Трускиновская Далия

Аутсайдеры

Далия Трускиновская

Аутсайдеры

- Это будет стройка века! - сказал архитектор Торсен. И ведь оказался прав - начатая аккурат на исходе прошлого века, она только сейчас завершилась. При теперешних-то темпах, когда два месяца - и коттедж от нулевого цикла до последней дверной ручки готов окончательно и бесповоротно.

- Это будет стройка века?.. - пробурчал бухгалтер Миша. - Это уже стройка века! Восстановить Импайр Стейт Билдинг - и то дешевле.

- А на хрена мне этот билдинг? - спросил Вишняков. - Мне нужно где жить. И жить так, как я хочу. Запиши, Миша, - художнице этой за эскизы двести баксов.

- Так мало? - со всей возможной иронией спросил Миша.

- Пока. Я вот пересплю с ее бумажками… Если пойму, что мне хочется именно это, - тогда и буду платить.

- Конечно, если на потолке не будет росписи, то дом - не дом, а так, берлога, - заметил Миша. - Ладно, если это все, то я пошел.

- Погоди! Твой-то как?

- А как? Полы менять пришлось, крышу ремонтировать. Пока в смету укладываюсь. Не то что некоторые.

Экономный Миша тоже надумал жить в своем доме, купил развалину, на второй этаж которой побоялся подняться - на момент покупки лестница не имела перил и половины ступенек, - и стал понемногу доводить жилище до ума. Оно стояло в хорошем месте, имелись все коммуникации, имелся даже целый сарай, который временно служил гаражом и складом. Миша был нетороплив и отслеживал все скидки. Если бы Вишняков знал, что роскошный кафель, купленный для ванных апартаментов супруги, можно было два месяца спустя взять на четверть дешевле, и что Мишина ванная таким образом получится не хуже, чем у начальства, он бы несколько обиделся. Но у Миши всегда хватало ума помолчать.

- Да ладно тебе, - сказал Вишняков. - Не каждый день строимся. Могу себе позволить! Ты вспомни, сколько прибыли спрятал!

- Да уж!

Миша за то и был у Вишнякова главным бухгалтером, что мог спрятать во всевозможных проводках любую сумму и мастерски манипулировал с налоговыми льготами. Но и оплачивался этот труд по-царски. Вишняков гордился тем, что понимает цену интеллекта, и все знали, что с командой вдвое меньше, чем у конкурента, он получит прибыль вдвое больше, да еще вырвется вперед по многим направлениям.

Рабочий день кончался.

Вишняков прошелся по кабинету. Хороший кабинет, хоть папу римского принимай. И пейзаж на окном не какой-нибудь пошлый - сплошь архитектурные памятники и перспектива. И супруга уехала на неделю к родственникам в Берлин. И дочка прислала сегодня из Калифорнии мейл - дом купили, няню для внука нашли. И художница Марина согласилась поужинать в японском ресторане. Художница не дура - понимает, откуда растут ноги у выгодных заказов. А расписать стенки с потолками в трехэтажном особняке - это ей занятие на три месяца, после чего спокойно можно еще столько же отдыхать.

Но как раз в японском ресторане его ждал облом.

Марина, которая выпала из поля зрения дня на три, не больше, взяла доллары, сунула в сумочку и, сделав большие серые глаза очень строгими, сказала, что вообще торопится. Полчаса посидеть и поговорить об искусстве может, а более - никак.

Вишнякову всегда нравилось это сочетание - темные волосы и серые глаза. Он говорил, что тут чувствуется порода. Сам он породой не блистал - обычный рыхловатый мужик, нос картошкой, тусклая рыжинка когда-то густых волос, начинающие обвисать щеки. Но в женщинах это качество уважал едва ли не больше, чем стройную фигурку. Марина полностью соответствовала его понятиям о породе.

Хорошо, Вишняков взял то, что подавали сразу, - суши пяти видов, полчаса развлекал даму беседой, а сам строил ловушки и засады - чтобы она прокололась. К кому-то же торопится вечером на свидание эта красавица!

Она не проболталась, а только начала каждые полторы минуты поглядывать на часики. Потом пискнул ее сотовый, и она дала адрес японского ресторана. Причем к человеку, которого ждала, обращалась на "ты".

Хахаль, подумал Вишняков, именно это слово и прозвучало в голове. Как еще назвать мужчину, который уводит от тебя женщину? Не женихом же!

Они вышли на деревянную террасу, пристроенную к старому каменному дому, где весь первый этаж занимал ресторан. Терраса была пуста - наступила осень, и никто не хотел есть сырую японскую рыбу под тентом.

- А, это за мной, - Марина показала на серебристый джип-"чероки".

- На таких бандюганы катаются, - заметил Вишняков.

- Или просто умные люди, - несколько обиженно возразила Марина. Вишнякову стало интересно - и что же там, внутри, за умный человек?

Он откланялся, сделал вид, что возвращается в ресторан, но сам остался стоять в дверях и на всякий случай надел очки. От возни с компьютером близорукость, зараза, прогрессировала.

Бандюган вышел из своего джипа и оказался высоким темноволосым молодым человеком. Даже слишком молодым - лет восемнадцати.

Вишняков сквозь очки прищурился - не может быть! Нежный румянец, огромные глаза с поволокой… Но как он держится! Как плечи развернуты!

Ну, не может же быть…

Тут солидный человек Вишняков унизился беспредельно. Любопытство оказалось сильнее благоразумия - он быстрым шагом пересек террасу и оказался у джипа аккурат в минуту, когда молодой человек подсаживал Марину.

- Господин Адлер?

- Да, это я, - молодой человек сказал это, повернувшись и подставив взгляду тонкое, воистину породистое лицо.

Но даже если бы не сказал - Вишняков бы ни секунды не усомнился. Это вылитый Немка Адлер, но только прямой, как натянутая струнка, спокойный, как ледяная глыба, и в костюме дороже, чем у самого Вишнякова.

В глазах красавчика был вопрос - а ты, дядя, кто такой?

- Надо же, как быстро время бежит, - произнес Вишняков. - Кто бы подумал, что у Адлера такой взрослый сын? Привет папе передавайте.

- От кого, если не секрет? - осведомился юноша.

- От одноклассника. От Бори Вишнякова.

- Боря Вишняков? Хорошо, увижу - передам.

Когда юный джентльмен закрывал за дамой дверцу, Вишняков увидел платиновый перстень-печатку. По черной эмали - россыпь бриллиантов…

- Удивительное сходство!

- Да, я знаю. Извините.

Адлер коротко поклонился и, обойдя машину, сел на водительское место. Джип отбыл. А вот Вишняков остался, чеша в затылке и тихо чертыхаясь.

Кем же стал малахольный Немка, если его сынок разъезжает на таком транспорте и носит такие костюмы? Всех городских миллионеров Вишняков знал наперечет, про миллионера Адлера слышал впервые.

И даже менее того…

Дурак Немка мог получить деньги только одним способом - по завещанию. Он жил не в том времени и пространстве, где они вообще существуют. Даже если Немка правильно женился, вряд ли он стал практичнее. Значит, жена с приданым и наследство с шестью нулями? Кому - Немке?

Все это не лезло ни в какие ворота.

Вишняков вернулся домой и уже оттуда позвонил Володьке Решетникову. Этот одноклассник был весь на виду. Имел свой маленький туристический бизнес, но пренебрегал делами ради личной жизни. Поэтому Вишняков общался с ним только тогда, когда не находил другого собеседника для расслабухи.

- Че надо? - спросил Володька. Грубоватость была игрой. Всерьез грубить Вишнякову никто бы в этом городе не осмелился.

- Ты Немку Адлера помнишь?

- Что - умер?

- Да ну тебя! - Вишняков даже испугался. - Ты когда его в последний раз видел?

- Когда? - Решетников надолго задумался. - А на кой тебе?

- Хочу понять - он что, наследство получил?

- От дохлого осла уши! - развеселился Решетников. - Он так же похож на богатого наследника, как я - на Лучано Паваротти! Вспомнил - год назад я его видел. Не поверишь - на фотовыставке!

- Тебя-то туда за каким бесом понесло?

- Так это Женьки Прохорова выставка была. Он же всюду снимает - на сафари, в Кордильерах, в Мексике, на Джомолунгме этой. Снял зал, застеклил картинки, повесил, народ собрал, текилы выставил, презентация, тусовка!

- Ты хочешь сказать, что Немка - в тусовке Прохорова? - тут уж Вишняков точно ушам не поверил.

- Нет, потом же быдло пустили, прессу там, детишек каких-то детдомовских. Вот на детдомовца он точно был похож. Брючата какие-то жеваные, на десять сантиметров короче нормы, пиджак из сэконда, бомж бомжом.

- Может, он ваньку валял?

- Не. Когда богатый дядя ваньку валяет и в таком прикиде заваливается, он все-таки перед этим моется. А от Немки несло, как от скотомогильника. Бомж, который забрел на халяву погреться, и ничего больше!

- Ни хрена себе… - пробормотал Вишняков.

***

В классе, как положено, были свои лидеры и аутсайдеры. Лидеры, три мальчика и три девочки, объединились в компанию. Тут же нашлись охотники примкнуть. Пошли козни и интриги, в которых аутсайдеры даже не пытались принять участие. Компания то разрасталась, то скидывала балласт, аутсайдеры были сами по себе, хотя им имело смысл сбиться в кучку.

А Немка из всех возможных отщепенцев был самый невменяемый. Его не выперли из школы лишь потому, что он сидел очень-очень тихо. Такого голубка одно удовольствие перетаскивать из класса в класс.

Вторым убогим был Алик Колопенко. С первого класса человека прозвали "Клоп", и кличка приросла. Он был маленький, черненький, плотненький и очень шустрый. Он пытался примазаться к компании, но только сперва, кто-то из девчонок жестоко осадил его. Алька был немного не в своем уме - он собирал фигурки, что-то вроде оловянных солдатиков, таскал их с собой и был застукан за самой настоящей игрой в войну, это в пятнадцать-то лет.

Третий аутсайдер - девчонка, вспомнил Вишняков, Алка, рыжая и в очках, тихоня, вроде Немки. Тощенькая, маленькая, и, невзирая на цвет волос, какая-то блеклая. Ей полагалось бы так вылинять годкам к сорока, не раньше. Как-то, уже чуть ли не в десятом классе, мальчики поздравляли девочек с Восьмым марта. Купили не только цветы, но и какие-то книжки. Решили их надписать не просто так, а цитатами, да с намеком. Надписывали эти книжки, пятнадцать штук, целый вечер, после чего у всех челюсти от смеха ныли. Алке досталось такое: "Ах, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы?" Почему именно ей, а не толстой Галке?

У толстой Галки все списывали английский, вспомнил Вишняков. А бездарная Алка в тот день просто ушла из школы и вернулась только через неделю. Вроде бы даже классная к ней домой ходила, что-то там такое было. Галка, кстати, одна из первых выскочила замуж и до сих пор не развелась.

Воспоминания были сумбурны и совершенно не объясняли, откуда у нищего Немки взялись деньги, чтобы купить сыну джип.

- А откуда вообще могут быть деньги у человека, которого идиоты родители назвали Наум? - спросил себя Вишняков. Не то чтобы он увлекался мистикой - нет, до вражды с черными кошками было далеко. Просто он откуда-то знал, что лучше всего жить с именем и фамилией, которые никого не раздражают. Вот, скажем, неплохо живется Александрам, Николаям, Андреям, Анатолиям, звуки их имен совершенно для всех нейтральны. А Наум Адлер - в этом есть что-то несуразно-вызывающее. Адлер, кажется, вообще по-немецки орел. Орел Немка! Еще хорошо, что Вишняков совершил это лингвистическое открытие в зрелые годы, читая мемуары о войне, а не в школьные. Орла Немку заклевали бы окончательно.

И вдруг Вишняков вспомнил. Не то, что давало бы ключик к сегодняшней встрече, совсем другое, очень неприятное.

Кажется, они тогда учились в пятом классе. И был очередной идиотский месячник чистых тетрадок. И директриса ходила по классам, проверяла выложенные на парты тетрадки, говорила о первостепенном значении аккуратности, ее явление народу было событием мирового значения. Вишняков вспомнил старую дуру, толстую, как афишная тумба, с огромным гладким узлом на затылке. Узел цеплялся к голове при помощи многих длинных черных шпилек. Дети и тогда заметили эти вылезающие шпильки, но мысль об искусственности прилизанного кома волос и на ум не брела. До такой степени боялись директрисы.

У Немки, понятное дело, об тетрадки только ленивый ног не вытирал. На них и жирные пятна имелись, и отпечатки подошв, и обложки были надорваны, а уж Немкин почерк вообще был общим восторгом. Его, наверно, только сам Немка и разбирал. Директриса увидела этот кошмар, велела Немке встать - и понесла, и понесла!

Классная, которая уже смирилась с неряшливостью тихого мальчика, ничем не могла помочь. Дети просто сжались и боялись дышать.

Вдруг Немка заорал. Что он выкрикивал в лицо старой дуре, захлебываясь, рыдая, брызжа слюной, никто так и не разобрал. У него и всегда-то был полон рот дикции, а от волнения половину звуков он не выговаривал, а выплевывал. Старая дура прикрикнула на него, но только хуже сделала. Мальчишка просто завизжал, как резаный, и затопал ногами.

- Но это же псих! - с тем директриса и отступила, а к Немке наконец-то подошла классная.

- Нема, выйди в коридор, - велела она. - Кому говорю? В коридор!

Он тряс перед собой кулаками и бормотал невнятицу.

- Алла, выведи его, - распорядилась классная.

