай Павлович. – Странно…

И, желая покончить с этой неловкой сценой, царь добродушно сказал:

– Ну, юродивый монах, поезжай с Богом… Пожелай и мне счастливого пути…

– Нет тебе, государь, счастливого пути… Терние у тебя впереди, терние… – ответил старец Феофил, спокойно взбираясь на свою повозку.

* * *

Год спустя, накануне войны с Турцией, которая привела к несчастной Крымской кампании, Николай снова прибыл в Киев. Он посетил своего друга, владыку Филарета, и долго беседовал с ним наедине. Государем владели мрачные предчувствия. Давно позади была русско-турецкая война 1828– 1829годов, когда русские войска взяли Карс и Эрзурум, разгромили турецкую армию в Болгарии, штыками завоевали свободу для православной Греции. Теперь затевалась новая война. Защищая права православных славян, изнемогающих под турецким игом, Николай I вызвал недовольство Англии и Франции, государств, которые привычно ставили расчет и экономическую выгоду выше каких-либо нравственных соображений.

Намекая Филарету на тревожное состояние политических дел, император сказал, что над страной расстилается грозовая туча.

– Как бы я хотел знать, что ожидает Россию в будущем! – воскликнул Николай.

– Сего никтоже весть, токмо Един Бог, – заметил митрополит.

– Знаю, что так… Но нет ли у вас в Лавре, владыка, одухотворенных старцев, у которых я мог бы спросить совета?

– Есть, государь, – ответил на это митрополит. – Есть такой… Правда, это человек странный… ведет он себя часто неподобающе, но я лично не раз бывал свидетелем его прозорливости.

– Уж не тот ли это оборванный старец, что разъезжает по городу в тележке, запряженной бычком?

– Он, государь… Иеросхимонах Феофил… Если угодно вашему императорскому величеству, я немедля за ним пошлю.

– Нет, не надо, – сказал Николай. – Мы лично отправимся к нему.

Император направился обедать к себе на квартиру, а митрополит послал верхового в Китаевскую пустынь с приказанием под любым предлогом задержать старца Феофила в монастыре на весь день. Но легко сказать, да нелегко сделать. Старец Феофил обманул своих сторожей, выбрался за монастырские ворота и удалился в лес. У Глосеева он встретил царский экипаж, но пропустил его мимо, спрятавшись за дерево. Дождавшись, пока карета начнет медленно подниматься в гору, он обежал ее стороной через кусты, исцарапав себе до крови лицо и руки. Отыскав недалеко от дороги муравейник, старец разгреб его руками и улегся в середину его, на спину.

Император Николай I, как известно, был человеком наблюдательным. И вот его взгляд остановился на черном пятне в стороне от дороги.

– Что там такое? – тут же спросил государь. – Неужели мертвое тело?

Карета остановилась, камердинер митрополита побежал смотреть.

– Это человек, – вскоре доложил он. – Только не мертвый, а живой. На муравейнике лежит, ваше императорское величество.

Когда путешественники вышли из экипажа и подошли к муравейнику, старец Феофил лежал не шевелясь. Его лицо и руки, сложенные крестообразно на груди, были исцарапаны в кровь, по всему телу ползали муравьи.

– Это тот самый старец, к которому мы едем, – сказал пораженный митрополит. – Эй, Феофил… Что это с тобой… Зачем здесь лежишь?

Молчание.

– Подымись, говорю, проказник! Государь хочет говорить с тобой.

Ни звука, ни движения.

– Странно! – с досадой сказал Николай и, сердито махнув рукой, пошел к карете.

Экипаж повернул обратно. Всю дорогу царь и митрополит, озадаченные этим поступком старца и полные недобрых предчувствий, молчали. Странный поступок отца Феофила получил объяснение только после его смерти.

Преподобный Феофил Киево-Печерский

Выше много говорилось о “чудачествах” и “проказах” старца Феофила. За что же он снискал народную любовь? Почему люди дни и ночи напролет толпились у его кельи? Кто был этот загадочный подвижник, столь необычным образом предсказывавший судьбу простым богомольцам, архиерею и самому царю?

Как следует из жития старца, написанного священником В.Зноско, иеросхимонах Феофил родился в 1788 году в городе Махнове Киевской губернии, Рождество-Богородицкого уезда, в семье священника Андрея Горенковского. Жена священника Евфросинья, урожденная Гошковская, принесла двойню. Старшего нарекли Фомой, младшего – Каллиником.

Мать сразу невзлюбила старшего сына, называла его “обминком” и “упырем”. Находясь в помрачении рассудка, Евфросинья несколько раз покушалась на жизнь Фомы, и отцу ничего не оставалось, как отдать сына на воспитание в другие руки. Вскоре священник Андрей Горенковский скончался, и Фома воспитывался сперва в семье мельника, потом в семье зажиточного крестьянина, потом в семье деревенского батюшки. Особенного присмотра за ним нигде не было, мальчик был предоставлен самому себе. Когда его сверстники шумели, бегали и резвились, Фома обыкновенно сидел один. Иногда он уходил в лес и пропадал там на сутки, а то и на двое. Еще мальчик полюбил ходить в храм, и рано утром церковный сторож часто находил его у запертых дверей. Однажды Фома встретил на улице нищего ребенка в лохмотьях и отдал тому свою рубаху, за что был строго наказан. Когда воспитатель Фомы скончался, староста церкви решил отвести мальчика к матери. Каково же было его изумление, когда Евфросинья, только увидев сына, набросилась на него и поранила ему плечо топором! Староста увез Фому обратно и вскоре пристроил его в Братский монастырь – в этой обители состоял старец из овдовевших священников, приходившийся Фоме дядей.

Фома поступил в начальный класс Духовной академии при Братском монастыре и учился очень хорошо. Через некоторое время за мальчиком пришел посланец от матери: Евфросинья тяжело заболела и призывала сына к себе. Перед смертью рассудок к несчастной вернулся, и она успела попросить у сына прощения. Фома предал тело матери погребению и отправился обратно в Братский монастырь.

Дядя мальчика вскоре скончался, и некому было оплачивать учение. Фома был определен дьячком в город Чигирин, а потом, по недостатку голоса, перемещен пономарем в местечко Обухов. В 1812 году, в самый разгар Отечественной войны, Фома, двадцати четырех лет от роду, стал послушником Киево-Братского монастыря. Он месил тесто и пек хлеб, был пономарем. Уже к этому времени относятся первые свидетельства о пребывающей в нем благодати.

Неподалеку от Братской обители находился Флоровский женский монастырь, у сестер которого был обычай ходить за водой на Днепр. Как-то одна из послушниц самовольно отправилась с ведром к реке, но поскользнулась и уронила в воду ключ от своей кельи. Девушка расплакалась: она боялась теперь показаться на глаза настоятельнице, не знала, как открыть келью. Тут на берегу появился послушник Фома.

– Так тебе и надо, глупая, – сказал он. – Не будешь в другой раз без благословения ходить. Дай-ка сюда ведро…

Он нагнулся, осенил воду крестным знамением и зачерпнул ведро.

– А теперь ступай. Тут тебе и вода, и ключ от кельи.

Послушница заглянула в ведро и, к своему изумлению и радости, действительно увидела на дне потерянный ключ…

В 1821 году Фома постригся в монахи с именем Феодорит. Вскоре его назначили ризничим и за “примерную строго иноческую жизнь” возвели в сан иеродиакона. Пять лет спустя Феодорит был посвящен во иеромонаха и назначен экономом Братского монастыря. Но совсем не этого хотелось подвижнику: он подал прошение, чтобы ему позволили удалиться в пещеры за Китаевской пустынью, выкопанные еще святым Феодосием Киево-Печерским. Получив отказ, Феодорит принял решение посвятить себя великому подвигу юродства ради Христа. В 1834 году он принял схиму и был наречен Феофилом.

Многие послушники и ученики Академии взяли за обычай смеяться над неряшливым и угрюмым монахом, говорили ему насмешливые слова.

– Идите прочь, – отвечал им старец. – Было время, когда я учился, а теперь умом помрачился…

Другие же почитали его своим наставником. Так отец Феофил благословил на подвиг юродства студента Академии Петра Крыжановского. Около восьми лет тот переносил глумления и поношения и умер в Кирилловской больнице, достигнув высокого духовного совершенства, получив свыше знание о дне своей кончины.

“Так спасаются все истинно верующие и любящие Его, – сказал отец Феофил о смерти Крыжановского. – Если мы с Ним умерли, то с Ним и оживем”.

Старец часто посещал уединенный сад на Глубочице. Он говорил смотрителю сада Иосифу Диковскому:

– Молись, раб Божий. Место, где ты живешь, свято.

– Какое там “свято”! – смеялся смотритель. – Здесь по праздничным дням городская молодежь оргии устраивает.

– Нет, Иосиф. Здесь место святое, здесь будет монастырь.

Предсказание старца сбылось много лет спустя, в 1888 году. Тогда на Глубочице был основан Покровский женский монастырь…

Священник В. Зноско был знаком с сыном смотрителя Назаром Диковским. Тот рассказывал о старце так: “Какой сильный был! Ни одна болезнь не брала… Меня старец очень любил. Увидит в саду и кричит: „Назар, Назар, иди сюда!“ Я подойду. „Благословите, батюшка…“ – „Бог благословит. Ты почему, Назар, не женишься?“ – „Молод, батюшка“. А мне тогда более двадцати семи годов было. „Смотри, женись, – не то под старость тебя под руку водить некому будет“”.

Старец Феофил предсказал Назару, что тот женится на дочери булочницы. Так вскоре и случилось, а в старости Диковского разбил паралич, и жена ухаживала за ним как за малым ребенком.

* * *

Первым келейником старца в Китаеве был некий Иван, солдат, дезертировавший с военной службы и совершивший ряд преступлений. Старец как-то встретил Ивана на кухне и тут же перечислил тому его грехи. Потрясенный, дезертир заплакал и потом ни на шаг не отходил от старца.

“На Страшном суде тебя спросят: у тебя были руки? что ты приобрел ими? – поучал Ивана отец Феофил. – Были голова и язык? Что приобрел? И награда будет не за то, что ты приобрел кое-что, но за что именно ты приобрел”.

Иван старался как мог, но духовной твердости ему не хватало. Как-то старцу принесли большой кусок балыка. Прельстившись на него, Иван тайком съел балык и вдруг почувствовал в животе острую боль.

Старец ехидно посмотрел на него.

– Потерпи, потерпи брат. Это балычок в животе переваривается…

Боль стала невыносимой, Иван принялся громко кричать.

– А зачем послушался врага? Зачем прельстился, вкусив еды, которых без благословения не надлежало тебе касаться? – приговаривал отец Феофил. Наконец он сжалился и сотворил молитву, после чего боль у Ивана тотчас улеглась…

Вскоре Иван доказал свою преданность старцу. Как-то жарким летним днем они вместе отправились по грибы.

– Ох, гроза будет! – приговаривал отец Феофил, поглядывая на ясное голубое небо.

– Не будет, батюшка, грозы. Ни одного облачка не видать.

– Ох, будет… Скоро будет. Уже надвигается… Вот!

В это самое время из-за кустов выскочили три здоровых парня с дубинами:

– Ага, попались, монахи! Давайте деньги!

Отец Феофил благословил их, спокойно порылся в корзине и подал им самый большой гриб:

– Кушайте на здоровье.

– Что?! Ты еще смеяться над нами?

Грабители стали избивать старца, Иван бросился защищать его, и в итоге оба были сильно избиты…

После Ивана келейниками старца были Пантелеймон и Козьма. Если первый запомнился обитателям Китаева смирением, то второй – удивительной рассеянностью. При этом Козьма был чрезвычайно религиозным и начитанным служкой, так что старец Феофил называл его в шутку “богословом”. По целым дням Козьма занимался исключительно только чтением Священного Писания и святоотеческих книг, и при этом забывал не только о пище и питии, но и о прямых обязанностях своего келейного послушания. Рассеянность его доходила до такой степени, что, когда ему пришлось однажды подписаться на бумаге по поводу получения какого-то документа, Козьма не только позабыл фамилию, но даже свое имя, так что посторонние лица вынуждены были напомнить ему. Больше всего Кузьма любил книги, а пуще всего свою старую истрепанную Библию, которую постоянно носил при себе на ремне и которую клал ночью под голову вместо подушки. К своему старцу Козьма относился с рабской почтительностью и готов был ринуться по его слову хоть в огонь, хоть в воду. Самыми же нелюбимыми существами на земле у Козьмы были женщины. Встретив утром женщину, Козьма считал себя осквернившимся на весь день и непременно окроплялся крещенской водой. Все его мысли, желания и планы были направлены единственно к тому, чтобы на склоне дней своих удалиться куда-нибудь в лесную чащу, ископать там небольшую пещеру и, поселившись в ней, начать подвиг душевного спасения. И вот, когда он однажды размышлял о таком блаженстве, сзади к нему подошел старец Феофил и неожиданно спросил:

– Козьма! Ты где будешь жить, когда я на тот свет переселюсь?

– Где Бог велит, – с удивлением отвечал Козьма. – Пристроюсь куда-нибудь, буду при монастыре жить…

– Нет, не быть тебе монахом, – ехидно сказал отец Феофил. – А будешь ты жить в своем Богодухове… с бабами!

Козьма даже вздрогнул от такого злого пророчества. Вне монастыря, да еще и с бабами! Для него это было равносильно смертной казни.

Однако и это предсказание сбылось. После смерти отца Феофила Козьма вернулся на родину, в город Богодухов, и поселился там на окраине, где у него была хатка с огородом. Там он проводил жизнь чисто подвижническую и пользовался на всю окрестность громкой славой опытного в духовных наставлениях и советах “батюшки”. Вскоре усердием какой-то приезжей барыни рядом с домиком Козьмы была выстроена сперва общественная богадельня, а потом и женский монастырь. Самому Козьме не пришлось быть очевидцем расцвета обители, но, будучи соседом первых сестер богадельни, он и в самом деле жил, таким образом, “с бабами”.

* * *

Рассказывали и такой случай. Митрополичий певчий Николай К. был одержим блудной страстью, и нечистые помыслы смущали его день и ночь. Однажды на прогулке он встретил отца Феофила и решил свернуть в сторону, чтобы избежать встречи с подвижником.

– Эй, погоди, Николка! – крикнул ему старец. – Ступай ко мне, будем вместе блудным помыслам предаваться…

Певчий, чувствуя себя обличенным, со слезами упал на колени перед старцем.

– Ну, ничего… Господь милосерд… Давай вместе попросим его…

Отец Феофил молился вместе с юношей около получаса, потом сказал:

– Ну, теперь ступай. Нечистые помыслы больше не будут смущать тебя.

* * *

С некоторыми посетителями старец говорить отказывался, другим же он помогал даже в вопросах совершенно светских. Так, одна семейная пара решила посоветоваться с ним, за кого выдать дочь. У дочери было два жениха. Один, молодой человек по имени Генрих, немецкой крови и лютеранского вероисповедания, был богат и хорош собой. Посватавшись первым, он уже получил согласие, и тут появился второй жених, Иван. Этот Иван был небогат, хотя и деловит, и служил приказчиком в магазине… Накупив булок, ладана и свечей, родители отправились к старцу. Не дав им сказать ни слова, отец Феофил выскочил из кельи со словами:

– За Ивана, за Ивана… Не смейте отдавать за Генриха-болвана!

Родители послушались, и брак оказался счастливым.

* * *

Однажды некий крестьянин спросил у отца Феофила:

– Батюшка, откуда вы все знаете? Как вам удается предугадывать жизнь людей?

– Ничего трудного здесь нет, – ответил старец. – Хочешь и ты стать таким?

– Очень хочу, батюшка… Научите.

– Ну так вырви у себя ресницу и завяжи на ней два узелка. Как сделаешь это, сразу станешь таким умным, как я.

Поразмыслив над этим советом, крестьянин понял, насколько “легко” достался блаженному его дар…

* * *

Старец много молился и искал для этого уединения. В лесу, неподалеку от Китаевской пустыни, был пень. На нем старец иногда по целым суткам простаивал коленопреклоненный. (В 70-х годах XIX века этот пень показывали всем паломникам Киева.) Иногда отец Феофил молился в громадном дупле старого срубленного дуба. В дупле висело Распятие и горела лампадка. Случалось, старец проводил в этом дупле дни и ночи.

Сестра милосердия Александра Григорьевна Черникова рассказывала:

“Моя мать отлично знала Феофила, была близка к нему и велела непременно благословиться у него. Старца не было в обители, и мы отправились искать его по лесу. Мне тогда было шесть лет, а братишке моему Шуре – пять. И вот, когда мы резвились и играли, увидела я над обрывом глубокого яра громадный срубленный дуб. „Смотри-ка, Шура, – кричу, – вон дерево с дуплом!“ Заглянули мы туда, а там стоит и молится худощавый высокий монах. На голове у него скуфейка, такая, как сейчас преподобного Серафима рисуют, а в руках – раскрытая книга. Я не испугалась, а побежала к своим и зову: „Идите, идите сюда! Отец Феофил в дупле стоит!“ Увидал нас старец, что мы к нему направляемся, вышел к нам навстречу, лицо такое светлое, ясное, а на губах мелькает блаженная улыбка. Прежде всех благословил нас, детей. Подошел к Шуре и говорит:

– Хорошее ты дитя, кроткое, милое, послушное. Пусть тебя Господь благословит. Но хорошие и Богу нужны .

Потом стал передо мною, положил на голову руки, погладил и глубоко-глубоко вздохнул.

– Бедное, бедное дитя. Горька твоя доля. Целый век будешь трудиться на земле, а благодарности ни от кого”.

Предсказание отца Феофила в точности сбылось: Шура вскоре заболел и через три месяца отдал Богу свою чистую душу, а сама Александра Григорьевна свой век прожила в одиночестве, работала сестрой милосердия.

* * *

Как-то к старцу пришел подрядчик по постройке Владимирского собора Кондрат Ховалкин. Его постигло страшное горе: скончалась дочь, единственное утешение его одинокой жизни.

– Чего скорбишь? – сказал ему старец. – Сиди в келии да молитву Иисусову твори: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного”. Все пройдет.

– Едва ли пройдет, батюшка! Свет моей жизни погиб для меня…

– Свет твоей жизни – Иисус Христос. Купи себе на мантию – скоро монахом станешь…

Так и вышло: через несколько лет Кондрат Козьмич действительно поступил в Глосеевскую пустынь, выстроил монастырскую гостиницу и начал подвиг спасения…

* * *

Другое любопытное предсказание старец дал одному юноше. Этот юноша поступил в Михайловский монастырь и был назначен помощником келаря (заведующего монастырским хозяйством). Келарь отчего-то невзлюбил своего помощника и стал гнать его. Послушник собрал вещи и в слезах поспешил к старцу Феофилу в Китаев. Он подошел к келье и постучался:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас…

Старец не дал ему докончить, отворил дверь и сердито сказал:

– Ты чего пришел? Ступай, Павел, сейчас же обратно! Ступай, ступай!

Юноша подумал: “Вот тебе и на! Говорят, прозорливый, а он меня Павлом зовет. Какой же я Павел…”

И все-таки он отправился обратно. Вернувшись в обитель, молодой человек узнал, что епископ Аполлинарий уже распорядился вернуть его, сделав строгий выговор келарю. Юноше разрешили вернуться к послушанию, а вскоре постригли в мантию и нарекли его предсказанным Феофилом именем – Павлом .

* * *

Однажды в Китаев приехала вдова капитана Мария Кузьминична Шепелева с маленьким сыном Володей, немым от рождения.

Увидев их на дворе пустыни, отец Феофил обрадовался и, указывая на мальчика, сказал:

– Ага! Монашонок идет, монашонок!

В другой раз старец позвал Володю в свою келью и стал угощать его пряниками со словами:

– Ешь, ешь… Вырастешь – не пряники, а Христа принимать будешь.

Вдова догадалась, что отец Феофил предсказывает ее сыну судьбу священника в монашеском чине. Она недоумевала: как это возможно? Ведь сын ее был немым!

Однако предсказание отца Феофила сбылось. Спустя годы Володя совершенно исцелился от немоты и стал не только иеромонахом, но и знаменитым старцем…

* * *

Надо сказать и о некоторых чудесах преподобного Феофила, которые, как и его предсказания, также имели характер юродства.

В Киевской Духовной академии в то время преподавал Виктор Ипатьевич Аскоченский, впоследствии – редактор журнала “Домашняя беседа”. По характеристике Николая Лескова, это был человек талантливый, однако сделавший из своих способностей “едва ли не худшее употребление”. В Киеве Аскоченский вел жизнь гуляки и ухажера. Лесков пишет о нем:

“Молодцеватый и задорный, он служил для многих образцом в тонкой науке волокитства, которую практиковал, впрочем, преимущественно „по купечеству“. У женщин настоящего светского воспитания он никакого успеха не имел и даже не получал к ним доступа. Аскоченский одевался щеголем, но без вкуса, и не имел ни мягкости, ни воспитанности: он был дерзок и груб в разговоре, очень неприятен в манерах. По словам одного из его киевских современников, впоследствии профессора Казанского университета, А.О.Яновича, он всегда напоминал „переодевшегося архиерея“. Аскоченский ходил в панталонах рококо и в светлой шляпе на своей крутой голове, а на каждой из его двух рук висело по одной подольской барышне. Он вел девиц и метал встречным знакомым свои тупые семинарские остроты…” [7]

Аскоченский был страстным курильщиком. Рассказывали, что, когда он еще учился в Киевской академии, ее ректор отец Иннокентий [8]  как-то отобрал у студентов трубки. Виктор Аскоченский явился к ректору и дерзко потребовал вернуть “свою собственность”. Когда отец Иннокентий приказал наглецу выйти вон, тот схватил со стола свой чубук и переломил в колене.

Вот этому-то молодцу и пришлось изведать на себе чудесные способности преподобного Феофила. Произошло это так.

Как-то старец шел по аллее монастырского двора с подаренным ему только что горшочком тертой редьки с квасом. Тут-то ему и повстречался Виктор Аскоченский. Преподаватель академии курил сигару и пустил прямо на старца облако ядовитого дыма. Старец ничего не сказал, только брызнул в спину уходящего Аскоченского пальцем из горшочка.

