Уилбур Смит

Золотой Лис

Посвящается Дэниэл Антуанетт,

с чьей помощью моя жизнь

превратилась в чудесное приключение

Разноцветное облако бабочек засверкало в ярких солнечных лучах, легкий ветерок разнес его по летнему небу, и сто тысяч восторженных юных лиц обратились к нему, разглядывая проплывающее великолепие. В передних рядах внушительной аудитории сидела девушка, та самая девушка, которую он выслеживал вот уже десять дней. Как и любому охотнику, тщательно изучающему намеченную жертву, ему уже казались как-то странно знакомыми каждый жест, каждое движение, то, как она оборачивалась и вскидывала голову, когда что-либо привлекало внимание, как наклоняла ее, прислушиваясь, как встряхивала в раздражении или нетерпении. Теперь же, как бы пополняя его коллекцию, она устремила свой взор к сверкающему многокрылому облаку над головой, и даже на таком расстоянии он видел блеск великолепных зубов в обрамлении розового овала мягких губ.

Человек в белой сатиновой рубашке, стоявший на высокой сцене прямо перед ней, поднял над головой еще один ящик и с громким смехом вытряхнул из него новую легкокрылую волну. Желтая, белая, переливающаяся всеми цветами радуги, она взметнулась ввысь под восхищенные вздохи толпы.

Вдруг одна из бабочек прервала свой полет и резко устремилась вниз; и хотя сотни рук пытались поймать ее, она, словно заколдованная, облетела все препятствия и села прямо на лицо девушки. Счастливый смех долетел до него сквозь монотонный гул толпы, и он сам невольно улыбнулся.

Она подняла руку ко лбу и осторожно, почти благоговейно, взяла бабочку в ладонь. Поднесла к самому лицу, рассматривая этими сине-фиолетовыми, столь хорошо знакомыми ему глазами. Взгляд внезапно стал задумчивым, губы что-то шептали, он видел, как они двигались, но не мог расслышать слов.

Но грусть была мимолетна, и через мгновение улыбка вновь заиграла на прелестных губах. Девушка вскочила на ноги, встала на цыпочки и вытянула руки высоко над головой. Бабочка будто колебалась — сидела на кончиках пальцев, лениво шевеля крылышками, и в этот момент он услышал голос:

— Лети же! Лети!

И возглас был тут же подхвачен окружающими:

— Лети! Да будет мир!

В эту минуту она завладела всеобщим вниманием, все взоры устремились к ней, позабыв об одинокой экстравагантной фигуре на сцене.

Девушка была высокой и гибкой, обнаженные руки и ноги покрывал загар, и от нее прямо-таки веяло здоровьем и молодостью. В полном соответствии с модой юбка на ней была такая короткая, что, когда она потянулась вверх, все смогли свободно лицезреть полукружия ее маленьких упругих ягодиц, слегка прикрытые белоснежным кружевом трусиков.

Застыв на мгновение в этой позе, она как бы символизировала все свое поколение, свободное, необузданное и в то же время такое беззащитное, и он кожей ощутил тот единый порыв, что охватил всех смотревших на нее. Даже человек на сцене наклонился, чтобы получше ее рассмотреть, и его толстые, лиловые, будто искусанные пчелами губы раздвинулись в улыбке, и он прокричал все то же слово: «Мир!» И его голос разнесся над толпой, тысячекратно усиленный мощными динамиками, которые возвышались по обеим сторонам сцены.

Бабочка вспорхнула с руки, промелькнула над головой и затерялась в пестром облаке своих подруг, а девушка прижала пальцы к губам, посылая ей вослед воздушный поцелуй.

Она опустилась на траву, и все сидевшие рядом потянулись к ней, чтобы обнять или хотя бы дотронуться.

На сцене Мик Джаггер широко раскинул руки, требуя тишины. Дождавшись, заговорил в микрофон. Голос, искаженный усилителями, звучал глухо и невнятно; акцент был столь силен, что наблюдатель едва мог разобрать слова; он произнес довольно путанную речь в память одного из членов своего ансамбля, который несколько дней назад утонул в бассейне во время веселой воскресной попойки.

Ходили слухи, что покойный вошел в воду, уже будучи практически в коматозном состоянии от чрезмерной дозы наркотиков. Это была воистину героическая смерть в век наркотиков и секса, «травки» и «колес», в век свободы, мира и чрезмерных доз.

Джаггер закончил маленькую речь. Она оказалась настолько краткой, что никак не повлияла на жизнерадостное настроение аудитории. Взвыли электрогитары, и Джаггер всем своим существом погрузился в коронную песню «Женщины притонов». И вот уже сто тысяч сердец забились в унисон с его сердцем, сто тысяч молодых, здоровых тел задергались в такт и двести тысяч рук взметнулись вверх, раскачиваясь, как колосья пшеницы на ветру.

Космическая музыка наполнила воздух, грохоча, как пушечная канонада; рвала барабанные перепонки, врывалась в мозг, разрывая его на части, оглушая и отупляя. В мгновение ока она превратила слушателей в безмозглых маньяков, в некий единый организм, подобный гигантской амебе, корчащейся и пульсирующей в процессе размножения, сжигаемой неприкрытой, неудержимой похотью; и от этой живой массы разило пылью и потом, одуряющим ароматом горящей конопли и мускусным запахом возбужденных молодых тел.

Наблюдатель был единственным человеком в толпе, не охваченным всеобщим безумием; грохочущая музыка ничуть не волновала его. Он не отрывал глаз от девушки, выжидая подходящий момент.

И хотя та раскачивалась в первобытном ритме, вместе со всеми остальными, стиснутая их телами, даже здесь ее отличала какая-то особая грация. Блестящие черные волосы, приобретшие на солнце красноватый оттенок, были собраны на затылке, но их густые пряди спадали вниз темными струящимися потоками, подчеркивая элегантную линию шеи и гордую посадку головы — точь-в-точь, как тюльпан на стебле.

Прямо под сценой низким заборчиком была отгорожена специальная площадка, что-то вроде мест для избранных. Там сидела Марианна Файсфул в длинном ниспадающем платье, правда, при этом босая, в окружении других жен и сподвижников. Ее красота казалась отрешенной и неземной. Глаза были затуманены и неподвижны, как у слепой, а движения замедлены и сонны. У ног ползали дети, и все они были окружены цепью Ангелов Ада.

В черных вермахтовских касках, увешанные цепями и железными нацистскими крестами, с волосатой грудью, выпирающей из-под черных кожаных курток, усыпанных сверкающими металлическими бляхами, в мотоциклетных сапогах со стальными подковами, с замысловатой татуировкой на руках, они стояли в угрожающей позе, руки в бока, полицейская дубинка на поясе, сжатые кулаки в тяжелых заостренных стальных кольцах. Они окидывали толпу мрачными вызывающими взглядами, ища малейшего повода для вмешательства.

А музыка все гремела и гремела, час, затем другой, жара все усиливалась, пахло уже как в звериной клетке, ибо кое-кто из присутствующих, причем обоих полов, зажатых толпой и не желающих пропустить ни единой минуты представления, мочились прямо там, где сидели.

Подобная безнравственность, дикая разнузданность и разгул самых низменных страстей вызывали глубокое отвращение у наблюдателя. Это было надругательством над всем, во что он верил. Песок запорошил ему глаза, голова раскалывалась, в ушах билась музыка в такт аккордам гитар. Пора уходить. Еще один день потерян; еще один день прошел в тщетных ожиданиях подходящего случая. Но терпения у него не меньше, чем у хищного зверя, подкарауливающего добычу. Что ж, будут и другие дни; спешить некуда. Главное — дождаться именно того, что ему нужно.

Он начал пробираться сквозь толпу, сгрудившуюся на небольшом возвышении, где простоял все это время, бесцеремонно расталкивая публику; впрочем, все были в таком гипнотическом трансе, что не обращали на него ни малейшего внимания.

Оглянулся, и глаза сузились: он увидел, как девушка что-то сказала сидящему рядом парню, улыбнулась, покачала головой в ответ на его слова и поднялась на ноги. Затем она тоже стала пробираться сквозь толпу, перешагивая через сидящих, опираясь на их плечи и мило улыбаясь вместо извинений.

Наблюдатель тут же изменил направление, повернув вниз по отлогому склону ей наперерез; охотничий инстинкт подсказывал, что судьба неожиданно дарит ему тот самый шанс, которого он ждал.

За сценой рядами стояли грузовики телевидения, каждый размером с двухэтажный автобус, припаркованные вплотную друг к другу, так что между ними оставались считанные сантиметры свободного пространства.

Девушка повернула назад вдоль низкого заборчика, пытаясь обогнуть сцену и выбраться из толпы; но здесь скопилось столько народу, что она не могла пройти дальше. Упершись в стену из человеческих тел, она в отчаянии озиралась по сторонам.

Внезапно направилась прямо к заборчику; энергично работая локтями, вскоре достигла его, легко перескочила через это невысокое препятствие и скользнула в узкий промежуток между двумя огромными грузовиками. Один из Ангелов Ада, заметив столь вопиющее нарушение неприкосновенной границы, с громким возгласом устремился за ней; проход был настолько узок, что ему пришлось протискиваться боком, при этом он на мгновенье повернулся лицом к наблюдателю, и тот ясно увидел довольную ухмылку, промелькнувшую на губах.

Наблюдателю понадобилось почти две минуты, чтобы добраться до того места, где девушка перемахнула через заборчик. Кто-то попытался остановить его, но он отшвырнул протянутую руку, в свою очередь пересек запретную зону и оказался между высокими стальными бортами припаркованных грузовиков.

Ему также пришлось продвигаться боком; широкие плечи в данном случае были явной помехой. Он как раз поравнялся с дверью водительской кабины, когда услыхал прямо впереди себя приглушенный крик. Этот звук подстегнул его, он быстро обогнул капот и на секунду приостановился, чтобы лучше оценить создавшуюся ситуацию.

Настигнув девушку, Ангел Ада прижал ее к переднему крылу грузовика. Резко завернул ей руку назад и вверх. Она стояла к нему лицом, а он наваливался на нее бедрами и животом, заставляя откинуться назад на стальное крыло. Навис над ней, пытаясь дотянуться до губ. Девушка, изогнувшись дугой, отчаянно мотала головой из стороны в сторону, но он только смеялся; широко разинув свою пасть, высунул язык и старался затолкать его ей в рот.

Одновременно правой рукой задрал коротенькую юбочку до пояса, и его волосатые, испачканные машинным маслом пальцы по-хозяйски шарили в кружевных трусиках. Девушка колотила его свободной рукой, но он втянул голову в плечи, пряча лицо от ее ногтей, и в результате все удары приходились на обитую металлом черную кожу и массивные плечи — гору жира и мускулов. С громким утробным ржанием Ангел стаскивал с нее трусики, кружево с треском рвалось в его пальцах, сползая вниз по гладким загорелым бедрам.

Наблюдатель сделал шаг вперед и дотронулся до плеча Ангела; тот замер, но тут же резко обернулся. Его мутный взгляд моментально прояснился, и он с такой силой отшвырнул девушку в сторону, что она с размаху шлепнулась на грязную вытоптанную траву между грузовиками. Затем потянулся к дубинке, висевшей на поясе.

Наблюдатель протянул руку и еще раз дотронулся до него, на этот раз под ухом, чуть ниже кромки стального шлема. Нажал в этом месте двумя пальцами, и Ангел застыл как вкопанный; судорога свела его конечности, в горле что-то заклокотало, затем все тело забилось в конвульсиях, он мешком рухнул на землю и остался лежать, извиваясь и дергаясь, как эпилептик. Девушка стояла на коленях, машинально натягивая разорванные трусики и с благоговейным ужасом наблюдая за происходящим. Наблюдатель перешагнул через распростертого Ангела и поднял ее на ноги как пушинку.

— Идем, — сказал негромко. — Пока его дружки не сбежались.

Взял за руку и быстро повел за собой, и она с детской доверчивостью последовала за ним.

Прямо за припаркованными грузовиками начинались заросли рододендрона, испещренные узкими тропинками. Они бежали по одной из них. Девушка, задыхаясь, спросила:

— Ты убил его?

— Нет. — Он даже не обернулся. — Не пройдет и пяти минут, как очухается.

— Ты разделался с ним, как с младенцем. Как это у тебя получилось? Ведь ты едва до него дотронулся.

Не ответил, но после очередного поворота тропинки остановился и повернулся к ней.

— С тобой все в порядке? Она отрывисто кивнула.

Он внимательно смотрел на нее, не отпуская руки. Знал, что ей двадцать четыре года; эту молодую женщину только что пытались зверски изнасиловать, но взгляд ее темно-синих глаз был ровным и оценивающим. Ни слез, ни истерики, розовые губы ни разу не дрогнули, а хрупкая теплая ладонь твердо сжимала его-руку.

Что ж, по крайней мере в этой части характеристика, данная ей психиатром и досконально им изученная, подтвердилась: несомненно, человек жизнерадостный и уверенный в себе; и уже почти полностью оправилась от пережитого потрясения. Тут он заметил, что на ее щеках и у основания длинной изящной шейки появился нежный румянец, дыхание заметно убыстрилось. Она явно была охвачена новыми и весьма сильными эмоциями.

— Как тебя зовут? — спросила, и он сразу узнал этот пристальный взгляд. Обычно все женщины именно так смотрели на него при первой встрече.

— Рамон.

— Рамон, — тихо повторила она, как бы вслушиваясь в музыку этого слова. Господи, до чего же он красив. — А как твое полное имя?

— Ты не поверишь. — Он говорил по-английски безукоризненно, даже, пожалуй, чересчур безукоризненно. Наверное, иностранец, но в любом случае его красивый, глубокий и в то же время сдержанный голос полностью соответствовал внешности.

— А все-таки, — она почувствовала, как голос ее дрогнул.

— Рамон де Сантьяго-и-Мачадо. — Прозвучало как прекрасная мелодия; невероятно романтично. Это было самое красивое имя из всех, что она когда-либо слышала; идеальное имя для такого лица и такого голоса.

— Надо идти, — сказал он; она все еще не могла оторвать от него глаз.

— Я устала. Не могу больше бежать.

— Тогда тебя повесят на руль мотоцикла вместо талисмана.

Она рассмеялась, ей пришлось прикусить губу, чтобы остановиться.

— Перестань. Не смеши меня. Мне надо в туалет. Я больше не могу терпеть.

— А, так вот ты куда направлялась, когда этот сказочный принц воспылал к тебе страстью.