Алка тут же вскочила, взяла психа за руку, и он покорно за ней поплелся. Дверь закрылась.

- С ним это бывает, - сказала классная директрисе. - Не волнуйтесь, девочка его успокоит.

- Его в спецшколу надо, - не сдержалась директриса.

- Я же вам говорила…

- Я завтра же позвоню в роно.

- Я еще два года назад говорила…

Класс молчал. Всех ошарашило, что взрослые беседовали, как будто тут не было тридцати шести мальчиков и девочек.

Что Немка - псих, знали с первого класса. Что он в истерике слушается только Алки, тоже выяснилось довольно быстро. Но всем казалось, что это - личное дело класса и классной, а директрисе про Немкины психования знать незачем.

На следующий день к директрисе приходила Немкина мама - худенькая, испуганная, такая же узкоплечая и сутуленькая, с такими же огромными жалобными глазищами. Больше о спецшколе речи не было.

Вишняков крепко поскреб в затылке.

Два полюса имела эта история, и на одном стоял аутсайдер, почему-то избежавший спецшколы, на другом - более чем благополучный, красивый, спортивный, выдержанный юноша. Юноша, который увез Марину!

Немка доплелся до выпускного класса в одиночестве. С годами он почти перестал психовать, а общался только с Аликом-Клопом. И с рыжей Алкой. Это, кажется, и дружбой-то не было - просто лишь с ними Немка и разговаривал, и во что-то непонятное они с Клопом играли. А после выпускного - стоп, а был ли он вообще на выпускном? - аутсайдер пропал. Кто-то говорил, что мать пристроила его на завод, учеником слесаря-токаря, и там, на безымянном заводе, его след затерялся окончательно.

Откуда же в таком случае взялся джип?

***

- Вот тут я и живу, - сказала Марина банальные слова.

- Я знаю, - ответил ее спутник. - На третьем этаже.

Теперь следовало не менее банально предложить чая.

- Хочешь чаю?

- Хочу.

Они вышли из джипа, и юноша закрыл машину. Когда отошли на три шага, джип тихим писком попрощался с хозяином.

- У меня печенье к чаю, могу бутерброды сделать. А то вон в маркете пирожные всегда есть. Любишь сладкое?

- Почему нет?

Марину немного смущала сдержанность этого стройного мальчика. Он знал себе цену. И даже то, как он начал за ней ухаживать, было оттенено неугасимым и бессонным чувством собственного достоинства.

Она ловила себя на том, что в его присутствии немножко суетится…

В гости на ужин, постепенно переходящий в завтрак, он не напрашивался. Это и так было ясно - хочет, хочет. Но не станет ставить в неловкое положение ни Марину, ни себя.

А она, прекрасно осознавая одиннадцать лет разницы в возрасте, то устремлялась к нему, то отступала.

И, наконец, решилась.

Они купили коробку самых разных пирожных, яблоки, виноград, и Марина ждала, что он выберет на алкогольных полках бутылку какого-нибудь достойного вина. Не выбрал. А говорить ему: "Дорогой, вино нужно не тебе, а мне - чтобы расслабиться и выкинуть из головы благопристойную ахинею" Марина никак не могла.

Дома их встретил Кеша, обнюхал гостя, поворчал для порядка и ушел на свой коврик.

- Ему уже одиннадцать, - сказала Марина. - Ты бы его раньше видел. Он никому слова не давал сказать. А теперь словно разучился лаять.

- Может, сперва его выгулять? - предложил гость.

И стало ясно - он здесь останется. Надолго. До утра.

- Нет, он привык попозже, - не выдавая радости, ответила Марина. - Сейчас чайник включу.

На стол она накрыла в комнате - красиво, с льняными салфетками ручной работы, с чашками настоящего фарфора, не молочного французского стекла. Он сел, налил ей и себе чая. Воспитанный мальчик, подумала Марина, и как же он начнет?

- Давно хотела спросить - почему у тебя такое несовременное имя.

- Это отцовское.

- Ты, значит, Наум Наумович?

- Выходит, так. Только меня все зовут по фамилии. Если по имени - могу и не отозваться.

Это она знала. Когда они познакомились, а было это в пьяноватой компании системщиков, кто-то упорно называл его Адиком, Адькой. Действительно, так лучше, чем Наум. Тут и уменьшительное-то не сразу придумаешь.

- Значит, только Адик?

- Значит, только Адик, - он улыбнулся.

- И всегда так звали? С самого начала?

Она имела в виду раннее детство.

- Я плохо помню детство. Если честно - почти не помню. Есть люди, которые вспоминают, как их мама рожала. А я вообще мамы, кажется, не помню.

- А с какого возраста ты себя помнишь?

Адик-Адлер явно удивился вопросу.

- Никогда об этом не задумывался.

- Ты на маму похож или на папу?

- На папу, - неуверенно ответил гость. - А вообще я ее почти не знал. Так получилось, что она с нами не жила. Может быть, я и в нее тоже уродился.

- А я даже не представляю, как это - детство без мамы. Знаешь, что я помню? Как мы с ней идем, я совсем маленькая, по лугу, она останавливается и говорит: Мариша, вот это - пастушья сумка, а это - лютик, а это - белый донник. Потом она мне пижму показывала, и как малина цветет. Ничего так хорошо не запомнила, как эти желтые цветы - лютик и пижма.

- Пастушья сумка - это что, цветок? - удивился Адик-Адлер.

Нормальное удивление городского ребенка, подумала Марина, нужно будет как-нибудь выбраться с ним на природу.

- Вроде цветка. Вообще это лекарственное растение. А что, вам в садике не рассказывали?

Марина была убеждена - все люди прежде, чем стать взрослыми, ходили не только в школу, но и в детский сад. Во всяким случае, таких, что росли дома, ей еще не попадалось.

И тут выяснилось, что Адик-Адлер - как раз домашний ребенок.

- У меня была какая-то болезнь, что-то с нервами, и ко мне приходили воспитатели. Я даже во двор почти не выходил, - признался Адик-Адлер. - И в школе учился экстерном.

- Все десять лет?

- Почему десять лет?

- Столько учатся в школе. Или теперь - одиннадцать?

- Я не знаю, я ведь очень рано начал учиться. Ко мне приглашали учителей, тренеров, а Семен Ильич вообще жил у нас в доме. Он со мной каждый день занимался.

Спрашивать, что за болезнь такая, было нетактично, парень выглядел вполне здоровым. Вот разве что румянец. Марина слыхала, что у туберкулезных больных - самый красивый румянец. Но, помилуйте, какой туберкулез? Парень холеный, как голливудская звезда! Родители, или кто там с ним живет, пылинки с него сдувают. У него маникюр и, возможно, педикюр.

- Тебе теперь восемнадцать? - вдруг спросила Марина.

Адька-Адлер ответил не сразу.

- Ну… да. А это имеет значение?

- Не знаю. Просто занять такую должность в Росинвестбанке в восемнадцать лет, даже с феноменальными способностями…

- Никакие не феноменальные. Я читал - бывают дети, которые в двенадцать лет в голове шестизначные цифры перемножают, и вообще…

- А ты можешь - шестизначные?

- Зачем? Для этого калькулятор есть. Я - системщик. Послушай, Мариш, тот мужчина, с которым ты в ресторане была, - он кто?

- Ничего серьезного, - быстро сказала Марина. И действительно поняла, что Вишняков для нее - ничего серьезного, двести баксов за эскизы, а роспись пусть ему делает кто-нибудь другой!

- Нет, я не про это, - Адька-Адлер усмехнулся. - Кто он в социуме?

- Деловар. И даже очень неглупый деловар. У него несколько фирм, он член совета директоров "Ассуэра", ему, кстати, и этот ресторан принадлежит, только записан на жену.

- Борис Вишняков? - уточнил Адька-Адлер. - Дай мне его телефон, пожалуйста.

- Нет проблем. Вот его визитка.

Взяв картонный прямоугольничек, Алька-Адлер поднес к губам женскую руку и поцеловал. Марина ждала других поцелуев, но он задумался.

- Извини, - сказал он вдруг растерянно, - не могу, не получается… Я столько хотел тебе сказать - и будто мне кто запретил! Я не умею!

- Что - не умеешь?

- Говорить это. Понимаешь? Я не умею! Мне нельзя!

Марина впервые видела Адьку-Адлера взволнованным.

- Ну так и не надо. Не в словах же дело!

- Да?..

Он встал, отошел к книжным полкам, провел пальцами по корешкам.

- Столько слов… Дос-то-евс-кий… Кто это?

- Писатель, - стараясь не выглядеть слишком удивленной, ответила Марина.

- Лермонтов?

- Поэт.

Адька-Адлер открыл книгу.

- Почему такие короткие строчки?

- Это же стихи!

- Почему их так печатают?

- Адька! К тебе же учителя ходили! Ты что - литературу не учил?

- Я не помню… Я не помню, чтобы мне это показывали.

- С тобой что-то не так, - зная, что этого говорить нельзя, все же произнесла Марина. - Адька! Сядь и расскажи все с самого начала! Про твой дом! Про учителей! Про маму и папу! Мы вместе разберемся, слышишь? Ты же сам понимаешь - с тобой что-то не так!

- Мне нельзя волноваться, - глядя в пол, не своим, а чьим-то тупым голосом выговорил Адька-Адлер. - Мне нельзя волноваться, мне нельзя волноваться, мне нельзя волноваться…

И Марина увидела, как на его глазах выступили слезы.

А потом он просто-напросто сбежал. Не сказав больше ни единого слова.

***

Вишняков озадачил секретаршу, и через день имел сведения о рыжей Алке и о Клопе. Сведения примитивные, элементарные, то, что можно узнать по телефону. Алка, естественно, осталась старой девой, родители умерли, оказывается, она была очень поздним ребенком. Работала в какой-то конторе непонятно кем, потом и оттуда исчезла. Клоп, напротив, кое-чего добился. Даже был единожды женат. Но сейчас пребывал в разводе, а жил на даче. Городской квартиры у него больше не было.

- Дача? - переспросил Вишняков. - Ну, Наталья, ты даешь! Это он, наверно, землянку выкопал! Или шалаш из сена навалил, как Ленин в Разливе!

И в самом деле - какие, на фиг, дачи в Матрюховке?! Умирающая деревня - вот что это такое, более безнадежного места не сыскать. Вишнякову предлагали купить там землю - этак с полторы Бельгии, он поездил по району и наотрез отказался. В эту истощенную монокультурой под названием свекла землю сперва нужно миллиарды вложить - и то еще неизвестно, через сколько десятилетий начнется отдача.

Наталья умела хохотать. Вишняков искренне любил свою секретаршу, такую отзывчивую на шутки. И Наталья его любила - за постоянное благодушие и снисходительность, хотя бывали дни, когда он зверел, и понятие "рабочее время" отменялось - все свободное от короткого сна время у сотрудников было рабочим. Но и за эти авралы его тоже любили - Вишняков, кстати, устраивал их не столько для того, чтобы срочно сделать что-то важное, сколько ради сплочения команды и отсева обленившихся и утративших нюх людей. Кроме того, при авралах у многих прорезаются совершенно неожиданные способности - и потом человека можно использовать с большим коэффициентом полезного действия.

- А про Адлера я ничего не узнала, - отсмеявшись, пожаловалась Наталья. - В телефонной книге был один Адлер, но он год назад в Германию уехал. По-моему, не тот.

- А где жил этот новоявленный фриц?

- На Соколовской.

Когда Вишняков учился, детей распределяли по школам строго в соответствии с местожительством. Соколовская - другой конец города. Предположить, что Немка способен сам организовать переезд, Вишняков не мог. Неужели этот убогий все-таки женился?

А почему бы и нет?

Мальчишка, который увез Марину, был хорош собой. Выходит, и Немка, что ли, в восемнадцать был хорош собой?! Надо же! Открытие, блин!

- Наталья, тебе мальчики нравятся? - вдруг спросил Вишняков.

- Мне, Борис Андреевич, мужчины нравятся. А мальчик - это так, заготовка.

Пожалуй, Наталья права, подумал Вишняков, и Немка ведь был именно заготовкой! Если бы не идиотская школьная система, не старая дура с фальшивым пуком волос на затылке, что могло из него получиться?

- Матрюховка? - что-то в памяти закопошилось, словно таракашка, выползающий из-под газетного листа. - Наталья, не в службу, а в дружбу! Вот ключ, возьми у меня в бардачке автодорожный атлас!

Наталья побежала вниз, на автостоянку фирмы, и Вишняков еще успел весело пришлепнуть ее по заду - придать ускорения.

Матрюховка… Было два слова рядом - это и еще одно. И вот как раз второе слово имело некий смысл. Когда Вишняков ездил смотреть землю, он этот смысл помнил.

Наталья принесла атлас - и тут все стало ясно. "Матрюховка - Долгое - 32 км". Это с дорожного указателя в память заскочило. А Долгое - тот еще геморрой!

Вишняков года два ждал, пока совсем разорится агонизирующий институт органического синтеза. Институту в свое время, чуть ли не при Хрущеве, выделили такой роскошный дом в самом центре, с прилегающим сквером, понемногу столько к тому дому пристроили - теперь, да еще в хороших руках, эта недвижимость была курицей, способной нести не золотые, а бриллиантовые яйца, даже, если напрячься, пресловутые яйца Фаберже.

Не один Вишняков пас эту прелестную недвижимость. Но только ему пришло в голову, что нужно предложить паникующему руководству института нормальный альтернативный вариант. Долгое - это час езда от города, там была, да загнулась швейная фабричка с большими цехами, и общежитие при ней живо, и соседняя школа, в которой почти не осталось учеников, готова сдать в аренду свой новый корпус.