Возвратившись домой, Виктор Ипатьевич сел обедать, но поданное блюдо оказалось пропитано запахом… редьки. Аскоченский выплеснул из тарелки содержимое и попросил переменить блюдо. Подали, и опять тот же запах! Аскоченский в раздражении накинулся на кухарку и домашних, но никто не мог объяснить ему, откуда берется запах. Подали второе блюдо, повторилось то же самое. Подали третье, опять неприятный запах редьки!

Потеряв терпение, Аскоченский отправился к знакомым. Те сразу заметили ему, что от него сильно пахнет редькой. Виктор Ипатьевич попросил знакомых дать ему что-нибудь поесть, досадуя при этом на неряшливое приготовление домашнего обеда. Каково же было его удивление, когда и у знакомых кушанье оказалось пропитанным запахом редьки! Он отправился в булочную, купил печенье, вернулся домой и сел пить чай. Но и чай, и купленное печенье оказались пропитанными резким запахом тертой редьки…

Прошло три дня. Преподаватель академии совершенно отчаялся что-нибудь понять: все встречающиеся ему знакомые говорили об исходящем от него неприятном запахе редьки. Долго думал Аскоченский о причинах этого странного явления и наконец вспомнил свою встречу со старцем Феофилом. Он отправился в Китаев просить прощения. Никто уже не узнает, что сказал ему старец, но известно, что по возвращении из монастыря Аскоченский от неприятного запаха редьки избавился…

* * *

Старец помогал людям, страдающим страшным недугом – беснованием. Одна вдова, одержимая бесом, чиновница Мария Григорьевна Н., обратилась к отцу Феофилу. Старец помог ей, но сделал это по обыкновению необычным способом. Сначала он прочитал над несчастной Евангелие, а потом крепко ударил Марию книгой по голове, так что та даже присела, и провозгласил:

– Именем Господа нашего Иисуса Христа повелеваю тебе – выйди!

И вдова тотчас почувствовала себя здоровой.

В другой раз к нему явилась киевская мещанка Ефросинья Михайловна Цыбульская – просить благословения поступить в Ржищевский монастырь. Старец дал ей просфору и сказал:

– Вишь ты, куда надумала… А ну-ка, посмотри на меня…

Некоторое время он смотрел ей в глаза, потом решительно сказал:

– Нет, ты не будешь жить в монастыре.

– А где же?

– Около монастыря, около… А в сам монастырь тебе нельзя.

– Почему, батюшка?

– А вот почему: ты будешь кричать , а через сорок восемь лет Бог пришлет священника, который и спасет тебя.

Потом Цыбульская действительно заболела. Уже исцеленная, она рассказывала священнику В.Зноско:

“Страшная, мучительная болезнь, лучше и не вспоминать про нее. Сначала как бы ничего, целую неделю здоровехонька живу, работаю, тружусь, а как настанет воскресенье или праздничный день, – ну и беда! С самого утра начинает что-то к горлу подпирать, того и гляди задушит, а в животе печет, печет как огонь. Нечистый дух там, словно в своей квартире, распоряжается, а я что есть мочи от боли кричу. Чего я только ни делала, чем ни лечилась – ничего не помогает. Только и спасения бывало, что в лаврскую церковь прибежишь да пред чудотворною иконою станешь. Сначала как бы полегчает, но едва только благословение хлебов или Херувимскую песнь начнут, тут тебя и схватит! Да так запечет, моченьки нет; кажись, острым ножом себя от боли зарезала бы. Ну где уж тут в церкви-то устоять? Выбежишь на двор и давай по Лавре бегать, да во всю глотку от боли кричать”.

Отец Феофил часто навещал Ефросинью, утешал, передавал просфоры. Говорил ей: “Терпи; тебе так суждено. За эти страдания тебе ангелы на небе венец сплетут”. Ефросинья терпела, но, по собственным словам, если бы не добрый старец, еще в молодости наложила бы на себя руки… И вот прошло сорок восемь лет. Цыбульская рассказывала:

“Иду я однажды по Лавре, иду и слезами заливаюсь. Вдруг навстречу мне седой священник-старик: „Ты о чем, горемычная, плачешь?“ Я остановилась и рассказала ему свое страшное горе. „Ну-ну, ничего. Успокойся, не плачь. Господь милосерд. Подойди ко мне ближе, расстегни свою грудь“. Я расстегнула, а он обвязал мою шею крепко-накрепко крестовым шнурком, потом снял со своей груди образ святителя Димитрия Ростовского, повесил его мне, жалостливо поглядел, благословил и ушел: „Молись Богу, раба Божия. Крепко молись!“ Прошла неделя, подошел праздник. Ну, думаю, схватит. Нет, ничего. Отправилась я в церковь, достояла до Херувимской, – ничего. Прочитали „Верую“, пропели „Отче наш“, – ничего. Кончилась обедня, вернулась я домой – ничего. Болезнь как в воду канула, точно ее и не бывало совсем. С радостным сердцем прибежала я тогда в Великую церковь…”

* * *

Но иногда старец исцелял сам. На окраине Киева, Шулявке, жила бедная вдова по прозвищу Рудничиха со своей единственной дочерью. Когда-то они держали почтовых лошадей и занимались торговлей, но после смерти мужа Рудничиха осталась без всяких средств и впала в крайнюю нищету. К довершению всех бед ее дочь заболела лихорадкой. Девушка лежала без памяти, а у матери даже не было денег, чтобы пригласить врача. Вдова хотела было отправиться за несколько верст в Китаев, к старцу Феофилу, о котором была наслышана, но побоялась оставить умирающую.

И вдруг раздался стук в дверь. Рудничиха побежала открывать и обомлела: у порога стоял сам старец Феофил.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Ты желала меня видеть, вот я и пришел…

Старец встал возле постели умирающей и благословил ее. Рудничиха упала ему в ноги и заплакала.

– Тише, тише, не плачь, – сказал старец. – Дочь твоя не умрет. Накроем-ка ее теперь…

Сняв верхний кафтан, он накрыл больную и стал молиться. Через полчаса встал с колен и молча вышел из избы. Рудничиха хотела проводить его, но тут девушка приподняла голову и сказала:

– А кто это был сейчас у нас? Отец Феофил? Ах, почему же ты не разбудила меня?

– Но ведь ты лежала при смерти, дитя мое.

– При смерти? Ну так подыми же меня теперь!

Больная встала с постели и прошлась по комнате. Через час, к радости матери и к великому изумлению соседей, она была совершенно здорова…

* * *

Уходя, старец никогда не закрывал келью. Денег он обыкновенно не принимал, а если и брал, то тут же раздавал нищим. Увидев на улице бедняка, старец призывал его к себе, кормил, давал новую одежду. В его келье хранился целый запас всякого добра, присланного благотворителями. Его собственная одежда была крайне изношена, и однажды Михаил Поздняк, офицер Управления киевского генерал-губернатора, заказал ему в городе новое одеяние, а старое вместе со своим товарищем тайно похитил из кельи. Когда друзья привезли отцу Феофилу новую схиму, тот покачал головой и сказал:

– Шутники… Ведь вы до греха меня довели… Хотел в церкви службочку отправить, а нет моей схимы.

– А вы теперь новую наденьте! Ваша никуда не годится!

Старец снова покачал головой.

– Скажете тоже… Кто же к Царю на смотр без орденов ходит?

Он попросил вернуть ему старую схиму, а новую, так и не надев, отослал в ризницу Дальних пещер.

Смерть преподобного Феофила

Наступил 1853 год, началась русско-турецкая война. Перед каждым известием с театра военных действий старец ходил, уныло опустив голову, и целыми днями безутешно плакал. Однажды, перед особенно кровопролитным сражением, он изранил терновником свое лицо и руки и лег под навесом сарая.

– Боже мой! Что с вами случилось, батюшка? – испуганно спросила прибывшая в тот день в Китаев флоровская игуменья Агния.

– Ничего, ничего, родная. Это я пиявок на свое грешное тело поставил…

– Ах страсти какие! Зачем это, батюшка?

– Так надо. Это моя жертва за русских воинов, положивших живот за веру, царя и отечество…

Но несмотря на такие причиняемые своему телу пытки и большое истощение сил, старец по-прежнему ходил к обедне, утрене и вечерне; почти ежедневно причащался, вычитывал правила, клал бесчисленные поклоны, читал Псалтирь и Евангелие и поучал богомольцев.

Нередко видели отца Феофила в Лавре, куда он приезжал каждую субботу служить акафист Богоматери пред чудотворной Ченстоховской иконой. Совершал он это чрезвычайно оригинально: ухватывал у пономарей Великой церкви первую попавшуюся под руку ризу, облачался в нее и бегал по братским кельям, собирая братию и послушников на акафист. Если же кто-то противился, тех он беспощадно подгонял палкой. Поэтому, пишет священник В.Зноско, “служение отца Феофила бывало всегда торжественным, и множество народу присутствовало на этих акафистах”.

В конец зимы блаженный удостоился откровения о времени своего отшествия к Богу и, напоминая всем о своей скорой кончине, подозвал однажды келейника Ивана и говорит:

– Думаю я подавать к Царю Небесному прошение перезимовать эту зиму на земле, чтобы не пришлось зимой рыть для меня могилу.

За месяц до смерти старец почти перестал принимать пищу и довольствовался кусочком антидора, который макал в разведенное водой вино. От долгого молитвенного стояния у него стали пухнуть ноги, но он не обращал на это ни малейшего внимания и еще более усугублял свой молитвенный подвиг.

В последние месяцы своей жизни старец уже охотнее беседовал с людьми, всех кормил галушками, которые по целым дням готовил его келейник. Он уже не скупился на советы и наставления, завещая каждому не забывать в своих молитвах “смердящего” Феофила. Речь его обнаруживала глубокое знание Священного Писания.

– Любите, – повторял он часто, – любите друг друга любовью святою и не держите гнева друг на друга. Не прельщайтесь ничем, не прилагайте сердца своего ни к чему земному: все это оставим здесь, только одни добрые дела пойдут с нами на тот свет…

За неделю до своей кончины старец упросил китаевских послушников навозить от Днепра земли и ссыпать ее возле кельи в виде могилы. Затем вымерил длину и ширину ее палкою и с этою палкою потом уже не расставался.

Оставалось три дня земной жизни старца. В отце Феофиле обнаружилась какая-то особенная деятельность: он делал разные распоряжения, смысл которых был понятен только ему одному. Так, например, он сам поставил через порог своей кельи скамью и, лежа на ней, говорил келейнику, что в первый раз в течение тридцати восьми лет чувствует себя так покойно и удивляется, как прежде не догадался об этом. Затем он подозвал к себе послушника и, вручив ему ладана и смирны, велел немедленно отнести наместнику Киево-Печерской лавры. Получив ладан и смирну, наместник чрезвычайно изумился. Он тут же приехал в Китаев, нашел старца и спросил:

– Ты зачем мне ладану и смирны прислал?

– В среду будем хоронить.

– Кого же это?

– Кому Бог присудил… Может, и меня.

– Тебя? Господь с тобой, что ты?!

– Объяли меня волны смерти, и сети смерти опутали меня…

– Если и в самом деле собираешься нас покинуть, я для тебя гроб закажу. Какой прикажешь – сосновый или дубовый?

– А никакого не нужно… Он давно готов.

– Где же он?

– Вон, на колокольне стоит.

Послали на колокольню и там действительно нашли длинный, наподобие гроба, ящик, в котором раньше хранились церковные свечи, с крышкою на шарнирах, как у сундука.

– Неужели в нем и хоронить тебя? – с удивлением спросил наместник.

– В нем, в нем, наставниче мой… Таково мое завещание…

По отъезде наместника старец послал к начальнику обители (тогда им уже был не отец Иов, а иеромонах Анатолий) и велел в среду, 28 октября, принести ему Святые Дары. Об этом он и после напоминал несколько раз, прибавляя, что это уже в последний раз и что больше он никого не будет беспокоить. Желание старца было исполнено. Причастившись рано утром Святых Христовых Таин, старец совершенно успокоился и перед вечерней послал одного из послушников на базар купить три булки, ладану и меду. Затем он приказал очистить келью от мусора и хорошенько прибрать ее, говоря, что сегодня явится за ним Ангел смерти и надобно его принять по-христиански. Потом велел келейнику затопить печку, положить на жаровню с угольями ладану и смирны и засветить пред иконами лампадку. Когда тот возразил, что еще рано и к вечерне еще не благовестили, Феофил сказал:

– На сей раз так нужно. Исполняй до конца послушание.

Лампадка была зажжена.

– Ну, вот так… Гляди же, чтоб не потухла.

Затем он лег на скамью, которую сам поставил через порог кельи, головою в прихожую, велел зажечь и прилепить к косякам дверей две восковые свечки, подать себе крест, которым благословлял приходящих к нему, и, осенив этим крестом келейников, послал одного из них к начальнику пустыни иеромонаху Анатолию с приказанием сообщить ему, что “Феофил-де скончался и чтобы ударили в колокол”. Келейник передал начальнику просьбу старца, а отец Анатолий сгоряча не разобрал, в чем дело, и поспешил послать звонаря на колокольню. Потом он задумался и спросил:

– Да кто же тебя прислал ко мне?

– Батюшка Феофил.

– Так почем же ты знаешь, что он умер уже?!

И отец Анатолий поспешил к старцу в келью…

Отец Феофил в это время благословил оставшегося с ним келейника и умер со словами “Господи, в руце Твои предаю дух мой”.

Келейник, весь в слезах, выскочил на монастырский двор, где столкнулся с отцом Анатолием. Когда начальник пустыни вошел в келью, старец Феофил недвижно лежал на скамье, скрестив на груди исхудалые руки, от лица его словно бы исходил свет…

* * *

Согласно завещанию покойного старца, его тело было облечено в схимонашеское одеяние и положено в том странном гробе, в котором он завещал похоронить себя. Весть о его кончине привлекла в Китаевскую обитель множество народу не только из окрестных селений, но даже из ближайших городов.

Старца похоронили в Китаевской пустыни у храма. На плите на его могиле были начертаны слова:

“Здесь покоится прах иеросхимонаха Феофила, который был пострижен в монашество в Киево-Братском Богоявленском монастыре 1821 г., декабря 11, рукоположен во иеродиакона – 1822 г., сентября 30, хиротонисан во иеромонаха – 1827 г., января 6, пострижен в схиму – 1834 г., декабря 9, там же. А скончался в Свято-Троицкой Китаевской пустыни 1853 года, октября 28 числа, на 65 году от рождения. Господи, упокой душу его в селениях праведных, и да будет ему вечная память”.

В 1993 году Священный Синод Украинской Православной Церкви принял решение о прославлении старца в сонме святых угодников. В том же году были обретены мощи преподобного Феофила, находящиеся ныне в Свято-Троицком храме возобновленного монастыря.

Последние годы святителя Филарета

Владыке Филарету Киевскому суждено было пережить всех своих друзей. В 1853 году он оплакал преподобного Феофила. Митрополит и сам был близок к закату своих дней и постоянно болел. Иногда жители Киева видели его на прогулке – без клобука и всяких знаков священного сана, в теплой шубке и колпачке.

В городе знали случаи исцелений по его молитвам. Перед русско-турецкой войной владыка Киевский и Галицкий помог тому самому сыну вдовы, которому старец Феофил некогда предсказал судьбу иеромонаха. Произошло это так.

Немота Володи очень огорчала и тревожила его мать. Мария Кузьминична много молилась о сыне, помогала бедным, водила своего Володю даже по тюрьмам и здесь раздавала милостыню заключенным. Весной 1852 года, когда Владимиру исполнилось двенадцать, Шепелевой пришла бумага из Петербурга, которой ей вменялось привезти сына для воспитания в Петербургский Пажеский корпус. Вдова направилась за советом к митрополиту. Владыка Филарет велел Марии Кузьминичне написать в Петербург, что она не может привезти сына для учения вследствие его немоты; вдова попросила митрополита помолиться о Володе.

– Успокойся, – ответил Филарет. – Господь милостив и всемогущ… Он поможет твоему сыну.

Подошла Пасха 1853 года. Владыка велел Марии Кузьминичне прийти к нему в первый день праздника вместе с Володей. Филарет отслужил вечерню в своей домовой церкви, сооруженной в честь святителя Митрофана Воронежского, и все молящиеся стали подходить ко кресту. Последней приблизилась к митрополиту Мария Кузьминична с сыном. Филарет дал ей поцеловать крест и благословил. Затем, повернувшись к Володе, велел ему поцеловать свою палицу и громко сказал:

– Христос воскресе!

Мальчик не ответил. Владыка повторил свое приветствие, но ответа не было. Святитель в третий раз обратился к нему, и тут все присутствовавшие услышали, как мальчик громко и радостно воскликнул:

– Воистину воскресе!

В последующие дни в Киеве об этом чуде только и говорили. Мария Кузьминична решила спросить совета владыки о дальнейшей судьбе Володи, и тот благословил отдать тринадцатилетнего мальчика в Лавру. (Это был мудрый совет, поскольку Мария Кузьминична вскоре умерла, и кроме митрополита заботиться о мальчике было некому.) Филарет принял в судьбе мальчика большое участие: он сделал Володю своим послушником, пригласил для него учителей из Киевской Духовной академии и университета. Зиму владыка и его юный послушник проводили в Лавре, а летом вместе со старцем Парфением отправлялись в Глосеевскую пустынь… Предчувствуя близкую смерть, Филарет сам облачил Володю в подрясник и благословил его переселиться в братские кельи [9] .

* * *

Последние годы митрополита были омрачены известиями с театра военных действий. Война, объявленная Турцией России в октябре 1853 года, разгоралась все сильнее. Русские войска заняли Молдавию и Валахию; эскадра под командованием Павла Нахимова прорвалась в Синопскую бухту и наголову разгромила турецкий флот, сорвав высадку турецкого десанта на побережье Грузии. Ряд поражений русские нанесли туркам в Закавказье, где воины Шамиля были отброшены в горы. Спасая Турцию от неминуемого разгрома, Англия и Франция объявили России войну. Эскадра союзников вошла в Балтийское море, блокировала Кронштадт и Свеаборг. На Белом море англичане подвергли варварской бомбардировке Соловецкий монастырь, а на Мурманском побережье сожгли старинный город Колу. Высадившись в Крыму, огромная 60– тысячная армия союзников двинулась на Севастополь. Не решившись атаковать лишенный укреплений и фактически беззащитный город, союзники осадили его и начали планомерную бомбардировку…

Император Николай I мучительно переживал свалившиеся на отечество невзгоды. Жители Петербурга все чаще замечали по ночам высокую фигуру императора, в одиночестве ходившего по Дворцовой набережной. Здоровье все чаще подводило его, но он не обращал на это внимания. В начале февраля 1855 года Николай простудился, но все же поехал на смотр войск. Вечером он слег. Прощаясь с семьей и старшим сыном Александром, император сказал: “Мне хотелось, приняв на себя все трудное, все тяжелое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию. После России, я вас любил более всего на свете. Служи России…” 18 февраля 1855 года император Николай I умер.

Россия была потрясена столь внезапной кончиной императора. По всей стране по рукам ходил знаменитый “Плач”, распространявшийся в списках и литографических оттисках: “Царь великий, незабвенный,//батюшка ты наш родной,//перед целою вселенной//охранял ты наш покой…”

Горячо оплакивал своего друга и киевский митрополит Филарет.

– Не стало нашего отца родного, – говорил он прерывающимся от скорби голосом своему келейнику. – Не увидим его более в стенах нашей обители… Не услышим его царственного голоса…

А однажды Филарет сказал камердинеру:

– Помнишь нашу поездку с государем в Китаев?

– Как не помнить, владыка…

– Теперь пророчество Феофила мне ясно как день. Муравьи – это злобствующие враги нашего отечества, стремящиеся истерзать великое тело России, а крестообразно сложенные руки и смеженные веки – внезапная смерть царя-батюшки…

* * *

С каждым месяцем заметно теряя силы, митрополит Филарет продолжал свои труды на благо епархии и, укрепляемый помощью свыше, не уменьшал своего молитвенного подвига. Только в университет он больше не ездил, чтобы не слушать о “всяких там connubium и concubinatum”.

Святитель продолжал интересоваться судьбой некогда основанного им в Оптиной пустыни скита, отправлял туда книги. Он по-прежнему раздавал нуждающимся все, что имел. Нищие были постоянными посетителями его дома, так что даже камердинер смущался этим перед знатными господами, приезжавшими к митрополиту. Сам же владыка только радовался. Смирение его было таково, что келейники позволяли себе ругать архиерея за его расточительность. Лесков писал, что уже в то время народ “вменял Филарету его простоту в святость”.

В 1855 году, в день Благовещенья, совпавшего с Пятницей Страстной недели, в Глосеевской пустыни умер преподобный Парфений Киевский [10] . В этот скорбный год митрополит Филарет, лишившийся своего духовника и брата во Христе, тяжело заболел. Свою хворь он считал предвестником близкой кончины, но переносил тяготы с редким благодушием. Часто говорил:

– Господь скоро позовет меня к Себе.

В 1856 году император Александр II пожаловал старцу-архиерею бриллиантовые знаки к ордену Андрея Первозванного, которым наградил владыку еще Николай I. (Филарет стал третьим в истории России митрополитом, удостоенным этой награды.) Владыка имел радость принимать у себя в Киево-Печерской лавре царственную чету: императора Александра Николаевича и его супругу Марию Александровну.

Уверенность в скорой смерти не обманула Филарета. 1857 год он встретил на одре болезни. Недуг по временам отпускал его, но не надолго. “Храмина тела моего разрушается”, – говорил владыка.

Последнюю литургию он совершил 6 декабря 1857 года. С этого дня Филарет находился только в своих покоях, каждый день причащался Святых Христовых Таин. Сознание не оставляло его; находясь даже в очень тяжелом состоянии, семидесяти-шестилетний старец-митрополит по-прежнему допускал к себе всех приходящих, продолжал интересоваться делами и общественной жизнью, давал советы и указания.

21 декабря 1857 года в девятом часу вечера высокопреосвященный митрополит Филарет скончался. Согласно завещанию владыки, его похоронили в надпещерной церкви Воздвижения Креста Господня.

В 1984 году, при патриархе Пимене, состоялось прославление Филарета в сонме святых. В 1994 году мощи святого Филарета были обретены и перенесены в дальние пещеры Киево-Печерской лавры, где покоятся и теперь.

