Уилбур Смит

В поисках древних кладов

Я посвящаю эту книгу своей жене Даниэль Антуанетт

1860 год

Африка припала к горизонту, как лев, затаившийся в засаде. Лучи утреннего солнца золотили ее рыжеватую гриву, тянуло холодом Бенгельского течения. Робин Баллантайн стояла у планшира и всматривалась вдаль. Она пришла сюда за час до зари, задолго до того, как впереди показалась земля. Африка уже близко, уже ощущается невидимое присутствие огромной загадочной земли, чувствуется, как ее дыхание, теплое и ароматное, пробивается сквозь холодные вздохи течения, влекущего их корабль.

Девушка заметила землю раньше впередсмотрящего на топе мачты. Услышав ее крик, капитан Манго Сент-Джон рванулся вверх по трапу из своей каюты на корме, а остальные члены команды стянулись к борту поглазеть и поболтать. Схватившись за тиковые поручни, Манго Сент-Джон лишь несколько секунд вглядывался в берег, а потом обернулся и отдал приказ. Голос у него был низкий, но зычный, казалось, он разносится по всему судну.

— Приготовиться к повороту оверштаг!

Типпу, помощник капитана, разогнал матросов по местам, пустив в ход линь и увесистые кулаки. Две недели дули ураганные ветры, сквозь низкие угрюмые тучи не пробивались ни луч солнца, ни свет луны, ни сияние какого-либо другого небесного светила, что помогло бы определить местонахождение. Судя по счислению, клипер должен был находиться на сотню морских миль западнее, далеко от этих диких пустынных берегов, грозящих не отмеченными на карте опасностями.

Капитан только что проснулся. Ветер развевал спутанную гриву густых темных волос, щеки, покрытые ровным темным загаром, спросонья, а также от гнева и тревоги слегка порозовели. Но взор оставался ясным, зрачки, испещренные золотыми бликами, резко выделялись на фоне белков. И опять, даже сейчас, когда кругом царили суета и смятение, Робин подивилась своему чисто физическому ощущению в присутствии этого человека — ощущению тревожному, беспокойному: капитан одновременно и отталкивал, и притягивал ее.

Его белая льняная рубашка, в спешке небрежно заправленная в брюки, была расстегнута. Темная кожа на груди блестела, словно намазанная маслом, жестко кудрявились черные волосы. При взгляде на тугие завитки она покраснела, вспомнив самое начало плавания, когда они достигли теплых голубых вод Атлантического океана южнее 35° северной широты. С тех пор, отчаянно мучаясь, Робин пыталась найти успокоение в молитвах.

В то утро, сидя в крошечной каюте и работая над дневником, она услышала на палубе у себя над головой плеск воды и чавканье корабельной помпы. Поднявшись из-за дощатого письменного стола, Робин накинула на плечи шаль и, ничего не подозревая, щурясь от яркого солнца, вышла на верхнюю палубу и вдруг ошеломленно застыла.

Два матроса усердно качали помпу, и прозрачная морская вода с шипением вырывалась из нее тугой струей. Под струей, подняв лицо и руки, стоял обнаженный Манго Сент-Джон, с мокрых темных локонов стекала вода, волосы на груди и мускулистом гладком животе прилипли к телу. Робин смотрела как завороженная, не в силах отвести взгляд. Матросы, обернувшись, распутно ухмыльнулись, не переставая качать бурлящую воду.

Она, разумеется, и раньше видела обнаженное мужское тело, но распростертым на анатомическом столе, с мягкой белой плотью, отстающей от костей, со вскрытой брюшной полостью, из которой, как требуха, вываливаются внутренности, или под грязным одеялом в тифозной больнице, потное, вонючее, в смертельной агонии, но никогда не видела таким, как сейчас, здоровым, полным жизни, бьющей через край.

Восхищала чудесная симметрия и уравновешенность: торс плавно переходил в длинные сильные ноги, широкие плечи — в тонкую талию. Кожа лоснилась даже в отсутствие солнечного света. Мужские органы, обычно свисающие неопрятным клубком, постыдным и отталкивающим, полускрытым жесткими волосами, на сей раз были трепещущим воплощением мужественности, и ее внезапно озарило: она совершает первородный грех Евы, змей предлагает ей яблоко. Робин не сдержалась и застонала. Капитан, услышав, вышел из-под грохочущего водопада и откинул волосы с лица. Увидев, что она застыла, не в силах шелохнуться или отвести взгляд, Манго Сент-Джон улыбнулся ленивой, дразнящей улыбкой, не сделав ни малейшей попытки прикрыть наготу. Вода ручьями стекала по его телу, сверкая алмазной россыпью.

— Доброе утро, доктор Баллантайн, — проворковал он. — Похоже, мне довелось стать предметом ваших научных изысканий?

Только после этого она очнулась и убежала в свою маленькую душную каюту. Робин бросилась на узкую дощатую койку, полагая, что должна сгорать со стыда, ожидая, что вот-вот нахлынет ощущение греховности, но оно не приходило. Вместо этого она почувствовала, что грудь теснит, что дыхание перехватывает, что щеки и шею заливает жар, ощутила, как тонкие темные волосы покалывают затылок. Потом жар охватил все тело, и это так ее встревожило, что она торопливо вскочила с койки, опустилась на колени и воззвала к Богу, моля дать ей понять всю глубину собственного ничтожества, низости и неизбывной порочности. За свою двадцатитрехлетнюю жизнь девушка повторяла эту молитву тысячи раз, но ни разу она не приносила столь малого облегчения.

Все последующие тридцать восемь дней плавания Робин старалась избегать этих глаз, мерцающих золотистыми искрами, этой ленивой дразнящей усмешки. Доктор взяла привычку по большей части есть у себя в каюте, даже в удушающую экваториальную жару, когда вонь из ведра за брезентовой ширмой в углу каюты мало возбуждала аппетит. Она присоединялась к брату и остальной команде в небольшой кают-компании, только зная наверняка, что из-за непогоды капитану придется остаться на палубе.

Теперь, глядя, как он ведет судно прочь от негостеприимных берегов, она снова почувствовала то же тревожное волнение и поскорей отвернулась, всматриваясь в землю прямо по курсу.

Ей почти удалось избавиться от мучительных воспоминаний, ее наполнило такое чувство благоговения, что Робин удивилась: неужели земля, где она родилась, может так отчетливо и неодолимо заговорить в крови своих детей.

Трудно поверить, что с тех пор, как она, четырехлетняя малышка, уцепившись за материнскую юбку, смотрела, как огромная гора с плоской вершиной, венчающая южную оконечность континента, медленно исчезает за горизонтом, прошло девятнадцать лет. Это было одно из немногих сохранившихся у нее отчетливых воспоминаний о родине. Робин до сих пор ощущала прикосновение дешевой грубой ткани, из которой было сшито платье матери, слышала всхлипы, которые она, жена миссионера, пыталась подавить, и, прижавшись теснее, чувствовала, как дрожат от рыданий ноги самого близкого ей человека. Робин отчетливо вспомнила страх и замешательство маленькой девочки при виде страданий матери. Интуитивно она понимала, что в их жизни происходит крутой поворот, что высокий человек, который до сих пор был для нее центром мироздания, исчезает из ее бытия.

«Не плачь, детка, — шептала мать. — Скоро мы снова увидим папу. Не плачь, маленькая».

Но от этих слов Робин и вовсе засомневалась, что когда-нибудь снова увидит отца, и уткнулась лицом в шершавую юбку: даже в этом возрасте она была слишком горда, чтобы заплакать на глазах у всех.

Как всегда, утешал девочку брат Моррис, на три года ее старше, мужчина семи лет, рожденный, как и она, в Африке, на берегах далекой неведомой реки со странным экзотическим названием — Зуга. В честь нее он и получил свое второе имя — Моррис Зуга Баллантайн. Робин нравилось называть его Зуга, это напоминало ей об Африке.

* * *

Она снова обернулась к юту — Зуга, высокий, правда чуть ниже Манго Сент-Джона, что-то взволнованно говорил капитану, указывая на землю цвета львиной шкуры. Он унаследовал от отца тяжелые, но сильные черты, большой костистый нос, резкую, даже грубоватую линию губ.

Брат поднес к глазам подзорную трубу и вгляделся в береговую линию, изучая ее с той тщательностью, которую вкладывал в любое дело — от самого незначительного до самого важного. Опустив трубу, он вновь обратился к Манго Сент-Джону. Они о чем-то тихо разговаривали. Между этими мужчинами возникли странные отношения — взаимное, хоть и настороженное, уважение к силе и достоинствам друг друга. Но, по правде говоря, более настойчиво поддерживал отношения Зуга. Пользуясь малейшей возможностью, он буквально выцеживал из Манго Сент-Джона знания и опыт. Пуская в ход все свое обаяние, он со дня выхода из Бристоля вытянул из капитана почти все, что тот узнал за многие годы торговли и плаваний вдоль берегов огромного первобытного континента. Все добытые сведения Зуга записывал в кожаный блокнот, полагая, что любые знания непременно когда-нибудь пригодятся.

Кроме того, капитан великодушно согласился ввести брата в загадочное искусство астрономической навигации. Ежедневно в полдень по местному времени на солнечной стороне юта, держа латунные секстанты, ждали, не мелькнет ли сквозь облака солнечный луч. В ясную погоду мужчины, покачиваясь вместе с кораблем, усердно следили за солнцем и, не выпуская светила из поля зрения, медленно опускали секстанты к горизонту.

В другие дни они пытались бороться с монотонной скукой долгих галсов, устраивая соревнования: Манго Сент-Джон приносил из каюты пару великолепных дуэльных пистолетов в подбитых бархатом футлярах, тщательно заряжал их на штурманском столике, и они по очереди стреляли в бутылку из-под бренди, брошенную за корму каким-нибудь матросом.

Бутылки разрывались в воздухе, рассыпаясь фонтаном сверкающих, как алмазы, осколков, оба радостно хохотали и поздравляли друг друга.

Иногда Зуга приносил новую винтовку «шарпс» с затвором, подарок одной из организаций, финансирующих «Африканскую экспедицию Баллантайнов», как назвала ее «Стандард», крупнейшая ежедневная газета

Это великолепное оружие обнаруживало хорошую точность стрельбы с расстояния до семисот метров. С расстояния более девятисот метров из него можно было уложить бизона. Охотники, уничтожавшие в те же самые годы несметные стада бизонов в американских прериях, пользовались именно этим оружием и получили прозвище «стрелков из „шарпса“, или „метких стрелков“.

В качестве мишени Манго Сент-Джон спускал за корму бочонок на семисотметровом тросе, за удачный выстрел полагался шиллинг. Зуга был отличным стрелком, лучшим в своем полку, но уже проиграл Манго Сент-Джону больше пяти гиней.

Американцы не только производили самое точное огнестрельное оружие (Джон Браунинг уже запатентовал магазинную винтовку с затвором, на основе которой Винчестер создал самое грозное оружие из известных человеку), но были и непревзойденными снайперами. В этом сказывалась разница между первопроходцем Дальнего Запада с длинноствольной винтовкой и отрядами британской пехоты, ведущей огонь залпами из гладкоствольных ружей. Манго Сент-Джон, истинный американец, владел и длинноствольным дуэльным пистолетом, и винтовкой «шарпс» так, словно они были частью его самого.

Робин, отвернувшись от мужчин, с легкой грустью заметила, что берег уже погружается в холодное бирюзовое море.

С того давнего дня, дня отъезда, она с упорством, близким к тихому помешательству, мечтала вернуться сюда. Вся жизнь ее казалась лишь долгой подготовкой к этому возвращению, так много препятствий пришлось преодолеть, препятствий, выраставших до невообразимых размеров из-за того, что она женщина; приходилось изо всех сил бороться с соблазном сдаться, впасть в отчаяние, и такую борьбу многие принимали за своеволие и хвастливую гордость, за упрямство и нескромность.

Она с трудом, по крохам черпала образование в библиотеке дяди Уильяма, несмотря на то, что тот усердно ее отговаривал.

— Ты только навредишь себе, милочка, если будешь слишком много читать. Не женское это дело — забивать себе голову всякими премудростями. Ты бы лучше помогала матери на кухне и училась шить и вязать.

— Я уже умею, дядя Уильям.

Но постепенно он оценил глубину ее ума и силу настойчивости, и его неохотно оказываемая помощь вперемежку с ворчанием сменилась деятельной поддержкой.

Дядя Уильям был старшим братом матери. Когда они втроем вернулись из далекой жестокой страны почти без средств к существованию, он взял на себя заботу о семье. Они получали лишь жалованье за отца от Лондонского миссионерского общества, всего 50 фунтов стерлингов в год, а Уильям Моффат был не очень богат. Он имел небольшую врачебную практику в Кингслинне, доходов от которой едва хватало на семью, неожиданно свалившуюся ему на шею.

Разумеется, позже — через много лет — средства появились, и большие средства, говорят, целых три тысячи фунтов стерлингов: гонорары за книги отца Робин. Однако в трудные времена их защищал и поддерживал только дядя Уильям.

Дяде Уильяму удалось наскрести денег и купить Зуге патент на офицерский чин, для чего пришлось продать пару дорогих карманных часов и совершить унизительный поход на рынок в Чипсайд и к ростовщикам.

Собранной суммы не хватало на офицерский патент в модный полк и даже в регулярную армию, и волей-неволей пришлось идти в 13-й полк Мадрасской туземной пехоты, линейное подразделение Ост-Индийской компании.

Дядя Уильям обучал племянницу, пока она не достигла того же уровня образования, что и он сам, а потом вдохновил и помог совершить величайший обман, которого Робин никогда не стыдилась, хоть и считала, что следовало бы. В 1854 году ни одна больничная медицинская школа Англии не приняла бы в число студентов женщину.

При помощи и деятельном попустительстве дяди, прикрываясь его покровительством и выдавая себя за племянника, Робин поступила в больницу Сент-Мэтью в восточной части Лондона.

Ей помогло, что ее имя походило на мужское, что она высокая и у нее маленькая грудь, что в голосе ощущалась глубина и хрипловатость. Робин коротко стригла густые темные волосы и научилась носить брюки с таким щегольством, что с тех пор нижние юбки и кринолины, путающиеся в ногах, стали ее раздражать.

Попечители больницы обнаружили, что она женщина, только получив от Королевского хирургического колледжа удостоверение о ее квалификации. Девушке тогда шел двадцать второй год. В Королевский колледж тут же направили петицию с требованием лишить ее докторского звания. Громкий скандал прокатился по всей Англии. Особую остроту придавало то, что она была дочерью Фуллера Баллантайна, знаменитого исследователя Африки, путешественника, врача, миссионера и писателя. В конце концов попечители больницы Сент-Мэтью вынуждены были отступить, ибо Робин Баллантайн и дядя Уильям нашли защитника в лице маленького кругленького Оливера Уикса, редактора «Стандард».

Безошибочным журналистским глазом Уикс распознал хороший материал и в язвительной редакционной статье воззвал к британской традиции честной игры, отпустил несколько мрачных намеков на сексуальные оргии в операционных и указал на значительные успехи яркой и восприимчивой девушки в борьбе с почти непреодолимыми препятствиями. Тем не менее, даже когда ее право заниматься медицинской практикой было подтверждено, это оказалось всего лишь небольшим шагом на пути к возвращению в Африку, которое она задумала очень давно.

Почтенные директора Лондонского миссионерского общества серьезно встревожились, получив заявление женщины о приеме на службу. Одно дело — миссионерские жены, они весьма желательны, чтобы ограждать мужей от плотских соблазнов, подстерегающих их в окружении неодетых язычников, но женщина-миссионер — совсем другой разговор.

И еще одно затруднение сильно осложняло вступление в должность доктора Робин Баллантайн. Ее отцом был Фуллер Баллантайн, покинувший общество шесть лет назад, перед тем как снова исчезнуть в африканских дебрях; в глазах директоров он этим себя полностью дискредитировал. Всем было ясно, что отец мисс Баллантайн более заинтересован в исследованиях континента и в личном возвеличивании, чем в том, чтобы привести пребывающих во мраке язычников в лоно Иисуса Христа. Насколько было известно, за свои тысячекилометровые странствия по Африке Фуллер Баллантайн обратил в христианство всего лишь одного человека — личного оруженосца.

Он, похоже, ярче проявлял себя в качестве рьяного борца против африканской работорговли, чем в роли посланника Христова. Первая открытая им в Африке миссия в Колоберге вскоре превратилась в приют для беглых рабов. Она находилась у южного края огромной пустыни Калахари, в маленьком оазисе, где из-под земли бил прозрачный родник, и ее содержание стоило фондам Общества огромных расходов.

Поскольку Фуллер сделал из миссии убежище для рабов, случилось то, что должно было случиться. Первоначальными хозяевами рабов, нашедших приют у Баллантайна, были буры-переселенцы, жители небольших независимых республик юга. Они вызвали «Коммандо» — организацию, поддерживавшую правопорядок в приграничных районах. Те ворвались в Колоберг за час до рассвета — сотня всадников, одетых в грубую домотканую холстину, бородатых, обожженных солнцем и темных, как африканская земля. Вместо зари миссию осветили вспышки выстрелов их ружей, заряжавшихся с дула, а когда загорелась соломенная крыша строения Фуллера Баллантайна, вокруг стало светло, как днем.

Пойманных вместе со слугами из миссии и вольноотпущенными связали, выстроили в длинные колонны и погнали на юг, а Фуллер Баллантайн и сгрудившиеся вокруг него домочадцы остались стоять посреди пожарища. У ног их лежали жалкие пожитки, которые удалось спасти от бушующего пламени, а из разрушенных домов со спаленными крышами валили клубы дыма.

Эта трагедия укрепила ненависть Фуллера Баллантайна к институту рабства и подсказала предлог, который он, сам того не сознавая, давно искал: помогла избавиться от бремени, которое до сих пор мешало ему откликнуться на зов широких просторов северной стороны.

Жену и двоих маленьких детей он ради их же собственного блага отправил в Англию, а вместе с ними отослал письмо в Лондонское миссионерское общество. Господь ясно провозгласил Фуллеру Баллантайну свою волю. Ему предначертано совершить путешествие на север, неся по Африке слово Божье, стать миссионером с большой буквы, не привязанным к крошечной миссии, и сделать своим приходом всю Африку.

Директора были весьма обеспокоены потерей миссии, но еще больше расстроила их перспектива финансировать весьма дорогостоящую экспедицию для исследования областей, которые, как известно, за исключением прибрежной полосы представляют собой ненаселенную и безводную, выжженную песчаную пустыню, что тянется на семь тысяч километров к северу до самого Средиземного моря.

Фуллеру Баллантайну спешно написали письмо, не будучи вполне уверенными, куда его адресовать. Директора чувствовали необходимость снять с себя всякую ответственность и выразить глубокую озабоченность; заканчивалось письмо твердым уверением, что за свою в высшей степени неправомочную деятельность Баллантайн не может рассчитывать на иные средства, кроме положенного ему жалованья в 50 фунтов стерлингов в год. Они понапрасну расходовали силы и энергию, поскольку, взяв с собой горстку носильщиков, оруженосца-христианина, кольт, винтовку, два ящика лекарств, дневники и навигационные приборы, Фуллер Баллантайн исчез.

Он объявился восемь лет спустя в низовьях Замбези, в португальском поселке в устье реки, чем весьма раздосадовал тамошних жителей, потому что те за двести лет существования колонии продвинулись вверх по реке, не больше чем на полторы сотни километров.

Фуллер Баллантайн возвратился в Англию, и его книга «Миссионер в Черной Африке» стала небывалой сенсацией. В Европу вернулся человек, пешком прошедший по Африке от западного до восточного побережья, человек, который воочию видел великие реки и озера, зеленые холмы, дышащие приятной прохладой, огромные стада непуганых зверей и неведомые народы там, где, по всеобщим представлениям, должна простираться пустыня. Но чаще всего он был свидетелем ужасного опустошения, производимого на континенте охотниками за рабами, и разоблачения миссионера вновь раздули в сердцах британцев искру, зажженную Уилберфорсом, еще сильнее восстановили подданных Ее Королевского Величества против рабства.

Нежданная слава их блудного сына привела Лондонское миссионерское общество в замешательство, и директора поспешно сменили гнев на милость. Фуллер Баллантайн указал места для будущих миссий внутри страны, и, затратив не одну тысячу фунтов стерлингов, Общество сумело набрать бригады преданных делу мужчин и женщин и направить их в Африку.

Британское правительство под впечатлением от доклада известного миссионера, где он описывал реку Замбези как широкую дорогу к богатым внутренним районам Африки, назначило Фуллера Баллантайна консулом Ее Величества и финансировало тщательно организованную экспедицию, призванную открыть эту артерию для распространения торговли и цивилизации во внутренние области континента

Фуллер вернулся в Англию писать книгу, таким образом ненадолго воссоединившись с семьей, но в эти дни близкие видели сего великого человека ненамного чаще, чем в те годы, когда он пропадал в дебрях Африки. Если сэр Баллантайн не запирался в студии дяди Уильяма, чтобы работать над книгой о своих путешествиях, то ездил в Лондон обивать пороги Министерства иностранных дел или Лондонского миссионерского общества. А получив наконец от них все необходимое для возвращения в Африку, стал разъезжать по Англии, читая лекции в Оксфорде или проповеди с кафедры Кентерберийского собора.

Потом снова внезапно уехал и забрал с собой их мать. Робин навсегда запомнила, как колючие бакенбарды щекотали ее, когда, уже во второй раз, отец наклонился поцеловать дочь на прощание. В ее представлении отец и Бог сливались в единое целое, всесильного, всемогущего божества, и своим долгом перед ним она почитала слепое безоговорочное обожание.

Через много лет, когда площадки, выбранные отцом под миссии, оказались на поверку гиблыми местами, когда оставшиеся в живых миссионеры, теряя последние силы, добрались до цивилизованного мира, а их спутники и супруги погибли от лихорадки и голода или были растерзаны дикими зверями и еще более дикими людьми, которых они приехали спасать, звезда Фуллера Баллантайна стала закатываться.

Экспедиция под его началом, посланная Министерством иностранных дел на реку Замбези, потерпела крах, не сумев преодолеть ужасных стремнин и высоких водопадов ущелья Каборра-Басса, где река с грохотом и ревом низвергается с высоты трехсот метров на протяжении тридцати километров. Никто не мог понять, почему Баллантайн, пройдя по Замбези от истока до моря, не заметил столь грозного препятствия на пути к своей мечте. Другие заявления путешественника тоже подвергались сомнению, а Министерство иностранных дел Великобритании, как всегда, весьма экономное в расходах, видя, что вложенные в неудавшуюся экспедицию средства пропали впустую, лишило его ранга консула.

Лондонское миссионерское общество послало Фуллеру Баллантайну еще одно пространное письмо, требуя в будущем посвятить себя исключительно обращению язычников и служить провозвестником слова Божьего.

В ответ Фуллер Баллантайн направил прошение об отставке, тем самым сэкономив обществу 50 фунтов стерлингов в год. Одновременно послал детям ободряющее письмо, в котором призывал не терять силы духа и веры, и отправил издателю рукопись, где отстаивал свой взгляд на экспедицию. Потом, забрав последние несколько гиней от огромных гонораров за предыдущие книги, снова исчез в дебрях Африки. Вот уже восемь лет никто о нем ничего не слышал.

А теперь перед почтенными директорами Лондонского миссионерского общества стояла дочь этого человека, уже успевшая снискать себе не менее скандальную славу, и требовала принять ее в Общество на должность миссионера-проповедника.

И снова на помощь Робин пришел Уильям, милый добрый заика Уильям с толстыми очками из горного хрусталя и седой копной непокорных волос. Вместе с ней он предстал перед советом директоров и напомнил, что дедушка Робин, Роберт Моффат, считался одним из наиболее заслуженных африканских миссионеров. Он наставил на путь истинный десятки тысяч новообращенных. Кроме того, старик до сих пор работал в Курумане и недавно опубликовал словарь языка сечуана. Робин благочестива и предана своему делу, получила медицинское образование и хорошо знает африканские языки, которым ее научила мать, ныне покойная, дочь того самого Роберта Моффата. Принимая во внимание почтительность, с которой к вышеупомянутому Роберту Моффату относится самый воинственный из африканских королей Мзиликази из народа ндебеле, или, как их иногда называют, матабеле, дикие племена, несомненно, с радостью встретят его внучку.

Директора слушали Уильяма Моффата с каменными лицами.

Дядя продолжил свою речь, намекнув, что Оливер Уикс, редактор газеты «Стандард», защитивший девушку от попыток руководства больницы Сент-Мэтью лишить ее права на медицинскую практику, наверняка заинтересуется причинами, по которым Общество отвергло заявление Робин.

Директора насторожились, внимательно выслушали Уильяма, тихо посовещались, одобрили заявление, откомандировав девушку в еще одну миссионерскую организацию, которая, в свою очередь, отослала дочь Фуллера Баллантайна в трущобы промышленного севера Англии.

Как им обоим вернуться в Африку, придумал ее брат Зуга.

Он прибыл из Индии в отпуск уже став майором индийской армии — это звание он заслужил на поле боя — и заслужив репутацию хорошего солдата и умелого командира, весьма многообещающего, если учесть его возраст.

При этом Зуга так же клял свою судьбу, как и Робин. Подобно отцу, словно одинокие волки, они не умели подчиняться авторитету и следовать жесткой регламентации. Несмотря на блестящее начало военной карьеры, Зуга уже успел нажить в Индии могущественных врагов и сомневался, что его будущее связано с этим континентом. В нем, как и в Робин, не угас пытливый дух, и после многолетней разлуки они приветствовали друг друга с теплотой, какую редко выказывали в детстве.

Зуга повел сестру ужинать в «Золотой кабан». Это было так необычно для ежедневного распорядка Робин, что она выпила второй стакан кларета, повеселела и оживилась.

— Ей-Богу, до чего ж ты у меня симпатичная, сестренка, ты даже не представляешь, — сказал он. В последнее время брат привык поминать Бога всуе, и, хоть поначалу это неприятно резало слух, Робин быстро привыкла. В трущобах, где она работала, доводилось слышать и другие выражения. — Ты слишком хороша, чтобы прожить всю жизнь среди этих старых ведьм.

Настроение беседы мгновенно изменилось. У нее наконец хватило духу довериться брату и излить ему свои горести. Он сочувственно слушал, взяв ее за руку, а она тихо, но с отчаянной решимостью говорила:

— Зуга, мне нужно в Африку. Я погибну, если не вернусь. Засохну и умру.

— Господи Боже, сестренка, зачем тебе Африка?

— Потому что я там родилась, потому что там моя судьба… и потому, что где-то там — папа.

— Я тоже там родился, — улыбнулся Зуга, и жесткая линия его губ смягчилась. — Но насчет судьбы не уверен. Ничего не имею против того, чтобы вернуться туда поохотиться, но искать отца… Тебе никогда не приходило в голову, что главной заботой папы всегда оставался только он сам — Фуллер Баллантайн? Трудно представить, что ты до сих пор питаешь к нему нежную дочернюю любовь.

— Он не такой, как другие, Зуга, его нельзя судить по обычным меркам.

— С тобой согласились бы многие, — сухо пробормотал брат. — Например, Лондонское миссионерское общество или Министерство иностранных дел. Но какой из него отец?

— Я люблю его! — с вызовом сказала Робин, — Сильнее я люблю только Бога.

— Ты ведь знаешь, что он убил маму. — Губы Зуги привычно сжались. — Взял ее с собой на Замбези в сезон лихорадки и убил так же наверняка, как если бы приставил пистолет к виску.

Печально помолчав, Робин признала:

— Да, он никогда не был ни хорошим отцом, ни любящим мужем, папа — мечтатель, первопроходец, светоч…

Зуга рассмеялся и сжал ее руку.

— И верно, сестренка!

— Я читала его книги, все его письма, все, что он писал маме или нам, и не сомневаюсь, что мое место там, в Африке, с папой.

Зуга тщательно пригладил густые бакенбарды.

— Тебе всегда удавалось меня зажечь. — Он заговорил снова, словно желая сменить тему: — Ты слышала, что на Оранжевой реке нашли алмазы? — Брат поднял стакан и принялся внимательно разглядывать остатки недопитого вина. — Ты и я, мы такие разные и все-таки в чем-то так схожи. — Он налил себе еще вина и, будто невзначай, обмолвился: — Сестренка, я в долгах.

Робин похолодела. Ее с детства учили бояться этого слова.

— Сколько? — тихо спросила она наконец.

— Двести фунтов. — Он пожал плечами.

— Так много! — выдохнула Робин. — Зуга, неужели ты играл?

Вот еще одно слово, которое ужасало девушку.

— Так играл или нет? — повторила она.

— Собственно говоря, играл, — рассмеялся Зуга. — И слава Богу. Иначе должен бы был тысячу гиней.

— Ты хочешь сказать, что играл и выигрывал? — Ее ужас немного утих, к нему стал примешиваться восторг.

— Не всегда, но очень часто.

Она внимательно посмотрела на него, точно видела впервые. Ему было всего двадцать шесть, но солидности и апломба хватило бы и для мужчины лет на десять старше. Перед ней сидел суровый, профессиональный солдат, закаленный в стычках на афганской границе, где его полк дислоцировался в течение четырех лет. Робин знала, что Зуга отличился в жестоких схватках с фанатичными горскими племенами. Доказательством тому служило его быстрое продвижение по службе.

— Тогда как ты оказался в долгах, Зуга? — спросила она.

— У большинства офицеров, с кем я служу, даже у младших, есть личные состояния. Я уже майор, и приходится вести определенный образ жизни. Мы охотимся, стреляем, устраиваем пирушки, играем в поло… — Брат снова пожал плечами.

— Ты когда-нибудь сможешь расплатиться?

— Могу жениться на богатой невесте, — улыбнулся он, — или найти алмазы.

Зуга немного отхлебнул, ссутулился в кресле, отведя взгляд, и торопливо продолжил:

— Я как-то читал книгу Корнуоллиса Гарриса — помнишь, каких мы видели зверей, когда жили в Колоберге?

Она покачала головой.

— Да, ты была еще маленькая. А я помню. Помню стада антилоп-спрингбоков и канн, мы их встретили, когда возвращались к мысу Доброй Надежды. Однажды ночью я ясно видел льва в свете походного костра. В книге Гарриса описаны охотничьи экспедиции на Лимпопо — никто не проникал дальше него, кроме отца, конечно. Черт возьми, вот это зрелище, куда веселей, чем стрелять в упор фазанов или гарн. Ты знаешь, что Гаррис за свою книгу получил почти пять тысяч фунтов?

Зуга отодвинул стакан, выпрямился и достал из серебряного футляра сигару. Закуривая, он задумчиво нахмурил брови.

— Ты хочешь ехать в Африку просто так. Мне, наверно, тоже нужно отправиться туда, но повод у меня куда серьезней — за кровью и деньгами. У меня есть предложение. Экспедиция Баллантайнов! — Зуга со значением поднял стакан.

Она неуверенно засмеялась, думая, что брат шутит,но тоже подняла стакан. Он был почти полон.

— Я — за. Но как? Зуга, как мы туда попадем?

— Как зовут того типа из газеты?

— Уикс, — ответила Робин. — Оливер Уикс. Но с какой стати он станет нам помогать?

— Я придумаю для него вескую причину. — Она припомнила, как еще в детстве он умел, обладая недюжинным красноречием и настойчивостью, объяснять все, что угодно.

— Знаешь, по-моему, ты сумеешь.

Они выпили, и Робин почувствовала, что счастлива как никогда.

Они снова встретились только через полтора месяца, Робин выходила из коляски, а он пробирался к ней сквозь вокзальную сутолоку станции «Лондонский мост». Его высокая фетровая шляпа возвышалась над толпой, на плечах болталось широкое полупальто.

— Сестренка! — с радостным смехом окликнул Зуга, обнял и приподнял в воздух. — Мы едем, мы в самом деле едем.

Кеб уже ожидал их, и, едва они сели, кебмен хлестнул лошадей.

— От Лондонского миссионерского общества не оказалось никакого проку, — сообщил брат под перестук колес по булыжной мостовой, все еще придерживая ее рукой за плечи. — Я попытался раскрутить их на пятьсот гиней, этих джентльменов едва не хватил апоплексический удар. Просто решил, что они с радостью отстегнули бы пять сотен, лишь бы отец навсегда остался в Черной Африке.

— Ты ходил к директорам? — спросила она.

— Итак, первый номер не прошел, — улыбнулся Зуга. — Следующим пунктом был Уайтхолл — мне удалось встретиться с первым секретарем. Он был чертовски любезен, пригласил меня пообедать в «Путешественниках» и весьма сожалел, что не в состоянии оказать финансовую поддержку. Они слишком хорошо помнят папин провал с Замбези. Однако секретарь дал мне рекомендательные письма. Добрую дюжину, ко всем мало-мальски значительным лицам — к губернатору Капской колонии, к кейптаунскому адмиралу Кемпу, ко всем остальным.

— С одними письмами далеко не уедешь.

— Потом я направился к нашему другу из газеты. Удивительный человек этот коротышка. Пронырлив, как юла. Я сказал ему, что мы собираемся в Африку разыскивать отца. Он подпрыгнул и захлопал в ладоши, как малыш на кукольном представлении про Панча и Джуди. — Зуга крепче обнял сестру. — По правде говоря, я бесстыдно воспользовался твоим именем, и это сработало. Он получит все права на наши дневники и путевые журналы и права на издание обеих книг.

— Каких еще книг? — Робин отстранилась и взглянула ему в лицо.

— Обеих. — Он усмехнулся. — Твоей и моей.

— Так я должна написать книгу?

— Непременно. Описание экспедиции глазами женщины. Я уже подписал контракт от твоего имени.

Она засмеялась, но как-то натянуто.

— Ты далековато зашел.

— Малыш Уикс согласился дать нам пять сотен. Следующим в списке было Общество борьбы за запрещение работорговли — с ними сразу же удалось поладить. Покровитель общества — Его Королевское Высочество, а он читал папины книги. Мы должны представить отчет о состоянии торговли во внутренних районах континента к югу от тропика Козерога, и за это они выдали нам еще пятьсот гиней.

— Зуга, ты творишь чудеса.

— Следующей стала Почтенная лондонская коммерческая компания по торговле с Африкой. За последнюю сотню лет вся их деятельность была сосредоточена на западном побережье, а я их убедил, что им позарез нужно познакомиться с восточным. Меня назначили агентом Почтенной компании и поручили обследовать рынок пальмового масла, копаловой смолы, меди и слоновой кости и выделили третьи и последние пятьсот гиней, а в придачу подарили винтовку «шарпс».

— Тысяча пятьсот гиней, — выдохнула Робин, и Зугакивнул.

— Возвращаемся на родину во всем блеске.

— Когда?

— Я забронировал проезд на американском торговом клипере. Отправляемся из Бристоля через полтора месяца к мысу Доброй Надежды, потом в Мозамбик, в Келимане. Я отписал в полк и попросил отпуск на два года, тебе нужно сделать то же самое в Лондонском миссионерском обществе.

Теперь все завертелось, как во сне. Директора Лондонского миссионерского общества, обрадовавшись, что не придется платить ни за проезд, ни за переселение Робин в глубь Африки, в порыве щедрости решили по-прежнему выплачивать дочери Фуллера Баллантайна жалованье во время ее отсутствия и осторожно пообещали по окончании срока пересмотреть место назначения. Если она подтвердит свои способности, то они создадут в Африке постоянную миссию. Это даже больше, чем она ожидала, и сестра со всем усердием принялась помогать брату готовиться к отъезду.

Дел было так много, что едва хватило шести недель. Дни летели один за другим, и вот наконец горы экспедиционного снаряжения были погружены в трюмы большого, но изящного балтиморского клипера.

«Гурон» шел очень ходко, оправдывая надежды Зуги и подтверждая правильность его выбора. Манго Сент-Джон вел корабль мастерски, держа курс на запад, чтобы пройти экваториальную полосу штилей в самом узком месте. Они не потеряли из-за штиля ни одного дня, на приличной скорости пересекли экватор в районе 29° западной долготы, и Манго Сент-Джон сразу сменил курс, чтобы миновать область юго-восточных пассатов. «Гурон» лавировал к югу, держась по ветру, а над ним проносились летучие рыбы. Наконец, когда на горизонте показался остров Тринидад, корабль вырвался из объятий пассата. С ревом налетел северо-западный ветер, и подгоняемый им «Гурон» день за днем мчался вперед. Небо затянуло низкими, быстро летящими тучами, через которые не пробивалось ни единого луча солнца, луны или звезд, и экспедиция, сбившись с курса, чуть не врезалась в западный берег Африки на двести миль севернее места назначения — мыса Доброй Надежды.

— Господин помощник! — раздался громкий ясный голос Манго Сент-Джона.

«Гурон» наконец развернулся против ветра и быстро помчался прочь от земли.

— Да, капитан! — проревел Типпу во всю мощь своей бычьей глотки, стоя у основания грот-мачты.

— Узнайте, как зовут впередсмотрящего.

Типпу качнул круглой, как пушечное ядро, головой на толстой шее, словно кулачный боец, принимающий удар, и взглянул вверх на мачту, прищурившись из-под тяжелых мясистых складок.

— Еще двадцать минут, и мы бы врезались в берег. — Голос Сент-Джона звучал убийственно. — Я сегодня же подвешу его на решетку, посмотрим, какого цвета у него позвоночник.

Типпу невольно облизал толстые губы, и Робин, стоявшая неподалеку, почувствовала, как в животе у нее все сжалось. В этом плавании она уже видела три порки и знала, чего ожидать. Типпу, наполовину араб, наполовину африканец с кожей медового цвета, был настоящим великаном. Его бритую голову покрывала сетка бледных шрамов — следы жестоких драк. Он носил свободную вышитую рубаху с высоким воротником, руки, полузакрытые широкими рукавами, были толстыми, как бедро женщины.

Зуга подошел к Робин, она тотчас обернулась.

— Наконец-то мы хорошенько разглядели эту землю, сестренка. Впервые после Тринидада. Если ветер не спадет, через пять дней будем в Столовой бухте.

— Зуга, ты не мог бы походатайствовать перед капитаном? — спросила она, и брат испуганно моргнул. — Он собирается выпороть беднягу.

— И правильно, — прорычал Зуга. — Из-за него мы чуть не разбились о скалы.

— Разве ты не можешь его остановить?

— И не подумаю вмешиваться и тебе не позволю.

— Неужели в тебе нет ни капли человеческого? — ледяным тоном спросила Робин брата, ее щеки вспыхнули от гнева, а глаза загорелись злыми зелеными огоньками. — А еще называешь себя христианином.

— Я не кричу об этом во всю глотку, дорогая. — Зуга нарочно так ответил, чтобы разозлить ее. — И я не хвастаюсь налево и направо.

Их споры всегда вспыхивали неожиданно, как летние грозы в африканском вельде, и представляли собой столь же эффектное зрелище.

Манго Сент-Джон неторопливо прошелся по палубе и облокотился опоручень юта, сжимая зубами длинную гаванскую сигару из грубого черного табака. Он насмешливо подмигнул, рассыпая глазами желтые искры, чем разъярил Робин еще больше. Она готова была сорваться на крик, затем отвернулась от Зуги и набросилась на капитана:

— Человек, которого вы выпороли на прошлой неделе, останется калекой на всю жизнь.

— Доктор Баллантайн, вы не против, если Типпу отнесет вас вниз и запрет в каюте? — спросил Манго Сент-Джон. — До тех пор, пока к вам не вернутся самообладание и хорошие манеры.

— Вы не посмеете, — сверкнула она глазами.

— Посмею, уверяю вас. И это, и еще многое другое.

— Капитан прав, — кротко подтвердил Зуга. — На этом корабле Манго Сент-Джон может делать все, что захочет. — Брат положил ей руку на плечо. — А теперь успокойся, сестренка. Парню повезло, что он отделался всего лишь потерей нескольких клочков кожи.

Робин задыхалась от гнева и беспомощности.

— Если вы так брезгливы, доктор, разрешаю вам не присутствовать при наказании, — продолжал издеваться капитан. — Учитывая, что вы женщина.

— Я ни разу в жизни не просила с этим считаться. — Она попыталась сдержать гнев и овладеть собой, стряхнула руку брата и отвернулась.

Выпрямив негнущуюся спину и расправив плечи, мисс Баллантайн прошла на бак, стараясь сохранить надменное достоинство, но корабль качало, и проклятые юбки путались в ногах. Робин поняла, что произнесла эти слова про себя — что ж, прощения она попросит позже, а сейчас доктор вслух повторила:

— Будьте вы прокляты, капитан Манго Сент-Джон, провалиться вам в преисподнюю!

Робин стояла на носу, ветер растрепал низко уложенный на затылке аккуратный пучок, и волосы хлестали по лицу. У нее были материнские темные волосы — густые, шелковистые, отливающие каштановым блеском; бледный солнечный луч, наконец пробившись сквозь тучи, озарил их зеленоватым светом, и над головой вспыхнул сияющий ореол.

Она сердито глядела прямо перед собой, едва замечая дьявольскую красоту пейзажа. Холодные бирюзовые волны курились туманной пеленой, которая то раскрывалась, то смыкалась вокруг, как перламутровый занавес. Клочья тумана повисли на парусах и реях, словно корабль охватил пожар.

Местами поверхность моря темнела и словно вскипала. Здешние воды богаты микроорганизмами, которыми питаются огромные косяки сардин. Они поднимаются к поверхности и, в свою очередь, становятся добычей крикливых стай морских птиц. Пикируя на рыб с высоты, они врезаются в воду, поднимая пушистые, как вата, фонтанчики брызг.

Полоса густого тумана окутала корабль холодным влажным облаком, и Робин, оглянувшись, едва различала на юте призрачные фигуры.

Потом «Гурон» так же внезапно вышел из тумана, и над ним засияло безоблачное небо. Тучи, много недель скрывавшие солнце, умчались на юг, ветер усилился и задул на восток, срывая гребешки волн и рассыпая их клубящимися облачками, изящными, как страусовые перья.

В тот же миг Робин пугающе близко заметила корабль. Она хотела закричать, но ее опередила дюжина других голосов.

— Вижу корабль!

— Судно сзади по левому борту!

Черный корабль находился так близко, что между грот-мачтой и бизань-мачтой можно было разглядеть высокую тонкую дымовую трубу. Ниже пушечной палубы — по пять орудий с каждого борта — проходила красная полоса.

Черный цвет придавал кораблю зловещий вид, паруса не были белоснежными, как на «Гуроне»: грязная отрыжка дымовой трубы закоптила их до угрюмо-серых тонов.

Манго Сент-Джон тут же перевел подзорную трубу на чужое судно. Котлы не были раскочегарены, над дымовой трубой он не увидел ни малейшего облачка. Корабль шел под малыми парусами.

— Типпу! — негромко позвал капитан, и огромный помощник вырос рядом, точно джинн из бутылки. — Ты его раньше видел?

Типпу что-то пробормотал и, повернувшись, сплюнул через подветренный борт.

— Англичанин, — сказал он. — Видел его в Столовой бухте лет восемь назад. Называется «Черный смех».

— Капская эскадра?

Типпу заворчал, но канонерская лодка тотчас резко легла под ветер, и на топе ее мачты взвился флаг. Весь мир давно склонялся перед этим дерзким стягом, снежно-белым и ярко-алым, и склонялся незамедлительно. Корабли единственной страны на свете могли не ложиться в дрейф при виде такого опознавательного сигнала. «Гурон» обладал неприкосновенностью, достаточно было только поднять звездно-полосатый флаг, и настойчивый представитель Королевского военно-морского флота был бы вынужден отступиться.

Но Манго Сент-Джон быстро прикинул. За шесть дней до выхода из Балтиморской гавани, в мае 1860 года, кандидатом в президенты Соединенных Штатов Америки был выдвинут Авраам Линкольн. Если его изберут, что весьма вероятно, он вступит в должность сразу после Нового года и в качестве первого шага непременно предоставит Великобритании права, предусмотренные Брюссельским договором, включая право досмотра американских судов в открытом море, право, которое предыдущие американские президенты неколебимо отвергали.

Вскоре, возможно, даже раньше, чем он ожидает, Манго Сент-Джону придется на всех парах удирать от одного из таких судов капской эскадры. Сейчас сам Бог предоставил ему возможность помериться силами с противником, оценить его шансы.

Он еще раз посмотрел вперед, обвел взглядом море, подгоняемые ветром пенные гребешки, высокую белую пирамиду парусов у себя над головой, дьявольский черный корабль с подветренной стороны и принял окончательное решение. Раздался грохот выстрела, и над одним из носовых орудий канонерской лодки взвилось длинное белое перо дыма: от «Гурона» требовали немедленного повиновения.

Манго Сент-Джон усмехнулся.

— Наглый мерзавец! — Обращаясь к Типпу, капитан сказал: — Поглядим, каков он на ходу. — Тихо скомандовал рулевому: — Положить руля к ветру.

«Гурон» быстро поймал ветер, держа курс прочь от грозного черного корабля.

— Отдать все рифы, господин помощник. Поставить фок-марсели и грот-марсели, поднять лисели и трюмсели, так держать грот-бом-брамсель — да, и бом-кливер тоже. Ей-Богу, мы покажем этому грязному английскому пожирателю угля, как строят корабли на балтиморских стапелях!

Несмотря на охвативший ее гнев, манера американца управлять поразила Робин. Команда сновала по реям от салингов к риф-штертам, гроты, сверкающие белизной в солнечных лучах, надувались во всю ширину, и где-то в вышине, под самым куполом до боли синего неба, раскрывались новые, незнакомой формы паруса, распускались, как перезрелые коробочки хлопка, и вытянутый изящный корпус сразу откликался на приложенное усилие.

— Ей-Богу, этот клипер слушается паруса как заколдованный, — прокричал Зуга, возбужденно смеясь.

Корабль разрезал гребешки атлантических валов, и брат еле успел вытолкать сестру с бака до того, как зеленые водяные горы обрушились на корабль и залили палубу «Гурона».

Распускались все новые и новые паруса, толстые стволы мачт гнулись, как древки луков, принимая на себя ветер, раздувающий тысячи квадратных метров парусины. «Гурон», казалось, летел теперь, перескакивая с гребня на гребень с треском, от которого сотрясался шпангоут и клацали зубы у команды.

— Бросьте лаг, господин помощник! — приказал Манго Сент-Джон.

Типпу проревел в ответ.

— Чуть больше шестнадцати узлов, капитан!

Манго Сент-Джон громко рассмеялся и шагнул к кормовому планширу.

Канонерская лодка исчезла за кормой, словно стояла на месте, хоть и подняла все свои серые паруса. Корабль уже был на расстоянии пушечного выстрела.

На черном носу вновь взметнулось облачко порохового дыма, и на сей раз это было больше, чем просто предупреждение, потому что в воду упало ядро. Пробило гребень волны в двух кабельтовых за кормой, подпрыгнуло на бирюзовой поверхности воды и только потом нырнуло почти у самого борта «Гурона».

— Капитан, вы подвергаете опасности жизнь команды и пассажиров, — раздался громкий голос.

Сент-Джон повернулся к стоящей рядом высокой молодой женщине и вопросительно приподнял густую черную бровь.

— Это британский военный корабль, сэр, а вы поступаете как преступник. Они ведут огонь боевыми ядрами. Вам нужно всего лишь лечь в дрейф или, по крайней мере, поднять свой флаг.

— Думаю, сестра права, капитан. — Возле Робин оказался Зуга. — Я тоже не понимаю вашего поведения.

Ветер раздувал паруса. «Гурон» сильно качнуло на большой волне, Робин потеряла равновесие и упала капитану на грудь, но сразу выпрямилась, густо покраснев.

— Это побережье Африки, майор Баллантайн. Здесь все не так, как кажется. Здесь только дурак примет на веру незнакомый вооруженный корабль. А теперь, если вы и любезный доктор извините, я вернусь к выполнению своих обязанностей.

Он отошел в сторону и окинул взглядом верхнюю палубу, оценивая настроение команды и прикидывая, выдержит ли «Гурон» эту неистовую гонку. Отстегнув от пояса связку ключей, он швырнул ее Типпу:

— Мистер Типпу, принесите из сундука пару пистолетов для себя и второго помощника. Стреляйте в каждого, кто попытается помешать постановке парусов. — Капитан уловил охвативший команду страх. Большинство из них никогда не видели, чтобы корабль шел на всех парусах, и кто-нибудь мог бы попытаться уменьшить парусность.

В этот миг «Гурон» окунулся бортом в океан, и через палубу перекатилась ревущая стена воды. Один из матросов на стеньге немного замешкался, спускаясь по вантам. Вода подхватила его, протащила по всей палубе и со всего маху ударила о фальшборт. Парень так и остался лежать, скорчившись, как клубок водорослей, выброшенный штормом на берег.

Приятели попытались добраться до него, но тут же налетела следующая волна, залила палубу, отшвырнула их и ревущим белым вихрем скатилась за борт. Вместе с ней исчез упавший со стеньги матрос. Палуба опустела.

— Господин помощник, проследите за трюмселями, они не надуваются как положено.

Манго Сент-Джон снова повернулся к кормовому планширу, не обращая внимания на исполненный ужаса укоряющий взгляд Робин.

Корпус британской канонерки уже скрылся за горизонтом, ее паруса едва различались на фоне седобородых атлантических валов, но Манго Сент-Джон что-то заметил и быстро потянулся к подзорной трубе, лежавшей в гнезде на штурманском столике. Над крошечным конусом парусов английского корабля, пересекая выпуклый горизонт, протянулась тонкая черная линия, словно нарисованная тушью.

— Дым! Они наконец развели пары! — прорычал он, когда за спиной вырос Типпу с пистолетами за поясом.

— Один винт. Им нас не поймать. — Типпу кивнул круглой бритой головой.

— При хорошем попутном ветре — не догнать, — согласился Манго Сент-Джон. — Я хочу посостязаться против ветра. Теперь, господин помощник, снова возьмем левый галс. Интересно, смогу ли я обойти их с наветренной стороны и уйти за пределы досягаемости пушечного огня.

Неожиданный маневр застал командира канонерской лодки врасплох, он на несколько минут опоздал сменить курс, чтобы срезать расстояние и помешать «Гурону» вырвать у него преимущество.

Судно шло под углом около 45° к ветру, выбрав шкоты так, что паруса едва не срывало. Канонерская лодка открыла огонь по его ныряющему носу, но никто не заметил, куда упало ядро. «Черный смех» развернулся против ветра, чтобы поравняться с «Гуроном», и сразу же, как и при гонке по ветру, проявились все изъяны конструкции канонерки.

Чтобы разжечь тяжелые котлы и заставить паровую машину вращать огромный бронзовый винт, пришлось поступиться конструкцией мачт и количеством парусов.

Через пять миль стало ясно, что, даже поставив все паруса и раскочегарив котлы, изрыгающие над кормой густой жирный угольный дым, «Черный смех» не сможет идти под таким углом, как красивый стройный парусник впереди. Канонерка медленно уходила на подветренную сторону, и, несмотря на то, что разница в скорости не была столь заметна, как прежде, все же «Гурон» постепенно уменьшал угол.

Капитан канонерки тоже старался идти под более острым углом к ветру, отчаянно пытаясь держать курс прямо на парусник, но у него ничего не получилось, так как паруса захлопали и приняли встречный ветер.

В порыве ярости он спустил паруса, полностью оголив мачты, и пошел только на одной паровой машине прямо против ветра, под таким углом, какой был не под силу парусному «Гурону». Но едва винт канонерки перестал получать помощь от парусов, скорость стала резко падать. Ветер свистел и ревел в лицо и даже при голых мачтах и снастях тормозил корабль, как огромный плавучий якорь, и «Гурон» постепенно отрывался все сильнее и сильнее.

— Дурацкие новомодные штучки. — Манго Сент-Джон внимательно следил за маневрами англичанина, оценивая его ходовые качества при любом курсе против ветра. — Мы с ним делаем, что хотим. Пока есть хоть дуновение ветерка, умчимся от него играючи.

Капитан канонерки оставил попытки догнать их с помощью одной только паровой машины и, снова подняв паруса, упрямо шел в бурлящем фарватере «Гурона», и вдруг, совершенно неожиданно, преследуемый корабль вошел в полосу полного безветрия.

Граница штиля четко улавливалась на поверхности моря. По одну сторону вода потемнела, когти ветра глубоко избороздили ее, а по другую — горбатые спины валов лоснились бархатистым блеском.

Едва «Гурон» пересек границу штиля, как ветер, неделю за неделей гудевший в ушах, стих и наступила жутковатая неестественная тишина. Полный жизни бег корабля, как движение морского зверя, сменился беспорядочной качкой, судно неуклюже барахталось, как мертвое бревно.

Сверху доносился грохот, оглушительный, как оружейные залпы, — это хлопали паруса, наполняемые случайными вихрями, порождаемыми качкой. Такелаж трещал и лязгал так, что казалось, будто мачты вот-вот вырвет из корпуса.

Далеко за кормой отчаянно рвалась вперед канонерская лодка, и расстояние между ними стало медленно сокращаться. Черный столб угольного дыма в неподвижном воздухе поднимался прямо вверх, придавая кораблю торжествующе-грозный вид.

Манго Сент-Джон подбежал к передним поручням юта и всмотрелся в даль. В двух или трех милях прямо по курсу ветер бороздил море, рябь чертила темным индиго, но вокруг корабля поверхность блестела, словно политая маслом.

Сент-Джон оглянулся. Канонерка приближалась, высоко выбрасывая дым в сияющую голубизну неба. Теперь англичанин ликовал, пушечные жерла были открыты, и из черных бортов торчали толстые короткие стволы 163-миллиметровых пушек. Пенистая струя за кормой белизной сверкала на солнце.

«Гурон» затих без движения, рулевой не мог управлять судном, и клипер дрейфовал на месте, поворачиваясь боком к приближающемуся военному кораблю и подставляя нос под удары валов.

На капитанском мостике канонерки различались фигуры трех офицеров. Снова выстрелило носовое орудие, и от упавшего ядра поднялся высокий фонтан так близко от корпуса «Гурона», что вода, обрушившись на палубу, ушла через шпигаты в море.

Манго Сент-Джон в последний раз в отчаянии окинул взглядом горизонт, надеясь, на свежий ветер, и наконец сдался.

— Поднимите флаг, мистер Типпу, — приказал он, и яркое полотнище взвилось на грот-рее, а потом повисло в безветренном воздухе.

В подзорную трубу Сент-Джон хорошо видел, какое замешательство поднялось на капитанском мостике канонерки. Меньше всего они ожидали увидеть этот флаг. Они подошли уже близко, и капитан различал на лицах офицеров разочарование, тревогу и нерешительность.

— На сей раз призовых денег вам не видать, — с мрачным удовлетворением пробормотал Манго Сент-Джон и опустил подзорную трубу.

Канонерская лодка приблизилась к «Гурону» так, что уже различались голоса, и, обогнув парусник, повернулась бортом, угрожая длинными 163-миллиметровыми пушками.

Самый высокий офицер на мостике казался также самым старшим, потому что его волосы до белизны выгорели на солнце. У ближайшего планшира канонерки он поднес рупор ко рту.

— Что за корабль?

— «Гурон», из Балтимора и Бристоля, — крикнул в ответ Манго Сент-Джон. — Идем к мысу Доброй Надежды и в Келимане с товарами для торговли.

— Почему не выполнили приказ остановиться, сэр?

— Потому что, сэр, я не признаю за вами права останавливать в открытом море корабли Соединенных Штатов Америки.

Оба капитана знали, в какие сложные и противоречивые дебри их может завести такой ответ, но англичанин колебался всего секунду:

— Признаете ли вы, сэр, мое право уточнить государственную принадлежность и порт приписки вашего корабля?

— Можете подняться на борт, капитан, как только зачехлите свои орудия. Но не посылайте кого-нибудь из младших офицеров.

Манго Сент-Джон поставил себе целью вдоволь поиздеваться над командиром «Черного смеха». Но в душе проклинал злую шутку, которую выкинул ветер, позволив канонерской лодке настичь его.

С «Черного смеха», демонстрируя безукоризненное мастерство, спустили на воду, несмотря на сильную зыбь, баркас, тот быстро подошел к борту «Гурона». Затем суденышко отплыло назад, а капитан вскарабкался по штормтрапу.

Морской офицер оказался таким гибким и ловким, что Манго Сент-Джон, видимо, ошибался, принимая его за пожилого человека: англичанину явно не было тридцати. Его корабль изготовился к бою, поэтому вместо парадного мундира офицер надел простую льняную рубашку, брюки и мягкие сапоги. За поясом торчали два пистолета, у бедра в ножнах висела абордажная сабля.

— Кодрингтон, капитан вспомогательного крейсера Ее Величества «Черный смех», — натянуто представился он.

Соль и солнце выбелили его голову до серебристой белизны, правда, мелькали пряди и потемнее. На затылке волосы были стянуты кожаным шнурком в короткую косичку. Жаркое морское солнце окрасило лицо золотисто-медовым загаром, выделялись лишь выцветшие голубые глаза.

— Капитан Сент-Джон, владелец судна.

Ни тот, ни другой не сделали ни малейшего движения, чтобы обменяться рукопожатием. Они, казалось, ощетинились, как два волка, впервые встретившие друг друга.

— Надеюсь, вы не собираетесь задерживать меня дольше, чем необходимо. Не сомневайтесь, мое правительство будет поставлено в известность об этом инциденте.

— Ваши документы, капитан! — Молодой офицер пропустил угрозу мимо ушей и прошел за Сент-Джоном на ют. И вдруг на мгновение замешкался, заметив у заднего планшира Робин и ее брата, но сразу оправился, слегка поклонился и углубился в изучение документов, которые Манго Сент-Джон разложил на штурманском столике.

Капитан Кодрингтон склонился над столиком, быстро проглядывая бумаги, потом выпрямился: похоже, он что-то обнаружил.

— Черт возьми, Манго Сент-Джон, ваша слава бежит впереди вас, сэр. — Лицо англичанина исказилось от волнения. — И слава весьма почтенная. — Голос его дрожал от ядовитой горечи. — Вам первому из торговцев удалось перевезти через океан три тысячи душ за двенадцать месяцев — неудивительно, что вы можете позволить себе такой великолепный корабль.

— Вы играете с огнем, сэр, — с ленивой дразнящей ухмылкой предупредил его Манго Сент-Джон. — Я прекрасно знаю, на что способны ваши офицеры в погоне за несколькими гинеями призовых денег.

— Где вы собираетесь взять на борт следующий груз людского горя, капитан Сент-Джон? — оборвал его англичанин. — Этот прекрасный корабль выдержит две тысячи человек. — Он в ярости побледнел.

— Если вы закончили дознание… — Улыбка не сходила с лица Сент-Джона, но морской офицер продолжал:

— Нашими стараниями на западном побережье стало жарковато для вас, не так ли? Трудно спрятаться даже за этой шелковой тряпочкой. — Офицер кивнул на флаг на грот-рее. — Поэтому вы стремитесь на восточное побережье, правда, сэр? Говорят, за два доллара можно купить отличного раба, а за десятишиллинговое ружье — даже двух.

— Вынужден просить вас немедленно покинуть мой корабль. — Сент-Джон забрал документы, их ладони соприкоснулись, и англичанин брезгливо вытер руку.

— Я бы отдал пятилетнее жалованье, чтобы заглянуть в ваш трюм, — горько сказал он, впиваясь в лицо Сент-Джона яростными светлыми глазами.

— Капитан Кодрингтон! — шагнул вперед Зуга Баллантайн и резко произнес. — Я британский подданный и офицер армии Ее Величества. Могу заверить, что на борту этого судна нет рабов.

— Если вы англичанин, вам должно быть стыдно путешествовать в такой компании. — Кодрингтон взглянул поверх Зуги. — К вам это тоже относится, мадам.

— Вы обманываетесь, сэр, — мрачно возразил Зуга. — Я уже предоставил вам свои заверения.

Кодрингтон снова перевел взгляд на Робин Баллантайн. Доктор была глубоко и непритворно уязвлена. Она, дочь Фуллера Баллантайна, величайшего борца за свободу и противника рабства, она, полномочный представитель Общества борьбы за запрещение работорговли, путешествует на борту отвратительного невольничьего корабля — такое обвинение потрясло ее до глубины души.

Робин побледнела, широко распахнутые зеленые глаза наполнились слезами.

— Капитан Кодрингтон, — она внезапно охрипла, — мой брат прав: я также уверяю вас, что на борту корабля нет рабов.

Лицо англичанина смягчилось. Красавицей ее не назовешь, но перед свежестью и наивностью девушки, пожалуй, трудно устоять.

— Я верю вашему слову, мадам. — Он наклонил голову. — Только безумец повез бы черную слоновую кость в Африку, но, — его голос снова стал суровым, — если бы я мог спуститься в трюм, то нашел бы там достаточно оснований отправить груз в Столовую бухту с призовой командой, и следующая сессия Смешанной судебной комиссии сразу же вынесла бы обвинительный приговор.

Кодрингтон повернулся на каблуках и снова взглянул на Сент-Джона.

— О, разумеется, невольничьи палубы вашего судна сняты, чтобы освободить место для торговых грузов, но запасные доски наверняка на борту, и вам нужно меньше суток, чтобы установить их на место. — Кодрингтон едва не рычал. — И держу пари, что под крышками люков спрятаны открытые решетки, — он указал на верхнюю палубу, но не сводил глаз с лица Сент-Джона, — и что на нижних палубах вбиты скобы, чтобы прикреплять цепи и ножные кандалы…

— Капитан Кодрингтон, я нахожу ваше общество утомительным, — процедил Манго Сент-Джон. — Даю шестьдесят секунд на то, чтобы покинуть корабль, иначе я прикажу помощнику выбросить вас за борт.

Типпу шагнул вперед, безволосый, как огромная жаба, и встал в полуметре слева от Кодрингтона.

С видимым усилием английский капитан сдержал гнев и поклонился Манго Сент-Джону.

— Даст Бог, свидимся, сэр. — Он повернулся к Робин и коротко отдал честь. — Желаю приятного путешествия, мадам.

— Капитан Кодрингтон, думаю, вы ошибаетесь. — Она едва не молила.

Англичанин ничего не ответил, только смотрел на нее на секунду дольше, чем требовалось. Открытый взгляд его голубых глаз тревожил душу — такие глаза бывают у пророков или фанатиков. Потом повернулся и неуклюжей мальчишеской походкой направился к трапу «Гурона».

Типпу скинул рубаху с высоким воротником и стал растираться маслом, отливая на солнце металлическим блеском, словно странная экзотическая рептилия.

Помощник капитана с флегматичным видом, широко расставив босые ноги, без видимых усилий сохранял равновесие на качающейся палубе «Гурона». Толстые руки повисли вдоль туловища. У ног кольцами свернулась плеть.

К борту судна прикрепили решетку. На ней распяли впередсмотрящего, и он повис, как морская звезда, выброшенная приливом на скалу. Неуклюже вывернув шею, он оглянулся через плечо на помощника и побелел от ужаса.

— Вас освободили от присутствия при наказании, доктор Баллантайн, — тихо сказал Манго Сент-Джон.

— Я считаю своей обязанностью вынести это варварское…

— Как вам угодно, — кивком оборвал ее Сент-Джон и отвернулся. — Двадцать, мистер Типпу.

— Есть двадцать, капитан.

Типпу бесстрастно подошел к распятому человеку, вцепился в воротник его рубашки и рывком сорвал ее. Спина матроса, белая, как нутряное сало, была усеяна большими багровыми нарывами — обычным недугом моряков из-за постоянного ношения просоленной мокрой одежды и плохого питания.

Типпу отступил назад и, взмахнув, вытянул плеть во всю длину вдоль дубового настила палубы.

— Команда корабля! — воззвал Манго Сент-Джон. — Этот человек обвиняется в халатном отношении к своим обязанностям, его действия поставили под угрозу безопасность «Гурона». — Матросы переминались с ноги на ногу, но никто не осмелился поднять взгляд. — Приговор — двадцать плетей.

Привязанный матрос отвернулся, ссутулился и крепко зажмурился.

— Приступайте, мистер Типпу, — велел Манго Сент-Джон, и его помощник оценивающе покосился на обнаженную белую кожу, сквозь которую отчетливо проступали позвонки.

Типпу отступил назад и высоко взметнул толстую мускулистую руку. Плеть взвилась и зашипела, как рассерженная кобра. Он шагнул вперед, вкладывая в удар тяжесть всего тела и неимоверную силу.

Человек на решетке вскрикнул, сотрясаясь в судороге, грубые пеньковые веревки ободрали кожу на запястьях. Белая кожа лопнула, через всю спину протянулась ярко-алая полоса. Воспаленный багровый карбункул между лопатками прорвался, выбросив струю желтого гноя. Ручеек потек вниз по бледной коже и исчез за поясом брюк.

— Один, — сказал Манго Сент-Джон, и человек на решетке тихо всхлипнул.

Типпу немного отступил назад, заботливо встряхнул плеть, покосился на кровавую полосу, пересекавшую белое дрожащее тело, откачнулся и с рычанием шагнул вперед для следующего удара.

— Два, — сказал Манго Сент-Джон.

Робин почувствовала, как к горлу подступает удушающая тошнота. Она поборола ее и заставила себя смотреть. Нельзя допустить, чтобы капитан заметил ее слабость.

На десятом ударе тело матроса внезапно обмякло, голова качнулась в сторону, кулаки разжались, и она увидела маленькие кровавые полумесяцы там, где ногти впивались в ладони. Вплоть до конца размеренной процедуры наказания человек не подавал признаков жизни.

После двадцатого удара Робин вихрем взлетела по трапу на верхнюю палубу и, пока несчастного снимали с решетки, принялась нащупывать пульс.

— Слава Богу, — прошептала она, ощутив слабое биение, и велела матросам, опускавшим человека на палубу: — Осторожнее! — Желание Манго Сент-Джона исполнилось: сквозь искромсанное мясо виднелись белые, как фарфор, позвонки.

Доктор заранее подготовила хлопчатобумажный перевязочный материал и прикрыла ватой изувеченную спину. Человека переложили на толстую дубовую доску и торопливо понесли в носовой кубрик.

В тесном переполненном кубрике, где висела пелена дешевого трубочного табака и воздух загустел от вони трюмной воды, мокрой одежды, немытых мужских тел и гниющих отбросов, матроса положили на обеденный стол, и в неверном свете масляной лампы под потолком Робин принялась обрабатывать раны. Она наложила повязку из конского волоса, возвратила на место рваные лохмотья мышц и кожи, перевязала раны, предварительно обработав спину слабым раствором фенола — средством, недавно открытым Джозефом Листером и с большим успехом пользуемым против омертвения тканей.

Несчастный пришел в сознание и застонал от боли. Она дала ему пять капель лауданума и пообещала на следующий день сменить повязки.

Доктор собрала все инструменты и закрыла черный саквояж, его подхватил маленький рябой боцман по имени Натаниэль. Робин благодарно кивнула, и он смущенно пробормотал:

— Премного вам обязаны, госпожа.

Они не сразу привыкли принимать ее помощь. Поначалу Робин всего лишь вскрывала карбункулы и нарывы, прописывала каломель при дизентерии и гриппе, но позже, когда она вылечила с десяток страждущих, в том числе вправила сломанное плечо, залечила покрытую язвами и разорванную барабанную перепонку и ртутью исцелила венерический шанкр, команда признала ее, и вызов Робин к больному стал обыденным явлением в повседневной жизни корабля.

Боцман карабкался следом за ней по трапу, но не успели они подняться на палубу, как ее неожиданно осенило. Она наклонилась и положила руку ему на плечо.

— Натаниэль, — тихо, но настойчиво спросила Робин, — можно ли попасть в корабельный трюм, не открывая люки верхней палубы?

Боцман испугался, и она резко встряхнула его.

— Так можно или нет? — переспросила Робин.

— Да, мэм, можно.

— Как? Где?

— Через лазарет под офицерской кают-компанией — там люк в передней переборке.

— Он заперт?

— Да, мэм, заперт, и капитан Сент-Джон носит ключ на поясе.

— Никому не рассказывай, что я спрашивала, — приказала она и торопливо поднялась на верхнюю палубу.

У основания грот-мачты Типпу отмывал в ведре плеть, морская вода окрасилась в бледно-розовый цвет. Он сидел на корточках: развернув мощные коричневые ляжки, набедренная повязка впилась в пах. Выжимая воду из кожаных хвостов толстыми безволосыми пальцами, помощник капитана взглянул на Робин снизу вверх и ухмыльнулся, повернув ей вслед круглую лысую голову на бычьей шее.

Робин задыхалась от страха и отвращения. Проходя мимо, она подобрала юбки. В дверях каюты доктор, поблагодарив, забрала у Натаниэля саквояж и без сил рухнула на койку.

Вся в смятении, она еще не оправилась от происшествий, хлынувших лавиной и нарушивших беззаботный ход плавания.

После визита капитана Королевского военно-морского флота Кодрингтона все переживания отошли на второй план. Его обвинения тревожили и терзали, затмив и гнев, вызванный поркой, и радость от встречи с Африкой впервые за два десятка лет.

Немного отдохнув, Робин откинула крышку дорожного сундука, занимавшего почти все свободное пространство в крошечной каюте, докопалась почти до самого дна и наконец разыскала брошюры, которыми ее перед отъездом вооружило Общество по борьбе с рабством.

Она решила прочитать их еще раз и вспомнить историю борьбы с работорговлей вплоть до нынешнего времени. Она сходила с ума от гнева и бессилия. Книги сообщали о заведомо невыполнимых международных соглашениях, пестрящих оговорками, освобождающими от ответственности; о законах, объявляющих работорговлю к северу от экватора пиратством и позволяющих ей безнаказанно процветать в южном полушарии; о договорах, подписанных всеми государствами, за исключением тех, кто наиболее активно занимается работорговлей, — Португалии, Бразилии, Испании. Другие крупные государства, например Франция, используют работорговлю, чтобы заставить своего традиционного врага, Великобританию, терять силы в борьбе, беззастенчиво эксплуатируют горячее стремление британцев к уничтожению работорговли, добиваются политической выгоды в обмен на смутные обещания поддержки.

Взять хотя бы Америку. Эта страна подписала разработанный Великобританией Брюссельский договор, согласившись на запрещение работорговли, но не на уничтожение самого института рабства Америка признает, что перевозка подневольных человеческих душ равнозначна активному пиратству и что соответствующим образом оборудованные суда подлежат аресту на призовых условиях и должны предстать перед Адмиралтейским судом или Смешанной судебной комиссией. Она признает также пункт об оснастке, гласящий, что суда, в момент ареста не имеющие на борту человеческого груза, но оборудованные для перевозки рабов, могут быть конфискованы в качестве трофея.

Со всем этим Америка согласна, но она не признает за военными кораблями Королевского военно-морского флота права на досмотр. Самое большее, на что согласны американцы, это разрешить британским офицерам убедиться в законности заявляемого американского подданства, а после этого даже если из трюмов поднимается вонь до небес и оглушают лязг цепей и нечеловеческие крики из твиндеков — досмотр запрещается.

Робин положила брошюру в сундук и взяла еще одну книжку.

В прошлом, 1859 году с побережья Африки на шахты Бразилии, на плантации Кубы и южных штатов Америки было перевезено около 169 000 рабов.

Масштабы работорговли оманских арабов в Занзибаре можно оценить лишь приблизительно, наблюдая за количеством рабов, проходящих через невольничьи рынки острова. Несмотря на то, что Великобритания заключила договор с султаном еще в 1822 году, британский консул в Занзибаре подсчитал, что за последние двенадцать месяцев на остров прибыло почти 200 000 рабов. Трупы, а также больных и умирающих не выгружают на берег, потому что в Занзибаре таможенные пошлины султану платятся с каждой головы, живой или мертвой.

Больных и истощенных, не имеющих шансов выжить, сбрасывают за борт вместе с трупами в глубоководную впадину перед коралловым рифом. Здесь поселилась огромная стая акул-людоедов, днем и ночью они снуют в ожидании добычи. Как только первое тело, живое или мертвое, падает в воду, море вокруг дхоу превращается в бурлящий котел. По оценкам британского консула, смертность за короткий переход от материка к острову достигает сорока процентов.

Робин отложила брошюру и задумалась над ужасающим размахом этой гнусной торговли.

— Пять миллионов человек с начала столетия, — прошептала она, — пять миллионов душ. Неудивительно, что работорговлю называют величайшим в мировой истории преступлением против человечества.

Она открыла следующую брошюру и пробежала глазами приблизительную оценку прибылей удачливого работорговца.

Во внутренних районах Африки, вплоть до озерного края, где не ступала нога белого человека, Фуллер Баллантайн обнаружил — при виде напечатанного имени отца она ощутила укол гордости и грусти, — так вот, Фуллер Баллантайн обнаружил, что первоклассный раб переходит из рук в руки за чашку фарфоровых бусин, два раба — за старинное ружье «тауэр», которое в Лондоне стоит тринадцать шиллингов, или за кремневое ружье «браун Бесс», стоящее в Нью-Йорке два доллара.

На побережье тот же раб стоит десять долларов, а на невольничьем рынке в Бразилии за него можно выручить пятьсот долларов. Но если его перевезти на север от экватора, риск для работорговца возрастает, и цена увеличивается во много раз — тысяча долларов на Кубе, пятнадцать сотен в Луизиане.

Робин опустила книгу и быстро прикинула. Английский капитан заявил, что «Гурон» может перевезти за один рейс две тысячи рабов. Если их доставить в Америку, можно выручить немыслимую сумму — три миллиона долларов, на эти деньги можно купить пятнадцать таких кораблей, как «Гурон». За один-единственный рейс Манго Сент-Джон разбогатеет так, как не мечталось самому жадному богачу. Ради такой прибыли работорговцы пойдут на любой риск.

Но справедлив ли в своих суждениях капитан Кодрингтон? Робин слышала о встречных обвинениях, выдвигаемых против офицеров Королевского военно-морского флота, — якобы источником их усердия являются обещанные призовые деньги, а не ненависть к работорговле и не любовь к людям. Говорили, что любой корабль они трактуют как невольничий и применяют пункт об оснастке в самом широком смысле.

Робин поискала брошюру, подробно разъясняющую этот пункт.

Пункт об оснастке гласил: чтобы корабль мог считаться невольничьим, он должен отвечать одному из оговоренных условий. Корабль можно арестовать, если для проветривания трюмов на его люках установлены решетки; если трюмы разделены переборками, облегчающими установку палуб для рабов; если на борту есть запас досок, которые можно настелить, соорудив невольничьи палубы; если на борту есть кандалы и запоры или ножные кандалы и наручники; если бочонков для воды на нем слишком много для команды и пассажиров; если на корабле несоразмерно много кухонных чанов, или слишком большие котлы для варки риса, или запасы риса или муки чрезмерно велики.

Даже если корабль вез туземные циновки, которые могли использоваться как подстилки для рабов, его дозволялось арестовать и отправить в порт с призовой командой. Вот какие полномочия были предоставлены людям, получавшим от ареста кораблей финансовую выгоду.

Не был ли капитан Кодрингтон охотником за наживой, не скрывались ли за светлыми фанатичными глазами алчность и жажда личного обогащения?

Робин внезапно захотелось, чтобы так оно и было, и все же доктор надеялась, что в отношении «Гурона» ее соотечественник ошибается. Но тогда почему капитан Сент-Джон, едва заметив британское военно-морское судно, положил руля к ветру и попытался спастись бегством?

Робин пребывала в смятении, почему-то она чувствовала себя виноватой. Ей было необходимо успокоиться. Она набросила на голову и плечи кружевную накидку и снова вышла на палубу. Наступала ночь, ветер усилился и налетал ледяными порывами. «Гурон» отличался малой устойчивостью; борясь со встречным течением, он мчался на юг, тяжело переваливаясь с борта на борт и высоко вздымая брызги.

Зуга сидел в каюте. Сняв пиджак и дымя сигарой, он углубился в список снаряжения, которое экспедиции необходимо было приобрести на мысе Доброй Надежды.

Робин постучала, он пригласил ее войти и радушно поднялся навстречу.

— Сестренка, с тобой все в порядке? Весьма неприятное происшествие, но ведь мы не могли ничего поделать. Надеюсь, ты не расстроилась.

— Тот человек поправится, — сказала она, и Зуга, усадив ее на койку, единственное сиденье в каюте, сменил тему разговора.

— Иногда мне кажется, что лучше было нам собрать поменьше денег на экспедицию. Всегда есть соблазн приобрести чересчур много снаряжения. Отец пересек Африку всего с пятью носильщиками, а нам понадобится по меньшей мере сотня, и каждый понесет по сорок килограммов.

— Зуга, нам надо с тобой поговорить. Наконец-то предоставилась такая возможность.

На волевом грубоватом лице промелькнуло выражение неудовольствия, словно брат догадался, о чем она собирается говорить. Робин выпалила, пока он не успел ее остановить:

— Зуга, этот корабль — невольничий?

Он вынул сигару изо рта и внимательно осмотрел кончик, а потом ответил:

— Сестренка, невольничий корабль воняет так, что его можно учуять за пятьдесят лиг по ветру, и даже после того, как рабов выгрузят, эту вонь не вытравить целой тонной щелока. На «Гуроне» нет такого зловония, как на невольничьем корабле.

— Этот корабль совершает первый рейс у нового владельца, — тихо напомнила Робин. — Кодрингтон обвинил капитана Сент-Джона в том, что он купил этот корабль на прибыль от предыдущих рейсов. «Гурон» еще не успел запачкаться.

— Манго Сент-Джон — джентльмен. — В голосе Зуги зазвенело нетерпение. — Я в этом убежден.

— Владельцы плантаций на Кубе и в Луизиане — самые элегантные джентльмены, каких можно встретить за пределами Сент-Джеймсского двора, — возразила она.

— Я склонен верить его слову джентльмена, — огрызнулся Зуга.

— Что-то ты больно поспешен, Зуга, — произнесла Робин с обманчивой кротостью, но в ее глазах, как в изумрудах, вспыхнули зеленые искры. — Ведь если окажется, что мы плывем на борту невольничьего корабля, это не нарушит твои планы, не так ли?

— Черт побери, женщина, он дал мне слово. — Зуга не на шутку рассердился. — Сент-Джон занимается законной торговлей. Он рассчитывает загрузить «Гурон» слоновой костью и пальмовым маслом.

— Ты осматривал трюмы корабля?

— Он дал мне слово.

— Ты попросишь его открыть трюмы?

Зуга заколебался, на мгновение отвел взгляд, а потом принял решение.

— Нет, не попрошу, — заявил брат тоном, не допускающим возражений. — Это оскорбительно, и он с полным правом возмутится.

— А если мы обнаружим то, чего ты так боишься, цели нашей экспедиции будут дискредитированы, — согласилась она.

— Как начальник экспедиции я принял решение…

— Папа тоже никому не позволял вставать у него на пути, ни маме, ни семье…

— Сестренка, если до прибытия в Кейптаун ты не изменишь своего мнения, нам придется добираться до Келимане на другом корабле. Это тебя устроит?

Она не ответила, продолжая сверлить его обвиняющим взглядом.

— Если мы в самом деле найдем доказательства, — Зуга в волнении взмахнул руками, — что мы сможем сделать?

— Можем сделать заявление под присягой в Адмиралтействе в Кейптауне.

— Сестренка, — он устало вздохнул, видя, что Робин не согласна на компромиссы, — как ты не понимаешь? Если я предъявлю обвинение Сент-Джону, мы ничего не выиграем. Если обвинение окажется необоснованным, мы поставим себя в чертовски нелепое положение, а если, что маловероятно, этот корабль действительно оснащен для работорговли, нам будет грозить серьезная опасность. Не надо ее недооценивать, Робин. С капитаном Сент-Джоном — шутки плохи. — Зуга замолчал и покачал головой, завитые по моде локоны над ушами качнулись. — Я не собираюсь ставить под угрозу тебя, себя или всю экспедицию. Таково мое решение, и советую тебе подчиниться.

Помолчав, Робин медленно опустила взгляд и сцепила пальцы.

— Хорошо, Зуга.

Он вздохнул с облегчением.

— Благодарю за послушание, дорогая. — Зуга склонился к ней и поцеловал в лоб. — Позволь мне сопровождать тебя к ужину.

Робин собралась было отказаться, сказать, что устала и что, как обычно, поужинает одна в каюте, но вдруг ей в голову пришла мысль, и она кивнула.

— Спасибо, Зуга, — сказала она и взглянула на него с той нечастой сияющей, теплой улыбкой, какие всегда его обезоруживали. — Какое счастье иметь за ужином такого красивого спутника.

Она сидела между братом и Манго Сент-Джоном, и, если бы брат не знал ее так хорошо, он бы заподозрил, что Робин возмутительно кокетничает с капитаном. Она источала улыбки, рассыпалась искрами, внимательно вслушивалась в его слова, наполняла вином его бокал, едва он пустел больше чем наполовину, восторженно смеялась скучным остротам американца.

Такое превращение изумило и слегка встревожило Зугу, а Сент-Джон никогда не видел ее такой. Охватившее его поначалу удивление он скрыл за восхищенной полуулыбкой. Что ни говори, в таком настроении Робин Баллантайн была приятной собеседницей. Упрямое, довольно резкое лицо девушки смягчилось и стало почти хорошеньким, свет ламп оттенял и подчеркивал самые привлекательные ее черты — густые волосы, идеальную кожу, сияющие глаза и ровные белые зубы. Настроение Манго Сент-Джона становилось все более приподнятым, он все громче смеялся, она явно возбудила у него интерес. Робин усердно наполняла его бокал, капитан пил столько, сколько ни разу не позволял себе за все плавание, а когда стюард подал сливовый пудинг, он велел принести бутылку бренди.

Неожиданная праздничная атмосфера ужина заразила и Зугу. Когда Робин объявила, что больше не может проглотить ни кусочка, и встала из-за стола, брат протестовал не менее горячо, чем Сент-Джон, но она оставалась непреклонной.

Вернувшись в каюту, Робин принялась собираться. Из кают-компании до нее доносились взрывы хохота. Чтобы никто не вошел, она задвинула засов. Потом встала на колени у сундука и начала в нем рыться. На самом дне были спрятаны мужские молескиновые брюки, фланелевая рубашка и галстук, а также наглухо застегивающаяся матросская куртка и хорошо разношенные полусапожки.

В этот наряд Робин переодевалась, будучи студентом в больнице Сент-Мэтью. Девушка разделась и с минуту стояла, наслаждаясь свободой обнаженного тела, затем позволила себе даже взглянуть вниз, на свою наготу. Робин не была вполне уверена, грешно ли любоваться собственным телом, но подозревала, что грешно. Тем не менее она не отвела взгляда.

Ноги ее были прямые и стройные, грациозный изгиб широких бедер резко сужался к талии, на плоском животе лишь слегка выступала пикантная выпуклость ниже пупка. Дальше она определенно вступала на грешную почву — в этом не было сомнения. Но девушка не устояла и на секунду задержала взгляд. Она в совершенстве понимала предназначение и принципы работы всего сложного механизма собственного тела, как видимых, так и скрытых его частей. Ее смущали и беспокоили лишь чувства, исходящие из этой точки, потому что в Сент-Мэтью ее ничему подобному не учили. Она торопливо перевела взгляд на более безопасную территорию, подняла к макушке длинные распущенные волосы и закрепила их мягким матерчатым беретом.

Груди у нее были круглые и гладкие, как спелые яблоки, такие тугие, что почти не меняли формы, когда она поднимала руки. Сравнение с плодами ей понравилось, и Робин на несколько мгновений дольше положенного возилась с матерчатым беретом, глядя на них. Но хватит любоваться собой, подумала она, натянула через голову фланелевую рубашку, расправила полы у талии, надела брюки — как хорошо снова оказаться в них после этих сковывающих юбок. Присев на койку, девушка натянула полусапожки и застегнула штрипки брюк, потом встала, чтобы застегнуть пояс на талии.

Робин открыла черный саквояж, вытащила сверток с хирургическими инструментами, выбрала самый большой скальпель и рукой проверила лезвие. Оно было острым, как бритва. Доктор сложила скальпель и спрятала в карман брюк. Другого оружия у нее не было.

Собравшись, она плотно закрыла задвижку сигнального фонаря. Каюта погрузилась в полную темноту. Одетая, Робин легла на койку, натянула до подбородка грубое шерстяное одеяло и стала ждать. Смех из кают-компании доносился все реже, мужчины явно воздали должное бутылке бренди. Через какое-то время она услышала на трапе позади каюты тяжелые нетвердые шаги брата, и потом лишь скрипел и кряхтел на ветру корабельный рангоут да время от времени хлопала плохо закрепленная снасть.

От страха и напряжения она была так взвинчена, что не боялась заснуть. Однако время тянулось удручающе медленно. Когда Робин приоткрывала задвижку сигнального фонаря, чтобы посмотреть на карманные часы, руки ее еле двигались. Наконец настало два часа ночи, время, когда тело и дух человека испытывают полный упадок сил.

Она тихо поднялась с койки, взяла затемненный фонарь и подошла к двери. Засов загремел, как ружейный залп. Робин выскользнула наружу.

В кают-компании дымилась единственная масляная лампа, отбрасывая на переборки трепещущие тени. Пустая бутылка из-под бренди перекатывалась по палубе в такт движению судна. Робин опустилась на корточки, стянула сапоги и, оставив их у входа, босиком прошла через кают-компанию к коридору, ведущему в кормовые кубрики.

Она задыхалась, словно долго бежала. Остановившись, приподняла задвижку фонаря и тонким лучом посветила вперед. Дверь в каюту Манго Сент-Джона была закрыта.

Девушка на цыпочках подкралась к ней, одной рукой ощупывая переборку. Вскоре ее пальцы коснулись латунной дверной ручки.

— Господи, помоги мне, — взмолилась она и невыносимо медленно повернула ручку. Ручка легко подалась, дверь на пару сантиметров скользнула в сторону. Сквозь образовавшуюся щель она заглянула внутрь.

Света едва хватало, чтобы что-то разглядеть. В палубе было проделано окошко для компаса с репетиром, так что капитан, не вставая с койки, мог проверить курс корабля. Компас освещался тусклым желтым светом штурвального фонаря, и его отблеск позволил Робин разглядеть каюту.

Мебель в каюте была простая. Койка скрывалась за темной занавеской. Слева стоял запертый сундук с оружием, за ним на крючках висели матросский плащ и костюм, в котором Сент-Джон ужинал. Массивный тиковый письменный стол перед дверью заставлен штативами для латунных навигационных приборов, секстанта, линейки, циркуля, над ним на переборке висели барометр и корабельный хронометр.

Видимо, капитан, раздеваясь, выложил на стол все содержимое карманов. Среди карт и судовых бумаг были разбросаны складной нож, серебряный портсигар, инкрустированный золотом крошечный карманный пистолет того типа, какой любят профессиональные игроки, пара игральных костей из слоновой кости — наверно, после ее ухода Зуга и Сент-Джон опять играли, — и, самое главное, посреди стола лежало то, что она искала, — связка корабельных ключей, которую Сент-Джон обычно носил на пристегнутой к поясу цепочке.

Медленно, очень медленно Робин приоткрыла дверь, не сводя глаз с алькова у правой стены каюты. От качки занавеска слегка колыхалась, и ей пришлось собрать в комок всю волю — вдруг померещилось, что за занавеской шевелится человек, готовый на нее прыгнуть.

Когда дверь приоткрылась настолько, что она смогла проскользнуть внутрь, ей пришлось напрячь все силы, чтобы сделать первый шаг.

На полдороге она застыла на месте: от койки ее отделяли считанные сантиметры. Робин вгляделась в узкий просвет между занавесками и увидела отблеск обнаженного тела, услышала глубокое ровное дыхание спящего мужчины. Это придало ей уверенности, девушка быстро подошла к столу.

Она не могла определить, какой ключ подходит к двери лазарета и к люку, ведущему в главный трюм. Пришлось взять всю тяжелую связку, значит, потом придется вернуться в каюту еще раз. Она не знала, хватит ли у нее на это храбрости. Рука задрожала, тяжелая связка ключей громко звякнула. Робин испуганно прижала ее к груди и в страхе взглянула на альков. За занавесками никто не шевелился, и она босиком тихо скользнула к двери.

Но едва за ней закрылась дверь, занавески алькова резко распахнулись, и Манго Сент-Джон приподнялся на локте. На мгновение он застыл, потом спустил ноги на пол и встал. В два шага капитан достиг стола и обшарил крышку.

— Ключи! — прошипел он, быстро натянул брюки, висевшие на вешалке за его спиной, и выдвинул один из ящиков стола.

Приподняв крышку шкатулки из палисандрового дерева, Манго Сент-Джон достал пару длинноствольных дуэльных пистолетов, сунул их за пояс и направился к двери.

С третьей попытки Робин подобрала ключ к лазарету. Дверь неохотно подалась, пронзительно заскрипели петли. Их визг прозвучал, будто сигнал горна, зовущий в атаку тяжелую кавалерию.

Она заперла за собой дверь. При мысли о том, что теперь никто сюда за ней не войдет, стало легче. Она открыла задвижку фонаря и быстро осмотрелась.

Под лазарет был выделен большой чулан, где хранилась провизия офицеров. С крюков, вбитых в палубу над ее головой, свисали куски копченой ветчины и сухой свиной колбасы, на стеллажах лежали толстые круги сыра, ящики консервов, штабелями были сложены черные бутылки с запечатанными воском пробками, мешки муки и риса, а прямо перед собой Робин заметила люк, закрытый на засов и запертый висячим замком величиной с два ее кулака.

Ключ, отпиравший его, тоже был огромным, толщиной с ее средний палец. Дверца оказалась такой тяжелой, что сдвинуть ее с места удалось, только приложив все силы. Чтобы проникнуть сквозь низкий проход, пришлось согнуться пополам.

Манго Сент-Джон, шедший позади девушки, услышал царапанье по дереву и тихо спустился по ступеням к двери в лазарет. Сжимая взведенный пистолет, он приложил ухо к дубовой обшивке и прислушался, а потом нажал на дверную ручку.

— Черт возьми! — сердито пробормотал капитан, обнаружив, что дверь заперта, и босиком помчался вверх по трапу в каюту первого помощника.

Едва он коснулся мощного мускулистого плеча, как Типпу сразу проснулся. Его глаза сверкнули во мраке, как глаза хищного зверя.

— Кто-то вломился в трюм, — шепнул Сент-Джон, и помощник вскочил с койки. В темноте виднелся его огромный черный силуэт.

— Мы его найдем, — прорычал он, завязывая набедренную повязку. — И скормим рыбам.

Основной трюм казался огромным, как кафедральный собор. В самые дальние уголки не проникал луч фонаря. Груз был сложен высокими грудами, кое-где достигавшими верхней палубы, метрах в пяти над головой.

Она сразу поняла, что его сложили таким образом, чтобы каждый отдельный предмет можно было найти в случае необходимости и вынести через люк, не задевая всей массы. Это очень важно для корабля, который ведет торговлю, переходя из порта в порт. Она также заметила, что все товары тщательно упакованы и снабжены отчетливой маркировкой. Посветив лучом фонаря из стороны в сторону, Робин увидела здесь же ящики со снаряжением их экспедиции. На белой свежей древесине было выведено: «Африканская экспедиция Баллантайнов».

Она вскарабкалась на гору ящиков и тюков и, с трудом сохраняя равновесие на вершине, посветила фонарем вверх, в квадратное отверстие люка, пытаясь разглядеть, есть ли там открытая решетка, и разочарованно вздохнула: нижняя поверхность палубы была обтянута белой парусиной. Девушка вытянулась во весь рост, пытаясь коснуться люка, нащупать под парусиной решетку, но кончики пальцев не доставали до люка на какие-то несколько сантиметров. Внезапно корабль сильно качнуло, и она свалилась в глубокий проход между грудами товара. Она ухитрилась не выпустить фонарь, но горячее масло плеснуло на руку, грозя обжечь кожу до волдырей.

Робин снова взобралась на гору товара, ища доказательства, которые искренне надеялась не найти. В трюме не было поперечных переборок, но грот-мачта проходила сквозь палубу, нижним концом опираясь на киль, и к толстому стволу норвежской сосны были прикреплены клиновидные ступеньки. Возможно, на них и устанавливали палубы для рабов. На одном уровне со ступеньками на мачте были прибиты тяжелые деревянные брусья, похожие на узкие полки. Наверно, опоры для наружных краев палубы. Она прикинула расстояние между ними — сантиметров восемьдесят—девяносто, она считала, что именно такова бывает средняя высота палуб для рабов.

Робин попыталась представить, как выглядит трюм, когда палубы установлены, — множество ярусов, тесные проходы, такие низкие, что человек может лишь проползти по ним, согнувшись пополам. Она насчитала пять рядов полок — пять палуб, пять слоев обнаженных черных тел, уложенных, как сардины в банке. Каждый с обеих сторон касается соседа, каждый лежит в собственных нечистотах и в нечистотах тех, кто лежит над ним, фекалии капают сквозь щели в палубе. Она попыталась представить, как в удушающей тропической жаре корабль попадает в экваториальную полосу штилей, представить, как две тысячи человек мучаются от морской болезни, исходят рвотой и поносом там, где Мозамбикское течение натыкается на мель у мыса Игольный. Попыталась представить, как в этом скопище человеческого страдания вспыхивает эпидемия холеры или оспы, но воображение отказывало. Она выбросила из головы ужасные картины и снова поползла по грудам товара, освещая фонарем каждый уголок, в поисках других доказательств, более весомых, чем узкие полки.

Если на борту есть доски, они наверняка уложены на нижней палубе, под грузом, и добраться до них Робин не могла.

У передней переборки она увидела дюжину прикрученных болтами огромных бочек. Возможно, в них была вода, а может быть, они были наполнены ромом на продажу, или, когда рабов погрузят на борт, ром заменят водой. Проверить, что в них находится, было невозможно, но она постучала по дубовой клепке рукояткой скальпеля, и послышался глухой звук. Значит, бочки чем-то наполнены до краев.

Робин присела на корточки на одном из тюков и, разрезав шов скальпелем, засунула руку внутрь и зачерпнула горсть содержимого, чтобы осмотреть его при свете лампы.

Дешевые бусы, нанизанные на хлопчатобумажные бечевки. Нитка таких бус длиной от кончиков пальцев до запястья называлась «битиль», четыре битиля составляли «хете». Эти бусы из ярко-алого фарфора относились к наиболее высоко ценимой разновидности «сам-сам». За хете таких бус африканец из первобытного племени продаст сестру, за два хете — брата.

Девушка поползла дальше, осматривая ящики и тюки. В них лежали рулоны хлопчатобумажной материи с ткацких фабрик Салема, называемой в Африке «меркани» — искаженное «американский», пестрая ткань из Манчестера под названием «каники». Длинные деревянные ящики были помечены просто «5 шт.», и Робин догадалась, что в них лежат ружья. Огнестрельное оружие — обычный товар на побережье, и нельзя доказать, что за него собираются покупать рабов — оно может быть предназначено для покупки слоновой кости или копаловой смолы.

Она устала ползать и лазать среди нагромождений товаров, нервное напряжение отнимало все силы.

Робин на минуту остановилась, чтобы передохнуть, и облокотилась на один из тюков меркани, как вдруг что-то больно впилось ей в спину. Она пошевелилась, потом сообразила, что в мягкой ткани не должно быть твердых бугров. Пошарила вокруг и еще раз распорола укутывающую тюк мешковину.

Между слоями материи торчали какие-то черные предметы, холодные на ощупь. Робин вытащила один из них — это оказались какие-то железные петли, соединенные цепью. Она сразу их узнала. В Африке их называли «браслетами смерти». Вот наконец и доказательство, твердое и неопровержимое, ибо такие стальные наручники с легкими походными цепями были неотъемлемым атрибутом работорговли.

Робин разорвала тюк шире. Между слоями ткани лежали сотни железных наручников. Поверхностный обыск, совершенный военной досмотровой командой, даже если бы он был возможен, вряд ли помог обнаружить этот зловещий тайный груз.

Она взяла одни наручники, чтобы показать брату, и начала пробираться к корме, в лазарет. Внезапно ее охватило острое желание поскорей выбраться из этой темной пещеры с пляшущими по стенам грозными тенями, вернуться в уютную безопасную каюту.

Девушка почти дошла до двери в лазарет, как вдруг на палубе раздался громкий скрежет, и она застыла от ужаса. Звук повторился. У Робин хватило благоразумия погасить фонарь, и она сразу об этом пожалела. Темнота навалилась на доктора всей своей удушающей тяжестью, ее охватила паника

С грохотом, похожим на пушечный выстрел, крышка главного люка распахнулась. Оглянувшись, она увидела в квадратном просвете белые булавочные головки звезд. Огромная темная тень свалилась внутрь, мягко приземлилась на груду тюков, и почти в тот же миг люк снова захлопнулся. Звезды погасли.

От ужаса у Робин волосы встали дыбом. В трюме кто-то находился, и это парализовало ее на несколько долгих драгоценных секунд. Потом, подавив подступающий к горлу вскрик, она снова кинулась к люку, ведущему в лазарет.

Перед ней на мгновение мелькнула фигура, не узнать которую было нельзя. Девушка поняла, что в трюме вместе с ней заперт Типпу, и ужас сковал ее еще сильнее. Ей представилось, как огромная безволосая жаба с омерзительным проворством ползет к ней в темноте, она словно воочию увидела розовый язык, мечущийся между толстых жестоких губ. Сломя голову Робин помчалась к люку, но в темноте оступилась и упала. Она рухнула на спину в глубокий провал между грудами товара и больно стукнулась затылком о деревянный ящик. Полуоглушенная, она выронила фонарь и никак не могла найти его на ощупь. Снова поднявшись на колени, она в полной темноте трюма совершенно потеряла ориентацию.

Робин понимала, что лучше всего сейчас притихнуть, не издавая ни звука, пока человек, который на нее охотится, не обнаружит себя, и съежилась в узком проходе между двумя ящиками. Удары сердца гудели в ушах, как барабан, казалось, сердце бьется где-то у самого горла, и каждый вздох давался с трудом.

Пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы снова овладеть собой, обрести способность думать.

Она попыталась определить, с какой стороны находится лазарет, это был единственный путь к спасению, и поняла, что найти его удастся, только если ощупью добраться до деревянного борта корабля и двигаться вдоль него. Мысль о таком путешествии, когда за ней охотится эта гнусная тварь, привела ее в ужас. Девушка поглубже забилась в узкую щель и прислушалась.

Трюм наполняли тихие шорохи, которых Робин раньше не замечала, — скрипел и трещал корабельный рангоут, шуршали веревки, удерживающие груз, — и вдруг она услышала совсем рядом движение живого существа. Инстинктивно подняв руку, чтобы защитить голову, она едва успела сдержать крик ужаса. Застыв в такой позе, девушка ждала удара, но он так и не обрушился.

Вместо этого Робин услышала позади приподнятого плеча еще один шорох, едва различимый. Кровь застыла у нее в жилах, ноги подкосились. Типпу здесь, рядом, в темноте, играет с ней как кошка с мышкой. Наверно, он нашел ее по запаху. Каким-то животным чутьем он обнаружил ее и сжался, готовый нанести удар, а ей остается только ждать.

Что-то мягкое коснулось ее плеча, и, не успела она отпрянуть, как существо вскарабкалось на шею, прощекотало по лицу. Девушка опрокинулась назад и завизжала, отчаянно отбиваясь стальной цепью и наручниками, которые все еще сжимала в руке.

Зверек пронзительно заверещал, как рассерженный поросенок, а она все колотила и колотила воздух. Потом животное исчезло. Робин услышала шорох крошечных ножек по деревянному ящику и поняла, что это была корабельная крыса

Девушка вздрогнула от отвращения, но на мгновение ей стало легче. Правда, ненадолго.

Внезапно ее ослепила молниеносная вспышка света. Луч фонаря быстро окинул трюм и погас. Темнота стала еще гуще.

Враг услышал крик и посветил лучом в ту сторону, откуда он раздался. Может быть, Типпу ее увидел, потому что она уже выбралась из укрытия между двумя ящиками. Но и Робин теперь знала, в каком направлении двигаться. За короткий миг вспышки девушка успела сориентироваться и поняла, где находится люк.

Доктор бросилась на кучу мягких тюков и по-пластунски поползла к люку, но остановилась и задумалась. Типпу, разумеется, знает, как она проникла в трюм, и догадывается, что она попытается убежать тем же путем. Нужно двигаться осторожно, крадучись, быть готовой к тому, что свет в любой миг может вспыхнуть снова, и не попасться прямиком в ловушку, которую помощник капитана обязательно ей расставит.

Робин крепче сжала железную цепь. Только теперь она поняла, что может воспользоваться ею как оружием, более действенным, чем короткий скальпель в кармане. Оружие! Впервые мисс Баллантайн подумала о том, что должна защищаться, а не просто припадать к земле, как цыпленок, увидевший ястреба. «Робби всегда была храброй девчонкой». Она словно наяву услышала голос матери, встревоженный, но полный затаенной гордости. Мать всегда так говорила, когда Робин успешно оборонялась от деревенских драчунов или не отставала от брата в его самых невероятных проделках. Теперь, похоже, ей понадобится вся ее храбрость.

Зажав цепь в правой руке, доктор крадучись, по-пластунски поползла к люку, то и дело замирая и прислушиваясь. Казалось, прошла вечность, пока ее пальцы коснулись дощатой обшивки кормовой переборки. Теперь до люка оставался всего шаг-другой, и наверняка именно там Типпу ее и поджидал.

Робин приникла к палубе, крепко прижавшись спиной к обшивке, и подождала, пока сердце перестанет колотиться и она сможет что-нибудь расслышать, но скрип и треск деревянного корпуса, шепот моря и удары волн, раскачивающих «Гурон», полностью заглушали любой шорох, издаваемый преследователем.

Она наморщила нос: сквозь всепроникающую вонь трюмной воды пробился какой-то непривычный запах. Пахло горячим маслом из прикрытого заслонкой фонаря. Робин прислушалась, и ей почудилось, что она слышит тихое потрескивание. Враг близко, совсем рядом, стережет люк и готов распахнуть заслонку фонаря, едва определит, где она находится.

Медленно, еле ощутимо Робин поднялась и вгляделась в темноту, туда, где стоял Типпу, потом переложила скальпель в левую руку, а правую руку с цепью и железными наручниками отвела назад, приготовившись к удару.

Коротким броском она метнула скальпель, целясь так, чтобы нож упал достаточно близко от этого чудовища, заставив его двинуться прочь от нее.

Скальпель ударился обо что-то мягкое, звук вышел приглушенным, едва не затерялся среди прочих шорохов, но потом он с тихим звоном соскользнул на палубу, и в тот же миг яркий свет залил трюм.

Из темноты, невероятно близко, выступила огромная грозная тень Типпу. Помощник держал горящий фонарь высоко в левой руке, и на круглом голом куполе его черепа мерцали желтые блики. Он набычившись отвел назад правую руку с увесистой дубинкой, его мускулы вздулись и заходили, как округлые холмы. Всего один миг Типпу смотрел в противоположную от нее сторону. Поняв, что перед ним никого нет, он пригнул к груди огромную круглую голову и со звериным проворством развернулся.

Девушкой руководил только инстинкт. Она взмахнула тяжелыми наручниками. Прожужжав, они описали в свете фонаря мерцающий круг и ударили Типпу в висок. Раздался треск, словно хрустнул сломанный бурей толстый сук, и его голова разверзлась, как кошель с багровой бархатной подкладкой. Великан покачнулся на широко расставленных ногах, как пьяный, колени под ним начали подгибаться. Робин снова взмахнула цепью, вложив в удар всю силу тела и всю глубину страха. Блестящий желтый череп прорезала еще одна глубокая алая рана. Помощник капитана медленно рухнул на колени. Точно в такой же позе она каждое утро видела его на юте, где он молился по мусульманскому обычаю, обратясь лицом к Мекке. Теперь он снова коснулся палубы лбом, но на этот раз из разбитой головы струилась кровь.

Фонарь, продолжая гореть, звякнул о палубу, и в его свете Типпу тяжело перекатился на бок. Дыхание хрипло клокотало у него в горле, глаза закатились, невидяще сверкнув мертвенными белками, толстые ноги задергались в конвульсиях.

Робин глядела на поверженного гиганта, пораженная ужасом содеянного. В ней шевельнулась потребность прийти на помощь любому раненому или искалеченному живому существу, но это длилось всего несколько секунд. Глаза Типпу снова вернулись в орбиты, взгляд постепенно становился осмысленным. Трепещущая желтая грудь начала медленно вздыматься, конечности уже дергались не так судорожно, их движения стали более координированными, голова приподнялась, все еще покачиваясь из стороны в сторону. Он вопросительно озирался.

Невероятно — два рубящих удара не покалечили этого человека, а всего лишь ненадолго оглушили, и через несколько секунд он будет в полном сознании и с яростью кинется на нее, гораздо более опасный, чем раньше. Робин с криком бросилась через открытый люк в лазарет. По дороге он схватил ее за лодыжку, девушка потеряла равновесие и чуть не упала, но сумела рывком высвободиться и нырнула в просвет люка.

В свете упавшего фонаря она увидела, что Типпу на четвереньках ползет к ней, и всей тяжестью навалилась на люк. Дверца захлопнулась с глухим стуком, Робин задвинула засов, и в тот же миг помощник капитана плечом толкнул люк с такой силой, что переборка сотряслась.

Ее руки дрожали так, что пальцы не слушались. Она лишь с третьей попытки сумела закрепить цепь и запереть люк на замок. После этого Робин рухнула на палубу и разрыдалась. Слезы смыли страх, она немного успокоилась и собралась с силами.

Она с трудом поднялась на ноги. Голова кружилась, ее пьянило странное, до сих пор неведомое чувство свирепого ликования. Мисс Баллантайн понимала, что ее пьянит победа, вырванная в бою, рана, нанесенная ненавистному противнику, и знала, что позже ощутит вину за это — позже, но не сейчас.

Ключи все еще были там, где она их оставила, в двери из лазарета в кают-компанию. Доктор распахнула дверь и застыла на пороге, внезапное ощущение тревоги развеяло буйный восторг.

Она поняла, что кто-то прикрутил фитиль лампы в кают-компании. В тот же миг сильные пальцы схватили ее сзади за запястье, опрокинули и прижали к палубе.

— Лежи смирно, черт бы тебя побрал, а не то шею сверну, — яростно прошептал ей в ухо Манго Сент-Джон.

Ее рука, державшая цепь, оказалась зажатой, противник навалился на нее всей тяжестью, уперся коленом в поясницу и с силой надавил. Дикая боль скрутила позвоночник, Робин едва не закричала.

— Типпу довольно быстро выкурил тебя оттуда, — пробормотал Сент-Джон с мрачным удовлетворением. — Ну-ка, посмотрим, кто ты таков, а потом подвесим на решетке.

Он нащупал и стянул матерчатый берет, прикрывавший ее голову. Волосы рассыпались струящейся волной, замерцали в свете ламп, и он удивленно хмыкнул. Его хватка ослабла, колено перестало давить ей на позвоночник. Капитан грубо схватил Робин за плечи и перевернул на спину, чтобы разглядеть лицо.

Она быстро перевернулась, высвободила руку и изо всех сил хлестнула его цепью по лицу. Сент-Джон выставил обе руки, чтобы перехватить удар. Девушка увернулась, как угорь, выскользнула из-под него и метнулась к двери кают-компании.

Капитан оказался проворнее, его пальцы стальной хваткой вцепились в тонкую фланелевую рубашку, и та разорвалась от воротника до подола Робин развернулась и еще раз стегнула его цепью, но он был к этому готов и поймал ее за запястье.

Она яростно лягнула его в голень и подсекла пяткой за лодыжку. Сплетясь в клубок, они рухнули на деревянную палубу, и Робин почувствовала, что ее уносит свирепая бесшабашная ярость. Она шипела и рычала, как кошка, пыталась выцарапать ему глаза, ее ногти оставляли у него на шее кровавые борозды. Рубашка Робин превратилась в лохмотья, жесткие темные волосы на мужской груди щекотали ее нежные обнаженные соски, и она в пылу безумной ярости смутно осознала, что на ней надеты лишь брюки. Ноздри наполнил запах мужского тела. Капитан пытался, навалившись всей тяжестью, удержать ее бешено мелькающие руки.

Она приподняла голову, стараясь вцепиться зубами в это красивое раскрасневшееся лицо, но он сзади схватил ее за волосы и сильно крутанул. Боль, казалось, прокатилась по всему телу и вспыхнула внизу живота теплой судорогой, от которой перехватило дыхание.

Сент-Джон крепко держал Робин, она не могла пошевелиться, силы покидали ее, по телу разлилась истома. Робин вгляделась в лицо капитана со странным удивлением, словно видела его впервые. Она заметила какие у него белые зубы, как в чувственной усмешке изогнулись губы, а свирепые желтые глаза затуманились неясным безумием, таким же, какое сжигало ее.

Робин последним слабым усилием попыталась оттолкнуть Манго и приподняла колено, целясь в пах, но капитан, увернувшись, приподнял ее и поглядел на обнаженную грудь девушки.

— Святая Мария, матерь Божья! — прохрипел он, и Робин увидела; как напряглись жилы у него на шее, как желтым огнем вспыхнули его глаза, но даже когда Сент-Джон разжал пальцы, она не могла шевельнуться. Капитан выпустил ее волосы и медленно провел рукой по телу, обхватив пальцами сначала одну тугую маленькую грудь, затем другую.

Он разжал руки, но воспоминание о его ладонях продолжало щекотать кожу девушки, как крылья бабочки. Сент-Джон требовательно подергал застежки ее брюк. Робин закрыла глаза и запретила себе думать о том, что сейчас произойдет. Она понимала, что ничего не в силах поделать, и тихо плакала, испытывая странный мученический восторг.

Ее плач задел в нем какую-то глубоко скрытую струну, туманные желтые глаза на мгновение прояснились, хищное выражение на лице сменилось нерешительностью. Он вгляделся в распростертое под ним белое тело, и в глазах мелькнул ужас.

— Прикройся! — грубо сказал Манго Сент-Джон, и на нее холодной лавиной обрушилось ощущение утраты, а следом нахлынули жгучий стыд и чувство вины.

Робин с трудом поднялась на колени, прижимая к телу остатки одежды. Внезапно ее затрясло, словно от холода.

— Нечего было драться, — проговорил он. Сент-Джон пытался овладеть собой, но голос у него дрожал не меньше, чем у нее.

— Я вас ненавижу, — безрассудно прошептала Робин и вдруг поняла, что это правда. Она ненавидела его за те чувства, которые он в ней возбудил, за наступившую следом боль и вину, за горечь и утрату.

— Надо было тебя убить, — пробормотал капитан, не глядя на нее. — Напрасно я не позволил этого Типпу.

Угроза ее не испугала. Робин, как могла, привела в порядок одежду, но до сих пор стояла перед ним на коленях.

— Уходи! — Он почти кричал. — Иди к себе в каюту.

Девушка медленно поднялась, на мгновение замешкалась и повернулась к трапу.

— Доктор Баллантайн! — окликнул он, и Робин оглянулась. Сент-Джон поднялся и встал у двери в лазарет, держа в одной руке ключи, в другой — наручники и цепь. — Не стоит рассказывать брату о том, что вы здесь нашли. — Капитан овладел собой, его голос звучал тихо и холодно. — С ним я не стану церемониться. Через четыре дня мы прибудем в Кейптаун, — продолжал он. — После этого можете делать все, что хотите. А до тех пор больше не злите меня. Хватит того, что я один раз вас отпустил.

Она с безмолвной яростью пожирала его глазами, чувствуя себя жалкой и беспомощной.

— Спокойной ночи, доктор Баллантайн.

* * *

Едва Робин успела спрятать брюки и рваную рубашку на дно сундука, растереть синяки бальзамом, натянуть ночную сорочку и нырнуть под одеяло на узкую койку, как в дверь каюты постучали.

— Кто там? — хрипловато откликнулась она, еще не вполне оправившись после ночных приключений.

— Это я, сестренка, — раздался голос Зуги. — Кто-то раскроил череп Типпу. Кровью залило всю палубу. Не могла бы ты прийти?

На мгновение Робин вспыхнула первобытным торжеством. Она попыталась подавить это чувство, но это ей не вполне удалось.

— Иду.

В кают-компании сидели трое — Зуга, второй помощник и Типпу. Манго Сент-Джона не было. Типпу, обнаженный, если не считать набедренной повязки, с бесстрастным видом восседал под масляной лампой, на шее и плечах ручьями запеклась темная густая кровь.

Второй помощник прижимал к его черепу клок грязной ваты. Когда Робин убрала его, кровь из раны снова заструилась.

— Бренди, — потребовала она.

Доктор ополоснула руки и инструмент — Робин верила в учение Дженнера и Листера — и только потом погрузила в рану кончик пинцета. Она пережала и скрутила сосуды. Типпу не шелохнулся, не изменился в лице, а ею все еще владело языческое буйство, не признающее клятвы Гиппократа.

— Нужно промыть раны, — сказала она и быстро, пока проснувшееся сознание не успело ее остановить, плеснула в рану крепкого бренди и промокнула.

Типпу сидел неподвижно, как резной божок в индуистском храме, словно и не чувствовал, как спиртное обжигает незащищенные ткани.

Робин перетянула сосуды шелковой ниткой, выпустив конец из раны наружу, а потом сшила ее края аккуратными ровными швами и туго их стянула. С каждым стежком на гладком лысом черепе вздувался острый бугорок.

— Я вытяну нитку, когда сосуды омертвеют, — сказала она Типпу. — Швы можно снимать через неделю.

Робин решила не тратить на него лауданум. Этот человек, видимо, нечувствителен к боли, а ею до сих пор владела безграничная злость.

Помощник поднял шарообразную голову.

— Ты хороший доктор, — торжественно заявил он, и она получила урок, который запомнила на всю жизнь: чем сильнее слабительное, чем горше и отвратительнее на вкус лекарство, чем радикальнее операция, тем более сильное впечатление производит на африканского пациента мастерство хирурга.

— Да, — мрачно кивнул Типпу, — ты чертовски хороший доктор. — Он раскрыл ладонь. На огромной лапище лежал скальпель, который Робин оставила в трюме «Гурона». Не произнеся ни слова, он вложил его в обмякшую руку девушки и с жутковатым проворством выскользнул из кают-компании, а она осталась стоять, глядя ему вслед.

«Гурон» мчался на юг, беззаботно разрезая форштевнем волны Южной Атлантики. Они пенились у бортов и исчезали за кормой, прорезанные длинным гладким кильватером.

Теперь их сопровождали морские птицы. С востока прилетали и парили у них за кормой веселые олуши с желтым горлом и черными ромбами вокруг глаз. Когда из камбуза выбрасывали за борт объедки, они с резким криком ныряли за ними. Появились и тюлени, они высовывали из воды обрамленные бакенбардами морды и с любопытством смотрели, как высокий клипер острым носом рассекает море, спеша на юг.

Иногда сверкающую голубизну вод нарушали длинные змееподобные плети морского бамбука, сорванного со скалистых берегов ветрами и штормами, частыми в этих бурных морях.

Все эти признаки указывали, что берег близко, что он скрыт неподалеку за восточным горизонтом, и Робин каждый день по многу часов стояла у левого борта, глядя вдаль, страстно мечтая хоть одним глазом увидеть землю, вдохнуть ветер, насыщенный сухим пряным ароматом трав, посмотреть на песок, отливающий на закате чудесными красноватыми и золотыми оттенками. Но Сент-Джон так и не дал доктору взглянуть на сушу, хоть и подошел к ней довольно близко перед тем, как лечь на правый галс для последнего перехода к Столовой бухте.

Едва Манго Сент-Джон появлялся на юте, Робин поспешно сбегала вниз, не бросив в его сторону ни единого взгляда, запиралась в каюте и подолгу сидела там одна, так что даже Зуга заподозрил, что с ней что-то неладно. Он десятки раз пытался вызвать ее на разговор. Робин каждый раз прогоняла его, не желая отпирать дверь.

— Со мной все в порядке, Зуга, просто мне хочется побыть одной.

А если он пытался присоединиться к сестре в ее одиночных бдениях у поручней, она отвечала ему коротко и односложно и изводила его так, что брат, топнув ногой, удалялся и оставлял ее в покое.

Она боялась разговаривать с ним, боялась, что проболтается и расскажет, что обнаружила в трюме «Гурона» приспособления для перевозки невольников, и тем самым навлечет на него смертельную опасность. Робин хорошо знала своего брата, знала его буйный норов и не сомневалась в его храбрости. Не подвергала она сомнению и предупреждение Сент-Джона. Чтобы защитить себя, капитан убьет Зугу — убьет собственноручно, Робин видела, как он владеет оружием, или подошлет Типпу, чтобы тот сделал дело среди ночи. Она обязана уберечь брата, пока они не достигнут Кейптауна или пока она сама не свершит того, что ей предначертано.

«Я воздам, говорит Господь». Робин нашла эти слова в Библии и тщательно в них вчиталась, а потом обратилась к Богу, моля дать ей знак, но не получила его и закончила молитву в еще большем смятении и замешательстве, чем начала.

Стоя на коленях на голых досках каютного настила у койки, она снова и снова возносила молитвы, пока не заболели колени, и постепенно ей стал ясен ее долг.

За один год проданы в рабство три тысячи душ — в этом обвинил Сент-Джона капитан Королевского военно-морского флота. А сколько тысяч было до того, сколько тысяч еще последует, если позволить ему продолжать свои черные дела, если никто не помешает его набегам на восточное побережье Африки, на африканские земли и народы, те народы, которые она поклялась защищать, опекать и привести в объятия Господни.

Ее отец, Фуллер Баллантайн, был величайшим защитником свободы, безжалостным противником отвратительной торговли людьми. Он называл работорговлю «кровоточащей язвой на совести цивилизованного мира, которую надо вырвать с корнем любой ценой». Она дочь своего отца, она дала клятву перед лицом Господа.

Этот человек, этот зверь воплотил в себе все горе и зло, всю чудовищную жестокость своей мерзкой профессии.

— Молю тебя, Господи, укажи мне мой долг, — просила Робин, и к молитве примешивались стыд и чувство вины. Ей было стыдно оттого, что его глаза шарили по ее полуобнаженному телу, что его руки касались и ласкали ее, стыдно за то, что потом он ее унизил, обнажив собственное тело. Девушка торопливо отогнала это видение, слишком ясное, превозмогающее все. — Господи, дай мне силы, — взмолилась она.

Ей было стыдно и терзала вина за то, что его взгляд, его касание, его тело не вызвали у нее должного гнева и отвращения, а наполнили греховным восторгом. Сент-Джон ввел ее в искушение. Впервые за двадцать три года она столкнулась с настоящим грехом, и у нее не хватило силы духа. За это она его ненавидела.

— Укажи мне мой долг, Господи, — вслух взмолилась мисс Баллантайн, неуклюже поднялась с колен и присела на край койки. Положив на колени потрепанную Библию в кожаном переплете, она снова зашептала. — Молю тебя, Боже, настави свою верную слугу.

Робин наугад раскрыла книгу и с закрытыми глазами ткнула пальцем в текст. Открыв глаза, она удивленно вздрогнула, ибо никогда еще совет, полученный с помощью этого обряда, не был таким недвусмысленным. Девушка открыла Книгу Чисел, главу 35, стих 19: «Мститель за кровь сам может умертвить убийцу; лишь только встретит его, сам может умертвить его».

Робин не обманывала себя — выполнить тяжкий долг, возложенный на нее прямым велением Господним, будет очень трудно. Роли легко могут перемениться, и она из мстительницы превратится в жертву.

Этот человек столь же опасен, сколь и порочен, а время работает против нее. В полдень Зуга определил положение солнца и вычислил, что корабль находится в ста пятидесяти милях от Столовой бухты, а ветер держался ровный и сильный. Следующим утром на заре из моря покажется высокая гора с плоской вершиной. Нет времени составлять хитроумные планы. Она должна действовать быстро и решительно.

В ее саквояже с медикаментами найдется дюжина бутылочек… но нет, смерть от отравления — самая отвратительная. В больнице Сент-Мэтью Робин видела человека, умирающего от отравления стрихнином. Она никогда не забудет, как в конвульсиях изогнулась его спина, как он стоял на макушке и пятках, похожий на натянутый лук.

Нужно найти другой способ. У Зуги в каюте был большой морской револьвер «кольт». Он научил ее, как заряжать и разряжать его. Была еще винтовка «шарпс», но все это оружие принадлежало ее брату. Ей ничуть не улыбалось увидеть, как Зугу повесят на парадном плацу перед Кейптаунской крепостью. Чем проще и бесхитростнее будет план, тем легче его осуществить, поняла она и сразу придумала, что делать.

В дверь вежливо постучали, и Робин вздрогнула.

— Кто там?

— Доктор, это Джексон. — Это был стюард капитана. — В кают-компании накрыт ужин.

Она и не заметила, что стало совсем поздно.

— Я сегодня не буду ужинать.

— Вам нужно поддерживать силы, мэм, — уговаривал Джексон через закрытую дверь.

— Может быть, вы здесь врач? — съязвила она, и стюард, шаркая ногами, спустился по трапу.

Робин с утра ничего не ела, но не чувствовала голода, живот свело от напряжения. Она немного полежала на койке, набираясь решимости, потом встала и выбрала самое старое платье из тяжелой темной шерсти. Из всего ее гардероба с ним расстаться будет легче всего, а темный цвет поможет затеряться в тени.

Она вышла из каюты и быстро поднялась на верхнюю палубу. На юте не было никого, кроме рулевого, лампа на нактоузе слабо освещала его загорелое лицо.

Доктор тихо подошла к световому люку кают-компании и заглянула вниз.

Во главе стола сидел Манго Сент-Джон, перед ним лежал кусок горячей солонины, от которого шел пар. Он отрезал тонкие ломтики мяса, смеясь какой-то шутке Зуги. С одного взгляда она поняла все, что хотела узнать. Если не крикнет вахтенный или не понадобится переложить паруса, Сент-Джон еще по меньшей мере полчаса не двинется с места.

Робин вернулась к трапу, прошла мимо своей каюты и спустилась к кормовым кубрикам. Дойдя до каюты капитана, девушка потянула за дверную ручку. Дверь легко раздвинулась, она вошла и закрыла ее за собой.

Всего несколько минут ушло на то, чтобы найти в ящике тикового стола оружейную шкатулку. Она раскрыла ее и вытащила красивый пистолет. Крапчатые стволы из дамасской стали были покрыты золотой инкрустацией, изображавшей охотничью сцену с лошадьми, собаками и егерями.

Робин присела на край койки, зажала пистолет между коленями дулом вверх, отвинтила крышку серебряной пороховницы и отмерила нужную дозу тонкого пороха. Работа была знакомой — Зуга потратил не один час на ее обучение. Она вложила заряд в длинный изящный ствол, заткнула фетровым пыжом, выбрала в отделении для пуль идеальный свинцовый шарик, завернула его в промасленный фетровый лоскуток, чтобы пуля плотнее входила в нарезной ствол, и поместила ее поверх порохового заряда.

Затем она перевернула пистолет, направив дуло вниз, в палубу, приладила поверх бойка затвора медный пистон, оттянула курок, пока он не защелкнулся, полностью взведенный, и положила пистолет на койку рядом с собой. Проделав то же самое с другим пистолетом, Робин положила их, заряженные и взведенные, на край стола рукоятками к себе, чтобы легко было сразу схватить их.

Потом встала посреди каюты, задрала юбки к талии и ослабила завязки панталон. Панталоны свалились на пол, повеяло прохладой, и обнаженные ягодицы покрылись гусиной кожей. Девушка опустила юбки, подхватила панталоны. С силой дернув, она надорвала их и швырнула в другой конец каюты, потом ухватилась обеими руками за застежки корсажа и разорвала их почти до талии. Крючки и петли повисли на обрывках хлопчатобумажных нитей.

Робин взглянула на себя в зеркало из полированного металла, висевшее на переборке у двери. Зеленые глаза блестели, щеки пылали.

Впервые в жизни она подумала, что красива. Нет, не красивая, поправилась она, а гордая, яростная и сильная, как и положено мстительнице. Она была рада, что перед смертью он увидит ее такой, подняла руку и поправила густую прядь волос, выбившуюся из-под ленты.

Мисс Баллантайн села обратно на койку и, взяв в руки заряженные пистолеты, прицелилась сперва из одного, потом из другого в латунную ручку двери, положила пистолеты на колени и приготовилась ждать.

Робин оставила часы у себя в каюте и не знала, много ли прошло времени. Закрытая дверь заглушала голоса и смех, доносившиеся из офицерской кают-компании, но каждый раз, когда наверху скрипела какая-нибудь доска или гремели корабельные снасти, у нее внутри все сжималось, она поднимала пистолеты и направляла их на дверь.

Внезапно послышались шаги, которые ни с чем нельзя было спутать. Его походка напоминала поступь леопарда, мечущегося в клетке, — быструю, легкую и тревожную. Он шел по палубе у нее над головой, но шаги раздавались так близко, словно он был рядом с ней в каюте. Робин подняла взгляд к палубе и, покачивая головой, проследила его движения от одного борта юта к другому.

Она знала, что он там делает, много раз доктор наблюдала за ним по вечерам. Сначала капитан тихо поговорит с рулевым, проверит курс корабля, начерченный мелом на грифельной доске, затем сверит показания дрейфующего за кормой лага. Потом зажжет тонкую гаванскую сигару и начнет расхаживать по палубе, сцепив руки за спиной. Быстрыми взглядами он оценивает состояние парусов, всматривается в облака, ища признаки перемены погоды, останавливается, чтобы вдохнуть аромат моря, ощутить бег корабля, а потом вновь начинает мерить шагами палубу.

Внезапно шаги смолкли, и Робин застыла как вкопанная. Время пришло. Сент-Джон остановился, чтобы выбросить за борт окурок и проследить, как тот мелькнет в темноте и исчезнет в море.

У нее еще было время убежать, и она почувствовала, что решимость иссякает. Робин приподнялась. Если уйти сейчас же, она успеет добраться до своей каюты, но ноги отказывались повиноваться. Шаги над головой зазвучали по-иному. Он спускался. Бежать уже поздно.

Задыхаясь, она рухнула на койку и подняла пистолеты. Они неуверенно покачивались, и Робин поняла, что у нее дрожат руки. Немыслимым усилием воли девушка уняла дрожь. Дверь распахнулась, и в каюту, пригнувшись, вошел Манго Сент-Джон. Увидев темную фигуру и два нацеленных на него пистолета, он остановился.

— Они заряжены, курки взведены, — охрипшим голосом предупредила Робин. — А я не стану колебаться.

— Я вижу. — Капитан медленно выпрямился, почти задевая палубу головой.

— Закройте дверь, — сказала она, и Сент-Джон, сложив руки на груди, ногой захлопнул дверь.

На его губах играла насмешливая полуулыбка. При виде него вся тщательно заготовленная речь вылетела у Робин из головы, она начала заикаться и разозлилась на себя.

— Вы работорговец, — выпалила она, и он все с той же улыбкой наклонил голову. — И я должна вас остановить.

— Как вы предполагаете это сделать? — вежливо осведомился Сент-Джон.

— Я вас убью.

— Это поможет делу, — согласился он и снова улыбнулся, сверкнув в темноте белыми зубами. — К несчастью, вас за это скорее всего повесят, если до тех пор команда не разорвет в клочки.

— Вы на меня напали, — сказала Робин. Взглядом она указала на валяющиеся на полу разорванные панталоны и рукояткой пистолета коснулась порванной рубашки.

— Ну и ну, изнасилование! — Капитан хохотнул вслух, и она почувствовала, что отчаянно краснеет.

— Не над чем смеяться, капитан Сент-Джон. Вы продали тысячи человеческих душ в самую жестокую неволю.

Он медленно шагнул к ней, и Робин приподнялась, в ее голосе зазвучала паника.

— Не двигайтесь! Предупреждаю.

Он сделал еще один шаг, и Робин протянула руки вперед, нацелившись в него из обоих пистолетов.

— Буду стрелять.

Улыбка все так же играла у него на губах, глаза, испещренные желтыми искрами, спокойно встречали ее взгляд. Манго Сент-Джон сделал еще один ленивый шаг к ней навстречу.

— У вас необычайно красивые зеленые глаза, я никогда таких не встречал, — произнес капитан, и пистолеты в ее руках задрожали. — А теперь, — мягко добавил он, — отдайте их мне.

Одной рукой Сент-Джон взялся за два золоченых ствола и повернул их вверх, дулами в палубу. Другой рукой осторожно начал разжимать ее пальцы, убирая их с рукоятки и спускового крючка.

— Нет, ты пришла не за этим, — сказал он, и пальцы Робин обмякли.

Капитан взял пистолеты из ее рук, спустил курки с боевого взвода и уложил обратно в подбитую бархатом шкатулку розового дерева. Он поднял девушку, поставил на ноги, и его улыбка уже не была насмешливой, а голос стал ласковым, почти нежным.

— Я рад, что ты пришла.

Робин попыталась отвернуться, но он взял ее пальцами за подбородок и приподнял его. Он склонился к ней, губы его приоткрылись, и теплое влажное касание пронзило ее как током.

Его губы на вкус оказались солоноватыми, дыхание пахло сигарным дымом. Робин попыталась сжать губы, но под ласковым нажимом они раскрылись, язык Манго проник ей в рот. Сент-Джон не убирал пальцев с ее лица, поглаживал щеки, откидывал волосы с висков, легко касался закрытых век, и она в ответ приподняла голову навстречу его рукам.

А когда он медленно расстегнул последние крючки на платье и спустил его с плеч Робин, она в ответ не шелохнулась, лишь почувствовала, что силы покидают ее, и, чтобы не упасть, дочери Фуллера Баллантайна пришлось привалиться к сильной мужской груди, ища опоры.

Сент-Джон выпустил ее губы, оставив их в пустоте и холоде, и девушка открыла глаза. Не веря себе, она увидела, как он склонился к ее груди, увидела темные густые локоны у него на затылке. Робин понимала, что должна это прекратить, остановить сейчас же, пока он не сотворил то, чего она ждала и во что не могла поверить.

Робин попыталась воспротивиться, но из горла вырвался лишь слабый всхлип. Хотела схватить его голову и оторвать от себя, но пальцы лишь вплелись в упругие кудри — так кошачьи когти впиваются в бархатную подушку. Она притянула к себе его голову и выгнула спину, груди напряглись и приподнялись навстречу его ласкам.

Так непривычно было чувствовать на теле его касания, его губы. Казалось, через набухшие, ноющие соски он вот-вот высосет ее душу. Наслаждение становилось невыносимым. Робин старалась не кричать, помня, что в прошлый раз ее вскрик развеял чары, но все-таки не смогла с собой справиться.

Крик получился тихим, похожим на полупридушенный всхлип, и колени у нее подкосились. Не выпуская его голову, она опустилась на низкую койку, и Сент-Джон встал на колени рядом, не отрывая губ от ее тела. В ответ на ласки девушка выгнула спину и оторвала ягодицы от койки, он стянул с нее пышные юбки, они упали на пол.

Внезапно капитан резко отстранился, и она чуть не завизжала, моля его не уходить. Но он всего лишь подошел к двери и запер ее. Когда Сент-Джон возвратился к ней, одежда, казалось, сама собой слетела с него, как утренний туман с горных вершин. Робин приподнялась на локте и, не таясь, разглядывала Манго. Никогда она не видела столь прекрасного зрелища.

«Дьявол тоже красив». Тоненький внутренний голос попытался ее предостеречь, но был слишком далек, слишком тих, и Робин пропустила его мимо ушей. Кроме того, поздно, слишком поздно было прислушиваться к предостережениям — Сент-Джон уже лежал на ней.

Она знала, что будет больно, но не ожидала, что ее пронзит такое жестокое, рвущее вторжение. Ее голова откинулась назад, из глаз хлынули слезы. Но даже сквозь жгучую боль Робин ни разу не посетила мысль отказаться, отринуть его тягучее проникновение, она обеими руками вцепилась ему в шею. Казалось, он мучается вместе с ней — после единственного глубокого толчка Сент-Джон не шевельнулся, пытаясь абсолютной неподвижностью умерить ее боль. Он застыл в оцепенении, как и Робин, его мускулы напряглись так, что готовы были лопнуть, Манго баюкал ее в объятиях.

Внезапно дышать стало легче, Робин глубоким стремительным вдохом втянула в себя воздух, и боль сразу начала менять очертания, превращаясь во что-то невообразимое. Глубоко внутри словно вспыхнула и стала медленно разгораться теплая искра. Подчиняясь притяжению неведомой силы, медленно, сладострастно задвигались бедра. Казалось, она оторвалась от земли и взмывает ввысь, сквозь языки пламени, полыхающие красным огнем по ту сторону сомкнутых век. Во всем мире существовало лишь его тело, оно качалось в вышине и окуналось в нее. Ее наполнил жар, выносить который больше не было сил. И в последний миг, когда ей почудилось, что она умирает, Робин начала падать, падать, как осенний лист, вниз, вниз, пока наконец не опустилась на жесткую узкую койку в полутемной каюте стройного корабля, погоняемого ветром по бурному морю.

Открыв глаза, она увидела прямо над собой его лицо. Сент-Джон глядел на нее задумчиво, торжественно.

Она попыталась улыбнуться, но получилась неуверенная дрожащая гримаска.

— Не смотрите на меня так.

Ее голос звучал глубже, чем обычно, хрипотца слышалась сильнее.

— Мне кажется, я тебя раньше никогда не видел, — прошептал он и проследил пальцем линию ее губ. — Ты совсем другая.

— Что значит — другая?

— Не такая, как остальные женщины. — От этих слов ей вдруг стало больно.

Он пошевелился, отстраняясь, но Робин крепче сжала объятия — мысль о том, что она его потеряет, пронзила ее ужасом.

— У нас будет только одна эта ночь, — сказала она, и Сент-Джон не ответил.

Приподняв одну бровь, он ждал, что Робин опять заговорит.

— И не спорьте, — с вызовом произнесла она.

Его губы начали кривиться в прежней насмешливой улыбке, и это ее разозлило.

— Нет, я был не прав. Ты такая же, как все, — усмехнулся он. — Все-то ты говоришь, все время тебе нужно говорить.

В наказание за эти слова Робин оттолкнула капитана. Но едва он соскользнул с нее, как она ощутила ужасающую пустоту и горько пожалела, что выпустила Сент-Джона, но тут же начала его за это ненавидеть.

— Вы Бога не ведаете, — обвинила она его.

— Не странно ли, — с ласковой укоризной произнес он, — что большинство самых тяжких в истории преступлений совершается с именем Божьим на устах.

Правота этой фразы на мгновение лишила ее дара речи, Робин с трудом приподнялась и села

— Вы покупаете и продаете живых людей.

— Что ты хочешь мне доказать? — Сент-Джон посмеивался, и это еще сильнее разозлило ее.

— Я хочу сказать, что между нами лежит пропасть, через которую никогда не перекинуть мост.

— Мы это только что сделали, и весьма успешно. Она вспыхнула, краска залила не только лицо, но даже шею и грудь.

— Я дала клятву посвятить жизнь уничтожению того, что вы отстаиваете.

— Женщина, ты слишком много болтаешь, — лениво отозвался он и накрыл ее губы своими.

Она отбивалась, но Сент-Джон не выпускал Робин, зажимая ей рот, и приглушенные протесты звучали неубедительно. Когда сопротивление Робин ослабло, он легким толчком уложил ее на койку и снова навалился.

Утром, когда она проснулась, Манго Сент-Джона не было, но на подушке осталась вмятина от его головы. Робин прижалась к ней лицом, вдыхая застоявшийся запах его волос, его кожи, но постель давно остыла. Она коснулась щекой простыни — та была холодной.

Жестокое волнение терзало корабль. Торопливо пробираясь по коридору к себе в каюту, она слышала на палубе голоса матросов. Она боялась встретить на пути кого-нибудь из команды, а тем более брата. Каким предлогом она оправдает свою прогулку на заре, как объяснит, почему не ночевала в каюте, почему ее одежда порвана и смята?

Едва она заперла дверь и облегченно привалилась к ней спиной, как в дальнюю стену каюты кулаком постучал Зуга.

— Робин, вставай! Одевайся. Земля на горизонте. Иди посмотри!

Робин торопливо окунула фланелевый лоскут в эмалированный кувшин с холодной морской водой и обтерлась. Тело распухло, болью отзываясь на прикосновение, на лоскуте остался след крови.

— След позора, — жестоко сказала она себе, но чувства противоречили словам. Дочь Фуллера Баллантайна парила, как на крыльях, ее наполняло ощущение физического благополучия и появился здоровый аппетит. Робин с нетерпением ждала завтрака.

Легкой танцующей походкой она поднялась на верхнюю палубу. Ветер игриво вцепился в ее юбки.

Первым делом она подумала о мужчине. Он стоял у планшира наветренного борта, одетый в одну рубашку, без кителя, и на нее обрушился ураган противоречивых мыслей и чувств. Сильнее всего оказалась мысль о том, что этот человек настолько тощ, угрюм и бесшабашен, что его надо держать за решеткой как угрозу всему женскому роду.

Манго опустил подзорную трубу, повернулся и увидел ее у трапа. Слегка поклонился ей, а она в ответ едва заметно опустила голову, стараясь быть холодной и исполненной достоинства. Навстречу ей, радостно смеясь, спешил Зуга. Он взял сестру за руку и подвел к планширу.

Над зеленовато-стальными водами Атлантики возвышалась гора, грандиозная крепость из серого камня, рассеченная глубокими ущельями и оврагами, поросшими темной зеленью. Робин не помнила, чтобы гора раньше казалась ей такой огромной, она заполняла весь восточный горизонт и достигала небес Вершину горы скрывала толстая перина белых облаков. Облака беспрестанно клубились, сползая с вершины, — так шапка пены на закипающем молоке переливается через край горшка. Но, выплескиваясь на склоны, облака, словно по волшебству, превращались в ничто, растворялись, и ближе к подножию воздух становился прозрачным. Казалось, до горы рукой подать, отчетливо вырисовывались самые мелкие детали ландшафта, крошечные домики у подножия белели, как перья чаек, рассекавших крыльями воздух над клипером.

— Сегодня поужинаем в Кейптауне, — воскликнул Зуга, стараясь перекричать ветер, и при мысли о еде у Робин потекли слюнки.

Джексон, стюард, велел матросам натянуть над палубой кусок парусины, чтобы прикрыться от ветра, и они завтракали на свежем воздухе, на солнце. Трапеза получилась праздничная, Манго Сент-Джон приказал подать шампанское, и они подняли бокалы шипучего белого вина за удачное путешествие и благополучный подход к берегу.

Манго Сент-Джон поднялся.

— Здесь сквозняк, вырывается вон из той расщелины в горе. — Капитан указал вперед, и они заметили, что поверхность моря в устье бухты подернулась рябью. — Ветер налетает предательскими порывами, и не одно судно осталось здесь без мачт. Через несколько минут уменьшим парусность. — Он подал знак Джексону унести складной стол с остатками завтрака, с поклоном извинился и отправился на ют.

Доктор наблюдала, как по его команде убирают паруса с верхних рей, берут два рифа на гроте и ставят штормовой кливер. «Гурон» в полной готовности встретил неверный ветер и вошел в Столовую бухту, обойдя остров Роббен справа по широкой дуге. Когда корабль лег на новый курс, она подошла к юту.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала доктор, и Сент-Джон приподнял бровь.

— Вы не могли бы выбрать более подходящее время… — Капитан красноречиво развел руками, подразумевая ветер, течение и близость опасного берега.

— Другого случая уже не представится, — поспешно ответила она. — Как только вы бросите якорь в Столовой бухте, мы с братом немедленно покинем корабль.

Насмешливая улыбка медленно сползла с его губ.

— Раз вы так решили, нам, похоже, больше нечего сказать друг другу.

— Я хочу, чтобы вы знали почему.

— Я-то знаю почему, — сказал капитан, — но сомневаюсь, что вы сами это понимаете.

Робин впилась в него взглядом, но он отвернулся, чтобы отдать команду рулевому, и обратился к помощнику, стоявшему у подножия мачты.

— Мистер Типпу, будьте добры взять еще один риф.

Сент-Джон подошел к ней сбоку, но не взглянул на нее, а поднял голову и всмотрелся в крохотные фигурки матросов, лазающих высоко вверху на грот-рее.

— Видали ли вы когда-нибудь шесть с половиной тысяч гектаров хлопковых полей, когда коробочки готовы к сбору? — тихо спросил он. — Видали ли вы, как кипы хлопка сплавляют на баржах вниз по реке на фабрики?

Робин не ответила, и он продолжил, не медля ни минуты:

— Я все это видел, доктор Баллантайн, и ни один человек не посмеет мне заявить, что с людьми, работающими на моих полях, обращаются как со скотом.

— Вы владеете хлопковой плантацией?

— Да, и после этого плавания приобрету сахарную плантацию на острове Куба. Половина моего груза пойдет в уплату за землю, а другая половина будет выращивать тростник.

— Вы хуже, чем я полагала, — прошептала Робин. — Я думала, вы всего лишь одно из воплощений дьявола. Теперь я вижу, что вы сам дьявол.

— Вы отправляетесь в глубь страны. — Теперь Сент-Джон смотрел на нее. — Когда вы туда доберетесь, если это вообще случится, вы увидите картину истинных человеческих бедствий. Увидите жестокость, какая не снилась ни одному американскому рабовладельцу. Увидите, как люди истребляют друг друга в войнах, гибнут от болезней, как их пожирают дикие звери, и ваша вера в небеса поколеблется. По сравнению с этими зверствами загоны и бараки для рабов покажутся раем земным.

— Вы смеете утверждать, что, отлавливая и заковывая в цепи эти бедные создания, вы оказываете им благодеяние? — вскричала Робин, пораженная ужасом при виде такого бесстыдства.

— Вы когда-нибудь бывали на плантациях Луизианы, доктор? — И он ответил на собственный вопрос: — Нет, разумеется, не бывали. Я вас туда приглашаю. Приезжайте ко мне в гости в Бэннерфилд и сравните, как живут мои рабы и как свирепо истребляют друг друга негры, которых вы встретите в Африке, сравните жизнь моих рабов с той, какую ведут несчастные в трущобах и работных домах вашего любимого зеленого острова.

Робин вспомнила разъедаемых болезнями, потерявших надежду людей, с которыми работала в миссионерском госпитале. Она онемела. Его усмешка снова стала дьявольской.

— Считайте, что это всего лишь насильственное обращение язычников. Я вывожу их из тьмы на пути Господа и цивилизации. То же самое призваны делать и вы, но мои методы более эффективны.

— Вы неисправимы, сэр.

— Да, мэм. Я морской капитан и плантатор. А к тому же я торговец рабами и их владелец и буду сражаться насмерть, чтобы защитить свои права на это.

— О каких правах вы говорите? — воскликнула она.

— О праве кошки на мышь, о праве сильного на превосходство над слабым, доктор Баллантайн. О естественном законе существования.

— В таком случае могу только повторить, капитан Сент-Джон, что при первой возможности я покину корабль.

— Очень сожалею, что ваше решение таково. — Свирепый огонь желтых глаз немного смягчился. — Хотелось бы, чтобы вы решили иначе.

— Я посвящу всю жизнь борьбе с вами и с такими, как вы.

— Какая красивая женщина при этом пропадет. — Он горестно покачал головой. — Но такое решение может дать нам повод встретиться вновь — надеюсь, это произойдет.

— И еще одно, напоследок, капитан Сент-Джон. Я никогда не прощу вам прошлую ночь.

— А я, доктор Баллантайн, никогда ее не забуду.

Зуга Баллантайн осадил лошадь у обочины дороги, как раз перед тем местом, где она переваливала через узкий перешеек между отрогами Столовой горы и Сигнального холма — одного из близлежащих предгорий.

Он соскочил с седла, чтобы дать коню отдохнуть — тот совершил тяжелый подъем из города по крутому склону, — и бросил поводья слуге-готтентоту, который ехал сзади на другой лошади. Зуга немного вспотел, после выпитого накануне вечером вина в висках пульсировала тупая боль. Он пил прославленное, с богатым букетом сладкое вино из Констанции — одного из самых знаменитых виноградников в мире, но голова от него гудит, как после обычного дешевого грога, который подают в портовых тавернах.

За пять дней, что прошли после высадки брата и сестры на берег, дружелюбие жителей Капской колонии поглотило их чуть ли не с головой. Они провели в таверне на Бюйтенграхт-стрит только ночь, а потом Зуга обратился к одному из самых видных торговцев Капской колонии, некоему мистеру Картрайту. Он вручил рекомендательные письма от Почтенной лондонской компании коммерческой торговли с Африкой, и Картрайт сразу предоставил в его распоряжение бунгало для гостей, расположенное в саду его большого изысканного имения на склоне горы, как раз над старинным парком Ост-Индской компании.

С тех пор вечера превратились для них в веселую круговерть ужинов и танцев. Если бы Робин и Зуга не настояли на своем, дни тоже были бы заполнены развлечениями — пикниками, парусными прогулками, рыбной ловлей, верховой ездой в лесу, долгими неспешными обедами на лужайке под раскидистыми дубами, живо напоминавшими Англию.

Зуга, однако, избегал досужего времяпрепровождения и ухитрился завершить все необходимые для экспедиции дела. Прежде всего потребовалось наблюдать за разгрузкой снаряжения с «Гурона», что само по себе представляло непростую задачу, потому что ящики нужно было поднять из трюма и спустить на лихтеры, поджидавшие у борта, а потом перебраться через опасную полосу прибоя и причалить к берегу у пляжа Роджер-Бей.

Затем предстояло устроить временный склад для груза. В этом снова помог мистер Картрайт. Однажды Зуга поймал себя на том, что яростно негодует на настойчивые просьбы сестры, из-за которых и приходилось совершать эту тяжелую работу.

— Черт возьми, сестренка, даже отец при необходимости путешествовал в компании арабских работорговцев. Если этот Сент-Джон действительно торгует рабами, мы должны постараться выведать у него все, что сможем, — его методы и источники. Никто не снабдит нас лучшей информацией для отчета Обществу.

Но его доводы не возымели действия, и, когда Робин пригрозила, что напишет в Лондон директорам Общества и вдобавок даст откровенное интервью редактору «Кейп таймс», Зуга, скрипя зубами, наконец смирился с ее требованиями.

Зуга догадывался, что Сент-Джон отправится в плавание через день-другой, а они останутся ждать следующего попутного корабля, который направится в сторону арабского и португальского побережий.

Он уже предоставил адмиралу капской эскадры Королевского военно-морского флота рекомендательные письма из Министерства иностранных дел, и ему было обещано содействие. Тем не менее он каждое утро проводил по многу часов, нанося визиты судовым агентам и судовладельцам в надежде поскорее найти попутчиков.

— Черт бы побрал эту дуреху, — бормотал Зуга, горько размышляя о сестре и ее причудах. — Она отнимает у нас недели, а то и месяцы.

Время важнее всего. Экспедиция должна была как можно быстрее добраться до Келимане и подняться по реке Замбези подальше от зараженного лихорадкой побережья, прежде чем начнется дождливый сезон и опасность подхватить малярию не сделает их затею самоубийственной.

В эту минуту со склона горы прогрохотал пушечный выстрел. Подняв глаза, он увидел облачко белого дыма, поднимающегося с наблюдательного поста на Сигнальном холме.

Выстрел предупреждал население города, что в Столовую бухту входит корабль. Прикрыв глаза козырьком фуражки, Зуга заметил, как из-за мыса показалось судно. Он не был моряком, но сразу узнал неказистые очертания и торчащую дымовую трубу канонерской лодки военно-морского флота, рьяно преследовавшей «Гурон». Неужели с тех пор и впрямь прошло две недели. Канонерская лодка «Черный смех» раскочегарила котлы, и ветер относил в сторону тонкий флажок темного дыма. Корабль, качнув реями, повернул в бухту, идя против ветра под острым углом, и вскоре прошел меньше чем в километре от стоявшего на якоре «Гурона». Столь близкое соседство этих кораблей, подумал Зуга, открывает невиданные возможности для возобновления вражды между капитанами, но первым чувством, которое испытал майор, было разочарование. Он надеялся, что его экспедицию отвезет на восточное побережье торговое судно. Он резко отвернулся, взял у слуги поводья и легко вскочил в седло.

— Куда дальше? — спросил Зуга слугу, и худенький желтокожий юноша в ливрее сливового цвета — цвета Картрайтов — указал налево.

Дорога здесь разветвлялась, тропинка поднималась на перевал и спускалась к океану, пересекая поперек драконью спину Капского полуострова.

Они ехали верхом еще два часа, последние двадцать минут по глубокой колее, выбитой повозками, и добрались до лощины, разделявшей надвое крутой горный склон. Там, в роще цветущих мимузопсов, спрятался просторный дом под соломенной крышей. Горный склон позади дома густо порос кустарником протеи, по усыпанным цветами веткам с криком сновали длиннохвостые нектарницы. Сбоку с гладкой скалы срывался водопад, он клубился облаком брызг и исчезал в глубоком зеленом пруду, по которому курсировала флотилия уток.

Полуразвалившийся дом выглядел неряшливо, стены давно нуждались в побелке, солома свисала с крыши грязными лохмотьями. Под мимузопсами было как попало разбросано старинное снаряжение, стоял фургон без одного колеса, деревянные части которого были почти целиком съедены червями, валялся ржавый кузнечный горн, в котором сидела на яйцах рыжая курица, с ветвей деревьев свисали полусгнившая сбруя и веревки.

Зуга соскочил с седла, и навстречу ему из-под парадного крыльца с бешеным лаем и рычанием выскочило с полдюжины собак. Они сновали у его ног, и майор принялся отбиваться, пустив в ход хлыст и сапоги, так что рычание сменилось испуганным визгом и воем.

— Кто вы такой, черт возьми, и что вам здесь нужно? — донесся сквозь шум и гам громкий голос.

Зуга еще раз хлестнул огромную лохматую бурскую гончую с гривой жестких волос между лопаток и попал псу точно в морду. Пес отскочил подальше, все еще скаля клыки и издавая убийственный рык.

Майор поднял взгляд на человека, стоявшего на веранде. Под мышкой тот держал двуствольный дробовик, и оба курка были взведены. Человек оказался столь высок, что ему приходилось нагибаться, чтобы не удариться о стреху, но худ, как плакучий эвкалипт, словно десять тысяч тропических солнц выжгли плоть и жир с его костей.

— Имею ли я честь видеть мистера Томаса Харкнесса? — спросил Зуга, стараясь перекричать лай собачьей своры.

— Вопросы здесь задаю я, — прорычал в ответ тощий великан.

Его борода, белая, как грозовое облако над горным вельдом летним днем, свисала до пряжки ремня. Такие же серебристые волосы покрывали голову и доходили до воротника короткой кожаной куртки.

Его лицо и руки обветрели до цвета жевательного табака и были испещрены мелкими пятнышками, похожими на родинки или веснушки, — это свирепое африканское солнце за много лет разрушило верхний слой кожи. Глаза были черными и живыми, как капельки дегтя, но белки подернулись дымчато-желтым — цвет малярийной лихорадки и африканских болезней.

— Как тебя звать, парень? — Томас Харкнесс обладал глубоким сильным голосом.

Без бороды ему можно было бы дать лет пятьдесят, но Зуга знал, что ему семьдесят три. Одно его плечо было выше другого, и рука с изувеченной стороны свисала под неестественным углом. Зуга знал, что его изуродовал лев — прогрыз плечо до кости, но он ухитрился другой рукой вытащить из-за пояса охотничий нож и всадить его хищнику меж передних лап, прямо в сердце. Это случилось сорок лет назад, и увечье стало выразительной приметой Харкнесса.

— Баллантайн, сэр, — крикнул Зуга сквозь лай псов. — Моррис Зуга Баллантайн.

Старик свистнул, переливчатая трель утихомирила собак, и они сгрудились у его ног. Не опуская дробовика, он нахмурился, резкие черты собрались морщинами.

— Отпрыск Фуллера Баллантайна, что ли?

— Так точно, сэр.

— Ей-Богу, сынок Фуллера Баллантайна заслуживает заряда дроби в задницу. Не виляй ягодицами, когда будешь садиться на лошадь, парень, а то я могу не устоять перед соблазном.

— Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с вами, мистер Харкнесс. — Не сходя с места, Зуга улыбнулся искренней, подкупающей улыбкой. — Я ваш величайший поклонник. Я читал все, что о вас написано, и все, что вы написали сами.

— Сомневаюсь, — прорычал Харкнесс, — мое они почти все сожгли. Слишком крепко для их нежных печенок.

Но враждебный огонь в его глазах, мигнув, погас. Он вздернул подбородок, рассматривая стоявшего перед ним молодого человека.

— Не сомневаюсь, что вы столь же невежественны и высокомерны, как и ваш отец, но по крайней мере обходительнее. — Он посмотрел на сапоги Зуги, а потом медленно поднял взгляд, изучая его. — Поп, — спросил он, — как отец?

— Нет, сэр, солдат.

— Полк?

— Тринадцатый мадрасский пехотный.

— Звание?

— Майор.

С каждым ответом выражение лица Харкнесса все больше смягчалось, пока наконец он еще раз не встретился взглядом с молодым Баллантайном.

— Трезвенник? Как отец?

— Ни в коем случае! — горячо заверил его Зуга, и Харкнесс впервые улыбнулся, опуская стволы дробовика до земли.

С минуту он дергал себя за остроконечную бороду, потом принял решение:

— Пошли.

Он отрывисто кивнул и повел гостя в дом. Большую часть дома занимала огромная центральная зала. Высокий потолок из сухого тростника поддерживал в ней прохладу, узкие окна пропускали мало света. Пол был выложен половинками персиковых косточек, вцементированных в глину, смешанную с навозом, стены достигали чуть ли не метра в толщину.

На пороге Зуга остановился и захлопал глазами от удивления. Повсюду: на стенах, на стропилах в темных углах, на всех столах и стульях — висели и лежали самые неожиданные предметы.