— Я же тебя просила. — Она еле сдерживала смех, и он сжалился.

— Туалет есть у входа в парк. Дотерпишь?

— Не знаю.

— Ну тогда можешь воспользоваться кустами.

— Ну уж нет. На сегодня представлений хватит.

— Тогда пошли. — Он вновь взял ее за руку. Они обогнули Серпентин, и Рамон оглянулся.

— Пыл твоего приятеля явно поутих. Что-то его не видать. Какое непостоянство.

— А жаль. Я бы с удовольствием посмотрела этот твой фокус еще разок. Долго еще?

— Да вот. — Они были уже у входа; она отпустила его руку и направилась к маленькому красному кирпичному домику, деликатно укрывшемуся за кустами возле дорожки; но у самой двери вдруг остановилась в нерешительности.

— Меня зовут Изабелла, Изабелла Кортни, а для друзей я Белла, — бросила через плечо и быстро скрылась за дверью.

«Да, — пробормотал он про себя. — Я знаю».

Даже в кабинке она слышала музыку, легко преодолевавшую расстояние и кирпичные стены; слышала и шум вертолета, пролетевшего, казалось, над самой крышей, но все эти звуки не могли отвлечь ее от новых мыслей. Она думала о Рамоне.

У умывальника внимательно рассмотрела себя в зеркале. Волосы совершенно растрепались; она быстро привела их в порядок. Волосы Района были густыми, темными и волнистыми. Длинными, но не слишком. Стерла с губ бледно-розовую помаду, затем вновь их накрасила. Губы Района были пухлыми и в то же время мужественными. Мягкими, но сильными. «Интересно, какие они на вкус?»

Бросила помаду обратно в сумочку и нагнулась к зеркалу, чтобы получше рассмотреть свои глаза. Глазных капель ей явно не требовалось. Белки были такими чистыми, что отдавали синевой, как у здорового младенца. Она знала, что глаза были ее лучшим украшением, синие, как у всех Кортни, что-то между васильковым и сапфировым оттенками. Глаза Рамона были зелеными. Именно они прежде всего поразили ее. Эти чистые, ярко-зеленые глаза, такие красивые, но (долго не могла подобрать определение)… смертельно опасные. Да, именно так. Чтобы это понять, не нужно было видеть расправу над Ангелом Ада. Достаточно один раз посмотреть в эти глаза. Сомнений быть не могло: этот человек опасен. Почувствовала, как по спине пробежал восхитительный холодок страха и сладостного предвкушения. Может быть, это и есть Он. Рядом с ним все остальные казались бледными и скучными тенями. Может быть, ей повезло и она нашла, наконец, того, кого так долго искала.

«Рамон де Сантьяго-и-Мачадо», — промурлыкала вслух его имя, пробуя его на вкус, следя за движением своих губ. Затем выпрямилась и направилась к выходу. Заставила себя не спешить. Шла медленно, расслабленной походкой, раскачивая бедра при каждом шаге, упругий зад двигался из стороны в сторону подобно метроному, белое кружево то и дело выглядывало из-под донельзя укороченной юбки.

Оказавшись снаружи, она слегка надула губки, опустила длинные густые ресницы и застыла на месте.

Его нигде не было. Белла судорожно вздохнула; внутри что-то екнуло, будто она проглотила камень. Огляделась по сторонам, отказываясь верить своим глазам.

— Рамон… — произнесла неуверенно и выбежала на дорожку. Навстречу ей шли сотни людей, первая волна беглецов, пытавшихся избежать столпотворения, неминуемого по окончании концерта, но элегантной фигуры, столь желанной ее взору, среди них не было.

— Рамон… — повторила еще раз и кинулась ко входу в парк. Машины с грохотом проносились мимо по Бэйсуотерскому шоссе, она в отчаянии озиралась вокруг себя и не могла в это поверить. Он ушел и бросил ее. Никогда еще с ней не случалось ничего подобного. Она ясно показала ему, что хочет познакомиться с ним поближе — не понять этого было невозможно, а он взял и ушел.

Ее охватила ярость. Никто и никогда не осмеливался так обращаться с Изабеллой Кортни. Она была уязвлена, оскорблена, разгневана.

— Черт бы его побрал! Чтоб его…

Но гнев вдруг куда-то испарился. Она ощутила себя одинокой и покинутой. Это было странное чувство, что-то незнакомое и непривычное.

— Он не мог просто так вот уйти, — вслух произнесла она; это прозвучало, как жалобное хныканье избалованного ребенка, и Белла повторила те же слова с другой интонацией, стараясь вернуть свой гнев, но ничего не получилось.

За спиной услыхала взрыв хохота; обернулась. На дорожке появилась группа Ангелов Ада, они были еще в сотне ярдов, но направлялись прямо к ней. Больше оставаться здесь было нельзя.

Концерт окончился, публика расходилась. Вертолет, шум которого она слышала, скорее всего прилетал за Джаггером и его «Роллинг Стоунз». У нее было мало шансов разыскать своих знакомых в такой толпе. Еще раз быстро огляделась вокруг с явным отчаянием. Нет, этой темной кудрявой головы нигде не видно. Тогда вскинула голову и высоко задрала подбородок.

— Да кому он нужен, этого паршивый даго? — яростно прошипела она и решительно зашагала по тротуару.

Сзади послышался свист, ржание, а кто-то из Ангелов принялся командовать в такт ее шагам: «Левой, правой, левой — зад направо, зад налево, кругом!»

Она знала, что ее зад ходит ходуном, и все из-за высоких каблуков. Сняла туфли прямо на ходу, попрыгав сперва на одной, затем на другой ноге, и босиком побежала по тротуару. Машина осталась на посольской стоянке в Стрэнде, и теперь пришлось ехать за ней на метро от станции Ланкастер Гейт.

У нее был новенький, с иголочки «мини-купер», самая последняя модель 1969 года. Отец подарил на день рождения, а подгонялся он в той же автомастерской, что и «мини» Энтони Армстронга-Джонса. Они увеличили мощность двигателя, обили корпус белой кожей, как у «роллса», и перекрасили в серебристый цвет, точь-в-точь как новый «Астон Мартин» отца, а на дверце золотой фольгой выписали ее инициалы. Все высшее общество разъезжало на «мини». Субботним вечером у «Аннабел» их парковалось больше, чем «роллсов» или «бентли».

Белла забросила туфли на крохотное заднее сиденье и врубила мотор на полную мощность, так что стрелку зашкалило; шины взвизгнули и оставили черные полосы на асфальте стоянки. Увидав их в зеркале заднего вида, ощутила какое-то мрачное дьявольское удовольствие.

Она мчалась во весь дух, надежно защищенная от гнева дорожной полиции дипломатическими номерами. Строго говоря, никаких прав на это не было, но отец выбил их для нее.

Новый личный рекорд скорости родился на пути от стоянки до Хайвельда, резиденции посла в Челси; отцовский официальный «бентли» с флажками на крыльях был припаркован у входа, и Клонки, его шофер, которого отец привез с собой из Кейптауна, приветствовал Изабеллу.

Белла уже достаточно овладела собой, чтобы одарить Клонки самой очаровательной из всех своих улыбок и небрежно бросить ему ключи.

— Клонки, будь лапочкой, поставь мою машину, хорошо? — Отец был очень строг во всем, что касалось ее обращения со слугами. Она могла вымещать свое плохое настроение на ком угодно, только не на них. «Они члены нашей семьи, Белла». И многие из них действительно обосновались в Велтевредене, их родовом поместье на мысе Доброй Надежды, задолго до ее рождения.

Отец сидел за письменным столом в своем кабинете на первом этаже с окнами в сад; без пиджака и галстука, стол был завален официальными бумагами. Но он тут же бросил ручку и повернулся на стуле, как только она вошла. Лицо просветлело при виде дочери.

Белла уселась к нему на колени и поцеловала.

— Боже, — прошептала она, — ты самый прекрасный мужчина на свете.

— Мне, конечно, и в голову не взбредет сомневаться в твоей компетентности в этом вопросе, — улыбнулся Шаса Кортни, — но позволь спросить, что заставило тебя прийти к такому выводу?

— Все мужчины либо скоты, либо зануды. Разумеется, все, кроме тебя.

— Вот оно что! Ну и что же юный Роджер ухитрился сделать такого, чтобы вызвать твой гнев? На первый взгляд он кажется совершенно безобидным, если не сказать сильнее.

Роджер сопровождал ее на концерт. Она оставила его в толпе у сцены, но теперь даже не сразу вспомнила, о ком идет речь.

— С мужчинами покончено навсегда. Наверное, я постригусь в монахини.

— А ты не могла бы отложить это богоугодное мероприятие хотя бы до завтра? Сегодня вечером мне никак нельзя обойтись без хозяйки дома, а у нас еще ничего не готово к званому обеду.

— Все уже давно готово. Я все сделала еще до того, как ушла на концерт.

— А меню?

— Я обо всем договорилась с шеф-поваром еще в прошлую пятницу. Не будь таким паникером, па. Все, что ты любишь: устрицы и барашек из Кдмдебу.

Шаса подавал к столу только собственных барашков, выращенных на фермах в Кару. Сухие кустарники пустыни, служившие им кормом, придавали мясу отчетливый травянистый привкус. Вся говядина для посольства привозилась из его обширных угодий в Родезии, а вина — из виноградников Велтевредена, где на протяжении вот уже двадцати лет винодел-немец, проявляя редкостное умение и настойчивость, совершенствовал качество вин и настолько в этом преуспел, что в настоящее время у Шасы были основания ставить их выше почти всех марок Бургундии. Его амбиции, однако, простирались еще дальше; он хотел получить вино, не уступающее самым знаменитым винам Золотого Берега.

Для транспортировки всех этих грузов от мыса Доброй Надежды до Лондона торговая компания Кортни каждую неделю гоняла специальное судно-холодильник через весь Атлантический океан.

— …И еще я взяла твой смокинг из чистки сегодня утром и заказала Баддзу с Пикадилли Аркейд три сорочки и дюжину новых глазных повязок. Твои старые совсем обтрепались. Я их выкинула.

Не вставая, она поправила ему повязку. Шаса потерял свой левый глаз во время второй мировой войны; он летал на «харрикейнах» и сражался с итальянцами в Абиссинии. Черная шелковая повязка придавала ему лихой пиратский вид.

Шаса довольно улыбнулся. Когда он впервые предложил Белле поехать с ним в Лондон, ей только что исполнился двадцать одни год, и он долго колебался, прежде чем возложить на столь юную особу весьма обременительные и ответственные обязанности хозяйки дома в посольстве. Однако тревоги оказались напрасными. В конце концов, она прошла хорошую школу у своей бабки. К тому же они привезли с собой с Мыса шеф-повара, дворецкого и половину всего обслуживающего персонала, так что в ее распоряжении с самого начала была высококвалифицированная команда.

В результате за прошедшие три года Изабелла приобрела солидную репутацию в дипломатических кругах, и ее приглашения пользовались спросом у всех, кроме посольств государств, которые разорвали отношения с Южной Африкой.

— Ты хочешь, чтобы я тебя прикрыла, когда после обеда ты уединишься со своим приятелем из Израиля на полчасика для создания атомной бомбы?

— Белла! — Шаса моментально нахмурился. — Ты прекрасно знаешь, что я не выношу подобных шуточек.

— Да ладно тебе, па. Ведь нас никто не слышит.

— Все равно, никогда не говори этого, Белла, даже в шутку и без свидетелей. — Шаса строго покачал головой. В сущности, она была весьма близка к истине. Израильский военный атташе и Шаса обхаживали друг друга вот уже почти год, и их отношения зашли гораздо дальше обычного дипломатического флирта.

Она поцеловала его, и он поневоле смягчился.

— Ну, я пойду приму ванну. Приглашения разосланы на восемь тридцать. В десять минут девятого зайду повязать тебе галстук. — В течение сорока лет Шаса справлялся с этим сам, пока Изабелла не пришла к выводу, что ему нельзя доверять столь важное дело.

Шаса скептически оглядел ее ноги. — Стоит вам, мадемуазель, еще чуть-чуть укоротить ваши юбки, и из-под них станет выглядывать ваш пуп.

— Не строй из себя старого ханжу. Это совершенно не к лицу самому потрясному из всех отцов двадцатого века.

И она направилась к двери, виляя нижней частью туловища, едва прикрытой вышеупомянутым предметом одежды. Когда дверь за ней закрылась, Шаса глубоко вздохнул.

— М-да, мощный заряд динамита с очень коротким запалом, — пробормотал он. — Может, в каком-то смысле оно и к лучшему, что мы возвращаемся домой.

В сентябре истекал трехлетний срок пребывания Шасы в должности посла. Теперь Изабелле предстояло вернуться под железную руку Сантэн Кортни-Малькомесс, ее бабки. Шаса отдавал себе отчет в том, что его собственные усилия в деле воспитания дочери вряд ли можно было назвать полностью успешными, так что он с большим облегчением готовился сложить с себя эту нелегкую обязанность.

Шаса окинул взглядом бумаги на столе, размышляя о предстоящем возвращении в Кейптаун. Все эти годы, проведенные в посольстве в Лондоне, стали для него, по сути дела, политической ссылкой. Когда в 1966 году был убит тогдашний премьер-министр Хендрик Фервурд, Шаса допустил серьезный просчет, сделав ставку не на того кандидата на этот пост. В результате, как только Джон Форстер стал премьер-министром, Шасу отправили подальше от коридоров власти, на задворки большой политики; однако, как это неоднократно случалось и раньше, он ухитрился превратить свое политическое фиаско в очередной триумф.

Его незаурядные способности и опыт, цепкая деловая хватка, изысканные манеры и располагающая внешность, обаяние и дар убеждения позволили ему в значительной степени отвести от своей родной страны нарастающую враждебность и презрение, охватившие весь мир и в особенности лейбористское правительство Великобритании вместе с государствами Содружества, большинство из которых возглавлялись лидерами негритянского или азиатского происхождения. Эти его достижения не остались без внимания Джона Форстера. До того, как Шаса покинул Южную Африку, он поддерживал тесные связи с «Армскором», и вот теперь Форстер предложил ему по возвращении занять пост президента.