Глава вторая УЧЕНИК ОПТИНСКИХ СТАРЦЕВ

– А мне как же жить?

– Все грешники… Живи, как живешь. Только греха большого не сделай.

Фильм “Остров”

В хрущевские времена в Казахстане, в поселке Михайловка близ Караганды, жил старец Севастиан, родом из орловских крестьян. Маленький, худой, в длинном черном пальто и черной скуфейке, быстрым шагом он проходил по карагандинским улицам, навещал своих духовных детей, исповедовал, причащал. Здоровье у старца было слабое, но сила его духа была беспредельна. Многие верили в силу молитв старца и считали его великим подвижником, но он совершенно не терпел почестей и внимания к себе. Когда иные приставали к нему с расспросами или жалобами на свою жизнь, сердито отвечал: “Читайте книги, там все найдете!”

Открыто старец никого не исцелял и не отчитывал бесноватых, многим говорил просто: идите в больницу. Но самые близкие люди знали, что по молитвам отца Севастиана совершаются чудеса.

Одна из духовных дочерей старца, жительница Караганды Ольга Сергеевна Мартынова рассказывала:

“У меня заболел шестилетний племянник – упал с велосипеда и стал хромать. Родители не обратили на это внимания. Я решила сама показать его врачу. Хирург осмотрел и сказал: гниет бедро. Сделали операцию – неудачно. Во второй раз вскрыли, зачистили кость, но опять неудачно. Тогда я пошла в церковь, и вдруг батюшка сам спрашивает: „Ольга, у тебя кто-то болеет?“ – „Да, – отвечаю, – племянник“. – „А ты переведи его в Михайловскую больницу, у тебя ведь там хирург знакомый“. Я договорилась и перевела племянника в эту больницу. Врачи как глянули: мальчик едва живой – и быстро его опять под нож, сделали срочную операцию, уже третью. Воскресенье подходит, я прихожу в храм, батюшка спрашивает: „Привезла мальчика? Что же ты до дела не доводишь? Почему ко мне его не несешь? Люди ко мне из Москвы, из Петербурга едут, а ты рядом и не несешь его ко мне. Вот прямо сейчас иди в больницу и на руках неси его ко мне“.

Я пошла в больницу, там была с мальчиком его мать. Мы взяли Мишу и на руках по очереди донесли его до церкви. Дело было перед вечерней. Занесли в храм, поднесли к батюшке, батюшка зовет: „Ми-ишенька, Ми-ишенька!“ А он только глазами повел и лежит как плеть, весь высох, безжизненный. Батюшка говорит: „Поднеси его к иконе Святой Троицы в исповедальной“. Я поднесла. Батюшка велел, чтобы поставили стул, и говорит: „Поставь Мишеньку на стул!“ Я в ужасе! У ребенка руки и ноги как плети – как он встанет, он ведь уже полумертвый! Батюшка тогда зовет мать и говорит: „Вы его с двух сторон держите и ставьте. Смелее, смелее!“ Поставили его, ножки коснулись стула, а мы с двух сторон держим, вытягиваем его в рост. Затем батюшка позвал еще монахинь и сказал им: „Молитесь Богу!“ и сам стал молиться. Мы держим Мишу, и я смотрю – он твердеет, твердеет, прямеет, прямеет, выпрямился и встал на ножки! Батюшка говорит: „Снимайте со стула, ведите его, он своими ножками пойдет“. И Миша пошел своими ножками. Все – в ужасе! А батюшка помазал его святым маслом и говорит матери: „Ты останься здесь с ним ночевать, мы его завтра причастим, он и хромать не будет“. Но мать не осталась, уехала с Мишей на радостях домой. И еще батюшка просил ее привезти мешок муки в благодарность Богу, а она привезла только маленький мешочек. И вырос наш Мишенька, стал такой хорошенький, но на одну ножку хромал – ведь мать не послушалась, не оставила его причастить”. [11]

Крестьянский сын

28 октября 1884 года в селе Космодемьянское Орловской губернии в семье крестьян Василия и Матроны Фоминых родился третий сын – Стефан. Василий и Матрона были люди благочестивые, они ездили в Оптину пустынь и брали с собой детей.

В 1888 году Василий умер, а через год скончалась Матрона. Братья остались сиротами – семнадцати, одиннадцати и пяти лет. Средний брат через несколько лет был принят послушником в Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни, старший женился, чтобы укрепить семью, а младший, Стефан, остался помогать по хозяйству.

Преподобный Севастиан вспоминал о своем детстве:

“Хотя бы кто-нибудь остался из женского пола: или бабушка, или сестра, или тетя, кто бы о тебе в таком возрасте позаботиться мог. Без матери-то плохо, даже со снохой. Помню, было мне лет восемь. Я попросил у снохи молока, а она мне: „Подожди“. Я рассердился, пошел и побросал на землю конопляные холсты, которые сноха отбеливала и сушила на солнце, и посыпал их грязью. Сноха пожаловалась брату. Брат меня поругал и побил. Побить-то, поругать есть кому, а пожалеть-то некому было”.

Мальчик окончил церковно-приходскую школу. Он оказался очень способным, и священник давал ему книги из своей библиотеки. От рождения Стефан был слаб здоровьем, и на полевых работах трудился мало, в основном проводил время на пастбище, следил за стадом. Сверстники недолюбливали Стефана за его кротость и дразнили “монахом”. Зимой, когда крестьяне отдыхали от полевых работ, Стефан навещал своего брата в монастыре – ему очень нравилось в Оптиной. В возрасте двадцати четырех лет от роду он поступил в эту знаменитую обитель и стал послушником скитского старца.

Оптина пустынь и старчество

Основателем старчества считается отец монашества святой Антоний, живший в III веке н. э. Старец – это человек, забирающий волю у своего ученика, принимающий его душу в свою. Ученик отдает себя старцу в полное послушание, с полным самоотречением. Он исповедает старцу все свои помыслы, все мысли и желания. Что бы ни задумал духовный сын, во всем он советуется со старцем. От послушания, наложенного старцем, не может освободить даже Вселенский Патриарх. Известно, что подобное духовное водительство дает великолепные плоды: ученик достигает высокой степени духовного совершенства и сам становится учителем, старцем.

Особенно строго соблюдались заветы старчества в Греции, на Святой горе Афон. На Русь старчество проникло вместе с христианством и монашеством, однако во времена татарского ига и крушения Византийской империи старчество у нас забылось. Инициатором возрождения старческой традиции стал святитель Филарет Амфитеатров, о котором мы так много говорили в первой главе.

Еще в годы своего настоятельства в Свенском монастыре Орловской епархии Филарет познакомился с отцом Львом Наголкиным, которому суждено было стать первым великим старцем. Получив назначение на Калужскую кафедру, владыка Филарет сразу же обратил особое внимание на Оптину пустынь. Расцвет этого монастыря начался как раз с его вступления на кафедру. “Более практик, чем теоретик”, Филарет всегда интересовался “безмолвной пустынной монашеской жизнью”, аскетическими опытами, любил беседовать со схимниками. Знал он и учеников схиархимандрита Паисия Величковского [12] . Филарет был в первую очередь монахом, а не администратором, поэтому, в отличие от большинства своих собратьев-епископов, он старался содействовать не столько финансовому благополучию обителей, сколько религиозно-нравственному становлению, развитию старческой жизни и “умного делания”.

Желая обеспечить “духовный рост” Оптиной, Филарет решил основать при ней скит, небольшое монашеское общежитие с более строгим, чем обычно практиковалось в монастырях, уставом и “с меньшей регламентацией жизни инока и потому с большими средствами для его самовоспитания и с большими удобствами для его руководства со стороны старца”.

Филарет понимал, что главное в таком деле – не ошибиться в выборе строителей скита. В 1820 году он обратился к опытным инокам, знавшим не понаслышке, что такое отшельническая жизнь. Этими иноками были отшельники, жившие в лесах Смоленской губернии, в сорока километрах от города Рославля. В конце 1820 года Оптину пустынь посетил рославльский отшельник Моисей Путилов, послушник одного из учеников преподобного Паисия Величковского, знаток писаний афонских подвижников. Оценив по достоинству иноческие качества Путилова, владыка Филарет предложил ему перебраться под Козельск и заняться обустройством скита.

Возвращаясь из Оптиной, инок Моисей вез с собой письмо владыки к духовному отцу рославльских отшельников. Письмо было составлено таким образом, будто епископ Филарет, узнав о желании иноков избрать себе уединенное место при Оптиной пустыни, горячо его поддержал.

“Я вам позволяю, – писал Филарет, – в монастырских дачах избрать для себя место, какое вам угодно будет, для безмолвного и отшельнического жития, по примеру древних святых отцов-пустынножителей. Кельи для вас будут изготовлены, как скоро вы изъявите на то свое согласие. От монастырских послушаний вы совершенно будете свободны”.

Заявляя о своем расположении к пустынножителям, Филарет искренне признался: “Любя от юности моей от всей моей души монашеское житие, я буду находить истинную радость в духовном с вами собеседовании…”

Рославльский старец ответил ему согласием, выразив еще пожелание, чтобы в новоустроенный скит не допускались “мирские лица, любопытством побуждаемые”. Владыка Филарет тут же дал поручение настоятелю Оптиной игумену Даниилу “отвести приличное и весьма удобное для скитской жизни место на монастырской пасеке и дозволить усердному благодетелю, купцу Брюзгину, строить кельи”.

6 июня 1821 года инок Моисей Путилов и несколько его товарищей прибыли в Оптину пустынь и получили благословение Филарета на работу по устройству скита. Филарет утвердил составленный Путиловым план строений скита, и в Оптиной началась новая монашеская жизнь…

Вскоре приступили к строительству скитского храма во имя Иоанна Предтечи, для которого владыка пожертвовал иконостас. Уже после того, как храм в начале 1822 года освятили, с разрешения Святейшего Синода, епископ Филарет постриг начальника скита инока Моисея в монашество. Путилов обратился к владыке за разрешением принять схиму.

– Еще не время, – ответил Филарет и сделал другое предложение: принять сан. Не желая становиться священником, Моисей решительно отказался.

Как сообщает писатель Евгений Поселянин, в ответ на это Филарет сказал:

– Если не согласишься, буду судиться с тобой на Страшном суде.

Угроза возымела действие: пустынник согласился и был рукоположен сперва во иеродиакона, затем во иеромонаха и стал духовником монастыря.

Писатель и церковный историк Андрей Муравьев, посещавший Иоанно-Предтеченский скит, писал:

“Правила Оптинского скита несколько отличны от других: там время расположено таким образом, чтобы в промежуток молитв было место и для занятий, и потому, собственно, в субботы только и воскресенья положена полная церковная служба; в прочие дни читается в церкви неусыпно один лишь Псалтирь по усопшим, всеми поочередно, по два часа, а утреня, часы и вечерня с правилом совершаются по келиям, где сходятся на молитву два или три брата под наблюдением старшего; но за всеми строго надзирает сам отец М., дабы совестливо исполнялось это правило, и для того часто и неожиданно посещает все келии. Он непременно требует сверх того, чтобы каждый был занят каким-либо рукодельем, как для избежания праздности, так и для пользы общественной, и дабы укреплялись движением телесные силы; почти в каждой келии заведены токарные станки, и братия весьма охотно занимаются некоторыми полевыми работами, как то: уборкою сена на лугах монастырских или садоводством, отчего вся внутренность их скита приятно обратилась в ароматный цветник”.

В дальнейшем, вплоть до своего перевода на другую кафедру, епископ Филарет почти ежегодно проводил в скиту у отца Моисея сырную седмицу (русскую масленицу), а иногда и первую седмицу Великого поста, приезжая туда без архиерейской свиты и являя необычный для епископа того времени пример простого богомольца. В скиту отец Моисей заменял Филарету келейника; там была построена и “архиерейская опочивальня” – небольшой домик, в котором жил калужский епископ.

Моисей Путилов вскоре стал настоятелем Оптиной1 [13] . В 1829 году, когда владыка Филарет уже перешел на Казанскую кафедру, произошло еще одно знаменательное событие: в Иоанно-Предтеченском скиту поселился со своими учениками давний знакомый Филарета – старец Лев Наголкин, еще один “духовный внук” преподобного Паисия Величковского.

Преподобный Лев Оптинский (†1841) стал первым великим старцем Оптиной пустыни. Он родился в 1768 году в городе Карачеве Орловской губернии в семье мещанина Даниила Наголкина. В молодости будущий святой служил приказчиком по торговым делам и объездил всю Россию. Этот человек обладал поразительной физической силой и поднимал мешки до двенадцати пудов (196,5 кг). Однажды, когда Лев Данилович проезжал по глухой лесной дороге, в его сани вскочил волк. Молодой приказчик сунул руку в пасть зверя и так сдавил ему горло, что волк, обессиленный, свалился с саней.

На двадцать девятом году жизни Лев ушел в монастырь и через несколько лет был рукоположен в иеромонаха в Белобережской обители. Там же он тайно принял схиму, там же познакомился с будущим митрополитом Филаретом Амфитеатровым.

Как-то раз монастырские певчие, чем-то недовольные, отказались петь всенощную. Настоятель позвал Наголкина и благословил его пропеть бдение. Тот целый день возил с хутора сено и даже не успел подкрепиться, однако безропотно поспешил в церковь и вместе с товарищем пропел всенощную. В другой раз он спас инока, который задумал броситься вниз с колокольни: Наголкин взбежал на колокольню, успел схватить несчастного за край одежды и втащил обратно.

Жизнь орловского подвижника изменилась, когда он познакомился со знаменитым старцем Феодором, учеником преподобного Паисия Величковского. С этого времени они подвизались вместе: сперва в Белобережной пустыни, потом в одном из скитов Валаама, потом в Александро-Свирском монастыре и Площанской Богородицкой пустыни. Изучив под руководством старца Феодора писания греческих аскетов и много лет пребывая у него в послушании, Лев стяжал дар духовного рассуждения. Именно старец Феодор научил преподобного Льва высшему монашескому деланию – “умной молитве”.

В 1829 году преподобный Лев с шестью учениками прибыл в Оптину пустынь. Настоятель Моисей Путилов, зная духовную опытность преподобного, поручил ему окормлять братию и богомольцев.

Вот как описывает старца один из посетителей Оптиной: “…был ростом выше среднего, довольно полный, лицо имел круглое, взгляд быстрый и проницательный, бороду небольшую, седую и волосы густые, длинные, спускавшиеся на плечи”.

Келью старцу отвели на пасеке. Стены там были бревенчатые, ничем не украшенные, дверь никогда не запиралась, и к старцу приходил кто хотел. В келье у преподобного стоял гроб, чем он совершенно не кичился, но использовал его для хранения овощей.

Без благословения Льва ничего не предпринималось, старец вникал во все. Ежедневно к его келье сходились иноки просить совета и наставления. Ко Льву приходили самые разные люди: дворяне, купцы, мещане, простой народ… Старчество преподобного Льва Оптинского продолжалось двенадцать лет и принесло огромную духовную пользу. В этот период, в самом начале нового русского старчества, выявилось его принципиальное отличие от афонской традиции: наши подвижники не затворялись от народа, но в подлинном смысле “служили миру”.

Люди называли старца “вещуном”. К нему шли отовсюду, множество инокинь из различных женских монастырей считали себя его ученицами. Наместник Троице-Сергиевой лавры писал, что простой люд говорил о старце так:

– Да он для нас, бедных, неразумных, пуще отца родного. Мы без него, почитай, сироты круглые.

Преподобный обладал даром чудотворных исцелений. По смирению он скрывал эти исцеления по его молитвам, и многих из приходивших к нему отсылал в Воронеж к мощам святителя Митрофана. Часто больные исцелялись уже в пути и возвращались в скит поблагодарить старца. Многих больных и бесноватых он исцелял, помазав елеем от лампады, теплившейся в его келье перед Владимирской иконой Божией Матери.

Старец избавлял от неразумных обетов, снимал с мирян железные вериги, возлагал им на голову епитрахиль и читал молитву. Никто никогда не видел его возмущенным, в страстном гневе или раздраженным, в нетерпении или унынии. Один из учеников как-то спросил его:

– Батюшка, как вы приобрели такие духовные дарования, какие мы в вас видим?

Преподобный Лев ответил:

– Живи проще, Бог и тебя не оставит.

Старец обладал даром прозорливости. Недалеко от Оптиной пустыни жил некий барин, который хвастал, что как только взглянет он на старца, так его всего насквозь и увидит. Однажды этот барин приехал к старцу и вошел к нему в келью. Преподобный Лев, взглянув на него, сказал:

– Эка остолопина идет! Пришел, чтобы насквозь увидеть меня… А сам, шельма, семнадцать лет не был на исповеди и у святого причащения.

Барин затрясся как лист, а после плакал и каялся, что он, грешник, действительно семнадцать лет не исповедовался и не причащался.

Иногда ученики старца хотели скрыть от него свои помыслы, но тот, выслушав исповедь, сам высказывал их тайные грехи. Нередко он обличал приходивших к нему. Он не слишком остерегался затронуть самолюбие своих духовных детей, и некоторые писали на него доносы архиерею. За доносами следовали гонения, запрещения принимать людей и переселения с одного места на другое. Ко всем этим невзгодам преподобный Лев относился с великим благодушием и с пением “Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу…” переносил на новое место свою икону Владимирской Божией Матери.

Запрещение принимать народ предписывалось ему неоднократно. Каждый раз, повинуясь воле архиерея, он прекращал прием, но, видя тяжелые мучения страждущих, опять начинал принимать. Говорил при этом так:

– Хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же… Я к себе никого не зову, а кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу. Особенно в простонародии многие погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу презреть их вопиющие душевные нужды?

Однако гонения продолжались. Как-то калужский архиерей запретил старцу Льву носить схимническую одежду, мотивируя это тем, что тот принял схиму тайно. Спасло старца Льва только заступничество святителя Филарета Амфитеатрова – тот приехал в Иоанно-Предтеченский скит в 1837 году, имел с преподобным оживленную беседу, после которой встретился с калужским архиереем и упросил того разрешить старцу Льву носить схиму. Исследователи отмечают, что подобное покровительство Филарета имело благотворное влияние на дело укрепления старчества.

Сам Филарет продолжал оставаться истовым монахом, выше всего ставившим иноческую уединенную жизнь. Приезжая в пустынь, он как мог старался помочь ее старцам, тем более что и отца Моисея, и старца Льва он хорошо знал и понимал. Находясь в Оптиной, митрополит Филарет отказывался от каких-либо чествований, говоря: “Здесь, в скиту, я просто инок”. Навестив монастырь в 1842 году, митрополит Филарет, сам к тому времени тайно принявший схиму, обратился к настоятелю пустыни со словами:

– Отец Моисей! Веди всех в Царствие Небесное, ни одного не оставляй!

Этому завету архиерея следовал и преподобный Лев Оптинский, до последней минуты помогавший людям. В начале сентября 1841 года старец стал заметно слабеть. Из-за болезни тело и руки его были холодными, но он говорил: “Если получу милость Божию, тело мое согреется и будет теплое”.

Несколько недель старец прощался с приходившими к нему, благословлял, никого не оставляя без утешения. 28 сентября, приобщившись Святых Таин, он пожелал, чтобы пропели канон на исход души. Иноки стали плакать, прося старца не оставлять их. Тот прослезился и сказал:

– Дети! Если у Господа стяжу дерзновение, всех вас к себе приму. Я вас вручаю Господу…

11 октября старец благословил всех. Перед смертью, несмотря на тяжкие телесные страдания, он не мог скрыть ощущаемой им духовной радости, и лицо его начало все более светлеть.

Тело преподобного Льва Оптинского находилось в соборном храме три дня, нисколько не издавая запаха тления. Как и предсказывал старец перед кончиной, его тело было теплым, оно согрело одежду и даже нижнюю доску гроба. Руки старца были мягкими, как у живого, и имели особенную белизну…

Преподобный Макарий Оптинский (†1860) принял бремя старческого служения сразу после смерти своего учителя, старца Льва. Если преподобный Лев был любимцем простых людей, то старец Макарий стал наставником интеллигенции.

Он родился в 1788 году в семье орловских дворян Ивановых. Рос тихим, болезненным мальчиком, и мать говорила о нем: “Чувствует мое сердце, что из этого ребенка выйдет что-то необыкновенное”. Способности у будущего святого (тогда его звали Михаилом Ивановым) и впрямь были прекрасные. Четырнадцати лет от роду он поступил бухгалтером в Льговское уездное казначейство, обратил на себя внимание губернского начальства и уже через три года получил назначение на должность начальника стола счетной экспедиции в Курске.

В свободное от работы время Михаил увлекался музыкой и литературой, прекрасно играл на скрипке. После смерти отца он вышел в отставку в чине губернского секретаря и переехал в свое имение в Орловской губернии. Как-то мужики покрали у него большое количество гречихи. Молодой хозяин, вместо того чтобы выпороть виновных, призвал их к себе, долго уговаривал их и вразумлял словами Писания. К удивлению родственников, увещевания закончились тем, что виновные упали на колени, во всем раскаялись и были великодушно прощены.

Исполняя волю семьи, Михаил посватался к одной девушке, получил отказ и необыкновенно этому обрадовался. В октябре 1810 года он отправился на богомолье в Площанскую Богородицкую пустынь, находившуюся в сорока верстах от имения, где ему так понравилось, что Михаил решил домой не возвращаться и написал родным, что оставляет мир. В 1815 году, после пятилетнего испытания, он был пострижен в монашество с именем Макарий, а спустя два года рукоположен в иеромонаха. В 1828 году промысел свел его с преподобным Львом, переселившимся в Площанскую пустынь. Макарий стал его учеником и через несколько лет переехал вслед за старцем в Оптину. Семь лет он провел под руководством старца Льва. Испытывая смирение ученика, преподобный нередко отчитывал его на глазах у пораженной братии, уже тогда почитавшей самого отца Макария за старца.

После смерти учителя преподобный Макарий стал начальником скита. До этого времени он оставался в тени, теперь же все увидели истинную высоту его духовной жизни.

