Борис Можаев

ШОРНИК

Мы сидели в холодке на низеньком кособоком крылечке. Перед нами в заплоте разгуливали кони; одни подбирали раструшенную скошенную траву, фыркали на нее, сдували пыль и лениво перебирали травинки губами; другие, равнодушные ко всему на свете, дремали, тяжело опустив голову, отвесив нижнюю губу. Жара…

Из шорной в открытую дверь обдавало нас сырым запахом земляного пола и резким сладковатым духом прелых потников.

Дед Евсей, широконосый, лысый, но еще крепкий грудастый старик с выпуклыми, как у верблюда, подслеповато прищуренными глазами, чинил седло. Сидел он над нами на верхней ступеньке, как на престоле, широко расставив колени, ковырял шилом кожу, вытягивал обеими руками дратву, сипел от натуги, потом, пристукнув черенком шила по шву, смотрел на нас значительно и долго, как бы пытаясь что-то вспомнить и наказать; но, мотнув по-лошадиному головой, снова колол шилом и опять с хрипом и свистом до красноты в отечных дряблых щеках вытягивал дратву.

Васька, черноглазый остроплечий подросток, с благоговением застыл у его ног, – дед чинил седло для бегунца, а Васька – главный колхозный наездник. Ему и читать недосуг, однако книгу он держал в руках.

Дед Евсей несколько раз подозрительно покосился на книгу и спросил:

– Это что ж у тебя за книжка такая?

Васька смутился, повертел книгу в руках:

– Дак ведь экзамены на носу. Химия.

– А, удобрения, значит, – сделал вывод дед Евсей. – Химия. А раньше на куриный помет задание доводили.

Он пристукнул черенком шила и строго поглядел на меня:

– Я через этот куриный помет в аппортунизьм попал.

– Не аппортунизьм, а оппортунизм, – поправил Васька.

– Все может быть, – согласился шорник. – Я в грамоте не больно силен. Правда, текущую политику я знаю.

– А что такое оппортунизм? – спросил Васька.

– Аппортунизьм – это течение. Рождается она не из чего, можно сказать. Вроде вон речки нашей, Таловки; так она – воробью по колена, а дожди пройдут – не суйся, закрутит и унесет черт-те куда! Ажно в море Каспийское… Вот так точен в точен и аппортунизьм. Все дело в том, в какое время угодишь, – шорник постучал черенком, покряхтел и назидательно закончил: – Ежели не в ту струю попадешь, вот и станешь аппортунистом.

Дед Евсей обращался к Ваське, однако я догадывался, что старался он больше для меня, человека заезжего, да еще из газеты. Вот, мол, мы какие… Не лыком шиты.

Я уже знал, что дед Евсей прошел полный цикл сельского руководящего лица, – из шорников он поднялся в бригадиры, потом в председатели сельсовета и наконец председателем колхоза был; затем пошел вниз – бригадир, сельский избач и опять шорник. Вернулся на круги своя.

Впрочем, в одном понижении его был повинен и я. Это случилось в пятьдесят четвертом году. Я приехал по заданию редакции обследовать культуру села. Время было такое, что на село впервые за много лет потянулся городской люд, – одни приглядывались к сельской жизни, к вольготности, справлялись насчет отмены налогов, какие ссуды дают на постройку, расспрашивали: «А правда ли, что теперь скота держи сколько хочешь?» Другие приезжали из города агитировать сельских жителей, чтобы работали лучше, потому что сентябрьский Пленум отменил всяческие препоны, разрешил главные проблемы, полностью развязал колхозникам руки – теперь дело только, мол, за вами, колхозниками.

Помню, в один день со мною приехал в Паньшино агитатор из какого-то столичного института, не то из мировой истории, не то из мировой литературы. В маленьком и тесном доме приезжих этот столичный гость, низенький, плотный, с тугими розовыми щеками, в начищенных ботиночках, в сером мохнатом пальто с поднятым воротником (время было осеннее, морозное), стоял у порога, растерянно и жалобно спрашивал:

– Простите, а где же тут уборная?

– Уборная на том конце села, – отвечал Евсей Петрович.

Он сидел за столом на месте дежурной и читал газету. Уборщица, она же и дежурная дома приезжих, жена его Прасковья Павловна, ушла домой доить корову. Евсей Петрович остался за нее.

– Как это на том конце? – изумился агитатор.

– Ну, возле мэтээс… Бывшего райкома то есть, – пояснил Евсей Петрович. – Там и уборная есть. А здесь она повалилась в прошлом годе. Доски мужики растащили на дрова.

– Не может быть?! – лектор все еще недвижно стоял у порога.