Переговоры Вишняков провел столь успешно, что конкуренты и опомниться не успели. Институт со всеми лабораториями переехал в Долгое, а руководство вскоре приобрело себе новые иномарки. И чем плохо? Чтобы двигать науку, не обязательно нюхать адскую смесь городских магистралей. На свежем воздухе химикам-биологам, поди, легче думается, а бедолага-бизнесмен уж как-нибудь в экологической катастрофе, зажав нос, выжить попытается…

Тем более, что обстановка экологической катастрофы у некоторых сильно обостряет нюх…

- Наталья! - позвал по селектору Вишняков. - Ну-ка, узнай мне, когда Колопенко слинял в эту самую, прости Господи, Трюхомуховку! В котором году!

И улыбнулся, услышав заливистый смех секретарши.

Но улыбка продержалась на лице недолго.

Что общего могло быть у двоечника Клопа с институтом оргсинтеза? Разве что институт использовал бездельника в качестве живой органики?

Три аутсайдера, вместе взятые, составили какую-то нехорошую загадку.

Вошла Наталья.

- Я позвонила в квартиру, где он раньше жил. Он ее продал пять лет назад.

- Именно он продавал? Колопенко? - уточнил Вишняков.

- Он самый, они его помнят, Маленький и усатый, вроде таракана.

- Усатый? - Вишняков представил себе Клопа и хмыкнул.

С одной стороны, не все ли равно, женат или не женат Немка, усат или не усат Клоп. Да и Марина - не то сокровище, чтобы помирать от ревности. Просто Вишняков решил, что свободная, красивая и образованная женщина под тридцать, художница, реставратор старинных стенных росписей, вполне подходит для эскорт-услуг. ее и в приличное общество взять можно, и в командировку.

С другой стороны…

Побороться, что ли?

***

Адька-Адлер сидел перед монитором, на котором сами собой возникали и таяли графики. Он отслеживал нужные цифры, открывая и закрывая окна, таская взад-вперед таблицы, со скоростью, для нормального человека непостижимой.

Подошел и положил ему на плечо руку полноватый мужчина в очках.

- Сиди. Что у тебя?

- Динамика такая, что лучше бы сбросить баксы, - сказал Адька-Адлер. - Немного, миллионов шесть-семь, тогда при любом раскладе будем без убытка. Я бы даже сказал - шесть четыреста.

- Звучит идиотски, но тебе виднее.

- Я вас когда-нибудь подводил?

- За то и деньги получаешь.

Мужчина чуть скривил рот - это была одобрительная улыбка.

- Я могу завтра взять отгул? - спросил Адька-Адлер.

Мужчина посмотрел на часы. Потом обвел взглядом помещение. Это был зал площадью не менее гектара, поделенный прозрачными перегородками на отсеки, иные - четырехместные, иные - трехместные, отсек Адьки-Адлера вообще одноместный. И на этом гектаре бизнес-поля, приносящего по миллиону долларов в год с квадратного метра, они остались вдвоем. Неудивительно - в девятом-то часу вечера.

- Без вопросов. Далеко собрался?

- Хочу наконец нормальный холодильник домой привезти. И у Героняна меня ковер дожидается.

- Хозяйством обрастаешь? Ты с ковром подожди. Я тебе премию выписал. Чем у Героняна всякое дерьмо по дешевке брать, возьмешь хороший в "Самарканде", там под заказ такие привозят - английской королеве не снились.

- Хорошо, Павел Юрьевич.

И Адька-Адлер вновь принялся двигать таблицы и гонять графики.

Павел Юрьевич отошел и задумчиво смотрел на юношу сквозь стекло. Чтобы человек, не имеющий высшего образования, так решал задачи? Кто бы сказал за полчаса до того, как в кабинет привели этого мальчишку, - Павел Юрьевич бы не поверил.

- Это математик от Бога, - высокопаро произнес тогда Альберт. - Его учить - только портить. Я сам его боюсь - это ходячий компьютер.

Особых оснований верить Альберту не имелось, но глаза у мальчишки были не просто умные…

Ходячему компьютеру устроили маленькую проверку. Через два часа к проверке подключили ведущих специалистов. Еще через час мальчишку выпроводили из кабинета, велев молодым системщикам сводить его в бистро за счет фирмы.

- Где ты его откопал? - спросил изумленный Павел Юрьевич.

- Вообрази - ребенок-инвалид, до четырнадцати лет лежал пластом, только ты его об этом не спрашивай. Ни за что не признается. Дед когда-то математику в педагогическом преподавал. Дед его на ноги и поставил. Ну и вот. Хочешь - бери. Если тебе, конечно, не диплом, а человек нужен. Не хочешь - желающие найдутся.

Теперь Адик-Адлер стал не то чтобы совсем незаменим, а крайне необходим. И, хотя на первый взгляд казалось, что парень витает в облаках, его практичность поразила сослуживцев. Он прекрасно знал, что почем. Проработав в банке столько, чтобы успеть оказать серьезные услуги, взял кредит на покупку квартиры. Подкараулил миг, когда были бешеные скидки на итальянские кухни. Здоровенный музыкальный комбайн купил в ломбарде, и там же набрел на платиновое кольцо.

Мечтательный и отрешенный взгляд огромных черных глаз вкупе с нежным румянцем и блуждающей улыбкой уже никого в банке не вводили в заблуждение.

Но Павел Юрьевич видел, что сегодня Адька-Адлер чем-то сильно обеспокоен. Вряд ли, что ковром и холодильником. Парень прекрасно держал себя в руках, но обмануть профессионала ему не удалось. На всякие каменные морды насмотрелся в жизни банкир - и, кажется, неподвижность лица уже говорила ему больше, чем самая живая мимика.

Решив, что дело, видимо, в подружке, а холодильник - вранье, Павел Юрьевич неторопливо пошел в свой кабинет.

Адька-Адлер покосился ему вслед. Дал программе задание и, пока компьютерное нутро переваривало его приказ, набрал телефонный номер.

- Борис Андреевич Вишняков? Добрый вечер. Вас беспокоит Наум Адлер. Если помните, сын вашего одноклассника. Нельзя ли завтра с вами увидеться в удобное для вас время?

- Ближе к вечеру, - сразу ответил Вишняков. - Днем я отъезжаю за город. Турне по провинции. Раньше семи не вернусь.

- Хорошо, тогда в половине восьмого? - предложил Адька-Адлер.

- Думаю, что к половине я из этой самой Мухотраховки… тьфу, Матрюховки вернусь. Еще неизвестно, какие там дороги.

- Вам будет удобно подъехать к "Золотому Дракону"?

- Это китайский ресторан, что ли?

- Да, на Московском проспекте, двадцать семь. Там охраняемая стоянка.

- Да, вполне… - задумчиво произнес Вишняков.

- Благодарю. До встречи.

Отключившись, Адька-Адлер уставился на монитор. Матрюховка? Это слово было ему знакомо. Матрюховка…

И он услышал голос. Старческий голос.

- Есть рейс Долгое-Матрюховка-Игнашково, это в шесть тридцать, а есть еще дополнительный, по средам, пятницам и субботам…

- Деда, ты уезжаешь?

- На два дня только, это совсем немного. Двадцать четыре часа умножить на два?

- Сорок восемь!

- Ну вот! Из них ты двадцать часов все равно проспишь…

Кто спрашивал, кто отвечал? Кто они - старик и ребенок?

В ребенке Адька-Адлер признал себя. Старик-деда имел имя и отчество. Очень скоро он стал настаивать именно на таком обращении.

Нет, деда сказал чуть иначе - "сюда приходит в шесть тридцать".

Может ли быть, что несколько лет раннего детства прошли в Матрюховке? И что такое - год? Чем измеряется время в детстве? Сутками? А пока не умеешь считать сутки? Тем, что тебе говорят о времени взрослые?

Надо съездить в эту самую Матрюховку, решил Адька-Адлер. Надо поискать следы тех, кого все нормальные люди называют "папа" и "мама". Если уж для женщин так важно, показывали тебе мама с папой цветочки или не показывали. Главное - не волноваться. Главное - взять себя в руки.

Иначе всю жизнь будет так, как было вчера.

Всю жизнь придется убегать от женщин, задающих вопросы.

Адька-Адлер посмотрел на монитор - машина еще не выполнила задание. Тогда он прошелся по пустому помещению и остановился у входа, возле зеркала.

Что сказала та толстуха за кассовым аппаратом?

- Извините, - сказала она. - С вас двести пять рублей. Вы случайно не Немы Адлера сын?

- Нет, - почему-то отрубил Адька-Адлер.

- Еще раз извините. Девяносто пять сдачи. Просто удивительное сходство.

Почему он соврал? Не так уж часто встречается эта фамилия - Адлер. Да еще имя! Деда - тот звал Наумкой, но ведь можно было и Немкой. А по документам - Наум Наумович!

А как же звала мать, мама?

- Мне нельзя волноваться, - вслух сказал Адька-Адлер. - Мне нельзя волноваться…

И сделал несколько дыхательных упражнений. Почему он забыл о них вчера, у Марины? Ведь он знал это средство давно, очень давно, сколько помнил себя - столько и знал!..

***

Вишняков ехал с удобствами - музыка, кондиционер, хорошие сигареты. Вот только дорога… Эту бетонку, пожалуй, в последний раз еще до войны ремонтировали.

Поворот на Матрюховку, впрочем, оказался совсем не там, где на карте. Карты из автомобильного атласа были весьма приблизительны - по мнению Вишнякова, как раз тридцатым годам и соответствовали.

Матрюховка началась сразу - рядами крошечных домиков по обе стороны дороги, причем домики кособочились на пригорках, а Вишняков теперь ехал по настоящему ущелью. Потом уж пошли двухэтажные строения, совсем городские. И, наконец, сама, без расспросов и поисков, возникла "Почта".

- Добрый день, девочки, - бодро сказал Вишняков двум дурно накрашенным теткам. - Я человечка одного ищу, он пять лет как сюда перебрался. Вы должны знать - он, наверно, больше всех газет и журналов выписывает. А фамилия ему - Колопенко.

Насчет подписки Вишняков не совсем соврал. Клоп постоянно что-то читал - если только не сидел в глубокой и тупой задумчивости. И не рисовал карты несуществующих стран с фантастическим населением, или планы сражений, или корабли с надутыми парусами.

- Знакомая фамилия, - сказали ему.

- Я же знал, куда обращаться! - обрадовался Вишняков. И достал из кармана большую толстую шоколадку.

Колопенко жил на окраине Матрюховки, в доме, который приятно удивил Вишнякова. Не землянка и не шалаш из набросанного на стожары сена, не кривая черная хибара с резными облупленными наличниками вокруг мрачных и пыльных окон, даже не аккуратная избушка, а двухэтажный деревянный дом, выкрашенный красновато-коричневой краской, стоящий посреди довольно большого двора.

У калитки висела табличка: "Осторожно, злая собака".

Вишняков постучал и понял, что злости у этой собаки хватит на всю Матрюховку.

Хозяев, похоже, не было дома.

Вишняков задумался - где бы мог быть Клоп? Если он живет здесь - то ведь и работает поблизости, нет? А где он может работать в этой зачуханной Матрюховке? И вообще - способен ли Клоп на работу как таковую?

Тогда, когда они каждый день входили в одну и ту же классную комнату, была другая система ценностей. Умение работать подростки вообще не брали в расчет - это была унылая принадлежность взрослой жизни, о которой они были самого критического мнения. Умение учиться? Так вопрос не стоял. Оценки? Но Вишняков, скажем, был любимчиком химички, зато англичанка его на дух не переносила, и оценки получались соответственные. Ценилось - что?

Ценилась стометровка с хорошим результатом, но с каким? Подтянуться больше восьми раз… Нет, не то. Джинсы-вранглеры? Как получилось, что Вишняков попал в компанию, а Юрка Змиев - нет? Джинсы-то как раз у Юрки были круче всех.

Юрка в итоге оказался способен только водить машину и стал таксистом. Троечник Шаинский, которого то принимали в компанию, то отвергали, теперь имеет две гостиницы и на днях открывает третью. Но это можно было как-то предвидеть - Юркина недалекость и сообразительность Шаинского, которая выявлялась во всем, кроме учебы, намекали на будущее. Кем, кроме вахтера на заводе "Красная галоша", мог стать Клоп?!?

Клоп, рыжая Алка и Немка - вот три идеальных вахтера для "Красной галоши", подумал Вишняков. И не потому, что дураки. Может, даже не совсем дураки. А потому, что не вписываются. Как теперь говорят - неадекватны.

Он решил подождать. Вряд ли Клоп ездит на работу в Долгое или в Игнашково. Скорее всего, он где-то поблизости. И не ездит, а ходит. Тут ведь нет общественного транспорта, а только пролетают рейсовые автобусы, останавливаясь на две минуты у базара.

Если серьезно - вся деловая жизнь Матрюховки сосредоточена вокруг базарной площади. Только тут и видно на улицах людей, почему-то главным образом женщин, а мужчины и дети где-то отсиживаются. Тут у них сельсовет… или что теперь вместо сельсовета? Тут школа, если она еще не закрылась, а скорее - немногих детей возят учиться в какое-нибудь Долгое. Тут магазины и даже кафешка. Тут теоретически должно быть кино! А выжило ли кино, когда у всех дома телевизоры, это уже другой вопрос. Если да - то Клоп непременно должен работать билетером!

Вишняков вернулся в машину, достал журнал, достал припасенные самодельные бутерброды такой толщины, что и не всякий рот под них разинется. Он делал себе такие, с сантиметровыми ломтями копченого окорока, на завтрак и на ужин, когда супруги не было дома, и блаженствовал от безнаказанности.