Везде находились книги, тысячи книг, книги в матерчатых и кожаных переплетах, брошюры и журналы, атласы и энциклопедии. Было там оружие: зулусские ассегаи, щиты матабеле, бушменские луки с колчанами отравленных стрел и, разумеется, ружья — десятки ружей, установленных в пирамиды или просто прислоненных к стене. Были охотничьи трофеи: полосатая шкура зебры, темная львиная грива, изящно изогнутые рога бушбоков, клыки гиппопотамов и бородавочников, длинные желтые дуги слоновьих бивней толщиной с женское бедро и высотой в человеческий рост. И были камни, груды камней, сверкающих и искрящихся, пурпурные и зеленые кристаллы, металлические друзы, самородная медь краснее золота, лохматые пряди сырого асбеста — и все это свалено как попало и покрыто тонким слоем пыли.

В комнате пахло кожей, собаками и сыростью, прокисшим бренди и свежим скипидаром. Повсюду размещались подрамники с натянутыми холстами, на некоторых углем были сделаны наброски, другие стояли наполовину покрытые яркой масляной краской. На стенах висели законченные картины.

Зуга подошел поближе к одной из них, чтобы рассмотреть, а старик тем временем подышал на стаканы для вина и протер их полой рубашки.

— Ну как, что вы думаете о моих львах? — спросил он, когда Зуга рассматривал большое полотно под названием «Охота на львов на реке Гарьеп. Февраль 1846 года».

Майор одобрительно хмыкнул. Он и сам был немного художником, правда неважным, но считал долгом живописца дотошное и тщательное воспроизведение предмета, а в этих картинах каждая безыскусная черточка дышала простодушной, почти детской радостью. Цвета были веселыми и, как показалось Зуге, несколько неестественными, а перспектива — нарушенной. Фигура всадника с развевающейся бородой на заднем плане была намного крупнее стаи львов, изображенной спереди. И все-таки молодой Баллантайн понял, что это странное творение имеет значительную ценность. Картрайт однажды заплатил за причудливый пейзаж десять гиней. Зуга полагал, что это всего лишь модный каприз, охвативший светское общество колонии.

— Говорят, что мои львы похожи на английских овчарок, — сердито взглянул на них Харкнесс. — А вы как думаете, Баллантайн?

— Возможно, — начал Зуга, но заметил, что старик переменился в лице. — Но на ужасно свирепых овчарок! — поспешно добавил он, и Харкнесс впервые громко рассмеялся:

— Ей-Богу, из вас выйдет толк!

Старик покачал головой и до половины наполнил стаканы «Кейп смоук» — темно-коричневым местным бренди страшноватого вида. Один стакан он протянул Зуге.

— Мне нравятся люди, которые высказывают все, что у них на уме. Будь прокляты все лицемеры. — Он поднял стакан, давая понять, что произносит тост. — Особенно лицемерные попы, которые ни в грош не ставят ни Бога, ни правду, ни своих товарищей.

Зуге почудилось, что он знает, о ком говорит Харкнесс.

— Будь они прокляты! — согласился майор. Напиток обжег горло и ударил в голову, у него перехватило дыхание, но он ухитрился не подать виду.

— Добро, — хрипло сказал Харкнесс Он большим пальцем вытер серебристые усы, сначала левый, потом правый, и спросил: — Зачем пожаловал?

— Хочу найти отца и подумал, может, вы подскажете, где его искать.

— Найти отца? — прорычал старик. — Нам надо Бога благодарить, что Фуллер Баллантайн пропал, и каждый день молиться, чтобы он оставался там, где есть.

— Я понимаю ваши чувства, сэр, — кивнул Зуга. — Я читал книгу, которая вышла после экспедиции на Замбези.

В том злополучном путешествии Харкнесс сопровождал Фуллера Баллантайна, будучи заместителем командира, администратором экспедиции и художником-репортером. С самого начала он оказался втянутым в водоворот взаимных обвинений и перебранок, преследовавших экспедицию. Баллантайн уволил его, обвинив в краже экспедиционных запасов и продаже их на сторону, в отсутствии художественного мастерства, в пренебрежении обязанностью охотиться на слонов и в полном незнании местности и маршрута, племен и их обычаев, и включил эти обвинения в отчет экспедиции, давая понять, что вина за ее провал ложится на кривые плечи Томаса Харкнесса.

Теперь при одном упоминании о той книге вся кровь бросилась в обожженное солнцем лицо старика, а белые бакенбарды начали подергиваться.

— В тот год, когда родился Фуллер, я впервые переправился через Лимпопо. Карту, которой он пользовался, пытаясь дойти до озера Нгами, нарисовал я. — Харкнесс замолчал и взмахнул рукой, словно что-то отметая. — С тем же успехом я мог бы попытаться вести беседу с бабуинами, что лают на вершинах холмов.

Он внимательнее вгляделся в Зугу.

— Что ты знаешь о своем отце? Сколько раз ты видел его с тех пор, как он отправил вас на родину? Сколько времени ты с ним пробыл?

— Он приезжал домой один раз.

— И сколько времени он провел с тобой и с твоей матерью?

— Несколько месяцев, но все время пропадал то в кабинете дяди Уильяма — писал книгу, то уезжал читать лекции в Лондон, Оксфорд или Бирмингем.

— Но ты тем не менее питаешь к нему горячую любовь и чувствуешь сыновний долг перед прославленным, обожествляемым отцом?

Зуга покачал головой.

— Я его ненавижу, — тихо произнес он. — Я его едва выносил, не мог дождаться, когда же он опять уедет.

Харкнесс наклонил голову набок, потеряв от удивления дар речи, а Зуга допил последние капли бренди.

— Я этого никому никогда не говорил. — Казалось, он сам озадачен. — Я в этом едва признаюсь сам себе. Я ненавижу его за то, что он с нами сделал, со мной и сестрой, но особенно с матерью.

Харкнесс взял у него из рук пустой стакан, наполнил его и вернул. Потом тихо сказал:

— Я тоже скажу тебе кое-что, чего никогда никому не говорил. Я встретил твою мать в Курумане. О Боже, как давно это было. Ей было шестнадцать или семнадцать, мне — около сорока. Она была такая хорошенькая, робкая и в то же время полная какой-то особенной радости. Я просил ее выйти за меня замуж. Кроме нее, я не делал предложения ни одной женщине. — Старик остановился, повернулся к картине и вгляделся в нее. — Чертовы овчарки! — рявкнул он и, не оборачиваясь к Зуге, продолжал: — Так зачем ты хочешь найти отца? Зачем ты приехал в Африку?

— По двум причинам, — сказал Зуга. — И обе веские. Создать себе имя и сколотить состояние.

Харкнесс повернулся к нему.

— Будь я проклят, ты умеешь говорить без обиняков. — В его лице мелькнуло что-то похожее на уважение. — И как ты собираешься достичь столь славных целей?

Зуга вкратце рассказал ему о поддержке газеты и об Обществе борьбы за уничтожение работорговли.

— Ты найдешь немало зерна для своей мельницы, — заметил Харкнесс — Работорговля на побережье процветает, хотя в Лондоне ты об этом мог и не слышать.

— А еще я агент Почтенной лондонской компании коммерческой торговли с Африкой, но у меня имеются и собственные товары на продажу, есть и пять тысяч патронов для «шарпса».

Харкнесс прошелся по полутемной комнате и остановился у гигантского слоновьего бивня у дальней стены. Слон был таким огромным и старым, что бивень от корня к концу почти не сужался, острие затупилось и стало скругленным. Примерно на одну треть длины, в той части, которая была погружена в челюсть, бивень сохранился гладким и приятно-желтым, как масло, а остальная его часть была покрыта темными пятнами растительных соков и испещрена зазубринами — памятью о шестидесяти годах, прошедших в битвах и набегах.

— Этот весит семьдесят два килограмма — идет в Лондоне по шесть шиллингов за полкило. — Он похлопал бивень ладонью. — Такие великаны здесь еще бродят, их тысячи. Прими совет старого бродяги: забудь свои чудные «шарпсы» и возьми слоновое ружье десятого калибра. Из них стреляют пулей весом в сто граммов, и, хоть отдача у таких ружей — точно дьявол лягнул, в деле они надежнее, чем эти новомодные винтовки. — Усталое лицо радостно светилось, глаза блестели. — Еще совет: подходи ближе. Самое большее — шагов сорок, и целься в сердце. Забудь все, что слышал о выстрелах в мозг, целься только в сердце… — Внезапно он остановился и с горестной усмешкой вскинул голову. — Ей-Богу, как тут не пожелать, чтобы молодость вернулась!

Старик приблизился к Зуге и поглядел на него в упор. Внезапная мысль поразила его как удар молнии, такая неожиданная, что он чуть не высказал ее вслух:

«Если бы Хелен дала мне другой ответ, ты мог бы быть моим сыном».

Но он сумел сдержаться и вместо этого спросил:

— Так чем я могу тебе помочь?

— Вы можете мне рассказать, где начать поиски отца.

Старый Томас развел руками:

— Эта страна огромна, по ней можно странствовать всю жизнь.

— Потому я к вам и пришел.

Харкнесс приблизился к длинному столу из желтой древесины капской сосны, что тянулся чуть ли не через всю комнату, и локтем смахнул книги, бумаги и баночки с краской, расчистив свободное пространство.

— Принеси стул, — велел он.

Они уселись лицом друг к другу по обе стороны расчищенного пространства, старик наполнил оба стакана и поставил бутылку посреди стола.

— Куда направился Фуллер Баллантайн? — спросил Харкнесс и начал накручивать на палец серебряную прядь из бороды.

Палец был длинным и костлявым; там, где спусковой крючок перегретого или заряженного двойным зарядом ружья при отдаче сдирал кожу до кости, его покрывали старые шрамы.

— Куда направился Фуллер Баллантайн? — повторил он, но Зуга понял, что вопрос был риторическим, и ничего не ответил.

— После экспедиции на Замбези удача от него отвернулась, репутация почти погибла, а для такого человека, как Баллантайн, хуже этого ничего быть не могло. Вся его жизнь была посвящена бесконечной погоне за славой. Твоего отца не останавливали никакой риск, никакие жертвы, его собственные или чужие. Ради славы он бы пошел на все: на ложь, на воровство, даже на убийство.

Зуга с вызовом поднял глаза.

— Да, убил бы, — кивнул Харкнесс. — Любого, кто встал бы на его пути. Я хорошо его знал, но это совсем другая история. А теперь мы хотим выяснить, куда он пошел.

Хозяин протянул руку и извлек из-под захламленного стола свиток пергамента. Он быстро осмотрел его и, одобрительно хрюкнув, расстелил на столе.

Это была начерченная тушью карта Центральной Африки от восточного до западного побережья, от Лимпопо на юге до озерного края на севере. Поля были испещрены нарисованными рукой Харкнесса значками и фигурками животных.

В тот же миг Зуга возжелал эту карту всей душой. Молодой Баллантайн ощутил в своем сердце все то, в чем мистер Томас обвинял его отца. Он должен заполучить эту карту, даже если для этого придется украсть или, упаси Боже, убить. Он должен ее заполучить.

Карта была очень большая — квадрат метра полтора на полтора, нарисованная от руки на наклеенной на ткань бумаге высшего качества. Такая карта — усыпанная огромным множеством значков, с подробными, но краткими пометками, сделанными наблюдателем, который видел все своими глазами, — не знала себе равных. Примечания, написанные мельчайшим изящным почерком, можно было прочитать только с увеличительным стеклом.

Здесь с июня по сентябрь собираются большие стада слонов».

Здесь в древних выработках я нашел золотую жилу, шестьдесят граммов на тонну».

«Здесь народ гуту производит чистую медь».

«Отсюда в июне к побережью отбывают невольничьи караваны».

Таких пометок были сотни, каждая в аккуратно пронумерованной рамке, соответствовавшей точному местоположению на карте.

Харкнесс с хитрой полуулыбкой наблюдал за гостем, а потом протянул ему увеличительное стекло, чтобы тот продолжил чтение.

Через несколько минут Зуга понял, что области, окрашенные розовым, обозначают «мушиные коридоры» на высоких африканских плато — безопасные зоны, по которым можно перегонять домашних животных без риска попасть в районы обитания мухи-цеце. Ужасная сонная болезнь, переносимая мухами, может полностью уничтожить целое стадо. Африканские племена сотни лет собирали сведения о безопасных коридорах, и Томас Харкнесс тщательно записал их. Ценность таких сведений была огромна.

«Здесь пограничники короля Мзиликази убивают всех чужестранцев».

«Здесь с мая по октябрь нет воды».

«Здесь с октября по декабрь опасные малярийные испарения».

На карте были указаны самые опасные области, отмечены известные Харкнессу пути в глубь материка, хоть их было и немного.

Были обозначены города африканских царей, местоположение их военных краалей, определены сферы влияния каждого царя и указаны имена подчиненных им вождей.

«Здесь для охоты на слонов нужно получить разрешение вождя Мафа. Он вероломен».

Харкнесс наблюдал, как молодой человек сосредоточенно изучает бесценный документ. На лице старика была написана почти нежность; воспоминание, как тень, мелькнуло перед его глазами, и он кивнул. Наконец старик заговорил.

— Твой отец попытался бы одним махом восстановить подмоченную репутацию, — вслух размышлял Харкнесс. — Ему нужно было чем-то питать свое чудовищное самолюбие. Прежде всего в голову приходят два района. Здесь!

Он накрыл ладонью обширное пространство к северо-западу от уверенно отмеченных контуров озера Малави. Здесь многочисленные достоверные пометки сменялись скудными неуверенными догадками, выуженными из слухов или туземных преданий, или рассуждениями, помеченными знаком вопроса.

«Оманский шейх Ассаб сообщает, что река Луалаба течет на северо-запад. Возможно, впадает в озеро Танганьика». Реки были очерчены пунктиром. «Пемба, вождь мараканов, сообщает, что в двадцати пяти днях пути от Хото-Хота лежит большое озеро, по форме похожее на бабочку. Называемся Ломани». Озеро было обрисовано схематически. «Вопрос. Соединяется ли озеро Танганьика с озером Альберт? Вопрос. Соединяется ли озеро Танганьика с озером Ломани? Если да, не является ли Ломани окончательным истоком Нила?»

Харкнесс корявым пальцем ткнул в два вопросительных знака.

— Здесь, — сказал он. — Большие вопросы. Река Нил. Вот что привлекло бы Фуллера. Он часто о ней говорил. — Харкнесс усмехнулся. — Всегда с одним и тем же вступлением: «Слава, разумеется, не имеет для меня никакого значения…» — Старик покачал серебристой головой. — Слава значила для него не меньше, чем воздух, которым он дышал. Да, исток Нила и слава, которую принесло бы его открытие, — вот что прельщало его.

Великан долго вглядывался в пустые пространства, грезя наяву, перед блестящими черными глазами проплывали видения. Наконец он встряхнул лохматой головой, словно сбрасывая наваждение.

— Существует только один подвиг, который привлек бы такое же всеобщее внимание, приветствовался бы с не меньшим воодушевлением. — Харкнесс провел ладонью по пергаменту и накрыл еще один обширный пробел в сетке гор и рек. — Здесь, — тихо сказал он. — Запретное царство Мономотапа.

Даже название было жутковатым. Мономотапа. От этих звуков волосы на затылке у майора встали дыбом.

— Слышал о нем? — спросил Харкнесс.

— Да, — кивнул Зуга. — Говорят, это библейский Офир, где добывала свое золото царица Савская. Вы там бывали?

Харкнесс покачал головой.

— Дважды я туда отправлялся, — пожал он плечами. — Там не бывал ни один белый человек. Так далеко на восток не забирались даже импи Мзиликази. Португальцы однажды пытались достичь империи Мономотапа. Это было в 1569 году. Экспедиция исчезла, в живых не осталось никого. — Харкнесс презрительно хмыкнул. — Они оставили все попытки достичь Мономотапы. Чего еще ожидать от португальцев! Двести лет с тех пор они сидят в своих сералях в Тете и Келимане, плодят полукровок, наложили лапу на рабов и слоновую кость, что поступают из глубины материка, и довольны жизнью.

— Но легенды о Мономотапе рассказывают до сих пор. Я сам слышал от отца. Золото и огромные города за высокими стенами.

Хозяин поднялся из-за стола, двигаясь легко, словно был вдвое моложе, и подошел к окованному железом сундуку, стоявшему у стены позади стула. Сундук не был заперт, но, чтобы откинуть крышку, старику пришлось приложить усилия.

Он вернулся с мешком из мягкой дубленой кожи. Мешок, видимо, был тяжелым, потому что он держал его обеими руками. Развязав стягивающий отверстие шнурок, Харкнесс выложил содержимое на матерчатую карту.

Этот желтый металл с глубоким мерцающим блеском, тысячелетиями завораживающий людей, нельзя было не узнать. Зуга не мог устоять перед искушением потрогать его и ощутить восхитительную поверхность изделий. Драгоценный металл был отлит в тяжелые круглые бусины размером с фалангу мизинца майора; бусины, нанизанные на нитку из звериных жил, образовывали ожерелье.

— Тысяча шестьсот двадцать четыре грамма, — сообщил Харкнесс — металл необычайной чистоты, я делал пробу.

Старик надел ожерелье через голову и уложил поверх белоснежной бороды. Только тогда гость заметил, что на ожерелье из золотых бусин подвешено какое-то украшение.

Оно имело форму птицы, стилизованного сокола со сложенными крыльями. Сокол сидел на круглой подставке, украшенной узором из треугольников в виде акульих зубов. Фигурка была величиной с большой палец мужчины. Столетиями касаясь человеческого тела, золото отполировалось так, что некоторые детали исчезли. Глаза птицы были сделаны из зеленых стекловидных камешков.

— Подарок Мзиликази. Он не видит пользы ни в золоте, ни в изумрудах, да, эти камни — изумруды, — кивнул Харкнесс — Один из воинов Мзиликази убил в Выжженных землях старуху. У нее на теле и нашли этот кожаный мешочек.

— А где это — Выжженные земли? — спросил Зуга.

— Извини. — Харкнесс вертел в руках золотую птичку. — Надо было тебе объяснить. Импи короля Мзиликази опустошили земли вдоль границ, кое-где на глубину полутораста километров и дальше. Они истребили всех, кто жил в тех местах, и устроили что-то вроде буферной полосы между собой и любыми враждебными пришельцами. В первую очередь это было направлено против вооруженных буров, надвигающихся с юга, но и против всех остальных чужестранцев тоже. Мзиликази назвал эту полосу Выжженными землями, и именно там, к востоку от его королевства, стражи границ и убили эту одинокую старуху. Воины рассказывали, что она очень странная, не похожа ни на одну женщину из известных племен и что говорила старуха на языке, которого они не понимали.

Он снял ожерелье и осторожно убрал обратно в мешок, и майор почувствовал себя обделенным. Ему все еще хотелось ощущать в руке тяжесть металла. Великан тихо продолжал:

— Ты, разумеется, как и все, слышал разговоры о золоте и городах, окруженных стенами. Но это — самое близкое подтверждение, которое я обнаружил.

— Знал ли отец об ожерелье? — спросил Зуга, и Харкнесс кивнул.

— Фуллер хотел купить его, предлагал мне вдвое больше, чем стоит золото.

Оба надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли, наконец Зуга спросил:

— А с какой стороны мой отец мог бы попытаться достичь Мономотапы?

— Ни с юга, ни с запада. Мзиликази, король матабеле, никого не пропустит через Выжженные земли. Мне кажется, Мзиликази питает какие-то глубокие суеверия, связанные с землями за восточной границей его владений. Он туда и сам не ездит, и другим не позволяет. — Харкнесс покачал головой. — Нет, Фуллер попытался бы подойти с востока, от португальского побережья, из какого-нибудь их поселения. — Старик прочертил пальцем на карте предполагаемый маршрут. — Здесь высокие горы. Я их видел издалека, они казались серьезной преградой. — Тем временем наступила ночь. Хозяин перебил сам себя и велел Зуге: — Прикажи слуге расседлать лошадей и поставить их в стойла. Возвращаться поздно. Заночуешь тут.

Когда Зуга вернулся, слуга-малаец задернул занавески, зажег лампы и разложил по тарелкам жгучее карри из желтого риса с цыпленком, а Харкнесс открыл новую бутылку капского бренди. Старый Томас продолжил разговор с того же места, словно и не прерывал его. Они съели ужин, отодвинули эмалированные оловянные тарелки и вернулись к карте. Пролетело много часов, но ни тот, ни другой этого не заметили.

Уютный свет лампы и выпитое бренди удесятерили возбуждение, охватившее обоих. Хозяин то и дело вскакивал, чтобы подкрепить свои слова привезенной из странствий памятной вещицей. Он взял кристалл кварца с отчетливо заметными прожилками самородного золота.

— Если золото видно, значит, месторождение богатое, — сказал Харкнесс Зуге.

— А почему вы никогда не разрабатывали найденные жилы?

— Мне ни разу не удавалось надолго задержаться на одном месте, — грустно усмехнулся старик. — Всегда находилась река, через которую хотелось переправиться, горная цепь или озеро, которых надо было достичь, или я преследовал стадо слонов. Никогда не было времени выкопать шахту, построить дом, вырастить стадо.

Занялась заря, лучи проникли сквозь занавески в темную комнату. Вдруг Зуга воскликнул:

— Пойдемте со мной. Пойдемте искать Мономотапу!

Харкнесс рассмеялся:

— Мне казалось, ты намеревался найти отца.

— Вы сами знаете! — засмеялся в ответ Зуга. Почему-то со стариком он чувствовал себя как дома, словно знал его всю жизнь. — Но вы можете представить лицо моего отца, когда он увидит, что вы пришли его спасать?

— Оно того стоит, — признал Харкнесс.

Смех утих, и на его лице отразилось такое глубокое сожаление, такая всепоглощающая печаль, что Зуге захотелось протянуть руку через стол и погладить изуродованное плечо. Он сделал непроизвольное движение, но Харкнесс отстранился. Он слишком долго жил один. Он никогда не допустит, чтобы кто-то его утешал.

— Пойдемте со мной, — повторил майор, уронив руки на стол.

— Мое последнее путешествие в глубь страны уже закончилось, — без всякого выражения сказал Харкнесс. — Теперь все, что мне нужно, это мои картины и мои воспоминания.

Он поднял глаза к рядам холстов в рамах и оглядел брызжущие радостью краски.

— Вы еще полны сил и жизни, — уговаривал молодой Баллантайн. — Ваш ум так ясен.

— Хватит! — хрипло, с горечью воскликнул старик. — Я устал. Тебе пора идти. Уходи сейчас же.

От такого резкого отказа, такой внезапной смены настроения щеки Зуги гневно вспыхнули, он быстро поднялся. Несколько секунд он стоял, глядя на старика.

— Уходи! — снова сказал Харкнесс.

Гость коротко кивнул:

— Отлично.

Он опустил взгляд на карту. Он знал, что обязан заполучить ее любой ценой, хоть и догадывался, что нет такой цены, которую взял бы за нее Харкнесс. Нужно что-то придумать, но завладеть ею он обязан.

Зуга повернулся и прошагал к парадной двери. Собаки, спавшие у их ног, вскочили и последовали за ним.

— Гарньет! — сердито крикнул он. — Приведи лошадей.

Молодой человек стоял в дверях, нетерпеливо покачиваясь на пятках, сцепив руки за спиной и расправив плечи, и не глядел на худую фигуру старика, который, ссутулившись, сидел под лампой у стола.

Слуга наконец привел лошадей, и Зуга, по-прежнему не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Удачного вам дня, мистер Харкнесс.

В ответ раздался старческий дрожащий голос, майор едва узнал его.

— Приходи еще. Нам есть что обсудить. Приходи через два дня.

Зуга успокоился. Он хотел было повернуться, но старик бесцеремонно махнул ему рукой, и молодой Баллантайн неуклюже спустился по лестнице, вскочил в седло, взмахнул хлыстом и пустил коня в галоп по узкой разбитой колее.

Давно стих стук копыт, а Харкнесс еще долго сидел за столом. Странно: за долгие часы, что он провел с юношей, боль отступила куда-то на задворки сознания. Он почувствовал себя молодым и сильным, словно впитал энергию и бодрость собеседника

Но когда Зуга Баллантайн пригласил его с собой, боль нахлынула опять, словно желая напомнить, что его жизнь более ему не принадлежит, что теперь им завладела гиена, которая поселилась у него в животе; с каждым днем она вырастает все больше, становится сильнее и пожирает его внутренности. Закрыв глаза, он мог ее представить такой, какой видел сотни раз в свете лагерных костров, там, в чудесных землях, увидеть которые вновь ему уже не суждено. Та штука внутри тоже подбирается исподтишка, крадучись, он чувствует в горле ее зловонное дыхание. Боль охватила его с новой силой, зверь глубоко вонзил клыки в его нутро, и он застонал.

Харкнесс пинком отшвырнул стул, спеша поскорее добраться до заветной бутылочки в глубине шкафа, и, не отмеряя ложкой, отпил большой глоток прозрачной едкой жидкости. Слишком много он понимал, но с каждым днем требовалось все больше лекарства, чтобы обуздать гиену, и с каждым днем облегчение приходило все позже. Старик прислонился к углу шкафа и подождал.

— Молю тебя, — прошептал он, — молю тебя, пусть это поскорее кончится.

Когда Зуга поутру вернулся в имение Картрайта, его ждала дюжина записок и приглашений. Письмо, заинтересовавшее майора больше всего, было напечатано на официальном бланке Адмиралтейства и содержало вежливое требование явиться к достопочтенному Эрнесту Кемпу, контр-адмиралу Королевского военно-морского флота, командующему капской эскадрой.

Баллантайн побрился и переоделся, надев по такому случаю свой лучший сюртук, хотя дорога до резиденции адмирала была неблизкой и пыльной. Он чувствовал себя бодрым и полным сил, хоть и не спал всю ночь.

Секретарь адмирала заставил его подождать всего несколько минут, а потом провел в дом. Адмирал Кемп вышел из-за стола и дружески приветствовал Зугу, так как молодой человек имел высочайшие рекомендации, а имя Фуллера Баллантайна до сих пор вызывало в Африке уважение.

— У меня есть новости, которые, надеюсь, порадуют вас, майор Баллантайн. Но сначала выпьем по бокалу мадеры.

Пока адмирал пил густое тягучее вино, Зуга с трудом сдерживал нетерпение. Кабинет адмирала был обставлен роскошно, мебель обтянута бархатом, повсюду, согласно моде, стояло множество красивых безделушек: небольшие статуэтки, старинные вещицы, чучела птиц в стеклянных витринах, семейные портреты в затейливых рамах, керамика, цветы в горшках и картины, как раз такие, какие нравились Зуге.

Адмирал был высок, но сутулился, словно пытаясь втиснуть рослое тело в узкие межпалубные пространства на кораблях Ее Величества. Он казался староват для столь ответственной должности, ибо на нем лежала охрана жизненно важной для империи дороги в Индию и на Восток, но, возможно, дряхлость его была связана скорее с плохим здоровьем, чем с возрастом. Под глазами темнели синеватые мешки, болезнь вырезала вокруг губ глубокие морщины и проявляла себя в расширенных синих венах на тыльной стороне рук — Зуга заметил их, когда Кемп протянул ему стакан мадеры.

— Ваше здоровье, майор Баллантайн, — произнес адмирал и, отпив, продолжил: — Кажется, у меня найдутся для вас места. Вчера в Столовой бухте бросил якорь корабль моей эскадры, и, как только он загрузит бункеры углем и пополнит запасы продовольствия, я направлю его в самостоятельное плавание в Мозамбикском проливе.

Из бесед с директорами Общества борьбы за уничтожение работорговли Зуга знал, что один из пунктов отданного адмиралу постоянного приказа-инструкции гласит:

«От вас требуется располагать корабли эскадры таким образом, чтобы наиболее успешно препятствовать судам любой христианской страны осуществлять работорговлю на побережье Африканского континента к югу от экватора».

Адмирал Кемп, очевидно, намеревался отправить корабли эскадры прочесывать море вдоль восточного побережья. Зуга вспыхнул от радости, а адмирал радушно продолжал:

— Моему судну не придется сильно отклоняться от маршрута, чтобы причалить в Келимане и высадить вас и вашу экспедицию.

— У меня нет слов, чтобы отблагодарить вас, адмирал. — Зуга явно светился от удовольствия, и адмирал Кемп дружелюбно улыбнулся.

Он уделил юноше больше внимания, чем входило в его привычки. Этот молодой человек, приятный и привлекательный, заслуживает поощрения, но командующего ждут и другие дела. Он достал карманные часы, внимательно с ними сверился и проговорил:

— Вы должны быть готовы к отплытию через пять дней. — Адмирал положил часы в кармашек форменного кителя. — Надеюсь увидеть вас в пятницу. Мой секретарь послал вам приглашение, не так ли? Надеюсь, ваша сестра будет с вами.

— Несомненно, сэр. — Майор покорно встал, понимая, что аудиенция окончена. — И я, и моя сестра почитаем ваше приглашение за честь.

На самом деле Робин сказала:

— Я не хочу впустую убивать вечер, Зуга, и не собираюсь проводить его в обществе подвыпивших моряков и слушать сплетни их жен.

Кейптаунские жены с нетерпением ожидали появления среди них скандально известной Робин Баллантайн, которая выдавала себя за мужчину и успешно проникла в исконно мужскую цитадель. Половина из них была шокирована, другая половина благоговела и восхищалась. Зуга, однако, был уверен, что этот вечер зачтется сестре в уплату за проезд в Келимане и ей придется заплатить эту цену.

— Вот и отлично, — кивнул адмирал Кемп. — Благодарю, что обратились ко мне. — Зуга направился к двери, но адмирал бросил вслед: — Да, кстати, Баллантайн. Этот корабль — «Черный смех», им командует капитан Кодрингтон. Мой секретарь даст вам письмо, и, полагаю, вы можете обратиться к нему, чтобы познакомиться и узнать дату отплытия.

Имя прозвучало как удар грома. Зуга остановился на полпути, подумав об осложнениях, которыми чревато путешествие на этом корабле.

Майор болезненно воспринимал любые препятствия, грозящие экспедиции, а вспыльчивый, почти фанатичный характер Кодрингтона настораживал его. Зуга не мог позволить, чтобы на его авторитет руководителя пало хоть одно пятнышко, а Кодрингтон видел, как он путешествует в обществе капитана, подозреваемого в работорговле. Зуга не был уверен, как поступит Кодрингтон.

Молодой Баллантайн колебался, не зная, как поступить: приняв предложение, он рисковал столкнуться с обвинениями морского офицера, отказавшись, он мог застрять в Кейптауне еще на несколько месяцев, ожидая, пока им предоставят место на другом судне.

Если ждать слишком долго, они пропустят сухой прохладный период между сезонами дождей, и им придется пересекать тлетворные, зараженные лихорадкой прибрежные низменности в самое опасное время.

Наконец Зуга принял решение:

— Благодарю, адмирал Кемп. Я как можно скорее свяжусь с капитаном Кодрингтоном.

Томас Харкнесс велел Зуге вернуться через два дня. Добыть карту было важнее всего, даже скорейший отъезд в Келимане мог подождать.

Зуга послал в гавань Гарньета, слугу Картрайта, дал ему запечатанный конверт, адресованный капитану Кодрингтону, велел взять шлюпку и лично доставить его на «Черный смех». В письме содержалось составленное в самых вежливых выражениях уведомление о том, что он и Робин на следующее утро нанесут визит капитану. Зуга уже понял, что сестра имеет на мужчин влияние, совершенно не соизмеримое с ее красотой — даже адмирал Кемп лично осведомлялся о Робин, — и поэтому без угрызений совести решил этим воспользоваться, чтобы обуздать возможный гнев Кодрингтона. Надо будет предупредить сестру, чтобы пустила в ход все свое обаяние. Но сейчас его ждут более важные дела.

Он оседлал рослого гнедого мерина Картрайта и поехал по усыпанной гравием дорожке между дубами. Вдруг ему пришла в голову неожиданная мысль, он развернул мерина и легким галопом поскакал обратно к бунгало для гостей. В сундуке лежал офицерский кольт, полностью заряженный и готовый к бою. Майор спрятал его под полой сюртука и вернулся к привязанному мерину, потом, вскочив на лошадь, украдкой сунул револьвер в седельную сумку.

Он знал, что обязан любой ценой заполучить карту Харкнесса, но не хотел думать, какой может быть эта цена.

Майор безжалостно погонял лошадь вверх по крутой дороге, ведущей к перевалу между двумя вершинами, и, дав ей передохнуть всего несколько минут, пустил вниз по дальнему склону.

Дух запустения, витавший над домом с соломенной крышей в роще мимузопсов, казалось, стал еще гуще. Дом выглядел совершенно заброшенным, безмолвным и покинутым. Зуга спешился, перекинул поводья через ветку дерева и нагнулся, чтобы ослабить подпругу. Потом осторожно расстегнул пряжку седельной сумки, сунул кольт за пояс и одернул сюртук.

Когда он подходил к веранде, огромная гривастая бурская гончая поднялась со своего места и вышла ему навстречу. По сравнению с яростным приемом, каким Зугу встретили в прошлый раз, животное казалось подавленным, его хвост и уши поникли. Узнав гостя, пес тихо заскулил.

Зуга поднялся на веранду и кулаком постучал в парадную дверь. Удары эхом разнеслись по дому. Бурская гончая за его спиной вскинула голову и с надеждой взирала на него, но над старым домом снова нависла тишина.

Зуга постучал в дверь еще дважды, а потом подергал за ручку. Дверь была заперта. Он погремел латунным замком и нажал на дверь плечом, но тиковая дверь в прочной раме не поддалась. Молодой человек соскочил с веранды и обошел вокруг дома, щурясь от яркого света, отражавшегося от беленых стен. Окна были закрыты ставнями.

На другой стороне двора стояла старая лачуга для рабов, теперь в ней жил слуга Харкнесса. Зуга громко позвал его, но там никого не оказалось. Пепел в очаге давно остыл. Зуга вернулся к дому и остановился у запертой кухонной двери. Он понимал, что лучше всего будет сесть на лошадь и уехать, но не мог уйти без карты. Карта нужна была ему хотя бы ненадолго, чтобы снять копию.

В углу веранды валялась куча поломанного и ржавого садового инвентаря. Зуга взял ручную косу и осторожно просунул металлический кончик лезвия в щель между дверью и косяком. Замок был старый, и он легко справился с ним и свободной рукой распахнул дверь.

Еще не поздно. На несколько секунд Баллантайн остановился в дверях, потом глубоко вздохнул и тихо вошел в полутемную комнату.

От закрытой двери в парадную залу вела длинная анфилада комнат. В одной из них стояла огромная кровать с пологом на четырех столбах. Занавески были раскрыты, постель разобрана.

Майор торопливо прошел в парадную залу. В ней стоял полумрак. Он остановился, давая глазам привыкнуть, и вдруг услышал тихое жужжание. Комнату наполнял звон множества насекомых. Этот звук тревожил, вселял ужас, по коже у Зуги побежали мурашки.

— Мистер Харкнесс! — хрипло окликнул он, и звон перешел в громкое гудение. Какое-то насекомое село ему на щеку и поползло. С дрожью отвращения он смахнул его и подошел к ближайшему окну. Негнущимися пальцами отомкнул ставни. Окно распахнулось, и в комнату хлынул поток солнечного света.

Томас Харкнесс сидел в кресле с подголовником за заваленным всякой всячиной столом и бесстрастно глядел на Зугу.

По нему ползали мухи, огромные сине-зеленые мухи, отливавшие на солнце металлическим блеском. Они с ликующим гудением роились в глубокой темной ране на груди старика. Белоснежная борода почернела от запекшейся крови, кровь темной лужей засохла на полу.

От ужаса майор надолго застыл на месте, потом с трудом шагнул вперед. Старик перевернул слоновое ружье большого калибра дулом кверху, уперся им в ножку стола и прижал дуло к груди. Его руки до сих пор держали ствол.

— Зачем ты это сделал? — вслух спросил Зуга, понимая, что вопрос звучит по-дурацки. Харкнесс в ответ лишь глядел и глядел на него.

Старик снял с правой ноги сапог и нажал на спусковой крючок пальцем босой ноги. Мощный удар тяжелой свинцовой пули отодвинул стул вместе с сидящим на нем человеком к стене, но руки сжимали ствол мертвой хваткой.

— Напрасно ты это. — Зуга достал сигару и зажег ее восковой спичкой. В комнате стоял запах смерти, он застыл в горле и обложил нёбо. Молодой человек глубоко вдохнул табачный дым.

Не было никаких причин горевать. Он знал старика всего один день и одну ночь. Он вернулся сюда по единственному поводу — достать карту, достать любой ценой. Нелепо, но от горькой боли ноги налились свинцом, а в глазах защипало. Может быть, он оплакивает не самого старика, а ушедшую с ним эпоху? Харкнесс и легенды Африки слились неразделимо. Этот человек сам стал историей.

Баллантайн медленно подошел к сидящему телу и провел рукой по морщинистому лицу, изрытому стихиями и болью. Уставившиеся в пространство черные глаза закрылись.

Так Томас Харкнесс выглядел более благопристойно.

Майор сидел, закинув ногу за угол захламленного стола, медленно курил сигару. Они словно разговаривали без слов, как два старых товарища. Потом он бросил окурок в большую медную плевательницу позади стула и прошел в спальню.

Там он взял на постели одно из одеял и вернулся в комнату.

Зуга разогнал мух — они взвились, сердито жужжа, — и набросил на сидящего одеяло. Накрывая голову, он тихо пробормотал:

— Подберись поближе, старик, и целься в сердце. — Совет, который на прощание дал Харкнесс.

Затем Зуга торопливо подошел к столу и начал рыться в куче холстов и бумаг, его нетерпение постепенно переросло в тревогу, потом в панику — он никак не мог найти карту.

Наконец молодой Баллантайн выпрямился, с трудом переводя дыхание, и яростно посмотрел на накрытое одеялом тело.

— Ты знал, что я приеду за ней, скажешь, нет?

Он подошел к сундуку и поднял крышку. Петли застонали. Кожаный мешок с золотым ожерельем тоже исчез. Зуга перерыл сундук до самого дна, но ничего не нашел. Он принялся тщательно обыскивать комнату, заглядывая во все уголки, куда можно было спрятать карту. Через час Зуга снова уселся на стол.

— Черт бы тебя побрал, старый пройдоха, — тихо сказал майор. Потом медленно обвел комнату взглядом, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Он заметил, что картины, изображавшей охоту на львов, на мольберте нет.

Внезапно до него дошел весь юмор ситуации, нахмуренный лоб разгладился, он горько рассмеялся.

— Ты в последний раз подшутил над Баллантайнами, правда? Ей-Богу, Том Харкнесс, ты всегда поступал по-своему, тебе в этом не откажешь.

Зуга медленно поднялся и положил руку на накрытое одеялом плечо.

— Ты победил, старик. Забирай свои секреты с собой. — Он ощутил через ткань искривленные старые кости, тихонько потряс мертвого Харкнесса и поспешно вышел.

Дел оставалось еще много. Остаток дня ушел на то, чтобы снова перебраться через перевал, доехать до магистрата и вернуться обратно с коронером[1] и его помощниками.

В тот же вечер они похоронили Томаса Харкнесса, завернутого в одеяло, в роще мимузопсов, так как жара в долине стояла удушающая и не было времени ждать, пока из города доставят гроб.

Зуга оставил имущество покойного на попечение коронера. Тот опишет инвентарь и скот, оставшиеся во дворе, и опечатает двери старого дома, пока не найдется наследник.

Молодой Баллантайн вернулся домой в золотистых капских сумерках, его сапоги были покрыты пылью, рубашка заскорузла от пота. Дневные приключения измучили его, он пал духом, горевал о смерти старика и злился на его последнюю шутку.

Перед домом слуга взял лошадь под уздцы.

— Вы доставили письмо капитану Кодрингтону? — спросил Зуга и, едва дождавшись ответа, отправился в дом. Ему необходимо было выпить. Когда он наливал виски в покрытый гравировкой хрустальный бокал, вошла Робин. Сестра мимоходом поцеловала его в щеку, бакенбарды и запах пота защекотали ей нос, и она сморщилась.

— Оденься понаряднее. Сегодня мы ужинаем с Картрайтами, — сказала Робин. — Мне никак не удалось отвертеться. — И добавила, словно вдруг вспомнив: — Да, Зуга, сегодня утром цветной слуга что-то тебе принес. Сразу после твоего отъезда. Я положила это к тебе в кабинет.

— От кого?

Робин пожала плечами.

— Слуга говорил только на испорченном голландском и был чем-то напуган. Он сразу исчез, и я не успела его расспросить.

Не выпуская бокала виски, Зуга подошел к двери кабинета и на пороге внезапно остановился. Справившись с собой, он торопливо шагнул через порог.

Через минуту до Робин донесся его торжествующий смех, и она с любопытством заглянула в раскрытую дверь. Брат стоял спиной к двери у массивного стола нектандрового дерева.

На крышке стола лежал стянутый шнурком мешок из дубленой кожи, из него выпало тускло поблескивающее золотое ожерелье. Рядом была расстелена великолепно иллюстрированная карта, начерченная на пергаменте с льняной подбивкой. В вытянутых руках Зуга держал картину в большой раме, нарисованную масляными красками в ликующих тонах. На переднем плане была изображена стая свирепых диких зверей. Он перевернул картину. На деревянной раме оказалось выгравировано послание:

«Зуге Баллантайну. Желаю найти путь в твою Мономотапу — жаль только, что я не смог пойти с тобой. Том Харкнесс».

Зуга еще смеялся, но в его смехе появилась странная нота. Когда он обернулся, Робин потрясенно заметила, что в глазах брата блестят слезы.

Дамастовой салфеткой Зуга смахнул крошки с губ, раскрыл газету на второй странице и фыркнул.

— Черт возьми, сестренка, мне надо было догадаться, что тебя нельзя оставлять одну. — Он прочитал дальше и весело рассмеялся. — И ты в самом деле ему так сказала? Правда?

— Я точно не помню, — поджав губы, ответила Робин. — Не забывай, что это происходило в пылу сражения.

Они сидели на увитой виноградными лозами террасе бунгало. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь листву, усыпало обеденный стол золотыми монетами.

Накануне редактор «Кейп таймс», выискивая натренированным нюхом, как извлечь выгоду из дурной славы Робин Баллантайн, пригласил ее на экскурсию в военный госпиталь неподалеку от Обсерватории. Робин, ничего не подозревая, поверила, что поездка совершается по приглашению администрации колонии, и с радостью ухватилась за возможность пополнить свой профессиональный опыт.

Визит превзошел все самые радужные надежды редактора. На то же время назначил свое посещение главный хирург колонии. Сопровождаемый свитой, он вошел в операционную в тот самый момент, когда Робин высказывала сестре-хозяйке свое мнение по поводу тампонов.

Хирургические тампоны держали в бадьях с водой, чистой водой из оцинкованных чанов для сбора дождевой влаги, установленных позади госпиталя. Бадьи стояли под операционным столом, чтобы хирургу было легко до них достать. Промокнув гной и кровь, он бросал тампон на специальный поднос, потом их стирали и возвращали в бадью с чистой водой.

— Уверяю вас, доктор, что мои медсестры стирают тампоны самым тщательным образом.

Сестра-хозяйка обладала внушительной фигурой. У нее были бульдожьи черты лица и грозная нижняя челюсть. Она наклонилась, опустила руку в бадью, вытащила одну из губок и протянула Робин.

— Можете сами посмотреть, какие они мягкие и белые.

— Точно такие же мягкие и белые, как микробы, что кишат на них. — Робин разозлилась, на щеках выступили красные пятна. — Неужели никто из вас не слышал о Джозефе Листере?

Из дверей ей ответил главный хирург:

— Я отвечу на ваш вопрос, доктор Баллантайн. Нет, мы никогда не слышали об этом человеке, кем бы он ни был. Мы не можем утруждать себя заботой о мнении каждого досужего визитера или, в данном случае, о мнении женщины, выдававшей себя за мужчину.

Главный хирург хорошо знал, что за женщина стоит перед ним и кто она такая. До него доходили слухи, над которыми потешалась вся колония, и он не одобрял Робин.

Робин, в свою очередь, понятия не имела, что за пожилой джентльмен с кустистыми седыми бакенбардами и нависающими бровями стоит перед ней, хотя по пятнам засохшей крови на сюртуке догадывалась, что это хирург старой школы, который оперирует в уличной одежде и считает эти пятна отличительным знаком профессии. Он был более достойным противником, чем госпитальная сестра-хозяйка, и дочь Фуллера Баллантайна с воинственным огнем в глазах повернулась к нему:

— Тогда, сэр, меня удивляет, с какой готовностью бы признаете свое невежество и ограниченность.

Тот задохнулся от возмущения, а потом бессвязно залопотал:

— Ей-Богу, мадам, не полагаете же вы, что я буду искать смертельный яд в каждой пылинке, в каждой капле воды, даже на моих собственных руках. — Главный хирург потряс руками у лица Робин.

Под ногтями застыли темные полумесяцы засохшей крови — сегодня утром он оперировал. Он наклонился к ней, яростно брызжа слюной, и Робин слегка отстранилась.

— Да, сэр, — громко сказала она. — Ищите их именно там, а также в каждом вашем выдохе и в этой грязной одежде.

Ссора становилась все яростнее, все чаще слышались личные оскорбления. Редактор с восторгом строчил в блокноте. Он и не мечтал о таком скандале. Развязка наступила, когда его спутница разозлила противника так, что он отпустил крепкое ругательство, под стать овладевшей им ярости.

— Ваши слова столь же отвратительны, как эти ваши жалкие тампоны, — сказала она и запустила тампоном прямо ему в лицо с такой силой, что вода окатила его бакенбарды и сюртук. Робин торжествующим шагом вышла из операционной.

— Так ты его ударила? — Зуга опустил газету и посмотрел на сестру. — Да, сестренка, иногда ты совсем не похожа на леди.

— Что верно, то верно, — без тени раскаяния ответила Робин. — Но ты это замечаешь уже не в первый раз. Кроме того, я понятия не имела, что он главный хирург.

Зуга с шутливым неодобрением покачал головой и прочитал вслух:

— Его окончательное мнение, высказанное редактору, таково: мисс Робин Баллантайн не доктор, а неоперившийся птенец сомнительной квалификации, полученной без году неделя в непонятном медицинском заведении весьма подозрительным способом.

— Великолепно! — Сестра захлопала в ладоши. — Оратор из него получился бы куда лучше, чем хирург.

— Далее он говорит, что намеревается обратиться в суд, чтобы получить компенсацию за моральный ущерб.

— За оскорбление, нанесенное при помощи тампона, — весело рассмеялась Робин и встала из-за стола. — Ну и черт с ним. Нам надо спешить, чтобы успеть на встречу с капитаном Кодрингтоном.

Когда она стояла рядом с Зугой на корме водоналивного лихтера, причаливающего к стальному борту канонерской лодки, веселое настроение еще не покинуло ее.

Юго-восточный ветер вспахал поверхность Столовой бухты, покрыв ее похожими на вату белыми барашками, и натянул толстое облачное покрывало на плоскую вершину горы. В колонии этот ветер называли «капским доктором» — без него летняя жара была бы невыносимой. Однако он представлял собой постоянную опасность для мореплавания — берега бухты были усеяны обломками потерпевших крушение кораблей. «Черный смех» рвался и раскачивался на якорной цепи, и два человека несли вахту у якоря.

Лихтер подошел к борту, сверху спустили толстый брезентовый шланг, и двенадцать человек встали на насосы, перекачивая груз в водяные баки в котельной канонерской лодки. Только потом гостей взяли на борт.

Поднявшись на верхнюю палубу, Робин сразу взглянула на ют. Кодрингтон стоял там. Он был в одной рубашке, без кителя, и на голову возвышался над группой мичманов. Его выгоревшие волосы ярко сверкали на солнце.

На палубе стояла суматоха, в которой, однако, ощущалась целеустремленность. Пополнялись запасы продовольствия, бункера загружались водой и углем. Робин при помощи Зуги пробиралась сквозь всю эту кутерьму. Кодрингтон отвернулся от планшира и увидел их.

Он казался моложе, чем запомнилось Робин, потому что теперь его лицо было спокойным, а движения — свободными. Рядом с седыми, потрепанными непогодой матросами капитан казался почти мальчишкой, но это впечатление развеялось, едва он заметил гостей. Внезапно его черты стали суровыми, губы сжались, глаза сверкнули холодом, как бледные сапфиры.

— Капитан Кодрингтон, — приветствовал его Зуга с тщательно отрепетированной вежливой улыбкой. — Я майор Баллантайн.

— Мы уже встречались, сэр, — ответил Кодрингтон, не попытавшись в ответ изобразить даже подобие улыбки.

Зуга невозмутимо продолжал:

— Разрешите представить вам мою сестру, доктора Баллантайн.

Кодрингтон взглянул на Робин.

— Ваш покорный слуга, мэм. — Вышел скорее кивок, чем поклон. — Сегодня в утренней газете я кое-что читал о ваших подвигах. — На миг суровое выражение исчезло, в синих глазах мелькнула озорная искра. — У вас сильные убеждения, мэм, и еще более сильная правая рука.

Потом он обратился к Зуге:

— У меня есть приказ адмирала Кемпа доставить вас и вашу экспедицию в Келимане. Не сомневаюсь, что после ваших предыдущих попутчиков вы найдете мое общество утомительным. — Капитан демонстративно отвернулся и посмотрел туда, где в полукилометре на вспененных ветром волнах покачивался на якоре «Гурон». Проследив за капитанским взглядом, Зуга впервые беспокойно заерзал. Кодрингтон продолжал: — Как бы то ни было, буду вам признателен, если вы подниметесь на борт моего судна до послезавтрашнего полудня. В тот день я ожидаю хорошего прилива и намереваюсь покинуть бухту. А теперь извините. Я должен вернуться к управлению кораблем. — Без приличествующих формальностей, не подав руки на прощание, лишь кивнув, Кодрингтон отвернулся к ожидавшим его мичманам, и обворожительная улыбка Зуги исчезла. Он разозлился на столь краткое прощание, его лицо потемнело от гнева

— Ну и наглец этот парень, — прорычал он. обращаясь к Робин. Поколебавшись секунду, он отрывисто бросил: — Пошли, нам пора. — Зуга повернулся, пересек палубу и спустился на водоналивной лихтер, но сестра не двинулась с места.

Она молча ждала, пока капитан закончит разговор с боцманом. Он поднял глаза и, увидев ее снова, сделал вид, что удивился.

— Капитан Кодрингтон, мы покинули «Гурон» по моему настоянию. Именно поэтому мы ищем другое попутное судно. — Робин говорила громким хрипловатым голосом, но в ее тоне слышалась такая сила чувства, что он заколебался. — Вы были правы. Этот корабль невольничий, а Сент-Джон — рабовладелец. Я это выяснила.

— Как? — спросил Кодрингтон внезапно изменившимся тоном.

— Сейчас я не могу рассказать. Мой брат…

Робин взглянула в сторону лихтера, ожидая, что он вот-вот появится снова. Зуга дал ей точные указания, как она должна вести себя с капитаном.

— Сегодня днем я буду на пристани в Роджер-Бей, — торопливо добавила она.

— Во сколько?

— В три часа. — Робин отвернулась, приподняла юбки выше лодыжек и поспешила к борту.

Адмирал Кемп сидел в огромном резном кресле, которое младшие офицеры прозвали «троном». Он терял терпение. На фоне громадной спинки его старческое тело казалось еще немощнее. Плечи были слишком узки для изобильного золотого шитья, что украшало его мундир. Чтобы усидеть на месте, он вцепился в подлокотники кресла. Этот молодой офицер выводил его из себя.

Клинтон Кодрингтон склонился перед ним и говорил тихо, но настойчиво, подчеркивая каждую мысль жестами изящно очерченных рук. Адмирал находил избыточную энергию и энтузиазм капитана «Черного смеха» утомительными. Он предпочитал людей не такого деятельного склада, на которых можно положиться, зная, что они в точности исполнят букву приказа и не пустятся в рискованные импровизации.

Командующий с глубоким подозрением относился к офицерам, которых считали блистательными. Сам он в юности никогда не имел такой репутации, его даже прозвали «Трудяга Кемп», и он полагал, что слово «блистательный» — всего лишь синоним слова «ненадежный».

Характер службы на этой военно-морской базе был таков, что молодые люди, подобные Кодрингтону, исчезали из-под присмотра на долгие месяцы самостоятельного патрулирования, тогда как их следовало бы держать в боевой эскадре под строгим надзором старшего офицера, готового при необходимости охладить горячие головы.

Кемпа не отпускала тревожная мысль, что он еще хлебнет горя с этим капитаном, что тот не даст ему спокойно закончить службу на посту командующего Капской эскадры, получить причитающееся дворянское звание и удалиться на покой в свой милый уединенный домик в Суррее. Ему невероятно повезло, что молодой Кодрингтон не успел разрушить его планы иа будущее, и, припоминая калабарскую авантюру, Кемп с трудом сохранял бесстрастное выражение.

Ясным июньским утром Кодрингтон наткнулся в Калабаре на загоны для рабов. Пять аргентинских невольничьих кораблей заметили его марсели за тридцать миль и принялись лихорадочно выгружать рабов на берег.

К тому времени, как «Черный смех» настиг их, все пять капитанов самодовольно ухмылялись: их трюмы были пусты, а две тысячи несчастных рабов длинными рядами сидели на корточках на берегу, на видимом расстоянии. Наглые ухмылки работорговцев были еще шире потому, что до экватора было добрых двадцать миль к северу, а значит, они находились вне пределов юрисдикции Королевского военно-морского флота. Загоны были построены именно в Калабаре, чтобы воспользоваться этой лазейкой в международном соглашении.

Но когда на «Черном смехе» расчехлили пушки и под их прикрытием послали шлюпки, полные вооруженных матросов, самодовольные ухмылки сменились негодованием.

Испанские капитаны, плавающие под «удобным флагом» Аргентины, горячо и многоречиво протестовали против вторжения вооруженной досмотровой команды.

— Мы не досмотровая команда, — резонно объяснил Кодрингтон старшему капитану. — Мы вооруженные советники, и наш совет: возьмите на борт свой груз, и поскорее.

Испанец продолжал спорить, пока пушечный выстрел с «Черного смеха» не привлек его внимания к пяти веревочным петлям, свисающим с нока реи канонерской лодки. Испанец был уверен, что петли не будут использованы по их прямому назначению, но взглянул в ледяные сапфировые глаза молодого серебристоволосого английского офицера и решил, что держать пари было бы рискованно.

Как только рабы были погружены обратно, самозваный вооруженный советник велел невольничьим кораблям поднять якоря и лечь на курс, следуя которым они через пять часов пересекут линию экватора.

Работорговцы повиновались.

В сопровождении «Черного смеха» небольшая флотилия пересекла экватор.

Здесь капитан Кодрингтон с предельной точностью измерил высоту солнца, заглянул в альманах и вновь пригласил старшего испанского капитана, чтобы тот проверил его наблюдения и подтвердил, что судно находится на 0° 05' северной широты. После этого англичанин незамедлительно арестовал его и взял в плен пять судов; вооруженные советники безболезненно сменили статус и превратились в призовую команду.

Когда Кодрингтон привел пять призовых судов в Столовую бухту, адмирал Кемп, выслушав рассказ испанцев об обстоятельствах их пленения, перепугался до смерти и тотчас же слег в постель с кишечными спазмами и головной болью. Лежа в полутемной комнате, он продиктовал сначала приказ, повелевающий Кодрингтону не покидать своего корабля, а кораблю — якорной стоянки, а потом — исполненный ужаса отчет первому лорду Адмиралтейства.

Этот случай, который мог бы окончиться для Кодрингтона военным судом и пожизненным списанием на берег, а для адмирала Кемпа — внезапным крушением надежд на дворянство и отставку, на самом деле принес обоим богатство и успех.

В открытом океане разошлись два корабля. Навстречу шлюпу, везущему донесение адмирала Кемпа первому лорду, мчался на юг другой корабль, доставляющий командующему Капской эскадрой депеши не только от первого лорда, но и от министра иностранных дел.

Кемпу вменялось в обязанность применять «положение об оснастке» ко всем судам христианских государств, за исключением Соединенных Штатов Америки, на всех широтах, как к северу, так и к югу от экватора

Депеша была датирована четырьмя днями ранее налета Кодрингтона на загоны в Калабаре, что сделало его действия не только законными, но и весьма похвальными.

Стоя на краю профессиональной гибели, адмирал Кемп внезапно вознесся ввысь, ему подтвердили обещанное дворянство и перечислили на его счет в банке «Куттс» на Стрэнде круглую сумму призовых денег. На ближайшей сессии Смешанной судебной комиссии в Кейптауне пять испанцев были признаны виновными. Доля Кемпа в сумме призовых денег составила несколько тысяч фунтов стерлингов, доля капитана — примерно вдвое больше, оба получили личные благодарственные письма от первого лорда.

Но все эти награды ничуть не увеличили ни доверия, ни симпатии адмирала к своему подчиненному, и теперь он с растущим ужасом выслушивал его просьбу о санкции на досмотр американского торгового клипера, который в настоящее время стоял в порту.

Несколько болезненных мгновений Кемп полагал, что займет свое место в истории как офицер, по вине которого началась вторая война с бывшими американскими колониями. Взгляды американского правительства на неприкосновенность своих кораблей были недвусмысленны, и на этот счет в приказах Адмиралтейства содержались специальные указания.

— Адмирал Кемп! — Кодрингтон пылал рвением осуществить задуманное предприятие — Нет никаких сомнений, что «Гурон» — невольничий корабль и оснащен для перевозки рабов в том смысле, как это трактуется в законе. Корабль находится не в открытом море, а стоит на якоре в британских территориальных водах. Я мог бы через два часа подняться на борт в сопровождении незаинтересованных свидетелей, может быть, даже члена Верховного суда.

Кемп громко откашлялся. На самом деле он пытался заговорить, но был так напуган, что слова застряли в горле. Кодрингтон принял его кашель за поощрение.

— Этот человек, Сент-Джон, один из самых печально знаменитых работорговцев современности. Его имя на побережье стало легендой. Говорят, за один год он перевез через океан более трех тысяч рабов. Нельзя упускать такую прекрасную возможность.

Наконец адмирал обрел дар речи:

— В среду я ужинал у губернатора. Мистер Сент-Джон присутствовал там в качестве личного гостя Его Превосходительства. Я считаю мистера Сент-Джона джентльменом и знаю, что в своей стране этот человек весьма состоятелен и пользуется большим влиянием. — В его ровном голосе не было ни следа эмоций. Такое самообладание удивило его самого.

— Он работорговец, — раздался голос Робин Баллантайн.

Она сидела у окна адмиральского кабинета и впервые заговорила. Мужчины почти забыли о ее существовании и теперь обернулись к ней.

— Я спускалась в основной трюм «Гурона» и видела, что корабль полностью подготовлен для перевозки рабов, — сказала Робин сдавленным голосом.

Кемп почувствовал, что к горлу подступает кислый комок. Адмирал не мог понять, почему при первой встрече посчитал эту женщину очаровательной. Ему нравились молодые женщины, он лично приказал секретарю послать приглашение брату и сестре Баллантайн, но теперь об этом сожалел. Кемп осознал, что качество, которое он принимал за силу духа, было на самом деле непокорностью прирожденного бедокура и что она совсем не хорошенькая, а, напротив, весьма ординарная особа, что у нее большой нос и тяжелые челюсти. Адмирал находил в ней освежающую непохожесть на юных дам колонии с их жеманным хихиканьем, а теперь понял, что его симпатия оказалась преждевременной. Он спрашивал себя, не приказать ли секретарю отозвать приглашение.

— Я считаю, адмирал Кемп, что вы обязаны послать на борт «Гурона» досмотровую команду, — продолжала Робин.

Кемп откинулся назад в большом кресле и тяжело дышал, широко раскрыв рот. Прошел не один год с тех пор, как кто-то осмелился указывать ему, адмиралу военно-морского флота, на его обязанности. Он с трудом держал себя в руках.

Командующий яростно уставился на юную даму. Не почудилась ли ему некая язвительность в ее голосе? Мисс Баллантайн была на «Гуроне» пассажиркой. Она сошла с корабля, как только достигла Столовой бухты. Несомненно, эта женщина «из шустрых», а капитан Сент-Джон — красивый мужчина.

Тут дело деликатное, заключил Кемп и сухо спросил:

— Верно ли, мисс Баллантайн, что вы в порыве неуправляемой ярости оскорбили главного хирурга?

Робин раскрыла рот, такая смена направления беседы выбила ее из колеи. Не успела она ответить, как адмирал продолжил:

— Вы, очевидно, весьма эмоциональная юная особа. Я должен всесторонне все обдумать, прежде чем предприму враждебные действия против гражданина дружественного государства на основе ваших необоснованных утверждений.

Адмирал вытащил из кармашка золотые часы и внимательно с ними сверился.

— Благодарю за визит, мисс Баллантайн. — Он снова не назвал ее профессиональным титулом. — Надеемся увидеть вас завтра вечером. Будьте добры, разрешите переговорить с капитаном Кодрингтоном наедине.

Робин поднялась, чувствуя, как вспыхнули ее щеки.

— Благодарю, адмирал, вы были очень добры и терпеливы, — язвительно сказала она и выскочила из комнаты.

С Кодрингтоном Кемп был не так мягок. Молодой капитан стоял перед ним, всем своим видом выражая внимание, и адмирал на троне наклонился вперед, вцепившись в подлокотники кресла так, что вены на руках набухли синими веревками.

— Вы совершили ошибку, приведя сюда эту юную особу, когда мы обсуждаем морские дела! — рявкнул он.

— Сэр, мне необходимо было вас убедить.

— Хватит, Кодрингтон, я слышал все, что вы можете сказать. А теперь выслушайте меня.

— Есть, сэр.

— Было бы наивно с вашей стороны не принимать в расчет изменения, произошедшие в американской администрации. Разве вы не знаете, что, по всей видимости, президентом будет избран мистер Линкольн?

— Знаю, сэр.

— Тогда, может быть, даже вы имеете некоторое представление о том, что на карту поставлены весьма деликатные соображения. Министерство иностранных дел уверено, что новая администрация в корне изменит отношение к работорговле.

— Сэр! — коротко кивнул Кодрингтон.

— Вы можете вообразить, что будет для нас значить приобретение полного права на досмотр американских судов в открытом море?

— Сэр.

— Мы его получим, как только мистер Линкольн принесет присягу, если до тех пор некоторые младшие офицеры не предпримут самостоятельных шагов, могущих отрицательно повлиять на отношение к нам американцев.

— Сэр.

Капитан стоял не шевелясь и глядел поверх его головы на картину с изображением укутанной вуалью Венеры, висевшую позади адмирала на филенчатой стене.

— Кодрингтон, — с холодной угрозой проговорил Кемп, — вы уже однажды висели на волоске в Калабаре. Если вы еще когда-нибудь позволите вашему необузданному нраву проявить себя, клянусь, я выгоню вас со службы.

— Сэр.

— Вы получаете строжайшее предписание не приближаться к торговому клиперу «Гурон» менее чем на кабельтов, а если вы встретитесь с ним в море, вы должны оказать ему все положенные почести и избегать всяческих столкновений. Я выражаюсь достаточно ясно?

— Сэр.

Кодрингтон шевелил одними губами, и адмирал дважды глубоко вздохнул, прежде чем продолжить.

— Когда вы отправляетесь в плавание? — спросил он более рассудительно.

— Я получил ваш приказ отбыть с субботним приливом, сэр.

— Вы не могли бы ускорить отплытие?

— Да, сэр, но это означало бы отправиться в путь с неполным запасом боевого снаряжения. Мы ожидаем, что баржа с порохом пришвартуется к нам в субботу на заре.

Командующий покачал головой и вздохнул.

— Мне будет легче, когда вы окажетесь в море, — пробормотал он. — Ну что ж, отлично, в субботу на рассвете я буду ждать, когда вы в знак отплытия поднимете флаг «Голубой Питер».

Робин Баллантайн ждала Кодрингтона в одолженном у Картрайтов экипаже под портиком Адмиралтейства.

Он спустился по лестнице, держа под мышкой треугольную шляпу, и сел рядом с ней на обитое кожей сиденье.

Кучер-готтентот хлестнул лошадей по лоснящимся крупам, и коляска, покачивая пассажиров, затряслась по обсаженной деревьями дороге.

Пока коляска не выехала со двора Адмиралтейства, оба молчали. Спускаясь с холма к Лизбекскому мосту, кучер слегка придержал лошадей.

— Что нам теперь делать? — спросила Робин.

— Ничего, — ответил Клинтон Кодрингтон.

Через двадцать минут они объезжали один из отрогов горы. Внизу в бухте стоял на якоре «Гурон». Глядя на него, Робин снова заговорила:

— Разве вы не можете ничего придумать, как остановить это чудовище?

— А вы можете? — резко спросил он, и больше никто из них не произнес ни слова.

Наконец они доехали до причала.

Рыболовецкие лодки уже вернулись, их вытащили на берег, рядом на песке разложили улов. Домохозяйки и слуги сновали вокруг сверкающей серебром и рубинами груды, торговались со смуглыми босоногими рыбаками, а подручные трубили в рог, вызывая из города новых покупателей. Двое в экипаже наблюдали за суматохой с неестественным вниманием, избегая встречаться взглядами.

— Вы будете завтра на балу в Адмиралтействе? Я слышал, Трудяга Кемп сказал, что вы придете.

— Нет. — Робин рассерженно покачала головой. — Терпеть не могу пустую болтовню и глупую манерность таких сборищ, а особенно не хочу снова быть гостьей этого человека.

Впервые с той минуты, как они въехали на причал, Кодрингтон обернулся к ней. Она привлекательная женщина, подумал Клинтон, у ее кожи такой нежный глянец, а глаза — вдумчивые, темно-зеленые, под темными изогнутыми бровями. Ему нравилась эта высокая сильная женщина, он успел хорошо узнать силу ее духа и относился к ней с уважением, которое, понял капитан, легко может перерасти в восхищение.

— Смогу ли я уговорить вас передумать? — тихо спросил он, и Робин с испугом взглянула на него. — Возьму на себя смелость предложить себя в качестве собеседника и достойного партнера для танцев.

— Я не танцую, капитан.

— Рад слышать, — признался Кодрингтон. — Потому что я тоже не танцую, если можно отвертеться. — Он улыбнулся. Робин не могла припомнить, видела ли когда-нибудь его улыбку. Она его разительно меняла. Из бледно-голубых глаз исчез холод, они потемнели от радости, две веселые морщинки зародились в уголках рта и взбежали к тонкому прямому носу. — У Трудяги Кемпа чудесный повар. — Клинтон улещал ее, как мог. — Тонкая еда и серьезная беседа.

На фоне темного морского загара отчетливо выделялись его зубы, белые, как фарфор, очень ровные. Она почувствовала, как уголки ее губ сами собой потянулись вверх, Кодрингтон это заметил и усилил натиск:

— Может быть, у меня будут новости, появятся какие-нибудь планы насчет «Гурона», и понадобится их с вами обсудить.

— Перед вами невозможно устоять. — Робин наконец рассмеялась с удивительно непринужденной веселостью. Случайные прохожие оглянулись на нее и с пониманием улыбнулись.

— Я за вами заеду. Когда? Куда? — Пока доктор не рассмеялась, капитан не осознавал, насколько она привлекательна.

— Нет. — Робин положила ладонь ему на руку. — Меня проводит мой брат, я буду с нетерпением ждать нашей серьезной беседы.

Дочь Фуллера Баллантайна почувствовала, что в ней снова просыпается чертик, и пожала его руку. Он откликнулся мгновенно, под ее пальцами мускулы Клинтона напряглись, и ей это понравилось.

— Подождите, — сказала она кучеру и долго смотрела вслед высокой стройной фигуре, бредущей по пляжу. Невдалеке Клинтона ожидал вельбот с «Черного смеха».

Для визита к адмиралу Клинтон надел парадную форму. Эполеты золотого шитья подчеркивали ширину его плеч, портупея делала талию выше. Внезапно ей захотелось узнать, какого цвета волосы у него на груди, такие ли они светлые, как косичка на затылке, — и в следующий миг она устыдилась. Раньше такие мысли ей никогда не приходили в голову. «Что значит — раньше?» — спросила она себя, и ответ был ясен: до той ночи на «Гуроне». Манго Сент-Джон за многое в ответе. Найдя того, кто во всем виноват, Робин успокоилась, отвела взгляд от гибкой фигуры Клинтона Кодрингтона и наклонилась к кучеру:

— Домой, пожалуйста.

Она решила не ходить на бал к адмиралу и принялась декламировать про себя христианские символы веры.

Зуга, однако, разрушил ее благие намерения. Капский осенний вечер был насыщен благоуханием, и они ехали в открытой коляске вместе со старшей незамужней дочерью Картрайтов.

Картрайт с женой тянулись следом в закрытом экипаже и обсуждали предстоящее мероприятие.

— Я уверена, что он всерьез увлечен Алеттой, — утверждала миссис Картрайт.

— Дорогая, как бы то ни было, у этого юноши нет никакого состояния.

— Но он подает надежды, — милостиво произнесла миссис Картрайт. — На этой экспедиции он много заработает. Он из тех молодых людей, которые добьются успеха, я в этом не сомневаюсь.

— Я предпочитаю, чтобы у него были деньги в банке, дорогая.

— Все только о нем и говорят, я тебя уверяю. Такой серьезный и разумный молодой человек, и очень привлекательный. Алетта может гордиться им, а ты мог бы подыскать ему место.

В Адмиралтействе горели все огни, гостей встречала феерия золотого света. В саду на деревьях были развешаны разноцветные фонарики.

Морской оркестр в алых с золотом мундирах разместился на открытой веранде. На танцплощадке в саду, открывая бал, в быстром вальсе кружились первые танцоры и они приветственно махали руками опоздавшим. Экипажи один за другим подъезжали по извилистой аллее к портику главного входа и там выстраивались в очередь.

Облаченные в парики лакеи в парадных ливреях, в шелковых чулках и туфлях с пряжками откидывали лестницы и подавали руку дамам, помогая им спуститься на красную ковровую дорожку. Мажордом густым басом представлял прибывающих.

— Майор и доктор Баллантайн. Мисс Картрайт.

Робин еще не успела привыкнуть к возмущенному шепотку любопытных дам, который сопровождал любое ее появление на общественных собраниях колонии. Спрятавшись за веерами, дамы быстро переглядывались, кивали и шептались. До сих пор у нее от этого начинало быстрее колотиться сердце, а в душе поднималось чувство горького презрения к ним всем.

— Ты принесла тампон, сестренка? Они так надеются, что ты им в кого-нибудь запустишь, — прошептал Зуга. Она дернула его за руку, приказывая замолчать, но он продолжал: — Или что ты сбросишь юбки и побежишь по лестнице в брюках.

— Испорченный мальчишка. — Робин почувствовала себя увереннее и благодарно улыбнулась.

Они пробирались через толпу, пестревшую ливреями, золотым шитьем на синих кителях морских офицеров и алым сукном парадных гвардейских мундиров. Мрачную черноту вечерних костюмов оттеняли большие белые банты и кружевные манжеты шелковых рубашек.

Пышные юбки дам из тафты и шелка, украшенные оборками, покачивались как пирамиды. Однако все наряды отставали от лондонской моды по меньшей мере года на два, и лишь самые храбрые дамы осмеливались обнажить плечи, напудрив их до мертвенной белизны.

Шерстяное платье мисс Баллантайн не содержало никаких уступок моде, лиф не украшали ни жемчуг, ни блестки. Робин носила это платье уже много лет, и оно было ее единственным нарядом, мало-мальски подходящим к случаю. Робин не припудрила волосы алмазной пылью, не вставила в прическу страусовых перьев и в то же время не казалась замарашкой, а лишь интригующе выделялась из толпы.

Она сказала Кодрингтону, что не танцует, но это объяснялось тем, что до сих пор ей не выпадало случая, и теперь, глядя, как Зуга провел Алетту Картрайт в зал и они закружились в грациозном вихре вальса, молодая женщина горько сожалела об этом.

Мисс Баллантайн понимала, что никто не пригласит ее на танец, а если и пригласит, она окажется неуклюжей неумехой. Она огляделась, ища хоть одно дружелюбное или знакомое лицо. Робин испытывала чувство одиночества в этой толпе. Она пожалела, что изменила своему решению остаться дома.

Спасение пришло так быстро, что Робин едва удержалась, чтобы не кинуться капитану на шею. Вместо этого она произнесла ровным голосом:

— О, капитан Кодрингтон. Добрый вечер.

Он один из самых красивых мужчин в этом зале, подумала Робин. Кодрингтон предложил ей руку, она спиной ощутила негодующие взгляды юных дам и неторопливо, чтобы все видели, взяла его под руку. К удивлению Робин, капитан сразу вывел ее в сад.

— Он здесь! — тихо сказал Клинтон, как только они отошли подальше.

Ей не было нужды спрашивать кто, Робин вздрогнула от испуга и на мгновение замолчала.

— Вы его видели?

— Он прибыл за пять минут до вас, в карете губернатора.

— Где он сейчас?

— Пошел в кабинет Трудяги, вместе с губернатором. — Лицо капитана сурово застыло. — Он бессовестно кичится собой.

К ним подошел слуга с серебряным подносом, полным бокалов с шампанским. Робин рассеянно покачала головой, но Клинтон взял бокал и осушил в два глотка.

— Самое худшее то, что никто не может его пальцем тронуть. — Кодрингтон кипел от злости.

Вечер густел, стало прохладнее, и морской оркестр перебрался на оркестровую лоджию над бальным залом. Музыканты наигрывали танцевальные мелодии в бодром военном ритме, танцующие весело кружились в такт музыке.

Всеобщее внимание привлекал один танцор. Он выделялся не только благодаря своему росту. Другие скакали с раскрасневшимися лицами, едва переводя дыхание, а Манго Сент-Джон вращался, приседал и скользил с размеренной, неторопливой грацией. Несмотря на это, он совершил круг по залу быстрее остальных танцоров. В его объятиях неизменно кружились самые хорошенькие женщины, они смеялись, их щеки пылали от возбуждения, а подруги с тайной завистью поглядывали на них через плечи партнеров.

Клинтон и Робин, стоя на огороженном колоннадой балконе, что тянулся вдоль стен бального зала, тоже смотрели на него. Их окружала небольшая компания офицеров — однополчан Клинтона — и их дам, но они не пытались принять участия в легкой болтовне.

Робин поймала себя на том, что ждет, когда Сент-Джон посмотрит на нее и она сможет выплеснуть ему в лицо свою ненависть. Но он ни разу не взглянул в ее сторону.

Она даже подумывала, не предложить ли Клинтону Кодрингтону потанцевать, забыв о том, что сама отказалась от танцев, но быстро передумала. Робин понимала, что в качестве танцора капитан не выдержит сравнения с элегантным американцем.

Идя к ужину под руку с Клинтоном, она заметила впереди Сент-Джона. Он вел блондинку, слывущую самой красивой, самой богатой и самой жадной вдовой колонии. Ее прическа была украшена пышным сооружением из алмазной пыли и страусовых перьев, плечи обнажены, парчовый лиф, усыпанный жемчугом, почти не скрывал грудь.

Манго Сент-Джон носил простой черно-белый вечерний костюм с куда большим шиком, чем окружающие — самые вычурные мундиры.

На глазах у Робин женщина похлопала его веером по плечу, чтобы привлечь внимание, привстала на цыпочки и что-то шепнула ему на ухо, а Сент-Джон степенно склонился к ней.

— Эта баба — бесстыжая шлюха, — прошипела Робин.

Клинтон кивнул, пытаясь не подать виду, как поразили его эти слова.

— Да и сам он дьявол.

Словно услышав их разговор, Сент-Джон поднял взгляд и увидел, что они с другого конца зала наблюдают за ним. Он поклонился доктору и улыбнулся.

Улыбка была такой интимной и понимающей, что Робин показалось, будто он снова раздел ее, точно так же, как тогда, в каюте на корме «Гурона», и ее наполнило то же чувство беспомощности.

Напрягая все свое естество, мисс Баллантайн сумела отвернуться, но Клинтон наблюдал за ней. Она была не в силах встретиться с ним взглядом, Робин казалось, что в ее глазах он все прочтет.

К Двум часам пополуночи морской оркестр играл уже с меньшим усердием. Его слушали лишь влюбленные и романтики, что продолжали кружиться по бальному залу, тогда как большинство гостей поднялись в игорные залы, расположенные на втором этаже, если не поиграть, то хотя бы потолкаться вокруг столов и понаблюдать за игрой, затаив дыхание или разражаясь аплодисментами при особенно дерзких и удачных ходах.

В самом большом зале шла игра в вист, там собрались Трудяга Кемп и другие гости постарше. В другом зале молодежь играла в легкомысленный шмен-де-фер. Когда Робин вошла, ей улыбнулся Зуга. Он сыграл одну партию на пару с Алеттой Картрайт, и девушка радостно взвизгнула, выиграв пригоршню серебряных шиллингов.

Робин и Клинтон прошли в последний зал, самый маленький. Там шла игра, которая когда-то была популярна только в Америке. Недавно, однако, ее нашла очаровательной сама королева, и она неожиданно вошла в моду при дворе, а следовательно, на ней помешалась и вся империя. Игра носила странное название — покер, «кочерга».

Несмотря на интерес со стороны Ее Величества, эта игра все еще не считалась приличествующей для дам, особенно в смешанной компании. За столом, крытым зеленым сукном, сидели только мужчины, а дамы порхали вокруг, как яркие бабочки.

Напротив двери сидел Манго Сент-Джон. Робин увидела его, едва войдя в зал. Он лениво развалился в кресле, держа тугой веер карт у белоснежного кружевного жабо, темные волосы ниспадали гладкими волнами, словно вырезанные из полированного эбенового дерева. В зубах он зажал длинную незажженную сигару. На глазах у Робин светловолосая вдова перегнулась через его плечо, продемонстрировав бархатистую ложбинку между грудями, и поднесла к сигаре восковую спичку.

Сент-Джон раскурил сигару, выпустил длинное облачко синеватого дыма и взглядом поблагодарил ее. Потом объявил ставку в следующей партии.

Он явно выигрывал, перед ним по столу небрежно рассыпалась горка золотых монет с отчеканенным греческим профилем королевы Виктории. Королева на монетах выглядела намного моложе своих сорока лет… а пока Робин и Клинтон смотрели, американец выиграл еще раз.

Этот человек осязаемыми волнами источал возбуждение, которое заражало женщин, столпившихся вокруг стола, они радостно восклицали при каждой сделанной им ставке и разочарованно вздыхали, если он складывал карты и отказывался играть партию. То же возбуждение передалось и пяти его партнерам по столу. Их глаза сверкали, костяшки пальцев, сжимавших карты, побелели, они выдавали себя опрометчивыми возгласами и не покидали стола еще долго после того, как судьба и удача явно поворачивались к ним спиной. Было ясно, что главным противником все они считают Сент-Джона, и, если он пропускал партию, напряжение в игре тотчас шло на убыль.

Робин почувствовала, что те же чары охватывают и ее. Когда напряженное ожидание становилось все невыносимее и в центре стола позвякивали золотые, она бессознательно сжимала руку Кодрингтона, а когда в конце каждой партии все открывали карты, доктор, словно со стороны, слышала собственные горестные или облегченные вздохи.

Незаметно для себя она подошла ближе к столу, притянув за собой Клинтона. Кто-то из игроков воскликнул:

— Пятьдесят гиней — вполне достаточно для одного вечера. Прошу прощения, джентльмены. — И, собрав со стола последние оставшиеся у него золотые монеты, отодвинул стул.

Им пришлось отстраниться, чтобы пропустить его.

Робин с удивлением заметила, что Клинтон высвободил руку из ее пальцев и тихо скользнул к свободному стулу.

— Разрешите к вам присоединиться, джентльмены.

Остальные были слишком поглощены игрой и лишь утвердительно замычали. Только Сент-Джон поднял глаза и вежливо спросил:

— Капитан, вам известны ставки?

Вместо ответа Кодрингтон вынул из внутреннего кармана рулон пятифунтовых банкнот и положил перед собой. Такая сумма удивила Робин, здесь было не меньше сотни фунтов стерлингов. Потом она вспомнила, что Клинтон Кодрингтон много лет считался одним из самых удачливых охотников за невольничьими кораблями на побережье. От брата Робин слышала, что за эти годы он заработал свыше десяти тысяч фунтов призовых денег, хотя она почему-то не воспринимала его как богатого человека.

Потом Робин внезапно осенила догадка: этим жестом Клинтон бросил молчаливый вызов, а Манго Сент-Джон с мимолетной улыбкой принял его.

Робин встревожилась. Было ясно, что Клинтон Кодрингтон избрал себе слишком опытного и умелого противника. Она припомнила, что Зуга, который утверждал, что азартная игра изрядно пополняет его полковое жалованье, даже при более скромных ставках никогда не мог играть с Сент-Джоном на равных, а Клинтон, пав духом, весь вечер беспрерывно пил. Робин была уверена, что, даже разбирайся ее спутник в игре лучше, он не смог бы сейчас рассуждать здраво.

Сент-Джон сразу почти незаметно изменил стиль игры. Американец удваивал ставки перед каждым прикупом, тянул игру на себя, господствовал в ней, опирался на преимущество своих уже немалых выигрышей, а Кодрингтон, казалось, потерял уверенность в себе, колебался, принимая удвоенные ставки, предпочитал скорее сбросить карты, шел на риск не больше чем на несколько гиней, ему не хватало выдержки, чтобы во всеоружии бороться с Сент-Джоном.

Она слегка подвинулась, чтобы видеть обоих мужчин. Бледность Клинтона просвечивала даже сквозь морской загар, его ноздри побелели, губы сжались в тонкую черточку. Робин припомнила, что за вечер он выпил не меньше дюжины бокалов шампанского.

Кодрингтон нервничал, каждый зритель ощущал его нерешительность, и публика явно разочаровывалась. Когда он широким жестом бросил на стол сотню фунтов стерлингов, все надеялись увидеть драматический поединок, но, по мере того как в ходе малоинтересной сверхосторожной игры пачка денег мало-помалу таяла, внимание присутствующих переключилось на веселую стычку между Манго Сент-Джоном и одним из сыновей Клюте, владеющего половиной долины Констанция с ее знаменитыми виноградниками.

Они смеялись над добродушными шутками, с которыми противники делали ставки, восторгались невозмутимостью проигравшего и непринужденными манерами победителя. На остальных игроков почти никто не обращал внимания.

Робин оставалось лишь жалеть Клинтона, бледного и взволнованного. То он неловко вертел карты и раньше времени показал одну из своих немногих выигрышных сдач, то под смешки зрителей выиграл жалкие несколько гиней вместо пятидесяти, которые мог бы получить, если бы сыграл правильно.

Робин пыталась встретиться с ним взглядом, убедить его уйти и не терпеть дальнейших унижений, но Клинтон продолжал игру, решительно не желая поднимать на нее глаза.

В следующую сдачу Клюте получил карты, позволяющие назначить кон, и, пользуясь своим правом, игрок отметил удачу.

— Три одинаковых открывают кон. Ставки растут по гинее, — объявил он и ухмыльнулся Сент-Джону через стол. — Вам угодно, сэр?

— Весьма, — улыбнулся в ответ Сент-Джон, а остальные игроки постарались скрыть замешательство.

Дело принимало опасный оборот — чтобы начать игру, один из них должен получить при сдаче три карты одного достоинства, в противном случае все игроки кладут на кон по гинее. Тот, кому повезет, сможет увеличить ставку на столько, сколько денег уже лежит на столе. Так можно быстро дойти до очень крупных сумм, и отказаться нельзя. Очень опасная игра.

Десять раз при раздаче никто не получал требуемых карт, игра так и не началась. Когда на кону лежало семьдесят гиней, Манго Сент-Джон негромко объявил:

— Кон открыт, джентльмены, и разинут, как рот моей тещи.

На всех остальных столах в зале игра прекратилась, а Сент-Джон продолжал:

— Дальнейшая игра будет стоить каждому по семьдесят золотых.

Он удвоил кон, зрители зааплодировали и выжидающе посмотрели на других игроков.

— Я с вами, — сказал Клюте, но голос его дрогнул. Он сосчитал банкноты и монеты и добавил их к немалой груде денег в центре стола.

Остальные игроки спасовали, с явным облегчением бросив карты. Они были рады, что отделались всего десятью гинеями, но Клинтон Кодрингтон с несчастным видом сгорбился над картами, и Сент-Джону пришлось слегка подтолкнуть его к принятию решения:

— Прошу вас, не торопитесь, капитан. У нас весь вечер впереди.

Клинтон поднял глаза и отрывисто кивнул, словно не доверяя собственному голосу, а потом пододвинул к середине стола пачку банкнот.

— Игроков трое, — сказал Сент-Джон и быстро пересчитал деньги на кону. — Двести десять гиней!

Следующий игрок мог удвоить сумму, третий — удвоить ее еще раз. В комнате воцарилось молчание, все игроки с других столов встали со своих мест и наблюдали, как раздатчик выдал Сент-Джону две карты вместо сброшенных. Он прикупал честно, пытался дополнить тройку[2], которой открыл кон, не блефовал, изображая флеш[3] или фул[4]. Клюте прикупил три карты, явно надеясь получить третью к высокой паре. Потом наступила очередь Клинтона заказывать карты.

— Одну, — промямлил он и поднял один палец. Палец еле заметно дрожал. Раздатчик кинул ему карту, Кодрингтон накрыл ее ладонью, не в силах заставить себя взглянуть на нее. Было ясно, что он надеется получить карту, недостающую для флеша или стрита[5].

— Открывающий делает ставку, — объявил раздатчик. — Мистер Сент-Джон.

Наступило молчание. Сент-Джон обмахивался картами, как веером, а потом произнес, не меняясь в лице:

— Ставка удваивается.

— Четыреста двадцать гиней, — громко воскликнули в публике, но на этот раз никто не зааплодировал.

Все взгляды обратились к Клюте. Он долго всматривался в карты, потом резко покачал головой и бросил их. К своей паре он не получил короля.

Теперь все смотрели на последнего оставшегося игрока. С Клинтоном Кодрингтоном произошла перемена, но трудно было определить, в чем она заключалась. Краска чуть тронула смуглые щеки, губы слегка приоткрылись, он впервые в упор взглянул на Сент-Джона. Из него ключом били уверенность в себе и едва подавляемое нетерпение. Ошибиться было трудно. Он просто сиял.

— Удваиваю снова, — громко произнес Кодрингтон. — Восемьсот сорок гиней.

Он еле сдерживался, и все собравшиеся понимали, что ему досталась выигрышная карта.

Сент-Джон размышлял всего несколько секунд.

— Поздравляю, — улыбнулся он. — Вы получили то, что ждали, придется вам уступить.

Он бросил карты и отодвинул их.

— Можем мы увидеть, чем вы открыли кон? — застенчиво спросил Клинтон.

— Прошу прощения. — В голосе американца звучала легкая ирония.

Он перевернул карты лицом вверх. На столе лежали три семерки и две разные карты.

— Благодарю, — сказал Клинтон.

Его поведение снова изменилось. Исчезли и трепещущее нетерпение, и тревожная нерешительность. С ледяным спокойствием он начал собирать в кучки разбросанные по столу монеты и банкноты.

— Какие у него были карты? — нетерпеливо спросила одна из дам.

— Ему нет нужды их показывать, — объяснил ее партнер. — Он победил остальных, не раскрывая карт.

— Ах, мне до смерти хочется их увидеть, — пропищала она

Клинтон на миг перестал собирать выигрыш и поднял глаза

— Умоляю вас, мадам, не делать этого, — улыбнулся он. — Не хочу, чтобы у меня на совести была ваша гибель.

Кодрингтон выложил карты на зеленое сукно лицом вверх. Присутствующим потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать увиденное. На столе лежали карты всех мастей, и ни одна не подходила к другой.

Послышались восторженные возгласы — такие карты ничего не стоили. Их можно было побить единственной парой семерок, не говоря уже о трех семерках, которые раскрыл Сент-Джон.

С такими никчемными картами молодой капитан военно-морского флота перехитрил американца, надув его почти на девятьсот гиней. Публика постепенно начинала понимать, как тщательно все было разыграно, как Клинтон заманил противника в сети, притворяясь, будто до поры до времени нащупывает свою игру, а в нужный момент смело и решительно нанес удар. Все невольно разразились аплодисментами, дамы восторженно ахали, мужчины выкрикивали поздравления.

— Здорово разыграно, сэр!

Сент-Джон продолжал улыбаться, но это давалось ему нелегко. Он сжал губы, и, по мере того как Манго вглядывался в карты и осознавал, как его провели, в глазах все ярче разгорался свирепый блеск.

Аплодисменты стихли, кое-кто из зрителей направился к выходу, по дороге обсуждая игру Кодрингтона. Сент-Джон начал собирать карты и тасовать их, и тут Клинтон Кодрингтон заговорил. Его голос звучал тихо, но внятно, и никто в зале не мог упустить ни слова.

— Иногда удача изменяет даже работорговцу, — сказал он. — Должен признать, я бы с большим удовольствием подловил вас на вашем гнусном занятии, чем обставил сегодня на несколько гиней.

Собравшиеся оцепенели, разинув рты и уставившись на Клинтона с ужасом и изумлением; выглядела компания довольно забавно. Тишина в зале казалась непроницаемой, ее нарушал лишь шелест карт, которые тасовал Манго Сент-Джон. Он со щелчком раскрывал колоду и мимолетным движением пальцев вдвигал половинки друг в друга.

Тасуя карты, он ни разу не взглянул на свои руки. Он не сводил глаз с лица Кодрингтона, и улыбка до сих пор играла у него на губах, лишь щеки, темные от загара, слегка вспыхнули.

— Вам нравится вести жизнь, полную опасностей? — усмехнулся Сент-Джон.

— О нет. — Клинтон покачал головой. — Мне опасность не грозит. Как следует из моего опыта, все работорговцы—трусы.

Улыбка слетела с губ Сент-Джона, его лицо стало ледяным, в нем сквозила смертельная угроза, но пальцы ни на мгновение не сбились с ритма. Карты мелькали безостановочно. Клинтон бесстрастно продолжал:

— Я пришел к убеждению, что так называемые луизианские джентльмены имеют некий преувеличенный кодекс чести. — Он пожал плечами. — Полагаю, сэр, что вы являетесь живым опровержением этого вывода.

Собравшиеся потеряли дар речи. Они не могли поверить своим ушам: человека обвиняют в торговле рабами. Для англичанина худшего оскорбления не существовало.

Последние английские дуэли произошли в 1840 году, когда лорд Кардиган застрелил капитана Таккетта, и в 1843-м, когда Монро убил своего зятя полковника Фосетта. Последствием этих схваток явилось то, что королева изъявила желание изменить положение, и на следующий год в военный устав была внесена поправка, объявляющая дуэли преступлением. Само собой разумеется, джентльмены, чтобы уладить вопросы чести с помощью пистолета и шпаги, стали выезжать за границу, чаще всего во Францию. Но дело происходило в Капской колонии, одном из бриллиантов в короне империи, а капитан военно-морского флота был произведен в чин приказом Ее Величества. Вечер оказался занятным сверх всяких ожиданий. В игорном зале запахло кровью и смертью.

— Джентльмены, — раздался настойчивый голос. Из комнаты, где играли в вист, появился капитан адмиральского флагманского корабля и принес приказы от адмирала. — Произошло недоразумение.

Но никто из спорящих не взглянул в его сторону.

— Не думаю, что произошло недоразумение, — ледяным тоном произнес Манго Сент-Джон, не сводя глаз с Клинтона. — Оскорбления капитана Кодрингтона нельзя интерпретировать двояко.

— Мистер Сент-Джон, разрешите вам напомнить, что вы находитесь на британской территории и обязаны подчиняться законам Ее Величества. — Капитан флагманского корабля впадал в отчаяние.

— О, для мистера Сент-Джона законы значат очень мало. Он привел в британскую гавань невольничий корабль в полном оснащении. — Клинтон пожирал американца холодными голубыми глазами.

Он хотел что-то добавить, но Сент-Джон грубо перебил его, обращаясь к капитану флагманского корабля, но адресуя слова Клинтону Кодрингтону:

— У меня и в мыслях не было насмехаться над гостеприимством королевы. В любом случае я отчалю с приливом сегодня до полудня и через четыре дня буду далеко за пределами владений Ее Величества, на 31° 38' южной широты. Там между высокими скалистыми утесами есть широкое устье реки — хорошее место для высадки и удобный пляж. Его трудно не найти. — Сент-Джон встал. Изысканные манеры вернулись к нему, он поправил оборки на накрахмаленной манишке и подал руку очаровательной вдове. Затем обернулся к Клинтону: — Кто знает, может быть, мы с вами снова встретимся и тогда подробнее обсудим вопросы чести. А до тех пор желаю вам всего доброго, сэр.

Он повернулся, толпа расступилась перед ним, образовав что-то вроде почетного караула. Сент-Джон с дамой неторопливо вышли из зала.

Капитан флагманского корабля метнул яростный взгляд на Клинтона:

— Адмирал желает поговорить с вами, сэр. — Он заторопился вслед за уходящей парой, сбежал по изогнутой лестнице и догнал их у двустворчатых дверей из резного тика. — Мистер Сент-Джон, адмирал Кемп просил меня передать вам наилучшие пожелания. Он не придает значения необдуманным обвинениям одного из подчиненных ему капитанов. В противном случае он был бы обязан направить на ваш корабль досмотровую команду.

— Это никому из нас не понравилось бы, — кивнув Сент-Джон. — Равно как и последствия.

— Разумеется, — уверил его капитан флагманского корабля. — Тем не менее адмирал полагает, что в сложившихся обстоятельствах вам следует воспользоваться ближайшим попутным ветром и хорошим приливом и продолжить свое плавание.

— Передайте адмиралу мои наилучшие пожелания и сопроводите их уверением, что еще до полудня я покину гавань.

В это время вдове подали карету. Сент-Джон сухо кивнул капитану флагманского корабля и помог даме подняться по ступенькам.

С палубы «Черного смеха» было хорошо видно, как, клипер снимается с якоря. Капитан умелой рукой то наполнял, то отпускал марсели, чтобы поднять цепь. Наконец лапы якоря вырвались из ила и песка. Как только судно снялось с якоря, капитан приказал поднять паруса. Одно за другим распахивались ослепительно белые полотнища. «Гурон» поймал юго-восточный ветер и весело помчался к выходу из Столовой бухты.

Вскоре он исчезнет из виду за маяком Муиль-Пойнт, а «Черный смех» будет готов последовать за ним только через четыре часа. К борту пришвартовалась баржа с порохом, и были приняты все меры предосторожности при работе со взрывчатыми веществами. На мачте в знак предупреждения подняли красный раздвоенный вымпел, машину застопорили, команда ходила босиком, чтобы избежать возникновения случайней искры, палубу непрерывно поливали водой из шлангов, каждую бочку с порохом по мере подъема на борт тщательно осматривали.

Пока механик разводил пары, на борт поднялись все участники экспедиции Баллантайнов. Снова неоценимую помощь оказали рекомендательные письма Зуги. Благодаря им, а также его настойчивому нраву экспедиция приобрела весьма ценное пополнение.

За долгой ночной беседой Том Харкнесс предупредил майора:

— Не пытайся перевалить через горы Чиманимани без хорошо обученного вооруженного отряда. За узкой прибрежной полосой существует только один закон, и исходит он из ружейного дула.

Прочитав письма, начальник кейптаунского гарнизона разрешил Зуге набрать добровольцев из числа готтентотской пехоты.

— Они единственные из всех африканских туземцев понимают, как действует огнестрельное оружие, — говорил Харкнесс. — До чертиков любят выпивку и баб, но хороши и в бою, и в походе, к тому же почти все они невосприимчивы к лихорадке и нечувствительны к голоду. Выбирай повнимательнее и глаз с них не спускай ни днем, ни ночью.

Призыв Зуги к готтентотам стать добровольцами был встречен с величайшим энтузиазмом. Говорят, они за сто верст чуют, если запахнет деньжатами или бабой, а плата и довольствие, предложенные майором, раза в три превосходили их жалованье в британской армии. Добровольцами вызвались быть все до единого, и в задачу Баллантайна входило отобрать десять лучших.

Эти маленькие, словно проволочные человечки сразу понравились Зуге. Их черты лица были почти восточными — раскосые глаза и высокие скулы. Вопреки внешнему впечатлению, они были в большей степени африканцами, чем любые чернокожие из других племен. Готтентоты населяли берега Столовой бухты, когда там появились первые мореплаватели, и быстро переняли обычаи белого человека, а еще быстрее — его пороки.

Майор вышел из положения, выбрав лишь одного солдата. Возраст этого человека нельзя было определить по лицу, ему могло быть и сорок лет, и восемьдесят. Кожа его напоминала папирус, ветер и пыль вытравили на ней глубокие морщины, но черные перцовые зернышки волос нигде не были тронуты серебром.

— Я учил капитана Гарриса охотиться на слонов, — похвастался он.

— Когда это было? — спросил Зуга, ибо Корнуоллис Гаррис был одним из самых знаменитых старых охотников Африки. Его книга «Охота на диких зверей Африки» стала классикой этого жанра.

— Я водил его в Кашанские горы.

— Экспедиция Гарриса в Кашанские горы, которые буры теперь называют Магалисберг, состоялась в 1829 году, тридцать один год назад. Значит, если маленький готтентот говорит правду, ему от пятидесяти до шестидесяти лет.

— Гаррис не называл твоего имени, — сказал Зуга. — Я внимательно читал его отчет.

— Ян Блум — так меня тогда звали.

Зуга кивнул. Блум был одним из самых смелых охотников Гарриса.

— Тогда почему теперь тебя зовут Ян Черут? — спросил Зуга.

— Иногда человек устает от имени, как от женщины, и тогда ради здоровья или жизни он меняет и то, и другое.

Ян Черут был ростом с винтовку «энфилд» военного образца, она казалась частью его маленького высохшего тела.

— Подбери еще девять человек. Лучших, — велел ему Зуга.

Сержант Черут привел их на борт, когда канонерская лодка разводила пары в котлах.

У каждого новобранца на плече висел «энфилд», за спиной в ранце лежали нехитрые пожитки, в подсумках на поясе — по пятьдесят патронов.

Чтобы их достойно встретить, не хватает только «Марша мошенников» [6], кисло подумал Зуга, глядя, как они поднимаются на палубу. Готтентоты одаривали его ослепительными улыбками и отдавали честь так рьяно, что чуть не валились с ног.

Сержант Черут выстроил всех у планшира. Их мундиры, когда-то ярко-алые, непостижимым образом трансформировались в десять разных оттенков, от линяло-розового до глинисто-рыжеватого, и пехотные шапочки без полей на каждой усыпанной перцовыми зернышками волос голове были заломлены иначе, чем у соседа. На тощих голенях красовались грязные обмотки, босые коричневые пятки дружно шлепали по дубовой палубе. Черут скомандовал: «Смирно!» — и они замерли с винтовками на плече и счастливыми ухмылками на плутовских физиономиях.

— Хорошо, сержант, — поблагодарил Зуга. — Теперь открыть ранцы, и бутылки за борт!

Ухмылки исчезли, солдаты обменялись унылыми взглядами — майор показался таким молодым и доверчивым.

— Вы слышали, что сказал майор, julle klomp dom skaape. — На искаженном голландском, бывшем в ходу в Капской колонии, Ян Черут уподобил свое воинство «стаду глупых овец». Когда он повернулся к Зуге, в его темных глазах впервые блеснуло уважение.

Направляясь вдоль юго-восточного побережья Африки, корабль может выбрать два пути. Можно идти за пределами полосы континентального шельфа шириной в сто восемьдесят три метра, где противодействующие силы Мозамбикского течения и преобладающих ветров вздымают то, что моряки с благоговением называют «девятым валом» — волны высотой от гребня до подножия более шестидесяти метров, которые швыряют даже самый крепкий корабль, как осенний листок. Другой возможный путь, чуть менее опасный, лежит вдоль самого берега, на мелководье, где неосторожного мореплавателя поджидают острые рифы.

Чтобы выиграть в скорости, капитан Кодрингтон выбрал прибрежный маршрут, и на всем протяжении пути земля оставалась в пределах видимости. День за днем вдоль борта «Черного смеха» тянулись мерцающие белые пляжи и темные скалистые мысы, иногда они терялись в голубоватой морской дымке, иногда африканское солнце обрисовывало их с беспощадной отчетливостью.

Направляясь к месту свидания, назначенному Сент-Джоном, Клинтон не оставлял паровую машину, и единственный бронзовый винт без передышки вращался под кормой. «Черный смех» шел под всеми парусами, пытаясь использовать малейшее дуновение ветерка. Его спешка была признаком одержимости, которую Робин Баллантайн впервые заметила в нем только сейчас, в эти дни и ночи, когда корабль мчался на северо-восток. Капитан Кодрингтон постоянно искал ее общества, она ежедневно проводила с ним по многу часов — практически все время, какое оставалось у него от забот по управлению кораблем, начиная со сбора команды на ежеутреннюю молитву.

Большинство капитанов королевского ВМФ испытывают потребность совершать богослужение раз в неделю, но капитан Кодрингтон творил молитвы каждое утро, и Робин вскоре поняла, что его вера и понятие о христианском долге, пожалуй, пересиливают ее собственные. Ему, казалось, неведомы те сомнения и соблазны, жертвой которых так часто становилась она, и, не будь это не по-христиански, Робин бы позавидовала зрелости и спокойствию его веры.

— Я хотел стать священником, как отец и старший брат, Ральф, — сказал ей Клинтон.

— И почему вы им не стали?

— Всемогущий указал мне путь, который Он мне предначертал, — простодушно ответил капитан, и его слова прозвучали искренне. — Теперь я понял, что Он повелел мне стать пастырем Его стада здесь, в этой стране. — Клинтон обвел рукой серебристые пляжи и голубые горы. — В свое время я этого не понимал, но Его пути неисповедимы. Вот дело, которое Он мне предначертал.

Внезапно Робин поняла, насколько глубоко его убеждение о необходимости войны, которую он ведет против работорговли, война стала его личным крестовым походом. Всем существом он стремился уничтожить эту мерзость, ибо искренне полагал себя орудием Божьей воли.

Тем не менее, подобно многим истинно религиозным людям, он прятал веру глубоко внутри, никогда не кичился ею, не принимал ханжеских поз, не цитировал Библию. Говорил он о Боге только во время ежедневных молитв или если оставался на юте с ней наедине. Естественно, он полагал, что вера мисс Баллантайн равняется его собственной, если не превосходит ее. Робин не пыталась его разубедить. Дочери великого путешественника нравилось его открытое восхищение, уважение к ее миссионерскому званию и, если быть честной перед самой собой, что в последние дни случалось с ней все чаще, нравилось его лицо, звук его голоса, даже его запах. От Клинтона исходил мужской запах, как от дубленой кожи или как от ее любимицы выдры, оставшейся в Кингслинне.

С ним ей было хорошо и спокойно. Она видела в нем мужчину, а бледных свежеиспеченных миссионеров и студентов-медиков, которых она знала, мужчинами назвать было трудно. Он воплощал собой христианского воителя. Рядом с ним Робин не ощущала того нечистого возбуждения, которым заражал Манго Сент-Джон, нет, чувство к Клинтону Кодрингтону было глубже и радостнее. Она видела в нем защитника, словно смертельное свидание, на которое Клинтон торопится, назначено ради нее, чтобы смыть ее грех и загладить позор.

На третий день они миновали поселок на берегу бухты Альгоа-Бей, где пять тысяч британских поселенцев, вывезенных сюда губернатором Сомерсетом сорок лет назад, в 1820 году, влачили на неблагодарной африканской земле полуголодное существование. Жалкая стайка побеленных домиков терялась среди просторов воды, земли и неба, и Робин наконец начала хоть отчасти понимать, как необъятен этот континент и насколько ничтожны царапины, которые оставил на его теле человек. Впервые по спине дочери Фуллера Баллантайна пробежали мурашки ужаса перед собственной безрассудностью, пригнавшей ее, молодую и неопытную, в такую даль, искать… она сама до конца не понимала что. С моря налетел пронизывающий ветер, и Робин плотнее запахнула шаль. Африка, о которой она столько мечтала, оказалась суровой и негостеприимной.

По мере того как «Черный смех» приближался к месту встречи, назначенному Сент-Джоном, Клинтон Кодрингтон становился все замкнутее и часто подолгу сидел один в каюте. Он хорошо представлял, какое тяжелое испытание ему предстоит. Баллантайн обсуждал с ним это чуть ли не при каждом удобном случае. Он оставался непоколебимым противником дуэли.

— Вы избрали себе грозного соперника, сэр, — выговаривал Зуга Клинтону. — Не хочу вас обижать, но я сомневаюсь, что вы можете на равных сражаться с ним как на пистолетах, так и на шпагах, впрочем, готов держать пари, он выберет пистолеты.

— Вызов бросил он, — тихо сказал Клинтон. — Мое оружие абордажная сабля. Будем драться на них.

— Здесь я с вами не согласен. — Зуга покачал головой. — Если вызов и был, о чем я бы мог поспорить, — так вот, если вызов и был, то бросили его вы, сэр. Если дуэль состоится, оружием будут пистолеты.

Изо дня в день он пытался убедить Клинтона не ездить на встречу.

— Плюньте на это. На дуэли давно никто не дерется, особенно с человеком, который на расстоянии двадцати шагов может потушить сигару у вас во рту. — Потом: — Никакого вызова не было, капитан Кодрингтон, я там был и готов поклясться честью. — В другой раз: — Вы потеряете офицерский патент, сэр. У вас есть непосредственный приказ адмирала Кемпа избегать встречи, и очевидно, что Кемп ждет первой возможности подвести вас под трибунал. — И снова: — Ей-Богу, сэр, кому какая польза — и вам прежде всего, — если вас застрелят на заброшенном, Богом забытом берегу? Если Сент-Джон и вправду работорговец, вам позже представится более благоприятный случай арестовать его.

Аргументы Баллантайна не возымели никакого воздействия. Зуга пошел в каюту к Робин.

— Ты, кажется, имеешь какое-то влияние на этого парня. Неужели ты не можешь разубедить его, сестренка?

— Зуга, почему ты так решительно настроен против того, чтобы капитан Кодрингтон защищал свою честь?

— Он довольно приятный малый, и не хотелось бы, чтобы его продырявили.

— А если бы это случилось, тебе было бы трудно добраться до Келимане. Так я понимаю? — елейным голосом спросила Робин. — Твоя забота воистину христианская.

— Сент-Джон может выбрать, в какой его глаз всадить пулю. Ты видела, как он стреляет. — Брат пропустил обвинение мимо ушей.

— Я считаю, что долг капитана Кодрингтона — уничтожить это чудовище. Бог на стороне правого.

— Судя по моему опыту, он на стороне того, кто стреляет быстрее и вернее, — раздраженно проворчал Зуга.

— Это богохульство, — заявила Робин.

— За свое упрямство ты заслуживаешь услышать настоящее богохульство, — бросил Зуга и выскочил из каюты.

Он хорошо знал ее и понимал, что напрасно теряет время.

Корабль миновал реку Кей — границу британских владений, дальше простирались неизведанные пустыни, никому не принадлежащие, невозделанные; их населяли племена, неумолимо оттесняемые вторжением белых, случайные шайки перебежчиков и бандитов, бродячие охотники, отважные путешественники и торговцы.

Даже кочевые буры избегали этих мест. Они шли в глубь страны, обогнув с другой стороны горный массив, отделяющий побережье от высокогорного плато.

Забравшись далеко на север, буры повернули обратно, снова перевалили через горы и вышли на побережье, разгромив по дороге пограничные отряды народа зулу. Они поселились на плодородной прибрежной полосе и жили там до тех пор, пока в Порт-Наталь не вошли британские корабли, преследовавшие их от самой Капской колонии, откуда они когда-то отправились в долгое тяжелое странствие, спасаясь от британского владычества. Буры снова загрузили свои фургоны и, гоня перед собой скот, переправились через горную цепь, которую назвали Драконовыми горами. Так они покинули землю, которую когда-то мушкетным огнем и дымом отвоевали у зулусского короля Дингаана.

Однако берег, вдоль которого мчался «Черный смех», лежал между английскими колониями Кейптаун и Наталь, и никто на него не претендовал, кроме диких племен, чьи воины сейчас смотрели, как одинокий корабль проплывает мимо на расстоянии полета стрелы.

Клинтон Кодрингтон отметил на карте точку там, где южная широта 31є 38′ пересекает побережье. Это было устье, названное «река Св. Иоанна». Возможно, такое название дал кто-то из первых португальских мореплавателей, но теперь оно, совпадающее с именем человека, на встречу с которым все спешили, звучало горькой иронией. Как только «Черный смех» обогнул последний мыс, они узнали место, к которому стремились по описанию, данному Сент-Джоном реке-тезке.

Крутые, поросшие густым лесом холмы почти отвесной стеной окружали широкую лагуну. Лес был темно-зеленым, почти черным, деревья стояли высокими галереями, их, как гирлянды, обвивали лианы. В подзорную трубу можно было разглядеть стайки небольших мартышек-верветок или яркое оперение экзотической птицы, порхающей по ветвям на верхушках деревьев.

Река прорезала сквозь стену холмов глубокое скалистое ущелье, вливалась в поросшую тростником лагуну и впадала в море, перекатываясь через отмель между двумя белыми подушками песчаного пляжа.

Отметая все сомнения относительно места встречи, в кабельтове за первой линией бурунов, на глубине, где вода из бледно-зеленой становилась голубой, стоял на якоре «Гурон».

Клинтон Кодрингтон как следует рассмотрел корабль в подзорную трубу и, не говоря ни слова, протянул ее Зуге. Пока тот вглядывался в высокий клипер, Клинтон тихо спросил:

— Будете моим секундантом?

Зуга с удивлением опустил подзорную трубу:

—Я думал, вы попросите кого-то из ваших офицеров.

— Я не могу их просить, — покачал головой Клинтон. — Трудяга Кемп, если узнает, испортит их послужной список.

— У вас нет тех же сомнений насчет моей карьеры? — кольнул его Зуга.

— Вы находитесь в долгосрочном отпуске, и вам не был дан специальный приказ, как мне и моим офицерам.

Зуга быстро прикинул. В армии к дуэлям относились не так серьезно, как в Королевском военно-морском флоте, в армейском уставе даже не содержалось на этот счет никаких запретов, а если ему выпадет случай встретиться с Сент-Джоном, он получит возможность уладить эту нелепую затею, которая серьезно угрожает его экспедиции.

— Что ж, я согласен, — коротко сказал Зуга.

— Премного благодарен вам, сэр, — в тон ему ответил Клинтон.

— Смею надеяться, что, когда все кончится, вы останетесь так же благодарны, — сухо произнес Зуга — Лучше мне отправиться на «Гурон» прямо сейчас. Через час стемнеет.

Типпу поймал леер, который бросили с вельбота канонерской лодки, а Зуга, подобрав плащ, перескочил через полосу бурлящей зеленой воды к трапу. Он взобрался на палубу скорее, чем следующая волна успела намочить его сапоги.

Манго Сент-Джон ждал Баллантайна у грот-мачты. Без улыбки, отчужденно он смотрел, как Зуга спешит к нему и протягивает руку, и только потом отбросил холодность и улыбнулся в ответ.

— Черт возьми, Манго, разве нельзя покончить с этой ерундой?

— Разумеется, можно, Зуга, — согласился Сент-Джон. — Пусть ваш друг принесет извинения, и дело улажено.

— Этот парень — глупец, — покачал головой Зуга. — Зачем рисковать головой?

— Я не вижу тут никакого риска, но позвольте напомнить, что он назвал меня трусом.

— Значит, ничего поделать нельзя? — За долгие недели, проведенные вместе, они стали добрыми друзьями, и Зуга полагал, что может поднажать еще. — Да, этот парень — самодовольный болван, но, если вы его убьете, я попаду в ужасно неудобное положение, разве вы не понимаете?

Манго Сент-Джон запрокинул голову и восторженно рассмеялся:

— Знаете, Зуга, мы с вами хорошо сработались бы. Вы прагматик, я тоже. Предсказываю вам — на этом свете вы далеко пойдете.

— Не очень далеко, если вы убьете человека, который меня везет.

Манго Сент-Джон снова засмеялся и дружески похлопал его по плечу:

— Простите, дружище. Не в этот раз.

Зуга с сожалением вздохнул:

— Выбор оружия за вами.

— Пистолеты, — сказал Манго Сент-Джон.

— Разумеется, — кивнул Зуга. — На пляже, на заре. — Он подбородком указал на берег. — Вас устроит?

— Великолепно. Моим секундантом будет Типпу.

— А он разбирается в правилах? — с сомнением спросил Зуга, взглянув на полуголого великана, маячившего поблизости.

— Настолько хорошо, что он успеет снести Кодрингтону голову, если тот поднимет пистолет на мгновение раньше сигнала. — Манго Сент-Джон сверкнул жестокой белозубой улыбкой. — И, на мой взгляд, это все, что ему следует понимать.

За всю ночь Робин Баллантайн не сомкнула глаз. Когда она умылась и оделась, до зари оставалось еще два часа. Повинуясь внезапному побуждению, она надела старые брюки и мужскую шерстяную куртку. Чтобы высадиться с корабельной шлюпки на берег, придется перебираться через буруны, и юбки будут сковывать движения, к тому же утро выдалось сырым и прохладным, а куртка была сшита из добротного шотландского твида.

Доктор раскрыла черный кожаный саквояж и тщательно проверила содержимое, убедившись, что взяла все необходимое, чтобы остановить кровотечение, очистить пулевую рану, сшить разорванные ткани или соединить раздробленные кости, уменьшить боль, кого бы она ни настигла.

Все принимали как должное, что этим утром Робин будет на берегу. Канонерской лодке не положено было иметь в команде хирурга, не было его и на «Гуроне». Робин уже собралась, до высадки оставался еще час, и она раскрыла дневник и начала делать записи за вчерашний день, как вдруг в дверь тихонько постучали.

На пороге стоял Клинтон Кодрингтон, в свете коптящих ламп его лицо казалось неестественно бледным, и Робин догадалась, что этой ночью он спал не больше нее. Увидев мисс Баллантайн в брюках, он был потрясен, но быстро пришел в себя и перевел взгляд на ее лицо.

— Я надеялся, что смогу с вами поговорить, — робко пробормотал Клинтон. — Это последняя возможность перед…

Робин взяла его за руку и ввела в каюту.

— Вы не завтракали? — сурово спросила она.

— Нет, мэм. — Клинтон покачал головой, его взгляд невольно скользнул по обтянутым брюками ногам. Он виновато отвел глаза и снова посмотрел ей в лицо.

— Лекарство подействовало? — спросила она. Клинтон кивнул, стесняясь ответить вслух. Накануне вечером она назначила ему слабительное, ибо ее как хирурга ужасали последствия того, что произойдет, если пистолетная пуля пронзит наполненный кишечник или желудок, отягощенный завтраком. Робин коснулась его лба.

— У вас жар, вы не простудились? — Ей хотелось его оберегать, как матери — дитя, он снова показался ей таким молодым и неопытным.

— Не дозволите ли вы, чтобы мы вместе помолились. — Он говорил так тихо, что доктор едва разбирала слова, и вдруг задохнулась от симпатии к нему, нахлынувшей теплой волной.

— Да, — шепнула Робин и взяла его за руку.

Они встали на колени на голые доски настила в крошечной каюте, все еще держась за руки. Она говорила за них обоих, он вторил ей голосом тихим, но твердым.

Наконец Клинтон и Робин поднялись. Он еще ненадолго задержал ее руку в своей.

— Мисс Баллантайн… то есть доктор Баллантайн… у меня не хватает слов, чтобы рассказать, какое влияние на мою жизнь оказала встреча с вами.

Робин почувствовала, что краснеет, и попыталась высвободить руку, но он крепко сжал ее.

— Я хотел бы получить позволение поговорить с вами в таком же духе еще раз. — Кодрингтон помолчал. — Если это утро закончится так, как мы надеемся.

— О, все будет хорошо! — с жаром воскликнула она. — Все будет так, как мы надеемся, я знаю.

Едва сознавая, что делает, она порывисто приникла к нему и горячо поцеловала. На мгновение Клинтон оцепенел, потом неуклюже прижал ее к себе так крепко, что латунные пуговицы его кителя впились ей в грудь, и мял зубами ее губы, пока они не покрылись синяками.

— Моя милая, — шептал он. — О моя милая.

Его бурный отклик испугал молодую женщину, но очень скоро Робин почувствовала, что его крепкие объятия ей нравятся. Она попыталась высвободить руки, чтобы тоже обнять его, но Клинтон неверно истолковал движение и поспешно выпустил ее.

— Простите, — выпалил он. — Не понимаю, что на меня нашло.

Мисс Баллантайн пронзило острое разочарование, потом она разозлилась на его робость. Несмотря на недоразумения с пуговицами и зубами, было все-таки очень приятно.

Шлюпки отчалили от обоих кораблей одновременно и сквозь перламутровую рассветную дымку направились к берегу, который смутно вырисовывался в бледном утреннем свете позади линии бурунов.

Они пристали к берегу в сотне метров друг от друга, добравшись до пляжа на гребне одной и той же длинной зеленой волны. Гребцы спрыгнули в воду, доходившую до пояса, и втащили шлюпки на белый песок.

Обе команды порознь перевалили через нанесенный рекой песчаный вал и двинулись к дальнему концу лагуны, скрытому от кораблей одинокой дюной и зарослями высокого тростника с пушистыми головками. На краю тростниковых зарослей находилась ровная полоска плотного влажного песка.

У одного ее конца встали Манго Сент-Джон и Типпу. Манго закурил сигару и, упершись руками в бедра, глядел вдаль поверх холмов, не обращая ни малейшего внимания на все, что творилось вокруг. На нем были черные, плотно облегающие брюки и белая шелковая рубашка с длинными рукавами, в распахнутом вороте виднелись темные волосы на груди. Белая рубашка будет для противника хорошей мишенью, он скрупулезно соблюдал правила.

Робин исподтишка наблюдала за ним с другого конца поляны, где стоял Клинтон Кодрингтон. Она пыталась сохранить в душе ненависть к Сент-Джону и думать лишь о том, как ей претит его насилие, но долго питать столь тяжелые чувства было нелегко. Вместо этого ее охватило радостное возбуждение, странный восторг, который усиливался при одном взгляде на этого дьявола в человеческом обличье. Она поймала себя на том, что открыто на него пялится, и с трудом отвела глаза.

Возле нее с негнущейся спиной стоял Клинтон. Капитан был одет в синий форменный китель, в бледно-розовом свете занимающейся зари сверкали золотые галуны, указывающие на его ранг. Он зачесал выбеленные солнцем волосы назад и перевязал их на затылке, при этом четко вырисовывалась решительная линия подбородка.

Зуга пошел навстречу Типпу, который нес под мышкой палисандровую шкатулку с пистолетами. Они встретились на середине ровной площадки. Типпу остановился, широко расставив ноги, раскрыл шкатулку и протянул Зуге, а тот, вынимая каждый пистолет из обитой бархатом ячейки, зарядил их тщательно отмеренной дозой черного пороха, забил в стволы темно-синие свинцовые пули и установил пистоны на ударники.

Вид длинноствольных пистолетов напомнил Робин о той ночи на «Гуроне», она прикусила губу и зябко поежилась.

— Не терзайте себя, мисс Баллантайн, — шепнул Клинтон.

Он расстегнул и снял китель. Под ним также была белая рубашка, честно являвшая противнику отличную мишень. Он протянул ей китель и хотел что-то добавить, но тут раздался голос Зуги:

— Пусть дуэлянты выйдут вперед.

Клинтон еще раз вымученно улыбнулся и зашагал, оставляя на влажном песке глубокие следы каблуков.

Он предстал перед Манго Сент-Джоном, спокойно встретив его взгляд. Лица обоих были непроницаемы.

— Джентльмены, призываю вас решить дело без кровопролития, — произнес Зуга ритуальную формулу попытки к примирению. — Капитан Кодрингтон, вы, как бросивший вызов, согласны принести извинения?

Клинтон лишь коротко покачал головой.

— Мистер Сент-Джон, существует ли другой путь избежать кровопролития?

— Думаю, нет, сэр, — протянул Сент-Джон, осторожно стряхивая с сигары слой серого пепла толщиной в сантиметр.

— Отлично, — кивнул Зуга и немедленно перешел к условиям дуэли: — По команде «Расходитесь!» каждый из вас, джентльмены, должен сделать десять шагов, я буду их отсчитывать вслух. Сразу же после счета «десять» я дам команду «Пли!», и после нее вы будете вольны обернуться и разрядить оружие.

Он смолк и взглянул на Типпу. За пояс мешковатых штанов помощника был заткнут длинноствольный заряжающийся с дула пистолет.

— Оба секунданта вооружены. — Зуга положил руку на рукоятку кольта у себя за поясом. — Если кто-либо из дуэлянтов сделает попытку открыть огонь до соответствующей команды, он будет на месте застрелен секундантами.

Майор снова замолчал, переводя взгляд с одного противника на другого.

— Вам все ясно, джентльмены? — Оба кивнули. — Есть ли у вас вопросы? — В полной тишине Зуга подождал несколько секунд, потом продолжил: — Что ж, тогда начнем. Мистер Сент-Джон, вы имеете право выбрать оружие первым.

Манго Сент-Джон бросил сигару и втоптал ее каблуком в песок. Потом шагнул вперед. Типпу протянул ему палисандровую шкатулку, и Сент-Джон, мгновение поколебавшись, выбрал один из роскошно инкрустированных пистолетов. Он прицелился в небо и взмахом свободной руки взвел курок.

Клинтон взял другой пистолет и взвесил его в руке, плотно обхватив рукоятку, затем повернулся вполоборота, поднял пистолет и прицелился в одного из черно-желтых ткачиков, сновавших по окрестным тростникам.

Робин с облегчением наблюдала, как с привычной непринужденностью держит оружие ее защитник. Теперь она была совершенно уверена в исходе дуэли. Добро должно восторжествовать. Она снова начала молиться про себя, шевелились лишь ее губы, повторяя слова двадцать второго псалма:

«Если я пойду и долиною смертной тени».

— Займите свои места, джентльмены. — Зуга отступил и сделал знак Робин.

Не переставая молиться, она отошла туда, где находился брат, и встала в нескольких шагах за его спиной, подальше от линии огня, соединявшей дуэлянтов.

Типпу, стоявший рядом с Зугой, вытащил из-за кушака длинный, неуклюжего вида пистолет, взвел огромный вычурный курок и поднял оружие на караул. Дуло ствола зияло, как у пушки. Зуга достал свой кольт и, замерев, ждал, пока дуэлянты не сделали по нескольку шагов навстречу друг другу и не повернулись спиной к спине.

Позади них восходящее солнце окрасило вершины холмов сверкающим золотом, но лагуна еще оставалась в тени. Над темной тихой водой клубами подымался туман. Тишину разорвал резкий крик серой цапли, она взлетела из тростников, лениво размахивая крыльями, изогнув по-змеиному шею, чтобы уравновесить тяжесть клюва.

— Расходитесь! — скомандовал Зуга так громко, что сестра испуганно вздрогнула.

В такт счету майора мужчины размеренно зашагали прочь друг от друга, вминая каблуками податливый песок.

— Пять.

Манго Сент-Джон мягко улыбался словно какой-то ему одному известной шутке. Он поднял руку, нацелив изящный ствол из вороненой стали в порозовевшее небо. Шелковые рукава белой рубашки развевались, как крылья летучей мыши.

— Шесть.

Клинтон, чуть наклонившись вперед, размашисто переставлял длинные ноги, затянутые в белые форменные брюки. Его бледное лицо застыло, как маска, губы сжались в тонкую решительную линию.

— Семь.

Робин едва дышала, ее сердце колотилось в бешеном крещендо, грозя вырваться из грудной клетки.

— Восемь.

Она впервые заметила пятна пота, пропитавшего под мышками рубашку Клинтона, хотя утро стояло прохладное.

— Девять.

Внезапно ей стало до смерти страшно, вся ее вера растворилась в предчувствии несчастья, которое вот-вот на нее обрушится.

— Десять.

Она еле сдержалась, чтобы не завопить: «Остановитесь!» Ей хотелось рвануться вперед, броситься между мужчинами. Робин не хотела, чтобы они умирали, ни тот, ни другой. Она попыталась глотнуть воздуха, но пересохшее горло сжалось, попыталась шагнуть, но ноги словно приросли к земле, отказываясь повиноваться.

— Пли! — заорал Зуга, его голос дрогнул от напряжения.

Зрители застыли. Мужчины на темно-желтом песке повернулись, подобно паре танцоров, исполняющих тщательно отрепетированный танец смерти. Их правые руки взлетели навстречу друг другу — точно таким же жестом тянутся друг к другу разлучающиеся влюбленные. Левой рукой они уперлись в бедро — классическая поза опытных стрелков.

Время, казалось, застыло, бойцы двигались грациозно и размеренно, без смертоносного натиска.

Тишина стояла полная, ветер перестал шелестеть в тростниках, в лесу по ту сторону лагуны не вскрикнули ни зверь, ни птица, податливый песок гасил звук шагов — казалось, весь мир затаил дыхание.

Эхо пистолетных выстрелов с грохотом покатилось по ущелью, перескакивая с утеса на утес Хрипло каркая, вспорхнули вспугнутые птицы.

Выстрелы прозвучали через сотую долю секунды один за другим и слились в единый гром. Из синеватых стволов вылетели белые облачка порохового дыма, возвещающие смерть, и отдача одновременно взметнула пистолеты кверху.

Оба стрелявших отшатнулись, но устояли на ногах. Робин заметила, что облачко дыма вылетело из пистолета Манго Сент-Джона на мгновение раньше, а затем темноволосая голова Манго дернулась, словно от пощечины.

Пошатнувшись, американец сделал шаг назад, остановился и выпрямился во весь рост. С дымящимся пистолетом в руке он смотрел на противника, и у мисс Баллантайн отлегло от сердца. Манго Сент-Джон остался невредим. Робин захотелось подбежать к нему, но вдруг ее радость померкла: темно-красная струйка зазмеилась из густых волос на виске по гладко выбритой оливковой щеке и оросила белый шелк рубашки.

Робин прикрыла рот рукой, чтобы сдержать крик, как вдруг что-то привлекло ее внимание, и она резко повернула голову в сторону Клинтона Кодрингтона.

Он тоже стоял прямо, с почти военной выправкой, но внезапно начал медленно оседать. Правая рука с пистолетом повисла, пальцы разжались, и роскошное оружие упало на песок.

Кодрингтон прижал руку к груди, словно собирался поклониться, его тело медленно перегнулось пополам, ноги подкосились, он упал на колени, как в молитве. Он поднял руку и с тихим удивлением всмотрелся в окровавленные пальцы, а потом рухнул на песок лицом вниз.

Наконец Робин нашла в себе силы сдвинуться с места. Она подбежала к Клинтону и опустилась на колени подле него. Испуг придал ей сил, она перевернула его на спину. Весь перед белой полотняной рубашки пропитался кровью, вытекавшей из аккуратного отверстия сантиметрах в пятнадцати влево от застежки из перламутровых пуговиц.

Кодрингтон стоял вполоборота к линии огня, и низко летевшая пуля вошла в него слева, на уровне легкого, она сразу это поняла. Легкие! Робин захлестнуло отчаяние. Это означало смерть, медленную и мучительную, но тем не менее неизбежную. Ей оставалось лишь смотреть, как человек неотвратимо захлебывается собственной кровью.

За спиной захрустел песок. Доктор обернулась.

В запачканной кровью рубашке перед ней стоял Манго Сент-Джон. К виску он прижимал шелковый платок, пытаясь остановить обильное кровотечение. Пуля скользнула над ухом и ободрала длинную полоску кожи.

Его глаза горели мрачным огнем, он был страшен. Холодным отчужденным голосом он тихо произнес:

— Надеюсь, мадам, вы наконец удовлетворены. — Сент-Джон резко повернулся и пошел к берегу, поднимаясь вверх по белой дюне.

Ей хотелось побежать за ним, объяснить… она сама не знала что, но долг повелевал ей оставаться здесь, с тяжелораненым. Дрожащими пальцами Робин расстегнула рубашку Клинтона и увидела в белом теле маленькое синее отверстие, из которого медленно сочилась густая кровь. Так мало крови в устье раны — плохой признак, значит, кровотечение внутри, глубоко в грудной клетке.

— Зуга, мой саквояж, — отрывисто скомандовала она.

Зуга принес саквояж и опустился рядом с ней на одно колено.

— Рана пустяковая, — прошептал Клинтон. — Мне не больно. Только вот здесь все онемело.

Зуга не ответил. В Индии он видел множество огнестрельных ран и знал, что боль не всегда указывает на тяжесть ранения. Пуля в ладони или ступне причиняет невыносимые муки, а сквозное ранение легких вызывает лишь слабые неприятные ощущения.

Озадачивало его лишь одно: почему Манго Сент-Джон стрелял так неметко. С двадцати шагов он наверняка выстрелил бы в голову, целясь между глаз и зная, что пуля отклонится от точки прицела не больше чем на несколько сантиметров, но пуля поразила Клинтона гораздо ниже, в грудь.

Пока Робин обкладывала рану бинтами и ватой, Зуга поднял с земли пистолет. Ствол был еще теплым, от него шел пряный запах сгоревшего пороха. Он осмотрел его и сразу понял, почему пуля Манго прошла мимо цели.

На стальной спусковой скобе виднелся синеватый подтек свежего свинца.

Манго Сент-Джон, несомненно, целился в голову, но в тот же миг Клинтон поднял пистолет к глазам, точно расположив его на линии прицела. Пуля Сент-Джона ударилась о металлическую скобу и отклонилась вниз.

Этим объяснялось и то, что пуля Клинтона прошла так высоко. Он, как менее опытный стрелок, наверняка целился противнику в грудь. Удар пули в момент выстрела подбросил пистолет кверху.

Зуга поднял глаза и отдал пистолет Типпу, который бесстрастно ждал поблизости. Типпу без слов взял оружие, развернулся и пошел через дюну следом за хозяином.

Четверо матросов перенесли Клинтона Кодрингтона на берег, воспользовавшись в качестве носилок брезентом, покрывавшим шлюпку. Сент-Джон к этому времени уже поднимался на верхнюю палубу «Гурона», а когда на «Черном смехе» соорудили тали, чтобы поднять неподвижное тело капитана, «Гурон» уже снялся с якоря и, поймав юго-западный бриз, на всех парусах мчался навстречу восходящему солнцу, охватившему его золотистым пламенем.

В последующие двадцать четыре часа Клинтон Кодрингтон, на удивление Робин, очень быстро поправлялся. Она ожидала, что у него на губах выступит кровь, что, когда пробитое легкое сожмется, ему станет больно дышать. Через каждый час она, склонившись над койкой, стетоскопом прослушивала его грудь, пытаясь уловить свистящее дыхание, бульканье крови, сухое трение легкого о ребра, но эти симптомы не обнаруживались. Это ее озадачивало.

Для пациента с пулей в грудной клетке Клинтон был необъяснимо жизнерадостен. Он жаловался только на онемение под левой подмышкой и слабую подвижность руки и усердно давал советы своему доктору.

— Вы, разумеется, пустите мне кровь? — спрашивал он.

— Нет, — коротко ответила Робин, обмывая кожу вокруг раны, и посадила его, чтобы перевязать грудь.

— Нужно выпустить по крайней мере пол-литра, — настаивал Клинтон.

— Разве вы мало потеряли крови? — с шутливой угрозой спросила доктор, но он остался неустрашим.

— Во мне полно мертвой черной крови, которую надо удалить. — Клинтон указал на огромный синяк, расползавшийся по груди, как темное растение-паразит по гладкому белому стволу. — Вы должны пустить мне кровь, — не отставал капитан, ибо всю сознательную жизнь его пользовали корабельные лекари. — Если вы не пустите, наверняка начнется лихорадка.

Он показал Робин внутреннюю поверхность локтя. Голубые вены были тут и там испещрены тонкими белыми шрамами — следами предыдущих кровопусканий.

— Мы живем не в темные века, — язвительно сказала Робин. — Сейчас 1860 год.

Она уложила его на подушку и накрыла серым корабельным одеялом. Она понимала, что при такой ране у него скоро начнется тошнота с дрожью и ознобом. Но ему не становилось хуже, и в последующие двадцать часов он продолжал с койки командовать кораблем и злился на то, что доктор держит его в постели. Робин, однако, знала, что пистолетная пуля находится у него внутри и что последствия должны быть тяжелейшими. Она жалела, что не придуман метод, позволяющий хирургу точно установить местонахождение инородного тела, проникнуть в грудную клетку и удалить его.

В этот вечер доктор заснула в веревочном кресле возле его койки. Ее разбудил стон — он просил пить. Она поднесла к его губам эмалированную кружку с водой и обратила внимание, что кожа у него стала сухой и горячей. Наутро все опасения Робин подтвердились.

Клинтон лежал в полубреду, его терзала жестокая боль. При малейшем движении он стонал и кричал. Глаза провалились в ямы сливового цвета, язык покрылся толстым белым налетом, губы пересохли и потрескались. Капитан отчаянно просил пить, с каждым часом жар усиливался, словно стремясь прожечь его тело насквозь. Он беспокойно метался на узкой койке, скидывая одеяла, которыми она его накрывала, и в горячке всхлипывал от боли. Дыхание с хрипом вырывалось из опухшей посиневшей груди, глаза лихорадочно блестели. Робин сняла повязку, чтобы протереть его тело холодной водой, и увидела, что на бинтах появилось лишь немного светлой жидкости, отвратительный запах ударил ей в ноздри. Оно было ужасающе знакомым, зловонное дыхание самой смерти.

Рана сократилась, но корочка, покрывавшая ее, была такой тонкой, что лопнула при первом неосторожном движении Клинтона. Из нее вытекла капля густой жидкости, по цвету напоминавшая взбитое яйцо. Запах стал сильнее. Это был не тот гной, который сопровождает выздоровление, а злокачественный, такой, какого она и боялась.

Доктор осторожно промокнула гной, холодной морской водой обтерла грудь и горячую опухшую подмышку. Синяк расплылся еще больше и изменил цвет, став темно-синим, как грозовая туча, с серо-желтым оттенком, по краям ядовито-розовым, как цветок из сада самого дьявола.

Особенно чувствительной была одна точка, под лопаткой. Когда она коснулась ее, раненый закричал, мелкие капли пота выступили на лбу и среди тонкой золотистой щетины небритых щек.

Робин сменила повязку и влила в пересохшие губы четыре грамма лауданума, смешанного с дозой теплой каломели. Приняв лекарство, он впал в беспокойный сон.

— Еще двадцать четыре часа, — громко прошептала доктор, глядя, как Клинтон мечется и что-то бормочет. Она так часто видела это! Вскоре гной, накапливаясь в груди вокруг пули, распространится по всему телу. Она ничего не могла сделать, проникнуть в грудную клетку еще никому не удавалось.

В каюту вошел Зуга. В молчании брат остановился за спинкой стула и тихонько положил руки ей на плечи.

— Ему лучше? — тихо спросил он.

Робин покачала головой. Зуга кивнул, словно ничего другого не ожидал.

— Тебе нужно поесть. — Он протянул ей миску. — Я принес горохового супа с беконом, очень вкусно.

Робин и не заметила, что сильно проголодалась, и с благодарностью поела, обмакивая сухой корабельный хлеб в бульон. Зуга тихо продолжал:

— Я зарядил пистолеты неполным зарядом, насыпал поменьше пороха. — Брат с досадой покачал головой. — Проклятое невезение. Пуля Манго ударилась о спусковую скобу, я и не думал, что она войдет в грудь. Она должна была потерять большую часть скорости.

Робин быстро подняла глаза:

— Пуля ударилась о спусковую скобу? Ты мне не говорил.

Зуга пожал плечами:

— Теперь это неважно. Но она отклонилась.

После его ухода Робин минут десять неподвижно сидела в кресле, потом решительно подошла к койке и откинула одеяло, развязала повязку и снова осмотрела рану.

Она очень осторожно стала выстукивать ребра под раной, нажимая большим пальцем и прислушиваясь, не подастся ли сломанная кость. Все ребра были целы, но это не значит, что пуля не проникла между ребрами.

Робин надавила на опухоль с внешней стороны грудной клетки и, хоть Кодрингтон слабо дернулся, ощутила, как кость скребется о кость, словно ребро расщеплено или даже от него откололся длинный обломок.

Она затрепетала от волнения и продолжила осмотр, медленно продвигаясь к спине и прислушиваясь к его вскрикам. Наконец, когда она дошла до лопатки, Клинтон с диким криком подскочил на койке, на его лице снова выступил пот. Но кончиком пальца доктор что-то нащупала, и это не было ни костью, ни напряженной мышцей.

От волнения у нее участилось дыхание. Клинтон стоял, вполоборота отвернувшись от Манго Сент-Джона, и пуля могла пройти не тем путем, как Робин полагала вначале.

Если пистолет был не полностью заряжен порохом и если пуля ударилась о спусковую скобу, то вполне могло оказаться, что ей не хватило скорости, чтобы проникнуть в грудную клетку, пуля отразилась от кости и пропорола тело под кожей вдоль ребер, тем самым путем, который она только что прощупала, и застряла наконец в толще мускулов latissimus dorsi и tenes major[7].

Робин выпрямилась. Может быть, она жестоко ошибается, подумалось ей, но, даже если она не права, Клинтон все равно умрет, и очень скоро. Доктор мгновенно приняла решение.

— Я ее вырежу. — Через световой люк в каюте она взглянула на небо. До заката оставалось еще час или два хорошего дневного света. — Зуга! — позвала она, выскочив из каюты. — Зуга! Иди скорей сюда!

Прежде чем переносить Клинтона, Робин дала ему еще пять граммов лауданума. На большую дозу она не решилась, в предшествующие тридцать шесть часов он принял уже пятнадцать граммов. В угасающем свете она подождала, сколько могла, пока лекарство начнет действовать. Потом передала приказ лейтенанту Денхэму убрать паруса, сбросить обороты винта и вести корабль как можно тише.

Зуга выбрал двух помощников. Одним был боцман, дородный седеющий моряк, другим — офицерский стюард, привлекавший Робин своими спокойными, размеренными манерами.

Втроем они приподняли раненого и перевернули на бок. Стюард расстелил на койке свежее белое полотно, чтобы оно впитывало стекающую кровь, Зуга быстро связал запястья и лодыжки Клинтона мягкой хлопчатобумажной веревкой. Он предпочел веревку из хлопка, так как грубая пенька могла порезать кожу, и завязал ее беседочным узлом, который не ослабевает при нагрузке.

Боцман помог ему привязать концы веревки к изголовью и изножью койки. Они уложили полуобнаженное тело так, что на мгновение Робин вспомнила рисунок с изображением распятия, висевший в кабинете дяди Уильяма в Кингслинне — римские легионеры привязывают Иисуса к кресту перед тем, как вбить гвозди. Она раздраженно встряхнула головой, отгоняя воспоминание, и сосредоточила все внимание на предстоящей задаче.

— Вымой руки! — велела она Зуге, указывая на ведро с горячей водой и желтый щелок, выданный стюардом.

— Зачем?

— Вымой! — рявкнула она, ей было не до объяснений. Ее руки порозовели от горячей воды, их покалывало от грубого мыла. Салфеткой, смоченной в кружке с крепким корабельным ромом, она протирала инструменты и складывала их на полку возле койки. Потом той же салфеткой она протерла пышущую жаром бледную кожу у основания лопатки Клинтона. Он резко дернулся, пытаясь высвободиться, и что-то невнятно забормотал, но Робин не стала слушать и кивнула боцману.

Тот обхватил голову капитана, слегка запрокинул ее и всунул между зубами толстый валик из фетра, служивший для набивки пушки на верхней палубе.

— Зуга!

Он взял Клинтона за плечи и мощными пальцами сжал их, не давая ему перевернуться на живот.

— Хорошо.

Робин достала с полки острый, как бритва, скальпель и указательным пальцем другой руки начала безжалостно нащупывать место, где находилось твердое инородное тело.

Клинтон выгнулся дугой, фетровый валик приглушил его резкий вскрик, но на этот раз доктор с уверенностью ощутила под пальцами неподатливый твердый предмет в опухшей плоти.

Робин орудовала скальпелем быстро, не колеблясь, аккуратно разрезала кожу, двигаясь вдоль мышечных волокон, слой за слоем рассекала мускулы, рукояткой скальпеля раздвигала синеватые пленки, покрывавшие мускулы, продвигалась вглубь, пальцами нащупывая неуловимую опухоль в теле.

Связанный Клинтон стонал и корчился от боли, его дыхание клокотало в горле, зубами он так стиснул фетровый валик, что вдоль челюстей шнурами вздулись мышцы и на губах выступила белая пена.

Его отчаянные судороги сильно усложняли задачу, окровавленные пальцы скользили в горячей плоти, но она нащупала грудную артерию, похожую на резиновую пульсирующую змейку, и осторожно обошла ее. Более мелкие сосуды Робин пережимала щипцами и перевязывала кетгутом, разрываясь между необходимостью действовать быстрее и риском нанести серьезные повреждения.

В конце концов ей снова пришлось применить скальпель. Она перевернула лезвие и на мгновение остановилась, чтобы кончиком указательного пальца нащупать припухлость.

По ее щекам ручьями тек пот, она нутром чувствовала напряженные взгляды мужчин, державших Кодрингтона. Они, не отрываясь, следили за ее работой.

Доктор направила скальпель в открытую рану, сделала уверенный надрез, и вдруг из-под ее пальцев вырвался желтый фонтан. Ей скрутило живот от тошнотворного запаха разложения, наполнившего крошечную жаркую каюту.

Внезапный выброс гноя длился всего секунду, и в ране показался какой-то черный предмет, пропитанный кровью. Она вытащила его пинцетом, следом вытекла еще одна волна густой желтоватой жидкости.

— Пыж, — пробормотал Зуга, с трудом удерживая извивающееся обнаженное тело.

Все смотрели на мягкую гнилую тряпку. Летящая пуля загнала кусок войлока глубоко в тело, и Робин облегченно вздохнула — она оказалась права. Робин поспешно вернулась к работе. Ее пальцы пробирались по каналу, пробитому пулей, пока не нащупали то, что искали.

— Вот она!

С начала операции доктор заговорила впервые. Но металлический шарик оказался тяжелым и скользким, ей никак не удавалось ухватить его. Пришлось сделать еще один надрез, и тогда она подцепила шарик костяным пинцетом. Ткани, словно не желая его выпускать, глухо чмокнули. Она положила ненавистную пулю на полку. Та тяжело клацнула о дерево. У нее возникло побуждение сразу закончить операцию, зашить и перевязать рану, но Робин подавила его и потратила еще десять секунд на то, чтобы тщательно прозондировать рану. Ее усилия сразу же были вознаграждены — там оказалась еще одна гниющая вонючая тряпка.

— Клочок рубашки. — Она узнала белые нити, и лицо Зуги скривилось от отвращения. — Теперь можно заканчивать, — удовлетворенно произнесла Робин.

Она вставила в рану катетер, чтобы вытекал оставшийся гной. Зашивая рану, доктор неподвижно закрепила его стежками.

Наконец она распрямила спину, очень довольная своей работой. В больнице Сент-Мэтью никто не умел так ровно и аккуратно накладывать швы, даже старшие хирурги.

Вследствие операционного шока Клинтон потерял сознание. Его тело от пота стало влажным и скользким, кожу на запястьях и щиколотках ободрало веревками.

— Развяжите его, — тихо сказала Робин. Ее охватила гордость, почти собственническая, доктор гордилась им, как своим необычайным творением: ведь она фактически вытащила его из бездны. Да, гордость — это грех, но все-таки гордиться собой очень приятно, а в нынешних обстоятельствах она вполне заслужила удовольствие немного согрешить.

Клинтон выздоравливал на глазах. На следующее утро он полностью пришел в себя, лихорадка утихла. Он был бледен и дрожал всем телом, но у него хватило сил на ожесточенный спор. Робин велела вынести его на солнце и укрыла от ветра брезентовой ширмой, которую плотник соорудил под полуютом.

— Всем известно, что холодный воздух вреден для огнестрельных ран.

— Полагаю, надо было пустить вам кровь, а потом запереть в крошечной жаркой преисподней, которую вы называете каютой, — съязвила Робин.

— Флотский хирург сделал бы именно так, — пробормотал он.

— Тогда благодарите Создателя, что я не из таких.

На следующий день капитан уже садился без посторонней помощи и беспрестанно ел, на третий день, сидя на носилках, командовал кораблем, на четвертый день снова поднялся на ют, и, хотя его рука еще была на перевязи, а лицо после лихорадки побледнело и осунулось, у него хватило сил простоять на ногах целый час. Потом он опустился отдохнуть в веревочное кресло, которое плотник приладил для него к планширу. В этот день Робин удалила из раны катетер и с облегчением увидела, что из раны вытекло совсем немного того самого гноя, который является признаком выздоровления.

На горизонте показался городок Порт-Наталь. Незамысловатые домики, словно цыплята под крылом курицы, сгрудились у подножия похожей на спину кита горы, которую здесь называли просто Утесом. «Черный смех» не зашел в этот порт, хоть он и был самым дальним аванпостом Британской империи на побережье, а продолжал мчаться к северу. С каждым днем становилось заметно теплее, солнце в полдень поднималось все выше, море перед носом «Черного смеха» приобретало свойственный тропикам темно-голубой оттенок, над головой на трепещущих серебряных крыльях снова начали проноситься летучие рыбы.

Вечером накануне того дня, когда они прибыли в португальский поселок Лоренсу-Маркиш в глубокой бухте Делагоа, Робин сделала Клинтону перевязку. Она удовлетворенно мурлыкала, видя, как заживают швы.

Робин помогла ему надеть рубашку и застегнула ее, словно одевала дитя. С серьезным видом Кодрингтон произнес:

— Я знаю, что вы спасли мне жизнь.

— Хоть вы и не одобряете моих методов? — На ее губах мелькнула улыбка.

— Прошу прощения за мою дерзость. — Он опустил глаза. — Вы показали себя блестящим врачом.

Робин из скромности попыталась отпираться, но он настаивал:

— Нет, я действительно так считаю. По-моему, у вас есть талант.

Доктор больше не возражала и слегка подвинулась, чтобы ему было удобнее достать до нее здоровой рукой. Но последнее заявление, казалось, исчерпало всю его храбрость.

В тот вечер она излила разочарование в дневнике, отметив, что «капитан Кодрингтон, несомненно, человек, которому женщина может доверять при любых обстоятельствах, хотя немного смелости сделало бы его гораздо привлекательнее».

Робин уже собиралась закрыть дневник и запереть его в сундук, когда ей в голову пришла другая мысль. Она быстро перелистала назад несколько страниц, исписанных ее мелким ровным почерком, пока не дошла до места, ставшего поворотным этапом в ее жизни. В тот день, когда «Гурон» прибыл в Кейптаун, она не делала записи, оставив чистый лист. Какими словами описать то, что было? Каждый миг той ночи навеки врезался в ее память. Мисс Баллантайн долго вглядывалась в пустой лист, что-то молча подсчитала, вычитая одну дату из другой. Получив ответ, она вздрогнула от дурного предчувствия и подсчитала еще раз. Ответ получился тот же самый.

Она медленно закрыла дневник и уставилась на пламя лампы.

Ее месячный цикл запаздывал почти на неделю. От ужаса у нее зашевелились волосы. Она положила руку на живот, словно там можно было что-то нащупать, как пистолетную пулю в теле Клинтона.

Лоренсу-Маркиш имел дурную славу города, зараженного лихорадкой, но, несмотря на это, «Черный смех» зашел туда, чтобы пополнить запасы угля в бункерах. Болота и мангровые заросли, полукольцом окружавшие город с юга, отравляли все вокруг ядовитыми испарениями.

Робин никогда не сталкивалась непосредственно с характерными африканскими лихорадками и поэтому внимательно изучила все, что было опубликовано на эту тему, самыми важными оказались книги, написанные ее отцом. Фуллер Баллантайн написал для Британской медицинской ассоциации длинную статью, в которой выделил основные типы этой африканской болезни; все возвратные лихорадки с определенным циклом он разделил на четыре категории в зависимости от длины цикла — непрерывная с ежедневными приступами, трехдневная и четырехдневная. Их он назвал малярийными. Четвертый тип представляла черная рвота, или «желтый Джек».

Фуллер Баллантайн доказал, в своем неподражаемом стиле, что они не являются заразными ни непосредственно, ни через третье лицо. Он продемонстрировал это на собственном опыте перед группой скептически настроенных коллег-врачей в военном госпитале в Альгоа-Бей.

На их глазах Баллантайн собрал винный стакан свежих рвотных масс больного «желтым Джеком». Он сделал глоток, а потом выпил стакан залпом. Коллеги с острым нетерпением ждали его кончины и с трудом скрыли разочарование, когда у него не проявилось ни малейших признаков болезни. Через неделю он отбыл в пешее путешествие по Африке. Баллантайн относился к тем людям, которыми легче восхищаться, чем любить их. Этот случай вошел в окутывавшие его легенды.

В своих трудах отец утверждал, что лихорадка может передаваться лишь при вдыхании ночного тропического воздуха, особенно паров, выделяемых болотами или другими огромными массами стоячей воды. Однако некоторые люди, по-видимому, имеют природную невосприимчивость к болезни, и эта невосприимчивость, возможно, передается по наследству. Он ссылался на африканские племена, живущие в малярийных зонах, и приводил в пример свою семью и родителей своей жены, которые жили и работали в Африке шестьдесят лет и страдали лихорадкой лишь в самой легкой форме.

Исследователь писал и о «сезонной лихорадке» — болезни, которая либо убивает, либо вырабатывает у больного частичный иммунитет. В качестве примера он приводил высокую смертность среди европейцев, недавно прибывших в Африку.

Он упоминал случай Натаниэля Айзекса, который в 1832 году вышел из Порт-Наталя в составе отряда из двадцати одного человека. Недавно прибывшие в Африку белые направлялись охотиться на гиппопотамов в устье реки Св. Люсии и окружавших ее болотах. Через четыре недели девятнадцать человек умерли, а Айзекса и другого оставшегося в живых охотника болезнь так изувечила, что они целый год после того оставались инвалидами.

Ученый доказал, что таких потерь можно было избежать. Профилактическое средство и лекарство существует, оно известно уже сотни лет под разными названиями. Это перуанская кора, или кора чингоны. Братья-квакеры Люк и Джон Говарды изготовили это лекарство в порошке и назвали хинным экстрактом. Если его принимать по пять гран[8] в день, оно надежно предохраняет от болезни, а если впоследствии заражение и произойдет, лихорадка протекает в легкой форме, не более опасной, чем обычная простуда, и быстро излечивается дозой в двадцать пять гран хинина.

Робин, конечно, слышала обвинения в том, что отец, преследуя собственные возвышенные цели, намеренно занижал опасность болезни. Фуллер Баллантайн мечтал об Африке, заселенной колонистами британской расы, несущими на жестокий континент истинного Бога и все блага британского правосудия и изобретательности. Его закончившаяся катастрофой экспедиция на Замбези имела целью осуществление этой мечты, великая река должна была служить дорогой в высокие плато внутренней части страны со здоровым климатом, где и будут селиться англичане, изгоняя работорговцев, наставляя на путь истинный воинственные безбожные племена, возделывая нетронутые земли.

Эта мечта погибла в ужасных водоворотах и стремнинах ущелья Каборра-Басса.

Ощущая привкус трусливого вероломства, Робин вынуждена была признать, что в этих нападках на отца, возможно, содержится доля правды. В детстве она видела, как он страдал от малярийной лихорадки, разбуженной холодом английской зимы. Она переносилась тяжелее, чем обычная простуда. Несмотря на это, никто из медиков не сомневался, что Фуллер Баллантайн является одним из ведущих мировых авторитетов по этой болезни и что у него настоящий талант в ее диагностировании и лечении. Поэтому дочь, свято выполняя его указания, прописала ежедневную дозу в пять гран хинина себе, Зуге и — невзирая на протесты — капитану Кодрингтону. Однако с готтентотскими пехотинцами Зуги у нее ничего не вышло. После первой же дозы Ян Черут начал бегать кругами, хвататься за горло и жутко вращать глазами, взывая ко всем готтентотским богам и крича, что его отравили. Сержанта спасла лишь стопка корабельного рома, однако после этого ни один из готтентотов не притронулся к белому порошку. Их не соблазняла даже мысль о стопке рома, что доказывало, сколь велико было их неприятие лекарства. Робин оставалось лишь надеяться, что они обладают невосприимчивостью к лихорадке.

Запаса хинина должно было хватить на весь срок экспедиции, возможно, на целых два года, поэтому ей с неохотой пришлось отказаться от мысли выдавать его морякам «Черного смеха». Робин успокаивала совесть тем, что никто из них не проведет ни одной ночи на берегу и, следовательно, не подвергнется воздействию губительных испарений. Она убедила Клинтона Кодрингтона бросить якорь на дальнем рейде, где благодаря дующему в сторону берега бризу воздух оставался свежим, и, кроме того, туда не долетали по ночам тучи москитов и других насекомых.

В первую же ночь на якорной стоянке до готтентотских воинов в носовом кубрике долетели звуки музыки, пьяный смех и визг женщин. Огни портовых кабачков и борделей были для них так же неотразимы, как свеча для мотылька. Вес и тепло золотого соверена, щедрого аванса, выданного в счет зарплаты Зугой и спрятанного каждым в заветном месте, делали соблазн еще невыносимее.

Незадолго до полуночи Зугу разбудил сержант Черут с искаженным от ярости лицом.

— Они ушли. — Его трясло от гнева.

— Куда? — Зуга еще не до конца проснулся.

— Они плавают, как крысы, — бушевал Черут. — Все девять ушли пьянствовать и шляться по бабам. — Мысль об этом была нестерпимой. — Мы должны их поймать. Они пропьют последние мозги и подцепят сифилис…

Ярость сержанта была щедро сдобрена откровенной завистью. Едва они оказались на берегу, как его жажда разыскать беглецов переросла почти в безумие. Безошибочный инстинкт вел Черута в портовые притоны самого низкого пошиба.

— Входите вы, хозяин, — сказал он Зуге. — Я подожду у черного хода. — Он с радостным предвкушением взвесил в руке короткую крепкую дубинку.