По сути, «Армскор» был крупнейшей промышленной корпорацией из всех, когда-либо существовавших на африканском континенте. Его создание явилось ответом на эмбарго на продажу оружия Южной Африке, введенное в свое время президентом США Дуайтом Эйзенхауэром и поддержанное в настоящее время многими странами, целью которого было ослабить и обезоружить ее. «Армскор» — «Компания по разработке и производству вооружений» — включил в себя практически всю оборонную промышленность страны под единым управлением; государство расходовало многие миллиарды долларов на поддержку.

Это предложение открывало поистине грандиозные и захватывающие перспективы, тем более что многочисленные компании, составляющие финансовую и промышленную империю семьи Кортни, находились в надежных руках. В течение трех лет посольской деятельности Шаса постепенно, в строгой последовательности, передал все основные управленческие функции своему сыну Гарри Кортни. Гарри уже добился на этом поприще поразительных для столь молодого человека успехов; но ведь и сам Шаса был ненамного старше, когда стал президентом «Кортни Энтерпрайзиз».

К тому же Гарри пользовался полной поддержкой своей бабки, Сантэн Кортни-Малькомесс, основательницы и вдовствующей императрицы империи. Под его руководством работала команда менеджеров экстракласса, тщательно подбиравшаяся Сантэн и Шасой на протяжении сорока лет.

Впрочем, все это нисколько не умаляло достижений самого Гарри, в частности того, как он вел дела во время недавних потрясений на Йоханнесбургской фондовой бирже, в результате которых акции многих компаний обесценились на целых шестьдесят процентов. Проявив незаурядное чутье, которое могло бы сделать честь и Шасе, и Сантэн, Гарри предугадал итог бешеной свистопляски, предшествовавшей биржевому краху. В результате «Кортни Энтерпрайзиз» не только не обанкротилась или не понесла убытки, но и вышла из всей этой смуты еще более сильной и кредитоспособной, с наилучшими возможностями для завоевания новых позиций на рынке.

«Нет, — Шаса с улыбкой покачал головой, — Гарри превосходно управлялся с делами, и было бы в высшей степени несправедливо отодвигать его на второй план». Однако и сам Шаса был еще вовсе не стар — всего пятьдесят с небольшим. По возвращении домой ему нужно будет чем-то заняться, найти пищу для ума и выход для энергии. Работа в «Армскоре» подходила идеально.

Конечно, он сохранит место в правлении своей фирмы, но основные усилия сможет сосредоточить на «Армскоре». Его новая должность позволит заполучить выгодные контракты для компаний Кортни. Подобное сотрудничество принесет огромные выгоды для обеих корпораций, а Шаса, помимо всего прочего, сможет в полной мере проявить свои патриотические чувства, получив при этом щедрое материальное вознаграждение.

Замечание Изабеллы, вызвавшее возмущение с его стороны, было напрямую связано с назначением. Он воспользовался своими дипломатическими связями с израильским посольством, чтобы сначала высказать, а затем и осуществить идею разработки совместного ядерного проекта обоих государств. Сегодня вечером ему предстояло передать очередную партию документов израильскому атташе для отправки диппочтой в Тель-Авив.

Посмотрел на часы. Оставалось еще двадцать минут до того, как нужно будет идти переодеваться к обеду, и он вновь сосредоточил все свое внимание на лежащих перед ним бумагах.

* * *

Няня уже приготовила вечернее платье от Зандры Роудз и налила ванну для Изабеллы.

— Опаздываете, мисс Белла. А мне еще нужно вас причесать. — Она была цветной, причем готтентотская кровь перемешалась в ней с кровью представителей чуть ли не всех морских держав.

— Ты зря так суетишься, няня, — запротестовала Изабелла, но та потащила ее в ванную столь же бесцеремонно, как она это делала, когда Изабелле было пять лет.

Изабелла со вздохом наслаждения погрузилась по самую шею в горячую пену, а няня стала собирать ее разбросанную одежду.

— Твое платье, милочка, испачкано в траве, а новые трусики порваны. Что все это значит? — Няня всегда сама стирала нижнее белье Изабеллы и не доверяла это никаким прачечным.

— А я сыграла в регби с одним из Ангелов Ада, няня. Счет тридцать — ноль в нашу пользу.

— Все это плохо кончится. У тебя слишком горячая кровь, как и у всех Кортни. — Няня держала в руках порванные трусики, рассматривала их с выражением крайнего неудовольствия. — Тебе давным-давно следовало бы выйти замуж.

— Вечно ты об одном и том же. Лучше расскажи, что сегодня произошло интересного. Как там у Клонки дела с новой подружкой? — Изабелла отлично знала, как отвлечь ее.

Няня была заядлой сплетницей, и каждый день в это время она посвящала Изабеллу во все мыслимые и немыслимые подробности того, что происходило со всеми домочадцами. Во время ее болтовни Изабелла то и дело ахала и охала для поддержания разговора, но слушала вполуха; затем, встав во весь рост, чтобы намылиться, она стала внимательно разглядывать свое тело в большом запотевшем зеркале на противоположной стене.

— Ты не находишь, что я толстею, няня?

— Ты просто кожа да кости, вот почему тебя никто не берет замуж, — фыркнула та и направилась в спальню.

Изабелла, стоя перед зеркалом, пыталась быть предельно объективной. Можно ли что-то еще улучшить в ее фигуре? Может, грудь должна быть чуть побольше? Или соски торчат под слишком острым углом? Может, бедра слишком широки или зад чересчур велик? Она перебрала все возможные варианты и решительно покачала головой. По крайней мере, с того места, где она стояла, все выглядело практически идеальным. «Рамон де Сантьяго-и-Мачадо, — прошептала она, — ты никогда не узнаешь, как много ты потерял». Но почему эта мысль заставила ее почувствовать себя такой несчастной?

— Ты опять разговариваешь сама с собой, деточка? Няня возвратилась с полотенцем размером с простыню и развернула его во всю ширь. — Давая вылезай. У нас мало времени. — Как только Изабелла вылезла из ванны, она завернула ее в полотенце и принялась яростно вытирать спину. Убеждать няню в том, что она давно уже научилась делать это сама, было совершенно бесполезно.

— Аккуратнее, больно ведь. — Изабелла произносила эту фразу вот уже двадцать лет кряду, и няня не обращала на нее никакого внимания.

— А сколько раз ты была замужем, няня?

— Ты прекрасно знаешь, что замужем я была четыре раза, а вот в церкви по такому случаю — только раз. — Няня осеклась и внимательно посмотрела на нее, будто увидела впервые. — А что это ты заговорила о замужестве? Ты что, натолкнулась на что-то стоящее, отсюда и порванные трусы?

— Ах ты, старая похабница! — Изабелла отвела взгляд и, схватив свой халат из тайского шелка, выскользнула в спальню.

Она взяла в руки щетку и даже успела разок пройтись по волосам, прежде чем няня отобрала ее.

— Это моя работа, деточка, — решительно заявила она; Изабелла села, закрыла глаза и погрузилась в привычное блаженство, пока няня расчесывала ее волосы.

— Знаешь, я, пожалуй, заведу ребенка, чтобы ты могла с ним нянчиться и оставила меня в покое.

Няня, захваченная врасплох подобной перспективой, провела щеткой по воздуху, но тут же строго произнесла:

— Ты сначала выйди замуж, а уж потом поговорим о детях.

Творение Зандры Роудз представляло собой нечто вроде неземного облака нежной расцветки, усыпанного блестками и мелким жемчугом. Даже няня довольно кивнула, когда Изабелла пару раз прошлась перед ней.

Изабелла спускалась по лестнице, чтобы еще раз переговорить с шеф-поваром, как внезапно ей в голову пришла мысль, заставившая резко остановиться. Среди приглашенных был и испанский поверенный в делах, и она тут же прикинула, каким образом ей следует рассадить гостей…

— Да, разумеется, — испанец, не раздумывая, кивнул, как только она произнесла интересующее ее имя. — Старинный андалузский род. Насколько я помню, маркиз де Сантьяго-и-Мачадо покинул Испанию и уехал на Кубу сразу после гражданской войны. В свое время на острове у него были довольно крупные сахарные и табачные плантации, однако с приходом Кастро, я полагаю, он их лишился.

— Маркиз, — эта новость застала Изабеллу врасплох. Она имела весьма отдаленное представление об испанских дворянских титулах, но тем не менее пришла к выводу, что выше маркиза стоит только герцог.

«Маркиза Изабелла де Сантьяго-и-Мачадо». От подобной перспективы закружилась голова, она со всей ясностью вновь представила себе эти убийственные зеленые глаза, и на мгновение у нее перехватило дыхание. Когда заговорила, голос заметно дрожал:

— И сколько ему сейчас лет?

— Да уж немало. Если он, конечно, еще жив. Думаю, где-то под семьдесят или чуть больше.

— Может, у него есть сын?

— Понятия не имею. — Поверенный в делах покачал головой. — Впрочем, это нетрудно выяснить. Если хотите, я наведу справки.

— О, это так мило с вашей стороны. — Изабелла прикоснулась к его руке и одарила его своей самой очаровательной улыбкой. «Будь ты хоть трижды маркизом, а от Изабеллы Кортни так просто не уйдешь», — самодовольно подумала она.

* * *

— Вы почти две недели потратили на то, чтобы установить контакт, а когда вам это наконец удалось, тут же упустили объект. — Человек, сидевший во главе стола, загасил сигарету в переполненной пепельнице и тут же закурил новую. Кончики большого и указательного пальцев его правой руки были темно-желтого цвета, а дым от продолговатых турецких сигарет, которые он выкуривал одну за другой, уже превратил воздух в маленькой комнатке в сплошной сизый туман. — Разве это соответствовало полученным вами приказам? — спросил он.

Рамон Мачадо слегка пожал плечами.

— Это был единственный способ привлечь ее внимание.

Вы должны понять, что такая женщина привыкла к мужскому обожанию. Ей достаточно шевельнуть пальцем, и все мужчины скопом бросятся к ее ногам. Думаю, вы можете положиться на меня в этом вопросе.

— Вы позволили ей уйти. — Главный понимал, что повторяется, но этот тип раздражал его.

Рамон ему определенно не нравился, к тому же он еще слишком мало его знал, чтобы доверять. И вообще он никогда полностью не доверял никому из своих сотрудников. Но этот вел себя чересчур самоуверенно и дерзко. В ответ на сделанное замечание лишь пожал плечами, в то время как другой на его месте стал бы униженно оправдываться. К тому же осмелился подвергать сомнению точку зрения своего непосредственного начальника.

Джо Сисеро прикрыл глаза. Они были мутными, как лужи отработанного машинного масла; их черный цвет резко контрастировал с бледностью кожи и белизной совершенно седых волос, беспорядочно свисавших на уши и лоб.

— Вам было приказано установить с ней контакт и поддерживать его.

— Прошу прощения, товарищ директор, мне было поручено войти к этой женщине в доверие, а не набрасываться на нее, как свихнувшийся кобель.

Нет, он определенно не нравился Джо Сисеро. Вел себя вызывающе; но дело было не только в этом. Он был иностранцем. Для Джо Сисеро каждый не русский — чужак. Невзирая на весь пролетарский интернационализм, все они — восточные немцы, югославы, венгры, кубинцы, поляки — были чужими. Его просто выводило из себя то, что ему приходилось передавать другим руководство многими операциями отдела, который он возглавлял вот уже почти тридцать лет. И особенно таким, как этот.

Ибо Мачадо был не просто иностранцем. Все его корни, все его происхождение насквозь гнилые. Они не только не пролетарские, но даже не буржуазные; он принадлежал к самому ненавистному, самому реакционному классу — классу аристократов.

Разумеется, Мачадо относился к своему происхождению с надлежащим презрением и использовал титул только в интересах общего дела, и тем не менее в его жилах текла враждебная кровь, а аристократические манеры и выходки оскорбляли самые святые чувства Джо Сисеро.

К тому же он родился в Испании, в фашистской стране, исторически находившейся под властью католической монархии, которая угнетала народ; а теперь там хозяйничал Франко, чудовище, утопившее в крови социалистическую революцию. Мачадо мог называть себя кубинским коммунистом, но Джо Сисеро за версту чуял в нем испанского фашиста и аристократа.

— Вы дали ей уйти, — настаивал он. — После того, как было затрачено столько времени и средств, — и сам чувствовал тяжеловесность и неуклюжесть своих слов и понимал, что время его уходит. Болезнь сказывалась все сильнее.

Рамон улыбнулся той снисходительной улыбкой, которая так бесила Джо Сисеро.

— Эта рыбка у меня на крючке; пусть пока поплавает, порезвится, а в нужный момент я ее вытяну.

Опять противоречит своему начальнику; и Джо Сисеро вдруг понял еще одну, самую главную причину неприязни к этому человеку. Его молодость, привлекательность, здоровье. Рядом с ним он каждую минуту ощущал свою собственную смертность, ибо Джо Сисеро умирал.

С детства пачками выкуривал эти вонючие турецкие сигареты, и вот во время последнего приезда в Москву врачи обнаружили у него рак легких и предложили полечиться в одном из санаториев для офицеров его ранга. Однако Джо Сисеро предпочел остаться на службе и лично проследил за тем, чтобы отдел благополучно перешел в руки преемника. Тогда он еще не знал, что преемником должен был стать этот испанец. Знай он об этом заранее, возможно, выбрал бы санаторий.

Теперь же чувствовал себя усталым и опустошенным. Все его запасы энергии и энтузиазма давно истощились; волосы, еще несколько лет назад густые и черные как смоль, стали совершенно седыми, лишь местами тронутыми желтизной цвета высохших морских водорослей; стоило пройти десяток шагов, как тут же начинал хрипеть и кашлять, как астматик.

С недавних пор он стал просыпаться по ночам весь в холодном поту от ужасных приступов кашля; задыхаясь, лежал в полной темноте, и страшные сомнения терзали душу. Вся жизнь была посвящена делу, которому он преданно и беззаветно служил, и что же? Каков ее итог? Чего достиг?

Почти тридцать лет он прослужил в Африканском отделе четвертого управления КГБ. Последние десять лет возглавлял его южное подразделение, курировавшее страны африканского континента южнее экватора; естественно, что главное внимание и его самого, и всего его отдела уделялось самой богатой и развитой стране этого региона, Южно-Африканской Республике.

Рядом с ним за столом сидел представитель Южной Африки. Вплоть до этого момента он хранил молчание, но теперь негромко сказал:

— Я не понимаю, почему мы тратим столько времени на эту женщину. Я хотел бы, чтобы вы мне это объяснили. — Оба белых человека разом повернулись к нему. Ибо когда Рейли Табака говорил, другие обычно слушали. В нем была какая-то особая сила, некая подчеркнутая целеустремленность, привлекавшая внимание собеседника.