День преподобного начинался в два часа ночи с утреннего правила. Оно состояло, помимо утренних молитв, из двенадцати избранных псалмов, молитв первого часа, дневного канона Божией Матери по гласу и акафиста Божией Матери. Потом старец делал небольшой перерыв, а с шести утра вычитывал молитвы часов и изобразительные. Затем Макарий выпивал чашку чаю и принимался за письма или чтение святоотеческих книг. С девяти часов он начинал принимать посетителей. В это время приходили люди в основном простого сословия – крестьяне, мещане, мастеровые. Часто к нему приходили не только за советом или для исповеди, но и с просьбой об исцелении. Подобно старцу Льву, Макарий исцелял, помазывая елеем из лампады.

“Многие из нас, – говорил отец Леонид Кавелин, – помнят одну бесноватую женщину, которая, сидя на дорожке, ведущей из монастыря в скит, поносила старца, говоря: „Скоро ли умрет этот Макарий? Он измучил весь мир… Ох, горе мне!“ Эта женщина, уже несколько лет страдавшая беснованием, после употребления священного елея, данного преподобным, выздоровела совершенно”.

Давая людям советы, Макарий скрывал свою прозорливость. Говорил так:

“Ты делай, как знаешь, но смотри, как бы не случилось с тобой то-то и то-то…” И вскоре оказывалось, что, если человек не слушался совета, неожиданные события удостоверяли, что старец предостерегал недаром.

Около двух часов пополудни отец Макарий отправлялся из скита в монастырские гостиницы, где его дожидались посетители из высших и обеспеченных сословий – помещики, военные и государственные чиновники, купцы, ученые, литераторы и богословы.

Для встреч и бесед с преподобным Макарием приезжали в Оптину и известные писатели – братья Киреевские, А. Н.Муравьев, И. С.Хомяков. Незадолго до своей смерти в Оптиной трижды побывал Гоголь. О своем первом посещении он писал: “Я заезжал по дороге в Оптину пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить почему. Никогда я не видел таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхождения; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышишь ее благоухание: все становится приветливее, поклоны ниже и участия к человеку больше”. Николай Васильевич несколько раз встречался со старцем Макарием.

По свидетельству А. К. Толстого, Гоголь после посещения Оптиной и беседы с отцом Макарием изменился и внешне, и внутренне: “Он был очень скуп на слова и все, что ни говорил, говорил, как человек, у которого неотступно пребывала в голове мысль, что „с словом надобно обращаться честно…“”

Сам граф Алексей Константинович Толстой посетил Оптину пустынь в 1850 году, когда уже начал работу над “Князем Серебряным”. Граф также встретился с отцом Моисеем Путиловым и старцем Макарием. Он наблюдал, как старец, сухонький, весь седой, с костылем в одной руке и четками в другой, под общий шепот: “Старец идет!” появлялся на людях и, благословляя всех направо и налево, проходил в хибарку. Говорили, что А. К.Толстой очень понравился старцу Макарию – тот отзывался о нем восторженно.

Н. В.Гоголь после бесед со старцем Макарием и вовсе подумывал о том, чтобы навсегда остаться в Оптиной и поступить в число братии, но этому не суждено было сбыться. Зато остались в пустыни супруги Киреевские – здесь, под руководством старца, они трудились над изданием книг. Так были изданы и переведенные самим старцем Макарием книги Максима Исповедника, Феодора Студита, Григория Паламы…

Иногда наплыв посетителей был такой, что, возвращаясь из гостиниц, измученный и усталый, старец не мог даже говорить. Но вместо отдыха следовало правило, состоящее из девятого часа, кафизм с молитвами и канона Ангелу-хранителю. Потом, до вечерней трапезы, а иногда и во время нее преподобный принимал оптинских монахов, приходивших на ежедневное исповедание помыслов. Окончив прием, старец подкреплялся, потом слушал вечернее правило, на которое, кроме келейников, приходили еще один или два из ближайших учеников. Состояло оно из малого повечерия, молитв на сон грядущим, двух глав Апостола и одной главы Евангелия. После этого преподобный оставался один. Часто огни в скитских кельях давно уже были потушены, а его окно освещалось светом горевшей на письменном столе свечи. Рядом с кипами писем от духовных детей на этом столе можно было видеть номера периодических изданий и богословских журналов…

В 1857 году преподобный Макарий напряженно следил за боями в Севастополе, радовался удачам, скорбел о потерях. Рассказывали, что, когда была получена весть об оставлении Севастополя, старец зарыдал, упал на колени пред иконой Божией Матери и долго молился и плакал, словно отец, потерявший единственного сына…

7 сентября 1860 года старец Макарий после тяжелой болезни отошел ко Господу, заранее предсказав свою кончину. Он был похоронен возле Введенской церкви Оптиной пустыни, рядом с могилой своего учителя преподобного Льва.

Преподобный Амвросий Оптинский (†1891) стал третьим и самым почитаемым старцем монастыря. Он родился в 1812 году в селе Большая Липовица Тамбовской губернии. Отец его был пономарем, дед – священником. Александр Гренков (так звали будущего святого) в детстве был очень бойким, веселым и смышленым мальчиком. Он поступил сперва в Тамбовское духовное училище, потом в местную семинарию и учился очень хорошо. От природы он обладал очень живым нравом, и ему и в голову не приходила мысль о монастыре. Как-то он тяжело заболел. Надежды победить недуг почти не было, и Александр дал обет в случае выздоровления уйти в монастырь. Вскоре он поправился, но не решился постригаться в монахи и вместо этого стал наставником духовного училища в Липецке. Гренков писал стихи, знал пять языков, много читал, занимался богословием.

Сам старец вспоминал: “После выздоровления я целых четыре года все жался, не решался сразу покончить с миром, а продолжал по-прежнему посещать знакомых и не оставлять своей словоохотливости… Придешь домой – на душе неспокойно; и думаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда – совсем перестану болтать. Смотришь, опять позвали в гости и опять наболтаешь. И так я мучился целых четыре года”.

Тогда же он стал много молиться и для этого уединялся на чердаке. Летом 1839 года он отправился в Троице-Сергиеву лавру и по дороге заехал в Троекурово к известному затворнику отцу Илариону. “Иди в Оптину, ты там нужен”, – сказал ему подвижник. Осенью того же года Александр тайно бежал в Оптину, не сказав ни слова родными не испросив разрешения епархиального начальства.

В монастыре его с любовью принял преподобный Лев, и Александр стал келейником старца. Незадолго до смерти Лев, прозревая в своем любимом послушнике будущего преемника по старчеству, поручил его отцу Макарию, сказав так: “Вот человек больно ютится к нам, старцам. Я теперь уже очень стал слаб. Так вот я и передаю тебе его из полы в полу – владей им, как знаешь”.

После смерти старца Гренков четыре года был келейником у отца Макария. Как-то отец Макарий послал его к одной приезжей богатой барыне; та, думая получить утешение, стала рассказывать помощнику старца о своих неудачах и неприятностях. Тот выслушал ее и спокойно сказал:

– Что ж, поделом вору и мука.

Старец Макарий учил своего послушника “умной молитве”, поручал ему переводить и готовить к изданию святоотеческие книги. В 1842 году Александр принял постриг с именем Амвросий, а еще через три года был представлен к посвящению в иеромонаха. Для этой цели он прибыл в Калугу к архиерею, где схватил сильную простуду, отразившуюся на внутренних органах. С тех пор он уже никогда не мог поправиться по-настоящему. Еще через год из-за своей болезни он был признан неспособным к послушаниям, потерял возможность совершать литургию. Отец Амвросий не выносил холода и сквозняков, еле передвигался, страдал от испарины, так что переодевался по несколько раз в сутки, употреблял только жидкую пищу… Однако он всегда был весел и говорил, что монаху лечиться не следует.

Старец Макарий высоко ценил своего ученика, но часто при всех делал ему замечания, сердито выговаривал ему. Однажды кто-то заступился за отца Амвросия:

– Батюшка, он человек больной.

– А я разве хуже тебя знаю? – ответил Макарий. – Но ведь выговоры и замечания монаху – это щеточки, которыми стирается греховная пыль.

Преподобный Макарий еще при жизни понемногу доверял Амвросию принимать людей и исповедовать братию и часто говорил монахам: “Амвросий вас не бросит”. Так он указывал на своего преемника.

Вскоре после смерти своего наставника отец Амвросий перешел на жительство в другой корпус, вблизи скитской ограды. Здесь была сделана пристройка, называемая “хибаркой”, для приема людей. Тяжко страдая от болезни, преподобный Амвросий нес подвиг старческого служения долгих тридцать лет!

С утра и до вечера он принимал посетителей. К нему приходили люди с самыми разными вопросами. Отец Амвросий всегда мгновенно схватывал сущность дела, непостижимо мудро разъяснял его и давал ответ. Для него не существовало тайн: он видел все. Незнакомый человек мог прийти к нему и молчать, а он знал его жизнь, и его обстоятельства, и зачем он сюда пришел. Свои советы и наставления он часто давал в простой и нередко шутливой форме. “Как жить?” – спрашивали его. “Жить нелицемерно, вести себя примерно!” – отвечал старец. Или так: “Жить не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение”.

Писатель Евгений Поселянин вспоминал о старце: “Нет слов передать то благодатное ощущение, которое сходило в его присутствии… Если есть в голове какая-то тревожная мысль, неприятное чувство, страх какой-нибудь, сомнение, – только что увидишь его – сняло все как рукой, и на сердце покойно и сладко, точно вошел в Божью ограду, увидел над собою Божий покров. Придешь к нему; уж в дверях, прежде чем переступить порог, встречает его приветливое, веселое, часто шутливое слово; начнешь говорить – и как говорится! Лучше и понятнее, чем самому с собой. Так и чувствуешь, что все он понимает, малейшие оттенки твоей мысли, все изгибы душевные…”

Старец Амвросий исцелял и от болезней, но, подобно своим учителям, скрывал это, посылая людей помолиться угоднику Тихону в Калужскую пустынь и искупаться в целебном колодце.

Если при старце Льве и Макарии в пустынь приходило много людей, то при старце Амвросии народ буквально повалил в Оптину. Простые люди не чаяли в нем души, называли его “отцом родным”, “батюшкой Абросимом”.

Как и к Макарию, к нему приезжало много образованных людей. Время старчества Амвросия совпало с зарождением в России интеллигенции, попавшей под влияние материалистических идей. Отец Амвросий умел заполнить пустоту в душах писателей и философов.

В 1877 году в пустынь приехал Ф.М.Достоевский. Окружающая природа, беседы со старцами и атмосфера любви и гостеприимства, царившие в этой обители, помогли ему создать роман “Братья Карамазовы”. Федор Михайлович писал: “Сколь много в монашестве смиренных и кротких, жаждущих уединения и пламенной в тишине молитвы. На сих меньше указывают и даже обходят молчанием вовсе, и сколь подивились бы, если скажу, что от сих кротких и жаждущих уединения выйдет, может быть, еще раз спасение земли русской!”

Множество деталей в “Братьях Карамазовых” возникло под впечатлением поездки в Оптину, а прототипом старца Зосимы стал отец Амвросий. В значительной степени на материале Оптиной был написан и “Отец Сергий” Льва Толстого. У старца в скиту бывали философы Владимир Соловьев и Константин Леонтьев. Последний стал горячим почитателем отца Амвросия, остался в Оптиной и принял постриг с именем Климент. Он умер в тот же год, что и его духовный отец…

В 1861 году, в самом начале старческого подвига преподобного Амвросия, в пустынь пришел двадцатичетырехлетний Иван Литовкин, рано осиротевший сын сельского головы. Выходец из Харьковской губернии, он успел поработать в трактире, бывал бит хозяином, однажды чуть не утонул. Иван работал в бакалейной лавке, таскал пятипудовые мешки, сопровождал обозы с товаром. Теперь таганрогский купец давал Ивану место и хотел выдать за него свою дочь, но тот решил посоветоваться с оптинским старцем. “Оставайся здесь”, – сказал юноше преподобный Амвросий.

Иван Литовкин стал келейником старца и перешел в “хибарку”. Через одиннадцать лет он принял постриг с именем Иосиф. Тихий и серьезный, Иосиф выходил к посетителям, внимательно выслушивал, в точности передавал ответ старца, ничего не добавляя от себя.

Однажды скитская братия была перепугана приходом неизвестного человека, который размахивал пистолетом и кричал: “Иду к Амвросию!” Никто не решался подойти к нему, только отец Иосиф нисколько не смутился, со спокойным видом вышел к этому странному человеку и перекрестил его; незнакомец тут же опустил руку. Человек оказался душевнобольным, а этот случай показал, что в пустыни скоро явится новый великий подвижник.

Десятилетиями у будущего старца Иосифа не было даже своего угла в скиту, где он мог бы почитать, помолиться, отдохнуть. Спал он в приемной, чуть не до полуночи полной посетителей, а в час ночи уже надо было идти к утрени…

Все чаще старец Амвросий отсылал посетителей спросить совета у келейника, и всех поражало, что слова Иосифа буквально совпадали с тем, что говорил сам преподобный Амвросий. Старец называл Иосифа своей правой рукой и в течение тридцати лет никогда с ним не разлучался. Живший при Оптиной пустыни блаженный инок Пахомий часто говорил, что отец Иосиф “все равно что отец Абросим”. Сам же старец Амвросий говорил так: “Я поил вас вином, разбавленным водою, а Иосиф будет поить вас чистым вином”.

В 1888 году Иосиф сильно простудился и заболел, но по молитвам преподобного Амвросия смертельная болезнь отступила. А через три года усилилась болезнь самого великого старца, и 10 октября 1891 года святой Амвросий [14] тихо отошел к Богу. При огромном стечении народа он был погребен рядом со своими учителями Львом и Макарием.

Келейник по прозвищу “Лето”

Крестьянскому сыну Стефану Фомину, будущему святому Севастиану Карагандинскому, в молодости выпало стать келейником преподобного Иосифа Оптинского, любимого ученика старца Амвросия.

“Он почти высокого роста, худ, с изможденным и постным лицом, с негустой, сильно поседевшей бородой, с подслеповатыми добрыми глазами; его кроткая простая речь действует успокоительно на вашу душу”, – так описывал старца Иосифа один из паломников. “Вот уж, поистине, старец, – писал другой. – Дряхлый, изможденный, он выходит, опираясь телом на свой посох. Взгляд у него особенный: это необыкновенно чистый, полный отеческой нежности, ласки, доброты и любви, небесный взгляд. Говорит он немного, но сильно, каждое слово его глубоко западает в душу и навсегда остается в памяти”.

Стефан Фомин прибыл в Иоанно-Предтеченский скит 3 января 1909 года. Старец Иосиф Оптинский тотчас увидел в нем собрата по духу и поселил его в своей хибарке. Вскоре в скиту заметили, что старец, перешагнувший уже в восьмой десяток, и его двадцатичетырехлетний келейник чем-то похожи: оба они отличались тихой речью и удивительной скромностью.

Отец Севастиан вспоминал: “Жили мы со старцем как с родным отцом. Вместе с ним молились, вместе ели, вместе читали”.

Мария Образцова, близко знавшая отца Севастиана, говорила о нем: “Батюшка два года жил с отцом Иосифом и одиннадцать лет с отцом Нектарием. Но он любил отца Иосифа несказанно, это была в двух человеках одна душа… Он все воспринял от отца Иосифа. Он тоже сирота, они были очень похожи”.

Чему мог научиться Стефан у своего учителя?

Старческое руководство отца Иосифа отличалось сдержанностью, ровностью отношений ко всем, немногословностью. “Надо потерпеть”, – часто говорил он. Духовные дети старца говорили, что один его взгляд давал им больше, чем тома проповедей.

Множество людей самых разных сословий приходили к нему за помощью, другие писали ему письма, просили совета. Старец отвечал на все вопросы. Вот образец его письма:

“Вдова Мария сына Сергея пусть учит первоначально, а потом можно и при себе оставить, для торговли. А много учить не надо. Девица Синклитикия пусть лучше вместе с Марией живет. Будет одна другую любить, одна другой услуживать, немощи с терпением переносить, тут скорее получит спасение души, чем одиноко живучи. Петра и Меланью да помилует Господь и подаст им мирную жизнь. Петра да исправит Господь и поможет ему в торговле, а Мелании терпение пошлет. Петр пусть Богу молится, тогда и Господь ему помогать будет…”

Священник Василий Тигров однажды сказал старцу, что на него нападают иногда различные помыслы. “А ты не борись с ними, просто молись: Господи Иисусе Христе, отжени от меня всякие неподобные помыслы!” – сказал ему старец Иосиф.

“Я недоумевал: как это не бороться с помыслами? – писал отец Василий. – Но, поразмыслив, я уразумел всю глубину мудрости в этом простом совете. Не бороться с мыслями – это значит не обращать внимания на них: пусть они как приходят, так и уходят; станешь препираться с ними, во-первых, потеряешь дорогое время, во-вторых, будешь уловлен ими… Если же, делая свое дело, при всяком искушении ты будешь взирать на Господа и к Нему взывать о помощи, то тем ты будешь спасен от вражеского уловления”.

К старцу приходили спросить о судьбе близких, считавшихся погибшими, но отец Иосиф часто отвечал: “Молись о здравии” и никогда не ошибался. Одна женщина считала своего сына умершим. Старец сказал: “Отслужи молебен Казанской Божией Матери и твой сын найдется”. Через некоторое время сын прислал ей десять рублей и написал, где он.

Преподобный вникал во все проблемы своих духовных детей. Одна дама приехала просить его благословения перестроить дом в имении. Старец Иосиф принялся пальцем чертить на столе план дома, говоря: “Вот тут ведь у тебя вход, а тут столовая, а здесь вот то-то”. Дама, поясняя, чт о она думает переделать, до того увлеклась этим, что, только выйдя от старца, поразилась: откуда он мог так точно знать расположение ее дома?

Случалось, старец исцелял, давая больному подержать в руке свои четки. Иногда он советовал отслужить молебен великомученику Пантелеймону, после чего недуг проходил бесследно…

Под конец жизни его лицо стало таким светлым, что иногда на него было больно смотреть. Монахиня Л. вспоминала: “Мы пришли прощаться с батюшкой. Не желая утомлять старца, остались в коридоре в ожидании, когда он выйдет. Вскоре щелкнула дверь, вышел батюшка. От его лица буквально исходил свет, оно было так бело и юношески светло, что мы невольно вздрогнули. Батюшка взглянул на нас непередаваемым, благодатным взглядом и так быстро ушел, что мы не успели проститься. Пришлось прийти прощаться на другой день. После нам сказали, что в этот день батюшка приобщился Святых Таин”.

Протоиерей Павел Левашов, посетивший старца Иосифа в 1907 году, тоже был свидетелем этого чуда. Вот как он написал о нем:

“Когда я пришел в приемную „хибарки“, там был только один посетитель, чиновник из Петербурга. Он, побыв у старца минуты три, возвратился… Взволнованный, со слезами на глазах, рассказал мне, что в этот день утром из скита выносили чудотворный образ Калужской Божией Матери, батюшка выходил из „хибарки“ и молился; тогда он и другие видели лучи света, которые расходились во все стороны от него, молящегося. Через несколько минут и меня позвали к старцу… Мы поздоровались; через мгновение я увидел необыкновенный свет вокруг его головы… Все вышесказанное передаю как чистую истину, нет здесь и тени преувеличения или выдумки, что свидетельствую именем Божиим и своей иерейской совестью”.

Преподобный Иосиф Оптинский двенадцать лет был скитоначальником и духовником всей братии. За шесть лет до кончины он стал часто прихварывать и уже не мог исполнять должность скитоначальника, затем отказался и от духовничества.

Наступила Пасха 1911 года. На третий день Пасхи старец занемог. В последующие дни болезнь усилилась. Преподобный пожелал проститься со скитской братией. Он ясно видел приближение исхода из сей жизни и готовился к этому часу спокойно и радостно. Дыхание становилось все реже, но губы чуть заметно шевелились – старец продолжал молиться. 9 мая 1911 года в 10 часов 45 минут старец Иосиф тихо отошел ко Господу [15] .

Смерть старца глубоко поразила его келейника. Митрополит Питирим (Нечаев) писал: “Когда старец Иосиф умер, его (Стефана. – Д. О .) это так потрясло, что у него сделался парез пищевода. Всю жизнь он мог есть только жидкую супообразную пищу, протертую картошку, запивая ее квасом, протертое яблоко – очень немного, жидкое, полусырое яйцо. Иногда спазм схватывал его пищевод, он закашливался, и есть уже не мог, оставался голодным. Можно себе представить, как тяжело ему приходилось в лагере, когда кормили селедкой и не давали воды”.

* * *

Молодого послушника взял к себе келейником отец Нектарий [16] . Он также был учеником преподобного Амвросия. Многие годы он прожил в полузатворе, когда даже окна в его келье были заклеены бумагой. Это было время самообразования отца Нектария и его тайного молитвенного подвига. Самостоятельно изучив науки и литературу, старец мог поговорить с образованными посетителями о Пушкине и Шекспире, Мильтоне и Крылове, Толстом и Достоевском… В нем рано пробудился дар прозорливости и чудотворений. Чтобы не возгордиться, отец Нектарий начал юродствовать: надевал цветные кофты поверх подрясника; кушанья в трапезной сливал в один котелок; забавлялся с игрушечными поездами и корабликами.

“Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам”, – любил говорить отец Нектарий.

В 1913 году братия монастыря собралась, чтобы избрать нового старца. Выбор пал на отца Нектария, к нему пришли: “Батюшка, вас просят на собрание”. “И без меня выберут кого надо”, – ответил старец. – “Отец архимандрит послал за вами и просит вас прийти”. Отец Нектарий вздохнул, надел рясу и пошел на собрание – одна нога в туфле, другая в валенке. “Батюшка, вас избрали духовником нашей обители и старцем”, – объявили ему. Отец Нектарий стал отказываться, утверждая, что он “скудоумен”, однако ему пришлось принять послушание.

Новый старец поселился в келье преподобного Амвросия с двумя учениками-келейниками: Стефаном Фоминым и Петром Швыревым.

Стефана за мягкость и доброе сердце вскоре прозвали “летом”, а Петра Швырева – “зимой”: он был погрубее и строже. Когда народ в хибарке от долгого ожидания старца начинал унывать и роптать, Нектарий посылал для утешения отца Стефана. Когда же ожидавшие люди поднимали шум, тогда выходил отец Петр и “усмирял” их.