В кабачке стоял густой табачный дым, воняло дешевым ромом и джином. Воины заметили Зугу, едва он ввалился в дверь и оказался в желтом свете лампы. Их было четверо. Рванувшись к выходу, они перевернули два стола и разбили дюжину бутылок. В дверях сплелись в огромный клубок и сквозь черный ход вывалились в глухой переулок.

Ему потребовалось добрых полминуты, чтобы пробиться через толпу. Женщины дюжины разных оттенков от золотистого до угольного бесстыдно хватали Зугу за самые интимные места, вынуждая его обороняться, мужчины открыто преграждали дорогу, пока он не выхватил из-за пояса кольт — только тогда они с неохотой дали англичанину пройти. За задней дверью его встретил сержант Черут, перед ним в пыли и грязи лежали в ряд четыре готтентота.

— Ты их не убил? — встревоженно спросил Зуга.

— Nee wat! У них головы крепкие. — Черут засунул дубинку обратно за пояс и нагнулся, чтобы поднять первого.

Сила его маленькой проволочной фигурки никак не соответствовала ее размерам. Он по одному, словно соломенные матрацы, перенес воинов на берег и погрузил головой вперед в поджидавший вельбот.

— Теперь поищем остальных.

Они выследили всех, поодиночке или парами, выловили их в игорных подвалах и притонах. Девятого, и последнего, обнаружили в объятиях огромной голой сомалийки в глинобитной лачуге с крышей из рифленого железа в дальнем углу порта.

На заре Зуга устало выбрался из вельбота на палубу «Черного смеха» и пинками согнал девятерых готтентотов в носовой кубрик. Злой как черт, с покрасневшими глазами и ноющим от усталости телом, майор направился к себе в каюту, как вдруг до него дошло, что среди темных фигур в вельботе он не заметил сержанта Черута, да и его проникновенного голоса и едкого сарказма на обратном пути что-то не было слышно.

В убийственном настроении Зуга снова отправился на берег и по утопающим в грязи узким переулкам побрел к глинобитной хижине под железной крышей. Из женщины можно было бы сделать четырех Янов Черутов. Это была гора черной плоти, блестевшей от масла, каждое из широко расставленных бедер было толще его талии, каждая грудь — величиной с его голову. Ян Черут покоился между ними, словно хотел утонуть в этих жарких изобильных телесах, поглощавших его экстатические крики.

Женщина нежно глядела на него сверху вниз, хихикая про себя при виде торчащих ягодиц сержанта. Худые, нежного лютикового оттенка, они двигались так быстро, что их очертания расплывались. От сотрясения гора плоти под ним колыхалась…

Возвращаясь на канонерку, сержант Черут, маленький и удрученный, сидел на носу вельбота. Печаль, охватившая его после расставания с подругой, усугублялась звоном в ушах и болью в голове. Только англичанам свойственна устрашающая манера внезапно вскидывать руку и ударять ею сильнее, чем дубинкой или кирпичом. Сержант Черут чувствовал, что его уважение к новому хозяину растет день ото дня.

— Ты должен быть примером для своих солдат, — рычал Зуга, втаскивая его по трапу за воротник мундира.

— Знаю, хозяин, — горестно согласился Черут. — Но я влюбился.

— Ты до сих пор влюблен? — осведомился Зуга.

— Нет, хозяин, у меня любовь надолго не задерживается, — поспешно заверил его Черут.

* * *

— Я человек умеренного достатка, — серьезно говорил Клинтон Кодрингтон, обращаясь к Робин. — Со времен службы гардемарином я всегда откладывал часть зарплаты, остававшейся от жизненно необходимых расходов, а в последние годы мне сопутствовала удача в том, что касается призовых денег. В совокупности с доставшимся мне от матери наследством это позволит достойно содержать жену.

В тот день они по приглашению португальского губернатора обедали в его дворце, и «вино верде», сопровождавшее трапезу из сочных даров моря и безвкусного жилистого мяса, придало Клинтону храбрости.

После обеда, вместо того чтобы сразу вернуться на корабль, он предложил ей совершить прогулку по главному городу португальских владений на восточном побережье Африканского континента.

Полуразвалившийся экипаж губернатора громыхал по разбитым мостовым и плескался в лужах, образованных вышедшими из берегов сточными канавами. За ними увязалась шумная стайка оборванных малышей-попрошаек, они бежали вприпрыжку, чтобы угнаться за тащившим коляску костлявым мулом с продавленной спиной, и протягивали за милостыней крошечные ручонки с розовыми ладошками. Солнце палило немилосердно, но еще немилосерднее терзали запахи.

Обстановка была не совсем подходящей для того, что задумал Клинтон Кодрингтон, и он был рад, когда поездка закончилась. Он помог Робин выйти из коляски, разогнал попрошаек, бросив на пыльную мостовую пригоршню медных монет, и ввел ее в прохладный сумрак католического собора. Собор был самым величественным зданием в городе, его башни и шпили торжественно возвышались над окружающими хибарами и лачугами.

Робин, однако, было трудно среди этих папистских декораций сосредоточиться на объяснении Клинтона. Ее обступали безвкусно размалеванные идолы, святые и девы в алых нарядах, увитые золотыми листьями. Запах ладана и дрожащее пламя свечей в массивных канделябрах отвлекали, и, хотя ей хотелось услышать от него именно эти слова, она предпочла бы, чтобы Клинтон выбрал для разговора другое место.

В то утро у нее случился внезапный приступ рвоты, и легкая тошнота давала о себе знать и сейчас. Она как врач хорошо знала, что это означает.

Перед визитом вежливости в ветхий дворец португальского губернатора Робин решила, что пора брать инициативу в свои руки. Приступ токсикоза убедил ее, что ситуация не терпит отлагательства, и она раздумывала, как вызвать Клинтона Кодрингтона на некоторые заявления, которые облегчили бы свалившееся на нее бремя.

Когда Зуга еще жил у дяди Уильяма в Кингслинне, она как-то обнаружила в его письменном столе среди учебников по военному делу роман самого сомнительного характера, напечатанный на дешевой бумаге. Украдкой прочитав эту книжицу, она узнала, что женщина может соблазнить мужчину, узнала и окольные пути. К несчастью, автор не дал подробного описания этого процесса. Она даже не была уверена, возможно ли это в коляске и нужно ли в это время что-нибудь говорить, но теперь Клинтон решительным объяснением избавил ее от необходимости экспериментировать. Но радость была несколько омрачена разочарованием, ибо после того, как молодой женщине пришлось принять решение его соблазнить, она поймала себя на том, что с нетерпением ждет осуществления своего замысла.

Теперь, однако, Робин заставила себя сделать внимательное лицо и, если он терял решимость, подбадривала его кивком или жестом.

— Хоть я и не имею влиятельных друзей на службе, мой послужной список позволяет надеяться, что я никогда не получу назначения с половинным жалованьем, и, пусть это и звучит нескромно, могу с уверенностью ожидать, что еще до пятидесяти лет подниму собственный брейд-вымпел.

Это было так похоже на него строить планы на двадцать пять лет вперед. Робин с трудом удалось скрыть раздражение, она предпочитала жить в настоящем или по крайней мере в ближайшем обозримом будущем.

— Должен заметить, что жена адмирала занимает высокое общественное положение, — спокойно продолжал Кодрингтон, и ее раздражение разгоралось сильнее. Положение в обществе было тем, что Робин всегда стремилась завоевать — не как жена адмирала, а как борец с работорговлей, отважный первопроходец в тропической медицине, автор интереснейших книг о путешествиях по Африке.

Она не могла больше сдерживаться, но голос ее был ласков и застенчив:

— Женщина может одновременно быть и женой, и делать собственную карьеру.

Клинтон сурово выпрямился.

— Место жены — дома, — отчеканил он.

Робин открыла рот, потом медленно закрыла. Она понимала, что ее слабость играет ей на руку.

Клинтон продолжал, ободренный ее молчанием:

— Для начала маленький уютный домик на берегу гавани в Портсмуте. Конечно, когда появятся дети, придется искать более подходящее жилище…

— Вы хотите иметь много детей? — все так же ласково спросила она, но щеки ее зарумянились.

— О да, разумеется. По одному в год.

Робин вспомнила неряшливых бледных женщин, с которыми работала: отпрыски висели у них на груди, на руках и ногах, и еще один ребенок непременно сидел в животе. Она вздрогнула, и Клинтон сразу забеспокоился:

— Вам холодно?

— Нет, нет, пожалуйста, продолжайте.

Робин почувствовала себя загнанной в угол и не в первый раз с обидой подумала о роли, которую навязывал ей ее пол.

— Мисс Баллантайн… доктор Баллантайн… я хочу сказать… вы окажете мне великую честь, если согласитесь стать моей женой.

Когда желанный миг наконец настал, оказалось, что она не знает, что сказать, и смущение ее было неподдельным.

— Капитан Кодрингтон, это так неожиданно…

— Не понимаю почему. Я не скрываю своего восхищения вами, а в тот день вы дали мне понять… — Он заколебался и торопливо закончил: — Вы даже позволили мне вас обнять.

Внезапно ей ужасно захотелось от души рассмеяться — если бы он знал, какие планы она с ним связывает! — но Робин с торжественным лицом переменила тему.

— Когда мы сможем пожениться? — спросила она.

— Ну, когда я вернусь в…

— В Занзибаре есть британский консул, а вы направляетесь именно туда, не так ли? — быстро перебила Робин. — Он может совершить церемонию.

Лицо капитана медленно осветилось глубокой радостью.

— О мисс Баллантайн, неужели это значит… могу ли я считать… — Он сделал шаг к ней, и мисс Баллантайн, ярко представив крошечный домик в Портсмуте, битком набитый маленькими светловолосыми копиями Клинтона Кодрингтона, торопливо шагнула назад и продолжила:

— Мне нужно подумать.

Капитан остановился, улыбка слетела с губ, и он грустно произнес:

— Разумеется.

— Это означало бы перемену всей моей жизни, крушение всех планов. Экспедиция — с ней так много связано.

— Я готов ждать год, а если понадобится, и больше. До конца экспедиции, столько, сколько вы пожелаете, — искренне говорил он, и у нее внутри что-то затрепетало.

— Нет, я говорю о нескольких днях, только и всего. — Робин положила руку на его запястье. — Я дам ответ до того, как мы достигнем Келимане. Обещаю вам.

Шейх Юсуф беспокоился. Уже восемь дней большая дхоу неподвижно стояла в пределах видимости берега, а единственный огромный латинский парус безжизненно повис на длинной рее. Днем море было бархатисто-гладким, а долгими безлунными, безветренными ночами пылало фосфорическим пламенем.

Штиль был полный, по поверхности не пробегала ни малейшая рябь. Дхоу стояла не шелохнувшись, словно на твердой земле.

Шейху принадлежала небольшая флотилия торговых судов, уже лет сорок бороздившая Индийский океан. Он досконально знал каждый островок, каждый мыс и все шутки, которые играют с ними приливы. Знал он и великие пути, проложенные по океану течениями, — так почтовый кучер знает каждый поворот и колдобину на дороге между станциями. Шейх мог ходить по ним без компаса и секстанта, преодолевать тысячи километров в открытом океане, ориентируясь только по небесным светилам, и безошибочно достичь великого Африканского Рога или побережья Индии и вернуться обратно на остров Занзибар.

За сорок лет он ни разу не видел, чтобы в это время года муссон не дул целых восемь дней. Все его расчеты основывались на том, что муссон непрерывно дует с юго-востока, днем и ночью, час за часом, день за днем.

С таким расчетом он и взял груз, полагая, что через шесть дней после загрузки прибудет на Занзибар. Естественно, потери неизбежны, их предусматривали. Десять процентов потерь — по меньшей мере, двадцать — более вероятно, тридцать — приемлемо, сорок — возможно, и даже при потерях в пятьдесят процентов плавание принесет прибыль.

Но не так, как сейчас. Он поднял глаза. С толстой верхушки фок-мачты неподвижно свисал пятиметровый алый стяг занзибарского султана, возлюбленного Аллахом, повелителя оманских арабов и верховного правителя обширных земель в Восточной Африке. Стяг полинял и запылился, как и латинский парус, они совершили уже пятьдесят таких рейсов, прошли через штили и ураганы, испепеляющее солнце и проливные дожди в разгар муссонов. Золотая арабская вязь на флаге была едва различима, и шейх давно потерял счет, сколько раз его снимали с верхушки мачты и несли во главе колонны вооруженных людей в глубь видневшейся на горизонте земли. Сколько раз этот стяг, длинный как змей, победно развевался на ветру, когда он приводил корабль в крепость на острове Занзибар.

Шейх Юсуф снова поймал себя на том, что грезит наяву. Старость берет свое. Он приподнялся на груде подушек и дорогих ковров, расшитых шелком и золотом, и взглянул с капитанского мостика вниз, на палубу полуюта. Команда словно замертво упала в тень паруса. Люди обмотали головы грязными бурнусами, чтобы спастись от жары. Пусть лежат, подумал он, сейчас никто ничего не может поделать, только ждать. Все в руках Всевышнего.

— Нет Бога, кроме Аллаха, — пробормотал Юсуф. — И Магомет пророк его. — Ему не приходило в голову задаваться вопросами о своей судьбе, бранить ее или молиться. На все воля Божья, а Бог велик.

Но он не мог избавиться от сожаления. Впервые за много лет ему достался такой выгодный груз, к тому же по тем же ценам, что и тридцать лет назад. Триста тридцать черных жемчужин, идеально сложенных, молодых, слава Аллаху, всем не больше шестнадцати лет. Они происходили из народа, с каким он никогда не встречался, потому что никогда не вел торговлю так далеко на юге. Только в этот сезон он услышал о новом потоке черного жемчуга из-за гор Джинна, из неведомых земель, откуда никто не возвращался.

Новые рабыни, красивые и стройные, высокие и сильные, с длинными ногами, не походили на хрупких женщин из-за озер: лица их были круглы, как полная луна, зубы крепки и белы.

Шейх Юсуф клевал носом над кальяном, выпуская дым тонкой струйкой, при каждой затяжке вода в чаше тихо булькала. Вокруг рта белая борода стала бледно-желтой. Наполнив легкие, он ощущал, как восхитительное забытье струится по изношенным жилам и изгоняет морозное дыхание старости, что в последнее время все сильнее студит кровь.

Вдруг раздался высокий резкий вопль. Он перекрыл тихий гул голосов, окутывавший дхоу. Этот гул был неотделим от корабля, днем и ночью он поднимался из невольничьего трюма под верхней палубой.

Шейх Юсуф вынул изо рта мундштук, запустил пальцы в клочковатую белую бороду и наклонил голову, прислушиваясь. Вопль не повторился. Возможно, это был последний крик одной из его прекрасных черных жемчужин.

Шейх вздохнул. Пока дхоу лежала в тисках штиля, гул из-под палубы день ото дня становился все тише, и по его звучанию он довольно точно мог прикинуть, каковы будут потери. Он уже потерял по меньшей мере половину. Еще четверть погибнет до того, как он придет на Занзибар, многие умрут даже после высадки, на рынок можно будет выставить лишь самых крепких, да и то после долгого выздоровления.

Другим показателем потерь, хоть и не таким точным, был запах. Некоторые умерли в самый первый день штиля, а без ветра жара стала нестерпимой. В трюмах было еще жарче, трупы наверняка раздулись раза в два. Смрад стоял ужасающий, за тридцать лет он не мог припомнить такой вони. Жаль, что нельзя убрать тела, это можно будет сделать только в порту.

Шейх Юсуф торговал только молодыми девушками. Они меньше ростом и гораздо крепче, чем мужчины тех же лет, их можно загружать плотнее. Он сумел уменьшить расстояние между палубами на пятнадцать сантиметров, это означало, что в трюме удастся соорудить лишнюю палубу.

Женщины имеют замечательную способность обходиться без воды дольше, чем мужчины, они, подобно верблюду в пустыне, могут существовать за счет жира, накопленного на бедрах, ягодицах и груди, а переход через Мозамбикский пролив при самом благоприятном ветре и приливе занимал не меньше пяти дней.

Еще одной причиной, заставлявшей шейха торговать женщинами, были большие потери среди мужчин, подвергаемых при продаже в Китай и на Дальний Восток одной необходимой операции. Китайские покупатели требовали, чтобы все рабы мужского пола до продажи были кастрированы. Это было вполне объяснимой мерой предосторожности против смешения с местным населением, но означало дополнительные убытки для работорговца, который должен был проводить операцию.

И последней причиной было то, что на занзибарском рынке они шли по цене, почти в два раза большей, чем молодые рабы-мужчины.

Прежде чем погрузить живой товар, шейх Юсуф предоставлял ему по крайней мере неделю жиреть в загонах для рабов, позволяя есть и пить столько, сколько могло влезть в их глотки. Потом он их раздевал, заковывал в легкие цепи и при низком приливе переправлял на дхоу, стоявшую на мели на мелководье.

Поднимавшихся на борт девушек укладывали на голые доски в самом низу трюма на левый бок со слегка подогнутыми коленями, так, чтобы колени каждой девушки помещались позади ног ее соседки, животом к спине, как ложки в шкатулке.

Через определенные промежутки цепь пристегивалась к круглым скобам, вбитым в палубу. Это делалось не только для предотвращения мятежей, но и для того, чтобы в бурную погоду тела не перекатывались из стороны в сторону, не сбивались в кучи и не давили тех, кто окажется внизу.

Как только дно трюма покрывалось слоем человеческих тел, сверху устанавливалась следующая палуба, так низко, что и помыслить нельзя было, чтобы сесть или перевернуться. На нее укладывали еще один слой девушек, сверху скова устанавливали палубу.

Чтобы добраться до самых нижних палуб, нужно было слой за слоем расковывать и выгружать уложенные тела и поднимать промежуточные палубы. Нечего было и пытаться проделать это в море. Если пассат держится устойчиво, корабль быстро мчится по проливу, и ветер, направляемый в трюмы системой брезентовых опахал, делает воздух под палубами пригодным для дыхания, а жару переносимой.

Шейх Юсуф снова вздохнул и поднял слезящиеся глаза к ровной голубой линии восточного горизонта.

— Это мой последний рейс, — решил он, по старческой привычке шепча вслух. — Аллах был добр, я богатый человек, у меня много сильных сыновей. Может быть, он дает мне знак. Да, да, это мой последний рейс

Казалось, небо услышало его: алый стяг лениво шелохнулся, как уж, просыпающийся после зимней спячки, медленно приподнялся, и свежий ветер коснулся увядшей морщинистой щеки шейха.

Он резко встал, гибкий и проворный, как человек вдвое моложе своих лет, и шагнул босыми ногами по палубе.

— Вставайте, — крикнул он. — Вставайте, дети мои. Наконец подул ветер. — Пока команда поднималась на ноги, он зажал под мышкой длинный румпель и, откинув голову, любовался, как надувается парус и толстый неуклюжий шест грот-мачты медленно клонится к горизонту, внезапно потемневшему от грозового пассата.

Запах разбудил Клинтона Кодрингтона среди ночи. Он очнулся от кошмара, терзавшего его уже много ночей, и лежал, покрываясь потом, на узкой деревянной койке, но запах не исчезал, и капитан, накинув плащ прямо на голые плечи, поднялся на палубу.

Запах долетал из темноты порывами. Теплый ласковый пассат то дышал йодистым соленым ароматом моря, то нес густую вонь. Этот запах Клинтон не забудет до конца жизни. Так пахнет клетка с хищными зверями, которую никогда не чистили, это вонь экскрементов и гниющего мяса. Кошмар снова навалился на него всей своей тяжестью.

Десять лет назад, когда Клинтон в звании младшего гардемарина служил на «Дикой утке», одной из первых канонерских лодок эскадры по борьбе с работорговлей, они в северных широтах захватили невольничий корабль. Это была шхуна водоизмещением в 300 тонн, приписанная к порту Лиссабон, но идущая под бразильским «удобным флагом», с невероятным названием «Белая ласточка». Клинтона назначили капитаном захваченного судна и приказали отвести его в ближайший португальский порт и представить перед Смешанной судебной комиссией для конфискации в качестве трофея.

Они захватили шхуну в сотне морских миль от бразильского побережья, после того как «Белая ласточка» с пятьюстами черными невольниками на борту почти завершила тяжелейший переход через океан. В соответствии с приказом Кодрингтон развернул шхуну и повел к островам Зеленого Мыса, лежащим по другую сторону экватора. В пути они на три дня застряли в полосе штилей и едва сумели вырваться из их удушающей хватки.

В порту Прая на главном острове Сантьяго Клинтону не дали разрешения выгрузить рабов, и они стояли на рейде шестнадцать дней, ожидая, пока португальский председатель Смешанной судебной комиссии вынесет решение. Наконец после энергичного нажима со стороны владельцев «Белой ласточки» председатель решил, что данный случай не входит в его компетенцию, и приказал Клинтону вести корабль обратно в Бразилию и передать его местным властям.

Клинтон, однако, хорошо представлял, какое решение примет бразильский суд, и вместо этого взял курс на британскую военно-морскую базу на острове Св. Елены. По пути туда корабль с грузом человеческого горя еще раз пересек экватор.

К тому времени, как Он бросил якорь на рейде Джемстауна, оставшиеся в живых рабы в трюмах корабля три раза пересекли океан. Выжило всего двадцать шесть человек, и запах невольничьего судна десять лет преследовал Кодрингтона в самых страшных кошмарах.

Теперь, стоя на темной палубе, он раздувал ноздри. Из тропической ночи доносился тот же самый запах, ужасающий, который не спутаешь ни с чем. Ему пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы очнуться от кошмара. Он отдал команду развести пары и ждать рассвета.

Шейх Юсуф, не веря своим глазам, вглядывался в темные очертания, и его охватило уныние. Аллах вконец покинул его.

До судна оставалось еще миль пять. В розовом свете зари оно было едва различимо, но приближалось довольно быстро. Ветер относил в сторону толстый столб черного дыма, неистовый пассат гнал низко сидящее судно по зеленым водам пролива. Ветер раздувал его флаг, и тот был хорошо виден с кормовой палубы дхоу. В старинную окованную латунью и обтянутую кожей подзорную трубу шейх ясно различал белоснежное поле с ярким алым крестом.

Как ненавидел он этот флаг, символ высокомерного, драчливого народа, тиранов океана, поработителей континента. Такие канонерки он видел в Адене и Калькутте, этот флаг развевался в самых дальних уголках морей, где ему доводилось плавать. Работорговец хорошо понимал, что он означает.

Юсуф переложил руль, признавая тем самым, что рейс окончился катастрофическим провалом. Дхоу неохотно развернулась. Рангоут трещал, огромный парус захлопал, его закрепили, и он сумел поймать ветер, дувший в корму.

Казалось бы, им ничто не грозит, с усталой покорностью подумал он. Разумеется, договор султана с занзибарским консулом этих грозных неверных дозволял его подданным вести торговлю черным жемчугом между любыми из владений султана, оговаривая, однако, что заниматься этим прибыльным делом могут только оманские арабы, верные султану. Под флагом султана не смел плавать ни один человек христианского или европейского происхождения, даже обращенный мусульманин, и самим оманским арабам разрешалось вести торговлю только в пределах владений султана.

Договором тщательно определялись границы африканских владений султана, а его, шейха Юсуфа, с грузом из трехсот тридцати живых, умирающих и мертвых невольниц, канонерская лодка перехватила по меньшей мере на сто пятьдесят миль южнее самых дальних границ султанских владений. Воистину пути Аллаха неисповедимы и недоступны людскому пониманию, думал шейх с легким привкусом горечи, мрачно толкая румпель и поворачивая дхоу к берегу.

На носу канонерской лодки тяжело громыхнула пушка, взвился столб порохового дыма, белоснежный в лучах утреннего солнца, как крыло морской птицы. Шейх Юсуф от души сплюнул через подветренный борт и вслух произнес:

— Эль-Шайтан, дьявол.

Так он впервые наградил капитана Клинтона Кодрингтона прозвищем, под которым тот со временем станет известен на всем протяжении Мозамбикского пролива, вплоть до великого Африканского Рога на севере.

Бронзовый винт под кормовым подзором «Черного смеха» оставлял длинный широкий след. Корабль шел под гротом и кливером, но Кодрингтон готов был уменьшить парусность до «боевого положения», как только скорректирует курс судна с учетом того, что дхоу повернула к берегу.

Зуга и Робин следили за погоней с юта. Сдержанное деловитое возбуждение, охватившее команду, заразило и их. Когда дхоу повернула, Зуга громко рассмеялся и воскликнул:

— Уходят! Ату!

Клинтон взглянул на него с заговорщической усмешкой:

— Это невольничий корабль. Даже если бы не было запаха, этот поворот отметает все сомнения.

Робин подалась вперед, всматриваясь в мерзкую дхоу с полинялым грязным парусом. Некрашеный дощатый корпус был похож на зебру: его покрывали полосы человеческих испражнений и других отбросов. Она впервые видела невольничий корабль с ужасающим грузом на борту. Ради этого дочь Фуллера Баллантайна и ехала сюда, и теперь она загорелась желанием сохранить в памяти каждую мелочь, чтобы позже записать ее в дневнике.

— Мистер Денхэм, будьте добры, произведите выстрел из пушки, — скомандовал Клинтон.

Громыхнуло носовое орудие, но дхоу продолжала держаться нового курса.

— Приготовиться к захвату и немедленно спустить шлюпку. — Волнение Клинтона сменилось тревогой. Он обернулся и оглядел абордажную команду. Вооруженные абордажными саблями и пистолетами, они выстроились на шкафуте. Командовал ими молодой мичман.

Клинтон с удовольствием возглавил бы команду, но его рука все еще висела на перевязи, а рана не зажила. Чтобы в бурном море взять дхоу на абордаж и сражаться с ее матросами, нужно было владеть обеими руками и обладать подвижностью, которой лишила его рана. Он с неохотой передал командование Феррису.

Клинтон с мрачным видом взглянул на дхоу:

— Они идут к берегу.

Все молчали, глядя вперед, на невольничий корабль, спешащий к земле.

— Но там коралловый риф, — произнесла за всех Робин, указывая на черные точки, испещрявшие поверхность моря в четверти мили от берега. Они были похожи на ожерелье из акульих зубов. Прибой, движимый пассатом, разбивался о них тысячами бурунов.

— Да, — подтвердил Клинтон. — Они гонят судно на коралловые рифы, а сами спасутся бегством через лагуну.

— Но что будет с невольниками? — в ужасе спросила Робин, и никто ей не ответил.

«Черный смех» настойчиво рвался вперед, но ветер, дувший почти прямо в корму дхоу, развернул ее длинный гик так, что корабль шел под самой выгодной парусностью. Гик был длиннее корпуса, и огромный треугольный парус надувался, почти касаясь воды. Корабль несся на рифы.

— Мы могли бы подрезать их, — громко сказал Зуга, но у него не было моряцкого глаза, способного оценить местоположение и скорость кораблей.

Клинтон Кодрингтон сердито покачал головой:

— Сейчас это невозможно.

Клинтон держал курс до самой последней минуты, и дхоу прошла всего метрах в двухстах перед его носом. На таком расстоянии они могли даже различить лицо рулевого на кормовой палубе. Это был худой старый араб в длинном ниспадающем бурнусе и украшенной кисточкой феске, говорившей, что ее владелец совершил паломничество в Мекку. У его пояса поблескивала золотой филигранью рукоять короткого кривого кинжала — принадлежности шейхов, белая клочковатая борода развевалась на ветру. Он склонился над длинным румпелем и обернулся, глядя на высокий черный корабль, нагонявший его.

— Всадить бы в мерзавца пулю, — прорычал Зуга.

— Поздно, — сказал Клинтон. Дхоу прошла мимо, и канонерская лодка оказалась в опасной близости от грозных коралловых рифов. Клинтон скомандовал старшине-рулевому у штурвала канонерки: — Лечь в дрейф! Стать носом к ветру! — Он повернулся на каблуках. — Абордажная команда, вперед!

Заскрипели шлюпбалки, переполненный вельбот исчез за бортом и опустился в неспокойное море, но дхоу уже бешено раскачивалась в кипящих белых бурунах, окружавших риф.

Мертвый штиль закончился два дня назад, и пассат успел нагнать высокую волну. Низкие зеленые валы с иссеченными ветром спинами катились по проливу, но, едва почувствовав близость земли, свирепо вздымались, их гребни становились прозрачными, как дрожащее зеленое желе, и они неистовыми белыми водоворотами обрушивались на черные клыки рифов.

Дхоу поймала высокий вал и, вскинув корму, помчалась по нему вниз, как прибойная шлюпка, а старый тощий араб скакал у румпеля, словно дрессированная обезьяна, пытаясь удержать ее против напора волны, но дхоу не была приспособлена для таких маневров и воинственно зарылась носом в зеленый ревущий горб. Вода обрушилась на нее зеленой стеной, дхоу неуклюже качнулась вбок, наполовину погрузившись в воду, и напоролась на риф с такой силой, что единственная мачта переломилась на уровне палубы и рухнула за борт, увлекая за собой рею, парус и такелаж.

В одно мгновение дхоу превратилась в разбитую посудину, и на «Черном смехе» отчетливо услышали треск ломающегося днища.

— Они уходят! — сердито пробормотал Клинтон.

Команда покидала дхоу, люди прыгали за борт, стараясь поймать волну. Валы переносили их через рифы в тихие воды лагуны. Они колотили по воде руками и ногами и наконец выбрались на твердую землю.

Среди спасшихся был и старый худой араб-рулевой. Его намокшая борода и бурнус прилипли к телу. Выбравшись на берег, он задрал полы бурнуса до пояса, обнажив тощие ноги и морщинистые ягодицы, с козлиным проворством стремглав помчался по белому берегу и исчез в пальмовой роще.

Вельбот с «Черного смеха» миновал первую полосу бурунов. Мичман на корме взглянул через плечо, оценивая силу прибоя. Дождавшись подходящей волны, вельбот оседлал ее и, бешено раскачиваясь, подлетел к сидящему на рифе корпусу дхоу с подветренной стороны, где вода была спокойнее.

С канонерки видели, как мичман и четверо его людей с пистолетами и абордажными саблями наголо поднялись на борт, но к этому времени последний араб из команды дхоу уже бежал по пляжу, ища убежище в пальмовой роще на берегу лагуны, в полукилометре от них.

Мичман повел людей под палубу. На юте «Черного смеха» ждали их возвращения, рассматривая покинутую дхоу в подзорную трубу. Через минуту мичман снова появился на палубе. Он торопливо подошел к планширу дхоу и перегнулся через него. Его вырвало за борт. Он выпрямился, вытер рот рукавом и прокричал команду, гребцам, ожидавшим в вельботе.

Вельбот сразу отошел от подветренного борта дхоу и понесся через буруны к «Черному смеху».

На палубу поднялся боцман и отдал капитану честь.

— Мистер Феррис кланяется, сэр, и говорит, что ему нужен плотник, чтобы вскрыть палубы для рабов, и два человека с кусачками для цепей. — Он выпалил это на одном дыхании и замолчал, чтобы набрать воздуха в легкие. — Мистер Феррис говорит, под палубами дела хуже некуда, многие заперты, и ему нужен врач…

— Я готова, — перебила Робин.

— Погодите, — воскликнул Кодрингтон, но Робин подобрала юбки и побежала.

— Если моя сестра идет, я тоже иду.

— Отлично, Баллантайн, премного благодарен вам за помощь, — кивнул Клинтон. — Скажите Феррису, что скоро прилив, сегодня полнолуние, посудина даст течь. Приливная волна на этом побережье поднимается на шесть с половиной метров. У него в запасе меньше часа.

На палубе появилась Робин. Она снова сняла юбки и переоделась в брюки. Моряки на палубе с любопытством уставились на нее, но она, не обращая внимания, подошла к борту. Боцман подал ей руку, она спустилась в вельбот, а следом за ней — Зуга с саквояжем в руках.

Мчаться сквозь прибой было одновременно и страшно, и весело; вельбот угрожающе зарывался носом в воду так, что дух захватывало, буруны у бортов шипели и пенились. Гонка закончилась у тяжело нависшего борта дхоу.

По палубе струилась вода, она так накренилась, что Робин пришлось карабкаться вверх на четвереньках. При каждом ударе волны корпус вздрагивал, на палубу накатывали новые потоки воды.

Мичман с абордажной командой снял люки главного трюма. Подойдя к ним, Робин чуть не задохнулась от густой вони, поднимавшейся из квадратного проема. Она полагала, что давно привыкла к запахам смерти и разложения, но такого испытывать ей еще не доводилось.

— Вы привезли кусачки? — спросил мичман, бледный от тошноты и ужаса.

Кусачки представляли собой мощные ножницы, предназначенные для срезания вант и фалов с судна, потерявшего мачты. Двое мужчин подняли через люк связку маленьких черных тел, скованных друг с другом у запястьев и лодыжек клацающими черными цепями, и принялись орудовать кусачками. Это напомнило Робин бумажных кукол, которых она в детстве любила вырезать из свернутого листа бумаги. Потом их растягиваешь, и получается цепочка одинаковых кукол. Кусачки разрубали легкие цепи, и безжизненные тельца падали на палубу.

— Это же дети! — вслух выкрикнула она.

Люди работали в мрачном молчании, вытаскивали невольниц из люков, освобождали от оков и опускали на наклонную мокрую палубу. Робин подхватила первую похожую на скелет фигурку, покрытую коркой засохших рвотных масс и фекалий, ее голова болталась из стороны в сторону.

— Нет.

Признаков жизни не было. Глазные яблоки уже высохли. Она опустила безжизненную голову, и матрос оттащил девушку.

«Нет». Снова «Нет». И «Опять нет». Некоторые трупы уже находились на разных стадиях разложения. По приказу мичмана матросы начали сбрасывать тела за борт, чтобы освободить место для вновь поднимаемых снизу.

Робин нашла первую живую девушку, ее пульс бился еле заметно, дыхание трепетало, и не нужно было быть врачом, чтобы понять, что жизнь в ней едва теплится. Она работала быстро, стараясь выкроить время для тех, чьи шансы выжить казались значительнее.

В борт дхоу ударила еще одна высокая волна. Корпус резко накренился, где-то глубоко внутри хрустнула и заскрипела древесина.

— Прилив надвигается. Действуйте быстрее, — крикнул мичман.

Теперь работа переместилась в трюм. До Робин доносился грохот кувалд и лязг железа: плотники убирали невольничьи палубы.

Зуга, обнаженный до пояса, тоже был внизу. Он возглавил атаку на деревянные баррикады. Он был офицером, привык командовать, и матросы быстро оценили его природную склонность к лидерству.

Суматоха напомнила Робин птичий базар на закате: громко кричат возвращающиеся птицы, пищат, ожидая их, птенцы в гнездах. Дикие пируэты дхоу, треск ломающегося дерева и потоки холодной соленой воды пробудили скопище черных девушек от летаргии приближающейся смерти.

Когда трюм затопило, многие из тех, что лежали на днище, утонули, но некоторые поняли, что прибыла спасательная команда, и громко кричали, собрав последние силы в угасающей надежде.

Вельбот, причаленный к борту невольничьего корабля, переполнился неподвижными телами, в которых еще теплилась жизнь, а поверхность лагуны пестрела сотнями трупов с раздутыми от газа животами. Они покачивались на волнах, как поплавки рыбачьих сетей.

— Перевезите их на корабль, — крикнул мичман гребцам в шлюпке, — и возвращайтесь за новыми. — При этих словах в борт дхоу ударила еще одна волна с белым гребнем. Корабль накренился, но острые зубья кораллов, вцепившиеся в деревянное днище, крепко держали его, не давая опрокинуться.

— Робин! — крикнул из люка Зуга. — Ты нам нужна!

Сначала она на него даже не взглянула, лишь покачала головой стоявшему рядом матросу.

— Она идет. — Матрос безучастно поднял безжизненное тело и перевалил через борт.

Тогда Робин подползла к люку и соскочила внутрь.

Это было похоже на падение в преисподнюю. После полуденного солнца на нее навалилась темнота, она на мгновение остановилась, чтобы дать глазам привыкнуть.

Накренившаяся палуба под ногами была скользкой от нечистот, ей пришлось схватиться за что-то рукой, чтобы не упасть.

Воздух был настолько спертым, что в первую минуту она едва не ударилась в панику, ее словно душили мокрой вонючей подушкой. Она рванулась было наверх, к яркому солнцу, но взяла себя в руки. В животе у нее все перевернулось, к горлу подступил горький комок, она еле-еле сумела сдержать рвоту.

Но едва она огляделась и увидела, что творится вокруг, собственные неудобства были забыты.

— Последняя волна поработала, — прорычал Зуга, поддерживая ее рукой за плечи. — Палубы рухнули.

Палубы сложились, как карточный домик. Во мраке со всех сторон торчали острые щепки, балки скрестились, как лезвия ножниц. Маленькие черные тельца оказались зажаты в тисках, смяты падающими брусьями, размозжены так, что в них с трудом узнавались человеческие останки. Кое-где полуживые создания повисли в воздухе на ножных цепях и слабо корчились, как изувеченные насекомые, или висели неподвижно, раскачиваясь в такт движениям дхоу.

— О святая Мария, матерь Божья, с чего начинать, — прошептала доктор.

Она выпустила опору, шагнула вперед, поскользнулась на покрытой толстым слоем грязи палубе и упала.

Робин сильно стукнулась, спину и нижнюю часть тела пронзила боль, но она заставила себя встать на колени. В этой чудовищной тюрьме собственная боль потеряла значение.

— С тобой все в порядке? — тревожно спросил Зуга, но сестра отстранила его руки.

Одна девушка кричала. Робин подползла к ней. Ноги рабыни ниже колен были сломаны и зажаты балкой из толстого ствола дерева.

— Ты можешь это сдвинуть? — спросила Робин Зугу.

— Нет, с ней все кончено. Пойдем, там другие…

— Нет.

Робин отползла туда, где упал ее саквояж. Боль мучила ужасно, но она загнала ее в глубь сознания.

Она всего один раз в жизни видела, как ампутируют ноги. Когда доктор начала операцию, высвободив одну сломанную ногу, малышка дернулась, а затем безжизненно обмякла. Девушка умерла прежде, чем доктор успела дойти до кости другой ноги, и Робин, плача про себя, оставила тело висеть в тисках деревянной балки.

Доктор потерла руку об руку. Они были окровавлены по локоть, ладони прилипали друг к другу. Ее снедало чувство вины за собственную неудачу, не было сил пошевелиться. Она тупо озиралась по сторонам.

Трюм был затоплен больше чем наполовину, прилив безжалостно наступал.

— Надо выбираться, — окликнул сестру Зуга. Она не повернула головы, брат схватил ее за плечо и грубо встряхнул. — Мы ничего не можем сделать. Эта посудина вот-вот опрокинется.

Робин смотрела в черную вонючую воду, плескавшуюся от одной стороны трюма до другой. Прямо под ней из воды торчала одна-единственная рука, детская ручка с. розовой ладошкой и тонкими нежными пальчиками, протянутыми в призывном жесте. Железный наручник казался слишком большим для тонкого запястья, и под его тяжестью рука медленно исчезла в пучине. Она печально смотрела ей вслед, но резкий оклик Зуги заставил Робин выпрямиться.

— Пошли, черт возьми!

Его лицо было свирепым, на нем отражались все ужасы, увиденные в зловонном полузатопленном трюме.

В разбитый корпус ударила следующая волна, на этот раз ей удалось разбить коралловые клещи. Затрещало, ломаясь, дерево, дхоу медленно покачнулась, зловонные воды черной волной поднялись из темноты и захлестнули их по плечи.

Покореженные невольничьи палубы сломались и смертоносной лавиной съехали в сторону, обнажив еще один слой плотно уложенных черных тел, а потом, ничем не поддерживаемые, рухнули в глубину.

— Робин! Еще немного — и нам не выбраться.

Карабкаясь по балкам и телам, он потащил ее вверх, к квадрату солнечного света.

— Мы не можем их бросить, — сопротивлялась Робин.

— С ними все кончено, черт побери. Вся эта штука тонет. Надо выбираться.

Она вырвала у него руку, оступилась, упала и ударилась обо что-то так сильно, что боль снова пронзила нижнюю часть тела. Робин вскрикнула. Она лежала на боку на груде скованных тел, и в полуметре от нее виднелось чье-то лицо. Девушка была жива. Робин никогда не видела таких глаз, по-соколиному ясных, горевших кошачьей яростью, цвета кипящего меда.

«Эта достаточно сильна!» — подумала Робин и крикнула:

— Помоги, Зуга.

— Ради Бога, Робин.

Она подползла к черной девочке. Палуба угрожающе накренилась, в трюм хлынула новая порция холодной воды.

— Оставь ее, — крикнул Зуга.

Поток воды закружился около головы Робин, и скованная девушка исчезла под ним.

Робин нырнула за ней, вслепую шаря руками под водой, но никак не могла найти девушку. Ею овладела паника.

Она опустила голову под воду. Боль сдавила живот, Робин вскрикнула, набрала в легкие воды и захлебнулась, но наконец ей удалось схватить девушку за плечо. Та боролась за жизнь не менее отчаянно, чем она.

Вместе они вынырнули, кашляя и хватая ртом воздух. Робин держала рот девушки над водой и пыталась приподнять ее выше, но цепь не пускала.

— Зуга, помоги?

Новый поток, воняющий сточными водами, захлестнул ей рот. Обе снова с головой ушли под воду.

Робин подумала, что, наверно, ей уже не выбраться, но продолжала упрямо карабкаться. Одной рукой она обхватила рабыню под мышками, а другой приподняла ей подбородок, чтобы, когда они вынырнут, лицо африканки оказалось над водой и та смогла вдохнуть драгоценный глоток вонючего воздуха. Зуга был с ними.

Брат дважды обмотал цепь вокруг запястья и налег на нее всем весом. В темном трюме Зуга возвышался над ними, как башня, проникающий из люка свет озарял набухшие мускулы на мокрых руках и плечах. Он вытягивал цепь, раскрыв рот в беззвучном крике, на горле набухли синеватые вены.

Их захлестнула еще одна волна, на этот раз Робин не была готова ее встретить. Вода обожгла легкие, Робин поняла, что тонет. Стоило ей выпустить голову и плечи девушки, и Робин смогла бы вздохнуть, но она упрямо вцепилась в нее, внезапно решив, что ни за что не даст этому маленькому существу погибнуть. В глазах девушки она видела яростное желание жить. Робин спасет ее, именно ее, хотя бы одну из этих несчастных она сможет спасти. Должна спасти.

Волна схлынула. Зуга все еще был здесь. Вода струилась по его волосам, заливала лицо и глаза Он переступил, крепче упираясь ногами в тяжелую балку и снова потянул за цепь. Нечеловеческое усилие исторгло из его горла низкий рев.

Круглая скоба, крепившая цепь к палубе, подалась, и Зуга вытащил обеих женщин из воды. Цепь вытянулась следом за ними метра на три и снова застопорилась: ее держала следующая скоба.

Робин не подозревала, что брат так силен. Она ни разу, с самого детства, не видела его обнаженного торса и не догадывалась, что Зуга обладает могучей мускулатурой боксера-профессионала. Но даже он не способен был повторить рывок. Брат закричал, и через открытый люк в трюм спустился молодой мичман. Снова войти в мрачную бездну — для одного этого требуется немалое мужество, подумала Робин, глядя, как мичман несет кусачки. Волоча тяжелый инструмент, он с трудом пробирался к ним в самый низ трюма.

Корпус накренился еще на пять градусов, вода с голодным бульканьем поднялась выше, словно всасывая их тела. Если бы Зуга не вытянул цепь на несколько метров, они бы оказались глубоко под водой.

Брат склонился над Робин, помогая держать голову черной девушки над водой. Мичман нащупал цепь и сжал звено кусачками. Но от тяжелой работы лезвия покоробились и затупились, а мичман, что ни говори, был всего лишь юношей. Зуга оттолкнул его.

На плечах его снова вздулись мускулы, и цепь, лязгнув, лопнула. Зуга перерезал цепь в двух местах, у запястья и у лодыжки, потом бросил кусачки, подхватил худенькое обнаженное тело и, отчаянно барахтаясь, полез вверх, к люку.

Робин пыталась поспевать за братом, но глубоко в животе что-то тянуло, рвалось, как хрупкий пергамент. Боль, как копье, пригвоздила ее к месту. Она согнулась пополам и схватилась за живот, не в силах двинуться с места. Волна ударила в нее, сбила с ног, швырнула через разбитые доски в темную глубину, тьма сомкнулась над головой. Захотелось сдаться на волю волн и тьмы, это так легко, но Робин собрала всю злость и упорство и продолжала бороться. Когда Зуга схватил ее и потащил вверх, к свету, она все еще боролась.

Как только они выбрались из люка на солнце, дхоу опрокинулась, перебросив их через борт, как катапульта. Их обожгло холодом зеленой воды.

Последние слабые крики внутри дхоу стихли. Под безжалостным молотом волн корпус начал разламываться. Робин и Зуга, все еще цепляясь друг за друга, всплыли на поверхность. Сильные руки подхватили обессиленные тела. Перегруженный вельбот угрожающе накренился. Мичман развернул его носом к кипящим бурунам. Матросы отчаянно работали веслами, чтобы удержать шлюпку на волне.

Робин подползла туда, где на дне лодки, на груде тел лежала спасенная ею черная девушка. Она так обрадовалась, что девушка на борту и еще жива, что забыла про боль в сожженных легких и глубокую резь в животе.

Робин перевернула девушку на спину и приподняла ее безвольно мотающуюся голову, чтобы та не билась о борта шлюпки. Крутые валы швыряли лодку так, что девушка рисковала раскроить череп о доски настила.

Она сразу заметила, что девушка старше, чем ей показалось сначала, хотя обезвоженное тело высохло и отощало. Но в бедрах ощущалась зрелая ширина. Ей по меньшей мере шестнадцать, подумала Робин и прикрыла тело брезентом, подальше от мужских взглядов.

Спасенная открыла глаза и серьезно посмотрела на нее. Глаза сохранили цвет кипящего меда, но, пока она вглядывалась в лицо Робин, свирепость сменилась каким-то другим чувством.

— Нги йа бонга, — прошептала девушка, и Робин потрясенно поняла, что понимает эти слова.

Она сразу перенеслась в другую страну, к другой женщине, своей матери. Хелен Баллантайн учила ее этим самым словам, повторяя их, пока Робин не выучила их назубок.

— Нги йа бонга — восхваляю тебя!

Робин попыталась ответить, но разум был измучен испытаниями не меньше, чем тело, к тому же она учила этот язык очень давно, в совершенно другой обстановке, и слова подыскивала с трудом. Запинаясь, она произнесла:

— Велапи уэна — кто ты и откуда?

Глаза африканки удивленно распахнулись.

— Как! — прошептала она — Ты говоришь на языке людей?!

На борт подняли двадцать восемь живых черных девушек. К тому времени как «Черный смех» повернул от берега и снова пустился в путь в открытое море, корпус дхоу развалился, сцепившиеся обломки досок и балок качались на волнах и терлись об обнаженный риф.

Над рифом с пронзительными криками парили морские птицы. Они хрипло ссорились над печальными останками, плавающими среди обломков кораблекрушения, резко срывались вниз, чтобы схватить кусочек полакомей, и снова взмывали, грациозно помахивая перламутровыми крыльями.

Из глубины за рифом стали появляться акулы. Они собирались в стаи и ходили кругами, доводя себя до исступления. Тут и там округлые треугольники спинных плавников рассекали зеленые воды течения. Каждые несколько секунд похожее на торпеду тело в жадном неистовстве вспарывало гладкую поверхность и с пушечным грохотом обрушивалось вниз.

Двадцать восемь из трех с лишним сотен — невелика удача, думала Робин, хромая вдоль вереницы еле живых тел. Сбитые в кровь ноги болью отзывались на каждый шаг. Она видела, что невольницы дошли до последней черты, и это приводило ее в отчаяние. Легко заметить, кто из них окончательно потерял волю к жизни. Она читала труды отца о лечении больных африканцев и знала, насколько важна для первобытных народов воля к жизни. Совершенно здоровый человек может пожелать умереть, и тогда ничто его не спасет.

В ту ночь, несмотря на неустанные заботы доктора, двадцать две девушки умерли, и их сбросили за борт с кормы «Черного смеха». К утру все остальные впали в кому, у них началась лихорадка вследствие почечной недостаточности. Из-за нехватки жидкости их почки сморщились, атрофировались и уже не могли выводить жидкие отходы из организма. Лечение могло быть только одно — заставлять больных пить.

Малышка-нгуни цеплялась за жизнь изо всех сил. Робин поняла, что она принадлежит к группе народностей нгуни, хоть и не знала точно, к какому именно племени, ибо многие из них говорили на разных диалектах зулусского языка, а произношение девушки звучало непривычно для уха Робин.

Доктор пыталась разговорить ее, чтобы не позволить потерять сознание и поддержать пылавшую в ней волю к жизни. Она питала к девушке почти материнскую привязанность и, хоть и старалась поровну распределять свое внимание между всеми оставшимися в живых, всегда возвращалась туда, где под брезентовым навесом лежала нгуни, и подносила к ее губам кружку со слабым раствором сахара.

Их словарный запас для беседы составлял всего несколько сотен слов, и, когда девушка отдыхала между причиняющими боль глотками, они разговаривали.

— Меня зовут Юба, — прошептала малышка, отвечая на вопрос Робин.

Звук этого имени перенес Робин в воспоминания детства, напомнил воркование пухлых серо-сизых голубок в ветвях диких смоковниц, росших вокруг миссии, где она родилась.

— Маленькая Голубка. Хорошее имя.

Девушка стыдливо улыбнулась и продолжила разговор тем же сухим, измученным шепотом. Многих слов Робин не могла разобрать, но слушала и кивала, с горечью понимая, что смысл постепенно исчезает, что Юба погружается в бред и разговаривает с призраками прошлого. Она начала сопротивляться попыткам Робин напоить ее, бормотала и кричала в страхе и гневе, давилась крошечными глотками жидкости.

— Ты должна отдохнуть, — резко выговаривал сестре Зуга. — Ты сидишь с ней почти два дня и ни разу не спала. Ты себя убьешь.

— Со мной все хорошо, спасибо, — отвечала Робин, но от усталости и боли ее лицо осунулось и побледнело.

— Давай я хотя бы отведу тебя в каюту.

К этому времени из всех черных девушек в живых осталась одна Юба, все остальные исчезли за бортом и стали пищей следовавших по пятам голодных акул.

— Хорошо, — согласилась Робин, и Зуга вынес Юбу из-под наспех сколоченного навеса на кормовой палубе, служившего операционной.

Стюард принес брезентовый тюфяк, набитый свежей соломой, и положил на палубный настил в тесной каюте доктора. Зуга опустил на матрас обнаженное тело.

Робин подмывало растянуться на узкой койке и немного отдохнуть, но она понимала, что если хоть на минуту дать себе послабление, то сразу же уснет крепким сном, и оставленная без присмотра пациентка непременно умрет.

Оставшись вместе с Юбой в каюте, она села, скрестив ноги, на соломенный тюфяк, прислонилась спиной к сундуку и положила девушку к себе на колени. Она снова усердно принялась вливать жидкость ей в рот, каплю за каплей, час за часом.

Дневной свет в единственном иллюминаторе сменился рубиновым сиянием короткого тропического заката и быстро угас. В каюте стало совсем темно, и вдруг Робин ощутила, как сквозь юбки на колени хлынула теплая струя. По каюте разнесся сильный аммиачный запах мочи.

— Благодарю тебя, Господи, — прошептала она. — О, благодарю тебя, Господи!

Почки девушки снова функционировали, она спасена. Робин баюкала девушку на коленях, не чувствуя никакой брезгливости к мокрым юбкам — они провозвещали жизнь.

— Ты это сделала, — шептала она. — Ты постаралась и смогла, моя Маленькая Голубка.

У нее едва хватило сил обтереть тело девочки салфеткой, смоченной в морской воде, потом она стащила мокрую одежду и лицом вниз рухнула на узкую койку.

Робин проспала десять часов и с громким стоном проснулась от сильных колик. Она поджала колени к груди, мышцы живота окаменели, ее словно избили дубинкой по спине. Рвущая боль глубоко внутри сильно встревожила ее.

Проснувшись, Робин несколько минут полагала, что серьезно заболела, но потом радостное облегчение пересилило боль: она поняла, что происходит. Согнувшись от боли, она с трудом прошла по каюте и помылась в ведре холодной морской воды. После этого доктор опустилась на колени возле Юбы.

Лихорадка утихала. Кожа на ощупь стала прохладнее Спасенная девушка выздоравливала, и это прибавило Робин радости и облегчения. Теперь нужно выбрать подходящий момент и сказать Клинтону Кодрингтону, что она не выйдет за него замуж. Видение маленького домика над Портсмутской гаванью поблекло. Несмотря на боль, она чувствовала в теле легкость и свободу, словно птица, парящая высоко в небе.

Доктор налила в кружку воды и приподняла голову Юбы.

— С нами теперь все будет хорошо, — сказала она, и девушка открыла глаза. — С нами обеими все будет хорошо, — повторила Робин, глядя, как девушка жадно пьет, и счастливо улыбнулась.

Юба быстро поправлялась. Вскоре она уже ела с волчьим аппетитом. Тело ее наливалось чуть ли не на глазах, кожа снова залоснилась, в глазах засверкали жаркие искры, и Робин с самодовольством собственника поняла, что девушка хороша собой, нет, не просто хороша, в ней была природная грация и величавость, а линия груди и бедер соблазнительно изгибалась — дамы высшего света пытались достичь таких форм при помощи турнюров и корсетов. У нее было приятное круглое лицо, большие широко расставленные глаза, полные, будто вылепленные губы поражали странной, экзотичной красотой.

Юба не понимала, почему белую женщину так заботит, чтобы ее грудь и ноги были прикрыты. Но Робин видела, какими взглядами провожают девушку моряки, когда та идет за ней по палубе, обернув вокруг себя кусок парусины, прикрывающий лишь самые существенные части тела, и ничуть не беспокоится, когда ветер приподнимает ткань и развевает ее, как флаг. Она конфисковала одну из старых рубашек Зуги. Рубашка доходила Юбе до колен, и Робин подвязала ее в поясе яркой лентой. При виде нее малышка-нгуни радостно заахала — в ней жил извечный женский восторг перед красивыми вещами.

Она ходила за своей спасительницей по пятам, как щенок, и Робин привыкала к языку нгуни. Ее словарный запас быстро расширялся, и по вечерам они допоздна болтали, сидя бок о бок на соломенном тюфяке.

Клинтон Кодрингтон начал выказывать признаки ревности. Он привык быть основным собеседником Робин, а она использовала девушку как предлог для того, чтобы все меньше общаться с ним, готовя его к новости, которую должна будет преподнести ему до прибытия в Келимане.

Зуга также не одобрял растущей близости между сестрой и Юбой.

— Сестренка, не забывай, она туземка. Не стоит с ними фамильярничать, это до добра не доводит, — укоризненно говорил Зуга. — Я это частенько видал в Индии. Нужно соблюдать дистанцию. Ты, в конце концов, англичанка.

— А она матабеле из рода Занзи, а значит, аристократка, потому что ее семья пришла с юга вместе с Мзиликази. Ее отец был знаменитым военачальником, и она может проследить линию родства вплоть до Сензангахоны, короля зулусов и отца самого Чаки. Мы же, со своей стороны, можем проследить свой род в лучшем случае до прадедушки, который пас коров.

Лицо Зуги стало холодным. Он не любил обсуждать генеалогические вопросы.

— Мы англичане. Самый великий и цивилизованный народ в истории.

— Дедушка Моффат был знаком с Мзиликази, — напомнила Робин, — и считал его истинным джентльменом.

— Не говори глупостей, — огрызнулся Зуга. — Как можно сравнивать английскую расу с этими кровожадными дикарями. — Не имея ни малейшего желания продолжать разговор, он вышел из каюты. Как всегда, доводы Робин были неопровержимы, а логика убийственна.

Его дедушка, Роберт Моффат, познакомился с Мзиликази в 1829 году, и за многие годы они стали верными, надежными друзьями. Король часто обращался к Моффату, которому он дал прозвище Тшеди, за советом в сношениях с миром, лежащим за пределами его владений, и за помощью в лечении подагры, с возрастом начавшей его мучить.

Путь на север, в земли матабеле, проходил мимо миссии Роберта Моффата в Курумане. Каждый предусмотрительный путешественник обязательно просил у старого миссионера охранную грамоту, и импи матабеле, сторожившие границы Выжженных земель, с почтением относились к этому документу.

Кроме того, легкость, с которой Фуллер Баллантайн продвигался по Замбези среди диких племен — отец сумел целым и невредимым добраться до озера Нгами далеко на западе, — в большой степени объяснялась тем, что он состоял в родстве с Тшеди — Робертом Моффатом. Покровительство, которое король матабеле оказывал старому другу, распространялось и на его близких родственников, и Фуллера Баллантайна уважали все племена в пределах владычества длинной руки матабеле, руки, метавшей ассегаи — ужасные пронзающие копья, изобретенные зулусским королем Чакой, который с их помощью завоевал весь известный ему мир.

В досаде на сестру, вздумавшую сравнивать древность своего рода и рода хорошенькой полуголой черной девчонки, Зуга поначалу пропустил мимо ушей то, что она ему сообщила. Когда смысл ее слов дошел до него, он поспешно вернулся в каюту Робин.

— Сестренка, — с порога выпалил майор. — Если Юба происходит из страны Мзиликази — это же в полутора тысячах километров к западу от Келимане. По пути к побережью она наверняка проходила через страну Мономотапа. Постарайся расспросить ее об этом.

Он жалел, что в детстве не проявлял внимания к языку, которому их учила мать. Теперь Зуга изо всех сил прислушивался к оживленной болтовне девушек и начал узнавать некоторые слова, но без перевода Робин не мог понять смысл разговора.

Отец Юбы был знаменитый индуна, великий воин, сражавшийся с бурами в Мосега и после того участвовавший в сотне других битв. Его щит был покрыт кисточками из коровьих хвостов, черными и белыми, каждая из которых знаменовала героические деяния.

Еще в юности, не достигнув и тридцати лет, он был удостоен головного обруча индуны и стал одним из высочайших старейшин в совете племени. У него было пятьдесят жен, в жилах многих текла чистейшая кровь Задай, такая же, как в его собственных. Они родили ему сто двенадцать сыновей и бессчетное множество дочерей. Несмотря на то, что весь скот племени принадлежал королю, в распоряжение отца Юбы было передано более пяти тысяч коров, что являлось знаком высокой чести со стороны короля.

Он был великим человеком — слишком великим, чтобы жить в безопасности. Кто-то шепнул королю на ухо слово «измена», и однажды на заре королевские палачи окружили крааль и выкрикнули имя отца Юбы.

Пригнувшись, он, обнаженный, вышел через низкую дверь крытой соломой хижины, похожей на улей, прямо из объятий любимой жены.

— Кто меня звал? — крикнул великий воин и увидел кольцо темных фигур в высоких головных уборах из перьев, неподвижных, молчаливых и грозных.

— Именем короля, — ответили ему, и от строя отделился человек, которого отец Юбы сразу узнал.

Он тоже был королевским индуной, его звали Бопа, могучий коротышка с обнаженной мускулистой грудью и такой тяжелой головой, что черты широкого лица казались высеченными из куска гранита, взятого с одного из холмов-копи у реки Ньяти.

Не было ни мольбы, ни бегства. Ни то, ни другое ни на миг не пришло в голову старейшины.

— Именем короля.

Этого было достаточно. Он медленно выпрямился в полный рост. Несмотря на шапку седых волос, индуна оставался хорошо сложенным воином, рослым и широкоплечим. Боевые шрамы извивались на его груди и боках, как живые змеи.

— Черный Слон, — начал он перечислять хвалебные имена короля. — Байете! Гром Небес! Сотрясатель Земли! Байете!

Затем опустился на колено, и королевский палач подошел к нему.

Из хижин выползли жены и старшие дети. Они в страхе столпились вокруг, выглядывая из тени. Когда палач вонзил копье между лопатками индуны и оно на две ладони вышло из груди, их голоса слились в единый вопль ужаса и горя. Палач вытащил копье. Старый индуна упал лицом вниз, и теплая кровь забила высоким фонтаном.

Королевский палач с окровавленным копьем дал воинам команду к нападению, так как смертный приговор распространялся и на жен старого воина, на его сыновей и дочерей, домашних рабов и их детей, на всех жителей большой деревни, где жили более трех сотен человек.

Палачи делали свое дело быстро, но древний ритуал смерти изменился. Старые женщины и седые рабы гибли один за другим, их не удостаивали удара копья, а забивали до смерти тяжелыми дубинками, которые имел при себе каждый воин. Малышей и не отнятых от груди младенцев хватали за лодыжки и вышибали им мозги о ствол дерева, о толстые шесты загона для коров или о первый попавшийся камень. Дело шло быстро, воины были дисциплинированны и хорошо обучены, а такие задания им доводилось выполнять неоднократно.

Но на этот раз кое-что пошло не так, как обычно. Молодых женщин, детей постарше и подростков оттесняли вперед, королевский палач бросал на них оценивающий взгляд и указывал окровавленным копьем направо или налево.

По левую руку их ждала мгновенная смерть, а тех, кого отсылали направо, заставили бежать, гнали к востоку, туда, где встает солнце, объяснила Робин малышка-нгуни.

— Мы шли много дней. — Она сникла, в глазах снова встал ужас пережитого. — Не знаю, как долго. Тех, кто падал, оставляли лежать, а мы шли дальше.

— Расспроси ее, что она помнит о местности, — потребовал Зуга.

— Были реки, — ответила девушка. — Много рек и высокие горы.

Они не встречали других людей, не видели ни деревень, ни городов, ни скота, ни возделанных злаков. На расспросы Зуги Юба лишь качала головой, а когда он в слабой надежде, что, может быть, она узнает местность, показал ей карту Харкнесса, девушка смущенно захихикала. Нарисованные на пергаменте значки были выше ее понимания, она не Могла соотнести их с деталями ландшафта.

— Скажи ей, пусть продолжает, — нетерпеливо приказал он Робин.

— Под конец мы шли через глубокие ущелья в высоких горах, где склоны покрыты высокими деревьями, где река падает в облаке белых брызг, и наконец пришли туда, где ждали буну — белые люди.

— Белые люди? — спросила Робин.

— Люди твоего народа, — кивнула девушка. — С бледной кожей и бледными глазами. Людей было много, некоторые белые, другие коричневые или черные, но одетые как белые люди, вооруженные исибаму — ружьями. — Народ матабеле знал силу огнестрельного оружия, они впервые столкнулись с врагами, вооруженными им, самое меньшее тридцать лет назад. Некоторые индуны матабеле даже владели ружьями, хотя в серьезных схватках на близком расстоянии всегда отдавали его оруженосцам. — Эти люди построили краали, такие, как мы строим для скота, но в них были люди, огромное множество людей, нас привязали к ним инсимби — железными путами.

Вспомнив об этом, она инстинктивно потерла запястья. На коже предплечий еще не сошли мозоли, натертые наручниками.

— Пока мы были в том месте в горах, каждый день прибывали люди. Иногда столько, сколько пальцев на двух руках, иногда очень много, мы издалека слышали их плач. И всегда их охраняли воины.

Однажды утром, до солнца, в час рогов (Робин вспомнила выражение, означавшее время на заре, когда первые лучи утреннего солнца начинают освещать рога коров), они вывели нас, закованных в инсимби, из краалей, выстроили в огромную змею, такую длинную, что ее голова терялась из виду в лесу далеко впереди, а хвост был еще в облаках на горе. Так мы спускались по Дороге Гиены.

Дорога Гиены — Ндлеле Умфиси. Робин впервые услышала это название Оно вызывало перед глазами образ мрачной лесной тропы, протоптанной тысячами босых ног, вдоль нее с бессмысленным хохотом и воплями крадутся отвратительные пожиратели падали.

— Тех, кто умер, и тех, кто упал и не мог подняться, освобождали от цепей и оттаскивали в сторону. Фиси у дороги стали такими наглыми, что выскакивали из кустов и пожирали тела, когда мы еще шли у них на виду. Хуже всего, если упавшие были еще живы.

Юба замолчала и невидящим взглядом уставилась в переборку. Ее глаза наполнились слезами. Робин взяла ее руку и положила себе на колени.

— Не знаю, как долго мы шли по Дороге Гиены, — продолжала Юба — Каждый день был похож на тот, что был раньше, и на тот, что наступал потом, пока наконец мы не дошли до моря.

Позднее Зуга и Робин обсудили рассказ девушки.

— Она наверняка шла через королевство Мономотапа и все-таки говорит, что не видела ни городов, ни признаков человеческой жизни.

— Работорговцы должны были избегать контактов с народами Мономотапы.

— Хотел бы я, чтобы она увидела и запомнила побольше.

— Она была в невольничьем караване, — напомнила сестра, — и думала прежде всего о том, чтобы выжить.

— Если бы эти чертовы народы умели читать карты.

— Это другая культура, Зуга.

Он увидел искру в ее глазах, понял, что беседа принимает нежелательный оборот, и поскорее сменил тему:

— Может быть, легенда о Мономотапе — всего лишь миф, может быть, и нет никаких золотых шахт.

— Гораздо важнее в рассказе Юбы то, что матабеле торгуют рабами, раньше они этим никогда не занимались.

— Чушь! — прорычал Зуга. — Они величайшие хищники со времен Чингисхана! И они, и отколовшиеся от зулусов племена — шангааны, ангони. Война — образ жизни матабеле, а награбленная добыча кормит этих людей. Все их государство построено на рабстве.

— Но раньше они никогда их не продавали, — мягко сказала Робин. — По крайней мере так утверждали дедушка, Гаррис и все остальные.

— Раньше у матабеле не было рынка сбыта, — резонно ответил Зуга. — Теперь они наконец вступили в контакт с работорговцами и нашли путь к побережью. Вот чего им до сих пор не хватало.

— Мы должны засвидетельствовать это, Зуга, — с тихой решимостью произнесла Робин. — Мы должны собрать доказательства этого преступления против человечества и привезти в Лондон.

— Если бы только девчонка видела доказательства существования Мономотапы или золотых шахт, — пробормотал Зуга. — Ты должна расспросить ее, есть ли там слоны. — Брат сосредоточенно склонился над картой Харкнесса, сокрушаясь об изобилии белых пятен. — Не могу поверить, что Мономотапа не существует. Слишком много подтверждений. — Зуга поднял взгляд на сестру. — Да, вот еще что — я, похоже, почти совсем забыл язык, которому учила нас мама, помню только какие-то детские стишки и колыбельные. «Мунья, мабили зинтхату, йолала умдаде уэтху» — «Раз, два, три, ложись спать, маленькая сестренка», — продекламировал он, хохотнул и покачал головой. — Мне придется снова его выучить, а вы с Юбой должны мне помочь.

При впадении в море Замбези распадается на сотни мелких протоков, переплетающихся между собой. Широкая болотистая дельта охватывает километров пятьдесят ничем не примечательной береговой линии.

От травянистых лугов, ковром устилающих воду, отрываются плавучие острова из папируса, и грязный коричневый поток выносит их в океан. Некоторые из таких островов тянутся на много сотен метров, их корни так переплелись, что травяной настил может выдержать вес крупного животного. Небольшие стада буйволов то и дело забредают на такие острова, и их выносит в море, километров на тридцать от берега Там они плавают, пока удары волн не разрушат островок. Громадные тяжеловесные животные оказываются в воде и становятся добычей акул, кружащих в мутных водах дельты в ожидании именно такой поживы.

Если ветер дует с берега, илистый запах болот ощущается далеко в море. Тот же ветер приносит с собой странных насекомых. В тех краях водятся крошечные паучки, не больше спичечной головки, они живут на заросших папирусом берегах дельты. Они плетут паутину и пускаются на ней в полет на крыльях бриза в таком множестве, что паутина застилает небо, как облака, как дым от степного пожара. Эти облака поднимаются вверх на сотни метров, клубятся и кружатся туманными столбами, и закатное солнце окрашивает их в нежнейшие оттенки розового и лилового.

Река несет в море бурые илистые воды и наносы, кишащие телами дохлых животных и птиц, и к акульему пиршеству присоединяются огромные замбезийские крокодилы.

«Черный смех» встретил первую из этих гнусных тварей километрах в пятнадцати от берега. Крокодил качался на низких валах, как бревно, толстая чешуйчатая кожа влажно поблескивала на солнце. Когда канонерская лодка подошла слишком близко, чудовище нырнуло, хлестнув по воде мощным гребенчатым хвостом.

В поисках обходного пути «Черный смех» на всех парах шел мимо многочисленных речных устьев, но корабль такого размера не мог пройти ни по одному из них. Судно направлялось на север, в проток Конгоне, только по нему можно было подняться к городу Келимане.

Клинтон Кодрингтон рассчитывал войти в него на следующее утро, проведя ночь в море близ протока с застопоренными машинами. Робин понимала, что должна снять швы с его раны под мышкой, хотя лучше было бы оставить их еще на несколько дней. До того, как она сойдет с канонерки в Келимане, ей нужно посмотреть, как заживает рана.

Она решила воспользоваться этим случаем, чтобы дать ответ, которого Клинтон так терпеливо ждал. Мисс Баллантайн понимала, сколь больно будет ему услышать, что она не выйдет за него замуж, и чувствовала себя виноватой в том, что обнадежила. Не в ее характере было причинять другим страдания, и она попытается сообщить ему это как можно осторожнее.

Чтобы удалить швы из конского волоса, доктор пригласила капитана к себе в каюту, велела раздеться до пояса и с поднятой рукой усадила на узкую койку. Рана заживала очень хорошо, Робин почувствовала радость и гордость за свою аккуратную работу. Удовлетворенно мурлыкая, она разрезала каждый узелок остроконечными ножницами, подцепляла пинцетом и осторожно вытаскивала из раны. На месте швов по обе стороны вздутого багрового рубца оставались двойные проколы, чистые и сухие. Только из одного вытекла капелька крови, которую она бережно промокнула.

Робин учила Юбу ассистировать, держать поднос с инструментами, забирать ненужные или запачканные перевязочные материалы и инструменты. Она не глядя на Юбу, шагнула назад и одобрительно осмотрела заживающую рану.

— Можешь идти, — тихо сказала она. — Когда ты понадобишься, я позову.

Юба заговорщически улыбнулась и прошептала:

— Он такой красивый, белый и гладкий.

Робин слегка покраснела ибо как раз подумала то же самое. Тело Клинтона, в отличие от Манго Сент-Джона, было безволосым, как у девушки, но с крепкими мускулами, и кожа светилась мраморным блеском.

— Когда он смотрит на тебя, его глаза как две луны, Номуса, — с упоением продолжала Юба.

Робин попыталась нахмуриться, но губы сами собой расплылись в улыбке.

— Уходи быстрей, — огрызнулась она, и Юба хихикнула.

— Есть время побыть наедине. — Она сладострастно закатила глаза. — Я постерегу у двери, я ничего не слышу, Номуса.

Когда девушка называла ее этим прозвищем, Робин не находила в себе сил сердиться, оно означало «дочь милосердия». Робин считала его вполне подходящим. Ей самой было бы трудно подобрать себе лучшее имя, и она улыбнулась, легким шлепком подтолкнув Юбу к двери.

Клинтон, по-видимому, догадался, о чем они переговариваются. Когда она повернулась, рубашка его была застегнута, и выглядел капитан смущенно.

Робин набрала побольше воздуха, сложила руки на груди и начала:

— Капитан Кодрингтон, я непрестанно думала о высокой чести, которую вы мне оказали, предложив стать вашей женой.

— Однако, — опередил ее Клинтон, и она запнулась, тщательно заготовленная речь вылетела из головы, так как следующее ее слово должно было быть именно таким — «однако». — Мисс Баллантайн, то есть доктор Баллантайн, я бы предпочел, чтобы вы не говорили всего остального. — Его лицо побледнело и напряглось, в этот миг он стал по-настоящему красив, с болью подумала Робин. — Тогда я смог бы лелеять надежду.

Она с жаром покачала головой, но Кодрингтон поднял руку:

— Я пришел к пониманию того, что у вас есть долг, долг перед отцом и перед несчастными жителями этой страны. Я сознаю это и глубоко восхищаюсь.

Сердце Робин готово было вырваться из груди, он такой добрый, такой чуткий, он понял, что у нее на душе.

— Однако я уверен, что когда-нибудь вы и я…

Ей захотелось облегчить его муки.

— Капитан, — начала она, снова качая головой.

— Нет, — сказал он. — Никакие ваши слова не заставят меня расстаться с надеждой. Я человек очень терпеливый и понимаю, что время еще не пришло. Но в глубине души я знаю, что мы связаны судьбой, пусть даже мне придется ждать десять лет, пятьдесят лет.

Промежутки времени такой протяженности не пугали Робин. Она заметно расслабилась.

— Я люблю вас, дорогая доктор Баллантайн, и ничто этого не изменит, а пока я прошу лишь вашего доброго отношения и дружбы.

— И то, и другое вам принадлежит, — искренне, с облегчением ответила Робин. Объяснение прошло намного легче, чем она ожидала, хоть и оставило легкую тень сожаления.

Другой возможности поговорить наедине не представилось. Проводка «Черного смеха» по предательским протокам занимала все время Клинтона. Устье преграждали подвижные банки и не обозначенные на карте мели. На протяжении тридцати километров они должны были петлять среди мангровых рощ, пока не достигнут порта Келимане на северном берегу реки.

Влажное зловоние ила и гниющей растительности делало жару невыносимой. Стоя у планшира, Робин смотрела на проплывающие мимо мангровые деревья, их причудливые формы приводили ее в восторг. Деревья возвышались над густой шоколадной жижей на пирамидах корней, похожих на бесчисленные ножки гротескного насекомого, вставшего на дыбы. Они тянулись к толстым мясистым стволам, которые увенчивала крыша ядовитой зеленой листвы. Между корнями сновали пурпурно-желтые крабы, они держали наперевес единственную непропорционально огромную клешню и то ли угрожающе, то ли приветственно махали ею вслед кораблю.

От кильватера «Черного смеха» по протоку расходились волны, они накатывались на илистые берега и вспугивали небольших зелено-багряных ночных цапель.

За излучиной протока показались полусгнившие домики Келимане, над ними возвышались квадратные башни оштукатуренного собора. Штукатурка осыпалась, были видны неприглядные проплешины, побелка пестрела пятнами серо-зеленой плесени, как созревающий сыр.

Когда-то этот город был одним из самых оживленных невольничьих портов на африканском побережье. Река Замбези служила для работорговцев проторенной дорогой в глубь континента, а река Шире, ее главный приток, вела прямо к озеру Малави и в горные края, откуда пригоняли сотни и тысячи черных рабов.

Когда португальцы под британским давлением подписали Брюссельское соглашение, невольничьи загоны в Келимане, Лоренсу-Маркише и на всем острове Мозамбик опустели. Однако невольничья дхоу, перехваченная «Черным смехом», доказывала, что отвратительная торговля на португальском побережье втайне продолжает процветать. Очень характерно для этого народа, подумал Клинтон Кодрингтон.

Он с отвращением скривил губы. Много сотен лет прошло с тех пор, как великие мореплаватели открыли это побережье, а португальцы все еще держались узкой нездоровой прибрежной полосы, делая лишь слабые попытки проникнуть во внутренние районы. Похожие на свои рушащиеся дома и распадающуюся империю, они возлежали в переполненных женщинами сералях, находя удовлетворение во взятках и вымогательстве мелкого чиновничества и смотрели сквозь пальцы на любое зло или преступление, если в них была хоть малейшая выгода.

Подводя «Черный смех» к причалу, капитан увидел, что встречающие уже толпятся на набережной, как стая разряженных стервятников, в кричаще ярких мундирах. Даже самые низшие таможенные чины нацепили потускневшие золотые галуны и разукрашенные шпаги.

Если он не проявит твердость, придется заполнять бесконечные формы и декларации, и повсюду его будут встречать протянутая рука и жадное подмигивание. Нет, на этот раз все будет по-другому. Это корабль военно-морского флота Ее Величества.

— Мистер Денхэм, — громко приказал Клинтон. — Выдайте вахтенным на якорной стоянке пистолеты и абордажные сабли и следите, чтобы никто не поднимался на борт без разрешения вахтенного офицера.

Он отошел в сторону и обменялся с Зугой коротким рукопожатием; за время плавания у них обнаружилось мало общего, и прощание вышло прохладным.

— Нет слов, чтобы отблагодарить вас, сэр, — безучастно произнес Зуга.

— Это мой долг, майор. — Но взгляд Зуги уже был устремлен на сержанта Черута, выстроившего своих людей на баке. Они были в полном походном снаряжении, после утомительной поездки им не терпелось сойти на берег.

— Мне нужно позаботиться о людях, капитан, — извинился Зуга и поспешил на бак.

Клинтон повернулся к Робин и настойчиво заглянул в зеленые глаза.

— Прошу вас, оставьте небольшой сувенир на память, — тихо произнес он.

Вместо ответа Робин вынула из уха дешевую стразовую сережку. Они пожали друг другу руки, и небольшое украшение скользнуло в его ладонь. Он быстро прикоснулся к нему губами и положил в карман.

— Я буду ждать, — повторил он. — Десять лет, пятьдесят лет.

С приливом «Черный смех» поднялся по протоку, до отлива выгрузил на каменный причал несметные запасы Африканской экспедиции Баллантайнов, двумя часами позже отдал швартовы и развернулся наперерез спадающей воде, высоким носом вниз по протоку.

Стоя на юте, Клинтон Кодрингтон смотрел, как ширится полоса воды, отделяющая от него высокую стройную фигурку в длинной юбке, что стояла на самом краю причала. У нее за спиной брат не поднимал глаз от списков, по которым проверял запасы и снаряжение. Сержант Черут во главе отряда курносых готтентотов охранял имущество экспедиции, поодаль толпились прохожие и зеваки.

Португальские чиновники с величайшим уважением осмотрели красные восковые печати и ленты, украшавшие рекомендательные письма Зуги, выданные португальским послом в Лондоне. Однако еще весомее оказалось то, что Зуга был офицером армии королевы Виктории, что он прибыл на канонерской лодке Королевского военно-морского флота и, наконец, имелись все основания полагать, что в обозримом будущем эта самая канонерка будет курсировать неподалеку.

Самого губернатора португальской Восточной Африки вряд ли встретили бы с большим почтением. Младшие офицеры сломя голову носились по убогому городку, подыскивая наилучшее жилье, отряжая речной транспорт для следующего этапа путешествия вверх по реке до Тете, последнего форпоста португальской империи на Замбези, посылая гонцов с приказом подготовить носильщиков и проводников, чтобы те встретили экспедицию в Тете, выполняя все, чего бы ни потребовал молодой британский офицер, а он отдавал приказы небрежным тоном, словно таково было дарованное ему Богом право.

Посреди этой деятельной суматохи одиноко стояла Робин Баллантайн. Она глядела вслед одетому в синее человеку на юте «Черного смеха». Как он высок. Вот он прощально помахал ей рукой, и его волосы вспыхнули на солнце белым золотом. Она махала в ответ, пока «Черный смех» не исчез за частоколом мангров, хотя еще долго были видны его мачты и дымящая труба. Она стояла и смотрела, пока они тоже не исчезли, и над вершинами зеленых деревьев осталось лишь облачко черного дыма.

Клинтон Кодрингтон, сцепив руки за спиной, стоял на палубе, в его светлых голубых глазах сиял чуть ли не восторг. В таком настроении, наверно, странствующие рыцари былых времен отправлялись искать счастья, подумал Клинтон.

Эта мысль отнюдь не показалась ему мелодраматичной. Он чувствовал, что любовь воистину облагородила его, что впереди ждет невиданная награда и он обязан ее завоевать. Сережка, подаренная Робин, висела на нитке у него на шее и согревала кожу под рубашкой. Он коснулся ее, нетерпеливо вглядываясь в открывавшийся проток. Ему казалось, что впервые в жизни у него есть твердый ориентир, неколебимый, как Полярная звезда для мореплавателя.

В таком романтичном настроении он оставался и пять дней спустя, когда «Черный смех» обогнул мыс Рас-Элат и на всех парах подошел к якорной стоянке. На песчаной отмели, обнажившейся во время отлива, лежали на боку восемь больших дхоу. Приливная волна на этом побережье достигает наибольшей высоты — шести с половиной метров. Суда такого типа строят так, чтобы они могли легко приставать к такому берегу, это облегчает погрузку. К сидящим на мели кораблям гнали длинные шеренги скованных цепями невольников, они, поскальзываясь, шлепали по неглубоким лужам, оставшимся после отлива, и терпеливо ждали своей очереди забраться по лестнице на борт дхоу.

Неожиданное появление «Черного смеха» вызвало панику, на берегу забегали неуклюжие фигуры, раздались вопли рабов, щелканье бичей и яростные крики работорговцев. «Черный смех» бросил якорь сразу за рифом и развернулся носом к ветру.

Клинтон Кодрингтон взирал на накренившееся судно и на толпы перепуганных людей тем же вожделенным взглядом, каким ребенок из трущоб смотрит на витрины продуктового магазина.

Приказ адмирала Кемпа был ясен, он произнес его с болезненным вниманием к мелочам. Адмирал до сих пор с ужасом вспоминал, как молодой капитан захватил в плен невольничий флот в Калабаре, принудив хозяев взять груз на борт и пройти севернее экватора. Ему не хотелось бы, чтобы в этом патрулировании Кодрингтон вновь совершил столь же рискованную операцию.

Командиру «Черного смеха» строго наказали уважать территориальную целостность Оманского султаната и в точности соблюдать букву договора, заключенного британским консулом в Занзибаре.

Клинтону Кодрингтону строжайше запретили вмешиваться в дела подданных султана, ведущих торговлю между султанскими доминионами. Его лишили даже права досматривать суда, идущие под красно-золотым оманским флагом по любому из признанных торговых путей султаната и для его же собственного блага четко определили эти пути.

Таким образом, патрулирование сводилось лишь к перехвату судов, не принадлежавших султанату, особенно кораблей европейских стран. Естественно, в открытом море нельзя было досматривать американские суда. В этих границах капитан Кодрингтон имел право на самостоятельные действия.

Не имея разрешения захватывать или досматривать корабли султана, Клинтон тем не менее получил приказ при первой же возможности зайти с визитом вежливости в Занзибар. Там ему следовало проконсультироваться с британским консулом относительно того, как лучше использовать свое влияние для укрепления существующих договоров, и в особенности о том, как напомнить султану о его собственных обязательствах, предусмотренных этими договорами.

Так что теперь Клинтон расхаживал по палубе, как лев в клетке перед кормежкой, и через проход в коралловом рифе беспомощно метал сердитые взгляды на невольничий флот Омана, занимавшийся работорговлей вполне законным образом, ибо залив Элат являлся частью владений султана и был признан таковым правительством Ее Величества.

Первый приступ паники прошел, на берегу и возле дхоу никого не осталось, но Клинтон знал, что из-за глинобитных стен городка и из тенистой кокосовой рощи за ним следят тысячи внимательных глаз.

Он с горькой печалью подумал, что пора сниматься с якоря и уходить прочь. Сняв фуражку, холодными голубыми глазами он с вожделением смотрел на лежавшую перед ним награду.

Дворец Мохамеда Бин Салима, шейха Элата, являл собой некрашеное глинобитное здание в центре города. Единственным проходом в обнесенной парапетом стене были ворота, закрытые толстыми створками из резного тика, окованными бронзой. Они вели в пыльный внутренний двор.

Там, под раскидистыми ветвями старого бальзамического тополя, шейх вел тайное совещание с ближайшими советниками и эмиссарами его высочайшего повелителя — султана Занзибара. Обсуждаемые вопросы воистину были делом жизни или смерти.

Шейх Мохамед Бин Салим имел пухлое гладкое тело записного кутилы, ярко-красные губы сластолюбца и полузакрытые глаза сокола.

Он был сильно встревожен, его честолюбивый замысел навлек на него грозную опасность. Замысел этот был весьма прост: накопить в сокровищнице миллион золотых рупий. Он был уже близок к заветной цели, как вдруг его владыка, всемогущий султан Занзибара, послал эмиссаров, чтобы потребовать у шейха отчета.

Свой план шейх Мохамед начал осуществлять десять лет назад, сумев утаить султанскую десятину, и с тех пор из года в год уворованная сумма росла. Подобно всем жадным людям, один удачный шаг он считал сигналом для следующего. Султан об этом знал, ибо, несмотря на старость, был чрезвычайно хитер. Он знал, что недостающая десятина надежно сохраняется для него в сокровищнице шейха и что он сможет ее получить, как только пожелает. До поры до времени султан лишь из благодушия делал вид, что не знает о проделках шейха, пока тот не увяз в ловушке так глубоко, что, корчись не корчись, кричи не кричи, а обратно уже не вылезти. Султан ждал этого момента десять лет. Теперь он заберет не только то, что ему причитается, но и собственные сбережения шейха.

Последующее возмездие будет делом долгим. Начнется оно с битья палками по босым пяткам, пока все тонкие косточки не поломаются, и каждый шаг шейха, когда его поведут к султану, станет для него невыносимой мукой. Там ему прочтут окончательный приговор, который закончится узловатой веревкой из буйволиной кожи, затягиваемой все туже и туже вокруг его лба, пока соколиные глаза шейха не вылезут из орбит, а череп не треснет, как переспелая дыня. Султан очень любит такие зрелища, а этого он ждал десять лет.

Ритуал был известен обоим, и начинался он с вежливого визита султанских эмиссаров, которые сидели сейчас напротив Мохамеда Бин Салима под тополем, прихлебывали из латунных чашечек крепкий черный кофе, жевали желто-розовую засахаренную мякоть кокосовых орехов и холодными, бесстрастными глазами улыбались хозяину.

Вдруг эту леденящую атмосферу разорвали гонцы из гавани. Они простерлись ниц и бессвязно выпалили новость: в гавань вошел британский военный корабль, его огромные пушки угрожают городу.

Шейх молча выслушал гонцов и отпустил их, а потом повернулся к досточтимым гостям.

— Это дело серьезное, — начал он, радуясь, что сумел сменить тему разговора. — Благоразумно было бы взглянуть на этот странный корабль.

— У фаранджей договор с нашим господином, — произнес седобородый гость, — и они относятся к этому клочку бумаги с большим почтением.

Все кивнули, ни один из них не подал вида, сколь глубокое волнение наполнило грудь каждого из них. Хотя этот дерзкий народ удостаивал побережье лишь мимолетным вниманием, этого все же было достаточно, чтобы внушить им страх и опасения.

Несколько минут шейх размышлял, поглаживая густую курчавую бороду и полузакрыв глаза. Глубина нависшей катастрофы почти парализовала его, но теперь мозг снова начал работать.

— Я должен пойти к этому кораблю, — заявил он.

Раздался протестующий гул, но он поднял руку, призывая к молчанию. Он еще оставался шейхом Элата, и они волей-неволей должны дать ему высказаться.

— Я обязан удостовериться в намерениях капитана и немедленно послать сообщение нашему господину.

Клинтон Кодрингтон уже почти смирился с тем, что придется отдать команду поднять якорь. Несколько часов на берегу не было признаков жизни, и ничего поделать он не мог. Надежда на то, что удастся захватить стоящий на якоре европейский невольничий корабль, занятый погрузкой рабов, оказалась беспочвенной. Надо было давно поднимать паруса, солнце уже прошло полпути к закату, а ему не хотелось идти в темноте по опасному проливу, что-то удерживало его.

Он то и дело подходил к правому борту и оглядывал в подзорную трубу глинобитные дома с плоскими крышами среди пальм. Каждый раз его младшие офицеры выжидательно замирали, но капитан отходил с каменным лицом, не сказав ни слова, и они снова расслаблялись.

Но на этот раз, глядя в подзорную трубу, Клинтон заметил на берегу какое-то движение. На единственной пустынной улочке городка замелькали белые бурнусы. Клинтон ощутил странное возбуждение и поздравил себя. Из рощи к берегу направлялась небольшая депутация.

— Велите стюарду подготовить мой парадный мундир и шпагу, — приказал он, не опуская подзорной трубы. Делегацию возглавлял дородный араб в ослепительно белых одеждах и головном уборе, сверкавшем золотом. За ним слуга нес длинное развевающееся знамя, красно-золотой стяг султана.

— Примем его, как губернатора, — решил Клинтон. — Поприветствуем четырьмя пушечными выстрелами. — С этими словами он повернулся на каблуках и пошел в каюту переодеться.

Араб вылез из маленькой фелюги и, отдуваясь, взобрался на палубу. Ему помогали двое домашних рабов. Едва он ступил на палубу, как прогремел первый приветственный выстрел из пушки. Шейх испустил звук, похожий на ржание дикого жеребца, и подскочил в воздух на полметра. Румянец слетел с его лица, щеки приобрели пепельный цвет и затряслись.

В парадном мундире Клинтон был ослепителен — треуголка, синий с золотом китель, белые брюки и шпага. Он выступил вперед и взял шейха под руку, чтобы успокоить в продолжение приветственного салюта и не дать соскочить обратно в бешено раскачивавшуюся фелюгу, гребцы в которой пришли в не меньший ужас.

— Не угодно ли пройти сюда, Ваше Превосходительство, — промурлыкал Клинтон и, не ослабляя железной хватки на толстенькой руке гостя, быстро провел его в каюту.

Встала проблема перевода, но один из сопровождающих шейха немного говорил по-французски и кое-как по-английски. Уже почти стемнело, когда Клинтон сумел пробраться сквозь цветистое многословие родного языка Мохамеда Бин Салима, до неузнаваемости искаженное переводом. Когда до него дошел смысл, каюту словно озарил яркий свет, и Кодрингтона переполнила свирепая, воинственная радость.

Толстый шейх с мягкими красными губами, правитель Элата, просил у Ее Британского Величества защиты от несправедливости и притеснений султана Занзибара.

— Dites lui je ne peux pas — тьфу ты, скажите ему, я смогу защитить его только в том случае, если он объявит Элат свободным от султанского владычества, comprenez vous?[9]

— Je m'excuse, je ne comprends pas[10].

Утомительность переговоров сводила с ума, особенно если учесть, насколько Клинтону не терпелось вывести Элат из-под занзибарского подчинения.

Министерство иностранных дел выдавало всем капитанам Атлантической эскадры по борьбе с работорговлей чистые бланки договоров, составленные с соблюдением всех юридических формальностей. Их могли подписать все туземные вожди, военачальники, мелкие князья и царьки, которых удалось бы к этому склонить.

Начинались эти документы с заявления о взаимном признании суверенитета между правительством Ее Величества и нижеподписавшимся, далее шли составленные в туманных выражениях обещания защиты и свободной торговли, а завершался договор весьма конкретными словами о запрете работорговли и о предоставлении правительству Ее Величества права на досмотр, захват и уничтожение всех судов, занимающихся подобным промыслом в пределах территориальных вод нижеподписавшегося. Далее, военно-морскому флоту Ее Величества предоставлялось право высаживать войска, разрушать загоны, освобождать невольников, арестовывать работорговцев и осуществлять любые другие действия, необходимые для прекращения работорговли во всех землях и владениях нижеподписавшегося.

Адмирал Кемп в Кейптауне упустил из виду, что у капитана Кодрингтона имеется большой запас этих документов. Они предназначались исключительно для использования на западном побережье Африки к северу от экватора. Добрый адмирал весьма встревожился бы, осознай он, что отпускает своего самого блестящего, но излишне деятельного офицера на самостоятельное патрулирование с такими взрывоопасными документами.

— Он должен подписать здесь, — охотно объяснил Клинтон, — и я выдам ему чек Британского казначейства на сумму в сто гиней. — В договоре содержалось положение об уплате ежегодной дани в пользу нижеподписавшегося. Клинтон посчитал, что ста гиней будет достаточно. Он не был уверен, имеет ли право выписывать казначейские обязательства, но шейх Мохамед пришел в восторг. Он просил всего лишь о спасении жизни, а получил не только обязательство защиты со стороны этого прекрасного военного корабля, но и обещание звонкого золота. Со счастливой улыбкой, поджав толстые губы, он поставил длинную подпись под договором, возвещавшим его новый титул: «Князь и Верховный Правитель суверенных княжеств Элат и Рас-Тельфа».

— Хорошо, — коротко сказал Кодрингтон, скручивая свой экземпляр договора в трубочку и по пути к двери каюты перевязывая его лентой. — Мистер Денхэм, — крикнул он вверх по трапу. — Мне нужен десантный отряд, ружья, пистолеты, абордажные сабли и канистры с горючим. Завтра на рассвете сорок человек должны быть готовы к высадке! — Усмехаясь, он обернулся и сказал переводчику шейха: — Будет лучше, если Его Превосходительство сегодняшнюю ночь проведет на борту. Завтра утром мы в целости и сохранности доставим его на берег.

Шейха впервые пробрала дрожь: он начал кое-что понимать. У этого фаранджа холодные голубые глаза дьявола, не знающего пощады. «Эль-Шайтан, — подумал он. — Сам дьявол». И сделал знак для отвода дурного глаза.

— Сэр, разрешите сказать?

Тусклый свет нактоузного фонаря падал на лицо первого лейтенанта «Черного смеха». Тот, казалось, был чем-то смущен. До рассвета оставался еще час. Он поглядывал на шеренги вооруженных матросов, выстроившихся на баке.

— Говорите, что у вас на сердце, — подбодрил его Клинтон.

Лейтенант Денхэм не привык видеть капитана веселым и старался выражаться осторожно. По существу, его мнение было близко к взглядам кейптаунского адмирала.

— Если вы хотите заявить несогласие с моими приказами, лейтенант, — бодро перебил его Клинтон, — я с удовольствием занесу их в судовой журнал.

Сняв с себя таким образом ответственность за участие в военных действиях на территории иностранного государства, лейтенант Денхэм почувствовал себя значительно лучше. В ответ на слова Клинтона: «Я беру на себя командование десантным отрядом. В мое отсутствие вы будете командовать кораблем» — офицер порывисто пожал ему руку.

— Удачи вам, сэр, — горячо сказал он.

Они высадились на берег с двух шлюпок. Первым к берегу шел вельбот, за ним в двух кабельтовых следовала гичка. Как только вельбот коснулся дна, Клинтон выскочил в теплую, как кровь, воду, доходившую ему до колен. Следом за ним высадился вооруженный отряд. Капитан вытащил абордажную саблю и, хлюпая сапогами, повел группу из пяти человек к ближайшей дхоу.

Из кормовой каюты выглянул арабский часовой и прицелился ему в голову из длинного джезайля. Целился он в упор, и капитан инстинктивно отшатнулся. В тот же миг лязгнул затвор, с полки кремневого ружья из-под огнива и кремня полетели искры и вырвался дымок.

Он ударил клинком по стальному стволу, отбив его вверх в тот самый миг, когда через секунду после клацанья затвора грохнул выстрел. Слепящее облако дыма и горящего пороха обожгло ему лицо и опалило брови, и в считанных сантиметрах от его головы просвистел обрубок кованой ножки котелка. Когда дым рассеялся, часовой уже отбросил разряженное ружье, перескочил через борт дхоу и, спотыкаясь, мчался по песку к пальмовой роще.

— Обыщите ее и подожгите, — отрывисто скомандовал капитан.

Кодрингтон впервые улучил секунду и бросил взгляд на другие дхоу. Одна уже горела. В утренних сумерках ярко пылали языки пламени, поднимаясь высоко вверх и почти не дымя. Свернутый грот почернел, как сухой лист, слышался треск сухих досок корпуса и кормовой каюты. Его матросы прыгали в воду и двигались к следующему судну.

— Горит, сэр, — выдохнул боцман, и тотчас же в щеку Клинтона ударил порыв горячего ветра, а воздух над главным люком задрожал от жара.

— Пора уходить, — тихо сказал капитан и спустился по лестнице на утоптанный влажный песок. Пламя у него за спиной ревело, как дикий зверь в клетке.

Перед ними лежала самая большая дхоу водоизмещением в двести тонн, и Клинтон добрался до нее, на пятьдесят шагов опередив своих людей.

— Проверьте, нет ли кого-нибудь внизу, — приказал он.

Один из матросов вернулся на палубу, неся под мышкой шелковый молитвенный коврик.

— Отставить! — рявкнул капитан. — Никакого грабежа!

Матрос неохотно бросил драгоценную добычу обратно в люк, и пламя дохнуло жаром, принимая его, точно подношение Ваалу.

Когда они подошли к роще, все восемь дхоу на берегу яростно полыхали. Выгорая у основания, рушились короткие мачты, в языках пламени исчезали свернутые паруса. На одном из горящих судов со страшным грохотом взорвался бочонок с порохом, на несколько секунд над пляжем повис столб черного дыма, похожий на гигантского серого осьминога, потом его медленно отнесло за риф. Дхоу разлетелась вдребезги, обломки досок раскидало по пляжу, ударная волна погасила пламя.

— Был ли кто-нибудь на борту? — тихо спросил Клинтон.

— Нет, сэр. — Рядом с ним тяжело пыхтел боцман, пунцовый от волнения, с обнаженной абордажной саблей в руке. —Все доложили о прибытии.

Клинтон скрыл облегчение прохладным кивком и потратил несколько драгоценных минут, выстраивая отряд в боевом порядке, чтобы дать людям время перевести дыхание.

— Проверить ружья, — скомандовал он, и затворы защелкали. — Прикрепить штыки. — Металл лязгнул о металл, и на стволах «энфилдов» выросли длинные клинки. — Если мы и встретим сопротивление, то, думаю, только в городе.

Он окинул взглядом неровную шеренгу. Это не морские пехотинцы, не солдаты-«красномундирники», с мимолетной симпатией подумал он. Может быть, они не обучены ходить в строю, но это смелые люди, сильные духом, а не вымуштрованные для парадов марионетки.

— Тогда вперед.

Он взмахом руки повел их по пыльной улице между глинобитными домами с плоскими крышами. Над городом стоял запах древесного дыма и сточных вод, риса, вареного с шафраном, и прозрачного топленого масла.

— Подожжем их? — Боцман ткнул большим пальцем в сторону домов, окаймлявших улицу.

— Нет, мы здесь для того, чтобы их защищать, — сурово сказал Клинтон. — Они принадлежат нашему новому союзнику, шейху.

— Понимаю, сэр, — с озадаченным видом проворчал боцман, и Клинтону стало его жаль.

— Мы ищем загоны для невольников, — пояснил он.

Отряд плотным строем быстро шагал по улице. У развилки дороги они остановились.

Жара сводила с ума, тишина возвещала недоброе. В полном безветрии стих даже непрестанный шепот листьев в кокосовых рощах. Издалека, с берега, доносилось слабое потрескивание горящего дерева, над головой с хриплым карканьем кружили вездесущие африканские вороны, но ни в домах, ни в густых кокосовых рощах не было ни души.

— Мне это не нравится, — проворчал матрос, шедший за Клинтоном.

Тот хорошо его понимал. Моряк, сойдя с корабля, всегда чувствует себя не в своей тарелке, а здесь их всего сорок, они потеряли из виду берег и окружены тысячами невидимых, но от этого не менее опасных врагов. Клинтон сознавал, что ради эффекта неожиданности должен сохранять темп наступления, но постоял в нерешительности несколько мгновений и вдруг понял, что бесформенный, как мешок, предмет у обочины уходящей вправо дороги представляет собой человеческое тело, черное, обнаженное и мертвое. Это был один из рабов, затоптанный во вчерашней панике и оставленный лежать там, где упал.

Вероятно, дорога ведет к загонам, решил Кодрингтон.

— Тише! — предупредил он и, вскинув голову, прислушался к слабому шепоту неподвижного воздуха.

Так мог шелестеть ветер, но ветра не было, или огонь, но огонь был позади. Это отдаленный звук человеческих голосов, подумал он, множества, тысяч голосов.

— Сюда. За мной.

Они что есть мочи побежали по правой дороге и тут же попали прямо в приготовленную для них засаду. С обеих сторон сужающейся дороги грянул ружейный залп. Зацепившись за стволы пальм и орешников кешью, тяжелой перламутровой завесой повис пороховой дым.

В дыму мелькали неправдоподобные, закутанные в бурнусы фигуры нападавших. Они размахивали длинноствольными джезайлями или кривыми, как полумесяц, саблями и бешено кричали:

— Аллах акбар — Аллах велик!

Арабы вихрем обрушились на небольшой отряд моряков, зажатый в коридоре продольного огня на узкой тропе. Их не меньше сотни, мгновенно прикинул Клинтон, и наступают они решительно. Сверкали кривые сабли — вид обнаженной стали всегда холодит кровь в жилах.

— Сомкнуть ряды! — крикнул капитан. — Дадим залп, потом в дыму возьмем их в штыки.

Первая шеренга бегущих арабов наскочила прямо на вскинутые «энфилды». Клинтон не к месту заметил, что многие подоткнули полы бурнусов, обнажив ноги чуть не до бедер. Цвет их кожи варьировался от слоновой кости до табака, в первой шеренге виднелись седобородые морщинистые старики, они визжали и выли от ярости и жажды крови. Только что у них на глазах их жизненное достояние обратилось в кучки пепла на берегу. Из всего богатства им осталось только содержимое загонов, разбросанных среди кокосовых рощ и орешников кешью.

— Пли! — взревел Клинтон, и гулкий удар на мгновение оглушил его.

Ружейный дым застлал поле зрения и надолго завис в безветренном утреннем воздухе непроницаемым облаком.

— Вперед! — заорал Клинтон и повел отряд сквозь дым.

Он споткнулся о тело араба. Его тюрбан размотался и сполз на глаза, пропитанный кровью, как алое знамя султана, развевавшееся впереди в густом дыму.

Из дыма надвинулась чья-то едва различимая фигура. Капитан услышал свист кривой сабли, словно взмахнул крылом дикий гусь, и пригнулся. Лезвие просвистело в сантиметре над головой, ветер разметал пряди волос. Клинтон поднялся с колен и бросился на нападавшего.

С мертвящим влажным чавканьем острие клинка неохотно вошло в тело и скрипнуло о кость. Араб выронил ятаган и голыми руками ухватился за лезвие абордажной сабли. Клинтон откинулся назад и вытащил клинок из тела. Лезвие скользнуло по бесчувственным пальцам араба, с тихим хрустом лопнули сухожилия, он рухнул на колени, изумленно глядя на изуродованные руки.

Клинтон, помчался догонять свой отряд и обнаружил всех в роще. Люди разбрелись среди деревьев небольшими группами, смеясь и возбужденно крича.

— Они удирали, как лошади на скачках, сэр, — окликнул его боцман.

— «Гранд нэшнл», десять к одному на всех! — Он подхватил оброненное знамя султана и яростно замахал им, от волнения голова у него пошла кругом.

— У нас есть потери? — спросил Клинтон. Головокружительная эйфория битвы овладела и им.

Убийство араба не вызвало у него тошноту, а, наоборот, подняло настроение. В этом миг он был вполне способен вернуться и снять с убитого скальп. Вопрос, однако, отрезвил его.

— Джедроу ранен в живот, но может идти. Уилсону саблей задели руку.

— Отправьте их на берег. Они могут сопровождать друг друга. Остальные, вперед!

В полукилометре впереди они нашли загоны. Охрана разбежалась.

Загоны тянулись на километр вдоль берегов небольшого ручья, одновременно обеспечивавшего невольников питьевой водой и служившего сточной канавой.

Они были непохожи на загоны, которые Клинтон видел и разорял на западном побережье, — построенные европейскими работорговцами, те носили отпечаток распорядительного глаза белого человека. Здесь же стояли неказистые постройки из древесных стволов с неободранной корой, связанных веревками из пальмовых листьев. За внешним забором располагались открытые бараки с тростниковыми крышами, в которых скованные рабы находили убежище от солнца и дождя. Общим было одно: запах. Загоны опустошала эпидемия тропической дизентерии, и под навесами валялись разлагающиеся трупы. На пальмах и кешью терпеливо ждали своего часа вороны, канюки и другие стервятники, их черные бесформенные силуэты четко вырисовывались в яркой голубизне утреннего неба.

У самой воды Клинтон встретился с новым властителем государства Элат шейхом Мохамедом и проводил его по берегу. Наступающий прилив заливал кучки пепла, отмечавшие места последнего упокоения восьми прекрасных дхоу. Шейх неуверенно спотыкался, словно человек, находящийся в глубоком шоке, опирался на крепкое плечо домашнего раба и, не веря глазам, озирался по сторонам, разглядывая картины внезапно постигшего его бедствия. В каждой дымящейся кучке пепла ему принадлежала одна треть.

Дойдя до рощи, раскинувшейся неподалеку, он вынужден был остановиться и отдохнуть. Один из рабов поставил в тени резную деревянную табуретку, другой обмахивал его плетеным опахалом из пальмовых листьев, отгоняя мух и остужая разгоряченный лоб, от отчаяния покрытый тяжелыми каплями пота.

В довершение всего ему не хватало только нотации, которую на ломаном французском и упрощенном английском прочитал ему «Эль-Шайтан», британский морской капитан с дьявольскими глазами, а пересказал потрясенный, не верящий собственным ушам переводчик. Такие вещи можно произносить только хриплым шепотом, и шейх встречал каждое откровение тихим вскриком «Вай!» и закатыванием глаз к небу.

Он узнал, что деревенских кузнецов повытаскивали из кустов и заставили сбивать оковы с длинных шеренг растерянных невольников.

— Вай! — возопил шейх. — Неужели этот дьявол не понимает, что рабов уже продали и за них уплачен налог.

Клинтон спокойно объяснил, что, раз рабов освободили, их нужно отвести обратно в глубь страны и шейх обязан послать с ними стражу, чтобы в безопасности доставить бывших невольников домой, а по дороге предупредить встречные невольничьи караваны, что отныне все порты Элата закрыты для работорговли.

— Вай! — На сей раз глаза шейха наполнились непритворными слезами. — Он пустит меня по миру. Мои жены и дети будут голодать.

— Эль-Шайтан советует вам расширить торговлю копаловой смолой и копрой, — погребальным тоном пояснил переводчик. — И, в качестве вашего теснейшего союзника, обещает регулярно навещать вас на своем огромном корабле с многочисленными пушками и проверять, следуете ли вы его совету.

— Вай! — Шейх дернул себя за бороду так, что пальцы застряли в густых курчавых волосах. — С таким союзником возмечтаешь об обычных врагах.

Двадцать четыре часа спустя «Черный смех» отбыл в бухту Тельфа, в шестидесяти километрах севернее Элата. Никто не подумал предупредить стоявший в бухте невольничий флот о новой политике Элата, которому принадлежала эта местность.

Пять дхоу, стоявших на внешнем рейде, успели перерезать якорные канаты и затеряться в хитросплетении неглубоких проходов в коралловых рифах и отмелях к северу от бухты, что затруднило капитану «Черного смеха» организовать погоню.

Однако на берегу осталось еще шесть небольших суденышек, а на внутреннем рейде стояли четыре великолепные двухпалубные океанские дхоу. Две из них Клинтон Кодрингтон сжег, четыре новейших, самых больших корабля захватил, снабдил призовой командой и отправил на юг, на ближайшую британскую базу Порт-Наталь.

Через два дня на траверзе Кильвы Клинтон Кодрингтон устроил учения по стрельбе. Он выкатил все 163-миллиметровые пушки и открыл огонь с обоих бортов. Вода в бухте вскипела пеной и взвилась белыми фонтанами брызг. Грохот пушечных выстрелов отразился от далеких гор и прокатился по небу, как пушечное ядро, скачущее по деревянной палубе.

Такая демонстрация силы превратила местного султанского губернатора в трясущийся студень, и, чтобы доставить его на тайное совещание с капитаном канонерской лодки, пришлось на руках нести высокого сановника до вельбота «Черного смеха». Клинтон заранее заполнил и приготовил к подписанию бланки договора. Губернатора доставили на борт корабля и сообщили, что он является наследником престола, на который никогда не смел надеяться, и носителем титула, слишком грандиозного, чтобы он не принес ему некоторого воздаяния от человека, имя которого губернатор не осмеливался произнести.

Сидя у себя в кабинете в великолепном особняке Адмиралтейства, адмирал Кемп вглядывался в голубоватую дымку, окутывавшую Капскую равнину вплоть до далеких гор готтентотской Голландии. Он пропустил мимо ушей первые сообщения своего заместителя в Порт-Натале, надеясь, что это всего лишь бред безумца, что бедняга слишком долго служил в забытом Богом городишке и стал жертвой помешательства «Эль-Кафард», поражающего иногда людей, долго живущих в уединении.

Но с получением каждой следующей депеши с севера подробности прояснялись все ярче и стали слишком достоверными, чтобы от них отмахиваться. В бухту Порт-Наталь прибыла армада захваченных призовых судов, на сегодня она составила двадцать шесть больших дхоу, некоторые из них пришли с грузом рабов.

Лейтенант-губернатор Порт-Наталя в отчаянии просил адмиральского совета, что делать с этими дхоу. Рабов спустили на берег, освободили и сразу направили по контракту на работу в качестве подмастерьев к отважным джентльменам, пытающимся возделывать хлопок и сахарный тростник на целинных землях долины Умгени. Рабочей силы катастрофически не хватало, местные зулусы сельскохозяйственному труду предпочитали угон скота и пиво, так что губернатор с радостью принял освобожденных рабов, посланных ему Королевским военно-морским флотом. (Адмирал не вполне улавливал разницу между нанятыми по контракту подмастерьями и рабами.) Однако лейтенант-губернатор не знал, что ему делать с двадцатью шестью… нет, уже с тридцатью двумя захваченными дхоу. Пока губернатор диктовал отчет, в бухту вошла еще одна флотилия из шести судов.

Через две недели в Столовую бухту прибыл новый пакет. Одно из донесений было послано сэром Джоном Баннерманом, консулом Ее Величества на острове Занзибар. Другое послание прибыло лично от султана Оманского, копии его были отправлены в Министерство иностранных дел в Лондоне и, что весьма примечательно, генерал-губернатору Калькутты. Султан, очевидно, полагал, что в качестве представителя королевы Англии генерал-губернатор имеет некоторую юрисдикцию над Индийским океаном, который фактически был его палисадником.

Адмирал Кемп сломал печати на обоих пакетах с тошнотворным предчувствием надвигающейся беды.

— Боже правый! — простонал он, начав читать. — И пресвятой владыка Иисус, нет! — И позже: — Это уж чересчур, это какой-то кошмар!

Капитан Кодрингтон, один из самых младших капитанов в списках Адмиралтейства, похоже, взял на себя полномочия, которые заставили бы приумолкнуть Веллингтона или Бонапарта.

Он присоединил к британской короне обширные африканские территории, ранее составлявшие часть султанских доминионов. Он имел наглость вести переговоры с разнокалиберными местными князьками и сановниками сомнительных званий и полномочий, обещая взамен признание и полновесное британское золото.

— Боже правый! — с неподдельной мукой снова вскричал адмирал. — Что скажет этот зануда Палмерстон. — Убежденный тори, Кемп был невысокого мнения о новом премьер-министре от партии вигов.

Со времен волнений в Индии и произошедшего несколько лет назад восстания сипаев британское правительство стало очень осторожно относиться к возложению на себя дальнейшей ответственности за заморские территории и отсталые народы. Его указания были совершенно конкретны, а деятельность капитана Кодрингтона отнюдь не соответствовала проводимой политике.

Борьба за раздел Африки отодвигалась в будущее, а ныне внешнюю политику Великобритании определяли противники колониальных захватов — это адмирал Кемп, к сожалению, слишком хорошо знал. Как бы это ни пугало, но рассказ был еще далеко не полон, понял Кемп, вчитываясь в депешу консула. В горле его что-то с хрипом клокотало, лицо багровело все сильнее, глаза, спрятанные за очками в золотой оправе, наполнились слезами ярости и отчаяния.

— Доберусь я до этого щенка… — пообещал он себе.

Капитан Кодрингтон, похоже, объявил султану единоличную войну. Однако даже в порыве бешенства адмирала кольнула профессиональная гордость и удовлетворение размахом деятельности своего подчиненного.

Консул Ее Величества составил внушительный список из более чем тридцати инцидентов. Щенок штурмовал крепости, десантировался на берег, сжигая и разрушая загоны, освободил десятки тысяч невольников, захватывал невольничьи корабли в открытом море, уничтожал их огнем на якорных стоянках и вверг все побережье в смятение, достойное храброго Нельсона.

Невольный восторг адмирала перед техническим мастерством Кодрингтона отнюдь не уменьшил его решимости отомстить ему за свою загубленную жизнь и карьеру.

— На сей раз ничто его не спасет. Ничто! — провозгласил адмирал Кемп, переходя к чтению султанского протеста.

В нем чувствовалась рука профессионального письмоводителя, каждый параграф начинался и кончался неуместными цветистыми расспросами о его здоровье, между ними вклинивались крики боли, вопли ярости и горький плач о нарушенных обещаниях и договорах с правительством Ее Величества.

В самом конце султан не удержался, чтобы не добавить молитву о здоровье и процветании адмирала и Ее Величества в этой жизни и об их счастье в жизни последующей. Это слегка отступало от оскорбленного тона, в котором составляются письма протеста и требования.

Он оценивал свои убытки от разграбления кораблей и освобождения невольников в один миллион четыреста тысяч рупий, почти миллион фунтов стерлингов, и это не считая невосполнимого ущерба для его престижа и развала всей торговли на побережье. Смятение наступило такое, что некоторые порты уже никогда не откроются для работорговли. Система доставки рабов из внутренних районов континента и пути, ведущие в прибрежные порты, разрушились так, что восстановить их удастся лишь через многие годы, не говоря уже о нехватке кораблей вследствие бесчинств «Эль-Шайтана». Порты, еще открытые для торговли, наводнены рабами, терпеливо ожидающими, пока за ними прибудут дхоу, тогда как те давно превратились в обломки, рассеянные по рифам и берегам Мозамбикского пролива, или угнаны призовыми командами на юг.

— Ничто его не спасет, — повторил адмирал Кемп и замолчал.

С собственной карьерой тоже покончено. Он это понимал и считал такой исход ужасной несправедливостью. За сорок лет он не совершил ни единого неверного шага, а его отставка так близка, так сладостно близка. Адмирал стряхнул горестное оцепенение и начал составлять приказы.

Первый приказ касался всех кораблей эскадры: немедленно, на всех парах отбыть на поиски «Черного смеха». Он с грустью сознавал, что пройдет недель шесть, пока его приказы дойдут до всех командиров, так как корабли рассеяны по двум океанам. Еще столько же уйдет на то, чтобы найти канонерку, блуждающую в мешанине островов и бухт Мозамбикского пролива.

Однако, как только его найдут, капитан Кодрингтон будет незамедлительно отстранен от командования. Его обязанности временно будет исполнять лейтенант Денхэм. Лейтенанту было предписано как можно скорее привести «Черный смех» в Столовую бухту.

Адмирал Кемп не сомневался, что на Кейптаунской базе наберется достаточное число старших офицеров, чтобы безотлагательно провести заседание трибунала. Если доложить Первому лорду, что Кодрингтону вынесен суровый приговор, это может отчасти укрепить положение адмирала.

Потом он составил депешу консулу Ее Величества в Занзибаре, предлагая сэру Джону Баннерману утешать и подбадривать султана, пока ему, адмиралу, не удастся снова овладеть положением и пока не будут получены из Лондона указания Министерства иностранных дел касательно возмещения убытков и компенсации, хотя на данный момент, естественно, нельзя брать на себя никаких обязательств или давать султану каких-либо обещаний, за исключением выражении лояльности и соболезнования.

Далее перед ним стояла тягостная задача писать рапорт в Адмиралтейство. Не было слов, способных смягчить действия его подчиненного или уменьшить степень собственной ответственности. Кроме того, он слишком долго служил офицером, чтобы делать такие попытки. Однако факты сами по себе, даже будучи изложенными на милом его сердцу сухом флотском жаргоне, оказались столь впечатляющими, что адмирал Кемп вновь крайне устрашился. Почтовое судно задержалось на пять часов, ожидая, пока адмирал закончит, запечатает и надпишет свое послание. Оно прибудет в Лондон менее чем через месяц.

Последняя депеша была адресована командиру корабля Ее Величества «Черный смех» лично. В нем-то адмирал Кемп позволил себе отвести душу, находя горькое садистское удовольствие в эмоциональном саркастическом заряде, заключенном в словах «корсар», или «пират», «злостный», или «безответственный». Он переписал свой шедевр ядовитой иронии в пяти экземплярах и разослал во всех направлениях всеми доступными ему средствами, чтобы как можно скорее призвать щенка к ответу. Однако когда они были разосланы, ему оставалось только ждать — и это было хуже всего. Неопределенность и бездействие разъедали душу.

Адмирал боялся каждого корабля, прибывающего в Столовую бухту, и, когда над холмом гремел сигнальный выстрел из пушки и вздымалось облачко дыма, он вздрагивал, и внутренности сжимал липкий комок страха.

Каждое новое донесение продолжало счет разрушению и разору, пока наконец не пришел рапорт от самого преступника, зашитый в брезентовый сверток и адресованный адмиралу Кемпу. Его доставила призовая команда особенно ценной дхоу, длиной свыше двадцати четырех метров и водоизмещением в сто тонн.

Стиль, в каком капитан Кодрингтон перечислял свои достижения, привел адмирала в ярость не менее, чем его деяния сами по себе. В составленном чуть ли не небрежно вводном параграфе капитан Кодрингтон отмечал, что площадь империи увеличилась на два с половиной миллиона квадратных километров африканских земель.

У него хватило деликатности признать, что, возможно, в некоторых поступках он превысил свои полномочия и дал им обезоруживающее объяснение: «Моим твердым намерением было, находясь на службе, тщательно избегать каких-либо действий политического характера. Однако по просьбе шейха и имама княжеств Элат и Тельфа, а также их народов, ищущих защиты от враждебных и жестоких действий султана Занзибарского, я вынужден был уступить и принять на себя ответственность за их владения».

Вряд ли это понравилось бы их светлостям, особенно Первому лорду, лорду Сомерсету, который всегда выражал недовольство, если его людей или суда использовали для борьбы с работорговлей. Однако дальнейшее было еще хуже. Капитан Кодрингтон отчитывал адмирала и отпускал непочтительные замечания по поводу указаний их светлостей.

«Божьим провидением англичанин, не имеющий другой силы, кроме силы характера его благородной нации, я содействовал спасению этих несчастных. Их светлости должны меня простить за использование непопулярного ныне аргумента» (выпад в сторону противников колониальных захватов). «Однако для меня ясно, как африканское солнце, что Бог уготовил этот континент единственной нации на земле, обладающей добродетелью, достаточной, чтобы управлять этой землей на ее же благо, единственному народу, сделавшему Божье откровение своим моральным законом».

Читая это, адмирал Кемп сглотнул, подавился и зашелся в приступе кашля, от которого оправился лишь через несколько минут. И продолжил чтение:

«Во всем вышеизложенном я не руководствовался никакими личными мотивами или интересами, не питал тщеславных желаний. Моим единственным стремлением было употребить данные мне полномочия на благо Господа и королевы, на благо моей страны и всего человечества».

Адмирал снял очки и уставился на витрину с чучелами певчих птиц у противоположной стены.

— Чтобы написать такое, нужно быть или величайшим в мире безумцем, или храбрецом, или и тем и другим вместе, — решил он наконец.

* * *

Адмирал Кемп ошибался. На самом деле Клинтон Кодрингтон стал жертвой прилива самонадеянности, поводом к которому послужили приданные ему в этом плавании безграничные полномочия. Он обладал этой властью несколько месяцев, и его здравомыслие и благоразумие начали сдавать. Однако он искренне верил, что в своей миссии выполняет волю Божью, свой патриотический долг и следует духу приказов адмиралтейских лордов.

Он также сознавал, что в боевых действиях на суше и на море проявил высочайшее профессиональное мастерство: все операции были проведены против численно превосходящего противника, без единого поражения, и потери составили всего три человека убитыми и менее дюжины ранеными. Успех его патрулирования до сего момента можно было бы сопроводить лишь одной оговоркой.

У побережья все еще курсировал «Гурон», об этом он получал разведданные из дюжины источников. Манго Сент-Джон активно вел торговлю, платил высочайшие цены и покупал только самый лучший живой товар, отобранный лично им самим или его помощником, желтым бритоголовым великаном Типпу. Они брали только здоровых взрослых мужчин и женщин, способных выдержать долгое путешествие вокруг мыса Доброй Надежды и через океан, а таких всегда было мало.

Для Клинтона каждое утро несло с собой надежду, что сегодня он наконец снова увидит на горизонте высокую пирамиду прекрасных белых парусов, но каждый день совершало свой круг по небесам яростное тропическое солнце, и вместе с ним медленно таяла надежда, иссякая ночью, когда огромный красный шар нырял в море, чтобы снова возродиться на заре.

Как-то раз они разошлись с американским клипером всего на один день. Он вышел из бухты Линди за двадцать четыре часа до прибытия «Черного смеха», взяв на борт пятьдесят первоклассных рабов. Береговые наблюдатели не могли с уверенностью сказать, свернул ли он на север или на юг, так как корабль ушел далеко за горизонт и только там, когда его не было видно с берега, лег на заданный курс.

Клинтон догадывался, что «Гурон» скорее всего пойдет на юг, и на всех парах гнался за ним по пустынному морю три дня. Он шел вдоль казавшегося пустынным побережья, мимо покинутых якорных стоянок, и только потом, признав, что Сент-Джон снова ускользнул от него, вынужден был прекратить охоту.

По крайней мере Кодрингтон понял, что, если «Гурон» повернул на север, значит, Сент-Джон продолжает торговлю и есть шанс столкнуться с ним еще раз. Он каждый вечер молился об этом. Именно этого ему не хватало для того, чтобы при входе в Столовую бухту поднять на мачте метлу в знак того, что в нынешнем патрулировании он начисто вымел море.

На этот раз у него были данные под присягой свидетельские показания людей, продававших Сент-Джону рабов. Это окончательно доказывало, что американец занимается работорговлей. Ему не пришлось бы ссылаться на пункт об оснастке или на сомнительное право досмотра. Он обладал доказательствами и знал, что его время настанет.

Клинтон ощущал себя на коне. Его наполняло неведомое доселе чувство собственной значимости, железная уверенность в себе и своей удаче. Он держался по-новому, выше поднимал подбородок, шире расправлял плечи, его походка стала если не чванливой, то по крайней мере гордой и размашистой. Он стал чаще улыбаться, при этом его верхняя губа дерзко кривилась, а в светло-голубых глазах появлялся дьявольский огонек. Он даже отпустил густые усы, золотистые и вьющиеся, придававшие ему пиратский вид, и команда, всегда уважавшая его холодную и строгую манеру приказывать, но не испытывавшая к нему особой любви, встречала его после вылазок на берег одобрительными возгласами:

— Старый добрый Молоток!

Таково было его новое прозвище, от выражения «Молотом и клещами». До сих пор они не удостаивали его прозвищем, но теперь они гордились своим кораблем, гордились собой и своим двадцатисемилетним «стариком».

— Задай им жару, Молоток! — восклицали они, когда капитан с абордажной саблей наголо вел их на штурм внешнего частокола загонов, а его долговязую фигуру окутывал пороховой дым.

— Вперед, Смехачи! — подбадривали они друг друга, перескакивая с фальшборта «Черного смеха» на палубу невольничьей дхоу.

Размахивая абордажными саблями и паля из пистолетов, они загоняли работорговцев в их собственные трюмы и заколачивали за ними люки или перебрасывали их через борт, в зубы акулам.

Матросы знали, что о них ходят легенды. Молоток и его смехачи выметают работорговцев из Мозамбикского пролива — будет о чем рассказать детям по прибытии домой и подтвердить свой рассказ доброй мошной призовых денег.

В таком настроении «Черный смех» вошел в гавань Занзибара, цитадель Оманского султана, как Даниил в пещеру льва. Когда неказистая канонерка, пыхтя, встала на рейде Занзибара, артиллеристы на парапетах форта, стоявшие с горящими фитилями в руках, не смогли заставить себя поднести их к огромным бронзовым пушкам.

Реи «Черного смеха» были усеяны матросами в полной парадной форме. Геометрически правильные ряды моряков стояли на них в белых мундирах на фоне черной наковальни тропических грозовых туч и представляли собой внушительное зрелище.

Офицеры надели полные парадные мундиры, треуголки, белые перчатки и белые брюки и нацепили шпаги. Поворачивая в гавань, «Черный смех» отдал приветственный салют — для большинства населения он стал сигналом бежать в горы. Поток стенающих беженцев наводнил узкие переулки старого города.

Сам султан удрал из дворца и с большей частью придворных попросил убежища в консульстве, стоявшем высоко над гаванью.

— Я не трус, — горестно объяснил султан сэру Джону Баннерману, — но капитан этого корабля безумен. Сам Аллах не ведает, что он сотворит в следующий миг.

Сэр Джон был крупным мужчиной с хорошим аппетитом. Он обладал внушительным животиком, похожим на бруствер средневекового замка, цветущее лицо обрамляли пышные бакенбарды, но глаза светились умом, а в приветливой линии большого рта ощущались человечность и юмор. Он был признанным ученым-востоковедом, написал книги о путешествиях и о религиозной и политической ситуации на Востоке, а также опубликовал дюжину переводов малозначительных арабских поэтов. Консул Ее Величества был также убежденным противником работорговли.

Занзибарский рынок располагался на площади перед окнами его резиденции, и с террасы спальни он каждое утро видел, как невольничьи дхоу высаживают свой горестный груз на каменную пристань, которую здесь с жестоким юмором прозвали «Жемчужными воротами».

Уже семь лет он терпеливо обсуждал с султаном ряд договоров, каждый из которых отщипывал несколько побегов с цветущего куста, к которому он питал отвращение, но не видел способа радикально его обрезать, не говоря уже о том, чтобы выкорчевать с корнем.

Среди всех султанских владений сэр Джон имел полную юрисдикцию только над общиной индусских торговцев на острове, поскольку они являлись британскими подданными. Консул издал вердикт, повелевающий им немедленно освободить всех своих рабов, грозя за неповиновение штрафом в сто фунтов стерлингов.

В вердикте не говорилось ни слова о компенсациях, так что наиболее влиятельный из торговцев послал сэру Джону вызывающее письмо, которое в приблизительном переводе с пуштунского звучало как «идите вы к черту вместе со своими вердиктами».

Сэр Джон единственной здоровой ногой лично постучал в дверь торговца, выволок его из-под кровати, повалил на колени мощным ударом кулака, приковал к цепи и провел по городским улицам в консульство. Там он запер его в винном подвале и держал, пока не был уплачен штраф и не подписаны вольные на всех рабов. Других протестов не последовало, равно как не нашлось желающих принять встречное предложение индусского торговца, втайне ходившее из уст в уста, — выплатить еще сто фунтов стерлингов тому, кто на одной из вечерних прогулок по старому городу вонзит нож меж ребер обидчика. Сэр Джон был по-прежнему крепок и бодр, и только иногда напоминала о себе подагрическая нога, обутая сейчас в ковровый шлепанец. Он стоял у себя на террасе, дымил сигарой и смотрел, как в гавань входит маленькая черная канонерская лодка.

— Она ведет себя как флагманский корабль, — снисходительно улыбнулся консул, и рядом с ним султан Занзибара зашипел, как неисправный паровой клапан.

— Эль-Шайтан! — От бессильного гнева его морщинистая, как у индюка, шея побагровела, крючковатый нос стал похож на клюв рассерженного попугая. — Он входит сюда, в мою гавань, а мои артиллеристы застыли у пушек, как покойники. Этот человек пустил меня по миру, превратил мою империю в руины — как он посмел сюда явиться?

Ответ, который дал ему «Молоток» Клинтон Кодрингтон, был весьма прост. Он с точностью до буквы выполнял приказ, данный ему несколько месяцев назад в Кейптауне адмиралом Кемпом, командующим Южноатлантической и Индийской эскадрами:

«Далее, вам следует воспользоваться первой возможностью войти в гавань Занзибара, оказать Его Королевскому Высочеству султану Оманскому все подобающие почести и обсудить с консулом Ее Величества сэром Джоном Баннерманом пути упрочения существующих договоров между Его Королевским Высочеством и правительством Ее Величества, королевы Великобритании».

В переводе на обычный язык это означало, что ему следует поднять всем напоказ британский «Юнион Джек» над 163-миллиметровыми пушками и тем самым напомнить султану о его обязательствах по различным договорам.

— Пора научить старого выскочку знать свое место, — заметил Клинтон в разговоре с лейтенантом Денхэмом, крутя свежий золотистый ус.

— Я бы сказал, сэр, что урок уже был дан, — хмуро ответил Денхэм.

— Отнюдь, — возразил Клинтон. — Договоры со свежеиспеченными султанами на материке не затрагивают занзибарца. Надо немного расшевелить старика.

Сэр Джон Баннерман, хромая и оберегая подагрическую ногу, поднялся на палубу «Черного смеха» и веселыми глазами многозначительно взглянул на молодого офицера, подошедшего поприветствовать его.

— Да, сэр, вы, конечно, были очень заняты, — проворковал он. Господи, да этот герой чуть ли не мальчишка, хоть он и в треуголке и с усами, молоко на губах не обсохло. Трудно поверить, что он на своем крошечном кораблике навел такое опустошение.

Они обменялись рукопожатием, и Баннерман обнаружил, что мальчишка ему нравится, несмотря на беспорядок, который он привнес в размеренное существование консула.

— Бокал мадеры, сэр? — предложил Клинтон.

— О да, как нельзя кстати.

В тесной каюте консул обтер пот, струящийся по лицу, и сразу перешел к делу.

— Ну и наделали вы переполоха, ей-Богу. — Он покачал своей большой головой.

— Не понимаю…

— Послушайте меня, — рявкнул Баннерман, — и я вам объясню, что к чему в Восточной Африке вообще и в Занзибаре в частности.

Через полчаса Клинтон растерял большую часть своей недавней самоуверенности.

— И что нам делать? — спросил он.

— Что делать? — переспросил Баннерман. — Что мы можем сделать, так это воспользоваться положением, в которое вы нас ввергли, прежде чем сюда ввалятся идиоты из Уайтхолла. Благодаря вам султан наконец вознамерился подписать договор, который я выторговываю у него уже пять лет. Я бы отдал дюжину этих в высшей степени незаконных, ни к чему не годных договоров, которые вы заключили с несуществующими государствами и мифическими князьками, за одно такое соглашение, которое свяжет старого козла по рукам и ногам так, как я хочу уже много лет.

— Простите, сэр Джон, — Клинтон был сбит с толку, — из того, что вы сказали вначале, я понял, что вы искренне не одобряете мои действия.

— Напротив. — Сэр Джон радушно усмехнулся. — Вы разогнали во мне кровь и заставили снова гордиться тем, что я англичанин. Кстати, нет ли у вас еще мадеры?

Он поднял бокал:

— Примите мои сердечные поздравления, капитан Кодрингтон. Хотелось бы, чтобы я смог как-то смягчить суровую участь, которая, несомненно, вас постигнет, как только Адмиралтейство и лорд Палмерстон доберутся до вас. — Сэр Джон выпил полбокала и причмокнул. — Доброе вино, — кивнул он, отставил бокал и продолжил: — Теперь нужно действовать быстрее и заставить султана подписать железный договор прежде, чем сюда прискачет Уайтхолл, начнет рассыпаться в извинениях и уверениях в лояльности и обратит в пшик все, чего вы добились. Предчувствие мне говорит, что времени у нас немного, — мрачно добавил консул и продолжил более оживленно: — Пока мы на берегу, вам лучше выкатить орудия. Не расставайтесь со шпагой. Да, вот что еще, когда я буду вести переговоры, не спускайте глаз со старого козла. Все только и говорят о ваших глазах — у вас, знаете ли, редкий оттенок голубого, — и слух уже дошел до султана. Как вы, должно быть, слышали, вас на побережье называют «Эль-Шайтаном», а султан верит в джиннов и высоко ставит оккультизм.

Предсказания сэра Джона о скором поступлении вестей из высочайших источников были пророческими, ибо в эти минуты попутный ветер гнал к Занзибару шлюп Ее Величества «Пингвин» со срочными депешами для сэра Джона Баннермана, для султана и для капитана Кодрингтона. Если ветер продержится, шлюп прибудет в гавань Занзибара через два дня. Времени оставалось меньше, чем полагал сэр Джон.

С некоторым трепетом султан переселился к себе во дворец. Он лишь отчасти поверил заверениям консула, все-таки, что ни говори, дворец располагался в километре от гавани, где демонстрировал грозные орудия дьявольский черный корабль, а консульство находилось прямо на набережной гавани — или на передней линии огня, это смотря как посмотреть.

По совету сэра Джона Клинтон сошел на берег в сопровождении охраны из дюжины отборных моряков, тех, что наверняка устоят перед соблазнами городского района красных фонарей — грогом и женщинами, о которых мечтают все моряки.

Уже смеркалось, когда отряд, возглавляемый Баннерманом, шагавшим, несмотря на больную ногу, очень быстро, вступил в лабиринт узких переулков, где балконы почти смыкались над головой. Они с трудом выбирали дорогу между кучами зловонного мусора и старались не угодить в выбоины неровной мостовой, наполненные жижей, напоминающей холодный овощной суп, но с гораздо более крепким запахом.

Он приветливо болтал с Клинтоном, показывал примечательные места и интересные здания, делал экскурсы в историю острова, сопровождая свой рассказ меткими характеристиками султана и наиболее значительных лиц империи, включая и тех злосчастных князьков, которые подписали бланки договоров с Кодрингтоном.

— Вот еще что, сэр Джон. Я бы не хотел, чтобы с ними что-нибудь случилось, — впервые перебил его Клинтон. — Я надеюсь, их не станут подвергать преследованиям за то, что они, как бы это сказать, отделились от империи султана…

— Оставьте тщетные надежды. — Сэр Джон покачал головой. — Ни один из них не доживет до рамадана. У старого козла гнусные привычки.

— Разве мы не можем включить в новый договор пункт, защищающий их?

— Мочь-то можем, но это будет пустая трата бумаги и чернил. — Консул похлопал его по плечу. — Ваша забота направлена не по адресу. Коли на то пошло, это величайшее сборище бандитов, мошенников и убийц к югу от экватора, а может, и к северу. Делу только на пользу, если мы избавимся от этой шайки. Старый козел чудесно развлечется, стягивая им головы ремнем или поднося чай из дурмана, это вознаградит его за потерю лица. Страшная смерть — отравление дурманом. Да, кстати, взгляните на эти ворота. — Они дошли до парадных дверей дворца — Великолепный образец мастерства ремесленников острова.

Массивные двери высотой в пять метров были покрыты замысловатой резьбой, но, согласно мусульманским законам, рисунок не мог изображать ни людей, ни животных. Двери представляли собой единственную примечательную часть блеклого квадратного здания. Гладкое однообразие стен нарушали лишь поднятые высоко над землей деревянные балкончики, закрытые от ночного ветра и любопытного взгляда плотными ставнями.

При приближении отряда ворота растворились, и первыми живыми существами, которых они увидели, выйдя из гавани, стала дворцовая стража, вооруженная старинными джезайлями. Город все еще пустовал, съежившись от страха перед грозными орудиями «Черного смеха».

Клинтон заметил, что, как и говорил сэр Джон, стражники избегают его взгляда один из них даже прикрыл лицо свободным концом тюрбана. Значит, о его глазах и вправду ходят слухи. Он не знал, оскорбляться ему или радоваться.

— Посмотрите на это. — Консул остановил его в гулкой, как пещера, прихожей, которую освещали масляные лампы в массивных бронзовых канделябрах, подвешенных к исчезающему во мраке потолку. — Самые тяжелые из известных в мире, один из них весит более ста тридцати пяти килограммов.

К каменной стене медными обручами была прикреплена пара слоновьих бивней. Две невероятные дуги толщиной с девичью талию поднимались выше вытянутой руки и почти не сужались от корня к тупому острию. Старая слоновая кость мерцала, как благородный фарфор.

— Вам не случалось охотиться на этих зверей?

Клинтон покачал головой, он никогда их не видел, но тем не менее огромные клыки поразили его.

— Я стрелял их в Индии и в Африке, пока нога не разболелась. Никакая другая охота с этим не сравнится, невероятные звери. — Сэр Джон похлопал один из бивней. — Этого султан убил в молодости, из джезайля! Но, к сожалению, такие монстры больше не водятся. Пойдемте, не стоит заставлять старого козла ждать.

Они прошли через полдюжины комнат, наполненных редчайшими сокровищами, как пещера Аладдина: там были резные фигурки из нефрита и слоновой кости, отлитые из золота пальма и луна — символы Магомета, шелковые ковры, расшитые золотом и серебром, коллекция из пятидесяти бесценных коранов в золотых и серебряных переплетах, усыпанных драгоценными и полудрагоценными камнями.

— Взгляните на эту стекляшку. — Сэр Джон снова остановился и указал на алмаз местной огранки, вделанный в эфес кривой арабской сабли. Алмаз подушкообразной формы был не совсем чистой воды, но даже в полумраке сиял колдовским синевато-ледяным огнем. — Легенда утверждает, что сабля принадлежала Саладину, я сомневаюсь, но в этом алмазе сто пятьдесят пять карат. Я сам взвешивал. — Он взял Клинтона под руку и заковылял дальше. — Старый козел богат, как Крез. Он сорок лет выдаивал рупии из материка, а до него еще пятьдесят лет — его отец. Десять рупий за раба, десять за килограмм слоновой кости, Бог знает сколько за концессии на копру и копаловую смолу.

Клинтон сразу понял, почему сэр Джон называет султана старым козлом. Сходство было поразительным, от белой остроконечной бороды и квадратных желтых зубов до печального римского носа и продолговатых глаз.

Султан единственный раз посмотрел на Кодрингтона, на долю секунды встретился с ним взглядом и поспешно отвел глаза, заметно побледнев. Взмахом руки он пригласил гостей сесть на подушки из бархата и шелка.

— Сверлите его взглядом, — мимоходом посоветовал сэр Джон, — и ничего не ешьте. — Консул указал на горы засахаренных фруктов и глазированного печенья на бронзовых подносах. — Если они и не отравлены, все равно от них вас наверняка вывернет наизнанку. Ночь будет долгая.

Предсказание сбылось — утомительная беседа тянулась уже не один час, пересыпанная арабскими гиперболами и цветистыми увертками, за которыми скрывался жесткий торг. Клинтон не понимал ни слова. Он с трудом заставлял себя не ерзать, хотя от непривычной позы на подушках ноги и ягодицы вскоре онемели. Ему кое-как удавалось сохранять на лице суровое выражение и не сводить взгляда с морщинистого, обрамленного бакенбардами лица султана Баннерман позже заверил его, что это значительно ускорило переговоры, но, казалось, прошла вечность, прежде чем консул и султан обменялись неподвижными вежливыми улыбками и раскланялись в знак согласия.

В глазах сэра Джона зажегся победный блеск, он быстрым шагом вышел из дворца и взял капитана под руку.

— Дорогой друг, что бы с вами ни случилось, множество нерожденных поколений станет благословлять ваше имя. Мы это сделали, вы и я. Старый козел согласился. Теперь работорговля начнет чахнуть и в ближайшие несколько лет совсем заглохнет.

На обратном пути по узким улочкам консул был бодр и весел, словно возвращался с дружеской пирушки, а не из-за стола переговоров. Слуги ждали его прихода, в консульстве горели все огни.

Клинтон с удовольствием сразу же вернулся бы на корабль, но сэр Джон удержал его, обняв рукой за плечи, и велел дворецкому-индусу принести шампанского. На серебряном подносе рядом с зеленой бутылкой и хрустальными бокалами лежал небольшой запечатанный пакет, зашитый в парусину. Пока слуга в ливрее разливал шампанское, сэр Джон вручил пакет Клинтону:

— Это пришло недавно с торговой дхоу. У меня не было случая вручить его вам до того, как мы вышли из дворца.

Клинтон осторожно взял его и прочитал адрес: «Капитану Клинтону Кодрингтону, командиру корабля Ее Величества „Черный смех“. Просьба доставить консулу Ее Величества в Занзибаре для передачи адресату».

Адрес был повторен по-французски. Клинтон весь вспыхнул от волнения — он узнал ровный круглый почерк, которым был надписан пакет. Он с трудом удержался, чтобы не вскрыть пакет прямо сейчас.

Консул, однако, протягивал ему бокал вина, и Кодрингтону пришлось вытерпеть все тосты — сначала тост верности королеве, потом ироничный — за султана и новый договор. Наконец он выпалил:

— Извините, сэр Джон, полагаю, это послание чрезвычайной важности. — Консул провел его в свой кабинет и закрыл за собой дверь, оставив капитана одного.

Расположившись на кожаной крышке инкрустированного письменного стола, Клинтон вскрыл печати и серебряным ножом из канцелярского прибора консула распорол прошивку парусинового пакета. Из него выпала толстая пачка мелко исписанных листков и женская серьга из стразов и серебра, точно такая же, как та, что висела под рубашкой на груди у Клинтона.

* * *

За час до того, как на востоке появился первый проблеск зари, «Черный смех» ощупью пробирался по не размеченному бакенами проливу. Повернув на юг, корабль поднял паруса и на всех парах помчался вперед.

Следующей ночью незадолго до полуночи на скорости в одиннадцать узлов канонерка разошлась со шлюпом «Пингвин». «Пингвин» со срочными депешами на борту прошел на корпус ниже восточного горизонта, а его ходовые огни скрылись за пеленой тропического ливня, первой ласточки наступающего муссона, который повис между двумя судами, спрятав их друг от друга.

На заре расстояние между кораблями достигло пятидесяти морских миль и быстро увеличивалось. Клинтон Кодрингтон нетерпеливо расхаживал по юту, то и дело останавливаясь и вглядываясь в южный горизонт.

Он спешил на самый горький зов, по велению самого настоятельного долга: женщина, которую он любил, звала на помощь, она оказалась в ужасной опасности, и медлить было нельзя.

В течении Замбези была величественность, какой Зуга Баллантайн не находил ни в одной из других крупных рек: ни в Темзе, ни в Рейне, ни в Ганге.

Река переливалась радужно-зеленоватым, как расплавленный шлак, перетекающий через край сталеплавильной домны. В изгибах широких излучин медленно кружились мощные водовороты, а на отмелях река кувыркалась, словно в таинственной темной глубине резвился исполинский левиафан. Главное русло достигало ширины в два километра, его окружали протоки поуже. Их устья прятались среди болот, поросших папирусом и тростником с пушистыми головками.

Небольшая флотилия еле двигалась против мощного течения. Возглавлял ее паровой баркас «Хелен», названный в честь матери Зуги.

Это судно сконструировал Фуллер Баллантайн. Оно было построено в Шотландии специально для злосчастной экспедиции на Замбези, которой удалось добраться всего лишь до ущелья Каборра-Басса. Сейчас баркасу было уже почти десять лет, и большую часть этого срока он страдал от храбрых инженерных изысков португальского торговца, купившего баркас у Фуллера Баллантайна после краха экспедиции.

Паровая машина баркаса скрипела и грохотала, из каждой трубки и стыка вырывался пар, дровяная печь разбрасывала искры и выпускала густой черный дым. С усердием, удивительным для ее возраста и не входившим в планы изготовителя, посудина толкала вверх по могучей реке три тяжело груженных баржи. Они делали в день самое большее километров двадцать пять, а от Келимане до Тете было больше трехсот.

Зуга зафрахтовал баркас и баржи, чтобы перевезти экспедицию до отправной точки в Тете. Они с Робин плыли на первой барже, везущей самое ценное и хрупкое снаряжение: медикаменты, навигационное оборудование, секстанты, барометры и хронометры, огнестрельное оружие и боеприпасы, а также личные походные вещи.

На третьей барже под неусыпным оком сержанта Черута плыли носильщики, нанятые в Келимане. Зугу уверили, что необходимую ему сотню носильщиков он сможет раздобыть в Тете, но ему показалось благоразумным взять с собой этих сильных и смелых людей. До сих пор никто не дезертировал, что было довольно необычно для начала долгого сафари, когда близость дома и очага может неодолимо притягивать слабые души.

На средней барже находились самые громоздкие припасы. Прежде всего тут были товары для торговли: ткани и бусы, ножи и топоры, дешевые ружья и свинцовые стержни для пуль, мешки с черным порохом и кремни. Эти товары были необходимы для того, чтобы приобретать свежую провизию, покупать у местных вождей право на проход по их землям, разрешения на охоту и разведку.

Отвечало за среднюю баржу последнее и наиболее сомнительное приобретение Зуги, нанятое в качестве проводника, переводчика и управляющего лагерем. В цвете его темно-оливковой кожи и в волосах, густых и блестящих, как у женщины, чувствовалась смешанная кровь. Зубы проводника, ослепительно белые, всегда охотно сверкали в улыбке. Однако глаза, даже когда он улыбался, оставались черными и холодными, как у рассерженной мамбы.

Губернатор Келимане заверил Зугу, что этот человек — самый знаменитый охотник на слонов и исходил все португальские владения. Он забирался в глубь континента дальше, чем любой из португальцев, говорил на дюжине местных диалектов и знал обычаи разных племен.

— Вы не сможете путешествовать без него, — убеждал майора губернатор. — Это было бы сумасбродством. Его услугами пользовался даже ваш отец, знаменитый доктор Фуллер Баллантайн. Именно он показал вашему достославному отцу путь к озеру Малави.

Зуга приподнял бровь:

— Мой отец был первым человеком, кто дошел до озера Малави.

— Первым белым человеком, — деликатно поправил его губернатор, и Зуга улыбнулся: это был один из тех тонких нюансов, какими Фуллер Баллантайн защищал свои открытия и исследования.

Разумеется, люди по берегам озера живут уже по крайней мере две тысячи лет, а арабы и мулаты торгуют там две сотни лет, но они не белые люди. Вот в чем существенная разница.

Наконец Зуга сдался, догадавшись, что этот образец совершенства является еще и племянником губернатора и что дальше экспедиция пойдет несравненно более гладко, если в ее составе будет человек с такими связями.

В первые же несколько дней он получил повод изменить свое мнение. Их спутник оказался хвастуном и занудой. Его запас историй был нескончаем, и героем всегда оказывался он, а явное пренебрежение истиной ставило под сомнение все излагаемые им сведения.

Для Зуги оставалось загадкой, хорошо ли этот человек говорит на племенных диалектах. Со слугами он предпочитал общаться с помощью носка собственного ботинка или с помощью плети из кожи гиппопотама, с которой никогда не расставался. Что касается его охотничьего мастерства, то тратил он несметное количество пороха и зарядов.

Баллантайн растянулся на корме баркаса в тени брезентового навеса и, держа на коленях блокнот, делал зарисовки. К такому времяпрепровождению он пристрастился в Индии, и, хоть и знал, что не обладает большим талантом, все же это занятие помогало скоротать часы досуга и сохранить наброски людей и мест, событий и животных. Некоторые из рисунков и акварелей Зуга намеревался включить в книгу с описанием экспедиции. Эта книга принесет ему состояние и славу.

Он пытался передать на бумаге необъятность реки, вышину пронзительно-синего неба и полуденных грозовых туч, громоздящихся, словно башни, как вдруг раздался грохот ружейного выстрела. Майор раздраженно нахмурился и поднял глаза.

— Опять он. — Робин уронила книгу на колени и оглянулась на вторую баржу.

Взгромоздившись на самую вершину груза, Камачо Нуньо Альварес Перейра перезаряжал ружье, шомполом забивая заряд в длинный ствол. Высокая фетровая шляпа торчала у него на голове, как каминная труба, а вокруг тульи, словно печной дым, развевались страусовые перья. Зуга не видел, в кого он стрелял, но догадался, какой будет его следующая цель. Течение отнесло баркас к внешнему краю широкой излучины, и кораблик, пыхтя, пытался пробраться между двумя песчаными отмелями.

Белый песок сверкал на солнце, как альпийские снежные поля, и на нем резко выделялись черные тени, похожие на округлые гранитные валуны.

Баркас медленно приближался, и тени превратились в стадо сонных гиппопотамов. Их было не меньше дюжины. Один из них, огромный, покрытый шрамами самец, лежал на боку, выставив напоказ громадное брюхо.

Зуга перевел взгляд с огромных спящих животных на Камачо Перейру, плывшего на второй барже. Камачо приподнял шляпу и приветственно помахал. Даже издалека его зубы сверкнули как семафор.

— Сам нанимал, — елейно сказала Робин, проследив за взглядом Зуги.

— Он нам пригодится. — Зуга посмотрел на сестру. — Мне говорили, что он лучший охотник и проводник на всем восточном побережье.

Оба глядели, как Камачо, закончив заряжать ружье, ставит боек на взрыватель.

Вдруг спящие гиппопотамы заметили приближающийся баркас. С проворством, удивительным для таких неуклюжих на вид животных, они вскочили и помчались по белому песку, вздымая огромными ногами тучи пыли. С громким плеском, подняв каскады брызг, они плюхнулись в воду и быстро исчезли, оставив на поверхности гроздья пены. С носа первой баржи Зуга ясно видел темные тени в глубине. Чем больше Зуга глядел на них, тем большую симпатию и восторг вызывали у него эти нерасторопные существа Он вспомнил детский стишок, который ему читал дядя Уильям. Стишок начинался так: «Гип-по-кто-там?»

Баллантайн все еще улыбался, когда невдалеке от баржи всплыл гиппопотам. Показалась массивная серая голова, карманы, прикрывающие ноздри, раскрылись, зверь вдохнул и замотал маленькими круглыми ушами, вытряхивая из них воду. Они затрепетали, как крылья птицы.

С секунду он глядел на непонятные движущиеся предметы красными поросячьими глазками. Потом, разинув пасть во всю ширь, продемонстрировал шелковистую розовую пещеру и кривые желтые клыки, способные перекусить пополам вола. Зверь уже не казался толстым и смешным. Он был тем, кем и являлся на самом деле — самым опасным из крупных зверей Африки.

Майор знал, что гиппопотамы умертвили больше людей, чем слоны, львы и буйволы, вместе взятые. Они легко могут разгрызть макоро, распространенное во всей Африке хрупкое долбленое каноэ, и перекусить пополам перепуганных гребцов. Они запросто выходят из воды, чтобы догнать и убить человека, который, по их мнению, угрожает самке, а в местах, где на них охотятся, способны нападать неспровоцированно. Однако стальные борта барж были не под силу клыкам этих великанов, и Зуга мог наблюдать за ними вполне безбоязненно.

Из разинутой пасти вырвался грозный рев. Приближаясь к незваным гостям, угрожающим его самкам и детенышам, зверь ревел все громче и страшнее. Камачо закинул руку за голову и ухарски сдвинул шляпу набекрень. С неизменной улыбкой он вскинул ружье и выстрелил.

Зуга видел, как пуля глубоко проникла в горло животного и повредила артерию. Из разинутой пасти хлынул алый фонтан, окрасил сверкающие клыки и вылился из каучуковых усатых губ. Рев зверя перешел в пронзительный крик боли, он нырнул, подняв тучу брызг.

— Я его уби-ил! — завопил Камачо.

Его громкий смех заполнил наступившую тишину. Гиппопотам погрузился в воду, и течение, клубясь, уносило его кровь.

Робин вскочила и вцепилась в поручень, ее загорелые щеки вспыхнули.

— Безжалостная бойня, — тихо произнесла она.

— И бессмысленная, — согласился Зуга. — Зверь погибнет под водой, и его унесет в море.

Он ошибся: раненое животное всплыло опять, рядом с баржей. Из разинутой пасти потоком хлестала кровь. Обезумев, гиппопотам бился и метался, описывая круги, вода и кровь заглушали его рев. Предсмертное неистовство достигло высшей точки. Пуля, должно быть, повредила его мозг, и он не мог закрыть пасть или владеть конечностями.

— Я его уби-ил! — вопил Камачо, возбужденно приплясывая на носу второй баржи.

Он всаживал в огромную серую тушу пулю за пулей. Его черные слуги действовали со слаженностью, которая достигается только долгой практикой, так что у Камачо в любую секунду было наготове заряженное ружье, а услужливые руки тотчас же после выстрела принимали дымящееся оружие.

Цепочка барж медленно плыла вверх по течению, оставив подстреленного великана позади. Он все слабее трепыхался посреди расплывающегося круга окрашенной кровью воды и в конце концов перевернулся брюхом кверху. На миг к небу взметнулись четыре неуклюжие ноги, и зверь погрузился в воду. Река смыла кровь и унесла вниз по течению.

— Какая мерзость, — прошептала Робин.

— Да, но он чертовски здорово натаскал своих оруженосцев, — задумчиво произнес Зуга. — Вот как нужно готовиться, когда идешь охотиться на слонов.

За два часа, до заката «Хелен» приблизилась к южному берегу. Впервые после выхода из Келимане на берегу, где до сих пор тянулись только бесконечные тростниковые болота и песчаные отмели, появилось что-то примечательное.

Берег здесь был круче, подымался над рекой метра на три. Тысячи острых копыт протоптали в серой почве звериные тропы, тысячи мокрых животов отшлифовали глину до блеска — это огромные крокодилы скользили по почти отвесному склону, как на санках, вспугнутые плеском вращающегося винта «Хелен». Закованные в тяжелую броню чудовища с выпученными глазами, торчащими из ороговевшей чешуи на верхушке длинной динозавровой морды, вызывали у Робин отвращение — до сих пор такого чувства она не испытывала ни к одному из африканских животных.

Здесь на берегу росли деревья, а не только колышащиеся заросли папируса. Самыми примечательными были изящные пальмы со стволами, напоминающими бутылку кларета.

— Фителефасы, — сказал Зуга. — Косточки в их плодах похожи на шарики из слоновой кости.

Вдали, за пальмами, на багряном вечернем небе стали различимы очертания гор и холмов-копи. Они наконец прошли дельту и сегодня ночью смогут разбить лагерь на твердой земле, а не на сыпучем белом песке, и развести костер из настоящих дров, а не из тонких стеблей тростника.

Зуга обошел часовых, расставленных сержантом Черутом вокруг барж, груженных снаряжением, потом проверил, как разбивают палатки. После этого он взял «шарпс» и направился в перемежаемую редким лесом саванну, расстилавшуюся за лагерем.

— Я с тобой, — предложил Камачо. — Убьем кого-нибудь.

— Твое дело — разбить лагерь, — холодно ответил Зуга.