– Район у нас закрыли. Теперь кто же ее поставит? – терпеливо втолковывал ему Евсей Петрович.

– А далеко это – на том конце?

– Да версты две будет…

Евсей Петрович снова взялся за газету.

Просидел я возле него в доме приезжих почти полдня. На все мои просьбы открыть библиотеку он отвечал: «Не подошло тому время».

– А чего тебе понадобилась эта библиотека? – вдруг подозрительно спрашивал он.

– Как для чего? Книги читать. Она должна быть открытой.

– Это для кого как… У тебя документы есть?

– Есть.

– Ну, тогда, сиди, жди.

– Почему?

– Порядок такой.

Попал я в его библиотеку, или по-паньшински в читалку, только поздним вечером, когда Прасковья Павловна подоила корову и убралась в доме.

Меня поразил тогда затхлый дух плесени, запах пыли и мышей… Книги валялись в полном беспорядке на грубо сколоченных полках, в окованных жестью старых сундуках с оторванными крышками и прямо на полу – в углу. Посреди читальни стоял непокрытый дощатый стол и четыре табуретки возле него. На стенках, густо усиженных мухами, висели плакаты и портреты, дощатый потолок был закопчен до черноты круглой чугунной времянкой.

– Хоть бы стены побелили, – сказал я.

– А зачем? Все равно мухи засидят.

Я показал ему свой газетный мандат. Он и ухом не повел:

– Так бы сразу и сказал, что из газеты. Я б за Паранькой сбегал и читалку пораньше открыл. Она любит возиться дома… Баба, она баба и есть.

– Не для меня читалку надо открывать, а для народа.

– Известно – для народа, – охотно согласился он. – А то для кого же?

– Каталог у вас составлен?

– Чего? – он впервые насторожился.

– Ну, перепись книжек.

– Ах, перепись! А к чему она? Я их и так все книжки наперечет знаю. Сам читал.

– А как же вы их учитываете?

– По ящикам… Столько-то ящиков, столько-то полок… Да вон, остаток в углу. Чего же их считать?

Помню, на лекции в клубе Евсей Петрович сидел в первом ряду, и когда лектор, кончив читать, спросил: «Вопросы имеются?» – Евсей Петрович тотчас встал и задал вопрос:

– А вот скажите, как в Индонезии дела?

– В каком смысле? – переспросил лектор.

– Порядок там наведен? Помощь наша не нужна то есть?..

После моего выступления в газете Евсея Петровича сняли. И как-то сразу все стали называть его просто дедом Евсеем. Но странно, он не обиделся на меня или делал вид, что не обиделся. При каждом моем наезде в Паньшино он непременно разыскивал меня, заговаривал со мной все по книжной части и, прощаясь, всегда напоминал одно и то же: «А тогда-то, после твоего наезда, меня сняли. Да…»

Вот и на этот раз дед Евсей увел меня из правления на конный двор, угощал холодным квасом, ну и под конец повел умную беседу. Я догадался, что это была своеобразная месть – вот, мол, какого человека ты не у дел оставил. Не оценил…

О своей бывшей руководящей работе рассказывает дед Евсей как о веселой и не совсем понятной игре, в которую он бы и теперь не прочь поиграть.

– Раз попал я под течение… Меня и вызвали, – говорил дед Евсей, постукивая черенком шила о кожу. – Спрашивают: тебе задание довели на куриный помет? Довели, отвечаю. А ты что делаешь? Собираем, говорю. Кто же это собирает? Правление, отвечаю, по дворам ходим. Дурак! Твое дело спустить это задание дальше, понял? А ты по дворам, как поп, шатаешься. Мне бы надо согласиться… Но я не собразил – опыта в тую пору у меня по руководящей линии, можно сказать, не было никакого. Я и ляпнул: руководитель, говорю, сам должен пример показать. Эк, меня и почали молотить… Ты что же, самих руководителей на куриный помет хочешь бросить? Да?! Навоз вывозить, поле пахать! Да?! Может, ты и коммунизьм хочешь построить одними руководителями? Это и есть отрыв от массы, понял? То есть аппортунизьм. То-то и оно, – дед постучал шилом, помолчал… – А течение такое в то время было. Может быть, и я бы окончательно угодил тогда в него. Да, на счастье, народ в районе сидел с головой – разобрались, что к чему. И оставили меня в председателях, – он покосился в мою сторону, мотнул головой и добавил укоризненно: – Так-то.

Ваське этот рассказ показался, должно быть, скучным, он раскрыл таблицу Менделеева и разложил ее на коленях.

– Это по-какому же написано, по-немецки, что ли? – спросил дед Евсей.

– Это таблица Менделеева, – ответил Васька.