Всю свою жизнь Джо Сисеро работал бок о бок с черными африканскими националистами, возглавлявшими национально-освободительные и прокоммунистические движения. Он знал их всех, Джомо Кеньятту и Кеннета Каунду, Кваме Нкруму и Джулиуса Ньерере. С некоторыми из них он был близко знаком: например, с Мозесом Гамой, принявшим мученическую смерть от рук палачей, или с Нельсоном Манделой, все еще томившимся в расистских застенках.

Среди всей этой живописной компании Сисеро особо выделял Рейли Табаку, который приходился племянником Мозесу Гаме и был рядом с ним в ту роковую ночь, когда южноафриканская полиция расправилась с дядей. Казалось, он унаследовал всю силу духа и бойцовские качества Мозеса Гамы, поэтому неудивительно, что сразу же заполнилась брешь, образовавшаяся после смерти Гамы. В свои тридцать лет Рейли уже занимал пост заместителя командующего «Умконто ве Сизве»[1], военного крыла Южно-Африканского Национального Конгресса, и Джо Сисеро знал, что он неоднократно отличался как в боях, так и на советах АНК. У него было достаточно способностей, отваги и хладнокровия, чтобы стать одним из наиболее влиятельных людей во всей Африке.

Джо Сисеро явно предпочитал его белому испанскому аристократу, но в то же время понимал, что несмотря на все различие в происхождении и цвете кожи они были во многом похожи друг на друга. Жестокие и опасные люди, ни в грош не ставившие человеческую жизнь, в совершенстве овладевшие исскуством политической борьбы и закулисных интриг. Именно им должен был Джо Сисеро передать свои полномочия, и за это всей душой ненавидел их.

— Эта женщина, — тяжело проговорил он, — может представлять исключительную ценность, если удастся установить над ней контроль и полностью использовать ее возможности; однако маркиз объяснит вам это лучше меня. Он отвечает за операцию и досконально изучил все детали.

Улыбка моментально исчезла с губ Рамона Мачадо; в глазах промелькнула неприкрытая враждебность.

— Я бы предпочел, чтобы вы, товарищ директор, никогда не называли меня этим титулом, — холодно произнес он. — Даже в шутку.

Джо Сисеро уже давно обнаружил, что это был, пожалуй, единственный способ пробить непроницаемую броню испанца.

— Прошу меня извинить, товарищ. — Джо склонил голову в насмешливом раскаянии. — Надеюсь, что эта моя маленькая оплошность не помешает вам изложить суть дела.

Рамон Мачадо раскрыл бумажную папку, лежавшую перед ним на столе, но даже не заглянул в нее. Он знал наизусть каждое слово из того, что было там написано.

— Мы присвоили этой женщине кодовое имя «Красная Роза». Наши психиатры составили ее подробный психологический портрет. Исследования показали, что она представляет собой идеальный объект для умелой вербовки и может стать уникальным по своей важности агентом.

Рейли Табака внимательно слушал, чуть наклонившись вперед. Рамон отметил про себя, что он не прерывал его, не задавал вопросов; подобная сдержанность была ему по вкусу. Они еще не успели сработаться — это была только третья встреча — и все еще внимательно присматривались друг к другу.

— Красную Розу можно поставить перед сложной психологической дилеммой. Со стороны отца она принадлежит к правящему классу Южной Африки. Ее отец как раз завершает свое пребывание на посту посла этой страны в Великобритании и возвращается домой, чтобы возглавить национальную оборонную промышленность. Он обладает огромным состоянием в виде шахт, земельных угодий и банковского капитала; после Оппенгеймеров с их англо-американской компанией это, возможно, самая богатая и влиятельная семья в Южной Африке. Помимо всего прочего, ее отец имеет связи в наивысших сферах правящего расистского режима. Но самое важное состоит в том, что он обожает Красную Розу. Она может безо всяких усилий получить от него все, что ни пожелает. Включая возможность выхода на любой правительственный уровень и доступ к любой секретной информации, даже относящейся к его новой должности в корпорации по разработке и производству вооружений.

Рейли Табака кивнул. Он знал семью Кортни и не мог не согласиться с этим утверждением.

— Я знаком с матерью Красной Розы, но она на нашей стороне, — пробормотал он, и Рамон, в свою очередь, кивнул.

— Вот именно. Шаса Кортни развелся со своей женой Тарой семь лет тому назад. Она была соратницей вашего дяди, Мозеса Гамы, и участвовала в его нападении на расистский парламент, за что он и был арестован и впоследствии убит. К тому же она была любовницей Гамы и матерью его внебрачного сына. После провала операции Тара Кортни бежала из Южной Африки вместе с сыном Гамы. Сейчас она живет в Лондоне и активно сотрудничает с движением против апартеида. Является членом АНК, но из-за недостаточной компетентности и эмоциональной неустойчивости занимает невысокое положение в организации и выполняет только рядовые поручения. В настоящее время содержит явку здесь, в Лондоне, для людей из АНК, а также время от времени используется в качестве курьера или участвует в организации митингов и демонстраций. Однако главную ценность она представляет как источник влияния на Красную Розу.

— Ну, хорошо, — нетерпеливо кивнул Рейли. — Мне все это хорошо известно, особенно что касается ее отношений с моим дядей, но есть ли у нее в самом деле хоть какое-то влияние на свою дочь? На первый взгляд, Красная Роза целиком на стороне своего отца. Рамон снова кивнул.

— Да, в данный момент это так. Однако, помимо матери, есть еще один член семьи, придерживающийся радикальных взглядов: ее брат Майкл, который имеет гораздо большее влияние. Кроме того, имеются и другие способы.

— Какие же? — осведомился Табака.

— Ну, например, обольщение, — вставил Джо Сисеро. — Маркиз — прошу прощения — товарищ Мачадо уже начал работу в данном направлении. Обольщение — это одна из его многочисленных специальностей.

— Что ж, вы будете держать меня в курсе дел. — Рейли произнес это утвердительным тоном, но ни один из его собеседников не торопился отреагировать. Ибо хотя Рейли Табака и был функционером АНК и членом Компартии, он, в отличие от них, не являлся офицером советского КГБ. В то же время Джо Сисеро был в первую очередь именно генералом КГБ, правда, о присвоении ему звания генерал-полковника он узнал только месяц назад, как раз тогда, когда московские врачи обнаружили у него рак обоих легких. Джо Сисеро подозревал, что это повышение было связано лишь с предстоящим уходом в отставку; генеральская пенсия должна была вознаградить его за долгую и верную службу в рядах родного ведомства. Тем не менее, что бы там ни было, он работал на АНК только по заданию Родины, оставался ей всецело предан, и, значит, АНК получит только ту информацию, которая ему полагается.

Что касается Рамона Мачадо, то его преданность также имела глубокие корни. Он родился в Испании, и титул его был испанским, но мать — кубинка с глазами, как две большие спелые вишни, и волосами, черными как смоль. Она повстречала отца Рамона еще совсем юной, когда работала экономкой в поместье Мачадо невдалеке от Гаваны. Маркиз женился на ней и увез свою очаровательную молодую супругу в Испанию, невзирая на ее незнатное происхождение.

Во время гражданской войны в Испании маркиз выступил против националистов генерала Франко. Несмотря на свою родовитость и унаследованное значительное состояние, отец Района был просвещенным и либерально настроенным человеком. Он присоединился к республиканцам и командовал батальоном при осаде Мадрида, получив тяжелое ранение. После войны семья Мачадо не смогла вынести тех унижений и притеснений, что чинил ей режим Франко. Маркиза уговорила мужа уехать с их маленьким сыном на ее родной остров в Карибском море. Они потеряли почти все свои владения и недвижимость в Испании, но им все еще принадлежали их кубинские поместья. Однако очень скоро семья Мачадо обнаружила, что диктатура Батисты мало чем отличалась от режима Франко.

Мать Рамона доводилась теткой одному молодому студенческому вожаку крайне левых взглядов по имени Фидель Кастро и принадлежала к числу его горячих сторонников. Она принимала активное участие в агитации и заговорах против режима Батисты, и свои первые политические уроки юный Рамон брал у матери и ее впоследствии знаменитого племянника.

После того, как Фидель Кастро был арестован за смелую, но неудавшуюся попытку штурма армейских казарм в Сантьяго 26 июля 1953 года, родители Рамона оказались в тюрьме вместе с другими участниками восстания.

Мать погибла во время допроса в камере гаванской тюрьмы, а отец умер в этой же самой тюрьме всего через несколько недель от невыносимых условий и разбитого сердца. Вновь вся собственность семьи была конфискована, и Району в наследство остался лишь старомодный титул без какого-либо состояния. В то время ему было четырнадцать лет. Семья Кастро приютила его и заботилась о нем, как могла.

Когда Фидель Кастро был освобожден по амнистии, Рамон уехал вместе с ним в Мексику и в свои шестнадцать стал одним из первых добровольцев кубинской освободительной армии в изгнании.

Именно там, в Мексике, он впервые научился пользоваться своей незаурядной внешностью для покорения женских сердец. К семнадцати годам он заслужил у соратников прозвище «Эль Зорро Дорадо», что означало «Золотой Лис», и приобрел устойчивую репутацию непревзойденного любовника.

Вплоть до ареста отца и его смерти в застенках Батисты Рамон получал лучшее из всех возможных образований, доступных единственному отпрыску богатой аристократической семьи. Он посещал привилегированную частную школу в Англии и провел два года в Харроу, так что английским владел в совершенстве, не хуже, чем родным испанским. В школьные годы проявлял недюжинные способности в учебе и одновременно преуспевал во всех занятиях, приличествующих молодому джентльмену. Хорошо держался в седле, отлично владел бейсбольной битой и мастерски забрасывал удочку на рыбалке. К тому же был несравненным стрелком, без промаха поражавшим на охоте испанских красноногих куропаток и мексиканских белокрылых голубей. Итак, он умел стрелять, ездить верхом, танцевать, петь, был необыкновенно красив, а когда вернулся на Кубу вместе с Фиделем Кастро и его восемьюдесятью двумя героями 2 декабря 1956 года, то доказал свою доблесть в том страшном бою, когда большинство его отважных товарищей полегли на прибрежном песке.

Он был одним из немногих уцелевших, которым удалось во главе с Кастро скрыться в горах. Во время долгих лет партизанской войны Эль Зорро неоднократно спускался в города и деревни, чтобы вновь и вновь испробовать свое искусство на бесчисленных женщинах, молодых и не очень, красивых и простушках. В объятиях Рамона все они становились преданными дочерьми революции. С каждой новой победой он оттачивал свое мастерство, приобретал все большую уверенность в себе, и в конце концов завербованные им сеньоры и сеньориты внесли существенный вклад в победу революции и свержение режима Батисты.

К этому времени Кастро уже полностью осознал, какую ценность представляет собой его молодой родственник и протеже, и, придя к власти, отправил его в Америку продолжить образование. Изучая политическую историю и социальную антропологию во Флоридском университете, Рамон одновременно вовсю использовал свое любовное искусство для проникновения в кубинскую эмигрантскую организацию, которая, при содействии американского ЦРУ, готовила вторжение на остров для свержения революционного правительства.

Сведения, добытые Рамоном, во многом помогли заранее определить место и время высадки контрреволюционеров в бухте Кочинос, в результате чего предатели были полностью разгромлены. К этому времени, однако, его исключительные способности привлекли внимание не только соотечественников, но и их союзников.

После окончания с отличием Флоридского университета и возвращения в Гавану глава местного отдела КГБ на Кубе убедил Кастро и шефа ДГА послать Рамона в Москву для дальнейшей подготовки. За время своего пребывания в Советском Союзе Мачадо с лихвой оправдал те предварительные оценки его способностей и потенциальной ценности, что были сделаны КГБ до приезда. Он принадлежал к числу тех крайне редких субъектов, которые чувствуют себя как дома в любой обстановке, от партизанских лагерей в джунглях до фешенебельных гостиных и частных клубов самых престижных столиц мира.

С ведома и благословения Фиделя Кастро Рамон стал работать на КГБ. Принимая во внимание его связи, не приходится удивляться, что он был назначен главой совместного комитета, координирующего советские и кубинские интересы в Африке.

В обязанности Рамона входило тщательное изучение африканских коммунистических и национально-освободительных движений и отбор тех из них, которым следовало оказать поддержку со стороны Советского Союза и Кубы. Он стал инициатором той политики, что, по сути, превратила Кубу в главное орудие защиты интересов СССР на юге Африки; вскоре ему было поручено организовать доставку оружия в этот регион и обучение бойцов южноафриканского сопротивления. Таким образом, он стал членом АНК.

За очень короткий промежуток времени он посетил все африканские государства, входящие в сферу его деятельности. Используя свой испанский паспорт, ну и, конечно, титул, он изображал из себя крупного предпринимателя или банкира; необходимые документы оформлялись четвертым управлением КГБ. Его охотно принимали колониальные чиновники; сердечно принимали и обхаживали первые лица местных администраций, от португальских губернаторов Анголы и Мозамбика до британского генерал-губернатора Родезии. Ему даже доводилось обедать с печально знаменитым творцом апартеида, главой Южно-Африканской Республики Хендриком Фервурдом.

И когда возникла необходимость назначить нового главу африканского отдела вместо состарившегося генерала Сисеро, квалификация и опыт Рамона сделали его естественным кандидатом на этот пост.

Так что теперь, когда он сидел в одной из неприметных комнат советского консульства на Бейсуотер роуд рядом с человеком, чьим преемником должен стать, и этим чернокожим африканским предводителем, его верность долгу была столь же непоколебима, как и у его начальника.

Когда Рейли Табака сказал: «Вы будете держать меня в курсе дел» — это, разумеется, выглядело очень наивно с его стороны. Ему сообщат только то, что следует знать. С точки зрения Рамона и его руководства, приход к власти в Южной Африке этого человека и организации, которую он представляет, должен стать всего-навсего одним из многих шагов на пути к конечной цели: торжеству социализма на всем Африканском континенте.

— Разумеется, вас будут подробно информировать обо всем, что может заинтересовать вас, — конфиденциально сообщил Рамон с самой чарующей из своих улыбок. Его чернокожий собеседник явно расслабился, уселся поудобнее и улыбнулся в ответ. Редко кому, независимо от пола, удавалось устоять перед таким обаянием. Рамон ощутил глубокое удовлетворение при виде воздействия, которое его чары оказывают даже на столь жесткого и бескомпромиссного человека, как этот.