Португалец сверкнул улыбкой и пожал плечами.

— Я очень хорошо разобью лагерь — увидишь.

Но едва майор исчез среди деревьев, как улыбка слетела с лица Камачо, он откашлялся и сплюнул в пыль. Потом вернулся туда, где в сутолоке люди натягивали брезент на шесты и таскали свежесрубленные ветки терновника, чтобы выстроить вокруг лагеря шерм — колючую изгородь для защиты от рыскающих в ночи львов и гиен.

Проводник стегнул чью-то голую черную спину:

— Пошевеливайся, мать твою и двадцать семь отцов.

Человек вскрикнул от боли и удвоил усилия, а от удара плетью из кожи гиппопотама на блестящих от пота мускулах вздулся багровый рубец толщиной с мизинец.

Камачо зашагал к небольшой рощице, возле которой Зуга решил разбить палатки для себя и сестры. Он заметил, что палатки уже поставлены, а женщина совершает привычный ежевечерний осмотр, во время которого она вылечивает все хворобы отряда.

Доктор сидела за складным походным столом. Приближаясь, Камачо увидел, как она встала и нагнулась, чтобы осмотреть ногу одного из носильщиков — он уронил топор и чуть не отрубил себе палец.

Португалец застыл на месте, в горле у него пересохло. Со дня отбытия из Келимане женщина не снимала мужских брюк. Камачо считал, что они более соблазнительны, чем даже обнаженная плоть. Он впервые видел белую женщину в таком наряде и не мог отвести глаз. Едва Робин попадалась ему на глаза, как Камачо начинал исподтишка наблюдать, с жадностью поджидая момент, когда она нагнется и молескин на ягодицах натянется, вот так, как сейчас. Но каждый раз этот миг пролетая чересчур быстро — женщина выпрямлялась и начинала беседу с черной девчонкой, казавшейся скорее подругой, нежели служанкой.

Племянник губернатора прислонился к стволу высокого дерева умсиву и глазел на нее, от желания его черные глаза затуманились и стали бархатистыми. Он тщательно взвешивал последствия того, о чем со дня выхода из Келимане ему мечталось еженощно. В воображении он видел все до мельчайших подробностей, каждый жест, каждый взгляд, слышал каждое слово, каждый вздох и вскрик.

Все было не так уж невозможно, как казалось на первый взгляд. Да, она англичанка, дочь знаменитого человека, священнослужителя, и это затрудняет его планы. Однако в том, что касалось женщин, у Камачо было инстинктивное чутье. В ее глазах и полных мягких губах сквозила чувственность, и двигалась она с животной осторожностью. Португалец беспокойно поерзал, сунул руку в карман и принялся там теребить и дергать.

Он прекрасно знал, что являет собой идеальный образчик мужской красоты — густые черные кудри, цыганская поволока в глазах, ослепительная улыбка, сильное, хорошо сложенное тело. Он был привлекателен, даже неотразим и не раз перехватывал любопытный женский взгляд. Его смешанная кровь часто привлекала белых женщин, в ней была экзотика, притягательность запретного и опасного, а в этой женщине он чувствовал бесстрашное пренебрежение к общепринятым условностям. Это вполне возможно, решил Камачо, и вряд ли представится более подходящий случай, чем сейчас. Чопорный братец-англичанин умотал из лагеря и появится через час, а то и позже, а женщина закончила осматривать маленькую группку заболевших носильщиков. Служанка принесла в палатку чайник с кипятком, и доктор задернула полог.

Камачо прослеживал этот ритуал каждый вечер. Однажды масляная лампа отбросила тень доктора на брезент, и он увидел ее силуэт — женщина снимала терзающие ее брюки и подмывалась губкой… При этом воспоминании его пробрала сладостная дрожь, и он оттолкнулся от ствола дерева.

В эмалированном тазу Робин разбавляла кипяток из чайника. Вода была обжигающе горячей, но ей нравилось, когда кожа краснела и оставалось восхитительное ощущение чистоты. Вздохнув от приятной усталости, она начала расстегивать фланелевую рубашку, как вдруг в полог палатки кто-то поскребся.

— Кто там? — спросила Робин.

Послышался знакомый низкий голос, и по коже пробежал тревожный холодок.

— Что вам нужно?

— Хочу с тобой поговорить, госпожа. — Голос звучал заговорщически.

— Не сейчас, я занята.

Этот мужчина отталкивал ее, но в то же время странным образом привлекал. Она не раз ловила себя на том, что разглядывает его, как красивое, но ядовитое насекомое. Ее злило, что он это замечает, Робин смутно догадывалась, что к такому человеку опасно выказывать даже малейший интерес.

— Приходите завтра. — Она вдруг сообразила, что Зуги в лагере нет, а маленькую Юбу она отослала с каким-то поручением.

— Не могу ждать. Я болен.

Не откликнуться на такой зов она не могла.

— Ладно. Подождите, — велела доктор и застегнула рубашку.

Чтобы оттянуть время, она занялась инструментами, разложенными на столе. Касаясь их, переставляя бутылочки и склянки с лекарствами, она обретала уверенность.

— Войдите, — наконец позвала Робин и обернулась ко входу в палатку.

Камачо, пригнувшись, вошел, и Робин впервые осознала, как он высок. Он заполнял собой всю палатку, а его улыбка, как фонарь, светила в полумраке. Доктор снова поймала себя на том, что таращится, как цыпленок на танцующую кобру. Он был красив перезрелой, упаднической красотой. Его непокрытая голова, казалось, состоит только из жгучих глаз и ореола темных волос.

— Что случилось? — спросила Робин, стараясь говорить уверенно и деловито.

— Я покажу.

— Давайте, — кивнула она, и Камачо расстегнул рубашку.

Его кожа темно-оливкового цвета блестела, как мокрый мрамор, а волосы на груди курчавились тугими завитками. Живот был поджарым, талия — по-девичьи тонкой. Робин пробежала глазами по его телу, уверенная, что ее взгляд равнодушен и профессионален, но, что и говорить, он был великолепным животным.

— Где болит? — спросила Робин, и он одним движением расстегнул и спустил легкие парусиновые штаны — единственное, что было на нем надето ниже пояса.

— Где?.. — переспросила она и услышала, что ее голос дрогнул.

Она не сумела закончить вопрос, ибо внезапно поняла, что стала жертвой тщательно спланированной уловки и положение ее очень опасно.

— Болит здесь? — Робин по-прежнему могла говорить лишь хриплым шепотом.

— Да. — Камачо тоже говорил шепотом и медленно повел бедрами. — Может быть, сможешь помочь?

Он шагнул к ней.

— Конечно, помогу, — ласково сказала Робин и протянула руку к разложенным хирургическим инструментам.

Она всерьез сожалела о том, что ей предстоит сделать, ибо этот орган являл собой высшее проявление искусства природы. Она обрадовалась, когда ее рука нащупала игольчатый зонд, а не один из острых, как бритва, скальпелей.

За миг до того, как Робин нанесла удар, он сообразил, что сейчас произойдет, и его смазливое смуглое лицо побелело от ужаса. Камачо отчаянно пытался вернуть свою плоть туда, откуда достал, но руки тряслись от страха.

Когда зонд вонзился в него, португалец завизжал, как девчонка, и, не переставая визжать, завертелся на месте, словно одну ногу пригвоздило к полу. Он обхватил себя обеими руками, и Робин с холодным профессиональным интересом заметила произошедшую в нем мгновенную перемену.

Она снова выставила зонд, и Камачо не мог дольше оставаться в палатке. Он натянул штаны и, испустив последний вопль ужаса, врезался головой в поддерживающий палатку шест. Удар задержал его всего лишь на секунду, и племянник губернатора спасся бегством. Робин сотрясала жестокая дрожь, но, однако, она чувствовала странную гордость. Опыт оказался необычным и полезным. Однако, чтобы описать его в дневнике, придется воспользоваться личным шифром.

После того вечера португалец старался держаться подальше от доктора, и она была рада, что не натыкается то и дело на жаркий взгляд его черных глаз. Она подумала, не рассказать ли о случившемся Зуге, но решила, что поставит обоих в неловкое положение, да и слова трудно подобрать. В общем, не стоит. Кроме того, Зуга наверняка отреагирует очень резко, в этом она была уверена. За холодной сдержанной внешностью, догадывалась Робин, кроются тайные страсти и темные чувства. В конце концов они родные брат и сестра, и если ее этот случай так расстроил, почему он должен откликнуться иначе?

С другой стороны, Робин подозревала, что португалец, как загнанный в угол дикий зверь, может представлять собой смертельную опасность даже для такого опытного солдата и храбреца, как Зуга. Она с ужасом подумала, что может поставить брата в положение, которое приведет если не к смерти, то по крайней мере к серьезным ранениям. Кроме того, она сама приняла к обидчику довольно действенные меры. Камачо больше не доставит хлопот, с удовольствием подумала Робин, выкинула его из головы и целиком отдалась радости последних, ничем не занятых дней путешествия вверх по реке.

Река сужалась, течение стало быстрее, и скорость продвижения каравана замедлилась еще больше. Картина вдоль берегов все время менялась. Они сидели рядом под навесом, Зуга писал или делал зарисовки, а она обращала его внимание на незнакомых птиц, зверей и деревья и слушала рассказы брата. Его знания были почерпнуты в основном из книг, но тем не менее были широки и разнообразны.

Склоны речной долины на горизонте тянулись как петушиные гребни, такие плоские, что, казалось, их вырезали из листов некоего непрозрачного материала. Лучи рассветного солнца, пробиваясь сквозь них, озаряли все вокруг колдовским сиянием. Солнце поднималось выше, краски тускнели, переходя в эфирную белизну яичной скорлупы, и совсем растворялись в жаркой полуденной дымке, чтобы к концу дня предстать перед глазами уже в новой гамме от бледно-розового до пепельно-сиреневого, от цвета зрелой сливы до нежно-абрикосового.

Холмы образовывали задник сцены, а декорациями служили леса, узкой полосой тянувшиеся вдоль реки. Деревья росли высокими галереями, вверху их раскидистые ветви сплетались, в кронах резвились мартышки-верветки. Стволы деревьев пестрели разноцветными пятнами лишайников — сернисто-желтых, жгуче-оранжевых и сине-зеленых, как летнее море. С крон исполинов, касаясь речных вод или исчезая в густом темно-зеленом подлеске, свисали спутанные канаты лиан, которые Робин в детстве называла «обезьяньими веревками».

За узкой полосой растительности на сухих холмах тут и там мелькали пятна лесов, и Робин ощутила болезненный укол ностальгии, увидев уродливый баобаб со щетинистыми ветвями, венчающими толстый раздутый ствол. Мать часто рассказывала ей африканскую легенду о том, как Нкулу-кулу, величайший из великих, посадил баобаб вверх тормашками, корнями в воздух.

Почти на каждом баобабе среди голых ветвей было устроено гнездо хищной птицы — косматый ворох сухих прутьев и веточек, похожий на висящий в воздухе стог сена. Обычно птицы держались вблизи от гнезда, сидели на самом длинном суку неподвижно, как все хищники, или парили широкими кругами, изредка взмахивая распростертыми крыльями.

Вдоль этого участка реки животных было очень мало, лишь изредка, завидев вдалеке баржи, спешила укрыться в зарослях пугливая антилопа — мелькали на мгновение длинные, закрученные штопором рога большого куду или белый, как пуховка для пудры, хвост тростникового козла.

Поблизости от реки добрых двести лет на дичь велась жестокая охота, если не самими португальцами, то их вооруженными слугами.

Зуга спросил Камачо:

— Ты когда-нибудь видел в этих местах слонов?

Португалец сверкнул улыбкой и заявил:

— Если я нахожу, то убиваю.

Вдоль хорошо освоенного водного пути такое чувство разделял едва ли не каждый путешественник, этим и объяснялась робость и скудность дичи в здешних местах.

Камачо приходилось ограничиваться стрельбой по орлам-рыболовам, которые восседали на нависающих над водой ветвях, как на насесте. У этих красивых птиц голова, грудь и плечи такие же белоснежные, как у их знаменитого собрата — американского белоголового орлана, а тело изумительного красно-коричневого и иссиня-черного цвета. То и дело взрыв хохота Камачо сообщал об удачном выстреле, птицы неуклюже кувыркались на непропорционально широких крыльях и падали в зеленую воду. Удар свинцовой пули — и величавая царственность погибала несуразной, нелепой смертью.

Через несколько дней племяннику губернатора удалось избавиться от странной походки с широко расставленными ногами, которой наградило его лечение Робин, а смех вновь обрел привычную звонкость. Но остались другие раны, не заживающие так быстро, — раны, нанесенные гордости и его мужскому достоинству. Его похоть в мгновение ока сменилась жгучей ненавистью, и чем дольше он ее пестовал, тем глубже она разъедала его душу и тем сильнее мечтал он о мести.

Однако с личными планами придется подождать. У него есть дело поважнее. Возложив на него эту задачу, его дядя, губернатор Келимане, оказал ему большое доверие, и провала он не простит. Дело касалось семейного состояния и, хоть и в меньшей степени, семейной чести. Надо сказать, что последняя вследствие постоянных трений в значительной мере потеряла былой блеск. К тому же с тех пор, как Португалию вынудили соблюдать Брюссельский договор, семейное состояние сильно поистощилось. То немногое, что осталось у семьи, нуждалось в защите. Золото превыше чести, а с честью нужно считаться только тогда, когда это не мешает прибылям, — таким был девиз семьи.

Дядя, как всегда, был дальновиден. Он сразу понял, что эта английская экспедиция таит угрозу его интересам. Экспедицию возглавлял сын Фуллера Баллантайна, и следует ожидать, что он усугубит неимоверный ущерб, нанесенный семейству этим известным возмутителем спокойствия. Кроме того, кто знает, каковы истинные цели экспедиции?

Майор Баллантайн уверял, что экспедиция организована, чтобы найти пропавшего отца, но это, разумеется, полная чушь. Слишком простое и прямое объяснение, а англичане никогда не бывают ни просты, ни прямы. Столь хорошо снаряженная экспедиция обошлась, наверно, в несколько тысяч фунтов стерлингов — сумма огромная, намного превосходящая годовое жалованье младшего армейского офицера или достаток семьи миссионера, чьи тщетные попытки проплыть по Замбези кончились бесчестьем и насмешками. Больной старик наверняка давным-давно погиб в неизведанных пустынях.

Нет, у этой суеты другая подоплека — и губернатор желал знать, какова она.

Возможно, конечно, что офицер британской армии втайне осуществлял рекогносцировку по заданию неугомонного правительства своей страны. Кто знает, какие планы вынашивает оно касательно суверенной территории блистательной Португальской империи? Жадность этой бесстыжей нации лавочников и торговцев не знает границ. Несмотря на их традиционный союз с Португалией, губернатор им не доверял.

С другой стороны, может быть, экспедиция эта и частная, но губернатор ни на миг не забывал, что возглавляет ее сын любителя совать нос не в свое дело, обладающего глазом не хуже, чем у стервятника. Кто знает, что отыскал старый черт в неведомой земле: гору из золота или серебра или легендарные затерянные города Мономотапы с нетронутыми сокровищами? Всякое может быть. Само собой, старый миссионер сообщил об открытии своему сыну. Если там есть гора золота, губернатор был бы очень рад о ней узнать.

Если там и нет новых сокровищ, то у них есть старые, которые нужно беречь. Камачо Перейра обязан отвести экспедицию от некоторых районов, чтобы они не наткнулись на тайны, неизвестные даже лиссабонским хозяевам губернатора.

Приказ Камачо был ясен: увести англичанина подальше, ссылаясь на неимоверные трудности путешествия в определенном направлении — на болота, горные цепи, болезни, диких зверей и еще более диких людей и расписывая, какие изобильные земли, дружелюбные народы, горы слоновой кости ждут их в другой стороне.

Если это не удастся — а майор Баллантайн, по-видимому, в полной мере обладал высокомерием и упрямством, свойственным нации, — то Камачо должен был использовать все доступные ему средства убеждения. И губернатор, и его племянник хорошо понимали этот эвфемизм.

Камачо почти убедил себя, что это единственный разумный образ действий. За Тете нет другого закона, кроме закона ножа, а Камачо всегда жил по нему. Теперь он смаковал эту мысль. Он находил неприкрытое презрение англичанина раздражающим, а отказ женщины — ранящим.

Он внушил себе, что причиной такого отношения к нему и брата, и сестры является его мулатская кровь. В самооценке Перейры эта тема была болезненной, поскольку даже в португальских владениях, где смешанные браки встречались практически повсеместно, примесь негритянской крови все-таки считалась пороком. Он был доволен предстоящей работой — она не только смоет все оскорбления, которые ему доводилось выносить, но и принесет неплохую поживу, и даже после того, как он поделится с дядей и всеми остальными, в его кармане останется немалый куш.

Снаряжение экспедиции представляло, на взгляд португальца, целое состояние. Огромные баржи были нагружены превосходным товаром. При первом же удобном случае Камачо тайно изучил содержимое тюков. Там были огнестрельное оружие, ценные приборы, хронометры и секстанты, был и походный сейф из кованой стали — англичанин держал его на замке и особенно берег. Один Господь милосердный ведает, сколько в нем английских золотых соверенов, а если и он не знает — то его добрый дядюшка-губернатор ведает и того менее. Значит, большая часть добычи будет принадлежать ему. Чем дольше Камачо об этом размышлял, тем с большим нетерпением ждал прибытия в Тете и броска в неизведанные земли.

Истинное прибытие в Африку начиналось для Робин с крошечного городка Тете. Городок означал возвращение в мир, о котором она так страстно мечтала и так усердно к нему готовилась.

В душе она обрадовалась, что Зуга под предлогом разгрузки барж решил не сопровождать ее.

— Найди нам место, сестренка, а завтра мы пойдем туда вместе.

Она снова переоделась в юбки — как бы мал и заброшен ни был Тете, все же это последний оазис цивилизации, и незачем обижать местное население. Хотя ее и раздражали тяжелые складки вокруг ног, вскоре Робин о них забыла: ведь она шла по единственной пыльной улочке городка, где, возможно, в последний раз гуляли вместе мать с отцом. Вдоль берега реки вразнобой тянулись глинобитные стены лавочек.

Она остановилась в дверях одной из них и обнаружила, что хозяин понимает смесь языков суахили, английского и нгуни, на которой она пыталась с ним объясниться. По крайней мере этого оказалось достаточно, чтобы направить ее туда, где деревенская улочка сужалась до пешей тропинки, петлявшей в акациевом лесу.

Лес застыл в полуденной жаре, даже птицы смолкли. Впереди среди деревьев мелькнуло что-то белое, и Робин остановилась: не хотелось идти к тому, что, она знала, ждет ее там. На миг Робин снова перенеслась в детство, в серый ноябрьский день, когда она стояла рядом с дядей Уильямом и махала вслед отчаливавшему кораблю. Слезы туманили глаза, и ей никак не удавалось разглядеть на переполненной палубе любимое лицо, а тем временем пропасть между кораблем и пристанью разверзалась все шире, как пролив между жизнью и смертью.

Она очнулась от воспоминаний и пошла вперед. Среди деревьев Робин нашла шесть могил — она не ожидала, что их будет так много, но потом вспомнила, что в отцовской экспедиции в Каборра-Басса смертность была высокой — четверо умерли от болезней, один человек утонул и один покончил с собой.

Могила, которую искала молодая женщина, находилась чуть в стороне от остальных. Место было обозначено квадратом из беленых речных камней, в изголовье стоял крест, сделанный из гипса. Он тоже был побелен. В отличие от других могил, эта была ухоженной, трава и сорняки выполоты, а в дешевой китайской вазе стоял бреет увядших полевых цветов. Их поставили всего несколько дней назад. Робин удивилась.

Встав в ногах могилы, она прочитала надпись на кресте, еще хорошо различимую:

На добрую память о

ХЕЛЕН,

любимой жене Фуллера Морриса Баллантайна.

Родилась 4 августа 1814 года

Умерла 16 декабря 1852 года.

Да свершится воля Божья.

Робин закрыла глаза и подождала, пока из глубины души поднимутся слезы, но слез почему-то не было, они были пролиты много лет назад. Вместо них наплывали лишь картины прошлого.

Они собирают клубнику в саду дяди Уильяма, она встала на цыпочки, чтобы запихнуть приятно пахнущую сочную красную ягоду между белыми зубами матери, а потом съела оставленную ей половинку; она лежит под одеялом, свернувшись калачиком, и сквозь дрему слушает, как мать читает ей при свете свечи; уроки — зимой она делала их за кухонным столом, летом — под вязами, она всегда любила учиться, ей хотелось доставить матери радость; первая поездка на пони, руки матери удерживают ее в седле, потому что ноги слишком коротки и не достают до стремян; намыленная губка скользит по ее спине, мать склонилась над железной ванночкой; звук материнского смеха, а потом, ночью, звук ее плача из-за перегородки возле колыбельки.

Робин вспомнила и запах лаванды и фиалок, он щекотал ей ноздри, когда она прижалась лицом к платью матери.

— Мама, зачем ты уходишь?

— Потому что я нужна твоему отцу. Потому что он послал за мной.

При этих словах ее охватила всепоглощающая ревность, смешанная с предчувствием неминуемой утраты.

Робин опустилась на колени на мягкую землю и начала молиться. Сквозь шепот снова нахлынули воспоминания — счастливые и грустные. За все прошедшие годы она не чувствовала себя столь близкой к матери.

Она не знала, сколько так простояла, ей казалось, что прошла вечность, как вдруг на землю перед ней упала тень. Она подняла глаза, с тихим вздохом удивления и тревоги возвращаясь в настоящее.

Перед Робин стояла женщина с ребенком, черная женщина с приятным, даже красивым лицом. Немолодая, лет тридцати с небольшим, хотя возраст африканцев трудно определить. Она была одета по-европейски, возможно, в чье-то поношенное, полинявшее платье с едва различимым первоначальным рисунком, но ослепительно чистое и накрахмаленное. Робин поняла, что женщина принарядилась специально к этому случаю.

Малыш, лет семи или восьми, не больше, крепкий на вид, с волосами цвета глины и странными светлыми глазами в короткой кожаной юбочке местного племени шан-гаан, явно не был чистокровным африканцем. В нем ощущалось что-то знакомое, и Робин пригляделась внимательнее.

В руках он держал небольшой букет желтых цветов акации. Мальчик робко улыбнулся Робин, потом опустил голову и принялся ворошить ногой в пыли. Женщина что-то сказала ему и потянула за руку, он нерешительно подошел к Робин и протянул цветы.

— Спасибо, — машинально откликнулась она и поднесла букет к носу. Цветы источали едва ощутимый сладковатый аромат.

Подобрав юбки, незнакомка присела на корточки возле могилы, убрала увядший букет и протянула сыну синюю фарфоровую вазу. Он вприпрыжку помчался к реке.

Пока он отсутствовал, женщина выполола на могиле зеленые ростки сорняков и аккуратно поправила беленые камни. Двигалась она уверенно, работа явно была для нее привычной, и Робин не сомневалась, что это она ухаживает за могилой ее матери.

Обе женщины хранили дружелюбное молчание, но, встретившись глазами, улыбнулись, и Робин в знак благодарности кивнула. Расплескивая воду из вазы, прибежал малыш, по колено перемазанный в грязи, но весь преисполненный гордости. Он явно выполнял эту работу и раньше.

Женщина взяла у него вазу и осторожно опустила на могилу. Оба выжидательно взглянули на Робин. Она поставила букет акации в вазу.

— Ваша мать? — тихо спросила африканка, и Робин удивилась, услышав, что она говорит по-английски.

— Да. — Она попыталась скрыть удивление. — Моя мать.

— Хорошая женщина.

— Вы ее знали?

— Простите?

Храбро начав разговор, женщина почти исчерпала свой запас английского. Беседа застопорилась, пока Робин, привыкшая разговаривать с маленькой Юбой, не сказала что-то на языке матабеле. Лицо незнакомки озарилось радостью, она быстро ответила на языке, явно относящемся к группе нгуни, его склонения и словарь мало отличались от тех, к каким привыкла Робин.

— Вы матабеле? — спросила Робин.

— Я ангони, — поспешно отрезала женщина: между этими близкородственными племенами народа нгуни существовали соперничество и вражда.

Ее племя, ангони, было вытеснено со своей родины — зеленых холмов Зулуленда — и тридцать лет назад пересекло реку Замбези, объяснила она на своем напевном диалекте. Они завоевали земли вдоль северных берегов озера Малави. Там женщину продали одному из оманских работорговцев и в цепях отправили вниз по реке Шире.

Ослабев от голода, лихорадки и тягостей долгого пути, она не могла идти со скоростью невольничьего каравана. С нее сняли цепи и оставили у дороги на съедение гиенам. Там ее и нашел Фуллер Баллантайн и взял в свой небольшой лагерь.

Он вылечил ее и, когда она поправилась, окрестил и нарек именем Сара.

— Значит, недруги моего отца ошибаются, — засмеялась Робин и добавила по-английски: — Он обратил в христианство не одного человека, а больше.

Сара ничего не поняла, но тоже рассмеялась. Близились сумерки, и две женщины, а с ними полуголый мальчуган покинули маленькое кладбище и пошли по тропинке назад. Сара рассказывала, что, когда Фуллер Баллантайн наконец вызвал жену и она вместе с другими участниками экспедиции в Каборра-Басса прибыла в Тете, Сара представилась как личная служанка.

Они остановились у развилки тропы, и Сара, секунду поколебавшись, пригласила Робин в свою деревню, расположенную чуть в стороне. Робин взглянула на солнце и покачала головой. Через час стемнеет, а если она к тому времени не вернется, Зуга наверняка поднимет лагерь на ноги и отправится ее искать.

Она не заметила, как пролетели часы, проведенные вместе с этой женщиной и веселым милым малышом. Видя, что Сара разочарована, девушка поспешно добавила:

— Простите, мне надо идти, но завтра я буду здесь в это же время. И с удовольствием послушаю все, что вы расскажете о матери и об отце.

Сара послала мальчика проводить ее до поселка. Пройдя несколько шагов, Робин непринужденно взяла ребенка за руку, и он побежал рядом с ней, весело рассказывая какие-то детские истории. Его болтовня развеяла мрачное настроение Робин, она рассмеялась и тоже принялась болтать с малышом.

Не успели они дойти до предместий Тете, как опасения Робин подтвердились. Они встретили Зугу и сержанта Черута. Брат был вооружен винтовкой «шарпс». Увидев их, он сердито накинулся на нее:

— Черт возьми, сестренка, ты нас всех с ума сведешь. Тебя не было пять часов.

Малыш, округлив глаза, уставился на Зугу. Он никогда не видел такого высокого надменного человека с властными манерами и повелительным голосом. Это, должно быть, великий вождь. Его ручонка выскользнула из ладони Робин, он отступил на два шага, развернулся и пустился наутек, как воробей от кружащего ястреба.

Глядя на удирающего мальчугана, Зуга немного смягчился, его губы тронула легкая улыбка.

— Я было подумал, что ты подобрала еще одного беспризорного ребенка.

— Зуга, я нашла могилу мамы. — Робин подошла к нему и взяла за руку. — Это всего в паре километров отсюда.

Зуга нахмурился, поднял глаза и взглянул на солнце — оно уже коснулось верхушек акаций и стало багрово-красным.

— Вернемся завтра, — сказал брат. — После наступления темноты не следует уходить из лагеря, вокруг рыщет слишком много шакалов — двуногих шакалов.

Он повел ее в поселок, на ходу продолжая объяснять:

— Нам до сих пор очень трудно раздобыть носильщиков, хотя губернатор в Келимане уверял, что мы легко их найдем, и, видит Бог, тут полным-полно крепких мужчин. Но этот напыщенный попугай Перейра каждый раз находит какие-то препятствия. — Зуга нахмурился и сразу же показался старше своих лет. Этому способствовала и окладистая борода, которую он отпустил после высадки с «Черного смеха». — Он говорит, что носильщики отказываются подписывать контракт, пока не узнают направление и продолжительность сафари.

— Звучит логично, — согласилась Робин. — Я, например, не понесла бы эти здоровенные тюки, если бы не знала, куда иду.

— Не думаю, что дело в носильщиках — с какой стати их должно волновать, куда они идут? Я предлагаю самую высокую плату, и ни один человек не откликнулся.

— Так в чем дело?

— Перейра от самого побережья пытается выведать у меня наши планы. Думаю, это что-то вроде шантажа — пока я ему не скажу, носильщиков не будет.

— Тогда почему бы не сказать? — спросила Робин, и Зуга пожал плечами.

— Чересчур он настойчив. Вряд ли это простое любопытство, и какое-то шестое чувство не позволяет мне сообщить ему хоть что-то, что ему знать не обязательно.

В молчании они дошли до границы лагеря. Зуга разбил его по-армейски, окружив частоколом из колючих веток акации, и выставил у ворот караул из готтентотов.

— Очень уютно, — поздравила его Робин и хотела пойти к себе в палатку, как к ним навстречу поспешил Перейра.

— О! Майор, я вас жду с хорошими новостями.

— Радостная перемена, — сухо пробормотал Зуга.

— Я нашел человека, который видел вашего отца, всего восемь месяцев назад.

Робин моментально вернулась, взволнованная не меньше спесивого португальца, и впервые после стычки в палатке обратилась прямо к нему:

— Где он? Какая чудесная новость.

— Если она верная, — добавил Зуга с гораздо меньшим энтузиазмом.

— Я приведу его, быстро, вот увидите! — пообещал Камачо и поспешил к бома носильщиков, крича на ходу.

Через десять минут он вернулся, таща за собой тощего старика, одетого в грязные лохмотья звериных шкур. От испуга глаза у него вылезли на лоб.

Как только португалец его выпустил, старик простерся перед Зугой, который сидел на складном брезентовом стуле под навесом обеденной палатки, и что-то забормотал, отвечая на вопросы Камачо. Тот грубо орал на старика.

— На каком языке он говорит? — через несколько секунд перебил Зуга.

— Чичева, — ответил Камачо. — На других не говорит.

Зуга взглянул на Робин, но она покачала головой. В переводе ответов старика им пришлось целиком полагаться на пересказ Камачо.

Получалось, что старик видел Манали, человека в красной рубашке, в Зими на реке Луалаба. Манали с дюжиной носильщиков стоял там лагерем, и старик видел его собственными глазами.

— Откуда он знает, что это был мой отец? — спросил Зуга.

Манали знают все, объяснил старик, от побережья до Чоналанга — земли, где садится солнце, он стал живой легендой.

— Когда он видел Манали?

За одну луну до начала прошлых дождей, то есть восемь месяцев назад, в октябре прошлого года, пояснил Камачо.

Майор задумался, пронзая старика взглядом таким свирепым, что несчастный, распростертый перед ним на земле, внезапно издал жалобный вой. Смазливое лицо Камачо потемнело от гнева. Носком ботинка он коснулся выпирающих ребер старика, и тот мгновенно умолк.

— Что он сказал? — спросила Робин.

— Клянется, что говорит только правду, — уверил ее Камачо, с усилием возвращая на лицо улыбку.

— Что еще он знает о Манали? — спросил Зуга.

— Говорил с носильщиками Манали, они сказали, что идут вдоль реки Луалабы.

Похоже на правду, подумал Зуга. Если, чтобы вернуть погубленное имя, Фуллер Баллантайн искал исток Нила, то он, вероятнее всего, пошел именно туда. Луалаба, по слухам, течет прямо на север, и вполне логично посчитать ее верховьем Нила.

Камачо расспрашивал старика еще минут десять и хотел было взяться за плеть из шкуры гиппопотама, чтобы освежить его память, но Зуга раздраженным взмахом руки остановил его. Было ясно, что от старика больше ничего не добьешься.

— Дайте ему рулон материй меркани, хете бус и отпустите, — приказал майор. На благодарность старика было жалко смотреть.

Зуга и Робин дольше обычного сидели у лагерного костра. Тот догорал, выбрасывая судорожные вихри искр. Сонное бормотание голосов из бома носильщиков постепенно стихло, наступила тишина.

— Если пойти на север, — размышляла Робин, глядя на брата, — попадем на озеро Малави, в края, где работорговля процветает. Оттуда, из мест, где не ступала нога белого человека, где не бывал даже отец, идет поток рабов на рынки Занзибара и Омана.

— А как насчет свидетельств о торговле на юге? — Зуга посмотрел через поляну на неподвижный силуэт Юбы, терпеливо ожидавшей у входа в палатку Робин. — Эта девушка — живое подтверждение того, что рабами торгуют и к югу от Замбези.

— Да, но это ничто по сравнению с тем, что творится на севере.

— Торговля в тех местах подробно описана в документах. Пятнадцать лет назад отец дошел до Малави и спустился к побережью с невольничьим караваном, а Баннерман в Занзибаре написал с дюжину докладов о занзибарском рынке, — напомнил Зуга, бережно сжимая драгоценный стаканчик из быстро идущего на убыль запаса виски и вглядываясь в пепел костра. — А о торговле с Мономотапой и с матабеле к югу отсюда не знает никто.

— Да, это так, — неохотно признала Робин. — Однако в своих «Путешествиях миссионера» отец писал, что Луалаба — исток Нила и он когда-нибудь это докажет, пройдя по этой реке от самых верховий. Кроме того, старик его видел на севере.

— Неужели? — мягко спросил Зуга

— Этот старик…

— Лгал. Кто-то его подучил, и не нужно долго гадать, кто, — закончил за нее Зуга.

— Откуда ты знаешь, что он лгал? — спросила Робин.

— Поживешь с мое в Индии, разовьется чутье на ложь, — улыбнулся Зуга. — Кроме того, с чего бы отцу ждать восемь лет после того, как он исчез, чтобы исследовать Луалабу. Он бы пошел прямо туда — если бы вправду пошел на север.

— Дорогой братец, — язвительно проговорила Робин, — уж не легенда ли о Мономотапе заставляет тебя упрямо идти к югу от реки, а? Не блеск ли золота мерцает у тебя в глазах?

— Что за низкая мысль, — снова улыбнулся Зуга — Но что меня по-настоящему интригует, так это решимость нашего великого проводника и первопроходца, Камачо Перейры, отговорить меня от похода на юг и увести на север.

Еще долго после того, как Робин исчезла у себя в палатке и лампа внутри погасла, Зуга сидел у костра, сжимая стакан с виски и глядя в тлеющие угли. Придя наконец к решению, он осушил последние капли спиртного, резко встал и зашагал в дальний конец лагеря, туда, где стояла палатка Камачо Перейры.

Даже в этот поздний час внутри горел фонарь. Зуга окликнул португальца внутри раздался тревожный женский визг, его заглушило низкое рычание мужчины. Через несколько минут Камачо Перейра откинул полог и настороженно уставился на Зугу.

Чтобы прикрыть наготу, он накинул на плечи одеяло, в руке Камачо держал пистолет. Узнав майора, он неохотно опустил его.

— Я решил, — отрывисто бросил Зуга — идти на север, вверх по реке Шире до озера Малави и дальше по Луалабе.

Лицо Камачо засияло улыбкой, как полная луна.

— Очень хорошо. Хорошо — много слоновой кости, найдем вашего отца, увидите, очень скоро найдем.

К полудню следующего дня Камачо, усердно крича и щелкая плетью, пригнал в лагерь сотню сильных здоровых мужчин.

— Я нашел носильщиков, — объявил он. — Чертова уйма носильщиков — это здорово, эй?

* * *

Когда на следующий день Робин снова пришла в акациевый лес, христианка Сара уже ждала ее у могилы.

Малыш первым увидел Робин и подбежал, чтобы поздороваться. Он смеялся от радости, и она снова поразилась, каким знакомым кажется его лицо, особенно губы и глаза. Сходство с кем-то, кого она хорошо знала, было столь разительным, что Робин остановилась и вгляделась в малыша, но не сумела уловить знакомый образ. Мальчик взял ее за руку и повел туда, где ждала мать.

Они снова провели небольшой ритуал смены цветов на могиле и сели бок о бок на сук упавшей акации. В тени было прохладнее, в ветвях над головой пара сорокопутов охотилась на маленьких зеленых гусениц. Черные птицы с белой полосой на спинке и крыльях, их грудки отливали алым заревом, как кровь умирающего гладиатора. Увлеченная тихой беседой Робин с удовольствием наблюдала за ними.

Сара рассказывала ей о матери, о том, какой она была храброй, никогда не жаловалась на удушающую жару Каборра-Васса, где черные магнетитовые скалы превращали ущелье в раскаленную печь.

— Было плохое время, — пояснила Сара. — Жаркие дни перед приходом дождей. — Робин вспомнила отчет отца об экспедиции, в котором он возлагал вину за промедление на своих заместителей, старого Харкнесса и капитана Стоуна — якобы из-за них они пропустили прохладный сезон и достигли ущелья в убийственно жарком ноябре.

— Потом наступили дожди, и с ними пришла лихорадка, — продолжала Сара. — Было очень худо. Белые люди и ваша мать вскоре заболели. — Должно быть, за долгие годы в Англии, ожидая вызова от отца, мать растеряла свою невосприимчивость к малярии. — Даже сам Манали заболел. Впервые я увидела, как он болеет лихорадкой. Дьяволы владели им много дней. — Это выражение ярко описывает бред больного малярией, подумала Робин. — Он так и не узнал, когда умерла ваша мать.

Снова наступило молчание. Мальчик, которому наскучила нескончаемая беседа женщин, запустил камнем в птиц, щебетавших в ветвях акации. Сверкнув прелестными алыми грудками, сорокопуты упорхнули к реке, и малыш снова привлек внимание Робин. Ей казалось, она знает это лицо всю жизнь.

— Моя мать? — переспросила Робин, все еще глядя на мальчика.

— Ее вода стала черной, — коротко сказала Сара. Гемоглобинурийная лихорадка — от этих слов у Робин мороз пробежал по коже. Так бывает, когда малярия меняет свое течение и атакует почки, они превращаются в тонкостенные мешочки с черной свернувшейся кровью и могут лопнуть при малейшем движении больного. Черноводная лихорадка, когда моча превращается в темную кровь цвета тутовой ягоды, и мало, очень мало кто после нее поправляется.

— Она была сильной, — тихо продолжала Сара. — Она ушла последней. — Женщина обернулась к остальным заброшенным могилам. Ничем не украшенные холмики покрывал толстый слой завитых стручков акации. — Мы похоронили ее здесь, когда дьяволы еще владели Манали. Но позже, когда Манали смог встать, он пришел сюда с книгой и сказал над ней слова. Он сам поставил этот крест.

— Потом он снова ушел? — спросила Робин.

— Нет, Манали был очень болен, им опять овладели дьяволы. Он плакал о вашей матери. — Мысль о плачущем отце была настолько невероятной, что Робин не могла этого вообразить. — Он часто говорил о реке, которая его погубила.

Широкая зеленая река поблескивала за акациями, и обе женщины инстинктивно повернулись к ней.

— Манали стал ненавидеть эту реку, будто она была живым врагом, преграждавшим путь к его мечтам. Он стал как безумный, лихорадка приходила и уходила. Иногда он сражался с дьяволами, громко кричал и вызывал на бой, как воин бросает клич «гийя» вражескому войску. В другие дни он в бреду говорил о машинах, которые укротят его врага, о стенах, которые построят поперек потока, чтобы люди и корабли проходили над ущельем. — Сара замолчала, воспоминания затуманили ее приятное, круглое, как луна, лицо. Мальчик почувствовал грусть матери, подошел, опустился на землю и положил запыленную головку к ней на колени. Она рассеянно погладила густую шапку кудряшек.

Робин вздрогнула: внезапно она узнала мальчика. Удивление отразилось на ее лице так ясно, что Сара проследила за ее взглядом и внимательно всмотрелась в головку, лежащую у нее на коленях, потом снова взглянула в глаза Робин. Слова были не нужны, вопрос был задан и ответ получен без слов, женщины интуитивно поняли друг друга. Сара бережно притянула малыша к себе.

— Это было после того, как ваша мать… — начала было объяснять Сара, и вновь наступило молчание.

Робин продолжала вглядываться в мальчика. Это был Зуга в детстве, смуглый маленький Зуга. Только цвет кожи помешал ей разглядеть это сразу.

Робин показалось, что земля под ногами качнулась, потом снова встала на место, и наступило странное облегчение. Фуллер Баллантайн больше не был богоподобной фигурой, вытесанной из безжалостного несгибаемого гранита и довлевшей над ней.

Она протянула к мальчику руки, и он без колебаний доверчиво подошел. Робин обняла паренька и поцеловала, его кожа была гладкой и теплой. Он прижался к ней, как щенок, и на молодую женщину теплой волной нахлынул прилив любви и благодарности к малышу.

— Он был очень болен, — тихо сказала Сара, — и одинок. Все ушли или умерли, он горевал так, что я боялась за его жизнь.

Робин понимающе кивнула.

— Вы его любили?

— В этом не было греха, ибо он был Богом, — просто ответила Сара.

«Нет, — подумала Робин, чувствуя, что гора свалилась с плеч. — Он был мужчиной, а я, его дочь, обыкновенная женщина».

В этот миг она поняла, что нет более нужды стыдиться своего тела и желаний, что исходят из него. Она обняла малыша — подтверждение человеческой природы ее отца, и Сара облегченно улыбнулась.

Впервые в жизни Робин сумела признаться самой себе, что любит отца, и поняла природу непреодолимого влечения, которое с годами не исчезло, а лишь усилилось.

Горячая любовь, которую она испытывала к отцу, со временем затмилась благоговением перед легендой. Теперь она осознала, почему оказалась здесь, на берегах волшебной реки, на самой дальней границе изведанного мира. Она пришла не для того, чтобы разыскать Фуллера Баллантайна, а для того, чтобы найти отца и найти себя — такую, какой она себя никогда раньше не знала.

— Где он, Сара, где мой отец? Куда он ушел? — горячо расспрашивала она, но та опустила глаза.

— Не знаю, — прошептала она. — Однажды утром я проснулась, а его не было. Я не знаю, где Манали, но буду ждать, пока он не вернется к нам. — Женщина вскинула глаза — Он вернется? — жалобно спросила Сара. — Если не ко мне, то к ребенку?

— Да, — ответила Робин с уверенностью, которой сама не испытывала. — Конечно, вернется.

Выбор носильщиков оказался делом долгим. Зуга слегка хлопал каждого нанятого по плечу, и человек отсылался в палатку Робин на осмотр — она искала признаки болезней или немощей, которые помешают носильщику выполнять свою работу.

Потом началось распределение грузов.

Зуга заранее разложил и взвесил каждый тюк, убедившись, что ни один из них не превышает положенных сорока килограммов, но вновь нанятые носильщики потребовали, чтобы грузы были повторно взвешены у них на глазах, а потом затеяли бесконечную перебранку о размерах поклажи, которую каждый из них понесет долгие месяцы, а может быть, и годы.

Майор категорически запретил Перейре пытаться ускорить процесс отбора своей плетью и добродушно поддался общему настроению подначек и веселого торга, однако на самом деле он воспользовался удобным случаем, чтобы оценить дух команды, отсеять ворчунов, которые в предстоящих тяготах могут этот дух подорвать, и отобрать природных лидеров, к которым остальные станут бессознательно обращаться за решением.

На следующий день Баллантайн воспользовался полученными накануне знаниями. Для начала семь самых отъявленных бузотеров получили по хете бус и были без объяснений или извинений отосланы из лагеря. Потом Зуга вызвал пятерых самых сообразительных молодцов и назначил их старшими групп, каждая из которых состояла из двадцати носильщиков.

Они должны были отвечать за поддержание темпа ходьбы, сохранность грузов, разбивку и сворачивание лагеря, распределение рационов, а также служить представителями своих групп, высказывая Зуге жалобы людей и доводя его приказы до них.

Формирование отряда было завершено, в него вошли сто двадцать шесть человек, включая готтентотов сержанта Черута, носильщиков, пришедших из Келимане, Камачо Перейру и двух начальников — Робин и самого Зугу.

Такой караван, если его не организовать как следует, будет очень медлителен и неповоротлив, и это само по себе плохо, но при передвижении к тому же он окажется чрезвычайно уязвим. Зуга долго думал о том, как охранять колонну, затем разделил последнюю бутылку виски с сержантом Черутом — они обменивались опытом и разрабатывали порядок движения.

Майор с небольшой группой местных проводников и личных носильщиков собирался идти впереди основной колонны, чтобы произвести разведку местности на пути движения и развязать себе руки для геологических изысканий и охоты, если представится случай. По ночам он намеревался по большей части возвращаться к каравану, но хотел иметь при себе все необходимое снаряжение для того, чтобы действовать самостоятельно в течение долгого времени.

Камачо Перейра с пятью готтентотскими воинами пойдет в авангарде основной колонны, и, несмотря на подшучивания сестры, Зуга не видел ничего смешного в том, что Камачо понесет «Юнион Джек».

— Это британская экспедиция, и мы поднимем флаг, — упрямо ответил Зуга.

— Правь, Британия, — непочтительно рассмеялась сестра, но Зуга пропустил ее слова мимо ушей и продолжал описывать порядок движения.

Группы носильщиков пойдут по отдельности, но недалеко друг от друга, а сержант Черут и остальные воины образуют арьергард.

Для управления движением колонны была разработана несложная система сигналов, подаваемых с помощью горна из рога антилопы-куду. Сигналы означали «идти» или «остановиться», «сомкнуть ряды» или «перестроиться в квадрат».

Зуга четыре дня обучал колонну этим премудростям. Настоящее умение придет намного позже, но он наконец почувствовал, что они готовы к выходу, и сказал об этом Робин.

— Но как мы переправимся через реку? — спросила она, глядя вдаль на северный берег.

Река здесь достигала восьмисот метров в ширину, а прошедшие сильные дожди на пространствах в миллионы квадратных километров резко подняли ее уровень. Течение было быстрым и мощным. Если они пойдут на север, к реке Шире и озеру Малави, то, чтобы переправиться на северный берег, им понадобится флотилия выдолбленных каноэ и много времени.

Паровой баркас «Хелен» давно отплыл вниз по реке, делая в день добрых двадцать узлов по течению, так что скоро он вернется в Келимане.

— Все готово, — сказал сестре Зуга, и ей пришлось удовольствоваться этим.

В последний день Робин впервые разрешила Юбе пойти с ней на кладбище. Обе они несли подарки — рулоны материи и мешок керамических бус самой ценной разновидности — сам-сам, ярко-алого цвета, весом в семнадцать с половиной килограммов.

Ровно столько Робин осмелилась взять из запасов экспедиции, чтобы не вызвать гнева и любопытства Зуги.

Она подумала, не рассказать ли Зуге о Саре и мальчике, но решила, что не стоит.

Страшно представить, как отреагирует Зуга на сообщение о том, что найден его единокровный брат смешанной крови. Свои воззрения относительно касты и цвета кожи Зуга приобрел в суровой школе индийской армии, и слишком тяжелым ударом будет для него известие, что его отец переступил через эти железные правила. Так что Робин предпочла сообщить ему, что нашла одну из бывших служанок отца, которая много лет ухаживает за могилой матери. Подарки должны были соответствовать размерам этой услуги.

Сара с малышом ждали их у могилы. Она приняла подарки с изящным поклоном, сложив ладони на уровне глаз.

— Мы уходим завтра, — пояснила Робин.

В глазах Сары мелькнуло сожаление, сменившееся покорностью судьбе.

— На все воля Божья.

Робин почудилось, что эти слова произносит ее отец.

Вскоре Юба с мальчиком занялись сбором стручков кораллового дерева, что росло неподалеку. Они нанизывали красивые алые бобы-талисманы на веревочку, чтобы сделать ожерелья и браслеты. Оба, девушка и мальчик, держались с веселой непринужденностью, их смех и радостные возгласы придавали беседе под акациями оттенок легкости и уюта.

За короткое время знакомства Робин и Сара стали добрыми подругами. В «Путешествиях миссионера» отец писал, что всегда предпочитал общество черных людей белым, и Робин все больше убеждалась в его правоте. Похоже, Фуллер Баллантайн с себе подобными не занимался ничем иным, кроме как перебранкой. Общение с белыми людьми, казалось, пробуждало всю мелочность и подозрительность его натуры. В то же время большую часть жизни он провел среди чернокожих и в ответ получал лишь доверие, почести и долгую дружбу. Его отношения с Сарой были естественным продолжением этих чувств, подумала Робин. Она сопоставила эти мысли со взглядами своего брата и пеняла, что ему никогда не перейти разделяющую их черту. Чернокожий может завоевать симпатию Зуги, возможно, даже уважение, но пропасть чересчур широка. Для брата они всегда будут «эти люди», и в этом он никогда не переменится. Проживи Зуга в Африке еще пятьдесят лет, он все равно не научится их понимать, а она за несколько недель нашла здесь настоящих друзей. Робин спрашивала себя, сможет ли, подобно отцу, когда-нибудь предпочесть их собственному роду. Сейчас это казалось невозможным, но она ощущала, что способна со временем изменить свое мнение.

Сидя рядом с ней, Сара продолжала свой рассказ, так тихо, так робко, что Робин с трудом вырвалась из потока собственных мыслей и переспросила:

— Что ты говорила?

— Ваш отец, Манали, вы расскажете ему о мальчике, когда найдете?

— Разве он не знает? — поразилась Робин, и Сара покачала головой.

— Почему ты не пошла с ним? — спросила Робин.

— Манали не хотел. Говорил, что путешествие будет слишком тяжелым, но на самом деле был как старый слон — не любил оставаться долго со своими слонихами, шел туда, куда звал ветер.

Возвышаясь над толпой маленьких жилистых туземцев, Камачо Перейра сверял их имена с лагерным списком. В этот вечер он надел короткую куртку из кожи антилопы-куду, украшенную вышивкой и бисером, и расстегнул ее, выставив наружу мощную волосатую грудь и плоский живот, покрытый броней мускулов, волнистой, как песок на обдуваемом ветром пляже.

— Мы слишком много их кормим, — говорил он Зуге. — Толстый негр — ленивый негр.

Заметив выражение лица майора, он хихикнул: слово «негр» всегда было поводом для разногласий. Зуга запрещал ему произносить его, особенно в присутствии черных слуг, потому что некоторые только это и понимали.

— Меньше корми, крепче бей, и они будут работать, как звери, — со смаком продолжил Камачо.

Баллантайн пропустил эти перлы философии мимо ушей и подошел к старшим групп, чтобы посмотреть, как они делят провиант. Двое из них, по локоть в муке, опускали руки в мешки с провизией и выдавали ее выстроившимся в очередь носильщикам. Очередь медленно сокращалась. Каждый подставлял свой калебас или поцарапанную эмалированную миску, и один раздатчик насыпал в нее ковш молотого на камнях красно-коричневого зерна. Другой клал сверху кусок копченой речной рыбы. Рыба была похожа на шотландскую копченую селедку, но пахла, как боксер-профессионал к концу поединка. Как только носильщики удалятся от реки, рыба станет недоступна: их единственными деликатесами станут личинки, долгоносики и тому подобное.

Вдруг Камачо вытащил из очереди одного человека и рукояткой плети влепил ему крепкий подзатыльник.

— Он подходит второй раз, хочет получить добавки, — бодро объяснил проводник и шутливо пнул вслед убегавшему. Если бы пинок достиг цели, он сбил бы человека с ног, но все носильщики научились относиться к Камачо с осторожностью.

Зуга дождался, пока последний носильщик получит свою порцию, и обратился к старшим групп:

— Индаба! Скажите людям, индаба.

Это был клич о сборе на совет. Нужно было обсудить неотложные дела. Все обитатели лагеря отошли от костров, на которых варилась еда, и торопливо сгрудились вокруг Зуги, напряженно ожидая новостей.

Майор прохаживался взад и вперед перед рядами присевших на корточки, обратившихся в слух чернокожих, оттягивая время, так как быстро понял любовь африканцев к театральным эффектам. Большинство из них понимали упрощенный язык нгуни, на котором Зуга научился говорить довольно бегло, потому что многие принадлежали к племенам шангаан или ангони.

Он простер руки к слушателям, помолчал минуту и напыщенно объявил:

— Кусаса исуфари — завтра отправляемся в путь!

Толпа взволнованно загудела, как растревоженный улей. В первом ряду поднялся один из командиров:

— Пхи? Пхи? — Куда? В какую сторону?

Зуга опустил руки, подождал, пока напряжение достигнет наивысшей точки, и махнул кулаком в сторону далеких голубых холмов на юге:

— Лапхайя! — Туда!

Раздался гул одобрения; впрочем, то же самое было бы, если бы Зуга указал на север или на запад. Они были готовы в путь. Куда — неважно. Старшие групп, индуны, громко переводили для тех, кто не понимал. Первый одобрительный рев толпы сменился неистовым гамом, но вдруг стих, и Зуга быстро обернулся.

К нему подошел Камачо Перейра, лицо которого потемнело от гнева. Он впервые услышал о том, что Зуга собирается идти на юг, и кричал с такой яростью, что с губ слетали брызги слюны. Он говорил на одном из местных диалектов, и говорил так быстро, что майор понимал лишь отдельные слова. Однако смысл был ясен, Баллантайн увидел, какой испуг появился на лицах людей, сидящих перед ними на корточках.

Камачо предупреждал их об опасностях, таящихся за южными холмами. Зуга расслышал слово «Мономотапа» и понял, что тот говорит о грозных армиях легендарной империи, о не знающих жалости легионах, чье любимое развлечение — отрезать мужчинам половые органы и заставлять оскопленных врагов их съедать. Испуг на черных лицах слушавших вскоре сменился ужасом, а ведь Камачо говорил всего несколько секунд; еще минута — и никакая сила не заставит караван выступить в путь, еще две минуты — и к утру все носильщики разбегутся.

Спорить с португальцем было бессмысленно — разразится лишь грязная крикливая перепалка, которую весь собравшийся лагерь выслушает с большим интересом. Зуга давно понял: африканцы, как и азиаты, которых он хорошо узнал в Индии, испытывают огромное уважение к победителю, и успех производит на них сильное впечатление. Если он вступит в недостойные пререкания, да еще на языке, которого никто из зрителей не понимает, он не сможет выказать ни одного из этих качеств.

— Перейра! — рявкнул майор, перекрывая поток слов португальца, и тот на мгновение замолчал.

Зуга обладал свойственным англичанам обостренным представлением о честной игре и не мог перед нападением не предупредить противника. Как только португалец повернулся к нему лицом, он двумя легкими шагами подскочил к нему и левой рукой хлестнул Камачо по глазам, заставив того выставить обе руки, чтобы защитить лицо. В тот же миг Зуга ударил его кулаком в живот, прямо под ребра. Тот согнулся пополам, дыхание со свистом вырвалось из разинутого перекошенного рта, рука опустилась, прикрывая ушибленный живот и открыв лицо для следующего удара.

Короткий удар левой рукой пришелся португальцу прямо в челюсть, справа. Фетровая шляпа слетела с головы. Глаза выкатились на лоб, бешено сверкнули белки, и колени Камачо подкосились. Он рухнул вперед, не попытавшись смягчить падение, и уткнулся лицом в серую песчаную землю. Тишина длилась лишь одно мгновение, потом зрители разразились криками. Почти все они отведали сапога или плети управляющего лагерем и теперь радостно похлопывали друг друга по плечу. Трепет, который вселила в них короткая речь Камачо, развеялся от удивления перед быстротой и действенностью этих двух ударов. Они никогда раньше не видели, как человек бьет сжатой в кулак рукой, и новизна такого вида драки привела их в восторг.

Майор небрежно повернулся спиной к распростертому телу. На его лице не было ни следа гнева, напротив, прохаживаясь перед рядами зрителей, он слегка улыбался. Зуга поднял руку, чтобы утихомирить их.

— С нами идут солдаты, — сказал он тихим голосом, который, однако, долетел до ушей каждого из собравшихся, — и вы видели, как они стреляют.

В этом он удостоверился лично, и весть о лихих ружьях сержанта Черута будет лететь далеко впереди каравана.

— Видите этот флаг? — Майор махнул рукой в сторону красно-бело-синего полотнища, развевавшегося на импровизированном флагштоке над главной палаткой. — Ни один человек — ни вождь, ни воин не посмеют…

— Зуга! — вскрикнула Робин.

В ее голосе звучал такой ужас, что он мгновенно отскочил и развернулся, как в танце, двумя быстрыми шагами. Толпа взорвалась единственным словом, долгим глубоким «джи!». От этого звука кровь леденела в жилах: таким криком африканские воины подбадривают себя или другого в кульминационный миг битвы не на жизнь, а на смерть.

Удар Камачо был направлен в поясницу. Португалец не раз дрался на ножах и не пытался целиться в более уязвимое место между лопатками, потому что там лезвие может скользнуть по ребрам. Он метил в мягкую впадину над почками, и Зуга, даже услышав крик Робин, не успел отскочить. Острие ножа зацепило его бедро, разорвав ткань брюк, кожа и плоть под пятнадцатисантиметровой прорехой раскрылись, и колено залила ярко-алая кровь.

— Джи! — звучала грозная песнь.

Камачо снова ударил вытянутой правой рукой, стараясь попасть в живот противника сбоку. Мелькнуло лезвие, двадцать пять сантиметров закаленной стали зашипели, как рассерженная кобра, и Зуга отскочил, вскинув руки и втянув живот. Он ощутил резкий рывок, острие зацепилось за рубашку, но не коснулось кожи.

— Джи! — Камачо сделал выпад.

Его лицо опухло и покрылось багровыми и белыми пятнами, от ярости и последствий удара в челюсть глаза стали узкими. Увернувшись от лезвия, майор ощутил жгучую боль в ране на бедре, струя теплой крови на ноге потекла сильнее.

Оказавшись вне пределов досягаемости ножа, Зуга остановился. Он услышал, как щелкнул взводимый курок, и краем глаза заметил, что сержант Черут вскинул «энфилд», выжидая удобного момента, чтобы выстрелить в португальца.

— Нет! Не стреляй! — крикнул Зуга.

Ему не улыбалось получить пулю в живот, потому что они с Камачо кружились совсем рядом друг с другом. Подрагивающее острие ножа, казалось, крепко связало их.

— Сержант, не стрелять!

Была и другая причина, по которой он не хотел ничьего вмешательства. За ним следили сто человек, люди, с которыми ему предстоит идти и работать долгое время. Он должен был завоевать их уважение.

— Джи! — распевали зрители.

Камачо задыхался от ярости. Опять клинок в его правой руке прошелестел, как крыло летящей ласточки, но на этот раз Зуга оказался чересчур поспешен. Он, не глядя, отскочил назад на полдюжины шагов, на миг потерял равновесие и упал на одно колено. Чтобы удержаться, он оперся о землю рукой. Но, когда португалец снова налетел на него, он вскочил на ноги и изогнулся бедрами вбок, как матадор, увертывающийся от бегущего быка. В руке Зуга сжимал горсть крупного серого песка.

Его взгляд был прикован к глазам португальца — намерения Камачо выдадут глаза, а не нож. Глаза метнулись влево, рука сделала обманное движение в другую сторону, Зуга шагнул вслед за клинком и был снова готов встретить нападение. Перейра развернулся.

Они медленно кружили напротив друг друга, шаркая ногами и взметая клубы светлой пыли. Камачо держал нож низко и осторожно им шевелил, словно дирижировал оркестром, исполняющим некую грустную мелодию, но Зуга, не отрывая взгляда от его глаз, начал замечать первые признаки нервозности, неуверенного трепета. Майор подскочил, оттолкнувшись правой ногой.

— Джи! — взревели зрители.

Камачо в первый раз сдвинулся с места. Он отскочил назад и торопливо развернулся, а Зуга остановился и сделал обманный выпад, намереваясь ударить в незащищенный бок.

Еще дважды молодой Баллантайн угрожающими выпадами заставлял португальца отступать, и наконец хватило лишь легкого обманного движения плечом, чтобы Камачо отшатнулся. Зрители начали смеяться, сопровождая каждое его отступление насмешливыми криками. Ярость Камачо сменилась страхом, он сильно побледнел. Зуга по-прежнему следил за его глазами — они метались по сторонам, ища путь к спасению, но нож все так же качался между ним и португальцем, блестящий, острый как бритва, шириной в три пальца, с желобком по всей длине, чтобы при погружении во влажную плоть он не мог к ней присосаться.

Португалец снова стрельнул глазами, и Зуга шагнул в сторону, чтобы Камачо, сжимающий нож, потянулся за ним. Майор выставил одну руку, чтобы противник следил за ней, а другую руку держал внизу. Он подошел к ножу так близко, как только мог, и, когда проводник сделал выпад, увернулся и, крутанувшись, швырнул в глаза Камачо горсть песка, ослепив его. Затем мгновенно шагнул прямо на нож: его последний шанс заключался в том, чтобы схватить Камачо за запястье, пока противник не прозрел.

— Джи! — завопила толпа, когда рука португальца оказалась в ладони Зуги. Он сжал ее и со всей силой дернул вниз.

Из глаз Перейры ручьями текли слезы, он часто моргал, острые песчинки кололи ничего не видящие глаза. Он не мог приноровиться к весу Зуги и сдержать нападавшего, потому что тот, вцепившись ему в запястье, сбил его с ног. Противник опрокинулся, майор шагнул назад и, используя вес падающего тела, сильно дернул кверху его руку с ножом. В плече Камачо с упругим щелчком что-то подалось, и он, визжа, упал лицом вниз с закрученной за спину рукой.

Зуга рванул еще раз, португалец пронзительно, по-девичьи завопил и выронил нож. Он сделал слабую попытку поднять его другой рукой, но победитель наступил на лезвие обутой в сапог ногой, поднял нож и отошел, сжимая в правой руке тяжелое оружие.

— Булала! — распевали зрители. — Булала! — Убей его! Убей его! — Они хотели увидеть кровь — это был бы естественный конец поединка, и все жаждали его.

Зуга глубоко воткнул нож в ствол акации и рванул упругую сталь. Со звуком, громким, как пистолетный выстрел, нож переломился у рукоятки. Майор с презрением отшвырнул обломок.

— Сержант Черут, — приказал он. — Уберите его из лагеря.

— Я бы его убил, — сказал, подойдя, маленький готтентот и ткнул дулом «энфилда» в живот Камачо.

— Можешь пристрелить, если он попытается вернуться в лагерь. А пока просто прогони.

— Большая ошибка. — На курносом лице сержанта Черута появилось комично-траурное выражение. — Дави скорпиона до того, как он ужалит.

— Ты ранен? — Подбежала к брату Робин.

— Царапина.

Зуга развязал шейный платок и прижал его к ране на бедре, потом, стараясь не хромать, пошел в палатку. Надо было спешить, ибо силы его покидали, майор чувствовал головокружение и тошноту, рану жгло нестерпимо, а он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как у него дрожат руки.

— Я вправила ему плечо, — сказала Робин брату, перевязывая рану на бедре. — Не думаю, что что-то сломано, кость встала на место очень легко. Но ты, — она покачала головой, — ты не сможешь идти. При каждом шаге швы будут расходиться.

Сестра оказалась права — они смогли выступить лишь через четыре дня, и Камачо использовал это время с большой выгодой. Он ушел через час после того, как Робин вправила вывихнутое плечо, взяв с собой долбленое каноэ и четырех гребцов. Они отплыли вниз по течению Замбези. Гребцы хотели причалить к берегу, чтобы разбить лагерь, но Камачо зарычал на них. Он скорчился на носу, баюкая раненую руку, которая даже после того, как ее вправили и повесили на перевязь, болела так, что едва он пытался задремать, как под закрытыми веками мелькали белые искры.

Он и рад был бы отдохнуть, но ненависть гнала его вперед, и долбленое каноэ стрелой летело вниз по реке, освещенной полной луной, медленно бледневшей на заре нового дня.

В полдень Камачо высадился на южном берегу Замбези, в туземной деревушке Чамба, в полутора сотнях километров ниже Тете.

Расплатившись с гребцами, он нанял двух носильщиков, чтобы нести ружье и скатанное одеяло. Потом сразу же отправился в путь по узким пешеходным тропкам, проложенным за долгие столетия странствующими людьми и мигрирующими животными; их сеть пронизывает весь африканский континент, как кровеносные сосуды — живое тело.

Через два дня он достиг Дороги Гиены, что спускается к морю с гор Страха — Иньянзага. Дорога Гиены — тайный путь. Она шла параллельно старой дороге от побережья до Вила-Маника, на шестьдесят четыре километра севернее, вдоль реки Пунгве, чтобы для тех, кто против воли бредет по ней долгим, последним путем в другие земли, на другие континенты, всегда была вода

Вила-Маника — последний форпост португальской власти в Восточной Африке. Правящий губернатор специальным указом запретил любому человеку, черному или белому, португальцу или иностранцу, заходить дальше этой крепости с глинобитными стенами и путешествовать к призрачной цепи гор с устрашающим названием. Пользуясь этим, торговцы втайне проложили Дорогу Гиены. Она поднималась сквозь густые леса нижних склонов к холодным травянистым пустошам на вершинах гор.

Переход от Чамбы до реки Пунгве составлял двести пятьдесят километров. Совершить его за три дня, да еще с мучительной болью в заживающем плече — немалый труд, и, дойдя до места, Камачо неодолимо захотелось отдохнуть. Но он пинками поднял носильщиков на ноги и оскорблениями и плетью погнал их по пустынной дороге.

Она была вдвое шире пешеходных тропинок, по которым они сюда добрались. По ней могли идти люди колонной по двое — именно так, а не цепочкой по одному, совершались переходы в Африке. Хотя поверхность дороги была утоптана до каменной твердости сотнями босых ног, Камачо с удовлетворением заметил, что по ней несколько месяцев никто не ходил, разве что случайное стадо антилоп, да однажды, с неделю назад, прошел старый слон — огромные кучи его помета давно засохли.

— Караван еще не проходил, — пробормотал Камачо, вглядываясь в деревья в поисках очертаний стервятников и безуспешно высматривая в подлеске вдоль дороги крадущиеся тени гиен.

Повсюду валялось немало человеческих костей, то тут, то там встречались толстые бедренные кости, не поддавшиеся железным челюстям пожирателей падали, или другие не замеченные хищниками останки, все они давно высохли и побелели. Это были следы предыдущего каравана, прошедшего здесь три месяца назад.

Камачо пришел к дороге вовремя. Теперь он двинулся вдоль нее, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться, или посылая одного из носильщиков залезть на дерево и оглядеть окрестности.

Однако первый далекий звук множества голосов донесся до них только через два дня. На этот раз португалец сам залез на высокое дерево умсис, росшее у дороги. Вглядевшись вдаль, он увидел парящих кругами стервятников — колесо из черных крапинок медленно вращалось на фоне серебристо-голубых облаков, словно птиц захватил невидимый небесный водоворот.

Он сидел в десяти метрах над землей и слушал, как гул голосов, становясь все громче, превратился в пение. Это была не песня радости, а горестная погребальная панихида, медленная и душераздирающая, которая то нарастала, то стихала, доносимая ветерком и сглаживаемая неровностями земли, но с каждым разом она доносилась все громче. Наконец Камачо смог различить вдалеке голову колонны — она, словно изувеченный змей, выползала из леса на открытую поляну, находившуюся немногим более полутора километров впереди.

Португалец соскользнул по стволу дерева на землю и поспешил вперед. Перед главной колонной шел вооруженный отряд — пять чернокожих с ружьями, одетых в лохмотья европейского платья, но возглавлял их белый, коротышка с лицом злобного гнома, сморщенным и обожженным солнцем. В густых свисающих черных усах поблескивала седина, но походка была легкой и упругой. Он узнал Камачо на расстоянии двухсот шагов, снял шляпу и помахал ею.

— Камачо! — крикнул он, и мужчины, кинувшись друг к другу, обнялись, потом, отстранившись, радостно засмеялись.

Первым опомнился Перейра — он перестал смеяться, нахмурился и сказал:

— Альфонсе, мой возлюбленный брат, у меня плохие новости, хуже некуда.

— Англичанин? — Альфонсе все еще улыбался. У него не хватало одного верхнего зуба, и поэтому холодная, безрадостная улыбка казалась не такой опасной, какой была на самом деле.

— Да, англичанин, — кивнул Камачо. — Ты о нем знаешь?

— Знаю. Отец мне писал.

Альфонсе был самым старшим из оставшихся в живых сыновей губернатора Келимане, чистокровным португальцем, рожденным в законном браке. Его мать приехала из Лиссабона сорок лет назад. Бледную, болезненную невесту выписали по почте. Она родила одного за другим трех сыновей. Первые двое умерли от малярии и детской дизентерии, не дожив до появления высохшего желтого малютки, которого нарекли Альфонсе Хозе Вила-и-Перейра. Все ожидали, что он будет похоронен рядом с братьями еще до конца сезона дождей. Однако к концу дождливого сезона похоронили не его, а мать, а малыш расцвел у груди черной кормилицы.

— Значит, он не пошел на север? — спросил Альфонсе, и Камачо виновато опустил глаза — он разговаривал со старшим братом, чистокровным и рожденным в законном браке.

Сам Камачо был незаконным сыном, полукровкой, происходившим от некогда красивой мулатки, наложницы губернатора, которая теперь растолстела, поблекла и, позабытая, доживала свои дни на задворках сераля. Его даже не признали сыном, он вынужден был носить постыдное звание племянника. Одного этого хватило бы, чтобы выказывать брату уважение, но он к тому же знал, что Альфонсе столь же решителен, каким был в молодости отец, только еще суровее. Камачо сам видел, как он, распевая жалостливое фадо[11], запорол человека насмерть, аккомпанируя традиционной любовной песне свистом и ударами кнута.

— Не пошел, — неохотно признал Камачо.

— Тебе велели за этим проследить.

— Я не мог его остановить. Он ведь англичанин. — Голос Камачо дрогнул. — Он упрям.

— Об этом мы еще поговорим, — холодно пообещал Альфонсе. — А теперь быстрей выкладывай, где он и куда собирается идти.

Камачо отбарабанил заранее приготовленное объяснение, осторожно обходя самые острые углы повествования, упирая на такие детали, как богатство экспедиции Баллантайнов, и умалчивая о тяжелых кулаках англичанина.

Альфонсе опустился на землю в тени придорожного дерева и задумчиво слушал, пожевывая конец свисающего уса и заполняя про себя зияющие провалы в повествовании брата. Заговорил он только в конце:

— Когда англичанин выйдет из долины Замбези?

— Скоро, — уклонился от прямого ответа Камачо, ибо непредсказуемый майор мог быть уже на полпути к горам. — Хоть я и изрядно поранил этого человека, может быть, его несут на носилках.

— Нельзя допускать, чтобы он вошел в Мономотапу, — отрезал Альфонсе и одним гибким движением встал на ноги. — Лучше всего сделать дело в дурных землях в низовьях долины.

Он оглянулся на извилистую дорогу. До головы колонны все еще было больше полутора километров, она пересекала прогалину, поросшую золотистой травой. В двойной цепи согбенных, загребающих ногами созданий с ярмом на шее, казалось, нет ничего человеческого, но пение их было печальным и прекрасным.

— Могу дать пятнадцать человек.

— Этого не хватит, — торопливо перебил Камачо.

— Хватит, — холодно ответил брат, — если делать дело ночью.

— Двадцать человек, — молил Перейра. — С ним солдаты, обученные солдаты, он и сам солдат.

Альфонсе молчал, взвешивая все за и против — самая тяжелая часть Дороги Гиены лежала позади, и с каждым километром пути к побережью земли становились все более обжитыми, риск уменьшался, и надобность в охране была не такой острой.

— Двадцать! — отрывисто согласился он и повернулся к Камачо. — Но ни один из чужаков не должен уйти. — Глядя в холодные черные глаза брата, Камачо почувствовал, что по спине ползут мурашки. — Не оставляйте ни следа, заройте их поглубже, чтобы шакалы и гиены не раскопали. Пусть носильщики несут снаряжение экспедиции до условленного места в горах, а после этого их тоже убейте. Мы отнесем его на побережье со следующим караваном.

— Си. Си. Понял.

— Не проваливайся больше, мой милый кузен-братец. — Ласковое слово прозвучало в устах Альфонсе как угроза, и Камачо нервно сглотнул.

— Немного отдохну и отправлюсь в путь.

— Нет, — покачал головой Альфонсе. — Пойдешь сейчас же. Стоит англичанину перейти через горы, как вскоре там не останется ни одного раба. Хватит с нас того, что двадцать лет у нас не было золота, а если поток рабов тоже иссякнет, и я, и отец будем недовольны — очень недовольны.

По приказу Зуги долгий печальный рев рогов куду разорвал тишину темного предутреннего часа.

Индуны подхватили клич: «Сафари! Выходим!» — и тычками подняли спящих носильщиков с тростниковых циновок. На ночь лагерные костры притушили, оставив лишь тлеющие кучки тусклых красных углей, подернутых мягким серым пеплом. Как только в них подбросили свежих дров, они вспыхнули, озарив похожие на зонтики кроны акаций пляшущим желтым светом.

Столбы белесого дыма вознесли к безветренному темному небу запах жарящихся лепешек ропоко. Языки пламени разгоняли ночной холод и кошмары, и приглушенные голоса звучали громче, бодрее.

— Сафари! — раздался клич, и носильщики начали выстраиваться в колонну.

Во мраке двигались призрачные фигуры. Разгорающаяся заря высветлила небо и пригасила звезды, фигуры людей стали отчетливее.

— Сафари! — В суматошной массе людей и снаряжения начал появляться порядок.

Поток носильщиков, словно длинная вереница больших блестящих муравьев-серове, что вдоль и поперек бороздят африканскую землю, пополз в сторону мрачно застывшего леса.

Проходя мимо Зуги и Робин, стоявших в воротах терновой изгороди, они приветственно восклицали и делали несколько шагов танцующей походкой, чтобы выказать свою преданность и энтузиазм. Робин смеялась вместе с ними, а Зуга ободрительно покрикивал на них.

— У нас больше нет проводника, и мы не знаем, куда идем. — Она взяла брата за руку. — Что с нами будет?

— Если бы мы знали, было бы не так здорово.

— Был бы хоть проводник.

— Я не охотился, а дошел до предгорий, и это куда дальше, чем добирался этот чванливый португалец, дальше, чем заходил любой белый человек, за исключением, разумеется, отца. Пойдем за мной, сестренка, проводником буду я.

Робин окинула его взглядом. Заря разгоралась.

— Я так и знала, что ты не охотишься, — сказала она.

— Склоны долины сильно пересечены и труднопроходимы, но в подзорную трубу я рассмотрел два прохода, которые, по-моему, ведут…

— А что за ними?

Зуга засмеялся.

— Вот это и выяснится. — Он обнял ее за талию. — Это-то и самое замечательное.

Несколько мгновений она внимательно вглядывалась в лицо брата. Недавно отпущенная борода подчеркивала сильную, почти упрямую линию его подбородка. Уголки губ по-пиратски бесшабашно приподнимались, и Робин поняла, что человек с обычным складом ума никогда бы не замыслил и не организовал такую экспедицию. Робин знала, что Зуга храбр, это доказывали его подвиги в Индии, и все-таки, глядя на его наброски и акварели, читая короткие заметки для будущей книги, она обнаруживала в нем душевную тонкость и воображение, о каких и не подозревала. Такого человека было нелегко узнать и понять до конца.

Может быть, ему и можно рассказать о Саре и мальчике, даже о Манго Сент-Джоне и той ночи в каюте «Гурона». Когда он смеялся вот так, суровые черты смягчались, лицо светилось добротой, в глазах сверкали зеленые искорки.

— Мы и приехали сюда только потому, что это здорово.

— И еще за золотом, — поддразнила она, — и за слоновой костью.

— Да, ей-Богу, еще за золотом и слоновой костью. Пошли, сестренка, тут-то все и начинается.

Зуга захромал следом за колонной, хвост которой исчез в акациевом лесу. Он берег раненую ногу и при ходьбе по песчаной земле опирался на недавно вырезанный посох. Мгновение Робин колебалась, потом, пожав плечами и отбросив сомнения, побежала догонять брата.

В первый день хорошо отдохнувшие носильщики шли бодро, по ровной долине идти было легко, так что Зуга объявил тирикеза — двойной переход. В этот день колонна, как бы медленно она ни двигалась, оставила позади много километров серой пыльной дороги.

Они шли, пока ближе к полудню не наступила жара. Безжалостное солнце высушивало пот в ту же секунду, как только он выступал, оставляя на коже крохотные кристаллики соли, сверкавшие в лучах солнца, как алмазы. Они нашли тенистое место и неподвижно пролежали весь жаркий полдень. Зашевелились только ближе к вечеру, когда заходящее солнце создало иллюзию прохлады и рев рога антилопы-куду поднял их на ноги.

Вторая половина тирикеза длилась до заката, когда земля под ногами стала неразличима в темноте.

Костры гасли, голоса носильщиков из-за терновой ограды доносились все тише, перешли сначала в редкое бормотание, потом в тихий шепот, и наконец наступила полная тишина. Только тогда Зуга вышел из палатки и молча, как дитя ночи, захромал из лагеря.

За спиной его висел «шарпс», в одной руке был посох, в другой — фонарь, в кобуре на поясе висел кольт. Выйдя из лагеря, он зашагал так быстро, как только позволяла раненая нога. Пройдя более трех километров по свежевытоптанной тропе, он дошел до упавшего дерева — условленного места встречи.

Баллантайн остановился и тихо свистнул. Из подлеска в полосу лунного света вышел невысокий человек, держа ружье на изготовку. Трудно было не узнать эту вихляющую походку и настороженную посадку головы на узких плечах.

— Все в порядке, сержант.

— Мы готовы, майор.

Зуга осмотрел засаду, в которой сержант Черут спрятал людей вдоль тропы. Маленький готтентот хорошо разбирался в местности, и майор ощутил, что с каждым таким проявлением воинского мастерства его доверие и симпатия к сержанту возрастают.

— Затянемся? — спросил Ян Черут, уже сжимая во рту глиняную трубку.

— Не кури. — Зуга покачал головой. — Они почувствуют запах дыма.

Ян Черут неохотно сунул трубку в карман.

Зуга выбрал себе позицию в центре засады, где мог устроиться поудобнее у ствола упавшего дерева. Он со вздохом опустился на землю, неуклюже вытянув перед собой раненую ногу — после тирикеза предстоит долгая утомительная ночь.

Через несколько дней луна достигнет полнолуния, но уже сейчас при ее свете можно было бы прочитать заголовки газет. В кустарнике шелестели и шуршали мелкие зверьки, и приходилось быть настороже и напрягать слух, чтобы что-то расслышать.

Зуга первым услышал хруст гравия под чьими-то шагами. Он тихо свистнул, и Ян Черут щелкнул пальцами, подражая щелканью черного жука-скарабея, чтобы сообщить, что он наготове. Луна низко повисла над холмами, ее свет, проходя через ветви деревьев, окрашивал все вокруг тигровыми серебристыми и черными полосами и обманывал глаз.

В лесу что-то мелькнуло и исчезло, но Зуга уловил шорох босых ног на песчаной тропке, и вдруг они появились прямо перед ним — безмолвные крадущиеся тени. Зуга их сосчитал — восемь, нет, девять. У каждого на голове был тяжелый громоздкий узел. Майор вскипел от негодования, но в то же время ощутил мрачное удовлетворение от того, что ночь прошла не напрасно.

Как только первый из цепочки поравнялся с упавшим деревом, он нацелил ствол «шарпса» вверх и нажал на курок. Грохот выстрела разорвал ночь на сотни отголосков, эхом перекатывавшихся по лесу, и в тишине прозвучал как удар грома с небес.

Девять темных фигур застыли от ужаса. Не успело утихнуть эхо, как готтентоты Черута с громкими криками налетели на них со всех сторон.

Их нечеловеческий вой так леденил душу, что даже Зуга испугался, а на жертв он оказал поистине волшебное действие. Они уронили тюки и, парализованные суеверным ужасом, рухнули на землю, огласив лес жалобными воплями. Потом раздался стук дубинок по черепам и съежившимся телам, и визг и вопли зазвучали с новой силой.

Люди Яна Черута немало потрудились, выбирая и вырезая дубинки, и теперь пустили их в ход с жадным ликованием, стремясь расквитаться за ночь, проведенную в лишениях и скуке. Сержант Черут был в самой гуще схватки. От возбуждения он почти потерял голос и лишь визгливо тявкал, как обезумевший фокстерьер, загнавший на дерево кошку.

Зуга понимал, что вскоре придется остановить готтентотов, чтобы они кого-нибудь не убили или не изувечили всерьез, но наказание было заслуженным, и он подождал еще минуту. Майор даже сам внес в дело свою лепту. Один из распростертых людей вскочил на ноги и попытался удрать в подлесок, но майор взмахнул посохом и подсек убегавшего, а когда тот снова вскочил, словно на пружинах, Зуга коротким ударом правого кулака в челюсть опрокинул его в пыль.

Потом, отойдя от побоища, он вынул из нагрудного кармана одну из немногих оставшихся сигар, прикурил от фонаря и с удовольствием затянулся. Готтентоты начали уставать, их рвение ослабло. Ян Черут наконец обрел голос и впервые заговорил членораздельно:

— Slat hulle, kerels! — Бей их, ребята!

Пора их останавливать, решил Зуга и открыл заслонку фонаря.

— Хватит, сержант, — приказал он.

Звуки ударов стали реже и постепенно стихли совсем. Готтентоты отдыхали, опираясь на дубинки, тяжело дыша и обливаясь потом.

Пытавшиеся дезертировать носильщики с жалобными стонами распростерлись на земле, вокруг валялась их пожива. Некоторые из тюков разорвались. Ткань и бусы, фляги с порохом, ножи, зеркала и стеклянная бижутерия рассыпались по земле и смешались с пылью. Зуга разъярился с прежней силой, когда узнал оловянный ящик, в котором держал свой парадный мундир и шляпу. Он наградил ближайшего беглеца последним пинком и прорычал сержанту Черуту:

— Поставьте их на ноги и все соберите.

Девятерых носильщиков связали и препроводили в лагерь. Их нагрузили не только тяжелыми тюками, которые те пытались украсть, но и уймой ушибов, ссадин и синяков. Губы распухли и потрескались, у многих не хватало зубов, глаза опухли и затекли, а головы покрылись шишками, как свежесорванные земляные груши.

Гораздо болезненней было то, что весь лагерь до единого человека вышел, чтобы поглумиться и понасмехаться над беглецами.

Зуга выстроил пленников, выложил перед ними награбленное добро и в присутствии их товарищей на плохом, но выразительном суахили произнес речь, в которой уподобил их трусливым шакалам и жадным гиенам и оштрафовал каждого на месячное жалованье.

Представление было встречено с восторгом, публика улюлюканьем откликалась на каждое оскорбление, а виновные пытались сжаться в песчинку и исчезнуть с глаз. Среди зрителей не было ни одного носильщика, который не хотел бы улизнуть из лагеря. Собственно говоря, если бы побег удался, на следующую ночь за первыми последовали бы все остальные, но сейчас, когда план расстроился, они злорадствовали, избежав наказания, и наслаждались страданиями приятелей, вина которых заключалась в том, что их поймали.

Во время полуденного отдыха, между двумя этапами тирикеза следующего дня, носильщики, собравшись кучками в тени рощ мопане, пришли к выводу, что им достался сильный хозяин, такой, которого нелегко надуть, и это давало им уверенность в благополучном исходе предстоящего сафари. Пленение носильщиков-дезертиров, последовавшее сразу за победой над португальцем, неизмеримо укрепило авторитет Зуги.

Старшие групп порешили, что такому человеку подобает иметь хвалебное имя. Они долго совещались и, перебрав множество предложений, остановились на имени Бакела.

«Бакела» означало «тот, кто бьет кулаком», ибо из всех достоинств майора это поразило их сильнее всего.

Теперь они были готовы идти за Бакелой в огонь и в воду, и, хотя Зуга с тех пор каждую ночь раскидывал позади колонны сеть верных готтентотов, ни одна рыбка в нее не попалась.

— Сколько? — прошептал Зуга.

Ян Черут качнулся на пятках, пососал пустую глиняную трубку, задумчиво скосил восточные глаза и пожал плечами:

— Слишком много, не сосчитать. Две сотни, три сотни, может, все четыре.

Сотни раздвоенных копыт изрыли землю в мягкую пушистую пыль, круглые лепешки навоза с концентрическими кругами на верхушке были точно такими же, как у домашнего скота. В жарком воздухе долины Замбези повис густой запах хлева.

Уже час охотники шли через редкий лес мопане по пятам небольшого стада буйволов. Им приходилось сгибаться, чтобы пройти под низко нависшими ветвями, усеянными толстыми блестящими листьями, похожими по форме на раздвоенные следы. Они вели из леса, и там к ним присоединялось другое стадо, гораздо больше первого.

— Далеко до них? — снова спросил Зуга, и сержант хлопнул себя по шее, сгоняя буйволиную муху.

Величиной с пчелу, она была тускло-черного цвета и жалила, словно добела раскаленная игла.

— Мы уже так близко, что мухи, вьющиеся вокруг стада, еще не улетели. — Он ткнул пальцем в ближайшую кучу влажного навоза. — И помет еще теплый, — продолжал Ян Черут, вытирая палец сухой травой, — но они ушли в дурные земли. — Он указал подбородком вперед.

Неделю назад отряд дошел до склонов долины, но все возможные пути, обследованные Зугой в подзорную трубу, вблизи оказались тупиками. Ущелья заканчивались обрывистыми скальными стенами или ужасающими пропастями.

Они повернули на запад и пошли вдоль откоса. Зуга с небольшой группой разведчиков отправился вперед. Но день за днем по их левую руку маячили непреодолимые горные склоны, отвесно вздымавшиеся в небо. И даже ниже главного склона земля была изрыта глубокими ущельями и оврагами, утесами и черными скалами, усеяна грудами огромных валунов. Овраги заросли серым терновником, кусты переплелись так тесно, что приходилось ползти под ними на четвереньках, а поле зрения ограничивалось метром-другим. Стадо буйволов, которое они преследовали, скрылось в одном из таких узких ущелий. Их толстые шкуры были неуязвимы для острых красных колючек терновника.

Зуга достал из ранца, висевшего за плечами носильщика, подзорную трубу и внимательно осмотрел местность. Молодого Баллантайна снова поразила ее дикая, грозная красота, и в сотый раз за последние несколько дней он спросил себя, существует ли в этом лабиринте путь в империю Мономотапа.

— Ты слышал? — спросил Зуга, внезапно опустив подзорную трубу.

Звук был похож на мычание стада молочных коров, возвращающихся на ферму.

— Ja! — кивнул сержант Черут, и печальный звук снова эхом прокатился по черным утесам из железной руды. Ему ответило мычание теленка. — Они залегли там, в кустах жасмина. До заката они больше не двинутся.

Майор взглянул на солнце. Оно достигнет зенита часа через четыре. Ему нужно кормить сотню голодных ртов, а последнюю сушеную рыбу он выдал два дня назад.

— Нужно идти за ними, — сказал он.

Черут вынул трубку из желтых зубов и задумчиво сплюнул в пыль.

— Я счастливый человек, — сказал он. — С чего бы мне хотеть сейчас умереть?

Зуга снова поднял подзорную трубу и, осматривая гребни возвышенности, замыкающей глухую лощину, представил, как это будет выглядеть. Едва раздастся первый выстрел, как жасминовые кустарники наполнятся огромными разъяренными черными зверями.

Случайный ветерок, спустившийся в узкую долину, принес еще одну мощную волну запаха стада.

— Ветер дует вниз, в долину, — сказал Зуга.

— Они нас не почуют, — согласился Черут, но майор имел в виду не это. Он снова осмотрел ближайший гребень. Человек мог подняться по нему прямо к верховью узкой долины.

— Сержант, мы их вспугнем, — улыбнулся он, — как весеннего фазана.

Зуга находил, что туземные имена носильщиков слишком трудны, чтобы их произносить, и слишком сложны, чтобы запоминать. Носильщиков было четверо, он сам тщательно их подобрал, отклонив дюжину других претендентов, и прозвал Мэтью, Марком, Люком и Джоном. Такая честь возносила их на невиданную высоту, и они с усердием стремились усвоить свои обязанности. Через несколько дней они хорошо перезаряжали ружья, пусть не так виртуозно, как оруженосцы Камачо Перейры, но, в общем, сойдет.

Зуга нес «шарпс», а каждый из четырех носильщиков был вооружен слоновым ружьем десятого калибра, как советовал старый Харкнесс. В любой момент стоило майору лишь протянуть руку назад, как в ней оказывалось заряженное ружье.

Кроме слоновых ружей, носильщики несли скатанное одеяло, бутыль с водой, брезентовый мешок с едой, запас пуль и пороха и глиняный горшочек с огнем. Там лежал тлеющий комок моха и сухих опилок, из которого в несколько секунд можно было раздуть пламя. Такие блага цивилизации, как восковые спички, следовало поберечь, чтобы их хватило на долгие месяцы и годы.

Зуга освободил Люка, самого проворного и худого из четверых, от всей поклажи, кроме горшочка с огнем, указал на тропинку, ведущую вдоль утеса, и подробно разъяснил, что он должен делать.

Все слушали с одобрением, даже сержант Черут под конец глубокомысленно кивнул:

— Моя старая мать перед тем, как выгнать меня из дома, говаривала: «Ян, помни, все дело в мозгах».

В устье лощины, там, где она переходит в лес мопане, выходили на поверхность оголенные скальные породы — черные валуны из магнетита, принявшие под воздействием солнца и выветривания причудливые формы. Они образовывали природный редут по грудь высотой, за его стенами, пригнувшись, мог укрыться человек. В ста шагах впереди лощину перекрывал плотный частокол серо-стальных кустов терновника, но перед ним земля была чистой, там поднималось лишь несколько низкорослых кустов-подростов мопане и куртинки жесткой засохшей меч-травы высотой по плечо.

Зуга отвел отряд под скальное укрытие, а сам залез на вершину, чтобы следить в подзорную трубу за продвижением почти обнаженного носильщика — Люк осторожно карабкался по гребню утеса. Через полчаса он забрался по склону так высоко, что Зуга потерял его из виду.

Прошел еще час, и в верховьях лощины в нагретый воздух поднялась тонкая струйка белого дыма. Под легким дуновением ветерка она изящно изогнулась, как страусовое перо.

Словно по волшебству, эту струйку окружило другое облако, живое, пестрящее сотнями черных крапинок, что вились и метались вокруг. До Зуги донеслись еле слышные крики потревоженных птиц, и в подзорную трубу он различил радужное бирюзово-сапфировое оперение голубых соек. Они, кувыркаясь, ловили насекомых, вспугнутых языками пламени. Пиршество с ними разделяли переливчато-черные кукушки-дронго с длинными раздвоенными хвостами; кружась в облаках дыма, они сверкали на солнце металлическим блеском.

Люк хорошо делал свое дело. Одна за другой в воздух взвивались все новые струйки дыма. Зуга удовлетворенно хмыкнул. Поднимаясь в воздух, струйки соединялись и перегораживали лощину от края до края. Теперь от одного утеса до другого тянулась сплошная дымовая стена, дым стал грязно-черным, заклубился, унося ввысь обрывки горящих листьев и веточек, а потом тяжело покатился в лощину.

Майор вспомнил снежную лавину в Гималаях: завораживающий медленный поток, набирая вес и скорость, катится вниз и, всасывая воздух из долины, поднимает собственный ураган.

Теперь стали видны языки пламени, лижущие терновник; он слышал треск, похожий на шепот далекой реки. Тревожный рев буйволов прокатился по магнетитовым утесам, словно сигнал боевого горна, и шепот пламени усилился до глухого трескучего гула.

Облака дыма застилали солнце, погрузив долину в сверхъестественный мрак, и Зуга почувствовал, что вместе с ярким утренним солнышком исчезает и его храбрость. Эта адская завеса клубящегося черного дыма, казалось, таила в себе вселенскую угрозу.

Из кустов жасмина выскочило стадо антилоп-куду, их вел великолепный самец с закрученными штопором рогами, лежащими параллельно спине. Увидев Зугу, стоящего на вершине скалы, он тревожно фыркнул и развернулся, уводя от верного выстрела своих большеухих перепуганных самок. Их белые пушистые хвосты мелькнули в роще мопане и исчезли.

Зуга занял слишком заметное положение. Он спустился и устроился поудобнее среди камней, проверил боек ударника «шарпса» и взвел большой курок.

Впереди языков пламени над верхушками кустарников вздымалось белое облако пыли, и к реву огня добавился новый звук — глухой гром, от которого дрожала земля под ногами.

— Они идут, — пробормотал Ян Черут, и его маленькие глаза сверкнули.

Из частокола терновника выскочил один буйвол. Это был старый бык с полуоблысевшими плечами и крупом. Его пыльную серую шкуру пересекали тысячи старых шрамов и испещряли проплешины от укусов кустарниковых клещей. Большие колоколообразные уши порвались и обтрепались, кончик одного из круто изогнутых рогов обломился. Он несся неуклюжим галопом, копыта взметали пыль, как взрывы пушечных ядер.

Скоро он промчится мимо скального редута в двадцати шагах от них. Зуга подпустил его на расстояние вдвое большее и вскинул «шарпс».

Майор целился в толстую кожную складку под горлом животного, чтобы попасть в сердце, повредить артерии и крупные кровеносные сосуды. Он не заметил ни отдачи, ни грохота выстрела, лишь следил за полетом свинцовой пули. Над серой шкурой взвилось облачко пыли, а удар был точно таким же, как щелчок ротанговой трости директора школы по его мальчишеской заднице, — резким и упругим.

Наткнувшись на пулю, буйвол не упал и не пошатнулся, вместо этого он развернулся и, казалось, стал вдвое выше — задрав к небу нос, он ринулся в атаку.

Зуга потянулся за вторым ружьем, но рука встретила пустоту. Марк, номер второй его расчета, в ужасе сверкнул белками глаз, пронзительно вскрикнул, отшвырнул слоновое ружье и огромными скачками помчался к роще мопане.

Буйвол заметил убегавшего носильщика, снова повернул и помчался за ним, прогрохотав копытами в трех метрах от майора. Размахивая незаряженным «шарпсом», Зуга в отчаянии кричал, что ему нужно еще одно ружье, но буйвол уже исчез в сером облачке пыли. Он настиг Марка, когда тот добежал до опушки рощи.

Огромная шишковатая голова опустилась, едва не ткнувшись мордой в землю, затем взметнулась вверх с усилием, от которого мускулы на толстой шее вздулись желваками. Марк оглянулся через плечо, на черном лице блеснули расширившиеся глаза, пот ручьями тек по обнаженной спине, розовел разинутый вкрике рот.

Бешено молотя руками и ногами, носильщик взлетел, как тряпичная кукла, брошенная расшалившимся ребенком, и исчез вгустой зеленой листве мопане. Буйвол, не сбавляя скорости, помчался дальше в лес, но Зуга больше ничего не видел: крик сержанта Черута заставил его обернуться.

— Hier kom hulle! — Они идут!

Земля перед ними задрожала, словно в судорогах землетрясения, из укрытия вырвалось основное стадо. Живой массой смело вытоптало кусты терновника и залило долину от края до края.

Позади них нависала плотная завеса пыли, оттуда и появлялись буйволы, бесконечной чередой, ряд за рядом, кивая в такт шагам огромными шишковатыми головами. Открытые пасти наполнились серебристой слюной. Ониревели от страха и ярости, грохот копыт заглушал гул пламени.

Мэтью и Джон, два носильщика Зуги, остались на своих местах. Один из них выхватил у негр разряженный «шарпс» и вложил в его руку толстое ложе слонового ружья.

После «шарпса» ружье показалось тяжелым и разбалансированным, прицельные приспособления — грубыми: мушка представляла собой тупой конус, прицел — глубокую V-образную прорезь.

Сплошная стена животных катилась на них с ужасающей скоростью. Буйволицы были темно-шоколадного цвета, у телят, скакавших по бокам, шкуры лоснились красновато-коричневым, а между зачаточными рожками курчавились рыжие хохолки. Стадо сбилось в такую плотную кучу, что трудно было представить, что животные смогут расступиться и обогнуть скалы. Самая высокая и мускулистая буйволица в переднем ряду шла прямо на майора.

На долю секунды он застыл, целясь ей пряма в грудь, потом выстрелил. Щелкнул пистон, выпустив крошечное облачко белого дыма, и через миг слоновое ружье с оглушительным грохотом выплюнуло сгусток порохового дыма и яркого пламени. Обрывки горящего пластыря взлетели над головами атакующих животных, и Зуге показалось, что одно из них лягнуло его в плечо. Он отшатнулся, отдача высоко вскинула ствол, но громадная туша словно налетела на невидимый барьер. Сто граммов закаленного в ртути свинца ударили ее в грудь и сбили с ног, превратив в катящийся клубок рогов и копыт.

— Том Харкнесс! Эта твоя! — крикнул Зуга, посвящая добычу памяти седобородого охотника, и схватил новое заряженное ружье.

Следом шел буйвол, громадный, черный, тонна разъяренного мяса. Он заметил человека и длинным прыжком попытался перескочить через камни и добраться до него. Он был так близко, что Зуга, казалось, вот-вот коснется его дулом ружья десятого калибра. Снова раздался грохот, вылетел огонь и дым, и в вихре осколков кости и брызг крови полголовы быка отлетело. Он осел на задние ноги, брыкая передними копытами, и рухнул на землю, подняв облако пыли.

Невероятно, но стадо разделилось, галопом обтекая с обеих сторон их скальное убежище. С громким ревом текла колышущаяся двойная река могучих мускулов. Ян Черут, охваченный охотничьей лихорадкой, визгливо потявкивал, ныряя за каменный барьер, чтобы перезарядить ружье. Он откусывал край бумажного патрона, и порох сыпался по его подбородку. Он выплевывал пулю в ружейное дуло и яростно заколачивал ее шомполом, а потом снова вскакивал, чтобы выстрелить в густую массу исполинских туш.

Все длилось не больше двух минут, но казалось, прошла целая вечность. Они, задыхаясь и хватая ртом воздух, стояли среди клубов пыли, а вокруг лежала дюжина огромных черных туш. Барабанный топот стада стих в лесу мопане, а на них с громким ревом надвигалась новая опасность.

Их лизнул первый язык огня. Зуга почуял резкий запах горелых волос. В тот же миг облако пыли внезапно рассеялось, и они несколько секунд вглядывались в картину, от которой отнимались ноги.

Жасминовые кусты не горели, они взрывались столбами пламени.

— Бегите! — крикнул Зуга. — Уходите отсюда!

Рукав его рубашки обуглился, воздух болезненно обжигал легкие. Они добежали до опушки леса мопане. Блестящие зеленые листья пожухли и пожелтели, их края закрутились от пекла. Перед ними заклубился черный дым, и Зуге почудилось, что высыхают его глазные яблоки. Он знал, что сейчас на них обрушились лишь жар и дым, доносимые ветром, но если огонь перескочит через пустошь, они обречены. Перед ним, как привидения, виднелись готтентоты и носильщики. Они пробирались вперед, но слабели и теряли направление.

Внезапно, поглотив их с головой, налетели клубы дыма. Пламя не могло перескочить через открытое пространство, и жар доносился лишь порывами. Густую мглу пронзили лучи солнца, и к ним проник глоток сладкого свежего воздуха. Они с жадностью вдохнули и сгрудились, не в силах произнести ни слова, лишь хлопая себя по тлеющей одежде. Лицо Зуги почернело и покрылось волдырями, он сотрясался в приступе кашля. Переведя дыхание, он хрипло прорычал:

— Мясо, наверно, хорошо прожарилось. — Он указал на туши буйволов.

В этот миг откуда-то сверху тяжело свалилось какое-то существо. Человек поднялся на ноги и с трудом захромал к ним. Зуга хрипло рассмеялся.

— Ты скор на ногу, — приветствовал он Марка-носильщика, и остальные весело подхватили насмешку.

— Когда ты летишь, орлам впору стыдиться, — хохотал Ян Черут.

— Тебе бы жить на верхушках деревьев, — смачно добавил Мэтью, — с твоими волосатыми собратьями.

К вечеру они разделали буйволиные туши на влажные красные ломти и развесили их на коптильных полках. Полки представляли собой скрещенные шесты; под ними разводили медленно дымящий костер из сырого дерева мопане.

Теперь мяса для каравана хватит на много недель.

Камачо Перейра не сомневался, что если просто идти вдоль склона, держась чуть ниже обрывистого края, то в конце концов он набредет на след каравана. Сотня человек, идущих колонной, протопчет тропу, которую не заметит разве что слепой.

Но с каждым днем уверенность его иссякала. Они шли сквозь удушающий зной, от которого дрожал воздух. Жара, казалось, накатывала с удвоенной силой, отражаясь от черных холмиков-копи и магнетитовых скал, сверкавших на солнце, как чешуя чудовищной рептилии.

Из отряда, выделенного ему единокровным братом Альфонсе, он уже потерял двоих. Один неосторожно наступил на что-то вроде кучи сухих листьев, а эта куча в мгновение ока превратилась в разъяренную габонскую гадюку метра в два длиной и толщиной с человеческое бедро. Ее спину украшал отталкивающе красивый ромбовидный узор, голова была размером с мужской кулак. Разинутый рот отливал нежно-розовым оттенком осетрины, оттуда торчали изогнутые зубы сантиметров в восемь длиной. Она впилась в обидчика и выпустила ему в кровь полчашки самого токсичного яда в Африке.

Разорвав змею на клочки залпами из винтовок, Камачо и его спутники поспорили, долго ли еще протянет жертва. Ставками служила предполагаемая добыча. Камачо, единственный обладатель часов, был назначен хронометристом. Все собрались вокруг умирающего. Одни призывали его прекратить бесполезную борьбу, другие хриплыми голосами умоляли продержаться подольше.

У него начались судороги, он изгибался дугой, глаза полезли на лоб, челюсти сжимались в дьявольской усмешке, он потерял контроль над мышцами мочеиспускательного канала. Камачо опустился на колени рядом, поднес к нему связку дымящихся листьев тамбути, чтобы вывести несчастного из шока, и проговорил:

— Еще десять минут — ради старого друга Мачито, продержись еще десять минут!

С той последней судорогой дыхание с ужасающим бульканьем вырвалось из горла умирающего. Когда его сердце перестало биться, Перейра встал и с отвращением пнул тело ногой.

— Он всегда был шакалом, пожиратель падали!

Они принялись сдирать с него вещи, представляющие хоть маломальскую ценность. Из складок тюрбана выпали пять монет, пять тяжелых золотых мухуров Ост-Индской компании.

Во всей этой шайке не было ни одного человека, который не продал бы охотно в рабство родную мать за один золотой мухур, не говоря уже о целых пяти.

Едва блеснуло золото, как все ножи с сардоническим железным смехом выскочили из ножен, и первый, кто попытался потянуться за сокровищем, откатился в сторону, стараясь запихнуть внутренности в аккуратный длинный разрез на животе.

— Пусть лежат! — заорал Камачо. — Не прикасаться, пока не бросим жребий!

Ни один из них не доверял другому, и, пока тянули жребий, все ножи оставались наготове. С завистливым ворчанием победителям позволили подойти по одному и взять свою добычу.

Человек с распоротым животом дальше идти не мог, при каждом шаге его внутренности вываливались наружу, и поэтому он был все равно что мертв. А мертвому, как известно, личные вещи не нужны. Ему оставили рубашку и брюки, все равно эти вещи были порваны и безнадежно запачканы, но стянули все остальное — так же только что они раздели другого бедолагу. Потом, отпуская непристойные шутки, прислонили к основанию ствола марулы, оставив рядом для компании обнаженную жертву змеиного укуса, и отправились дальше вдоль откоса.

Отряд отошел на сотню шагов; на Камачо вдруг нахлынуло сострадание. Много лет они сражались, шли и распутничали бок о бок с умиравшим. Он вернулся.

Тот встретил его измученной усмешкой, от которой потрескались запекшиеся губы. Камачо ответил своей обычной сияющей улыбкой и бросил ему на колени заряженный пистолет.

— Будет лучше, если ты пустишь его в дело прежде, чем ночью тебя найдут гиены, — сказал он.

— Ужасно хочется пить, — проскрежетал умирающий, и из глубокой трещины на нижней губе выступила бусинка крови, яркая, как императорский рубин. Он впился глазами в девятилитровую бутыль с водой, висевшую на бедре Перейры.

Камачо передвинул бутыль на поясе так, чтобы ее не было видно. Содержимое соблазнительно булькнуло.

— Постарайся об этом не думать, — посоветовал он.

Существовала грань, где кончалось сострадание и начиналась глупость. Кто знает, когда и где они в следующий раз найдут воду? В этой проклятой Богом пустыне вода была ценностью, и не следовало попусту переводить ее на того, кто все равно почти что мертв.

Камачо успокаивающе похлопал бывшего приятеля по плечу, одарил последней очаровательной улыбкой и вразвалочку зашагал прочь сквозь кусты терновника, тихо насвистывая и сдвинув набекрень фетровую шляпу.

— Камачито вернулся, чтобы посмотреть, не забыли ли мы чего, — приветствовал его одноглазый абиссинец, когда он поравнялся с колонной, и все расхохотались.

Настроение у них было отличное, бутыли с водой наполнены больше чем наполовину, а впереди, как призрачный болотный огонек, маячила перспектива богатой добычи.

Но передвигаться становилось все труднее и труднее. Камачо еще не доводилось ходить по такой пересеченной и изрытой местности. Приходилось карабкаться на скалистый склон, потом прорубаться вниз сквозь цепкие кусты терновника к следующему сухому речному руслу, и снова вверх.

Кроме того, вполне могло оказаться, что либо англичанин передумал и все-таки направился на север от Замбези, в таком случае они его упустили, либо — и от этой мысли у Камачо мороз продирал по коже — они пересекли след каравана рано утром или поздно вечером и в полутьме не смогли его разглядеть. Совершить такую ошибку было легко, каждый день они пересекали сотни звериных троп, а след могло затоптать стадо зверей или занес один из свирепых коротких смерчей, пыльных дьяволов, что опустошают долину в это время года.

В довершение всех несчастий Камачо его банда благородных воинов находилась на грани мятежа. Начались открытые разговоры о том, чтобы повернуть назад. Мол, нет никакого англичанина и каравана с сокровищами, а если и есть, он уже далеко и с каждым днем уходит все дальше. Они устали карабкаться вверх-вниз по гребням и оврагам, вода иссякла, и поддерживать дух предприятия стало нелегко. Зачинщики то и дело напоминали остальным, что в их отсутствие полагающаяся всем доля в прибылях каравана разлетится в пух и прах. Пятьдесят рабов в руках стоят больше, чем сто мифических англичан впереди. Находилось множество веских причин, чтобы вернуться.

Перейре, в свою очередь, возвращаться было незачем, его ждал разве что гнев единокровного брата. Кроме того, ему нужно было уладить одно дело, нет, даже два. Он надеялся, что они устроят так, чтобы англичанин с сестрой остались в живых, особенно женщина. Несмотря на жару и жажду, стоило ему вспомнить ее в мужских брюках, как в паху все наливалось тяжестью. Он с усилием вернулся к действительности и взглянул через плечо на расхристанную цепочку бандитов.

Надо будет убить одного из них, решил он несколько часов назад. Чертовы пожиратели падали, это единственный язык, который они понимают. Нужно дать им урок, чтобы держали носы выше и шагали веселей.

Он уже решил, кого изберет. Больше всех болтал и красноречивее всех ратовал за возвращение на побережье одноглазый абиссинец, слепой на левый глаз. Сложность заключалась в том, что работу нужно было сделать чисто. Впечатление на его людей произведет нож, а не ружье. Но абиссинец не позволял никому подходить к себе близко с незрячей стороны. Стараясь не выдать себя, Камачо несколько раз пытался подкрасться к нему слева, но всякий раз абиссинец поворачивал к нему голову с густой шевелюрой курчавых волос и ухмылялся, а из пустой глазницы по щеке текли слезы.

Камачо, однако, был человеком настойчивым и изобретательным. Португалец заметил, что едва он выходил из слепого пятна абиссинца, как тот расслаблялся и становился болтливым и высокомерным. Камачо еще дважды пытался подойти слева, и дважды абиссинец поворачивался и встречал его холодным неподвижным взглядом. Перейра вырабатывал у жертвы привычку, приучая к тому, что угроза может подступить только слева, и однажды утром, когда все остановились, Камачо демонстративно присел на корточки справа. Абиссинец ухмыльнулся и рукавом вытер горлышко почти пустой бутыли с водой.

— Все. Дальше я не пойду, — объявил одноглазый на довольно беглом португальском. — Клянусь святыми ранами Христовыми. — Он коснулся коптского золотого креста, висевшего у него на шее. — Шагу не ступлю. Я иду назад.

Обмахиваясь фетровой шляпой, Камачо пожал плечами и ответил на холодную ухмылку лучезарной улыбкой.

— Тогда выпьем за твой уход. — Свободной рукой он поднял свою бутыль с водой и слегка потряс. Влаги там было с чашку, не больше. Все инстинктивно уставились на бутыль. Вода означала жизнь, даже единственный глаз абиссинца впился в сосуд.

Бутыль выскользнула из пальцев вожака. Это произошло будто невзначай, она откатилась к ноге абиссинца, и чистая вода с бульканьем потекла на спеченную землю. Вскрикнув, абиссинец нагнулся и потянулся к бутыли правой рукой — рукой, державшей нож.

Никто не заметил, как шевельнулся Камачо. Свое оружие он держал в подкладке фетровой шляпы. Вдруг стальное лезвие мелькнуло позади правого уха абиссинца, и вот уже из его головы торчит лишь костяная рукоять. Абиссинец озадаченно поднял руку и потрогал рукоять ножа, мигнул единственным глазом, открыл рот, плотно его закрыл и рухнул лицом вниз прямо на бутыль с водой.

Камачо стоял над ним, сжимая в обеих руках пистолеты со взведенными курками.

— Кто еще хочет поклясться святыми ранами Христовыми? — улыбнулся он, сверкнув крупными белыми зубами. — Никто? Очень хорошо, тогда поклянусь я. Клянусь давно утраченной девственностью ваших сестер, которую они продавали сотни раз по эскудо за пучок. — Такое кощунство потрясло даже этих видавших виды людей. — Клянусь вашим вялым жалким мужским достоинством, которое я бы с удовольствием отстрелил. — Вдруг он запнулся на полуслове.

В тихом воздухе знойного утра прозвучал тихий хлопок, такой далекий и слабый, что в первый момент никто из них не распознал ведущейся ружейной стрельбы. Камачо первым пришел в себя и заткнул пистолеты за пояс. Они больше не нужны. Португалец побежал к гребню скалистого копи, на котором они сидели.

Далеко впереди в чистое голубое небо подымался столб сероватого дыма. При таком рельефе до него был день пути по страшному крутому краю обрыва.

Его солдаты, снова преданные и горящие боевым пылом, смеялись и радостно похлопывали друг друга по плечу. Жаль абиссинца, признал Камачо, он был хорошим бойцом, как и все его люди, и теперь, когда они нашли англичанина, его будет не хватать.

Камачо обхватил ладонями сигару, глубоко затянулся и прищурился: свет разгоравшегося дня слепил глаза. Солнце смыло с пейзажа все краски, лишь под камнями и деревьями лежали тени, темные, с резко очерченными краями.

Через узкую лощину очень медленно двигалась колонна людей. Вряд ли они делают больше двух километров в час, прикинул Перейра.

Он снял фетровую шляпу и осторожно выпустил туда дым. Дым не повис столбом в воздухе, привлекая внимание наблюдателя, а рассеялся в ничто.

Камачо не видел ничего странного в том, что готтентотский воин несет впереди колонны английский флаг. Даже в этом пустынном, Богом забытом уголке планеты, где серая пыль давно осела на высокие горы, а цепкий терновник обвил холмы, флаг обещал защиту, служил предупреждением для тех, кто может встать на их пути. В Африке все караваны шли под флагом.

Камачо снова затянулся черной сигарой и еще раз подивился, каким безошибочным оказался совет его брата Альфонсе. Сделать дело можно только ночью. Колонна растянулась больше чем на полтора километра, между группами носильщиков оставались большие промежутки — а с ним было всего восемнадцать человек. Если напасть среди бела дня, ему придется сосредоточить силы на готтентотских воинах, идущих впереди и позади каравана. Он ясно представил, что произойдет после первого выстрела. Сотня носильщиков бросит поклажу и разбежится по кустам, а когда схватка закончится, нести добычу будет некому.

Кроме того, ему обязательно нужно было дождаться, пока к каравану присоединится англичанин. Перейра догадывался, что Зуга Баллантайн отправился на разведку или на охоту и до наступления ночи вернется в колонну.

Женщина была там. Камачо увидел ее. Она ступила на бревно, лежащее поперек тропинки, мгновение балансировала на нем, длинноногая, в этих сводящих с ума брюках, а потом соскочила на землю. Камачо провел несколько приятных минут в эротических мечтаниях. У него двадцать дней не было женщины, и это придавало его похоти, не притупившейся от долгого жаркого пути, особую остроту.

Он сладко вздохнул и снова прищурился, задумавшись над более неотложной задачей. Альфонсе был прав, им придется ждать до ночи. Сегодня будет хорошая ночь для такого дела, луна должна взойти очень поздно, за час до полуночи.

Он дождется, пока вернется англичанин, пока весь лагерь ляжет спать, костры погасят, а готтентотские часовые задремлют. Потом, когда взойдет луна, а жизнь в лагере совсем замрет, он со своими людьми возьмется за дело.

Все его люди хорошо владели ножом, и совсем скоро им представится случай еще раз это доказать. Он сам засветло запомнит расположение часовых. Начать надо именно с тех, кто стоит на посту. Их будет трое или четверо, не больше, полагал Камачо. Затем они займутся спящими готтентотами — эти наиболее опасны. А потом настанет час возмездия.

Он сам войдет в палатку к женщине — при этой мысли Камачо поерзал и одернул рубаху. Жаль, что он не сможет в придачу заняться англичанином. На это дело он пошлет двоих лучших людей. Он мечтал о том, как вонзит между ягодицами англичанина длинный деревянный кол, а потом будет держать пари, долго ли он проживет, развлекая себя и спутников и одновременно мстя за прошлые унижения.

Потом он с неохотой, но благоразумно решил, что лучше не рисковать, особенно с таким противником. Лучше всего перерезать ему горло во сне. Вместо этого они могут поразвлечься с женщиной, твердо решил Камачо.

Единственное, о чем он жалел, так это о том, что пробудет с ней очень мало времени, всего несколько минут, а потом другие потребуют своего. Впрочем, ему хватит. Странное дело — жгучее желание терзает его долгие месяцы, а насытить его можно за считанные минуты, и после короткой разрядки наступает безразличие и отвращение. Философская мысль, заметил Камачо. Он в который раз поразился собственной мудрости и пониманию высоких материй. Он часто думал, что если бы научился читать и писать, то мог бы стать великим человеком, таким, как его отец, губернатор. В конце концов в его жилах течет кровь аристократов и донов, только чуть-чуть разбавленная.

Перейра вздохнул. Да, пяти минут хватит, а потом женщиной завладеют другие, а когда и они кончат, вот тогда и можно будет делать ставки в игре с длинным деревянным колом, и, разумеется, найдется куда более занятное местечко, чтобы его воткнуть. При этой мысли он хохотнул вслух и в последний раз затянулся сигарой. Сигара стала такой короткой, что красный огонек обжег пальцы. Он бросил окурок и раздавил его каблуком. Затем неслышно, как пантера, скользнул по склону и, крадучись, сделал широкий круг, чтобы обогнать медленно ползущий караван.

Зуга оставил носильщиков следить за коптильными полками, подкладывать в огонь влажные поленья и переворачивать красные ломти мяса, чтобы они коптились равномерно. Работа была утомительной, так как требовалось все время охранять полки от гиен и шакалов, от ворон и коршунов, вьющихся над лагерем, да к тому же пилить дрова и плести корзины из коры мопане, чтобы нести копченое мясо.

Когда Зуга отправился обратно, чтобы найти главный караван и привести его к месту буйволиной охоты, Ян Черут с радостью улизнул вместе с ним. Даже мухи цеце не могли испортить ему настроения. Уже неделю или больше они провели в «стране мух». Том Харкнесс называл этих докучливых насекомых «стражами Африки», и, действительно, из-за них обширные территории были недоступны для человека с его домашним скотом.

Мухи цеце явились одной из многих причин, по которым португальская колонизация ограничивалась узкой полосой прибрежных низменностей. За эту смертоносную преграду не могла проникнуть кавалерия, а тягловый скот не мог везти военные обозы дальше побережья.

Надоедливые насекомые также были причиной того, что Зуга не пытался везти припасы ни в повозках, ни на вьючных животных. С караваном не шло даже ни одной собаки, ибо только человек и дикие звери были невосприимчивы к ужасным последствиям укуса.

В некоторых районах «мушиного пояса» насекомых так мало, что они лишь слегка беспокоят, но в других кишат, как роящиеся пчелы, и терзают и преследуют людей даже в лунные ночи.

В этот день, возвращаясь, чтобы встретиться с колонной, Зуга и Ян Черут подверглись самому ужасному нападению мух — за все время путешествия по долине Замбези такого с ними не случалось ни разу. Мухи поднимались с земли, плотно облепляли ноги и роились на шее и между лопатками, так что охотникам приходилось то и дело по очереди заходить друг другу за спину и стряхивать насекомых свежесрезанным буйволиным хвостом.

«Мушиный пояс» кончился так же неожиданно, как начался, и, благословляя избавление от пытки, оба присели отдохнуть в тени. Через полчаса они услышали далекое пение и, ожидая, пока караван приблизится, курили и вели обрывочный разговор, как добрые друзья, которыми, в сущности, и стали.

Во время одной из долгих пауз Зуге показалось, что на дальнем склоне неглубокой лощины он заметил легкое движение. Наверно, стадо куду или бабуины, и тех и других в долине полным-полно, если не считать буйволов, эти звери были единственной дичью, на которую они охотились после выхода из Тете.

Приближающийся караван распугивает на пути всю живность, подумал Зуга, снял фуражку и принялся отгонять ею назойливое облако крошечных черных пчелок, вьющихся вокруг головы: их привлекала влага его глаз, губ и ноздрей. Движение в лесу на другой стороне лощины не повторилось. Что бы там ни было, оно перевалило через гребень. Зуга снова прислушался к словам Яна Черута.

— Дожди кончились всего шесть недель назад, — размышлял вслух Черут. — Лужи и реки на возвышенностях еще полны, не здесь, конечно, здесь земля высыхает слишком быстро. — Он указал на сухое каменистое русло внизу. — Поэтому стада разбегаются и идут древними путями. — Сержант объяснял, почему в этих местах нет слонов или, по крайней мере, почему они до сих пор не встречали слоновьих стад, и Зуга слушал внимательно: говорил знаток своего дела. — Они идут по старым слоновьим дорогам, те тянутся от плоскогорий мыса Доброй Надежды к далеким болотам Сёдд. — Он указал на север. — Но каждый год их все меньше, потому что мы, охотники, и другие люди вроде нас идут за стадами и загоняют их все дальше и дальше во внутренние земли.

Ян Черут замолчал, посасывая трубку, в ней громко булькнуло.

— Мой отец говорил, что убил последнего слона к югу от реки Улифантс — реки слонов, — когда был еще юношей. Он хвастал, что в тот день убил двенадцать слонов, он один, из своего старого ружья, заряжающегося с дула, слишком тяжелого, чтобы держать у плеча. Ему приходилось класть оружие на костыль из раздвоенной палки, который отец носил с собой. Двенадцать слонов за один день, всего один человек. Вот это подвиг. — Он снова булькнул трубкой и сплюнул желтую табачную жижу. — Но в те времена отец был больше известен как лгун, чем охотник. — Ян Черут хмыкнул и восхищенно покачал головой.

Зуга засмеялся, но вдруг встрепенулся и вскинул голову. Он прищурился: с того же самого места на противоположном склоне лощины в глаз ударил тонкий лучик отраженного солнечного света. То, что он видел, было еще там, и это не куду и не бабуин. Это человек, ибо такое отражение может дать только металл или стекло. Черут ничего не заметил и продолжал рассуждать:

— Когда я ходил с Корнуоллисом Гаррисом, мы нашли первого слона в Кашанских горах, в более чем полутора тысячах километров севернее того места, где отец убил целое стадо. А на всем том пути мы ничего не встретили — слонов выбили начисто. Теперь и в Кашанских горах нет слонов и к югу от Лимпопо тоже. Мой брат Стефан был там два года назад. Где мы добывали слоновую кость, там теперь буры пасут свои стада. Может быть, даже здесь, на возвышенностях, мы не найдем слонов, может быть, во всем мире не осталось ни одного слона.

Зуга слушал вполуха. Он думал о человеке, притаившемся в лощине. Может быть, это кто-то из каравана, например, отряд, посланный, чтобы нарубить дров для ночной стоянки, но все-таки еще рановато думать о ночлеге.

Пение носильщиков зазвучало громче. Походную песню вел один голос. Зуга узнал его. Это был высокий мужчина из племени ангони, обладавший хорошим тенором, поэт, он на ходу сочинял новые стихи и тут же дополнял и изменял их. Вскинув голову, Зуга сумел разобрать слова.

«Вы слышали, как кричит орел-рыболов над Малави?

Вы видели, как солнце на закате кровью красит снега Килиманджаро?»

За ним вступал хор, призрачные африканские голоса, такие красивые, такие волнующие:

«Кто поведет нас к этим чудесам, мой брат?

Мы оставим женщин плакать,

Пусть остынут их циновки для сна,

Если нас ведет сильный человек, мы пойдем за ним, мой брат».

Зуга улыбнулся, узнав свое имя:

«Бакела поведет нас, как отец ведет детей,

Бакела даст тебе хете бусин сам-сам,

Бакела накормит тебя жиром гиппопотама и мясом буйвола…»

Майор выбросил из головы отвлекающие мысли, сосредоточившись на человеке по ту сторону лощины. Здесь, в более чем полутораста километрах от ближайшего человеческого жилья, это наверняка кто-то из каравана — лесоруб, сборщик меда, дезертир, кто знает?

Зуга встал и потянулся, Ян Черут выбил трубку и тоже поднялся. Среди деревьев ниже по склону показалась голова колонны. Красно-бело-синее знамя то разворачивалось, лениво хлопая, то опять уныло обвисала.

Зуга снова взглянул на противоположный склон — казалось, там никого нет. Они быстро шли с самой зари, он устал, ступни болели так, словно он прошелся по горящим углям, а едва зажившая рана на бедре глухо ныла.

Он должен был подняться по тому склону и проверить, кто там, но склон был очень крутым и каменистым. Чтобы достичь гребня и вернуться, придется полчаса карабкаться. Они спустились вниз, навстречу каравану. Увидев Робин, с легкой игривой грацией шагавшую следом за знаменосцем, Зуга поднял шляпу и помахал ею над головой.

Сестра рванулась ему навстречу, смеясь от радости, как дитя. Его не было три дня.

Под отполированной стеной гладкой черной скалы, которой при разливах реки низвергался ревущий водопад, находилась излучина сухого русла, устланная чистым белым песком.

На берегу излучины, дотягиваясь корнями до воды, росли высокие мощные махагоновые деревья, а в песке под берегом копался когтями бабуин.

Робин и Зуга сели рядом на край сухого водопада, глядя на людей, которых Зуга послал искать воду.

— Дай Бог, чтобы воды было вдоволь. — Робин заинтересованно наблюдала за ними. — Я не принимала ванны со дня выхода из Тете.

Ее эмалированная сидячая ванна была самым громоздким предметом в снаряжении экспедиции.

— Я буду рад, если хватит на чайник чая, — рассеянно ответил Зуга. Он явно думал о чем-то другом.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила она

— Я думал об одной долине в Кашмире.

— Там было похоже?

— Не просто похоже — точно так же.

Брат пожал плечами. Тогда он был молодым поручиком и вел авангард батальона. В той долине он что-то увидел впереди, точно так же, как сегодня. Какое-то незначительное, случайное движение, блик света, то ли от ружейного ствола, то ли от рога дикого козла. Тогда, как и сейчас, у него было слишком много хлопот, и он не смог пойти и проверить, что же это. Той ночью он потерял троих, их убили, когда они с боем прокладывали себе путь из долины. За ту битву он заработал благодарность от полковника, но людей-то не воскресить.

Он взглянул на заходящее солнце — до темноты оставался час. Зуга знал, что должен вскарабкаться на тот склон. Пока Робин озадаченно взирала на него, он поколебался еще несколько секунд и с сердитым возгласом устало поднялся. Ноги по-прежнему невыносимо болели, и он потер там, где пульсировала ножевая рана. Да, прогулка в лощину будет долгой.

По глубокому узкому оврагу Зуга незаметно вышел из лагеря. Отойдя подальше, он вскарабкался наверх и держался густых кустарников прямо над речным руслом, пока не наткнулся на преграду из деревьев, принесенных сюда рекой во время последнего сезона дождей и перегородивших сухое русло от берега до берега.

Прячась за этим укрытием, Зуга перебрался через русло и начал подниматься на дальний склон. Он шел очень осторожно, перебегая от дерева к дереву и внимательно прислушиваясь и всматриваясь перед каждой пробежкой.

Потянуло легким прохладным ветерком. Вечерний бриз, дувший с откоса, осушил пот на шее и сделал тяжелый подъем мало-мальски переносимым. Похоже, другой награды он не получит. На твердой каменистой почве не оставалось следов, и вокруг не было признаков жизни, ни животных, ни человека. Все идет к тому, что Зуга сполна расплатится за свою лень. Он ждал слишком долго.

Еще до того, как он вернется в лагерь, наступит полная темнота, луна встанет поздно, а, спускаясь по такой местности в кромешной тьме, он рисковал сломать ногу.

Майор повернулся, намереваясь идти обратно. Вдруг он учуял знакомый запах, а уж потом заметил источник. Волосы у него на голове зашевелились, живот сжался, хотя пахло обычным табаком. Он нагнулся и подобрал коричневый, смятый в лепешку окурок. Последнюю свою сигару он выкурил два дня назад, и, возможно, поэтому его нос стал таким чувствительным.

Сигару выкурили почти до конца и раздавили так, что она напоминала обрывок древесной коры. Если бы не запах, он не обратил бы на находку внимания. Зуга раскрошил окурок между пальцами — изжеванный комочек был еще влажным от слюны. Он понюхал пальцы. Запах этого сорта португальского ароматизированного табака был ему хорошо знаком.

Камачо оставил пятнадцать человек далеко за гребнем, в нагромождении скал, похожем на разрушенный замок; их пещеры и навесы давали тень и укрытие. Он знал, что они лягут спать, и завидовал им. У него самого слипались глаза. Португалец лежал на животе, схоронившись на другой стороне гребня, и наблюдал, как караван разбивает лагерь.

С собой он взял лишь двоих, они помогут ему запомнить расположение часовых и изгороди, сторожевых костров и палаток. Они смогут провести в лагерь всех остальных, даже в полной темноте, до восхода луны, если в этом возникнет необходимость. Камачо надеялся, что не возникнет. В темноте можно ошибиться, а для провала им хватит одного выстрела или крика. Нет, надо дождаться луны, решил он.

Англичанин вернулся в лагерь незадолго до того, как караван остановился. С ним был готтентот. Оба спотыкались на каждом шагу, как люди, совершившие долгий трудный поход. Отлично, Баллантайн будет спать беспробудно, может быть, уже спит, так как Камачо за последний час не видел его ни разу. Он, наверно, расположился за палаткой женщины. Португалец видел, как служанка принесла ей ведро горячей воды, от которой шел пар.

Камачо и его люди заметили, что сержант-готтентот поставил всего двоих часовых. Наверно, англичанин чувствует себя в безопасности, раз поставил всего двух часовых следить за львами. К полуночи они оба крепко уснут. И больше не проснутся. Он своей рукой зарежет одного из них. Перейра улыбнулся в предвкушении. А к другому пошлет одного из своих людей с хорошим ножом.

Остальные готтентоты соорудили свой обычный односкатный навес и на скорую руку покрыли его листьями. Дождя быть не может, в это время года, да еще при таком безоблачном голубом небе дождей не бывает. От навеса до палаток две сотни шагов, до них не донесется ни стон, ни всхлип. Отлично, кивнул Камачо. Дела шли лучше некуда.

Как всегда, две палатки поставили рядом, почти бок о бок. Галантный англичанин охраняет женщину, опять улыбнулся Камачо. В паху снова вздыбилось, и дремота чудесным образом развеялась. Ему захотелось, чтобы ночь поскорее кончилась, он ждал так долго.

С театральной африканской внезапностью опустилась ночь. За несколько минут долина наполнилась тенями, закат напоследок залил ее абрикосовым и золотым заревом, и все погрузилось в темноту.

Еще час португалец следил, как на фоне лагерных костров то тут, то там вырисовываются темные силуэты. Однажды до гребня донеслась тихая нежная песня, долетали и другие звуки из лагеря — лязг ведра, стук полена, брошенного в костер, сонное бормотание. Все это означало, что обычный распорядок не изменился, там никто ни о чем не подозревает.

Стихли голоса, погасли костры. Тишину нарушали лишь плаксивые стенания шакала.

Созвездия медленно кружились по небу, отмечая ход часов, и внезапно поблекли, заглушённые ярким сиянием восходящей луны.

— Сходи за остальными, — велел Камачо ближайшему соседу и, с трудом поднявшись на ноги, потянулся, как кошка, разминая затекшие мышцы.

Люди тихо подошли и сгрудились вокруг предводителя, выслушивая последние указания. Закончив шептать, он обвел всех взглядом. В ярком лунном свете их лица приобрели бледно-зеленый оттенок, как у свежевыкопанных трупов. Выслушав его, они кивнули и пошли следом вниз по склону молчаливо, точно стая волков. Дойдя до сухого русла на дне долины, они разделились на заранее условленные группы.

Камачо пошел в лагерь по свежевытоптанной тропе. В правой руке он держал нож, в левой — ружье; его ноги еле слышно шелестели по низкорослой сухой траве. Впереди, под раскидистыми ветвями дерева мукуси, на том самом месте, куда часового поставили шесть часов назад, португалец различил его силуэт. Человек спал, по-собачьи свернувшись на твердой земле. Камачо удовлетворенно кивнул и подкрался ближе. Часовой спал, натянув одеяло на голову. И его донимают москиты, ухмыльнулся Камачо и опустился на колени.

Свободной рукой он осторожно нащупал под одеялом голову воина и замер. Удивленно хмыкнув, он откинул одеяло. Его свернули вокруг торчащих корней мукуси, чтобы получилось похоже на спящего человека. Португалец выругался тихо, но горячо.

Неудачное время выбрал часовой, чтобы улизнуть со своего поста. Он, наверно, вернулся под односкатный навес и сладко храпит на циновке из сухой травы. Они возьмут его вместе с остальными, когда займутся навесом. Камачо пошел вверх по склону дальше в лагерь. В лунном свете брезент палаток отливал призрачным серебром, разжигая его похоть. Камачо перекинул ружейный ремень через плечо и поспешил к левой палатке. Вдруг он остановился: из тени появилась темная фигура. Правая рука с ножом инстинктивно поднялась, но он узнал одного из своих людей, того, которого послал перерезать глотку англичанину.

Тот отрывисто кивнул, до сих пор все шло хорошо. Они вместе двинулись дальше и разделились только вблизи двух палаток. Камачо не собирался проникать в палатку через вход, закрытый откидным полотнищем, — вход наверняка крепко зашнурован, а если внутри приготовлены сюрпризы, они должны поджидать его именно в этом месте. Он обогнул палатку и нагнулся у одного из прикрытых вуалью вентиляционных отверстий. Он просунул в него лезвие ножа и одним рывком дернул вверх. Брезент оказался плотным, но лезвие было заточено со знанием дела, и боковая стенка с тихим свистом распалась надвое.

Камачо шагнул внутрь и, пока глаза привыкали к полной темноте, с довольной ухмылкой расстегнул брюки. Он различил узкую складную койку и небольшой белый шатер москитной сетки. Он медленно двинулся вперед, стараясь не споткнуться о ящики с медикаментами, расставленные вокруг койки.

Португалец подошел ближе, яростным рывком сорвал муслиновую сетку и во весь рост растянулся на койке, нашаривая голову женщины, чтобы заглушить ее крики. Свободный конец пояса хлестнул его по животу, брюки сползли на бедра.

В тот же миг он оцепенел от ужаса, поняв, что койка пуста. Перейра принялся лихорадочно ощупывать ее, сантиметр за сантиметром, потом вскочил на ноги и свободной рукой натянул брюки. Он был растерян, сбит с толку, и мысли, одна другой безумнее, проносились у него в голове. Может быть, женщина встала с койки по естественной надобности, но тогда почему так тщательно зашнурован вход? Или она услышала его и спряталась за ящиками, вооружившись скальпелем? Он в панике обернулся, взмахнув ножом, но в палатке никого не было.

Вдруг его словно громом поразила догадка: отсутствие часового на посту, отсутствие доктора в палатке — такое совпадение не случайно. Он глубоко встревожился. Что-то происходит, а что — он не понимал. Камачо рванулся к прорехе в брезенте, по пути споткнулся о ящик и растянулся, но снова поднялся, проворный, как кошка. Он выскочил наружу, застегивая пояс, остановился и стал в безумии озираться по сторонам, потом снял с плеча ружье и еле удержался, чтобы не окликнуть своих людей вслух.

Главарь подбежал к палатке англичанина в тот самый миг, когда его напарник, размахивая ножом, выскочил через темный разрез в брезенте. Даже в лунном свете было видно, что он бледен и напуган. Увидев главаря, он завопил и бешено кинулся к нему с серебристым ножом в руке.

— Тише, болван, — рявкнул на него португалец.

— Он ушел, — выдохнул напарник, вытягивая шею и вглядываясь в глубокие тени, отбрасываемые деревьями. — Их нет. Все ушли.

— Идем! — рявкнул Камачо и повел его к односкатному навесу воинов.

Не успев дойти до него, они повстречали товарищей — те бежали к ним, сбившись в кучу.

— Мачито! — позвал чей-то тревожный голос.

— Заткни пасть! — прорычал Камачо, но человек не мог остановиться.

— Тут никого нет, они ушли.

— Их забрал дьявол.

— Никого нет.

Всех охватил трепет суеверного ужаса, темнота и безмолвный пустой лагерь обратили их в трусов. Камачо впервые в жизни обнаружил, что не знает, какой приказ отдать, что делать. Люди беспомощно столпились вокруг него, казалось, им легче, когда рядом ощущается локоть товарища, они вертели ружья в руках и передергивали затворы, тревожно вглядываясь в темноту.

— Что нам делать? — послышался вопрос, которого Камачо боялся больше всего.

Кто-то подкинул бревно в бивуачный костер, тлеющий посреди лагеря.

— Не надо, — неуверенно приказал Камачо, но все инстинктивно потянулись к теплу и утешению оранжевых языков пламени, что взметались ввысь, как из пасти огнедышащего дракона.

Они повернулись к огню спиной, образовав полукруг, и глядели в темноту, которая по контрасту с огнем сразу стала непроницаемо черной.

Смерть налетела из темноты. Ни один шорох не предупредил бандитов, только обрушились внезапные громовые раскаты и вспышки пламени, надвинулся длинный строй ружейных стволов, изрыгающих смертоносное пламя, а потом — хлопающие звуки, словно мальчишка бросил горсть мраморных шариков в грязную лужу.

Тяжелые шарики свинца сразу опрокинули людей, столпившихся у костра, и они, крича, бросились врассыпную.

Один из них отскочил назад и на бегу вдруг согнулся пополам — пуля попала ему в живот. Он споткнулся о горящее бревно и рухнул в пылающий костер. Его волосы и борода вспыхнули, как сноп сосновых иголок, и отчаянный вопль достиг верхушек деревьев.

Камачо вскинул ружье, слепо целясь в темноту, откуда доносился голос англичанина, отдававшего команды на ведение массированного залпового огня.

— Первое отделение. Заряжай. Второе отделение Три шага вперед. Круговым залпом…

Перейра понял, что опустошительный залп тесно сдвинутых ружей, который только что смел их, вот-вот повторится. Немало жарких деньков выпало на его долю, не раз он с презрительной усмешкой наблюдал, как англичанин командует двойным строем своих кукол в красных мундирах. По команде передний ряд прицеливается и стреляет, потом второй ряд дружно делает три шага вперед, занимая просветы в первом ряду, и, в свою очередь, прицеливается и стреляет. Те же перестроения, только в десять тысяч раз масштабнее, отбросили атаку французской кавалерии в битве при Катр-Бра, а теперь они наполнили Камачо неописуемым ужасом. Он выстрелил в темноту, туда, где раздавался холодный, педантичный голос англичанина. Выстрел раздался в тот самый миг, когда один из его людей, сбитый с ног при первом залпе, но раненный легко, с трудом поднялся на ноги прямо перед дулом ружья Камачо. Пуля Камачо с расстояния в полметра попала ему прямо между лопаток. Горящий порох опалил рубашку, и она вспыхнула мелкими красными искрами. Человек вытянулся во весь рост лицом вниз, и струя его крови загасила тлеющие искры.

—Идиот! — взвыл Камачо и пустился бежать.

У него за спиной голос англичанина скомандовал: «Пли!»

Перейра бросился лицом вниз на твердую землю и взвыл еще раз: его руки и колени погрузились в горячий пепел бивуачного костра, штаны обуглились, а кожа вздулась пузырями.

Второй залп просвистел у него над головой, и, вскрикнув, упали еще несколько человек. Португалец вскочил на ноги и бросился бежать что было сил. Он потерял и нож, и ружье.

— Первое отделение, три шага вперед, круговым залпом пли!

Вдруг ночь наполнилась криками и бегущими фигурами — это носильщики высыпали из своих шалашей. В их беге не было цели, не было единого направления. Они мчались сломя голову, как Камачо, их гнали ружейный огонь и собственный ужас. Поодиночке и небольшими кучками они рассыпались по окрестным кустам.

Прежде чем раздалась команда к следующему залпу, Камачо нырнул за гору тюков, сложенных у палатки англичанина и покрытых непромокаемым брезентом.

От боли в обожженных руках и коленях, а еще больше от унижения Камачо тихо всхлипывал. Надо же было так по-дурацки попасться в ловушку майора!

Постепенно его ужас сменился жгучей, злобной ненавистью. Из темноты, пошатываясь, вышло несколько перепуганных носильщиков. Португалец выхватил из-за пояса один из пистолетов и застрелил идущего впереди, затем подскочил в воздух, завывая, как обезумевшее привидение. Носильщики бросились бежать — он знал, теперь они пробегут по нехоженой пустоши много километров и не остановятся, пока не упадут в изнеможении, а там до них скоро доберутся львы и гиены. Он ощутил минутное горькое удовлетворение и огляделся по сторонам, ища, чем бы еще навредить.

Его взгляд упал на груду припасов, за которой он спрятался, и на гаснущий костер перед пустой палаткой англичанина. Он выхватил из костра тлеющую ветку, раздул пламя и швырнул полыхающий факел в высокий, накрытый брезентом штабель запасов и снаряжения экспедиции. Темноту разорвал еще один залп, потом раздался голос англичанина:

— Стрелкам построиться в цепь и взять их в штыки!

Камачо бросился в сухое русло реки и ощупью побрел к другому берегу по хрустящему, как сахар, песку. Там он забился в густой прибрежный кустарник.

В условленном месте сбора на гребне его уже ждали три человека. Двое из них потеряли свои ружья, все тряслись, вспотели и задыхались не меньше, чем сам Перейра.

Пока они переводили дыхание и обретали дар речи, пришли еще двое. Один был тяжело ранен, ружейная пуля раздробила ему плечо.

— Больше никто не придет, — выдохнул он. — Эти желтые обезьяны подняли их на штыки, когда они переходили реку.

— С минуты на минуту они будут здесь. — Камачо вскочил на ноги и посмотрел вниз, в долину. С мрачным удовлетворением он заметил, что груда припасов ярко полыхает, а полдюжины темных фигурок мечутся вокруг, безуспешно пытаясь сбить пламя. Но наслаждаться этим зрелищем он мог лишь несколько секунд: внизу на склоне послышались слабые, но воинственные крики готтентотов и грохот ружейных выстрелов.

— Помогите! — кричал раненый. — Не оставляйте меня, друзья мои, дайте руку, — молил он, пытаясь подняться на ноги, но слова его уносились в пустоту.

Шорох шагов на дальнем склоне гребня постепенно стих, колени его подкосились, и он опустился на каменистую землю, обливаясь холодным потом от боли и ужаса. Страдания несчастного оборвались лишь тогда, когда один из готтентотов вонзил штык бандиту в грудь, и его конец вышел наружу между лопатками.

Майор, злой, как черт, расхаживал по лагерю, залитому ярким утренним солнцем. Его лицо и руки почернели от сажи, глаза, разъеденные дымом пожара, покраснели и слезились, борода обуглилась, ресницы наполовину обгорели, пока он сражался с пламенем. Большая часть запасов и снаряжения сгорела, так как огонь перекинулся на палатки и крытые листвой навесы. Зуга остановился и посмотрел на обгорелые клочки брезента — все, что осталось от палаток. Когда начнутся дожди, им придется плохо, но это не самое тяжкое испытание.

Он попытался составить мысленный список самых тяжелых потерь. Прежде всего из сотни носильщиков осталось всего сорок шесть. Конечно, он мог надеяться, что часть поклажи понесут Ян Черут и его готтентоты. В этот час они прочесывали окрестные лощины и холмы в поисках разбежавшихся носильщиков. До него доносился рев труб из рога антилопы-куду, которым созывали беглецов. Однако многие из них предпочтут долгий и опасный поход обратно в Тете, лишь бы снова не стать жертвой ночного нападения. Другие заблудятся после панического бегства в темноте, погибнут от клыков диких зверей или от жажды. Полдюжины погибло от шальных пуль или от ружей убегавших бандитов, которые намеренно стреляли в толпу невооруженных носильщиков. Еще четверо были ранены так тяжело, что вряд ли доживут до вечера.

Эта потеря была самой серьезной — без носильщиков они беспомощны. Все, что осталось от тщательно подобранного снаряжения и товаров для обмена, стало теперь совершенно бесполезно, ибо некому было эти вещи нести. С таким же успехом они могли бы оставить все припасы в Лондоне или выбросить за борт «Гурона».

Если говорить о снаряжении, то подсчет потерь займет долгие часы. Требовалось выяснить, что же сгорело, а что удалось спасти из вонючей тлеющей груды тряпок и брезента, подобрать в грязной мешанине, раскиданной по склону холма. Сцена ярко напомнила майору поле битвы: такие картины он видел много раз. Вид бессмысленных разрушений, как и раньше, оскорбил его чувства.

Немногие оставшиеся в живых носильщики уже взялись за работу. Они разбрелись по полю, как цепочка сборщиков урожая, и тщательно выбирали из пепла и пыли все, что представляло хоть мало-мальскую ценность. С ними была и крошка Юба, она искала медикаменты Робин, книги и инструменты.

Под раскидистыми ветвями дерева мукуси в центре лагеря Робин организовала что-то вроде клиники скорой помощи. Зуга остановился, чтобы взглянуть на раненых, ожидавших помощи Робин, на мертвые тела, аккуратно разложенные на земле и накрытые одеялами или обугленными кусками грязного брезента, и снова разозлился на себя.

Хотя что еще ему оставалось делать…

Если бы он превратил лагерь в вооруженную крепость, это означало бы долгую изнурительную осаду. Волки Камачо рыскали бы вокруг лагеря, отстреливали их по одному и изматывали, дожидаясь своего часа.

Нет, он был прав, когда устроил засаду и покончил с ними одним ударом. По крайней мере теперь он мог быть уверен, что португальцы во весь опор мчатся к побережью. Но цена за это была чересчур высока, и Зуга злился.

Экспедиция, так хорошо задуманная и так обильно снаряженная, закончилась катастрофой, не успев достичь ни одной из своих целей. Потерять снаряжение и носильщиков — тяжелый удар, но не эта мысль горьким огнем сжигала молодого Баллантайна. Он остановился у ограды разоренного лагеря и с тоской поднял глаза к высоким обрывистым скалам южного склона долины. Его терзала мысль о том, что придется отказаться от экспедиции, еще не начав ее, когда цель близка, так близка пятьдесят, сто, нет более полутора сотен километров отделяют его от границ империи Мономотапа. Позади, в ста шестидесяти километрах к северу, лежала грязная деревенька Тете и широкая река, по которой начнется его долгое бесславное возвращение в Англию, затем обратно в безвестность, на невысокую должность в третьеразрядном полку, в размеренную нудную жизнь индийского военного городка. Только сейчас, встав перед необходимостью вернуться в былую действительность, Зуга понял, сколь глубоко ее ненавидел и презирал, понял, что его желание сбежать от нее в немалой степени повинно в том, что он оказался в этой нехоженой глуши. Как заключенный, которому дали вкусить один день желанной свободы, он терзался неизбежностью возвращения обратно в клетку. Боль теснила грудь, и майор глубоко вздохнул, чтобы сдержать ее.

Он отвернулся от панорамы иззубренных пиков и суровых черных утесов на юге и медленно пошел туда, где в тени дерева мукуси работала его сестра. Робин побледнела, от усталости и напряжения под глазами залегли темные круги. Блузка была запачкана кровью пациентов, на лбу блестели крупные капли пота.

Она принялась за работу еще затемно, при свете фонаря, а уже близился полдень.

Робин устало взглянула на подошедшего Зугу.

— Мы не сможем идти дальше, — тихо сказал он.

Сестра с минуту смотрела на него, не меняясь в лице, потом опустила глаза и снова принялась смазывать обожженную ногу одного из носильщиков целебной мазью. В первую очередь доктор занялась самыми тяжелыми, а теперь заканчивала обработку ожогов и ссадин.

— Мы потеряли слишком много жизненно важного снаряжения, — пояснил Зуга. — Запасы, необходимые, чтобы выжить. — На этот раз Робин не подняла взгляд. — И у нас не хватит носильщиков, чтобы нести то, что осталось.

Робин сосредоточенно перевязывала обожженную ногу.

— Папа пересек Африку с четырьмя носильщиками, — мягко заметила она.

— Папа был мужчиной, — резонно заметил Зуга.

Робин застыла, глаза ее сузились, не предвещая ничего хорошего, но Зуга ничего не заметил.

— Женщина не может жить и путешествовать без благ цивилизации, — серьезно продолжал он. — Поэтому я отправлю тебя обратно в Тете. Проводят тебя сержант Черут и пять готтентотов. После того как доберешься до Тете, никаких трудностей быть не должно. Я отдам тебе все наличные деньги, какие остались. Ста фунтов стерлингов хватит, чтобы спуститься по реке до Келимане и добраться до Кейптауна на торговом корабле. Там ты сможешь снять со счета деньги, которые я положил в банк в Кейптауне, и заплатить за проезд на почтовом судне.

Она посмотрела на него.

— А ты? — спросила Робин.

Он до сих пор не принял решения.

— Важнее то, что будет с тобой, — мрачно сказал Зуга и в тот же миг понял, как должен поступить. — Тебе придется вернуться, а я пойду дальше один.

— Чтобы все донести, у Яна Черута с пятью проклятыми готтентотами сил не хватит, — ответила она, и о ее решимости можно было судить по сорвавшемуся богохульству.

— Будь разумной, сестренка.

— А зачем мне отправляться в путь прямо сейчас? — елейным голосом спросила она.

Зуга раскрыл рот, чтобы сердито огрызнуться, потом медленно закрыл и уставился на нее. Ее губы вытянулись в тонкую суровую линию, и широкие, почти мужские челюсти упрямо сжались.

— Не желаю спорить, — сказал он.

— Отлично, — кивнула Робин. — Так ты не потеряешь ни секунды своего драгоценного времени.

— Ты знаешь, на что себя обрекаешь? — тихо спросил брат.

— Не хуже, чем ты, — ответила Робин.

— У нас не будет товаров, чтобы заплатить за проход через племенные земли. — Она кивнула. — Это значит, что, если кто-нибудь попытается нас остановить, нам придется с боем прокладывать себе путь.

Зуга увидел, что в ее глазах мелькнула тень, но решимость сестры не поколебалась.

— Не будет палаток, чтобы укрыться от непогоды, не будет консервов, не будет ни сахара, ни чая. — Он знал, что это означает для нее. — Мы будем жить тем, что дает земля, тем, что сможем найти, убить или нести, и обходиться без всего остального. Не будет ничего, кроме пороха и пуль.

— Ты сделаешь глупость, если оставишь хинин, — тихо сказала она, и Зуга заколебался.

— Необходимый минимум лекарств, — согласился он, — и помни, это продлится не неделю и не месяц.

— С тем, что у нас осталось, мы, пожалуй, сможем идти быстрее, — тихо ответила Робин, вставая и отряхивая брюки.

Они хорошо распределили, что взять с собой, а что оставить, думал Зуга, переписывая и взвешивая новые тюки.

Вместо сахара он положил бумагу и письменные принадлежности. Вместо запасных сапог взял навигационные приборы, потому что на обувь, можно было поставить новые подошвы из сыромятной кожи буйвола. Хинин и другие лекарства, а также хирургические инструменты Робин вытеснили часть запасной одежды и одеял. Зуга отказался от бус и тканей, тщательно упаковав порох и пули, но сестра взяла с собой несколько хете бус.

Медленно росла гора оставленного снаряжения — ящики с банками джема, мешки с сахаром, консервы, сетки от насекомых, складные походные стулья и кровати, кастрюли, эмалированная ванна Робин и расписанный цветами ночной горшок, товары для обмена, материя меркани и бусы, ручные зеркала и дешевые ножи. Когда сортировка была закончена, Зуга в знак решимости и бесповоротности поджег груду оставленных товаров. Однако они смотрели на горящие вещи не без трепета.

Зуга пошел лишь на две маленькие уступки: взял с собой одну коробку цейлонского чая, потому что, как заметила Робин, ни один англичанин не отправится исследовать неведомые земли без этого изумительного напитка, и запечатанный жестяной ящик, в котором лежал его парадный мундир, так как от впечатления, какое он произведет на первобытных африканских властителей, порой могла зависеть их жизнь. В остальном они отказались от всего, кроме предметов первой необходимости.

Главными из этих предметов были боеприпасы: мешки первосортного черного пороха от «Кертис энд Мей», бруски мягкого свинца, формы для отливки пуль, колба с живым серебром для отверждения пуль и ящики с медными пистонами. Из оставшихся сорока шести носильщиков тридцать несли порох и боеприпасы.

Воины Яна Черута пришли в ужас, когда им сообщили, что отныне в своих полевых рюкзаках они будут нести не по пятьдесят, а по двести патронов к «энфилдам».

— Мы солдаты, а не носильщики, — высокомерно заявил капрал. Черут вразумил капрала металлическими ножнами длинного штыка, и Робин пришлось перевязывать неглубокие раны на его голове.

— Теперь они понимают, что должны нести лишние боеприпасы, майор, — бодро отрапортовал Ян Черут.

Да, интересно будет узнать, сколько лишнего жира смогут они сбросить, размышлял Зуга, глядя на короткую, хорошо управляемую колонну. От головы до хвоста в ней было меньше ста пятидесяти метров, и скорость ее движения чуть ли не удвоилась. Основная колонна почти сравнялась в скорости с разведывательным отрядом Зуги — за первый день они отстали всего на пару километров.

В тот первый день они еще до полудня дошли до места буйволиной охоты и нашли там нечто большее, чем корзины с копченым мясом. Навстречу им из леса выбежал главный оруженосец майора, Мэтью; он был так взволнован, что едва мог говорить.

— Отец всех слонов, — невнятно бормотал он, трясясь, как в лихорадке, — дед отца всех слонов!

Ян Черут присел на корточки возле следа и усмехнулся, как гном после удачного колдовства. Его раскосые глаза почти исчезли, затерявшись в паутине морщинок и складок желтой кожи.

— Удача наконец нашла нас, — торжествовал он. — Это слон, о котором слагают песни.

Готтентот вытащил из оттопыренного кармана моток бечевки и измерил окружность отпечатка огромной ноги. След достигал больше полутора метров, чуть ли не метр восемьдесят в окружности.

— Удвой это и получишь его рост в плечах, — пояснил Черут. — Вот это слон!

Мэтью наконец сумел унять свое возбуждение и объяснил, что он проснулся сегодня на заре, в сером неверном свете, и увидел стадо, проходившее мимо лагеря в полной тишине. Три огромные серые тени, похожие на призраки, вышли из леса и исчезли в почерневшей выжженной лощине, где недавно полыхал пожар. Они ушли так быстро, словно их и не существовало, но их следы отчетливо отпечатались в мягком пепле пожарища.

— Там был один слон, больше и выше остальных, клыки его длиной с копье и такие тяжелые, что он низко опустил голову и двигался как древний старик.

Даже в одуряющей жаре выжженной долины, где, казалось, почерневшая земля сохранила жар пламени, Зугу от волнения пробрала дрожь. Ян Черут, неправильно истолковав его жест, глубокомысленно усмехнулся:

— Мой отец говаривал, что даже храбрый человек, охотясь на слонов, пугается трижды: первый раз — когда видит след, второй раз — когда слышит голос, и третий раз — когда видит зверя, огромного и черного, как магнетитовый холм.

Молодой Баллантайн не дал себе труда опровергнуть обвинение, он взглядом прослеживал направление следа.

Три громадных животных ушли по долине вверх, направляясь прямо к непроходимым скалам у гребня склона.

— Мы пойдем за ними, — тихо сказал он.

— Разумеется, — кивнул Ян Черут. — За этим мы сюда и пришли.

След вел их вверх по воронке узкой долины, по холодному серому пеплу, мимо голых почерневших ветвей сожженных кустарников жасмина.

Впереди шел сержант. Вместо полинялого мундира он надел короткую кожаную куртку без рукавов с кармашками на груди для патронов к «энфилду». Зуга шел следом, неся «шарпс» с пятьюдесятью патронами и девятилитровую бутыль с водой. В строгом порядке старшинства за ним шли оруженосцы, каждый нес одеяла и бутыли с водой, мешок с провизией, пороховницу и патронную сумку и, разумеется, большое гладкоствольное слоновое ружье.