Люди то и дело посылали Стефана сказать старцу, что многие очень долго ждут и некоторым надо уже уезжать. Стефан шел к отцу Нектарию, и тот говорил: “Сейчас иду”. Сразу он не выходил, а когда появлялся на пороге кельи, удивленно при всех говорил Стефану: “Что же ты до сих пор не сказал, что меня ожидает столько народу?” В ответ Стефан кланялся старцу в ноги и при всех просил прощения.

В 1917 году Стефан принял постриг с именем Севастиан. Через два года власти объявили о закрытии Оптиной, но монастырь еще несколько лет просуществовал в виде сельскохозяйственной артели. В 1923 году закрыли последний храм Оптиной пустыни – Казанский, а отец Нектарий был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности. Вскоре он отправился в ссылку в брянское село Холмищи.

Братия монастыря разошлась кто куда, но большинство поселилось в Козельске. Здесь вместе с другими поселился и отец Севастиан, здесь в 1927году он был рукоположен в иеромонаха.

Арест и заключение

В 1928 году умер в селе Холмищи преподобный старец Нектарий Оптинский, а отец Севастиан, исполняя благословение старца, отправился служить на приход: он получил назначение в Ильинскую церковь города Козлова (теперь – Мичуринск) Тамбовской области.

25 февраля 1933 года оптинский иеромонах был арестован и заключен в тамбовскую тюрьму. Тогда же было арестовано более пятидесяти человек духовенства, монахов и мирян. Они обвинялись в том, что создали контрреволюционную церковно-монархическую организацию, ставившую целью “свержение советской власти через организацию восстания”.

“Для этого подготавливали население, обиженное советской властью, – говорилось в обвинительном документе. – В целях большего охвата контрреволюционной деятельностью населения организация посылала своих членов по селам районов с заданием призывать население не подчиняться власти, истолковывая как власть антихриста, не производить посев, не сдавать хлеба, не ходить в колхозы. Ходившие по селам члены контрреволюционной организации собирали более религиозную часть населения, читали Библию, занимались антисоветской агитацией, пророча скорое падение советской власти”.

В тюрьме отца Севастиана заставляли отречься от Христа, ночью выводили в одной рясе на жестокий мороз. На допросе он сказал:

“Я исполнял требы и также давал советы… Ко мне обращались за советом, вступать в колхозы или нет, я говорил: как вам угодно, так и делайте, вам там видней. На все мероприятия советской власти я смотрю как на гнев Божий, и эта власть есть наказание для людей. Такие взгляды я высказывал среди своих приближенных, а также среди остальных граждан, с которыми приходилось говорить на эту тему. При этом говорил, что нужно молиться, молиться Богу, а также жить в любви, – тогда только мы от этого избавимся. Я мало был доволен советской властью за закрытие церквей, монастырей, так как этим уничтожается православная вера”.

К началу лета 1933 года следствие было закончено, и тройка ОГПУ приговорила отца Севастиана к семи годам заключения в исправительно-трудовом лагере по обвинению в участии в контрреволюционной организации. Первое время он работал на лесоповале в Тамбовской области, а затем его направили в поселок Долинка, лагерь под Карагандой, куда он прибыл с этапом в мае 1934 года.

По слабости здоровья отца Севастиана поставили работать сначала хлеборезом, а затем сторожем склада. В ночные дежурства он никогда не позволял себе спать, проводя всю ночь в молитве. Иногда в лагерь привозили кинофильмы, и тогда всех заключенных отправляли в клуб. Отец Севастиан в кино не ходил, прося в таких случаях напарника-сторожа: “Ты иди за меня в клуб, а я за тебя подежурю”.

В последние годы ему было разрешено передвигаться по лагерю без конвоя. Он работал водовозом, жил в каптерке неподалеку от Долинки, развозил на быках воду для жителей поселка. Одежда на нем была старая, ветхая. Замерзая по ночам, отец Севастиан забирался в ясли к скоту, согреваясь теплом животных.

“В заключении я был, – вспоминал потом отец Севастиан, – а посты не нарушал. Если дадут баланду какую-нибудь с кусочком мяса, я это не ел, менял на лишнюю пайку хлеба”.

В 1936 году стали выходить на свободу духовные дочери отца Севастиана, монахини разогнанных монастырей, арестованные вместе с ним в 1933 году. Они приезжали в Караганду, и старец благословлял их поселиться в поселке Большая Михайловка, поближе к лагерю.

Так был куплен под жилье старый амбар на Нижней улице. В нем обустроили две комнаты, кухню и сени. В воскресные дни монахини приезжали к священнику в лагерь. Кроме продуктов и чистого белья, они привозили Святые Дары, поручи, епитрахиль.

Первые годы на воле

29 апреля 1939 года отец Севастиан был освобожден и перешел жить к своим послушницам в крошечный домик, где на кухне за ширмой ему была приготовлена постель на большом сундуке. Члены его монашеской общины вставали рано утром, читали положенное правило, затем сестры шли на работу, а отец Севастиан оставался дома: носил воду, варил обед, чинил одежду и обувь. Ежедневно он вычитывал суточный богослужебный круг.

В Караганде, как и везде в России, был голод, особенно было плохо с хлебом в военные и послевоенные годы. Отец Севастиан, одетый в скромный серый костюм, сам ходил в магазин получать хлеб по карточкам. Шел и занимал очередь. Очередь подходила, его отталкивали, он снова становился в конец очереди, и так несколько раз. Люди это заметили и вскоре его стали без очереди пропускать за хлебом.

В 1944 году отец Севастиан с сестрами купили на Западной улице дом побольше. Старец оглядел его и указал, что нужно переделать.

– Да зачем же, батюшка! – возразили сестры. – Не век же нам в Казахстане вековать! Вот кончится война, и поедем с вами на родину.

– Нет, – ответил отец Севастиан, – мы здесь будем жить. Люди здесь горя хлебнули… Тут мы больше пользы принесем.

В словах его было много правды: сюда, в степи Казахстана, в товарных вагонах свозили раскулаченных крестьян. Зимой люди жили в землянках и шалашах, тысячами умирали от холода, болезней и недоедания… Осмотрев местное кладбище, отец Севастиан сказал: “На этих общих могилах день и ночь горят свечи мучеников от земли до неба”.

В 1944 году в доме на Западной улице была устроена небольшая церковь, и отец Севастиан стал регулярно служить в ней литургию. Жители Михайловки, узнав о священнике, стали приглашать его в свои дома. Разрешения властей на совершение треб у отца Севастиана не было, но он ходил безотказно. Люди в поселке были верные – не выдадут. Не только в Михайловке, но и в других поселках поверили в силу его молитв. В Караганду стали съезжаться духовные дети старца – монашествующие и миряне. Дома в Караганде в то время продавались недорого: они принадлежали спецпереселенцам. Со временем те строили себе новые дома и продавали свои старые саманные хибарки. Караганда строилась, а церковь в ней была всего одна – молитвенный дом на втором руднике.

В ноябре 1946 года православные жители Большой Михайловки подали… заявление о регистрации религиозной общины. Не добившись положительного результата, верующие обратились с ходатайством в Алма-Ату, к уполномоченному по делам религии в Казахстане. В ответ на ходатайство пришло распоряжение: “Запретить священнику Севастиану Фомину службы в самовольно открытом храме”. Повторные заявления верующие отправляли теперь каждый год. Ездили в Москву, обращались за поддержкой в Алма-Атинское епархиальное управление.

В результате в 1951 году молитвенный дом в Большой Михайловке, где некоторое время все же совершались требы, был закрыт. Только два года спустя верующие отстояли свое право на совершение церковных таинств и обрядов – крещения, отпевания, венчания, исповеди. Однако литургию отец Севастиан мог совершать только тайно на частных квартирах. Тем временем борьба за храм продолжалась: вновь и вновь отец Севастиан посылал ходоков в Москву. Наконец в 1955 году разрешение зарегистрировать религиозную общину в Большой Михайловке было получено.

Теперь нужно было превратить жилой дом в храмовое здание. Отец Севастиан сам руководил всеми работами. Были сняты перегородки внутри дома, на крыше сооружен голубой купол-луковка, но местная власть категорически запретила поднимать крышу храма хотя бы на сантиметр. Тогда старец благословил людей тайно собраться и ночью углубить пол на один метр. За ночь было вывезено пятьдесят кубометров земли, пол накрыли досками, и утром в церкви Рождества Пресвятой Богородицы уже совершался молебен.

Во дворе храма построили дом – сторожку. Постепенно к нему пристроили комнаты: трапезную с кухней, комнату для монахинь и келью для отца Севастиана. Во дворе устроили открытую часовню для служения Пасхальной заутрени и Крещенского водосвятия. Жители Михайловки приносили сохранившиеся у них иконы, спасенные из старой церкви, закрытой в 1928 году.

Начался новый подвиг отца Севастиана – одиннадцатилетнего старческого служения на приходе.

Старец на приходе

Служивший в московском храме Святителя Николая в Кленниках протоиерей Алексий Мечев (†1923) говорил, что после революции наступило время, когда “все пустынники и затворники должны выйти на службу народу”. Самого отца Алексия называли “старцем на приходе”. Это означало, что он не только совершал службы, говорил проповеди и исполнял требы, но и помогал людям, принимал народ так, как принимали старцы Оптиной пустыни. Многие не понимали его, говорили: “Взялся батюшка не за свое дело. Если он старец, то должен быть в монастыре. А он взял из монастыря только службу и пение”. Однако для сотен и тысяч людей отец Алексий Мечев был всем. Фактически он вывел старчество из монастыря в мир [17] .

Подобный подвиг старчества на приходе принял на себя и отец Севастиан Фомин. Его община в Большой Михайловке стала важным религиозным центром всего Казахстана. К старцу приезжали освободившиеся из лагерей священники, иноки и миряне, устраивались в поселке. Сиротам и вдовам старец покупал домики в поселке Мелькомбинат, часто приезжал туда, опекал их. Он говорил, что у него “в Михайловке – Оптина, в Мелькомбинате – скит”. С каждым годом его община росла.

В 1957 году архиепископ Петропавловский и Кустанайский Иосиф (Чернов) возвел отца Севастиана в сан архимандрита. Старец воспринял это со смирением. Как-то после службы, держа в руках митру, он сказал:

– Вот митра. Вы думаете, она спасет? Спасут только добрые дела по вере.

Как и в храме Святителя Николая в Кленниках, службы в Михайловке шли долго, неспешно, как в настоящем монастыре. Церковный устав соблюдался неукоснительно, не было никаких пропусков и сокращений. С Херувимской песни и до конца литургии запрещалось всякое движение в храме. Хор состоял из монахинь, которых отец Севастиан научил оптинскому напеву, – он вообще старался возродить в своей общине дух пустыни.

Ездить по святым местам он никого не благословлял. Говорил: “Здесь у нас и Лавра, и Почаев, и Оптина. В церкви службы идут – все здесь есть”. Если кто-то собирался переезжать, отговаривал: “Никуда не ездите, везде будут бедствия, везде – нестроения, а Караганду только краешком заденет”.

Многие знали о его прозорливости, но сам старец по примеру своих оптинских учителей этот дар скрывал. Иной раз, когда его прямо о чем-то спрашивали, говорил: “А мне откуда знать? Я же не пророк!” И часто при этом хмурился.

В 1958 году одной из его прихожанок нужно было ехать в Москву. С местами на поезд было трудно, и она всю ночь просидела на станции, но к утру получила билет. Вот ее рассказ о том, что случилось дальше:

“На следующий день я поехала к отцу Севастиану. Он встретил меня, улыбаясь: „Достали билет? Хорошо, хорошо. Отслужим молебен о путешествующих. А на какой день билет?“ – „На среду, батюшка“. Он поднял глаза и стал смотреть вверх. Вдруг он насупился, перевел глаза на меня и сказал строго: „Нечего торопиться. Рано еще ехать в среду“. – „Как рано, батюшка? У меня же отпуск начинается, мне надо успеть вернуться, мне билет с такой мукой достался!“ Батюшка совсем нахмурился: „Надо продать этот билет. Поезжайте на станцию и сдайте билет“. – „Да не могу я этого сделать, батюшка, нельзя мне откладывать“. – „Я велю сдать билет! Сегодня же сдать билет, слышите!“ – и батюшка в сердцах топнул на меня ногой. Я опомнилась: „Простите, батюшка, благословите, сейчас поеду и сдам“. – „Да, сейчас поезжайте и оттуда вернитесь ко мне, еще застанете службу“, – сказал батюшка, благословляя меня. Никогда еще батюшка не был таким требовательным со мной.

Сдав билет, я вернулась в церковь. Настроение у меня было спокойное, было радостно, что послушалась батюшку. Что же он теперь скажет?

Отец Севастиан вышел ко мне веселый, довольный: „Сдали? Вот и хорошо. Когда же теперь думаете уезжать?“ – „Как уезжать? Я же сдала билет“. – „Ну что ж, завтра поезжайте и возьмите новый“”.

Прихожанка отправилась на станцию. На этот раз она без особых хлопот взяла билет и выехала в Москву. Подъезжая к станции Чапаевск, она увидела вагоны, громоздившиеся один на другом: скорый поезд Караганда – Москва, на который она взяла билет в первый раз, на полном ходу врезался в хвост товарного состава…

А вот другой поразительный случай, который произошел с отцом Трифоном. Этот иеромонах жил в поселке Тихоновка и по благословению старца обслуживал молитвенные дома, устроенные отцом Севастианом в Тихоновке и Федоровке. Отец Трифон часто бывал в Михайловке и пел в хоре. В один из воскресных дней он подошел к отцу Севастиану взять благословение поехать в этот день в Федоровку. Тот посмотрел на него внимательно и сказал: “Ехать нельзя, иди пешком через Зеленстрой”. Отец Трифон удивился: через Зеленстрой можно было пройти напрямик, но путь был очень неблизкий. Однако он пошел, как было сказано. Дорога проходила через лесопитомник и была совершенно пустынной. Неожиданно на дорогу из кустарника выскочил здоровый парень, схватил отца Трифона за рукав и потащил его за собой в лес. Иеромонах очень испугался, но вынужден был повиноваться.

– Идем, отец, идем, – приговаривал на ходу неизвестный. – Я тебя давно жду, весь извелся.

Когда они зашли глубоко в лес, парень отпустил отца Трифона и сказал:

– Слушай теперь и решай мою судьбу.

Он рассказал, что живет с молодой женой, души в ней не чает, и вот вчера узнал от медсестры, что его жена сделала аборт. Та была на дежурстве, и парень всю ночь промаялся. Думал: значит, ребенок не от него, и жена ему изменяет. А если все-таки от него, выходит, что жена его не любит и решила бросить. Так и так получалось плохо, и он принял решение убить жену. Потом он то ли забылся, то ли задремал, и вдруг слышит: “Ты это решил, а ни с кем не посоветовался. Расскажи все первому, кто тебе встретится на дороге, пожилому мужчине. Как он тебе скажет, так и поступай!” Очнулся – нет никого. Парень выскочил из дома и побежал в Зеленстрой – ждать, пока не пройдет пожилой человек…

– Как твое имя? – спросил отец Трифон.

– Николай.

Иеромонах стал молиться, а потом сказал парню, что жену надо простить. Она его любит и уже раскаивается в своем поступке; если он простит жену, то Бог еще пошлет им детей…

Николай заплакал и стал благодарить, отец Трифон попрощался с ним и пошел, сам не свой, в Федоровку. Когда он увиделся с отцом Севастианом, тот улыбнулся и сказал ему:

– Ну что, живой остался?

– Живой-то живой, а ведь мог и погибнуть! – сказал иеромонах.

– Ну что ты говоришь, отец Трифон? – удивился старец. – Нам с тобой надо было две души спасти… Я же молился все время, зачем ты боялся?

Отец Севастиан запретил иеромонаху рассказывать об этом, и случай стал известен только после его смерти.

Интересно, как скрывал старец случаи исцелений по его молитвам. Он очень редко помогал больным “напрямую”, как это было в случае с мальчиком. Чаще он сам ставил диагноз и отправлял в больницу. “Лечиться не грех”, – говорил он. Его диагноз всегда подтверждался, и оперировавшиеся по его благословению выздоравливали. Впрочем, иногда он запрещал ложиться на операцию.

П.И. Косинова пришла к нему с сильной болью в пояснице – просить благословение на операцию. (У нее обнаружили рак.) Старец сказал:

– Не торопись под ножом умереть. Поживи еще, у тебя дети.

Она трижды подходила, но ответ был один: операцию не делать. Отец Севастиан посоветовал заказать молебен с водосвятием, а также купить алоэ, сделать состав и пить. Через три месяца больная пришла в диспансер для контрольного исследования. При новом осмотре обнаружили, что опухоль уменьшилась, а вскоре исчезла совсем.

В 1960 году к отцу Севастиану приехала Пелагия Мельник из Ижевска. Около полугода она не могла есть ни хлеба, ни картофеля, ни других продуктов. Питалась только молоком и сырыми яйцами. Она сильно ослабла и с трудом передвигалась. У кельи старца было много народу, и она стала просить, чтобы ее пустили вне очереди. Неожиданно дверь отворилась, отец Севастиан вышел и сказал:

– Пропустите, она очень больна.

Войдя в келью, Пелагия опустилась на колени и расплакалась.

– Не плачь, – сказал старец. – Все у тебя пройдет.

Он дал ей свежую просфору, яблоко и стакан воды; Пелагия стала говорить, что уже давно не ест хлеба.

– Ничего, я благословляю.

Пелагия ушла в крестильную и там легко все съела. После этого она проспала сутки и была совершенно здорова…

Паломничество верующих в Михайловку не могло укрыться от властей. Старец все время опасался, что церковь закроют. Говорил: “Не за себя боюсь, за вас боюсь. Я знаю, что мне делать. А что вы будете делать – не знаю”.

В храме у него было много молодежи, только на клиросе пело до семнадцати девочек. Когда с проверкой приезжал уполномоченный, все прятались, в храме оставались только старушки. И все-таки карагандинское начальство не раз порывалось закрыть церковь в Михайловке. Старца вызывали в отдел, но при виде его совершенно терялись и не знали, что говорить: он обезоруживал своей тихостью и смирением.

– Пусть пока постарчествует, – говорил уполномоченный. – А как старчество его пройдет, так и церковь закроем.

Однажды в облисполкоме стали требовать, чтобы отец Севастиан перестал выезжать с требами в город Сарань и поселок Дубовку, так как они относились к другому району. Это требование передали старцу, и на следующий день он вместе со старостой приехал в облисполком.

– Товарищ уполномоченный, – сказал отец Севастиан. – Вы уж нам разрешите совершать эти требы по просьбе шахтеров. Иногда просят больную мать причастить или покойника отпеть.

Уполномоченный растерялся и неожиданно сказал:

– Пожалуйста, отец Севастиан, исполняйте, не отказывайте им.

Советы старца

С разными людьми отец Севастиан вел себя по-разному. Некоторых сурово отчитывал даже в присутствии посторонних, иным никогда не говорил о их недостатках прямо, рассказывал какую-нибудь назидательную историю, терпеливо ждал, пока человек сам поймет свои ошибки. Молиться советовал на всяком месте: стоя, сидя, лежа, во время работы, в пути.

Часто напоминал о прощении обид, любил повторять: “Бог гордым противится, а смиренным дает благодать”. О гордых говорил: “Ярому коню – глубокая яма”.

Жалующимся на болезнь напоминал: “Одно пройдет, другое найдет! Болеть нам необходимо, иначе не спасемся. Болезни очищают душу от грехов”.

Другим внушал беречь свое здоровье. В большие холода советовал одеваться теплее. “Берегите свое здоровье, оно – дар Божий. Злоупотреблять своим здоровьем грешно перед Богом”.

Молодым девушкам он часто предлагал поработать в больнице. “Самое жестокое сердце, глядя на таких страдальцев, может смягчиться. От этого зависит спасение души”.

Старец не советовал девушкам одеваться в черное, чтобы их… не поносили напрасно. “Черное не спасет и красное не погубит”, – говорил он. Отец Севастиан не советовал молодежи одеваться со вкусом и вообще следить за внешностью. Тех, кто завидовал богато живущим, он брал на требы к людям, живущим в землянках. “Посмотри, – говорил, – как они живут! Вот где спасение! Вот где школа сострадания и доброделания!”

Говоря о нестяжательстве, он приводил в пример священника, у которого после смерти ничего не осталось – ни денег, ни вещей. “Как хорошо! Как легко умирать, когда нет ничего лишнего! И будет приют в Царстве Небесном”.

Он не советовал брать на себя большие молитвенные подвиги, порицал чрезмерную ревность. Рассказывал о людях, которые начинали горячо молиться и строго поститься, а потом охладевали к вере. Советовал двигаться по духовному пути спокойно, с терпением и постоянством. Часто повторял: “Не дорого начало, не дорога середина, а дорог конец”.

Старец много говорил о супружеском долге, о верности, доверии и терпении. Он упрекал неблагодарных детей, говорил, что Бог лишит их счастья. Не раз и не два он делал замечания родителям за чрезмерную привязанность к детям, за то, что родители чуть ли не готовы молиться на них. “Сами малограмотные, одеваются абы как, недоедают, чтобы детей своих одеть, обуть и выучить. А дети, выучившись, начинают презирать малограмотность и нищенское одеяние родителей, даже стыдятся их”.

“Что дороже всего на свете? – говорил отец Севастиан. – Время! И что теряем без сожаления и бесполезно? Время!.. Когда самую ничтожную вещь потеряли мы, то ищем ее. А потеряем время – даже не осознаем. Время дано Господом для правильного употребления его во спасение души и приобретения будущей жизни. Время д о лжно распределять так, как хороший хозяин распределяет каждую монетку – какая для чего. Так и время будем распределять полезно, а не для пустых забав и увеселений, разговоров, гулянок. Взыщет Господь, что мы украли время для своих прихотей, а не для Бога и не для души употребили”.

Часто повторял: “Раб, знавший волю господина и не сотворивший ее, бит будет больше, нежели раб, не знавший воли господина”. Некоторым говорил прямо: “Вот ты знаешь все, а Бога на мир променял!”

О страстях учил так: “В наших грехах и страстях не виноваты ни вино, ни женщины, ни деньги, ни богатство, как иные хотят себя оправдать, а наша неумеренность… Богом устроено все премудро и прекрасно. Но от нерадивого употребления и пользования вещами получается зло”.