– Менделеева? – дед Евсей поджал губы и задумался. – Нет, что-то не слыхал. По текущей политике я разбираюсь, а вот в истории нет.

Он сделал несколько стежков, постучал, покряхтел:

– Она к чему ж дана, эта таблица, к умножению или к делению?

– Дед, это ж элементы… Классификация, понял?

– А чего ж не понять! Элементы – известное дело. Они бывают разные. Есть которые бабы получают: мужик сбежит – его цоп! и за элементы привлекают. А бывали и такие элементы, которых раскулачивали… Пережиток капитализьма то есть, – он поглядел на меня и спросил: – А у этого Менделеева про иностранные элементы написано, что ли?

– Дед, это ж химия! – ответил раздраженно Васька, ерзая по приступке. – А пережитки капитализма к истории относятся. Неужели это не понятно?

– А ты не елозий, а то занозишь сиделку-то, – обиделся дед Евсей. – Ишь какой образованный! Для тебя же, дурачка, стараюсь, седло чиню. А он и разговаривать не хочет.

– Да ты что, дедушка? – испугался Васька и снова прильнул к его коленям. – Я ж просто так… Химия мне надоела. А ты что подумал?

– Глупый ты, Васька. Ежели бы я, как ты вот, сызмальства грамоту постигал, я б теперь ого-го где был. Погладить не достал бы меня.

– А где ты учился? – спросил Васька.

– Я в двадцать втором годе ликбез окончил. Ликвидировал безграмотность то есть. Потому как нельзя иначе – с одной стороны кулаки нас донимали, а с другой – темнота. Ну, мы, стало быть, уничтожили и тех и других. А потом колхоз построили.

– Постой, дед Евсей! – Васька хлопнул его по коленке. – А ликбез-то вы где проходили? В школе?

– А то где же! Утром ребятишки учатся, а вечером мы, дураки старые. Бывало, горит лампа-молонья, а мы, как сычи, глаза таращим на доску. Пока домой дойдешь, буквы позабудешь. А дома что в тую пору? Лучина! Потому как военный коммунизьм. Я и теперь, как выпию, все про лучину пою: «Да-агарай, гари, моя лу-учина…» А некоторые про это позабыли, между прочим. – Дед Евсей снова прищуркой, по-верблюжьи, поглядел на меня. – Им что? Горя не видали, пришли на готовое, потому и критикуют. А ведь не все точен в точен приходит. Равнять нельзя и говорить нельзя. Вон, в магазине, один стоит в очереди, а другому через голову дадут. Ну и что? Скрычи возьми… Скрычишь – дураком и останешься. Потому как такой порядок установлен. Это понимать надо.

– Какие же вы предметы изучали, дед? – спросил Васька.

– А разные… То тебе буквы показывали, то на доске писать… Но больше все – чтение. Потом в тетрадь переписывали. Ба-альшие буквы писали, эдакие вот, с папироску каждая. Ну а потом – политграмоту. Когда политграмоту начали, сразу понятно – что к чему. Жизнь наша была забитая. После чего началась революция. Интерес появился. А тут колхозы образовали. Иначе и нельзя. Оно, может, и прожили бы при колхозах… Отчего ж не прожить? Но – тут война. Немец попер… А до немца были еще Врангель, Деникин и двенадцать держав, – все агенты мировой буржуазии. Но про гражданскую войну я вам говорить не стану, потому как вы оба не помните. А война кончилась – настала победа, и пошли мы восстанавливать. То есть на коровах пахать. Тут у нас много председателей сменилось… А теперь наша жизнь идет вперед…

– Дед, а география у вас была? – спросил Васька.

– Географии вот не было. А почему, я не могу сказать. Может, боялись, что мы из колхоза разбегимся. Да, я по совести сказать, и не люблю ее, географию. Где какая страна лежит – и так известно. Вот книжки – другое дело. Книжки я люблю. Какую ни прочтешь – в одной про одно, в другой про другое сказано. И главное, не знаешь, что же дальше будет. Только прочтешь книгу и думаешь – что дальше? Как проклятущая Паранька откуда ни возьмись орет: «Евсей, корову напои! Евсей, дров наколи!..» Тьфу! Обидно.

Возле конного двора остановился «газик». Председатель открыл дверцу и махнул мне рукой. Я встал с крыльца. Дед Евсей отложил седло и прошел со мной до околицы. Здесь он чинно поклонился, подал мне руку и, глядя на меня своими выпуклыми, скорбно прищуренными глазами, сказал:

– А тогда-то, после твоего наезда, меня сняли. Да…

1965

Notes

Content

Борис Можаев
ШОРНИК

Notes