Майору не терпелось посмотреть, каков Ян Черут в деле. Он часто хвастал, что хорошо охотится на слонов, но Зуге хотелось видеть, так ли он ловко может идти по следу, как рассказывает об этом у лагерного костра. Первая возможность проверить его представилась очень скоро — долина прижималась к невысокому, но непреодолимому утесу, и похоже, огромные животные, которых они преследовали, внезапно отрастили себе крылья и взлетели над землей.

— Погодите, — сказал Черут и быстро прошелся вдоль подножия утеса. Через минуту он тихо свистнул, и Зуга подошел к нему.

На темной поверхности магнетитового валуна виднелось пятно серого пепла, еще одно было над ним, и след, казалось, вел прямо вверх по отвесному склону скалы.

Маленький готтентот вскарабкался на каменистую осыпь у подножия утеса и вдруг исчез из виду. Зуга перекинул ружье через плечо и последовал за ним. Монолитный магнетитовый утес потрескался, образовав гигантскую лестницу — каждая ступенька по пояс высотой, так что, карабкаясь вверх, ему приходилось помогать себе руками.

Даже слонам приходилось тянуться, поднимаясь на задние ноги, как он однажды видел в цирке, потому что слоны не умеют прыгать. Чтобы поднять свои громоздкие туши, им приходится опираться о землю двумя ногами.

Зуга добрался до места, где исчез сержант, и изумленно застыл: за порогом открывался каменный портал, невидимый снизу. Здесь начиналась древняя слоновья дорога.

Слои мягких пород, изъеденные ветром и эрозией, образовали в трещиноватом камне симметричные ворота; ровные стыки были словно сработаны опытным каменщиком. Вход был так узок, что невозможно было представить, что сквозь него могут протиснуться такие огромные животные, и, взглянув вверх, Зуга увидел, как за долгие столетия грубые шкуры тысяч и тысяч слонов, протискивавшихся в щель, отполировали каменный потолок до блеска. Он поднял руку и выдернул из трещины в скале грубую черную щетинку толщиной с восковую спичку. Позади этих проделанных природой ворот щель в утесе становилась шире и шла вверх не так круто. Ян Черут уже поднялся по тропинке на четыреста шагов.

— Идите сюда! — позвал он, и все стали подниматься следом.

Можно было подумать, что слоновью дорогу вымерял и проектировал инженер: ее уклон ни в одном месте не был круче тридцати градусов, там, где были природные ступеньки, их могли бы преодолеть и человек, и слон. Хотя, кажется, несчастные случаи бывают повсюду: метрах в четырехстах от входа они обнаружили место, где один из слонов оступился и ударился кончиком бивня о край магнетитовой скалы.

Кончик бивня обломился, и на тропе лежал кусок слоновой кости весом килограммов в девять. Обломок, истертый и запачканный, был таким толстым, что Зуга не смог обхватить его обеими ладонями. В месте свежего излома мелкозернистая слоновая кость сияла белизной, как прекраснейший фарфор.

Рассмотрев, каков в обхвате обломок бивня, сержант снова присвистнул.

— Я ни разу в жизни не видел такого большого слона, — прошептал он и инстинктивно проверил ружейный запал.

Дорога вывела их из скалистого прохода на поросшие лесом склоны. Деревья здесь были не такие, как по ту сторону скал, росли дальше друг от друга, и слоны остановились, чтобы содрать со стволов мсаса длинные лоскуты коры. Километрах в полутора пути Зуга и его люди нашли пережеванные комки коры, еще влажные, пахнущие слоновьей слюной, напоминавшие тошнотворный запах тухлятины. Майор поднес к носу большой тягучий комок и вдохнул слоновий запах. Никогда он не ощущал столь волнующего аромата

Они обогнули уступ горы, и перед ними распахнулась потрясающая воображение ширь невиданной голубизны; в ней крошечными крапинками парили грифы. Зуга не сомневался, что здесь дорога кончается.

— Сюда! — свистнул готтентот, и они вышли на узкий потайной карниз прямо над обрывом и пошли по дороге, протоптанной за долгие столетия десятками тысяч мощных ног.

Зуга не расставался с надеждой, так как дорога все время карабкалась вверх, и у нее явно была определенная цель. Она, в отличие от извилистых звериных тропок в долине, куда-то вела, целеустремленно тянулась на юг.

На секунду Зуга остановился и взглянул назад. Далеко внизу в жаркой голубой дымке расстилалась низменная равнина Замбези. Огромные баобабы выглядели как детские игрушки, непроходимые скалистые отроги, по которым они с трудом пробирались много недель, казались ровной гостеприимной дорогой, а вдалеке сквозь дымку еле виднелась узкая, вьющаяся, как змея, полоса густой темной зелени, отмечавшая течение великой реки.

Баллантайн повернулся к обрыву спиной и обогнул вслед за Яном Черутом горный уступ. Внезапно перед ним открылась новая грандиозная панорама. Она предстала неожиданно, словно распахнулся театральный занавес.

Над утесами поднимался еще один крутой склон, поросший пышными лесами деревьев необычной формы; цвет крон менялся от розового и огненно-алого до переливчато-зеленого. Густые леса тянулись до кряжа скалистых пиков, представлявших собой, как полагал Зуга, высшую точку горной гряды, образующей склон долины Замбези.

В новом пейзаже было что-то необычное, и лишь через несколько минут Зуга догадался, что именно. Он с удовольствием вдохнул полной грудью. Ветер был сладок и прохладен, как летним вечером на холмах Саут-Даунса, он нес с собой запахи неизвестных цветов и кустарников, нежное экзотическое благоухание чудесных розово-красных лесов из деревьев мсаса.

Но это не все, вдруг понял Зуга. Было что-то еще, более важное. Они оставили позади «мушиный пояс», кишащий мухами цеце. Последнее из смертоносных насекомых он заметил много часов назад, метров на триста ниже по склону. Впереди лежала свободная от мух земля, страна, где человек может жить и разводить домашних животных. Они оставили позади убийственную жару суровой необжитой долины и вступали в страну ласковую и гостеприимную, добрую страну, в этом Зуга был уверен. Наконец-то.

Дивясь и восторгаясь, вглядывался он в даль. Под ним, планируя на широко раскинутых крыльях, подлетела к расселине пара грифов. Они были так близко, что человек разглядел каждое перышко на крыльях. Оказавшись над гнездом, неряшливой грудой веточек и прутьев, чудом державшейся в трещине на отвесном склоне утеса, грифы взмахнули крыльями, зависли на мгновение и опустились. Зуга ясно расслышал нетерпеливые крики голодных птенцов.

На скалистом уступе высоко над головой Зуги рядком сидело семейство жиряков, пухлых, похожих на кроликов горных даманов. Зверьки, пушистые, как детские игрушки, взирали на него с терпеливым удивлением. Наконец они испугались и мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, скрылись в норках среди камней.

Солнце, завершая свой путь, заливало все вокруг теплым мягким светом. Облачные гряды расцвели буйством великолепных красок. Высокие, похожие на грибы нагромождения грозовых туч засверкали серебром и ярчайшим золотом, заполыхали мясисто-красными языками и озарились оттенком диких роз.

Теперь у Зуги не осталось сомнений. Его дух воспарил, тело, уставшее после тяжелого подъема, вдруг налилось силой, энергией радостных ожиданий. Он знал, что за этими зазубренными пиками, как за порогом, скрывается сказочное королевство Мономотапа.

Ему захотелось обогнать на узкой тропе Яна Черута и взбежать по чудесному лесистому склону к самой вершине, но маленький готтентот остановил его, положив руку на плечо.

— Смотри! — прошептал он. — Вот они!

Далеко впереди, среди волшебных красно-розовых рощ, что-то медленно двигалось, большое и серое, призрачное, как тень. Зуга вгляделся, и сердце заколотилось быстрее: он впервые видел африканского слона в естественной среде обитания. Но неторопливая серая тень вскоре скрылась в густой листве.

— Подзорную трубу.

Он требовательно протянул руку за спину, не отрывая взгляда от зарослей, в которых исчез громадный зверь. Мэтью вложил в его ладонь толстый цилиндр из холодной латуни.

Дрожащими пальцами Зуга раздвинул секции подзорной трубы, но не успел молодой Баллантайн поднести ее к глазам, как дерево, за которым скрылся слон, зашаталось, словно на него налетел ураган. До них донесся слабый хруст древесины, похожий на жалобный протест живого существа. Высокое дерево медленно наклонилось и опрокинулось. Его треск эхом прокатился по утесам, как грохот пушечного выстрела.

Охотник поднял подзорную трубу и положил на предупредительно подставленное плечо Мэтью. Потом навел на резкость. Слон, возникший в поле зрения, показался чуть ли не рядом. Его голову обрамляла крона выкорчеванного дерева. Широкие уши были огромными, как грот клипера, слон лениво хлопал ими, и Зуга различил над массивной серой холкой фонтанчики пыли.

Он отчетливо видел, как из маленького глаза по сухой морщинистой щеке проползла слезинка, оставляя темный влажный след. Зверь поднял голову, и Зуга ахнул: такими невероятно громадными оказались дуги испещренных пятнами желтых бивней. Один клык был короче другого, на свежем изломе сверкала белоснежная слоновая кость.

На глазах у Зуги слон вытянул хобот с гибкими мясистыми пальцами на конце и захватил горсть нежных свежих листьев с упавшего дерева. Гигант орудовал хоботом с ловкостью опытного хирурга. Потом оттопырил треугольную нижнюю губу и запихнул листья глубоко в глотку. От удовольствия на старческих воспаленных глазах выступили слезы.

Настойчивые хлопки по плечу вернули Баллантайна к действительности. Он раздраженно оторвался от подзорной трубы. Ян Черут указывал куда-то выше по склону.

Из леса вышло еще двое слонов. Зуга навел подзорную трубу на них, и у него перехватило дыхание. Он думал, что первый слон огромен, а тут появился другой, такой же большой. Но следом шел третий, и Зуга глазам своим не верил.

Сержант шептал ему на ухо, едва сдерживая волнение, и от этого его голос звучал хрипло, а узкие глаза сверкали.

— Молодые слоны — его аскеры, его индуны. Они его глаза и уши. Ведь он так стар, что наверняка почти оглох и больше чем наполовину ослеп, но посмотри на него. Разве это не царь?

Старый слон был высок и сухощав, почти на голову выше своих сородичей, но плоть его, казалось, давно иссохлась. Кожа на массивных костях висела мешковатыми складками. Он был худ той худобой, какая иногда встречается у стариков, время пощадило только кожу, натянутые жилы да хрупкие кости. Мэтью правильно описал его, слон двигался медленно, словно каждый сустав отзывался ревматической болью, а тяжесть бивней, которые он носил добрую сотню лет, вконец истощила его.

Когда-то бивни были символом его величия, они и до сих пор великолепны. Они выступали в разные стороны и затем снова поворачивали внутрь, так, что концы их почти встречались. Изящные линии были идеально выверены, слоновая кость отливала нежным сливочным оттенком. Этими бивнями он вел битвы за верховенство в стаде, валил деревья в лесах, обрывал с них кору и выкапывал корни из каменистой земли, и ничто не нарушило их совершенства.

Но теперь тяжелые бивни стали для него непосильным бременем, причиняли боль старым челюстям, он устал от них и низко опустил голову. Много лет прошло с тех пор, как это грозное оружие наводило страх на его стадо. Не меньше воды утекло и с тех времен, когда он искал общества молодых самок и шумливых голосистых слонят.

Ныне длинные желтые бивни являли для него смертельную опасность, причиняли неудобство и боль. Они привлекали к нему человека, единственного его врага в природе. Охотники, казалось, беспрестанно шли по его следу, а запах человека предвещал вспышки и громовые раскаты заряжаемых с дула ружей, жгучие укусы заостренной стали, вонзающейся в усталое старческое тело.

В нем глубоко засели обломки кованых железных ножек от котелков и круглые пули из закаленного свинца. Пули, застрявшие над костяной твердыней его черепа, покрылись хрящевой оболочкой и образовали под кожей бугры величиной со спелое яблоко, а шрамы от стрел, от острых копий, от обожженных на костре деревянных кольев в ловчих ямах слились в блестящие серые рубцы и затерялись среди складок и морщин безволосой серой шкуры.

Без своих аскеров он бы давно пал жертвой охотников. Маленькое стадо из трех слонов связывала странная тесная дружба, и продолжалось это лет двадцать, а то и больше. Вместе они прошли десятки тысяч километров. От Кашанских гор на далеком юге через выжженные безводные земли пустыни Калахари, вдоль сухих речных русел, где им приходилось опускаться на колени и бивнями раскапывать песок в поисках воды. Вместе они барахтались в мелководном озере Игами, где от крыльев водоплавающих темнело небо над головой, сдирали кору с деревьев в лесах по берегам Линьяти и Чобе, переправлялись через эти широкие реки, ступая по дну и выставив над поверхностью лишь кончики задранных хоботов.

Год за годом кружили они по великому круговому пути, который пролегал через необжитые земли, лежавшие севернее Замбези, наслаждаясь плодами в лесах, разбросанных на тысячи километров один от другого, переходя на новое пастбище, как только поспевал очередной урожай ягод.

Они пересекали реки и озера, подолгу нежились в горячих болотах Сёдд, где в полдень температура доходила до пятидесяти градусов, успокаивая боль в старческих костях. Но вскоре жажда странствий снова гнала их вперед, замыкая круг: они шли на юг через горные хребты, через низкие поймы великих рек, тайными путями и древними тропами, проложенными их предками. Впервые они прошли по ним еще слонятами, бок о бок с матерью.

Но в последний десяток лет на их пути все чаще вставали люди, там, где раньше их никогда не было. На севере, по берегам озер, попадались арабы в белых халатах, с длинноствольными джезайлями. На юге им переходили дорогу высокие бородачи в грубой домотканой одежде, они охотились верхом на крепких косматых пони; и повсюду они натыкались на маленьких юрких бушменов со зловредными отравленными стрелами или воинов нгуни — те выходили на охоту отрядами по тысяче человек и загоняли зверей в засады, где их ждали украшенные перьями копьеметатели.

С каждым годом территория обитания слонов сокращалась, на древних родовых пастбищах их поджидали все новые опасности. Старый слон устал, у него болели кости, бивни тянули книзу. Но он все шел и шел вверх по склону, к истокам тропы, двигаясь с неторопливой решимостью, исполненный достоинства. Его вел древний инстинкт, потребность в открытых пространствах, память о сладости плодов, что зреют в затерянных лесах на берегах далекого озера.

— Надо спешить.

Голос Яна Черута застал Зугу врасплох. Царственное старое животное словно гипнотизировало его, в душе родилось странное чувство дежа-вю, словно когда-то он уже пережил этот миг, словно эта встреча была ему предначертана судьбой. Старый слон вызывал у него восторженный ужас, ощущение величия, неподвластности времени, и ему не хотелось возвращаться к действительности.

— День быстро угасает, — не отставал Ян Черут, и Зуга оглянулся через плечо. Солнце опускалось в облака, как смертельно раненный воин, истекающий кровью.

— Да, — признал он и нахмурился, увидев, что Черут снимает обмотки и брюки.

Сержант свернул их и вместе с одеялом и мешком провизии запихнул в расщелину скалы.

— Так я побегу быстрее, — с мимолетной усмешкой объяснил он в ответ на немой вопрос Зуги.

Майор последовал его примеру, скинул ранец и снял матерчатый пояс, на котором висели нож и компас. Теперь он был в хорошей форме для бега. Однако он не стал снимать брюки. В худых желтых ягодицах Яна Черута не было ни капли солидности, а болтающийся желтый пенис игриво выглядывал из-под полы рубахи. Существуют условности, которые обязан соблюдать офицер Ее Величества, твердо решил Зуга, и одна из них — не снимать брюк на людях. Он пошел за маленьким готтентотом по узкому карнизу. Они выбрались на лесистый склон, и поросшие лишайником стволы сразу же сузили их поле зрения до десятка метров. Однако, поднимаясь по склону, они успели расслышать треск и хруст в той стороне, где слон со сломанным бивнем объедал листву с выкорчеванного дерева.

Ян Черут быстро пробирался по лесу. Он обошел аскера, стараясь держаться от него подальше, и приблизился к вожаку. Дважды он останавливался, чтобы проверить направление ветра. Ветер устойчиво дул вниз по склону, им в лицо, и разноцветные листья у них над головой дрожали и вздыхали.

Они прошли почти сотню метров, как вдруг чавканье кормившегося слона внезапно смолкло; сержант снова остановился, его спутники тоже застыли на месте. Все бессознательно задержали дыхание и прислушались, но уловили только шелест ветра и напевный плач цикады среди ветвей.

— Он пошел поближе к остальным, — шепнул наконец Черут. Зуга тоже был уверен, что слон еще не догадался об их приближении. Ветер держался ровный, зверь не мог их учуять. Зуга знал, что зрение у слонов слабое, а слух и обоняние очень острые, но они не издали ни звука.

Однако при этом отчетливо проявились преимущества, которые три слона извлекали из своей дружбы. Охотнику всегда трудно точно определить, где находится каждый из них, особенно в таком густом лесу, как этот, но два аскера, видимо, всегда прикрывали вожака и защищали. Чтобы подойти к нему, охотнику пришлось бы преодолеть этот заслон.

Стоя на месте и прислушиваясь, Зуга спросил себя, действительно ли между тремя животными существует настоящая привязанность, находят ли они удовольствие в обществе друг друга и будут ли аскеры скорбить или горевать, когда старый слон в конце концов падет с ружейной пулей в голове или в сердце.

— Пошли! — Ян Черут молча махнул рукой, и они двинулись дальше вверх по склону, пригибаясь под низкими ветвями. Зуга держался немного в стороне от готтентота, чтобы тот не закрывал ему обзор и линию огня. Он целиком превратился в зрение и слух. Где-то выше по склону хрустнул сломанный сучок, и они опять замерли, затаив дыхание. Этот звук приковал все их внимание, и ни Ян Черут, ни Зуга не заметили, как приблизился аскер.

Слон стоял и ждал, застывший, как гранитное изваяние. Его морщинистая серая шкура была шершавой, как поросший лишайниками ствол дерева, тени, отбрасываемые низким солнцем, размывали очертания громадного тела, и он сливался с лесом, серый и призрачный, как туман, так что они прошли в двадцати шагах от него и не заметили.

Он пропустил охотников и встал против ветра. Едва только едкая вонь пожирателя зверей — человека густой волной через лес докатилась до него, он вобрал полный хобот зловонного воздуха, поднес кончик ко рту и обдул небольшие обонятельные органы, расположенные над верхней губой. Сосочки раскрылись, как мягкие влажные бутоны роз, и слон-аскер взревел.

Его рев взметнулся до небес и прокатился по горным пикам. В нем звучала ненависть и боль, ужасная память о резком запахе человека, оставшаяся после сотен давних встреч. Слон-аскер заревел опять и всей громадной тушей ринулся вверх, чтобы растоптать источник этого зловещего запаха.

Зуга обернулся. Пронзительный вопль все еще звенел у него в ушах. Мощная атака сотрясла весь лес. Густые заросли разверзлись, раскололись, как штормовая волна о скалу, и появился слон.

Майор сам не заметил, как вскинул ружье, он лишь понял, что смотрит на животное сквозь прицел «шарпса». После громоподобного рева, открывшего атаку, грохот выстрела показался глухим далеким хлопком. Он увидел, как коротким облачком взвилась пыль над головой слона, увидел, как дернулась серая кожа, словно у жеребца, ужаленного пчелой. Охотник протянул руку назад и ощутил в ладони шершавое деревянное ложе большого слонового ружья. Он снова не успел осознать своих движений, но в грубой прорези ружейного прицела слон оказался гораздо ближе. Зуге пришлось откинуть голову, чтобы взглянуть на громадную голову снизу вверх, а длинные стволы из желтой слоновой кости протянулись над ним, застилая небо. На конце левого бивня он ясно различил фарфорово-белый излом.

Он услышал, как приблизился сержант, его оглушил взволнованный крик:

— Skiet horn! — Стреляй!

Тяжелое ружье ударило его в плечо, он отшатнулся и увидел, как из горла слона ударил крошечный фонтанчик крови, яркий, как алое перо фламинго. Зуга протянул руку за следующим заряженным ружьем, но понял, что не успеет выстрелить еще раз.

Он с удивлением заметил, что не ощущает страха, хоть и знал, что его можно считать мертвецом. Слон уже над ним, его секунды сочтены, тут и говорить не о чем, но он все равно упорно цеплялся за жизнь. Он взял другое заряженное ружье и, вскинув дуло вверх, нажал натугой курок.

Нависшая над ним туша громадного животного дрогнула, слон не был уже так близок. Зуга с содроганием понял, что слон разворачивается, раненый зверь не мог больше выносить боль от выстрелов из крупнокалиберного ружья.

Слон повернулся и прошел мимо. По его голове и груди струилась кровь. По пути он подставил им шею и бок, и майор выстрелил в точку позади плечевого сустава, прямо над легкими. Пуля ударилась о ребра.

Слон уходил, с треском продираясь вверх по склону, и Зуга из четвертого ружья попал ему в спину. Он целился в позвонки, туда, где они торчат под покрытой струпьями серой шкурой на покатой спине. От боли животное хлестнуло себя толстым хвостом с кисточкой на конце и скрылось в лесу, исчезло, как призрак, в неверном свете заката.

Зуга и Ян Черут онемело уставились друг на друга. Каждый из них держал у груди дымящееся ружье, и они слушали, как впереди них вверх по склону несется слон.

Майор первым обрел дар речи и повернулся к оруженосцам.

— Заряжай! — прошипел он, потому что жестокая грозная смерть, промчавшись мимо, парализовала и их.

Но его приказ вывел оруженосцев из оцепенения: они вытащили из кисетов, висевших на боку, по горсти пороха и засыпали его в еще горячие ружейные дула.

— Вожак и другой аскер убегут, — сокрушался Черут, лихорадочно орудуя шомполом «энфилда».

— Мы еще успеем их догнать раньше, чем они доберутся до вершины, — сказал Зуга, хватая первое заряженное ружье.

Слон поднимается по крутому склону очень размеренным шагом, и хороший бегун может его нагнать, но вниз по склону он несется, как локомотив, и его не догонит никто, даже скаковая лошадь.

— Нужно их настичь до перевала, — повторил Зуга и побежал по склону.

Недели тяжелого похода по пересеченной местности закалили его, а жгучая охотничья страсть гнала его вперед. Он стрелой несся вверх.

Майор знал, что причиной его плохой стрельбы был недостаток опыта, и теперь решительно вознамерился приблизиться к вожаку и оправдаться в собственных глазах.

Он догадывался, что, будучи новичком, не сумел задеть жизненно важных органов. Пули на считанные сантиметры прошли мимо мозга, сердца и легких, причинив животному лишь боль и увечья; они не вызвали быструю смерть, к которой стремится каждый истинный охотник. Ему отчаянно хотелось сделать еще одну попытку, закончить дело чисто, и он ринулся вверх.

Не успев пробежать и двухсот метров, он получил доказательство, что его стрельба была не такой рассеянной, как ему показалось вначале. Зуга наткнулся на участок каменистой земли, куда кто-то словно вылил ведро крови. Кровь была очень яркого алого оттенка, она бурлила мелкими пузырьками — легочная кровь. Несомненно, последняя пуля, когда он выстрелил убегавшему слону в спину, пробила легкое. Этот выстрел оказался смертельным, но смерть будет медленной. Животное захлебнется собственной светлой артериальной кровью; булькая, она будет подступать к горлу, и слон попытается избавиться от нее с помощью хобота.

Зуга не ожидал, что слон опять остановится. Он думал, что тот будет бежать, пока не упадет или пока охотники его не догонят. Молодой Баллантайн понимал, что глупо приписывать диким животным человеческие побуждения и пристрастия, но не мог отделаться от ощущения, что раненый слон решил пожертвовать собой, чтобы вожак и второй аскер смогли скрыться за горным перевалом. Он ждал преследователя на склоне, прислушиваясь к его шагам широко растопыренными ушами. Его грудь цвета коньячной бочки из лимузенского дуба вздымалась и опадала, пытаясь загнать воздух в разорванные легкие.

Едва услышав шаги человека, он ринулся в атаку. Огромные уши откинулись назад, их кончики скрутились. Слон загнул хобот и, визжа и трубя, брызжа красным кровяным туманом, помчался по лесу. Под ударами его огромных ног содрогалась земля, сучья с треском, громким, как ружейные залпы, ломались.

Задыхаясь, Зуга остановился и приготовился встретить атаку. Он наклонил голову и переступил с ноги на ногу, чтобы выстрелом в упор прикончить слона. Но в последний миг слон остановился и снова повернул вверх по склону. Каждый раз, едва охотники начинали двигаться вперед, он пускался в очередную ложную атаку, принуждая их остановиться, а потом опять отступал.

От одной такой атаки до другой проходили минуты, разъяренный зверь не давал охотникам выбраться из этого густого леса. Они сгорали от нетерпения, понимая, что вожак и его сподвижник наверняка уже добрались до перевала и лавиной мчатся вниз по противоположному склону.

Зуга получил два жестоких урока. Во-первых, как учил его старый Том Харкнесс, только новичок или круглый дурак недооценивает мощь слона. Легкая пуля из «шарпса», может быть, и способна свалить американского бизона, но африканский слон в десять раз тяжелее его и устойчивее. Застыв на месте в лесу мсаса и прислушиваясь к реву и топоту раненого чудовища, майор поклялся никогда больше не ходить на крупных животных с легкой американской винтовкой.

Второй урок заключался в том, что, если первая же пуля не убивает зверя, она словно бы оглушает его и делает нечувствительным к боли от других. Убивать надо чисто, с первого выстрела, иначе следующих выстрелов животное будто и не почувствует. Раненый зверь опасен не только из-за злости и раздражения; в результате шока он словно обретает бессмертие.

Выдержав с полдюжины ложных атак, Зуга потерял терпение и осторожность и с криком побежал вперед, готовясь встретить следующую атаку.

— А ну, стой! — кричал он. — А теперь пошел, старина!

На этот раз он подобрался ближе и, когда слон начал отворачиваться, всадил ему под ребра еще одну пулю. Молодому охотнику удалось сдержать первый порыв возбуждения, и пуля попала точно в цель. Майор знал, что попал в сердце, но слон снова с ревом помчался на него. Зуга выстрелил в последний раз, и рассерженный трубный рев перешел в долгий печальный вопль. Он эхом прокатился по горам и взлетел в сияющую голубизну неба.

Охотники услышали, как слон упал. От удара тяжелого тела вздрогнула земля под ногами. Они, озираясь, прошли через лес и нашли его. Огромное животное стояло на коленях, аккуратно подогнув передние ноги, длинные желтые бивни подпирали пыльную сморщенную голову, его морда была обращена вниз по склону, словно и после смерти он бросал им вызов.

— Оставьте его! — крикнул Ян Черут. — Идемте за остальными.

И все побежали следом за ним.

Они не успели добежать до перевала. На них навалилась ночь, внезапная непроницаемо-черная ночь Центральной Африки. Они потеряли след из виду и оставили погоню.

— Придется их отпустить, — сетовал в темноте сержант, его желтое лицо светлым пятном маячило возле плеча Зуги.

— Да, — согласился Зуга. — На этот раз мы их отпустим.

Но он почему-то знал, что наступит и другой раз. В нем все еще жило чувство, что этот слон послан ему судьбой. Да, другой раз наступит, в этом он был уверен.

Той ночью майор впервые отведал величайший охотничий деликатес: ломтики слоновьего сердца, нанизанные на зеленую палочку вперемежку с кубиками белого жира из грудной полости, посоленные, поперченные и обжаренные на тлеющих углях лагерного костра. Их едят с холодными лепешками из кукурузы жернового помола и запивают кружкой чая без сахара, дымящегося, крепкого и горького. Он не мог припомнить, когда в последний раз ел что-нибудь более вкусное. После ужина Зуга лег на твердую землю и накрылся единственным одеялом, а от холодного ветра его защищала гороподобная туша старого слона. Он спал как убитый, без сновидений, даже ни разу не перевернувшись на другой бок.

На следующее утро они вырубили один из бивней и положили его под деревом мсаса. Закончив работу, они услышали пение носильщиков, и на узком карнизе показался караван. Он огибал гору и вскоре вышел на склон.

Робин шла шагах в ста впереди знаменосца. У туши слона она остановилась.

— Вчера вечером мы слышали выстрелы, — сказала она.

— Замечательный аскер, — ответил Зуга, указывая на свежесрубленный бивень.

Это был правый необломанный огромный клык, примерно на треть погруженный в череп. Одна часть сверкала незапятнанной белизной, другая была перепачкана соками растений.

— Потянет килограммов на сорок, — продолжил Зуга, касаясь бивня носком ботинка. — Да, славный аскер.

— Был славным аскером, — тихо произнесла Робин, глядя, как Ян Черут с носильщиками разрубают на куски огромную изувеченную голову. Они обтесывали тяжелый череп, чтобы высвободить другой бивень, и мелкие осколки кости, разлетаясь, поблескивали в лучах утреннего солнца. Робин смотрела на происходящее всего несколько секунд и начала подниматься к перевалу.

Зуга разозлился на сестру — она свела на нет всю его радость от первой слоновой охоты. Поэтому час спустя, услышав, что Робин, поднявшись на склон, зовет его, он нарочно пропустил ее крики мимо ушей. Но Робин не умолкала — она всегда была настойчивой, — и Зуга с сердитым восклицанием пошел за ней через лес. Сестра выбежала ему навстречу, светясь безудержной детской радостью.

— О Зуга! — Она схватила его за руку и воодушевленно потащила вверх по склону. — Пойди посмотри, ты должен это видеть.

Древняя слоновья дорога прорезала в горной гряде глубокое ущелье. С двух сторон его охраняли серые каменные стены. Брат и сестра сделали последние несколько шагов к высочайшей точке перевала, и перед ними открылся новый прекрасный мир. Зуга невольно ахнул, он не ожидал увидеть ничего подобного.

Вдаль уходили невысокие предгорья, размеренные, как океанские волны, их покрывали величавые леса. Деревья с серыми стволами были стройны, как дубы в Виндзорском парке. За предгорьями тянулись к синему горизонту холмистые степи с разбросанными тут и там рощами, золотистые, как поля спелой пшеницы. Среди заросших травой полян вились реки с прозрачной водой, к ним спускались на водопой или отдыхали на их берегах стада непуганых животных.

Повсюду, куда ни бросал взгляд Зуга, паслись буйволы, похожие на черных быков, они плечом к плечу сгрудились под раскидистыми, как зонтики, ветвями акаций. Ближе к предгорьям шло на водопой стадо черных антилоп, самых красивых из всего антилопьего семейства, агатово-черных с белоснежными животами, их длинные изогнутые рога, закинутые назад, почти касались ляжек. Они длинной цепочкой двигались вслед за вожаком и ненадолго остановились, с любопытством, но без всякого страха глядя на пришельцев. Их изящество поражало величественной красотой, в которой было что-то греческое.

Бесконечные просторы повсюду были усеяны холмами, похожими на сотворенные природой замки из камня. Легко было представить, что в давно прошедшие века их воздвигли из чудовищных глыб великаны-исполины, а теперь они обрушились, образовав фантастические нагромождения, то увенчанные феерическими башенками и шпилями, то гладкими плоскими крышами. Они располагались в строгом геометрическом порядке, словно их с отвесом и теодолитом в руках возводил дотошный архитектор.

Волшебную картину заливало необычное перламутровое сияние утренней зари, и даже самые далекие холмы, до которых, возможно, было более ста шестидесяти километров, вырисовывались в чистом прозрачном воздухе как на ладони.

— Какая красота, — пробормотала Робин, все еще держа Зугу за руку.

— Королевство Мономотапа, — ответил Зуга, внезапно охрипнув от волнения.

— Нет, — тихо возразила Робин. — Здесь нет ни следа человека, это новый Эдем.

Зуга молчал, обводя пейзаж взглядом. Он искал следы человеческого присутствия, но не находил их. Земля была нетронутой, девственно чистой.

— Новая страна ждет нас! — воскликнул он, не выпуская руки Робин. В этот миг брат и сестра стали так близки, как никогда не были и вряд ли когда-нибудь будут снова, а земля ждала их, просторная, безграничная, свободная и прекрасная.

Наконец Зуга с неохотой оставил Робин на вершине перевала и через серый каменный портал спустился к каравану. К этому времени извлекли и второй бивень. Оба клыка веревками из коры привязали для переноски к шестам из свежеспиленного дерева мсаса, но носильщики отложили свою поклажу и принялись за пиршество. Они налегали на свежее мясо и самую лакомую африканскую добычу — толстые белые ломти слоновьего жира.

Они проделали в слоновьем животе огромную дыру и вытащили оттуда внутренности. Громадные резиноподобные трубы багрово-желтых кишок блестели в лучах солнца и раздувались от газов, как воздушные шары.

Полдюжины носильщиков в чем мать родила заползли внутрь слоновьей туши, скрылись из глаз и по грудь бродили в ванне из скопившейся внутри застывающей крови. Измазанные с головы до пят, они выползали наружу, и на их наводящих ужас мокрых красных физиономиях сверкали лишь глаза да оскаленные в ухмылке зубы, а в руках они сжимали лакомые куски печени, жира и селезенки.

Они резали их на части лезвием ассегая и бросали на тлеющие угли одного из полудюжины костров, а потом выхватывали почерневшие снаружи, но полусырые внутри ломти и заглатывали, всем своим видом выражая неописуемый восторг.

Пока они не насытятся, их ничто не заставит сдвинуться с места, понял Зуга. Поэтому он оставил Яну Черуту, который сам уже чуть не лопался от съеденного мяса, подробные указания. Он велел ему отправляться в путь, как только люди закончат трапезу и упакуют оставшееся мясо для переноски, а сам взял «шарпс» и пошел обратно вверх по склону, туда, где осталась Робин.

Он чуть ли не полчаса звал ее, не получая ответа, и уже всерьез начал беспокоиться, как вдруг среди утесов раздался голос сестры. Взглянув вверх, Зуга увидел, что она стоит на узком карнизе метрах в тридцати у него над головой и машет ему, призывая подняться.

Зуга быстро вскарабкался на карниз и начал было строго выговаривать ей, но увидел выражение глаз Робин и осекся. В золотом сиянии солнца лицо сестры побледнело и стало болезненно-сероватым, а из покрасневших глаз лились слезы.

— Что случилось, сестренка? — встревоженно спросил он, но у нее не было сил отвечать.

Слова застревали у Робин в горле, та лишь сглотнула и сделала знак идти за ней.

Карниз был узким, но ровным. Он врезался в скалу, образуя длинную пещеру с низким сводом. В пещере когда-то жили люди, скалистый потолок почернел от копоти сотен костров, на которых готовили пищу, а заднюю стену покрывали трогательно-ребяческие рисунки маленьких желтых бушменов, которые столетиями использовали эту пещеру в качестве лагерной стоянки в бесконечных странствиях.

Рисункам недоставало перспективы и точности форм, но они улавливали внутреннюю сущность изображенных животных, тонко передавали и грациозный взмах жирафьей шеи, и силу могучих плеч капского буйвола, чьи печально опущенные рога обрамляют вздернутый нос.

Бушменский художник изобразил себя и свое племя в виде хрупких фигурок-палочек. Эти фигурки с натянутыми луками танцевали и скакали вокруг добычи, и, опять-таки нарушая все пропорции, у каждого крохотного человечка торчал огромный пенис. Даже в пылу охоты — таково уж вселенское чванство всего рода мужского, подумал Зуга.

Рисунки людей и зверей, покрывающие стены пещеры, очаровали Зугу, и он уже решил разбить здесь лагерь, чтобы иметь больше времени на изучение и зарисовки этой сокровищницы первобытного искусства, но Робин опять окликнула его.

Он пошел за ней по карнизу туда, где тот внезапно обрывался, образуя нечто вроде балкона, висящего над зачарованной страной. Внимание майора разрывалось между чудесной панорамой лесов и полян и наскальными рисунками у него за спиной, но Робин снова нетерпеливо поманила его.

По скальной поверхности утеса тянулись горизонтальные пласты разноцветных горных пород. Породы разных слоев имели различную твердость, и более мягкие слои выветрились, образовав позади карниза длинную низкую пещеру.

Стена пещеры, там, где ее не покрывали рисунки бушменских художников и не закоптил дым костров, была мыльно-зеленоватого цвета. Здесь, в месте, откуда открывался вид на всю империю Мономотапа, кто-то металлическим ножом вырубил в зеленом мыльном камне ровную квадратную табличку.

На ней был высечен христианский крест, а под ним имя и дата. Буквы были начертаны опытным каллиграфом и вырезаны с величайшей тщательностью:

ФУЛЛЕР МОРРИС БАЛЛАНТАЙН.

При виде имени отца, выведенного его собственной рукой, у Зуги вырвалось невольное восклицание.

Несмотря на то, что надпись казалась свежей, дата была проставлена семь лет назад — 20 июля 1853 года. После единственного возгласа Зуги никто из них больше не промолвил ни слова. Они смотрели на надпись, и их обоих охватили сильные чувства.

Робин с новой силой пылала дочерней любовью и чувством долга, ее снедало жгучее желание снова, после стольких долгих лет, оказаться рядом с отцом, заполнить пустоту в душе, которая теперь заныла еще мучительнее, а на глаза опять навернулись слезы и хлынули ручьем.

— Господи, прошу тебя, — молилась она, — отведи меня к отцу. Господи, даруй мне радость не опоздать.

Зугу снедали другие чувства, не менее сильные. Ему разъедало душу сожаление, что кто-то другой, пусть даже отец, раньше него прошел через эти скалистые ворота в королевство Мономотапа. Это была его земля, и он не желал ни с кем ее делить. Особенно с этим жестоким чванливым монстром, своим отцом.

Майор холодно смотрел на приписку, следовавшую за именем и датой, но в душе кипел от злости и досады.

«Bo имя Господа пресвятого» — было вырезано чуть ниже.

Так похоже на Фуллера Баллантайна — рядом с крестом и сентенцией посланника Господня вырезать свое имя. Оно красовалось на сотнях деревьев и камней по всему континенту, который отец считал личным подарком от Бога.

— Зуга, дорогой, ты был прав. Ты привел нас к нему, как обещал. Я в тебе никогда не сомневалась.

Зуга подумал, что, будь он один, он мог бы стереть эту надпись, дочиста выскоблить скалу охотничьим ножом, но едва эта мысль пришла в голову, как майор понял, насколько она бесплодна. Сколько ни скобли, избавиться от незримого присутствия этого человека не удастся.

Зуга отвернулся от скалы и жалящей таблички. Он всматривался в новую страну, но пьянящая радость померкла от сознания того, что до него этим путем прошел другой человек. Он сел, свесив ноги над обрывом, и стал ждать, пока Робин наскучит таращиться на имя отца.

От этого занятия ее оторвало появление каравана. Зуга услышал пение носильщиков на лесистом склоне за перевалом задолго до того, как на седловине показалась голова колонны. Носильщики добровольно удвоили поклажу и с трудом карабкались по склону, сгибаясь под тяжестью слоновьего мяса, жира и мозговых костей, уложенных в корзины из зеленых листьев мсаса и перевязанных веревками из коры.

Вели я им нести тюки такого же веса с тканью или бусами, или даже с порохом, немедленно вспыхнул бы мятеж, мрачно подумал Зуга. Хорошо хоть, что они несут бивни. Каждый висел на длинном шесте, который несли два человека, но на те же шесты они все-таки подвесили еще по одной корзине с мясом. Общий вес намного превышал полтораста килограммов, но они поднимались на склон без единой жалобы, даже бодро.

Караван медленно вышел из леса и вступил в самое узкое место перевала. Они проходили прямо под тем местом, где сидел Зуга, и сверху фигурки носильщиков и готтентотских воинов Яна Черута казались крошечными. Зуга поднялся. Он хотел приказать сержанту разбить лагерь там, где тропа выходит к предгорью. Отсюда, с подножия утеса был виден лоскуток зеленой травы, и на этом болотистом островке пара серых цапель охотилась на лягушек. Там, несомненно, бил источник, а носильщики, объевшись мяса, к ночи будут сгорать от жажды.

Источник станет хорошим местом для лагеря, а на следующее утро он сможет скопировать и описать бушменские рисунки в пещере. Он сложил ладони рупором, чтобы окликнуть Яна Черута, как вдруг над перевалом прогремел гром, сравнимый разве что с бортовым залпом линейного корабля. Эхо мячиком запрыгало с утеса на утес.

Баллантайн долго не мог понять, что же случилось. Грохот повторился, в нем утонули тонкие крики носильщиков. Они побросали свою ношу и разбежались в разные стороны, как стая голубей разлетается, завидев тень сокола.

Тут он заметил какое-то движение. По склону каменистой осыпи под утесом прокатилось что-то огромное и круглое и ринулось прямо на охваченный паникой караван. На мгновение Зуге почудилось, что на его слуг напал какой-то хищник, он рванулся вдоль края карниза, на бегу снимая с плеча «шарпс», и приготовился выстрелить в ущелье, как только темная скачущая тень попадет в поле зрения.

Потом он заметил, что при каждом ударе о каменистый склон темная тень высекает искры, от которых поднимается легкий серый дымок. От искр исходил слабый запах, похожий на запах горящей селитры. Тогда Зуга понял, что на его караван катятся гигантские округлые валуны, и не один, а дюжина или больше, каждый весом в несколько тонн. Казалось, они обрушиваются прямо из воздуха. Зуга в отчаянии озирался, пытаясь понять, кто их сбрасывает. Крики людей, вид катящихся валунов, разбитые вдребезги тюки с драгоценной провизией и груз, рассыпанный по каменистому дну долины, подстегивали его.

Далеко внизу прогрохотал выстрел из «энфилда». Обернувшись, он увидел крохотную фигурку Яна Черута. Тот целился прямо в небо. Проследив за направлением его ружья, майор разглядел, как на краю утеса, на фоне голубого небосвода, что-то едва заметно мелькнуло.

Град огромных камней падал с самой вершины утеса, и на глазах у Зуги оттуда свалился огромный валун, потом еще один. Откинув голову, он прищурился и вгляделся в гребень утеса. Там притаился какой-то зверь: это не может быть человек, потому что в этой новой стране людей нет.

Вздрогнув от суеверного ужаса, он представил, что на вершине утеса притаилась стая гигантских обезьян и обстреливает его людей громадными камнями, но потом стряхнул наваждение и быстро прикинул, как вскарабкаться повыше. Нужно было найти позицию, из которой он мог бы стрелять через скальную расщелину в противника и хоть как-то защитить своих слуг.

Почти сразу майор нашел еще одну тропу, она круто поднималась вверх от уступа, на котором он стоял. Ее мог заметить только глаз солдата. Крошечные лапки горных даманов, протоптавших ее, истерли скалистую поверхность до легкого блеска. Этот блеск и привлек внимание Зуги.

— Стой на месте! — крикнул он Робин, но она приблизилась.

— Зуга, что ты задумал? — спросила она. — Там, вверху, люди! В них нельзя стрелять! — По ее щекам все еще текли слезы, но бледное лицо было твердым и решительным.

— Уйди с дороги, — рявкнул он.

— Зуга, это убийство.

— Именно это они пытаются сделать с моими людьми.

— Мы можем с ними договориться.

Он попытался протиснуться мимо нее, но Робин схватила его за локоть. Он стряхнул ее руку и взбежал на верхний уступ.

— Это убийство! — летел ему вслед крик сестры, и Зуга, карабкаясь, вспомнил слова Тома Харкнесса.

Старик обвинял отца в том, что тот, не колеблясь, убил бы любого, кто встанет у него на пути. Так вот что имел в виду Харкнесс, внезапно понял Зуга. Майор спросил себя, не прокладывал ли отец путь через ущелье с боем, точно так же, как сейчас собирался проложить его он.

— Если это смог бы сделать поборник всемогущего Господа, то почему бы и мне не последовать его примеру, — пробормотал молодой Баллантайн про себя и двинулся дальше по крутой тропе.

Внизу снова громыхнул «энфилд». Расстояние приглушило звук, он еле слышно донесся сквозь грохот лавины смертоносных камней. Стреляя под таким углом, Ян Черут мог в лучшем случае надеяться напугать атакующих; кто-либо из них мог попасть под выстрел, сделанный со дна ущелья, только если бы высунулся далеко за край утеса.

Зуга с холодной злостью поднимался вверх, без колебаний ступая на самые опасные места узкой тропинки, где из-под сапог вылетали мелкие камешки и с тихим шелестом исчезали в ущелье глубиной в несколько десятков метров.

Внезапно майор вышел на более широкий уступ, образованный пластами горных пород. Он поднимался вверх не так круто, и Зуга бежал по нему, не боясь оступиться. Он продвигался довольно быстро: с того момента, как первый валун обрушился в ущелье, прошло всего минут десять. Нападающие продолжали бомбардировку, от грохота летящих валунов дрожали холмы.

На тропе перед ним по расколотым камням проскакала вверх пара антилоп-сасс. Вспугнутые человеком и грохотом камней, они, казалось, порхают на кончиках удлиненных копыт. Сассы добежали до края уступа и одна за другой совершили то, что на первый взгляд выглядело самоубийственными прыжками в пустоту. Невероятными скачками они вознеслись метров на тринадцать с лишним вверх, прямо на отвесную скалу, на которой, казалось, не за что было зацепиться, но прилепились к ней, как мухи, и проворно скрылись из виду за вершиной утеса.

С трудом карабкаясь по крутому склону, Зуга позавидовал легкости их прыжков. Пот пропитал его рубашку и едкими ручьями заливал глаза. Он не мог остановиться и отдохнуть, потому что далеко внизу раздался высокий мучительный вопль, означавший, что какой-то из летящих валунов зацепил по крайней мере одного носильщика

Он преодолел очередной крутой поворот козьей тропы, вскарабкался на обрыв и внезапно очутился на плоской, как стол, вершине, усеянной куртинками ракитника и щетинистой желтой травой, похожей на ежиные колючки.

Зуга бросился на землю на край плато, ловя воздух ртом. Затем вытер пот с глаз и всмотрелся в утесы на противоположной стороне глубокой пропасти. Он находился на одном уровне с их вершинами. До них по прямой было метров триста или четыреста — в пределах досягаемости «шарпса», хотя стрелять из гладкоствольного ружья десятого калибра с такого расстояния было безнадежным делом.

Зарядив винтовку, майор осмотрелся и сразу понял, почему нападавшие предпочли противоположную сторону ущелья, а не ту, где лежал он.

Воины находились на плоской вершине скальной башни с отвесными стенами, и ни с одной стороны не было видимого подхода. Если туда и вела тропа, она была тайной, и ее легко было оборонять. Запас снарядов у нападавших оставался неисчерпаемым, круглые валуны валялись повсюду, кое-где они были с голову человека, кое-где — огромные как слоновьи туши. Зуга видел, как защитники приподнимают эти валуны и перекатывают их через край утеса с помощью тяжелых деревянных брусьев.

У Зуги дрожали руки, и он с трудом овладел собой. Майор целился в людей по ту сторону широкой расщелины, но «шарпс» вздрагивал в руках. Он насчитал их не больше двух дюжин, все были обнажены, если не считать одеждой короткие кожаные юбочки, темная кожа блестела от пота.

Он перевел дыхание, прополз на животе вперед и установил ложе «шарпса» на камне перед собой. Теперь ружье лежало неподвижно. Пока он прицеливался, отряд нападавших успел опрокинуть громадный валун через край утеса.

Камень сдвинулся с места с коротким скрежетом — Зуга отчетливо его услышал — и полетел вниз с тихим шелестом, похожим на взмахи орлиных крыльев. Потом, пролетев более шестидесяти метров, рухнул на дно ущелья, и от чудовищного удара в который раз содрогнулись горы.

Небольшая группа чернокожих отошла от края утеса, чтобы немного передохнуть перед тем, как выбрать следующий «снаряд». Только на одном из них был головной убор — что-то вроде шапки из львиной шкуры, покрытой длинными рыжеватыми волосами с черными кончиками, благодаря чему человек казался выше своих спутников. Он, похоже, отдавал им приказы, жестикулируя и толкая тех, кто стоял ближе к нему.

— Погоди, красавчик! — шепнул Зуга, пот холодил спину и шею. Он установил прицел на дальность в триста метров и уперся локтями в землю. Ружье неподвижно лежало на камне, и он прицелился в человека в шапке из львиной гривы.

Пальцы коснулись спускового крючка. Не успел грохот выстрела стихнуть в барабанных перепонках, как он увидел, что от края скалы по ту сторону ущелья откололся крошечный камешек.

— Низковато, но прицел хороший, — сказал он себе, откинул затвор «шарпса» и вставил внутрь бумажную гильзу.

Выстрел напугал нападавших. Они озадаченно озирались по сторонам, не понимая, что это и откуда на них обрушилось. Африканец в головном уборе осторожно подошел к краю утеса и нагнулся, чтобы осмотреть свежий скол на магнетитовой скале. Он коснулся его пальцем.

Зуга вставил пистон и взвел курок. Он прицелился в качающуюся желтую шапку, нащупал чувствительный спусковой крючок и нежно, как любовник, нажал на него.

Пуля ударила в тело с глухим стуком, так домохозяйка выбивает ковер, и человек в львиной шапке резко развернулся, широко раскинув руки, шаркнул ногами в гротескном танце, колени его подогнулись, и он рухнул на край утеса, как загарпуненная рыба.

Его спутники застыли на месте, не пытаясь помочь. Он скользил к краю обрыва и, в последний раз судорожно дернув ногами, свалился в пропасть.

Человек падал долго, его раскинутые руки и ноги вращались, как спицы тележного колеса, и наконец с глухим стуком рухнул на далекий каменистый склон.

Зуга снова выстрелил в тесную кучку людей, не целясь ни в кого из них конкретно, и одной пулей ранил двоих.

Тесная толпа распалась на бегущие фигурки, и до Зуги отчетливо донеслись испуганные вопли. Прежде чем Зуга успел выстрелить снова, они в мгновение ока исчезли в узкой лощине, как стайка маленьких мохнатых даманов.

Внезапно наступила тишина, такая глубокая, что после грохота падающих валунов и треска выстрелов стало не по себе. Тишина длилась несколько минут, наконец ее прорезал громкий голос Яна Черута. Он что-то кричал, стоя на дне ущелья. Зуга встал и, вцепившись в ветку обезьяньего апельсина, перегнулся через край скалы.

— Сержант, уводите караван! — Он кричал во весь голос, и эхо передразнило: «Караван… ван… ван…»

— Я вас прикрою. — «Крою… крою… крою…» — повторило эхо.

Зуга подозвал девушку матабеле. Она стояла на коленях у костра рядом с Робин и помогала ей обрабатывать рану носильщика, которого во время схватки зацепило осколком камня. Плечо бедняги было разодрано до кости.

— Юба, — сказал он, — я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Девушка взглянула на Робин, не зная, подчиняться или нет. Зуга опять вспыхнул от раздражения. С той минуты, когда майор ружейным огнем отразил нападение, а Ян Черут собрал остатки каравана и увел его из смертельной ловушки к месту нынешней стоянки у предгорий, они с Робин не обмолвились ни словом.

— Пойдем, — повторил Зуга так сурово, что малышка опустила глаза и покорно пошла за ним к ущелью.

Зуга возвращался осторожно. Через каждые пятьдесят шагов он останавливался и с подозрением всматривался в вершины утесов, хотя был вполне уверен, что больше валуны сбрасывать не будут. Однако на всякий случай он держался вблизи отвесной скалы, чтобы падающий валун пролетел мимо них.

Идти по каменистой осыпи, поросшей густым кустарником и все равно сыпучей, было трудно. Они потратили почти час, чтобы добраться до места, где, как заметил Зуга, упало тело воина в шапке, и потом они еще столько же искали труп.

Он упал в глубокую расщелину между двух скал и лежал на дне лицом вверх. На теле не было никаких повреждений, кроме небольшого пулевого отверстия с левой стороны груди.

Глаза были широко раскрыты, головной убор свалился.

Через мгновение Зуга вопросительно повернулся к Юбе.

— Кто он? Из какого племени? — спросил майор. Девушку, похоже, ничуть не обескуражила близость жестокой смерти. За свою короткую жизнь она видела вещи и пострашнее.

— Машона! — презрительно бросила она.

Юба была матабеле из рода Занзи, и за пределами крааля самого короля Мзиликази не было крови знатнее ее. Ко всем остальным племенам Африки, особенно к этому, она не испытывала ничего, кроме презрения.

— Машона! — повторила она. — Пожиратель грязи.

Такова была крайняя формула уничижения, которой матабеле награждали все племена, обращенные ими в рабство или поставленные на грань вымирания.

— Так всегда сражаются эти бабуины. — Она кивком хорошенькой головки указала на мертвеца. — Забираются на вершины гор и скидывают камни.

В ее темных глазах сверкнули молнии.

— Нашим юношам с каждым годом все труднее обагрить кровью свои копья, а без этого король не дает им разрешения жениться. — Она замолчала, и Зуга иронически улыбнулся. Похоже, малышку-нгуни огорчало не столько поведение машона, сколько разор, который они учинили на матабельском рынке женихов.

Зуга спустился в расщелину и склонился над мертвым воином. Несмотря на то, что Юба окатила его презрением, человек был хорошо сложен, у него были прямые крепкие руки и ноги и приятное умное лицо. Зуга впервые пожалел о том, что ему пришлось выстрелить. Пуля проделала такую безобидную на вид ранку. Хорошо, что воин упал на спину. Выходное пулевое отверстие должно выглядеть ужасающе. Солдату никогда не следует осматривать тела людей, убитых им в пылу сражения. За убийством всегда настает черед раскаяния и угрызений совести — это открытие майор сделал давным-давно, еще в Индии. Зуга отбросил нахлынувшее чувство — он пришел сюда не для того, чтобы злорадствовать над мертвым или винить себя, а всего лишь затем, чтобы узнать, кто его враг.

Почему эти воины напали на караван без предупреждения, спросил он себя. Может быть, это пограничные отряды легендарной Мономотапы? Такое объяснение казалось наиболее вероятным, хотя вполне могло статься, что это заурядные бандиты, такие же, как дакойты в Индии, с которыми он свел горькое знакомство.

Зуга мрачно смотрел на труп. Кем был убитый им человек? И какую опасность будет представлять для каравана его племя? Но что он мог узнать? Зуга хотел было выпрямиться и вдруг заметил на шее мертвеца ожерелье. Он снова опустился на колени и внимательно рассмотрел его.

Оно состояло из простых бусин, нанизанных на нить, выделанную из кишки. Дешевая безделушка, если не считать украшения, висевшего на груди. Сейчас оно соскользнуло под мышку и скрылось из виду, поэтому Зуга не разглядел его с первого раза.

Баллантайн вытянул его, внимательно рассмотрел и потом снял с шеи мертвеца все ожерелье. Обхватив руками затылок погибшего воина, чтобы приподнять голову, он ощутил, как глубоко внутри кости черепа трутся друг о друга, будто осколки разбитого горшка. Зуга опустил разбитую голову и встал, обвив ожерелье вокруг пальцев и рассматривая подвеску.

Она была вырезана из слоновой кости, пожелтевшей от времени, ее поверхность тонкой паутиной покрывала сеть мелких черных трещин. Зуга повернул ее к солнцу и покрутил в руках, разглядывая со всех сторон.

Подвеска как две капли воды походила на золотую фигурку, которая лежала сейчас в банковском сейфе в Кейптауне, где он оставил ее перед тем, как подняться на борт канонерской лодки «Черный смех».

Фигурка представляла собой стилизованную птицу, сидящую на круглой подставке, которую украшал такой же треугольный узор, похожий на зубы акулы. Птица также раздувала грудь, сложив за спиной короткие остроконечные крылья. Ее можно было принять за голубя или горлицу, если бы не одна деталь. Клюв птицы, кривой и крючковатый, несомненно, являлся грозным оружием.

На него смотрел сокол, он знал это наверняка, как знал и то, что геральдическая птица таит в себе глубокий смысл. Золотое ожерелье, которое оставил ему Том Харкнесс, принадлежало, должно быть, королю, королеве или высокопоставленному жрецу. Свидетельство тому материал, из которого его сделали, — золото. И вот теперь он держал в руках фигурку той же формы, и носил ее человек, похожий на вождя, но на этот раз форма была достоверно воспроизведена в другом драгоценном материале — слоновой кости.

Сокол Мономотапы, подумал Зуга, рассматривая древнюю подвеску. Да, фигурка, несомненно, древняя, слоновая кость успела покрыться налетом и приобрести глубокий блеск.

Зуга поднял глаза на полуобнаженную девочку матабеле, которая с интересом наблюдала за ним.

— Видишь? — спросил он.

— Это птица.

— Ты когда-нибудь видела такую?

Юба покачала головой, и ее пухлые маленькие груди слегка вздрогнули.

— Это вещь машона.

Она пожала плечами. Какое дело дочери потомков Сензангахоны и Чаки до подобной ерунды?

Повинуясь порыву, Зуга поднял ожерелье и надел себе на шею. Сокол из слоновой кости опустился в вырез фланелевой рубашки и угнездился среди темных курчавых волос на груди.

— Пошли! — сказал он Юбе. — Здесь нам больше делать нечего. — Он повел ее из ущелья в лагерь.

Страна, в которую по тайной дороге привел их старый слон, была царством слонов. Возможно, они пришли в этот не заселенный человеком мир под давлением охотников, наступавших с далекой южной оконечности континента. Стада бродили повсюду. Зуга и Ян Черут, охотясь, далеко обогнали караван. Серые толстокожие великаны попадались им каждый день, и они их истребляли.

В первый месяц они застрелили сорок восемь слонов, во второй — почти шестьдесят, и каждый раз Зуга скрупулезно фиксировал в дневнике обстоятельства охоты, вес каждого бивня и точное местонахождение тайника, в котором их зарыли.

Небольшая команда носильщиков не в силах была нести даже малую толику добытой слоновой кости, но никто не мог точно сказать, долго ли еще и в каком направлении им предстоит путешествовать. Зуга зарывал свои сокровища вблизи легко узнаваемых ориентиров под приметным деревом, под необычной скалой, на вершине холма или у слияния рек, чтобы суметь потом найти их.

Когда-нибудь он за ними вернется. К тому времени избыток влаги в бивнях высохнет, и их легче будет нести.

А пока он проводил все светлое время дня, преследуя добычу. Он проходил и пробегал огромные расстояния, и тело его стало крепким и здоровым, как у хорошо тренированного спортсмена, а руки и лицо приобрели глубокий оттенок красного дерева. Даже окладистая борода и усы выгорели на солнце и отливали золотистым блеском.

Каждый день он узнавал от сержанта все новые премудрости слоновьей охоты, так что наконец мог идти по самому трудному следу на каменистой земле и не терять его. Он научился предвидеть повороты и петли, которые описывает преследуемое стадо, чтобы зайти с подветренной стороны и учуять его запах. Научился предугадывать маршрут их движения, так что, идя по извилистому следу, мог срезать петли и выигрывать по нескольку часов отчаянной погони. Научился по отпечаткам округлых подушечек определять пол, размер, возраст слона и величину его бивней.

Зуга узнал, что если дать слонам перейти на характерную походку враскачку, нечто среднее между рысью и легким галопом, то они могут идти так день и ночь безостановочно, а если захватить стадо в разгар полуденной жары, то его можно загнать на первом же десятке километров — животные начнут задыхаться, слонята встанут как вкопанные, а вместе с ними остановятся и слонихи; они начнут обмахиваться громадными ушами, засунут хоботы глубоко в горло, чтобы всосать немного воды из живота и обрызгать слонятам головы и шеи.

Он научился находить в бесформенной горе мяса, скрытой под серой шкурой, сердце и мозг, легкие и позвоночник. Научился ломать плечо, если слон стоял к нему боком, и тогда зверь падал, как от удара молнии. Если слон бежал за стадом, задыхаясь в клубах пыли, можно было выстрелить ему в бедро, раздробить тазобедренный сустав и не торопясь прикончить последним милосердным ударом.

Молодой Баллантайн преследовал слоновьи стада на вершинах холмов, куда они забирались, чтобы насладиться прохладным вечерним ветерком. На заре он охотился в густых лесах и на открытых полянах, в полдень находил их на старых заросших полях исчезнувшего народа. Ибо земля, которую он поначалу счел не знавшей ноги человека, когда-то была населена, и люди жили на ней долгие тысячелетия.

Среди неухоженных полей, где когда-то люди собирали урожай, а теперь, предъявляя права на наследство, бродили стада слонов, Зуга нашел развалины больших туземных городов, заброшенные следы когда-то процветавшей цивилизации, хотя все, что от них осталось, это круговые очертания крытых соломой глинобитных хижин на голой земле, почерневшие камни очагов да обугленные шесты щербатых изгородей, за которыми когда-то содержались обширные стада скота. Судя по высоте вторичной поросли на древних полях, человек не ухаживал за ними уже много десятилетий.

Удивительно было видеть, как стада слонов неторопливо бродят по заброшенным полям и развалинам городов. Зуге вспомнились причудливые строки странного стихотворения чужеземного поэта, опубликованного в Лондоне в прошлом году, — он прочитал их незадолго до отплытия:

Где Бахрам отдыхал, осушая бокал,

Там теперь обитают лиса и шакал.

Видел ты, как охотник, расставив капканы,

Сам, бедняга, в глубокую яму попал?[12]

Зуга раскапывал остатки хижин и на месте деревянных стен и соломенных крыш находил лишь глубокий пепел. В одной из древних деревень Зуга насчитал тысячу таких жилищ, а потом сбился со счета. Многочисленный народ, но куда он исчез?

Частично майор нашел ответ неподалеку, на поле битвы. Высохшие кости белели, как маргаритки, многие из них наполовину погрузились в красную жирную почву или поросли густой травой с пушистыми верхушками.

Человеческие останки покрывали многие гектары земли, лежали кучками, как свежесжатая пшеница. Чуть ли не все черепа были разбиты тяжелым ударом дубинки, или булавы.

Зуга понял, что это не столько поле битвы, сколько бойня, потому что такое побоище нельзя было назвать войной. Если подобная участь постигла остальные разрушенные города, на которые он набредал, то общее число убитых может достигать десятков или сотен тысяч человек. Неудивительно, что здесь остались лишь небольшие группки людей, подобные горстке воинов, пытавшихся не пропустить их через ущелье на слоновьей дороге. Были и другие. Время от времени Зуга видел на вершинах причудливых скалистых холмиков, разбросанных в этой стране повсюду, дымки сигнальных костров. Если у костров грелись те, кто остался в живых после исчезновения этой цивилизации, то, должно быть, они до сих пор прозябают в страхе перед судьбой, постигшей их предков.

Приближаясь к этим нагорным поселениям, Зуга со своим охотничьим отрядом неизменно обнаруживал, что вершина холма укреплена высокими каменными стенами. Жители встречали их лавиной валунов, вынуждая поспешно отступать. Часто на ровной земле у подножия укрепленных холмов находились небольшие клочки возделанных полей.

На полях росло просо, ропоко и крупный сладкий ямс, а также, на радость майору, темно-зеленый местный табак. Почва была плодородной, ропоко вырастал в два человеческих роста, и от крупного красного зерна гнулись колосья.

Листья табака на толстом стебле достигали размеров слоновьего уха. Зуга скручивал из верхних листьев крепкие сигары и, покуривая, размышлял о том, каким образом это растение оказалось так далеко от мест своего исконного произрастания. Наверно, когда-то между страной и побережьем пролегала оживленная торговая дорога. Это доказывали и бусины ожерелья, которое он снял с тела убитого в ущелье воина, и нездешние растения, и тамариндовые деревья родом из Индии, выросшие среди руин древних селений.

Медленно продвигаясь по малонаселенной лесистой стране, изобиловавшей зверями и дичью, орошаемой глубокими прозрачными реками, Зуга представил, какие чудеса могла бы сотворить на этой плодородной земле колония британских поселенцев, обладающая развитой промышленностью и сложной сельскохозяйственной технологией, владеющая плугом и удобрениями, знакомая с оборотом культур и селекцией семян.

Каждый раз, возвращаясь в основной лагерь, он вел тщательные наблюдения за солнцем и с помощью хронометра и альманаха вычислял их точное местоположение, а потом наносил его, сопроводив краткими описаниями, на карту, завещанную ему старым Томом Харкнессом. На карте появлялись новые реки, новые границы «мушиных поясов», соединялись между собой свободные от мух коридоры. Заметки Зуги о местности, о типах почв и растительности заполняли белые пятна на старом пергаменте, и ценность карты возрастала.

В часы, свободные от работы над картой, он до темноты трудился над дневником и дополняющей его рукописью, а Черут с носильщиками тем временем доставляли в лагерь ежедневный урожай слоновой кости, уже начинающей попахивать, и закапывали его.

Подсчитав по записям в дневнике общий вес добытых бивней, Баллантайн нашел, что по пути они закопали в тайниках свыше шести тонн слоновой кости. В Лондоне за нее дадут двенадцать шиллингов за килограмм, это составит четыре тысячи фунтов стерлингов. Вся загвоздка в том, как доставить груз в Лондон. Завершив вычисления, Зуга усмехнулся про себя — ему понадобится всего-навсего раздобыть дюжину фургонов или пятьсот носильщиков да преодолеть три тысячи двести километров пути.

При переправе через каждую из встречающихся на пути рек майор брал плоскую чугунную сковородку, служившую одновременно тазом для стирки и котелком для еды, и на протяжении нескольких километров вверх и вниз по реке промывал песок. У берега на излучинах реки он зачерпывал его в сковородку и, вращая и наклоняя ее, постепенно освобождался от легкого гравия, потом доливал воды и вращал снова, пока наконец на дне не оставался осадок самого тяжелого и плотного материала — так называемых хвостов. Хвосты неизменно оказывались темными, не представляющими интереса, в них ни разу не сверкнули долгожданные крупинки золота.

Записывая все эти подробности в дневник, Зуга сталкивался с единственной сложностью — как назвать новую прекрасную страну. Ничем не подтверждалось, что это была империя Мономотапа или что Мономотапа существовала вообще. Рассеянные по ней кучки робких, павших духом людей, встречавшиеся ему до сих пор, были непохожи на воинов могучего императора Было и еще одно соображение, останавливавшее его. Если бы он употребил это название, он тем самым без слов признал бы, что у этой страны уже есть имя, а мечта о том, чтобы самому назвать ее в честь королевы или родной страны, с каждым днем путешествия по безжизненной пустоши казалась все более нелепой. Зуга дал ей имя Замбезия — земля у реки Замбези. Так он называл страну и в дневнике, и в дополняющей его рукописи.

Все эти дела сильно замедляли продвижение, караван двигался еле-еле. Как в ярости заявила брату Робин, «рядом с тобой и улитка покажется скаковой лошадью». Пока майор в охотничьих скитаниях совершал круги километров по четыреста, караван располагался лагерем и ждал его возвращения, потом еще дня четыре-пять все ждали, пока Ян Черут с носильщиками переправят в лагерь влажную слоновую кость.

— Да будет тебе известно, Моррис Зуга, твой родной отец, может быть, умирает без лекарств где-нибудь поблизости, а ты…

— Если старый черт сумел прожить здесь восемь лет, вряд ли он отдаст концы в ближайшие несколько дней. — Развязностью Зуга прикрывал раздражение.

С того дня, как в ущелье на слоновьей дороге он убил воина машона, отношения между братом и сестрой накалились до такой степени, что в редкие моменты общения обоим было трудно выдерживать приличный тон.

Частые и долгие отлучки Зуги из основного лагеря объяснялись не только его самоотверженной преданностью охоте и стремлением исследовать местность. Он находил, что вдалеке от сестры ему гораздо спокойнее. То восторженное настроение, в котором они, как двое детей рождественским утром, стояли на вершинах горных отрогов, ушло в небытие много месяцев назад.

Сидя в уединении у костра и слушая хохот и визги гиен над только что убитым слоном в ближайшем лесу, Зуга размышлял о том, почему столь разные люди, как он и Робин, с такими разными целями, жили до сих пор без серьезных разногласий, и пришел к выводу, что иначе как чудом этого не объяснишь. Все было слишком хорошо, чтобы длиться бесконечно, и теперь он спрашивал себя, чем это кончится. Надо было послушаться внутреннего голоса и отправить Робин обратно в Тете и Кейптаун под благовидным предлогом, так как путь столкновений, на который они, похоже, решительно встали, закончится катастрофой для всей экспедиции.

На следующий день он твердо решил, что так или иначе пора с сестрой расстаться. Ей в конце концов следует признать, что глава экспедиции — он и решения его окончательные. Если Робин это признает, то он может пойти на некоторые уступки, хотя поиск отца стоял в его списке приоритетов чуть ли не на последнем месте. Вероятно, всем, не исключая Фуллера Баллантайна, было бы лучше, если бы великий путешественник с верными носильщиками давно покоился в могиле.

При этой мысли Зуга ощутил укол совести. Он понял, что никогда не напишет этого даже на самых интимных страницах дневника и не сможет вслух сказать этого сестре. Но мысль не давала ему покоя. Он развел в ногах и за головой небольшие костры, чтобы растопить хрустящую морозную корочку, покрывающую траву и землю на рассвете, завернулся в одеяло и под рулады храпящего Яна Черута, чей бас профундо аккомпанировал визгливому сопрано стаи гиен, наконец уснул.

Придя к решению восстановить пошатнувшийся авторитет, Зуга морозной зарей выбрался из-под одеяла. Он решил ускоренным броском вернуться туда, где двенадцать дней назад оставил сестру с караваном. По его оценкам, до лагеря было километров шестьдесят или чуть меньше, и он двинулся в путь безжалостно быстрым шагом, не остановившись даже на полуденный привал.

Зуга намеренно устроил лагерь основной колонны под приметным копи, холмом-останцом, чьи каменные шпили были хорошо видны за много километров. Зуга назвал его «Маунт-Хэмпден» в память о том, как в детстве посетил этот замок.

Через некоторое время Зуга почувствовал что-то неладное. От подножия холма не поднимался дым, а они давно должны были его увидеть. Он оставил коптиться на полках чуть ли не тонну слоновьего мяса и, отправляясь в поход из лагеря, видел позади столб густого дыма еще долго после того, как вершины гор скрылись за деревьями в лесу.

— Дыма не видно! — сказал он Яну Черуту, и маленький готтентот кивнул.

— Я не хотел говорить этого первым.

— Мог ли Камачо забраться так далеко?

— Здесь, кроме португальца, есть и другие людоеды, — сказал сержант и по-птичьи вопросительно вздернул голову.

Зуга начал торопливо раздеваться для быстрого бега. Черут, не произнеся ни слова, последовал его примеру и протянул носильщикам брюки и все другие предметы, мешающие бегу.

— Следуйте за нами как можно быстрее! — велел им майор, выхватывая у Мэтью запасной кисет с порохом, и пустился бежать.

Ян Черут нагнал его, и они побежали плечом к плечу, как не раз бегали раньше. Таким манером они через несколько километров загоняли стадо слонов до изнеможения, и те останавливались как вкопанные. Вся неприязнь Зуги к сестре улетучилась, сменившись глубокой тревогой за нее. Ужасающие видения одно за другим вспыхивали у него в голове, ему представлялось, что лагерь разграблен, что на залитой кровью вытоптанной траве лежат изувеченные тела, пробитые пулями португальских ружей или пронзенные широкими лезвиями ассегаев — излюбленного оружия украшенных перьями воинов в юбках.

Зуга поймал себя на том, что молится за Робин, повторяя заученные с детства фразы, которыми с тех пор так редко пользовался. Он бессознательно бежал все быстрее и быстрее, пока не услышал у плеча протестующее пыхтение Яна Черута. Потом тот отстал, и Зуга во всю мочь помчался дальше один.

Майор добежал до подножия холма, опередив напарника на пару километров. Бросив взгляд на красный шар предзакатного солнца, он обогнул скалистое подножие холма, забрался на невысокую вершину и остановился, переводя дыхание. Его грудь вздымалась и опадала, пот ручьями струился по лицу и заливал бороду.

С колотящимся сердцем он оглядывал сверху тенистую лощину, где под деревьями мукуси оставил караван. От ужаса его тошнило. На месте лагеря не было никого, костры затянулись холодным черным пеплом, а крытые листьями односкатные шалаши уже приобрели угнетающий вид давно покинутого жилья. Все еще переводя дыхание, Зуга спустился по отлогому склону в заброшенный лагерь и в отчаянии осмотрелся, ища трупы. Но трупов не было, и ему пришла в голову мысль о работорговцах. Они могли угнать с собой их всех, и он содрогнулся от ужаса, представив, что вытерпела Робин.

Зуга первым делом подбежал к хижине сестры. В ней не осталось никаких ее следов. Он побежал к следующей хижине, потом еще к одной — все были пусты, но в последней он нашел тело. Завернутое в одеяло, оно лежало, скорчившись, на песчаном полу примитивного жилища. Одеяло было натянуто на голову и туго обернуто вокруг туловища.

Страшась обнаружить изуродованный труп сестры, молодой человек опустился на колени. Пот слепил глаза, он протянул руку, дрожавшую от ужаса и изнеможения, и осторожно потянул за складку серого одеяла, прикрывавшую голову.

Издав вопль ужаса, мертвец ожил и подскочил в воздух на полметра. Он что-то бессвязно бормотал, пытался сбросить одеяло и молотил во все стороны кулаками и пятками.

— Цербер! — Зуга прозвал так самого ленивого из носильщиков, тощего парня с волчьим аппетитом на мясо и куда меньшим рвением к любому занятию, требующему Физических усилий. — Что случилось? Где Номуса?

Цербер, немного успокоившись и оправившись от потрясения, передал вместо ответа короткую записку. Листок бумаги, вырванный из дневника Робин, был сложен пополам и запечатан каплей красного воска. Он гласил:

«Дорогой Зуга!

Я придерживаюсь мнения, что дальнейшее промедление нанесет серьезный ущерб интересам попечителей этой экспедиции.

Ввиду этого я приняла решение двигаться дальше со скоростью, которая позволит достичь наших целей до наступления сезона дождей.

Оставляю Цербера ждать твоего возвращения. Двигайся дальше сколь тебе угодно быстро.

Твоя любящая сестра Робин».

Записка была датирована десятью днями ранее, и больше она не оставила ему ничего. Ни мешочка соли, ни пачки чая — этих роскошных продуктов Зуга не пробовал много дней.

Майор впал в глубокое оцепенение и пребывал в нем, пока в лагерь не подоспел Ян Черут, но к тому времени, когда прибыли носильщики, едва державшиеся на ногах от усталости, все остальные чувства вытеснила черная ярость. Он хотел идти всю ночь, чтобы догнать караван, но, сколько он ни проклинал носильщиков, сколько ни пинал их под ребра, они в изнеможении рухнули на землю и не могли подняться.

Робин оказалось нелегко заставить носильщиков свернуть лагерь и взять свою поклажу. Первые ее попытки были встречены изумлением и беззаботным смехом — никто из них не верил, что она говорит серьезно. Даже Юба не сразу поняла, что Номуса, женщина, приняла на себя командование караваном.

Когда все аргументы были исчерпаны, дочь Фуллера Баллантайна взялась за плеть из шкуры гиппопотама. Маленький желтокожий капрал-готтентот, которого Ян Черут оставил за главного над своими воинами, обезумевшим голосом выкрикивал приказы своим подчиненным с верхних ветвей дерева мукуси, куда загнала его Робин.

Не прошло и часа, как они вышли в путь, но легкомысленный смех уже сменился хмурыми взглядами и ворчанием. Все были уверены, что теперь сафари обречено. Где это слыхано, чтобы женщина, молодая женщина — мало того, молодая белая женщина — вела караван неведомо куда? После первого же километра носильщики начали жаловаться, кто на колючки в ногах, кто на темноту в глазах — подобные несчастья всегда преследуют носильщиков, не желающих идти дальше.

Робин подняла людей на ноги, выстрелив у них над головами из большого морского кольта. Он чуть не растянул ей запястье, но оказался весьма действенным лекарством для ног и глаз носильщиков. В конце концов за день они совершили довольно неплохой переход — менее семнадцати километров на юго-запад, именно так Робин записала в своем дневнике ночью.

Несмотря на храбрый вид, который она напускала на себя перед всеми, Робин была не вполне уверена в себе. Она внимательно наблюдала, как Зуга прокладывает курс с помощью призматического компаса, и освоила его метод передвижения: заметить вдалеке холм или другую приметную деталь ландшафта и идти к ней, потом выбрать впереди еще какой-нибудь ориентир. Только так можно было передвигаться по прямой линии в этой холмистой, покрытой лесами стране.

Она при каждой возможности изучала карту Харкнесса и видела, как мудро выбрал брат направление пути. Он намеревался пересечь поперек обширную неизведанную страну, которую назвал Замбезией, и в конце концов выйти на дорогу, которую их дед Роберт Моффат проложил от своей миссии в Курумане до Табас-Индунас, где обитал Мзиликази, король матабеле.

Однако Зуга собирался пройти южнее границ королевства матабеле, чтобы миновать Выжженные земли, где, если верить Тому Харкнессу, кровожадные пограничные импи Мзиликази убивают всех чужестранцев. Ни она, ни Зуга не верили, что родство с Моффатом защитит их.

Как только они выйдут на колесную дорогу до Курумана, они снова окажутся в изведанном мире. Дорога приведет их к источникам воды, которые нашел дедушка Моффат. В Курумане семья воссоединится, а дорога оттуда до Кейптауна, пусть даже длинная и утомительная, хорошо исхожена, и меньше чем через год они вернутся в Лондон. Самое сложное — вслепую продвигаться к югу от страны матабеле, через земли, полные неизвестных опасностей, и найти дорогу Моффата.

Робин ни на миг не предполагала, что ей придется совершить этот подвиг навигации в одиночку. Не пройдет и нескольких дней, как Зуга вернется в лагерь у Маунт-Хэмпден и поспешит догнать основной караван. Ссора будет крепкая. Но она не сомневалась, что в конце концов сумеет убедить брата, что найти и спасти отца — задача более важная, чем бессмысленное истребление животных, чьи клыки скорее всего никогда не будут извлечены из могильных холмов.

Ее поступок был всего лишь жестом неповиновения, вскоре Зуга снова окажется с ней. Но пока, однако, ее не покидало ощущение сосущей пустоты под ложечкой. Она шагала впереди каравана в плотно облегающих брюках, в нескольких шагах позади нее знаменосец-готтентот нес грязный, потрепанный «Юнион Джек», а следом тянулась вереница сердитых носильщиков.

На вторую ночь они стали лагерем на берегу реки, превратившейся в цепочку зеленых бочажков в сахарно-белом песке речного ложа. На крутом берегу росла небольшая роща вьющихся золотистых фикусов. Их гладкие светлые стволы и ветви ползли по деревьям-хозяевам, как толстые змеи, и пили из них соки. Теперь паразиты вымахали выше и толще, чем гниющие останки деревьев, когда-то поддерживавших их, а ветки покрывали гроздья зреющих фиг. Полакомиться фруктами прилетели толстые зеленые голуби, они махали крыльями и издавали резкие крики, непохожие на воркование других голубей, в которых Робин всегда слышалось: «Хор-р-ошо, хор-р-ошо». Наклонив головы, они искоса поглядывали сквозь зеленую листву вниз, на людей, разбивающих лагерь.

Носильщики рубили терновые ветки для колючей изгороди и разжигали костры, как вдруг послышался львиный рев. Рык, слабый и далекий, оборвал тихий гул голосов всего на несколько секунд; казалось, он зародился несколькими километрами ниже по течению. К таким звукам все давно успели привыкнуть.

С тех пор, как они по слоновьей дороге прошли через ущелье, вряд ли была хоть одна ночь, когда вдалеке не слышался львиный рык. Наутро они находили в мягкой земле вокруг лагеря звериные следы, иногда величиной с тарелку — это громадные любопытные кошки кругами бродили по ночам.

Тем не менее Робин ни разу не видела ни одного льва, так как эти животные ведут исключительно ночной образ жизни, и былая трепетная дрожь давно превратилась в безразличие. За изгородью-шермом из колючего терновника она чувствовала себя в безопасности и теперь, услышав далекий глухой рокот, лишь на миг подняла глаза от дневника. Если она в своих записях и преувеличивала компетентность, с которой организовала дневной переход, то очень ненамного.

«Мы идем так же хорошо, как тогда, когда нас вел З», — довольная собой, написала она, но не стала упоминать о настроении носильщиков.

Лев прорычал всего один раз. Неторопливая беседа у костров возобновилась, и молодая женщина снова склонилась над дневником.

Через несколько часов, когда село солнце, лагерь начал готовиться ко сну. Робин лежала под второпях сооруженным навесом рядом с Юбой, свернувшейся клубочком на подстилке из свежесрезанной травы, и слушала, как постепенно утихают по-африкански мелодичные голоса носильщиков. Она глубоко вздохнула и тотчас же уснула. Разбудили ее громкие голоса и суматоха.

В воздухе было морозно, темнота стояла непроглядная, и она спросонья никак не могла очнуться. Значит, уже наступила глубокая ночь. Темнота наполнилась испуганными криками мужчин и топотом их шагов. Потом прогрохотал ружейный выстрел, затрещали тяжелые бревна, брошенные в костер, и, раздирая душу, завизжала у нее над головой Юба:

— Номуса! Номуса!

Еще не до конца проснувшись, Робин с трудом приподнялась. Она не могла понять, снится ей это или происходит наяву.

— В чем дело?

— Дьявол! — вопила Юба. — Дьявол пришел убить нас всех.

Робин откинула одеяло и босиком, в одной ночной рубашке и с лентой в волосах выбежала из хижины.

В этот миг бревна в бивуачном костре ярко вспыхнули, и перед ней замелькали обнаженные желтые и черные тела, перепуганные лица, белки выпученных глаз и разинутые в крике рты.

Маленький капрал-готтентот в чем мать родила скакал у костра, размахивая ружьем. Когда Робин подбежала к нему, он, не целясь, выстрелил в темноту.

Капрал начал перезаряжать ружье, но Робин схватила его за руку.

— Что случилось? — крикнула она прямо ему в ухо.

— Leeuw! — Лев! — Его глаза сверкали от ужаса, в уголке рта выступили пузырьки слюны.

— Где он?

— Он унес Сакки! Вытащил его из-под одеяла.

— Тише! — крикнула Робин. — Замолчите все!

Теперь люди инстинктивно потянулись к ней, признав в ней вождя.

— Тише! — повторила она, и ропот страха перед неизвестностью быстро стих.

— Сакки! — крикнула Робин в наступившей тишине, и из-под крутого берега реки послышался слабый голос исчезнувшего готтентота.

— Die leeuw het my! — Меня унес лев! Die duiwel gaan my dood maak. — Дьявол хочет меня убить! — Он издал полный муки вопль и замолчал.

Сквозь пронзительный крик они ясно услышали хруст костей и приглушенное ворчание — так рычит собака, вцепившись зубами в кусок мяса. У доктора от ужаса мурашки поползли по спине — она поняла, что слышит, как в пятидесяти метрах от нее человека пожирают заживо.

— Ну vrect my bene, — звенел в темноте голос, полный невыносимой боли. — Он ест мои ноги.

Раздался отвратительный треск, словно что-то рвалось, и Робин задохнулась от ярости. Не раздумывая, она выхватила из костра горящую ветку, подняла ее и крикнула капралу:

— Пошли! Надо его спасти!

Мисс Баллантайн добежала до обрыва речного берега и только там осознала, что она одна и без оружия.

Она оглянулась. Ни один из мужчин, стоявших у костра, не последовал за ней. Они стояли, сбившись в кучу, сжимая ружья, топоры или ассегаи, но словно приросли к месту.

— С ним покончено. — Голос капрала дрожал от страха. — Оставь его. Поздно. Оставь его.

Робин швырнула горящую ветку вниз, в речное русло, и ей показалось, что в свете угасающего пламени она заметила среди теней что-то большое, темное, страшное.

Робин подбежала обратно к костру и выхватила у одного из готтентотов ружье. Она взвела курок, опять побежала к берегу реки и вгляделась в сухое русло. Темнота была непроглядной, и вдруг кто-то подошел к ее плечу, высоко подняв горящую ветвь из костра.

— Юба! Иди назад! — крикнула Робин на малышку-нгуни.

На Юбе не было ничего, кроме нитки бус вокруг бедер, ее гладкое черное тело поблескивало в свете костра. Девушка ничего не ответила, по ее пухлым щекам катились слезы, а горло сжалось от страха. В ответ на приказ вернуться она лишь отчаянно замотала головой.

Внизу, на белом песке речного русла, виднелась все та же чудовищная тень, и вопли умирающего сливались с отвратительным рычанием зверя.

Робин подняла ружье, но заколебалась, боясь попасть в готтентота. Лев, вспугнутый огнем, поднялся и сразу стал огромным и черным. Он торопливо уволок жертву подальше от неверного круга света, отбрасываемого факелом; слабо извивающееся тело волочилось по земле между передними ногами зверя.

Робин перевела дыхание, тяжелое ружье у нее в руках задрожало, но она решительно вскинула подбородок и, придерживая одной рукой подол длинной ночной рубашки, спустилась по тропе на речное дно. Юба шла за ней по пятам, как преданный щенок, прижимаясь к ней так тесно, что обе чуть не падали. Горящую ветку она держала высоко, хоть рука и дрожала. Языки пламени чуть колебались, испуская густой дым.

— Ты смелая девочка! — подбодрила ее Робин. — Славная смелая девочка!

Они, спотыкаясь, побрели по глубокому белому песку, и босые ноги при каждом шаге утопали по щиколотку.

Впереди, еле различимая в темноте, двигалась грозная черная тень, и ночь наполнялась низким глухим рыком.

— Пусти его! — крикнула Робин надтреснутым, дрожащим голосом. — Брось! Брось сейчас же!

Она бессознательно произносила те же слова, которыми в детстве подавала команды своему терьеру, когда тот не хотел отдавать резиновый мячик.

В темноте Сакки услышал ее и еле слышно прохрипел:

— Помогите, ради Бога, помогите. — Но лев уносил его, оставляя на песке глубокий мокрый след.

Молодая женщина быстро уставала, от тяжести ружья заныли руки, дыхание огнем обжигало горло, ей не хватало воздуха, страх железным обручем сжимал грудь. Она предполагала, что зверь будет отступать недолго, что в конце концов он потеряет терпение от ее назойливых криков, и инстинкт не обманул ее.

Вдруг она увидела перед собой льва в полный рост. Он бросил искалеченное тело и стоял над ним, как кот над мышью. Ростом он был с шетландского пони, черная копна гривы встала дыбом, и от этого он казался вдвое больше.

Его глаза в свете пламени горели свирепым золотым огнем. Он разинул пасть и зарычал. Громовой рев тяжелой волной ударил Робин по барабанным перепонкам и отдался в ушах физической болью. Оглушенная невыносимым рыком, Робин невольно отшатнулась вместе с уцепившейся за нее Юбой. Малышка в панике завопила и перестала владеть своим телом. В свете факела было видно, как тонкая струйка потекла у нее между ног. Лев прыгнул на них, Юба выронила факел в песок, и все погрузилось в полную темноту.

Скорее инстинктивно Робин подняла ружье и, когда ствол оказался на уровне груди, изо всех сил нажала на спусковой крючок. Темноту разорвала вспышка пламени, и на миг она увидела льва. Он был так близко, что, казалось, длинный ружейный ствол уткнулся в огромную косматую гриву. Из разинутой пасти все еще вылетал грозный раскатистый рык. Длинные, белые, страшные клыки обрамляли глубокий провал цвета сырого мяса. Глаза пылали желтым огнем, как настоящее пламя, и Робин поняла, что кричит, но ее крик бесследно терялся в громовом рыке разъяренного зверя.

Ружье выстрелило, так дернувшись в руках, что она чуть не выронила его, а приклад ударил в живот с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она отшатнулась назад, на сыпучий белый песок, но споткнулась о Юбу, которая, отчаянно визжа, цеплялась за ее ноги. Робин опрокинулась назад и растянулась во весь рост в тот самый миг, когда лев всей тяжестью обрушился на нее.

Если бы Робин не упала, прыжок льва проломил бы ей ребра и сломал шею, потому что лев весил килограммов двести. От удара она потеряла сознание и не помнила, сколько пробыла без памяти. Когда она очнулась, в ноздри ударила сильная кошачья вонь, огромная тяжесть вдавила ее в песок. Она слабо пошевелилась, тяжесть душила Робин, а по голове текли струйки крови, такой горячей, что едва не обжигали ее.

— Номуса!

Голос Юбы, звенящий от ужаса, слышался где-то совсем рядом, но громоподобный рев стих. Осталась только невыносимая тяжесть и отвратительная вонь.

К Робин вернулись силы, она принялась барахтаться и орудовать кулаками, и навалившаяся тяжесть соскользнула куда-то вбок. Она выползла из-под льва. Юба тотчас же опять вцепилась в нее, обвив руками за шею.

Робин успокаивала девушку, как младенца, ласково похлопывая и целуя в щеки, мокрые и горячие от слез.

— Все кончилось. Вот и все. Все кончилось, — бормотала она, догадываясь, что ее волосы промокли от львиной крови.

Дюжина мужчин, возглавляемых капралом-готтентотом, выстроилась на высоком берегу реки, высоко подняв факелы из горящей травы.

В тусклом желтом свете все увидели льва. Он лежал у ног Робин, вытянувшись во всю длину. Ружейная пуля ударила его прямо в нос, насквозь прошла через мозг и засела у основания шеи. Громадная кошка умерла в воздухе, в самой высокой точке прыжка, и мертвое тело пригвоздило Робин к песку.

— Лев мертв! — дрожащим голосом провозгласила Робин, и мужчины спустились на дно реки.

Сначала они боязливо жались друг к другу, но потом, увидев огромный желтый труп, осмелели.

— Это выстрел настоящей охотницы, — восторженно заявил капрал. — Пара сантиметров выше, и пуля отскочила бы от черепа, пара сантиметров ниже, и она прошла бы мимо мозга.

— Сакки, — голос Робин все еще дрожал, — где Сакки?

Он был еще жив, и его на одеяле отнесли в лагерь. Раны готтентота были ужасны, и доктор понимала, что нет ни малейшего шанса спасти несчастного. Одна рука от запястья до локтя была изжевана так, что не осталось ни одного осколка кости крупнее, чем кончик ее пальца. Одна нога была оторвана выше колена, лев начисто откусил ее и проглотил в один прием. Его таз и позвоночник были изгрызены, через разрыв в диафрагме ниже ребер при каждом вздохе выступал крапчато-розовый край легкого.

Робин понимала, что пытаться разрезать и зашить это ужасающе изорванное тело или отпилить культи раздробленных костей — значит причинять человеку ненужные муки. Она положила его у костра, осторожно прикрыла зияющие раны и укутала в одеяла и кароссы — накидки из звериных шкур. Она дала ему дозу лауданума, такую мощную, что та сама по себе была почти смертельной. Потом села рядом с Сакки и взяла его за руку.

«Врач должен знать, как дать пациенту умереть с достоинством», — говорил ее профессор в Сент-Мэтью. Незадолго до зари Сакки приоткрыл глаза — зрачки расширены от большой дозы лекарства, — улыбнулся ей и умер.

Собратья-готтентоты похоронили его в небольшой пещере в одном из гранитных холмов-копи и завалили вход валунами, чтобы внутрь не пробрались гиены.

Спустившись с холма, они провели короткую траурную церемонию, состоявшую в основном из громких театральных воплей и ружейной пальбы в воздух, чтобы душа Сакки побыстрее отправлялась в странствие. После этого воины Яна Черута с аппетитом позавтракали копченым слоновьим мясом, и капрал подошел к Робин с совершенно сухими глазами и широкой ухмылкой на лице.

— Мы готовы выступать, Номуса! — сообщил он и, топнув правой ногой — при этом колено задралось чуть ли не до подбородка, — широченным взмахом руки отдал честь.

Такого уважения до сих пор удостаивался только майор Зуга Баллантайн.

В тот день во время перехода носильщики снова пели, впервые с тех пор, как они оставили лагерь Зуги в Маунт-Хэмпден.

Она заменит тебе мать и отца,

Она перевяжет твои раны,

Она стоит рядом, когда ты спишь.

Мы, твои дети, славим тебя, Номуса,

Дочь милосердия.

В те дни, когда караван шел под предводительством Зуги, Робин злила и раздражала не только черепашья скорость их продвижения. Ее беспокоил также полный провал их попыток вступить в контакт с каким-нибудь из туземных племен, с любым обитателем разбросанных повсюду укрепленных деревень.

Ей казалось совершенно очевидным, что единственный способ выйти в этой неизведанной пустыне на след Фуллера Баллантайна — это тщательно расспрашивать всех, кто мог по пути видеть его, кто почти наверняка говорил с ним или вел торговлю.

Робин не могла представить, чтобы отец отвоевывал себе путь у кого угодно, кто станет на пути каравана, в той же самовластной манере, как это делал Зуга.

Закрывая глаза, она видела мысленным взором крошечную падающую фигурку черного человека в высоком головном уборе, безжалостно застреленного ее братом. Она много раз представляла себе, как без стрельбы и бойни проложили бы путь по слоновьей дороге она или отец. Тактическое отступление, небольшие подарки, осторожные переговоры привели бы в конце концов к соглашению.

— Это было настоящее кровавое убийство! — в сотый раз повторяла она про себя. — А то, что мы делали с тех пор, просто наглый грабеж.

В деревнях, мимо которых они проходили, Зуга без зазрения совести забирал весь урожай на корню, забирал табак, просо и ямс, не давая себе труда оставлять в уплату хотя бы горсточку соли или несколько полосок сушеного слоновьего мяса.

— Зуга, мы должны попытаться поговорить с этими людьми, — увещевала она.

— Это недобрый и опасный народ.

— Потому что они ждут, что ты будешь убивать и грабить их, и, Бог свидетель, ты ни разу не обманул их ожиданий, правда?

Этот спор повторялся много раз, и никто из них не уступал, каждый упрямо придерживался своей точки зрения. Теперь она по крайней мере развязала себе руки и может попытаться вступить в контакт с этим народом, машона, как пренебрежительно называла их Юба, не боясь, что ее нетерпеливый и высокомерный брат вмешается и отпугнет этих робких черных людей.

На четвертый день после ухода из лагеря Зуги они приблизились к необычному геологическому образованию. От горизонта до горизонта с севера на юг, насколько хватало глаз, тянулось что-то вроде высокой плотины, скалистая дамба, сотворенная не человеком, а природой.

Почти точно на линии их маршрута в скале открывался единственный проход. Растительность в этом месте менялась, становилась гуще и темнее, и было ясно, что сквозь разлом протекает река. Робин немного изменила маршрут и направилась к ущелью.

Когда до стены оставалось несколько километров, Робин с восторгом заметила следы человеческого жилья, первые с тех пор, как они покинули Маунт-Хэмпден.

На утесах, обступивших проход высоко над речным руслом, возвышались укрепленные стены. Подходя ближе, Робин увидела на берегах реки зеленые поля, защищенные изгородями из кустов и терновника; посреди густой темно-зеленой поросли молодого проса стояли на сваях небольшие, крытые листьями сторожевые хижины.

— Сегодня набьем животы, — торжествовал капрал-готтентот. — Хлеб созрел в самый раз.

— Капрал, мы разбиваем лагерь здесь, — твердо заявила Робин.

— Но до них еще пара километров…

— Здесь! — повторила Робин.

Никто ничего не понимал, но все сожалели, когда Номуса запретила им не только приближаться к соблазнительным полям, но и выходить за пределы лагеря, за исключением групп, отправлявшихся за водой и дровами. Но сожаление сменилось неподдельной тревогой, когда Робин сама ушла из лагеря, взяв с собой только Юбу, и все видели, что они ничем не вооружены.

— Эти люди — дикари, — пытался остановить ее капрал. — Они вас убьют, а тогда майор Зуга убьет меня.

Робин с Юбой зашли на ближайшее поле и осторожно приблизились к сторожевой хижине. Она стояла на приподнятой над землей платформе, к которой вела шаткая лестница, на земле под ней тлели подернутые пеплом угли костра. Робин опустилась на колени и раздула огонь, потом подбросила в него сухих веток и послала Юбу за пригоршней свежих листьев. Столб дыма привлек внимание наблюдателей, притаившихся на утесе над ущельем.

Робин видела их — неподвижные, застывшие в пристальном внимании фигуры отчетливо вырисовывались на фоне неба. Жутковато было ощущать на себе взгляды стольких глаз, но Робин не полагалась на то, что там находятся только женщины, не полагалась и на молитвы, которые усердно возносила. Твердо веря, что береженого Бог бережет, она засунула за пояс брюк большой кольт Зуги и прикрыла его полой фланелевой рубашки.

Рядом с дымящим сигнальным костром Робин оставила полкило соли в небольшой тыквенной бутыли и связку черного копченого слоновьего мяса, последнюю из ее запасов.

На следующий день рано утром Робин и Юба снова пришли на поле и обнаружили, что мясо и соль кто-то забрал, а их следы затоптаны свежими отпечатками босых ног.

— Капрал, — сказала Робин готтентоту с уверенностью, которой отнюдь не ощущала, — мы идем на охоту, добыть мяса.

Капрал блаженно ухмыльнулся. Накануне вечером они доели последние куски копченого мяса, последних долгоносиков и личинок, поэтому он одарил ее одним из своих самых горячих салютов. Его правая рука с растопыренными пальцами взлетела к верхушке картуза, правая нога высекла из земли облако пыли. Он поспешил прочь, на ходу выкрикивая своим людям приказы готовиться к охоте.

Зуга давным-давно объявил, что «шарпс» — слишком слабое оружие для слонов, и оставил его в лагере, предпочитая дорогой винтовке с затвором большие гладкоствольные ружья десятого калибра. Теперь Робин взяла «шарпс» и не без трепета осмотрела. До этого она всего лишь один раз стреляла из винтовки и сейчас, уединившись в своей травяной хижине, стала тренироваться заряжать ружье и взводить курок. Она не была уверена, сумеет ли хладнокровно целиться в живого зверя, и должна была убеждать себя, оправдываясь необходимостью обеспечить пищей десятки голодных ртов, которые теперь находились на ее попечении. Капрал не разделял сомнений Робин, он видел, как она поразила нападающего льва, и теперь безоговорочно верил в нее.

Не прошло и часа, как они нашли в густых тростниковых зарослях у реки стадо буйволов. Робин в свое время достаточно внимательно слушала рассказы Зуги об охоте и поняла, что необходимо держаться с подветренной стороны, а в тростниках, где видимость ограничивалась метром-другим, а две сотни мычащих коров с телятами поднимали невероятный гам, им удалось подползти на расстояние, с которого не промахнулся бы и самый неопытный стрелок.

Готтентоты беспрерывно палили из ружей, и Робин, забыв обо всем на свете, тоже стреляла в гущу громадных зверей, которые с громким мычанием мчались мимо нее, вспугнутые первым выстрелом.

Когда осела пыль, а легкий ветерок отнес прочь густую завесу порохового дыма, они нашли в тростниках шесть убитых животных. Ее команда пришла в восторг, они разрубили туши на крупные куски, нанизали их на длинные шесты и с песнями перенесли в лагерь. Их восторг сменился изумлением, когда Робин велела взять целую буйволиную ляжку, отнести к хижине на просяном поле и оставить там.

— Эти люди — пожиратели корней и грязи, — терпеливо объясняла Юба. — Мясо для них слишком хорошо.

— Ради этого мяса мы рисковали жизнью, — возразил было капрал, но, поймав взгляд Робин, осекся, кашлянул и пошарил ногой в пыли. — Номуса, разве нельзя дать им чуть меньше, чем целую ногу? Из копыт получается хорошее жаркое, а эти люди — дикари, им все равно, что есть, — умолял он. — Целую ногу…

Она отослала его, и он пошел прочь, бормоча и горестно покачивая головой.

Ночью Юба разбудила ее, и они сидели, прислушиваясь к тихому рокоту барабанов и пению, доносившимся из деревни на холме. Там явно шел праздничный пир.

— Они небось ни разу в жизни не видели столько мяса сразу, — сердито проворчала малышка-нгуни.

Там, где они оставили буйволиное мясо, Робин наутро нашла корзину с полутора десятками куриных яиц величиной с голубиные и два больших глиняных горшка просяного пива. При взгляде на серую пузырящуюся жижу Робин едва не вывернуло наизнанку. Она отдала пиво капралу и велела распределить между людьми. Ее спутники выпили его, смачно причмокивая губами и кивая головой с видом знатоков, почавших бутылку старого кларета. На их лицах было написано такое наслаждение, что доктор утихомирила взбунтовавшийся желудок и тоже попробовала немного. Напиток был кислым, освежающим и достаточно крепким. Готтентоты тут же начали болтать и хрипло смеяться.

Взяв по корзине полувысушенной буйволятины, Робин и Юба вернулись на поле. Робин была уверена, что обмен подарками доказал возможность установления дружеских контактов. Они сели под навесом и стали ждать. Проходили часы, но никто из машона не появился. Неподвижная полуденная жара сменилась прохладным тенистым вечером, и тогда Робин впервые заметила среди зарослей проса легкое шевеление. Это не был ни ветер, ни птица.

— Не двигайся, — предупредила она Юбу.

Из зарослей медленно показался человек, хрупкий, сутулый, одетый в лохмотья кожаной юбки. Робин не могла сказать кто это, мужчина или женщина, потому что не осмеливалась смотреть на него прямо, боясь спугнуть.

Человек вышел из зарослей проса, робко присел на корточки и нерешительными шажками двинулся к ним, то и дело надолго замирая. Он был таким худым, морщинистым и высохшим, что походил на распеленутую мумию, которую Робин когда-то видела в египетском зале Британского музея.

Это, несомненно, был мужчина, наконец разобрала она, украдкой взглянув в его сторону. Под короткой юбочкой при каждом шажке болтались съежившиеся, сморщенные гениталии.

Когда он подобрался ближе, Робин разглядела, что шапка его курчавых, как баранья шерсть, волос побелела от старости, а глаза под морщинистыми веками с тяжелыми мешками проливали слезы страха, словно иссушенное старое тело исторгало последние капли оставшейся в нем жидкости.

Ни Юба, ни Робин не шелохнулись и не бросили на него ни одного прямого взгляда, пока он не подполз к ним на дюжину шагов. Тогда Робин медленно повернула к нему голову. Старик всхлипнул от страха.

Было ясно, что его выбрали в послы как наименее ценного соплеменника, и Робин спросила себя, какими угрозами его вынудили спуститься с вершины холма.

Очень медленно и спокойно, словно перед ней был робкий дикий зверек, Робин протянула старику кусок полусырого буйволиного мяса. Как и говорила Юба, эти люди существуют только за счет своего скудного урожая да еще корней и плодов, которые они собирают в лесу. Мясо было редким лакомством, и он впился в него таким горящим взглядом, что Робин поняла: старику и понюхать не дали буйволиной ляжки. Он умирал с голоду. Язык вывалился из беззубого рта, старик набрался храбрости, подполз ближе и выставил когтистые костлявые пальцы, сложив ладони чашечкой в просительном жесте.

— Вот, возьми. — Робин вложила в руки машона кусок мяса.

Старик жадно схватил его и принялся обсасывать со всех сторон, громко чмокая и теребя мясо голыми деснами. Изо рта у него тянулись серебристые ниточки слюны, глаза снова наполнились слезами, но уже не от страха, а от удовольствия.

Робин радостно засмеялась, старик быстро заморгал глазами и вдруг громко закудахтал. Звук получился таким смешным, что Юба тоже рассмеялась. Веселый смех молодых женщин рассыпался серебряным звоном. Почти сразу же плотная листва просяных зарослей зашелестела, и из нее медленно вышли еще несколько темных полуголых фигур. Женский смех рассеял их тревогу.

В селении на холме жило не больше сотни человек — мужчины, женщины и дети. Робин и Юба начали карабкаться по крутой извилистой тропинке, и все жители до одного вышли, чтобы поглазеть на них. Они смеялись и хлопали в ладоши. Седой старик, лопаясь от гордости, вел Робин за руку и громко объяснял окружающим, что это он их привел. Он то и дело останавливался и, шаркая ногами, исполнял короткий победный танец.

Матери поднимали младенцев повыше, детишки подбегали потрогать ногу Робин и, визжа от собственной храбрости, удирали вверх по тропе.

Тропа повторяла очертания холма, проходила между створками оборонительных ворот и ныряла под обнесенные стеной террасы. На каждом крутом откосе над тропой были сложены груды валунов, готовых обрушиться на голову врагу, но нынешнее восхождение Робин было триумфальным. Они вошла в деревню, и их приветствовала толпа танцующих и поющих женщин.

Деревня состояла из расположенных по кругу крытых листьями хижин без окон, с низкими дверными проемами. Стены были из оштукатуренной глины. Позади каждой хижины возвышался амбар из того же материала, стоящий на сваях, чтобы уберечь зерно от червей. Если не считать нескольких худосочных цыплят, домашних животных не было.

Центральный двор и все пространство между хижинами были чисто выметены, в деревне царил дух порядка и чистоты. Робин увидела красивых сильных людей. Их стройные, гибкие фигуры напомнили дочери великого путешественника, что они почти исключительно вегетарианцы.

У них оказались живые, умные лица, смех и пение, которыми ее приветствовали, звучали весело и непосредственно.

«И этих людей Зуга расстреливал, как животных», — думала она, оглядываясь вокруг.

Для нее в тени поставили низенькую резную табуретку, а Юба опустилась рядом на корточки. Как только Робин села, старик с важным видом что-то провозгласил, и одна из молодых девушек, хихикая, поднесла Робин горшок просяного пива. Только после того, как она отпила глоток, толпа затихла и расступилась, пропуская верховного владыку.

На нем красовался головной убор из звериного меха, точно такой же, как тот, что они видели на голове вождя в ущелье на слоновьей дороге. На плечи наброшена накидка из шкур леопарда, старых и потрепанных, возможно, символ власти вождя, передававшийся по наследству. Он сел на другую табуретку лицом к Робин. Это был человек средних лет, с приятным насмешливым лицом и, вероятно, живым воображением — он внимательно смотрел, как белая женщина объясняется с ним знаками, и отвечал ей мимикой и жестами, которые Робин легко понимала.

На языке жестов он спросил ее, откуда она пришла. Робин указала на север и сделала руками столько кругов по ходу движения солнца, сколько дней они шли. Он хотел знать, кто ее муж и сколько у нее детей. То, что у нее нет ни мужа, ни детей, привело всю деревню в изумление.

Принесли еще несколько глиняных горшков с пивом, и у Робин слегка закружилась голова, порозовели щеки, заблестели глаза. Юба относилась к хозяевам свысока.

— У них нет даже коз! — презрительно заметила она.

— Может быть, их похитили ваши храбрые юноши, — язвительно ответила Робин и, приветствуя вождя, подняла горшок с пивом.

Вождь хлопнул в ладоши, давая знак барабанщикам браться за дело. Барабаны были сделаны из полых стволов деревьев, били в них парой коротких деревянных колотушек. Барабанщики орудовали ими так яростно, что вскоре пот ручьями заструился по их лицам, а глаза под гипнотическим воздействием ритма стали стеклянными. Вождь сбросил леопардовую накидку и пустился в пляс, крутясь и подскакивая, его ожерелья и браслеты весело зазвенели.

На груди у него красовалась подвеска из слоновой кости, отполированной до белоснежного блеска. Солнце давно село, и в ней, посверкивая, отражались блики костра. Робин не сразу заметила украшение, поначалу оно было прикрыто накидкой, но теперь скачущий белый диск все чаще приковывал ее взгляд.

Форма диска была слишком правильной, и, когда вождь, подпрыгивая, приблизился к ее табуретке, чтобы выполнить особенно хитроумный пируэт, Робин заметила, что по краям диск украшен каким-то повторяющимся узором. В следующий миг ее сердце подскочило от волнения — узор оказался не орнаментом, а надписью. Робин не разобрала, на каком языке, но шрифт был латинский, она не обозналась. Вождь удалился, чтобы пройтись перед барабанщиками и вдохновить их на удвоенные усилия.

Робин пришлось дождаться, пока вождь выбьется из сил и, задыхаясь, приковыляет к своей табуретке и утолит жажду густым серого цвета пивом. Тогда она смогла наклониться вперед и получше разглядеть узор.

Она ошиблась. Диск был сделан не из слоновой кости, а из фарфора, этим и объяснялась его белизна и правильная форма. Этот предмет был произведен в Европе — круглая крышка небольшого горшочка наподобие тех, в каких продаются зубные порошки или мясные консервы. Надпись была сделана по-английски, аккуратные заглавные буквы складывались в слова:

ПЕРЕЧНАЯ ПАСТА «ПАТУМ ПЕПЕРИУМ» — УСЛАДА ДЖЕНТЛЬМЕНА.

Робин похолодела от волнения. Она хорошо помнила, в какую ярость пришел отец, когда в буфете их дома в Кингслинне кончился этот деликатес. Ей, маленькой девочке, пришлось под дождем бежать по деревенской улочке в бакалейную лавку, чтобы купить горшочек пасты.

«Это моя единственная слабость, единственная слабость», — вспомнились ей слова отца, когда он намазывал ароматную пасту на поджаренный хлеб. Его гнев уже умерился настолько, что он был готов обратить все в шутку.

Без моей «Услады джентльмена» у меня вряд ли хватит сил пересечь Африку.

Когда мать Робин отправилась в свое последнее злосчастное путешествие в Африку, в ее багаже была дюжина ящиков этой «услады». Фарфоровая крышечка могла попасть сюда одним-единственным путем.

Робин протянула руку и коснулась ее, но вождь тут же переменился в лице и отскочил подальше. Пение и барабанный бой внезапно прервались, вся деревня оцепенела от ужаса, и гостья поняла, что фарфоровая крышечка была талисманом, обладавшим великой волшебной силой, и горе постигнет деревню, если его коснется чужая рука.

Она попыталась умилостивить вождя, но тот быстро набросил на плечи леопардовую накидку и гордо прошествовал через всю деревню к своей хижине. Праздник явно был окончен. Остальные жители деревни подавленно разбрелись вслед за вождем, и с ней остался только седой беззубый старец, по-прежнему обходительный, как будто ничего не случилось. Он проводил Робин к хижине, которую заранее отвели для нее.

Почти всю ночь она без сна лежала на плетеной соломенной циновке. Робин не давало уснуть радостное возбуждение от того, что она нашла доказательство, подтверждающее, что отец проходил здесь, но в то же время ее беспокоило, что она разрушила отношения с вождем машона и не сможет больше ничего узнать об украшении и, следовательно, об отце.

Ей не скоро представилась возможность снова увидеться с вождем и загладить свой промах. Туземцы сторонились незваной гостьи, очевидно, надеясь, что она вскоре уйдет, но Робин упрямо не покидала деревни на холме. Навещал ее только преданный старик, потому что белая женщина была самым важным событием, случившимся в его долгой жизни, и он не собирался отказываться от нее ни ради вождя, ни ради кого-либо еще.

В конце концов ей ничего не оставалось, как послать вождю щедрый подарок. Она вручила ему последние бусы сам-сам и топор с двусторонним лезвием.

Вождь не мог устоять перед таким царским подношением и, хотя и держал себя холоднее и сдержаннее, чем в первый раз, внимательно выслушал Робин. Она задавала ему вопросы об отце на языке жестов, словно они играли в шарады, а вождь, прежде чем дать ответ, серьезно обсуждал их со старейшинами.

Она поняла: на юг, пять оборотов солнца пути на юг, и вождь даст ей проводника. Вождь явно был доволен, что сумел наконец от нее избавиться, принял с радостью дары, но не на шутку тревожился, как бы святотатственный поступок белой женщины не навлек на племя всяческих бед.

Проводником вождь назначил седовласого старика, заодно избавившись и от бесполезного рта.

Робин сомневалась, как далеко и быстро смогут нести проводника его тонкие ноги. Однако старик ее удивил. Он вооружился длинным копьем, таким же древним и хрупким, как и он сам, и водрузил на голову скатанную циновку и глиняный кухонный горшок — этим, видно, и ограничивались его земные пожитки. Он подпоясал драную кожаную юбку и зашагал на юг так быстро, что носильщики снова зароптали. Робин пришлось его притормозить.

Очень скоро старик понял, что ему предстоит учить белую женщину языку. На ходу она указала сначала на себя, потом на всех окружающих, отчетливо назвала их по-английски и вопросительно посмотрела на старика. Тот ответил таким же вопросительным взглядом старческих слезящихся глаз. Однако она не отступила, коснулась своей груди и повторила имя «Номуса», и вдруг он понял.

Проводник похлопал себя по груди:

— Каранга, — пропищал он. — Каранга!

И опять взялся за новое дело с таким рвением, что ей пришлось умерить его пыл. Через несколько дней Робин выучила десятки глаголов, сотни существительных и начала пытаться складывать из них фразы, к вящей радости старого Каранги.

Однако прошло еще четыре дня, прежде чем Робин поняла, что с самого начала произошло недоразумение. «Каранга» означало не имя старика, а название его племени. Исправлять ошибку было уже поздно, потому что весь караван звал его Карангой, и старик охотно откликался. Трудно было заставить его хотя бы на шаг отойти от Робин. Он ходил за ней по пятам, вызывая отвращение и неприкрытую ревность Юбы.

— От него воняет, — целомудренно заявляла она. — Очень плохо воняет.

Так оно и есть, не могла не признать Робин.

— Ну, через какое-то время ты не будешь этого так сильно замечать.

Была, однако, и еще одна вещь, которую трудно было перестать замечать, потому что она показывалась из-под юбки старика всякий раз, как только тот опускался на корточки, а он всегда отдыхал именно так. Рискуя нарваться на праведный гнев брата, Робин вышла из положения, подарив Каранге пару шерстяных кальсон из нижнего белья Зуги. Старый Каранга неимоверно возгордился. Штаны хлопали по его длинным ногам, и он вышагивал с важным видом, как павлин.

На всем пути Каранга осмотрительно обходил подальше все населенные деревни, хоть и уверял Робин, что они принадлежат его племени. Между поселениями, казалось, не было ни торговли, ни обмена, каждое из них стояло на укрепленной вершине холма, замкнувшись во враждебной подозрительности.

К этому времени Робин достаточно овладела языком, чтобы побольше разузнать у Каранги о великом колдуне, от которого вождь получил волшебный фарфоровый талисман. Его рассказ взволновал ее и наполнил радостными предчувствиями.

Много сезонов дождей назад — старый Каранга не знал, сколько именно, в его годы все сезоны дождей сливаются в один, годом раньше, годом позже — трудно сказать, — так вот, в один не очень давний день пришел к ним необычайный человек. Он вышел из леса, в точности как она, и, как и она, был светлокожим. Однако его волосы и борода цветом походили на пламя (старик указал на лагерный костер), и он, без сомнения, был волшебником, пророком и заклинателем дождей, ибо в день его прибытия закончилась долгая засуха и разразился необычайный ливень, и реки наполнились водой впервые за много лет.

Этот бледнолицый колдун творил и другие чудесные подвиги: он превратился сначала в льва, потом в орла, поднял мертвого из могилы и мановением руки повелевал молнией. В пересказе Каранги сказка ничего не потеряла, уныло заметила Робин.

— Кто-нибудь говорил с ним? — спросила она.

— Мы слишком боялись, — признался Каранга, театрально трясясь от ужаса, — но я сам видел, как белый колдун в обличье орла пролетал над деревней и уронил с неба талисман.

Он в пантомиме взмахнул тощими руками.

Должно быть, острый запах анчоусов привлек птицу к пустому горшочку, подумала Робин, но он оказался несъедобным, и птица выронила его, по случайности пролетая над деревней Каранги.

— Колдун недолго оставался возле нашей деревни, он отправился дальше на юг. Мы слышали, что он путешествует быстро, наверно, в обличье льва.

Мы слышали о его чудесах, весть о них передавалась от холма к холму на языке барабанов. Как он излечивал смертельно больных, как бросил вызов древним духам каранга в их самом священном месте, выкрикивая такие оскорбления, что все, кто слышал эти ужасные слова, трепетали.

Мы узнали также, как он погубил великую жрицу мертвых, всесильную Умлимо, в ее собственной обители. Этот странный бледнолицый колдун убил Умлимо и уничтожил священные реликвии.

Он промчался по стране, как кровожадный лев, каким он и был, пока наконец не нашел покой далеко на юге, под темным холмом, Железной горой Таба-Симби, где он остался, чтобы творить разнообразные заклинания и чудеса, и люди приходили к нему издалека и платили за помощь зерном и другими дарами.

— Он все еще там? — требовательно спросила Робин.

Старый Каранга выкатил слезящиеся глаза и пожал плечами. «Кто возьмется предсказывать приход и уход великих колдунов и волшебников?» — казалось, говорил этот красноречивый жест.

Маршрут их путешествия пролегал не по прямой, как надеялась Робин. Чем дальше уходили они от деревни, тем менее Каранга был уверен, что знает, куда идти или где находится Железная гора, о которой он ей рассказывал.

Каждый день перед тем, как выступить в поход, он доверительно сообщал Робин, что уж сегодня-то они достигнут места назначения, а по вечерам, когда разбивали лагерь, извиняющимся тоном уверял, что завтра это произойдет непременно.

Он дважды указывал на скалистые холмики:

— Это, несомненно, Железная гора.

Но каждый раз их отгоняли градом летящих с высоты камней и копий.

— Я ошибся, — мямлил Каранга, — иногда мои глаза застилает тьма, даже под полуденным солнцем.

— Видел ли ты взаправду ту гору? — сурово допрашивала его Робин, почти что теряя терпение.

Каранга опустил седую морщинистую голову и принялся усердно ковырять костлявым пальцем в носу, чтобы скрыть замешательство.

— Верно, я сам не бывал в этом месте, не видел своими глазами, но мне рассказывал человек, который однажды говорил с тем, кто сам… — признался он, и Робин так рассердилась, что заорала на него по-английски:

— Ах ты, старый черт, что же ты раньше не сказал!

Старый Каранга понял если не слова, то тон, каким они были сказаны, и горевал так откровенно, что Робин не смогла злиться на него больше часа. Когда она снова разрешила ему нести ее бутыль с водой и мешок с провизией, на его благодарность жалко было смотреть.

Робин сгорала от нетерпения. Она не знала, далеко ли позади остался Зуга со своим охотничьим отрядом. Может быть, брат вернулся в лагерь и нашел ее записку в тот самый день, когда они ушли, а может быть, до сих пор охотится на слонов в более чем полутораста километрах отсюда, не подозревая, что она ушла без него.

Разочарование в брате и гнев на его недавние поступки постепенно пробудили в ней чувство соперничества. Она так далеко зашла и так много сумела совершить сама — начиная от общения с деревней Каранги и кончая долгим упорным походом по следам Фуллера Баллантайна, — что ей была нестерпима мысль о том, что Зуга явится как раз в самый миг желанного воссоединения с отцом.

Она догадывалась, как эта история будет изложена в дневнике Зуги и в книге, которая затем последует. Она знала, кто пожнет все лавры за неотступные поиски отца и их блестящее завершение.

Когда-то Робин считала, что слава и почести мало для нее значат, что она охотно оставит их на долю брата. Мисс Баллантайн полагала, что достаточной наградой ей будут объятия отца и сознание, что она принесла хоть немного покоя и облегчения страдающим народам Африки.

— Я до сих пор не могу до конца этого понять, — призналась она себе, объявляя третий подряд двойной переход.

Робин безостановочно гнала носильщиков вперед, чтобы подальше оторваться от брата, где бы он ни был.

— Я хочу найти отца, хочу найти его сама и хочу, чтобы мир узнал, что это я его нашла. Гордость — это грех, но в таком случае я всегда была грешницей. Прости меня, Иисусе, я искупила это тысячью других дел. Прости лишь этот небольшой малозначительный грех, — молилась она в своей грубой травяной хижине и, молясь, краем уха прислушивалась, не слышны ли крики входящих в лагерь носильщиков Зуги, и при каждом внезапном шорохе сердце ее падало.

Возник соблазн свернуть лагерь и объявить ночной переход к далекому холму, который на закате виднелся у горизонта, — старый Каранга в очередной раз уверенно объявил его Железной горой. Стояло полнолуние, и, может быть, именно этот переход поможет им окончательно обогнать брата.

Однако носильщики смертельно устали, даже Юба жаловалась на колючки в ногах. Казалось, только она сама и Каранга могли выдерживать такой темп изо дня в день. Надо дать им отдохнуть.

На следующее утро они отправились в путь спозаранку, когда трава еще прогибалась под капельками росы. Они не прошли и двух километров, как ее брюки вымокли до бедер. За последние несколько дней характер местности изменился. Высокое холмистое плато, поросшее густой травой и редколесьем, по которому они так долго шли, теперь похоже к югу понижалось, и одинокий пик, замеченный ими накануне вечером, открывал за собой целую вереницу холмов, простиравшихся через весь горизонт с востока на запад. Робин совсем пала духом.

Много ли у нее шансов найти лагерь одного человека, вершину единственного холма среди столь многих? Тем не менее Робин упорно шагала вперед, и еще до полудня они с Карангой, намного обогнав колонну, достигли вершины холма. Она сверилась с барометром Зуги, хранившимся в обитом бархатом деревянном футляре, и обнаружила, что высота над уровнем моря значительно превышает четыреста метров, хотя за последние два дня они спустились вниз на более чем шестьдесят шесть метров.

Они вскарабкались на скалистый уступ одного из холмов. Каранга шел за ней по пятам, а Юба — чуть в отдалении. С высоты Робин смогла внимательнее рассмотреть открывавшуюся впереди неровную, пересеченную местность. К югу холмы резко понижались. Может быть, они пересекли возвышенность и перед ними расстилается долина одной из уже открытых рек, которые обозначил на карте Том Харкнесс. Робин попыталась вспомнить их названия — Шаши, Тати и Маклутси.

Вдруг ей снова стало очень неуютно и одиноко. Эта земля такая бескрайняя. Дочь Фуллера Баллантайна почувствовала себя крошечной букашкой, пришпиленной к необозримой равнине под безжалостным синим небом. Она повернулась и сквозь длинную, окованную латунью подзорную трубу посмотрела на север, ища, не появятся ли признаки приближения отряда Зуги. Она ничего не заметила и не могла понять, радует ее это или огорчает.

— Каранга! — позвала она.

Старик с готовностью вскочил на ноги и поднял глаза на вершину скалы, где стояла Робин. Его лицо было доверчивым, как у преданной собачонки.

— Куда теперь? — требовательно спросила Робин, и он опустил глаза.

Стоя на одной по-птичьи тонкой ноге, Каранга пальцами другой почесывал голень, видимо, помогая себе размышлять над вопросом. Потом с виноватым видом он нерешительно обвел рукой ближайшие полдюжины холмов на горизонте, и сердце Робин упало. Приходилось признать, что они в конце концов заблудились.

Она знала, что ей предстоит сделать одно из двух.

Либо стоять здесь лагерем, пока не подойдет Зуга, либо возвращаться по собственным следам, пока не встретится с ним. Ни та, ни другая возможность не привлекала, и она отложила решение до завтра.

В речном русле у подножия холма была вода, обычная цепочка мелких теплых луж, загрязненных пометом птиц и зверей.

Вдруг Робин поняла, что очень устала. Пока ее окрыляла надежда, она этого не замечала, но сейчас осознала, что валится с ног. Каждая косточка ныла от усталости.

— Разобьем лагерь здесь, — сказала Робин капралу. — Возьмите двух человек и поищите мясо.

После выхода из деревни Каранги они каждый день шли так подолгу, что времени для охоты не оставалось. Последние остатки сушеной буйволятины воняли, как плохо выделанная кожа, и кишели мясными мухами. Она могла есть их только под толстым слоем соуса карри, а порошок карри почти вышел. Они отчаянно нуждались в свежем мясе, но у нее не было сил возглавить охотничий отряд.

Носильщики еще не кончили крыть листьями односкатную крышу, которая на эту ночь станет ее домом, как вдруг Робин услышала неподалеку ружейную стрельбу, а через час в лагерь вернулся капрал. Они нашли стадо очаровательных антилоп, или антилоп Гарриса, как предпочитал называть их Зуга, и свалили пять толстых шоколадно-коричневых самок. Носильщики, весело болтая, дружной толпой отправились помогать, а Робин, в сопровождении одной только Юбы, бесцельно бродила по речному руслу, пока не нашла укрытый от глаз водоем.

«Я, должно быть, пахну, как старый Каранга», — подумала она и принялась тереть себя пригоршнями белого песка, так как мыло кончилось несколько недель назад. Робин выстирала одежду и разложила ее сушиться на отполированных водой камнях у водоема. Потом, обнаженная, она сидела на солнцепеке, а малышка стояла рядом с ней на коленях и расчесывала ей волосы, чтобы они быстрей высохли.

Юба не скрывала своей радости в связи с тем, что Номуса снова принадлежит ей и рядом не околачивается старый Каранга. Несмотря на то, что та подавленно молчала, Юбе нравилось играть с ее волосами и смотреть на красноватые огоньки, которые вспыхивали в них на солнце под пробегающей расческой.

Расчесывая волосы, девушка весело болтала и тихо смеялась над собственными шутками, и никто из них не услышал, как по песку прошелестели шаги. Только когда рядом с Робин упала тень, она поняла, что они не одни. Она вскочила с тревожным вскриком, схватив еще сырые брюки и прижав их к груди, прикрыла свою наготу.

Но перед ней стояла женщина, невооруженная, робкая, перепуганная не меньше Робин. Немолодая, хотя на коже ее не было морщин и все зубы сохранились. Она происходила, несомненно, из народности машона — у них более тонкие, чем у нгуни, похожие на египетские черты лица. Короткая юбочка оставляла открытой верхнюю часть тела. Обнаженные груди были непропорционально велики для худого стройного тела, вытянутые соски торчали, словно она только что кормила грудью младенца.

— Я слышала выстрелы, — робко прошептала она, и доктор почувствовала облегчение: язык был понятен. Она из племени каранга. — Я пришла, услышав выстрелы. Я пришла отвести вас к Манали.

При этом имени горячая волна слез навернулась на глаза Робин, сердце подскочило, и она громко вздохнула.

Манали — человек в красной рубашке. Ее отец всегда решительно утверждал, что красный цвет отпугивает муху цеце и других кусачих насекомых и что добрая толстая фланель предохраняет от приступа малярии.

Мисс Баллантайн вскочила, забыв о своей наготе, торопливо подошла к женщине и пожала ей руку.

— Манали! — воскликнула она и добавила по-английски: — Где он? О, скорее отведите меня к нему.

Ее вели не просто случайность и не заблудившийся Каранга, думала Робин, шагая следом за новой проводницей по узкой извилистой звериной тропинке. Ее вел зов крови. Инстинктивно, как перелетная ласточка, она прилетела прямо к отцу.

Робин хотелось кричать об этом, петь от радости на весь лес. Женщина быстро шла впереди, ее узкая гладкая спина и плечи едва покачивались в такт движениям округлых бедер. Такая грациозная походка характерна для африканских женщин, с детства приученных носить груз на голове так, чтобы не пролить ни капли из полного до краев горшка.

Но переполненной ожиданиями Робин казалось, что женщина идет слишком медленно. Робин уже представляла, как шагнет ей навстречу могучая фигура отца, видела пламенеющий куст его бороды, слышала, как властный голос зовет ее по имени, он приподнимет свою дочь высоко над землей, как когда-то в детстве, потом сожмет в сокрушающих объятиях.

Она представляла, что он обрадуется не меньше ее, и после первых мгновений бурной встречи настанет черед долгих серьезных разговоров. Они расскажут друг другу все, что случилось за эти годы, между ними установятся доверие и задушевность, которых им так не хватало, и наконец отец и дочь вместе пойдут к одной общей цели. Впереди их ждут долгие годы, и он передаст ей факел, будучи уверенным, что его вера и труд перешли в любящие, надежные руки.

Каковы будут первые слова отца, когда он увидит и узнает ее? Сильно ли он удивится? Робин тихо засмеялась: разумеется, он будет глубоко тронут и признателен, что его дочь совершила такие подвиги, чтобы быть рядом с ним, да и сама она не сумеет сдержать радостных слез. Робин виделось, как отец нежно вытирает их. Его голос выдаст потаенную любовь, не угасшую за долгие годы разлуки, и ей станет так хорошо, так невыносимо сладостно.

В сумерках гаснущего дня женщина привела ее к крутой тропинке на западном склоне самого высокого холма. Робин снова засмеялась: это был тот самый холм, на который указал старый Каранга, когда до него оставалось чуть больше тридцати километров. В конце концов он оказался прав, и ей надо щедро отблагодарить старика. Она чувствовала себя счастливой, Робин хотелось одарить радостью весь мир.

Чуть ниже вершины тропинка выходила на ровный уступ, с одной стороны огражденный невысокой скалой, а с другой — обрывающийся к закату почти отвесным склоном. Оттуда открывалась захватывающая дух панорама лесов и саванны. Заходящее солнце окрасило всю равнину розовым и золотым, над далеким темно-синим горизонтом громоздились горы кучевых облаков с плоскими верхушками. Декорации для такого волшебного мгновения были самыми подходящими, но Робин лишь единожды взглянула на них; гораздо интереснее ей показалось то, что она увидела впереди.

Пред взглядом Робин предстала невысокая пещера. Косые лучи солнца проникали в нее на всю глубину, и было видно, что она неглубока и давно обжита. Свод и стены почернели от копоти, пол был чисто выметен, у входа горел костер, обложенный почерневшими камнями, и на них стоял небольшой глиняный горшок.

На оголенной площадке у входа в пещеру, вытоптанной за много лет, были разбросаны отходы человеческой деятельности: обглоданные кости животных, клочки меха, деревянные щепки и осколки разбитой посуды. Над поляной стоял запах гниющих пищевых отбросов, нестираной кожаной одежды, дыма и человеческих экскрементов, и это лишний раз подтверждало, что люди живут здесь уже много лет.

У небольшого дымного костра скорчилась одна-единственная фигура — древняя согбенная старуха под грудой грязных одеял, потертых и изъеденных молью, похожая больше на старую обезьяну, чем на человеческое существо. Она не шевелилась, и Робин едва взглянула на это странное существо: ее внимание приковал другой предмет.

В глубине пещеры, залитой последними лучами заходящего солнца, стояла кровать. Она была сделана из грубо срубленных деревянных шестов, связанных веревками из коры, но стояла на четырех ножках, это была кровать в европейском стиле, а не африканская циновка для сна. На ней лежала скомканная грязная меховая накидка, под которой вполне могло скрываться человеческое тело.

На каменном выступе над кроватью она увидела латунную подзорную трубу, тиковую шкатулку наподобие той, в какой Зуга держал секстант и хронометр, но старую и поцарапанную, и дешевый оловянный сундучок.

Робин хорошо помнила эту шкатулку в кабинете дяди Уильяма в Кингслинне, бумаги перетекали через край и рассыпались по столу. Отец согнулся над ними, очки в стальной оправе сползли на кончик крючковатого носа. Работая, он подергивал себя за густую рыжую бороду.

Робин сдавленно вскрикнула, прошмыгнула мимо старой карги, сидевшей у костра, пробежала по пещере и опустилась на колени у грубой кровати.

— Отец! — От волнения она охрипла, голос скрежетал в горле. — Отец! Это я — Робин!

Под меховым одеялом никто не шелохнулся. Она протянула руку, но остановилась, не дотронувшись до покрывала.

«Он умер, — горестно подумала Робин. — Я опоздала!»

Она заставила себя снова протянуть руку и коснулась вонючей груды старых мехов. Груда просела, и лишь через несколько секунд она поняла, что отброшенное одеяло случайно приняло форму человеческого тела.

Робин озадаченно поднялась и повернулась к женщине. Та стояла у костра и бесстрастно смотрела на нее, а маленькая Юба опасливо отступила к дальнему краю площадки.

— Где он? — Робин раскинула руки, чтобы подчеркнуть вопрос. — Где Манали?

Женщина опустила глаза. С секунду Робин ничего не понимала, потом тоже посмотрела вниз, на нелепую фигуру, скорчившуюся возле костра у ее ног.

Грудь Робин сдавило холодным стальным обручем, сердце сжалось так, что ей пришлось собрать все силы, чтобы заставить ноги сделать шаг по выметенному полу пещеры.

Женщина бесстрастно смотрела на дочь Манали. Она, очевидно, не поняла заданного по-английски вопроса, но ждала с бесконечным африканским терпением. Робин была готова вновь обратиться к ней, как вдруг скелетоподобная фигура у маленького дымного костра начала экзальтированно раскачиваться из стороны в сторону, и дребезжащий старческий голос невнятно затянул какую-то странную песнь, похожую на магическое заклинание.

Лишь через несколько секунд Робин поняла, что голос поет с легким шотландским акцентом, а слова, бессвязные и неразборчивые, представляли собой пародию на двадцать третий псалом:

— Да! Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.

Пение оборвалось так же внезапно, как началось, и человек прекратил раскачиваться. Немощная фигурка снова неподвижно застыла. По ту сторону костра женщина нагнулась и бережно, как мать, раздевающая ребенка, откинула с головы и плеч сидящей фигуры меховую накидку.

Под ней съежился Фуллер Баллантайн. Его лицо загрубело и покрылось морщинами, как кора старого дуба. Казалось, дым костра въелся в кожу, притаился в складках, покрыл лицо сажей.

Его волосы и борода повылезали пучками, словно от какой-то отвратительной болезни, а те, что остались, поседели, но в уголках рта и под носом борода потемнела от грязи и окрасилась в табачно-желтый цвет.

На лице казались живыми только глаза, они выкатились из орбит, и Робин хватило одного взгляда, чтобы понять, что отец сошел с ума. Это был не Фуллер Баллантайн, великий исследователь, проповедник и борец с работорговлей. Тот Фуллер Баллантайн давно исчез, а вместо него остался мерзкий трясущийся безумец.

— Отец. — Она уставилась на него, не веря своим глазам, и земля под ногами разверзлась. — Отец, — повторила Робин, и скорченная фигура у костра внезапно разразилась пронзительным визгливым смехом, а потом начала бессвязно бормотать.

Обрывки английского чередовались с полудюжиной африканских диалектов, крики стали возбужденными, тонкие бледные руки отчаянно заколотили по воздуху.

— Я грешил против тебя, Боже, — визжал он, вцепившись себе в бороду. В скрюченных пальцах остался клок тонких седых волос. — Я недостоин служить тебе. — Он снова принялся терзать себя, на этот раз оставив на сморщенной щеке тонкую багровую царапину, хотя казалось, что в иссохшем теле не осталось ни капли крови.

Женщина каранга склонилась над ним и схватила костлявое запястье, удерживая его. Жест был естественным и привычным, она, видимо, делала это не раз. Потом она осторожно приподняла отца. Худое тело, вероятно, весило не больше ребенка, так как она без видимых усилий отнесла Фуллера Баллантайна на деревянную кровать. Одна нога его была привязана к примитивной шине и неестественно задралась вверх.

Робин осталась стоять у костра, опустив голову. Она заметила, что до сих пор вся дрожит. Женщина подошла к ней и тронула за руку:

— Он очень болен.

Только тогда Робин сумела обуздать ужас и отвращение. Поколебавшись еще мгновение, она подошла к отцу. С помощью Юбы и женщины каранга она начала осмотр, находя успокоение в привычных профессиональных ритуалах и процедурах и постепенно овладевая собой. Она никогда не видела такого худого человеческого тела, худее, чем голодные отпрыски пропитанных джином трущобных проституток.

— Еды было мало, — сказала женщина, — но и того, что было, он не ел. Мне пришлось кормить его, как малое дитя. — В тот раз Робин не поняла, что она имеет в виду, и с суровым видом продолжила осмотр.

Истощенное тело кишело паразитами, в тонких белых волосах на лобке виноградными гроздьями висели гниды, все тело было покрыто коркой грязи и засохших нечистот.

Ощупывая подреберье, она ощутила под пальцами твердые очертания расширенной печени и селезенки. Фуллер Баллантайн громко вскрикнул. Припухлость и чрезвычайная болезненность, вне всяких сомнений, указывали на сильную и продолжительную малярию.

— Где лекарство для Манали, его умути?

— Кончилось давным-давно, вместе с порохом и пулями для ружья. Все давно кончилось. — Женщина покачала головой. — Давным-давно, а когда все кончилось, люди перестали приходить и приносить дары, кормившие нас.

Оставаться в малярийном районе без запасов хинина было самоубийством. Фуллер Баллантайн знал это лучше всех на свете. Признанный во всем мире эксперт по малярийной лихорадке и ее лечению — как мог он пренебречь собственными, часто повторяемыми советами? Причину она нашла сразу, стоило ей только открыть ему рот. Невзирая на слабые протесты отца, она заставила его разжать челюсти.

От болезни почти все зубы сгнили и выпали, горло и небо были покрыты характерными бляшками. Робин выпустила челюсть, позволяя ему закрыть изъеденный болезнью рот, и осторожно потрогала переносицу. Размягченные кости и хрящи подались. Сомнений не оставалось, болезнь зашла далеко и давно начала последнюю атаку на некогда могучий мозг. Это был сифилис в конечной стадии, потеря рассудка и общий паралич. Болезнь одинокого человека неизбежно вела к одинокой смерти в безумии.

Робин работала. Ужас и отвращение быстро сменились присущим целителям состраданием, она ощущала сочувствие, которое испытывает всякий, кто свыкся с человеческим слабостями и легкомыслием и далеко продвинулся по пути их понимания. Теперь она знала, почему отец не повернул назад, когда запас жизненно необходимых лекарств подошел к роковой черте: полуразрушенный мозг не распознал болезни, которую сам раньше так подробно описывал.

Она поймала себя на том, что, не прерывая работы, молится за него, молится молча, но слова приходят легче, чем обычно:

«Суди его, каким он был, Господи, суди по его деяниям во имя Твое, не за мелкие грехи, а за великие достижения. Узри в нем не это жалкое разбитое существо, а сильного, полного жизни человека, который, не дрогнув, нес вперед дело Твое».

Молясь, она приподняла укрывавшую ноги тяжелую накидку и зажмурилась от запаха разложения. Хилое создание принялось сопротивляться с новой силой, и Юба с женщиной каранга еле удерживали его.

Робин осмотрела его ноги и поняла еще одну причину, почему отец не покинул эти земли. Он физически не мог уйти. Шины, фиксирующие ногу, были выструганы из местной древесины. Нога была сломана ниже бедра, возможно, в нескольких местах. Возможно, пострадал и тазобедренный сустав, сломалась хрупкая шейка бедра. Переломы, по-видимому, как следует не срослись. Должно быть, завязки шин были слишком тугими, и теперь глубокие гнойные язвы прогрызли тело до самой кости. От них исходил густой резкий запах.

Доктор поспешно прикрыла его ноги. Без саквояжа с лекарствами и инструментами она ничего не могла сделать и лишь причиняла ненужную боль и унижение. Отец все еще вырывался и блеял, как капризный младенец, мотая головой из стороны в сторону и широко разинув беззубый рот.

Женщина склонилась над ним, взяла в руку свою темную тугую грудь и сдавила пальцами сосок, потом остановилась и робко, умоляюще подняла глаза на доктора.

Только тогда Робин поняла, в чем дело, и, уважая право женщины и несчастного калеки, бывшего когда-то ее отцом, на уединение, опустила глаза и повернулась к выходу из пещеры.

— Мне нужно сходить за лекарствами. Я вернусь сегодня ночью.

Младенческое блеяние у нее за спиной сменилось тихим довольным чмоканьем.

Спускаясь при свете луны по крутой тропинке, Робин не могла найти в душе ни потрясения, ни гнева. Вместо этого она ощущала к Фуллеру Баллантайну лишь глубокую жалость — он завершил полный круг и впал в детство. Чувствовала она и горячую благодарность к женщине, удивление перед ее верностью и самоотверженностью. Сколько времени она оставалась с отцом после того, как все причины быть вместе исчезли?

Она вспомнила свою мать и ее преданность этому человеку, вспомнила Сару и малыша, терпеливо ожидающих у далекой реки. Фуллер Баллантайн всегда умел притягивать одних столь же сильно, как отталкивал других.

Взяв Юбу за руку, как ребенка, чтобы успокоить, Робин торопливо шла по залитой лунным светом тропинке к берегу реки и с облегчением увидела среди деревьев отблески лагерных костров. Для обратного пути ей понадобятся носильщики, чтобы нести саквояж с лекарствами, и вооруженные воины-готтентоты в качестве сопровождающих.

Радость ее длилась недолго: едва она ответила на оклик часового-готтентота и вошла в круг света, как позади костров выросла знакомая фигура и размашистым шагом двинулась ей навстречу. Высокий и сильный, с золотистой бородой, он был красив, как греческий бог, и столь же исполнен гнева.

— Зуга! — ахнула Робин. — Я тебя не ждала.

— Еще бы, — ледяным тоном ответил он. — Конечно, не ждала.

«Почему? — в отчаянии думала она. — Почему он пришел именно сейчас? Почему не днем позже, когда я успела бы помыть отца и обработать его раны? О Господи, почему? Зуга никогда не поймет! Не поймет! Никогда! Никогда!»

Робин и сопровождающие ее не могли угнаться за Зугой. Он в ночной тьме проворно карабкался по горной тропинке, и они вскоре отстали от него. За долгие месяцы суровой охоты брат достиг великолепной физической формы и теперь бегом поднимался в гору.

Она не сумела предупредить его. Какими словами описать несчастное существо, лежащее в пещере на холме? Она просто сказала:

— Я нашла отца.

Гнев брата мгновенно остыл. Горькие обвинения застыли на языке, глаза озарились осознанием смысла ее слов. Они нашли Фуллера Баллантайна. Достигли одной из трех целей экспедиции. Робин чувствовала, что Зуга уже видит напечатанный отчет об этом, что он на ходу сочиняет главу, описывающую счастливый миг, слышит, как мальчишки-газетчики на улицах Лондона выкрикивают заголовки. Впервые в жизни она была близка к тому, чтобы возненавидеть брата. Голосом, ледяным, как иней, она заявила:

— И не забудь, что это сделала я. Я совершила переход и напала на след, и я нашла его.

При свете костров Робин заметила в его глазах нерешительность.

— Конечно, сестренка. — Зуга вяло, через силу улыбнулся ей. — Кто же об этом забудет? Где он?

— Сначала я должна взять все, что нужно.

Зуга шел рядом, пока они не достигли подножия холма, а потом уже не мог сдерживать себя. Он помчался вверх так быстро, что никто не мог его догнать. Робин вышла на маленькую полянку перед пещерой. После тяжелого подъема она задыхалась, сердце колотилось так, что ей пришлось остановиться и, прижав руку к груди, перевести дыхание

Костер у входа в пещеру ярко пылал, но в глубине бродили неясные тени. Зуга стоял перед костром спиной к пещере.

Сестра, отдышавшись, подошла к нему. Она заметила, что Зуга побледнел как смерть, свет костра окрасил его загорелую кожу в землистые тона. Он застыл, словно на параде, и смотрел прямо перед собой.

— Ты видел отца? — спросила Робин.

Его муки и крайнее замешательство доставили ей низкое, злобное удовольствие.

— С ним туземная женщина, — прошептал Зуга, — в его постели.

— Да, — кивнула Робин. — Он очень болен. Она ухаживает за ним.

— Почему ты меня не предупредила?

— Что он болен? — спросила она.

— Что он стал туземцем.

— Зуга, он умирает.

— Что мы расскажем миру?

— Правду, — тихо предложила Робин. — Что он болен и умирает.

— Ни в коем случае не упоминай о женщине. — В голосе брата впервые, сколько она его помнила, сквозила неуверенность. Казалось, Зуга с трудом подбирает слова. — Нужно защищать честь семьи.

— Тогда что мы расскажем о болезни, болезни, которая его убивает?

Глаза Зуги метнулись к ее лицу.

— Малярия?

— Сифилис, Зуга. Французская болезнь, итальянская чума, или, если предпочитаешь, люэс. Зуга, он умирает от сифилиса.

Молодой человек вздрогнул и прошептал:

— Не может быть.

— Почему, Зуга? — спросила Робин. — Он мужчина, великий человек, но тем не менее мужчина.

Она обошла его.

— А теперь мне пора браться за дело.

Через час Робин выглянула, чтобы позвать брата, но Зуга уже спустился в лагерь. Она трудилась над отцом весь остаток ночи и большую часть следующего дня.

За это время она его вымыла и вычистила, сбрила кишащие насекомыми волосы на теле, подстригла клочковатую бороду и спутанные желтые космы, обработала язвы на ноге. К концу Робин изнемогала от усталости, как физической, так и эмоциональной. Она слишком часто видела приближение смерти, чтобы не распознать это сейчас. Она знала, что в ее силах лишь дать ему покой и сделать более гладкой одинокую дорогу, по которой вскоре отправится отец.

Сделав для него все, что могла, она прикрыла беззащитное тело чистым одеялом и нежно погладила короткие мягкие волосы, которые так заботливо подстригла. Фуллер Баллантайн открыл глаза. Они были бледно-голубыми, как летнее африканское небо. Пещеру залил свет заходящего солнца. Робин склонилась над отцом, и оно рубиновыми блестками засверкало у нее в волосах.

В его пустых глазах что-то шевельнулось, мелькнула тень человека, каким он когда-то был, и губы великого путешественника приоткрылись. Он дважды пытался что-то сказать и наконец произнес всего одно слово, так хрипло и тихо, что дочь не расслышала. Робин придвинулась к нему.

— Что, отец? — спросила она.

— Хелен! — послышалось яснее.

При звуке материнского имени слезы сжали горло Робин.

— Хелен, — в последний раз вымолвил Фуллер Баллантайн, и искра разума в его глазах угасла.

Она долго сидела рядом с ним, но отец больше не промолвил ни слова. Имя матери было последней ниточкой, связывавшей его с реальностью, и теперь эта ниточка оборвалась.

Когда угас последний луч дневного света, Робин подняла глаза и впервые заметила, что с полки на задней стене пещеры исчез оловянный сундучок.

Отгородившись от лагеря тонкой стеной из тростника и используя в качестве стола крышку несессера для письменных принадлежностей, Зуга торопливо просматривал содержимое сундучка.

Ужас, который он испытал, увидев отца, давно прошел. Зугу заворожили сокровища, хранившиеся в сундучке. Он знал, что отвращение и стыд вернутся, когда найдется время подумать о них. Знал он и то, что ему предстоит принимать трудные решения и что ему понадобится вся сила характера, а может быть, придется воспользоваться авторитетом брата, чтобы справиться с Робин и заставить ее согласиться на более приемлемый вариант истории поисков Фуллера Баллантайна и более сдержанное описание обстоятельств, в которых его нашли.

В оловянном ящичке лежали четыре дневника в кожаных и парусиновых переплетах, по пятьсот страниц в каждом. Подробные записи и нарисованные от руки карты покрывали страницы с обеих сторон. Еще там лежала пачка отдельных листов сотни в две или три, перевязанная веревкой из коры, и дешевый деревянный пенал с отделением для запасных перьев и двумя гнездами для чернильниц. Одна из чернильниц давно пересохла, а перья, очевидно, затачивали много раз, потому что они совсем истерлись. Зуга понюхал чернила во второй бутылочке. Жидкость отвратительно воняла жиром, сажей и растительными красками — Фуллер состряпал эту смесь, когда запас готовых чернил подошел к концу.

Последний дневник и почти все отдельные страницы были исписаны этой смесью. Они выцвели и пачкались, и разбирать почерк стало гораздо труднее, потому что к этому времени руки Фуллера Баллантайна были поражены болезнью не меньше, чем мозг. Первые два дневника были заполнены хорошо знакомым мелким и четким почерком, но постепенно он переходил в размашистые кривые каракули, такие же причудливые, как и мысли, ими выражаемые. История безумия отца отпечаталась здесь с тошнотворной увлекательностью.

Листы переплетенных в кожу дневников не были пронумерованы, и между датами соседних записей обнаруживались долгие перерывы. Это облегчало работу Зуги. Он читал быстро — это умение он развил в годы службы офицером полковой разведки, когда приходилось ежедневно прочитывать огромные количества донесений, приказов и ведомственных инструкций.

Первые страницы были заполнены описаниями пройденной ранее местности, скрупулезными наблюдениями за положением небесных тел, за климатом и высотой над уровнем моря, их дополняли тонко подмеченные характеристики местности и населения. Эти заметки были переполнены жалобами и обвинениями в адрес властей, будь то директор Лондонского миссионерского общества или «Двигатель империи», как Фуллер Баллантайн называл секретаря иностранных дел в Уайтхолле.

Далее шло подробное описание причин, заставивших его покинуть Тете и отправиться на юг с чрезвычайно плохо экипированной экспедицией. Потом, совершенно неожиданно, две страницы были посвящены описанию сексуальной связи с девушкой из племени ангони, бывшей рабыней, которую Фуллер окрестил Сарой. Он подозревал, что она носит его ребенка. Причины ухода из Тете были изложены откровенно и недвусмысленно: «Я знаю, что женщина, носящая ребенка, даже выносливая туземка, обременит меня. Будучи поглощен служением Господу, я не могу допускать подобных задержек».

Хотя зрелище, которое Зуга увидел на вершине холма, должно было подготовить его к откровениям такого рода, он не мог заставить себя относиться к ним спокойно. Охотничьим ножом, заточенным до остроты бритвы, он вырезал из дневника оскорбительные страницы, скомкал их и бросил в лагерный костер, бормоча:

— Старый черт не имел права писать эту грязь.

Еще дважды он встречал на страницах дневника сексуальные излияния, которые тщательно вырезал, и вскоре после этого почерк начал ухудшаться. Страницы, исполненные высочайшей ясности ума, сменялись диким бредом и видениями болезненного разума.

Все чаще отец величал себя орудием Божьего гнева, Его разящим мечом, направленным против язычников и безбожников. Самые дикие и откровенно безумные страницы Зуга вырезал из дневника и сжигал. Он знал, что работать нужно быстро, пока Робин не спустилась с вершины холма. Он был уверен, что поступает правильно, что отдает дань памяти об отце и его месту в истории, ради тех, кто будет жить после него, ради Робин и самого себя, их детей и внуков.

Кровь стыла в жилах при виде того, как горячая любовь и сочувствие Фуллера Баллантайна к народам Африки и к самой этой земле сменялась жгучей, ничем не обоснованной ненавистью. Народ матабеле, которых отец называл ндебеле, или амандебеле, он поносил так: «Это люди-львы, они не признают никакого Бога, питаются дьявольским варевом и полусырым мясом и поглощают то и другое в огромнейших количествах. Их величайшее развлечение — пронзать копьями беззащитных женщин и детей, и правит ими самый безжалостный деспот со времен Калигулы, самый кровожадный монстр после Аттилы».

К другим племенам он относился с не меньшим презрением. «Розви — народ хитрый и скрытный, трусливые и вероломные потомки жадных до золота, торговавших рабами царей, которых они называли мамбо. Их династия была уничтожена разбойниками ндебеле и их собратьями из народности нгуни — шангаанами из Гундунды и кровопийцами ангони».

Племя каранга он называл «трусами и почитателями дьявола, скрывающимися в пещерах и в крепостях на вершинах холмов, творящими несказанные святотатства и оскорбляющими Всевышнего своими богохульными обрядами, которые они совершают в разрушенных городах, где когда-то властвовало их государство — Мономотапа».

Упоминание о Мономотапе и разрушенных городах приковало взгляд Зуги. Он стал с нетерпением читать дальше, надеясь, что разрушенные города будут описаны подробнее, но мыслями Фуллера завладели другие идеи, он перешел к теме страданий и жертвенности, на которую всегда опиралась христианская вера.

«Я благодарю Бога, Всемогущего отца моего, за то, что Он избрал меня Своим мечом, и за то, что в знак любви и снисхождения Он наложил на меня Свое клеймо. Сегодня утром, проснувшись, я узрел на руках и ногах стигматы, узрел рану на боку и кровоточащие царапины на лбу от тернового венца. Я ощущал ту же сладостную боль, что терзала самого Христа».

Его вера стала религиозной манией. Сын вырезал эту страницу и несколько последующих и бросил их в пламя костра.

За периодами пустословного безумия шли страницы, полные холодного здравомыслия, словно болезнь захлестывала мозг и спадала, как приливная волна. Следующая запись в дневнике была датирована пятью днями позже заявлений о стигматах. Она начиналась с наблюдений за положением небесных тел в точке неподалеку от того места, где сейчас сидел Зуга, с поправкой на неточность хронометра, который не сверяли почти два года. О стигматах больше не говорилось ни слова. Они исчезли так же чудесно, как и появились. Краткие деловитые записи были сделаны прежним аккуратным почерком.

«Народ каранга исповедует разновидность культа предков, требующую принесения жертв. Необычайно трудно вызвать любого из них на разговор как о самой церемонии, так и об основных положениях этой отвратительной религии. Однако мои познания в языке каранга позволили мне завоевать уважение и доверие тех туземцев, с кем мне удалось свести дружбу. Духовный центр этой религии находится в месте, которое они называют „захоронение царей“, или, на их языке, „Зимбабве“, или „Симбабви“. Там стоят идолы их предков.

Можно догадываться, что это место расположено к юго-востоку от моего теперешнего местонахождения.

Главой этого богомерзкого культа является жрица, которую называют «Умлимо». Когда-то она жила в «захоронении царей», но с приходом разбойников ангони ушла оттуда. Она живет в другом священном месте и имеет такое влияние, что даже безбожники ндебеле и кровавый тиран Мзиликази шлют дары оракулу.

Власть дьявольской веры так глубоко укоренилась в умах этого народа, что они отчаянно сопротивляются слову Божьему, которое я несу.

Мне явилось в откровении, которое было мне дано голосом Всевышнего, что Он избрал меня для похода в эту цитадель зла — Симбабви, дабы низвергнуть дьявольских идолов, как Моисей, спустившись с горы, низверг и уничтожил золотого тельца.

Господь Всемогущий открыл мне, что избрал меня, дабы я нашел и уничтожил высочайшую жрицу зла в ее тайном прибежище и разбил оковы, которые она наложила на разум этих людей, чтобы они смогли проникнуться священным словом Христовым, которое я несу».

Зуга быстро перелистывал страницы. Казалось, они написаны двумя разными людьми — трезвым рационалистом с аккуратным почерком и буйным религиозным маньяком с безумной скачущей рукой. Кое-где такая перемена происходила от строчки к строчке, в других местах один и тот же характер записей удерживался по нескольку страниц. Зуга не позволял себе пропустить ни слова.