Самодовольство белого человека не укрылось от взгляда Рейли Табаки, но лицо его осталось совершенно непроницаемым. Он заметил это мгновенное помутнение в чистых зеленых глазах кубинца. Оно было столь мимолетным, что только такой сверхнаблюдательный человек, как Рейли, мог заметить это. Он работал с этими белыми из России и с Кубы, и он давно понял, что в отношении их следует придерживаться только одного неукоснительного правила: им нельзя доверять — никогда, ни в чем и ни при каких обстоятельствах.

Он в совершенстве овладел искусством притворства; научился изображать мнимое согласие, подавать соответствующие знаки, вроде расслабления и доверчивой бесхитростной улыбки. На самом же деле ни на секунду не забывал, что перед ним белые. Как и большинство коренных африканцев, Рейли был прирожденным расистом и трайболистом[2]. И он ненавидел этих белых, которые снисходительно оказывали ему покровительство, столь же страстно, как и белых полицейских, выпустивших те роковые пули в Шарпевилле.

Он навсегда запомнил тот страшный день, когда под синим африканским небом держал в своих объятиях прекрасную черную девушку, которую любил, которая должна была стать его женой. Держал и смотрел, как она умирала, и когда все было кончено, глубоко засунул свои пальцы в пулевые отверстия на ее груди, в еще не остывшую плоть, и дал страшную клятву мести.

И эта клятва относилась не только к самим убийцам, но и ко всем этим ненавистным белым лицам, ко всем этим кровавым белым рукам, что на протяжении веков угнетали и порабощали его сородичей. Отныне единственным, что придавало смысл жизни Рейли Табаки, стала ненависть.

Он смотрел на белые лица по другую сторону стола, улыбался и черпал силы и решимость из своей ненависти.

— Итак, вы займетесь этой женщиной, решено. Пойдем дальше…

— Одну минуту, — Рамон жестом прервал его и повернулся к Джо Сисеро. — Если мне предстоит продолжать обработку Красной Розы, необходимо обсудить вопросы финансирования этой операции.

— Мы ведь уже выделили две тысячи фунтов стерлингов, — запротестовал генерал Сисеро.

— Этого хватит только на первое время. Затем понадобятся дополнительные средства. Не забывайте, что Красная Роза — дочь богатого капиталиста и для того, чтобы произвести на нее должное впечатление, мне придется соответствовать образу испанского гранда.

Последовала оживленная дискуссия, в течение которой Рейли Табака нетерпеливо постукивал карандашом по столу. Африканский отдел в четвертом управлении на положении Золушки, так что приходилось скрупулезно подсчитывать каждый рубль.

Какое жалкое и унизительное зрелище, думал Рейли, наблюдая за их препирательствами. Они скорее походили на двух старух, торгующих тыквами у пыльной проселочной дороги где-то в африканской глубинке, чем на людей, готовящих уничтожение бесчеловечного режима и освобождение пятнадцати миллионов угнетенных черных.

В конце концов они договорились, и Рейли, с трудом скрывая отвращение, смог вернуться к интересовавшей его теме:

— Теперь мы можем, наконец, обсудить маршрут моей предстоящей поездки по Африке? — Он-то полагал, что они собрались для обсуждения именно этого вопроса. — Москва его утвердила.

Заседание затянулось до вечера. Они перекусили на скорую руку тем, что им прислали из консульской столовой; дым от сигарет Джо Сисеро заволок всю комнату, поглощая солнечные лучи, которые проникали в нее через единственное окошко под самым потолком. Сама комната, специально предназначенная для сверхсекретных встреч и совещаний, располагалась на верхнем этаже консульства; ее регулярно проверяли на наличие прослушивающих устройств, к тому же она надежно укрыта от внешнего наблюдения.

Наконец, Джо Сисеро захлопнул лежавшую перед ним папку и окинул взглядом своих собеседников. Его глаза были красными от дыма и усталости.

— Полагаю, что мы обсудили все вопросы, если, конечно, у вас нет еще чего-нибудь?

Они покачали головами.

— Тогда товарищ Мачадо, как обычно, уходит первым, — заключил Сисеро. Это была элементарная предосторожность; никто не должен был видеть их вместе.

Рамон вышел из консульства через отдел виз; то была самая оживленная часть здания, и ему не составило труда затеряться в толпе студентов и прочих посетителей, оформляющих документы для поездки в Советский Союз.

У самого консульства была автобусная остановка. Он сел в 88-й автобус, но уже на следующей остановке сошел и быстро зашагал ко входу в Кенсингтнонский парк. Войдя в него через Ланкастер Гейт, побродил по розарию, пока не убедился, что за ним нет слежки; только затем направился к противоположному выходу парка.

Его квартира была расположена в узком переулке рядом с Кенсингтон Хай стрит. Ее сняли специально для операций с Красной Розой, и хотя в ней была только одна спальня, зато имелась шикарная гостиная, да и сам район был весьма престижным.

За те две недели, что он прожил в этой квартире, Рамон сумел придать ей вид давно обжитого жилья. Его чемоданы были доставлены с Кубы диппочтой. В них хранились несколько дорогих картин, доставшихся от отца, и разные семейные вещи вроде фотографий в серебряных рамках, на которых были изображены его родители, родовой замок и поместье в Андалузии времен их процветания. Стеклянная и фарфоровая посуда сохранилась в неполном наборе, зато на ней красовался старинный герб Мачадо: олень и вепрь, стоящие на задних лапах по обе стороны разделенного на четыре части щита. Клюшки для гольфа небрежно валялись в углу маленькой прихожей в поношенной кожаной сумке; на них был также вырезан герб, почти стершийся. Досконально изучив Красную Розу, он был уверен, что она обратит внимание на такие детали.

Рамон взглянул на старинные золотые часы фирмы «Картье», еще одну фамильную ценность, непривычно оттягивавшие его запястье. Нужно было спешить. За эти дни он оброс густой черной щетиной. Быстро, но аккуратно побрился, принял душ и вымыл голову, чтобы избавиться от мерзкого запаха турецких сигарет Джо Сисеро.

Перед тем как пойти в спальню, машинально оглядел себя в зеркале. Три недели назад, после возвращения из Советского Союза, он был в блестящей физической форме. Курс переподготовки для старших офицеров, пройденный им в учебном центре КГБ на берегу Черного моря, позволил довести тело до совершенства, и хотя с тех пор у него было мало времени на тренировки, это пока еще никак не сказывалось. Оно по-прежнему выглядело холеным и мускулистым, с плоским животом, покрытое курчавыми черными волосками. Его лицо и тело были всего-навсего инструментами, средствами для достижения поставленной цели. Он прекрасно понимал, что физическая привлекательность преходяща, но делал все от него зависящее, чтобы подольше ее сохранить, подобно тому, как воин тщательно заботится о своем оружии.

«Завтра на тренировку», — приказал самому себе. К услугам Рамона была секция боевых искусств в Блумсберри, которой руководил один венгерский эмигрант. Двухчасовые интенсивные занятия пару раз в неделю позволяли ему поддерживать хорошую форму для дальнейшей работы с Красной Розой.

Его бриджи для верховой езды были сшиты по кавалерийскому образцу; к ним он надел серую шерстяную рубашку с зеленым галстуком, а поверх нее куртку из твида. Что касается сапог, то они сидели на нем так, будто приросли к ногам, игриво поблескивая смазанной жиром кожей, которая идеально обрисовывала его икры при каждом шаге. Ничто, никакие деньги не могли бы создать подобного эффекта, только многие годы тщательного и любовного обращения с ними.

Он знал, что Красная Роза была прирожденной наездницей; лошади составляли неотъемлемую часть существования того класса, к которому она относилась. Эти сапоги станут для нее лучшим свидетельством принадлежности их хозяина к числу самых изысканных представителей этого же класса.

Еще раз посмотрел на часы; все шло точно по графику.

Он запер квартиру и вышел на улицу. Облака, недавно угрожающе нависавшие над головой, полностью рассеялись; был прекрасный летний вечер. Казалось, даже природа на его стороне.

Верховые лошади содержались в узких конюшнях за гвардейскими казармами. Управляющий сразу узнал его. Делая отметку в журнале, Рамон пробежал глазами предшествующие записи и еще раз убедился в добром расположении фортуны. Красная Роза расписалась в получении своей лошади двадцать минут назад.

Он зашел в конюшню, и конюх оседлал его лошадь. Это была молодая гнедая кобыла, которую Рамон тщательно выбирал и за которую заплатил пятьсот фунтов из выделенных ему средств. Впрочем, она стоила этих денег, и он не сомневался в том, что всегда сможет не только вернуть их, но и получить прибыль, если решит ее продать. Он пошептал что-то ей на ухо, успокоил, погладил, проверил подпругу и сбрую, кивком поблагодарил конюха и вскочил в седло.

В этот погожий вечер на Роттен Роу собралось около пятидесяти всадников. Рамон направил кобылу под сень небольшой дубовой рощи, мимо которой в обоих направлениях проносились группы наездников. Девушки среди них не было.

Дав лошади слегка разогреться, он чуть стиснул ей бока, и она тут же перешла на рысь. Ее движения были полны изящества; они как бы составляли единое целое, подобно кентавру; своим несравненным искусством наездника он явно выделялся даже среди этой искушенной публики. Да, это была великолепная пара, и редко какая из женщин, встречавшихся на их пути, не оборачивалась в седле, чтобы посмотреть вслед.

Доехав до Парк Лэйн, Рамон повернул и пустил кобылу легким кентером; галоп был строго воспрещен. В сотне ярдов от себя он увидел группу из четырех всадников, направлявшихся ему навстречу, две молодые пары на прекрасных лошадях, отлично экипированные; но девушка, которую он искал, смотрелась среди них, как колибри в стае воробьев.

Ее волосы, выбиваясь из-под шляпки, колыхались подобно птичьему крылу в безудержном полете; вечернее солнце отбрасывало на них золотистый отблеск. Она смеялась, демонстрируя ослепительную белизну зубов; лицо разрумянилось от быстрой езды и ветра.

Рамон сразу узнал человека, скакавшего рядом. Он постоянно сопровождал ее на протяжении последних двух недель, пока Рамон следил за ней. Запросил информацию из досье. Этот молодой человек оказался вторым сыном в семье чрезвычайно состоятельного пивного короля; изнеженный маменькин сынок, из тех лондонских плэйбоев, которых прозвали в обществе «Девичьи Вздохи» или «Ура Генри», и именно его он видел вместе с ней на концерте «Роллинг Стоунз» четыре дня назад. С тех пор Красная Роза дважды была в его компании на вечеринках в Найтсбридже и Челси. Во время наблюдений Рамон заметил, что она относится к нему с некоей снисходительной благосклонностью, как к какому-нибудь чересчур игривому щенку сенбернара, и ни разу не оставалась с ним наедине, разве только когда он перевозил ее на своей машине с одной вечеринки на другую. Рамон был почти уверен, что она с ним не спит; весьма редкий случай в это лето 1969 года, когда сексуальная революция приобрела характер повальной эпидемии.

А между тем Изабелла Кортни отнюдь не жеманная недотрога. Установлено, что за три года, проведенные в Хайвелде, у нее было по меньшей мере три весьма бурных, хотя и недолгих, романа.

По мере того как дистанция между ними сокращалась, Рамон сосредоточил внимание на своей лошади и наклонился вперед, чтобы похлопать ее по шее. «Ну-ну, моя хорошая», — тихо сказал по-испански, одновременно краем глаза наблюдая за девушкой. Это был его излюбленный прием; он как бы отводил взгляд от объекта, создавая впечатление, что не смотрит на него, хотя на самом деле не упускал ни малейшей детали.

Они уже почти разминулись, когда Мачадо увидел, как девушка резко вскинула голову и широко раскрыла глаза, однако проехал мимо.

— Рамон! — голос прозвучал громко и настойчиво. — Подожди!

Он попридержал лошадь и оглянулся, изобразив на лице легкое раздражение. Она круто развернулась и поскакала за ним; поджидая ее, Рамон сохранял все то же сдержанное и слегка холодное выражение лица, будто ее навязчивость была ему неприятна.

Девушка поравнялась и перевела свою лошадь на шаг.

— Ты что, не помнишь меня? Я Изабелла Кортни. Ты был моим спасителем.

Она улыбалась, но как-то неуверенно и неловко. До сих пор мужчины всегда узнавали ее, сколь бы мимолетной или давней ни была их предыдущая встреча.

— На концерте в парке, — добавила она робко.

— А! — Рамон, наконец, позволил себе расплыться в улыбке. — Мотоциклетный талисман. Прошу меня извинить за забывчивость. Просто в тот раз ты была несколько по-другому одета.

— А ведь тогда ты ушел и не дал мне тебя поблагодарить, — упрекнула она. На самом деле с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться от облегчения; все-таки он ее узнал.

Это было совершенно излишне. К тому же, насколько я помню, у тебя было срочное дело.

— Ты здесь один? — она быстро переменила тему. — Так присоединяйся к нам. Я представлю тебя своим друзьям.

— О, я не хочу навязывать им свое общество.

— Ну, пожалуйста. Они тебе понравятся; они такие забавные. — И Рамон отвесил ей легкий поклон.

— Как можно отклонить столь лестное приглашение от столь очаровательной леди? — галантно произнес он, и Изабелле показалось, что грудь зажали в тиски. Перехватило дыхание, когда она взглянула в эти зеленые глаза на темном лице того, кто в данную минуту казался ей ангелом.

Трое ее спутников остановились и поджидали их. Еще не подъехав к ним, она заметила, что Роджер уже насупился, и доставила себе маленькое удовольствие, обратившись сначала к нему:

— Роджер, позволь представить тебе маркиза де Сантьяго-и-Мачадо. Рамон, это Роджер Коутс-Грейнджер.

Заметила удивленный взгляд Рамона и только тогда сообразила, что допустила оплошность, назвав его по титулу; ведь он не говорил ей об этом во время их первой встречи.