И еще: “До самой смерти бойтесь падений и не надейтесь на свои силы, а только на помощь Божию, призывая его в молитве со смирением… Самая лютая страсть – блудная. Она может побороть человека на болезненном и даже смертном одре, особенно тех, кто прожил жизнь земную до старости невоздержанно. Эта страсть в костях находится, она бесстыжее всех страстей. Никто сам по себе не может избавиться от нее. Только Господь может избавить…”

Однажды он сказал: “Между нами, монахами, и миром глубокая пропасть. Миру никогда не понять нашей жизни, а нам – их. Если бы монахи знали заранее, сколько их ждет искушений и скорбей на узком, но спасительном пути, то никто бы не пошел в монастырь. А если бы мир знал о будущих благах монашествующих, то все пошли бы в монастырь…”

Последние годы

Шли годы, отец Севастиан стал ослабевать. Нарастали одышка и боль во всем теле. Врачи проводили лечение, но общее состояние не улучшалось. Однако богослужебное время старец всегда проводил в храме. Он ежедневно служил панихиды, но литургию уже совершал только по праздникам. В храме ему отделили перегородкой маленькую комнатку, которую назвали “каюткой”. Здесь стояла кровать, на которой он отдыхал во время службы. Иногда, дав возглас, он ложился на койку, а под ноги ему подкладывали валик. Иногда он ектенью тоже говорил лежа, но на Евангелие всегда вставал.

Исповедников старец принимал, сидя в кресле. Он стал меньше говорить с приходящими и всех принимать уже не мог. Не отказывал только приезжим из других городов, но потом и с ними стал сокращать беседы.

Все чаще он напоминал владыке о своем желании уйти за штат, но всякий раз получал ответ: “Служить до смерти”.

С января 1966 года его здоровье сильно ухудшилось. Больше всего старца угнетало, что ему стало трудно служить литургию: он часто кашлял и задыхался во время богослужения. Врачи предложили делать уколы перед службой – он согласился. Теперь, после укола и кратковременного отдыха, он мог, хотя и с трудом, служить. Послушники относили его в храм в кресле, сделанном из алюминиевых трубок.

– Как же мы будем жить без вас? – все чаще спрашивали его духовные дети.

Он даже сердился:

– А кто я? Бог был, есть и будет! Кто имеет веру в Бога, тот, хотя за тысячи километров от меня будет жить, и спасется. А кто держится за подол моей рясы, а страха Божия не имеет, не получит спасения.

В конце марта он почувствовал, что смерть близка – никогда еще ему не было так плохо. 2 апреля он сидел у окна, смотрел, как люди с вербами идут в церковь.

– Народ собирается ко всенощной, – сказал он, – а мне надо собираться к отцам и праотцам, к дедам и прадедам.

В Пасхальную ночь 10 апреля он хотел, чтобы его перенесли в церковь, но не смог подняться. Отцу Севастиану сделали укол, его одели, и мальчики-послушники понесли его в церковь…

Во вторник Пасхи он внезапно почувствовал себя лучше и вышел к народу.

– Прощайте, мои дорогие, ухожу я от вас. Простите меня, если чем огорчил кого из вас. Ради Христа простите. Прошу вас об одном, об одном умоляю, одного требую: любите друг друга. Я – недостойный и грешный, но много любви и милости у Господа. На Него уповаю. И если удостоит меня Господь светлой обители, буду молиться о вас неустанно и скажу: “Господи! Я ведь не один, со мною чада мои. Не могу я войти без них, не могу один находиться в светлой Твоей обители. Они мне поручены Тобою… я без них не могу”.

Он хотел поклониться, но не смог, только наклонил голову. Мальчики подхватили его под руки и унесли в алтарь…

Поздно вечером, когда врач делал ему внутривенное вливание, старец сказал:

– Вот, врач мой дорогой, старый мой врач. Трудно мне и слово вымолвить, а сказать вам хочу. Вот язык не ворочается, сухо все во рту, все болит. Иголкой точки не найти, где не болело бы. Ноги уже не держат меня, во всем теле такая слабость, даже веки трудно поднять. А голова ясная, чистая, мысль течет четко, глубоко и спокойно. Чтобы сознание затемнялось или изменялось – нет. Лежу и думаю: значит, мысль от тела не зависит. И мозг – тело. В моем теле уже не было бы сил для мысли. Мысли из души идут. Теперь это понятно стало. Вот, слава Господу, насилу сказал вам это.

В субботу утром 16 апреля приехал Волоколамский епископ Питирим Нечаев, и отец Севастиан попросил его сейчас же приступить к пострижению в схиму. После пострига он говорил очень мало, его лицо удивительно преобразилось.

Вечером ему опять стало плохо.

– Сейчас, батюшка, – были слова врача, – сейчас сделаю укол, боль пройдет.

– Это не главная боль. Главная – томленье духа. Думаете, смерть это шутка? Грехов у меня много, а добрых дел мало.

– Батюшка, ваших грехов в микроскоп не разглядеть, а добрых дел – целое море.

– Да что я делал? Я хотел жить строгой и скромной жизнью, а все же какими ни есть, а радостями и утехами услаждался. И много я на красоту любовался, особенно – на красоту природы.

– Батюшка, разве это не благодать Божия – красота?

– Благодать Божия – это радость от Бога. А заслуг, моих-то заслуг нет! Подвига-то нет! Живет человек, а для чего? От Бога – все. А Богу – что? Это всех касается, для всех переход неизбежен. Все здесь временное, мимолетное. Для чего человек проходит свой жизненный путь? Для любви, для добра. И страдать он поэтому должен, и терпеливо страдания переносить, и перейти в вечную жизнь, для радости вечной стремиться. А я вот жил, добро, говоришь, делал, а потом и согрешил. Ошибается человек жестоко и теряет все, что приобрел. Я вот страдал много, крест свой нес нелегкий, монашеский. Монашеская жизнь трудная, но она и самая легкая. А я вот роптал иной раз. А от этого ропота все пропадает, все заслуги. И вот – томление духа вместо радости.

– Батюшка, как мне жить?

Отец Севастиан помолчал и сказал:

– Живи, как живешь. Все грешные. Только не сделай какого-нибудь большого греха… Ну, вот и поговорили с тобой. Мне сегодня говорить и дышать полегче. Христос с тобою.

В понедельник вечером, на Радоницу, его снова принесли в церковь. Он ничего не говорил, ни на кого не смотрел, слушал службу и часто крестился, лежа в своей “каютке”.

В эти последние дни многие его духовные дети, не желая покидать старца, ночевали при церкви. 18апреля после вечерних молитв отец Севастиан попросил прочесть Пасхальные часы, потом все разошлись по своим местам. В четыре утра он позвонил из своей кельи. После укола он успокоился, боль утихла… И вдруг отец Севастиан рывком попытался сесть в постели, глубоко вздохнул и широко раскрыл глаза. Взор его устремился вдаль, будто он кого-то увидел и был удивлен…

* * *

Его хоронили на третий день на Михайловском кладбище. Гроб несли на кладбище по шоссе на вытянутых вверх руках. Он плыл над огромной толпой народу и был всем виден. Все движение на шоссе было остановлено, народ шел сплошной стеной по шоссе и тротуарам. “Христос воскресе”, – пела многотысячная толпа. Когда процессия проходила мимо цементного завода, весь забор был заполнен сидящими на нем рабочими в спецовках, вся смена высыпала на заводской двор. Сквозь толпу ко гробу пробирались люди, чтобы дотронуться до него рукой.

Могила для отца Севастиана была вырыта на краю кладбища, за ней простиралась необъятная казахстанская степь…

* * *

Ныне старец прославлен в лике святых. Память преподобного Севастиана Карагандинского Церковь ежегодно отмечает 6/19 апреля. Мощи святого былиобретены в 1997 году и ныне находятся в Свято-Введенском соборе города Караганды.

Глава третья ОСТРОВ СТАРЦА

– А ну, пошла отсюда с моего острова! Брысь отсюда!

Фильм “Остров”

Уже в наше время тысячи людей посетили остров Талабск (имени Залита), омываемый водами Псковского озера. На этом острове жил известный всей православной России старец протоиерей Николай Гурьянов.

Рассказывали, что старец побывал в заключении, а годы войны провел на территории, оккупированной немцами; говорили, что он умеет читать мысли и предсказывает судьбу. Сотни и тысячи людей ежегодно устремлялись к нему из разных уголков России. Однако старец принимал не всех: он мог не только затопать ногами, но и больно отхлестать по щекам, мог и запустить камушком в приезжих.

Он был маленький и худой. Седовласый, с иконописными светло-голубыми глазами. Ходил всегда в старом подряснике. С некоторыми приходившими к нему разговаривал через закрытую дверь. Любопытным говорил строго:

– Ну что, приехали посмотреть на дурака? Посмотрели, ну, идите с Богом!

Других встречал так:

– Вы что хотите? Я по-русски не понимаю!

(На самом деле он не только понимал по-русски, но знал еще и немецкий, английский, эстонский, латышский.)

Многие священники боялись ездить к нему: старец мог сказать что-то нелестное, обличавшее их помыслы и поступки. Он любил пошутить, но не все понимали его шутки и часто воспринимали их как юродство.

Одному человеку, готовящемуся к принятию священства, отец Николай сказал:

– Лицо-то у вас какое благодатное. – И тут же прибавил: – Борода Авраама, а душа-то хама.

В островном храме отец Николай срезал электрическую проводку и служил только при свечах. В своей церкви он очень ревновал о чистоте, и там было по-домашнему уютно. Как и преподобный Амвросий Оптинский, старец Николай Гурьянов очень почитал образ Божией Матери “Спорительница хлебов” и после вечернего богослужения обыкновенно пел величание иконе. Заранее заготовленного гроба у него не было, зато в церкви хранился чемодан, в котором лежали погребальные принадлежности: большой льняной плат, епитрахиль, поручи, набедренник, палица, Евангелие, крест… Старец часто смотрел на эти вещи, “поучаясь урокам смерти”. Отец Николай часто вспоминал слова преподобного Серафима Саровского: “Если бы люди знали, что ожидает нас в будущей жизни, то хотя бы по шею сидели в червях, которые пили бы нашу кровь и грызли наше тело, и тогда бы не сказали, что им это трудно”.

В своей церкви старец служил вдохновенно, по воспоминаниям людей, становился словно бы “выше ростом”. Однажды на службу к нему приехали два солидных, дородных протоиерея. В красивых рясах они с достоинством слушали богослужение. Старец, обходя храм с кадилом, приблизился к ним и тихо сказал:

– Я сижу на бочке,

А под бочкой – мышка.

Мой миленок – комсомолец,

А я – коммунистка.

В другой раз на остров к отцу Николаю приехал молодой священник из Ивановской области, страдавший от духа уныния и даже помышлявший о сложении с себя сана. Старец встретил его ласково, назвал “родным” и повел в свою церковь. В храме он неожиданно схватил батюшку за нос и так провел через весь алтарь. Потом он показал, как нужно раздувать кадило, как правильно мыть Чашу, дал множество других советов, касающихся богослужения, благословил… Священник уехал от старца успокоенным.

Старец сам писал духовные стихи и благословлял на это своих духовных детей. Широко известно его стихотворение “Сеятель”:

Было весеннее раннее время,

В трудную пору, забывши покой,

Сеятель сеял здоровое семя,

Мерно бросая умелой рукой.

Полный работы, любви и тревоги,

Жатвы он ждал от труда своего.

Первое семя легло на дороге,

Стаи пернатых склевали его.

Семя другое на камень упало,

Быстро из семени вышли ростки.

В пору же летнее солнышко встало

И засушило живые листки.

Третие семя упало средь терний,

Тернии силой могучей своей

В час неожиданный, грустный, вечерний

Семя от солнечных скрыли лучей.

На землю доброе семя иное

Пало и, выросши, вызрело в плод.

Так и Господнее слово святое

В почве сердечной живет и растет…

Еще отец Николай любил пение, сам хорошо играл на фисгармонии, сочинял музыку, занимался историей и теорией знаменного пения [18] . Он часто напевал одну из своих любимых песен:

Сердцу милый, вожделенный

Иерусалим, святейший град…

Приходившим к нему он часто читал вслух такие стихи:

Прошел мой век, как день вчерашний,

Как дым промчалась жизнь моя,

И двери смерти – страшно тяжки —

Уж недалеки от меня.

Иногда старец говорил иносказательно. Он мог ответить на заданный вопрос стихами или спеть что-нибудь. Отец Николай вообще был знатоком поэзии: собирал духовные стихи и песнопения и составил сборник “Слово жизни”, причем ко всем текстам сам написал музыкальное сопровождение. Любил он и следующее песнопение:

Господи помилуй, Господи прости.

Помоги мне, Боже, крест мой донести.

Ты прошел с любовью Свой тернистый путь

Ты нес крест безмолвно, надрывая грудь.

Ты за нас распятый, много Ты терпел,

За врагов молился, за врагов скорбел.

Я же слаб душою, телом также слаб,

И страстей греховных я преступный раб.

За что сидел Николай Гурьянов?

Следственные материалы по делу Николая Гурьянова пока не найдены: в архивах ФСБ Пскова и Санкт-Петербурга они отсутствуют. Мы не знаем, за что был осужден будущий старец. Однако известно, что в 1929 году Николай Гурьянов был исключен из Ленинградского педагогического института за резкие слова, которые он произносил о закрытии храмов, – тогда Николаю было двадцать лет.

На фотографиях тех лет запечатлен молодой парень – лобастый, с тяжелым подбородком и настырными глазами. С трудом угадывается в этом лице будущий одухотворенный лик: в юности Николай Гурьянов отличался неуступчивым характером, крутым нравом и вспыльчивостью.

Возможно, какие-то черты характера перешли к нему от отца – Алексея Ивановича Гурьянова. Тот, родом из купцов, суровый и набожный, был регентом церковного хора. (У Алексея Ивановича было четверо мальчиков – все они, кроме будущего старца, погибли в годы Великой Отечественной.)

Сам Николай Гурьянов писал в своей автобиографии: “Еще в дошкольном (как помню) возрасте я горячо привязался к Церкви Божией, служителям Ея, и эта любовь осталась во мне на всю жизнь…”

В детстве Николай прислуживал в храме Михаила Архангела (семья тогда жила под Гдовом), и сверстники дразнили его “монахом”. Даже комнату мальчика, где было много икон, называли “кельей”. Когда Коле было одиннадцать лет, в Архангельском храме служил митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин. Отец Николай вспоминал об этом: “Я мальчишкой совсем еще был. Владыка служил, а я посох ему держал. Потом он меня обнял, поцеловал и говорит: „Какой ты счастливый, что с Господом“”. Владыка Вениамин подарил мальчику свой святительский крест, который Николай Гурьянов благоговейно хранил всю жизнь.

Николай окончил Гатчинский педагогический техникум, но высшее образование ему получить не удалось. Через некоторое время после исключения из института он был арестован и препровожден в ленинградские “Кресты”. Заключение Николай Гурьянов отбывал сперва в лагере под Киевом, потом в Сыктывкаре, где он работал на постройке железной дороги.

Позднее старец рассказывал, что однажды в Заполярье ему пришлось всю ночь простоять вместе с другими зэками в воде, в ледяном крошеве. Наутро охранники обнаружили, что единственным, кто остался жив, был заключенный Гурьянов.

Освободившись, Николай вернулся в Ленинградскую область и устроился работать по специальности – школьным учителем. Преподавал Николай Гурьянов, вероятно, биологию.

Годы фашистской оккупации

В начале войны в армию Николая не взяли: врачебная комиссия признала его негодным из-за серьезной болезни ног, заработанной в лагере. Он продолжал работать учителем, и на этой работе его застала оккупация. Вскоре будущий старец был перемещен в Прибалтику. Оказавшись в Риге, он поступил на богословские курсы, которые и окончил в 1942 году. В этом же году митрополит Сергий Воскресенский рукоположил Николая Гурьянова в сан иерея.

Вскоре молодого священника направили в Ригу, где он недолго служил священником в Свято-Троицком женском монастыре. Потом его перевели в Вильнюс, где отец Николай принял рясофорный постриг [19]  в Свято-Духовом монастыре. Он готовился к пострижению в мантию, и тут случилось одно событие, в корне изменившее его судьбу. Мантийное облачение отца Николая хранилось в одном из корпусов монастыря Святой Марии Магдалины. И вот во время бомбежки в здание попал снаряд, корпус монастыря выгорел, а с ним сгорело и монашеское одеяние. Отец Николай воспринял это как знак свыше и отказался постригаться в монахи. До конца жизни, по смирению, он оставался простым священником…

В 1943 году отец Николай был переведен в Литву, в храм Святителя Николая в селе Гегобрасты. Своему небольшому приходу отец Николай отдавал все силы, старался помогать людям, чем мог. В Литве он встретил радостную весть о победе над фашистской Германией.

После войны храм в селе Гегобрасты Паневежского благочиния решили закрыть. Священника Гурьянова обвиняли в том, что он агитирует паству не вступать в колхозы. Отец Николай провел сотрудников НКВД в кухню и показал им гнездо ласточки.

– Как я могу препятствовать такому серьезному делу, когда даже малую птицу не трогаю? – спросил он. – Ваше дело – государственное, мое – духовное.

И представители власти решили священника не трогать…

Архиепископ Виленский и Литовский Алексий впоследствии так характеризовал служение отца Николая на приходе в селе Гегобрасты:

“Это, без сомнения, незаурядный священник. Хотя приход его был малочислен и беден (около ста пятидесяти прихожан), но благоустроен так, что может быть показательным примером для многих… В личной своей жизни – безукоризненного поведения. Этот пастырь – подвижник и молитвенник. Целибат. Приходу отдавал всю свою душу, все свои силы, свои знания, все сердце и за это всегда был любим не только своими прихожанами, но и всеми, кто только ближе соприкасался с этим добрым пастырем”.

Духовник отца Николая

В годы служения в селе Гегобрасты духовником старца был псково-печерский старец иеросхимонах Симеон (†1960), ныне прославленный в соборе Псково-Печерских святых. Он родился в семье псковского крестьянина Ивана Желнина в 1869 году. Сам отец Симеон вспоминал: “Будучи десяти лет я пас лошадей и слышал, как люди рассказывали про жизнь отца Серафима, Саровского чудотворца; как он молился на камне в лесу. Вот я и задумал подражать ему. Нашел в поле большой камень и стал на нем молиться. С двенадцати-тринадцати лет ежегодно ходил я со своими родителями в Печерский монастырь помолиться. Так мне все в нем нравилось, и так хотелось остаться в нем навсегда, что эта мысль меня никогда не покидала. Когда исполнилось мне двадцать лет, я стал просить отца, чтобы он отпустил меня в монастырь, но он и слушать не хотел, а говорил: „Жениться тебе надо, а не в монахи!“ А я еще отвечал: „Не хочу жениться и не буду никогда“”.

И все-таки отец отпустил его в монастырь. Будущий святой стал келейником наместника монастыря, потом был поставлен во иеромонаха и переведен экономом в Снетогорский монастырь. Затем его перевели налаживать монастырское хозяйство в Мустощево. “Было очень много трудностей, из лаптей не вылезал”, – вспоминал старец позднее. В Мустощево он провел много лет. Когда дело пошло на лад, старец возвратился в Печоры и принял схиму. Много лет он был духовником монастыря. Ночью исполнял духовное правило схимника, днем – принимал братию и народ. В свободное время он никогда не сидел без дела: сажал деревья, работал с цементом.

Старец Симеон обладал даром прозорливости. Сам, впрочем, это отрицал: “Великий дар прозрения дает Господь избранным Его, а тут просто долголетие мне помогает – зашел в дом раньше других, вот и порядки его лучше знаю”.

Люди толпой шли к нему за советом и для исповеди – это походило на старчество.

“Не всякое добро угодно Богу, – учил старец, – а только сделанное правильно, с рассуждением, как говорят, – в разуме. Например, можно поститься, но осуждать непостящихся; поститься – и гордиться и тщеславиться; поститься от мертвого мяса, а есть „живое“, языком обижать или осуждать ближнего. Можно терпеть болезнь и скорби, но роптать на Бога или людей, жаловаться на свою участь, раздражаться, обижаться. Можно исповедоваться в грехах, но утаить грех, или не простить обидчика, не иметь веры, что тебе грехи простятся, оправдывать себя, не сокрушаться в грехах и не иметь намерения исправить свою жизнь. Можно молиться, но без участия сердца, или рассеянно, или с леностью, или поспешно, или дремать. Такие добрые дела бывают неугодны Господу…”

И еще: “Слово Божие нам говорит: „С преподобным преподобен будешь и с развращенным развратишься“. И удобное место дает много удобств для спасения. Уединение удаляет от человека суету мирскую, оставляет его с самим собою и с Богом. Уединение способствует очищению сердца и помышлений. Оно возбуждает на подвиги и самоотречение. От уединения рождается умиление и кротость. Пребывание в келье в молчании, в упражнении, в молитве и поучении день и ночь Закону Божию делает человека благочестивым. Спасение души немало зависит от последних минут жизни, по слову Спасителя: „В чем застану, в том и буду судить“”.

Последние дни старец очень ослабел, но людей продолжал принимать. По откровению от Господа он ждал смерти 15 января 1960 года, но наместник монастыря архимандрит Алипий забеспокоился, что тот умрет и наделает переполох в самый день праздника Крещения Господня. Отец Алипий попросил старца помолиться Богу об отсрочке кончины.

– Хорошо, – ответил преподобный Симеон. – Ты – наместник, а я послушник, пусть будет по-твоему.

Так и вышло. Старец умер 18 января, и хоронили его уже после праздника Крещения.

Отцу Николаю Гурьянову преподобный Симеон предсказал место будущего служения. В одной из бесед он несколько раз повторил:

– Талабск, Талабск, Талабск…

Труды на острове

На острове Талабск отец Николай провел сорок четыре года.

Исполняя волю духовника, он поселился здесь осенью 1958 года. Тогда ему было сорок девять лет, он был полон сил и даже его борода еще оставалась черной.

Отец Николай сразу занялся благоустройством храма: сам красил стены, ремонтировал полы, покрыл крышу железом. Особым его подвигом стала работа по озеленению острова. Из паломнических поездок отец Николай привез саженцы деревьев.