Давно миновал полдень. Он много часов непрерывно вглядывался в поблекшие страницы, мелко исписанные выцветшими самодельными чернилами, на которые уже перешел Фуллер, и глаза заболели, словно в них насыпали песка.

«3 ноября. Местонахождение 20° 05' северной широты, 30° 50' восточной долготы. Температура 40° по Цельсию в тени. Жара невыносимая. Дождь собирается каждый день и никак не прольется. Достиг святилища Умлимо».

Эта краткая запись взбудоражила Зугу. Он чуть не пропустил ее — она была втиснута в самый низ страницы. Он перевернул ее — на следующей взял верх безумец. Страница была заполнена хвастливыми гиперболами и громогласным религиозным экстазом.

«Восхваляю Господа, Создателя моего. Он единственный истинный и всемогущий Спаситель, для которого все возможно. Да свершится воля Твоя!

Я предстал перед Умлимо в ее мерзостном склепе, и она признала во мне орудие гнева Господня, ибо говорила голосами Белиала и Вельзевула, страшными голосами Азазела и Велиара, всего мириада воплощений Сатаны.

Но я стоял перед ней неколебимо, сильный словом Божьим, и она, увидев, что не может со мной совладать, упала замертво.

Так я убил ее, и отрезал ей голову, и вынес ее на свет. И ночью Господь говорил со мной и тихим смиренным голосом возвестил: «Иди, верный и возлюбленный слуга Мой. Да не будет тебе покоя, пока не свергнуты поганые идолы безбожные».

И я поднялся, и рука Господа помогала мне и вела меня».

Зуга не знал, что из этого было правдой, а что — бредом безумца, видениями воспаленного мозга, но лихорадочно продолжал читать.

«И Всемогущий вел меня, пока я не пришел, одинокий, в город скверны, где поклонники дьявола отправляли свой культ. Мои носильщики, убоявшись дьявола, оставили меня. Даже старый Джозеф, всегда бывший рядом со мной, не мог заставить себя пронести ноги себя через ворота в высокой каменной стене. Я оставил его в лесу терзаться раболепным страхом и пошел один между высокими каменными башнями.

Как и открыл мне Господь, я нашел языческие кумиры, убранные цветами и золотом, и кровь жертв еще не высохла на них. Я низверг и уничтожил их, и никто не мог противостоять мне, ибо я был мечом Сиона, перстом самого Господа».

Запись внезапно обрывалась, словно сила религиозного рвения взяла верх над автором, и Зуга перелистал следующую сотню страниц, ища дальнейшие упоминания о городе и его убранных золотом идолах, но ничего не нашел.

Может быть, они, подобно чудесному появлению стигматов на руках, ногах, на теле и на лбу отца, были всего лишь видениями безумца.

Зуга вернулся к первой записи, описывающей встречу отца с Умлимо, убитой им колдуньей. Он отметил широту и долготу этого места, сделал грубый эскиз карты и, зашифровав, переписал текст, полагая, что найдет в нем нить, которая сможет привести его в святилище. Молодой Баллантайн очень осторожно вырезал эти страницы из дневника Фуллера и одну за другой держал над костром, глядя, как они коричневеют и морщатся, а затем вспыхивают ярким пламенем. Тогда он бросал их и смотрел, как они чернеют и съеживаются. Он взял палку, истолок пепел в пыль и только тогда успокоился.

Последний из четырех дневников был заполнен не до конца. Он содержал подробное описание караванного пути, идущего «от запятнанных кровью земель, где властвуют злобные импи Мзиликази», на восемьсот километров к востоку, туда, «где зловонные корабли работорговцев ждут несчастных, переживших опасности этой печально знаменитой дороги».

«Я прошел по этой дороге до восточного края гор и повсюду находил свидетельства прохождения караванов. Нужно, чтобы о них узнал весь мир. Гнусные свидетельства, которые мне довелось хорошо узнать, — белеющие кости и кружащиеся грифы. Найдется ли на этом диком континенте хоть один уголок, не опустошенный работорговцами?»

Эти откровения скорее заинтересуют сестру, чем его. Зуга быстро пролистал их и пометил, чтобы она обратила на них внимание. О рабстве и работорговле было написано очень много, страниц сто или больше. Предпоследняя запись гласила:

«Сегодня мы поравнялись с караваном невольников, направляющимся на восток по холмистой местности. С помощью подзорной трубы я пересчитал несчастных, идущих из дальних краев. Их была почти сотня, в основном дети-подростки и молодые женщины. Они, как обычно, парами скованы за шеи бревнами, обтесанными в виде вил.

Хозяева невольников — чернокожие, я не смог разглядеть среди них ни арабов, ни лиц европейского происхождения. Несмотря на то, что они не носили никаких племенных знаков различия, ни перьев, ни регалий, я не сомневался, что они относятся к народности амандебеле, так как последние обладают особенным физическим телосложением, и, судя по направлению, их путь пролегал из царства тирана Мзиликази. Кроме того, они вооружены копьями с широким лезвием и длинными щитами из бычьих шкур, характерными для этого народа. Двое или трое из них несли ружья.

В настоящий момент караван раскинулся лагерем не более чем в пяти километрах от меня и на заре продолжит свой скорбный путь на восток, где его ждут арабские и португальские работорговцы. Они купят несчастных людей, как скот, и погрузят на суда, чтобы отправиться в ужасающее плавание вокруг Земли.

Господь говорил со мной, я отчетливо слышал Его голос. Он приказал мне спуститься вниз и, подобно мечу, поразить безбожников, освободить рабов и спасти смиренных и невинных.

Со мной идет Джозеф, надежный и верный товарищ на протяжении многих лет. Он вполне способен стрелять из второго ружья. Меткость его оставляет желать лучшего, но он храбр, и Господь будет с нами».

Следующая запись была последней. Майор дошел до конца четырех дневников.

«Пути Божьи таинственны и неисповедимы, они выше нашего понимания. Он возвышает, он и низвергает. Вместе с Джозефом я, как и повелел мне Господь, спустился в лагерь работорговцев. Мы напали на них, как израильтяне на филистимлян. Поначалу казалось, что мы побеждаем, ибо безбожники побежали от нас Потом Господь в Своей несказанной мудрости покинул нас. Один из неверных кинулся на Джозефа, пока тот перезаряжал ружье, и, хоть я и всадил пулю нападавшему в грудь, он, прежде чем пасть мертвым, пронзил Джозефа своим ужасным копьем.

Я в одиночку продолжал бой во имя Божье, и перед моим гневом работорговцы рассеялись по лесу. Потом один из них обернулся и с расстояния, равного предельной дальнобойности ружья, выстрелил в мою сторону. Пуля попала в бедро.

Не помню, как мне удалось уползти и скрыться прежде, чем работорговцы вернулись, чтобы прикончить меня. Они не пытались гнаться за мной, и я вернулся в укрытие, которое покинул ради схватки. Однако я жестоко ранен и нахожусь в ужасном положении. Мне удалось вырезать из собственного бедра ружейную пулю, но боюсь, что кость сломана и я останусь калекой.

Кроме того, я потерял оба ружья. Одно осталось лежать вместе с Джозефом там, где он упал, другое я не сумел унести с поля битвы, потому что был тяжело ранен. Я послал женщину найти ружья, но работорговцы уже унесли их.

Оставшиеся носильщики, видя мое состояние и понимая, что я не могу им помешать, все до одного разбежались, но предварительно они разграбили лагерь и унесли все ценные вещи, не исключая мой саквояж с медикаментами. Осталась только женщина. Сначала я сердился, когда она пристала к нашему отряду, но теперь я вижу в этом десницу Божью, ибо она, хоть и язычница, после смерти Джозефа своей верностью и преданностью превосходит кого бы то ни было.

Чего стоит человек в этой жестокой стране без ружья и хинина? Не урок ли это для меня и моих потомков, урок, преподанный мне Богом? Может ли белый человек жить здесь? Не останется ли он навсегда чужим и станет ли Африка терпеть его, когда он потеряет оружие и лишится медикаментов?»

Потом — мучительный крик боли:

«О Боже, неужели все было напрасно? Я пришел, чтобы нести Твое слово, но никто меня не слушал. Я пришел, чтобы изменить нравы грешников, но не изменил ничего. Я пришел проложить дорогу христианству, но ни один христианин не последовал за мной. Молю Тебя, Господи, дай мне знак, что я не шел по неверному пути к ложной цели».

Зуга откинулся назад и обеими руками потер глаза. Он был глубоко тронут, и глаза горели не только от усталости.

Фуллера Баллантайна легко было ненавидеть, но трудно презирать.

Робин выбрала место для разговора как нельзя удачнее. Скрытые от посторонних глаз водоемы на реке, подальше от основного лагеря, где никто не сможет их подсмотреть или подслушать. Она выбрала и время — знойный полдень, когда большинство готтентотов и все носильщики крепко спят в тени. Она дала Фуллеру пять капель драгоценного лауданума, чтобы он вел себя тихо, и оставила его на попечение женщины каранга и Юбы, а сама спустилась с холма к Зуге.

За десять дней, прошедших с тех пор, как брат догнал ее, они едва обменялись дюжиной слов. За все это время он ни разу не вернулся в пещеру на холме, и Робин виделась с ним всего один раз, когда спускалась в лагерь за продуктами.

Она послала Юбу вниз с запиской, составленной в самых сжатых выражениях, требуя вернуть оловянный сундучок с бумагами Фуллера, и Зуга сразу же прислал носильщика. Такая поспешность вызвала у Робин подозрения.

Недоверие между ними говорило о том, что отношения брата и сестры быстро ухудшаются. Она понимала, что им с Зугой нужно поговорить и обсудить планы на будущее, пока они еще не поссорились окончательно.

Брат ждал ее, как она и просила, у зеленых водоемов, сидя в крапчатой тени под дикой смоковницей, и курил самокрутку из местного табака. Увидев ее, он вежливо поднялся, но его лицо было сдержанным, а глаза — настороженными.

— Зуга, дорогой, у меня мало времени. — Ласковым словом Робин попыталась уменьшить напряженность, но Зуга лишь сурово кивнул. — Мне нужно возвращаться к отцу. — Она поколебалась. — Мне не хотелось просить тебя подниматься на холм, раз тебе это неприятно. — Она заметила, что зеленые искры в его глазах сразу потеплели, и поспешно продолжила: — Нам нужно решить, что делать дальше. Мы ведь не можем оставаться здесь до бесконечности.

— Что ты предлагаешь?

— Отец чувствует себя гораздо лучше. Я вылечила малярию хинином, а другая болезнь, — тактично умолчала она, — поддается лечению ртутью. Сейчас меня всерьез беспокоит только нога.

— Ты говорила, что он умирает, — ровным голосом напомнил Зуга, и Робин, несмотря на все добрые намерения, не смогла удержаться и ощетинилась.

— Что ж, сожалею, что пришлось тебя разочаровать.

Лицо Зуги застыло, превратившись в красивую бронзовую маску. Она видела, каких усилий ему стоит сдержать гнев, и, когда брат заговорил, его голос звучал хрипло:

— Это недостойно тебя.

— Прости, — согласилась она и глубоко вздохнула. — Зуга, отец заметно поправился. Еда и лекарства, забота и его природная сила сотворили чудеса. Я убеждена, что если отвезти его в цивилизованный мир и доверить опытному хирургу, то мы смогли бы вылечить язвы на ноге и, может быть, даже срослась кость.

Брат долго молчал. Его лицо ничего не выражало, но глаза выдавали борьбу чувств, происходившую в душе. Наконец он заговорил:

— Отец сошел с ума. — Она не ответила. — Ты сможешь исцелить его разум?

— Нет. — Робин покачала головой. — Ему будет все хуже и хуже, но при заботливом уходе в хорошей больнице мы вылечим его тело, и он сможет прожить еще много лет.

— Для чего? — спросил Зуга.

— Ему будет хорошо, может быть, отец будет счастлив.

— И весь мир узнает, что он сумасшедший сифилитик, — тихо продолжал Зуга. — Не будет ли милосерднее оставить легенду незапятнанной? Нет, даже больше, самим укрепить эту легенду, а не тащить обратно несчастное существо, больное и безумное, чтобы над ним потешались многочисленные враги?

— Поэтому ты и поработал над его дневниками? — Голос Робин прозвучал резко, даже для ее собственных ушей.

— Это серьезное обвинение. — Он тоже терял контроль над собой. — Ты можешь доказать?

— Нет нужды доказывать, мы оба знаем, что это так.

— Ты не можешь идти с ним. — Брат сменил тему. — Он искалечен.

— Его можно нести на носилках. Носильщиков у нас достаточно.

— Какой дорогой вы пойдете? — спросил Зуга. — Он не переживет пути, которым мы сюда пришли, а путь на юг не отмечен на карте.

— Отец в дневнике сам нанес на карту невольничью дорогу. Мы пойдем по ней. Она приведет прямо к побережью.

— И главные цели экспедиции останутся недостигнутыми? — быстро спросил Зуга.

— Главными целями было найти Фуллера Баллантайна и представить отчет о работорговле. Отца мы нашли, а отчет сможем представить, если пойдем к морю по невольничьей дороге. — Робин замолчала и сделала вид, что ее внезапно осенило: — Ах, милый, как я сразу не догадалась, ты ведь говоришь о золоте и слоновой кости. Это ведь и есть главные цели экспедиции, разве не так, дорогой братец?

— У нас есть обязательства перед попечителями.

— И никаких обязательств перед несчастным больным человеком там, на холме? — Робин театрально вскинула руку и затем испортила весь эффект, топнув ногой. Разозлившись на себя не меньше, чем на него, она заорала: — Я заберу отца на побережье, и чем скорее, тем лучше!

— А я говорю, не заберешь.

— А я говорю, пошел ты к черту, Моррис Зуга Баллантайн! — Ругательство доставило ей мрачное удовлетворение, она повернулась и быстрым шагом пошла прочь, размашисто ступая длинными ногами в туго облегающих брюках.

Через два дня Робин была готова выступать. После встречи у реки все разговоры между ней и Зугой проводились в виде обмена записками, и Робин поняла, что брат сохранит копии всей их переписки, чтобы позднее удостоверить ее действия.

Она коротко отвергла его распоряжение не отправляться в путь с больным человеком. Зуга перечислил, аккуратно пронумеровав, полдюжины веских причин, по которым ей следует остаться. Получив ее письменный отказ, он отправил наверх в маленькой потной ручке Юбы еще одно послание, весьма великодушное, написанное, как с горечью поняла Робин, не для нее, а для будущих читателей.

«Раз уж ты настаиваешь на этом безумстве», — начал он и далее предлагал ей в качестве защиты весь отряд готтентотских пехотинцев — за исключением сержанта Черута, который выразил желание остаться с Зугой. Под командованием капрала воины составят эскорт, который сможет, как выразился Зуга, «в целости и сохранности доставить тебя и твоего подопечного на побережье и защитить в пути от любых опасностей».

Брат настаивал, чтобы она забрала почти всех имеющихся носильщиков. Себе он оставит пятерых носильщиков, чтобы нести самые необходимые вещи, и четырех оруженосцев — Мэтью, Марка, Люка и Джона.

Зуга также велел ей забрать винтовку «шарпс» и все оставшиеся припасы, она должна была снабдить его «только достаточным количеством пороха и пуль, а также необходимым минимумом лекарств, чтобы я сумел выполнить дальнейшие задачи экспедиции, которым придаю первостепенное значение».

Он заново перечислял все причины, по которым следовало оставить отца на холме, и еще раз просил ее пересмотреть решение. Робин избавила его от необходимости снимать копию, просто вернув письмо с припиской: «Мое решение твердо. Я отправляюсь к побережью завтра на рассвете». Она поставила дату и расписалась.

На следующее утро, до восхода солнца, майор прислал на холм команду носильщиков и носилки из шестов мопане. С шестов содрали грубую кору и связали веревками из сыромятной кожи недавно убитой антилопы. Сиденье носилок было сплетено из тех же кожаных ремней. Чтобы Фуллер Баллантайн не вывалился из носилок, его пришлось привязать.

Робин шла позади носилок, пытаясь успокоить сидящего в них сумасшедшего старика. Когда они спустились в лагерь, провожатые-готтентоты и носильщики были готовы выступать. Зуга тоже ждал ее, стоя чуть поодаль, словно уже отмежевался от них, но сестра подошла прямо к нему.

— Наконец-то мы узнали друг друга, — хрипло сказала она. — Мы больше не можем уживаться вместе, Зуга. Я сомневаюсь, что мы когда-то могли жить мирно или еще сможем в будущем, но это не значит, что я тебя не уважаю, а люблю я тебя даже больше, чем уважаю.

Зуга вспыхнул и отвел глаза. Она не могла не знать, что такое заявление смутит его.

— Я проверил — у тебя сорок пять килограммов пороха, это больше, чем тебе потребуется, — сказал он.

— Ты не хочешь попрощаться с отцом?

Зуга натянуто кивнул и подошел следом за ней к носилкам, избегая смотреть на женщину каранга, которая стояла рядом, и официальным тоном заговорил с Фуллером Баллантайном:

— До свидания, сэр. Желаю вам быстрого безопасного путешествия и скорейшего возвращения в доброе здравие.

Морщинистое беззубое лицо повернулось к нему. Бритая голова в сером свете зари сияла бледным фарфоровым блеском, глаза, живые, как у птицы, безумно сверкали.

— Господь мой пастырь, и не убоюсь зла, — прокаркал Фуллер, шамкая так, что слова получались едва различимыми.

— Совершенно верно, сэр, — серьезно кивнул Зуга. — В этом нет сомнения. — Он по-военному отдал честь, коснувшись фуражки, и отошел назад. Затем кивнул носильщикам, те подняли носилки и двинулись навстречу бледному оранжево-желтому восходу.

Брат и сестра в последний раз стояли бок о бок, глядя, как проходит мимо колонна провожатых и носильщиков. Когда последние из них скрылись из виду и рядом осталась только маленькая Юба, Робин порывисто протянула руки и чуть ли не с яростью обняла Зугу за шею.

— Я пытаюсь понять тебя, неужели ты не ответишь мне тем же?

С мгновение она ждала, что брат готов отбросить чопорность, его застывшее тело обмякло и расслабилось, но потом Зуга снова выпрямился.

— Это не прощание, — сказал он. — Я последую за тобой, как только выполню все, что необходимо. Мы снова встретимся.

Робин опустила руки и отошла назад.

— До встречи, — с тоской согласилась она, жалея, что брат не сумел хотя бы сделать вид, что привязан к ней. — До встречи, — повторила она и отвернулась.

Юба пошла следом за ней в лес, за уходящей колонной.

Зуга подождал, пока не стихло пение носильщиков. Слышался лишь сладкоголосый птичий хор, который приветствует в Африке каждую зарю, да далекий печальный кашель гиены, крадущейся в свое логово.

В нем боролись противоречивые чувства. Он ощущал себя виноватым, что позволил женщине, даже хорошо снаряженной, отправиться в опасный поход к побережью; беспокоился о том, что, когда она достигнет побережья, ее отчет прибудет в Лондон первым; сомневался, насколько достоверны путеводные отметки, оставленные Фуллером Баллантайном; но сильнее всего было радостное облегчение оттого, что теперь он наконец отвечает только за себя и может, не оглядываясь ни на кого, скитаться там, куда занесут его крепкие ноги и еще более крепкая решимость.

Он встряхнулся, как бы физически избавляясь от угрызений совести и сомнений и отдаваясь во власть пьянящей радости, потом, окрыленный предвкушениями, повернулся туда, где на краю печального покинутого лагеря ждал его сержант Черут.

— Когда ты улыбаешься, от твоего вида дети плачут, — сказал ему Зуга, — но когда хмуришься… Что тревожит тебя, о великий охотник на слонов?

Маленький готтентот печально указал на тяжелый оловянный ящик, в котором лежали парадный мундир и шляпа Зуги.

— Ни слова больше, сержант, — предостерег Зуга.

— Но носильщики жалуются, нести его в такую даль…

— И понесут к воротам преисподней, если я прикажу. Сафари! — Майор повысил голос, все еще пребывая в радостном возбуждении. — Мы выступаем!

Для Зуги не было неожиданностью, что между местоположением, которое путем наблюдений за небесными светилами определял его отец, и тем, что он вычислял сам, неизбежны большие расхождения. Несколько секунд ошибки хронометра могут дать разницу во много километров.

Поэтому он с подозрением относился к ориентирам на местности, которые встречал в пути, хотя они с невероятной точностью соответствовали наброскам карт в дневниках отца.

Тем не менее, открывая в каждодневном переходе страну, до мелочей совпадающую с описаниями Фуллера Баллантайна, Зуга все больше проникался уверенностью, что Умлимо и разрушенный город существуют на самом деле и находятся всего в нескольких днях пути отсюда.

Вокруг расстилалась очень красивая страна. Они спускались на юго-запад по постепенно снижающемуся плоскогорью, и воздух с каждым днем становился все более жарким. Долгий сухой сезон близился к концу, увядшие саванны золотились цветом спелой пшеницы, а листья деревьев окрасились сотней разных оттенков, от сливово-красного до нежного абрикосового. Многие деревья скинули листву и вздымали к небу уродливые артритичные члены, словно вымаливая милосердный дождь.

Каждый день на небе громоздились грозовые тучи. Высокие башни кучевых облаков переливались пурпурными и свинцово-синими отблесками, угрожая пролиться дождями, но их угрозы ни к чему не приводили, лишь бормотал гром вдали да по вечерам над горизонтом вспыхивала молния, словно далеко на востоке схватились в битве два могучих войска.

Звери целыми стадами стягивались на водопой к последним оставшимся водоемам — самым глубоким речным лужам и самым мощным источникам, люди шли по чудесной стране, полной диких животных.

В одном из стад Зуга насчитал тридцать два жирафа, от матерого самца, почти черного от старости, чья длинная шея поднималась выше деревьев, листвой которых он питался, до светло-бежевых пятнистых детенышей с непропорционально длинными ногами. Они ускакали прочь медленным, вразвалочку, галопом, задрав длинные хвосты с кисточками на конце.

На каждой поляне обитала семья носорогов. Самки с длинным изящным рогом гнали детенышей впереди себя, подталкивая в бока легким касанием рога. Стада капских буйволов в тысячу голов сплошной черной лавиной текли по лесным прогалинам, курясь светлой пылью, как лава действующего вулкана.

И слоны. Не было ни дня, чтобы они не наткнулись на свежий след. По лесу проходили настоящие дороги, слоны валили высокие деревья или оставляли их стоять, но сдирали всю кору, и голые стволы истекали живым соком. Земля под ними была усыпана изжеванными ветками и пучками сорванных, только начинающих вянуть листьев, огромные кучи волокнистого помета вздымались, как монументы прошествовавшему стаду громадных серых зверей, в них с азартом рылись бабуины и толстые коричневые фазаны, ища полупереваренные дикие орехи и другие лакомые кусочки.

У Зуги не было сил сопротивляться, когда Ян Черут поднимал голову от следа и произносил:

— Большой слон, тяжело ступает на переднюю ногу. Хорошие клыки, клянусь добродетелью моей сестры.

— Товар, который проспорили и потеряли много лет назад, — сухо заметил Зуга. — Но мы все равно пойдем.

Почти каждый вечер они отпиливали клыки и, зарыв их в землю, относили кровоточащее сердце туда, где ждали носильщики. Два человека несли на шесте двадцатикилограммовый кусок мяса — пиршество для целого отряда. Из-за охоты они продвигались медленно и не всегда по прямой, но Зуга постоянно замечал на местности приметы, описанные отцом.

Наконец, зная, что цель близка, Зуга поборол соблазн поохотиться и впервые отказался пойти по свежему следу трех больших слонов. Ян Черут был горько разочарован.

— Никогда не бросай хорошего слона и разогретую женщину, — меланхолично поучал он. — Неизвестно, когда встретишь следующих.

Ян Черут еще не знал о новой цели их похода, и поведение Зуги озадачило его. Зуга частенько ловил на себе лукавый взгляд живых узких глаз, но готтентот дипломатично избегал прямых вопросов и в ответ на приказ майора оставить свежий след лишь тихонько поворчал. Они пошли дальше.

Первыми заартачились носильщики. Баллантайн понятия не имел, как они догадались. Возможно, старый Каранга у лагерного костра говорил об Умлимо, а может быть, эти сведения в их племени передавались из уст в уста. Но почти все носильщики были родом с Замбези, расположенной в сотнях километров к северу отсюда. Однако Зуга достаточно хорошо узнал Африку, чтобы не удивляться этим непостижимым, почти телепатическим познаниям о дальних местах и событиях. Как бы то ни было и кто бы ни предостерег их, впервые за много месяцев в ногах носильщиков появились колючки.

Поначалу Зуга сердился и хотел было освежить в их памяти свое прозвище «Бакела» — «Кулак», но потом понял, что их нежелание приближаться к показавшейся над горизонтом гряде голых холмов лишний раз подтверждает, что он идет по горячему следу и близок к цели.

Той ночью в лагере он отвел сержанта в сторону и по-английски объяснил, что ищет и где. Он не ожидал, что по морщинистому лицу Черута медленно расползется болезненное выражение.

— Nie wat! Ik lol nie met daai goed nie! — В суеверном ужасе маленький готтентот невольно перешел на упрощенный капский диалект голландского. — Ни за что! В такие дела я не впутываюсь, — повторил он по-английски, и Зуга насмешливо улыбнулся ему.

— Сержант Черут, я видел, как ты с голой задницей бежишь на раненого слона и машешь шляпой, чтобы отогнать его, когда он нападает.

— Одно дело — слоны, — сказал Ян Черут, не ответив на улыбку, — а другое — колдуны. — Вдруг он вскинул голову и прищурился, как озорной гном. — Кто-то должен остаться с носильщиками, а то они растащат наши пожитки и сбегут домой.

Зуга оставил его в лагере у маленькой мутной лужи, в часе ходьбы от самого северного гранитного холма. Он наполнил водой большую эмалированную бутыль и смочил ее толстую фетровую обшивку, чтобы содержимое оставалось холодным, повесил у одного бедра свеженаполненный кисет с порохом, у другого — мешок с провизией, закинул за плечи тяжелое гладкоствольное слоновое ружье и отправился в путь. На земле еще лежали длинные тени, а трава намокла от росы.

Холмы впереди круглились, как купола из жемчужно-серого гранита, гладкие, как лысина, полностью лишенные растительности. Молодой Баллантайн тяжело шагал к ним по поросшей негустыми лесами равнине. При мысли о деле, которое он задумал, у него замирало сердце.

С каждым шагом горы вздымались все выше и круче, ущелья между ними становились отвеснее, а колючий кустарник забивал овраги и расселины все плотнее. По этим непроходимым местам можно было блуждать месяцами, а у него, в отличие от отца, не было проводника. Однако в конце концов задача оказалась такой простой, что он разозлился на себя за несообразительность.

Отец записал в дневнике: «Даже Мзиликази, кровавый тиран, шлет ей свои дары».

Зуга вышел на хорошо заметную дорогу, идущую с запада, по ней свободно могли идти рядом два человека. Она вела прямо в нагромождение гладких гранитных холмов. Только по этой дороге могли идти посланцы короля матабеле.

Зуга поднялся по ней на пологий склон, потом дорога неожиданно свернула в ущелье. Тропа сузилась и начала петлять среди огромных круглых гранитных валунов. По сторонам ее рос густой кустарник, колючие ветви тесно сплелись над дорогой, образуя полутемный туннель, и ему приходилось подныривать под них, чтобы пробраться сквозь заросли.

Ущелье было таким глубоким, что на его дно не проникали лучи солнца, но гранитные стены отражали тепло, и внизу стоял жар, как в открытой печи. Рубашка Зуги намокла, пот холодными каплями щекотал бока. Кустарник стал реже, ущелье сузилось, сходящиеся скальные стены сжали его до узкой горловины. Это были естественные ворота, где несколько воинов с копьями могли бы сдерживать целый полк. Высоко на уступе стояла небольшая, крытая листьями сторожевая хижина, и возле нее лениво поднимался в тихий знойный воздух голубой дымок сигнального костра. Но если там и был часовой, он при виде белого человека покинул свой пост.

Майор поставил на землю ружье и оперся на него, чтобы отдохнуть после крутого подъема и в то же время украдкой осмотреть утесы в поисках врага. Но раскаленное ущелье было безмолвно и пустынно. Не слышалось ни чириканья птиц, ни стрекотания насекомых в подлеске. Тишина подавляла сильнее, чем жара. Зуга запрокинул голову и громко крикнул вверх, в сторону заброшенной сторожевой хижины.

Эхо насмешливо загрохотало по ущелью, стихло до смущенного шепота и сменилось той же, не предвещающей ничего хорошего тишиной. Последним белым человеком, прошедшим по этой дороге, был «Меч Господень» собственной персоной, и шел он с намерением отрубить голову оракулу, с горечью подумал Зуга. Майор не ожидал, что его встретят как героя.

Он снова закинул ружье за плечо и вошел в естественные гранитные ворота. Инстинкт подсказывал ему, что он добьется успеха, только если смело пойдет напролом. Узкий проход был выстлан хрустящим серым песком, в нем, как алмазы, поблескивали даже в сумрачном свете крупинки слюды. Ущелье плавно изгибалось, и в конце концов Зуга уже не видел ни входа позади себя, ни выхода впереди. Ему хотелось пойти быстрее, это место было слишком похоже на западню, но он овладел собой, и его походка не выдавала ни страха, ни нерешительности.

За поворотом ущелье широко распахнулось. С одной стены по гранитному утесу струился небольшой ручеек, он с тихим журчанием вливался в естественный каменный бассейн и вытекал из него в скрытую от глаз лощину. Зуга вышел из ущелья, остановился и огляделся. Перед ним расстилалась уютная долина, шириной в километр и длиной в два. Ее орошал ручей, по берегам росла свежая зеленая трава.

В середине долины стояла кучка аккуратно крытых листьями хижин, вокруг них ковырялись в земле несколько Тощих кур. Он спустился вниз. В хижинах он никого не обнаружил, хотя все говорило о том, что люди здесь были совсем недавно, даже каша в горшках еще не остыла.

Три самые большие хижины стояли битком набитые сокровищами — кожаными мешками с солью, железными инструментами и оружием, слитками переплавленной меди, грудами небольших слоновьих бивней. Зуга догадался, что это и есть дары, которые просители приносят оракулу. Награда за заступничество перед богами дождя, плата за проклятие, наложенное на врага, или за смягченное сердце кокетки.

Не охраняемые никем сокровища говорили о власти Умлимо и о ее вере в собственное могущество. Однако, если верить дневнику Фуллера Баллантайна, «грязная полуночная ведьма», как он ее называл, давным-давно мертва, и ее проломленный череп обглодан гиенами и белеет где-то под жарким африканским солнцем.

Зуга, пригнувшись, прошел через низкую дверь последней хижины и выбрался на солнечный свет. Люди здесь были, много людей, но вступить с ними в переговоры и выяснить точное местонахождение «захоронения царей» оказалось труднее, чем он ожидал.

Он оперся на длинное ружье и внимательно осмотрел крутой склон долины. Его взгляд привлекла тропа, ведущая к пещере. Тропа продолжалась за деревней, поднималась на дальний склон долины и внезапно обрывалась у гранитного утеса. Там открывалась пещера. Устье ее было низким и широким, оно рассекало основание утеса узкой горизонтальной щелью, похожей на лягушачий рот.

Зуга вскарабкался по пологому склону к пещере. Он оставил мешок с провизией и бутыль с водой в деревне и шел налегке, рослый и гибкий. Его борода золотилась на солнце, и любому тайному наблюдателю становилось ясно, что это великий воин и вождь, которого следует уважать.

Он дошел до входа в пещеру и остановился, не от усталости — подъем не был для него слишком тяжел, а только для того, чтобы сориентироваться на местности. Вход достигал в ширину ста шагов, а потолок был так низок, что он мог поднять руку и потрогать гранитный свод. Вход перекрывала стена из отшлифованных гранитных блоков, пригнанных друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть лезвие ножа. Стена явно была построена умелыми каменщиками, но построена давно, так как кое-где она обрушилась, и камни громоздились беспорядочными грудами.

Тропа вела в один из таких провалов и исчезала во мраке. Все выглядело крайне негостеприимно. Если он войдет, то свет останется у него за спиной, а глаза не успеют привыкнуть к темноте. Внутри найдется немало потайных мест, где его может поджидать воин с топором или копьем. Вглядываясь в зловещее устье пещеры, майор почувствовал, что его первоначальное рвение угасает. Он крикнул на языке матабеле:

— Я пришел с миром!

Ему ответили почти сразу. Писклявый детский голос говорил на том же языке, он звучал прямо за его плечом, так близко, что у него екнуло сердце, и Зуга резко обернулся.

— Белый цвет — цвет траура и смерти, — пищал голос, и майор в замешательстве огляделся.

Поблизости не было ни ребенка, ни одного человека, ни даже животного, долина за его спиной была пуста и тиха. Голос звучал везде и повсюду.

У Зуги пересохло во рту, от страха по рукам и затылку поползли отвратительные мурашки. Тем временем с утеса у него над головой заскрежетал другой голос:

— Белый цвет — цвет войны.

Это был голос старухи, древней старухи, дрожащий и пронзительный. Сердце молодого Баллантайна снова подскочило, он посмотрел наверх. Склон утеса был голым и гладким. Сердце заколотилось о ребра, как птица в клетке, дыхание с хрипом клокотало в горле.

— Белый цвет — цвет рабства, — напевал девичий голос.

Он звенел в воздухе у него над головой, раздавался ниоткуда, нежный и текучий, как журчание ручейка

«Она говорила голосами Белиала и Вельзевула, страшными голосами Азазела и Велиара, всего мириада воплощений Сатаны», — писал отец, и Зуга почувствовал, что его ноги наливаются свинцом от суеверного ужаса.

Из пещеры загрохотал другой голос, гулкий, как рев быка:

— Белый орел низверг каменных соколов.

Майор медленно и глубоко вздохнул, чтобы овладеть непокорным телом, и вызвал в памяти воспоминания детства. Брайтонский пирс воскресным августовским днем, маленький мальчик вцепился в руку дяди Уильяма и зачарованно смотрит на фокусника, который на сцене оживляет куклу и заставляет ее говорить тихим писклявым голосом, и отвечает ей голос, доносящийся из коробки, в которой не уместился бы и кролик. Воспоминание успокоило его, и он рассмеялся. Смех получился таким громким и твердым, что он сам удивился.

— Оставь свои фокусы для детей, Умлимо. Я пришел с миром, поговорить с тобой по-мужски.

Ответа не было, хотя ему показалось, что он слышит из темноты позади обрушенной стены легкий шелест босых ног, бегущих по камням.

— Смотри на меня, Умлимо! Я складываю оружие.

Он отстегнул кисет с порохом и бросил к ногам, потом положил на него слоновое ружье и, протянув перед собой пустые руки, медленно приблизился к пещере.

Дойдя до провала в стене, он услышал из темноты прямо перед собой влажное рычание леопарда. Яростный рев вселял ужас, звучал как настоящий, но на этот раз пришелец держал себя в руках. Он не сбился с шага. Пригнувшись под козырьком, он вошел в пролом и выпрямился по другую сторону стены.

С минуту он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и различил во мраке тени и смутные фигуры. Ни голоса, ни звериный рев больше не раздавались. Где-то впереди, в глубине пещеры, виднелся слабый огонек, который помогал ему прокладывать дорогу сквозь груды камней, загромождавшие пещеру. Кое-где они доставали до низкого потолка.

Зуга осторожно пробирался вперед. Свет стал ярче, и он понял, что это луч солнца пробивается сквозь узкую трещину в потолке

Взглянув вверх, он оступился и выставил руку, чтобы удержаться. Рука коснулась не камня, а какой-то липкой мерзости, которая под его прикосновением зашевелилась. Раздался треск, загремели твердые обломки. Зуга встал на ноги и посмотрел вниз. На него таращил пустые глазницы человеческий череп, его скулы до сих пор обтягивала высохшая, как пергамент, кожа.

Содрогнувшись, Зуга понял, что осыпь, которую он принял за кучу щебенки и камней, была на самом деле грудой человеческих останков. Высохшие трупы громоздились до потолка, перегораживали проходы, заполняли самые глубокие впадины. Сквозь разрывы темной высохшей кожи тускло белели кости.

«Мерзостный склеп», — называл это Фуллер Баллантайн.

Зуга инстинктивно вытер руку, коснувшуюся давно высохшего скелета, и снова пошел на свет. Запахло дымом и человеческим жильем, донесся и какой-то другой сладковатый мышиный запах, мучительно знакомый, но майору не удалось его определить. Пол пещеры уходил вниз. Зуга обогнул скалистый уступ и оказался над небольшим естественным амфитеатром с полом из гладкого гранита.

Посреди амфитеатра горел небольшой костер из какого-то ароматного дерева. Дым наполнял воздух благоуханием и неторопливой спиралью поднимался к трещине в каменном потолке. Луч света, проходя через дымный столб, клубился молочной голубизной. Возможно, в глубь горы, словно галереи от ствола шахты, уходили другие ответвления пещеры, но сейчас внимание Зуга приковала женская фигура у костра.

Майор, не сводя глаз с незнакомки, медленно спустился на дно каменного амфитеатра.

Отец называл Умлимо «грязной полуночной ведьмой», но женщина, сидевшая у костра, ведьмой не казалась. Она была молода, находилась в полном расцвете сил. Прорицательница стояла на коленях, глядя на Зугу, и тот подумал, что ему редко доводилось видеть такую красивую женщину. Он не встречал таких ни в Индии, ни в Африке и вряд ли видел даже в северных странах.

Голова женщины возвышалась на длинной царственной шее, как черная лилия на стебле. Чертами лица она походила на египтянку — прямой тонкий нос и огромные темные глаза над высокими скулами. Зубы были мелкими и ровными, точеные губы напоминали створки розовой раковины.

Ее обнаженное тело было стройным, руки и ноги — длинными и тонкими, изящной формы, ладони — бледно-розовыми. Небольшие высокие груди были идеально круглыми, узкая талия переходила в круглые бедра и тугие ягодицы, повторяя изгибы венецианской вазы. Широкий темный треугольник рассекала глубокая впадина, из нее, словно темные крылья экзотической бабочки, рождающейся на свет из мохнатой куколки, бесстыдно выглядывали внутренние губы.

Она смотрела на него огромными темными глазами. Он остановился по другую сторону костра, и она грациозно повела изящными длинными пальцами. Зуга покорно опустился на корточки и стал ждать.

Женщина взяла один из стоявших возле нее выдолбленных из тыквы калебасов, обхватила его ладонями и вылила содержимое в неглубокую глиняную чашу. Оказалось, это молоко. Она отставила калебас в сторону. Зуга ожидал, что женщина предложит чашу ему, но она не шевельнулась, лишь продолжала смотреть на него загадочным взглядом.

— Я пришел с севера, — наконец сказал Зуга. — Люди зовут меня Бакела.

— Твой отец погубил мою предшественницу, — произнесла женщина.

Голос ее впечатлял: точеные губы едва шевелились, но она говорила с силой и тембром умелого чревовещателя. Казалось, звук дрожал в воздухе, и молодой Баллантайн понял, кто говорил с ним голосами ребенка и девушки, воина и дикого зверя.

— Он был болен, — ответил Зуга и замолчал, не спрашивая, откуда она знает. Что толку спрашивать, откуда ей известно, что он сын Фуллера Баллантайна.

Ее слова многое объяснили гостю. Вполне естественно, что Умлимо — наследственный пост, что должность высочайшей жрицы передается от матери к дочери из поколения в поколение. Эта величественная женщина — нынешняя носительница титула.

— Болезнь в крови лишила отца рассудка. Он не ведал, что творит, — объяснил Зуга.

— Так гласило пророчество. — Голос Умлимо затрепетал и угас, на долгие несколько минут затянулась тишина, но она не шелохнулась.

— Эти, — наконец произнес майор, указывая на покрытые пылью останки, — кто они и как погибли?

— Это народ розви, — ответила женщина, — они умерли в огне и дыму.

— Кто разжег огонь? — не отставал Зуга.

— Черные быки с юга. Ангони.

Зуга надолго замолчал. Перед его глазами проплывали страшные картины: племя спасается бегством, люди мчатся сюда, в святое место, в убежище, женщины несут детей, бегут, как дичь перед загонщиками, оглядываясь через плечо на колышущиеся кисточки на щитах и высокие перья головных уборов воинов-амадода из племени ангони.

Он видел, как они лежат здесь, в темноте, и прислушиваются к звону топоров и крикам осаждающих, слышал, как рубят деревья и сваливают их у входа в пещеру, слышал треск пламени, ощущал языки пожара и удушливые клубы дыма, повалившего в пещеру.

Он снова и снова слышал вопли умирающих, задыхающихся в дыму, слышал крики и смех мужчин, которые снаружи наблюдали, как деревянная баррикада превращается в стену огня и дыма.

— Пророчество говорило и об этом, — произнесла Умлимо и снова замолчала.

В тишине раздался легкий шелест, словно полуночный ветерок прошуршал по черепице сухим листом. Зуга обернулся на шорох.

Из сумрачной глубины пещеры вытекало что-то темное, похожее на струю крови. Во мраке оно казалось совершенно черным, но отражало свет костра бесчисленными бликами, мелкими, как булавочные головки. У майора мороз пробежал по коже: в ноздри ему ударил тот же сладковатый мышиный запах, который он ощущал и раньше, но только сейчас понял, что это такое.

Это был запах змеи.

Зуга застыл, завороженный ужасом. Змея была толщиной с запястье и такая длинная, что ее конец терялся в дальних закоулках пещеры. Голова вползла в круг оранжевого света. Чешуя блестела, как мрамор, глаза, лишенные век, остановили на Зуге немигающий взгляд, безгубый рот коварно усмехнулся, из него, подрагивая, выглянул черный шелковистый язык: змея учуяла в воздухе его запах.

— Боже милостивый! — хрипло прошептал майор. Его рука метнулась к рукоятке висевшего у пояса охотничьего ножа, но Умлимо не шелохнулась.

Змея оторвала голову от камня, приникла к чаше с молоком и принялась пить.

Это была мамба, черная мамба, самая ядовитая из змей. От ее укуса умирают быстро, но в таких страшных муках, какие не привидятся ни в одном кошмаре. Зуга представить не мог, что мамба способна вырасти до таких размеров. Она пила молоко, а часть длинного тела все еще скрывалась в тени.

Через минуту чудовищная рептилия подняла голову и повернулась к Умлимо, потом скользнула вперед. Сверкающая чешуя подрагивала мелкими волнами, которые пробегали по всему ее телу и заканчивались у широкой приплюснутой головы.

Трепещущим черным языком она коснулась обнаженного колена женщины. Казалось, языком она, словно слепец тростью, нащупывает себе дорогу вдоль бедра женщины. Змея быстро лизнула набухшие половые губы, приподнялась над животом, над грудями, не переставая лизать гладкую маслянистую кожу, обвилась вокруг тела, скользнула вниз по другому плечу и наконец остановилась, повиснув у нее на шее. На уровне груди ее голова протянулась вперед на расстояние вытянутой руки; слегка покачиваясь, она снова остановила на Зуге холодный, неподвижный, как у всех змей, взгляд.

Белый человек облизал губы и выпустил рукоять ножа.

— Я пришел искать мудрости, — хрипло сказал он.

— Я знаю, чего ты ищешь, — ответила Умлимо. — Но ты найдешь больше, чем ищешь.

— Кто меня поведет?

— Иди за малышом, который ищет сладости в вершинах деревьев.

— Я не понимаю, — нахмурился Зуга, не сводя глаз с огромной змеи, но Умлимо не ответила.

Ее молчание предлагало поразмыслить над этими словами. Молодой Баллантайн задумался, но так и не нашел объяснения. Он запомнил ее слова и хотел задать еще один вопрос, но в темноте послышался шелковистый шорох. Он испуганно отпрянул: мимо него быстро проползла вторая змея.

Это тоже была мамба, но гораздо меньше первой, толщиной с его большой палец, а длиной в две вытянутые руки. Она поднялась в воздух, и прямо, как стрела, скользила на хвосте к стоящей на коленях женщине с причудливым живым ожерельем.

Женщина не шелохнулась, и меньшая змея остановилась возле нее, тихо покачиваясь из стороны в сторону.

Она опустила голову и коснулась языком мечущегося черного языка огромной рептилии, покоящейся на шее женщины.

Затем опять скользнула вперед и начала обвиваться вокруг тела подруги, наматываясь на нее виток за витком — так матрос обматывает шкот вокруг мачты. При каждом обороте показывалось ее пульсирующее белое подбрюшье, покрытое узкими щитками.

Ни женщина, ни большая змея не шелохнулись и не отвели пристального взгляда от бледного потрясенного лица Зуги. Тонкое, более светлое тело второй змеи начало колебаться, медленно и чувственно, то разжимая, то сжимая более толстое и темное тело, и Зуга вдруг понял, что змеи совокупляются.

На расстоянии двух третей длины тела от головы подбрюшье самца было покрыто продолговатыми щитками, прикрывавшими генитальный карман. Возбуждение самца нарастало, щитки раздвинулись, и показался пенис. Цветом и формой он был похож на бутон кактуса, что распускается ночью, бледно-сиреневый колокольчик, мерцающий, как мокрый атлас.

Самец настойчиво ласкал толстое темное тело, и его усилия были вознаграждены. Самка развернулась, толстый белый живот, уступая, мягко запульсировал, раскрывая спрятанную под щитками клоаку.

Протяжно вздрогнув, самец, прижавшись к ней, вытянулся. Набухший сиреневый цветок раскрыл клоаку подруги и раздвинул губы. Мамба-самка широко разинула рот, показав горло, желтое, как лютик. В верхней челюсти костяными иглами торчали острые клыки, выпрямленные и готовые к бою, и на конце каждого дрожала перламутровая капелька яда. Самец глубоко вонзил в нее пенис, и она тихо зашипела не то от наслаждения, не то от боли.

Майор заметил, что покрывается потом. Несколько капель скатилось с виска на бороду. Необычайное ухаживание и совокупление длились всего несколько минут, на протяжении которых ни он, ни Умлимо не шелохнулись, но теперь жрица заговорила:

— Белый орел ринулся на каменных соколов и низверг их на землю. — Она помолчала — Орел снова поднимет их, и они улетят далеко.

Зуга склонился вперед, внимательно вслушиваясь.

— Покуда они не возвратятся, не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа. Ибо белый орел будет воевать с черным быком, пока не вернутся в гнездо каменные соколы.

Пока прорицательница говорила, сплетенные в соитии тела продолжали медленно содрогаться, придавая ее словам непристойный, порочный оттенок.

— Поколение за поколением будет длиться война, орленок будет сражаться с теленком, белое — с черным, и черное с черным, пока не вернутся соколы. Пока не вернутся соколы.

Умлимо подняла узкие руки с розовыми ладонями и сняла с шеи гирлянду сплетенных змей. Она осторожно положила их на каменный пол пещеры и выпрямилась одним мимолетным движением. На маслянистом атласном теле сверкнули блики костра.

— Когда соколы вернутся, — колдунья простерла руки, и вслед за ними приподнялись круглые груди, — когда соколы вернутся, тогда на земле снова станут править мамбо — короли народа розви и мономотапы — короли народа каранга. — Она уронила руки, и груди тяжело осели. — Так говорит пророчество, — сказала Умлимо, отвернулась от костра и, выпрямив спину, скользящей походкой двинулась по неровному каменному полу. Обнаженные ягодицы покачивались в величавом ритме.

Она исчезла в темноте, окутывавшей один из рукавов пещеры.

— Постой! — крикнул вслед Зуга, вскочил на ноги и бросился за ней.

Огромная мамба-самка резко зашипела, словно пар в кипящем чайнике, и поднялась вверх, доставая головой до головы пришельца. Масляно-желтая пасть снова распахнулась, на шее сердито встопорщился гребень сверкающих чешуек.

Майор застыл на месте. Змея зашипела опять и взметнулась еще выше, ее тело изогнулось изящной волной. Зуга отступил на шаг, потом еще на один. Чешуйчатый гребень немного опустился. Он шагнул назад еще раз, и тугой лук змеиного тела расслабился, голова немного опустилась. Он, не останавливаясь, пятился спиной к выходу из пещеры. В последний миг перед тем, как каменный выступ закрыл амфитеатр от его глаз, Зуга увидел, как змея свернулась кольцами в сверкающий чешуйчатый клубок, не выпуская из любовных объятий своего смертоносного супруга.

На протяжении всего долгого пути назад, туда, где ждали Ян Черут с носильщиками, пророчество Умлимо, таинственное и необъяснимое, звучало у него в ушах.

Той ночью, сидя у костра, Зуга слово в слово записал его в дневнике, а позже сладковатый змеиный запах еще много дней преследовал его в кошмарах и щекотал ноздри.

Ветер стал переменчивым. По равнине, качаясь, плясали высокие желтые столбы «пыльных дьяволов». Смерчи на десятки метров поднимали в воздух листья и сухие клинки травы, потом ветер то стихал, и наваливалась изнуряющая полуденная жара, то снова налетал отовсюду. То и дело сильный порыв ветра задувал с севера, а в следующую минуту — не менее напористо — с юга.

Пока ветер так гулял, нечего было и думать поравняться со стадом слонов. Нередко, натыкаясь на горячий след, они откладывали тяжелые пожитки и раздевались для быстрого бега, но вдруг Зуга ощущал на потном затылке холодное прикосновение ветра, и в следующий миг из лесной чащи доносился встревоженный рев слонов. После первого сигнала тревоги слоны пускались бежать тем неторопливым, вразвалочку, галопом, какой они могли сохранять километр за километром, час за часом, и приблизиться к стаду было невозможно. Такой бег убьет человека, который попытается гнаться за слонами хотя бы несколько километров.

Поэтому за все дни, прошедшие после встречи майора с Умлимо, они не убили ни одного слона. Как-то раз, увидев свежий след, ведущий прямо на север, в сторону, противоположную той, куда он намеревался направиться в своих поисках, Зуга сам предложил не устраивать охоты. Весь остаток этого дня и на следующий день маленький готтентот что-то бормотал себе под нос, недовольный бесцельными на первый взгляд бросками на восток и снова на запад, которые они совершали по нехоженым, не отмеченным на карте диким местам.

С каждым днем жара становилась все нестерпимее, надвигался убийственный месяц, предшествующий наступлению сезона дождей. В предполуденные и послеполуденные часы даже у Зуги не было сил идти. Они находили тень погуще и бросались на землю, истекая потом, пытаясь уснуть, если поблизости не было буйволовых мух. Заговорить, вытереть пот со лба — для всего этого требовались неимоверные усилия. Пот струился по телу и высыхал на коже и одежде белыми кристалликами. От соли рубашка и брюки Зуги истлели и при первом же соприкосновении с колючками и корнями рвались, как бумага. Одежда Баллантайна постепенно превратилась в лохмотья оборванца, он накладывал заплаты и зашивал ее, пока от первоначальной ткани мало что осталось.

Он несколько раз нашивал на сапоги новую подошву из сыромятной кожи, взятой с внутренней поверхности слоновьего уха, а пояс и ремень слонового ружья чинил, используя куски недубленой шкуры буйвола.

Его фигура стала непривычно поджарой. Тяжелая охота выжгла с тела, рук и ног весь жир и лишнее мясо. Худоба зрительно увеличивала его рост, широкие костистые плечи переходили в узкую талию. Кожа потемнела от солнца, а волосы и борода выгорели и приобрели светло-золотистый оттенок. Волосы отросли до плеч, и Зуга подвязывал их на затылке кожаным шнурком. Он тщательно ухаживал за бородой и бакенбардами, подстригая их ножницами и завивая раскаленным лезвием охотничьего ножа.

Великолепная физическая форма давала ему ощущение радости бытия, предвкушение удачного окончания поисков гнало вперед, и дни казались слишком короткими. Когда наступала ночь, он падал на твердую землю и засыпал глубоким, без сновидений, освежающим сном младенца, просыпался задолго до первых проблесков зари и с нетерпением ждал новых открытий, которые принесет наступающий день.

Однако время шло. После каждой охоты мешки с порохом становились все легче, и, хотя он вырезал из трупов слонов свои ружейные пули и заново отливал их, они все равно были на исходе.

Драгоценный запас хинина истощался столь же быстро, а дожди приближались. Без боеприпасов и хинина белый человек не может пережить сезон дождей. Вскоре ему придется прекратить поиски разрушенного города с его золотыми идолами. Он будет вынужден, спасаясь от дождей, идти на юго-запад километров восемьсот или больше, если его наблюдения точны, пока не пересечет дорогу, проложенную дедом. Дорога приведет его в миссию в Курумане — ближайший форпост европейской цивилизации.

Чем позже он отправится, тем труднее будет поход. Придется идти, не останавливаясь ни на минуту, ни ради слонов, ни ради золота, пока он не окажется в более сухих и безопасных землях на юге.

Мысль о том, что придется уйти, приводила Зугу в уныние. Он нутром чувствовал, что здесь, где-то совсем рядом, его что-то ждет, и молодого Баллантайна злило, что наступающие дожди расстроят поиски. Однако он утешал себя, что вскоре снова наступит сухой сезон, и тем же нутром понимал, что обязательно сюда вернется. Эта земля чем-то притягивает… Его мысли прервал непонятный назойливый писк. Он сдвинул фуражку на затылок и всмотрелся в густое сплетение веток марулы. Писк повторился, его издавала маленькая коричневатая птичка. Она возбужденно перескакивала с ветки на ветку, с резким жужжанием трепеща крыльями и хвостом. Птичка была величиной со скворца, с блекло-коричневой спинкой и глинисто-желтыми брюшком и грудью.

Зуга повернул голову и увидел, что Ян Черут тоже проснулся.

— Ну? — спросил он.

— Я не пробовал меда с тех пор, как мы вышли из Маунт-Хэмпдена, — ответил сержант. — Но сейчас жарко, да и, может быть, птичка нас обманывает, вдруг она приведет нас к змее или льву.

— Она приводит к змее только тех, кто не даст причитающуюся ей долю пчелиных сот, — сказал Зуга.

— Да, так говорят, — кивнул Черут, и оба замолчали, прикидывая, хватит ли сил на то, чтобы идти за медоуказчиком, и взвешивая размер возможной награды.

Эта птичка часто приводит барсука или человека к гнезду диких пчел и ждет, чтобы ей оставили ее долю воска, меда и пчелиных личинок. Легенда гласила, что, если птичке не заплатить, в следующий раз она приведет обманувшего ее человека к логову ядовитой змеи или льва-людоеда.

Любовь к сладкому у Яна Черута взяла верх над усталостью. Он сел, и птичьи крики сразу стали резче и взволнованнее. Быстро размахивая крыльями и хвостом, птичка перелетела поляну, села на соседнее дерево и принялась нетерпеливо звать их. Охотники все еще раздумывали, и она вернулась на дерево, под которым те сидели, и продолжила свое представление в ветвях у них над головой.

— Ну ладно, дружище, — неохотно согласился Зуга и встал.

Ян Черут взял у Мэтью топор и глиняный горшок с горящими углями в плетенной из коры сетке.

— Станьте здесь лагерем, — велел носильщикам сержант. — Сегодня на ужин мы принесем вам меда.

Соль, мед и мясо — три величайших лакомства африканского буша. Баллантайн ощутил досаду — приходилось терять драгоценное оставшееся время на легкомысленную прогулку, но его носильщики поработали хорошо, шли быстро, и мед оживит их поникший дух.

Маленькая желто-коричневая птичка вилась над ними, треща, словно коробок спичек, если его потрясти. Она порхала по деревьям и кустарникам, то и дело садясь на ветку и оглядываясь, идут ли они следом.

Почти час она вела их вдоль сухого русла реки, потом повернула и перелетела через скалистый кряж. На вершине перевала они взглянули вниз и увидели поросшую густым лесом долину, окруженную ничем не примечательными скалами и холмами.

— Птица нас дразнит, — проворчал Черут. — Долго еще мы будем плясать под ее дудку?

Зуга перевесил ружье на другое плечо.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. Открывшаяся долина была непроходимой, ее дно густо заросло слоновьей травой с острыми как бритва листьями высотой больше человеческого роста. Там, внизу, наверняка еще жарче, а высохшие семена травы остриями, похожими на наконечники стрел, впиваются в кожу и вызывают гнойные ранки.

— Кажется, мне уже не так хочется меда, как раньше. — Ян Черут снизу вверх взглянул на Зугу.

— Вернемся, — согласился тот. — Пусть ищет других простачков. Лучше поищем на обратном пути жирную куду и вместо меда принесем мяса.

Они начали спускаться с гребня, но птица метнулась назад и снова принялась совершать у них над головами умоляющие пируэты.

— Пойди поищи своего дружка раттеля-медоеда! — крикнул ей сержант, и птица заметалась еще яростнее.

Она опускалась все ниже и наконец села на ветку на расстоянии вытянутой руки. Ее назойливые крики звенели в ушах.

— Voetsak! — заорал на нее маленький Готтентот. Своими криками птица предупредит животных на много километров вокруг о присутствии человека и они не смогут добыть мяса на ужин. — Voetsak! — Он нагнулся и поднял камень, чтобы швырнуть в птицу. — Улетай и оставь нас в покое, маленький сахарный рот.

При этих словах Зуга застыл на месте. Ян Черут назвал птицу на упрощенном голландском — «klein Suiker bekkie» — и уже вытянул правую руку, приготовившись бросить камень.

Майор схватил его за запястье.

— Маленький сахарный рот, — повторил он, и у него в ушах зазвенел голос Умлимо, странный трепещущий голос, который он запомнит на всю жизнь: «Малыш, ищущий сладости в вершинах деревьев».

— Погоди, — сказал он сержанту. — Не бросай.

Это, разумеется, было нелепо. Он не мог выставлять себя на посмешище перед Черутом, повторяя слова Умлимо. С мгновение Зуга колебался.

— Раз уж мы забрались в такую даль, — резонно заявил он готтентоту, — и птица так волнуется, наверно, мед недалеко.

— До него, может быть, еще часа два пути, — проворчал тот, но руку опустил. — В лагерь возвращаться будем часов шесть.

— Не ленись, а то растолстеешь, — сказал Зуга. Ян Черут был тощим, как гончая, что весь сезон охотилась за кроликами, и за последние два дня он прошел или пробежал добрых полтораста километров. Обвинение явно обидело его, но Зуга безжалостно пошел дальше, с насмешливым сочувствием качая головой: — Да, когда человек стареет, он не может ходить далеко и быстро, да и с женщинами медленнее управляется.

Черут выронил камень и яростно зашагал вверх по склону, а птица с исступленными криками вилась у него над головой.

Зуга пошел следом, посмеиваясь и над приятелем, и над собственной глупостью. Найти мед — тоже неплохо, утешал он себя.

Час спустя майор убедился, что сержант был прав. Птица их обманула, и они потеряли весь остаток дня, но сержанта уже не повернуть, слишком обидели его насмешки Зуги.

Охотники перебрались через долину, продираясь сквозь заросли слоновьей травы: по дороге птица не придерживалась звериных троп. Она летела по прямой, и семена травы ливнем сыпались на них, проникая за шиворот рубашек. От пота семена оживали, как от влаги первых дождей, и начинали копошиться, как черви, пытаясь вонзиться в кожу.

Высокая трава ограничивала видимость, и они наткнулись на дальний край долины совершенно неожиданно. Вдруг перед ними вырос гладкий утес, теряющийся среди высоких деревьев с густой листвой, увитый лианами и плотной порослью ползучих растений. Не очень большой — он достигал метров двенадцати в высоту, но совершенно отвесный. Они остановились и взглянули вверх.

Гнездо диких пчел находилось почти на самой вершине. Медоуказчик торжествующе запорхал над нею, выгибая шею и поглядывая на них сверху вниз блестящими, как бусинки, глазами.

Под гнездом все было испещрено темными потеками старого расплавленного воска и отходами жизнедеятельности улья, но красивые ползучие растения полностью скрывали это. Стебель лианы карабкался по утесу, извиваясь, перекручиваясь и перегибаясь пополам, ее листья отливали прохладным бледно-зеленым оттенком, цветы были нежные, синие, как васильки.

Пчелы влетали в гнездо и вылетали из него, быстро проносясь в жарком тихом воздухе. Они сверкали на солнце, как золотые пылинки.

— Ну, сержант, вот твой улей, — сказал Зуга. — Птица не лгала.

Майор испытывал глубокое разочарование. Хоть он и внушал себе, что нельзя придавать значения словам Умлимо, все-таки где-то внутри, вопреки здравому смыслу, украдкой затаилось предвкушение, тщетная надежда, но здравый смысл все-таки победил, и он об этом сожалел.

Зуга прислонил ружье к стволу дерева и опустился на землю — отдохнуть и посмотреть, как Ян Черут готовится грабить улей. Сержант вырезал из коры дерева мукуси квадрат и свернул его в трубочку толщиной с сигарету. Со ствола мертвого дерева он наскреб опилок и набил ими трубочку.

Потом стал раскачивать горшок с углями на веревочной подвеске, раздувая его, пока тлеющий мох и древесная стружка в нем не вспыхнули пламенем. Он поджег трубочку и, когда она как следует разгорелась, повесил на плечо топор и полез на отвесную стену утеса по переплетенным ветвям ползучего растения.

Когда он был в метре от гнезда, над его головой яростно зажужжала первая из пчел-защитниц. Маленький воин остановился, поднес ко рту трубочку из коры и выпустил на атакующих пчел струю голубоватого дыма. Дым отпугнул насекомых, и он полез дальше.

Зуга лежал под деревом мукуси, лениво прихлопывая буйволовых мух и перебирая пальцами траву. Он смотрел, как работает готтентот, и терзался разочарованием.

Ян Черут добрался до улья и выпустил в отверстие в утесе струю дыма, выкуривая пчел. Они рассерженным облаком закружились над ним. Одна из них, невзирая на дым, ринулась на него и ужалила в шею. Сержант сердито выругался, но не поддался искушению прихлопнуть насекомое или попытаться выцарапать вонзившееся в кожу зазубренное жало. Он спокойно и неторопливо орудовал дымовой трубкой.

Через несколько минут, хорошенько обработав улей дымом, сержант начал срезать завесу цветущих ветвей, прикрывавшую вход. Балансируя на ветвях лианы, он обеими руками вскидывал топор. На высоте двенадцати метров он казался Зуге ловкой желтой обезьянкой.

— Что за черт… — После дюжины ударов топором готтентот остановился и вгляделся в обнажившуюся поверхность утеса. — Хозяин, тут поработал сам дьявол.

Его тон встревожил Зугу, и он вскочил на ноги.

— Что там такое?

Ян Черут заслонял собой пчелиное гнездо, и Зуга не видел, чему так удивился сержант. Он нетерпеливо подошел к подножию утеса и, перебирая руками, вскарабкался по вьющемуся стеблю лианы.

Он остановился рядом с Черутом и крепко ухватился за ветку.

— Смотрите! — воззвал к нему сержант. — Смотрите сюда! — Он указал на поверхность утеса, обнажившуюся под его топором.

Через несколько секунд майор сообразил, что входом в гнездо служило отверстие геометрически правильной формы, высеченное вручную; ряд таких же отверстий усеивал утес широкой горизонтальной полосой, тянувшейся в обе стороны. Украшенная орнаментом полоса состояла из гравированных каменных блоков, расположенных в виде лежащей на боку «елочки». Такая кладка была, без сомнения, делом рук умелого каменщика.

Открытие так потрясло молодого Баллантайна, что он чуть не выпустил ветку, за которую держался, и в тот же миг заметил нечто странное, скрытое до сих пор плотным ковром ползучих растений и старого воска, вытекающего из гнезда.

Весь утес был сложен из идеально правильных блоков обработанного камня, небольших, так плотно пригнанных друг к другу, что при невнимательном осмотре они казались сплошной монолитной поверхностью. Зуга и Ян Черут висели у вершины огромной каменной стены высотой в двенадцать метров, такой толстой и длинной, что ее можно было принять за гранитный холм.

Это было грандиозное произведение искусства каменотесов, сравнимое разве что с наружной стеной храма Соломона, громадное сооружение, крепостная стена, огораживающая город, город забытый, заросший деревьями и лианами, много лет никем не потревоженный.

— Nie wat! — прошептал Ян Черут. — Это дьявольское место — жилище самого Сатаны. Пойдем, хозяин, — взмолился он. — Уйдем отсюда подальше да поскорее.

Чтобы обойти стену, майору потребовался почти час, так как за северным углом каменного вала растительность стала гуще. Стена была построена в форме почти правильного круга и не имела ни одного входа. В двух или трех подозрительных местах Зуга вырубал подлесок и обследовал подножие стены, ища дверь или ворота. Но он ничего не нашел.

Каменная «елочка» не тянулась вдоль всей окружности, а покрывала лишь восточный квадрант. Зугу заинтересовало, есть ли в этом скрытый смысл. Объяснение приходило в голову само собой: украшенная стена была обращена к восходящему солнцу. Вероятно, люди, построившие это грандиозное сооружение, были солнцепоклонниками.

Маленький готтентот неохотно следовал за ним, предрекая гнев чертей и демонов, охраняющих это проклятое место, а Зуга, пропуская его предостережения мимо ушей, прорубал путь вдоль стены.

— Где-то должны быть ворота, — бормотал он. — Иначе как же они попадали внутрь?

— У дьяволов были крылья, — глубокомысленно заметил Ян Черут. — Они летали. Я бы тоже не отказался от крыльев, чтобы улететь подальше от этого гиблого места.

Зуга и сержант снова вернулись туда, где нашли пчелиное гнезда. К этому времени почти совсем стемнело, солнце скрылось за вершинами деревьев.

— Ворота поищем утром, — решил Зуга

— Мы что, будем здесь ночевать? — в ужасе спросил маленький готтентот.

Баллантайн не обратил внимания на его протест.

— Поужинаем медом, — коротко предложил он. Впервые майор не уснул привычным крепким сном охотника, а без сна лежал под одеялом. Перед его глазами проплывали золотые идолы и сокровищницы, построенные из громадных блоков обтесанного камня.

Когда начало светать и на дымчато-перламутровом утреннем небе можно было различить вершину стены, Зуга возобновил поиски. Накануне его ослепило чрезмерное рвение, и второпях он смотрел слишком невнимательно. Он не разглядел необычного участка, расположенного всего в нескольких метрах от их лагеря, — там ползучие растения когда-то вырубили, и они выросли заново, гуще, чем прежде. Обрубленная ветка вела его, как указующий перст: аккуратный срез был, несомненно, оставлен топором.

— Ян Черут, — окликнул сержанта Зуга, оторвав от костра, на котором варился завтрак. — Расчисть этот мусор. — Он указал на густую поросль, и готтентот неторопливо пошел за топором.

Ожидая его возвращения, Зуга пришел к выводу, что оставить эти затянувшиеся и скрытые свежей порослью зарубки на стеблях плюща мог только один человек. Снова его вел Фуллер Баллантайн, но на этот раз он не испытывал от этого такой острой досады; ему уже не внове было идти по отцовским следам, к тому же предвкушение грядущих открытий приглушало боль.

— Поживей, — крикнул он Черуту.

— Эта штука стоит тут тысячу лет. Вряд ли она рухнет прямо сейчас, — нахально ответил сержант и, поплевав на ладони, взмахнул топором.

Этим утром маленький готтентот выглядел гораздо веселее. Он провел ночь под стеной, и на него не напал ни один демон, а Зуга долгие бессонные часы рассказывал ему о несметных сокровищах, которые ждут их за стеной. Задремавшая на время алчность Яна Черута быстро ожила, и он ярко представил, как с карманами, полными золота, сидит в своей любимой таверне портового квартала Кейптауна в окружении дюжины желтых, как масло, готтентотских красавиц. Они сгрудились вокруг него и, затаив дыхание, слушают его рассказ, а бармен тем временем отламывает восковую печать с очередной бутылки «Кейп смоук». Теперь его энтузиазм не уступал рвению майора.

Зуга пригнулся и всмотрелся в проход, прорубленный в густом подлеске, который успел вырасти там, где прошелся топор Фуллера Баллантайна. Впереди он различил очертания изогнутых порталов и обтесанные гранитные ступеньки, ведущие к узкой двери.

За долгие столетия тысячи босых ног истерли ступени так, что они стали вогнутыми, как тарелки, но ворота были тщательно заделаны камнями и булыжником. Небрежный завал резко отличался от аккуратной кладки основной стены. Видимо, вход заделывали впопыхах, спасаясь от приближавшегося врага, подумал Зуга.

Кто-то, вероятно, Фуллер Баллантайн, разобрал завал настолько, чтобы можно было пройти. Сын пошел по его стопам. Круглые камни перекатывались под ногами. Он протиснулся в ворота и обнаружил, что проход резко поворачивает влево, переходя в узкое, густо заросшее ущелье между стенами, открытое сверху.

Разочарование было жестоким. Он надеялся, что стоит пройти ворота, и перед ним откроется весь город с его сокровищами и чудесами. Вместо этого его ждут долгие часы тяжелого труда. С тех пор как этой дорогой прошел старший Баллантайн, миновало много лет, по крайней мере года четыре, и проход исчез, будто его и не было.

В одном месте каменная кладка обрушилась, и Зуга осторожно перелез через груду камней. После посещения пещеры Умлимо в нем был очень силен страх перед змеями. Узкий длинный проход, несомненно, построенный для обороны от незваных гостей, следовал за изгибом стены и внезапно выводил на просторную площадь, тоже густо заросшую колючим зеленым кустарником. Над площадью возвышалась высокая цилиндрическая башня, сложенная из поросших лишайником гранитных блоков. Башня была огромной, и распаленному воображению Зуги показалось, что она достает до облаков.

Зуга двинулся через внутренний дворик, нетерпеливо прорубая дорогу сквозь кусты и ползучие растения. На полпути он заметил вторую башню, как две капли воды похожую на первую, которая поначалу заслоняла ее. Сердце отчаянно заколотилось. Он интуитивно догадался, что эти башни были центром странного древнего города и что именно в них хранился ключ к тайне.

Второпях он споткнулся и упал на колени, разорвав брюки и содрав с голени длинную полосу кожи. От боли и нетерпения Зуга выругался. Он выронил топор и принялся ощупью искать его среди переплетения корней и веток. Он нашарил его почти сразу и в тот же миг обратил внимание на камень, о который споткнулся.

Это не был гранит, из которого слагались стены и башня. Камень заинтересовал его, и майор, не вставая с колен, топором расчистил кустарник. С дрожью он понял, что камень представлял собой часть скульптуры.

Ян Черут шел следом. Он тоже опустился на колени и стал голыми руками обрывать растения. Потом оба сели на корточки и осмотрели статую. Она была невелика, весом килограммов пятьдесят. Вырезанная из шелковистого зеленоватого мыльного камня, она стояла на знакомом постаменте, украшенном простым узором из треугольников, которые походили на ряд акульих зубов.

Голова изваяния была отбита, словно кувалдой, но, вероятнее всего, молотком послужил большой камень. Туловище не было повреждено — туловище хищной птицы со сложенными крыльями, ринувшейся с небес на жертву.

Зуга засунул руку за пазуху и вытащил маленький талисман из слоновой кости на кожаном шнурке, который он снял с тела вождя машона, убитого в ущелье на слоновой дороге.

Он внимательно рассматривал его, сравнивая со статуей. Готтентот пробормотал:

— Да это та же самая птица!

— Да, — тихо согласился Зуга — Но что все это значит? — Он снова опустил талисман из слоновой кости за пазуху.

— Это старинная вещь, — пожал плечами Черут. — Нам никогда не узнать.

Поставив таким образом на этом точку, он хотел было подняться на ноги, но тут его внимательный взгляд заметил что-то еще, и он ринулся вперед. Его рука клюнула рыхлую землю возле статуи, как голодная курица, он двумя пальцами поднял добычу и поднес к глазам, чтобы получше рассмотреть ее в косых лучах утреннего солнца.

Это была идеально круглая металлическая бусина с отверстием, чтобы нанизывать на нить, крохотная, чуть больше спичечной головки, неправильной формы, словно ее били молотом в примитивной кузнице. Красно-желтая поверхность не потускнела, на ней не было ни пятнышка ржавчины; таким особенным блеском обладает только один металл.

Зуга чуть ли не благоговейно протянул за ней руку; бусина была тяжелая и теплая, как живое существо.

— Золото! — произнес Зуга, и Ян Черут восторженно хихикнул, как юная невеста при первом поцелуе.

— Золото, — согласился он. — Доброе желтое золото.

Зуга ни на миг не забывал, что времени в его распоряжении осталось очень мало. Он работал изо всех сил, пот заливал лицо и шею, струился по гладким мускулам на груди. Он то и дело поднимал голову и вглядывался в небо, и с каждым часом облака темнели и громоздились все выше, жара становилась удушающей, а ветер угрожающе роптал, как толпа невольников на грани восстания.

Ночью он то и дело просыпался, вырываясь из одурманивающей пелены сна, лежал и прислушивался, как далеко за горизонтом, словно кровожадное чудовище, рычит гром.

Каждое утро на заре он вытряхивал людей из-под одеял и с плохо скрываемой дрожью нетерпения гнал на работу. Как-то раз Мэтью, оруженосец, отказался вставать после короткого отдыха, разрешенного майором в самые жаркие часы дня. Зуга поднял его на ноги и всего один раз ударил кулаком. Короткий, хорошо рассчитанный удар опрокинул Мэтью на спину в вырытую им самим яму. Оруженосец выбрался наружу, с его подбородка капала кровь. Он взял грубое сито, сплетенное из расщепленного бамбука, через которое просеивал землю из раскопа, и принялся за работу над кучей рыхлой земли и гравия.

Зуга изнурял себя работой не меньше, чем свою шайку храмовых грабителей. Майор работал с ними плечом к плечу. Они вырубили на внутреннем дворе под двумя каменными башнями весь подлесок, и обнажились груды разбитых булыжников и рыхлой земли, между которыми лежали упавшие статуи.

Он нашел еще шесть резных птиц, практически неповрежденных, если не считать мелких сколов и нанесенных веками царапин, но попадались ему и обломки скульптур, разбитых с жестокостью, которая могла быть только умышленной. Поэтому он не мог точно определить, сколько там было статуй. Рыхлая земля и щебенка, на которых они лежали, представляли для его команды большое поле деятельности, хоть их и сдерживала нехватка инструментов. Зуга отдал бы сотню гиней за хорошие кирки, лопаты и ведра. Однако приходилось управляться заостренными деревянными кольями с обожженными на огне концами. Ими они раскапывали рыхлую землю. Ян Черут сплел из бамбуковой щепы плоские корзины наподобие тех, какими африканские женщины просеивают зерно, и они просеивали сквозь них измельченную землю, предварительно прощупав ее руками.

Работа была нудной, от нее болела спина, жара стояла убийственная, но урожай они собирали богатый. Золото встречалось небольшими кусочками, преимущественно в виде проколотых круглых бусин из ожерелий, нитка в которых давно сгнила, но попадались и крупинки тонкой фольги, которой, возможно, украшали резные деревянные фигурки, и витки тонкой золотой проволоки; реже они находили небольшие отливки металла величиной с детский палец.

Зеленые каменные птицы, вероятно, когда-то стояли в круг, клювами внутрь, как гранитные колонны Стоунхенджа, а золото скорее всего входило в состав даров и жертвоприношений. Тот, кто сбросил эти статуи, заодно раскидал и втоптал в землю принесенные им жертвы, и время уничтожило все, кроме неуязвимого желтого металла.

За десять дней, прошедших с тех пор, как они расчистили от подлеска внутренний двор, храмовый двор, как назвал его Зуга, они собрали по крупинкам более двадцати трех килограммов самородного золота. Весь внутренний двор был выпотрошен, земля изборождена и перекопана, словно в ней рылась целая армия диких кабанов.

После этого Зуга всерьез занялся башнями-близнецами. Он измерил их основание — больше ста шагов — и осмотрел каждый стык каменной кладки в поисках потай-

срубленных деревьев и веревок из коры шаткую лестницу и, рискуя сломать шею, забрался на верхушку самой высокой башни. Перед ним расстилался лабиринт открытых сверху переулков и дворов города. Он зарос густым кустарником, и не было места более многообещающего, чем храмовый двор с изваяниями птиц.

Майор снова внимательно обследовал башню, на которой стоял. Сколь усердно он ни искал признаки тайного входа, ничего найти не удалось. Его приводило в недоумение, что древний архитектор построил такое огромное сооружение без видимой пользы или мотива, и возникла мысль, что, может быть, башня служит наглухо запечатанной сокровищницей, сооруженной над подземной камерой.

Перспектива разбирать мощную каменную кладку устрашила даже Зугу, а Черут объявил такие попытки безумием. Но майор уже извлек из раскопов под башней все, что возможно, а в других местах ему вряд ли удалось бы что-нибудь найти.

Горько стеная, небольшая команда, возглавляемая Мэтью, взобралась по шаткой лестнице и под наблюдением Зуги начала расшатывать небольшие каменные блоки на верхушке башни. Однако мастерство и преданность своему делу древних каменщиков были столь велики, что работа продвигалась невыносимо медленно. Высвобожденные камни падали на землю двора, и за каждым стуком упавшего булыжника следовала долгая пауза. Через три дня упорного труда им удалось пробить в первом слое отшлифованных камней иззубренное отверстие, и обнаружилось, что стены подземного помещения состоят из того же серого гранита.

Стоя на вершине башни, Ян Черут выразил все терзавшее молодого Баллантайна разочарование:

— Мы понапрасну теряем время. Здесь только камень и больше ничего. — Он сплюнул вниз и посмотрел, как капелька слюны упала на разоренный двор. — Что нам нужно искать, так это место, откуда золото берется.

Зуга был так поглощен поисками и разграблением покинутого разрушенного города, что у него и мысли не возникло о том, что где-то за стенами должны находиться шахты. Он задумчиво кивнул.

— Неудивительно, что мать тебя любит, — сказал Зуга. — Ты не только красив, но и умен.

— Ja, — самодовольно кивнул Черут. — Все так говорят.

В этот миг тяжелая капля дождя упала майору на лоб и скатилась в левый глаз, на мгновение ослепив его. Капля была теплой, как кровь, кровь человека, сжигаемого малярийной лихорадкой.

За высокими стенами опять тянулись развалины, правда, не такие величественные и впечатляющие, как внутренний город; они были сильно разрушены, рассеяны на большой площади и так густо заросли кустарником, что о подробном их обследовании в оставшееся у Зуги время не могло быть и речи.

Гранитные холмы вокруг города были укреплены, но в крепостях никто не жил. Пустые пещеры зияли, как глазницы черепа, в них пахло леопардами и горными кроликами — последними их обитателями. Баллантайн целиком отдался поиску древних горных выработок, которые, как он внушил себе, должны были являть собой костяк этой исчезнувшей цивилизации. Ему представлялись глубокие штольни в склонах холма и отвалы пустой породы, как в древних оловянных шахтах Корнуолла, и он рыскал по покрытой густыми лесами местности, усердно проверяя каждую неровность почвы, каждую возвышенность, которая могла оказаться отвалом заброшенной шахты.

Он оставил сержанта наблюдать за отсеиванием и извлечением последних крупинок золота на храмовом дворе, и с приходом нового, не такого строгого надсмотрщика люди облегченно вздохнули. Все они разделяли взгляды Черута на роль черной работы в жизни воина и охотника.

Первые капли дождя были только предупреждением о грядущей буре, они успели лишь намочить рубашку Зуги, но предупреждение было серьезным, и он понимал, что пренебрегает им на собственный страх и риск. Однако его терзала надежда найти древние горные выработки с богатыми золотоносными жилами, и он тянул время, пока даже Ян Черут не забеспокоился.

— Если реки разольются, мы окажемся в ловушке, — предостерегал сержант, сидя у лагерного костра. — К тому же мы забрали все золото. Теперь давайте жить и тратить его.

— Еще один день, — пообещал ему Баллантайн, забираясь под единственное одеяло и устраиваясь поудобнее перед сном. — Там, сразу за южным хребтом, есть долина, мне нужен всего один день, чтобы обследовать ее… всего один день, послезавтра, — сонным голосом пообещал он.

Зуга первым учуял запах змеи. В ноздри ударила сладковатая тошнотворная вонь, дышать стало трудно, но он старался не поперхнуться и не закашляться, чтобы не привлечь внимание рептилии. Он не мог пошевелиться — неимоверная темная тяжесть прижала его к земле, грозя переломать ребра, а змеиный запах не давал вздохнуть.

Майор едва сумел повернуть голову в ту сторону, откуда, как он знал, появится змея, и она приползла, грациозно извиваясь, волной перетекая из витка в виток. Она подняла голову и остановила на нем немигающий, холодный и мертвенный взгляд своих стеклянных глаз. Между изогнутых в ледяной улыбке тонких губ затрепетала, расплываясь облачком, черная лента языка. Чешуя мягко шелестела по земле. Она отливала тусклым металлическим блеском, как полированная золотая фольга, которую Зуга находил в храмовом дворе.

Зуга не мог ни шевельнуться, ни крикнуть, язык распух от ужаса и прилип к гортани. Змея проползла мимо, так близко, что, владей майор руками, он мог бы коснуться ее. Она вползла в круг мягкого мерцающего света, и тени расступились. Из темноты появились птицы, сидящие на высоких насестах.

Их золотистые глаза свирепо сверкали, хищный изгиб клюва вторил линии гордо выпяченной груди, испещренной красно-коричневыми крапинками, длинные маховые перья сложенных крыльев скрестились на спине, как лезвия шпаг.

Зуга знал, что это охотничьи соколы — на ногах у них раструбом висела бахрома из перьев, — но величиной они были с беркутов. Хищников украшали гирлянды цветов — алые цветы («огонь короля Чаки») и девственно-белоснежные лилии аронника. На надменных шеях красовались ожерелья и цепи из ярчайшего золота. Змея вползла на середину круга, и они зашевелились на насестах.

Змея подняла блестящую голову с гребнем топорщащихся чешуек на затылке, и соколы ринулись на нее. Раздалось хлопанье крыльев, и послышался горестный, похожий на стенания охотничий клич.

Зуга поднял руки, чтобы заслонить лицо. Огромные крылья просвистели над ним, стая соколов взмыла в воздух, и приближение змеи вдруг перестало его тревожить — самым страшным было то, что соколы улетели. На Зугу навалилось чувство обреченности, глубокой утраты, словно он потерял что-то дорогое. Майор открыл рот — оказывается, дар речи вернулся к нему, и закричал, призывая птиц вернуться.

Зуга кричал в темноту, пока наконец громоподобное хлопанье крыльев улетающих птиц, вопли и крики слуг не вырвали его из тисков кошмара.

Он проснулся и понял, что разразилась буря и над лагерем с громким ревом проносится ураган. Деревья гнулись и хлестали ветвями, осыпая их дождем листьев и сломанных веток. Ветер был холодным, как лед. Ураган сорвал крыши с наспех построенных хижин, развеял пепел и раскидал тлеющие угли костра. Угли разгорелись ярким пламенем, и только оно освещало картину, потому что низко над землей, закрывая звезды, проносились тяжелые клубящиеся тучи.

Пытаясь перекричать ветер, люди ползали по земле и собирали раскиданное снаряжение.

— Держите сухими мешки с порохом, — проревел Зуга, обнаженный, если не считать рваных брюк. Босыми ногами он пытался нашарить сапоги. — Сержант Черут, ты где?

Ответ готтентота потонул в пушечном грохоте грома, разрывающем барабанные перепонки; следом вспыхнула ослепительная молния, и в мозгу Зуги отпечаталась незабываемая картина: Ян Черут в чем мать родила приплясывает на одной ноге, а к подошве другой прилип красный уголек разбросанного костра. Его отчаянные проклятия тонули в раскатистом рокоте грома, а искаженное лицо напоминало лик химеры на парапете собора Нотр-Дам. Потом на них снова обрушилась темнота, и с черного неба хлынул дождь.

Ливень налетел горизонтальными струями, как коса сборщика урожая, воздух внезапно превратился в воду, и они захлебнулись и закашлялись, как утопающие. Струи воды хлестали по обнаженным телам, обжигая кожу так, словно в них выстрелили из дробовика крупной солью. Холод пробирал до костей. Люди сбились в кучу, прижались друг к другу и натянули на голову намокшие меховые одеяла, пытаясь согреться, но те воняли, как свора мокрых собак.

Все так же сбившись в кучу под серебристыми струями дождя, они встретили холодную мрачную зарю. Налитое свинцовой тяжестью небо навалилось на них, как брюхо поросой свиньи. Разрушенный ураганом лагерь заливали потоки воды глубиной по щиколотку, в ней плавало намокшее снаряжение. Односкатные навесы обрушились, лагерный костер превратился в черную лужу пепла, и вновь развести его было невозможно. Вместе с ним улетучивалась надежда приготовить горячую пищу или согреть закоченевшие тела.

Зуга завернул мешки с порохом в промасленную кожу, и они с Черутом всю ночь держали их на руках, как больных детей. Однако открыть мешки и проверить, не намокло ли содержимое, было невозможно: с низкого серого неба тонкими серебристыми стрелами беспрерывно хлестал ливень.

Скользя и хлюпая в мокрой грязи, майор велел людям подготовить тюки к походу и собрался сам. Они кое-как второпях позавтракали холодными просяными лепешками и доели последние куски копченого буйволиного мяса. Потом Зуга поднялся и обернул голову и плечи накидкой из полувыделанной шкуры куду. Дождь стекал по его бороде, рваная одежда прилипла к телу.

— Сафари! — прокричал он. — Выступаем!

— Давно бы так, — проворчал сержант и перевернул ружье за спиной дулом вниз, чтобы в ствол не натекла вода.

Только тогда носильщики обнаружили, что Зуга приготовил им дополнительную ношу. Она была привязана к шестам из дерева мопане веревками из коры и укрыта циновкой, сплетенной из слоновой травы.

— Они этого не понесут, — сказал ему сержант, большим пальцем стряхивая капли дождя с лохматых бровей. — Я вам говорил, они откажутся.

— Понесут. — Глаза Зуги сверкали холодным зеленым огнем, как изумруды. — Понесут — или останутся лежать рядом с ней мертвые!

Он тщательно отобрал лучшую из резных каменных птиц, самую неповрежденную, с художественно исполненной резьбой, и сам упаковал ее и подготовил к переноске.

Для Зуги резная статуэтка была весомым доказательством существования древнего покинутого города, доказательством, которого не смогут отрицать даже самые циничные критики, когда прочитают его отчет в далеком Лондоне. Молодой Баллантайн догадывался, что ценность, этой реликвии превосходит равный ей вес чистого золота. Но главным соображением, по которому Зуга решил доставить это произведение искусства в цивилизованный мир, была не цена резной фигурки. Каменные птицы приобрели для него некий сверхъестественный смысл. Они стали символом успеха его чаяний, и, обладая одной из них, он непостижимым образом владел всей этой дикой и прекрасной страной. В будущем он вернется за другими, но этот образец, самый лучший, должен быть с ним. Это его талисман.

— Ты и ты.

Он выбрал двух самых сильных и обычно самых сговорчивых носильщиков, но и они продолжали колебаться. Тогда Зуга скинул с плеча тяжелое охотничье ружье. Носильщики видели решимость на его лице и понимали, что майор говорит серьезно и не остановится ни перед чем. Они неохотно принялись разбирать свои тюки и распределять груз между товарищами.

— По крайней мере давайте оставим это чертово барахло. — Дождь и холод обозлили Яна Черута не меньше, чем других, и он пнул оловянный ящик, в котором лежал парадный мундир Зуги, с ненавистью и презрением, какие обычно приберегал для живых существ.

Зуга не дал себе труда ответить, но знаком велел Мэтью взять ящик.

К полудню небольшая потрепанная колонна выбралась из зарослей высокой мокрой травы, покрывавшей дно долины, и, скользя и чертыхаясь, начала карабкаться на дальний склон.

Дождь лил пять дней и пять ночей. Иногда небеса разражались гулким ливнем, и тогда вода низвергалась сплошной стеной, иногда надолго зависала холодная промозглая изморось. Они с трудом пробирались по предательской размокшей почве, а мелкая серебристая пелена обволакивала их, как одеялом, и гасила все звуки, кроме бесконечного шелеста леса и тихого шепота ветра в вершинах деревьев.

С земли поднимались малярийные испарения. С каждым вздохом они проникали в легкие, по утрам корчась и извиваясь в низинах, как призраки истерзанных душ. В первую очередь симптомы болезни появились у носильщиков, так как малярия засела у них в костях, а холодный дождь выгнал ее наружу. Они тряслись в непроизвольных приступах дрожи, стуча зубами так, что казалось, те вот-вот разобьются, как фарфор. Однако болезнь была для них привычной, и они сохраняли способность идти.

Полуголые люди, шатаясь как пьяные от лихорадки, кипящей в крови, выбиваясь из сил, тащили громоздкую статую в нескладной упаковке из травы и коры то вверх, через скалистый кряж, то вниз по другому склону. Дойдя до берега реки, они с облегчением бросили ее и рухнули в грязь, даже не пытаясь прикрыться от безжалостного дождя.

Там, где пролегали пересохшие русла с наносами сухого песка, сверкавшими на солнце, как альпийские снежные поля, с тихими прудами, полными неподвижной зеленой воды, с высокими крутыми берегами, где в норах гнездились красавцы зимородки и маленькие яркие, как самоцветы, щурки, теперь бушевали неистовые вихри коричневой воды. Они переливались через высокие берега и размывали корни огромных деревьев, опрокидывая их в реку и унося, как тонкие тростинки.

Не было способа человеку переправиться через эти бурные, пенистые потоки. Вниз по реке со скоростью скачущей лошади пронесся труп утонувшего буйвола с раздутым розовым брюхом и торчащими в воздух ногами.

Зуга угрюмо стоял на берегу и понимал, что опоздал. Разлив рек поймал их в западню.

— Придется идти вдоль реки, — проворчал он и рукавом промокшей охотничьей куртки вытер потоки воды, струившиеся по лицу.

— Тогда путь лежит на запад, — с болезненным злорадством сказал Ян Черут, и не было нужды что-либо больше пояснять.

На западе лежало королевство Мзиликази, короля матабеле, и они уже приблизились к той смутно обозначенной области, которую Том Харкнесс на своей карте пометил:

«Выжженные земли. Здесь импи Мзиликази убивают всех чужестранцев».

— И что ты предлагаешь, о луч золотого готтентотского солнца? — горько спросил Зуга. — Или у тебя выросли крылья, чтобы перелететь через это? — Он указал на широкий стремительный поток, где гребешки волн, казалось, стояли неподвижно, как резные статуэтки, отмечая положение подводных скал и невидимых коряг. — А как насчет жабр и плавников? — продолжал Зуга. — Покажи, как ты плаваешь, а если у тебя нет ни крыльев, ни плавников, может быть, дашь мне хороший совет?

— Да, — так же язвительно ответил Черут. — Мой совет таков: во-первых, слушать добрых советов, когда их дают, а во-вторых, бросить это в реку. — Он указал на упакованную статую и запечатанный ящик с мундиром.

Не дожидаясь, пока он закончит, Зуга повернулся к нему спиной и прокричал:

— Сафари! Всем подняться на ноги! Выступаем!

Они медленно продвигались на запад и немного на юг, но маршрут, проложенный сетью рек и затопленных долин, слишком сильно уводил их на запад, и даже Зуге было трудно сохранять спокойствие.

На шестой день дождь стих, сквозь просветы в тучах проглянуло небо, вымытое до глубокой аквамариновой синевы, и появилось набухшее жаркое солнце. Под его лучами от одежды повалил пар, а лихорадочный озноб носильщиков утих.

Даже при сомнительной точности хронометра Зуге удалось в полдень по местному времени наблюдать прохождение солнца по меридиану и определить широту. Они ушли на юг не так далеко, как он полагал по навигационному счислению пути, и поэтому, возможно, продвинулись на запад даже дальше, чем показывали его предположительные вычисления долготы.

— В стране Мзиликази климат суше, — успокаивал себя Зуга, упаковывая навигационные приборы в промасленную кожу, — а я англичанин, внук Тшеди. Что бы там ни писал старина Том, даже матабеле не посмеют преградить мне путь. — К тому же с ним талисман, каменная птица, и он защитит его.

Баллантайн решительно повернул на запад и повел свой караван дальше. Ко всем их страданиям добавилось еще одно несчастье. У них не было мяса, не было ни крошки с того дня, как они ушли из покинутого города.

После первого натиска дождя огромные стада животных, собиравшиеся у последних невысохших прудов и источников, свободно разбрелись по всей обширной стране: каждая канава и неровность почвы наполнились свежей сладкой водой, а выжженные солнцем равнины зазеленели первыми робкими побегами молодой травы.

За пять дней похода под дождем Зуга видел только небольшое стадо козлов, самой невкусной африканской дичи — их мясо пропитано отвратительным, похожим на скипидар мускусным запахом. Могучий козел в косматой сливово-коричневой шубе во главе группы безрогих самок галопом проскакал мимо охотника, высоко вскинув голову с широко раскинутыми рогами, похожими формой на лиру. С каждым прыжком ярко вспыхивало белоснежное круглое пятно под хвостом. Он пронесся сквозь мелкую изморось и исчез в кустах хурмы. Зуга вскинул тяжелое ружье и навел на козла.

У него за спиной голодные носильщики повизгивали от предвкушения, как свора охотничьих собак. Зуга мгновенно прицелился и нажал на спусковой крючок.

Под ударом бойка пистон взорвался с резким треском, но вслед за этим из дула не вырвалось пламя, не прогремел выстрел, не раздалось тяжелого глухого удара свинцовой пули о плоть. Ружье дало осечку, и красавец козел галопом увел свой гарем подальше от опасности. Они тотчас же исчезли в кустах за завесой дождя, и стихающий топот их копыт звучал как насмешка над человеком. Вытаскивая пулю и патрон похожим на штопор инструментом, прикрепленным к шомполу, он раздраженно ругался. Оказалось, что предательский дождь каким-то образом проник в ствол, возможно, через боек ударника, и порох намок так, словно ружье уронили в бурный коричневый поток.

На шестой день солнце палило во всю мощь, и Зуга с Яном Черутом на несколько часов разложили грязно-серое содержимое мешков с порохом на ровной скале и как следует просушили его, чтобы уменьшить вероятность того, что в следующий решающий миг ружье опять даст осечку. Пока порох сушился, носильщики сбросили поклажу и, хромая, пошли искать местечко посуше, чтобы вытянуть ноющие руки и ноги.

Но вскоре небо снова затянулось, и они торопливо собрали порох обратно в кисеты. Когда упали первые тяжелые капли дождя, охотники упаковали кисеты в истрепавшуюся промасленную кожу, засунули под свои объемистые кожаные фуражки и с поникшими головами, молчаливые, голодные, замерзшие и несчастные, снова побрели на запад. От хинина у Зуги звенело в ушах — первый побочный эффект больших доз лекарства, принимаемых в течение долгого времени. Этот звон в ушах может в конечном счете привести к необратимой глухоте.

Несмотря на мощные ежедневные дозы горького порошка, однажды настало утро, когда Баллантайн проснулся с ломотой в костях и с тупой болью в голове, словно на глаза давил тяжелый камень. К полудню его трясло, по жилам растекался то пылающий жар, то ледяной могильный холод.

— Прививная лихорадка, — философски сообщил Ян Черут. — Она или убьет вас, или сделает к ней невосприимчивым.

«Некоторые люди, похоже, обладают естественной невосприимчивостью к этим болезням, — писал его отец в своем трактате „Малярийные лихорадки тропической Африки: их причины, симптомы и лечение“, — и существуют свидетельства тому, что эта невосприимчивость передается по наследству».

— Посмотрим, знал ли старый черт, о чем говорил, — пробормотал Зуга сквозь клацающие зубы, запахивая полы мокрой вонючей кожаной куртки.

Ему не приходило в голову хоть ненадолго остановиться из-за своего нездоровья; он не сделал бы такого послабления ни одному человеку, не рассчитывал на него и сам.

Он мрачно плелся вперед, при каждом шаге колени подгибались, предметы расплывались, перед глазами кружились искры, извивались черви, летали мошки. Маленький готтентот шел позади и то и дело касался его плеча, возвращая заплетавшиеся ноги Зуги на тропу.

По ночам его пылающий лихорадкой мозг терзали кошмары, преследовали громоподобное хлопанье темных крыльев и тошнотворная змеиная вонь. Он просыпался с криком, задыхаясь, и нередко обнаруживал, что Ян Черут, успокаивая, придерживает рукой его трясущиеся плечи.

Когда в следующий раз ненадолго прекратился дождь, первый приступ лихорадки ослаб. Можно было подумать, что яркое солнце, казавшееся еще жарче из-за того, что в воздухе слишком долго держалась влага, выжгло сырость из его мозга и ядовитые миазмы из крови. Голова его прояснилась, пришло хрупкое ощущение здоровья, но в руках и ногах еще сохранилась слабость, а справа под ребрами засела глухая боль — печень была опухшей и твердой, как камень, обычное остаточное явление лихорадки.

— Все будет в порядке, — пророчествовал Ян Черут. — Вы справились быстро, быстрее, чем обычно человек поправляется после первого приступа лихорадки. Ja! Вы человек Африки — она пустит вас к себе, приятель.

Ноги Зуги еще подгибались, голова кружилась, и ему казалось, что он не ступает по раскисшей земле, а летит над ней. Тогда-то они и заметили след.

Огромный слон оставил в липкой красной грязи следы глубиной сантиметров по тридцать. Цепочка глубоких выбоин протянулась по земле, как ожерелье из черных бус. Громадные подошвы отпечатались в грязи, как в гипсе: различалась каждая трещинка, каждая вмятинка на коже, каждая неровность, прорисовывались даже тупые ногти. В одном месте, где размякшая почва не смогла выдержать его вес, слон погрузился почти по брюхо. Он пытался выбраться, помогая себе клыками, и на земле остались следы длинных толстых бивней.

— Это он! — выдохнул Ян Черут, не отрывая глаз от огромных следов. — Я этот след где угодно узнаю. — Ему не было нужды уточнять: речь шла об исполинском старом слоне, которого они видели много месяцев назад у высокогорного перевала на слоновой дороге возле склона долины Замбези. — Обогнал нас не больше чем на час, — почтительным шепотом произнес Черут, словно вознося молитву.

— И ветер благоприятный.

Зуга тоже перешел на шепот. Он вспомнил свое предчувствие, что когда-нибудь снова столкнется с этим зверем. Он встревоженно посмотрел на небо. С востока тяжело наползали грозовые тучи, краткая передышка кончилась. Следующий натиск бури будет свирепым, и даже эти глубокие, четкие отпечатки скоро размокнут, превратятся в жидкую грязь и будут смыты в небытие.

— Они пасутся прямо против ветра, — продолжал Баллантайн, стараясь выкинуть из головы угрозу дождя и сосредоточиться на охоте.

Старый слон и его оставшийся спутник паслись, двигаясь против ветра: он дул им в лицо. Если бы они чуяли опасность, они бы так не шли. Однако животные, десятилетиями набиравшиеся опыта, не станут долго идти против ветра; время от времени они поворачивают по ветру, чтобы учуять возможного преследователя.

Теперь каждая минута принимала для успешной охоты жизненно важное значение, ибо, несмотря на слабость в ногах и дурман в голове, Зуга ни на секунду не допускал, что уйдет от такого следа. Может быть, они уже на полтораста километров проникли в глубь страны Мзиликази и пограничные импи матабеле быстро приближаются, в таком случае часы, потраченные на охоту за двумя слонами, могут оказаться решающими: либо они успеют уйти из этих зараженных лихорадкой лесов, либо их кости обглодают гиены, но ни Зуга, ни Ян Черут не колебались. Они принялись сбрасывать ненужное снаряжение: бутыли с водой им не понадобятся, вся земля залита водой; мешки с едой все равно пусты, а одеяла намокли. Сегодня они найдут укрытие за могучей тушей слона.

— Идите за нами, да поскорее, — крикнул Зуга тяжело нагруженным носильщикам, бросая снаряжение в грязь, чтобы те его подобрали. — Если возьмете ноги в руки, вечером набьете животы мясом и жиром.

С самого начала Зуга пустил в ход все оставшиеся силы. Отряд пытался обогнать дождь и добраться до слонов прежде, чем те повернут по ветру и учуют запах. Они бежали по следу, с первых шагов развив наибольшую скорость, несмотря на то, что знали: даже здоровый человек может выдержать такой темп не больше часа, от силы двух, иначе у него разорвется сердце.

После первого же километра у Зуги перед глазами снова замелькали звезды, окружающее начало дробиться, худое тело заливал пот, он шатался как пьяный, а ноги были готовы вот-вот подогнуться.

— Беги дальше, пройдет, — мрачно посоветовал Ян Черут.

Усилием воли майор заставил себя продолжать бег. Он бежал и бежал, и боль отступила. В глазах внезапно прояснилось, а ноги, хоть он и перестал их чувствовать, тем не менее уверенно несли его вперед. Казалось, молодой Баллантайн без всяких усилий плывет над землей.

Маленький воин, бежавший рядом, уловил тот миг, когда Зуга разбил оковы и пересилил собственную слабость. Сержант ничего не сказал, лишь взглянул искоса, в глазах сверкнуло восхищение, и он кивнул. Зуга не заметил его кивка, он бежал, вскинув голову и обратив мечтательный взор куда-то вперед.

Они бежали, пока солнце не достигло зенита. Ян Черут не решался сменить ритм, он знал, что, если они остановятся на отдых, Зуга рухнет как подстреленный. Солнце, преследуемое грозными полчищами надвигавшейся бури, начало опускаться, а охотники все бежали, и их тени плясали по слоновьему следу впереди них. Следом за Зугой шаг в шаг тесной кучкой бежали четыре оруженосца, готовые в нужный миг протянуть ему заряженное ружье.

Охотничий инстинкт держал Яна Черута настороже. Каждые несколько минут он оборачивался и всматривался в след, остававшийся за спиной. Поэтому он их и заметил.

В темной тени акаций, под деревьями, с которых капала вода, появились две серые тени. С неотступной целеустремленностью слоны совершили крут, чтобы пересечь собственный след, набросить на преследователей петлю и зайти к ним с подветренной стороны.

Слоны были в километре от них. Они двигались своей обычной, обманчиво ленивой походкой враскачку. Через несколько минут они обнаружат горячий след, который группа охотников оставила поверх отпечатков их ног. От него будет за версту разить отвратительным запахом человека.

Ян Черут тронул майора за руку, чтобы тот оглянулся, не останавливаясь и не прерывая ритма движения онемелых ног.

— Надо их перехватить, пока они не пересекли наш след, — тихо произнес он.

Зуга оглянулся и впервые заметил две огромные фигуры, безмятежно шагающие через редкий лес, и взгляд его стал осмысленным, а на восковом лице появилась краска. Слоны шагали под высокими зонтиками акаций и с величавой неотвратимостью приближались к цепочке зловонных человеческих следов на красной глине.

Впереди шел большой слон. Его поджарое тело было чересчур высоким и костистым, плоть иссохлась, кожа свисала тяжелыми складками и мешками. Громадные желтые клыки, слишком большие и тяжелые, отягощали старческую голову, изборожденные шрамами уши превратились в рваные лохмотья, прикрывающие морщинистые щеки. Он вывалялся в грязной луже, и его тело, покрытое скользким слоем красной глины, влажно блестело.

Вожак тяжело переставлял длинные костлявые ноги. Толстая шкура висела на них, как плохо сшитые брюки. Следом за ним шел его аскер, тоже большой слон с тяжелыми бивнями, но рядом с вожаком он казался карликом.

Зуга и Ян Черут бежали нога в ногу, дыхание с хрипом вырывалось у них из горла. Они напрягли последние силы, чтобы подойти к слонам на расстояние ружейного выстрела раньше, чем те учуют их.

Ради скорости охотники двигались не таясь, уповая на то, что слабое зрение слонов подведет их. На этот раз погода благоприятствовала преследователям: когда они подбегали к слонам, налетела буря.

Гроза промедлила ровно столько, сколько нужно, чтобы дать им нагнать слонов. Плотные ленты серого дождя повисли над лесом, как кружевные занавески, полутьма скрыла Зугу и Яна Черута, и последние несколько сотен метров они преодолели незамеченными, а шум дождя и свист ветра в кронах акаций заглушили их шаги.

В ста пятидесяти метрах впереди Зуги старый слон наткнулся на след человека и остановился, словно налетел на склон невидимой стеклянной горы. Он осел на задние ноги, выгнул спину и высоко вскинул морщинистую голову с огромными бивнями. Рваные знамена его ушей раздулись, как паруса большого корабля, и с пушечным грохотом захлопали по плечам.

Он надолго застыл в такой позе, ощупывая кончиком хобота влажную землю, потом поднял хобот к носу и выпустил струю воздуха в раскрытые розовые бутоны обонятельных органов. Почувствовав страшный ненавистный запах, он содрогнулся как от удара, сделал шаг назад и развернулся. Вместе с ним, как хорошо обученная упряжная лошадь, плечом к плечу, бок о бок, развернулся его аскер, и они пустились бежать, а Зуга все еще был в ста метрах от них.

Ян Черут опустился в грязь на одно колено и вскинул ружье. В тот же миг аскер замедлил бег и повернул влево, пересекая след позади своего вожака. Может быть, это произошло ненамеренно, но ни Зуга, ни Ян Черут в это не поверили. Они понимали, что молодой слон принимает огонь на себя, защищая старика своим телом.

— Ты этого хочешь? Так получай, разрази тебя гром! — сердито прокричал Ян Черут, он знал, что, остановившись для выстрела, сильно отстал.

Ян Черут прицелился в аскера и выстрелил ему в бедро. Слон пошатнулся, из его ноги, там, где ударила пуля, разлетелись красные брызги, и он сменил шаг, оберегая поврежденную ногу. Он свернул с прежнего направления и повернулся к охотникам боком, а слон-великан бежал дальше один.

Зуга мог бы добить искалеченного слона выстрелом в сердце, так как зверь трусил медленной рысью, выгнув спину и волоча ногу, и до него было не больше тридцати шагов. Однако Зуга без остановки промчался мимо, едва взглянув на него: он знал, что Ян Черут закончит свое дело. Майор гнался за большим слоном, но, несмотря на все усилия, постепенно отставал.

Земля впереди понижалась, как неглубокое блюдце, а за ним вырастал еще один гребень. На нем, как часовые, стояли серые от дождя тики. Не сбавляя скорости, слон спускался во впадину. Он шагал так размашисто, что его топот звучал как непрерывный грохот турецких барабанов. Разрыв между ним и охотником все увеличивался, пока наконец слон не достиг самой низкой точки впадины, и там застрял.

Под его весом раскисшая земля провалилась, и он погрузился в болото чуть ли не по плечи. При каждом шаге ему приходилось выдергивать ноги из трясины, он рвался, обезумев, липкая грязь засасывала и непристойно чмокала.

Зуга быстро поравнялся с ним, окрыленный; волнение вытеснило слабость и усталость. Жажда битвы опьянила его. Охотник достиг болота и побежал, перескакивая с кочки на кочку. Под ногами прогибалась жесткая болотная трава, а впереди барахталось животное.

Майор подходил к нему все ближе и ближе. Наконец до слона осталось меньше двадцати метров, можно было стрелять в упор. Тогда он остановился, балансируя на островке из переплетенных корней травы.

Прямо перед ним слон добрался до дальней стороны болота и тяжело карабкался на твердую землю у подошвы склона. Передние ноги слона располагались выше, чем увязшие в трясине задние, и Зуге открылась вся его вздыбленная спина. Под запачканной грязью шкурой ясно вырисовывались массивные позвонки, дугообразные перекладины ребер торчали, как каркас ладьи викингов. Охотнику почудилось, что он различает под ними тяжелое биение огромного сердца.

На этот раз он не мог промахнуться. За долгие месяцы, прошедшие после их первой встречи, молодой Баллантайн стал опытным охотником, он знал самые нежные и уязвимые места гороподобной слоновой туши. Под этим углом и на таком расстоянии тяжелая пуля, не потеряв скорости, раздробит позвоночник между лопатками, погрузится глубоко в тело и дойдет до сердца, до толстых змеевидных артерий, питающих легкие.

Он коснулся спускового крючка, и ружье, хлопнув, как детская игрушка, дало осечку. Громадный серый зверь выбрался из трясины и пошел вверх по склону, перейдя наконец на привычную поступь вразвалочку, к ночи он успеет пройти километров восемьдесят.

Зуга достиг твердой земли и отшвырнул бесполезное ружье. Приплясывая от нетерпения, он закричал оруженосцам, чтобы скорее несли второе ружье.

В пятидесяти шагах позади него по болотистой земле, скользя и пошатываясь, спешил Мэтью. За ним бежали Марк, Люк и Джон.

— Скорей! Скорей! — орал Зуга. Он выхватил у Мэтью ружье и бросился вверх по склону. Ему нужно было настичь слона раньше, чем тот дойдет до гребня, потому что на другой стороне он помчится вниз, как орел по ветру.

Баллантайн бежал, собрав всю волю и последние остатки сил. Позади него оруженосец остановился, поднял отброшенное ружье, которое дало осечку, и, действуя скорее инстинктивно, чем сознательно, потеряв голову в пылу и безумии охоты, перезарядил его.

Поверх патрона и пули, уже находившихся в стволе, он насыпал еще горсть пороха и забил еще одну стограммовую свинцовую пулю. Тем самым из грозного оружия ружье превратилось в смертоносную бомбу, способную изувечить или даже убить человека, который из него выстрелит. Мэтью положил на боек еще один пистон и помчался вверх по склону вслед за Зугой.

Слон приближался к гребню. Преследователь нагонял его, но медленно, разница в скорости была едва ощутимой. Наконец Зуга выбился из сил, он мог бы выдерживать такой темп еще несколько минут и знал, что, стоит ему остановиться, он окажется на грани полного физического истощения.

Перед глазами все плыло и колыхалось, ноги подкашивались и скользили на мокрых, поросших лишайником камнях, в лицо, ослепляя, хлестал дождь. В двадцати метрах впереди животное достигло гребня, и случилось то, чего Зуга за долгие месяцы охоты на слонов не видел ни разу. Хлопая ушами, слон повернулся боком и посмотрел на преследователей.

Может быть, его загнали, может быть, на него охотились слишком часто, и накопившаяся ненависть переполнила чашу, может быть, он в последний раз бросал человеку вызов.

Мгновение слон стоял неподвижно, его грязное мокрое тело сверкало черным блеском, на сером небе вырисовывался высокий силуэт. Зуга выстрелил ему в плечо. Ружье загудело, как бронзовый церковный колокол, во мраке вырос длинный язык ярко-красного пламени.

От выстрела пошатнулись и зверь, и человек. Отдача сбила майора с ног, закаленная свинцовая пуля пробила слону ребра, он осел, слезящиеся старческие глаза плотно зажмурились.

Несмотря на сильный удар, слон удержался на ногах, открыл глаза и увидел человека, это ненавистное, зловонное назойливое существо, которое из года в год неотступно преследует его.

Он спускался по склону, как лавина серого гранита, под низким небом звенел его кровожадный рев. Зуга повернулся и побежал, спасаясь от разъяренного животного, а земля вздрагивала под надвигающейся тяжестью раненого зверя.

Мэтью, невзирая на ужас положения, стоял на месте. За это Баллантайн его и любил. Он остался, чтобы выполнить свой долг — вручить хозяину заряженное ружье.

Чуть ли не перед носом слона Зуга добежал до него, отбросил дымящееся оружие, выхватил у Мэтью другое ружье, не подозревая, что оно заряжено дважды. Он обернулся, взвел курок и вскинул длинный толстый ствол.

Слон был прямо перед ним, он закрывал истекающее дождем небо, длинные желтые бивни взметнулись выше головы, как стропила, он уже выпрямил хобот, чтобы опустить его и схватить человека.

Зуга нажал на спусковой крючок, и на этот раз ружье выстрелило. Ствол с грохотом взорвался, металл раскрылся, как лепестки цветка, горящий порох полетел охотнику в лицо, опалив бороду и покрыв пузырями лицо. Курок отскочил от ствола и вонзился ему в щеку прямо под правым глазом, нанеся рваную рану до кости. Взорвавшееся ружье вырвалось у него из рук и ударило в плечо с такой силой, что он почувствовал, как рвутся связки и сухожилия. Зуга перекувырнулся назад, и только это спасло его от объятий слоновьего хобота.

Он тяжело рухнул на груду каменных обломков. Слон отшатнулся и присел, спасаясь от пламени и дыма. Взрыв на мгновение ослепил его… и вдруг он увидел перед собой оруженосца.

Мэтью пустился наутек, бедный, преданный, храбрый Мэтью, но не успел он сделать и дюжины шагов, как слон догнал его. Длинным хоботом обвил за пояс и подбросил в воздух, словно тот был не тяжелее детской резиновой куклы. Размахивая руками и ногами, как мельница крыльями, оруженосец пролетел метров двенадцать. Его перепуганные крики тонули в оглушительном реве зверя. Слон трубил, как гудок паровоза, который ведет сумасшедший машинист. Мэтью, казалось, очень медленно взмыл в воздух, завис на мгновение и так же медленно рухнул на землю.

Слон подхватил его в воздухе и швырнул снова, на этот раз еще выше.

Баллантайн с трудом приподнялся и сел. Правая рука безжизненно повисла на разорванных мышцах и сухожилиях, потоки крови из пробитой щеки заливали бороду, взрыв так потряс барабанные перепонки, что рев слона казался далеким и приглушенным. Он ошалело посмотрел по сторонам и высоко в воздухе увидел Мэтью — тот начал падать, потом ударился о землю, и слон принялся его уничтожать.

Зуга заставил себя подняться и пополз по каменной осыпи к разряженному ружью, тому самому, из которого он сделал первый выстрел и которое бросил перед тем, как выхватить у оруженосца дважды заряженное ружье. Оно лежало в пяти шагах от него — пять шагов казались его израненному телу бесконечными.

Слон поставил ногу на грудь Мэтью, и ребра оруженосца затрещали, как сухие дрова в жарком костре. Слон хоботом обхватил его голову и легко сорвал ее с плеч — так фермер убивает цыпленка.

Слон отшвырнул голову человека в сторону, и она покатилась по склону прямо к Зуге. Он увидел, что веки Мэтью над выпученными глазами быстро моргают, а щеки подергиваются.

Зуга с трудом отвел глаза от ужасного зрелища, взял на колени разряженное ружье и стал его заряжать. Правая рука безжизненно висела сбоку, она ничего не чувствовала и не подчинялась ему.

Превозмогая боль и стараясь не отвлекаться от своей задачи, майор всыпал в дуло ружья горсть пороха.

Пронзенный Мэтью висел на середине окровавленного бивня, как мокрая тряпка на веревке. Хобот слона обвился вокруг изуродованного тела, как питон.

Зуга опустил в ствол пулю из патронной сумки и, действуя одной рукой, забил ее шомполом.

Слон потянул Мэтью за руку, тело соскользнуло с кончика бивня и упало на землю.

Со стоном — каждое движение причиняло боль — охотник вставил пистон и оттянул курок, преодолевая сопротивление тугой пружины.

Обеими передними ногами слон опустился на тело Мэтью, и его останки превратились в кровавую кашу, размазанную по каменистой земле.

Волоча за собой ружье, Зуга пополз обратно к груде щебня. Действуя только левой рукой, он приладил ружейное ложе на каменной вершине.

Расправляясь с трупом оруженосца, слон, не умолкая, ревел от необузданной ярости.

Припав животом к земле, Зуга прицелился, но было практически невозможно одной рукой удержать громоздкое ружье, к тому же от боли и изнеможения перед глазами все расплывалось.

Дрожащая мушка на миг совпала с грубой прорезью прицела, и он выстрелил. Ружье исторгло пламя, взметнулось облако порохового дыма.

Рев животного внезапно смолк. Когда холодный ветер развеял пороховой дым, охотник увидел, что слон устало выпрямился и медленно переминается с ноги на ногу. Голова опустилась под тяжестью окровавленных клыков, хобот повис так же безжизненно, как поврежденная правая рука Зуги.

Слон исторг откуда-то изнутри странное грустное мычание, и из раны от второй пули, прошедшей ниже плечевого сустава, короткими равномерными толчками забила сердечная кровь. Она залила тело густым, как мед, потоком.

Слон повернулся к лежащему Зуге и, шаркая, как бесконечно усталый старик, пошел на него. Кончик хобота подрагивал в последних судорогах угасающей воинственности.

Майор попытался отползти, но слон шел быстрее. Вот хобот настиг его и коснулся лодыжки, громадная слоновая туша заслонила небо. Зуга яростно лягнул, но хобот сжался сильнее, агония придала слону сил, и человек знал, что чудовищу ничего не стоит вырвать ему ногу из бедра.

Вдруг слон застонал, воздух вырвался из разорванных легких, железная хватка на ноге Зуги ослабла, и, стоя на ногах, слон умер. Колени его подкосились, и он опустился на землю.

Так велика была тяжесть его падения, что земля под простертым телом майора качнулась и вздрогнула. Грохот падения услышал Ян Черут, который только что перебрался через болото в полутора километрах отсюда.

Баллантайн уронил голову и закрыл глаза. На него навалилась тьма.

Он лежал возле туши старого слона, и Ян Черут не сделал ни единой попытки сдвинуть майора с места. Он соорудил над ним шаткий навес из молодых деревьев и мокрой травы и терпеливо раздувал угли в одном костре у него над головой и в другом — в ногах. Это все, что готтентот мог сделать, чтобы согреть майора, пока на рассвете не подойдут носильщики с одеялами.

Потом помог ему сесть, и они ремнями притянули к телу раненую руку.

— Боже всемогущий, — простонал Зуга, доставая из швейного набора иголку с ниткой. — Я бы отдал оба бивня за глоток солодового виски.

Ян Черут держал зеркальце, а Зуга одной рукой стянул швами клочья разорванной щеки. Затянув последний узел и перерезав нитку, он откинулся на мокрую и вонючую меховую подстилку.

— Лучше умру, чем сдвинусь с места, — прошептал молодой Баллантайн.

— Больше вам выбирать не из чего, — согласился Черут, не поднимая глаз от ломтей слоновьей печенки и сердца. Он обмазывал их желтым жиром и собирался нанизать на зеленую ветку. — Или идти, или помирать тут в грязи.

Носильщики с громкими воплями распевали погребальные песни. Они по клочкам собрали растерзанное тело Мэтью, завернули в его собственное одеяло и перевязали веревкой из коры.

Они похоронят товарища на следующее утро, а до тех пор будут вести нескончаемый погребальный плач.

Ян Черут выгреб угли из костра и принялся жарить шашлык из печенки, жира и сердца.

— Пока они его не похоронят, толку от них не жди, а нам надо срезать бивни.

— Я обязан посвятить Мэтью хотя бы одну ночь траура, — прошептал майор. — Он остановил слона. Если бы он убежал со вторым ружьем… — Зуга запнулся и застонал: новый приступ боли пронзил плечо.

Баллантайн просунул здоровую левую руку под кожаное одеяло, на котором лежал, и передвинул выступающие камни, причинявшие неудобство.

— Он был хороший человек — глупый, но хороший, — согласился Черут. — Будь Мэтью поумнее, он бы убежал. — Сержант медленно перевернул шашлык на углях. — Завтра потратим весь день на то, чтобы его похоронить и спилить бивни у обоих слонов. Но на следующий день нужно выходить.

Маленький воин убил слона на равнине, под раскидистыми ветвями гигантской акации. Его туша лежала на боку метрах в шести от навеса, под которым находился Зуга. Туша уже начала раздуваться от скопившихся газов, передние ноги встали торчком над серым шаром брюха. Клыки были невообразимыми. Толщиной с девичью талию, размах от кончика до кончика, должно быть, метра четыре. Даже глядя на них, Зуга думал, что они мерещатся его истощенному, измученному мозгу.

— На сколько они потянут? — спросил он Яна Черута. Готтентот пожал плечами.

— Я никогда не видел такого большого слона, — признался он. — Нести каждый смогут три человека.

— Килограммов девяносто? — спросил Зуга. Разговор отвлек его от боли в плече.

— Больше, — прикинул Черут. — Такого уже не встретишь.

— Правда, — согласился Зуга — Не встретишь. Таких больше нет.

К боли примешалось глубокое сожаление. Сожаление о великолепном звере и скорбь о храбреце, погибшем вместе с ним.

Той ночью боль и скорбь не давали ему уснуть. На заре, когда все собрались, чтобы похоронить Мэтью, Зуга привязал поврежденную руку к шине из коры, два человека помогли ему встать на ноги, и он, опираясь на костыль, медленно, с трудом, но без посторонней помощи поднялся по склону к могиле.

Они завернули тело Мэтью в меховое одеяло и положили с ним его пожитки — топор, копье, чашку для воды и калебас для пива, чтобы эти предметы еще послужили ему в долгой дороге на небеса.

Распевая тягучие погребальные песни, они обложили могилу камнями, чтобы до нее не добрались гиены. Когда работа была закончена, Зуга лишился последних сил. Он, шатаясь, добрел до навеса и забрался под влажное одеяло. У него в запасе всего один день на то, чтобы собраться с силами; завтра на заре снова выступать в поход. Он закрыл глаза, но заснуть не мог: мешал стук топоров. Носильщики под наблюдением сержанта вырубали бивни из черепа старого слона.

Зуга перевернулся, и острый камень снова впился в ноющую спину. Он просунул руку под одеяло, вытащил его и хотел было отбросить в сторону, как вдруг что-то привлекло его внимание.

Камень был белым, как кусок молочного сахара, какой Зуга любил в детстве, красивый небольшой обломок, но не это остановило его руку.

Даже в полумраке он заметил тонкую неровную жилку; она извивалась между кристалликами кварца, поблескивая мелкими золотыми точками. Зуга уставился на нее, поворачивая кусок кварца и глядя, как она мерцает. В этой картине было что-то нереальное; так всегда бывает, когда то, чего долго ищешь, о чем страстно мечтаешь, наконец оказывается в руках.

К нему вернулся дар речи. Из опухших, покрытых пузырями, обожженных порохом губ вырвался сдавленный хрип, и сразу появился Ян Черут.

— Могила, — горячо прошептал Зуга. — Могила Мэтью, ее так быстро выкопали в такой каменистой почве.

— Нет, — покачал головой Черут. — Она там была. В гребне есть и другие такие же дыры.

Баллантайн долго смотрел на маленького готтентота. Зашитая рана, покрытая струпьями, перекосила его лицо, один глаз превратился в узкую щелку над распухшей посиневшей щекой. Из-за раны он совсем пал духом. То, что он искал, было у него под носом, а он чуть не прошел мимо. Майор начал выбираться из-под одеяла.

— Помоги! — велел он. — Мне нужно их увидеть. Покажи мне эти дыры.

Опираясь на Яна Черута и оберегая больное плечо, он под дождем, еле волоча ноги, прошел по гребню. Наконец, удовлетворенный, кое-как дохромал до навеса и при последнем неверном свете дня нацарапал что-то в дневнике, положив его на колени и склонившись, чтобы заслонить страницы от дождя, капавшего сквозь хлипкую крышу. Писать приходилось левой рукой, так что выходило едва разборчиво.

«Я назвал их шахтами Харкнесса, так как они очень схожи с древними выработками, описанными старым Томом. Золотоносная жила состоит из белого, как сахар, кварца и проходит вдоль гребня. Кажется, она очень узкая, но богатая, во многих образцах наблюдается золото. Мое увечье не позволяет разбить камни и промыть песок, но я оцениваю золотоносность породы в шестьдесят граммов чистого золота на тонну кварца.

Древние горняки пробили в склоне горы четыре штрека. Может быть, есть и другие, которых я не заметил, так как они сильно заросли кустарником, и к тому же шахты пытались засыпать, видимо, для того, чтобы спрятать их.

Штреки такие тесные, что человек невысокого роста может вползти в них только на четвереньках. Наверное, они использовали труд детей-рабов. Условия труда в этих кроличьих норах, вероятно, были адскими. В любом случае они могли углубляться только до уровня грунтовых вод, и при отсутствии сложной техники, позволяющей откачивать воду, шахты приходилось забрасывать. По-видимому, именно это произошло с шахтами Харкнесса, и в них, без сомнения, осталось много золотоносной руды, которую можно добывать современными методами.

Каменный отвал, на котором стоит моя примитивная хижина, почти целиком состоит из золотоносной породы, ожидающей, чтобы ее раздробили и промыли. Возможно, золотодобытчики отступили под натиском врага, не успев закончить свою работу.

Я лежу на золотом ложе, как царь Мидас, и меня окружает драгоценный металл. Подобно этому несчастному царю, для меня в нем в данный момент мало ощутимой пользы…»

Зуга остановился и отложил перо, согревая над костром закоченевшие руки. Ему следовало бы ликовать от всей души. Он снова взял перо, вздохнул и кривым почерком написал:

«У меня огромный запас слоновой кости, но он рассеян по всей стране, зарыт в тайниках. У меня сорок пять килограммов чистого золота в отливках и самородках, я нашел золотоносную жилу, представляющую несказанное богатство, но не могу купить и полукилограммового кисета с порохом или мазь для моих ноющих ран.

До завтра я не смогу узнать, хватит ли мне сил продолжить путь на юг или мне суждено остаться здесь рядом с Мэтью и гигантским слоном — моими единственными товарищами».

Разбудил его Ян Черут. Зуга долго не мог проснуться. Казалось, он выплывает из глубины холодных темных вод. Поднявшись на поверхность, он понял, что мрачное пророчество, записанное вчера вечером в дневнике, сбылось. Он не чувствовал ног. Сведенные судорогой мускулы плеча и руки окаменели.

— Оставьте меня здесь, — сказал он Черуту.

Готтентот усадил его. Каждое движение причиняло боль, Зуга застонал, но готтентот прикрикнул на него и заставил выпить горячий бульон из слоновьего костного мозга.

— Оставьте мне одно ружье, — прошептал Зуга.

— Выпей. — Ян Черут пропустил его приказ мимо ушей и заставил принять белый горький порошок. Зуга подавился хинином.

Двое носильщиков подняли его на ноги.

— Этот камень я оставляю. — Сержант указал на запакованную статую. — Мы не можем нести вас обоих.

— Нет! — яростно прошептал Зуга. — Эта птица должна быть со мной.

— Но как?

Зуга стряхнул их руки.

— Я пойду сам, — сказал он. — Несите птицу.

В этот день они не прошли и десяти километров, но назавтра, приветствуя их, выглянуло солнце. Оно согрело измученные мускулы Зуги, и он смог идти быстрее.

Той ночью они разбили лагерь в саванне, среди густой травы. Зуга отметил в дневнике, что они прошли шестнадцать километров.

На заре молодой Баллантайн сумел без посторонней помощи выбраться из-под одеял и подняться на ноги. Раны еще болели; опираясь на костыль, он вышел через единственные ворота в колючей ограде и двинулся в обход лагеря. Он помочился; от хинина и лихорадки моча стала темной, но он знал, что поправляется и сможет идти дальше.

Майор посмотрел на небо. Скоро опять пойдет дождь. Нужно выходить немедленно. Он хотел вернуться в лагерь и поднять носильщиков, как вдруг в высокой траве что-то зашевелилось.

С минуту ему казалось, что мимо лагеря проходит стадо диких страусов, потом он внезапно осознал, что быстрое, но скрытное движение наполняет всю равнину; пушистые верхушки травы шелестели и качались, тут и там над травой мелькали птичьи перья. Колышащаяся полоса быстро охватывала небольшой лагерь с обеих сторон, а его люди еще спали.

Зуга смотрел, ничего не понимая. Он стоял, опираясь на костыль, голова еще не полностью прояснилась после сна и лихорадки, раны приковывали его к месту. Он не шевелился. Полоса ожившей травы окружила лагерь, а потом снова воцарились тишина и покой. На мгновение майору привиделись призраки.

Потом раздался тихий переливчатый свист, словно запела на заре флейта Пана, сладкая, неотвязно-мелодичная, и движение сразу возобновилось, неотвратимое и беспощадное, как рука душителя на горле. Теперь Зуге были хорошо видны страусовые перья, белоснежные и мертвенно-черные, они качались над верхушками травы, а вслед за ними появились боевые щиты, длинные овальные щиты из пятнистых черно-белых коровьих шкур. Длинные щиты — знак племени матабеле.

Ужас застрял под ребрами холодным тяжелым комком, но подсознательно майор понимал, что выказать его равносильно смерти, смерти именно в тот миг, когда он снова поверил в жизнь.

Молодой Баллантайн обвел взглядом сжимавшееся кольцо воинов и быстро подсчитал: их не меньше сотни. Нет, больше, по меньшей мере двести амадода из племени матабеле в полном боевом убранстве. Над верхним краем длинных пятнистых щитов были видны только перья да глаза. В сером свете зари поблескивали широкие лезвия копий щитов. Кольцо было сплошным, щит перекрывал щит — так с двух сторон охватывают противника рога быка. Это классическая тактика матабеле, самых сильных и безжалостных воинов, каких порождал африканский континент.

«Здесь импи Мзиликази убивают всех чужестранцев», — написал Том Харкнесс.

Зуга подобрался и шагнул вперед. Он поднял здоровую руку и протянул раскрытую ладонь к кольцу щитов.

— Я англичанин. Офицер великой белой королевы Виктории. Мое имя Бакела, сын Манали, сына Тшеди, и я пришел с миром.

Из кольца воинов выступил человек. Ростом он был выше Зуги, а покачивающийся убор из страусовых перьев превращал его в гиганта. Он отставил щит — тело его было стройным и мускулистым, как у гладиатора. На плечах он носил кисточки из коровьих хвостов — каждая из них была королевской наградой за доблестный поступок. Они висели толстыми связками, слой за слоем. Короткая юбочка сшита из пятнистых хвостов дикой кошки циветты. У него было приятное, круглое, как луна, лицо настоящего нгуни с широким носом и полными, резко очерченными губами. Среди остальных он выделялся благородной осанкой и гордой посадкой головы.

Он медленно, с мрачным вниманием оглядел Зугу. Посмотрел на его рваные лохмотья, грязные повязки, придерживавшие раненую руку, костыль, на который он опирался, как старик.

Не укрылась от него и опаленная борода Зуги, сожженные порохом щеки, пузыри на губах и черный струп, непристойно торчавший на бледной опухшей щеке.

Матабеле рассмеялся глубоким мелодичным смехом и заговорил.

— А я, — сказал он, — матабеле, Индуна двух тысяч воинов. Мое имя Ганданг, сын Мзиликази, сына высоких небес сына Зулу, и я пришел с блестящим копьем и красным сердцем.

После первого дневного перехода Робин поняла, что, принимая решение идти к побережью, серьезно недооценила силы и выносливость отца. Возможно, Зуга бессознательно предвидел то, о чем она, опытный врач, не догадывалась. При этой мысли она разозлилась на себя. Робин заметила, что после расставания с братом ее враждебность к нему и чувство соперничества, пожалуй, даже усилились. Ее бесило, что он сумел дать верный совет.

К полудню первого дня Робин пришлось остановиться и разбить лагерь. Фуллер Баллантайн сильно ослаб, стал даже немощнее, чем был в тот день, когда она впервые нашла его. Его кожа стала на ощупь сухой и горячей. Перемещение на носилках по неровной земле, сопровождаемое толчками и тряской, сильно повредило ноге. Она чудовищно распухла и стала такой болезненной, что при малейшем прикосновении к обескровленной коже отец визжал и отбивался.

Робин велела одному из носильщиков соорудить из зеленых веток и коры шину, чтобы наложить ее на ногу и снять меховое одеяло, а сама села возле носилок и, прикладывая ко лбу отца прохладную влажную салфетку, заговорила с Юбой и женщиной каранга. Она не ожидала, да и не получала от них совета, просто среди людей ей становилось спокойнее.

— Может быть, нужно было остаться в пещере, — терзалась Робин. — По крайней мере там удобнее, но тогда сколько нам пришлось бы в ней прожить? — Она размышляла вслух. — Скоро наступят дожди. Нам нельзя было оставаться. Если мы будем идти так медленно, как сейчас, дожди могут застать нас в пути. Нам просто необходимо ускорить шаг, но я не знаю, перенесет ли он это.

Однако на следующий день Фуллер Баллантайн выглядел бодрее, жар спал, и они шли весь день, но вечером, когда разбили лагерь, ему опять стало хуже.

Робин сняла повязку. Больная нога выглядела лучше, и она почувствовала облегчение, но потом заметила, что цвет кожи вокруг язв изменился. Она поднесла намокшую повязку к носу — в ноздри ударил запах, о котором не раз предупреждал преподаватель медицины в Сент-Мэтью. Это был не обычный запах доброкачественного гноя, а всепроникающее зловоние, запах разлагающегося трупа. В душе вспыхнула тревога, она бросила повязку в огонь и со страхом осмотрела больную ногу.

По внутренней стороне бедра, начиная от паха, вдоль чахлых мышц по тонкой бледной коже протянулись характерные красные полосы, чрезвычайная чувствительность к боли исчезла. Похоже, отец совсем не чувствовал ногу.

Доктор попыталась успокоить совесть, уверяя себя, что перемены в ноге и ее омертвление не связаны с тем, что старика два дня несли на носилках по неровной земле. Но какие к тому еще причины? Ответа не было. До того как они пустились в путь, язвы стабилизировались — ведь с тех пор, как пуля работорговца раздробила кость, прошло почти восемнадцать месяцев.

Вероятно, передвижение на носилках вызвало в ноге серьезные изменения, и результатом стало ухудшение состояния Фуллера Баллантайна

Робин чувствовала себя виноватой. Надо было послушать Зугу. Вот до чего она довела отца. Газовая гангрена. Она втайне надеялась, что ошибается, но знала, что это не так. Симптомы определялись безошибочно. Оставалось лишь продолжать идти и уповать на то, что они достигнут побережья и вернутся в цивилизованный мир раньше, чем болезнь приведет к неизбежной развязке, но она понимала, что надежда эта тщетная.

Молодая женщина жалела, что не развила в себе ту философскую способность примиряться с неизбежностью, какую исповедовали большинство ее знакомых врачей перед лицом болезни или увечья, которые они не могли излечить. Но она знала, что ей это недоступно, что чувство беспомощности всегда будет выводить ее из себя, а на этот раз пациентом был ее родной отец.

Она наложила на ногу горячий компресс, понимая, сколь жалок ее порыв — все равно что пытаться остановить прилив детским замком из песка. Наутро нога стала на ощупь прохладнее, тело потеряло упругость, и под ее пальцами оставались вмятины, словно она трогала пресный хлеб. Запах усилился.

Они шли целый день. Робин плелась за носилками: Фуллер сидел молча, словно впал в кому. Он уже не распевал псалмы и не возносил горячих молитв к Всевышнему, и она благодарила Бога, что он по крайней мере не чувствует боли.

К концу дня они наткнулись на широкую, хорошо утоптанную дорогу, которая тянулась с востока на запад, насколько хватало глаз. Она в точности соответствовала описанию и местоположению, приведенным отцом в дневнике. Увидев эту дорогу, малышка Юба разразилась слезами и от ужаса не могла сдвинуться с места.

Они нашли покинутое поселение из полуразрушенных хижин — возможно, им пользовались работорговцы. Робин приказала остановиться здесь. Она оставила женщину и все еще всхлипывающую дрожащую Юбу ухаживать за больным и взяла с собой только старого Карангу. По такому случаю он вооружился длинным копьем и напыщенно вышагивал, точно старый павлин. В трех километрах от поселка тропа круто поднималась к седловине, рассекавшей гряду невысоких холмов.

Робин искала доказательств того, что эта дорога действительно была невольничьим трактом, Дорогой Гиены, как называла ее Юба.

Первое доказательство Робин нашла на седловине: оно лежало в траве в нескольких шагах от дороги. Это было двойное ярмо, сделанное из выдолбленного с двух концов бревна и кое-как обтесанное топором.

Робин рассматривала рисунки в дневнике отца и сразу поняла, что это такое. Когда у работорговцев нет цепей и наручников, они попарно сковывают невольников за шеи таким ярмом; двое рабов оказываются вынужденными делать все вместе: идти, есть, спать, облегчаться — только не бежать.

Теперь от невольников, когда-то носивших это ярмо, остались лишь осколки костей, не доеденные грифами и гиенами. Грубо обтесанная деревянная вилка вселяла ужас, наводила дрожь, и доктор не могла заставить себя коснуться ее. Робин сотворила короткую молитву за несчастных рабов, погибших здесь, и, удостоверившись, что вышла на невольничью дорогу, повернула в лагерь.

Той ночью она держала совет с капралом-готтентотом, старым Карангой и Юбой.

— В этом лагере не жили и по дороге не ходили вот столько дней. — Каранга дважды показал Робин обе руки с растопыренными пальцами. — Двадцать дней.

— Куда они шли? — спросила Робин.

Она научилась доверять способности старика читать следы.

— Они шли по дороге к восходу и еще не вернулись, — дрожащим голосом произнес Каранга.

— Он верно говорит, — подтвердила Юба. От нее потребовалось немало усилий согласиться с человеком, которого она презирала и ревновала — Это будет последний караван перед приходом дождей. Когда реки наполнятся, торговать рабами не будут, и Дорога Гиены зарастет травой до следующего сухого сезона.

— Итак, впереди нас идет караван работорговцев, — задумчиво произнесла Робин. — Если мы пойдем по дороге, то сможем их нагнать.

Капрал-готтентот перебил:

— Это невозможно, госпожа. Они опережают нас на несколько недель.

— Тогда мы встретим их, когда они продадут рабов и пойдут обратно.

Капрал кивнул, и Робин спросила:

— Если работорговцы вздумают напасть на колонну, вы сможете нас защитить?

— Я и мои люди, — капрал вытянулся во весь рост, — стоим сотни грязных работорговцев. — Он помолчал и продолжил: — А вы, госпожа, стреляете, как мужчина!

Робин улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула она. — Пойдем по этой дороге до самого моря.

Капрал радостно ухмыльнулся:

— Меня тошнит от этой страны с ее дикарями, я мечтаю увидеть облака на Столовой горе и смыть пыль с горла добрым глотком «Кейп смоук».

Это был старый самец гиены. Его густая косматая шкура местами облезла, плоская, чуть ли не змеиная голова была покрыта шрамами, уши он оторвал, продираясь через колючки. Сотни раз он, рыча и огрызаясь, дрался с себе подобными над разлагающимися трупами людей и животных. В одной из таких стычек ему разорвали губу до самых ноздрей, она зажила криво, и желтые верхние зубы с одной стороны обнажились, словно в чудовищной усмешке.

Зубы его истерлись от старости, и он уже не мог разгрызать крупные кости. Драться он тоже не мог, и охотничья стая изгнала немощного старика.

Невольничья колонна прошла по дороге много недель назад, человеческих трупов уже не осталось, а дичь в этой сухой местности встречалась редко. С тех пор хищник кормился лишь объедками да свежим пометом шакалов и бабуинов. Иногда удавалось разорить норку полевой мыши, иногда — найти давно заброшенное и протухшее яйцо страуса. Он разбивал его лапой, и оно взрывалось, выбрасывая фонтан пахнущего серой газа и гноеподобной жидкости.

Гиена достигала в холке почти метра и весила шестьдесят три килограмма. Брюхо под грязной косматой шкурой было впалое, как у гончей. От нескладных плеч к тощим задним лапам костистым гребнем спускался позвоночник.

Зверь шел, низко опустив голову, и принюхивался к земле — не запахнет ли падалью или отбросами, но тут ветер донес знакомый запах. Он поднял голову и изуродованными ноздрями потянул воздух.

Пахло древесным дымом, пахло человеком, а этот запах он привык соотносить с пищей. Однако резче, яснее других был запах, от которого с перекошенных, покрытых шрамами челюстей тягучими серебристыми нитями потекли слюни. Гиена вперевалку затрусила навстречу ветру, доносившему волны этого соблазнительного запаха. Ароматом, привлекавшим старую гиену, было отвратительное сладковатое зловоние гангренозной ноги.

Гиена залегла неподалеку от лагеря, скрывшись за куртиной жесткой слоновой травы. Она лежала по-собачьи, положив подбородок на передние лапы и поджав под брюхо задние лапы и кустистый хвост, и наблюдала за тем, что делается у дымного сторожевого костра.

Она лежала неподвижно, лишь ворочались в глазницах глаза да рваные огрызки ушей подергивались и настораживались, прислушиваясь к мерному гулу человеческих голосов. Изредка слышался лязг ведра или стук топора по бревну.

Легкие порывы ветра то и дело доносили тот аромат, что привлек гиену, и она принюхивалась, с трудом подавляя тихий жадный визг, рвавшийся из горла.

К вечеру тени стали гуще, и из лагеря вышла человеческая фигура. Полуобнаженная черная женщина направилась прямо к тому месту, где спряталась гиена. Гиена подобралась для прыжка, но Юба остановилась, не успев дойти до ее укрытия, и внимательно осмотрелась по сторонам. Не заметив зверя, она приподняла подол расшитого бисером передника и присела на корточки. Гиена съежилась и не спускала с нее глаз. Женщина встала и пошла обратно в лагерь, а зверюга, осмелев с приближением ночи, подползла и сожрала то, что осталось после Юбы.

Съеденное лишь разожгло аппетит, и, когда наступила ночь, самец раздул грудь, выгнул над спиной кустистый хвост и испустил назойливый, обрывающийся на высокой ноте крик: «У-у-ау! У-у-ау!» — крик, давно ставший привычным всем обитателям лагеря, так что едва ли кто-нибудь из них обратил на него внимание.

Движение вокруг лагерных, костров постепенно стихло, людские голоса зазвучали сонно и неразборчиво, костры погасли, в лагерь вползла темнота, и вместе с ней подкралась гиена.

Дважды гиена, внезапно заслышав громкий голос, обращалась в паническое бегство и скрывалась в кустах. Наступала тишина, она набиралась смелости и ползла обратно. Далеко за полночь зверь нашел в колючей изгороди слабое место и тихо, крадучись, пролез в щель.

Запах вел его прямо под открытый навес в центре огороженной площадки. Припав брюхом к земле, зверь, похожий на огромную собаку, подкрадывался все ближе и ближе.

Робин уснула, не раздеваясь, сидя возле носилок отца; измученная усталостью, тревогой и чувством вины, она уронила голову на сложенные руки, и сон сморил доктора.

Ее разбудили громкие крики отца. Лагерь окутывала непроглядная тьма, и на миг Робин почудилось, что она спит и видит кошмар. Доктор в панике вскочила на ноги, не понимая, где находится, и склонилась над носилками. Руки наткнулись на что-то большое и волосатое, вонявшее смертью и экскрементами, и этот запах тошнотворно смешивался со зловонием отцовской ноги.

Она завизжала, и зверь зарычал, приглушенно, сквозь стиснутые челюсти — так рычит волкодав, грызущий кость. Крики старика Баллантайна и ее визг подняли на ноги весь лагерь. Кто-то ткнул в пепел сторожевого костра факелом из сухой травы. Факел вспыхнул, и после полной темноты оранжевое пламя показалось ярким, как полуденное солнце.

Огромный горбатый зверь выволок Фуллера из носилок вместе с грудой одеял и тряпок. Он вцепился ему в ноги, и Робин услышала, как под могучими челюстями затрещали кости. Обезумев, доктор схватила топор, лежавший возле кучи дров, и ударила по темному бесформенному телу. От удара топор чуть не выпал из руки, гиена сдавленно взвыла.

От темноты и голода зверь осмелел. Сквозь одеяла просачивался вкус мяса; ощутив его, он не собирался выпускать добычу.

Зверь повернулся и зарычал на Робин. В свете пламени большие круглые глаза сверкали желтым огнем, ужасные желтые клыки вцепились в рукоятку топора, как челюсти капкана, в каких-то двух-трех сантиметрах от пальцев Робин. Самец старался вырвать топор у нее из рук, потом вернулся к добыче и снова сжал челюсти на истерзанном теле. Фуллер Баллантайн был так истощен, что стал легким, как ребенок, и гиена быстро потащила его к пролому в колючей изгороди.

Крича и зовя на помощь, женщина рванулась за зверем и схватила отца за плечи, а гиена вцепилась ему в живот. Женщина и зверь вырывали его друг у друга, гиена присела на задние лапы, ее шея вытянулась, тупые желтые клыки раздирали живот Фуллера Баллантайна.

Капрал-готтентот, одетый только в незастегнутые брюки, подбежал к огню, размахивая ружьем.

— Помогите, — визжала Робин.

Гиена подбиралась к колючей изгороди, ноги доктора скользили в пыли, и она не могла больше удерживать отца.

— Не стрелять! — завопила Робин. — Не стрелять!

Выстрел был опаснее, чем сам зверь.

Капрал подбежал и ударил гиену ружейным прикладом по голове. Раздался треск дерева и кости, и зверь разжал челюсти. Природная трусость наконец взяла верх над жадностью. Гиена неуклюже выбралась сквозь пролом в колючей изгороди и исчезла в ночи.

— О Боже милосердный, — прошептала Робин, когда отца несли обратно к носилкам. — Разве он мало страдал?

Фуллер Баллантайн прожил почти всю ночь. За час до зари этот крепкий и упорный человек расстался с жизнью, так и не придя в сознание. С ним умерла легенда, ушла целая эпоха. Робин словно оцепенела, все происходящее казалось ей нереальным. Она обмыла хрупкое бренное тело и обрядила для похорон.

Его похоронили у подножия дерева мукуси. Робин вырезала на коре:

ФУЛЛЕР МОРРИС БАЛЛАНТАЙН

3 ноября 1788 — 17 октября 1860

В те дни гиганты жили на Земле

Робин хотелось бы выгравировать эти слова в мраморе. Хотелось забальзамировать тело и отвезти туда, где оно должно находиться, — в Вестминстерское аббатство. Хотелось, чтобы перед смертью он хоть раз очнулся и узнал ее, хотелось облегчить его страдания. Робин снедало горе и терзало чувство вины.

Три дня они не сворачивали лагерь близ Дороги Гиены, и все три дня дочь Фуллера Баллантайна отрешенно просидела у свежего могильного холма под деревом мукуси. Она прогнала старого Карангу и даже маленькую Юбу: ей хотелось побыть одной.

На третий день Робин опустилась возле могилы на колени и произнесла вслух:

— В память о тебе, дорогой отец, приношу клятву. Клянусь, что, как и ты, посвящу всю жизнь этой земле и ее людям.

Она поднялась на ноги и стиснула зубы. Время траура миновало. Предстояло выполнить свой долг — спуститься по Дороге Гиены к морю и донести до всего мира свидетельства о чудовищах, которые по ней ходят.

Когда львы охотятся, антилопы это чувствуют. Их охватывает беспокойство; они щиплют траву урывками, каждые несколько секунд вскидывают головы, увенчанные изящными рогами, и застывают в чуткой недвижности, как не умеет никто, кроме антилоп, и только широкие, раструбами, уши непрестанно шевелятся; потом, едва касаясь земли, как горсть брошенных костей, с настороженным фырканьем рассыпаются по травянистой равнине — они чувствуют опасность, но не знают, с какой стороны она придет.

Старый Каранга обладал тем же инстинктом — ведь он был машона, пожирателем грязи, и поэтому, естественно, представлял собой добычу. Он первый почувствовал, что где-то поблизости ходят матабеле. Старик замолчал, встревожился и стал внимательнее смотреть по сторонам, чем заразил и остальных носильщиков.

Робин заметила, как он подобрал в траве обломанное перо страуса и с мрачным видом рассматривал его, поджимая губы и что-то бормоча про себя. Такое перо не могло выпасть из крыла птицы.

Ночью Каранга высказал свои страхи Робин.

— Они здесь, убийцы женщин, похитители детей… — Старик сплюнул в костер с показной храбростью, пустой, как ствол мертвого дерева.

— Ты под моей защитой, — успокоила его Робин. — Ты и весь караван.

Боевой отряд матабеле появился перед ними неожиданно, на заре — матабеле всегда нападают в эти часы.

Они выросли как из-под земли и окружили лагерь — могучая фаланга пятнистых щитов и качающихся перьев. В лучах восходящего солнца поблескивали широкие лезвия ассегаев. Старый Каранга растворился в ночи, с ним исчезли и все носильщики. В лагере не осталось никого, кроме готтентотов.

Предостережения Каранги оказались ненапрасными: все готтентоты выстроились за оградой с ружьями на изготовку, примкнув штыки.

Матабеле, окружившие лагерь, стояли молча, словно статуи из черного мрамора. Казалось, их тысячи и тысячи, хотя здравый смысл подсказывал Робин, что ее обманывают разгоряченное воображение и плохой свет. Их сотня, от силы две, решила она.

Рядом с ней Юба прошептала:

— Номуса, нам ничего не грозит. Мы вышли за пределы Выжженных земель, мы не на земле моего народа. Они нас не убьют.

«Хотела бы я разделять ее уверенность», — подумала Робин и поежилась, не только от утренней прохлады.

— Смотри, Номуса, — уверяла Юба. — С ними носильщики, а многие амадода сами несут исибаму — ружья. Если бы они хотели боя, они бы не стали обременять себя таким грузом.

Робин видела, что девушка права, у многих воинов висели на плече ржавые ружья, а из записок деда она помнила, что матабеле, затевая серьезный бой, вручают ружья носильщикам: они не доверяют огнестрельному оружию, не умеют стрелять мало-мальски метко и полагаются на оружие, которое изобрели и довели до совершенства их предки.

— Носильщики несут товары для обмена, это торговый отряд, — прошептала малышка-нгуни.

Носильщиками были молодые воины-новобранцы, они стояли колонной позади боевого кольца. Ящики и тюки, которые носильщики держали на головах, показались Робин знакомыми, и остатки страха сменились гневом.

Все ясно: это торговцы, они возвращаются по дороге с востока, и у Робин не оставалось сомнений, чем они расплатились за эти презренные товары.

— Работорговцы! — бросила она — Именем Господа милосердного, это те самые работорговцы, каких мы ищем, возвращаются со своего грязного дела. Юба, скорее иди и спрячься, — приказала она.

Зажав под мышкой «шарпс», она вышла через пролом в колючей изгороди, и ближайшие воины в кольце немного опустили щиты и с любопытством уставились на нее. Такая перемена в отношении подтвердила догадку Юбы: их намерения миролюбивы.

— Где ваш индуна? — голосом, звенящим от гнева, спросила Робин, и их любопытство сменилось изумлением.

Плотные ряды заколыхались, и появился человек, колоритнее которого она в жизни не встречала.

В его осанке безошибочно угадывалось благородство. Это был воин, закаленный в сражениях и увенчанный славой. Он остановился перед ней и заговорил низким, спокойным голосом. Ему не приходилось повышать его, чтобы быть услышанным.

— Где твой муж, белая женщина? — спросил он. — Или отец?

— Я говорю за себя и за свой народ.

— Но ты женщина, — возразил высокий индуна.

— А вы работорговец, — накинулась на него Робин, — вы торгуете женщинами и детьми.

С секунду воин недоуменно смотрел на нее, потом вскинул подбородок и засмеялся тихим, мелодичным смехом.

— Ты не просто женщина, — смеялся он, — ты дерзкая женщина.

Индуна сдвинул щит к плечу и прошел мимо. Он был так высок, что Робин пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на него. Походка его была упругой и уверенной. Мускулистая спина блестела, словно покрытая черным бархатом, высокие перья на головном уборе покачивались, боевые трещотки на лодыжках шелестели при каждом шаге.

Он быстро прошел через пролом в колючей изгороди, и Робин знаком велела капралу-готтентоту взять штык «на караул» и шагнула в сторону, пропуская индуну.

Окинув лагерь быстрым взглядом, индуна сразу все понял и рассмеялся.

— Ваши носильщики разбежались, — сказал он. — Эти шакалы машона за день пути чуют запах настоящего мужчины.

Робин прошла за ним в лагерь и спросила с непритворным гневом:

— По какому праву вы вторглись в мой крааль и напугали моих людей?

Индуна обернулся к ней.

— Я человек короля, — сказал он, — и иду с королевским поручением. — Словно бы это объясняло все.

Индуна по имени Ганданг был сыном Мзиликази, короля и верховного властителя матабеле и всех подчиненных им племен.

Его мать происходила из древнего рода Занзи, пришедшего с юга, но она была младшей женой, и поэтому Ганданг не мог надеяться унаследовать отцовский престол.

Однако он был в числе отцовских любимцев. Мзиликази, не доверявший почти никому из сыновей и ни одной из сотен своих жен, верил этому сыну, не только потому, что тот был красив, умен и бесстрашен, но и потому, что он строго соблюдал законы и обычаи народа и не раз доказывал преданность своему отцу и королю.

За это, как и за другие заслуги, Ганданг был отмечен многими почестями, о чем свидетельствовали кисточки из коровьих хвостов на руках и ногах. В двадцать четыре года он стал самым молодым индода, удостоенным венца индуны и места в высоком совете народа, где к его голосу внимательно прислушивались даже седые старцы.

Если предстояло разрешить трудную задачу или надвигалось тяжелое сражение, стареющий король, изуродованный подагрой, все чаще и чаще обращался к высокому стройному юноше.

Поэтому, узнав о предательстве одного из индун, командовавшего пограничными отрядами на юго-восточном участке полосы Выжженных земель, Мзиликазн, не долго думая, призвал Ганданга, самого верного сына.

— Бопа, сын Баквега, предатель.

Отдавая приказ, отец снизошел до того, чтобы разъяснить его, — это было знаком благоволения к Гандангу.

— Поначалу он, как и было приказано, убивал нарушителей, пересекших границу Выжженных земель, но потом в нем выросла жадность. Он не убивал их, а захватывал, как скот, и продавал на запад португальцам и арабам, а мне сообщал, что они мертвы. — Старый король пошевелил распухшими ноющими суставами, понюхал табаку и продолжил: — Бопа стал жаден, и люди, с которыми он торговал, тоже жадны, поэтому он начал искать для торговли другой скот. По собственному почину он втайне начал совершать набеги на племена за пределами Выжженных земель.

Стоя на коленях перед отцом, Ганданг ахнул от изумления. Это противоречило законам и обычаям: племена машона, жившие за границей Выжженных земель, были «королевским скотом», и совершать набеги на них дозволялось только по приказу короля. Чтобы кто-то узурпировал власть короля и захватывал принадлежавшую ему добычу — это был худший вид измены.