Тем не менее, тут же забыла об этом досадном эпизоде, как только представила Рамона Харриет Бошан[3] и увидела реакцию на него самой Харриет. Та буквально облизывалась, как кошка в телерекламе кошачьей еды. Харриет была лучшей подругой Изабеллы в Лондоне, правда, их отношения основывались скорее на взаимной выгоде, чем на подлинной дружеской привязанности. Леди Харриет использовалась Изабеллой как пропуск в высшие круги лондонского общества. Будучи потомственной графиней, она была вхожа в такие дома, где Изабеллу при всей ее красоте и богатстве сочли бы безродной выскочкой, провинциалкой со смешным акцентом. Со своей стороны, Харриет очень скоро обнаружила, что где бы ни появлялась Изабелла Кортни, вокруг нее тут же образовывалось невероятное скопление лиц мужского пола. А за пухленькой, мягкой, белокурой внешностью Харриет скрывалась натура, вечно обуреваемая любовными страстями, и Изабелла с готовностью отдавала на ее попечение своих отвергнутых поклонников.

Обычно эта система работала безотказно, но Рамон определенно не принадлежал к числу отвергнутых, по крайней мере пока, поэтому Изабелла решительно вклинилась между ними и сверкнула глазами на Харриет. Та была крайне польщена. Она прекрасно знала, что нечего и мечтать о том, чтобы стать соперницей Изабеллы, но было чрезвычайно приятно, что та обращается с ней, как с потенциальной конкуренткой.

— Маркиз? — тихо проговорил Рамон, когда они продолжали прогулку. — Судя по всему, ты знаешь обо мне куда больше, чем я о тебе.

— А я, наверное, видела твою фотографию в какой-нибудь бульварной газетенке, — с беспечным видом заявила Изабелла, думая про себя: «Господи, не дай ему догадаться, что я до такой степени заинтересовалась им».

— Ну да, в «Татлере», разумеется, — кивнул Рамон. Его фотография никогда и нигде не появлялась, разве что в архивах ЦРУ и некоторых других спецслужб.

— Да-да, именно в «Татлере».

Изабелла с благодарностью ухватилась за подсказанную версию и без промедления приступила к процедуре обольщения, стараясь делать это как можно ненавязчивее и незаметнее. Задача оказалась не столь сложной, как она предполагала. Вскоре обнаружилось, что Рамон прямо-таки излучает спокойное, сдержанное обаяние и очень естественно вписывается в их компанию. Вскоре все, кроме всерьез надувшегося Роджера, болтали и смеялись, как старые приятели.

Когда сгустились сумерки и они повернули назад к конюшням, Изабелла подъехала поближе к Харриет и прошептала:

— Пригласи его на сегодняшнюю вечеринку!

— Кого? — Харриет широко распахнула свои глупые фиолетовые глазки в притворном недоумении.

— Ты прекрасно знаешь, кого, дрянная девчонка. Ты уже целый час пожираешь его глазами и всякими прочими отверстиями!

* * *

Леди Харриет Бошан была полновластной хозяйкой семейного дома в Белгравии всю неделю, пока ее родители жили за городом. Она организовывала лучшие сборища во всем Лондоне.

В этот вечер большинство исполнителей последнего музыкального хита под названием «Волосы» завалились к ней прямо после представления. Они были все еще в костюмах и гриме, и приглашенный Харриет квартет с Ямайки встретил их оглушительным исполнением «Аквариуса» в стиле калипсо.

Уже с начала эта вечеринка обещала стать одной из самых запоминающихся. Народу было так много, что серьезно настроенным парочкам приходилось тратить минут двадцать, чтобы выбраться из танцующей толпы и подняться по лестнице, ведущей к спальням; но даже после этого им нужно было дожидаться своей очереди. «Интересно, — раздраженно подумала Изабелла, — что сказал бы отец Харриет, граф в десятом поколении, если бы узнал о столь интенсивном использовании его роскошной кровати с пологом на четырех столбиках?»

Среди всего этого бурного веселья Изабелла держалась подчеркнуто особняком. Она облюбовала небольшой выступ примерно посередине крутой мраморной лестницы, откуда могла наблюдать за всеми, кто входил через парадную дверь, куда перебралась часть танцующих.

Решительно отказалась танцевать, невзирая на бесчисленные настойчивые приглашения. Столь холодно отвергла назойливые ухаживания и неуклюжее остроумие Роджера Коутс-Грейнджера, что тот в полном расстройстве чувств удалился на террасу, где был устроен бар. «Сейчас он, наверное, уже нализался до чертиков», — подумала она с мрачным удовлетворением.

Вечеринка имела такой успех, что никто из гостей не помышлял о том, чтобы отправиться куда-либо еще. Все движение через двойные тиковые двери парадного входа носило явно односторонний характер, с площади в дом; шум и гвалт нарастали с каждой минутой.

Появилась еще одна подгулявшая компания, посыпались бурные приветствия. Изабелла моментально воспрянула духом, завидев темную курчавую голову, но тут же осознала, что ее обладатель явно не вышел ростом, а когда он повернулся и удалось взглянуть на лицо, оно оказалось костлявым и болезненно бледным. И люто возненавидела его, кем бы он ни был.

С каким-то ожесточенным мазохизмом весь вечер она мусолила один-единственный бокал с шампанским; от пальцев он нагрелся, и вино стало теплым и невкусным. Поискав глазами Роджера, чтобы послать его за новым бокалом, увидела, что тот танцует с высокой худенькой девицей с наклеенными ресницами, хихикавшей столь пронзительно, что ее голос доносился даже до того места, где сидела Изабелла. «Боже, какая образина. И Роджер хорош, распустил слюни, обхаживает ее, как сутенер».

Изабелла бросила взгляд на французские часы из позолоченной бронзы и фарфора, висевшие над дверью гостиной. Без двадцати час; она глубоко вздохнула.

На половину первого дня у отца запланирован важный ланч с группой влиятельных парламентариев от консервативной партии и их женами. Как всегда, Изабелле предстояло играть роль хозяйки дома. Ей необходимо выспаться, чтобы быть в форме, но она все еще колебалась. «Где же он, черт его побери? Ведь же обещал прийти, чтоб ему пусто было. Ведь у нас все так хорошо шло, и это прозвучало, как твердое обещание».

Она еще раз отказалась от приглашения на танец, даже не взглянув на потенциального кавалера, и пригубила шампанское. Вкус был омерзительный.

«Жду до часа, и ни минутой больше, — твердо пообещала она себе. — Решение окончательное и обжалованию не подлежит».

И тут сердце ее замерло и сразу же забилось, как сумасшедшее. Музыка, звучавшая в ушах, вдруг стала куда приятнее и жизнерадостнее, эти осточертевшие толпы и гвалт куда-то отступили, мрачное настроение чудесным образом испарилось и на на его место нахлынули радостное возбуждение и предвкушение чего-то невероятно прекрасного.

Он стоял в распахнутых дверях, на полголовы возвышаясь над всеми окружающими. Прядь волос вопросительным знаком падала ему на лоб, а на лице застыло отрешенное, почти презрительное выражение.

Ей безумно захотелось окликнуть его: «Рамон, я здесь!» Но сдержала этот порыв и не глядя поставила бокал на ступеньку. Он опрокинулся, и сидевшая ступенькой ниже девушка громко вскрикнула, когда тепловатое шампанское вылилось на ее голую спину. Но Изабелла даже не услышала. Одним быстрым движением поднялась на ноги, и в то же мгновение холодные глаза Рамона остановились на ней.

Они смотрели друг на друга через головы всей этой раскачивающейся и кружащейся толпы, и казалось, были совершенно одни. Никто из них не улыбался. Изабелла всем своим существом ощутила торжественность момента. Он все-таки пришел, и произошло что-то очень важное, для чего трудно было подобрать подходящие слова. Но она поняла, что с этой минуты вся ее жизнь изменилась. Теперь все будет не так, как прежде.

Стала спускаться по лестнице, забитой обнимающимися парами, и ни разу не споткнулась. Казалось, или они сами освобождают дорогу, или же ее ноги находят дорогу между ними.

Она не отрывала глаз от Рамона. Он не сделал ни шага ей навстречу. Стоял неподвижно среди беснующейся толпы. Его поза вдруг напомнила ей огромного хищного африканского зверя, приготовившегося к прыжку; холодок пробежал по ее спине, страх и возбуждение толчками разгоняли кровь, пока девушка спускалась.

Встала перед ним, оба молчали, затем она протянула к нему загорелые обнаженные руки и, когда он прижал ее к груди, она обвила их вокруг его шеи. Они танцевали, и каждое движение его тела тут же передавалось ей, как электрический разряд.

Им не нужна была музыка; они двигались, подчиняясь своему, особому ритму. Она тесно прижалась грудью к упругим, жестким мышцам его груди; чувствовала биение его сердца, и ее соски набухли и затвердели. Знала, что он ощутил их настойчивое прикосновение, ибо сердце забилось чаще, и зеленые глаза потемнели, не отрываясь от ее лица. Изабелла прогнулась медленным, сладостным движением, напрягая сильные мышцы спины, заставляя их гордо обрисовывать линию позвоночника. Кончики его пальцев пробежали сверху вниз, слегка надавливая на позвонки, будто на клавиши музыкального инструмента. Она задрожала от прикосновения и инстинктивно подалась вперед бедрами, прижалась к его бедрам и почувствовала, как мужская плоть набухла и затвердела, как и ее собственная.

Он был для нее огромным деревом, а она обвившейся вокруг лозой; он был скалой, а она теплым тропическим течением в океане, омывавшим ее; он был горной вершиной, а она облаком, нежно обнимавшим ее. Тело было легким и свободным, плыло в его объятиях, и все исчезло вокруг. Они были одни во всей вселенной, вне законов природы, вне времени и пространства; даже земное притяжение куда-то пропало, и ноги больше не касались земли.

Рамон повел ее к дверям; она видела, что Роджер кричит что-то через весь зал. Длинная девица испарилась, он был весь красный от ярости, и Изабелла оставила его беспомощно барахтаться в толпе, подобно рыбе, угодившей в сеть.

Они спустились по ступенькам, она достала ключ от «мини-купера» из усыпанной блестками вечерней сумочки и вложила в руку своего спутника.

«Мини» мчался на полной скорости по пустынным улицам, Изабелла наклонялась к Рамону так близко, как только позволяло сиденье, и смотрела в лицо так пристально и сосредоточенно, что не обращала ни малейшего внимания на то, куда ее везут. Ей казалось, что она умрет, если сейчас, в эту самую секунду, не дотронется, не почувствует прикосновение его рук. Дрожь вновь пробежала по всему телу.

Вдруг Рамон резко притормозил у края тротуара и остановил «мини». Выскочил из машины, быстрыми шагами обогнул ее, чтобы открыть дверцу, и Изабелла поняла, что он возбужден не меньше. Схватила его под руку и, не чувствуя под собой ног, зашагала рядом по тротуару ко входу в красное кирпичное здание, одно из многих на этой улице. Он повел ее по лестнице на второй этаж.

Едва закрыв за собой входную дверь, повернулся к ней, и она впервые ощутила вкус этих губ на своих губах. Кожа на лице была жесткой, как кожа акулы, от свежей щетины, но сами губы — мягкими и горячими, слаще самого спелого плода, а язык казался живым существом, заполнившим собой весь ее рот.

Что-то взорвалось у нее внутри, и нахлынувший поток унес прочь все мысли, все, что еще как-то сдерживало. В ушах раздавался звук, подобный реву штормового ветра в бушующем море, и безумие овладело Изабеллой.

Она вырвалась из объятий и в неистовом нетерпении стала срывать с себя одежду, разбрасывая по деревянному полированному полу маленькой прихожей. Рамон, стоя лицом к ней, столь же быстро освобождался от своей одежды, и глаза ее жадно пожирали каждую часть его обнаженного тела.

Изабелла даже представить себе не могла, что мужское тело может быть таким прекрасным. В тех местах, где тела других мужчин бывали дряблыми и волосатыми, с воспаленной кожей и набухшими венами, тело Рамона было гладким и совершенным. Она хотела смотреть и смотреть, не отрываясь, но в то же время чувствовала, что закричит от невыразимого отчаяния, если сейчас же, в эту самую минуту не сольется с ним в одно целое; и вновь бросилась, как в омут, в его объятия.

Крепко прижалась к нему, к твердому, холеному, горячему. Жесткие волосы на груди соприкоснулись с ее ставшими чрезвычайно чувствительными, налившимися сосками, терлись о них, и это было невыносимо. Она застонала и впилась губами в его губы, чтобы не закричать от сладкой муки.

Он легко, будто пушинку, поднял ее на руки и отнес на кровать, не разрывая слияния их уст ни на единое мгновение.

* * *

Проснувшись, Изабелла первым делом обнаружила, что жизнь невероятно прекрасна. Ей казалось, что она вот-вот взорвется от переполнявшей радости. Все тело звенело, как будто каждый мускул, каждый нерв жили своей собственной, отдельной жизнью.

Она долго не могла понять, что с ней случилось. Лежала с закрытыми глазами, боясь потерять это чудесное ощущение. Понимала, что такое волшебство не может быть долговечным, но страстно хотела удержать его навсегда. Затем, очень медленно, распознала мужской запах, еще не выветрившийся из ноздрей, и вкус его губ, все еще оставшийся на языке. Почувствовала легкую боль там, где он глубоко проник в ее плоть, и жжение на нежной коже вокруг губ, раздраженной его щетиной. Она жадно впитывала все эти ощущения, и легкая боль плавно переходила в глубокое, непреходящее удовлетворение.

И тут эта мысль порывом свежего ветра ворвалась в сознание: «Я влюблена!» Она полностью проснулась. Ее охватила безумная радость.

Быстро села в постели, простыня спала с плеч.

— Рамон… — след его головы ясно отпечатался на подушке рядом. Несколько темных волос с его груди колечками свернулись на белой простыне. Она потянулась к ним и обнаружила, что простыня уже остыла, и ее радость тут же превратилась в отчаяние.

— Рамон! — Изабелла соскочила с кровати и зашлепала босыми ногами в ванную. Дверь распахнута; в ванной никого не было. Он опять исчез, и она стояла голой посреди комнаты, смятенно оглядываясь по сторонам.

Да, похож на дикую кошку. Его окружала какая-то зловещая таинственность; она почувствовала, как все вокруг ее сосков покрывается «гусиной кожей». Обхватила себя руками и задрожала.

Затем заметила записку на столике у кровати. Это был листок дорогой кремовой бумаги с фамильным гербом, придавленный сверху ключами от ее «мини». Она быстро схватила его. Записка не содержала никакого приветствия:

«Ты необыкновенная женщина, но когда ты спишь, ты кажешься мне ребенком, прекрасным невинным ребенком. У меня не хватило духу тебя разбудить. Мне страшно не хочется оставлять тебя, но нужно идти.