Подумав, открыл в машине окно.

Воздух был хорош.

И разве не заслужил деловой человек, который кормит полторы сотни народу, этого скромного блага - расслабиться в мягком кресле и, дыша свежайшим деревенским воздухом, закусывая его вкуснейшим бутербродом, полистать глупейший журнал с очень качественными картинками?

Блаженство, подумал Вишняков, главное - не привыкать. Главное - насладиться этими минутками до отвала. Хорошо бы еще и мозги отключить. Они ведь тоже в отдыхе нуждаются…

Но мозги просто не умели бездельничать.

Они выцепили в непривычном шумовом фоне звуки, близкие сердцу, а может, и не звуки, а некую ауру, окружающую все, за что плачены большие деньги. Аура эта приближалась, но не равномерно, а рывками. Вишняков поднял глаза от журнала и увидел, как из-за поворота возникает тускло-серебряная морда джипа.

Джип-"чероки" притормозил, постоял, со скоростью пешехода двинулся дальше. Водитель, незримый за тонированными стеклами, что-то искал. Наконец машина добралась до лужи.

Эту царственную лужу Вишняков обнаружил на подступах к Клопиной фазенде и порадовался, что не придется ее штурмовать. А джип, что появился с другой стороны, оказался перед водной преградой, преодолевать которую надежнее всего было бы на понтоне.

Хозяин, видно, тот еще чистюля, подумал Вишняков иронически. Боится выпачкать свое сокровище. Джипу как образцу технического совершенства лужи не страшны.

Хозяин вышел из дорогой машины, и Вишняков присвистнул - это оказался Адлер-младшенький.

Юноша был уже не в костюме, а в курточке и черных штанах. Он обошел лужу по высокой обочине и остановился, пытаясь разглядеть через забор соседский двор. А потом направился к территории Клопа.

Пес, честно охранявший территорию, кинулся на чужого с лаем. И замолк. Брехнул еще пару раз, но как-то неуверенно.

Вишнякову показалось, будто юноша что-то сказал псу, но поручиться он бы не мог. Впрочем, когда Адлер-младшенький взялся за ручку калитки, пес опять яростно его облаял.

Вишняков вышел из машины и направился к юноше.

- Добрый день, вот где встретились.

Тот обернулся.

- Добрый день, Борис Андреевич. Не подходите, он действительно кусается. Но, если я не ошибаюсь, туда можно проникнуть иначе.

- Вы тоже ищете Колопенко?

- Кого?

Вишняков открыл рот - и заткнулся. Он помнил: Клопа назвали Клопом по фамилии, но имя, имя? Только вчера всплывало! Рыжая Алка - ее имя, наоборот, не погасло, зато длинная и неудобоваримая фамилия выветрилась напрочь. Чертовы аутсайдеры! Теория, по которой только нейтральное имя имело шансы на успех, торжествовала.

- Деятеля одного по фамилии Колопенко. Вот я, скажем, сюда ради него приехал, это его дом.

- Нет, я такого не знаю, - ответил Адька-Адлер. - Я просто жил тут когда-то, и мне интересно - что теперь в этом доме. Собака вон та же самая.

- И давно жили?

- Трудно сказать. Я был еще маленький.

Вишняков подумал, что для восемнадцатилетних орлов такие сентиментальные путешествия не свойственны. Хотя проверить юношу он все равно не смог. Хорошо, пусть будут воспоминания.

- Похоже, там никого нет, - сказал Вишняков. - Зря бензин жгли.

- А по-моему, кто-то в доме есть. Надо зайти с другой стороны, огородами.

- Собака нас все равно не пустит.

- Собака привязана по-умному. Вдоль забора трос наискосок, по тросу ходит кольцо, от кольца - другой тросик, к поводку… Собака контролирует площадь в тридцать четыре с половиной квадратных метра…

- Откуда такая цифра?

- Я считал. Тогда это была трудная задача, мне только-только объяснили про площадь круга и я путал радиус с диаметром, то есть, слова путал - радиус и диаметр.

Он пошел вдоль забора, Вишняков - следом. Дом, где сейчас отсутствовал Клоп, был угловым. Вернее, участок, занимаемый домом, и от улицы отходил очень узкий, еле протиснуться старому "запорожцу", переулок длиной метров в двадцать, утыкавшийся в лужайку. На лужайке подбирала последнюю живую траву черная коза.

- Вон там должна быть калитка, - сказал юноша. - Вы ведь знали папу?

- Да, знал, десять лет вместе проучились.

- В какой школе?

- В восьмой, в Хлюстинском переулке.

- Почему они отправили меня сюда? - вдруг спросил Адлер-младший. - Ведь совсем маленьким отправили, я даже не могу их вспомнить. Я что, настолько им мешал?

Теперь Вишняков понял - этот хладнокровный мальчик просто хотел расспросить о Немке. И такой ли уж хладнокровный?

- Знаешь, сынок, я тебе без соплей скажу. Отец у тебя был со странностями. Понять, почему он так поступил, невозможно. Наверно, псих на него напал.

Да, именно так тогда и говорили: на Немку псих напал.

- То есть?

- Ну, представь ребенка, который чуть что - орет, ревет, ногами топает. У него уже усы, а он…

Точно, у Немки у первого усы выросли, к некоторой постыдной зависти мужской половины класса.

- То есть, неуравновешенный?

- Можно и так. С пол-оборота заводился. Потом, правда, стал поспокойнее. Но все равно - не от мира сего. Даже удивительно, что невесту себе нашел. Знаешь что? Очень может быть, что он тебя просто испугался. Он сам - как ребенок, и вдруг - свой спиногрыз. Ну и отправили к бабушке с дедушкой.

- Да, если он был неуравновешенный - это похоже на правду…

- Ты что - никогда его не видел? - догадался Вишняков.

- Нет. Я поэтому хотел с вами встретиться. Я ведь даже не знаю, где его искать.

- Не ищи, - искренне посоветовал Вишняков. - У него, наверно, окончательно крыша съехала. Увидишь - не обрадуешься. Считай родителями тех, кто тебя вырастил, и точка. Так оно будет справедливо.

- Остается мама, - возразил юноша.

- Может, для тебя и лучше, что ты их не помнишь.

Вишнякову стало не на шутку жаль парня. Восемнадцать лет - и один. То-то к Маринке пристал - бессознательно ищет женщину постарше, ищет мамку. Но его воспитатели подвиг совершили! Немка же, как есть Немка, но с безупречной выдержкой, лаконичный, отточенный, строгий. Как из младенца с такой дурной наследственностью, да еще уродившегося в психованного папочку, воспитать нормального парня - Вишняков даже не представлял.

- Может, и лучше.

- Слушай, а как тебя звать-то? Не по фамилии же все время…

- По документам я тоже Наум, но мне это имя не нравится. Ребята зовут Адиком, Адькой, даже Адольфом пробовали. Меня и Адольф устраивает.

Вишняков усмехнулся.

- Поменять имя теперь - не такое уж дорогое удовольствие. Адик - это хорошо, но ты возьми чего попроще. Жить легче будет.

- Да, я заметил, - согласился юноша. И они улыбнулись друг другу.

***

Ребенок, убежавший из-под присмотра, попадает в мир, имеющий свойство застревать в памяти навеки. Знакомые комнаты и знакомый двор через десятилетие то ли узнаешь, то ли нет, или же они окажутся неузнаваемо крошечными, нелепыми, не такими. Мир случайный и запретный ярок, его линии остры, звуки внезапны.

Адька-Адлер нашел калитку, через которую улизнул однажды, но далеко не убежал - на лужайке паслась черная коза. Он пошел козе навстречу, она смотрела внимательно и дружелюбно. Мальчик обнял ее за шею и остался стоять, пока кто-то из взрослых его не обнаружил. Коза развернулась к взрослому рогами и долго не подпускала к мальчику - пока не пришла хозяйка, не отругала ее и, отвязав от колышка, не увела. И тут же мир померк.

Как там говорила Марина? Пастушья сумка, лютик, пижма? Цветущая малина? Все это было справа и слева, под ногами и над головой, все это раскрывалось навстречу. Но увели, но объяснили нелепость такого бегства, но дали новую книжку с картинками.

И вот сейчас он шел, узнавая лужайку, заборчик, калитку - калитку заколотили, но Адька-Адлер решил однажды разобраться с этим туманным пятном в биографии и, несколько раз хорошенько тряханув, внезапно снял ее с петель.

Вишняков любовался им, сильным и ловким, уверенным в себе, идущим напролом. У малахольного Немки просто не могло быть такого сына. Немка сел бы под калиткой и сидел до голодной смерти.

Самому Вишнякову на родительском поприще повезло меньше - родилась дочь, как-то незаметно и непонятно росла, а потом жена потихоньку рассказала, что дело близится к свадьбе. Жена тоже, кажется, плохо понимала, что у них такое выросло. Девочка совершенно безболезненно оторвалась от родного дома и от батьки с мамкой ради своего мужчины и своего дома в Калифорнии.

О втором ребенке у них с женой и речи не было.

А теперь вот Вишняков понял, что надо же в его годы кем-то гордиться. Не чем-то, а кем-то. И снова подивился Немке - идиот, должно быть, не осознает себя отцом сына, которым можно гордиться. Иначе бы хоть как-то возник на горизонте.

И еще Вишняков подумал, что, конечно же, переманить Адьку из Росинвестбанка будет трудновато, но вдруг получится? Он уже страстно мечтал заполучить парня в команду.

Адька-Адлер, понятное дело, не думал о том, чем занята голова его взрослого спутника. Он сосредоточился на дворе, на кустах, которые пришлось сломать, чтобы выбраться на открытое место, и на неожиданных здесь предметах - песочнице и врытых в землю автомобильных шинах, по которым можно лазать и прыгать.

- Песочницы точно не было, - сказал он Вишнякову. - И шин.

- Гляди.

- Это что?

Вишняков подобрал с полумертвой травы красную пластмассовую тарелку. Она явно не была предназначена для пищи. Адька-Адлер взял ее, покрутил, пожал плечами.

Игрушка? А как в нее играть? Пластмассовый грузовик можно возить, разбирать, собирать. Это?..

- Тьфу! Это же летающая тарелка! - Вишняков выхватил ее и во всю дурь запустил по ветру. - В нее на пляже играют.

Адька-Адлер знал, что такое пляж. Из глянцевых журналов. Длинная желтая песчаная полоса вдоль синей воды, усеянная крошечными фигурками, тысячами фигурок. Вдруг он понял, что холодильник может подождать. Денег хватит, чтобы полететь в какую-нибудь Анталью или Мармарис, выйти к морю, раздеться и пройти по влажному песку босиком, по песку - босиком… Как это, что чувствуют ноги, когда по песку - босиком? Холодок, влагу, шершавость?

- Вот черный ход, - сказал он Вишнякову.

- Который?

Впритык к стене стоял сарай. Обе двери оказались рядом. Обе - в облупившейся краске, и даже на вид - кривые. Клопиный дом только со стороны улицы был похож на человеческое жилище.

Эту совсем никакую дверь даже с петель снимать не пришлось - Адька-Адлер нажал плечом покрепче и вдавил ее, только крякнуло, выскакивая из трухлявой древесины, простенькое запирательное устройство - железная петля с крючком.

Они вошли.

Они оказались в темном коридоре.

- Трущоба, - сказал Вишняков. Но пока все было правильно - где еще мог обитать Клоп?

Адька-Адлер посмотрел на Вишнякова предупреждающе - не надо так говорить о доме, в котором, кажется, жил и даже был счастлив твой собеседник. Но тот не понял быстрого взгляда.

Коридор привел к лестнице. Рядом была дверь. Заглянули - кухня. Впрочем, неожиданно чистая и приличная кухня.

Сверху донеслись голоса.

- Я же говорил - тут кто-то есть, - обрадовался Адька-Адлер.

Все-таки его сдержанность не могла скрыть азарта. Ребенок, мальчишка, подумал Вишняков, умный и деловитый мальчишка, которому в детстве не дали поиграть в войнушку. Хоть бы ему это во взрослой жизни не помешало!

Они поднялись по узкой и крутой лестнице, Адька-Адлер постучал в дверь.

Там, за дверью, затаились.

- Входи, - сказал Вишняков. - Надо один раз с этим домиком разобраться.

Адька-Адлер толкнул дверь.

Они увидели детей - мальчика и девочку. Мальчику было на вид около семи, девочке, наверно, восемь-девять.

Дети уставились на незнакомых дядек, даже не пытаясь поздороваться.

А Вишняков уставился на детей - на рыжую девочку и черноволосого худенького мальчика с огромными жалобными глазами.

Он стоял за спиной у Адька-Адлера, поэтому юноша не видел его лица. А если бы видел - очень бы удивился. Чем ребятишки могли так смутить взрослого, уверенного в себе мужчину?

- Ну, привет, - сказал Адька-Адлер детям и подошел поближе. - Вы дома одни, что ли?

- Мама на базар пошла, - ответила девочка. - Вы как сюда попали?

- Джерька нас пропустил. Мама - на базаре, а папа где?

- Кто? - не поняла девочка.

- Ну, другие взрослые, - Адька-Адлер подошел поближе и опустился на корточки. - Вы что, только с мамой живете?

- Еще деда Семен Ильич.

- Он чей папа? Мамин или папин? - быстро спросил Адька-Адлер.

- Ничей папа, он с нами живет, - настороженно ответила девчонка. - А вы кто? Вы к кому? Почему вас Джерька пропустил?!