— Да, мой сын, — кивнул король, видя ужас Ганданга. — Но его жадность не знала границ. Он жаждал безделушек и барахла, которые приносили ему сулумани, и, когда «скота» из племени машона стало недоставать, он обратился против собственного народа.

Король замолчал, храня выражение глубокой печали. Хоть он и был деспотом, чья власть не знала границ, хоть и были жестоки его законы и суд, все-таки в пределах этих законов он оставался справедливым человеком.

— Бопа посылал ко мне гонцов с обвинениями против наших соотечественников, некоторые из них принадлежали к благородному роду Занзи. Одних он обвинял в предательстве, других — в колдовстве, третьих — в расхищении королевских стад, а я слал к Бопе гонцов с приказами убить виновных. Но он их не убивал. Они уходили по дороге, которую Бопа проложил на восток. Теперь тела этих людей не будут погребены в нашей земле, и дух их вовеки будет скитаться, не находя пристанища.

Это была ужасная участь. Король опустил подбородок на грудь и задумался. Потом вздохнул и поднял голову. Отец говорил голосом, высоким, как у женщины, и трудно было представить, что он принадлежал могучему завоевателю и воину, не знающему страха.

— Обрати копье против предателя, сын мой, а когда убьешь его, возвращайся ко мне.

Ганданг хотел ползком удалиться, но король мановением пальца остановил его.

— Когда убьешь Бопу, ты и те из амадода, кто будет с тобой в этом деле, можете войти к женщинам.

Этого разрешения Ганданг ждал много лет. Это была высочайшая привилегия — право войти к женщинам и взять жен.

Он воздал хвалу отцу и, пятясь, ползком удалился из королевских покоев.

Потом Ганданг, преданный сын, совершил то, что было приказано отцом. Он пронес копье возмездия через всю страну матабеле, через Выжженные земли, и нес его по Дороге Гиены, пока не встретил предателя. Тот возвращался с востока, груженный вожделенной добычей.

Они встретились в ущелье среди гранитных холмов, менее чем в дне пути от места, где Ганданг нашел Робин Баллантайн.

Импи Ганданга Иньяти (буйволы) в головных уборах из страусовых перьев и юбках из хвостов циветты, вооруженные пятнистыми черно-белыми щитами из бычьих шкур, окружили надсмотрщиков, отобранных из лучших воинов импи Бопы Инхламбене (пловцы). Работорговцы красовались в плюмажах из перьев белой цапли и юбках из обезьяньих хвостов, их боевые щиты были обтянуты красно-коричневыми бычьими шкурами. Но правда была на стороне Иньяти, и, совершив быстрый джикела (охват), они смяли растерянных, провинившихся надсмотрщиков. Битва длилась всего несколько ужасных минут.

Молодой воин сам вступил в бой с седовласым, но мощно сложенным Бопой. Это был коварный боец, покрытый шрамами, он пережил тысячи таких стычек. Их щиты, черно-белый и коричневый, сталкивались с грохотом, каким сопровождается бой быков. Они боролись за преимущество, и вот Ганданг, более молодой и сильный, ловким приемом зацепил край коричневого щита Бопы и откинул его в сторону, обнажая бок противника.

— Нгидла — я его съел! — пропел сын Мзиликази и вонзил широкое копье между ребрами Бопы.

Он вытащил лезвие, плоть, сопротивляясь, чмокнула, как липкая грязь под ногами путника, бредущего по колено в болоте, и вслед за копьем из сердца врага выплеснулась кровь. Она полилась на щит молодого воина и на кисточки из коровьих хвостов на руках и ногах.

Поэтому-то Ганданг и рассмеялся, когда Робин назвала его «работорговцем».

— Я иду по поручению короля, — повторил он. — А что ты здесь делаешь, белая женщина? — Он очень мало знал об этом странном народе. Когда импи Мзиликази сражались с ними далеко на юге и были оттеснены на север, туда, где располагалась сейчас страна матабеле, он был еще ребенком.

Ганданг встречал их всего раз или два. Они посещали большой крааль его отца в Табас-Индунае — путешественники, торговцы и миссионеры, которым король «даровал путь» и позволил пересечь строго охраняемую границу.

Индуна подозрительно относился к ним и к их нелепым товарам. Не доверял их привычке отбивать куски от камней вдоль дороги, не любил разговоры о белом человеке, жившем на небе и представлявшем серьезного соперника Нкулу-кулу, великому богу матабеле.

Встреть сын Мзиликази эту женщину с ее спутниками в Выжженных землях, он бы без колебаний исполнил приказ и убил их всех.

Однако они находились в десяти днях пути от границы, и его интерес к ним ограничивался простым любопытством; молодому воину не терпелось поскорее вернуться к отцу и доложить ему об успехе экспедиции. Он не станет тратить на них слишком много времени.

— Какое у тебя дело, женщина?

— Я пришла сказать вам, что Великая королева больше не позволяет продавать человеческие существа, как скот, за несколько бусин. Я пришла положить конец этой грязной торговле.

— Это дело для мужчин, — улыбнулся Ганданг. — И кроме того, об этом уже позаботились.

Белая женщина его забавляла. Будь у него время, он с удовольствием поболтал бы с ней.

Ганданг уже собирался уйти из лагеря, как вдруг в щели тростникового настила одного из временных навесов что-то мелькнуло. С быстротой, какую трудно ожидать у такого рослого человека, он нырнул в хижину и вытащил оттуда девушку. Отстранившись на длину вытянутой руки, он всмотрелся в лицо Юбы.

— Ты из нашего народа, ты матабеле, — уверенно сказал он.

Юба опустила голову, ее лицо посерело от ужаса. На миг Робин показалось, что ноги малышки вот-вот подкосятся.

— Говори, — тихо, но повелительно скомандовал Ганданг. — Ты матабеле!

Юба подняла глаза и шепнула так тихо, что Робин едва расслышала.

— Матабеле, — призналась она. — Из рода Занзи.

Воин и девушка внимательно рассматривали друг друга. Юба подняла голову, сероватая бледность исчезла с ее лица.

— Кто твой отец? — наконец спросил Ганданг.

— Я Юба, дочь Тембу Тепе.

— Он мертв, как и все его дети, убит по приказу короля.

Юба покачала головой:

— Мой отец мертв, но его жены и дети угнаны в страну сулумани далеко за морем. Мне одной удалось спастись.

— Бопа! — Ганданг произнес это имя как ругательство. Он на секунду задумался. — Возможно, Бопа послал королю ложный донос, и твой отец был приговорен к смерти незаслуженно.

Юба ничего не ответила, но в наступившей тишине Робин заметила, что в девушке произошла едва уловимая перемена. Она чуть-чуть приподняла голову, перенесла вес тела на одну ногу и выгнула бедро — жест легкий, но соблазнительный.

Она подняла взгляд на высокого индуну. Ее глаза стали больше и мягче, губы слегка раздвинулись, между ними показался розовый кончик языка.

— Кто для тебя эта белая женщина? — спросил Ганданг, и в его голосе появилась еле слышная хрипотца. Он до сих пор держал девушку за запястье, и она не пыталась высвободить руку.

— Она мне как мать, — ответила Юба

Индуна перевел взгляд с ее лица на прелестное юное тело, страусовые перья на голове тихо качнулись, и Юба слегка повела плечами, открывая груди его взгляду.

— Ты с ней по доброй воле? — настаивал Ганданг, и Юба кивнула. — Пусть будет так. — Казалось, воину нелегко отвести от нее взгляд, но он выпустил руку Юбы и повернулся к Робин.

Его улыбка снова стала насмешливой.

— Работорговцы, которых ты ищешь, белая женщина, недалеко отсюда. Ты найдешь их в следующем ущелье на дороге.

Он ушел так же быстро и тихо, как появился, воины плотной черной колонной последовали за ним. Не прошло и нескольких минут, как последние из них исчезли на западе за поворотом извилистой тропы.

Первым из слуг вернулся старый Каранга. Он вошел в лагерь, окруженный колючей изгородью, на тонких ногах, как стеснительный журавль.

— Куда ты делся, когда был мне нужен? — спросила Робин.

— Номуса, я боялся не сдержать гнев при виде этих псов матабеле, — дрожащим голосом оправдывался Каранга, боясь встретиться с ней взглядом.

Через час из леса робко выползли и остальные носильщики. Все с необычайным энтузиазмом рвались продолжать поход в направлении, противоположном тому, куда скрылся импи Иньяти.

Робин нашла работорговцев там, где и предсказывал Ганданг. Они лежали в самой узкой части ущелья, валялись где кучками, где порознь, как листья, сорванные первой осенней бурей. Почти у всех были смертельные раны в горле или груди — признак того, что под конец они сражались, как и подобает матабеле.

Победители вспороли животы убитых, выпуская на волю их дух. Эту последнюю почесть оказывают тем, кто сражается доблестно.

Меж собой дрались грифы, они хлопали крыльями и с хриплыми криками перелетали с трупа на труп, трепали и тормошили мертвые тела так, что их конечности дергались, как у живых. Кругом витали пыль и вырванные в драке перья. От резких звуков закладывало уши.

Среди деревьев и утесов, нависавших над ущельем, сонно скорчились уже насытившиеся птицы. Нахохлившись и согнув крючком голые чешуйчатые шеи, они переваривали содержимое набитых зобов, чтобы вновь приступить к пиршеству.

Караван медленно прошел мимо. Картина бойни наполнила людей трепетным ужасом, они не произносили ни слова — их заглушил бы хриплый хор стервятников — и осторожно перешагивали через истерзанные, покрытые пылью останки, напоминавшие, что все смертны.

Караван миновал перевал и торопливо спустился по дальнему склону, бросая назад испуганные взгляды. У подножия гор журчал ручей. Тоненькая струйка чистой воды вытекала из родника посреди склона и ниточкой вилась от одного тенистого прудика к другому. Робин решила разбить лагерь на берегу и позвала с собой Юбу.

Ей необходимо было вымыться. Казалось, что в ущелье Робин гнойными пальцами коснулась сама смерть, и доктору хотелось смыть ее запах. Тонкая струйка прозрачной воды падала в небольшой бассейн глубиной по пояс Робин присела под водопадом и подставила голову потоку воды, закрыла глаза и попыталась выбросить из головы ужасные картины.

На Юбу зрелище не произвело такого впечатления, ей не впервой было видеть смерть в самом гнусном обличье, и теперь она плескалась и резвилась в зеленоватой воде, полностью отдавшись мимолетной радости.

Наконец Робин выбралась на берег и натянула рубашку и брюки прямо на мокрое тело. В такую жару одежда высохнет на ней за несколько минут. Закручивая волосы жгутом на макушке, она окликнула Юбу и велела выходить из воды.

Но девушкой овладела шаловливая непокорность, она пропустила слова Робин мимо ушей. Поглощенная забавой, малышка тихо напевала, срывала цветы с вьющегося растения, нависшего над водоемом, и вплетала их в венок. Робин оставила девушку, вскарабкалась по берегу и пошла в лагерь. Она скрылась за первым поворотом дороги.

Юба подняла глаза и заволновалась. Она не понимала, с чего вдруг отказалась подчиняться, но оставаться долго одной было неуютно. По коже пробежал холодок. Такое настроение было для нее непривычным — странное смутное волнение, словно она, затаив дыхание, ждала, сама не понимая чего. Юба встряхнула головой, снова запела и вернулась к своей забаве.

На берегу, полускрытый листвой, к стволу дикой смоковницы прислонился высокий человек. Он смотрел на девушку. Косые лучи солнца, падающие сквозь лесную листву, испещряли его крапинками, и он стал незаметным, как пятнистый леопард.

Он стоял так уже давно, неподвижный, никем не замеченный. Его привели к водоему плеск воды и веселое пение. Он наблюдал за двумя женщинами и сравнивал их наготу: бескровную белизну — с лоснящейся темной кожей, худую угловатую фигуру — с обильной нежной плотью; небольшие остроконечные груди с непристойно розоватыми сосками цвета сырого мяса — с идеально круглыми пышными полушариями, увенчанными вздернутыми шишечками, темными и блестящими, как мокрый уголь; узкие мальчишеские бедра — с гордым широким тазом, способным вынашивать славных сыновей; маленькие плоские ягодицы — с полными и лоснящимися, неопровержимо женственными.

Ганданг понимал, что, вернувшись по тропе, он впервые в жизни пренебрег своими обязанностями. Ему следовало быть на расстоянии многих часов пути от этого места, шагать на запад во главе своих воинов, но в крови взыграло безумие, и он не смог его отринуть. Он остановил импи и в одиночку вернулся по Дороге Гиены.

— Я краду время короля точно так же, как Еопа крал его скот, — сказал он себе. — Но это лишь небольшой отрезок одного дня, и после стольких лет, что я посвятил отцу, он не поставит этого мне в вину. — Но молодой воин знал, что отец будет им недоволен. Он не посмотрит, что Ганданг его любимый сын, — для непокорных у Мзиликази лишь одно наказание.

Чтобы вновь увидеть девушку, воин рисковал жизнью. Перебросившись несколькими словами с незнакомкой, дочерью человека, умершего смертью предателя, он рисковал сам умереть той же смертью с клеймом изменника.

«Сколько людей вырыли себе могилу собственными руками», — размышлял он, дожидаясь, пока белая женщина покинет водоем.

Наконец она прикрыла худое мальчишеское тело этими тесными уродливыми одеждами и позвала за собой прелестное дитя. Индуна напряг всю свою волю, пытаясь удержать Юбу в водоеме.

Когда белая женщина, явно задетая, исчезла среди деревьев, он немного расслабился и снова принялся с наслаждением наблюдать за купающейся девушкой. На темной коже яркими сполохами сияли бледно-желтые цветы, капли воды сверкали на груди и плечах, как звезды на полуночном небе. Юба напевала детскую песенку, которую Ганданг хорошо знал, и он поймал себя на том, что вполголоса подпевает ей.

Девушка поднялась на берег и, стоя на белом, как сахар, песке, принялась вытираться. Не переставая напевать, она наклонилась, чтобы смахнуть капли воды с ног. Длинные тонкие пальцы с розовыми подушечками обхватили ногу и медленно спустились от бедра к лодыжке. Юба стояла спиной к Гандангу; когда девушка нагнулась, ему открылось такое…

Он громко застонал. Юба мгновенно выпрямилась и повернулась к нему лицом. Она дрожала, как вспугнутая лань, глаза расширились и потемнели от страха.

— Я вижу тебя, Юба, дочь Тембу Тепе, — произнес он, спускаясь к ней. Голос его звучал хрипло, дыхание перехватывало.

Страх исчез из ее глаз, в них замерцали золотистые огоньки, как солнце в чаше с медом.

— Я посланник короля и требую права дороги, — промолвил Ганданг и коснулся ее плеча. Она вздрогнула, по коже поползли мелкие мурашки.

«Право дороги» — обычай, пришедший с юга, с их древней родины возле моря. Это то самое право, которое Сензангахона потребовал от Нанди — Сладостной. Но он не чтил закона и проник под запретный покров. Вследствие этого проступка у него родился незаконный сын Чака, «Червь в животе», король страны зулусов и ее бедствие, тот самый Чака, от тирании которого ушел на север Мзиликази со своим племенем.

— Я верная служанка короля, — робко ответила Юба, — и не могу отказаться утешить того, кто следует по дороге с королевским поручением.

Она улыбнулась ему. В улыбке не было ни бесстыдства, ни вызова. Юба была такой ласковой, доверчивой и полной восхищения, что сердце молодого воина сжалось.

Ганданг был с ней ласков, очень ласков, спокоен и терпелив, и девушка почувствовала, что ей не терпится оказать ему услугу, о которой он просит, что она желает этого так же сильно, как он. Индуна показал ей, как сделать для него гнездо между скрещенными бедрами, и Юба откликнулась на его слово и прикосновение, но что-то случилось с ее горлом, отчего-то перехватило дыхание, и она не смогла ответить ему вслух.

Он жил в ее гнезде, и ее сердце и тело постепенно переполняла незнакомая боль. Девушка пыталась пошевелить тазом, высвободить плотно сжатые скрещенные бедра и расправить их для него, пыталась впустить его в себя. Она не могла больше выносить это сухое, дразнящее трение его тела о внутреннюю поверхность бедер. Ей хотелось ощутить, как Ганданг погружается в теплую зовущую влагу, что истекает из ее тела, хотелось ощутить, как он скользнет глубоко внутрь нее. Но его решимость, его уважение к обычаям и законам было сильно, как сильно было мускулистое тело, что двигалось над ней. Он держал ее, не выпуская, и вдруг Юба почувствовала, что объятия юноши ослабли, и на траву мощной струей излилось его семя. В этот миг ее охватила такая горечь, что она едва не расплакалась вслух.

Индуна не выпускал девушку из объятий, его грудь вздымалась, по темной гладкой спине и жилистой шее блестящими ручейками стекал пот. Юба приникла к нему и крепко обняла обеими руками, прижавшись лицом к ямке между плечом и шеей. Долгое время никто из них не произносил ни слова.

— Ты мягкая и прекрасная, как первая ночь новой луны, — наконец прошептал Ганданг.

— А ты черный и сильный, как бык на празднике Чавала. — Она бессознательно воспользовалась сравнением, наиболее почетным для матабеле: это животное было символом благополучия и мужественности, а для праздника Чавала избирался лучший бык из королевских стад.

— Но ты будешь всего-навсего одной из многих жен. — Эта мысль ужаснула Робин.

— Да, — гордо признала Юба. — Самой первой из них, и другие будут почитать меня.

— Я заберу тебя с собой, научу многим вещам и покажу великие чудеса.

— Я уже видела величайшие из чудес.

— Ты всю жизнь будешь только вынашивать детей. Юба кивнула со счастливым видом:

— Если мне выпадет счастье, я принесу ему сотню сыновей.

— Мне будет не хватать тебя.

— Номуса, мать моя, я бы никогда не покинула тебя ни ради чего и ни ради кого, кроме этого человека.

— Он хочет вручить мне скот.

— Моя семья погибла, и ты стала мне матерью, — пояснила Юба. — А это плата за свадьбу.

— Я не могу принять плату, как будто ты рабыня.

— Тогда ты меня унизишь. Я из рода Занзи, и он говорит, что я самая красивая женщина в стране матабеле. Ты должна назначить лобола в сто голов скота.

Робин призвала индуну.

— Плата за свадьбу — сто голов скота, — сурово изрекла она.

— Ты продешевила, — надменно ответил Ганданг. — Она стоит во много раз больше.

— До моего возвращения будешь держать скот в своем краале. Бережно ухаживай за ним и следи, чтобы стадо приумножалось.

— Все будет, как ты скажешь, амекази, мать моя.

На этот раз Робин пришлось ответить на его улыбку—в ней больше не было насмешки, зубы индуны сверкали белизной, и он был, как и сказала Юба, воистину красив.

— Хорошенько заботься о ней, Ганданг.

Робин обняла молодую женщину, и слезы смешались у них на щеках. Однако Юба, уходя, ни разу не оглянулась. Она трусила за высокой стройной фигурой молодого воина, неся на голове свернутую циновку, и ее ягодицы под коротким бисерным передником весело подскакивали.

Мужчина и женщина достигли седловины перевала и в тот же миг скрылись из глаз.

Дорога Гиены привела Робин и ее небольшой отряд к горам, в туманные безлюдные долины, поросшие вереском и усеянные серыми камнями причудливых очертаний. Дорога вела к загонам для невольников, о которых рассказывала Юба, перекресткам, где белые и черные ведут отвратительный торг человеческими жизнями, где невольники сменяют деревянное ярмо на кандалы и цепи. Но сейчас частоколы были пусты, тростниковые крыши просели и обвисли неряшливыми лохмотьями, над лагерем витал мерзостный дух неволи да копошились в пустых постройках черви. Робин поднесла к баракам горящий факел — бесполезный жест, но ей стало легче.

За туманными горами дорога шла дальше, спускалась в темные ущелья и наконец вывела на низменную прибрежную полосу, где на них с хмурого облачного неба снова навалилась жара и причудливые баобабы вздымали к небу скрученные артритом ветви, как увечные паломники перед исцеляющей святыней.

Здесь, на прибрежных равнинах, их застали дожди. Переходя вброд реку, утонули и были унесены потоком три человека, еще четверо, включая одного из готтентотов, умерли от лихорадки, первый приступ болезни свалил и саму Робин. Трясясь от озноба, почти что потеряв рассудок, в лихорадочном бреду, она плелась по тропе, быстро зараставшей травой, скользя и спотыкаясь в грязи, проклиная малярийные миазмы, что поднимались из залитых водой болот и серебристыми призраками зависали над зелеными прогалинами среди стволов пинкнен — «лихорадочного дерева».

Лихорадка ослабила людей, все устали от тягот последнего перехода. Они знали, что находятся самое большее в дне пути от побережья, в глубине португальских владений, и, следовательно, под защитой христианского короля и цивилизованного правительства. Поэтому готтентотские часовые могли позволить себе задремать возле тлеющего сторожевого костра, сложенного из сырых дров. Там их и застигла смерть. Под острыми лезвиями ножей последний вскрик застрял у них в горле.

Робин грубо растолкали. В поясницу уперлось острое колено, ей закрутили руки за спину, на запястьях холодно лязгнули стальные наручники. Жестокая хватка ослабла, ее рывком поставили на ноги и выволокли из дырявой хижины, наспех сооруженной у обочины Дороги Гиены.

Накануне вечером доктор, истерзанная лихорадкой, смертельно устала и легла не раздеваясь, поэтому сейчас на ней были надеты истрепанная фланелевая рубашка и грязные молескиновые брюки. Она даже не сняла матерчатую кепку, прикрывавшую волосы, и в темноте нападавшие не поняли, что перед ними женщина.

Ее сковали легкой походной цепью вместе с носильщиками и готтентотами. Если бы у нее и оставались сомнения, к кому в плен они попали, то цепь недвусмысленно это доказывала. На заре она разглядела работорговцев: среди них были полукровки и черные, все были одеты в обноски европейской одежды, но вооружены современным оружием.

Мисс Баллантайн пересекла половину континента, чтобы встретить этих людей, но сейчас она дрожала от страха в лохмотьях, которые представляли собой спасительный маскарад. Робин содрогалась при мысли о том, что ее ждет, если они распознают в ней женщину, и проклинала себя за то, что наивно поверила, будто эти хищники не тронут ее и ее спутников только потому, что она белая и англичанка. Человеческая плоть, любого цвета и качества, была их привычной добычей. Убойный скот — вот кем она была сейчас. Скованное цепью существо, не имеющее никакой истинной ценности, кроме нескольких долларов на аукционных подмостках. Дочь Фуллера Баллантайна знала, что этим людям ничего не стоит поразвлечься с ней, а потом оставить у дороги с пулей в виске, если она вызовет хоть малейшее их недовольство. Она хранила молчание и беспрекословно повиновалась любому приказу и малейшему жесту своих врагов. Увязая в грязи, они шли на восток. Их заставили нести оставшиеся припасы и снаряжение — все это теперь стало добычей работорговцев.

До берега оказалось ближе, чем рассчитывала Робин, издалека доносился запах йода и соли, а ближе к концу ночи запахло древесным дымом и безошибочно узнаваемой вонью запертых в неволе людей. Наконец впереди замерцал огонек костра и замаячили наводящие ужас очертания загонов.

Рабовладельцы шли между темных, обмазанных глиной частоколов. Из-за них доносилась душераздирающая горестная песнь — потерявшие надежду пленники пели о земле, которой никогда больше не увидят.

Наконец они вышли на центральную площадь, окруженную загонами. На площадке, покрытой утоптанной глиной, стоял помост из грубо оструганных досок. Его назначение стало ясно с первого взгляда: одного из слуг Робин втащили по ступенькам и поставили посреди помоста, а в костры по периметру площади подбросили сухих дров. Те ярко вспыхнули, освещая сцену. Помост служил местом, где проводятся аукционы, и похоже было, что торги состоятся немедленно.

Аукционистом был чистокровный португалец, невысокий человечек с морщинистым загорелым лицом, похожий на злобного гнома. У него были вкрадчивая улыбка и немигающие змеиные глаза. Одевался он в ладно скроенные куртку и брюки, сапоги и пояс из тончайшей иберийской кожи украшали вычурный орнамент и тяжелые серебряные пряжки. За поясом он носил пару дорогих пистолетов, на маленькой сморщенной голове красовалась широкополая шляпа с плоским верхом — непременная принадлежность истинного португальского джентльмена.

Перед тем как самому залезть на помост, он небрежным пинком отослал одного из собственных рабов к деревянному резному барабану, стоявшему в углу площади. Тот заработал палочками, призывая покупателей на торг. Раб ретиво отдавался своему занятию, голый торс, озаренный пламенем костра, блестел от пота и капель дождя.

Откликаясь на напряженный, все убыстряющийся ритм барабана, из темной рощи и жилых хижин, стоявших позади бараков, выходили люди. Некоторых оторвали от попойки, они появлялись рука об руку, размахивая бутылками рома и распевая пьяными голосами, другие шли молча, поодиночке. Люди появлялись со всех сторон и собирались в круг около аукционного помоста.

В этой толпе, казалось, были представлены все возможные оттенки человеческой кожи — от иссиня-черного, через многочисленные переливы коричневого и желтого, до белого, как брюхо дохлой акулы. Черты лица встречались африканские и арабские, азиатские и европейские. Даже одежда являла собой величайшее разнообразие — от развевающихся аравийских бурнусов до поблекшей роскоши вышитых курток и высоких сапог. Общим было только одно: ястребиная цепкость свирепых глаз и безжалостные лица подонков, наживающихся на человеческом горе.

Слуг Робин одного за другим втаскивали на помост и срывали последние лохмотья, чтобы показать их телосложение. Время от времени кто-нибудь из покупателей, как цыган на ярмарке лошадей, подходил, чтобы пощупать, крепки ли их мускулы, или заставлял невольника открыть рот и показать зубы.

Когда покупатели удовлетворили свое любопытство относительно качества предлагаемого товара, маленький португалец легким шагом подошел к краю помоста и начал торг.

Люди, стоявшие вокруг помоста, называли его Альфонсе. Они вели с ним грубоватую добродушную перепалку, но при этом относились с настороженной почтительностью, а страх и уважение этой публики яснее ясного говорят о репутации человека.

Торговля под его началом шла быстро. Готтентоты, небольшие жилистые человечки с масляно-желтой кожей и вздернутыми, как у мопсов, чертами плоских лиц, вызвали у покупателей мало интереса, их сбывали по нескольку серебряных рупий за голову, а носильщики, рослые, мускулистые люди, окрепшие за несколько месяцев тяжелого труда, удостаивались более высокой цены, пока дело не дошло до старого Каранги, дряхлого и беззубого. Он переступал по помосту на журавлиных ногах и, казалось, едва не падал под тяжестью цепей.

Раздался уничижительный смех, и напрасно маленький португалец молил хоть кого-нибудь назначить цену. Старика с презрением отвергли. Когда его стащили с помоста и поволокли в темноту, Робин поняла, что с ним сейчас произойдет, и, забыв свою решимость не привлекать к себе внимания, закричала:

— Нет! Отпустите его!

Никто не взглянул в ее сторону, а человек, державший конец цепи, влепил Робин безжалостную пощечину. Она на миг ослепла, упала на колени в грязь и сквозь звон в ушах услышала из темноты пистолетный выстрел.

Она тихо заплакала. Когда подошла ее очередь, Робин, все так же плачущую, подняли на ноги, выволокли в круг света и за цепь втащили на помост.

— Молодой и тощий, — сказал португалец. — Довольно светлый; пожалуй, если отрезать яйца, сгодится в мальчики для оманских гаремов. Кто даст десять рупий?

— Ну-ка, посмотрим, — раздался голос из круга. Португалец повернулся к Робин, подцепил пальцем верхнюю пуговицу ее фланелевой рубашки и разорвал до пояса. Она согнулась пополам, пытаясь прикрыть грудь, но человек, стоявший сзади, перекрутил цепь и заставил ее встать. Из разорванной рубашки дерзко выглянули груди, зрители взревели и тревожно зашевелились, настроение толпы сразу изменилось.

Альфонсе многозначительно тронул рукоятку одного из заткнутых за пояс пистолетов, и рев стих, толпа подалась назад.

— Десять рупий? — вопрошал Альфонсе Перейра.

Из круга развязной походкой вышел крепко сложенный человек. Робин тотчас же узнала его. На голове у покупателя красовалась заломленная назад высокая фетровая шляпа, под ее полями курчавились густые черные волосы. Когда он открыл рот, в свете пламени сверкнули белоснежные зубы. Его лицо пылало от возбуждения, голос охрип.

— Золото, — крикнул он. — Плачу золотом, золотой мухур Ост-Индской компании, и чума разрази того, кто побьет мою цену.

— Золотой мухур, — возвестил Альфонсе, хозяин рабов. — Мой брат Камачо Перейра ставит золотой мухур, и дай Бог ему удачи. — Он хихикнул. — Ну же, кто помешает моему братцу Камачо покрыть эту девку?

Один из его помощников хлопнул Камачо по спине:

— Боже милостивый, и горяч же ты, за такую цену, чего доброго, перехватишь мою очередь.

Камачо радостно рассмеялся и подошел к краю помоста. Он взглянул на Робин, приподнял фетровую шляпу и прошептал:

— Долго же я ждал…

От ненависти у Робин по спине поползли мурашки, она отступила, насколько позволяла цепь.

— Ну же, — взывал Альфонсе, — кто даст больше золотого мухура за славную…

— Она моя, — сказал брату Камачо. — Кончай торг.

Альфонсе поднял руку с молотком, чтобы возвестить о заключении сделки, но его остановил еще один голос.

— Двуглавый орел, сэр. Даю двадцать американских долларов золотом. — Мужчина говорил, не повышая голоса, но его отчетливо слышал каждый из собравшихся. Такой голос, раздающийся на юте, доносился бы до клотика грот-мачты при восьмибалльном шторме.

Робин вздрогнула, не веря своим ушам, цепи качнулись и звякнули; и через много лет она узнала бы этот ленивый протяжный говор. Мужчина стоял у самой границы освещенного круга, но, когда все головы повернулись к нему, вышел вперед.

Улыбка застыла на лице Альфонсе, он не знал, что делать.

— Объявляй цену!

Рядом с человеком в гладкой белой рубашке и темных брюках все окружающие показались низкорослыми неряхами. Поколебавшись минуту, Альфонсе уступил.

— Цена — двадцать долларов, — хрипло произнес он. — Капитан Манго Сент-Джон с клипера «Гурон» дает двуглавого орла.

От облегчения у Робин подкосились ноги, но стоявший сзади человек сильно дернул за цепь и заставил ее выпрямиться. Камачо Перейра резко обернулся и яростно взглянул на американца. Манго Сент-Джон ответил ему снисходительной улыбкой. Никогда он не казался Робин таким красивым и грозным, отблески костра играли на темных волосах, глаза с желтыми искорками уверенно, не дрогнув, смотрели в искаженное яростью лицо Камачо.

— Тысяча рупий, Камачо, — мягко произнес он. — Можешь перекрыть?

Камачо заколебался, быстро повернулся к брату и тихо, но настойчиво спросил:

— Одолжишь?

Альфонсе рассмеялся:

— Я никогда не одалживаю денег.

— Даже брату? — не отставал Камачо.

— Тем более брату, — ответил Альфонсе — Отступись от девки, ты можешь купить дюжину получше нее по пятьдесят рупий за штуку.

— Мне нужна она. — Камачо снова обернулся к Манго Сент-Джону. — Мне нужна она. Это дело чести. Ты понимаешь?

Португалец снял с головы фетровую шляпу и отшвырнул прочь. Кто-то поймал ее. Он запустил обе руки в густые черные локоны, а потом вытянул руки в стороны и пошевелил пальцами, как фокусник, готовый продемонстрировать ловкость рук.

— Назначаю новую цену, — зловеще произнес Камачо. — Моя цена — золотой мухур и двадцать пять сантиметров толедской стали. — Нож, казалось, возник в его руке из воздуха, он нацелил его острие в живот Манго Сент-Джона. — Проваливай, янки, а то я заберу и женщину, и твоего золотого двуглавого орла.

Публика кровожадно взвыла и быстро расступилась, образовав круг. Люди расталкивали друг друга, чтобы лучше видеть.

— Ставлю сто рупий, что Мачито выпустит янки кишки.

— Идет! — В толпе нарастал гам, делались и принимались ставки.

Манго Сент-Джон не переставал улыбаться. Не сводя глаз с лица португальца, он вытянул правую руку.

Из публики вынырнул огромный, похожий на жабу человек с головой, круглой и лысой, как пушечное ядро. Проворно, как пресмыкающееся, он приблизился к Манго Сент-Джону и вложил в протянутую руку нож, потом развязал на поясе вышитый кушак и протянул капитану. Продолжая мягко улыбаться про себя, Манго обмотал кушак вокруг левого предплечья.

Капитан ни разу не взглянул на Робин, а она не могла отвести глаз от его лица.

В этот миг он казался ей похожим на Бога, все в нем: суровые классические черты лица, могучие плечи под белой рубашкой, тонкая талия, перетянутая широким кожаным ремнем, сильные стройные ноги в облегающих брюках и забрызганных грязью кожаных сапогах — было величественным, словно он сошел прямо с Олимпа. Она бы с радостью бросилась к его ногам и сотворила молитву.

Камачо, стоявший прямо перед Робин, стянул куртку и обмотал ею левую руку. Потом взмахнул правой рукой и рубанул наотмашь ножом, сталь просвистела и растворилась в воздухе серебристым облачком, как крылья стрекозы. При каждом ударе он слегка наклонял голову и сгибал колени, разминая и разогревая мускулы, как спортсмен перед состязанием.

Потом он, легко ступая по предательской грязи, шагнул вперед и покачал острием ножа, чтобы отвлечь и запугать противника.

Улыбка слетела с губ Манго Сент-Джона, его лицо стало суровым и внимательным, как у математика, размышляющего над сложной задачей. Нож он держал низко, прикрывая обмотанное кушаком предплечье, и, легко переступая с ноги на ногу, выпрямился во весь рост и развернулся лицом к португальцу, который попытался зайти сзади. Робин вспомнила ночь, когда видела его в танцзале Адмиралтейства: он был так же высок и изящен, так же хорошо владел своим телом, каждое движение его было уравновешено.

Зрители наконец притихли и вытянули шеи, ожидая первой крови. Камачо атаковал, и толпа взревела, как публика на корриде, когда на арену выбегает бык. Манго Сент-Джон едва заметно шевельнулся, качнув бедрами так, что нож проскользнул мимо, и снова оказался лицом к противнику.

Португалец нападал еще дважды, и оба раза Манго Сент-Джон без видимых усилий уклонялся от ударов, но каждый раз он чуть-чуть отступал и в конце концов оказался вплотную прижатым к первому ряду зрителей. Они начали расступаться, освобождая американцу место для драки, но Камачо ощутил, что перевес на его стороне: Манго был зажат толпой, как боксер, загнанный в угол ринга. Камачо замахнулся в очередной раз. В этот миг, словно все было подстроено заранее, из толпы высунулась обутая в сапог нога.

Толпа стояла слишком тесно, и никто не понял, чья это нога, но удар сзади по пятке едва не сбил Манго Сент-Джона с ног. Чтобы не растянуться в грязи, капитан сделал выпад, но не успел он восстановить равновесие, как Камачо взмахнул длинным блестящим клинком и нанес удар. Робин завизжала. Манго Сент-Джон увернулся от стального жала, но по переду рубашки, словно роскошное бургундское вино по дамастовой скатерти, расползлось алое пятно. Нож в его руке дрогнул и упал в грязь.

Толпа взревела, португалец азартно рванулся вперед, кинувшись за раненым — так хорошо натасканный пес ловит фазана с перебитым крылом.

Манго пришлось отступить, он упал на землю, зажимая рану и увертываясь от ударов. Камачо рубанул справа, Манго встретил удар обмотанной кушаком левой рукой. Лезвие рассекло вышитую ткань и проникло почти до тела.

Перейра умело гнал его к аукционному помосту. Почувствовав, что поясница прижата к бревнам, американец застыл на месте. Он понял, что попал в ловушку. Камачо ринулся на него, целясь в живот, его губы растянулись, обнажив великолепные белые зубы.

Манго Сент-Джон отразил нож защищенной рукой и схватил нападавшего за запястье. Мужчины стояли грудью к груди, их руки переплелись, как виноградные лозы на шпалерах, они напирали друг на друга, слегка покачиваясь, и от напряжения из раны капитана хлынула кровь. Однако ему удалось медленно развернуть нож Камачо, согнув его руку так, что острие уже смотрело не в живот, а в ночное небо.

Американец переступил с ноги на ногу, подобрался, его лицо потемнело, челюсти сжались, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Запястье Камачо уступило нажиму, и его глаза расширились: острие ножа нацелилось прямо на него.

Теперь он тоже оказался прижатым к краю аукционного помоста и не мог вырваться. Невообразимо медленно, но неотвратимо длинный клинок поворачивался к его груди. Оба не сводили с него глаз. Их руки сцепились, они напрягли все силы, сдерживая друг друга, но острие коснулось груди португальца, и из крохотной ранки выкатилась капелька крови.

На помосте позади Робин Альфонсе Перейра украдкой вытащил из-за пояса пистолет, но не успела она вскрикнуть, как рядом мелькнуло что-то огромное, и над Альфонсе уже возвышался Типпу, прижимая к его виску большой гладкоствольный пистолет. Маленький португалец скосил глаза на Типпу и поспешно засунул оружие за пояс. Робин снова с восторженным ужасом стала смотреть на схватку, развернувшуюся у ее ног.

Лицо Манго Сент-Джона налилось кровью и потемнело, мускулы на плечах и руках под тонкой рубашкой вздулись узлами, все силы его существа сосредоточились на ноже. Он отставил левую ногу назад, уперся ею в аукционный помост и, обретя точку опоры, всей тяжестью обрушился на нож, как матадор, что в последнем броске кидается прямо на рога и убивает быка.

Его противник сопротивлялся еще миг, потом лезвие снова двинулось вперед и медленно, как питон, заглатывающий газель, вошло в грудь португальца.

Рот Камачо раскрылся в последнем отчаянном вопле, пальцы обессиленно разжались. Манго Сент-Джон навалился на нож всем телом, и собственный клинок Перейры на всю длину погрузился ему в грудь с такой силой, что перекрестье рукояти с резким стуком ударилось о ребра.

Манго Сент-Джон разжал руки, и Камачо рухнул в грязь лицом вниз. Сам капитан, чтобы не упасть, ухватился за край помоста. Только сейчас он впервые поднял глаза и посмотрел на Робин.

— Ваш покорный слуга, мэм, — пробормотал он.

Типпу ринулся вперед и успел подхватить его прежде, чем тот упал.

Моряки с «Гурона», все до одного вооруженные, выстроились вокруг них, и Типпу возглавил отряд, освещая фонарем путь по темным закоулкам.

Манго Сент-Джон едва держался на ногах, его поддерживал боцман Натаниэль. Робин кое-как перевязала рану полоской льняной материи, оторванной от чьей-то рубашки, а из остатков соорудила перевязь для правой руки Манго.

Они прошли через мангровую рощу и вышли на берег реки, вдоль которой были построены загоны. Посреди речного устья стоял изящный клипер, его голые мачты и реи темным силуэтом вырисовывались на звездном небе.

На палубе горели фонари и дежурили вахтенные. Типпу окликнул их, и тотчас же от борта клипера отчалил вельбот и быстро направился к берегу.

Манго взобрался на корабль без посторонней помощи и со вздохом облегчения рухнул на свою койку в кормовой каюте, койку, которую так хорошо помнила Робин.

— Они забрали мой саквояж с медицинскими принадлежностями, — сказала она, вымыв руки в фарфоровом тазу, стоявшем у изголовья койки.

— Типпу, — Манго взглянул на помощника, тот коротко кивнул безволосой, покрытой шрамами головой и исчез из каюты.

Манго и Робин остались наедине, и, впервые осматривая рану при ярком свете фонаря, она старалась держаться отстраненно, с профессиональным безразличием.

Рана была узкой, но глубокой. Она начиналась прямо под ключицей и уходила внутрь в сторону плеча.

— Вы можете пошевелить пальцами? — спросила доктор.

Он поднял руку и легонько коснулся ее щеки.

— Да, — сказал Сент-Джон и погладил ее. — Запросто.

— Не надо, — слабо произнесла она.

— Ты больна, — сказал он. — Ты такая худая и бледная.

— Ничего страшного. Опустите руку, пожалуйста.

Робин невыносимо стыдилась спутанных волос и заляпанной грязью одежды, лихорадочной желтизны лица и темных синяков под глазами от усталости и пережитых ужасов.

— Лихорадка? — тихо спросил Манго Сент-Джон, и она кивнула, продолжая заниматься раной.

— Странно, — пробормотал капитан. — Из-за нее вы кажетесь такой молодой, такой хрупкой. — Он помолчал. — Такой прелестной.

— Я запрещаю вам говорить так. — Мисс Баллантайн очень волновалась и была не уверена в себе.

— Я говорил, что не забуду тебя. — Он пропустил ее приказ мимо ушей. — И не забыл.

— Если вы не прекратите, я сейчас же уйду.

— Вчера я увидел твое лицо при свете костров и не мог поверить, что это ты, и в то же время мне почудилось, что нам было предначертано встретиться здесь этой ночью. Словно это предначертано нам с самого рождения.

— Пожалуйста, — прошептала Робин, — прошу тебя, не надо.

— Так-то лучше — «прошу тебя». Теперь я замолчу.

Но пока она работала, Манго внимательно рассматривал ее лицо. В корабельной аптечке, которую он держал в запирающемся шкафчике под койкой, Робин нашла почти все необходимое.

Доктор накладывала швы, и он ни разу не вздрогнул, не скривился от боли, а продолжал рассматривать ее.

— Сейчас вам нужно отдохнуть, — сказала она, закончив работу, и он лег на койку.

Теперь стало видно, что Сент-Джон неимоверно устал и измучен, и Робин ощутила прилив не то благодарности, не то жалости, не то какого-то другого чувства, которое, казалось ей, она давно сумела подавить.

— Вы спасли меня. — Она опустила глаза, не в силах больше смотреть на него, и занялась перекладыванием медикаментов в аптечке. — Я всегда буду вам благодарна, но всегда буду ненавидеть за то, что вы здесь делаете.

— А что я здесь делаю? — поддразнил он Робин.

— Покупаете рабов, — обвинила она. — Покупаете живых людей, как только что на невольничьих торгах купили меня.

— Да, но не за такую высокую цену, — согласился он и закрыл глаза. — По двадцать долларов золотом за голову — не слишком большая прибыль, уверяю вас.

Робин проснулась в крошечной каюте, той самой, в которой плыла через Атлантический океан, на той же самой узкой неудобной койке.

Это было похоже на возвращение домой. Первое, что она увидела, когда глаза привыкли к яркому солнечному свету, лившемуся из светового люка, был саквояж с медицинскими инструментами, остатками лекарств и ее личными вещами.

Доктор вспомнила негласный приказ, который Манго накануне вечером отдал помощнику. Видимо, ночью Типпу спустился на берег, и хотела бы она знать, за какую цену или какими угрозами он добыл чемоданчик!

Она быстро поднялась с койки, стыдясь своей нерасторопности; тот, кто принес саквояж, также наполнил свежей водой эмалированный кувшин. Робин с наслаждением смыла грязь, расчесала спутанные волосы и нашла поношенное, но чистое платье. Потом торопливо вышла из каюты и направилась к капитану. Если Типпу сумел раздобыть ее вещи, может быть, он нашел и ее людей, готтентотов и носильщиков, проданных с аукциона.

Койка Манго была пуста, в углу каюты валялся жилет и скомканная окровавленная рубашка, постель была смята. Она поспешно поднялась на палубу. Выйдя на солнечный свет, доктор увидела, что муссон дал лишь временную передышку: над горизонтом уже клубились грозовые тучи.

Она быстро огляделась. «Гурон» стоял посреди широкого устья реки, берега которой заросли манграми. Песчаной отмели и открытого моря не было видно; отлив шелестел по корпусу корабля и наполовину обнажил низкие глинистые берега.

На рейде стояли и другие суда, в основном большие багалы с парусной оснасткой, как у дхоу, излюбленные корабли арабских прибрежных торговцев. В километре ниже по течению стоял на якоре еще один корабль с полной парусной оснасткой, на нем развевался флаг Бразилии. Пока Робин смотрела, на корабле лязгнул кабестан, люди полезли по вантам и облепили реи. Судно собиралось в путь. Потом Робин сообразила, что на всех судах творится что-то необычное. От берега к стоящим на якоре дхоу усердно гребли небольшие шлюпки, даже на юте «Гурона» столпилась кучка людей.

Робин обернулась к ним; над всеми собравшимися возвышался Манго Сент-Джон. Его рука висела на перевязи, на искаженном лице не осталось ни кровинки, взгляд был страшен, темные брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он внимательно слушал одного из моряков. Капитан был так поглощен его словами, что не замечал Робин, пока она не приблизилась на несколько шагов. Сент-Джон обернулся к ней, и все вопросы замерли у нее на устах. Он хрипло произнес:

— Доктор Баллантайн, вы посланы нам Богом.

— Что вы хотите сказать?

— В загонах мор. Почти все покупатели пытаются сократить убытки и уходят.

Он взглянул вниз по реке, туда, где бразильская шхуна уже поставила зарифленный грот и кливер и мчалась к открытому морю. Почти на всех судах тоже кипела работа.

— Но у меня на берегу откармливается тысяча первоклассных рабов, и будь я проклят, если сбегу. По крайней мере пока не разберусь, в чем дело.

Робин уставилась на него. В мозгу вихрем пролетали сомнения и страхи. «Мор» — слово непрофессиональное, оно может означать все, что угодно, от «черной смерти» до сифилиса — «французской язвы», как его называли.

— Я сейчас же спущусь на берег, — сказала доктор, и Манго Сент-Джон кивнул:

— Я так и думал. Я пойду с вами.

— Нет. — Ее тон не допускал возражений. — Вы повредите своей ране, к тому же вы сейчас ослаблены и легко станете добычей мора, каким бы он ни был. — Доктор взглянула на Типпу. Его лицо от уха до уха перерезала лягушачья ухмылка, и он встал рядом с ней.

— Ей-Богу, мэм, у меня каких только болячек не было, — проговорил Натаниэль, маленький рябой боцман. — И ни одна меня не сгубила. — Он встал по другую руку от нее.

Робин сидела на корме, Типпу и Натаниэль — на веслах. Они гребли к берегу наперерез отливу, и по пути маленький боцман рассказывал ей, что они увидят на берегу.

— У каждого из работорговцев есть свой загон, который построили и охраняют его люди, — говорил он. — Черных пташек пригоняют португальцы, у них все и покупают.

Вслушиваясь в слова Натаниэля, Робин нашла ответы на все вопросы, тревожившие ее и Зугу. Вот почему Перейра так отчаянно пытался отговорить их вести экспедицию к югу от Замбези, вот почему, когда его попытки провалились, он напал на них с вооруженными бандитами. Он защищал торговые пути брата и места, где тот закупал рабов. Его вела не алчность и похоть, а вполне объяснимое стремление скрыть от посторонних глаз высокодоходное предприятие.

Она снова прислушалась к Натаниэлю.

— Каждый торговец на берегу откармливает товар, как свиней для рынка. Невольники набираются сил, чтобы переплыть океан, затем их проверяют, здоровы ли они и не занесут ли на борт заразу. Здесь двадцать три загона, некоторые маленькие, человек на двадцать или около того, загоны принадлежат мелким торговцам, а вон там — большие, как у «Гурона», там в клетках держат по тысяче и больше отменных черных пташек. Мы уже поставили в трюме «Гурона» палубы для невольников и со дня на день готовились взять их на борт, но теперь…

Натаниэль пожал плечами, поплевал на мозолистые ладони и снова налег на весла

— Натаниэль, ты христианин? — тихо спросила Робин.

— А как же, мэм, — гордо ответил Натаниэль, — самый что ни на есть добропорядочный.

— Как, по-твоему, Господь одобряет то, что вы делаете с этими несчастными?

— Рубящие дрова и черпающие воду, мэм, как говорит Библия. Так велел им Господь, — ответил ей побитый ветрами моряк, и ответил так бойко, что она сразу поняла, что ответ вложили ему в уста, и догадалась кто.

Они достигли берега Типпу повел их к загонам. Робин шла посередине, сзади шел боцман с ее саквояжем в руках.

Капитан Манго Сент-Джон избрал для своего загона лучшее место, на возвышенности, в отдалении от реки. Сараи были построены добротно, с дощатым полом, приподнятым над землей, и крепкими крышами из листьев сабаля.

Часовые с «Гурона» не дезертировали, что говорило о дисциплине, поддерживаемой Манго Сент-Джоном. Рабы в бараках были явно отобраны со знанием дела. Все мужчины и женщины были хорошо сложены, в медных кастрюлях булькала мучная похлебка, животы у всех были полны, а кожа блестела.

По указанию Робин людей выстроили в ряд, и она быстро осмотрела несчастных. Некоторых с недомоганиями она отметила, чтобы вылечить позже, но опасных симптомов доктор не выявила.

— Здесь мора нет, — решила Робин. — Пока.

— Пошли! — сказал Типпу.

Помощник капитана повел ее через пальмовую рощу. Следующий барак был покинут хозяевами, которые построили его и наполнили товаром. Рабы уже голодали, внезапное освобождение привело их в смятение.

— Вы свободны, — сказала им доктор. — Возвращайтесь в свою страну.

Робин сомневалась, поняли ли они ее. Рабы сидели на корточках в грязи и тупо смотрели на белую женщину. Похоже было, что они потеряли способность самостоятельно мыслить и действовать, и Робин поняла, что они никогда не смогут совершить обратный путь по Дороге Гиены, даже если переживут надвигающуюся эпидемию.

Мисс Баллантайн захлестнул ужас: она осознала, что без хозяев эти несчастные обречены на медленную смерть от голода и болезней. Уходя, хозяева опустошили кладовые, и ни в одном из бараков, которые они посетили этим утром, не осталось ни чашки муки, ни горсти зерна.

— Надо их накормить, — сказала Робин.

— У нас еды хватит только для себя, — нетерпеливо отрезал Типпу.

— Он прав, мэм, — подтвердил боцман. — Если мы накормим их, наши черные пташки будут голодать, а кроме того, все эти невольники — плохой товар, который и чашки муки не стоит.

Когда они вошли в следующий загон, Робин показалось, что наконец она нашла первые жертвы мора — низкие, крытые листьями загоны были битком набиты обнаженными простертыми телами. Их громкие стоны и плач надрывали душу, а запах разложения пленкой оседал в горле.

Типпу вывел ее из заблуждения.

— Китайские пташки, — проворчал он.

В первое мгновение доктор не поняла, в чем дело, и склонилась над ближайшим телом, но сейчас же резко выпрямилась. Несмотря на профессиональный опыт, на лбу выступил холодный пот.

Специальным указом пекинского императора запрещалось высаживать на берега Китая черных африканских рабов, если они не были лишены способности к воспроизводству. Император заботился, чтобы чужестранцы не доставляли хлопот будущим поколениям. Работорговцы считали наилучшим выходом кастрацию купленных рабов прямо в загонах, чтобы списать со счетов потери вследствие операции прежде, чем они повлекут за собой затраты на долгий путь.

Операция выполнялась жестоко: на корень мошонки накладывался турникет, всю мошонку отсекали одним ударом ножа и тотчас же прижигали рану раскаленным железом или горячей смолой. Болевой шок и последующее омертвение убивали до сорока процентов подвергшихся операции, но цена за голову каждого выжившего поднималась так высоко, что работорговцы невозмутимо относились к неизбежным потерям.

Робин ничего не могла сделать для этих несчастных. Горе и страдания переполняли ее душу, и она брела по грязной тропе, спотыкаясь и обливаясь слезами. В следующем загоне, ближайшем к центральной площади с аукционным помостом, доктор нашла первые жертвы мора.

Работорговцы и здесь покинули загоны. Полутемные бараки были набиты обнаженными людьми. Одни неподвижно сидели на корточках, другие лежали на мокром земляном полу, согнув колени, и дрожали от лихорадочного озноба, не в силах подняться из лужи собственных нечистот. Бредовый говор и стоны наполняли воздух гудением — так в Англии жарким летним днем жужжат насекомые.

Доктор коснулась молодой девушки, едва достигшей зрелости. Ее кожа буквально обжигала, голова беспрерывно перекатывалась из стороны в сторону, она была без сознания, изо рта вылетали бессвязные обрывки речи. Робин провела пальцами по обнаженному вздутому животу и сразу нащупала под горячей кожей плотные бугорки, похожие на дробинки. Сомнений не оставалось.

— Оспа, — сказала доктор, и Типпу испуганно попятился. — Подожди снаружи, — велела она ему, и помощник капитана с видимым облегчением быстро вышел.

Она посмотрела на Натаниэля. Робин давно заметила на его морщинистой загорелой коже мелкие ямки-шрамики, и теперь в его лице не было страха.

— Когда? — спросила доктор.

— В детстве, — ответил боцман. — Она убила маму и братьев.

— Нужно кое-что сделать, — приказала Робин.

В темной вонючей хижине мертвые валялись вперемежку с живыми, и на некоторых телах, горячих, как печка, оспа уже расцвела пышным цветом. Они нашли больных на всех стадиях болезни. Узелки под кожей перерастали в пузырьки, наполненные прозрачной светлой жидкостью, те превращались в гнойники, которые лопались, выбрасывая струйку густого, как желток, вещества.

— Эти выживут, — сказала Робин Натаниэлю. — Болезнь исторгается из их крови.

Она нашла мужчину, чьи открытые язвы уже покрылись корками. Натаниэль держал его, а Робин сдирала корки шпателем и складывала в широкогорлую бутыль, в которой когда-то хранился порошок хинина.

— Этот штамм передает болезнь в ослабленной форме, — нетерпеливо объясняла Робин и впервые в жизни заметила в крапчатых глазах Манго Сент-Джона страх. — Турки впервые использовали этот метод двести лет назад.

— Я бы предпочел уплыть от нее подальше, — тихо сказал Сент-Джон, взирая на закупоренную бутыль, до половины наполненную мерзостной желтой слякотью с вкраплениями крови.

— Бесполезно. Инфекция уже на борту. — Доктор твердо покачала головой. — Через неделю или даже меньше «Гурон» превратится в зловонный чумной корабль, переполненный умирающими.

Манго отвернулся и подошел к планширу. Он стоял, сжав одну руку в кулак за спиной — другая еще висела на перевязи, — и смотрел на берег, где среди мангров виднелись крыши загонов.

— Вы не можете оставить здесь этих несчастных, — сказала Робин. — Они умрут с голоду. Я в одиночку не сумею раздобыть им пропитание. Вы за них в ответе.

Капитан ответил не сразу. Помолчав, он повернулся и с любопытством всмотрелся в ее лицо.

— Если «Гурон» отчалит с пустыми трюмами, останетесь ли вы здесь, на зараженном лихорадкой и оспой берегу, чтобы ухаживать за полчищами обреченных дикарей? — спросил он.

— Конечно. — В ее голосе слышалось нетерпение, и Сент-Джон наклонил голову. Глаза больше не насмехались, в них появилась рассудительность, даже, пожалуй, уважение.

— Если вы не хотите остаться из простой человечности, останьтесь хотя бы из корыстного интереса. — Ее голос звенел от презрения. — Тут человеческого скота на миллион долларов, и я спасу их для вас.

— Вы спасете их, чтобы продать в рабство? — допытывался он.

— Лучше рабство, чем смерть, — ответила она. Манго Сент-Джон снова отвернулся от нее, медленно прошелся по юту, задумчиво нахмурившись и попыхивая длинной черной сигарой. За его спиной рассеивались облачка табачного дыма. Робин и половина команды «Гурона» следили за ним, одни со страхом, другие со смирением.

— Вы говорите, что сами подверглись этой… этой штуке. — Его взгляд то и дело с ненавистью и восторгом устремлялся на бутылочку, стоявшую посередине штурманского столика.

Вместо ответа Робин закатала рукав рубашки и показала хорошо заметный глубокий шрам на предплечье.

Капитан колебался еще с минуту, и она настойчиво продолжила:

— Я внесу вам ослабленный штамм болезни, который потерял свою силу, пройдя через тело другого человека, а не смертоносную форму, которую вы вдыхаете вместе с воздухом и которая убьет почти всех.

— А это не опасно?

Она помедлила и твердо ответила:

— Риск есть всегда, но в сто, нет, в тысячу раз слабее, чем если вы подхватите болезнь из воздуха.

Резким движением Манго Сент-Джон разорвал зубами левый рукав и протянул ей руку.

— Давайте, — сказал он. — Но, Бога ради, сделайте это побыстрее, пока храбрость не покинула меня.

Доктор провела скальпелем по гладкой загорелой коже предплечья, и на руке выступили алые капельки крови. Капитан не поморщился, но, когда она опустила скальпель в бутылку и подцепила каплю зловонной желтой мерзости, побледнел и дернулся, словно хотел вырвать руку, потом с видимым усилием овладел собой. Робин втерла гной в небольшую ранку.

— Теперь все остальные. — Его голос охрип от ужаса и отвращения. — Все до единого, — приказал капитан разинувшим рты морякам.

Кроме Натаниэля, на корабле было еще трое перенесших болезнь, их лица на всю жизнь остались испещренными мелкими оспинами.

Четыре человека не успевали помогать доктору ухаживать за тысячами рабов, и смертность оказалась гораздо выше, чем она ожидала. Может быть, эта форма болезни была особенно смертоносной, может быть, чернокожие из глубины континента не обладали той же сопротивляемостью, что европейцы, многие поколения предков которых имели дело с оспой.

Робин втирала в царапины на их руках засохший гной, работая весь день до сумерек и потом — при свете фонаря, и они подчинялись с тупой покорностью рабов, которую она находила отталкивающей и достойной презрения, но тем не менее эта покорность значительно облегчала работу.

Реакция наступала через несколько часов — рука опухала, начиналась лихорадка и рвота. Доктор шла в другие покинутые хозяевами бараки, чтобы собрать новые порции отвратительного гноя с тел несчастных, которые пережили оспу и умирали от голода и небрежения, — Робин пришлось смириться с тем, что ее сил и времени хватит только для ухода за теми, кто лежал в загонах «Гурона», примириться с тем, что еды хватит только для них. Она не позволяла себе обращать внимание на крики и мольбы, на безмолвные взгляды умирающих, по иссохшим лицам которых из открытых оспин струился гной.

Даже в своем бараке, работая впятером день и ночь, час за часом, они могли в период наиболее острой реакции на прививку уделить каждому из невольников лишь мимолетное внимание, раз в день дать немного холодной липкой похлебки из муки и кружку воды. Тем, кто пережил этот период, предоставляли самим заботиться о себе, ползти к ведру за водой или заглатывать комки густой мучной каши из кучек, которые Натаниэль раскладывал на деревянные блюда между рядами неподвижных тел.

Когда некоторые из них достаточно окрепли и смогли встать на ноги, им дали работу — складывать разлагающиеся тела своих менее удачливых товарищей на лафет и вывозить из загона. Не было ни малейшей возможности похоронить или сжечь эти тела, их было слишком много даже для разжиревших стервятников. Трупы сваливали в кучу в кокосовой роще с подветренной стороны от загонов и возвращались за новыми.

Дважды в день Робин подходила к берегу реки, окликала вахтенных на палубе «Гурона», и за ней присылали вельбот. Больше часа она проводила в кормовой каюте.

Манго Сент-Джон перенес прививку пугающе тяжело, может быть, потому, что его ослабила ножевая рана. Рука распухла и увеличилась почти в два раза, царапина, в которую Робин внесла инфекцию, превратилась в ужасную язву, покрытую толстой черной коркой. Его терзала лихорадка, кожа стала обжигающе горячей, тело, казалось, плавится и оплывает с могучего скелета, как восковая свеча.

Типпу тоже изнемогал от сильнейшей лихорадки, его рука чудовищно распухла, но никакой силой нельзя было заставить его покинуть свой пост у койки Манго.

Робин знала, что помощник с капитаном, что он заботится о нем, и ей становилось легче. Он был непривычно бережен с ним, чуть ли не как мать с ребенком. А ей нужно было возвращаться на берег, к тысячам страдальцев в переполненных бараках.

На двенадцатый день доктор поднялась на борт «Гурона». Типпу встретил ее у трапа, и на лице его сияла широкая лягушечья ухмылка, какой она не видела уже давно. Робин поспешила в каюту и поняла, чему он улыбался.

Манго, худой и бледный, сидел, опираясь на подушки, его губы пересохли, под глазами багровели темные синяки, словно его избили тяжелой дубинкой, но взгляд был ясен, а кожа прохладна.

— Боже милостивый, — прохрипел он. — Ты ужасно выглядишь!

Ей захотелось расплакаться от радости и печали. Она промыла и перевязала заживающую язву на предплечье и собралась уходить, но он взял ее за руку.

— Ты убиваешь себя, — прошептал Сент-Джон. — Когда ты спала в последний раз и сколько времени?

Только при этих словах она поняла, как сильно измучена. В последний раз она спала два дня назад, и то всего несколько часов. Палуба «Гурона» покачнулась и накренилась у нее под ногами, словно они очутились в открытом море, а не стояли на якоре в устье тихой реки.

Манго осторожно уложил Робин на койку рядом с собой, и у нее не было ни сил, ни желания сопротивляться. Он уложил голову мисс Баллантайн себе на плечо, и она уснула в ту же минуту. Последним, что она запомнила, были его пальцы, поглаживающие темные локоны у нее на висках.

Робин проснулась и виновато подскочила, не зная, долго ли проспала, и, еще не до конца проснувшись, вырвалась из рук Манго Сент-Джона, откинула волосы с глаз и безуспешно попыталась пригладить смятую, влажную от пота одежду.

— Мне надо идти! — выпалила она.

Сколько несчастных умерло, пока она спала? Прежде чем Манго успел ее удержать, доктор уже карабкалась по трапу на палубу и звала Натаниэля, чтобы тот отвез ее на берег.

Несколько часов сна освежили ее, и Робин с живым интересом оглядывала устье реки. Она впервые заметила, что кроме «Гурона» на якоре стоит еще одно судно. Это была небольшая багала с парусной оснасткой того же типа, что у дхоу, невольничий корабль для прибрежной торговли, такой же, как тот, с которого она спасла Юбу. Повинуясь внезапному порыву, Робин велела Натаниэлю причалить к его борту. На ее зов никто не ответил, и она поднялась на борт. Было ясно, что судно, не успев отплыть, было охвачено мором; может быть, именно отсюда болезнь и проникла на берег.

Доктор обнаружила на борту то же самое, что видела на берегу, — мертвых, умирающих и тех, кто может поправиться. Пусть они работорговцы, но она все-таки была врачом и давала клятву Гиппократа. Робин мало что могла сделать, но сделала все, что было в ее силах, и капитан-араб, больной и слабый, благодарил ее, лежа на циновке на открытой палубе.

— Да пребудет с вами Аллах, — шептал араб, — и да позволит он мне когда-нибудь отплатить за вашу доброту.

— И пусть Аллах укажет вам ошибочность вашего пути, — язвительно ответила ему Робин. — До ночи я пришлю вам свежей воды, но сейчас меня ждут другие несчастные, более заслуживающие моей заботы.

В последующие дни эпидемия развивалась своим неизбежным чередом. Слабые умирали, некоторые, снедаемые жаждой, выбирались из заброшенных бараков, ползли к глинистым отмелям в устье реки и наполняли животы соленой водой. От соли, попавшей в кровь, их тела скручивали чудовищные судороги, безумные вопли разносились над водой, как крики морских птиц, пока их не обрывал наступающий прилив. Поверхность реки бурлила от крокодилов, которые поднимались по течению, чтобы собрать свой чудовищный урожай.

Другие уползали в леса и рощи, и их, еще живых, окутывал красный покров из свирепых кочевых муравьев. Наутро их обглоданные скелеты сверкали белизной.

Кое-кто из выживших, вняв советам Робин, побрел на запад. Может быть, хоть кто-нибудь из них сумеет пройти длинный опасный путь и вернуться в опустевшие деревни разоренной страны, надеялась она.

Однако почти все выжившие после оспы были слишком слабы, чтобы куда-то идти, и совсем пали духом. Они оставались в жалких вонючих бараках, в полной зависимости от Робин и ее помощников, подававших им каждый глоток воды и мучной похлебки, и смотрели бессмысленными глазами больных зверей.

Кучи трупов в пальмовых рощах росли все выше, вонь становилась невыносимой. Робин слишком хорошо понимала, что последует дальше.

— Фронтовой мор, — объяснила доктор Манго Сент-Джону. — Он всегда начинается там, где не хоронят мертвых, где реки и колодцы забиты трупами. Если это начнется сейчас, не выживет никто. Все мы ослаблены и не сможем противостоять тифу и кишечным болезням. Пора уходить, мы спасли всех, кого могли. Нужно бежать, пока не начался новый мор, потому что это не оспа, от него нет защиты.

— Но почти все мои люди больны и слабы.

— В открытом океане они поправятся быстрее.

Манго Сент-Джон повернулся к Натаниэлю и спросил:

— Сколько рабов выжило?

— Больше восьмисот, спасибо госпоже.

— Завтра на заре начинаем грузить их на борт, — приказал он.

* * *

В ту ночь после наступления темноты Робин снова зашла к нему в каюту. Она не могла не прийти, и он ждал ее, Робин поняла это по мгновенно озарившей его лицо улыбке.

— Я уже начал бояться, что тебе больше нравится общество восьмисот больных рабов, — приветствовал он ее.

— Капитан Сент-Джон, я хочу снова воззвать к вам. Неужели вы, будучи христианином, откажетесь освободить эти бедные создания, дать им еды на обратный путь и проводить туда, откуда они…

Он перебил Робин. Его голос звучал легкомысленно, на губах блуждала все та же улыбка.

— А неужели ты так и не назовешь меня Манго? Так всегда и будешь звать капитаном Сент-Джоном?

Доктор не обратила внимания на его слова и продолжила:

— После всего, что они пережили, после ужасного похода с гор к побережью, после унизительного рабства и этого мора. Если вы согласитесь отпустить несчастных, я отведу их домой.

Капитан поднялся с брезентового кресла и подошел к ней. Из-за худобы и бледности американец казался выше, чем был на самом деле.

— Манго! — властно повелел Сент-Джон.

— Бог вас простит, я уверена, он простит ваши прошлые грехи против человечества…

— Манго! — прошептал Сент-Джон и положил руки ей на плечи.

Робин затрепетала, не в силах овладеть собой.

Капитан подвел ее к сундуку. Он был так худ, что Робин ощущала сквозь рубашку его ребра, она попыталась продолжить уговоры, но слова застряли у нее в горле. Он медленно склонился над ней, и доктор плотно зажмурила глаза и прижала руки к бокам, крепко стиснув кулаки.

— Скажи: Манго, — тихо приказал Сент-Джон и прижался к ней прохладными мягкими губами.

Ее трепет перешел в непроизвольную крупную дрожь. Под его поцелуем губы ее раскрылись, руки обвились вокруг его шеи.

— Манго, — всхлипнула она. — О Манго, Манго.

Ее приучали стыдиться обнаженного тела, но этот урок она усвоила плоховато, и со временем ее стыдливость улетучилась. Начало этому было положено в лекционных залах и анатомичках больницы Сент-Мэтью, продолжила дело Юба, маленькая голубка из племени матабеле. Ее неподдельный восторг перед собственной наготой передался Робин. Веселые купания, когда они по-детски резвились в прохладных зеленых водоемах, окончательно стряхнули с нее паутину стыдливости.

Теперь Манго Сент-Джон открыто восхищался ее телом, и это радовало Робин. Отнюдь не стыдясь, она наполнялась гордостью, неведомой доселе. Их любви уже не сопутствовала боль, между ними больше не было барьеров, и они, слившись воедино, то взлетали до гималайских высот, где дуют студеные ветры, то спускались в сладостные томительные глубины, где, казалось, тонули в меду, где все движения замедлялись, каждый вздох затягивался на целую вечность, где тела, влажные и горячие, теряли форму, как глина под руками малыша.

Ночь была коротка. Фитиль в лампе оплывал и коптил, но никто не позаботился его подрезать. Любовь словно наполнила их новой силой, прогнала лихорадку, слабость и изнеможение последних недель.

На рассвете на борт стали подниматься первые рабы, и звук их шагов вернул Робин к реальности, в тесную жаркую каюту на невольничьем корабле, стоявшем в устье реки, объятой миазмами лихорадки.

Она услышала шарканье босых ног и лязг невольничьих цепей; мужские голоса, грубые и нетерпеливые, все громче звучали на палубе у нее над головой.

— Поторопи их, а то будем загружаться всю неделю, — слышался голос Типпу.

Робин приподнялась на локте и посмотрела на Манго. Капитан лежал, закрыв глаза, но она знала, что он не спит.

— Теперь, — прошептала Робин, — теперь тебе ничего не остается, кроме как освободить их. После этой ночи ты стал другим, я знаю.

Ее захлестнула странная радость, рвение пророка, видящего перед собой новообращенного, за чью душу тот сражался с дьяволом и победил.

— Позови Типпу, — настаивала Робин, — и дай приказ освободить рабов.

Манго открыл глаза. Даже после долгой ночи, за которую ни один из них не сомкнул глаз, его взгляд был ясен. Резкую линию подбородка оттеняла свежеотросшая щетина, густая и темная. Он был великолепен, и она знала, что любит его.

— Позови Типпу, — повторила Робин, но он покачал головой тихо и немного растерянно.

— Ты все еще не поняла, — ответил Сент-Джон. — Это моя жизнь. Я не могу изменить ее, ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было.

— Восемьсот душ, — умоляла она, — и их спасение в твоих руках.

— Нет. — Американец снова покачал головой. — Ты ошибаешься, не восемьсот душ, а восемьсот тысяч долларов — вот что у меня в руках.

— Манго. — Ее губы еще не привыкли произносить его имя. — Иисус сказал, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царство Божье. Отпусти их, нельзя оценивать человеческие души в золоте.

Он рассмеялся и сел.

— С восемьюстами тысячами долларов я, если захочу, куплю себе дорогу на небеса, но, между нами, моя крошка, это, пожалуй, ужасно скучное место. Вот с дьяволом у меня найдется о чем поговорить.

В его глазах снова заплясала насмешка, Манго Сент-Джон свесил ноги с койки и, обнаженный, подошел к переборке и снял с деревянного крючка брюки.

— Что-то мы залежались в постели, — бодро сказал он. — Мне нужно следить за погрузкой, да и тебе пора начинать готовиться к отплытию. — Капитан застегнул брюки и заправил в них рубашку. — На погрузку уйдет три дня, и я буду признателен, если ты проследишь за бочонками с водой. — Сент-Джон сел на край койки и, натягивая сапоги, холодным деловым тоном принялся подробно рассказывать ей, какие меры она должна принять, чтобы рабы благополучно перенесли путешествие. — У нас неполная загрузка, значит, будет легче прогуливать их на палубе и поддерживать чистоту в трюмах. — Он поднялся и взглянул на нее сверху вниз.

Порывисто, как вспугнутый олененок, Робин откинула одеяло, встала на колени на краю койки и обеими руками обняла его за талию.

— Манго, — страстно прошептала она, — не надо так меня мучить. — Она прижалась щекой к груди и даже через полотняную рубашку ощутила жесткие завитки волос — Я больше не могу идти вразрез с Богом и своей совестью. Если ты не освободишь этих несчастных, я не смогу выйти за тебя замуж.

Его лицо мгновенно потемнело, стало суровым и озабоченным. Сент-Джон поднял руку и погладил густые рыжеватые локоны, еще влажные и растрепанные после ночи любви.

— Бедная моя крошка, — беззвучно, одними губами произнес он, но ее лицо было прижато к его груди, и Робин не видела, что губы Манго шевельнулись. Он глубоко вздохнул. В глазах еще сквозило сожаление, лицо оставалось печальным, но голос звучал весело и небрежно. — Тогда я тем более не собираюсь отпускать ни одного из них — иначе что скажет моя жена?

Его слова дошли до нее лишь через несколько секунд. Все тело Робин содрогнулось, руки на мгновение сжались у него на талии и медленно ослабли. Она выпустила его. Потом опустилась на пятки и, сидя нагая посреди неубранной койки, взглянула на него опустошенно и недоверчиво.

— Вы женаты? — услышала она собственный голос, доносившийся словно издалека, с другого конца длинного пустого коридора.

Манго кивнул.

— Вот уже десять лет, — тихо ответил он. — Французская дама из аристократической семьи, кузина Луи Наполеона. Женщина величайшей красоты, родившая мне трех сыновей; они с нетерпением ждут моего возвращения в Бэннерфилд. — Сент-Джон помолчал и добавил с бесконечной печалью: — Прости, дорогая, мне и в голову не приходило, что ты не знаешь. — Он хотел коснуться ее лица, но Робин отпрянула, словно у него в руках была ядовитая змея.

— Прошу тебя, уйди, — прошептала она.

— Робин… — начал Сент-Джон, но та отчаянно затрясла головой.

— Нет, — сказала она — Не говори ничего. Просто уйди. Уходи! Пожалуйста, уйди.

Робин заперла за собой дверь каюты и села к матросскому сундучку, служившему ей письменным столом. Слез не было. Сухие глаза горели, словно обожженные ветром пустыни. У нее осталось очень мало бумаги, пришлось вырвать последние страницы из дневников. Листы слиплись от плесени, покоробились в сухой жаре высокогорий и влажности залитой муссонами прибрежной полосы.

Она тщательно разгладила первую страницу на крышке футляра для письменных принадлежностей, опустила перо в тушь — у нее осталось всего полбутылочки — и спокойной, недрожащей рукой начала писать. «16 ноября 1860 года. На борту невольничьего судна „Гурон“». Тем же ясным, неторопливым почерком она продолжила:

«Дорогой капитан Кодрингтон!

Моя вера во всемилостивейшее Провидение, в единственного истинного Бога и его сына, Спасителя нашего Иисуса позволяет мне надеяться, что это письмо попадет в Ваши руки не слишком поздно, и у Вас останется время, чтобы действовать.

Пережив множество невероятных приключений и несчастий, я осталась без друзей и защитников, во власти гнусного американского рабовладельца и работорговца Манго Сент-Джона. Против воли и против совести я вынуждена служить врачом на его печально знаменитом судне, которое в настоящий момент готовится к отплытию в путешествие вокруг мыса Доброй Надежды, через Атлантический океан в один из портов южных штатов Америки.

Пока я пишу это письмо, с палубы у меня над головой и из трюма доносятся скорбные голоса. Несчастных созданий, восемьсот Богом забытых душ, одетых лишь в цепи, грузят на борт и запирают в трюме на все время плавания, которого многие из них не переживут.

Мы стоим на якоре в устье потаенной реки, закрытом со стороны моря сетью извилистых проток и мангровыми болотами, — идеальное укрытие для ведения грязных дел.

Однако мне удалось ознакомиться с корабельными картами и из пометок штурмана узнать название реки и ее точное местоположение. Река называется Рио-Саби, она расположена на 20°58' южной широты и 35° 03' восточной долготы.

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы задержать отплытие судна, хотя в настоящий момент не могу придумать, что мне предпринять. Если это письмо дойдет до Вас вовремя, для офицера Вашей смелости и опыта не представит трудностей перекрыть устье реки и захватить этот корабль, когда он попытается выйти в открытое море.

Если мы отплывем до Вашего прибытия, заклинаю Вас следовать тем же курсом, каким капитан «Гурона» обогнет мыс Доброй Надежды, а я буду молить Бога послать нам встречный ветер и неблагоприятную погоду, чтобы Вы смогли догнать нас».

Далее Робин изложила рассказ о своем пленении, об эпидемии, опустошившей загоны, о своем страхе и ненависти к работорговцам, приложила подробное описание их варварств и жестокостей и внезапно поняла, что ее отчет уже занял много страниц. Она начала последний абзац:

«Вы имели любезность выразить свою уверенность в том, что наши судьбы неким таинственным образом соединены. Я знаю, что Вы разделяете мою ненависть к этой гнусной торговле, и по этим причинам я беру на себя смелость воззвать к Вам, будучи уверенной, что Вы прислушаетесь к моему крику боли».

Робин снова прервалась, торопливо порылась в пенале и достала сережку, парную с той, которую она так много месяцев назад подарила Клинтону Кодрингтону.

«Прилагаю к письму знак моей дружбы и веры. Надеюсь, Вы его узнаете. Я каждый день буду всматриваться в море, ища на горизонте паруса Вашего замечательного корабля, спешащего в трудную минуту прийти на помощь мне и другим несчастным, ставшим моими невольными спутниками в этом окаянном, чудовищном путешествии».

Мисс Баллантайн поставила свою размашистую подпись и зашила сложенные страницы вместе с дешевой сережкой в лоскут грубой парусины.

Послать это письмо она могла только по одному адресу. Клинтон говорил, что у него есть приказ посетить остров Занзибар, и она знала, что консул Ее Величества на этом острове — человек твердый и цельный, убежденный противник работорговли, один из немногих, о ком ее отец, Фуллер Баллантайн, писал с симпатией и уважением.

Закончив работу, Робин спрятала небольшой парусиновый пакет за пояс юбки и вышла на палубу. Манго Сент-Джон, исхудавший и бледный, стоял на юте. Он шагнул к ней, но доктор сразу же отвернулась.

— Натаниэль, — окликнула она боцмана. — Я хочу посетить багалу. — Робин указала на арабскую дхоу, до сих пор стоявшую на якоре ниже «Гурона» по течению.

— Они готовятся поднять парус, мэм. — Натаниэль поднес ладонь ко лбу. — Отплывут раньше, чем мы успеем…

— И отплывут, если вы будете продолжать болтать, — отрезала Робин. — Прежде чем они уйдут, я должна проверить, не нужно ли им чего-нибудь.

Натаниэль взглянул на капитана. Мгновение поколебавшись, Манго согласно кивнул и отвернулся, продолжая наблюдать, как на борт сплошным потоком поднимаются рабы.

Капитан-араб, у которого едва хватило сил занять свое место у румпеля, приветствовал доктора с уважением и внимательно выслушал.

Натаниэль ждал ее в гичке, находившейся ниже палубы дхоу, и потому не мог видеть, что происходит на борту. Робин, убедившись, что случайный наблюдатель с «Гурона» не сможет их заметить, передала арабу брезентовый пакет, сопроводив его золотым английским совереном.

— Человек, которому вы доставите пакет, даст вам еще один соверен, — сказала она.

Араб попробовал монету на зуб и, тускло улыбнувшись, засунул ее в складки тюрбана.

— А я матабеле. Индуна двух тысяч воинов. Мое имя — Ганданг, сын Мзиликази, сына Зулу, и я пришел с блестящим копьем и красным сердцем.

Зуга с трудом понял слова молодого воина: он говорил быстро, интонации были непривычны для майора, но намерения индуны не оставляли сомнений. Голос его звучал твердо, с убийственной решимостью, кольцо длинных черных щитов стояло несокрушимо.

Зуга невольно выпрямился, расправил ноющие мышцы и, не дрогнув, встретил взгляд индуны. Они смотрели друг на друга, и Зуга поймал себя на том, что напрягает всю свою волю, все силы души, чтобы остановить руку индуны, сжимавшую копье. Майор знал, что стоит только взмахнуть широким блестящим лезвием, и две сотни ама-дода хлынут в крошечный лагерь. Все закончится очень быстро, сопротивление, которое смогут оказать Зуга и его маленький отряд, будет столь ничтожно, что победители даже не удостоят их последней милости и не удосужатся вспороть им животы.

Он знал, что лишь его твердый взгляд и бесстрашный вид сдерживают копье матабеле, но пауза затягивалась. В любую секунду мог прозвучать боевой клич. Нужно решать, что делать дальше и какие слова произнести в следующий миг, решать так серьезно, словно от этого зависит его жизнь, да, в сущности, так оно и было.

Ганданг с бесстрастным лицом разглядывал странного бледнолицего человека и, возможно, впервые за все годы, проведенные на службе у отца, не знал, что делать.

Человек, называвший себя Бакела, упомянул знакомые имена Тшеди и Манали; их с почтением произносил его отец, но это само по себе не смогло бы остановить его руку, приказ короля был ясен: всякий, кто ступит на Выжженные земли, должен умереть. Его останавливало не только это. Индуна знал, кто этот человек. О нем рассказывала девушка, которую он вскоре возьмет в жены. Белый человек был братом женщины, препоручившей Юбу его заботам. Эту женщину она называла амекази — матерью.

Лежа рядом с ним на циновке, Юба рассказывала о человеке по имени Бакела. Она говорила о нем с восторгом и благоговением, говорила, что он могучий охотник на слонов, воин, которому оказывает почести всемогущая королева, живущая далеко за широкими морями. Юба говорила, что этот Бакела — ее друг и защитник.

Поэтому Ганданг и не торопился отдать приказ:

— Булала! — Убейте их!

Индуна из племени матабеле никогда не прислушивается к женским словам и капризам. Даже если у него пятьдесят жен, их голоса для него все равно что бормотание волн на камнях в узких стремнинах реки Ньяти, мужчина не должен обращать на них внимания; по крайней мере, никто не должен видеть, что он к ним прислушивается.

Юба странствовала по неизвестным местам, рассказывала о чудесах и колдовстве, и Ганданг, делая вид, что не слушает, на самом деле слушал очень внимательно и был поражен. Девушка оказалась не только хорошенькой и высокородной, но и весьма благоразумной, чем резко отличалась от глупых сверстниц, жеманно хихикающих при виде мужчин.

Ганданг знал, что индуна из племени матабеле никогда не прислушивается к женским словам и капризам, если только эти слова не произносит ночью на циновке старшая жена, давно доказавшая свое здравомыслие.

В таком случае не прислушиваться просто глупо, ибо старшей жене под силу сделать жизнь мужчины невыносимой, даже если этот мужчина — индуна двух тысяч воинов и любимый сын самого могущественного монарха Африки.

Превратив красивое темное лицо в бесстрастную маску и скрывшись за ней, Ганданг лихорадочно размышлял. Интуиция и слова Юбы предостерегали его, что убить этого человека было бы глупостью, однако воины за спиной знали его долг, и, если он не выполнит приказ, его нерешительность тотчас же истолкуют как слабость и доложат о его предательстве королю.

Человек в лохмотьях сделал шаг вперед. Держался он до смешного высокомерно. В неподвижном взгляде его странных голубых глаз Ганданг не заметил ни тени страха.

— Я прибыл с посланием к великому королю Мзиликази, повелителю народа матабеле, и принес ему приветствие от белой королевы, живущей за морем.

При этих словах Гандангу стало немного легче. Человек говорил на языке его народа, хоть и со странным акцентом, и вполне вероятно, что он действительно посланник. Также нет ничего странного в том, что его королева ищет защиты и милости у такого могучего короля, как его отец, и что она в своем неведении отправила посланника через Выжженные земли, а не по открытой дороге с юга. Зуга увидел, что выражение глаз индуны изменилось, в его решимости появилась легкая трещинка.

— Погоди, — сказал майор. — У меня для тебя кое-что есть.

В шкатулке для письменных принадлежностей Зуга до сих пор хранил внушительные рукописные письма, запечатанные восковыми печатями и перевязанные алыми ленточками, — их в обычном порядке предоставил ему заместитель министра иностранных дел.

«От имени Ее Британского Величества, правительницы Великобритании и Ирландии, поборницы веры, — представителям всех иностранных правительств и всем, кого это касается.

Настоящим требуем, чтобы достопочтенному Моррису Зуге Баллантайну разрешался беспрепятственный проход повсюду и чтобы ему оказывалось всяческое содействие, буде ему таковое понадобится».

Зуга повернулся спиной к угрожающе застывшим рядам копьеносцев и медленно удалился сквозь пролом, служившим воротами в изгороди из колючих ветвей.

Его ждал Ян Черут, лицо сержанта стало пепельным. Они с оруженосцами скорчились за колючей изгородью и оттуда следили за происходящим. На их лицах застыл такой ужас, что Зуга, глядя на них, даже осмелел.

— Бросьте оружие, — рявкнул он.

Они держали заряженные ружья со взведенными курками на изготовку, и малейшее прикосновение дрожащего пальца к спусковому крючку могло выпустить пулю, вслед за которой в лагерь хлынет волна разъяренных матабеле.

Внезапно Ганданг понял, что оказался в двусмысленном положении. Из безжалостного носителя королевской справедливости он превратился в робкого просителя, ожидающего за воротами колючей ограды, и с каждой секундой достоинство его падало.

За спиной он услышал, как один из его людей пошевелился, ассегай тихонько хлопнул по кожаному щиту. Люди начали беспокоиться, ощущая, как улетучивается их превосходство над горсткой голодных оборванцев, которых они окружили. Ганданг медленно обернулся и пронзил ряды холодным, как камень, взглядом. Они снова застыли.

— Ганданг, сын Мзиликази, индуна двух тысяч воинов! Подойди сюда.

Призыв из-за колючей изгороди прозвучал неожиданно и устрашающе громко, он раздался за миг до того, как Ганданг готов был потерять терпение и пустить в бой жаждущих крови воинов. Индуна подошел к воротам. Над головой Ганданга покачивались перья, походка его была исполнена достоинства, в гордой осанке чувствовалась сила и уверенность, и ни один человек не смог бы догадаться, что он не знает, как поступить. У ворот он на миг остановился, и, хоть его лицо не дрогнуло, а взгляд оставался таким же твердым, сын Мзиликази испытал глубокое облегчение оттого, что собственная мудрость и слова маленькой голубки остановили его копье.

Перед ним стоял человек невероятной красоты. Он только через несколько секунд узнал в нем оборванца, которого видел несколько минут назад. На человеке красовалась одежда алого цвета, того же глубокого оттенка, что грудка сорокопута, ярче свежепролитой крови. Одного этого хватило бы, чтобы у него перехватило дыхание, но это было не все. На груди и плечах сверкал в лучах утреннего солнца металлический узор, на поясе блестела пряжка, сделанная из того же металла. Пояс и косые полосы, перекрещивавшиеся на груди, ослепляли белизной, как крыло цапли. Высокий кивер спускался к переносице изящным острием, на лбу сияла кокарда, яркая, как солнечный восход.

Теперь у Ганданга не оставалось сомнений, что этот человек, бесспорно, великая личность, доблестный воин, как и предупреждала его Юба, и индуна поклялся себе впредь еще внимательнее прислушиваться к ее словам. Он вздрогнул от испуга, представив, что было бы, если бы он подчинился первому порыву и зарубил бы этого человека словно никчемного машона, пожирателя грязи.

Красавец в столь живописном наряде сделал шаг ему навстречу и приветственным жестом поднял руку к верхушке великолепного шлема. Ганданг инстинктивно отсалютовал в ответ, взметнув вверх острое копье.

— Я, Бакела, требую, чтобы мой подарок был передан твоему отцу, прославленному и победоносному Мзиликази, и чтобы ему сообщили, что я требую у него права на дорогу, — заявил человек на своем ужасающем синдебеле, и Ганданг принял у него из рук подарок — небольшой пакет, испещренный странными значками и перевязанный полосками материи такого красивого цвета, что они наполнили бы восторгом сердце самой тщеславной и капризной женщины.

— Все будет сделано по твоему приказу, — пообещал индуна.

В минуты противостояния с Гандангом Зуга соображал не менее лихорадочно, чем его противник-матабеле, и прикидывал собственные шансы на выживание. Столкнувшись с пограничным отрядом, он должен был отбросить всякую мысль о том, чтобы спастись бегством на юг. Даже если не считать того, что они окружены со всех сторон и сильно уступают в численности, майор знал, что человек без лошади не может опередить этих грозных воинов. Это были машины, идеально приспособленные для преследования и уничтожения врага.

Нельзя сказать, что эта встреча была для него совершенно неожиданной. Много раз за прошлые недели он просыпался среди ночи и, лежа на голой земле, в страхе размышлял, что же им делать, если настанет миг, подобный нынешнему.

Мысленно Зуга отрепетировал все свои действия — прежде всего нужно скрыть страх и выиграть время, потом удалиться и надеть парадный мундир, потом потребовать, чтобы его доставили в королевский крааль. Все шло так, как он предполагал, высокий индуна сказал: «Все будет сделано по твоему приказу», — и молодому Баллантайну пришлось еще раз напрячь волю, чтобы не выказать радостного облегчения. Он стоял в стороне, не проявляя ни малейшего интереса, а Ганданг тем временем отобрал из своего отряда пять самых быстроногих бегунов и диктовал им длинное послание, которое они должны выучить наизусть и доставить Мзиликази.

Послание начиналось с длинного перечня хвалебных титулов Мзиликази:

— Великий Черный Слон, Сотрясающий Землю своими шагами… — Далее шел пересказ деяний, совершенных Гандангом с того дня, как он покинул высочайший крааль в Табас-Индунас: поход на восток, битва в ущелье и смерть работорговца Бопы — все, что с ним случилось, вплоть до сегодняшней встречи с белым человеком. После цветистого описания великолепного наряда этого человека (Ганданг знал, что оно заинтересует отца) приводилось требование Бакелы «дать ему путь» в Табас-Индунас.

Избранные гонцы, каждый по очереди, рассказали длинное послание, и Зуга, стараясь не подать вида, с изумлением подметил, что каждый из них запомнил его слово в слово. Этим наглядно доказывалось, как развивается память у народа, не знающего искусства письма и чтения.

Ганданг вручил им запечатанный пергаментный конверт, содержавший рекомендательные письма Зуги, и гонцы, сидевшие на корточках, вскочили на ноги, отсалютовали индуне, выстроились цепочкой и побежали на запад.

Ганданг повернулся к майору:

— Ты останешься стоять здесь лагерем, пока король не пришлет ответа.

— И когда это произойдет? — спросил Зуга, и Ганданг сурово ответил:

— Когда король соблаговолит.

Зугу и его людей оставили в покое, никто им не досаждал. Хотя вокруг лагеря, карауля их днем и ночью, расположилась дюжина воинов-амадода из отряда матабеле, ни один из них не пытался проникнуть за колючую ограду. Личности и собственность пленников должны оставаться неприкосновенными, пока не будет получено разрешение убить их.

Основная часть отряда матабеле стала лагерем в полукилометре ниже по течению. Каждый вечер высокий индуна приходил к белому человеку, и они по часу и дольше сидели у костра напротив друг друга и вели неторопливые серьезные разговоры.

Дни ожидания сливались в недели, и двое мужчин постепенно начали испытывать друг к другу глубокое уважение, если не настоящую дружбу. Оба были воинами и легко находили общую тему для разговоров — рассказы о былых походах, о битвах и сражениях. Каждый признавал в другом силу и врожденную порядочность человека, живущего в согласии с законами своего общества, пусть даже законы эти сильно различались.

«Я считаю его джентльменом, — писал Зуга в своем дневнике. — Прирожденным джентльменом».

А Ганданг, лежа на циновке рядом с Юбой, коротко сказал:

— Бакела — это мужчина.

Ганданг позволил носильщикам Зуги выйти из лагеря, нарубить деревьев и нарезать листьев для обустройства хижин, так что впервые за много дней майор мог спать в тепле и сухости. Теплое жилье, а также вынужденная передышка от бесконечного похода быстро поправили его здоровье. Глубокая рана на щеке зажила чисто, оставив после себя блестящий розовый шрам. Плечо срасталось, синяки исчезали, и он мог ходить без костыля и не закреплять руку на перевязи. Через неделю он понял, что уже может стрелять из тяжелого ружья десятого калибра.

Однажды вечером майор предложил сыну короля поохотиться вместе, и индуна, который к этому времени устал от затянувшегося безделья не меньше Зуги, охотно согласился. Амадода Ганданга окружили стадо капских буйволов и погнали мычащую, охваченную паникой черную волну туда, где ждали Ганданг и Зуга. На глазах у Зуги стройный индуна поднялся во весь рост из укрытия, босиком, без щита побежал навстречу стаду и одним ударом ассегая убил матерого быка, вонзив широкий наконечник копья между ребрами позади вздымающегося плеча. Зуга знал, что у него самого для такого подвига не хватит ни умения, ни мужества.

Молодой воин, в свою очередь, видел, как Зуга вышел навстречу разъяренному слону, с ревом мчавшемуся на него. Грянул выстрел, зверь, подняв облако пыли, рухнул на колени. Он подошел к нему следом за Зугой и коснулся небольшой черной дырки в серой слоновой шкуре, зияющей в паре сантиметров выше первой кожной складки в верхней части хобота.

Индуна понюхал кончик указательного пальца и, почувствовав запах крови, тихо, но с силой произнес: «Дау!» — выражение глубочайшего восхищения. Молодой воин и сам имел ружье марки «Тауэр», изготовленное в Лондоне в 1837 году. Впервые получив в руки это оружие, он стрелял в буйвола, слона и машона. Все трое убежали сломя голову, но без единой царапины.

Он знал, что при стрельбе необходимо плотно закрывать рот и глаза и задерживать дыхание, а в момент выстрела прокричать заклятие, чтобы отпугнуть демона, живущего в пороховом дыму, иначе он проникнет через глаза или рот и овладеет стрелком. Чтобы послать ружейную пулю как можно дальше, необходимо также нажимать на спусковой крючок неожиданно и с убийственной силой, точно бросаешь копье. Кроме того, чтобы уменьшить отдачу, нужно не прижимать приклад к телу, а держать его в пяди от плеча. Ганданг строго соблюдал все меры предосторожности, но, несмотря на это, ему ни разу не удалось поразить ни зверя, ни человека, и он забросил ружье, предоставив ему покрываться ржавчиной, в то время как хорошо начищенный ассегай неизменно ярко блестел.

Поэтому он в полной мере оценил величие подвига, совершенного белым человеком с такой очевидной легкостью. С каждым днем, проведенным вместе, их взаимное уважение возрастало и почти переросло в дружбу. Почти, но не до конца, так как слишком глубока и непреодолима была разделявшая их пропасть в культуре и образовании, к тому же оба знали, что в любую минуту с запада может примчаться гонец с посланием от отца Ганданга «Булала умбуна! — Убейте белого!» — И оба знали, чем грозит этот приказ.

Баллантайн подолгу бывал в лагере один и использовал эти часы для того, чтобы как следует продумать аудиенцию у короля. Чем дольше он размышлял, тем амбициознее становились его планы. Воспоминания о древних заброшенных горных выработках превращали часы безделья в пытку, и, поначалу просто для развлечения, а потом с более серьезными намерениями, Зуга составил документ, озаглавленный так:

«Исключительная концессия на добычу золота и слоновой кости на суверенной территории Матабелеленд».

Он работал над этим документом каждый вечер, шлифуя и доводя его до совершенства, наивно полагая, что это придаст достоинство его творению. На человека, не сведущего в юриспруденции, такой стиль мог произвести впечатление:

«Настоящим я, Мзиликази, правитель Матабелеленда, здесь и далее именуемый участником договора, с одной стороны…».

Майор к своему полному удовлетворению, уже закончил документ, как вдруг в его плане проявился гибельный изъян. Мзиликази не сможет написать свое имя. Зуга размышлял над этим целый день, и наконец его осенило. Мзиликази к этому времени уже должен был получить запечатанный пакет. Алые восковые печати наверняка произвели на него огромное впечатление, а у Зуги в шкатулке для письменных принадлежностей хранились две непочатые палочки воска.

Зуга начал изобретать гербовую печать для короля Мзиликази. На задней стороне обложки дневника он набросал эскиз, источником вдохновения ему служил первый из хвалебных титулов короля:

«Великий Черный Слон, Сотрясающий Землю».

На эскизе Зуги в центре поля располагалось изображение слона с длинными приподнятыми бивнями и широко растопыренными ушами. По верхнему краю проходила надпись: «Мзиликази, Нкоси Нкулу». Вдоль нижнего края шел перевод: «Мзиликази, король матабеле».

Он проводил опыты с разными материалами, делал печать из глины, из дерева, но результаты его не удовлетворяли. Тогда на следующий день он попросил у Ганданга позволения послать отряд носильщиков во главе с Яном Черутом к заброшенной шахте Харкнесса — принести зарытую там слоновую кость.

После двух дней серьезных раздумий индуна согласился, но отправил сопровождать караван пятьдесят своих воинов, приказав убить всех при первом же намеке на побег или предательство. Ян Черут вернулся с четырьмя огромными бивнями, отпиленными у двух убитых слонов, и Зуга получил не только материал для королевской гербовой печати, но и подарок, который не стыдно поднести королю.

Слоновая кость высоко ценилась народом матабеле — они давно поняли ее значимость для торговли. Однако она была большой редкостью, так как даже самому смелому из мужчин не под силу убить слона копьем. Приходилось довольствоваться бивнями, взятыми у зверей, погибших естественной смертью, или у случайных жертв, попавших в охотничьи ямы.

Заметив, как изумился Ганданг при виде размаха и веса четырех бивней, майор принял решение. Самый большой и изящный бивень он подарит королю Мзиликази, если ему дозволят живым добраться до высочайшего крааля в Табас-Индунас.

Однако над молодым Баллантайном висела не только угроза королевского гнева: запас хинина иссякал, осталось всего несколько унций. Вокруг лагеря курились дымкой влажные болота, ежедневно пополняемые бесконечными дождями, и по ночам он даже ощущал запах несущих лихорадку испарений, что поднимались от стоячих вод и витали над лагерем. Тем не менее, чтобы кое-как свести концы с концами, ему пришлось уменьшить предохраняющую дозу горького порошка до весьма рискованного предела.

Бездействие и двойная угроза гибели от копья и от болезни изматывали нервы Зуги, и под конец он поймал себя на том, что строит самоубийственные планы сбежать от присмотра сторожей и пешком отправиться на юг. Он подумывал, не взять ли Ганданга в заложники и не соорудить ли из оставшихся двадцати килограммов пороха взрывчатый заряд такой силы, чтобы одним махом уничтожить весь вражеский отряд. Скрепя сердце он признал оба этих плана дурацкими и выбросил их из головы.

Однажды на заре отряд индуны снова пришел в лагерь. Зычный голос из-за колючей ограды разбудил Зугу. Он набросил на плечи меховую накидку, вышел в серую пелену ледяной измороси и пошлепал по красной грязи к воротам. С одного взгляда он понял, что король наконец прислал ответ. Вокруг лагеря стеной стояли ряды молчаливых матабеле, неподвижных, как статуи из эбенового дерева.

Зуга прикинул, быстро ли он сможет добраться до заряженного ружья, стоявшего возле койки в крытой листьями хижине у него за спиной, и понял, что его прирежут раньше, чем он успеет сделать хоть один выстрел. Тем не менее он знал, что все-таки попытается защищаться.

— Я вижу тебя, Бакела. — Из темных молчаливых рядов выступил индуна.

— Я вижу тебя, Ганданг.

— Прибыл королевский гонец… — Индуна немного помолчал, торжественный и суровый, и вдруг в сером свете зари блеснули его ровные белые зубы. — Король дает тебе путь и приглашает к себе в Табас-Индунас.

Мужчины облегченно улыбнулись друг другу — для обоих это означало жизнь. Король постановил, что Ганданг выполнил свой долг и правильно истолковал его приказ, Зуга же был принят как посланник, а не как враг.

— Отправимся немедленно. — Воин продолжал улыбаться. — До восхода солнца! — Их призывал к себе сам король, и дело не терпело ни раздумий, ни отлагательств.

Зуга разбудил лагерь.

— Сафари! — крикнул он. — Выступаем немедленно!

Природная деликатность и такт не позволяли Гандангу выставлять напоказ маленькую Юбу. Пока над белым мужчиной висела угроза смертного приговора, он не подпускал девушку к лагерю Зуги и не упоминал ее имени в разговорах с ним. Однако в ночь после первого дня путешествия в Табас-Индунас, когда они разбили лагерь, молодой воин привел Юбу в хижину Зуги. Она опустилась на колени и назвала его Баба — отец, а молодой воин сел между ними и, внимательно слушая, позволил им немного поговорить.

Зуга с жадностью выслушал новости о сестре и в полном молчании воспринял рассказ о смерти и похоронах Фуллера Баллантайна. Так все складывалось куда лучше, и Зуга уже готовился отдать собственную, весьма неискреннюю, дань памяти отца.

С облегчением узнав, что с Робин не случилось ничего плохого, Зуга гораздо меньше порадовался ее быстрому продвижению. С тех пор как Юба видела сестру в последний раз, прошло около трех месяцев, а тогда она была уже неподалеку от восточной горной гряды. Сейчас Робин наверняка достигла побережья и, возможно, находилась на борту португальского торгового судна на полпути к мысу Доброй Надежды и к Атлантике.

Он не знал, долго ли его продержит у себя король матабеле и на сколько потом затянется путешествие на юг Африки. Рукопись Робин попадет в Лондон по меньшей мере на год раньше его собственной.

Одна тревога майора сменилась другой, и на следующий день он изводил носильщиков, нагруженных тяжелой поклажей, требованиями не отставать от отряда. Однако его понукания ни к чему не привели, и они с трудом тащились позади бегущих рысцой воинов. Наконец Зуге пришлось просить Ганданга, чтобы он приказал собственным носильщикам помочь нести груз слоновой кости и куда более тяжелый тюк из коры и травы, в который была упакована гранитная птица, похищенная им с могилы царей.

С каждым днем пути на запад земля становилась суше, леса редели, их сменили ровные пастбища, кое-где поросшие акациями. Эти изящные деревья формой напоминали грибы, с их ветвей свисали большие, похожие на фасоль стручки, богатые белками, которые очень любят и дикие, и домашние животные.

Бесконечные изматывающие ливни остались позади, у людей поднялось настроение, и воины запели походный марш. Их отряд, как черная змея, скользил по прелестной, похожей на парк равнине, между голыми округлыми холмами-копи из гранита.

Вскоре они миновали первое из королевских стад. На равнине паслись небольшие горбатые коровы, происхождение которых скрыто в тумане веков; возможно, им вместе с пастухами потребовалось четыре тысячи лет, чтобы добраться сюда из долины Нила или с плодородных равнин, окруженных реками-близнецами Тигром и Евфратом.

Трава была густой и сочной, и гладкие бока коров лоснились. Даже здесь, в более сухой местности, дожди пролились на славу. Встречались животные самой разнообразной окраски: шоколадно-красные, черно-белые, рыжие, пегие, густо-черные и белоснежные. Они провожали колонну бегущих людей пустым воловьим взглядом, а мальчики-пастухи, обнаженные, если не считать крошечных фартуков-бешу, сбежались отовсюду и молча, распахнутыми глазами разглядывали воинов в перьях и с коровьими кисточками: они давно с горячим нетерпением ожидали дня, когда их самих призовут в полки и они последуют дорогой воинов.

Они достигли первого из поселений матабеле. Оно располагалось на берегу реки Иньяти. Ганданг пояснил, что здесь расквартированы его воины, импи Иньяти, и что это не самое большое из военных поселений. Поселок раскинулся вокруг центрального загона для скота, большого огороженного пространства, в котором содержалось десять тысяч голов из королевского стада. Хижины, крытые соломой, походили на ульи — этот традиционный тип жилища кочевое племя перенесло сюда из родного Зулуленда. Внешний частокол был сложен из стволов дерева мопане, глубоко врытых в землю, и представлял собой мощное оборонительное сооружение. Жители деревни высыпали на улицу поприветствовать возвращающийся отряд. Толпа, состоящая преимущественно из женщин и детей, запрудила обе стороны дороги; люди пели, смеялись и хлопали в ладоши.

— Почти все мужчины и девушки на выданье отправились в Табас-Индунас. В полнолуние начнется танец Чавала, весь народ соберется в краале короля. Мы отдохнем здесь одну ночь и снова отправимся в путь, чтобы к полнолунию добраться до Табас-Индунас.

Дорога из Иньяти на запад превратилась в оживленный тракт, весь народ шел в королевскую столицу на праздник первых плодов. Мужчины выступали в составе своих полков, отличавшихся друг от друга одеждой, украшениями и окраской боевых щитов. Шли седые ветераны, сражавшиеся на юге с басуто, гриква и бурами, шли молодые воины, жаждущие впервые пролить кровь. Им не терпелось узнать, в какую сторону по окончании праздника Чавала направит король их копье — в той стороне они обретут почет, славу, станут мужчинами, а возможно, найдут смерть.

Вперемежку с воинскими полками шли отряды молодых незамужних женщин. Встречаясь по дороге, девушки прихорашивались и хихикали, бросая на холостяков томные взгляды вишневых глаз, а юноши выпячивали грудь и скакали, изображая пантомиму битвы — гийя. Они показывали, как омоют копья в крови и завоюют привилегию «войти к женщинам» и взять жен.

С каждым днем пути в Табас-Индунас дорога все больше заполнялась народом, толпа мешала их продвижению. Иногда им приходилось по полдня ждать своей очереди у брода: полки гнали скот, который служил им пищей в пути, и тащили за собой обозы. Парадное облачение каждого воина, его перья и коровьи кисточки были тщательно упакованы и вручены для переноски молодому ученику — личному носильщику.

Наконец в знойный полдень, в разгар лета, небольшой отряд Зуги, увлекаемый людской рекой, поднялся на гребень холма и увидел перед собой королевский крааль и столицу страны матабеле.

Столица раскинулась на несколько квадратных километров на открытой равнине, у подножия гранитных холмов с голыми вершинами, по имени которых она и была названа Холмы Вождей. Самый дальний холм назывался Место Убиения — Булавайо: с его отвесных утесов сбрасывали приговоренных к смерти.

Частоколы, выстроенные концентрическими кругами, разделяли город на несколько частей. Повсюду средоточием жизни матабеле были огромные загоны для скота, скот был источником их благосостояния, и теперь, когда на праздник пригнали стада со всех окрестностей, все загоны были переполнены тучными разноцветными животными.

Стоя рядом с белым, Ганданг копьем указывал на городские достопримечательности и с гордостью описывал их. Были там целые районы, где располагались полки, еще не пролившие ни капли крови, кварталы незамужних девушек, места, где проживали семейные пары; хижины были одинакового размера и стояли в строгом геометрическом порядке, соломенные крыши золотом сверкали на солнце. Земля между ними была чисто выметена и плотно утоптана тысячами босых ног.

— Вон королевская хижина. — Индуна указал на огромное коническое сооружение, стоявшее особняком на отдельном огороженном дворе. — А вон там живут жены короля. — За высоким забором стояла сотня хижин поменьше. — Мужчину, который войдет в эти ворота, ждет смерть.

Ганданг привел Зугу в небольшую акациевую рощу, раскинувшуюся за пределами главного частокола. В нескольких шагах от нее протекал ручей. Впервые за несколько дней они выбрались из плотной толпы. Вся равнина вокруг городских стен была застроена временными жилищами прибывших отрядов, но участок вокруг рощи оставался свободным, словно простым людям вход туда был воспрещен.

— Когда я увижу короля? — спросил Зуга.

— Не раньше, чем кончится праздник, — ответил Ганданг. — Король должен пройти ритуальное очищение, но тебе оказана большая честь — он послал дары. — Острием копья сын Мзиликази указал на вереницу молодых девушек, выходящих из ворот частокола. Каждая из них с легкостью несла на голове, не поддерживая руками, большой глиняный горшок.

Девушки шли той особенной грациозной походкой, какая свойственна африканкам; они плавно переступали, выпрямив спину и неспешно покачивая бедрами, при каждом шаге крепкие незрелые яблоки их грудей весело подпрыгивали. Они вошли в небольшой лагерь Зуги в роще и опустились на колени, преподнося дары.

В некоторых горшках было густое просяное пиво, кислое и пузырящееся, в других — простокваша из коровьего молока — имаас, основной продукт питания нгуни, в третьих — большие ломти жирного мяса, жаренного на открытых углях.

— Эти дары — большая честь, — повторил Ганданг, сам явно удивленный щедростью короля. — Все-таки Тшеди, твой дед, был его верным другом.

Вскоре Зуга обнаружил, что на него снова навалилось безделье. Надо было чем-то заполнить долгие дни ожидания. Здесь, однако, никто не мешал ему бродить по городу и окрестностям, за исключением, разумеется, запретных мест — королевского двора и женских кварталов.

Он зарисовывал яркие картины предпраздничной суматохи. Днем, в разгар жары, берега реки были усеяны мужчинами и женщинами, их бархатисто-черная кожа блестела от воды — они купались и мылись перед танцами. На каждом дереве в радиусе нескольких километров были развешаны для просушки накидки и меха, перья и плетеные украшения. Легкий ветерок трепал и развевал их, стряхивая дорожную пыль.

Он проходил мимо стаек молодых девушек — они заплетали друг другу волосы, умащивали маслом и натирали разноцветной глиной, хихикали и махали Зуге руками.

Поначалу Зугу озадачивало, как при таком сборище народа будет поддерживаться гигиена, но потом он заметил, что за городскими стенами есть участок, заросший густым кустарником, и на заре и в коротких сумерках туда ходят и мужчины, и женщины. В этом кустарнике жили вороны и коршуны, шакалы и гиены, они служили городскими санитарами.

Заинтересовавшись жизнедеятельностью города, Баллантайн обнаружил, что купание и стирка разрешены только ниже определенного места, отмеченного особенно высоким деревом или другой приметной чертой, и что женщины наполняют кувшины для питья и приготовления пищи выше этого места.

Даже огромный загон для коров посреди города помогал содержать город в чистоте. Он служил ловушкой для мух. Насекомые откладывали яйца в свежий коровий навоз, но копыта многотысячных стад, круживших по загону, втаптывали их в землю прежде, чем мухи успевали вывестись.

Зуге следовало бы радоваться, что он живым добрался до этого пристанища и что его тело, которое могло быть пронзено копьем, теперь не попадет где-то в глуши гиенам на обед, но он не испытывал ни особой радости, ни покоя.

Чтобы заполнить дни ожидания, майор поставил перед собой определенную задачу. Он делал зарисовки, чертил карты города, отмечая слабые места в его обороне, места, где в случае атаки будет легче всего проникнуть в город и добраться до жилища короля. Он зарисовывал униформу различных отрядов, отмечал цвета щитов и другие признаки, помогавшие различить их на поле боя. Задавая Гандангу невинные на первый взгляд вопросы, он выяснил численность воинов в каждом полку, их возраст и боевой опыт, имена и особенности характера возглавляющих их индун, места их квартирования.

Он обнаружил, что с тех пор, как Томас Харкнесс начертил свою карту, в стране матабеле многое изменилось, и Зуга отмечал эти перемены и делал свои выводы.

Далее, чтобы заполнить дни ожидания, он принялся разрабатывать план боевой кампании против короля Мзиликази, рассчитывать потребность в живой силе и оружии, составлять схемы доставки войск и продовольствия, продумывать маршруты походов и наиболее эффективные способы заставить отряды матабеле принять бой. Зуга был солдатом, он, как и все солдаты, лелеял мечту, которая может претвориться в жизнь только путем военных действий.

Ничего не подозревающий Ганданг был польщен интересом белого человека и с гордостью за могущество своего народа и его достижения отвечал на все вопросы.

Несмотря на занятие, которое выдумал себе майор, дни тянулись еле-еле.

— До конца праздника король не даст тебе аудиенции, — повторял молодой воин, но он ошибся.

Вечером накануне праздника в лагерь в акациевой роще вошли два пожилых индуны. Над серебристыми шапками коротко подстриженных волос покачивались голубые перья цапли. Ганданг приветствовал их с глубоким уважением, внимательно выслушал и подошел к Зуге.

— Они отведут тебя к королю, — коротко сказал он.

Перед хижиной короля горели три небольших костра. Около среднего скорчилась морщинистая, похожая на обезьяну фигура. Покачиваясь на корточках, колдун напевал сквозь беззубые десны магическое заклинание и время от времени бросал в один из больших глиняных горшков, булькавших на кострах, то щепотку какого-то порошка, то побег травы.

Колдуна украшали неизменные атрибуты его профессии — высушенная кожа ящериц и змей, когти орла и леопарда, надутый мочевой пузырь льва, череп обезьяны, зубы крокодила, закупоренные тыквенные фляжки с зельем и порошками, рог дукера, в который собиралась кровь жертв, другие загадочные талисманы и эликсиры.

Он дирижировал всем праздником, посвященным сбору первых плодов урожая, — самым важным событием в календаре матабеле. На празднике благословлялись стада и назначалась военная кампания, в которую отправятся амадода, чтобы чем-то занять себя после сезона дождей. Поэтому собравшиеся индуны следили за приготовлениями внимательно и благоговейно.

Вокруг костров на корточках сидели человек тридцать — старейшины, старшие индуны, личные советники короля. Дворик был переполнен. Над собравшимися метров на девять возвышалась покатая соломенная крыша королевской хижины, верх ее терялся в темноте.

Крыша была сплетена искусно — соломинки складывались в хитроумные узоры. Перед низким дверным проходом стояло кресло европейской конструкции. Зуга догадался, что это, должно быть, то самое кресло, которое двадцать лет назад подарил королю его дедушка Моффат, или Тшеди.

— Байете! Мзиликази, Великий Черный Слон матабеле.

Ганданг научил Зугу правилам этикета, официальным приветствиям и рассказал, как вести себя с королем.

Баллантайн пересек узкий дворик и нараспев перечислил хвалебные имена короля. Он не выкрикивал их, не полз на коленях, как сделал бы подданный, нет, он был англичанин и офицер королевы.

Тем не менее, не доходя метров трех до королевского кресла, Зуга присел на корточки, чтобы его голова оказалась ниже головы короля, и стал ждать.

Человек в кресле оказался гораздо меньше ростом, чем он ожидал от воина с такой грозной репутацией. Когда глаза привыкли к темноте, майор разглядел, что ноги и руки короля невелики и изящны, почти как у женщины, но колени, изуродованные подагрой и артритом, чудовищно распухли.

Король был стар, никто не знал, сколько ему лет, но на рубеже столетия он уже был доблестным воином. Его мускулы, когда-то крепкие, растянулись так, что живот свисал на колени и кожа пестрела растяжками, как у беременной женщины.

Его голова казалась слишком большой для узких плеч, она едва держалась на шее, но из складок обвислой кожи на гостя внимательно смотрели яркие, живые глаза.

— Как поживает мой старый друг Тшеди? — спросил король писклявым, тонким голосом.

Зуга в последний раз видел деда по материнской линии двадцать лет назад; он запомнил только длинную развевающуюся белую бороду.

— Очень хорошо, — ответил Зуга — Он шлет вам привет и наилучшие пожелания.

Старик в кресле удовлетворенно кивнул большой нескладной головой.

— Можешь преподнести дары, — разрешил он, и оттуда, где сидели индуны, донесся легкий гул голосов.

Даже колдун у костра поднял глаза, когда три воина Ганданга, сгибаясь под тяжестью, внесли огромный бивень и опустили перед креслом короля.

Колдуну явно не понравилось, что кто-то посмел прервать церемонию ритуального очищения и отвлек всеобщее внимание от его персоны. Он с двумя помощниками снял с огня дымящийся горшок, поднес его к трону и опустил между ног короля, обставив эти действия как помпезное представление.

Колдун и его помощники подняли большую накидку из вышитой шкуры леопарда и растянули ее, как палатку, над креслом короля, так, чтобы под ней скапливался пар, поднимавшийся из горшка. С минуту из-под мехового одеяла доносились приступы кашля, потом колдун убрал накидку. С короля ручьями стекал пот, он задыхался, из покрасневших глаз лились слезы, но с кашлем из него исторглись все демоны, а слезы и пот очистили его тело.

Собравшиеся в почтительном молчании ждали, пока король переведет дыхание. Колдун удалился готовить следующую порцию варева. Все еще хрипя и кашляя, король запустил руку в сундучок, стоявший позади кресла, и вытащил запечатанный пакет, присланный Зугой.

— Скажи эти слова. — Король протянул пакет гостю, требуя, чтобы тот прочел письмо.

Король был неграмотен, но тем не менее хорошо понимал назначение письменности. Почти двадцать лет он вел переписку с дедом этого белого человека, и тот всегда присылал письмо с одним из послушников своей миссии, чтобы тот прочитал его королю и записал ответ.

Зуга выпрямился и вскрыл пакет. Он прочитал послание вслух, попутно переводя с английского, и слегка приукрасил первоначальный текст.

Когда он закончил, старейшины племени погрузились в почтительное молчание, и даже король по-иному, с уважением взирал на стоявшего перед ним высокого человека в великолепном наряде. Отсветы костра плясали на полированной латуни пуговиц и блях парадного мундира майора, алая ткань, казалось, полыхает, как языки пламени.

Колдун подошел к королю, неся горшок с дымящимся снадобьем, и хотел снова вмешаться, но Мзиликази раздраженно отогнал его.

Зуга понимал, что настал момент, когда интерес короля достиг высшей точки, и вкрадчиво спросил:

— Видит ли король эти знаки моей королевы? Это ее особые знаки; такой знак должен иметь каждый правитель, он доказывает его власть и незыблемость его слов.

Гость обернулся и сделал знак носильщику, стоявшему на коленях у ворот позади него. Перепуганный парень подполз к ногам майора и, не осмеливаясь поднять глаза на короля, вручил Зуге небольшую коробочку из-под чая, в которой лежали резная печать из слоновой кости и палочки воска.

— Я изготовил такую печать для короля, чтобы все знали его власть и могущество.

Мзиликази не мог скрыть любопытства; он вытянул шею и подозвал гостя поближе. Зуга опустился перед ним на колени и расплавил воск в крышке от чайницы, подогревая ее свечкой, зажженной от костра. Подготовив воск, он прижал к нему печать и, когда воск застыл, протянул оттиск королю.

— Это слон. — Мзиликази с едва скрываемым изумлением узнал изображение зверя.

— Великий Черный Слон матабеле, — подтвердил Зуга.

— Скажи эти слова. — Король коснулся надписи по краю печати и велел перевести ее.

— Мзиликази, Нкоси Нкулу.

От восторга король захлопал в ладоши и передал отпечаток старшему индуне. Восковой оттиск переходил из рук в руки, все ахали и прищелкивали языками.

— Бакела, — сказал король Зуге. — Приходи ко мне на следующий день после церемонии Чавала. Нам нужно о многом поговорить.

Взмахом руки он отпустил молодого белого человека в роскошном наряде и безропотно отдался заботам настырного лекаря.

После полуночи взошла полная луна, и, приветствуя ее, люди подбросили в костры свежих дров. Забили барабаны, началось пение. До этой минуты ни один человек не смел собрать ни зернышка из нового урожая, восход луны возвещал о начале Чавала, танце первых плодов, и весь народ предавался веселью.

На следующее утро начался праздник. Многочисленные полки выстроились перед королем, колонной вошли на обширную арену огороженного частоколом загона для скота, и земля сотряслась от топота шагающих в унисон босых пяток. Двадцать пять тысяч закаленных, мускулистых, хорошо обученных воинов одновременно поднимали ноги до уровня плеч и с силой обрушивали на землю.

— Байете! — приветствовали они короля.

— Байете! — снова топнули ноги.

— Байете! — раздалось в третий раз, и танец начался. Ступая след в след, покачиваясь и распевая, полки подходили к тронному креслу Мзиликази. Сложные фигуры исполнялись одновременно и так слаженно, что можно было подумать, что шествует одно-единое существо. Шиты скрещивались и разворачивались, как чешуя громадной рептилии, пыль клубами нависала над рядами танцующих, и они появлялись из завесы, как привидения. Вокруг их ног мелькали юбки из хвостов циветты, из шкур обезьян, лис и кошек, и казалось, будто люди отделились от земли и парят на облаке пыли в мягких волнах мехов.

Из рядов танцующих выходили лучшие бойцы и герои каждого полка, они с гордостью кричали «Гийя!», прыгали выше головы, яростно пронзали копьем воздух и выкрикивали боевой и победный клич. Под жарким солнцем пот увлажнял их тела и стекал крупными каплями.

Вздымавшиеся волны всеобщего возбуждения охватили Мзиликази, король один за другим осушал подносимые девушкой горшки с пивом, глаза его вылезли на лоб, и он не мог больше сдерживаться. Он с трудом поднялся с кресла и заковылял на опухших, изуродованных ногах. Воины расступились, освобождая ему место.

— Мой отец — лучший танцор в стране матабеле, — сказал Ганданг, сидевший на корточках возле Зуги.

Старый король попытался подпрыгнуть, но не сумел оторваться от земли. Он шаркал ногами, разводил руками, будто что-то хватая, пронзал воздух игрушечным копьем.

— Вот так я убил Баренда из племени гриква, и так погибли его сыновья.

Народ взревел.

— Слон танцует, и земля трясется. — Топот десяти тысяч босых ног подстрекал короля кружиться в жалкой пародии на могучие танцы юных воинов.

— Так я дал пинка тирану Чаке, и так я отрезал перья с головных уборов его гонцов и отослал их обратно, — визжал Мзиликази.

— Байете! — гремел народ. — Отец всего мира! Через несколько минут, истощив силы, король рухнул в пыль. Ганданг и двое других сыновей короля, сидевших в полукруге среди индун, вскочили на ноги и подбежали к нему.

Они осторожно подняли отца и отнесли обратно в кресло. Лобенгула, старший сын короля, принес ему еще один горшок с пивом. Пиво потекло по подбородку и залило тяжко вздымавшуюся грудь.

— Пусть народ танцует, — выдохнул король, и Ганданг вернулся к Зуге и снова сел на корточки рядом с ним.

— Король очень любит танцы, почти так же, как войну, — пояснил он.

Ряд за рядом пошли девушки, их темная кожа поблескивала в ярких лучах полуденного солнца. Все, что на них было надето, — это крохотные бисерные фартучки, едва прикрывавшие темные треугольники. Они пели ясными, нежными голосами.

Мзиликази снова поднялся с кресла и заковылял, чтобы потанцевать с ними. Он прошелся перед первым рядом и взметнул к небесам ритуальное боевое копье, дирижируя их пением. Король танцевал, пока не упал опять, и сыновья еще раз отнесли его в кресло.

К ночи майор устал до изнеможения. Высокий галстук парадного мундира натер шею, пот, стекая по плотной алой материи, оставлял темные пятна. От пыли и яркого света глаза покраснели и воспалились, голова разболелась от рокота барабанов и гула голосов матабеле, после пива из сорго мучила жажда, язык распух и стал шершавым, от непривычного сидения на корточках ныли ноги и спина, а король все еще танцевал на кривых ногах, хромая, выпячивая грудь и повизгивая.

На следующее утро Мзиликази снова восседал на троне. Перенесенные накануне испытания не оставили на нем никакого следа, так что, когда на арену выпустили быка Чавала, сыновьям пришлось удерживать отца, чтобы он не выскочил на арену убивать быка голыми руками.

Из каждого полка было отобрано по одному самому сильному воину. Они разделись до набедренных повязок и ждали, присев на корточки по обе стороны кресла Мзиликази.

Бык выскочил на арену, высоко подняв голову, увенчанную могучими рогами, вздымая копытами красную пыль и бешено сверкая глазами. Он был глубокого, без единого пятнышка черного цвета, с высоким горбом и лоснящимися боками.

Из всех королевских стад выбрали самое красивое животное в стране матабеле. Бык высокомерно прошелся по арене, фыркая и опуская голову, чтобы подцепить кривым рогом все, что попадалось на пути.

Сыновья удерживали короля, но он вырывался изо всех сил и от возбуждения брызгал слюной. Наконец он поднял копье и, потрясая им, прокричал:

— Булала инкунзи! — Убейте быка!

Воины вскочили на ноги, отдали приветственный салют королю, выскочили на арену и рассредоточились полукругом, инстинктивно повторяя джикела — маневр, которым окружали врага.

Черный бык развернулся им навстречу и резко притормозил передними ногами. Мотая головой, он оценивал силы нападавших. Потом вздул огромные мускулы, выбрал в жертву человека, шедшего посреди строя, и ринулся на него.

Выбранный им воин стоял на месте, приглашающим жестом раскинув руки; бык наклонил голову и ударил его.

Воин принял удар грудью, Зуга ясно услышал, как хрустнула кость, но человек обхватил руками шею зверя и крепко вцепился в нее.

Бык пытался освободиться, он то нагибал голову, то высоко вскидывал, но человек держался крепко. Бык жестоко швырял его, но тело воина закрывало ему обзор, и животное остановилось. Строй бегущих людей сомкнулся вокруг него, и внезапно огромная горбатая туша скрылась под волной обнаженных черных тел.

Бык долго боролся, пытаясь удержаться на ногах, но воины дернули его за ноги и повалили. Он с тяжелым стуком упал на пыльную землю и громко замычал. Дюжина воинов схватилась за длинные рога и, налегая на них, как на рычаг, начала разворачивать голову относительно громадной неподвижной туши, прижатой к земле. Медленно, обливаясь потом, они поворачивали голову, бык лягал копытами воздух, его мычание становилось все более безнадежным и сдавленным.

Король подпрыгивал в кресле, визжа от возбуждения, публика ревела, как штормовой прибой на скалистом берегу.

Сантиметр за сантиметром поворачивалась огромная голова, и вдруг сопротивление прекратилось. Зуга услышал, как хрустнул позвоночник — сухой щелчок перекрыл рев собравшегося народа. Рогатая голова с легкостью прокрутилась еще на пол-оборота, на мгновение взметнулись к небу растопыренные ноги, и содержимое кишечника быка хлынуло жидкой зеленой рекой.

Обливающиеся потом воины подняли тушу на плечи, обнесли ее вокруг арены и положили у ног Мзиликази.

На третий и последний день праздника король вышел на середину пустого загона для скота. На обширном открытом пространстве его согбенная фигурка казалась хрупкой и маленькой, полуденное солнце палило так, что она почти не отбрасывала тени. Народ смолк, сорок тысяч человек смотрели на старика, и не слышалось ни шепота, ни вздоха.

В середине арены Мзиликази остановился и поднял над головой боевое копье. Он медленно повернулся и остановился лицом к югу. Ряды зрителей застыли. Он вытянул руку с копьем, постоял так с секунду, дожидаясь, пока напряжение сорока тысяч зрителей не повисло вязкой пеленой.

Потом король подпрыгнул и начал медленно поворачиваться. Толпа вздохнула, покачнулась и застыла опять, когда король нацелил копье на восток. Потом он подпрыгнул еще раз, намеренно дразня их и изматывая. Он искусно, как прирожденный артист, выбирал подходящий момент.

Внезапно рука с копьем дернулась, крошечное, похожее на игрушку оружие описало высокую дугу и вонзилось в опаленную солнцем землю.

— На север! — взревела толпа. — Байете! Великий Черный Слон зовет нас на север!

— Мы отправляемся на север, в поход против макололо, — сообщил Зуге Ганданг. — Я со своим отрядом ухожу на заре. — Он помолчал и кротко улыбнулся. — Мы еще встретимся, Бакела.

— Если будет угодно богам, — согласился майор. Индуна положил руку ему на плечо, чуть сжал и отвернулся.

Медленно, не оборачиваясь, он исчез в темноте, наполненной пением и рокотом барабанов.

— Твоим ружьям цены бы не было, если бы их не нужно было перезаряжать, — скрипел Мзиликази ворчливым старческим голосом. — Когда идешь с ними в бой, нужно иметь быстроногую лошадь: выстрелишь — и мчишься прочь перезаряжать ружье.

Зуга сидел на корточках возле кресла короля у него на дворе. Так он провел уже почти тридцать дней. Король каждый день присылал за ним, и ему приходилось выслушивать мудрые замечания Мзиликази и поглощать огромное количество полусырого мяса, запивая его пивом, горшок за горшком.

— Без лошадей они не успели их перезарядить, и мои воины нахлынули на них и смяли. Так мы разгромили гриква и подобрали на поле боя больше трехсот ваших драгоценных ружей.

Зуга согласно кивал и улыбался про себя, представляя, как амадода используют эту тактику против английского пехотного полка.

Мзиликази прервался, чтобы опрокинуть горшок пива. Потом его внимание привлек блеск одной из пуговиц на мундире Зуги. Он наклонился и дернул за нее. Гость с неохотой вынул из кармана складной нож, осторожно отрезал пуговицу и протянул ее королю. Мзиликази радостно ухмыльнулся и повертел ее на солнце.

«Осталось только пять», — иронически подумал Зуга.

Он чувствовал себя рождественской индейкой, которую ощипывают перышко за перышком. Его знаки отличия на лацканах и офицерские звездочки с погон, а также пряжка с пояса и кокарда со шлема давно перекочевали к королю.

— Письмо, — начал было Зуга, но Мзиликази весело помахал рукой, отказываясь думать о концессии.

Он, вероятно, на грани безумия и, несомненно, алкоголик. По подсчетам Зуги, король выпивал по тридцать литров пива в день и все-таки обладал хитрым и коварным умом и прекрасно знал свои слабые и сильные стороны. Мзиликази дразнил майора уже тридцать дней, точно так же, как на третий день праздника Чавала, когда все ждали, куда он бросит копье, дразнил весь народ.

Теперь при первом же упоминании о концессии король отвернулся от Зуги и занялся разбором дела молодой пары, стоявшей перед ним на коленях. Их обвиняли в преступлении, и они предстали перед королем в ожидании суда.

В этот день, болтая с белым человеком, король между делом принял посланников, принесших дань от трех подвластных ему вождей, наградил молодого пастуха, спасшего его стадо от льва, приговорил к смерти другого пастуха, замеченного в том, что тот пил молоко прямо из вымени доверенной ему коровы, выслушал донесение гонца из отряда, сражавшегося на севере против макололо, и теперь занялся делом юной пары.

Девушка была прелестна, с длинными изящными руками и ногами и красивым округлым лицом. Полные яркие губы прикрывали мелкие белые зубы. Она крепко зажмурила глаза, чтобы не лицезреть королевского гнева, ее тело содрогалось от ужаса. Мужчина, мускулистый юный воин, состоял в одном из отрядов для холостяков, которые еще не завоевали честь быть допущенными к обряду «войти к женщинам».

— Встань, женщина, дабы король мог видеть твой позор, — прогремел голос обвинителя.

Нерешительно, робко, не разжимая глаз, девушка оторвала голову от пыльной земли и села на пятки.

Над крошечным бисерным фартучком выпирал обнаженный живот, тугой, как барабан, и круглый, как спелый плод.

Король сгорбился в кресле, молча поразмыслил несколько минут и спросил воина:

— Ты отрицаешь это?

— Не отрицаю, Нкоси Нкулу.

— Ты любишь эту девку?

— Больше жизни, мой король. — Голос юноши звучал хрипловато, но твердо и без дрожи.

Король поразмыслил еще.

Зуга уже сотни раз сидел рядом с Мзиликази и видел, как тот вершит суд. Иногда его решения были достойны Соломона, иногда Баллантайн ужасался варварской жестокости приговоров.

Король всмотрелся в юношу, повертел в руках игрушечное копье, нахмурился и укоризненно покачал головой. Наконец он принял решение и протянул оружие юноше, стоявшему перед ним на коленях.

— Этим лезвием вскрой утробу женщины, которую любишь, и извлеки то, что нарушает закон и обычай, а потом вложи мне в руки.

В ту ночь Зуга так и не уснул. Он сбросил одеяло и пошел к опушке акациевой рощи. Его вырвало, с рвотными спазмами исторгался ужас перед увиденным.

Наутро крики девушки еще звенели у него в ушах, но король был весел и словоохотлив. Он горшок за горшком вливал в гостя кислое пиво, хотя у того выворачивало нутро, и вспоминал случаи из своей долгой, богатой событиями жизни. С задумчивой старческой ностальгией он ярко описывал ему детство и юность, проведенные в далекой стране Зулу.

Вдруг неожиданно, безо всякого перехода он велел Баллантайну:

— Скажи слова из своей бумаги.

Зуга вновь прочитал ему условия концессии. Король внимательно выслушал и ненадолго задумался.

— Охотиться на слонов и рыть ямы, — пробормотал он. — Ты требуешь не очень многого. Напиши, что ты будешь делать это в землях ниже реки Замбези, к востоку от Иньяти и выше Лимпопо.

Не будучи вполне уверенным, что на этот раз король говорит серьезно, майор быстро приписал это условие к доморощенному юридическому документу.

Потом он поднес трясущуюся руку короля к бумаге, и тот вывел большой корявый крест.

«Мзиликази: его печать».

Король с детским наивным восторгом приложил восковую печать. После этого он передал ее индунам, чтобы те восхитились, и склонился к Зуге.

— Теперь ты получил все, что хотел, и, наверно, уйдешь от меня. — В слезящихся глазах сквозила печаль.

Зуга почувствовал укол совести, но ответил без обиняков:

— В сезон дождей я не могу охотиться, к тому же в моей стране за морем меня ждет много дел. Я должен уйти, но я вернусь, Нкоси Нкулу.

— Я дам тебе дорогу на юг, Бакела-Кулак. Уходи с миром и возвращайся поскорее, твое присутствие радует меня, твои слова полны мудрости, редкой в людях столь молодого возраста.

— Оставайся с миром, Великий Слон. — Зуга поднялся и вышел с королевского двора.

Шагал он легко, на душе было радостно. В нагрудном кармане мундира лежала концессия, в сундуке хранилось двадцать пять килограммов самородного золота, с ним была каменная птица Зимбабве и три отличных слоновьих бивня, чтобы купить право на проход. Перед ним открывалась дорога на юг, к мысу Доброй Надежды и в Англию.

Ветер, слабый отголосок муссона, дул с берега, но небо нависло низкими серыми облаками, перламутровой пылью налетали шквальные порывы дождя.

Канонерская лодка приближалась к берегу. Мичман Феррис, самый младший офицер на «Черном смехе», проводил визирование с подветренного борта и тихо сообщал данные старшине-сигнальщику, а тот быстро вычислял расстояние до берега. Одновременно он записывал данные на штурманской грифельной доске, чтобы капитан в любую минуту мог посмотреть с мостика вниз и проверить собственные результаты.

На носу стоял матрос с лотлинем. Он считывал с отметок на лине показания глубины, выкрикивал их и снова, развернувшись, забрасывал линь вперед. Груз погружался в воду, и, когда нос «Черного смеха» проходил мимо места, где он затонул, матрос опять считывал показания.

— Шесть саженей на лотлине!

Клинтон Кодрингтон вел корабль, руководствуясь выкриками лотового, углами, которые Феррис замерял для характерных черт берегового ландшафта, оттенком воды, бурунами и водоворотами, образуемыми приливом на отмелях и банках, а также инстинктом моряка. Он нимало не доверял карте, начерченной тридцать лет назад капитаном королевского флота Оуэном.

— Изменить курс на один румб к берегу, — тихо приказал капитан рулевому.

Корабль повернул к земле, и все учуяли принесенный ветром запах.

— Воняет невольничьим кораблем! — свирепо воскликнул Феррис, и в тот же миг впередсмотрящий на топе мачты громко крикнул:

— Дым! Дым на правом берегу реки.

— Далеко ли вверх по течению?

— Километра три, а то и больше, сэр.

Впервые после выхода из Занзибара Клинтон позволил себе поверить, что успел вовремя. Он изо всех сил торопился на Рио-Саби в ответ на душераздирающий призыв женщины, которую любил.

— Приготовьтесь к боевым действиям, мистер Денхэм, но не выкатывайте орудия. — Он старался говорить ровно и официально, но лейтенант усмехнулся.

— Ей-Богу, мы их застигли на месте преступления. Поздравляю, сэр.

Команда, выстроившись в очередь к оружейному складу за пистолетами и абордажными саблями, засмеялась и развеселилась.

«Черный смех» рассекал бурлящую белую воду на отмели. На мгновение он коснулся днищем песка, но сошел с мели и помчался по тихой темно-зеленой воде речного устья. Клинтон кивнул Денхэму:

— Теперь можете выкатить орудия.

Он откладывал это до последней минуты, потому что не хотел в ответственный момент прохождения через отмель нарушать правильное расположение корабельного балласта. Зловеще загрохотали лафеты, «Черный смех» обнажил клыки и под боевыми парусами, бешено молотя бронзовым винтом, под крики вооруженной команды нырнул в лабиринт проток Рио-Саби, как хорек в кроличью нору.

Держась глубокого зеленого протока между светлыми песчаными берегами, Клинтон прошел первый поворот. Отлив кончился два часа назад, приливная волна мощно подталкивала корабль, лотовой сообщал хорошую глубину. Клинтон спокойным тоном подавал команды рулевому, пытаясь скрыть нетерпение

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнул Феррис и указал за борт.

Рядом плавал предмет, который все сначала приняли за черное бревно. Они проплыли мимо, бревно закачалось в их фарватере, и только тут Клинтон понял, что это человеческий труп. Живот трупа раздулся от газов и блестел, конечности скрючились, как ветви дерева, пораженного молнией. Скривившись от отвращения, Клинтон вернулся к управлению кораблем.

— Одерживай! — скомандовал он рулевому.

Они миновали широкую дугу протока между мангровыми рощами, и перед ними во всю ширь раскинулось речное устье.

Клинтон скомандовал:

— Прямо руля!

Его голос был ровным, в нем не слышалось никаких чувств — ни торжества, ни уныния. Дым поднимался с берега реки. В подзорную трубу капитан разглядел лишь развалины длинных низких построек, крыши которых сгорели и обвалились. Создавалось впечатление, что их подожгли преднамеренно.

В дыму кружили на распростертых крыльях бесчисленные стаи птиц: канюки и коршуны, грифы и питающиеся падалью аисты марабу. Казалось, вместе с дымом они возносятся к самому брюху нависших муссонных туч, и дневной свет меркнет от их крыльев. Давящую тишину нарушал лишь приглушенный птичий крик. Река была пуста.

Клинтон с офицерами молча взирали на широкий пустынный простор Рио-Саби. От одного поросшего мантрами берега до другого ничто не нарушало ее зеленый покой. В полном молчании «Черный смех» приблизился к черным разрушенным баракам. С суровыми неподвижными лицами они смотрели на горы трупов, стараясь не выказывать ужаса перед страшной заразой, притаившейся в пальмовых рощах, скрывая и охватившее их разочарование: якорная стоянка была покинута, «Гурон» ушел.

— Стоп машина! — нарушил тишину голос Клинтона. — Отдать левый якорь!

Денхэм и Феррис повернулись к капитану, и тщательно сохраняемая бесстрастность их лиц сменилась недоверчивым ужасом: Кодрингтон собирался высадить на берег разведывательный отряд. Они вернутся и принесут на борт заразу, корабль будет обречен.

Носовой якорь ударился о глинистое дно реки, и «Черный смех» резко крутанулся. Приливная волна развернула его во всю длину поперек узкого протока, а якорь удерживал корабль на месте. Теперь его нос был направлен вниз по реке, в сторону моря.

Клинтон тотчас же скомандовал:

— Малый вперед!

Корабль разрезал приливную волну, и был отдан приказ:

— Поднять якорь!

Весело лязгнула паровая лебедка. Офицеры вздохнули с облегчением, и Денхэм даже позволил себе улыбнуться. Капитан воспользовался якорем всего лишь для того, чтобы побыстрее развернуть корабль и избежать сложных и опасных маневров в узком протоке под напором приливной волны.

Якорь с вязким черным илом, налипшим на лапы, подняли на борт, и Клинтон отдал еще несколько команд.

— Средний вперед!

Пробиваться к открытому морю с большей скоростью он не осмеливался.

— Снять боевые посты!

Врага не было, сражаться было не с кем. Тяжелые длинноствольные 163-миллиметровые пушки вкатили, и «Черный смех» стал лучше слушаться руля.

— Мистер Феррис, нужно окурить корабль.

Дым от ведер горящей серы разъест им глаза, много дней в воде и пище будет ощущаться сернистый привкус, но страх Клинтона перед оспой перевешивал соображения удобства, и, кроме того, криво усмехнулся он, любая перемена вкуса солонины и черствого хлеба — обычного рациона на «Черном смехе» — будет только к лучшему.

Улыбка быстро слетела с губ капитана. От одного краткого взгляда на бараки ему стало не по себе, гнев жег холодным острым лезвием, как абордажная сабля за поясом.

— Мистер Денхэм, — тихо сказал он. — Будьте добры, проложите курс к мысу Доброй Надежды. Мы ляжем на него, как только отойдем от берега.

Он подошел к планширу. Его мысли были заняты управлением кораблем — нужно было вывести «Черный смех» из зловонной зеленой реки в открытое море, он размышлял также и над планом боевых действий против «Гурона».

Намного ли стройный клипер опередил его канонерскую лодку? Письмо Робин Баллантайн было датировано 16 ноября, а сегодня — 27-е. Одиннадцать дней. Слишком долго. Он мог лишь надеяться, что Робин сумеет, как и обещала, отсрочить отплытие.

Клинтон взглянул через плечо на голубой столб дыма у горизонта. Давно ли горят бараки? Дня три или четыре, не больше, решил он скорее с надеждой, чем с уверенностью. Но все равно фора слишком велика. Он видел, как быстро идет клипер по ветру — он летит, как ласточка, как ведьма на помеле. Даже с восемьюстами рабами в трюмах и полными бочками воды он играючи обойдет «Черный смех» при любом ветре чуть сильнее легкого бриза. Единственное преимущество «Черного смеха» заключалось в том, что «Гурону», чтобы держаться пассатов, придется отойти далеко от берега и пройти на ветре всю линию побережья континента, а канонерская лодка могла срезать сторону треугольника и держаться берега. Преимущество было небольшим, всего в сотню лиг, и в конечном счете все будет зависеть от ветра.

Кодрингтон поймал себя на том, что колотит кулаком по планширу и впился взглядом в горизонт с такой яростью, что свободные от вахты матросы у подветренного борта поглядывали на него с любопытством.

Он с трудом овладел собой и бесстрастно сцепил руки за спиной, но глаза все еще сверкали бледно-сапфировым пламенем, а губы побелели. У него едва хватило терпения дождаться, когда наконец придет время положить «Черный смех» на нужный курс. Он склонился к переговорной трубе, соединявшей мостик с машинным отделением.

— Я хочу, чтобы вы показали, на что способна машина, — сказал он механику. — Впереди нас ждут двадцать пять тысяч фунтов призовых денег, но их корабль мчится, как заяц, и мне нужно, чтобы вы выжали из машины весь пар до последней капли.

Капитан выпрямился. Свежий ветер взъерошил золотистые волосы над загоревшим лицом. Он взглянул на небо и увидел тяжелую гряду подгоняемых ветром муссонных туч.

Этот ветер в полную силу бьет прямо в левый борт «Гурона», а при таком корпусе и парусной оснастке это, возможно, лучший для него угол бейдевинда.

Он знал, что у него нет ни малейших шансов найти клипер в открытом море — придется обыскать миллионы квадратных километров океана. Даже боевой флот с целой эскадрой фрегатов, разбросанных прямо по курсу беглеца, вряд ли сможет найти единственный корабль в бескрайних водных просторах.

Клинтон понимал, что его единственный шанс — достичь южной оконечности континента раньше «Гурона» и занять боевую позицию на траверзе узкого морского пути, огибающего мыс Пойнт. Как только клипер обогнет южный мыс, перед ним откроется вся ширь Атлантики, и он опять уйдет. При мысли о том, что американец ускользнет в бескрайние морские просторы, Клинтон судорожно стиснул челюсти. Если они опережают его на одиннадцать дней и все это время держится попутный ветер, «Гурон», может быть, уже сейчас подходит к обрывистым скалам мыса Пойнт. Он выкинул эту мысль из головы и сосредоточился на том, каким образом много дней и ночей выжимать из корабля максимальную скорость.

Робин искала предлога задержать отплытие «Гурона», хоть и знала, что промедление поставит под угрозу жизнь всех, кто находится на борту. Однако ее старания были напрасны. Манго Сент-Джон, в свою очередь, благополучно оправился от раны и последствий прививки и быстро восстановил силы и энергию. Предупреждение Робин об угрозе фронтового мора возымело на него действие, и он, как мог, подгонял команду, занимавшуюся погрузкой рабов. Они работали целыми днями и по ночам при свете веревочных факелов, смоченных в смоле. Команда не меньше капитана рвалась поскорее уйти с этой проклятой реки. Через четыре дня после начала погрузки все невольничьи палубы были установлены, весь груз принят на борт, и вечером, в разгар прилива, при последних отблесках дневного света и с первыми порывами дующего с берега ночного бриза, «Гурон» прошел над прибрежной отмелью, отдал рифы и приготовился ночью выйти в открытое море.

На заре они поймали устойчивый пассат. Манго развернул корабль и направил его под углом 45° к ветру, чтобы отойти подальше на восток, поймать течение мыса Игольного и двигаться по ветру, дующему с траверза.

Ароматный ветер с открытого моря, пролетевший многие тысячи километров, не коснувшись земли, омыл корабль и унес с него ужасающую вонь моровых бараков. Усилия Манго по поддержанию строгой гигиенической дисциплины помогали содержать трюмы в чистоте, в них не застаивался невольничий запах, и даже Робин, хоть и с неохотой, но не могла не признать его предусмотрительности и осторожности.

Он пожертвовал одной невольничьей палубой и увеличил расстояние между настилами с 50 до 80 сантиметров. Это не только создавало дополнительные удобства, но и облегчало доступ к палубам. Пока ветер и море были спокойны, в течение всего светового дня рабов выводили на прогулку. Высокое межпалубное пространство и широкие трапы позволяли выводить даже невольников с нижних палуб по пятьдесят человек зараз. На верхней палубе их заставляли танцевать под ритм племенных барабанов, в которые бил обнаженный татуированный африканец. Лязг цепей звучал скорбным аккомпанементом рокота барабанов и мелодичного пения невольников.

— Занятное дело эта татуировка. — Робин глядела на печальное представление, и Натаниэль остановился поболтать с ней. — Они татуируют детей, чтобы на них не позарились мы, работорговцы. Некоторые подпиливают или выбивают им зубы, как вон у того. — Он указал на мускулистого африканца в кругу танцующих, зубы которого были подпилены под острым углом, как у акулы. — Некоторые продевают кость в носы дочерям, вытягивают им сиськи — прошу прощения, мэм, я говорю по-простому — или надевают им медные кольца на шею, только чтобы работорговцы оставили их в покое. Говорят, что у дикарей это все считается красивым. Не во вкусах тут дело, а, мэм?

Робин видела, что увеличенное расстояние между палубами и регулярные прогулки хорошо сказываются на самочувствии невольников. Пока они прогуливались на верхней палубе, пустые невольничьи палубы с помощью судовых помп ополаскивали морской водой и промывали крепким раствором щелока. Но все равно невольничий запах постепенно пропитывал корабль.

Каждый невольник проводил на палубе по два часа через день. Во время прогулки Робин осматривала каждого из них в поисках признаков болезни или недомогания. Перед тем как отправить вниз, их заставляли выпить декокт из черной патоки и сока лайма, чтобы разнообразить скудный рацион, состоящий из мучной похлебки и воды, и устранить угрозу цинги.

Такое лечение хорошо действовало на невольников, и, что удивительно, они начали даже набирать вес — после прививки оспы и вызванной ею лихорадки все катастрофически исхудали. Рабы были покорными и смиренными, хотя случались отдельные стычки.

Однажды утром, когда партию невольников выводили на прогулку, одна красивая обнаженная женщина ухитрилась освободиться от цепей и, поднявшись на палубу, метнулась к борту и перепрыгнула через него в пенистый голубой фарватер мчащегося клипера.

На запястьях у нее все еще оставались железные наручники, но невольница держалась на плаву несколько долгих минут. Она медленно погружалась все глубже и глубже, и тягостно было смотреть на ее страдания.

Робин подбежала к планширу, ожидая, что Манго ляжет в дрейф и спустит шлюпку на помощь несчастной, но он с отрешенным видом молча стоял на юте и, едва бросив взгляд за корму, снова занялся управлением судном. «Гурон» уходил все дальше, голова рабыни превратилась в крохотную точку и исчезла в голубой воде.

Робин понимала, что невозможно остановить клипер и добраться до женщины прежде, чем она утонет, но все равно яростно пожирала капитана глазами с другого конца палубы, не находя слов, чтобы выразить гнев и возмущение.

Той ночью доктор без сна лежала в крохотной каюте и час за часом напрягала воображение, придумывая уловку, которая помогла бы задержать бег клипера к южному мысу.

Она подумала, не украсть ли одну из судовых шлюпок и не пуститься ли ночью в плавание, заставив Манго вернуться на ее поиски. Но, поразмыслив несколько минут, поняла, что снять шлюпку с найтовов и спустить ее на воду со шлюпбалки сможет только дюжина сильных мужчин, и, даже если ей это удастся, она была далеко не уверена, что Манго задержится хоть на минуту. Скорее всего, он уплывет и бросит ее на произвол судьбы, как бросил женщину-невольницу.

Ей пришла в голову мысль опрокинуть фонарь в грот-каюте и поджечь корабль, нанести «Гурону» такие повреждения, что ему пришлось бы зайти для ремонта в ближайший порт, Лоренсу-Маркиш или Порт-Наталь. При этом «Черный смех» получил бы возможность догнать их. Но потом она представила, что, когда пламя разбушуется, восемьсот человек, закованных в цепи, сгорят в трюме заживо, и с содроганием отринула эту мысль. Потеряв надежду, Робин попыталась уснуть, но сон так и не пришел.

В конце концов случай представился с самой неожиданной стороны. Великан-помощник имел слабость, единственную слабость, подмеченную доктором. Он был обжора и в своем роде гурман. Деликатесы, запасенные Типпу, занимали половину лазарета, и он никогда ни с кем не делился. Там были сушеное и копченое мясо и колбаса, сыры, от запаха которых навертывались слезы на глаза, деревянные ящики с банками консервов; при этом он, как правоверный мусульманин, не позволял себе ни капли алкоголя. Его нехватку Типпу возмещал поглощением огромного количества еды.

Аппетит его был на корабле постоянным объектом шуток, и Робин не раз слышала, как за столом в офицерской кают-компании Манго поддразнивает его.

— Если бы не ваша снедь, господин помощник, в трюме бы хватило места еще для сотни черных пташек.

— Держу пари, ваше брюхо обходится вам дороже, чем целый гарем самых избалованных жен.

— Пресвятое небо, мистер Типпу, то, что вы едите, месяц назад следовало похоронить по-христиански.

Одним из любимых лакомств великана был особенно зловредный паштет из копченой селедки, упакованный в двухсотграммовые банки. Надпись на этикетке гласила: «Тонко намазывать на печенье или поджаренный хлеб», — но Типпу уплетал его ложкой и поглощал по целой банке в один присест, не прерывая размеренного движения столовой ложки вверх и вниз. Он блаженно прикрывал глаза, широкий лягушачий рот кривился в ангельской улыбке.

На четвертый вечер после отплытия из Рио-Саби он начал ужин с банки селедочного паштета. Он вонзил в крышку складной нож, раздалось громкое шипение выходящего газа, и Манго Сент-Джон поднял глаза от тарелки горохового супа:

— Банка вздулась, мистер Типпу. На вашем месте я бы это не ел.

— Да, — согласился помощник. — Но вы не на моем месте.

Незадолго до полуночи они вызвали Робин. Типпу сотрясался в судорогах и корчился от боли, его живот вздулся и затвердел, как желтый агатовый валун. Его рвало, и под конец он исторг лишь несколько капель желчи с прожилками крови.

— Отравление консервами, — сообщила доктор Манго Сент-Джону. После той ночи на Рио-Саби она впервые заговорила с ним, и голос ее звучал холодно и официально. — У меня нет лекарств, чтобы вылечить его. Вам придется зайти в порт, где он мог бы получить необходимое лечение. В Порт-Натале есть военный госпиталь.

— Доктор Баллантайн, — так же официально ответил ей Манго, но в глазах с золотыми крапинками таилась усмешка, которая привела ее в бешенство. — У Типпу луженая утроба, он может переваривать камни, гвозди и осколки битого стекла. Ваша забота, такая трогательная, направлена не по адресу. Завтра к полудню он будет в состоянии драться с самим дьяволом, выпороть кого-нибудь и сожрать быка.

— А я вам говорю, что без соответствующего лечения он через неделю умрет.

Однако прогноз Манго оказался верным, к утру рвота и спазмы утихли, живот Типпу, казалось, очистился от отравленной рыбы. Стоя на коленях в своей каюте, Робин вынужденно пришла к решению.

— Прости меня, Господи, но в этой гнусной тюрьме под палубой сковано цепями восемьсот Твоих детей, и я его не убью — с Твоей помощью, я его не убью.

Поднявшись с колен, доктор торопливо принялась за работу. Она накапала в медицинский стакан пятнадцать капель экстракта ипекакуаны — тройную дозу самого мощного рвотного средства из известных в медицине — и добавила мятной настойки, чтобы замаскировать вкус.

— Выпейте это, — велела она помощнику капитана. — Оно снимет боль в животе и вылечит понос.

Ближе к концу дня она повторила дозу. Стюарду из кают-компании пришлось помочь ей поднять голову помощника и влить лекарство Типпу в горло. Такая сила воздействия встревожила даже Робин.

Через час она послала за Манго, но стюард вернулся с сообщением:

— Доктор, капитан говорит, что в данный момент управление кораблем требует его полного внимания, и просит прощения.

Робин сама поднялась на палубу. Манго Сент-Джон стоял у наветренного планшира, держа в руке секстант и приложив окуляр к глазам. Он ждал, когда сквозь разрыв в облаках покажется солнце.

— Типпу умирает, — сказала она ему.

— То-то будет потеха, — ответил он, не отрывая глаз от окуляра.

— Теперь я верю, что вы чудовище, не знающее человеческих чувств, — яростно прошептала дочь Фуллера Баллантайна, и в этот миг о палубу ударился солнечный луч. Облака расступились, и ненадолго показалось солнце.

— Следи за хронометром, — приказал Манго старшине-сигнальщику. Он повернул прибор так, чтобы отражение солнца зеленым резиновым мячиком запрыгало на темной линии горизонта, и крикнул: — Отмечай! Отлично, — с удовлетворением пробормотал он, опустил секстант, считал высоту солнца и сообщил ее сигнальщику, чтобы тот записал данные на грифельной доске. Только после этого капитан повернулся к Робин: — Уверен, вы преувеличиваете серьезность недомогания Типпу.

— Посмотрите сами, — пригласила она его.

— Это я и собираюсь сделать, доктор.