Если ты сможешь поехать со мной в Малагу на этот уик-энд, приезжай сюда завтра в девять утра. Захвати с собой паспорт, но не вздумай брать пижаму.

Рамон».

Она рассмеялась от радости и облегчения, тут же вернулось прежнее светлое настроение. Еще раз перечитала записку; бумага была гладкой и прохладной, как мрамор, она возбуждающе щекотала кончики пальцев. Такой же гладкой была и его кожа; ее взгляд затуманился и приобрел мечтательное выражение, когда в голове стали возникать маленькие разорванные эпизоды минувшей ночи.

Он намного превзошел всех тех, с кем ей доводилось иметь дело прежде. Ибо со всеми остальными, даже с самыми умелыми, терпеливыми и внимательными, она всегда чувствовала разделенность их тел, разобщенность их душ, искусственность их попыток взаимно удовлетворить друг друга. С Рамоном этого чувства не было. Казалось, что он завладел не только ее телом, но и душой. Они проникли друг в друга в каком-то полубожественном слиянии; их плоть и дух стали единым целым.

Бесчисленное множество раз в течение этой ночи ей казалось, что они уже достигли наивысшей точки, к которой стремились, и каждый раз выяснялось, что они все еще у самого подножия и перед ними высится новый пик, а затем еще один и еще. И каждый выше и прекраснее предыдущего. И им не было конца, пока она не забылась сном, глубоким, как сама смерть, чтобы вновь возродиться для этой новой, восхитительной и радостной жизни.

«Я влюблена», — прошептала Изабелла с почти религиозным благоговением, разглядывая свое тело и как бы поражаясь тому, что столь хрупкий сосуд может таить в себе столько счастья, столько нахлынувших на нее чувств.

Затем взгляд ее упал на часы, лежавшие на столике, рядом с ключами от машины.

«О Господи! — Была уже половина одиннадцатого. — Ланч у отца!» — Она вскочила на ноги и бросилась в ванную. На раковине Рамон оставил для нее совершенно новую зубную щетку, еще даже не распакованную, в запечатанной пластмассовой коробочке, и эта его заботливость растрогала донельзя.

Набрав полный рот пенящейся зубной пасты, она еще ухитрялась напевать мотив из «Дальних мест».

Решила, что успеет быстренько принять ванну; погрузившись в горячую воду, думала о Рамоне, ощущая при этом внутри себя огромную пустоту, которая настоятельно требовала, чтобы он ее заполнил. Рассмеялась: «Хватит с тебя, дорогая. Похоже, что мановением своей волшебной палочки он превратил тебя в маленькую ненасытную сучку».

Она выскочила из ванны и схватила еще влажное полотенце. Прижала к лицу и втянула в себя слабый, но отчетливый запах его кожи. Это моментально возбудило ее заново.

«Ну, хватит! — решительно приказала себе, глядя в запотевшее зеркало. — Через час тебе надо быть на Трафальгарской площади».

Она уже собиралась выйти из квартиры, как вдруг с громким восклицанием ринулась обратно в ванную. Нащупала в своей усыпанной блестками сумочке таблетки ованона в упаковке с календарными отметками, распечатала и вытащила одну из них.

Положила крохотную белую капсулу на язык, набрала полстакана воды из крана и чокнулась со своим отражением в зеркале. «За жизнь, любовь и свободу, — сказала себе, — и за то, чтобы еще много раз повторить то же самое». И запила таблетку.

* * *

Кровавый спорт не вызывал отвращения у Изабеллы Кортни. Ее отец был заядлым охотником, и стены Велтевредена, их дома на мысе Доброй Надежды, всегда были украшены охотничьими трофеями. Помимо всего прочего, их семье принадлежала и фирма по организации сафари, которая владела огромными охотничьими угодьями в долине Замбези. Только в прошлом году она провела две сказочные недели в этой очаровательной глуши со своим старшим братом Шоном Кортни, профессиональным охотником и управляющим этим предприятием от «Кортни Энтерпрайзиз». Несколько раз Изабелла сама принимала участие в псовой охоте по приглашению Харриет Бошан. Изабелла была неплохим стрелком; она охотилась с маленьким изящным дробовиком 20-го калибра фирмы «Холланд и Холланд» с золотой гравировкой, который отец подарил ей в день семнадцатилетия. Из него она убивала бекасов в дельте Окаванго, пустынных куропаток в Кару, уток и гусей на великой Замбези, тетеревов на высокогорных лугах, а также фазанов, вальдшнепов и куропаток в огромных английских поместьях, куда их с отцом время от времени приглашали.

Вид безвинно пролитой крови нисколько не смущал ее, к тому же она полностью унаследовала семейную страсть к азартным развлечениям, так что это состязание увлекло всерьез.

Шел уже второй день соревнований, и число участников к этому времени сократилось с почти трехсот до всего лишь двух, ибо соревнования проводились по системе выбывания, после первого промаха и по принципу «победитель получает все». Взнос за участие составлял тысячу американских долларов с человека, так что на кону было свыше четверти миллиона; напряжение достигло своего апогея, оно буквально висело в воздухе, когда американец вышел на стенд.

Он и Рамон Мачадо остались вдвоем; они шли вровень на протяжении вот уже двадцати трех кругов. Испанские арбитры, дабы нарушить это равновесие и выявить, наконец, победителя, приняли решение выпускать сразу по две птицы.

Американец был стопроцентным профессионалом. Он регулярно участвовал в подобных состязаниях в Испании, Португалии, Мексике, Южной Америке, а также, вплоть до последнего времени, в Монако. С нынешнего года, однако, такие турниры на территории этого крохотного княжества были запрещены; это случилось после того, как смертельно раненный голубь ухитрился улететь со стрельбища и перелететь через дворцовую ограду, после чего грохнулся прямо на стол, за которым принцесса Грэйс пила чай с придворными дамами, забрызгав своей кровью кружевную скатерть и вечерние наряды дам. Их визг донесся до ушей принца Ренье на другом конце его крохотных владений, и стрельба по живым голубям в Монако на этом прекратилась.

Американец был ровесником Изабеллы, ему не исполнилось еще двадцати пяти лет, но, по слухам, его годовой доход значительно превышал сто тысяч долларов. Он стрелял из двустволки 12-го калибра, созданной легендарным оружейником Джеймсом Ментоном почти сто лет тому назад. Разумеется, стволы были заменены с тем, чтобы можно было использовать современные, более длинные, патроны и бездымный порох. Тем не менее, ложе и ударный механизм вкупе с курками с авторским клеймом сохранились в их изначальном виде; соответственно, и вся винтовка сохранила те несравненные надежность и точность, что когда-то были ей приданы стариком Джеймсом.

Молодой американец принял стойку на площадке для стрельбы, взвел курок, засунул приклад под правую руку и навел обе мушки точно на центр полукруга, образованного пятью плетеными корзинами, которые были установлены на расстоянии тридцати ярдов от него.

В каждой корзине сидело по одному живому голубю. Это были неприученные птицы, вроде тех, что живут большими стаями в центре многих больших городов: крупные сильные особи всевозможной расцветки, бронзовые, голубые, с зеленым отливом, некоторые с темной полосой вокруг шеи с белыми пятнами на крыльях.

Чтобы обеспечить нужное количество птиц, стрелковый клуб устроил на своей территории что-то вроде большой кормушки: сооружение со специальными подносами, ежедневно наполняемыми молотой кукурузой и подвижными стенками с дистанционным управлением; в нужный момент они опускались, и птицы оказывались в западне. Частенько голуби, улетевшие невредимыми со стенда, тут же направлялись обратно к кормушке. В результате по многим из них стреляли множество раз, и эти ловкие создания освоили различные трюки и приемы, позволявшие сбивать прицел стрелков. К тому же работники клуба, сажавшие их в корзины, умели искусно выдернуть перо-другое из крыла или хвоста, с тем чтобы сделать полет нестандартным и трудно предсказуемым.

Корзины управлялись специальным механизмом, произвольно открывавшим их с задержкой до пяти секунд после того, как стрелок командовал: «Дай», то есть требовал выпустить птицу. Человеку с потными ладонями, бешеным пульсом и десятками тысяч долларов на кону эти пять секунд могли показаться вечностью.

Корзины располагались на расстоянии тридцати ярдов, а дальность действительного огня дробовика 12-го калибра обычно не превышала сорока. Таким образом, птицы выпускались на почти предельной дистанции, вдобавок и зачетная зона заканчивалась в десяти ярдах за корзинами.

Границу зачетной зоны обозначала низкая деревянная стена всего восемь дюймов высотой, выкрашенная в белый цвет. Чтобы попадание было засчитано, птица или, в случае если заряд дроби разрывал ее на куски, большая ее часть, определяемая на вес, должна была упасть внутрь зоны, огороженной этой низкой деревянной стеной. То есть стрелок должен был попасть в птицу, вылетевшую из корзины, пока она не преодолела те десять ярдов, что отделяли ее от границы зачетной зоны.

Корзины образовывали перед ним полукруг или, точнее, сектор в сорок градусов; невозможно было заранее догадаться, какая из крышек откроется по команде «Дай», и уже тем более предвидеть, куда полетит выпущенная птица. Она могла взять влево или вправо, полететь прочь от стрелка, а иногда — самое неприятное — устремиться прямо ему в лицо.

Ко всему сказанному следует добавить, что голуби летают очень быстро и шумно, что они могут на полном ходу резко менять направление полета, а теперь еще судьи решили вместо одной птицы выпускать двух голубей одновременно.

Итак, американец изготовился к стрельбе, подался чуть вперед, выставив левую ногу, как боксер; Изабелла взяла Рамона за руку и слегка стиснула ее. Они сидели в первом нижнем ряду крытой трибуны в обитых кожей креслах, предназначенных для участников соревнования и администрации клуба.

— Дай! — выкрикнул американец, и его по-техасски гнусавый голос прозвучал, как удар молота о наковальню, в мертвой тишине, воцарившейся вокруг.

— Промажь! — прошептала Изабелла. — Ну, пожалуйста!

Прошла секунда, другая, ничего не происходило. Затем крышки двух корзин под номерами два и пять, то есть второй слева и крайней справа от американца, с треском распахнулась, и обе птицы, подброшенные струей сжатого воздуха, который подавался из отверстий в дне корзин, мгновенно взмыли ввысь.

Второй номер устремился прямо от стрелка, летя низко над землей и очень быстро. Американец отработанным движением вскинул дробовик и выстрелил в то самое мгновение, когда приклад коснулся плеча. Голубь успел пролететь всего пять ярдов, прежде чем заряд дроби настиг его. Крылья замерли на полувзмахе, он умер еще в воздухе, упал посредине зачетной зоны и остался лежать маленькой кучкой перьев на ярком зеленом дерне, ни разу не пошевелившись.

Американец тут же повернулся ко второй птице. Первоначально та бросилась вправо от него, сверкая оперением, как полоска начищенной бронзы, но при звуке первого выстрела она вдруг так резко повернула обратно в сторону стрелка, что тот не успел вовремя изменить прицел. Заряд прошел чуть левее, но всего на какой-то дюйм. Вместо того, чтобы поразить голову и корпус птицы, дробь, щедро набитая в ствол, напрочь оторвала ей правое крыло, и страшно изувеченная фигурка закувыркалась в воздухе, оставляя за собой след из оторванных перьев.

Она упала всего в каком-то футе от границы зачетной зоны с внутренней стороны низкой белой стены; зрители на трибуне издали один протяжный вздох. Но тут птица, отчаянно размахивая своим уцелевшим крылом, каким-то невероятным образом умудрилась подняться на ноги. Она заковыляла к стене, ее ставшее бесполезным крыло впустую молотило воздух, вздувшееся горло издавало агонизирующие каркающие звуки. Зрители разом охнули и вскочили на ноги; в самом центре площадки американец застыл как вкопанный, все еще прижимая к плечу разряженный дробовик. Он имел право только на два выстрела. Если бы сейчас он перезарядил ружье и добил птицу третьим выстрелом, то был бы немедленно дисквалифицирован и о призовых деньгах пришлось бы позабыть.

Голубь достиг преграды и подпрыгнул, пытаясь перебраться через нее. Он ударился грудью о дерево всего в дюйме от вершины стены и свалился вниз, оставив на белой краске яркие рубиновые капли крови.

Половина зрителей завопила: «Умри!» — а те, кто ставил против американца, столь же дружно закричали: «Давай! Давай, птичка! Вперед!»

Голубь собрал последние силы и прыгнул еще раз. На этот раз приземлился прямо на вершину стены и, вцепившись в нее, стал раскачиваться взад-вперед, пытаясь удержать равновесие.

Изабелла тоже вскочила на ноги, и ее голос слился со всеобщим ревом.

— Ну, прыгай же! — умоляла она. — Ну, не умирай, ну, пожалуйста, голубок, прошу тебя! Ну, еще немножко!

Вдруг тело умирающей птицы забилось в конвульсиях, ее головка запрокинулась назад, она упала со стены и замерла без движения на зеленом газоне. Она была мертва.

— Спасибо тебе! — выдохнула Изабелла и в изнеможении рухнула обратно в кресло.

Голубь упал вперед и умер уже за пределами зачетной зоны; громкоговорители объявили приговор, произнеся по-испански фразы, которые Изабелла так хорошо выучила за эти два дня.

— Одно попадание. Один промах.

— Мое сердце не выдержит подобного напряжения. — Изабелла театрально заломила руки; Рамон улыбнулся ей холодными зелеными глазами.

— Да ты посмотри на себя! — крикнула она в сердцах. — Ну просто какой-то кусок льда! Ты вообще когда-нибудь что-нибудь чувствуешь?

— Только с тобой в постели, — шепнул он ей на ухо, и прежде чем она нашлась, что ответить, громкоговорители прервали их беседу.

— Вызывается следующий участник! Номер сто десятый!

Рамон поднялся на ноги; все время, пока он надевал и поправлял наушники, его лицо сохраняло все то же холодное, слегка отсутствующее выражение. Он приучил Изабеллу не желать ему удачи, так что она не произнесла ни слова, когда он направился к длинному стеллажу у самого входа на стенд, где оставалось одно-единственное ружье. Он взял его, переломил, повесил на согнутую в локте руку и вышел из-под навеса на яркое иберийское солнце.