Ее беспокойство передалось мальчику, и тот, сперва не слишком испугавшись визитеров, ощутил тревогу, шагнул вперед, готовясь защищать подружку.

Подружка схватила его за руку.

- Это ничего, это ерунда, они сейчас уйдут, - ее голосок стал звонким-звонким. - Все хорошо, все в порядке, тебе нельзя волноваться!

- Мне нельзя волноваться… - повторил мальчик, - мне нельзя волноваться…

Адька-Адлер схватил мальчика за плечи.

- Ты кто? Как тебя зовут?

И тут его самого цапнул за плечо Вишняков.

- Вставай, пошли! Не трогай его!

Адька-Адлер вскочил, развернулся, стряхивая руку.

- Я должен понять! Это же, это же!..

- Ты хочешь сказать, что это твой брат?

- Ну да!

- Пошли! - приказал Вишняков и буквально выпихнул его за дверь.

Адька-Адлер прислонился к стене.

- Не понимаю! - воскликнул он. - Они что, наконец созрели для ребенка? Этого они родили сознательно и воспитывают сами?

- Погоди, погоди, - повторял Вишняков. - Сейчас мы во всем разберемся, сейчас разберемся, вот придет с базара эта траханная мама, и мы во всем разберемся…

***

Вишнякову был страшновато. До сих пор он имел дело с вещами понятными, такими, которые можно просчитать. Мистика в его жизни присутствовала постольку, поскольку он сам считал нужным впускать ее - с экрана, а книг почти не читал.

Сперва - восемнадцатилетний Немка, потом - семилетний Немка, не многовато ли? И если восемнадцатилетний хотя бы поведением отличался, то маленький был именно тем Немкой, погруженным в себя, пребывающим в очень шатком равновесии.

И если Адька-Адлер еще бормотал что-то про сумасшедшую семью, то Вишняков понимал - нет, не семья, что-то иное, только не семья! Ему даже пришло в голову сбежать. Но посмотрел на Адьку-Адлера и понял - нужно остаться и помочь парню, вот просто нужно, иначе парень спятит.

Адька-Адлер уже стал ему очень симпатичен, и, к тому же, старшему как-то непристойно бросать младшего. И вдвоем больше шансов раскрутить историю всю, полностью, до последней детальки. И еще - может статься, эта помощь окупится сторицей…

Поэтому они спустились вниз и ждали "маму". Вишняков полагал, что ушла она ненадолго, базар в десяти минутах ходьбы, а дети оставлены одни. И оказался прав. Очень скоро залаял пес, бухнула входная дверь.

Они встретили женщину прямо на кухне, встав весьма разумно - чтобы ей уже не выскочить.

Она метнулась назад, налетела на Вишнякова, попыталась прорваться, но только потеряла очки. Тогда она, пятясь, отступила к столу и табуреткам.

На вид этой женщине было уже немало лет - хотя все на свете, припорошенное пылью и затянутое паутиной, выглядит старым и ненужным. А женщина как раз и казалась пыльной, выгоревшей, блеклой, непонятно для чего зажившейся на земле.

Адька-Адлер смотрел на нее, хмуря брови. Она же смотрела на Вишнякова, сообразив, что он тут будет карать и миловать.

- Вы кто? - именно Вишнякова спросила она, поставив кошелку на табурет и пытаясь открыть ее боковой карман.

- Руки! - рявкнул Вишняков. - Руки прочь! Отойдите к окну! Адик, посмотри, что там у нее?

В кошелке был баллончик со слезоточивым газом.

- Вот дура, - сочувственно заметил Вишняков. - Это не для помещения. Сама же обревелась бы. И заметь, Адик, она не орет. Она понимает, что мы не воры.

Адька-Адлер подошел к женщине.

- Тетя Аля? - неуверенно спросил он. - Вы меня совсем не помните? Тетя Аля!

И не получил ответа.

Поняв, он шагнул к дверям, поднял очки, протянул ей.

- Ну? Теперь узнали?

- Узнала! - крикнул, тыча пальцем в онемевшую женщину, Вишняков. - У вас тут телефоны вообще есть? Она сейчас пойдет и вызвонит хозяина этой фазенды! И говорить мы будем не с ней, а с ним!

- Это тетя Аля, она была моей няней, она меня читать и считать учила, - сказал Адька-Адлер. - А потом я жил с Семеном Ильичом. Тетя Аля, теперь-то вы можете сказать, кто мои родители? И где они сейчас? Они что, живут в этом доме?

- Погоди с родителями, - перебил его Вишняков. - Сперва пусть она найдет нам Клопа!

И тут женщина заговорила.

- Борька? - спросила она. - Борька? Вишняков?

- Так я и знал! Это мистика, но я знал, что вы трое должны оказаться вместе! Позволь тебе представить, папы твоего одноклассница - Алла… Алла…

Жуткая, непроизносимая фамилия вылетела из головы.

- Замолчи, замолчи, замолчи сейчас же!

Женщина кинулась на Вишнякова, решив, очевидно, ладонью залепить ему рот, была отброшена и разревелась.

- Истерика, - костатировал Вишняков. - Адик, мы тут с тобой, кажется, осиное гнездо разворошили. Баллончик - это еще цветочки.

- А у меня с собой ствол, - совершенно спокойно заявил Адька-Адлер. И действительно, достал из-за пазухи "вальтер".

- Ты что, сдурел - такое с собой таскать? - удивился Вишняков.

- Еду на хорошей машине черт знает куда, мало ли что.

- Да-а… - Вишнякову парень нравился все больше. Пожалуй, его даже можно было уважать. И умеет, и не боится постоять за себя. Повезло Росинвестбанку. Надо же - малахольный Немка сподобился такого отпрыска…

Женщина рыдала, сидя на табуретке, лицом - в потертую клеенку кухонного стола.

Адька-Адлер насторожился. Он услышал скрип, уже чуточку знакомый скрип. И, выдернув пистолет, побежал на звук. Вишняков без размышлений - за ним.

Это оказалась дверь черного хода. Они выскочили - и увидели, как торопятся к калитке мальчик, девочка и уводящий их низкорослый мужчина.

- Стой, Клоп, стрелять буду! - заорал безоружный Вишняков.

Одноклассник обернулся.

- Не смей детей пугать!

- Я тебе сейчас не детей - я всю вашу Мухотраховку на уши поставлю! Разворачивайся! Живо в дом!

- Альберт Владимирович! - это уже вмешался Адька-Адлер. - Опять кашу заварили? Опять покупаете на грош пятаков?

Точно, вспомнил Вишняков, Клоп и был Аликом! Нельзя называть детей Альбертами - вырастут Клопы, если не чего-нибудь похуже.

- Не кричите, им нельзя волноваться! - Клоп попытался прижать к себе детей, спрятаться за ними, но девочка не далась и успела отпихнуть мальчика.

- Сам не кричи!

Адька-Адлер спрятал пистолет, подошел и преспокойно взял Клопа за шиворот.

- Куда его? - спросил Вишнякова.

- Я сам! - Клоп вывернулся. - Только детей не трожьте!

- Детям ничего не угрожает. Ну, ты идешь?

- Иду… - проворчал Клоп. И пошел к черному ходу, а мальчик и девочка, в нелепо ярких куртках и шапках, остались стоять, взявшись за руки.

- Вы пока поиграйте во дворе, - сказал им Адька-Адлер. - Ладно?

Девочка кивнула, мальчик помотал головой.

- Ты только не бойся, слышишь? - обратился к нему Адька-Адлер. - Я тебя не обижу. Понимаешь?

- Понимаю…

Мальчик вдруг неуверенно улыбнулся. И Адька-Адлер улыбнулся в ответ.

Надо же, подумал он, искал родителей - нашел младшенького. Забрать его отсюда - и точка.

Но прежде всего нужно было разобраться с Альбертом Владимировичем Колопенко.

- Борис Андреевич, с ним нужно говорить жестко! - крикнул Адька-Адлер. - Я знаю! Я сейчас!

- При нем я ни слова не скажу, - тут же вызверился Клоп.

Вишняков соображал быстро.

- Хорошо, поговорим без него. Адик, присмотри, чтобы Алка никуда не сбежала, и за детьми. А с этим - я тоже знаю, как разговаривать!

***

Одноклассники не стали подниматься наверх, а сели за кухонный стол, благо Алка спряталась где-то в доме.

- Это сколько же мы не виделись? - спросил Вишняков.

Вопрос повис в воздухе.

- Ну, хорошо, Альберт Владимирович. Будем по существу. Куда девался Немка Адлер?

- А чего - девался? Живет где-то. С матерью, - буркнул Клоп.

- В телефонной книге его нет.

- Так у него и телефона нет.

- Как это?

- А на что ему?

- Ну!.. Ну, сыну раз в месяц позвонить, блин!

- Слушай, Боря, не лезь ты в это дело, - проникновенно попросил Клоп. - Есть у Немки сын, нет у Немки сына - ты-то тут при чем? Своих забот мало?

- Мало, - твердо сказал Вишняков. - У вас тут что, шведская семья? Немка детей плодит, Алка растит, ты министр финансов? Что же вы их потом на произвол судьбы бросаете?

- Ни фига себе на произвол! - возмутился Клоп. - Человека в Росинвестбанк устроили! Он там знаешь сколько получает!

- Кто бы мог подумать, что ты займешься благотворительностью? - ехидно спросил Вишняков. - Устроил мальчика на хорошее место и отрезал от дурных родителей, чтобы ему не приходилось их стесняться! Ну, благодетель, блин, эпический! Но, надо отдать тебе должное, парень вышколен превосходно.

Клоп возмущенно фыркнул. Вишняков это фырканье как-то сразу перевел на человеческий язык: уж слишком превосходно! И в самом деле - не каждый воспитанник на воспитателя с "вальтером" пойдет…

- И младшего в банк готовишь? А девчонку? Ее что - в топ-модели? - тут Вимшнякову пришло в голову вовсе несообразное. - Ты что же, Немку с Алкой поженил? И все мальчики в него рождаются, девочки - в нее?! Слушай, ты чем тут вообще занимаешься?! Создаешь акционерное общество аутсайдеров по производству жизнеспособного потомства?!

Маленький, действительно по-тараканьи усатый и порядком облысевший Клоп вскочил.

- Ага! Аутсайдеры! Быдло! Дерьмо собачье! Ноги о них вытирать!..

- Кто же о дерьмо ноги вытирает? - попытался урезонить крикуна Вишняков. Но у Клопа всегда были проблемы с чувством юмора.

Не обращая внимания на его гнев, упреки, обвинения и угрозы, Вишняков достал сотовый. Там сохранился номер звонившего вчера Адьки-Адлера.

- Это Вишняков. Как вы там?

- Тетя Аля с детьми, я за дверью.

- Хорошо. Слушай, сынок, найди-ка ты мне логово господина Колопенко и произведи там грамотный обыск. Добычу тащи сюда.

- Вы не смеете! - заорал Клоп.

- А вот я вызову сейчас сюда свою охрану, - ласково пообещал Вишняков. - Охрана у меня хорошая, я бригаду, которая Шитиковский рынок держала, чуть ли не полностью к себе взял. Правда, придется два часа обождать. Но порядок они тут наведут, так-перетак, раз и навсегда!

- Потом отвечать придется!

- Потом и будем думать. А сейчас мне очень не нравится здешняя атмосфера, - совершенно серьезно сказал Вишняков. - Знаешь, Клоп, я всегда имел хороший нюх. Кроме всего прочего, я за версту чую покойника. Свеженького - не всегда, а лежалый труп четко чую. И сейчас мне мой нос говорит, что тут неладно.

- Нет тут покойников, чем хочешь клянусь!

- Ну, в самом доме, конечно, нет…

Клоп отвернулся, посопел, принял решение.

- Слушай, Борька, не надо меня обыскивать, - попросил он. - Давай договоримся по-хорошему. Я позвоню, привезут деньги. Много не обещаю, но кое-что наскребем.

- Взятка - это полезно, - одобрил Вишняков. - Но ведь я человек серьезный, мне мало брать западло.

- Тысяча? - осторожно спросил Клоп.

- Чего - тысяча?

- Зеленых.

- Мало.

Вишняков понятия не имел, что именно покупает сейчас Клоп, но решил набивать цену до упора - авось одноклассник проболтается. К его удивлению, Клоп проглотил и отказ от трех, и отказ от пяти, и отказ от десяти, только на двенадцати сказал, что должен посоветоваться.

Тут на кухню вошел Адька-Адлер.

- Борис Андреевич, мы, оказывается, дурдом штурмом брали.

И выложил на стол большие географические карты. Вишняков разглядел их и невольно выдохнул: "Ого!"

Контуры Европы оказались заполнены какими-то новыми, никому не известными государствами. Юг Франции и север Испании заняла большая страна Септимания. Санкт-Петербург с прилегающими к нему Финляндией и Прибалтикой тоже составил некую державу. Польша, Украина и Белоруссия слились, а Крым стал-таки автономной единицей, может, даже островом.

С художественной точки зрения это были произведения искусства, тончайшая работа акварелью, гуашью, тушью, безупречность шрифтов и обрамлявших шедевры орнаментов.

- Ну, ясно, - подвел итог Вишняков. - Доллары, надо полагать, тебе переведут из Септимании? Ну, Клоп, актерище! Это же твой звездный час был, блин! Я же тебе по меньшей мере десять минут верил!

Адька-Адлер засмеялся.

- Вот еще сокровище, - он протянул удостоверение, размером - раза в полтора больше обыкновенного, в сверкающих изумрудных корочках.

Вишняков открыл.