Пригнувшись, Манго вошел в каюту помощника и остановился. Легкая насмешливая улыбка слетела с его лица. Было ясно, что Типпу серьезно болен.

— Как поживаешь, дружище? — тихо спросил Манго. Робин впервые слышала, чтобы он называл помощника так. Сент-Джон положил руку на лоб Типпу, усеянный крупными каплями пота.

Тот повернул к капитану голову, похожую на желтое пушечное ядро, и попытался улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. Робин почувствовала угрызения совести оттого, что навлекла на Типпу такие страдания. Ей было неловко, что она невольно стала свидетельницей этой непривычно задушевной, не предназначенной для чужих глаз нежности между двумя суровыми, страшными людьми.

Великан попытался приподняться, но у него не хватило сил. Из его горла вырвался долгий хриплый стон, он обеими руками схватился за живот и согнул колени от боли, потом бессильно запрокинул голову, и его тело сотряс новый приступ судорожной рвоты.

Манго схватил с палубы ведро и, придерживая помощника за плечи, подставил его, но Типпу исторг лишь небольшой сгусток крови и коричневой желчи. Тяжело дыша и обливаясь потом, он откинулся на койку, глаза его закатились так, что зрачки виднелись тонкими полумесяцами.

Манго стоял над его койкой минут пять, заботливо склонившись, тихий и неподвижный, лишь слегка покачиваясь в такт корабельной качке. Он нахмурился в тяжком раздумье, взгляд стал отрешенным; глядя на него, Робин поняла, что он принимает нелегкое решение. На карту поставлена жизнь: потерять друга или лишиться корабля и, возможно, свободы, ибо заходить в британский порт с рабами в трюме было чрезвычайно рискованно.

Как ни странно, сейчас, когда она увидела непривычную, мягкую сторону его характера, ее симпатия нахлынула с новой силой, мисс Баллантайн ощутила себя низкой и подлой, кляла себя за то, что играла на его самых глубоких чувствах, терзала желтого великана-мусульманина, растянувшегося на узкой койке.

Манго выругался, тихо, но решительно, и, все так же пригибаясь под низкой палубой, выскочил из каюты.

Симпатия Робин сменилась полным разочарованием. Она не могла скрыть своего отвращения к этому жестокому, безжалостному человеку, для которого ничего не значит даже жизнь старого верного друга. Она была глубоко разочарована: ее уловка не удалась, она без пользы навлекла на Типпу ужасные страдания. Ей стало грустно, что судьба обрекла ее любить такое чудовище.

Доктор устало опустилась возле койки помощника, смочила салфетку в морской воде и протерла потный желтый лоб.

За время долгого плавания по Атлантическому океану у Робин выработалась чрезвычайная восприимчивость к состоянию «Гурона». Она чувствовала, как ведет себя палуба при разных углах бейдевинда, слышала звуки, какими откликается корпус судна на любые перемены ветра и волнения. Вот и сейчас она почувствовала, что каютный настил у нее под ногами накренился. С палубы над головой донесся топот босых ног — матросы перекладывали паруса на другой борт. Ветер задул с кормы, ход «Гурона» стал легче, скрип корпуса и такелажа стих.

— Он взял курс на запад, — выдохнула доктор, приподнимая голову и прислушиваясь. — Сработало. Он идет в Порт-Наталь. Благодарю тебя, Господи, сработало.

* * *

«Гурон» встал на якорь на самом дальнем рейде, в тридцати саженях от отлогого берега, за пределами естественной гавани Порт-Наталя, прикрытой огромным, похожим на спину кита утесом. Даже в мощную подзорную трубу наблюдатель с берега не заметил бы на «Гуроне» ничего подозрительного и не разгадал бы его истинного предназначения. Однако за преимущества дальней стоянки приходилось расплачиваться: судно в полную силу принимало на себя удары ветра и волн. Оно рвалось на якоре, терзаемое и бортовой, и килевой качкой.

На флагштоке развевался звездно-полосатый флаг Америки, а под ним — желтый «Квебек», чумной флаг, предупреждавший: «Не приближаться! У меня на борту мор!»

Манго Сент-Джон выстроил вдоль обоих бортов, на носу и на корме вооруженный караул и, невзирая на отчаянное сопротивление Робин, запер ее в каюте на все время стоянки в порту и поставил у двери еще одного вооруженного стража.

— Вы прекрасно понимаете, почему я это делаю, доктор Баллантайн, — спокойно ответил он на ее протесты. — Я не хочу, чтобы вы общались с кем бы то ни было из ваших соотечественников на берегу.

Типпу перевезли на берег в вельботе. Гребцов Манго назначил лично и велел им сообщить начальнику порта, что на борту корабля оспа, и потребовать, чтобы к «Гурону» не приближалось ни одно судно.

— Я буду тебя ждать только три дня. — Американец склонился над носилками, на которых великана вынесли на палубу. — Больше я не могу рисковать. Если ты к тому времени не поправишься, оставайся здесь и жди моего возвращения. Я вернусь месяцев через пять, не больше. — Он положил под одеяло Типпу кожаный кошелек, перетянутый шнурком. — Вот тебе на расходы на это время. Поправляйтесь, мистер Типпу, вы мне нужны.

За несколько минут до этого Робин дала ему еще одну дозу ипекакуаны с мятной настойкой, и помощник в ответ лишь мучительно прошептал:

— Я буду ждать, сколько понадобится, капитан Манго.

Манго выпрямился и внезапно охрипшим голосом приказал матросам, державшим носилки:

— Обращайтесь с ним бережно, слышите?

Три долгих дня Робин обливалась потом в тесной каюте, пытаясь убить время работой над дневниками, но любой громкий звук с палубы отвлекал ее, сердце колотилось, она и ждала, и боялась услышать грохот выстрелов британской канонерки или голоса абордажной команды, поднимающейся на борт «Гурона».

На третье утро Типпу вернулся на корабль. Он без посторонней помощи вскарабкался на борт. Не получая ипекакуаны, он поправился так быстро, что привел в изумление всех военных хирургов, но при этом страшно исхудал. Кожа на щеках висела складками, как у бульдога, живот ввалился так, что ему пришлось подвязать штаны куском веревки, но все равно они обвисали и хлопали на съежившихся ягодицах.

Кожа его приобрела бледно-желтый оттенок старинной слоновой кости, он был так слаб, что, поднявшись на палубу, остановился передохнуть.

— Добро пожаловать на борт, мистер Типпу, — окликнул его с юта Манго. — Раз уж ваши береговые каникулы закончились, буду признателен, если вы немедленно возьмете на себя управление кораблем.

Через двенадцать дней, пробившись сквозь переменчивые ветра, Манго Сент-Джон направил подзорную трубу на широкий зев бухты Фолс-Бей. Справа над ним нависал черный изогнутый пик утеса Хэнгклип, похожий со стороны моря на спинной плавник акулы, по другую сторону залива выдавалась в море южная оконечность африканского континента — мыс Пойнт со знаменитым маяком, высоко взметнувшимся над обрывистыми мокрыми утесами.

Стоял чудесный капский летний день. Легкий ветерок покрывал поверхность ярко-синего моря темными пятнами ряби, в других местах море блестело, как атлас. Повсюду суетились морские птицы, их крылья белели на. солнце, как снежные хлопья. Они сбивались в огромные стаи, тянувшиеся до горизонта.

Легкий бриз едва подгонял корабль, иногда он на несколько минут застывал неподвижно. «Гурону» потребовалось полдня, чтобы обогнуть мыс и лечь на курс вест-норд-вест и один румб норд, курс через Атлантику, через экватор, который приведет их прямиком на рейд порта Чарльстон.

Когда они легли на новый курс, у Манго Сент-Джона появилось немного свободного времени, и он осмотрел корабли, находившиеся в пределах видимости. Их было девять, нет, десять, далеко в море появился еще один корабль, над горизонтом едва показались его марсели. Почти все они были небольшими рыболовецкими судами. Маленькая флотилия только что вышла из залива Хаут-Бей и Столовой бухты и находилась между «Гуроном» и берегом. Над нею кружили стаи морских птиц. Суда с голыми мачтами или под рабочими парусами с натугой тащили сети и переметы. Только самый дальний корабль шел под марселем. Корпус его еще скрывался за горизонтом, но Манго взглядом моряка понял, что этот корабль крупнее остальных судов рыболовецкого флота.

— Вам бы такой корабль! — воскликнул Типпу и тронул Манго за рукав.

Манго направил подзорную трубу в сторону берега и удовлетворенно хмыкнул. Из-за мыса, преграждавшего вход в Столовую бухту, выходил корабль Ост-Индской компании с прямой парусной оснасткой.

Он являл собой зрелище не менее роскошное, чем сам «Гурон». Паруса громоздились до небес, краска сверкала на солнце снежной белизной и краснотой бургундского вина. Два судна, идущие встречными курсами, прошли мимо друг друга на расстоянии двух кабельтовых, капитаны с профессиональным интересом оценивающе оглядели друг друга в подзорную трубу и обменялись положенными приветствиями.

Робин тоже стояла у планшира «Гурона» и вглядывалась в берег. Приближение прекрасного корабля ничуть ее не заинтересовало, она не могла отвести глаз от горы с плоской вершиной. Земля была так близка, только оттуда она могла надеяться получить помощь. Там были друзья — британский губернатор. Капская эскадра. Если бы они знали, что она — пленница на борту невольничьего корабля!

Ход ее мыслей внезапно прервался. Странно — в ней развилась необычная восприимчивость, она замечала малейшее движение Манго Сент-Джона, любое изменение его настроения. Он повернулся спиной к исчезавшему за кормой кораблю Ост-Индской компании и напряженно вгляделся в горизонт за левым бортом «Гурона». Лицо стало сосредоточенным, тело налилось скрытой энергией, пальцы сжали подзорную трубу так, что костяшки побелели.

Робин проследила за его взглядом и впервые заметила над горизонтом тонкую белую черточку. Она не исчезала, как белые гребешки волн, а висела неподвижно, хорошо заметная на ярком солнце. На глазах у Робин форма ее слегка изменилась, и она на миг засомневалась, показалось ли ей это, или впрямь позади «Гурона» появилась и медленно протянулась по ветру темная неверная ниточка?

— Мистер Типпу, что вы думаете об этом парусе? — В голосе Манго Сент-Джона она услышала озабоченность и тревогу, и сердце отчаянно заколотилось в надежде, замирая в то же время от страха перед возмездием за предательство.

Для Клинтона Кодрингтона эта отчаянная гонка вдоль восточного побережья Южной Африки обернулась долгими днями и бессонными ночами, когда напряжение не отпускало ни на минуту, когда надежда и отчаяние поочередно овладевали его душой. Каждая малейшая перемена направления ветра то пугала, то воодушевляла его: ведь она могла ускорить или замедлить бег стройного клипера. Штиль окрылял Клинтона, а когда задул устойчивый юго-восточный ветер, он совсем пал духом.

В последние дни капитана начала терзать еще одна тревога. В долгой тысячекилометровой гонке на юг он чересчур расточительно сжигал уголь. На палубу поднялся механик, невысокий рыжеволосый шотландец. Смазочное масло и угольная пыль так въелись в его кожу, что казалось, будто он страдает ужасной неизлечимой болезнью.

— Кочегары уже скребут лопатами по дну бункеров, — с мрачным наслаждением сообщил он Клинтону. — Я предупреждал вас, сэр, что если мы будем…

— Если нужно, сожгите судовую мебель, — рявкнул на него Клинтон. — Можете начать с моей койки, она мне не понадобится.

Механик хотел что-то возразить, но Кодрингтон перебил:

— Меня не волнует, как вы этого добьетесь, мистер Макдональд, но я хочу, чтобы в пути до мыса Пойнт в котлах поддерживалось максимальное давление и чтобы при начале боевых действий вы снова дали полный пар.

На следующую день, через несколько минут после полуночи, они поравнялись с маяком на мысе Пойнт. Капитан склонился к переговорной трубе, и голос его от усталости и облегчения звучал хрипло.

— Мистер Макдональд, можете притушить огонь, но топка должна быть разогретой и готовой к запуску. Когда я снова запрошу пар, вы должны дать его немедленно.

— Вы, конечно, зайдете в Столовую бухту, чтобы наполнить бункера, да, сэр?

— Я вам сообщу, — пообещал ему Клинтон, захлопнул крышку переговорной трубы и выпрямился.

Впереди, всего в нескольких часах хода, лежала Капская военно-морская база. К утру он мог бы зайти туда и пополнить запасы угля, воды и свежих овощей. Однако Клинтон знал, что стоит ему бросить якорь в Столовой бухте, как через несколько минут на корабль явится адмирал Кемп или кто-нибудь из его представителей, и срок свободного патрулирования закончится. Он вернется к положению капитана самого низшего ранга, чьи недавние действия во многом требуют объяснений.

Чем ближе подходил капитан к Адмиралтейству, тем громче звучали у него в ушах предостережения сэра Джона Баннермана и тем меньше он питал иллюзий относительно своего нынешнего положения. Радостное волнение, с которым он совершал набеги на арабские невольничьи загоны и захватывал в открытом море дхоу с грузом рабов, давно улеглось. Клинтон понимал, что стоит ему зайти в Столовую бухту, и он не сможет вырваться из нее много недель или даже месяцев. Его ближайшим планам может повредить, даже если его просто заметят и опознают с берега, так как в этом случае адмирал немедленно пошлет шлюпку с приказом предстать перед лицом правосудия и понести наказание.

Клинтон не испытывал ни малейшего страха перед приговором военно-морского суда. Угроза, висящая над собственной карьерой, была ему настолько безразлична, что это удивляло даже его самого. Кодрингтона сжигало лишь одно желание, перед ним стояла единственная цель, по сравнению с которой все остальное казалось несущественным. Его корабль должен перехватить «Гурон», когда тот будет огибать мыс, если он до сих пор его не обогнул. Никто и ничто не должно ему мешать. После этого он с полнейшим хладнокровием предстанет перед своими обвинителями. Прежде всего — «Гурон» и Робин Баллантайн, все остальное не имело значения.

— Мистер Денхэм, — окликнул Кодрингтон лейтенанта, прохаживавшегося в темноте по палубе. — Мы займем боевую позицию для ночного патрулирования в десяти милях от мыса Пойнт. Немедленно докладывать мне о замеченных огнях любого судна.

Клинтон, не раздеваясь, прямо в сапогах рухнул на койку. Впервые после выхода из Занзибарской гавани у него стало спокойно на душе. Он сделал все, что было в его силах, чтобы достичь мыса Пойнт раньше «Гурона», и теперь все в руках Божьих — а он верил в Бога безоговорочно.

В ту же минуту он уснул. За час до рассвета его разбудил стюард. Клинтон оставил кружку кофе остывать возле койки и поспешил на палубу. Он поднялся туда за несколько секунд до лейтенанта Денхэма.

— За ночь ни одного корабля не замечено, сэр, — приветствовал его мичман, стоявший на ночной вахте.

— Отлично, мистер Феррис, — поблагодарил капитан. — Мы немедленно займем боевую позицию для дневного патрулирования.

К тому времени, когда наступил рассвет и наблюдатель с берега смог бы различить корабль, «Черный смех» предусмотрительно отошел от берега за горизонт так, что только самый острый глаз сумел бы заметить верхушки его марселей, не говоря уже о том, чтобы опознать канонерскую лодку и послать адмиралу Кемпу сообщение.

С топа мачты «Черного смеха» земля еле виднелась на горизонте, но корабль, огибающий мыс, должен был пройти на расстоянии нескольких миль от берега. Грот-мачта «Гурона» достигает сорока пяти метров в высоту, его паруса будут сверкать на солнце, как огонь маяка, и, если не опустится туман, что маловероятно в это время года, они от него не ускользнут. В этом Клинтон не сомневался.

Канонерская лодка стала на патрулирование и передвигалась галсами по маршруту, образующему правильный четырехугольник. Клинтон мерил шагами палубу, и его терзала, как шип, лишь одна тревога: вдруг при благоприятном ветре, который в последние дни устойчиво задул с юго-востока с почти штормовой силой, «Гурон» давно ушел на север и затерялся в безбрежных зеленых просторах Южной Атлантики, оставив «Черный смех» охранять дверцу пустой клетки.

Ему недолго пришлось оставаться в раздумье: впередсмотрящие в «вороньем гнезде» на топе грот-мачты крикнули, что заметили какое-то судно. Сердце Клинтона подскочило, в нем вспыхнула надежда.

— Что оно из себя представляет? — крикнул он в рупор.

— Небольшой люгер…

Все надежды рухнули. Рыболовецкое судно из Столовой бухты, таких будет еще много. Однако каждый раз, завидев парус, он не мог сдержать прилив волнения, и к ночи его нервы были вконец измотаны, а тело ныло от усталости. Он дал приказ занять позицию вблизи берега для ночного патрулирования.

Даже ночью Кодрингтон не смог отдохнуть — три раза капитана будили, и он, продирая глаза и спотыкаясь, поднимался на палубу проверить, что представляют собой далекие красные и изумрудно-зеленые огоньки, подмигивавшие из темноты.

Каждый раз в нем вспыхивала надежда, нервы сжимались в тугой комок, он напрягался, готовый отдавать команды и немедленно идти в бой, и каждый раз оказывалось, что огни принадлежат небольшому торговому судну. Канонерская лодка поспешно уходила прочь, чтобы ее не опознали и не доложили в Столовую бухту о ее прибытии.

На рассвете Клинтон снова поднялся на палубу. «Черный смех» удалялся от берега, занимая позицию для дневного патрулирования. От впередсмотрящих с топа мачты стали поступать сообщения о парусных судах — начал выходить в море рыболовецкий флот, и каждое новое разочарование сводило капитана с ума, а тут еще с неутешительными новостями подошел перепачканный углем механик-шотландец.

— Мы не дотянем до конца дня, сэр, — сообщил Макдональд. — Я жгу уголь еле-еле, так, чтобы хоть топка не остыла, но и то осталось ведро или два.

— Мистер Макдональд, — перебил его Клинтон, пытаясь держать себя в руках и не выказывать усталости. — Этот корабль останется на боевой позиции, пока я не отдам нового приказа. Мне безразлично, что вы будете жечь, но, когда я потребую пар, вы обязаны его дать, а иначе распроститесь с самым жирным куском призовых денег, который когда-либо вам предназначался.

Но ни обещания, ни угрозы ни к чему не приводили, надежды Кодрингтона угасали с каждым часом. Он стоит на боевой позиции вторые сутки. Ему не верилось, что он сумел на пути к мысу обогнать быстроходный клипер больше чем на сутки, если только Сент-Джона не задержали какие-то неожиданные препятствия. С каждым часом он все больше убеждался, что «Гурон» ускользнул у него из-под носа, забрав с собой невольников и женщину, которую он любил больше жизни.

Капитан понимал, что ему нужно спуститься к себе и отдохнуть, но в разгар летней жары в каюте стояла одуряющая духота, и он чувствовал себя как зверь в клетке. Он остался на палубе, и не в силах стоять на месте больше нескольких минут подряд, то сосредоточенно склонялся над штурманским столиком и вертел в руках навигационные приборы, то отбрасывал их и снова начинал расхаживать по палубе, бросая быстрые взгляды на топ-мачты. Кодрингтон бродил по палубе и настолько явно пытался выискать в корабельном хозяйстве какой-нибудь изъян или оплошность, что офицеры с встревоженными лицами ходили за ним по пятам, а вахтенные на палубе подавленно молчали и не смели поднять глаза. Полный холодной ярости крик Клинтона заставил всех застыть на месте.

— Мистер Денхэм, — лейтенант чуть не бегом подскочил к нему, — это не палуба, а свинарник. Какое животное развело эту грязь?

На белом, вычищенном пемзой дощатом настиле темнело коричневое пятно табачного сока. Денхэм уставился на него и тут же принялся отдавать команды, заставившие заметаться дюжину человек. Капитан с лейтенантом смотрели сверху вниз на четырех матросов, которые стояли на коленях и яростно скребли злосчастное пятно, в это же время другие подносили ведра с морской водой, остальные запускали палубную помпу. Атмосфера накалилась так, что никто из них не услышал, когда с топа мачты прозвучал крик впередсмотрящего.

Откликнуться и расспрашивать наблюдателя в рупор пришлось Феррису.

— Что оно из себя представляет?

— Корпус за горизонтом, это четырехмачтовый корабль с прямой парусной оснасткой…

Работа на палубе тут же приостановилась, все задрали головы и внимательно слушали впередсмотрящего.

— Оно обходит мыс с наветренной стороны, разворачивается и берет курс норд-норд-вест или что-то около этого.

Клинтон Кодрингтон очнулся первым. Он выхватил у лейтенанта Денхэма подзорную трубу и подбежал к выбленкам. Заткнув подзорную трубу за пояс, он начал карабкаться наверх.

Он взбирался, не останавливаясь ни на секунду, не сделав ни одного неверного движения. Он не дрогнул даже тогда, когда добрался до путенс-вантов и повис спиной вниз в тридцати метрах над качающейся палубой. Однако, когда капитан наконец вскарабкался в «воронье гнездо» на топе грот-мачты и спрыгнул в него, его дыхание с хрипом клокотало в горле, а в ушах звенело. Ему не доводилось так лазать с тех пор, как он служил гардемарином.

Впередсмотрящий попытался съежиться и забиться в угол — в брезентовой корзине едва хватало места для двоих. Он указал капитану на корабль:

— Вон он, сэр.

«Черный смех» качался на волнах, а здесь, на верхушке мачты, качка усиливалась многократно. Клинтон пытался удерживать горизонт в поле зрения подзорной трубы, но тот легкомысленно прыгал. Единственное искусство, которое ему так и не удалось освоить как следует, но сейчас это не имело значения: едва он разглядел маленькую белую пирамидку парусов, как все сомнения отпали, и сердце Клинтона яростно забилось.

Задыхаясь от торжества, он крикнул крошечным фигуркам, видневшимся на сверкающей белой палубе далеко внизу:

— Мистер Денхэм, разверните корабль точно на восток. Прикажите дать полное давление пара в котлах…

Он еще не успел полностью перевести дыхание, но вылез из «вороньего гнезда» и спустился вниз куда проворнее, чем вскарабкался наверх. Второпях он попросту соскользнул по бакштагу на последние пятнадцать метров и едва заметил, что грубая пеньковая веревка обожгла ему ладони.

Когда он коснулся палубы, «Черный смех» уже ложился на новый курс. В ожидании дальнейших приказов Денхэм созвал подвахтенных. Они ворча поднялись на палубу.

— Приготовиться к бою, мистер Денхэм, — скомандовал Клинтон.

Его загорелое лицо налилось кровью, сапфировые глаза сверкали — он жаждал битвы.

Все офицеры «Черного смеха» носили у пояса шпаги, один Клинтон предпочитал абордажную саблю. Ему нравилось это тяжелое, внушительное оружие. Даже сейчас, тихо и серьезно говоря с офицерами, он поигрывал ее рукояткой.

— Джентльмены, у меня есть документально подтвержденные доказательства того, что на этом корабле имеется груз рабов.

Денхэм нервно кашлянул, но Клинтон не дал ему заговорить:

— Я знаю, что это американский корабль и что при обычных обстоятельствах мы не имели бы права воспрепятствовать его движению. — Денхэм облегченно кивнул, но Клинтон безжалостно продолжал: — Однако я получил призыв о помощи от одной из подданных Ее Величества, доктора Робин Баллантайн, которую вы хорошо знаете. Она против своей воли насильно удерживается на борту «Гурона». В этих обстоятельствах я однозначно понимаю свой долг. Я собираюсь взять это судно на абордаж, а если они окажут сопротивление, вступить в бой. — Он замолчал, они стояли потрясенные. — Те из вас, у кого имеются возражения против такого образа действий, могут безотлагательно занести их в судовой журнал, а я поставлю свою подпись.

Все вздохнули с облегчением и благодарностью — мало найдется капитанов, столь же терпимых к несогласным.

Он аккуратно расписался под записями в судовом журнале и вернул перо в подставку.

— Теперь, джентльмены, все формальности соблюдены, и не пора ли нам начать отрабатывать жалованье? — Клинтон указал на белоснежную гору парусов, уже хорошо видимую с носовой палубы «Черного смеха», и впервые после выхода из Занзибарской гавани улыбнулся.

Из высокой дымовой трубы у них над головами вырвалось облачко пахнущего смолой дыма, машинный телеграф резко звякнул, и стрелка на циферблате указала: «Машина готова». В котлах «Черного смеха» был пар.

Клинтон подошел к телеграфу и повернул рукоятку на циферблате в положение «Полный вперед». Винт начал вращаться, палуба у них под ногами задрожала, и «Черный смех» устремился вперед, рассекая валы; под его форштевнем их гребни взрывались россыпью белых брызг.

— Ей-Богу, он прижимает нас к земле, — беззаботно протянул Манго, слетка улыбнувшись Типпу. Капитан опустил подзорную трубу и протер объектив рукавом рубашки. — Чтобы вырваться от него и выйти в открытое море, придется поднажать. Мистер Типпу, будьте добры отдать все рифы до последнего и поставить все паруса вплоть до трюселей. — Помощник ринулся отдавать команды, а Манго снова поднес подзорную трубу к глазам. — Что-то мне чересчур везет, — вслух пробормотал он. — Не многовато ли совпадений — единственный человек, которого мне меньше всего хотелось бы встретить, болтается в единственном месте океана, где мне меньше всего хотелось бы встречаться. — Капитан спрятал подзорную трубу и подошел к поручням полуюта, чтобы взглянуть на верхнюю палубу.

Робин Баллантайн стояла у борта корабля и всматривалась в линию горизонта, туда, где среди индигово-синих волн виднелись белый парус и пятнышко темного дыма. Они были еще очень далеко, но приближались с каждой минутой. «Черный смех» направлялся к точке, лежащей далеко впереди изящного носа «Гурона», где курсы кораблей должны были пересечься. Она почувствовала на себе взгляд Манго и сняла с головы шаль. Темные рыжевато-каштановые волосы рассыпались по плечам и развевались у щек. Ветер прижал юбку к ногам, и ей пришлось чуть наклониться вперед, чтобы сохранить равновесие.

Робин подняла голову и вызывающе посмотрела на Манго. Не спуская с нее пристального взгляда, он осторожно откусил кончик длинной черной сигары, сложил руки лодочкой вокруг сернистого пламени восковой спички и закурил.

Капитан не торопясь спустился по трапу и подошел к ней.

— Ваш дружок, доктор Баллантайн? — Улыбались только его губы. Глаза оставались ледяными.

— Я каждую ночь молилась, чтобы он пришел. Каждую ночь с того дня, как послала письмо.

— Вы не отрицаете, что предали меня?

— Я горжусь, что исполнила свой христианский долг.

— Кто доставил письмо?

— Этот человек не из вашей команды, сэр. Я послала письмо с капитаном арабской багалы.

— Понятно. — Голос его был тихим, но жалил, как сухой лед. — А что вы скажете насчет болезни Типпу? Может ли врач пасть так низко, чтобы отравить пациента?

Она опустила глаза, не в силах ответить на обвинение.

— Будьте добры, доктор Баллантайн, немедленно спуститесь к себе в каюту и оставайтесь там, пока я не разрешу ее покинуть. В дверях будет стоять вооруженный сторож.

— Я наказана?

— Ни один человек не сможет обвинить меня в том, что я бросил вас за борт и оставил дожидаться, пока вас не подберут ваши соотечественники. Напротив, я пекусь о вашей безопасности. В недалеком будущем эта палуба станет весьма нездоровым местом, а мы будем слишком заняты, чтобы заботиться о вас.

Сент-Джон словно забыл о ней и всмотрелся вперед, потом оглянулся на дым «Черного смеха», оценивая взглядом моряка скорость и углы движения. Потом улыбнулся.

— Прежде чем вы уйдете, хотелось бы вам сообщить, что все ваши старания были напрасной тратой времени. Посмотрите туда! — Капитан указал на крутой гористый берег. Проследив направление его руки, Робин впервые заметила, что море черно, как свежий уголь, только что срубленный в забое; его испещряют бешено скачущие волны, увенчанные красивыми белыми гребешками.

— Это ветер, — сказал Сент-Джон. — Там он прорывается через горы, и мы достигнем его прежде, чем вас запихнут в вашу каюту. — Манго усмехнулся, уверенный в себе. — Как только мы поймаем этот ветер, мало найдется судов в океане, и парусных, и паровых, которые смогут хоть на миг сравниться в скорости с «Гуроном», и, видит Бог, ни одно не сможет нас обогнать. — Американец отвесил ей насмешливый поклон — пародию на изысканные манеры южанина. — Перед уходом взгляните в последний раз на этот уродливый паровичок, мэм, вы его больше не увидите. А теперь прошу меня простить…

Он отвернулся и легко взбежал по трапу.

Слезы злости туманили глаза Робин вцепилась в планшир и смотрела, как сужается полоса воды между «Гуроном» и суетливо пыхтящей маленькой канонеркой, ей уже были видны корпус и расположенные в шахматном порядке пушечные порты. Она надеялась, что хвастовство Манго Сент-Джона было всего лишь бравадой: казалось, «Черный смех» сравнялся в скорости со стройным клипером, а до полосы ветра еще очень, очень далеко.

Кто-то уважительно тронул Робин за плечо. Рядом с ней стоял Натаниэль.

— Приказ капитана, мэм, я должен проследить, чтобы вы скрылись в каюте от греха подальше.

Клинтон вытянулся вперед и привстал на цыпочки, словно пытался всем телом заставить корабль бежать еще быстрее — так наездник пригибается перед прыжком. Капитан видел след ветра на поверхности моря и понимал, что он предвещает.

Изящный клипер, украшенный оборками парусов, шел, казалось, не торопясь, как праздная дама из высшего света, а «Черный смех» деловито чихал и фыркал, нагоняя его по короткой стороне треугольника. Если оба корабля будут идти тем же курсом и с той же скоростью, они встретятся в одиннадцати морских милях впереди. Клинтон хорошо видел точку встречи, она должна была оказаться точно напротив клочка земли, обозначенного на карте как Баковен-Пойнт.

«Гурон» шел прежним курсом. Он не мог пуститься по ветру, потому что земля находилась слишком близко к наветренному борту, а на карте в этих местах были показаны опасные мели, и одна из них находилась рядом с его правым бимсом — черная гранитная банка вздымалась под водой, как спина кита. «Гурон» оказался в ловушке, и единственным выходом для него было резко прибавить скорость, чтобы выйти за пределы досягаемости пушечных выстрелов, а полоса ветра была еще далеко, в трех милях впереди.

На палубе под ногами Кодрингтона что-то громко загремело, и он обеспокоенно взглянул на Ферриса.

— Посмотрите, в чем дело, — велел он и снова внимательно всмотрелся в клипер. До спасения ему оставалось всего три коротких мили, но вдруг на глазах у Клинтона огромный квадратный грот мелко задрожал и привелся к ветру: неустойчивый ветер с гор внезапно задул в крутой бейдевинд.

— Господи, помоги мне! — прошептал Клинтон, и «Гурон» начал медленно терять скорость, тугие гладкие паруса обвисли. Корабль остановился, заартачившись, как усталый зверь.

— Они попали в ветровую яму! — радостно воскликнул лейтенант Денхэм и, не сдержав эмоций, выругался.

— Я бы попросил вас не богохульствовать, мистер Денхэм, — резко оборвал его Клинтон, и Денхэм сразу сник.

— Прошу прощения, сэр.

В эту минуту на палубу, еле переводя дыхание, поднялся Феррис.

— Кочегары, сэр, — проговорил он. — Они выносят мебель из офицерских кают. Ваша койка уже сгорела, сэр, и письменный стол тоже.

Капитан едва взглянул на него. Он не сводил глаз с клипера и с точностью до метра прикидывал разницу в скорости, пытаясь как можно точнее вычислить угол сближения.

Да, решил он, раз «Гурон» теряет скорость, можно пойти по косой еще чуть-чуть.

— Привести к ветру на один румб вправо, — велел он рулевому и поднял взгляд на собственные паруса, которые помогали бронзовому винту за кормой «Черного смеха». Паруса откликнулись на изменение курса

— Мистер Феррис, будьте добры, поправьте кливер.

Феррис выкрикнул команду вахтенным на носовой палубе и внимательно проследил, как они закрепляли длинный треугольный парус

Все паруса «Гурона» полоскались, но вдруг опять наполнились, приняли правильную форму, и клипер рванулся вперед, подняв веер белых брызг. Темная полоса вздыбленной ветром воды была совсем недалеко.

Клинтон был уверен, что все испортило неуместное богохульство Денхэма. Он мрачно взглянул на лейтенанта и неохотно отдал команду:

— Обратно на один румб.

Клипер опять уходил. Если «Черный смех» будет двигаться прежним курсом, он пересечет линию движения клипера у него за кормой. Изменение курса означало, что преимущество снова перешло к американцу.

Ожила переговорная труба, и Кодрингтон рад был отвлечься.

— Капитан, говорит машинное отделение. — Он что-то рявкнул в ответ. — Сэр, уголь давно кончился. Давление упало до семи, сэр, и продолжает падать.

— Сожгите все, что найдете.

— Дерево горит, как бумага, сэр. В нем нет настоящего тепла, и оно забивает жаровые трубы. — Макдональд изрекал мрачные новости чуть ли не с наслаждением, и раздражение Клинтона перешло в гнев.

— Делай все, что можешь, парень, большего никто от тебя не просит. — Он захлопнул переговорную трубу.

Сумел ли он приблизиться настолько, чтобы попытаться открыть огонь из погонных орудий? Дальнобойность длинноствольной 127-миллиметровой пушки почти в два раза больше, чем у тяжелых 163-миллиметровых орудий, составлявших основное вооружение «Черного смеха». Удачный выстрел может снести часть рангоута «Гурона», может быть, даже сломать рею. Но в этот миг он ясно почувствовал сквозь палубу, что вибрация паровой машины изменила характер. Канонерская лодка сдавала, давление пара в котлах падало.

— Мистер Феррис, будьте добры, поднимите флаг.

На топе мачты развернулся и затрепетал, бросая вызов ветру, белоснежно-алый вымпел, яркая звездочка на фоне бледно-голубого неба. Клинтон ощутил, как от прилива чувств раздувается грудь — гордость за свой флаг никогда не оставляла его.

— «Гурон» отвечает, — пробормотал Денхэм, и Клинтон поднял подзорную трубу.

Высоко над переливчатой горой белых парусов расцвел американский флаг.

— Идите к черту, — перевел смысл американского флага лейтенант Денхэм.

«Гурон» с презрением отверг их вызов.

— Мистер Феррис, открываем огонь, — мрачно решил Клинтон. — Целиться прямо перед носом.

Феррис пошел на бак проследить за зарядкой погонного орудия.

Выстрел, заглушённый ревом ветра, прозвучал жалким тихим хлопком. Облачко серого порохового дыма развеялось на ветру. Все жадно всматривались сквозь подзорные трубы, но никто не заметил, куда упало ядро.

Денхэм произнес за всех:

— Они не изменили курс. Не обращают на нас внимания.

— Отлично. — Клинтон сдерживал крик. — Теперь попробуем целиться в рангоут.

Снова громыхнул выстрел 127-миллиметровой пушки, словно хлопнула на ветру незапертая дверь. На этот раз все хором вскрикнули. В одном из лиселей «Гурона» искрой вспыхнула дыра, пробитая ядром. Мгновение парус держал форму, но потом разорвался, как бумажный пакет, и разлетелся в клочья.

Клинтон заметил, что по палубе и реям «Гурона» суетливо забегали люди. Не успела канонерка перезарядить погонное орудие, как матросы уже спустили порванный парус, и на его месте взметнулся новый. Быстрота, с которой сменили парус, потрясла даже Клинтона

— Старый черт — хороший моряк, надо отдать ему должное… — Кодрингтон замолчал.

«Гурон» храбро разворачивался; казалось, корабль намеревается пройти перед самым носом канонерской лодки, и Клинтон понял, что задумал Сент-Джон. Он ожидает порыва ветра, и на глазах у Клинтона этот порыв налетел.

Ветер обрушился на клипер, завывая в рангоуте, как стая голодных волков. Стройный корабль накренился и почти лег на воду, потом подобрался, как породистый жеребец, почувствовавший плеть, метнулся вперед и ушел.

Перед длинным, острым как нож корпусом корабля расстилалось потемневшее от вихря море, и «Гурон» весело мчался, взметая носом фонтаны белых брызг.

— Он делает узлов двадцать, — вскричал Денхэм, не веря своим глазам.

«Черный смех», казалось, застыл на месте. По сравнению с быстроходным стройным кораблем он покачивался на воде как неуклюжее бревно. «Гурон» нахально пересек его курс вне предела досягаемости пушечных выстрелов и исчез в просторах Атлантического океана

В подзорную трубу Клинтон видел матросов. Они заполнили реи «Гурона», прыгали от радости и размахивали беретами, широко раскрыв рты в ликующем глумливом крике. Клинтон направил трубу на палубу клипера.

Возле ближнего планшира стоял высокий человек в гладком темно-синем кителе. Клинтон не мог различить его лица, но узнал гордый разворот широких плеч и надменную посадку головы: в последний раз он видел их сквозь прицел дуэльного пистолета.

Человек поднял руки в лаконичном приветствии, язвительно прощаясь, и неторопливо отошел от планшира. К горлу Клинтона подступил горький комок ненависти.

Он захлопнул подзорную трубу.

— В погоню! — приказал капитан. — Держаться за ними!

Он не осмеливался взглянуть в лицо офицерам, боясь прочитать в них жалость.

* * *

Робин лежала на койке, вытянув руки и до боли сцепив пальцы. С нижней палубы доносился пронзительный скрип. Это означало, что «Гурон» меняет курс. Скрип издавали двадцатисантиметровые румпель-штерты — рулевые канаты, бегущие по блокам, когда рулевой вращает штурвал. К этому звуку она давно привыкла и бессознательно обхватила себя руками. Канаты, прикрепленные к рулевым крюкам, развернули огромный деревянный руль под кормой клипера, и корабль изменил направление движения.

Через несколько секунд на палубе послышался громкий рев ветра, штормовые порывы загудели в снастях, затрещал такелаж, захлопали паруса, «Гурон» резко накренился, и Робин чуть не свалилась с койки.

Каюту наполнил восторженный плеск воды о корпус, словно море превратилось в скрипку, а нос корабля, как смычок, задевал басовые струны. «Гурон» дрожал от полноты жизни, поднимаясь и опускаясь в стремительном беге.

Сквозь этот шум до Робин едва донеслись ликующие крики людей. Она вскочила с койки и, держась за поручни, пересекавшие каюту, постучалась в дверь.

— Натаниэль, — позвала она. — Ответь сейчас же.

— Капитан сказал, я не должен с вами разговаривать, — донесся приглушенный голос.

— Нельзя же меня так мучить, — взмолилась пленница. — Что происходит?

Натаниэль долго молчал, размышляя над своим долгом и взвешивая свою привязанность к этой смелой молодой женщине.

— Мы поймали ветер, мэм, — ответил он наконец. — И несемся, точно чертей за хвост ухватили.

— А что с «Черным смехом»? — спросила она. — Где британская канонерка?

— Теперь нас никто не догонит. Эта кочегарка еще до ночи скроется из глаз. Если смотреть отсюда, можно подумать, они бросили якорь.

Робин медленно наклонилась и прижалась лбом к обшивке двери. Она плотно зажмурила глаза и попыталась побороть черные волны отчаяния, грозящие захлестнуть ее.

Она долго стояла так, пока наконец ее не заставил очнуться голос Натаниэля. В нем звучала тревога.

— Госпожа, с вами все в порядке?

— Да, спасибо, Натаниэль. Все хорошо, — сдавленно ответила Робин, не открывая глаз. — Я хочу немного вздремнуть. Пусть меня никто не беспокоит.

— Я буду здесь, госпожа. Мимо меня мышь не проскочит, — заверил ее боцман.

Она подошла к койке, опустилась на колени и начала молиться, но впервые в жизни не могла сосредоточиться. Вдруг Робин увидела перед собой лицо Клинтона Кодрингтона, с прекрасными бледно-голубыми глазами на загорелом коричневом лице, оттенявшем выбеленные солнцем волосы. Она тосковала о нем, как никогда раньше, Клинтон стал для нее олицетворением всего доброго, чистого, истинного.

Потом перед ней возникли дразнящие глаза Манго Сент-Джона, испещренные золотыми искорками, далекая и насмешливая улыбка. Робин затрепетала от унижения. Этот человек изнасиловал ее, предал ее чувства, развлекался с ней и позволил надеяться, нет, молить Бога о том, чтобы она стала его женой и носила его детей. Отчаяние дочери Фуллера Баллантайна снова обратилось в ненависть, и ненависть вооружила ее.

— Прости меня, Господи, я помолюсь позже… а сейчас мне надо кое-что сделать!

Она вскочила на ноги, и крошечная тесная каюта превратилась в клетку, удушающую и невыносимую. Она забарабанила кулаками в дверь, и Натаниэль сразу откликнулся.

— Натаниэль, я не могу больше сидеть здесь, — взмолилась доктор. — Ты должен меня выпустить.

Он ответил с сожалением, но твердо:

— Не могу, госпожа. Типпу посмотрит, какого цвета у меня позвоночник!

В сердитом замешательстве она отскочила от двери. Мысли путались.

— Я не могу допустить, чтобы он вез меня в… — Робин не закончила. Воображения не хватало, чтобы представить, что ждет ее в конце плавания, если… Мисс Баллантайн ясно увидела, как «Гурон» входит в порт. На причале стоит стройная красивая аристократка-француженка в кринолине, бархате и жемчугах, а рядом с ней трое маленьких сыновей машут высокому надменному человеку, стоящему на юте «Гурона».

Она пыталась изгнать это видение из мыслей и сосредоточиться на звуках, которые издавал клипер, весело мчавшийся по волнам. Гудел корпус, скрипела и трещала обшивка, грохотал такелаж, топали по палубе босые ноги — это матросы тянули за фал, приводя рею к ветру. Из-под ног доносился приглушенный скрип, словно писк крысы в когтях кошки, — это рулевой корректировал курс «Гурона», и румпель-штерт нехотя бежал по блокам.

Этот звук что-то смутно напомнил ей, и она застыла, снова затрепетав, но на этот раз не от унижения. Ей вспомнился рассказ Клинтона Кодрингтона о том, как он, молодой лейтенант, во главе небольшого отряда был послан отрезать от берега невольничьи суда, стоявшие в речном устье. Река кишела небольшими корабликами, багала и дхоу.

«У меня было слишком мало людей, чтобы захватить их сразу всех в качестве призов, так что мы перескакивали с корабля на корабль и перерезали рулевые канаты. Они беспомощно ложились в дрейф, и позже мы смогли подойти и собрать те суда, чьи команды не сбежали на берег».

Робин очнулась от воспоминания и поспешила в угол каюты. Она уперлась спиной в переборку, приналегла обеими ногами и кое-как сдвинула с места тяжелый сундук, стоявший посреди каюты. Потом ока опустилась на колени.

В палубе был небольшой люк, пригнанный так плотно, что в стыки невозможно было просунуть лезвие ножа, но в дерево было заподлицо вделано небольшое железное кольцо. Как-то раз во время плавания по Атлантике к ней постучался помощник плотника и, многословно извиняясь, оттащил в сторону сундук, открыл люк и спустился вниз с горшком смазки.

Узница попыталась открыть люк, но он был закрыт слишком плотно. Она стянула с сундука шерстяную шаль и продела ее в железное кольцо. Так она нашла более удобную точку опоры. Робин еще раз потянула, люк медленно подался и вдруг резко откинулся, громыхнув так, что она испугалась: грохот мог насторожить Натаниэля. На полминуты доктор застыла на месте и прислушалась, но из-за двери каюты не доносилось ни звука.

Пленница встала на четвереньки и заглянула в открытый люк. Из темной квадратной дыры повеяло ветерком, и она ощутила густой запах смазки, вонь трюмной воды и ужасающее зловоние невольников, которого не могла смыть никакая уборка, никакой щелок. От этого запаха ее ярость вспыхнула с новой силой. Когда глаза привыкли к темноте, она разглядела невысокий узкий туннель, в котором размещалось рулевое устройство «Гурона». В туннеле едва хватало места, чтобы вдоль трюма по нему мог проползти человек.

Рулевые канаты спускались с палубы, проходили через тяжелые железные блоки, привинченные болтами к мидель-шпангоуту корабля, поворачивали и шли к корме вдоль узкого деревянного туннеля. Шкивы блоков были покрыты черной смазкой, а рулевые канаты сплетены из свежей желтой пеньки. Толщиной они были с человеческую ногу, и молодая женщина физически ощутила их могучее натяжение — канаты были твердыми, как стальные стержни.

Она осмотрелась, ища, чем можно их перепилить — ножом или скальпелем, но сейчас же поняла всю бесполезность этих жалких инструментов. Даже сильный мужчина с топором о двух лезвиях с трудом смог бы разрубить эти тросы, к тому же в узком туннеле негде замахнуться топором. Даже если бы ему удалось повредить один из них, лопнувший канат разорвал бы его в клочья.

Существовало только одно средство, один безотказный способ, но она вздрогнула, представив, что будет, если пожар выйдет из-под контроля, а «Черный смех» со своими паровыми насосами и шлангами не сможет достаточно быстро прийти на помощь. Робин однажды уже отказалась от мысли о поджоге, но сейчас, когда помощь так близка, когда последний шанс вот-вот исчезнет, она была готова пойти на любой риск.

Доктор стянула с деревянной койки серое шерстяное одеяло и скрутила его в комок, потом встала и сняла с подвески масляную лампу. Второпях пальцы двигались неуклюже. Она отвинтила крышку маслоприемника в основании лампы.

Она пропитала одеяло маслом и огляделась в поисках чего-нибудь легковоспламеняющегося. Дневники? Нет, только не это. Робин вытащила из сундука руководство по медицине, вырвала из него несколько страниц и скомкала их, чтобы лучше горели. Из смоченного маслом одеяла она соорудила мешок и набила его бумагой.

Робин запихнула одеяло в люк, оно упало поперек натянутых рулевых канатов и опуталось вокруг железных шкивов.

Матрац на койке был набит кокосовым волокном. Хорошо, высохшее волокно будет гореть очень жарко; Робин стянула матрац с койки и подтащила к люку. За ним последовали деревянные перекладины койки, книги по мореплаванию с узкой полки за дверью. Она быстро огляделась, но ничего подходящего в каюте больше не было.

Первая восковая спичка, которую она зажгла и бросила в люк, мигнула и погасла. Пленница вырвала из дневника чистую страницу и свернула ее в жгут. Он ярко вспыхнул, и доктор бросила его в темное квадратное отверстие. Падая, он осветил все мрачные укромные уголки трюма «Гурона» и грубые доски его днища.

Горящий жгут опустился на промасленное одеяло. По одеялу забегали бледно-голубые язычки пламени — это вспыхнули пары масла. Потом загорелся комок бумаги, оранжевое пламя весело заплясало на одеяле и полотняном чехле матраца. Из люка дохнуло жаром, Робин обожгло щеки, и пламя загудело, перекрывая шум моря, бьющего о корпус

Напрягая все силы, она приподняла крышку люка и захлопнула ее. Крышка упала на место с глухим стуком, опять встревожившим ее, но гул пламени тотчас стих.

Задыхаясь от усталости и волнения, Робин попятилась и прислонилась к переборке, чтобы отдохнуть. Сердце яростно колотилось, кровь стучала в висках, оглушая ее, и внезапно она испугалась.

Что, если «Черный смех» отказался от неравной погони и некому спасти восемьсот несчастных, закованных в цепи под палубой «Гурона»?

Первый отчаянный порыв, налетевший с гор, перешел в сильный спокойный ветер, не такой яростный, но устойчивый и ровный.

«В этом ветре не будет вихрей и провалов», — удовлетворенно подумал Манго, прохаживаясь по палубе. Капитан остановился на минуту и посмотрел на небольшие» лоскутки облаков, гонимые ветром. Казалось, они цепляются за верхушки его мачт. Сент-Джон перевел взгляд на ровную индиговую ширь Атлантики, расстилавшуюся до самого горизонта. Море потемнело от ветра, по воде белыми лошадками скакали гребешки волн.

Закончил он свой неторопливый обход у кормового планшира «Гурона». Земля уже скрылась из виду. «Гурон» мчался так стремительно, что огромная гора с плоской вершиной уже исчезла вдали, и корпус «Черного смеха» тоже скрылся за горизонтом. Видны были только его марсели, но ни следа дыма.

Отсутствие дыма слегка озадачило Манго, и он нахмурился, не находя приемлемого объяснения, потом пожал плечами и снова принялся ходить по палубе. Еще до заката «Черный смех» скроется из виду, его нельзя будет разглядеть даже с топа мачты «Гурона». Манго продумывал маневры, которые нужно совершить ночью, чтобы сбить с толку возможную погоню. Потом он ляжет на окончательный курс, пройдет через полосу штилей и пересечет экватор.

— Эй, на палубе, вас вызывают с топа мачты, — долетел до него слабый оклик.

Это нарушило ход его мыслей. Манго остановился, запрокинул голову и, упершись обеими руками в бедра, посмотрел на верхушку мачты, раскачивающуюся на фоне неба.

Типпу ответил на оклик бычьим ревом. Голос впередсмотрящего звучал напряженно, даже издалека и при таком ветре было ясно, что он чем-то встревожен.

— Дым!

— Где? — Типпу говорил сердито. Впередсмотрящий должен был назвать и направление на дым, и расстояние до него. Все, кто был на палубе «Гурона», завертели головами, всматриваясь в горизонт.

— Прямо за кормой.

«Это, наверно, канонерка, — довольный собой, подумал Манго. — Они снова разожгли котлы. Что ж, посмотрим, сильно ли им это поможет». Он опустил руки и сделал еще один шаг, но голос впередсмотрящего зазвенел снова:

— Дым прямо за кормой, он стелется за нами! Капитан застыл на месте, занеся ногу над палубой.

В животе похолодело от страха.

— Пожар! — взревел Типпу.

«Пожар» — самое страшное слово для тех, кто вверяет жизнь прогнившим деревянным суденышкам, чьи швы законопачены смолой и дегтем, чьи паруса и рангоут горят, как солома. Манго завершил прерванный шаг, повернулся на мысках и следующим шагом подскочил к планширу «Гурона». Он перегнулся через борт и вгляделся в море за кормой. Дым витал белым прозрачным облачком, низко стелился над синим морем, уплывал за корму и таял на глазах.

Сент-Джон знал, что сухие дубовые доски горят ярким чистым пламенем и дают мало дыма, знал он и то, что прежде всего нужно отсечь огонь от воздуха, положить корабль в дрейф, избавляясь от напора ветра, тем временем выяснить, силен ли пожар, и включить судовые помпы…

Он снова обернулся и открыл рот, чтобы выкрикнуть команду. Прямо перед ним стояли старшина-рулевой и его помощник, оба умело управлялись с тяжелым штурвалом из латуни и красного дерева. Штурвал был больше, чем рулевое колесо паровоза; чтобы удерживать «Гурон» на нужном курсе при таком ветре и угле бейдевинда, приходилось вдвоем налегать на него. Тяжелый дубовый руль, окованный медью, противостоял могучему напору ветра, надувающего паруса.

Там, в рулевом туннеле, пламя питалось сильным потоком воздуха, который брезентовые сачки над носовой палубой «Гурона» направляли в невольничьи трюмы, чтобы там было можно дышать.

Сквозняк с силой дул сквозь трапы и люки, сквозь порты и трещины в переборках «Гурона» и наконец пробрался в длинный узкий туннель, в котором помещалось рулевое устройство.

Яркое потрескивающее пламя почти не дымило, но давало сильный жар. Сначала в нем поджарились волокна пеньки, торчащие из мохнатых рулевых тросов, потом золотисто-коричневые шнуры почернели, и, наконец, одна стренга каната лопнула. Щелчок затерялся в треске горящего дерева, канат начал раскручиваться, рассыпая искры.

Рулевые стояли в трех метрах от Манго и приготовились выполнять его команды, когда тяжелый штурвал внезапно вырвался из рук двоих мускулистых мужчин.

Глубоко в трюме «Гурона», в длинном деревянном туннеле, превратившемся в пылающую печь, рулевые канаты перегорели насквозь и лопнули, извиваясь и шипя, как разъяренные змеи. Они хлестнули по горящим доскам палубы и проломили их, осыпав трюм пылающими головнями. В туннель ворвался поток свежего воздуха, и пламя вспыхнуло еще ярче.

Штурвал в руках рулевого превратился в расплавленный круг, сверкающий латунью. Старшину-рулевого отбросило через всю палубу, он с силой ударился о фальшборт и рухнул на палубный настил, слабо извиваясь, как раздавленное насекомое. Его помощнику повезло меньше: правая рука матроса застряла между полированными спицами из красного дерева и закрутилась, как полоска резины. Кость предплечья расщепилась на длинные острые обломки, их белые концы прорвали загорелую кожу. Головка длинной плечевой кости выскочила из гнезда под лопаткой, и мягкая плоть руки по всей длине перекрутилась, как винт.

Руль под кормой больше не управлял бегом судна по волнам, ничто не противостояло мощному напору ветра в паруса, и «Гурон» превратился во флюгер. Корабль завертелся на месте, и всех, кто был на палубе, с чудовищной силой швырнуло на доски.

Затрещали реи. Такелаж рвался, как ватный, одна из верхних рей оборвалась и повисла на спутанном клубке парусов и снастей. Катастрофа застала клипер врасплох, аккуратная геометрическая пирамида парусов превратилась в полощущийся хаос, паруса опутывались вокруг штагов и фалов, хлопали о реи и мачты.

Штормовой ветер в полную силу дул прямо в паруса со стороны, противоположной той, для которой они были поставлены. Высокие мачты гнулись назад, форштаги вяло повисли, присоединившись к путанице парусов и такелажа, они гудели от невыносимого напряжения. Один из них с громовым треском лопнул, фок-мачта наклонилась на несколько градусов и повисла наискосок.

Манго Сент-Джон с трудом поднялся на ноги и вцепился в планшир. В ушах звенели крики раненого рулевого. Он огляделся и сначала не поверил своим глазам, а потом его охватило горькое отчаяние. Прекрасный корабль превратился в уродливые развалины. «Гурон», шатаясь как пьяный, начал медленно ползти кормой вперед. Ветер подталкивал его, волны перехлестывали через борт.

Несколько долгих секунд Манго ошарашенно озирался. Все было безнадежно разрушено и перепутано, смертельная опасность надвигалась со всех сторон, и он не знал, с чего начинать, какую команду отдать. Вдруг впереди тяжело вздымавшегося носа «Гурона», в стороне, противоположной той, где он видел канонерку в последний раз, угрожающе вспыхнула белая искра: над горизонтом появились марсели «Черного смеха». Манго встрепенулся.

— Мистер Типпу, — позвал он. — Взять рифы на гроте и спустить его верхние снасти.

Команды выстроились у него в мозгу в логической последовательности, голос был ясен и спокоен, в нем не звенела напряженная паническая нотка, которой все ожидали.

— Мистер О’Брайен, спуститесь вниз и как можно быстрее доложите о пожаре.

— Боцман, запустить помпы левого и правого борта и приготовиться заливать пожар из шлангов.

— Мистер Типпу, пошлите людей задраить все люки и снять вентиляционные сачки.

Нужно было преградить воздуху доступ к огню, и для этого он наглухо задраивал трюм.

— Старшина шлюпки, снять вельбот со шлюпбалок и спустить на воду.

Он попытается отбуксировать тяжелую шлюпку за корму и сделать из нее плавучий якорь. Сент-Джон не был уверен, что это к чему-то приведет, но хотел, осторожно маневрируя передними парусами, развернуть нос «Гурона»; плавучий якорь заменит сломанный руль и будет удерживать корму, и тогда ему, может быть, удастся направить корабль прямо по ветру. Это не самый лучший курс, к тому же работа осложняется смертельным риском — паруса могут перекинуться, и судно выйдет из ветра, но по крайней мере он получит передышку, чтобы прикрепить к бездействующему рулю аварийный рулевой такелаж и вернуть клиперу управляемость.

Он замолчал, переводя дыхание, и еще раз огляделся. «Гурон» быстро шел кормой вперед. Качаясь, он врезался в волны так, что на палубу залетали брызги и накатывались тяжелые зеленые валы. А со стороны носа все ближе подходила британская канонерская лодка, она была уже так близко, что Манго различал, из чего сделан ее корпус. В беге по волнам канонерки появилось что-то хвастливое и дерзкое — так бойцовый петух раздувает гребешок и топорщит перья, прохаживаясь по песчаному дну ямы для петушиных боев.

Клинтон Кодрингтон взял подзорную трубу и поднялся на нос «Черного смеха». Он был не в силах еще хоть секунду выносить общество младших офицеров. Он опять оказался не в состоянии помешать американскому клиперу уйти, и чувство беспомощности душило его. Капитан в отчаянии искал, чем заняться, на что отвлечь издерганные нервы.

Из-под носа на него летели брызги, тонкая полотняная рубашка промокла, от холода он стучал зубами даже на ярком солнце, но не обращал внимания на озноб. Клинтон балансировал на узком фальшборте, ухватившись за выбленки, и всматривался вдаль. Глаза слезились не только от жалящих брызг и ветра, но и от унижения и разочарования.

Высокая башня парусов «Гурона», едва различимая вдали, готова была скрыться за неспокойной линией горизонта. К закату корабль исчезнет из виду. Корабль и Робин Баллантайн. Удача ему улыбнулась, но он выпустил ее из рук. Клинтон совсем пал духом.

В придачу ко всем его страданиям слезы на глазах туманили ему зрение, и клипер, и без того еле различимый, выглядел искаженным, казалось, он на глазах меняет очертания. Потом сквозь удушающее отчаяние прорвался крик впередсмотрящего:

— Преследуемый корабль меняет курс!

Клинтон не верил своим глазам.

— Они разворачиваются! — От удивления крик звучал почти нечленораздельно.

Клинтон поднял подзорную трубу и опять не поверил глазам. До сих пор мачты «Гурона» располагались точно по одной линии, заслоняя друг друга, но теперь показались все три. Они разворачивались, корабль стоял к ним почти бортом. Клинтон изумленно раскрыл глаза. Аккуратная белоснежная пирамида парусов сохраняла идеальную форму еще несколько мгновений, потом очертания ее начали изменяться. Тяжеловесное брюхо грота дрогнуло и затрепетало, потом начало полоскаться, как вымпел на ветру; парус потерял ветер, сжался, как лопнувший бумажный пакет, и яростно захлестал по грот-мачте.

Клипер терпел кораблекрушение. В подзорную трубу Клинтон видел, как корабль разваливается на части. Паруса рвались, реи обламывались, фок-мачта покосилась, но Клинтон до сих пор не мог в это поверить.

— Похоже, они захвачены врасплох, — услышал он торжествующий крик Денхэма, и другие подхватили:

— Скоро будете в кандалах!

— Поймаем, ей-Богу, теперь мы их поймаем!

Взгляд туманился, по щекам струилась влага не только от хлещущих брызг, но Клинтон продолжал смотреть в подзорную трубу.

— Там дым, они горят! — снова крикнул Денхэм, и Клинтон заметил позади клипера легкий белый дымок; в этот миг новый фонтан брызг залил объектив, и он опустил подзорную трубу.

Капитан вынул из кармана шелковый платок и вытер лицо и глаза, громко высморкался, засунул платок обратно в карман, соскочил на палубу и вернулся на ют.

— Мистер Феррис, — решительно сказал он. — С помощью сигнальных флагов передайте «Гурону» следующее: «Посылаем вам на борт абордажную команду». — Бледно-сапфировые глаза горели фанатическим огнем. — «В случае сопротивления начнем бой».

Пока Феррис отдавал команду принести из рундука с флагами нужные вымпелы, капитан повернулся к Денхэму. Его голос дрожал от возбуждения.

— Подготовьте корабль к боевым действиям, мистер Денхэм. Мы выкатим орудия.

Сквозь рев ветра Клинтон услышал лязг открывающихся пушечных портов и грохот лафетов, но все его мысли были заняты искалеченным невольничьим кораблем.

Он видел, как американец отчаянно пытается развернуть корабль против ветра. Он понимал, сколько нужно труда, чтобы так быстро спустить этот спутанный клубок из парусов и канатов, но не чувствовал ни капли восхищения, лишь холодную ярость.

На «Гуроне» остался только штормовой кливер.

Сент-Джон явно пытался вырваться из железной хватки ветра. Корабль был «в тисках» — носом к ветру, и капитан хотел развернуть его, но высокий клипер, обычно такой послушный, артачился и сопротивлялся. «Черный смех» тем временем надвигался все ближе и ближе.

— В нем что-то серьезно повреждено, — торжествовал Денхэм. — Рискну предположить, что они потеряли руль.

Клинтон не ответил. Он вытянулся вперед, отчасти ликуя, отчасти опасаясь, что усилия Сент-Джона увенчаются успехом и он опять будет беспомощно смотреть, как «Гурон» поворачивается к нему кормой и уходит так стремительно, что канонерской лодке и думать нечего нагнать их.

Так все и случилось. У него на глазах длинный низкий корпус клипера развернулся к нему бортом, снова поймал ветер в галфвинд, застыл так на несколько долгих секунд, потом содрогнулся, сбросил с себя оковы урагана и развернулся прямо против ветра. В тот же миг обрывки парусов на фок-мачте хлопнули и наполнились ветром, клипер повернулся к «Черному смеху» кормой и снова пошел под парусами.

Даже сквозь горечь поражения Клинтон ощутил восхищение мастерством моряка его невероятным подвигом, но офицеры вокруг словно онемели, парализованные разочарованием. Жертва опять ускользнула от них.

На высоких голых мачтах расцветал парус за парусом, разрыв между судами больше не сокращался, напротив, он начал увеличиваться. Медленно, бесконечно медленно «Гурон» удалялся. Близилась ночь.

— Они тянут за кормой плавучий якорь, — горько заметил Денхэм.

— Это небольшая корабельная шлюпка, — поправил его Феррис.

Они уже приблизились настолько, что могли разглядеть такие подробности. До «Гурона» оставалось три или четыре морские мили, корпус корабля был хорошо виден, они даже невооруженным глазом различали на палубе крохотные человеческие фигурки.

— Чертовски умная штука! — продолжал Феррис с профессиональным интересом. — Кто бы мог подумать, что это сработает. Похоже, этот янки опять оставил нас с носом.

Неуместные замечания младшего офицера неожиданно рассердили капитана.

— Мистер Феррис, чем болтать языком, как базарная баба, лучше бы посмотрели, что за сигнал передает нам «Гурон».

Клипер поднял сигнальные флаги. Феррис, увлеченно всматривавшийся в вельбот за кормой американца, подскочил с виноватым видом, достал сигнальную книгу и начал деловито царапать что-то на грифельной доске.

— «Гурон» сообщает нам: «Держитесь подальше, а то открою огонь».

— Отлично, — кивнул Клинтон и на пару сантиметров вытащил клинок абордажной сабли из ножен, чтобы проверить, свободно ли она вынимается, потом вложил обратно. — Теперь мы знаем, что делать!

Но «Гурон», искалеченный, влекомый только парусами на фок-мачте, все-таки медленно и неотвратимо удалялся и был уже вне пределов досягаемости пушечного выстрела.

— Пожар начался в рулевом устройстве под каютой доктора. — Третий помощник торопливо поднялся на палубу с отчетом о причиненном ущербе. — Я привел ее. — Он ткнул большим пальцем в сторону Робин. Она поднималась на палубу, крепко сжимая черный кожаный саквояж, в который впопыхах запихнула дневники и другие мелкие ценности. — Огонь прожег канаты и проник в лазарет, через минуту он доберется до кормовых кубриков.

По рукам и лицу помощника струился маслянистый пот, он был измазан в саже, как трубочист.

— Провести шланги в кормовой сходной трап, — спокойно велел ему Манго. — Залить кормовые отсеки позади главного трюма.

Помощник ушел. Дюжина мужчин налегла всей тяжестью на рукоятки, и через несколько секунд помпа мерно заклацала, брезентовые шланги наполнились водой, тугая струя морской воды хлынула вниз по задымленному трапу, где воздух дрожал от жара, как мираж в пустыне. Тотчас же раздалось шипение, из бортовых и кормовых иллюминаторов повалили клубы белого пара.

Манго удовлетворенно отвернулся, бросил взгляд за корму и убедился, что канонерская лодка по-прежнему безнадежно отстает от раненого клипера. Потом его взгляд на мгновение задержался на толстом перлине, прикрепленном к левому кормовому пиллерсу и проходившем через полуклюз. На другом его конце в полукабельтове за кормой «Гурона» покачивался вельбот. Сложное равновесие ветра, парусов и плавучего якоря было хрупким и неустойчивым, его мог нарушить малейший толчок. Сент-Джон решил не идти на риск и не ставить больше ни сантиметра парусов: ведь до тех пор, пока не удастся обуздать пожар, он не мог послать людей вниз и прикрепить к бездействующему рулю аварийный трос.

Капитан закурил сигару и сосредоточенно нахмурился. Потом, впервые после того как Робин поднялась на палубу, посмотрел на нее в упор.

С секунду они не сводили друг с друга глаз, потом Робин оглянулась на неказистую маленькую канонерку, которая упрямо гналась за ними.

— Поверив вам, я сделал ошибку, — сказал Манго.

— Я тоже когда-то сделала ошибку, поверив вам, — ответила Робин.

Он слегка наклонил голову, признавая, что упрек справедлив.

— Как вы попали в рулевое устройство, — начал было спрашивать он, но в досаде на свою забывчивость щелкнул пальцами. — Конечно же, через смотровой люк. Однако ваша изобретательность, доктор, растрачена напрасно. Вашим друзьям все равно до нас не добраться, а еще до темноты я починю рулевые канаты.

Всю последнюю минуту Манго вглядывался в ее лицо, забыв и про море, и про корабль, и про ветер. Он не заметил, что к «Гурону» приближается шквал. Ураганный порыв налетел неожиданно, и некому было сдержать его. Глаза Сент-Джона тревожно вспыхнули, он заметил опасность слишком поздно. Он закричал, отдавая команды матросам на палубе, и впервые в голосе капитана слышалась нотка страха.

— Спустить все паруса, мистер Типпу. Живее!

Шквал нарушил хлипкое равновесие плавучего якоря и парусов «Гурона». Корабль резко нырнул носом, длинный провисший трос за кормой взметнулся над поверхностью моря и рывком натянулся так, что морская вода брызнула с пеньковых нитей тонкими белыми струйками.

В этот миг пустой вельбот, на который, чтобы сохранить его сухим, натянули брезентовый чехол, как раз перевалил через гребень опадающей волны. Натянутый трос резко дернул нос вельбота и сорвал его с гребня. Вельбот взмыл в воздух, как дельфин, ударился носом о следующую волну и скрылся под водой.

Сила тяги со стороны троса резко увеличилась. Клипер подался назад, и в тот же миг в кипящем водовороте белой вспененной воды вельбот рассыпался. Обломки всплыли на поверхность, трос, лишившись нагрузки, взлетел в воздух, как хвост рассерженной львицы. Корабль развернулся, ничем не удерживаемый, и снова стал игрушкой ветра, дующего на сей раз прямо с траверза. Судно накренилось так, что высокие голые мачты легли почти горизонтально.

Подветренный борт глубоко зарылся в воду, волны ринулись на палубу бешеным потоком, словно через прорвавшуюся плотину.

Волна подхватила Робин и швырнула прямо на грудь Манго Сент-Джону. Если бы не он, доктора бы смыло за борт; он схватил ее, и они вместе покатились по круто накренившейся палубе «Гурон» снова выпрямился, вода серебряными потоками хлынула в шпигаты.

Корабль беспомощно барахтался, поднятые штормовым ветром волны били прямо в борт. Высокие голые мачты, словно маятник, усиливали чудовищную качку. Наконец стена морской воды сквозь все отверстия хлынула в трюм и мгновенно загасила огонь.

Сент-Джон, скользя и спотыкаясь, потащил мисс Баллантайн за руку. Палуба была по колено залита водой, вокруг плавали обрывки такелажа.

Он остановился на краю полуюта. Оба едва переводили дыхание, по одежде и волосам струилась морская вода, палуба под ногами бешено вздымалась и опускалась. Чтобы не упасть, капитану пришлось схватиться за наветренный планшир. Он огляделся в поисках «Черного смеха».

Гонка была проиграна. Канонерская лодка неслась на них полным ходом, она была так близка, что стали видны пушки, выставившие жерла из пушечных портов, и головы канониров над фальшбортом. На мачте все еще развевался дерзкий флаг, яркий и нарядный, как рождественская игрушка. Через несколько минут они настигнут тонущий клипер. Сент-Джон не мог и надеяться до их прихода поставить корабль под паруса.

Манго стряхнул воду с темных волос, как спаниель, вышедший на берег, и набрал в легкие воздуха.

— Мистер О’Брайен, принесите пару невольничьих наручников, — крикнул он.

Из мускулистой груди вырвался такой мощный рев, что Робин, никогда не слышавшая, как он повышает голос, чуть не оглохла. Не успев прийти в себя от замешательства, она почувствовала на запястьях холодное прикосновение стали.

Манго защелкнул наручник на ее левом запястье, два раза закрутил цепь вокруг планшира «Гурона» и застегнул наручник на правой руке.

— Не сомневаюсь, ваши друзья будут рады вас видеть перед жерлом пушек, — проговорил он.

Лицо его застыло от злости, ноздри побелели, как фарфор. Он отвернулся от нее и провел пальцами по темным волосам, отбрасывая пряди со лба и глаз.

— Мистер О ’Брайен, выдайте каждому матросу ружья и пистолеты. Выкатить пушки и зарядить ядрами, на близком расстоянии перейдем на крупную картечь.

Помощник на бегу отдавал команды, и матросы бросили бесплодные попытки вернуть клиперу управляемость. Увертываясь от падающих обломков такелажа, люди помчались по захлестываемой волнами палубе, торопясь вооружиться и встать возле пушек «Гурона».

— Мистер Типпу! — прорвался сквозь рев ветра и выкрикиваемые команды голос Сент-Джона.

— Да, капитан Манго!

— Приведите рабов с первой палубы.

— Утопим? — поинтересовался помощник.

Он уже служил у капитанов-работорговцев и видел, как те, если угроза захвата военным кораблем неминуема, топят весь груз невольников, сбрасывают их за борт прямо в цепях и тем самым избавляются от компрометирующих улик.

— Мы прикуем их к наветренному планширу, мистер Типпу, вместе с женщиной. — Манго не назвал Робин ни по профессии, ни по имени. — Пусть англичане немного подумают, прежде чем открывать огонь.

Типпу раскатисто расхохотался и убежал на толстых кривых ногах снимать решетки с главного люка.

— Сэр! — потрясенно воскликнул Денхэм. Он не верил своим глазам. — Сэр!

— Да, мистер Денхэм, — отозвался Клинтон, не опуская подзорной трубы. — Я видел…

— Но, сэр, это доктор Баллантайн!

— И черные рабы. — Феррис больше не мог сдерживаться. — Они приковывают их к планширу.

— Ну и дьявол этот янки! — взорвался Денхэм.

— Очень умный дьявол, — тихо откликнулся Клинтон.

В подзорную трубу он смотрел на женщину, для спасения которой прибыл сюда. Он уже мог различить ее черты. Глаза казались слишком большими для смертельно бледного лица, мокрая одежда прилипла к телу.

— Мистер Денхэм, — сказал Клинтон, — предупредите команду, что через пять минут мы окажемся под огнем и не сможем на него ответить.

Капитан оглядел ряды нагих черных невольников. Они поднимались на верхнюю палубу клипера и выстраивались вдоль планшира, а тюремщики суетились вокруг, заковывая людей в цепи.

— Наше счастье; что ветер штормовой, так что стрельба продлится недолго, но прикажите людям лечь на палубу под защиту фальшборта.

При стрельбе с далекого расстояния хрупкая обшивка «Черного смеха» могла бы ненадолго прикрыть команду, но невольничий корабль приближался, и можно было ожидать, что обшивку пробьет даже крупная картечь. Слава Богу, они будут избавлены от смертоносных летящих щепок, грозной беды деревянных судов.

— Встанем бортом поперек кормы янки, — продолжал Клинтон. — Так как они выше, чем мы, мне понадобятся ваши лучшие люди, мистер Денхэм. Да, и снабдите их кошками. Во время сближения «Черный смех» попадет под бортовой залп клипера. Верхняя палуба «Гурона» расположена метра на три выше, чем у канонерской лодки. Нелегко будет вскарабкаться абордажной команде на корму невольничьего корабля.

— Черт возьми! Они выкатывают орудия. Все-таки хотят с нами драться, — перебил его Денхэм и извиняющимся тоном добавил: — Прошу прощения, сэр. — Он извинился и за невежливость, и за богохульство.

Кодрингтон опустил подзорную трубу. Его корабль подошел так близко, что труба была уже не нужна.

На верхней палубе клипера располагалось по шесть пушек с каждого борта. Стволы их были вдвое длиннее, чем у тяжелых карронад «Черного смеха». Однако калибр стволов был гораздо меньше. На глазах у Клинтона они принялись наводить пушки на его канонерку, одну за другой, начиная с кормы.

Даже без подзорной трубы Кодрингтон различил высокую худую фигуру в простом синем кителе. Обманчиво ленивой походкой человек переходил от пушки к пушке, собственноручно наводя каждую из них, и жестами приказывал орудийным расчетам подтянуть лебедки и развернуть орудия на цель.

Сент-Джон подошел к носовому орудию и тщательно навел его. Он задержался возле него на несколько секунд дольше, чем у остальных. Потом вспрыгнул на фальшборт клипера и остался стоять, балансируя уверенно, как акробат, словно не ощущал непредсказуемых рывков лишенного руля корабля.

Сцена ярко отпечаталась в мозгу Клинтона. Она была настолько театральной, что, казалось, в конце представления актеры выстроятся вдоль рампы и раскланяются под аплодисменты зрителей. Череда нагих черных тел, стоявших плечом к плечу с одинаково вытянутыми руками, прикованными наручниками к тиковому планширу, составляла хор. Солисткой была худая женщина, казавшаяся среди них неожиданно хрупкой и маленькой. Ярким пятном выделялся лиф ее платья, желтый, как лютик, он неотступно притягивал взгляд Клинтона. Лиф отвлекал его, а это в данный миг он себе позволить не мог.

Американец, казалось, следил за Кодрингтоном, выделив его из группы офицеров. Даже по другую сторону широкой полосы воды Клинтон ощущал гипнотическое притяжение странных глаз, испещренных золотыми искрами. Такие глаза бывают у хищника, у леопарда, который с ленивой гибкой грацией притаился на суку у источника и ждет, когда добыча окажется прямо под ним.

Головы орудийных расчетов находились на уровне колен Манго Сент-Джона. Бледные напряженные лица резко контрастировали с неподвижными рядами черных рабов, скорчившихся возле орудий, и длинные стволы превратились для Клинтона в маленькие темные кружочки: он смотрел прямо в жерла.

Люди сидели и на рангоуте клипера, на салингах, реях и мачтах, и на фоне затянутого облаками неба отчетливо выделялись длинные стволы их ружей. Это, очевидно были отборные стрелки, лучшие на «Гуроне», и их непременной мишенью станет группа офицеров на юте канонерской лодки. Клинтон надеялся, что бешеные скачки «Гурона» под штормовым ветром собьют их прицел.

— Джентльмены, вплоть до начала боевых действий советую вам уйти в укрытие, — тихо сказал он Денхэму и Феррису.

Ни тот, ни другой не двинулся с места, и в нем шевельнулась гордость. Это была традиция, заложенная Дрейком и Нельсоном, — не отступать перед грозящим шквальным огнем. Клинтон тоже остался на палубе, он стоял непринужденно, сцепив руки за спиной, и отдал команду рулевому немного изменить курс. «Черный смех» рвался вперед, как терьер, намеревающийся мертвой хваткой вцепиться в нос быку.

Американец повернул голову, оценивая в последний раз расстояние до цели, и сделал поправку на качку. Феррис пробормотал освященное веками проклятие, и у Клинтона язык не повернулся его упрекнуть: это тоже входило в великую традицию.

— Что нас сейчас ждет… — начал Феррис, и Сент-Джон, словно услышав его слова, вынул из ножен шпагу и поднял ее над головой.

Все три офицера невольно затаили дыхание. Клипер находился во впадине между волнами, пушки смотрели вниз, в море неподалеку от борта, потом волна приподняла корабль, пушки выровнялись, и Сент-Джон взмахнул шпагой.

Шесть пушек одновременно подпрыгнули, и в пятнадцати метрах от борта распустились облачка белого дыма. В полной тишине зрелище было пугающим, звук еще не долетел до них, и в бесконечную долю секунды им показалось, что бортовой залп «Гурона» дал осечку.

Потом со страшным ударом, разрывая барабанные перепонки, стеной навалилась взрывная волна. Разрежение воздуха, вызванное ею, казалось, способно высосать глазные яблоки из глазниц. Со щелчком, похожим на удар хлыста, над головой Клинтона лопнул штаг.

Это ядро прошло высоко, но палуба под ногами капитана запрыгала от ударов других ядер, корпус загудел, как исполинский бронзовый гонг

Одно ядро пробило корпус на уровне палубы. Оно высекло из стальной обшивки сноп искр, яркий, как Броксовский фейерверк в Хрустальном дворце. Его оранжевый огонь был хорошо виден даже при ярком солнечном свете. Ядро пробило в корпусе канонерки дыру с зазубренными краями; голые языки металла загибались, как лепестки серебряного подсолнуха.

Матрос в полосатом жилете и мешковатых брезентовых штанах притулился на коленях за фальшбортом. Его ударило прямо в грудь.

По отдраенной добела палубе беспорядочно разлетелись его оторванные руки и ноги. Ядро полетело дальше и ударилось об основание мачты «Черного смеха». Та вздрогнула как от удара молнии, и от ствола хорошо выдержанной норвежской сосны откололась длинная белая щепка. Растеряв первоначальную скорость, снаряд покатился по палубе, дымясь и наполняя воздух запахом раскаленного металла, и наконец ударился о шпигаты и остановился, лениво покачиваясь из стороны в сторону. Только сейчас, через несколько секунд после бортового залпа, преодолев широкую полосу бурлящего моря, до их ушей долетел грохот выстрелов.

— Неплохая стрельба для янки, — неохотно признал Феррис, пытаясь перекричать грохот пушек.

Денхэм достал часы и засек время, за которое орудийные расчеты клипера сумеют перезарядить пушки.

— Сорок пять секунд, — проговорил он, — а они еще не выкатили ни одной пушки. Ярмарочные сапожники и то сработали бы лучше.

Клинтон спросил себя, что это: глупая бравада или полное безразличие к опасности и жестокой смерти. Двое молодых офицеров легкомысленно болтали, а на палубе, в шести метрах от них, все еще извивались оторванные руки моряка.

Сам Кодрингтон боялся. Боялся смерти, боялся, что не сумеет выполнить свой долг, боялся, что другие увидят, что он боится. Но он все-таки был старше остальных — ведь, несмотря на то, что оба изо всех сил пытались выглядеть взрослыми мужчинами, Феррис был совсем мальчишкой, а Денхэму едва исполнилось двадцать, так что, скорее всего, ими двигало не мужество. Они не понимали опасности, и им не хватало воображения.

— Пятьдесят пять секунд! — презрительно проворчал Денхэм, когда в железный корпус «Черного смеха» ударил еще один бортовой залп. Под палубами кто-то завизжал, пронзительно и бессмысленно, словно свистел пар, выходящий из чайника.

— Пошлите кого-нибудь, чтобы заставили его замолчать, — сказал Феррис матросу, припавшему к палубе неподалеку.

Матрос, пригнувшись, убежал. Через несколько секунд крик резко оборвался.

— Хорошо сработано, — похвалил Феррис матроса, когда тот вернулся на свое место у фальшборта.

— Сэр, помер он, бедняга.

Феррис кивнул, не шевельнув ни одним мускулом лица, и подошел поближе, чтобы лучше слышать слова капитана.

— Мистер Денхэм, я пошлю на клипер абордажную команду. Если возникнет опасность для корабля, будьте готовы сняться с якоря и оставить нас…

Раздался резкий свист, словно у них над головами пролетело гигантское насекомое, и Клинтон раздраженно взглянул вверх. Стрелки на рангоуте «Гурона» открыли огонь. Хлопки их ружей звучали приглушенно и было совсем не страшно. Клинтон сделал вид, что не обращает на них внимания, и продолжил отдавать последние команды, повысив голос, чтобы перекричать грохот выстрелов и удары пуль в корпус канонерской лодки.

Едва Клинтон кончил говорить, Денхэм резко выпалил:

— Черт бы их побрал, стоим тут и не можем ответить!

Он смотрел на клипер. Его очертания расплывались в облаке порохового дыма, которое не успевал развеять даже штормовой ветер.

— Тяжело это для людей, — поспешно поправился он, и Клинтон получил ответ на свои сомнения.

Денхэм боялся не меньше, чем он, и мысль об этом отнюдь не утешила капитана. Если бы они могли сделать что-нибудь, хоть что-то, а не стоять тут в открытую и вести нарочито бодрые разговоры, пока «Черный смех» преодолевает последние сотни метров до клипера, было бы куда легче.

Заряжающие на борту «Гурона» работали не покладая рук, и теперь грохот пушечных выстрелов, разносящих вдребезги жизненно важные части «Черного смеха», звучал почти непрерывно. Носовая пушка, которую наводил американский капитан, успевала дать три выстрела, пока остальные делали по два. Клинтон считал дымки, вылетающие из ее дула: за несколько минут, прошедших после команды американца открыть огонь, они послали в маленькую канонерку шестое ядро.

Над жерлом пушки снова взвился дымок, но на этот раз по палубе канонерки словно прокатился сильный град. Свинцовые шарики величиной со спелый виноград пронзили тонкий стальной фальшборт, и в отверстиях засиял солнечный свет; они выгрызали из деревянного настила верхней палубы острые щепки. По палубе расползлись алые кровавые змейки, собиравшиеся в скользкие лужицы. Куда бы Клинтон ни бросил взгляд, повсюду, словно разбросанные расточительным безумцем, валялись скорчившиеся неподвижные тела.

«Черный смех» подвергался нещадному обстрелу, корабль едва выдерживал его, но до клипера было близко, очень близко, оставалось идти считанные секунды.

Кодрингтон уже слышал бодрые выкрики орудийных расчетов на клипере, перепуганные вопли рабов, съежившихся на палубе «Гурона» жалкими черными комочками, слышал грохот 127-миллиметровых пушек, выкатываемых на натянутых талях, слышал команды капитанов орудийных расчетов.

Девушка у планшира стояла, выпрямившись, с белым как бумага лицом, и смотрела на него. Она увидела его и узнала. Она попыталась поднять руку и приветственно помахать, но мешали железные наручники. Клинтон шагнул вперед, чтобы получше разглядеть ее, но тут что-то резко дернуло его за рукав, и Феррис у него за спиной громко ахнул.

Клинтон посмотрел на рукав кителя. Рукав был разорван, виднелась белая подкладка, и только тогда он понял, что его задела ружейная пуля, выпущенная с салинга «Гурона», и что, не шагни он вперед, пуля попала бы прямо в него. Он быстро повернулся к Феррису.

Юноша стоял, выпрямив спину, и прижимал к груди скомканный платок.

— Вы ранены, мистер Феррис, — сказал Клинтон. — Можете спуститься вниз.

— Благодарю, сэр, — прохрипел Феррис, — но мне хотелось бы посмотреть, как его убьют.

При этих словах в уголке его рта выступила капелька крови, и у Клинтона мороз пробежал по коже. Мальчик, видимо, смертельно ранен — кровь изо рта означала, что повреждено легкое.

— В таком случае можете остаться, мистер Феррис, — официально ответил он и отвернулся.

Капитан Кодрингтон не мог позволить сомнениям одолеть его, не должен задаваться вопросом, правильно ли его решение брать «Гурон» на абордаж, верно ли он провел атаку и… и не лежит ли на нем ответственность за изуродованные трупы на палубе «Черного смеха», за умирающего Ферриса, упорно не желающего сдаться. Он не может допустить, чтобы его решимость ослабла.

Заходящее солнце окутало мачты «Гурона» золотым сиянием. Клинтон прищурил глаза и всмотрелся в клипер с искренней ненавистью. Внезапно он осознал, что носовая пушка «Гурона» больше не может достать до них, что они вступили в кормовой квадрант американца, и ужасный обстрел картечью с близкого расстояния прекращается.

— Привести к ветру на два румба, — крикнул он, и «Черный смех» наискосок ткнулся носом в корму «Гурона».

Клипер мрачно возвышался над ними, прикрывая от штормового ветра. Корабль оказался неожиданно высок. Пушечный обстрел прекратился. Внезапная тишина казалась сверхъестественной, жутковатой, словно грохот пушек разорвал ему барабанные перепонки и он оглох.

Клинтон стряхнул ощущение ирреальности происходящего и размашистым шагом побежал по палубе.

— Вперед, Смехачи! — закричал он, и из-за прикрытия фальшборта поднялась вся команда. — Вы показали, что можете догнать их, ребята, теперь покажите, что можете с ними справиться!

— За Молотка — как тигры! — вскричал кто-то, и в тот же миг все разразились одобрительными криками.

Кодрингтону пришлось сложить руки рупором, чтобы отдать приказ.

— Руль под ветер, спустить паруса!

«Черный смех» резко нырнул под кормовой подзор «Гурона», а матросы на рангоуте принялись быстро спускать паруса.

Два корабля сошлись. Раздался резкий треск, стальные листы заскрежетали о дерево, задребезжали стекла в кормовых иллюминаторах «Гурона».

С канонерки перебросили через высокий планшир клипера трехзубые абордажные крюки, привязанные к тросам, и подергали за них; те прочно уцепились за крепительные планки левого борта. Тьма матросов с воинственным кличем ринулась на корму «Гурона», карабкаясь, как стая мартышек, которых загнал на дерево леопард.

— Примите командование судном, мистер Денхэм, — прокричал сквозь гомон Клинтон.

— Есть, сэр, — шевельнул губами Денхэм и отдал честь.

Клинтон вложил абордажную саблю в ножны и возглавил следующую группу людей, тех, кто, положив корабль в дрейф, смог оставить свои места у парусов.

Корпуса судов терлись друг о друга, как жернова, сталь с глухим стуком вгрызалась в дерево. По воле ветра и волн просвет между ними то сужался, то расширялся.

У поручней «Гурона» дюжина матросов перерубала абордажные тросы. Стук топоров по дереву перемежался хлопками пистолетных и ружейных выстрелов. Стрелки палили в гущу моряков, карабкающихся на клипер с палубы канонерки.

Один из нападающих лез по канату, быстро перебирая руками и отталкиваясь ногами от кормы «Гурона», как альпинист. Он почти добрался до планшира, как вдруг над ним появился американский матрос. Он взмахнул топором и с глухим стуком всадил его в дерево, перерубив трос одним ударом.

Англичанин упал в просвет между судами, как сбитый ветром плод. С секунду он барахтался в бурлящей воде, потом суда снова сошлись, затрещало дерево, и корпуса сжевали моряка, как пара чудовищных челюстей.

— Добавить тросов, — взревел Кодрингтон. У него над головой просвистел еще один абордажный крюк, брошенный чей-то крепкой рукой. Трос хлестнул Клинтона по плечам. Он поймал его, потянул, чтобы крюк уцепился за борт, перескочил через просвет и ударился сапогами о корму «Гурона». Капитан видел, что произошло с его матросом и, подгоняемый ужасом, карабкался как можно проворнее. Однако едва он перекинул ногу через планшир клипера, как им овладела жажда битвы, окружающий мир изменил цвет, подернулся красной дымкой ярости и ненависти — он ненавидел невольничье зловоние, выворачивающее душу, он хотел отомстить за смерть людей и гибель корабля.

Его абордажная сабля с металлическим лязгом выскочила из ножен. На него надвигался человек, обнаженный по пояс, с выпирающим волосатым животом и толстыми мускулистыми руками. Он размахивал над головой топором о двух лезвиях. Клинтон вытянул долговязое тело, как змея, распрямляющая кольца, и нанес удар. Он всадил острие абордажной сабли в косматую посеребренную бороду неприятеля. Топор выпал из поднятых рук и покатился по палубе.

Клинтон наступил ногой на грудь убитого и выдернул абордажную саблю из горла. Заливая сапоги английского офицера, из сонной артерии алым фонтаном хлынула кровь.

Полдюжины моряков взобрались на палубу «Гурона» раньше капитана. Не было произнесено ни слова команды, но все они выстроились у тросов на корме, абордажными саблями и сплошным пистолетным огнем сдерживая вооруженных топорами матросов «Гурона». У них за спиной абордажная команда «Черного смеха», не встречая сопротивления, лавиной хлынула на палубу и ринулась вперед. Воинственные крики слились в ликующий хор:

— Вперед, Смехачи!

— Дружнее, ребята, — орал Клинтон.

Безумие захлестнуло его с головой. Не было ни страха, ни сомнений, не было даже ни одной здравой мысли.

Безумие оказалось заразительным, и вот уже его люди орали вместе с ним. Рыча, как стая волков или диких собак, они рассыпались по палубе и схлестнулись с толпой моряков, ринувшихся им навстречу с носа «Гурона».

Две волны бегущих, визжащих людей встретились чуть ниже края полуюта. Все смешалось в единую массу сцепившихся тел, крики и проклятия сливались со звериным ревом перепуганных рабов. Пистолеты и ружья давно были разряжены, и не было времени их зарядить. Сталь билась со сталью.

Команда «Черного смеха» была закалена в сражениях. Они прошли плечом к плечу не один десяток битв, штурмовали невольничьи корабли и загоны, противостояли огню и стали. Они знали запах крови и гордились этим.

Матросы «Гурона» были торговыми моряками, почти никогда не обнажавшими абордажной сабли и не стрелявшими в человека из пистолета, и разница в боевой выучке сразу дала о себе знать.

С минуту или чуть меньше сплошная масса людей качалась и бурлила, как два мощных течения, столкнувшихся на приливной линии в океане, но потом команда «Черного смеха» начала одолевать.

— Вперед, Смехачи!

Они сознавали свое преимущество.

— Молотом и клещами, ребята! Зададим им жару!

Волна британских моряков распадалась только в одном месте. У подножия грот-мачты плечом к плечу стояли два человека.

Типпу неподвижно возвышался на массивных голых ногах, словно высеченный из камня Будда. Он с легкостью сдерживал натиск наступавших. Их ряды смешались и откатились.

Его набедренная повязка натянулась между ногами, над ней выпирал огромный живот, снова налившийся тяжестью, как скала.

В лучах солнца ярко сверкали золотые нити на вышитом жилете. Низко пригнув огромную шарообразную голову, он размахивал топором, точно это был дамский зонтик. Топор свирепо свистел, рассекая воздух. Моряки с «Черного смеха» расступились.

Ружейная пуля слегка царапнула усеянную шрамами безволосую голову, из неглубокой раны потоком лилась кровь, превращая лицо в устрашающую алую маску.

Распахнув широкий лягушачий рот, он презрительно хохотал над вооруженными людьми, которые кишели вокруг него, как пигмеи вокруг великана-людоеда

Бок о бок с ним сражался Манго Сент-Джон. Он скинул синий китель, чтобы сподручнее было действовать шпагой, белая полотняная рубашка распахнулась до пояса — вражеская рука дернула за ворот и оторвала все пуговицы. Он обвязал лоб шелковым платком, чтобы пот не заливал глаза. Пот ручьями стекал по обнаженной груди, промочив местами рубашку. В правой руке американец держал шпагу с гладкой, без украшений, серебристо-стальной гардой на рукоятке. Он размеренно, в едином ритме наносил и отражал удары.

На нем не было ни единой царапины. Кровь, испещрявшая рубашку и расплывающаяся грязно-коричневыми пятнами, принадлежала не ему.

— Сент-Джон! — окликнул его Клинтон.

Оба были такого высокого роста, что возвышались над толпой и смотрели друг на друга над головами окружающих. Глаза Клинтона горели фанатичным голубым огнем, губы побелели от ярости. Лицо Манго было серьезно, почти задумчиво, в глазах сквозила печаль, словно он понимал, что потерял корабль и что жизнь его и всех его людей висит на волоске.

— Сражайтесь! — бросил вызов Кодрингтон. В его голосе звенело торжество.

— Опять? — спросил Манго. Мимолетная улыбка коснулась его губ и тотчас же исчезла.

Англичанин плечом проложил дорогу сквозь гущу своих людей. В последний раз они дрались на пистолетах, выбирал оружие Сент-Джон, но сейчас Клинтон ощущал в руке привычную тяжесть морской абордажной сабли. Это было его оружие, он впервые обнажил ее в четырнадцать лет, будучи гардемарином. С тех пор мускулы его рук окрепли и закалились, и каждый прием, каждая уловка были отработаны так тщательно, что выполнялись инстинктивно.

Они сошлись.

Клинтон сделал обманный маневр и нанес низкий удар наотмашь, целясь в бедро, чтобы ранить противника и повергнуть его на палубу. Манго парировал удар. Клинтон ощутил силу шпаги американца и в следующий миг перевел оружие и плавным движением перешел в атаку. Сделав выпад правой ногой, он нанес колющий удар в полную силу. Манго снова парировал удар искусным и сильным движением, однако силы его едва хватило, чтобы сдержать тяжелый широкий клинок абордажной сабли.

Этих двух кратких соприкосновений Кодрингтону хватило, чтобы оценить силу противника и найти его слабое место — запястье. Он почувствовал это через сталь точно так же, как опытный рыболов чувствует слабость рыбы через удочку и леску. Слабость таилась в запястье. Руке Сент-Джона не хватало стальной упругости, которая развивается только долгими самоотверженными тренировками и практикой.

В странных крапчатых глазах Сент-Джона мелькнула тревога. Капитан «Гурона» тоже почувствовал, что не сможет тягаться с неприятелем, и понял, что не должен допускать, чтобы борьба затянулась. Ему нужно стараться закончить схватку как можно быстрее, до того как англичанин измотает его.

Инстинктом фехтовальщика Клинтон понял, что означает тень, мелькнувшая в золотистых глазах. Он понял, что Манго собирается перейти в атаку, так что, когда через миг удар был нанесен, капитан «Черного смеха» отразил его кривым широким лезвием абордажной сабли. Он перенес вес тела вперед и поворотом железного запястья не дал противнику перевести шпагу. Сила его руки вывернула запястье Сент-Джона. Клинки скреблись друг о друга, сталь скрежетала о сталь так, что сводило зубы. Кодрингтон повернул саблю на два оборота, затем на три, совершая классическое долгое ангаже, и Манго Сент-Джон не мог из него выйти, не рискуя нарваться на смертоносный рипост. Клинтон ощутил, что под его нажимом рука противника поддается. Он сделал выпад, вложив в него вес всего тела. Гарда абордажной сабли скользнула по клинку шпаги. Используя силу вращения двух клинков, действуя запястьем, как рычагом, и помогая себе изогнутой гардой, он выбил рукоять шпаги из пальцев Манго Сент-Джона.

Шпага американца с лязгом упала на палубу между ними. Сент-Джон вскинул обе руки, втянул живот и отскочил к грот-мачте, пытаясь уйти от удара тяжелой абордажной сабли, который, американец знал, последует незамедлительно. Клинтон обезумел от ярости, и нечего было и думать, что он пощадит безоружного.

В убийственный удар Кодрингтон вложил всю силу руки, плеча, тела.

Клинтон всецело сосредоточился на человеке, стоявшем перед ним, но вдруг в поле его зрения что-то мелькнуло. Типпу заметил, что Манго лишился шпаги, в тот самый миг, когда только что опустил топор. Поза его была неустойчивой, и требовалась доля секунды, чтобы восстановить равновесие и снова поднять топор, но эта доля секунды могла оказаться слишком длинной. Он увидел, что абордажная сабля уже наносит удар, а Манго Сент-Джон беспомощно прижат к грот-мачте, его живот не прикрыт и безоружные руки высоко подняты.

Великан отшвырнул топор — тот улетел, вращаясь, как колесо телеги, — протянул огромную лапищу и голыми пальцами ухватился за блестящий клинок.

Клинок скользнул по пальцам, острое как бритва лезвие рассекло тело до кости, но он налег на саблю всей тяжестью, приподнимая острие и отводя его от беззащитного человека у грот-мачты. Он отразил удар, но не смог полностью сдержать его: лезвие рассекло сухожилия, искалеченные пальцы разжались, и клинок, движимый всей силой беловолосого морского офицера, нанес удар.

Типпу услышал, как острие абордажной сабли заскреблось о его ребра, потом грудь онемела, и он ощутил, что стальная гарда ударилась о грудную клетку. Раздался глухой стук, точно мясник ударил ножом о разделочную доску, и клинок абордажной сабли закончил свое движение.

Даже чудовищная сила этого удара не смогла сбить помощника с ног, хоть и заставила отступить на шаг. Он стоял неподвижно. Глаза превратились в узкие щелки, великан смотрел вниз, на клинок, пронзивший грудь, на кровоточащие пальцы, все еще сжимавшие гарду абордажной сабли.

Только после того как Клинтон шагнул назад и вытащил клинок из его тела, Типпу начал медленно заваливаться вперед. Колени его подогнулись, тело стало вялым и безвольным, и он упал.

Англичанин поднял абордажную саблю. Ее клинок по всей длине был покрыт тонкой пленкой крови и отливал красным. Клинтон нанес удар справа, целясь в человека, все еще прижатого к грот-мачте.

Он не закончил удар. Абордажная сабля застыла в воздухе: Манго Сент-Джон простерся на палубе у ног британских моряков.

— Пощады, ради всего святого, пощады!

Два моряка взяли Сент-Джона под руки и поставили на ноги. На нем не было ни царапины, и ярость Клинтона, не находя выхода, пылала с прежней силой. Он едва сдерживал себя, чтобы не всадить острие абордажной сабли в живот Манго. Тот пытался вырваться из рук державших его моряков и тянулся к огромному телу полуголого помощника-мусульманина, лежавшему у его ног.

— Выпустите меня, — кричал Манго. — Мне нужно быть рядом с ним. — Но они безжалостно держали его, и Сент-Джон поднял глаза на Клинтона — Во имя милосердия, — молил он.

Кодрингтон не ожидал, что Сент-Джон способен на это. Капитан «Черного смеха» порывисто вздохнул, безумие отпускало его.

— Даю слово, сэр. — Сент-Джон был убит горем, и Кодрингтон заколебался. — Я ваш пленник, — произнес капитан «Гурона». — Но этот человек мой друг…

Победитель медленно выдохнул и кивнул матросам, державшим Манго Сент-Джона.

— Он дал слово. — Потом посмотрел на побежденного. — Даю вам пять минут.

Сент-Джон торопливо опустился на колени у неподвижного тела.

— Дружище, — прошептал он, снял с головы платок и прижал к обманчиво безобидной маленькой ранке между ребрами Типпу. — Дружище.

Клинтон отвернулся, вложил абордажную саблю в ножны и перебежал через палубу к наветренному борту.

Робин Баллантайн увидела его и потянулась навстречу. Наручники не давали ей поднять руки. Он обнял ее, молодая женщина прижалась лицом к его груди и, дрожа всем телом, всхлипывала.

— О, благодарю Бога…

— Найдите ключи, — отрывисто бросил Клинтон. Наручники спали с рук Робин, он подхватил их и протянул одному из своих людей.

— Наденьте их на капитана невольничьего корабля, — приказал он. — Простите, доктор Баллантайн. Поговорим позже, сейчас у меня слишком много дел. — Кодрингтон слегка поклонился и быстро отошел, выкрикивая команды.

— Помощник плотника, срочно спуститесь вниз. Нужно немедленно починить корабль. Боцман, разоружите команду, отправьте вниз, посадите под замок и поставьте на сходном трапе караульного. Два человека на штурвал, призовая команда на паруса. На заре отведем его в Столовую бухту, ребята, и призовых денег будет столько, что вы и представить не можете.

Боевой пыл и жажда битвы все еще пьянили людей. Они ответили хриплыми ликующими выкриками и бросились выполнять команды.

Растирая затекшие запястья, Робин пробиралась по захламленной палубе сквозь толпу деловито снующих британских моряков. Они сгоняли в трюм пленников и все еще скованных цепями рабов.

Чуть ли не робко она подошла к странной, казавшейся несовместимой паре у подножия грот-мачты. Типпу лежал на спине, его гороподобный живот возвышался, как чрево роженицы, рану прикрывал намокший платок. Широко раскрытыми глазами он смотрел вверх, на мачту, нижняя челюсть отвисла.

Манго Сент-Джон держал на коленях огромную, лысую, как пушечное ядро, голову. Он сидел, вытянув ноги и прислонясь спиной к мачте. При приближении Робин он большим пальцем закрыл широко распахнутые глаза Типпу, сначала один, потом другой. Манго склонил голову и нежно, как мать, ласкающая дитя, снял с раны платок и подвязал отвисшую челюсть.

Робин опустилась на одно колено и протянула руку к груди помощника, чтобы послушать, бьется ли сердце, но Манго Сент-Джон поднял голову и посмотрел на нее.

— Не прикасайтесь к нему, — тихо произнес он.

— Но я врач…

— Ему больше не нужен врач. — Голос Манго был тих и ясен. — Особенно если этот врач — вы.

— Простите.

— Доктор Баллантайн, — сказал он ей, — ни вам, ни мне не за что просить извинения друг у друга, равно как и не о чем больше говорить.

Она взглянула на Сент-Джона. Его лицо было замкнутым и холодным, в глазах, встретивших ее взгляд, не теплилось никаких чувств. В этот миг Робин поняла, что потеряла его, бесповоротно и навсегда. До сих пор она полагала, что именно этого и хочет, но сейчас, когда это свершилось, внезапно нахлынула опустошенность. Не было сил отвести глаза, заговорить, произнести хоть слово. Он смотрел на нее отчужденным взглядом, суровым и не знающим прощения.

— Манго, — прошептала она, найдя наконец силы и мужество заговорить. — Я не хотела, чтобы так случилось, Бог свидетель, не хотела.

Грубые руки рывком подняли его на ноги, голова мертвого великана соскользнула с колен и с глухим стуком ударилась о деревянную палубу.

— Приказ капитана, приятель, отведаешь собственных цепей.

Манго Сент-Джон не сопротивлялся. Наручники защелкнулись на его запястьях и лодыжках. Он стоял спокойно, чуть покачиваясь в такт бешеной качке «Гурона», и осматривался по сторонам. Корабль почернел от пожара, снасти оборвались и перепутались, палубу заливала кровь команды. Лицо капитана оставалось неподвижным, но в глазах сквозила бесконечная тоска.

— Мне очень жаль, — прошептала Робин, все еще стоя на коленях возле него. — Мне, правда, жаль.

Манго Сент-Джон посмотрел на нее сверху вниз. Холодная черная цепь сковала его руки за спиной.

— Да, — кивнул он. — Мне тоже.

Один из матросов ткнул его в спину мозолистой ладонью, подталкивая к полубаку. Американец сделал шаг, споткнулся, и у его лодыжек звякнула невольничья цепь. Через несколько шагов капитан восстановил равновесие и движением плеча стряхнул руки тюремщиков. Он уходил, выпрямив спину и расправив плечи, и ни разу не оглянулся на Робин, стоявшую на коленях на залитой кровью палубе Манго Сент-Джон зажмурился от яркого солнца. Следом за конвоирами в алых мундирах с перекрестьем белых лент он вышел во внутренний двор Кейптаунского замка.

Капитан не видел солнца пять дней; камера, в которой его держали после прибытия на берег, не имела выходящих наружу окон. Даже в разгар лета за толстыми каменными стенами притаились зимняя тьма и стужа; воздух, проходивший сквозь забранное решеткой окошко в дубовой двери, был спертым и пропитался тюремными запахами, удушливыми испарениями дюжины заключенных из других камер.

Манго наполнил грудь воздухом, остановился и посмотрел на крепостную стену. Над Каценеленбогенским редутом весело развевался британский флаг, чайки с жалобными криками парили в потоках свежего юго-восточного ветра. Пять баллов, попутный, как раз то, что нужно, чтобы корабль вышел из бухты и направился в открытый океан, инстинктивно отметил Сент-Джон.

— Сюда, пожалуйста, — поторопил его младший офицер, командующий тюремным конвоем, но Манго замешкался еще на мгновение. Из-за стен замка доносилась тихая песня прибоя, набегающего на пляж, и со стены наверняка открывается чудесный вид на всю Столовую бухту вплоть до Блубергстранда на дальнем мысу.

«Гурон» должен стоять на якоре неподалеку от берега. На нем все еще хозяйничает призовая команда. Капитану страстно хотелось бросить на него хоть один взгляд, посмотреть, черна ли до сих пор от пожара кормовая часть судна, разворочена ли она или О′Брайену наконец разрешили починить корпус и рулевое устройство.

«Если бы Типпу…» — пришла в голову мысль, но он велел себе не продолжать.

Душу леденил не только тюремный холод, въевшийся в кости. Сент-Джон расправил плечи и кивнул младшему офицеру.

— Ведите, — согласился он, и подбитые большими гвоздями сапоги конвойных зазвенели о булыжники внутреннего двора.

По широкой лестнице они поднялись в анфиладу губернаторских комнат.

— Заключенный и конвой, остановитесь.

Под портиком их ждал лейтенант военно-морского флота в синем с золотом мундире, белых брюках и треуголке.

— Мистер Сент-Джон? — спросил лейтенант.

Для своего ранга он был немолод, выглядел изможденно, и в волосах пробивалась седина, усталые глаза не выражали интереса ни к чему. Манго надменно кивнул.

Лейтенант повернулся к конвойному офицеру:

— Благодарю вас, сэр, с этого момента я принимаю командование на себя. — Он добавил, обращаясь к американцу: — Мистер Сент-Джон, будьте добры следовать за мной.

Офицер распахнул великолепные резные тиковые двери — дело рук искусного мастера Анрейта — и вошел в переднюю губернаторских апартаментов, где полы были выложены паркетом из капской сосны цвета сливочного масла, стропила вырублены из того же дерева, а толстые стены увешаны сокровищами Востока, кропотливо собранными великим грабителем — голландской Ост-Индской компанией, которая, в свою очередь, пала жертвой еще более могучего хищника.

Лейтенант повернул направо и прошел мимо двустворчатых дверей красного дерева, выложенных латунью. Они вели в личный кабинет губернатора, и Манго ожидал, что его проведут именно туда. Однако его подвели к куда менее пышной одностворчатой двери в уголке передней. Лейтенант постучал, и голос из-за дверей пригласил их войти. Они попали в небольшой кабинет, по всей видимости принадлежавший адъютанту губернатора, с которым Манго встречался раньше.

Адъютант сидел за гладким дубовым столом лицом к двери. Когда Манго вошел, он не привстал и не улыбнулся. В комнате было еще два человека, они сидели в креслах.

— Вы знаете адмирала Кемпа, — сказал адъютант.

— Доброе утро, адмирал.

Трудяга Кемп наклонил голову, но больше ни одним жестом не дал понять, что узнал Сент-Джона.

— А это сэр Альфред Мюррей, главный судья Верховного суда Капской колонии.

— Ваш покорный слуга, сэр.

Манго не кивнул и не улыбнулся. Судья, не вставая с кресла, слегка наклонился вперед. Держа обе руки на янтарной рукояти трости, отделанной золотом, он взглянул на Сент-Джона из-под белых нависших бровей.

Капитан порадовался, что час назад тюремщик дал ему горячей воды и бритву и что ему разрешили сторговаться с прачкой-малайкой, бывшей рабыней, которая обстирывала офицеров замка. Его брюки были выстираны, сапоги начищены, белоснежная рубашка отглажена до хруста.

Адъютант взял со стола какой-то документ.

— Вы являетесь капитаном и владельцем клипера «Гурон»?

— Так точно.

— В соответствии со статьями 5—11 Брюссельского соглашения ваш корабль был захвачен Королевским военно-морским флотом в качестве призового и в настоящее время находится в британских территориальных водах с призовой командой на борту.

Ответа не требовалось, и Манго стоял молча.

— Данный случай был рассмотрен смешанной судебной комиссией Капской колонии под председательством главного судьи. Заслушав свидетельства командующего Капской эскадрой и других офицеров, суд постановил, что, поскольку «Гурон» был захвачен в открытом море, дело находится вне пределов юрисдикции Капской колонии. Главный судья рекомендовал Его Превосходительству губернатору Капской колонии следующее: конфисковать в пользу правительства Ее Величества э… хм… — адъютант многозначительно помолчал, — груз, находящийся на клипере «Гурон», освободить клипер из-под ареста и передать его под командование владельца; обязать владельца судна в кратчайший срок предстать самому и передать свое судно под юрисдикцию должным образом созванного американского суда и ответить на обвинения, какие президент Соединенных Штатов Америки сочтет нужным ему предъявить.

Манго вздохнул с облегчением. Хвала Создателю, англичане собираются замять дело! Они не хотят рисковать, боятся навлечь на себя гнев вновь избранного американского президента, еще не вступившего в должность. Они отбирают рабов, груз ценой в восемьсот тысяч долларов, но отдают корабль и отпускают его.

Адъютант продолжал читать, не поднимая глаз:

— Губернатор Капской колонии принял к сведению рекомендацию суда и постановил следующее: вы обязаны как можно скорее подготовить корабль к отплытию. В этих целях командующий Капской эскадры согласился предоставить в ваше распоряжение ремонтные мощности базы военно-морского флота.

— Благодарю вас, адмирал, — обратился к нему Манго.

Брови Трудяги Кемпа сошлись на переносице, лицо покрылось красными пятнами, но голос звучал тихо и отчетливо.

— В результате ваших действий… сэр… шестнадцать моих моряков погибли, столько же искалечены. Зловоние вашего гнусного корабля каждый день доносится до окон моего кабинета. — Адмирал Кемп с трудом поднялся с кресла и яростно впился взглядом в Манго Сент-Джона. — Будьте вы прокляты с вашей благодарностью, мистер Сент-Джон, и, будь моя воля, я бы не стал расшаркиваться перед мистером Линкольном. Я бы не выпустил вас на вашем вонючем невольничьем корабле из Столовой бухты, а вздернул бы на рее британского военного корабля.

Трудяга Кемп отвернулся и подошел к единственному окну. Он выглянул во внутренний двор замка, где его ждала коляска.

Адъютант, казалось, не заметил взрыва. Он спокойно продолжал:

— Представитель Королевского военно-морского флота сопроводит вас на борт вашего судна и останется там до тех пор, пока не придет к заключению, что ваше судно готово к выходу в море.

Адъютант дернул за шнурок звонка, висевший у него за плечом. В ту же секунду дверь распахнулась, и снова появился лейтенант.

— Еще одно дополнение, мистер Сент-Джон. Губернатор объявил вас лицом, присутствие которого в колонии нежелательно. Если вы еще раз будете иметь неосторожность ступить ногой на территорию Капской колонии, вы будете немедленно арестованы.

По дорожке из желтого гравия, обсаженной высокими финиковыми пальмами, размашистыми шагами шел высокий человек. Алетта Картрайт весело окликнула подругу, стоявшую на другой стороне розового цветника.

— Вон твой красавчик, Робин. Рановато он сегодня.

Робин выпрямилась, держа в руке корзину с розами.

Широкополая соломенная шляпа защищала лицо от жарких лучей полуденного капского солнца. Мисс Баллантайн смотрела на Клинтона с теплотой и симпатией. Он такой долговязый, порывистый, как мальчишка, трудно поверить, что он во главе лавины бойцов ворвался на палубу «Гурона».

За последние недели его визиты стали привычными. Она снова гостила у Картрайтов, и Клинтон каждый день поднимался на холм из своих скромных меблированных комнат на Ватеркант-стрит. Доктор с нетерпением ждала его визитов, после болтовни с легкомысленными дочерьми Картрайтов ей хотелось серьезных разговоров. Его восторг и обожание льстили молодой женщине и очень нравились. Робин верила в постоянство чувств Клинтона, они стали путеводной звездой в сумятице и неопределенности, какими до сих пор была наполнена ее жизнь.

Она приучилась ценить его здравый смысл, уважать его суждения. Она даже разрешала ему читать рукопись, над которой работала теперь целыми днями, и его замечания и критические высказывания всегда были хорошо обоснованы.

Вскоре мисс Баллантайн обнаружила, что он стал частью ее жизни, занял место, которое давно пустовало. Ей нужен был кто-то, кого она могла бы лелеять, утешать и оберегать, человек, который нуждался бы в ней, на которого она могла бы щедро изливать нерастраченное сострадание.

— Мне не верится, что я мог жить без вас, дорогая моя доктор Баллантайн, — говорил Клинтон Кодрингтон. — Не верится, что я мог пережить столь тяжелое время без вашей поддержки.

Она знала, что это скорее всего правда, а не преувеличения пылкого влюбленного. Робин никогда не могла устоять перед зовом человека, терзаемого болью или страданием.

Много недель прошло с того пьянящего дня, когда «Черный смех», искореженный пушечным обстрелом, вошел в Столовую бухту, ведя за собой огромного пленника. Почерневший от копоти, «Гурон», хромая, полз под наспех починенным рангоутом и с импровизированным рулевым устройством. Покорно склонившись под жерлами грозных карронад, он встал на якорную стоянку неподалеку от берега в бухте Роджер-Бей.

Городской люд высыпал на берег поглазеть и покричать, все военные суда в бухте выстроили команды вдоль поручней и рей, приветствуя их.

Мисс Баллантайн стояла рядом с Клинтоном Кодрингтоном, когда к якорной стоянке «Черного смеха» подошли две шлюпки с морскими офицерами из штаба Капской эскадры. Первую возглавлял капитан третьего ранга на несколько лет моложе Клинтона.

— Капитан Кодрингтон, — отдал честь он. — Я имею приказ незамедлительно принять на себя командование вашим кораблем, сэр.

Клинтон выслушал его, не дрогнув ни одним мускулом лица.

— Отлично, сэр, я прикажу собрать мои вещи, а тем временем мы уладим все формальности, и я представлю вас оставшимся офицерам.

Когда сундук Клинтона вынесли к входному порту, он пожал руки своим офицерам. К борту причалил второй баркас, до сих пор сушивший весла в нескольких метрах поодаль, и на борт поднялся капитан старшего ранга. Все на «Черном смехе» понимали, что сейчас произойдет.

Денхэм подошел к Клинтону и тихо произнес:

— Удачи вам, сэр. Вы знаете, что, когда наступит час, вы можете на меня рассчитывать.

Оба понимали, что он имеет в виду день, когда они встретятся в зале военного суда.

— Спасибо, мистер Денхэм, — ответил Клинтон и прошел туда, где его ждал капитан старшего ранга.

— Капитан Кодрингтон, я обязан поставить вас в известность, что командующий эскадрой приказывает вам предстать перед судом и ответить на ряд обвинений, касающихся выполнения вами служебных обязанностей. Следовательно, вы должны полагать себя находящимся под открытым арестом и быть готовы ответить на предъявляемые обвинения, как только будет созван трибунал.

— Понимаю, сэр.

Клинтон отдал честь и первым прошел через входной порт и спустился по трапу в поджидавший баркас. Кто-то крикнул:

— Молоток, задай им жару!

И вдруг все разразились одобрительными криками. Команда «Черного смеха» выстроилась у борта, повисла на снастях, все кричали так, что, казалось, глотки у них готовы лопнуть.

— Молотом и клещами! — Все высоко подбрасывали шапки.

— Вперед, Смехачи!

Баркас отчалил и направился к берегу. Клинтон Кодрингтон стоял на корме и бесстрастно смотрел на своих матросов, его непокрытая голова сияла на солнце, как огонь маяка.

Это случилось несколько недель назад. На такой небольшой базе, как Капская колония, возможность собрать достаточное число старших офицеров для проведения трибунала может не представиться еще много недель или даже месяцев.

Клинтон ночевал в дешевых меблированных комнатах на Ватеркант-стрит. Изгнанный коллегами-офицерами из своей среды, он проводил целые дни на берегу, стоя у линии прибоя и глядя на небольшую канонерскую лодку, где на якорной стоянке делали ремонт, и на клипер с голыми мачтами.

Он видел, как рабов из трюмов «Гурона» выгружали на берег и кузнец из замка сбивал с них кандалы. Он видел, как чернокожие ставили свои крестики под договорами об ученичестве, и голландские фермеры увозили их изучать новые обязанности. Он спрашивал себя, какова будет их дальнейшая судьба, для какой доли он их сюда привез.

После полудня Клинтон поднимался на холм, туда, где в прелестном саду стоял особняк Картрайтов, чтобы засвидетельствовать свое почтение Робин Баллантайн.

В этот день он пришел рано. Когда капитан размашистым шагом поднимался по тропе, едва не переходя на бег, на вершине Сигнального холма громыхнула пушка, отмечая полдень. В цветнике среди роз капитан увидел Робин. Он сошел с тропы и зашагал по бархатисто-зеленой лужайке.

— Робин! Доктор Баллантайн? — Его голос звучал не так, как всегда, светлые глаза бешено сверкали.

— Что случилось? — спросила Робин, протягивая корзину Алетте, и поспешила по лужайке ему навстречу. — Что случилось? — встревоженно переспросила она, и Клинтон взял ее руки в свои.

— Невольничий корабль! — От возбуждения он даже заикался. — Американец! «Гурон»!

— Что? — выспрашивала доктор. — Что?

— Он уходит… они отпустили его!

Ее спаситель чуть не плакал от ярости и отчаяния. Робин побледнела и застыла.

— Не может быть.

— Пойдемте! — сказал Клинтон. — У меня коляска у ворот.

Капитан кричал кучеру, чтобы он поторапливался, тот хлестал лошадей, и до вершины Сигнального холма животные добрались все в мыле, с покрытыми пеной грудью и передними ногами.

Как только кучер остановился, Кодрингтон соскочил на землю и подвел Робин к обочине дороги, проходившей по крутому склону холма над бухтой. По зеленой поверхности моря, испещренной пляшущими белыми гребешками — юго-восточный ветер поднимал волну — беззвучно скользил стройный американский клипер.

Поравнявшись с низкой темной громадой острова Роббен, клипер изменил курс. На его реях, как первые весенние цветы, распустились новые паруса. Мужчина и женщина молча смотрели на прекрасный корабль. Тот слился с молочно-белой морской дымкой, превратился в призрачный силуэт и внезапно исчез.

По-прежнему молча они вскарабкались по склону холма к ожидавшему их экипажу. Ни один из них не произнес ни слова, пока экипаж не въехал в ворота поместья Картрайтов. Клинтон взглянул Робин в лицо. В нем не было ни кровинки, даже губы побелели, как слоновая кость, и дрожали от едва сдерживаемых чувств.

— Я понимаю, что вы испытываете. После всего, что мы пережили, увидеть, как это чудовище уходит подобру-поздорову… Разделяю ваше горе, — тихо произнес он, но дочь Фуллера Баллантайна неистово встряхнула головой и снова застыла.

— У меня есть и другие новости, — продолжил Кодрингтон, когда решил, что она достаточно оправилась.

— В числе пассажиров на корабле из Ост-Индии, что вчера бросил якорь в бухте, есть контр-адмирал. Трудяга Кемп пригласил его, чтобы набрать кворум для трибунала. Процесс начнется завтра.

Робин тотчас же повернулась к нему, ее лицо выражало тревогу и озабоченность.

— Я буду каждое мгновение молиться за вас. — Она порывисто протянула руку, капитан крепко сжал ее.

Это прикосновение выпустило у нее в душе на свободу что-то, что до сих пор держалось под крепким замком, и горячие сухие глаза наполнились слезами.

— О, моя дорогая доктор Баллантайн, — прошептал Клинтон. — Пожалуйста, не нужно мучиться из-за меня.

Но Робин сквозь слезы видела призрачные очертания прекрасного стройного корабля, исчезающие в перламутровой морской дымке, и горькие рыдания сотрясли ее тело.

Пол бального зала Адмиралтейства был выложен в шахматном порядке квадратами из белого и черного мрамора. Люди располагались на нем, как шахматные фигуры, в случайном порядке, словно пройдя через все превратности долгого и трудного эндшпиля.

Робин Баллантайн в юбке и блузке спокойного зеленого цвета стояла во главе доски, словно одинокая королева, а напротив нее, как ладьи, выстроились члены судебного совещания — два морских офицера в парадных мундирах и при шпагах, исполнявшие обязанности обвинителя и защитника. Их избрали на эти роли по воле случая, и ни тому, ни другому непривычная задача не нравилась.

Они стояли особняком от остального собрания. Каждый из них углубился в изучение принесенной с собой стопки документов, не поднимая глаз на человека, которого им суждено оправдать или осудить. Решение зависело не от них, а от усмотрения старших офицеров, удалившихся на совещание в комнату за высокими двустворчатыми дверями в дальнем конце бального зала.

Остальные — свидетели Денхэм, офицер с «Черного смеха» с судовым журналом под мышкой, Макдональд, механик, прячущий за спиной серые от угля руки, представитель колонии, а также почетный консул султана Оманского, процветающий азиатский торговец, — рассеялись по краям доски, как пешки.

Не знал покоя только обвиняемый офицер — в этом судебном процессе решалось дело всей его жизни. Капитан Клинтон Кодрингтон бесцельно прохаживался по полу бального зала, стуча каблуками по мраморным плитам и зажав под мышкой треуголку. Светлые голубые глаза смотрели прямо перед собой. Он передвигался без всякой системы, как конь — скиталец шахматной доски.

Напряжение заполнило огромный зал до краев и с каждой минутой не уменьшалось, а все больше нарастало. Безучастными ко всему оставались лишь два солдата морской пехоты в красных мундирах, неподвижно стоявшие по обе стороны дверей.

Они стояли, как изваяния, поставив ружейные приклады на пол возле лакированного носка правого сапога, их лица не выражали ничего, глаза уставились в одну точку.

Клинтон остановился перед Робин и достал часы.

— Пятьдесят минут, — произнес он.

— А кажется, будто прошли часы, — тихо ответила она.

— Как мне отблагодарить вас за ваши показания.

— В них не было ничего, кроме правды.

— Да, — согласился он. — Но без них…— Клинтон запнулся и снова принялся беспокойно расхаживать по залу.

Офицер-обвинитель, который в предшествующие два дня пытался выставить его виновным и послать на виселицу, взглянул на капитана и поспешно, чуть ли не виновато, опустил глаза и уткнулся в документы, которые держал в правой руке. В открытую на него смотрела одна Робин, ее глаза потемнели от беспокойства и тревоги, однако через несколько минут, когда он снова поймал ее взгляд, она храбро улыбнулась, пытаясь скрыть волнение.

Четверо старших офицеров, перед которыми мисс Баллантайн давала свидетельские показания, выслушали ее внимательно, но в их лицах она не заметила ни тепла, ни сочувствия.

— Мадам, — под конец спросил ее адмирал Кемп, — верно ли, что вы получили медицинскую степень, выдавая себя за мужчину, и, если вы ответите «нет», не считаете ли вы, что мы имеем все основания сомневаться в вашей приверженности правде?

Робин видела, что лица старших офицеров, сидевших по бокам от Кемпа, стали жестче, в глазах появилось отчуждение. Почетный консул держался с нескрываемой враждебностью. Офицер-обвинитель, покоряясь долгу, зачитал ему подробный список актов агрессии и боевых действий против суверенных владений султана и его подданных.

Денхэм и Макдональд могли лишь пересказать факты и сослаться на свое несогласие с приказами капитана, отмеченное в судовом журнале.

Удивляло Робин только одно: почему суд совещается так долго. Вдруг по стенам пустого бального зала эхом прокатился грохот, двустворчатые двери распахнулись. Морские пехотинцы застыли по стойке «смирно». Робин невольно вздрогнула.

За дверями она увидела четырех морских офицеров. Они сидели вдоль длинного обеденного стола лицом к бальному залу. Их аксельбанты и эполеты сверкали золотым шитьем, но издалека Робин не могла разобрать выражения их лиц. Она шагнула вперед и вытянула шею, чтобы увидеть кинжал, лежащий на крышке стола перед мрачной чередой судей, но не сумела разглядеть, куда направлены его острие и рукоять. Потом комнату заслонили спины троих мужчин, выстроившихся перед дверями.

В середине стоял Клинтон, по бокам — офицеры: обвинитель и защитник. Прозвучала приглушенная команда, и они быстрым шагом промаршировали в открытые двери. Двери закрылись, а Робин так и не знала, в какую сторону указывает острие морского кортика на столе, в ножнах он или обнажен.

Клинтон объяснил ей значение этого оружия. Его кладут на стол только тогда, когда судьи пришли к решению. Если клинок спрятан в ножны и к обвиняемому повернута рукоять, значит, вынесен вердикт «невиновен». Если обнаженный клинок направлен на обвиняемого, значит, на него готов обрушиться гнев правосудия и он приговорен ответить за провинность у решетки для порки или даже на виселице.

Двери захлопнулись. Клинтон устремил взгляд в точку над головой адмирала Кемпа и вместе с офицерами остановился по стойке «смирно» в пяти шагах от длинного полированного стола, за которым сидели судьи.

Только тогда он позволил себе посмотреть на клинок, лежащий на крышке стола. В лучах вечернего солнца, заливавших комнату сквозь высокие французские окна, голубоватым серебром сверкало обнаженное лезвие. Острие было направлено прямо на Кодрингтона.

Живот свело холодной волной отчаяния, словно клинок уже вонзился в него. Несправедливость приговора потрясла его, он не мог поверить, что вся его жизнь разбита вдребезги одним ударом, карьера бесславно закончена, репутация безвозвратно запятнана. Он стоял, оглушенный, не видя вокруг ничего, кроме гнусного лезвия, не слыша ничего, кроме голоса адмирала Кемпа.

«Виновен в вопиющем пренебрежении к приказам старших по званию офицеров.

Виновен в пиратстве в открытом море.

Виновен в нанесении ущерба собственности, принадлежащей подданным дружественных государств.

Виновен в попрании положений договора между правительством Ее Британского Величества и султаном оманских арабов».

Наверняка его ждет смерть, подумал Клинтон. Приговор чересчур подробен, список прегрешений чересчур длинен, провинности слишком серьезны. Наверняка его ждет петля.

Он поднял взгляд от обвиняющего оружия и посмотрел в окно за спинами судей. Попытался сглотнуть, но широкий галстук на воротнике мундира сжал горло туго, как петля висельника.

«Господи, я никогда не боялся смерти, — молился он про себя. — Сожалею только об одном: я должен расстаться с женщиной, которую люблю».

Неужели им недостаточно, что его лишают чести и жизни, почему он должен лишиться любви? Это предел несправедливости.

— Суд рассмотрел дело во всех подробностях. — Адмирал Кемп помолчал и искоса взглянул на худого, загорелого, седовласого контр-адмирала, сидевшего рядом с ним. Он прибыл пассажиром на корабле Ост-Индской компании. — А также заслушал и принял во внимание убедительные доводы адмирала Реджинальда Карри и вынес приговор.

Кемп снова помолчал и выпятил губы, показывая, что не согласен с этими убедительными доводами, потом продолжил:

— Приговор суда заключается в следующем: обвиняемый лишается всех знаков отличия, привилегий и жалованья, соответствующих его званию; выданный ему королевский патент на офицерское звание должен быть аннулирован, и он с позором увольняется с военно-морской службы.

Клинтон напрягся. Лишение звания и отставка лишь предшествуют основной части приговора.

— Далее… — Кемп сделал паузу и прочистил горло. — Далее судом постановлено, что обвиняемый переводится отсюда в замок и что там…

В замке приводились в исполнение смертные приговоры. На парадном плацу за главными воротами при необходимости возводились виселицы.

— …И что там он должен находиться в заключении в продолжение одного года.

Судьи встали и один за другим вышли из комнаты. Худой седовласый адмирал вышел из дверей вместе с Кодрингтоном. Губы его тронула легкая заговорщическая улыбка, и Клинтон впервые осознал, что смерть ему не грозит.

— Всего год, — сказал лейтенант, бывший обвинителем, когда двери закрылись. — Вас не выпорют и не повесят — чертовски щедро, я бы сказал.

— Поздравляю. — Офицер, защищавший Клинтона, улыбался, не веря своим ушам. — Скажите спасибо Карри, он в свое время сам командовал эскадрой, боровшейся с работорговлей на западном побережье. То, что он оказался в числе судей, просто подарок судьбы.

Бледный, онемевший Клинтон, слегка покачиваясь, смотрел незрячими глазами в открытое окно.

— Пошли, приятель, год пролетит быстро, — тронул его за руку офицер-защитник. — А после этого не видать тебе больше мясных консервов и черствого хлеба. Ну же, возьми себя в руки!

Распростившись с миссией дедушки Моффата в Курумане, Зуга проходил по тридцать километров в день. Всю дорогу он изо всех сил гнал мулов и носильщиков, и вот наконец он поднялся на гребень перевала и осадил рослого мула с продавленной спиной. Перед ним во всю ширь распахнулась панорама Капского полуострова.

Прямо под ним лежал необычный белесый холм из гладкого камня. Голландские бюргеры назвали его Ди Парль — Жемчужина. На летнем капском солнце он светился странным полупрозрачным сиянием.

За ним расстилались пшеничные поля и виноградники. Равнина протянулась до холмов Паарде-Берг — Лошадиных гор, где когда-то паслись дикие горные зебры, и до холмов Тигер-Берг. Леопард для голландских бюргеров был тигром, а зебра — лошадью.

— Вот и дом близко, сержант, — окликнул Зуга Яна Черута.

— Только посмотрите… — Маленький готтентот указал на подернутую голубоватой дымкой гору с плоской вершиной, возвышавшуюся исполинской глыбой на южном горизонте.

— Завтра до темноты будем там.

Ян Черут сложил губы трубочкой и послал горе воздушный поцелуй.

— Откупорьте бутылку и скажите девочкам в Кейптауне, что мама не зря прозвала меня Большой Сигарой.

Услышав его голос, мул слегка повел длинными косматыми ушами и вяло брыкнул.

— Ты тоже это чувствуешь, разрази тебя гром! — хохотнул Ян Черут. — Тогда пошли! — Он стегнул животное, и мул, стуча копытами, начал спускаться по крутой каменистой тропе.

Зуга замешкался, чтобы проследить за маленькой потрепанной двуколкой, медленно двигавшейся позади. Она прошла уже не одну тысячу километров. В ней лежала драгоценная слоновая кость и зеленая статуя из мыльного камня.

Через месяц Робин впервые разрешили нанести визит в замок. Стражник в воротах внимательно изучил ее пропуск и провел в небольшую беленую караульную комнату, где не было никакой мебели, за исключением трех жестких стульев с высокими спинками.

Она простояла там минут десять. Наконец низенькая дверь напротив нее отворилась, и в комнату, пригнувшись, вошел Кодрингтон. Он остановился, глядя на нее, и Робин потрясла его бледность, навеянная дыханием тюрьмы. Морской загар поблек и приобрел грязно-желтоватый оттенок табака, корни волос, не выбеленные солью и ярким солнцем, потемнели.

Клинтон казался старше, выглядел усталым и подавленным.

— Вы все-таки не покинули меня в моем бесчестье, — бесхитростно сказал он.

Караульный офицер сел и попытался сделать вид, что не прислушивается к их беседе. Робин и Клинтон, неестественно выпрямившись, сидели лицом друг к другу на неудобных стульях, и их разговор поначалу звучал очень скованно. Они вежливо обменивались вопросами о здоровье.

Потом Робин спросила:

— Вы получали газеты?

— Да. Надзиратель ко мне хорошо относится.

— Значит, вы читали, что обещал на инаугурации новый американский президент.

— Линкольн всегда был убежденным противником работорговли, — кивнул Клинтон.

— Он наконец предоставил судам Королевского военно-морского флота право досмотра.

— И шесть южных штатов уже отделились, — мрачно сообщил Клинтон. — Если президент попытается удержать их силой, будет война.

— Это так несправедливо, — вскричала Робин. — Всего несколько недель — и вы были бы героем, а не… — Она замолчала, прижав руки к губам. — Простите, капитан Кодрингтон.

— Больше не капитан, — поправил он.

— Я так виновата перед вами… если бы я не послала письмо…

— Вы такая добрая, такая славная. — Клинтон помолчал и внезапно выпалил: — И такая красивая, что я не могу отвести глаз.

Робин вспыхнула, щеки залило жаркой волной. Мисс Баллантайн взглянула на караульного офицера, слушавшего их разговор. Он сосредоточенно разглядывал неровный гипсовый потолок комнаты.

— Знаете, о чем я подумал, когда вошел в судейскую комнату и увидел, что кинжал нацелен на меня? — продолжал Клинтон, и она покачала головой. — Я подумал, что теряю вас. Что они меня повесят и я вас больше никогда не увижу. — Его голос так дрожал от прилива чувств, что офицер не выдержал и поднялся на ноги.

— Доктор Баллантайн, я выйду на пять минут, — сказал он. — Вы можете дать слово, что в мое отсутствие не станете передавать заключенному оружие или инструменты?

Робин отрывисто кивнула и прошептала:

— Спасибо.

Едва закрылась дверь, Клинтон бросился к Робин и упал перед ней на колени. Обеими руками он обнял ее за талию и прижался лицом к ее груди.

— Но у меня ничего нет, я не могу предложить вам ничего, кроме моего позора.

Робин неожиданно для себя начала гладить его волосы, точно утешая обиженного ребенка.

— Я вскоре вернусь в ту чудесную страну на Замбези. Я знаю, эта страна предназначена мне судьбой, — тихо произнесла она — Врачевать тела и души людей, живущих там.

Мисс Баллантайн немного помолчала и нежно взглянула на Клинтона.

— Вы говорили, что вам нечего мне предложить, но у меня есть что предложить вам и что разделить с вами.

Капитан поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. В его бледно-сапфировых глазах загорелась надежда.

— Вам не хотелось бы служить Господу? Принять духовный сан, стать миссионером и отправиться со мной в неизведанные места, в страну Замбезию?

— Провести жизнь с вами и с Богом, — он говорил еле слышно, у него перехватило дыхание. — Я и мечтать не мог, что стану достоин такой чести.

— Этот парень — педант, — сурово сказал Зуга. — И черт побери, теперь в придачу и тюремная пташка. Ни один из вас не сможет и ногой ступить в приличное общество.

— У него чистая и благородная душа, и он нашел свое истинное призвание в служении Господу, — горячо возразила Робин. — Ни один из нас не собирается проводить много времени в приличном обществе, можешь быть уверен.

Зуга пожал плечами и улыбнулся:

— Разумеется, это твое дело. По крайней мере он сколотил приличную сумму призовых денег, которые у него никто не отнимет.

— Уверяю тебя, деньги ничуть не повлияли на мое решение.

— Охотно верю. — Улыбка Зуги приводила ее в бешенство, но, прежде чем она успела придумать ответ поязвительнее, он отвернулся, прошел по длинной веранде, увитой плющом, и остановился, сунув руки в карманы и глядя в сад Картрайтов. Вдалеке сквозь дубы и пальмы проглядывали голубые блики залива.

Гнев Робин утих и сменился сожалением. Похоже, им всю жизнь суждено браниться из-за пустяков, их желания и побуждения всегда диаметрально противоположны.

В первый миг она не только обрадовалась, но и облегченно вздохнула, увидев, что с ним все в порядке. Когда Зуга на костлявом муле с продавленной спиной появился в конце тропинки, ведущей к особняку Картрайтов, она с трудом узнала его. Только когда он спешился и приподнял старую грязную шляпу, Робин завизжала от радости, вскочила из-за обеденного стола, сбежала с веранды и повисла у него на шее.

Брат похудел и окреп, кожа стала бронзовой, в нем появилась непривычная властность, целеустремленность, он выглядел представительнее, и она сияла от гордости, слушая, как Зуга рассказывает о своих приключениях, а остальные с жадностью ловят каждое его слово.

— Он красив, как греческий бог! — шепнула ей Алетта Картрайт.

Сравнение не блистало оригинальностью, но Алетта вообще не отличалась самобытным мышлением, хотя Робин не могла не согласиться, что на сей раз она права.

Сестра внимательно выслушала его описание страны матабеле и рассказ о долгом пути на юг, задавая такие проницательные вопросы, что Зуга колко спросил:

— Надеюсь, дорогая, ты не вставишь это в свой отчет?

— Разумеется, нет, — заверила она его, однако между ними пролегла первая трещина, и Зуга больше не рассказывал о своих приключениях, ограничившись тем, что передал приветы и известия от их деда, Роберта Моффата из Курумана.

— Трудно поверить, что в декабре прошлого года ему исполнилось семьдесят пять. Он бодр и полон жизни, сейчас как раз заканчивает перевод Библии на язык сечуана. Дед оказал мне всяческую помощь, нашел и дал повозку с мулами, так что последний участок пути прошел намного легче. Он помнит тебя трехлетней девочкой. Он получил твои письма и дал мне вот этот ответ. — Зуга протянул ей толстый пакет. — Дед говорил, что ты расспрашивала его об организации миссионерской экспедиции в Замбезию, или страну матабеле.

— Это правда.

— Сестренка, я не думаю, чтобы женщина на свой страх и риск… — начал он, но Робин перебила его:

— Я буду не одна. Капитан Клинтон Кодрингтон решил принять духовный сан в качестве миссионера, и я дала согласие стать его женой.

Последовал взрыв негодования, еще сильнее испортивший их отношения. Когда его гнев утих, она предприняла еще одну попытку избежать нового столкновения.

— Зуга. — Робин прошла по веранде и взяла брата под руку. — Буду очень признательна, если ты согласишься быть на свадьбе моим посаженым отцом.

Он немного расслабился, рука стала мягче.

— Когда будет свадьба, сестренка?

— Месяцев через семь, не раньше. Столько осталось Клинтону до конца срока.

Брат покачал головой:

— Меня здесь не будет. Я заказал билет на пароход Пиренейско-Восточной компании, который отправляется домой в начале следующего месяца. — Оба помолчали, и Зуга продолжил: — Желаю тебе радости и счастья… и прости меня за слова, которые я сказал о твоем будущем муже.

— Я понимаю. — Робин пожала ему руку. — Он совсем не такой человек, как ты.

Зуга чуть не выругался, но вовремя прикусил язык и сдержал богохульство. Снова наступило молчание.

Майор размышлял над вопросом, который глубоко тревожил его со дня прибытия в Кейптаун: как выяснить у Робин, что она написала в рукописи, и как, если это возможно, повлиять на нее, чтобы она опустила подробности, которые могут повредить репутации семьи?

Теперь, когда он узнал, что Робин не собирается возвращаться в Англию, такая возможность представилась сама собой.

— Сестренка, если твоя рукопись готова, я мог бы взять ее с собой и в целости и сохранности доставить Оливеру Уиксу.

За время плавания в Англию он успеет не торопясь прочитать работу Робин, и если доставить рукопись в редакцию не сразу, а через месяц-другой после прибытия, то отчет Зуги об экспедиции будет опубликован раньше, и он снимет сливки читательского интереса и внимания литературных критиков.

— Как, разве я тебе не сказала? — Робин подняла голову, и в ее улыбке мелькнуло язвительное наслаждение. — Я отослала рукопись с почтовым пароходом за месяц до твоего возвращения. Она, наверно, уже в Лондоне, и я не удивлюсь, если мистер Уикс уже ее опубликовал. Я жду от него рецензий; должно быть, мы получим их со следующим почтовым пароходом.

Зуга вырвал руку и посмотрел на нее сверху вниз; глаза его сверкнули холодным огнем.

— Мне казалось, я тебе уже говорила, — елейным тоном добавила она.

Его резкий отклик подтвердил ее подозрения, и Робин поняла, что последний малейший шанс наладить отношения, если он и был, окончательно потерян. С этого дня они навсегда станут врагами, и она каким-то шестым чувством догадывалась, что предметом их вражды станет земля и народ той далекой страны меж двух великих рек, которую Зуга назвал Замбезией.

В конце Вудстокской дороги, на берегу реки Лизбек, неподалеку от купола Королевской астрономической обсерватории, стоит склад Картрайтов. Это просторное, довольно странное строение из обожженного кимберлийского кирпича, беленное известкой и крытое рифленой железной крышей.

Возле задней стены основного складского помещения стоят три предмета, оставленных на хранение майором Моррисом Зугой Баллантайном, который в настоящее время находится на борту парохода «Бомбей» Пиренейско-Восточной пароходной компании, идущего из Индии в Лондонский порт. Груды ящиков и тюков, бочек и мешков, громоздящиеся чуть ли не до потолка, заслоняют три массивных предмета от постороннего глаза.

Два огромных слоновьих бивня образуют идеальную раму для третьего тюка. В плетенном футляре из слоновой травы, перевязанном веревкой из коры, хранится изваяние, вырезанное из мыльного камня. Оно стоит на широком тяжелом постаменте и смотрит точно на север. В этом виноват, разумеется, только случай.

Статуэтка перенесла долгое путешествие, сначала на плечах носильщиков, потом на сиденье тряской капской телеги без рессор. Где-то в пути небрежные руки сорвали травяной футляр с ее головы.

Над тюком гордо возвышается жестокая голова хищной птицы. Незрячие каменные глаза смотрят на две тысячи километров вдаль, через леса, горы и пустыни, туда, где скрывается за стенами разрушенный город. Слова пророчества Умлимо, кажется, парят над резной головой птицы, как живые существа:

«Белый орел низринулся на каменных соколов и поверг их на землю. Орел вновь поднимет их, и они улетят далеко-предалеко. Покуда они не возвратятся, не будет мира в королевствах Мамбо и Мономотапа. Ибо белый орел будет сражаться с черным быком, пока каменные соколы не вернутся в родное гнездо».

СЛОВАРЬ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ

Альманах — астрономический календарь-справочник, содержащий небесные координаты светил на каждый день года и позволяющий определить место судна в открытом море.

Багала — арабское торговое судно с двумя треугольными (латинскими) парусами.

Бак — носовая часть верхней палубы.

Бакштаг — курс, при котором направление движения судна составляет от 100° до 170° с направлением ветра; ветер дует косо в корму.

Бейдевинд — курс, при котором направление движения судна составляет от 10° до 80° с направлением ветра; ветер дует спереди сбоку. Различают полный бейдевинд, когда ветер почти боковой, и крутой бейдевинд, когда судно идет под более острым (порядка 45°) углом к ветру.

Бизань-мачта — самая задняя мачта на судне.

Бимс — балка поперечного набора корпуса судна; связывает бортовые ветви шпангоута.

Бом-кливер — передний из косых треугольных парусов на носу судна.

Боцман — старшина так называемой палубной (в отличие от машинной) команды на судне, то есть непосредственный начальник всех матросов.

Брейд-вымпел — вымпел, поднимаемый на корабле командира соединения или дивизиона кораблей, а также старшего на рейде.

Ванты — снасти, удерживающие с боков мачты и их продолжения — стеньги.

Вельбот — быстроходная шлюпка с заостренными носом и кормой.

Выбленки — веревочные ступеньки на вантах по которым матросы поднимаются на мачты.

Галс — курс судна относительно ветра. Идти правым или левым галсом — идти при ветре, дующем с правой или левой стороны.

Галфвинд — курс, при котором направление движения судна составляет угол от 80° до 100° с направлением ветра. Ветер дует прямо в борт судна.

Гардемарин — переходное звание, которое получали лица, оканчивающие военно-морские учебные заведения, до производства в офицеры на период приобретения ими практического опыта.

Гик — горизонтальный или слегка наклонный брус, подвижно прикрепленный одним концом к нижней части мачты. К нему привязывается нижний край косого паруса.

Гичка — легкая быстроходная гребная шлюпка.

«Голубой Питер» — сигнальный флаг, означающий, что корабль готов к отплытию.

Грот — нижний парус на грот-мачте.

Грог-бом-брамсель — четвертый снизу прямой парус на грот-мачте.

Грот-каюта — кладовая, где хранились паруса.

Грот-марсель — марсель на грот-мачте.

Грот-мачта — вторая от носа мачта.

Дрейф — снос судна ветром. Дрейфовать — перемещаться по ветру, не имея собственного хода вперед. Лечь в дрейф — не становясь на якорь, убрать паруса или расположить их так, чтобы они не сообщали судну движения.

Дхоу — арабское торговое судно с латинским парусом, разновидность багалы.

Кабельтов — единица длины, равная 0,1 морской мили, или 185,2 м.

Кабестан — горизонтальная лебедка с ручным приводом, применявшаяся для подъема якоря.

Канонерская лодка — боевой артиллерийский корабль, предназначенный для ведения боевых действий в прибрежных районах и на реках.

Карронада — короткая гладкоствольная пушка корабельной артиллерии.

Кают-компания — общее помещение для командного состава судна, служащее столовой, местом собраний и отдыха.

Каютный настил — палуба, пол в каюте.

Киль — продольный брус в нижней части судна, простирающийся от носа до кормы и служащий основанием, к которому крепятся остальные детали набора судна — корабельного скелета.

Кливер — второй из косых треугольных парусов на носу судна.

Клипер — быстроходное океанское трехмачтовое парусное судно с острыми обводами и развитой парусностью.

Кормовой подзор — нависающая над водой часть кормы судна

Кубрик — общее жилое помещение для команды на судне.

Лаг — приспособление, служащее для измерения скорости судна и пройденного им расстояния.

Латинский парус — косой треугольный парус, верхняя кромка которого крепится к наклонному рею, а задняя и нижняя свободны. Поднимается на короткой, иногда наклоненной к носу мачте.

Леер — веревка, снасть, закрепленная обеими концами; служит для постановки некоторых парусов.

Лига — мера длины, равная 3 морским милям, или 5,58 км.

Линь — тонкая веревка

Лисель — добавочный парус, поднимаемый при слабом ветре на двух передних мачтах сбоку от основных прямых парусов.

Лихтер — несамоходное грузовое судно, обычно плоскодонное, используемое для вспомогательных целей, в частности для перегрузочных операций.

Лот — прибор для измерения глубины с борта судна. Представляет собой свинцовый или чугунный груз, подвешенный на тросе — лотлине.

Люгер — небольшое двух— или трехмачтовое парусное судно с задней мачтой впереди оси руля.

Марс — площадка, устраиваемая в местах соединения мачт с их верхними продолжениями — стеньгами и служащая для разноса к бортам судна вант, удерживающих стеньги с боков.

Марсель — второй снизу прямой парус трапециевидной формы.

Машинный телеграф — устройство для передачи команд об изменении скорости судна с ходового мостика на пост управления двигателем.

Мидель-шпангоут — шпангоут, расположенный в самом широком месте судна

Миля морская — мера длины, равная 1852 м.

Муссоны — ветры тропического пояса, дующие зимой с материков на океаны, а летом — в обратном направлении.

Наветренная сторона — сторона, с которой дует ветер.

Найтов — снасть для закрепления предметов оборудования, деталей судовых устройств или грузов в трюме и на палубе.

Нактоуз — привинченная к палубе тумба с надетым сверху колпаком, под которым устанавливается компас. Снабжается приспособлением для освещения компаса.

Нок — наружная оконечность всякого горизонтального или наклонного дерева; нок реи — оконечность реи.

Обезветривать паруса — привести судно или паруса в такое положение относительно ветра, чтобы последний не надувал их и они заполоскали.

Оверштаг — поворот парусного судна с одного галса на другой, когда нос судна пересекает линию ветра.

Остойчивость — способность судна, наклоненного ветром или волной, возвращаться в прямое положение.

Чем ниже центр тяжести судна, тем больше его остойчивость.

Отдать рифы — отвязать, отпустить ранее закрепленную снасть или конец. Отдать якорь — освободить якорь от удерживающих его креплений, чтобы он упал за борт.

Палуба — сплошное горизонтальное перекрытие на судне, а также пол в каюте.

Парусное вооружение — совокупность парусов, рангоута и такелажа, предназначенная для постановки, уборки и управления парусами. На судах с прямым парусным вооружением мачты со стеньгами, брам-стеньгами и реями оснащены прямыми трапециевидными парусами, которые посредством рей укреплены поперек судна. Суда с косым парусным вооружением несут косые паруса, поднимаемые посредством гафелей.

Пассаты — постоянные и довольно сильные ветры, дующие в океанах. Направление их, хотя и не всегда строго постоянно, но сохраняется в определенных пределах (к северу от экватора наблюдаются преимущественно северо-восточные, а к югу от экватора юго-восточные пассаты).

Переборка — вертикальная перегородка на судне.

Переложить руль — повернуть руль.

Перлинь — пеньковый корабельный трос толщиной от 100 до 152 мм по окружности.

Пиллерс — деревянная или металлическая стойка под бимсом, поддерживающая вышележащую палубу судна.

Плавучий якорь — любой предмет (обычно парусиновый мешок или щит с распорками), создающий дополнительное сопротивление, для того чтобы при стоянке в открытом море на больших глубинах удерживать судно носом к волне.

Планшир — верхний брус борта шлюпки или фальшборта корабля.

Поворот оверштаг — поворот судна против ветра, когда оно пересекает линию ветра носом.

Погонное орудие — артиллерийское орудие на парусном корабле, установленное для стрельбы прямо по курсу через носовой порт.

Подветренная сторона — сторона, противоположная той, с которой дует ветер.

Полубак — возвышенный уступ (надстройка) в носовой части судна Под полубаком обычно располагались жилые помещения для матросов.

Полуклюз — отверстие в обшивке судна для прохода цепей или канатов.

Полуют — возвышенный уступ (надстройка) в кормовой части судна. Под полуютом обычно располагались каюты капитана и его помощников.

Приводить к ветру — поворачивать судно носом к ветру.

Приз — неприятельское судно или имущество, захваченное в морской войне; морской трофей. Приз следует доставить в какой-либо порт для утверждения законности захвата. Доставкой судна занимается призовая команда.

Путенс-ванты — ванты, идущие от борта судна до края марса.

Рангоут — совокупность всех частей, служащих для несения парусов, как то: мачты, стеньги, бушприт, реи, гики, гафели и т.п. Для изготовления рангоута использовался специальный прямой и ровный корабельный лес, отчего перечисленные части рангоута получили название рангоутных деревьев.

Реи — длинные горизонтальные поперечины, подвешенные за середину к мачтам и служащие для крепления прямых трапециевидных парусов.

Рифы — расположенные в несколько рядов завязки на парусах (риф-штерты), с помощью которых при необходимости (при сильном ветре) уменьшают площадь парусов. Взять рифы — уменьшить площадь парусов с помощью рифов. Взять по два рифа — взять два ряда рифов. Зарифленные паруса — паруса, на которых взяты рифы.

«Руль под ветер» — команда, подаваемая в том случае, когда нужно повернуть судно в сторону, куда дует ветер.

Румб — деление окружности компаса, принятое в старых корабельных компасах. 1 румб равен 1/32 окружности, или углу в 11 1/4°.

Румпель — рычаг на верхней части оси руля; служит для перекладывания (поворота) руля на малых судах. Рундук. — сундук.

Сажень морская — мера длины, равная 1,83 м.

Салинг — деревянные брусья, крестообразно привязанные к мачте. Служит для привязывания снастей и как опора для стеньги.

Стапель — место постройки судов; наклонная к воде площадка, на которой располагаются опоры для судна (кильблоки).

Стеньга — брус, служащий продолжением мачты.

Стренга — веревка, из которой свиваются тросы.

Счисление пути — расчет местонахождения судна по его курсу и пройденному расстоянию.

Такелаж — снасти, служащие для укрепления частей рангоута, для подъема и спуска парусов и рангоута и для управления парусами.

Тали — система блоков и тросов для подъема тяжестей, управления парусами и т.п.

Твиндек — помещение между двумя палубами для экипажа, пассажиров, груза на судах, имеющих несколько палуб.

Топ мачты — верхний конец мачты.

Траверз — направление, перпендикулярное продольной оси судна.

Трап — лестница на судне.

Трюсель — самый верхний прямой парус на мачте.

Узел — единица измерения скорости хода судов, равная 1 морской миле в час.

Фал — снасть для подъема и удержания парусов в требуемом положении. Концы фалов обычно проводятся вдоль мачты и крепятся у ее основания.

Фальшборт — продолжение борта, возвышающееся по краям открытых палуб для защиты от воды и предохранения людей от падения за борт.

Фок-марсель — марсель на фок-мачте.

Фок-мачта — передняя мачта.

Форштаг — снасть, поддерживающая фок-мачту спереди.

Форштевень — вертикальный брус, образующий острие носа судна и соединенный внизу с килем.

Фрегат — трехмачтовый парусный военный корабль, имел до 60 пушек. Использовался для крейсерства и разведки.

Швартов — трос, предназначенный для подтягивания и удержания судна у причала или у борта другого судна.

Шкафут — часть верхней палубы между фок-мачтой и грот-мачтой.

Шкот — снасть, идущая от нижнего угла паруса и служащая для растягивания последнего и управления им.

Шлюпбалка — устройство для спуска шлюпки с борта судна на воду и для подъема ее на борт.

Шпангоут — поперечное ребро жесткости бортовой обшивки судна (между днищем и палубой).

Шпигаты — отверстия в борту или палубе для стока воды.

Штаг — снасть, расположенная в диаметральной плоскости судна и поддерживающая мачту или стеньгу спереди.

Штормовой кливер — косой парус небольшого размера, поднимаемый над носом судна во время шторма.

Штормтрап — веревочная лестница.

Шхуна — двух— или семимачтовое судно с косым парусным вооружением.

Ют — кормовая часть палубы.

Примечания

1

Коронер — в Великобритании, США и некоторых других странах особый судебный следователь, в обязанности которого входит расследование случаев насильственной смерти. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Тройка — три карты одного достоинства.

3

Флеш — пять карт одной масти.

4

Фул — три карты одного достоинства и две другого, например, три дамы и две десятки.

5

Стрит — карты, подобранные подряд по достоинству.

6

Какофония, под которую провинившихся с позором изгоняют из полка.

7

latissimus dorsi и tenes major — мышцы спины.

8

Гран — единица измерения массы, применявшаяся в аптекарской практике.

9

Скажите ему, что я не смогу… вы понимаете? (фр.)

10

Извините, я не понимаю (фр.).

11

Фадо — португальская любовная песня.

12

Омар Хайям. Рубай. Пер. Г. Плисецкого

Content

Уилбур Смит
В поисках древних кладов

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

СЛОВАРЬ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ

Примечания