– Я труд люблю, – объяснял прихожанам отец Николай. – Труд облагораживает человека. В Священном Писании сказано: “трудящийся… да яст” (2 Фес. 3: 10). А по-современному так: кто не работает, тот не ест.

“Когда батюшка приехал, на острове не было ни одного деревца, – рассказывала одна из жительниц поселка. – Он поедет в Почаев, привезет липы, из Киева – каштаны, в Тарту дали жасмин, откуда-то достал саженцы яблонь. Глядя на него, и мы стали около домов яблони сажать. В жару берет два ведра и бегом на озеро за водой. Нас-то всех подымет: „Идем, ваши яблоньки тоже пить хотят“. Все уж спешим гуськом с ведрами к озеру, а он все бегом, бегом, скорее всех. Забежит, выльет, и опять в свою череду. Все бегом, с шутками, как усидишь? Так и засадили остров. А уж кладбище-то он сам. Как батюшка уехал, так и остров изменился”.

Многие отмечали его необыкновенную стремительную походку – до самой старости он ходил очень быстро, так что и молодым не просто было поспевать за ним.

“Батюшка не шел, а как по воздуху летел, у него походка была своеобразная: трава под его ногами мгновенно выпрямлялась, словно он ее не касался, чтобы не помять”, – вспоминал протоиерей Валериан Кочетов.

Труд у рыбаков на острове был тяжелый, суровый. Уже в три часа утра рыбаки оставляли дома, шли ставить сети. Жены помогали мужьям. Отец Николай сам, без приглашения, приходил в избушки и присматривал за маленькими детьми. Вскоре жители острова полюбили его.

В 60-е годы, во время хрущевских гонений на Церковь, на остров приехали представители местной власти. Они собирались закрыть храм, разговаривали резко, грубо, обещали на следующий день вернуться. Однако на следующий день на озере поднялась страшная буря, не утихавшая три дня. Отец Николай, много молившийся в те дни, понял, что теперь его церкви ничего не грозит.

Его подвижническая деятельность на острове Залита не осталась незамеченной.

“Спаси Вас, Господи, за Вашу любовь к нашей Родине, Отечеству нашему, за Вашу преданность и верность Русской Православной Церкви, которую Вы не словами, а добрыми делами подтверждаете каждый год. За Ваши понесенные труды и Вашу неустанную заботу об изыскании денежных средств, принесенных на алтарь Родины. От лица Русской Православной Церкви и всего нашего доброго народа выражаю Вам нашу архипастырскую благодарность”, – писал ему в 1971 году владыка Иоанн, архиепископ Псковский.

В 70-е годы установились духовные связи отца Николая со многими священниками, монахами и мирянами. Вначале отец Николай был духовником только псковского духовенства, но вскоре на остров стали приезжать со всей страны – талабского священника стали почитать как старца.

Многие замечали, что, когда они спрашивали отца Николая о конкретных делах, он словно бы знал все об их семьях, о перенесенных скорбях и болезнях. Ему была свойственна живость общения, светлый, ясный ум, особая простота. Как правило, старец сразу начинал говорить по существу, и часто люди удивлялись, как они сами не додумались до того, что предлагал им отец Николай.

В 80-е годы старец продолжал служить в Никольской церкви. Вот как об этом вспоминала одна из паломниц, посетившая остров Залита в 1982 году:

“В субботу пошли ко всенощной. Храм произвел очень хорошее впечатление. Я была впервые в настоящей деревенской церкви. После московских столичных великолепных храмов она меня поразила: скромные иконки, украшенные искусственными цветами, чистота, какой-то свежий воздух для души там был, не было ничего парадного, все чисто, аккуратно, очень отрадно. Меня необыкновенно удивило в батюшке, что он вошел в храм как-то особенно тихо, переодел свои калошики на матерчатые стеганые тапочки, сначала вошел в алтарь, потом вышел и на свои рублики купил свечечки и пошел с ними в алтарь. Этим он меня совершенно поразил. В Москве я такого никогда ни до, ни после не видела… В тот день батюшка не помазывал елеем, а просто благословлял нас, когда мы прикладывались ко Евангелию. Мама спросила: „Батюшка, можно мне у вас исповедоваться?“ Батюшка сразу назвал ее по имени: „Не только можно, Ольга, но и нужно“”.

В то время старец стал уже настолько незаменимым человеком на острове, что без его советов не обходилась даже местные администрация и парторганизация. Александр Полетаев, глава администрации Залитской волости, рассказывал:

“Отец Николай помогал нам, островитянам. Вот в конце 80-х годов, наверное, во всей России не было такого, чтобы батюшка приходил в школу и проводил занятия с учениками. А у нас и первый звонок всегда начинался с отцом Николаем. Выборы проходили, я работал председателем комиссий, голосование никогда не начиналось, пока не придет отец Николай и не благословит нас. Он же первый и голосовал. Еще когда я был секретарем парторганизации, отец Николай научил меня накладывать крест на свой лоб. Я домой к нему часто приходил и по работе, и по житейским делам. Я хочу сказать – это был добрейший, умный человек, он мог с любым поговорить, подсказать, как нужно себя вести или жить. Он даже спрашивал разрешение: „А можно я вас, коммунистов, благословлю?“ Да мы были рады этому!”

Как-то одного из жителей острова должны были отправить в психиатрическую больницу, но тот убежал в лес с ножом. Отец Николай подошел на улице к секретарю парторганизации, благословил его и сказал:

– Все будет хорошо, ты только из дома не выходи.

Вскоре больной пришел к секретарю домой, но тот, помня совет старца, не открыл ему. Позднее, уже после больницы, бедолага признался Полетаеву: “Если бы ты тогда из дому вышел, я бы тебя заколол”.

Так молитва старца спасла коммуниста.

…Отец Николай был настоятелем Никольского храма до конца 90-х годов. Владимир Непомнящих, побывавший на острове летом 1996 года, вспоминал:

“Старец служил Божественную литургию. Необыкновенная тишина и благоговение были в храме. Никто из прихожан не проронил ни одного слова. Все как один человек в положенные моменты опускались на колени, были предельно сосредоточены: поистине тогда у всех было „единое сердце и одна душа“”.

До восьмидесяти семи лет старец служил один, без дьякона и без помогающих ему священников.

Старчество

Люди, ожидая старца, стояли у забора. За этим забором они видели небольшой домик отца Николая и дворик, густо засаженный разросшимися каштанами, кипарисами и другими деревьями. На ветках деревьев и на крыше плотно, как куры на насесте, сидели голуби. Голуби расхаживали и на земле, а рядом – воробьи, галки, скворцы, куры. Тут же прогуливались собачонка и кот по имени Липа. Как-то Липа поймал одну из птичек, облюбовавших себе двор старца. Поймал и съел. Отец Николай к происшедшему отнесся серьезно, разъяснил провинившемуся коту, в чем его неправота, и наказал больше так не делать. Липа раскаялся: с тех пор он не только сам не ловил птичек, но и не давал их в обиду собратьям. Когда однажды некая птаха свила себе гнездо так низко, что вызвала соблазн у соседских котов, Липа встал на ее защиту и оберегал, пока птенцы не подросли.

Этот пушистый кот вообще был помощником старца и нес на острове определенное послушание: отец Николай выговаривал ему за чужие грехи. Некоторые паломники рассказывали, как старец, держа кота на коленях, вовсю распекал его – и ленивый-де он, и чревоугодник, и то делает не так, и это… Слушая речь, обращенную к коту, они вдруг понимали, что все сказанное напрямую относится к ним самим.

Слушались отца Николая и птицы. Монахиня Успенского Пюхтецкого монастыря рассказывала о таком удивительном случае. Отец Николай приехал в обитель на какой-то праздник в Пюхтицкий монастырь и тихонько встал в уголке. Неожиданно в раскрытое окно влетели семь или восемь голубей и, шумно хлопая крыльями, закружили по храму. Монахини попытались их выгнать, но только перепугали птиц. Кто-то из сестер попросил отца Николая помолиться. Он молча склонил голову, и вскоре голуби улетели в окно один за другим…

* * *

Беседуя с людьми, отец Николай, как правило, был невозмутим, ласков. К нему приезжали с вопросами: “Что мне делать? Жениться или уходить в монастырь?”

Старец внимательно смотрел в глаза посетителю и иногда мог сказать и так:

– Можно жениться, но хорошо бы тебе стать монахом.

Если кто-то проявлял к нему чрезмерное внимание, он даже сердился:

– Что на меня смотреть, я грешный человек!

– Как спастись? – спрашивали у него.

– Подвигом.

– Каким?

– Как сейчас… Скорбишь – только не унывай и ни на кого никаких мыслей плохих не имей, всецело проси: “Господи, помоги и спаси всех, у кого горе”. Молись за детей, за ближних, у кого горе, за здоровых, за больных; и за тех, которые тебя обижают, проси: “Господи, прости их”, и Господь даст по вашим молитвам как надо. Душу надо спасать. Тело-то наше слабенькое: упало в могилку и разложилось, а душа-то бесконечная, живая.

– Как жить, отец Николай?

– Живи так, словно завтра умрешь.

Еще он говорил: “Не держите на людей зла, а что вам сделано, вы об этом забудьте. Знайте только, что вы хуже всех. Что ниспослано – все от Господа во исцеление, во исправление. Когда на тебя неправду скажут, ты поблагодари и попроси прощения. Только тогда будет награда, когда вы не виноваты…”

И еще: “Старайся не спорить, но за веру стой насмерть”.

* * *

Молодым он советовал учиться, особенно любил благословлять на поступление в медицинские институты, где можно служить людям.

К образованию, особенно к высшему, старец относился серьезно, объяснял, что “высшее образование многих приводит к Богу”.

Когда его спрашивали, идти в армию или не идти, он говорил: “Идите, обязательно идите, не отказывайтесь!” И по его благословению служба и в самом деле проходила хорошо.

Некоторые ехали к нему не в первый раз и, помня, как ласково встретил их старец в прошлый раз, свысока смотрели на новичков. Таких отец Николай смирял, делая вид, будто не узнает их и видит впервые. “Вы не слишком-то высоко думайте о себе”, – часто говорил он людям.

Отец Николай не запрещал ходить на концерты классической музыки, не считал это потерянным временем. Одного драматурга верующие друзья уговаривали бросить занятия литературой, но отец Николай сказал ему:

– Пиши, пиши. Красота – вещь хорошая.

Однако другим своим посетителям, любившим читать романы в глянцевых обложках, он говорил строго:

– Нечего читать всякую дурь!

* * *

Старец с почтением относился к церковной иерархии. Не одобрял он и попыток раскачать “церковный корабль”, внести смуту в ряды верующих. Архиепископ Новогородский и Старорусский Лев вспоминал случай, когда один из священников приехал к отцу Николаю получить благословение на мероприятие, которое шло вразрез с волей правящего архиерея. Старец не принял его и велел просить прощения у владыки… “Кому Церковь не мать, тому Бог не отец”, – часто говорил старец.

Если с ним делились опасениями о возможном переводе богослужения на русский язык, старец отвечал:

– На это есть высшая церковная власть… Она прекратит это, а мы с тобой люди маленькие.

Когда зашел вопрос об отношении к новым паспортам, старец ответил, что на тот свет пускать будут не по паспортам – они на земле останутся.

На вопрос корреспондента, возродится ли Россия, старец ответил: “А она и не умирала”.

Его спрашивали:

– К вам приходили тысячи людей, вы всматривались внимательно в их души. Скажите, что вас беспокоит больше всего в душах современных людей – какой грех, какая страсть? Что сейчас наиболее опасно?

Отец Николай отвечал:

– Безверие. Это страшно.

– Даже у христиан?

– Да, даже у православных христиан. Кому Церковь не мать, тому Бог не отец.

– Батюшка, что бы вы хотели сказать всем православным христианам о спасении?

– Верующий человек, он должен любвеобильно относится ко всему, что его окружает. Любвеобильно!

* * *

По воспоминаниям близких людей, отец Николай был строгим бессребреником, никогда в руки денег не брал. Подарки принимал, но сразу же передавал их другим. Духовная дочь старца, З.Максимова, рассказывала такой интересный случай: “Как-то мне дали двадцать рублей что-нибудь купить батюшке или отдать ему на хлеб, а я забыла и оставила деньги в халате. Приехала на остров, а батюшка забегал вокруг меня: „Отдай мои деньги!“ Я не смогла вспомнить: „Да нет у меня ваших денег“. Батюшка все требовал: „Отдай мои деньги!“ Я пошла домой, надела халат и нашла в кармане двадцать рублей. Вспомнила…”

* * *

Иногда отец Николай исцелял, причем очень своеобразно: бил по больному месту, часто кулаком. Как-то к нему приехала группа женщин, и у одной уже на острове разболелся зуб.

– Где болит? – спросил отец Николай.

Женщина показала. Старец тут же ударил ее кулаком в лицо, после чего боль сразу прекратилась. Ударив в грудь, он однажды исцелил от рака одну из монахинь Пюхтицкого монастыря…

А вот другой случай, рассказанный Владимиром Непомнящих:

“На третьем десятке лет раб Божий Сергий неожиданно заболел: развилась сильнейшая дистрофия внутренних органов. Парень буквально таял на глазах, резко убавил в весе, его беспокоила страшная слабость, постоянная тошнота и частая рвота. Усилия медиков были напрасны, родители безрезультатно потратили огромные деньги на обследования и лечение. Сергей продолжал таять как свеча, и его близкие готовились к худшему. Знакомая монахиня предложила отвезти больного на остров к старцу Николаю. Добирались с большим трудом из-за плохого самочувствия молодого человека и различных поломок автомобиля.

Когда дошли до домика, оказалось, что батюшка не принимал, все упали духом. Однако вскоре на пороге показался отец Николай. Услышав от больного, что никто не мог его вылечить, батюшка участливо посмотрел на Сергея, затем легонько стукнул его по щеке и сказал: “Все пройдет”. Через некоторое время еще раз стукнул больного по щеке, подергал за ухо и добавил: “Будешь здоров”. Здоровье Сергея после поездки пошло на поправку…

Прозорливость старца

В начале 1999 года к отцу Николаю приехал иеродиакон Роман из Ивановской епархии. У домика старца стояло человек тридцать – сорок паломников. Иеродиакон стал пробираться через толпу ближе к калитке, чтобы передать свою записку. В этот момент вышедшая из домика келейница громко сказала:

– Кто здесь отец Роман? Возьмите, батюшка велел передать! – И она протянула оторопевшему монаху свернутый листок бумаги.

Так отец Роман получил ответ на свой вопрос, даже не успев его задать…

В другой раз старец пригласил к себе в домик нескольких паломников, рассадил их и стал отвечать на вопросы. Беседа получилась долгой, и людям уже казалось, что пора отпустить старца к другим паломникам, как вдруг отец Николай, повернувшись к одному мужчине, сказал:

– Вот ты сейчас пойдешь, сядешь в катер, опустишь руку в карман и найдешь там записку с вопросами, которые написал своей рукой дома и позабыл разрешить.

Мужчина всплеснул руками, хлопнул себя по лбу и действительно достал забытую в кармане записку. Позже, со слезами на глазах, он благодарил священника, разрешившего все его вопросы…

* * *

Зинаида Петровна Максимова рассказывала, что в 1977 году ее сын собрался жениться. Сама она в глаза не видела невесты и решила отправиться за благословением на остров Залита.

– Из Москвы она, учительница, – сказала старцу Максимова.

– Не учительница она, а мучительница, – вздохнул отец Николай. – Она всех вас замучает… Свадьбу справлять не надо, там не будет хороших людей.

– Так, может, тогда и совсем жениться не надо?

– Надо, – ответил старец. – У нее ребенок от твоего сына, если потеряет его – твой грех будет.

Все сказанное сбылось: вскоре у Максимовой родилась внучка Ксения, а через семь лет неудачный брак распался…

Спустя годы Зинаиду Петровну положили в онкологический диспансер, готовили к операции. Перед операцией отпустили домой, и Максимова поехала к старцу.

– Батюшка, я хочу завтра причаститься, – сказала она.

– Благословляю, – ответил отец Николай.

Когда женщина собралась уходить, он поймал ее за полу и сказал:

– У тебя две дороги: либо в храм, либо в могилу… Ты дай обет, что пойдешь служить в храм Варлаама Хутынского. А врачу скажи, что исцелилась и не будешь оперироваться, попроси повторный анализ.

Максимова так и сделала. Врачи предупредили: “Через месяц будет поздно делать операцию, ты на грани”. Однако через две недели пришел повторный анализ: все было в норме! Зинаида Петровна работала в храме старостой, потом – в просфорне. Ее внучке Ксении старец предсказал, что она станет монахиней…

* * *

Владимиру Непомнящих, военному врачу и автору журнала “Москва”, он однажды сказал: “Не надо крест снимать в бане”. Тот вспомнил, что перед этим несколько раз ходил в баню и действительно снимал крестик и цепочку.

Весной 1998 года Владимир спросил благословения на поездку летом на Валаам. В ответ отец Николай запел: “О, Иерусалим, Иерусалим!”

“Господи, какой Иерусалим с моей зарплатой!” – подумал Непомнящих. А дальше вышло так. Спустя две недели к врачу пришла пациентка, которую Владимир когда-то уже лечил. Новое лечение оказалось долгим и трудным, но ни о каком материальном вознаграждении не могло быть и речи. Выздоровев, пациентка (она была главным бухгалтером коммерческого банка) вернулась, чтобы поблагодарить за помощь. Женщина передала врачу небольшой сувенир и конверт с оплаченной квитанцией на паломническую поездку в Иерусалим. Владимиру оставалось только оформить документы…

* * *

Однажды в Ленинградской семинарии пропал семинарист. Товарищи разыскивали его, но безуспешно. И вот трое из них пришли к отцу Николаю.

– В вашем храме, в академии, есть икона Божией Матери “Взыскание погибших”, – сказал им старец. – Отслужите перед этой иконой три молебна, тогда ваш товарищ отыщется.

Семинаристы отправились обратно, думая, что исполнят благословение без всякого труда. Однако иконы в храме не нашлось, и даже служащие священники ничего не знали об иконе “Взыскание погибших”. Прошло еще дня два, и тут один из семинаристов, выполняя какое-то послушание в алтаре, увидел на дальней полке, где были составлены старые иконы, тот самый образ Богородицы. Удивлению его не было предела. В семинарии про эту икону забыли, а отец Николай знал! Молебны тотчас были отслужены, а на другой день поступили известия о пропавшем товарище. Он был жив и вскоре вернулся к месту учебы.

* * *

А вот другой интересный случай, о котором рассказал иеродиакон Давид Темников из Снетогорского монастыря:

“Летом 1999 года, за неделю до праздника Одигитрии, я сопровождал в поездке на остров иеромонаха Н.Тот имел намерение перейти в Псковскую епархию и хотел взять на это благословение у старца. Из Толбы мы плыли на лодке. Когда вышли на озерные просторы, Н. почему-то обратил внимание на развалины храма на острове Верхний. „Что это?“ – спросил он. Я объяснил, что это все, что осталось от Петропавловского Верхнеостровского монастыря, основанного преподобным Досифеем Верхнеостровским в XV веке. Удивительно, но Н. как-то сразу загорелся мыслью попасть именно на этот остров и заняться возрождением монастыря. И весь оставшийся путь он делился со мною только что возникшими планами. У домика отца Николая толпилось много паломников. Батюшка стоял во дворе за заборчиком и отвечал на так и сыпавшиеся на него вопросы. Подошла очередь иеромонаха Н., он подозвал меня и спросил у батюшки, можно ли ему вместе с иеродиаконом Давидом (то есть со мной) заняться возрождением Верхнеостровского монастыря. Ответ батюшки был совсем неожиданным. Посмотрев на нас, отец Николай сказал: „Поменяйтесь местами. Ты (он указал на иеромонаха Н.) возвращайся в свою епархию, а ты (это уже мне) бери благословение у владыки на возрождение храма“. Иеромонах Н. почему-то не удовлетворился таким батюшкиным благословением и отправился к владыке. Но тот даже не стал с Н. разговаривать и велел ему возвращаться к прежнему месту служения… Через некоторое время, по молитвам старца, владыка благословил меняначать работы по восстановлению Петропавловского храма. Помню как сейчас руины, разрушенные стены, внутри повсюду растут деревья… Но, с Божией помощью, работа пошла, и дело быстро сдвинулось с места… Через некоторое время возникла идея построить скит. Владыка одобрил и благословил… В настоящее время восстановлен нижний придел в честь преподобного Досифея (криптовый храм), отреставрирован верхний большой придел в честь Одигитрии…”

Последние годы

В последние годы старец находился в затворе и почти не принимал людей, только отвечал на записки, и то не на все. Он говорил очень мало, наставления его были коротки и односложны. Часто встреча со старцем ограничивалась благословением, помазанием елеем и кратким напутствием.

Глаза его становились голубее и прозрачнее.

“Никто доподлинно не знает, какие подвиги нес отец Николай на острове, – вспоминал иеромонах Нестор Кумыш. – Он скрывал это от всех, близко никого к себе не подпускал и сам за собой ухаживал, за исключением последних десяти лет, когда уже не мог этого делать. В последнее время ему очень трудно было переносить свою немощь. Видя, как старцу не только тяжело говорить, но даже сидеть, как при этом он напрягает свои последние силы, я как-то участливо сказал ему: „Батюшка, вам бы полежать“. Отец Николай, не поднимая опущенной головы, ответил: „Лежат только лентяи“. В другой раз на такое же сочувственное предложение отдохнуть он заметил: „Отдыхать – это грех“”.

Наступило время, когда старец из-за болезни почти перестал выходить из домика. В Никольском храме теперь служили иеромонахи Псково-Печерского монастыря, но паломники все равно ехали к отцу Николаю. Он принимал записки с вопросами и передавал ответ через келейниц.

Однажды на заборе появилось объявление, что по причине плохого самочувствия старца записки с вопросами не принимаются. По воспоминаниям протоиерея Бориса Николаева, старец в то время не раз “словно бы умирал”. Дыхание у него останавливалось, но пульс продолжал биться.