- Элберт Колло, - прочитал он вслух. - Региональный комиссар, раэль-протектор второго посвящения…

И заткнулся.

Слово "раэль" было откуда-то знакомо.

- Сынок, - сказал Вишняков. - Как ты думаешь, может в этой Трахомуховке быть Интернет-клуб?

- Должен, - решил Адька-Адлер. - Но это еще не все. Альберт Владимирович, я тронут, что вы сохранили мои старые тетрадки. Но вот это вам зачем?

Он выложил на стол две стопочки. Одна была аккуратная ("Мои", - объяснил он Вишнякову, тот открыл и кивнул, так выглядят тетрадки первоклашки-отличника), другая - словно ее по клочку собирали на помойке.

- Тетрадь по математике ученика седьмого "вэ" класса Наума Адлера, - медленно прочитал кривые каракули Вишняков. - Точно - Немкины! Но какого хрена? Ты что - музей открывать собрался?

Клоп проигнорировал иронию.

- Надо же - раэль-протектор… - пробормотал Вишняков. - Стоп! Вспомнил! Это же секта такая! Ну, Клоп, так ты еще и сектант? Адька, я от них охреневаю! Мало мне мормонов?!

На мормонов Вишнякову удивительно везло. Аккуратные мальчики, чем-то даже похожие на Адьку-Адлера, в одинаковых черных костюмчиках и с рюкзачками, попадались ему в самых неожиданных местах. Очевидно, чуя в этом крупном мужчине с веселыми глазами природную склонность к полигамии, они очень бережно и деликатно вербовали его в свои ряды, дарили прекрасно изданную "Книгу Мормона", обещали спасение его душе, пока однажды разъяренный Вишняков не раздобыл изданную еще при советской власти книгу о популярных сектах. После чего он сам налетел на мальчиков, обвиняя мормонов в массовых убийствах североамериканских индейцев, а также в том, что они где-то в семнадцатом веке ввели в обиход снятие скальпов. Тут Вишняков, признаться, перепутал их с баптистами, но все равно подействовало.

- Раэль-протектор - это круто, - согласился Адька-Адлер. - Это не те, которые создавали новое человечество? По заказу марсиан?

- Нет, это другие, - быстро ответил Вишняков. - Ступай-ка, покопайся еще. Держу пари - ты там и политическую карту Марса сейчас найдешь, и карту Юпитера тоже. Все самое дикое тащи сюда!

Когда юноша вышел, Вишняков сам закрыл за ним кухонную дверь, повернулся к Клопу и сказал уже без тени веселья в голосе:

- Клоп, я вспомнил, кто такие раэли. Это секта, которую лет семь назад запретили в Штатах. Против нее поднялись все, от католиков до вудуистов. Было даже особое закрытое заседание Конгресса. Потом правозащитники еще что-то пищали про невинных шарлатанов. А теперь скажи - ты сам сдуру вообразил себя раэлем и назначил протектором? Или эти товарищи просочились сюда, к нам?

Он потрогал удостоверение.

- Полиграфическое исполнение радует. Ну так как же? Ты заказал эту штуковину в единственном числе? Или ее вручил тебе раэль-эмиссар сорок пятого ранга?!

- Боря, дай мне позвонить по телефону, - попросил Клоп.

- Не дам. Удостоверение - на русском языке. Очень интересно! Выходит, просочились и стали вербовать наших местных сумасшедших… Но на кой им региональное отделение в Мухотраховке, хотел бы я знать!

И тут же подсознание выдало ответ. Синий дорожный указатель оно предъявило - "Матрюховка - Долгое - 32 км". Долгое, никому не нужный, выселенный с глаз долой, занятый в своих лабораториях неизвестно чем, вышедший из-под всякого контроля, агонизирующий институт органического синтеза…

И сам же Вишняков его туда выпер!

Вот где у нас теперь новое человечество рождается…

***

Когда Адька-Адлер принес на кухню следующую порцию находок, Клоп отвернулся от него. Может, стыдно было смотреть парню в глаза, а может, не хотел показывать зреющий под глазом синяк. А ссадину на затылке под волосами все равно не видно, настолько волос еще хватает.

- Целая ведомость, надо же! - воскликнул Вишняков, растирая левой рукой кисть правой. - "Проведена разъяснительная работа", "Проведено посещение на дому", "Проведено совместное моление", "Проведен урок скроделирования" - Клоп, а это что такое?

- В Матрюховке их всего четверо, зато в Игнашкове пятнадцать человека, - Адька-Адлер предъявил список. - Смотрите, они тут за денежные суммы расписывались.

- И сколько теперь платят за бескорыстную веру? "Яшутин Николай - пятьсот рублей". Не густо. "Яшутина Зоя - восемьсот рублей". Это что - в месяц, в неделю? А, Клоп?

- По обстоятельствам, - буркнул тот. - У них там цех закрылся, людям жрать нечего. Вся надежда на огород.

- Кормилец и благодетель, значит… А отчетность предъявляешь в Долгое? Кому?

Клоп показал глазами на Адьку-Адлера.

- Ну, ты, сынок, гений сыска! Но там наверняка есть более серьезные бумаги и, соответственно, тайник. Попробуй, а?

- Можно, - согласился юноша и поспешил на поиски тайника.

- Великое дело азарт, - произнес Вишняков. - Значит, что мы имеем? Мы имеем: секта раэлей, благополучно исчезнувшая в Штатах, Франции и прочей Европе, перебазировалась в нашу глубинку. Но не вся целиком, с чадами и домочадцами, а головка. Так, Клоп? Ведь в просторах Российской империи войско Чингис-хана спокойно затеряется! Когда в Штатах у них земля под ногами загорелась, они уже подготовили плацдарм в России. И хороший, доложу я тебе, плацдарм. Почему тебя занесло к раэлям - это понятно. Хочется миром порулить! И ты же доложил, что в Долгое переезжает институт оргсинтеза. Для них это было - подарок судьбы, блин! Прибыли они к нам с липовыми документами, это и ежу понятно. Но ведь иностранцев с визами хоть как-то контролируют, Как ты их, Клопище, сюда притащил?

- Через Казахстан…

Вишняков только рот разинул. О подробностях спрашивать не стал - подробности наверняка были в большом количестве и разной степени маразма.

- Они слишком рано прокукарекали про свои опыты. Общество оказалось не готово к тому, что буквально завтра на смену придут потомственные гении. К тому же, согласись, Клоп, первые два клонированных ребенка на самом деле были никакие не клонированные! Обычным путем сотворенные младенцы! Только это выяснилось пару лет спустя. Но сдается мне, что тут, в Долгом, трудятся уже не шарлатаны.

- Тут Дайана Рамирес со своей командой, если тебе это что-то говорит, - гордо сообщил Клоп.

- Ни хрена не говорит, но я тебе верю. Ну, не так уж глупо было спрятаться в Долгом и отсюда готовить генетический десант… Но почему Немка? Никого получше не нашли? Мир, состоящий из малахольных Немок, - это, знаешь ли, уже за гранью всего!

- А ты бы назвал вот его малахольным? - Клоп мотнул головой, указывая на дверь, которую пару минут назад закрыл Адька-Адлер.

- Значит, клон? Действительно клон?! - Вишняков и понимал, что догадался правильно, и именно сейчас, получив подтверждение догадки, струхнул - а не безумие ли, не сон ли, не розыгрыш ли дурацкий?

- Ну, клон. Первый, между прочим! И что - малахольный?! Все зависит от воспитания! У Немки мать была клуша какая-то затюканная! Что она могла воспитать? Да она его ложку до рта донести не научила! А мы!..

- Погоди! Так почему же именно Немка? Только чтобы доказать силу воспитания, что ли? Стоило ради этого тащить сюда через Казахстан людей и деньги! А ведь деньги-то серьезные, а? А читал - к этим раэлям и миллионеры примкнули!

- У Немки были фантастические математические способности, - сказал Клоп. - Помнишь, когда Лошадь заболела, к нам прислали такого смешного старичка. В шестом, что ли, классе?

- В седьмом, - поправил Вишняков. - Семен, Семен…

- Семен Ильич. Он у нас две четверти был.

- Точно.

- Помнишь, как Немка у него получил первую пятерку по геометрии?

Вишняков задумался - и действительно вспомнил. Была задача: известна длина сторон треугольника, нужно определить площадь. И два ответа. Один сходу получился у всех. Старик предложил пятерку в четверти тому, кто найдет второе решение. Класс взвыл и принялся мучаться. Семен Ильич смотрел, смотрел - и вдруг потребовал: "Адлер, к доске!" Немка, почему-то лишившись дара речи, выскочил, взял мел и быстро нарисовал совершенно другой треугольник, длинный и тощий, но с той же заданной длиной сторон. Класс обалдел. После чего аутсайдер две четверти был математическим лидером. Правда, немым лидером. Он рисовал и писал цифры с формулами, а Семену Ильичу этого было достаточно. Потом вернулась Лошадь, и Немка опять стал убогим троечником.

- Да-а… И ты что - все время помнил про этот треугольник?

Вишняков схватил истрепанную тетрадь, перелистал, нашел чертеж - и увидел, что Немке мало было решить задачку. Он еще что-то накалякал, используя самостоятельно изобретенные знаки, он затеял вокруг треугольника непонятные цифирные пляски, а чего добивался - Вишняков так и не понял.

- Нет, конечно, других забот хватало. Я просто все время пытался понять - почему я никому не нужен? Я же быстро думаю, у меня в голове столько помещается, я в шахматы на уровне мастера могу сыграть, я нарочно читал детективы, где полсотни персонажей, и как бы сверху видел всю расстановку… Почему никому не нужен я, а нужен тупой Юрка Змиев? Почему никому не нужны Немкины мозги? Почему та же дура Алка - да, ты же ничего не знаешь про Алку… Помнишь, только она могла справиться с Немкой, когда он психовал? Так я потом выяснил - она подрабатывала сиделкой при сумасшедшей бабке, какой-то новый русский не захотел бабку в дурдом сдавать, и Алка шесть лет с ней провела, по четырнадцать часов в сутки! Бабка без нее на людей бросалась, при ней сидела себе в углу, песни пела! Это ведь тоже талант, Борька!

- Ладно, ладно, убедил! Значит, клон с математическими способностями? Поздравляю… Но только у тебя концы с концами не сходятся. Парню восемнадцать лет - он сам сказал. И на вид столько же. А раэли - это же совсем недавно, ну… Моя Анютка уже школу заканчивала!

Клоп отвернулся.

- Не понимаю, - сказал Вишняков, когда молчание уж слишком затянулось. - Какого хрена тебе морочить мою голову? Может быть, эта твоя Дайана с командой - все-таки шарлатаны, и теперь вы хотите выдать нормального парня за клон? Но со временем бы хоть рассчитали!

Ему стало тоскливо. Не то чтобы Вишняков жить не мог без генетических эекспериментов - нет, старый способ воспроизводства рода человеческого его более чем устраивал. И тяга к необычному была крайне невелика. Однако ж была. Он успел и родить идею клона, и внутренне отвергнуть ее, как нечто для планеты Земля чуждое и инородное, и вернуться к идее, и изумиться, и принять ее как реальность, а вот теперь приходилось от нее отказаться, и это ему уже не нравилось - ни от чего своего он отказываться не любил и не желал.

Все понятно, думал он, раэли просто не могут без шарлатанства. Они скоро вылезут из подполья и предъявят детей, якобы изготовленных лабораторным методом. А то, что лаборатория на территории России, возможно, даже придаст весу их байкам, во всяком случае, будет трудновато прищучить их на вранье…

Все это Вишняков понял - но ему понравилось вести следствие и раскручивать идею. Поэтому он решил побаловать себя еще немного - да и поиздеваться над Клопом по старой памяти. Не от злобы, нет! Как-то сама собой эта игра возникла…

- Послушай Клоп. Допустим, ты снабжал америкашек материалом. Ты мог выбрать любой материал. Фактически именно ты сделал клон Немки, ты сделал клон Алки. Почему ты не сделал своего собственного клона?

Клоп усмехнулся.

- Ты так уверен?

- Уверен. Ты уж прости - я видел детей. У тебя растут маленькая Алка и еще один Немка, но маленького Клопика я там не обнаружил.

Про себя Вишняков был уверен, что Немка и Алка могли, поднатужившись и при благоприятных обстоятельствах произвести хоть какое потомство, Клоп же, фактически - карлик, - вряд ли. Возможно, это было естественным отношением крупного здорового мужика к мужику гораздо более мелкому.

- Сделать клон - очень дорогое удовольствие. Прежде всего я хотел получить отдачу, - взвешивая каждое слово, ответил Клоп. - Немкин клон - это живые деньги. Знаешь, сколько мальчик в Росинвестбанке зарабатывает?

- Ах вот вы куда его пристроили!

- Я пристроил! - приосанился Клоп.

- И каким же образом, позволь узнать, ты зарабатываешь на клоне деньги? Тебе банк процент, что ли, платит? Или сам клон деньги на счет переводит?

- Он должен был переводить деньги!

- Но отказался? - эта догадка Вишнякова обрадовала. Выходит, он не ошибся в Адьке-Адлере. И вдруг Вишняков поймал себя на мысли, что опять верит Клопу, будто Адька-Адлер - таки клон.

Но какого черта американцы, создавшие такой замечательный клон, не трубят об этом на всю планету, а продолжают и дальше корпеть в лабораториях? Какого черта они отпустили этот клон на свободу? Им же нужно няньчиться с ним, исследовать его, предъявлять его человечеству! А вместо того они позволяют Клопу пристроить мальчишку в банк, пусть даже в очень хороший, но - в банк. Это что - экономическая диверсия, шпионский роман?