Фактически отец Николай провел последние годы в добровольном затворе. Ему предложили уйти на покой в Псково-Печерский монастырь, но он отказался. Как рассказывал архимандрит Тихон Шевкунов, ездивший к отцу Николаю по благословению Патриарха Алексия II, старец попросил ничего не менять в его жизни…

Митрофорный протоиерей Николай Гурьянов отошел ко Господу 24 августа 2002 года, в 17 часов 30 минут.

* * *

Согласно завещанию старца, его хоронили на острове.

Десятки священнослужителей и тысячи мирян собрались на маленьком острове проводить в последний путь своего духовного отца и советчика.

Многие отмечали, что рука у покойного старца была теплой, как у живого.

“Уход такого нужного и незаменимого человека – великая трагедия и невосполнимая потеря не только для родных и близких батюшки, но и для всех его духовных чад, – сказал о смерти старца Патриарх Алексий II. – Просто по-человечески жаль, что в нынешней жизни более не представится возможности увидеть батюшку и обратиться к нему, как к дорогому и близкому сердцем человеку…”

После смерти отца Николая местные жители не раз замечали, как голуби покидали насиженное место во дворике и слетались к могиле старца, ходили вокруг нее. Там же, у места упокоения своего хозяина, часами неподвижно сидел кот Липа. Его уносили домой, но он возвращался на могилу.

Остров старца

Мне довелось побывать на острове через пять лет после смерти отца Николая, в мае 2007 года. Добравшись до Пскова, я присоединился к крестному ходу и пешком прошел до Изборска. Этот крестный ход, посвященный памяти Царской Семьи, начался в городе Курске и направлялся через Изборск в Печоры. На одном из привалов – у ключей Двенадцати Апостолов – я разговорился с отцом Олегом Тэором, настоятелем псковского храма Александра Невского. Как оказалось, отец Олег знал старца Николая тридцать лет.

– Сейчас об отце Николае много говорят и пишут, – сказал отец Олег. – Грустно, что наблюдается и некоторая ревность не по разуму. Сам старец был противником смут и расколов. Он строго следовал канонам и не одобрял преждевременного и чрезмерного почитания святых, пока еще не прославленных Православной Церковью. Однажды, очень давно, я спросил старца: как молиться отцу Иоанну Кронштадтскому? Он ответил: надо служить панихиды, и только после канонизации – молебны. А ведь находятся люди, которые уже поклоняются самому старцу Николаю Гурьянову как святому, пишут его иконы, “кондак” составили… Сам отец Николай был бы противником всего этого…

– Какой была главная черта отца Николая?

– Любовь. Он был полон любви. Всех любил и жалел вообще все живое: и животных, и травку, и насекомых…

– А что он не любил?

– Пьянство. Бывало, встретит батюшка на своем острове рыбака, а тот из магазина идет. Отец Николай и отнимет у него бутылку. Да не просто отнимет, а тут же о камень ее и разобьет.

– Как вы думаете, с его приездом остров Залита сильно изменился?

– Думаю, если бы не он, на острове уже бы никого не осталось.

От святых ключей крестный ход направился к церкви Рождества Богородицы, где нас встретил настоятель храма отец Алексий Вовченко. Он тоже оказался духовным сыном отца Николая.

– До встречи с батюшкой я не думал о священстве, – признался отец Алексий. – Я был художником, окончил Мухинское училище. Не дерзал даже думать о том, что могу стать священником. А в 1990 году батюшка благословил меня поселиться в Печорах… И так стало складываться, что в 1994 году я принял сан… Отец Николай был святым человеком. В девяностые годы я часто бывал у него.

– Как вы думаете, почему он гнал некоторых людей с острова? – спросил я.

– Отец Николай, случалось, говорил: “Ой, родненькие, чего пристали? Я поп глупый, поищите себе умного! Уезжайте! Вот сейчас „ракета“ будет и уезжайте!” Если от него ждали какой-то высокой мудрости, каких-то глубоких мыслей, он таких людей отсылал от себя. Так, конечно, он никому не отказывал в помощи, назидании. Если к нему приезжали с большим горем, он всегда принимал. У него было такое слово утешения, которого я ни у кого не встречал. Бывало, едешь к нему с массой вопросов, с тяжестью на сердце, но только увидишь его, и вдруг становится все так ясно… Счастье было видеть его.

– Почему сейчас так много говорят о прозорливости отца Николая?

– Он действительно обладал этим удивительным даром. А что много говорят… К сожалению, в наше время многие ищут чудес – вместо того чтобы думать о спасении души.

– А в вашей жизни были случаи, когда вы лично убеждались в прозорливости отца Николая?

– Да все, что со мной случилось, говорит о его прозорливости! Я сам из города Мариуполя, с Азовского моря… Когда батюшка меня благословил, я поселился в этих краях… Никогда не думал, что так будет. И никогда не пожалел, что так вышло. Теперь я счастлив, что служу в этом храме. Именно здесь я увидел, как действует благодать – реально и зримо. Свой храм я получил в ужасающем состоянии. Своды были провалены, вода текла прямо на престол, все было покрыто плесенью. Здесь долго не было службы, не было настоятеля, забыто было, что в этом храме покоятся мощи святого. Помаленьку мы начали выносить мусор, чинить крышу. И вот захожу как-то в храм, а в храме стоит благоухание. Что такое? Стали мы искать материалы в архивах. И вот нашли историческую справку, что в нашем храме покоится преподобный Серапион, святой XVI века, единственный угодник, прославившийся в Изборске. С этим известием я поехал к отцу Николаю на остров. Старец обрадовался: “Ой, как хорошо”. Но был у меня еще один вопрос к отцу Николаю. Здесь, в притворе нашего храма, уже многие годы стоят пять икон. От времени они так потемнели, что превратились просто в черные доски, на которых трудно было что-то разобрать. Неясно было даже, чьи это образы. Как перед ними молиться? Я хотел заменить их новыми. А со старыми как поступить? Выход был один – сжечь. Но слишком ответственным казалось мне это решение: ведь иконы стояли здесь много лет, при многих настоятелях… Старец Николай выслушал меня и сказал: “Не надо жечь, не надо! Я помолюсь, и Господь все управит. А ты молись преподобному Серапиону Изборскому”. Иконы остались стоять на прежнем месте, и вот, в канун праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы мы вдруг с удивлением заметили, что все пять икон разом просветлели, краски словно обновились. Проступили надписи, и стало отчетливо видно, чьи это образы. Вот, смотрите…

Отец Алексий показал мне иконы. На одной были изображены святая княгиня Ольга и святой Гавриил Псковский, на другой – святитель Александр Константинопольский, святитель Афанасий Афонский и святая мученица Параскева; на третьей – апостолы Петр и Павел и Архистратиг Михаил. Иконы были написаны в манере фряжского письма и, действительно, выглядели очень необычно: от них веяло стариной, и в то же время они казались только что написанными.

– Если рассмотреть икону, она вся истлела, а краски-то свежие, – продолжал отец Алексий. – Специалист знает: чтобы отреставрировать икону, надо смывать эту грязь. Здесь она не тронута… А вот трещинки в дереве. Вот следы белой краски – это случайно мазнули по иконе, когда красили киот. Эту белую краску тоже надо было удалить перед реставрацией. Но краска осталась, а икона под ней обновилась… Если профессионал посмотрит, он сразу поймет, что это не человеческих рук дело…

– А другие иконы?

– Потихоньку они тоже стали обновляться. Что-то обновилось в одну ночь, что-то медленнее… А однажды такое было: все образы в храме, даже те, которые продаются в лавке, замироточили.

Отец Алексий провел меня по храму и показал следы мироточения на иконах. Потом мы подошли к иконостасу.

– Вот, смотрите… Это иконостас конца XVIII века. Его древесный жучок подточил. По-хорошему нужно снимать каждую деталь, делать пропитку. Но это очень дорого, у нас такой возможности нет. Имея благословение старца, мы молимся и ничего не трогаем. Иконостас сам обновляется, как и весь храм…

Прощаясь, отец Алексий сказал:

– А еще старец Николай благословил меня строить воскресную школу. “Только, – сказал, – долго будете строить”. И вот с 1999 года строим…

…В эту самую воскресную школу я отправился ночевать вместе с участниками крестного хода. А утром отец Алексий повез меня обратно во Псков.

В машине я спросил:

– Как вы думаете, почему отец Николай провел последние годы в затворе?

– У меня было такое странное чувство… Приезжаешь к нему, разговариваешь с ним, а его словно бы и нет. Духом он все время был с Господом. Это явственно ощущалось… Потому и затвор ему был нужен. Ведь смерть – это последний экзамен. Мы же готовится к экзаменам, правда? Вот и батюшка готовился… А к нему же целыми автобусами приезжали. Да еще с какими вопросами! Покупать дачу или не покупать… Я думаю, отнимать у него молитвенное время было бы преступлением… Однажды ко мне приехал знакомый из Полтавы, поехали на остров. В мороз, вьюгу там простояли, но батюшка нас не принял. Да, конечно, он – старец, но, с другой стороны, нельзя же вторгаться во внутренний мир человека!

* * *

Простившись с отцом Алексием, я отправился дальше – в деревню Толбу. Словоохотливый псковский таксист долго рассказывал мне, сколько людей раньше направлялось, как он выразился, к “ясновидящему попу”. Таких паломников он не раз подвозил до пристани.

– Даже с Японского моря были! – восклицал таксист. – Я как услышал, не поверил! К нему аж из Владивостока приезжали!

На пристани в Толбе мне снова повезло: двое рыбаков сгружали с катера ящики со свежевыловленным лещом. Это оказались залитские рыбаки. Закончив свои дела с приемщиком рыбы, они перевезли меня на остров…

Талабск

Талабск более известен по названию рыболовецкого колхоза имени Залита. Остров оказался маленьким – я обошел его по берегу за час с небольшим. Здесь около двух сотен жителей, хотя некоторые приезжают только на лето. Гуляя по острову, я видел возле домов поленницы дров: верный признак, что здесь живут и зимой. Как мне рассказали местные жители, сейчас на острове корова всего одна, а раньше их держали в каждом доме. Сено на остров привозили, а коровы ходили по берегу, и на всем острове не было ни травинки.

На Талабске есть почта, медпункт, поселковый совет. Говорят, Симанский Спасо-Казанский монастырь из города Остров собирается строить здесь подворье, но работы пока не начинались. Есть здесь и школа. Недавно ее хотели закрыть: в школе обучалось всего восемь детей. Однако не закрыли, а сейчас и новые школьники подросли…

Основным промыслом жителей Талабска всегда была рыбная ловля. Зажиточные рыбаки жили на Нижней улице, беднота селилась в верхней части острова. После революции остров несколько раз переходил из рук большевиков в руки белогвардейцев. Когда белые оставили остров, с ними ушли состоятельные жители, и “верхние” разграбили дома богатых островитян. Одним из активных пропагандистов был местный учитель по фамилии Залит, родом из прибалтийских евреев. Когда белогвардейцы снова заняли остров, зажиточные люди обнаружили, что их дома разорены. Устроили суд над активистами; Залита вывезли на середину озера и утопили, привязав к ногам ящик с гвоздями.

Я осмотрел белый храм Николая Чудотворца. В 1939 году эта церковь была закрыта и разорена, а вновь ее вернули верующим уже после войны, в 1947 году. Отец Николай отслужил здесь первую литургию в октябре 1958 года. Тогда ему было сорок девять лет. Говорят, поначалу он унывал на новом месте, где люди сильно изменились за годы безбожия, подумывал даже оставить остров. Однажды к нему подошел четырехлетний Коля, сын женщины, прислуживавшей в храме. Он прижался к ноге священника и спросил:

– Ты куда?

– Вот, Колюшка, хочу уехать.

– Не надо уезжать, оставайся!

Отец Николай воспринял детский совет как волю Божью и остался служить на острове.

* * *

Сразу за храмом – памятник советскому солдату. Памятник оказался белым как снеговик, только автомат в руках солдата был черный, а каска на голове – зеленая. А вот на памятных плитах не удалось прочитать ни одного имени: краску смыло дождем.

В годы Великой Отечественной войны на Талабске побывал карательный фашистский отряд. Жители были угнаны, весь остров был полностью выжжен, так что не осталось ни одного деревца. Теперь же, гуляя по Талабску, я видел множество лип, яблонь, каштанов – их посадил на острове отец Николай. Особенно много деревьев было у храма и на кладбище.

Неподалеку от памятника воину-освободителю я увидел крест с надписью:

“Сей памятный крест установлен в память служения на сем острове старца протоиерея Николая Гурьянова”.

Деревенской улицей я прошел к кладбищу. Могилу отца Николая искать не пришлось – она была сразу за воротами. Могила с большим Голгофским крестом утопала в цветах. Этот крест с изображением Распятия, Пресвятой Троицы, иконы “Знамение” и иконы Царственных Страстотерпцев был установлен в 2006 году по благословению Патриарха. Говорят, именно такой крест завещал поставить сам старец Николай.

Еще меня удивило обилие голубей: они были повсюду, на земле у могилы, на деревьях, на воротах, на соседних крестах.

– Это батюшкины голуби, – объяснила мне дежурившая возле могилы старушка в белом платке. – К нему сюда и кот приходил, на могилке сидел.

– А вы помните отца Николая?

– Как не помнить? Сидит, бывало, в своем домике у окошка и музыку играет. У него фисгармонька была… А лошадки и коровки придут, под окно встанут и слушают, слушают…

Я попросил разрешения записать ее слова.

– Пиши, пиши, – закивала старушка. – И еще напиши, что отец Николай не благословлял телевизор смотреть. Ты тоже телевизор не смотри, детонька. От него рак и слепота бывают.

Старушка посоветовала мне сходить в домик старца. Этот маленький домик, выкрашенный темно-зеленой краской, с одним окошком по фасаду, стоял прямо напротив ворот кладбища. Сразу подумалось, что отец Николай не случайно поселился здесь: после смерти ему оставалось только перейти дорогу…

Возле домика три валуна – здесь обычно стояли паломники, ожидая старца. В иные дни на Талабск приезжало до нескольких сотен человек. Случалось, что дверь отворялась, старец выходил из домика и стремглав бросался по тропинке наверх, к храму. Все кидались за ним. Отец Николай вбегал в храм и через некоторое время тихо выходил из него.

– Чего же вы за мной бегаете? – спокойно говорил он запыхавшимся паломникам. – Вы бы в храм так каждый день бегали, как сейчас за мной бежали!..

Поджидая смотрителя, я рассматривал дворик. Дворик был совсем небольшой и утопал в зелени. Это “сад памяти”: отец Николай привозил сюда ростки из тех мест, где он подвергался заключениям и ссылке. Но вот смотритель открыл мне дверь, и я оказался в маленькой приемной. Здесь, у столика с самоваром, сидя в кресле под бумажной иконой с изображением Страшного суда, старец обычно принимал посетителей. Приглашая к себе, отец Николай показывал посетителю эту икону и говорил: “Одни пойдут в рай, другие – в ад. Нам с тобой нужно сюда, то есть в рай…” Потом начинал наставления.

Отец Николай часто говорил, что Господь не оставляет Россию. Он категорически запрещал людям высчитывать последние времена и сроки.

Когда в горбачевское время началась работа по уничтожению русской государственности, многие в стране впали в отчаяние. Старец утешал этих людей, советовал не опускать руки, утверждал, что “Россия была, есть и будет”. В книге “Воспоминания о старце Николае Гурьянове” есть следующий любопытный рассказ:

“Во второй половине восьмидесятых годов мне, – вспоминает одна посетительница, – пришлось пережить тяжелейший внутренний кризис… Я выехала к отцу Николаю на остров Талабск… Глаза не сразу привыкли к темноте крошечной комнатки. Отец Николай ласково усадил за стол, над которым висела какая-то большая бумажная икона. Он внимательно расспросил о моих обстоятельствах, о месте работы, о предполагаемой диссертации, все время приговаривая:

– Ах, как хорошо, очень хорошо… Работай, тебе пока надо поработать, защищай диссертацию, если есть такая возможность.

Глубоко переживая разрушение русской культуры ее врагами, нравственное убийство русского народа, я была почти в состоянии отчаяния. Мне казалось, мир рушился вместе с Россией. Свои переживания я рассказала батюшке, не пытаясь сдержать слезы. Старец не перебивал меня, покачивал головой:

– Так, так.

Затем он спросил:

– А где ты видишь, что все разрушается? Знаешь, кто тебе все это показывает?

Я продолжала плакать и объясняла причины своей боли. Неожиданно вспыхнул свет, и мои глаза оказались прямо перед изображением Страшного суда. Батюшка указывал на дьявола: „Вот кто тебе показывает!“”

Другая посетительница однажды спросила отца Николая, спасет ли Господь Россию?

– Тю! – сказал старец и хлопнул ее ладонью по лбу. – Молиться надо!

…Рассмотрев икону Страшного суда, я прошел в келью, маленькую полутемную комнатку с низким потолком. Здесь, за печкой, я увидел кровать старца. Над кроватью висел рисунок: смерть показывает человеку гроб. “Человече, не суетись. Здесь все готово. Здесь прах и зловоние, пепел и червь лютый”, – прочитал я подпись под рисунком.

Потом я направился к пристани, думая об увиденном. Вот некоторые удивляются слову “намоленный”. А чему тут удивляться? В келье отца Николая сразу понимаешь, что это понятие – не пустой звук.

* * *

…По дороге домой мне вспомнились слова псковского священника о том, что нынешний Талабск обязан своим существованием старцу Николаю. В этом чувствовалась какая-то большая правда.

Ведь всю нашу жизнь, наше прошлое невозможно представить без старцев-подвижников. Они строили кельи, храмы, монастыри, вокруг которых позднее вставали города. Они молились и проповедовали, учили и исцеляли, давая людям пример подлинной святости, к которой всегда так стремился русский человек. Нынешний Талабск нельзя представить без трудов отца Николая. А можно ли представить Русь без трудов преподобного Сергия и его учеников? Без святых старцев у нас была бы другая страна, другая история…

Да, в последние годы Россия, по меткому выражению одного из создателей фильма “Остров”, стала напоминать супермаркет. Но, возможно, русским людям еще удастся воскресить в памяти свою подлинную историю, вернуться на свой собственный путь? Не зря же протоиерей Николай Гурьянов так верил в Россию! И не зря же он однажды сказал:

“Говорят, время нынче смутное. Говорят, жизнь стала непереносимой. Это, мои дорогие, наш крест, мы его достойны. Это не Христов крест, а личный, наш собственный, и мы должны понести его”.

Примечания

1

См.: Н. С. Лесков. “Мелочи архиерейской жизни”, “Владычный суд”.

2

Чем, уже будучи на покое, неоднократно хвастался. Когда же Филарета поставили на Киевскую кафедру, этот служитель с важностью говорил: “Каково? Мой кучер уже Митрополит!”

3

По словам Лескова, гувернантка впоследствии “не раз ходила к митрополиту, получала от него благословения, образки и книжечки и кончила тем, что перешла в Православие и, говорят, вела в мире чрезвычайно высокую подвижническую жизнь и всегда горячо любила и уважала Филарета”.

4

Имеется в виду святитель Филарет Дроздов (1782–1867), митрополит Московский.

5

В законном и незаконном браке (лат.).

6

Николай Лесков. Очерк “Русские демономаны”.

7

См.: Николай Лесков. “Печерские антики. Отрывки из юношеских воспоминаний”.

8

Святитель Иннокентий Борисов (†1857) – знаменитый проповедник, “русский Златоуст”. Через некоторое время после ректорства в Киевской академии стал архиепископом Херсонским и Таврическим.

9

Владимиру Ивановичу Шепелеву уже после смерти владыки суждено было принять постриг с именем Алексий. Он прославился многими подвигами и чудесами, и ныне церковь чтит его как преподобного Алексия Глосеевского (†1917).

10

Широкое почитание старца Парфения началось сразу после его смерти. Он был прославлен в сонме святых в 1993 году, одновременно с преподобным Феофилом.

11

См.: Карагандинский старец преподобный Севастиан / Сост. Вера Королева. М., 1998.

12

Преподобный Паисий Величковский (†1794) был уроженцем Полтавы. Он приобрел опыт монашеской жизни на Афоне, собрал творения греческих аскетов и перевел их на славянский язык. Ученики Паисия Величковского, его духовные дети и внуки способствовали возрождению старчества в России.

13

Преподобный Моисей Оптинский (†1862) канонизирован в 1996 году в соборе Оптинских старцев.

14

Преподобный Амвросий Оптинский канонизирован на Поместном cоборе Русской Православной Церкви в 1988 году.

15

Преподобный Иосиф Оптинский (†1911) канонизирован в 1996 году в соборе Оптинских старцев.

16

Подробнее о нем см.: Дмитрий Орехов. Последний великий старец Оптиной пустыни // Русские святые и подвижники ХХ столетия. СПб.: Амфора, 2006.

17

Святой праведный Алексий Мечев (†1923) ныне канонизирован Православной Церковью. Подробнее о нем см.: Дмитрий Орехов. Русские святые и подвижники ХХ столетия. СПб., 2006.

18

В 1995 году вышла его работа “Знаменный распев и крюковая нотация как основа русского православного церковного пения”.

19

При рясофорном постриге никаких обетов не дается. Это еще не монашество, скорее – подготовительная ступень к нему.

Content

Орехов Дмитрий «Остров». Подлинная история

Дмитрий Орехов «Остров». Подлинная история

От автора

Глава первая МОНАХ ИОВ, НАСТОЯТЕЛЬ ФИЛАРЕТ И СТАРЕЦ-“ПРОКАЗНИК”

Скорби отца Иова

Владыка Филарет Киевский

“Что же мне прикажешь делать с тобой?”

“А ведь я благодарен тебе, проказник…”

Парфений Киевский

“С преподобным преподобен будеши”

Новые предсказания старца

Преподобный Феофил Киево-Печерский

Смерть преподобного Феофила

Последние годы святителя Филарета

Глава вторая УЧЕНИК ОПТИНСКИХ СТАРЦЕВ

Крестьянский сын

Оптина пустынь и старчество

Келейник по прозвищу “Лето”

Арест и заключение

Первые годы на воле

Старец на приходе

Советы старца

Последние годы

Глава третья ОСТРОВ СТАРЦА

За что сидел Николай Гурьянов?

Годы фашистской оккупации

Духовник отца Николая

Труды на острове

Старчество

Прозорливость старца

Последние годы

Остров старца

Талабск