Тут в очередной раз вошел Адька-Адлер.

- Извините, я доллары нашел. Вот все четыре тысячи. Сосчитайте, Альберт Владимирович, мне чужого не надо.

- Погоди, сядь, - удержал его Вишняков. - Разобраться нужно. Тебе, говоришь, восемнадцать?

- Восемнадцать, - не совсем уверенно подтвердил Адька-Адлер. - А что, это имеет значение?

- Давай посчитаем. Когда у тебя день рождения?

- Что?

- Которого числа и в каком месяце ты родился?

- А, это! Одиннадцатого октября…

- Так, сейчас вспоминай изо всех сил! - Вишняков верил в свой нюх, и вот теперь ощутил пробуждение этого очень важного для бизнесмена свойства. - Расскажи, как праздновали твой день рождения!

- Как - праздновали? - юноша забеспокоился. - Это что - праздник?

- Адик, не волнуйся, я, кажется, поймал ниточку. Вы жили втроем - ты маленький, тетя Аля и дядя Клоп.

- Был еще деда, Семен Ильич.

- Я нашел его и уговорил пожить здесь. Он умел работать с одаренными детьми, понимаете? - вдруг закричал Клоп.

- Понимаем! Трое взрослых, один маленький мальчик, которого любят, которому делают подарки. Каждый год в день его рождения взрослые, даже если они живут впроголодь, накрывают стол и устраивают праздник! И ребенок считает месяцы и годы! Он знает, что вчера ему было только четыре года, а сегодня уже пять! - Вишняков невольно тоже перешел на крик. - Адик, вспомни - как ты отделял четыре от пяти и пять от шести?

- Борис Андреевич, я не помню! Мне вообще кажется, что я их никак не отделял!

- Тебе кто-нибудь говорил: ты уже большой, тебе пять лет, тебе шесть лет, тебе семь лет?

- Я не помню!

- Наум! Выйди с кухни! - приказал Клоп. - Выйди, пожалуйста!

Адик-Адлер посмотрел на Бориса Андреевича.

- Этого человека раскалывать - все равно что зубами сосну перегрызать, - пожаловался Вишняков. - Выйди, в самом деле, на минутку, сынок. Я тебе потом все объясню.

- Хорошо, Борис Андреевич. Только пусть этот рекетир доллары все же пересчитает.

Уязвив Клопа иронией, Адька-Адлер вышел.

- Ну и что ты ему расскажешь? - напустился Клоп на Вишнякова. - Что? Что он, что он?!

- Ну, ну?.. Клоп, не тяни кота за хвост. Я же на верном пути. И я догадливый! Если ты не хочешь, чтобы я на этот ваш институт натравил соответствующие органы, добром колись! А то могу и второй глаз в симметрию привести!

- Ему семь с половиной лет.

- Что?!?

- То, что слышишь.

И Клоп очень неохотно и в меру своей биологической безграмотности стал объяснять, что происходит в арендованных лабораториях института оргсинтеза.

- Так, не понял, еще раз. Клетка имеет ограниченное количество делений, до пятидесяти. И старость объясняется именно там, что ресурс исчерпан, - уточнял каждый тезис Вишняков. - Если взять материал у грудного младенца, клон проживет весь отпущенный человеку срок в реальном времени, так?

- Сейчас как раз над этим работают.

- Сколько было Немке, когда у него взяли материал?

- Сорок.

- То есть, примерно две трети ресурса было отработано?

- Да.

- Подробнее!

- Клон так спешил расти, что его даже хотели уничтожить! Я еле отстоял!

- Ну, ты вообще герой! И ты забрал этот неудачный экземпляр домой, чтобы извлечь из него бином Ньютона?

- Чтобы сделать из него человека! Человека, который мог бы жить среди людей! И мы сделали!

- Вы не давали ему думать о течении времени?

- Ну да! Он не привык связывать погоду за окном и свой возраст! Он вообще не знал, что человеку должно быть сколько-то там лет!

- Разумно… А дальше что?

- Что, что… Не знаю!

- А кто знает - я? Что говорит эта твоя Дайана?

- Что в опытах с млекопитающими тоже было быстрое созревание, а потом - в зависимости от возраста и генетики донора. Скажем, взяли материал от шестилетней коровы, которой полагалось бы прожить двенадцать лет. И клон спокойно живет шесть лет, а когда корове-донору исполняется двенадцать - у клона букет хвороб, резкое одряхление.

- Ты знал, что они зашли в тупик? - жестко спросил Вишняков. - Когда предлагал им Немку в качестве исходного материала - ты это знал? Ты знал, что они даже клон коровы толком сделать не могут? А за человека хватаются?!

- Но куда уж дальше тянуть-то? - удивился Клоп. - Мы на грани вымирания. Настало время нового человечества, понимаешь? Мы - генетический отстой! А там, наверху, решено, что из нас вырастет новое человечество, достойное Великого Контакта! Нас время поджимает! Если мы будем ждать, пока все опыты будут успешными, наше время истечет! Ты понимаешь, что это такое? Наше время истечет - и нас прихлопнут! Как отработанную биомассу!

- Ишь, слов нахватался! Ну а если это самое новое клонированное человечество все же возникнет?

- Мы преобразим весь мир! - убежденно заявил Клоп. - Возникнут новые народы, новые страны, нам помогут выйти в Космос! Борька, ты же умный человек, ты всегда был умнее, чем эти наши амбалы, пойми наконец - другого пути нет! Может, я плохо говорю? Так я тебе книжки дам, у меня много! Алка - и та поняла!

Вишняков молча смотрел на маленького человечка с большими усами.

- Нельзя же так жить дальше! На улицу выйдешь - или наркоман, или алкаш, или проститутка, нормальных людей больше нет! А мы создадим общество прекрасных новых людей! Новое человечество - это красивые женщины, умные мужчины, талантливые дети, все еще не понимаешь? Они живут среди нас, мы просто дадим им шанс родиться!

- Да нет, понимаю. А управлять новым человечеством будет раэль-протектор второго посвящения Элберт Колло? Хотя бы в пределах Трахомуховки? - уточнил Вишняков и все доступное ему ироническое презрение вложил во взгляд.

Под этим взглядом властитель мира в старом костюмчике, проповедующий на нищенской кухне, сперва увял, потом все же нашел силы воскреснуть.

- Новым человечеством незачем управлять, оно само будет развиваться в нужном направлении.

- Зачем же тогда все эти новые государства, границы, должности? Нет, Клоп, ты не изменился. Вот предложу я тебе - иди ко мне управляющим! Карай, блин, и милуй! Оклад хороший дам. Так ведь не пойдешь! Тебе вот ЭТО нужно! - Вишняков потыкал пальцами в художественные географические карты.

- Все это очень скоро будет на самом деле, - безнадежно, как если бы говорил с глухонемым идиотом, произнес Клоп.

- На самом деле у тебя есть только эти обреченные дети, кретин! Которые не доживут до двадцати пяти! Сколько их еще в лаборатории?

- Неважно.

- Эти твои сволочи нашли место, где можно безнаказанно измываться над людьми. В Штатах их бы за этого Адика на электрический стул усадили, твою Дайану со всей командой. А тут сидят, как кроты в норе, и знают, что никто их не тронет.

- В Штатах мальчика с руками бы оторвала самая мощная корпорация. Ты просто не представляешь, какая у него голова! Для него Росинвестбанк - детский сад! В Штатах он бы миллионы зарабатывал!

- Значит, следующего Немку для Штатов готовите? Английскому учите? Вы только с воспитанием не переборщите. Сделали первого чересчур самостоятельным - а он вам!..

Вишняков сотворил общеизвестный матерный жест. И вдруг замер в этом жесте.

- Погоди, Клоп! Так вам же, наоборот, выгодны такие скороспелые гении! Шесть лет - и на рынок! Вам же как раз нужно от сегодняшнего Немки материал брать! Чтобы за пять, за четыре года человек-компьютер созревал! Вообще за год! Представляешь?!

Клоп нехорошо на него посмотрел.

- Нет, ты не сумасшедший, ты хуже… - тихо сказал Вишняков. - Ты очень умный сумасшедший. Кто бы мог подумать? Ну что же… С умным человеком возможен совсем иной разговор…

***

Адька-Адлер сделал шаг назад - и перестал слышать голоса.

Этот шаг нужно было сделать гораздо раньше.

Он понимал, что узнал о себе слишком много. Без этого знания было бы куда лучше. Но он, спеша сверху на кухню с очередной находкой, уже не мог удержаться. Он подкрался и стал подслушивать.

Когда дошло до человека-компьютера, созревающего за четыре года и менее, он сказал себе привычное "мне нельзя волноваться" и бесшумно отошел.

Итак, впереди в лучшем случае - семь лет. А скорее всего - гораздо меньше. Потому что уже теперь приходится пить эти синенькие таблетки от печени…

- Из самого безвыходного положения есть по меньшей мере два выхода, - вспомнил Адька-Адлер афоризм старенького Семена Ильича. Этот афоризм звучал всякий раз, когда маленький мальчик был готов отступить перед сложной задачей, расплакаться, завизжать. Добрая улыбка, прикосновение товарищеской руки гасили раздражение. Нарастала жесткая шкурка. Звучало долгожденное "молодец, справился". И не раз старый учитель говорил уже не о математике, а о том, как на самом деле легко мужчине быть победителем. Сперва - победить себя, а с другими будет уже легче…

- Из самого безвыходного положения есть по меньшей мере два выхода, - вслух повторил Адька-Адлер. Первый - оставить все как есть. Потому что клоны и раэли - порождение чьей-то хорошо оплаченной фантазии. Все равно что регулярные сообщения о сексуально озабоченных инопланетянах. В воспоминаниях детства полно несообразностей - ну и что, они жить мешают, что ли?

Можно даже сбежать в другой город, в другую страну. И будь что будет.

Второй выход…

Адька-Адлер вспомнил мальчика. Этот мальчик в несуразно яркой курточке был он сам! Только воспитанный немного иначе. Меньше самостоятельности, больше управляемости и еще больше спокойствия! С первым вариантом дядя Алик промахнулся, второй будет одновременно спокоен, трудоспособен и покорен. И не станет совать нос куда не надо.

А скоро появится еще один маленький Немка, и еще, и еще.

Говорил же дядя Алик, что эксперименты продолжаются!

- Я что, тоже был такой? - спросил себя Адька-Адлер. - А он, тот, самый первый?

Нужно было разобраться и хоть что-то понять!

Когда Адька-Адлер вошел в детскую на втором этаже, тетя Аля встала ему навстречу. Она уже немного успокоилась, но смотрела с ненавистью.

- Да ладно тебе, тетя Аля, - сказал Адька-Адлер. - Я теперь все знаю. Спасибо, что столько со мной нянькалась.

- Чего он хочет, этот Вишняков?

- Того же самого, что я. Понять, что тут происходит. Да ты не бойся, тетя Аля, тебе-то что? Не ты же эти опыты проводишь…

Адька-Адлер без приглашения сел. Мальчик и девочка отступили подальше, глядя на незваного гостя с подозрением. Только что они цветными мелками рисовали на доске квадраты и треугольники, выстраивали какой-то геометрический мир. Адька-Адлер вспомнил - он тоже любил рисовать такие штуки…

- А тебе чего нужно? С тобой-то все в порядке! Вон - и курточка, и часики! Наверно, свои двадцать тысяч в месяц имеешь?

Юношу поразило лицо женщины - раньше оно не было таким тупым! И голос тупым не был. Как будто за время их разлуки кто-то отсек у нее все высшие потребности и оставил примитивные - сосчитать деньги, купить еду и съесть ее, накормить зрение цветными шевелящимися картинками и накормить мозги примитивными сюжетами, выстроенными так, чтобы в нужную минуту слиться с красавицей-актрисой и отдаться красавцу-актеру.

- Тетя Аля, ты что? Ты не знаешь?

- Чего не знаю?

- Что это скоро кончится?

- Ничего я не знаю!

Она отгородилась, понял Адька-Адлер, она просто не хочет знать и сама опустила себя на этот тупой уровень, иначе и спятить недолго!

Но все оказалось куда хуже…

По молодости Адька-Адлер еще не знал, как яростно человек борется за свое право не видеть дальше собственного носа. Потому что если заглянуть - не обрадуешься.

И чем ниже человек сам себя опускает - тем сильнее злость, нацеленная на тех, кому незачем таким способом обороняться от жизни. И у него возникает совершенно естественное желание - наказать! проучить! отомстить! унизить! всех сразу!

Там, где в последнее время трудился Адька-Адлер, была, понятное дело, своя грызня, был свой допустимый уровень тупости, но он, в силу своей одаренности чисто математического наплавления, этого или не чувствовал, или не обращал внимания. Накопить же обычный жизненный опыт он просто не мог - не имел такой возможности.

И он попытался расспросить женщину о подробностях - но тетя Аля отсекла не только будущее, она и прошлое отсекла, она оставила себе только сегодняшний день, который был для нее, беспредельно одинокой, все-таки счастливым - она выносила и растила дитя, которое стало ее прямым продолжением в жизни, и знала, что бледненькая рыжая девочка - это она сама.

Женщина в вображении своем уничтожила границу между собой и этом ребенком, она перетекала в ребенка, она учила дочку тому, чему не научили ее - бессловесную рыжую Алку, чьей фамилии никто из первоклашек не мог выговорить, с того и началось…

- Но ты же знала! - вдруг заорал Адька-Адлер. - Ты же знала, что мы все долго не протянем!

Он, внезапно взбесившись от ее непробиваемости, хотел спросить: как же она додумалась до Алки-Второй, зная, что увидит молниеносную старость и смерть этого ребенка?

- Она вам всем еще покажет! - закричала и тетя Аля. - Она вам всем даст прикурить! В лепешку расшибусь - все ей дам! Она так будет жить, как вам и не снилось! Еще пятерых выношу - а у нее все будет! Я ее королевой сделаю!

Адька-Адлер махнул рукой. Говорить с женщиной о будущем было совершенно бесполезно. Она посылала взамен себя мстительницу - как будто благосостояние и успешная женская судьба девочки на протяжении двух-трех лет могли унизить и уязвить тридцать душ - те тридцать душ, которым она навсегда ничего не простила, первый "вэ", второй "вэ", и так далее…

Он подошел к детям.

Девочка его мало интересовала. Он хотел увидеть себя и услышать свой голос. Он хотел понять - как же теперь спасти себя? Но понимание не приходило.

Этот мальчик все же был другим. К изначально заданным способностям старательно прививали иной характер. Адька-Адлер был один среди взрослых, и у Семена Ильича хватило таланта по капельке, по крошечке извлечь из воспитанника способность к сопротивлению. Немку-Третьего пристегнули к рыжей девочке. Вот и сейчас, видя разборку между тетей Алей и незнакомым парнем, он забился в угол, отгородился девочкой от склоки. И она честно изготовилась его защишать.

Они были сложившимся дуэтом, их и во взрослую жизнь выпустили бы именно дуэтом, понял Адька-Адлер.

Уводить с собой Немку-Третьего было бессмысленно. Адька-Адлер просто не имел достаточно времени, чтобы переделать мальчишку. И не имел права лишать его вот этого скромного душевного комфорта…

Он понял это не своим умом - сработала чужая память, память нескольких поколений слабых духом мужчин, норовивших, сознательно или бессознательно, переложить свои проблемы на кого-то другого. Но он, Адька-Адлер, видел этот выверт памяти и выкинутый ею на поверхность блок информации со стороны. Он уже понял, что нужно разделять себя сделанного от себя изначального, и это вроде стало получаться…

Мальчик молча смотрел на чужого - в черных глазах было настороженное любопытство, рот приоткрылся, а мысли, Адька-Адлер вдруг почувствовал это, так и норовили унестись в неведомые просторы, мыслям было скучно в этой комнате, мысли нуждались в игре - в игре с предметами и числами, свойственными предметам, он уже прошел через это…

- Прости, старик, - неожиданно сказал он мальчику и вышел.

Тогда только дети, переглянувшись, взялись за руки и пошли к тете Але. Она обняла обоих, но ничего им не сказала.

Ей нужно было решить практические вопросы. Если детей придется срочно увозить в Долгое - какие из вещей брать с собой, каким автобусом отправляться, чем их покормить на дорогу.

И, кроме того, следовало принять витамины. Врачи, с которыми она имела дело, привезли какие-то свои хитрые витамины и строго настаивали на их приеме по особой схеме, в зависимости от месяца беременности. В ее удостоверении раэля-производителя был вкладыш с условиями, которые она обязалась выполнять, и беспрекословное подчинение медикам как раз числилось шестым пунктом.

А месяц у нее сейчас был третий.

***

Пока Адька-Адлер,с выскочив из детской, стоял в коридоре, пытаясь осознать свое новое положение, причем все в нем бунтовало против искаженной логики раэлей, именно против логики, внизу, на кухне, допрос вошел в завершающую фазу.

Вишняков решил разгрести эту помойную кучу до основания - и ему это, кажется. удалось.

- Святое дело - и от врачей деньги иметь, и свой маленький бизнес завести! Если бы мальчик не отказался тебе платить - он что, уже окупил бы свое производство? - жестко спрашивал Вишняков. - Пошла бы чистая прибыль? И производство Немок оказалось рентабельным? Допустим! А производство Алок?

- Она поставила условие, - признался Клоп. - Я должен был с самого начала объяснить ей ситуацию. Иначе она бы спятила. Ребенок, у которого год за пять, - представляешь?

- И ты пошел на поводу у дуры?

- Я предлагал ей деньги. Честное слово, хорошие деньги! Она же за каждую беременность знаешь сколько могла получить? У нас в Матрюховке две девочки как раз новеньких носят - потом, после третьих родов, на эти деньги квартиры в Долгом купят. Она согласилась только на это. Сперва. Я так рассчитался с ней, понимаешь? А потом, когда у нее уже была Алка, с ней стало попроще. Тогда она все-таки подписала контракт…

- Понимаю. А на вопрос ты все-таки не ответил. Почему себя-то не продублировал, мыслитель?

Клоп молчал.

- Хорошо, я скажу. На хрена тебе такой конкурент?

- Ты о чем? - прескверно сыграл непонимание Клоп.

- О мальчике, вроде Адика, с твоим глобальным мышлением. Если такого мальчика воспитать не в советской школе, а по-человески, он же не просто мир перевернет - он же тебя за шкаф задвинет!

- Да нет же! - воскликнул Клоп. - Просто, просто… Он же от силы восемь лет проживет! Ты вспомни, сколько мне! Ну, девять! Десять! Я не мог - это же как ребенок, понимаешь? Вот потом!..

- Жалостливый ты наш. Значит, Немкин и Алкин ребенок пусть живет восемь лет? А потом америкашки новых наваляют? Послушай… - Вишняков весь потянулся к Клопу. - У тебя свои-то дети есть? Ну?

- Есть, наверно, - бодро ответил Клоп. Остатки мужской гордости, подумал Вишняков, тоже мне крутой самец, который разбрасывает свое наследство где попало - берите все, не жалко!

- Ни хрена у тебя нет…

И Вишняков крепко задумался.

Он вспомнил легенды, ходившие про интуицию некого Павла Юрьевича Теменного из Росинвестбанка, про его казавшиеся несуразными решения, которые через две недели, выяснялось, были единственно возможными. И, думая о прибылях банкира, параллельно он вдруг стал вспоминать телефонный номер некого полковника Ермилова, очень простой номер, нарочно выбранный полковником за легкость запоминания. Он не мог не врезаться в память тому, кто звонил Ермилову хоть однажды, но Вишняков именно сейчас не помнил - на три или на четыре двойки он кончается. Тут же встало перед глазами лицо пожилого бухгалтера Миши - неторопливого зануды. И тут же нарисовался счет на чугунную ограду для особняка. А вслед за счетом почему-то - мальчик возле серебристого джипа, лицо вполоборота, отточенная корректность жеста, взгляда, голоса.

Вдруг стало очень жалко Адьку-Адлера. Как бы он здорово вписался в команду! И даже настолько жалко, что…

Нет.

Вербовать Адьку-Адлера не имело смысла. Парень замечательный - но сразу не поддастся, а в этой ситуации месяц - за год. Жаль, жаль… К тому же, именно теперь нельзя было уступать ему Марину. Ради блага самой художницы! Каково ей придется, когда это милое, горячее, нежное и сильное, уже вовсю любимое существо прямо у нее на глазах начнет разрушаться?

Марина - это был аргумент. Это было очень джентльменское оправдание на завтра. Но далее мысль Вишнякова понеслась, понеслась, и он внезапно осознал, что больше никаких оправданий не будет. Ибо мысль стала коммерческой, а, значит, оказалась в пределах математики и вне пределов этики.

Осознание было мгновенным и словесному выражению не поддавалось. Мудрое подсознание протестовало против того, чтобы возникли слова. А у Вишнякова хватало ума следовать подсказкам подсознания. И, опять же, нюх. Нюх торжествовал победу!

- Ладно, - сказал Вишняков. - Нечего размазывать сопли. Так. Тот Немка, что теперь живет на даче, будет мой. Не бойся, не обижу. Мне такая голова на фирме нужна.

- А?..

- Заплачу. Они там у тебя все равно же новых наваляют. Может, новые даже побольше проживут. И все равно ведь такие экземпляры для будущего человечества не годятся. Будущее человечество должно быть долговечным. А отходы производства надо же как-то утилизовать! Что ты на меня таращишься? Это твой маленький бизнес? Ну и веди себя как бизнесмен, блин! Так…

Вишняков прошелся по комнате взад-вперед. Обычно ему лучше думалось на ходу, поэтому рабочий кабинет он себе отгрохал площадью со спортзал.

- Что - так? - затравленно спросил Клоп.

- Я придумал. Я в тебя вкладываюсь. Ну, как в производство вкладываются!

- Ты что, охренел?!

- Вкладываюсь, - весомо повторил Вишняков. - А если нет - тут же звоню, куда следует, и через два часа в Долгом будут ребята из соответствующего ведомства. Ты знаешь, как теперь к американским сектам относятся. А вспомнить скандал с раэлями - нетрудно! Я еще пресс-конференцию соберу! С попами, муллами и академиками! Ну, как? Поумнел?

Судя по роже, Клоп действительно прямо на глазах умнел.

- Ну вот, я же знал. Вообще-то ты правильно выбрал исходный материал. Аутсайдеров можно дублировать хоть до посинения! Кому они на фиг нужны? Вот если бы ты клон Жириновского в оборот пустил - тут бы шуму вышло много… Ну так сколько америкашкам нужно, чтобы сделать еще… ну, троих? Под заказ?

Задавая этот разумный вопрос, Вишняков уже был неподвластен своей недавней дружбе с Адькой-Адлером. Эти трое не имели в его воображении лиц, глаз, сходства с вызвавшим симпатию юношей. Он, как всегда при деловых переговорах, отсек лишнее.

Клоп выпрямился.

- Нисколько, - буркнул он, но Вишняков, опытное в таких беседах ухо, понял - пора предлагать небольшие деньги. Большие - всегда успеется. Примерно так, как предлагал ему взятку Клоп.

- В долю тебя не возьму, а процент получишь хороший. И будешь искать еще таких же малахольных гениев. Только упрямства чтобы поменьше. Пока шум не поднимется - они успеют заработать для нас миллиарды! Представляешь - такой десант качественных мозгов! И никаких расходов на пенсии! И незачем тебе будет новое человечество создавать - тебе и с этим, стареньким, будет очень даже неплохо!

Он расхохотался, он ржал до слез, и поэтому не расслышал, как Клоп совсем беззвучно пробормотал:

- Сволочь…

А если бы и расслышал - какая разница?

***

По улице неторопливо шел человек, весь смысл жизни которого заключался именно в прогулках.

Он шел и считал кирпичи в стенке, потом черные прутья в решетке сада, потом белые полоски "зебры".

Человек был сыт - о нем заботилась совсем старенькая мама, которую только одно и удерживало на земле - страх за неудачного и никому не нужного сына. Ее пенсии хватало на немногое - оплатить комнату в коммуналке, прокормить двоих, причем очень непритязательных двоих, иногда - прикупить дешевого белья. А сын даже не спрашивал, откуда берется на столе овсянка, откуда возникают майки, трусы и носки.

Он был настолько тих, что соседи по коммуналке не знали, какой у него голос.

Дома считать было уже нечего, все приелось, а прогулки давали эту скромную радость. Он шел и считал встречних на протяжении квартала мужчин, на протяжении следующего квартала - женщин. Женщин оказалось больше на шесть, в прошлый раз их было больше на одиннадцать. Одиннадцать - это две черные сквозные металлические колонны. Он нашел совершенно замечательную витрину, обрамленную гирляндами из мелких надувных шаров и сосчитал шары. Получилась хорошая цифра - сто двадцать. Сто двадцать - это бело-розовая вязь, вроде цветов из масляного крема на именинном торте. В другой витрине он сосчитал бутылки. Отдельно прозрачные, отдельно с напитками чайного цвета. Считать предметы глубокого цвета куда приятнее, не раз-два-три, а этак сочно, со вкусом: ра-аз, два-а-а, три-и-и-и…

Человек не знал, что следом за ним идет другой, в дорогом костюме, с платиновым кольцом - черная печатка, по ней россыпь бриллиантов. Другой тоже был немолод. Но его взгляд был совсем иным. Безнадежным.

Второй нагнал первого, и они одновременно отразились в зеркале витрины. Второй ждал, надеялся и боялся: узнает, не узнает?

А если узнает - удивится? Или вспомнит какие-то загадочные встречи давно минувших дней, что-то медицинское, непонятное?

Но в витрине было не раздвоившееся отражение. Два разных лица повисли на фоне девятнадцати дорогих дамских сумок.

А должно было быть одно!

Пока второй ломал голову над этой загадкой, первый побрел дальше.

И миг, который мог стать мигом встречи, иссяк. Теперь второму стало ясно, что эта встреча никому не нужна.

Просто ему хотелось хоть раз в жизни, хоть напоследок, обнять отца, который даже и не был отцом…

Но когда время поджимает - не до наивных желаний. Время в данном случае проявило себя обострением привычной боли под ложечкой. Тому, кто ушел считать, эта боль, очевидно, еще только предстояла.

Второй развернулся и пошел в другую сторону.

Очень скоро он оказался у дверей офисного здания.

Его одежда и уверенная походка не внушили опасений ни секретарше, ни охране.

- Господин Вишняков у себя?

- Да, но у него посетитель.

- Господин Колопенко?

- Да.

- Они оба ждут меня.

Входя, он очень быстро сунул руку за пазуху и беззвучно опустил предохранитель "вальтера".

- Мне нельзя волноваться, - тихо сказал он, когда эти двое, Вишняков и Колопенко, повернулись к нему. И сосчитал до двух - раз, два!

Больше было ни к чему.

Рига, 2003

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

17.04.2008

Content

Трускиновская Далия Аутсайдеры

Далия Трускиновская Аутсайдеры

Рига, 2003