Он казался Изабелле таким прекрасным и романтичным. Его волосы сверкали в золотистых солнечных лучах; охотничья безрукавка с замшевыми наплечниками идеально облегала стройный торс так, что на ней не оставалось ни единой складки или сборки, за которую мог бы зацепиться приклад дробовика в тот момент, когда он вскидывал его к плечу.

Оказавшись на стенде, он зарядил оба ствола, нижний и верхний, своей «пераззи» 12-го калибра и захлопнул казенник. Только тогда он оглянулся через плечо на Изабеллу, как он это делал перед каждой стрельбой на протяжении этих двух дней. Она ждала этого момента, и теперь вскинула вверх обе руки, крепко сжав пальцы, и показала ему стиснутые кулаки.

Рамон отвернулся и замер на месте. В который раз он напомнил ей африканскую кошку; именно так замирает леопард, сосредоточиваясь на своей жертве. Он не наклонялся вперед, как американец; напротив, он стоял, выпрямившись во весь рост, стройный и грациозный, и затем тихо произнес:

— Дай!

Обе птицы с шумным трепетанием крыльев вырвались из своих корзин, и Рамон вскинул ружье таким элегантным и в то же время экономным движением, что, казалось, он никуда не торопится.

Будучи в Мексике со своим кузеном Фиделем Кастро, он обеспечивал большую часть поступлений в казну зарождавшейся освободительной армии с помощью своего дробовика, участвуя в «голубиных» турнирах в Гвадалахаре. Так что он тоже был истинным профессионалом, с великолепным глазомером и всеми необходимыми для этого дела навыками.

Первая птица полетела прямо от него; сверкая зелеными крыльями, она на полной скорости неслась к стене, и ему пришлось начать с нее. Он чисто срезал ее зарядом дроби номер шесть из туго набитого нижнего ствола, и перья закружились в воздухе, будто разлетевшись из вспоротой подушки.

Сделав изящный танцевальный пируэт, он повернулся ко второй птице. Этот голубь был испытанным ветераном; в него уже стреляли раз десять, и он научился держаться ближе к земле. Служащий клуба вырвал несколько перьев из его хвоста, причем с одной стороны, так что несмотря на то, что он мчался со скоростью шестьдесят миль в час, его все время заносило и раскачивало, как лодку во время шторма.

Вместо того, чтобы лететь к стене, он устремился прямо на Рамона, сократив расстояние между ними до десяти футов и, таким образом, многократно усложнив ему задачу.

В его распоряжении оставались сотые доли секунды, голубь молнией летел прямо в лицо. Хуже того, крайне малое расстояние до цели не давало дроби как следует разлететься. Это было все равно, что стрелять одной дробинкой, и малейшее отклонение означало неизбежный промах.

Рамон поразил голубя точно в голову полным зарядом дроби практически в упор, и птица распалась на куски. Части ее тела разлетелись в разные стороны в вихре окровавленных перьев, и лишь оба крыла остались нетронутыми. Они, каждое по отдельности, мягко спланировали и приземлились к ногам Рамона.

Изабелла с диким воплем вскочила на ноги и одним прыжком перемахнула через барьер. Не обращая внимания на администратора, что-то строго выговаривавшего ей по-испански, она в нарушение всех установленных правил бросилась к Рамону и повисла у него на шее, болтая длинными ногами в джинсах.

Напряжение, висевшее над всеми зрителями во время этого захватывающего поединка, требовало разрядки. И теперь все дружно рассмеялись и зааплодировали, глядя на Рамона и Изабеллу, которые обнимались в самом центре стрельбища. Да, это была великолепная пара, оба прямо-таки до невозможности красивые, высокие, атлетичные, излучающие здоровье и юношеский пыл, и их спонтанный порыв не оставил равнодушным никого из присутствующих.

* * *

Они въехали в город на «мерседесе», взятом напрокат Изабеллой в аэропорту. Рамон открыл счет в «Банко де Эспана» на центральной площади и перевел на него выигранные деньги.

Как это ни странно, но они, по сути, одинаково относились к деньгам. Казалось, что Изабелле даже в голову не приходит поинтересоваться ценой чего бы то ни было. Рамон заметил, что когда ее внимание привлекала какая-нибудь тряпка или безделушка, она никогда не спрашивала, сколько это стоит. Она просто кидала одну из своих многочисленных пластмассовых кредитных карточек на прилавок, расписывалась на бланке и засовывала копию в сумочку, даже не взглянув на проставленную сумму. А позже, в гостинице, разбирая содержимое сумочки, она комкала накопившиеся за день чеки и, опять же не глядя, выбрасывала их в корзинку для мусора или запихивала в первую попавшуюся пепельницу, чтобы горничная выбросила их сама.

Для удобства она также носила с собой пачку банкнот толщиной в кулак, которую небрежно кидала каждое утро в большую кожаную сумку на ремешке. Тем не менее, было предельно ясно, что она не станет забивать себе голову такими пустяками, как обменный курс фунта по отношению к испанским песетам. Расплачиваясь за чашку кофе или бокал вина, она выбирала банкноту, чей цвет и размер казался ей подходящим для такого случая, и оставляла ее на столе, не обращая никакого внимания на официанта, с разинутым ртом смотрящего ей вслед.

Рамон относился к деньгам с таким же презрением. С одной стороны, они вызывали у него отвращение, как олицетворение и сама суть капитализма. Он терпеть не мог подчиняться тем самым законам экономики и купли-продажи, уничтожению которых посвятил всю свою жизнь. Он испытывал чувство омерзения, когда ему приходилось торговаться с Москвой из-за денег, необходимых для дела; это глубоко унижало его. И в то же время он еще в самом начале своей карьеры обнаружил, что его начальники весьма одобрительно относятся к его попыткам самому раздобыть средства на собственные операции.

В Мексике он стрелял по голубям. Во время учебы во Флоридском университете закупал наркотики в Южной Америке и торговал ими в студенческом городке. Во Франции перепродавал оружие алжирцам. В Италии занимался контрабандой валюты, а также подготовил и осуществил четыре весьма прибыльных похищения. За все полученные таким образом доходы он скрупулезно отчитывался перед Гаваной и Москвой. Их одобрение выражалось в его быстром продвижении по служебной лестнице и в конечном счете привело к тому, что он в столь молодом возрасте должен был заменить генерала Сисеро на посту главы целого отдела четвертого управления.

С самого начала Рамон прекрасно понимал, что жалкая сумма, выделенная Сисеро на операцию с Красной Розой, совершенно недостаточна. Ему необходимо было как можно скорее раздобыть дополнительные средства; к тому же эта маленькая прогулка в Испанию предоставляла ему идеальную возможность приступить ко второму этапу операции.

В тот вечер они решили отпраздновать победу Рамона в небольшом ресторанчике, укрывшемся от толп туристов в одной из тихих аллей, где Изабелла оказалась единственной иностранкой среди посетителей. Ресторанчик специализировался на дарах моря; их обед состоял из изысканной паэллы[4] , приготовленной в строгом соответствии со всеми традициями, и вина, рожденного в одном из поместий, которое когда-то принадлежало семье Рамона; оно производилось в столь малом количестве, что никогда не попадало за пределы Испании. Оно было бодрящим и ароматным и при свете свечей имело мягкий зеленоватый отблеск.

— А что случилось с твоими родовыми поместьями? — спросила Изабелла, попробовав вино и выразив восхищение его вкусом.

— Мой отец лишился их, когда к власти пришел Франко, — сказал Рамон, понизив голос. — Он с самого начала был антифашистом.

Изабелла понимающе и сочувственно кивнула. Ее собственный отец в свое время сражался против фашистов, и она разделяла очень удобную и модную тогда веру своего поколения в природную добродетель всего человечества и страстное, хотя и весьма смутное, стремление ко всеобщему миру; она понимала, что фашизм был чем-то в корне враждебным всему этому. Она носила в своей сумочке значок «Запретить Бомбу», хотя никогда не прикалывала его к одежде: это считалось крайне вульгарным.

— Расскажи мне о своем отце и вообще о семье, — попросила она. Ей вдруг пришло в голову, что, проведя с ним вот уже почти неделю, она, в сущности, ничего о нем не знает помимо того, что сообщил ей за обедом испанский поверенный в делах.

Она, как зачарованная, слушала рассказ Рамона об истории его рода. Один из предков получил титул маркиза после того, как принял участие в экспедиции Колумба к берегам Америки и островам Карибского моря в 1492 году; древность родословной произвела на Изабеллу огромное впечатление.

— А наша родословная началась с прадедушки, Шона Кортни, — заявила она осуждающе, будто ее предки в чем-то перед ней провинились. — Он умер где-то в двадцатых годах. — Произнеся эти слова, она впервые подумала, что если Рамон станет отцом ее ребенка, то в один прекрасный день тот сможет похвастаться столь же знатным происхождением. До этого момента ей вполне хватало простого общения с Рамоном, но теперь, когда она, низко наклонившись к нему, смотрела в его глаза при таинственном свете свечи, ее желания росли с каждой минутой. Он нужен был ей целиком; никогда в жизни она не испытывала столь сильного стремления что-то заполучить.

— И как ты видишь, Белла, несмотря на все это, я не богат.

— А вот и врешь. Я сама видела, как ты сегодня положил на свой банковский счет двести тысяч долларов с хвостиком, — весело возразила она. — По крайней мере, еще на одну бутылку вина для меня тебе денег хватит.

— Если бы тебе не нужно было завтра утром возвращаться в Лондон, я мог бы на эти деньги свозить тебя в Гранаду. Я сводил бы тебя на корриду, показал бы свой родовой замок в Сьерра-Неваде…

— Но ведь тебе тоже нужно возвращаться в Лондон, — запротестовала она, — разве нет?

— Ну, я мог бы задержаться на несколько дней. Ради того, чтобы побыть с тобой, я готов на все.

— Послушай Рамон, я ведь даже не знаю, чем ты занимаешься. Как ты зарабатываешь себе на корочку хлеба?

— А, разные банковские дела, — он небрежно пожал плечами. — Я работаю на один частный банк и отвечаю за его операции в Африке. Мы кредитуем новые компании в Центральной и Южной Африке.

Перед мысленным взором Изабеллы вихрем проносились поистине захватывающие перспективы. Отсутствие у Рамона большого состояния с лихвой компенсировалось знатностью его происхождения, к тому же он еще и банкир. Разумеется, в руководстве «Кортни Энтерпрайзиз» найдется место для первоклассного специалиста по коммерческим банковским операциям. Все складывалось как нельзя лучше.

— Я больше всего на свете хотела бы увидеть твой замок, Рамон, любимый, — прошептала она охрипшим от волнения голосом и тут же подумала, а сколько стоит замок, и нельзя ли уговорить Гарри его выкупить. Ее брат Гарри был президентом и финансовым директором «Кортни Энтерпрайзиз». Как и все остальные члены семьи мужского пола, он никогда не мог устоять перед ее чарами и уловками. К тому же, как и большинство Кортни, был ужасным снобом. Маркизе нужен замок — для него это могло прозвучать весьма убедительно.

— А как же твой отец? — спросил Рамон. — Ведь ты ему, кажется, обещала вернуться в понедельник.

— Моего отца предоставь мне, — твердо заявила она.

* * *

— Белла, это совершенно неподходящее время для того, чтобы будить пожилого человека, — недовольно пробурчал Шаса в телефонную трубку. — Ты вообще знаешь, который теперь час?

— Уже седьмой, и мы уже искупались, и ты вовсе не пожилой. Ты молодой и красивый, самый красивый мужчина из всех, кого я знаю, — проворковала Изабелла на другом конце международной линии.

— Звучит зловеще, — пробормотал Шаса. — Чем экстравагантнее комплимент, тем возмутительнее просьба. Ну и что вам угодно, юная леди? Что вы там затеяли?

— Какой же ты противный старый циник, — сказала Изабелла, водя пальчиком по волосатой груди Района. Он раскинулся рядом с ней, совершенно обнаженный, на двуспальной кровати; его тело было все еще липким, влажным и соленым после купания в Средиземном море. — Я просто позвонила, чтобы сказать, как я тебя люблю.

Шаса усмехнулся.

— Надо же, какой заботливый мышонок. Вся в меня. — Он откинулся на подушки и свободной рукой обнял за плечи лежавшую с ним рядом женщину. Та сонно вздохнула и придвинулась ближе, положив голову ему на грудь.

— Как Харриет? — осведомился Шаса. Харриет Бошан согласилась прикрывать испанское турне Изабеллы.

— Отлично, — заверила Изабелла. — Она сейчас рядом со мной. Мы прекрасно проводим время.

— Поцелуй ее от моего имени, — распорядился Шаса.

— Охотно, — сказала она и, прикрыв ладонью трубку, нагнулась и взасос поцеловала Рамона в губы. — Она тоже тебя целует, па, но при этом решительно отказывается лететь сегодня утром в Лондон.

— Ага! — сказал Шаса. — Вот мы и подошли к истинной причине всей этой дочерней нежности.

— Па, это не я, это Харриет. Она хочет съездить в Гранаду. Там будет бой быков. И она хочет, чтобы я поехала с ней. — Изабелла выжидающе замолчала.

— В среду нам с тобой нужно лететь в Париж. Ты что, забыла? Я выступаю перед «Воскресным Клубом».

— Па, ты так хорошо говоришь; француженки тебя просто обожают. В сущности, я тебе не нужна.

Шаса не ответил. Он хорошо знал, что его молчание было, пожалуй, единственным средством, способным как-то воздействовать на своенравную дочь. Он прикрыл ладонью трубку и спросил свернувшуюся рядом калачиком женщину:

— Китти, ты сможешь поехать со мной в среду в Париж?

Она открыла глаза.

— Ты ведь знаешь, что в субботу я улетаю в Эфиопию на конференцию ОАЕ.

— К субботе я привезу тебя обратно.

Она приподнялась на одном локте и задумчиво посмотрела на него.

— Оставь меня, Сатана.

— Па, ты меня слушаешь? — голос Изабеллы как бы вклинился между ними.

— Так, значит, моя плоть и кровь взбунтовались и решили покинуть меня? — произнес Шаса в высшей степени оскорбленным тоном. — Бросить меня одного в самом неромантичном на свете городе?

— Но я же не могу подвести Харриет, — оправдывалась Изабелла. — Я возмещу тебе это, честное слово.

— Само собой, юная леди, — подтвердил Шаса. —

В нужное время я припомню тебе все твои обещания.

— Я думаю, в Гранаде будет безумно скучно — и я буду ужасно скучать по тебе, милый папочка, — с раскаянием в голосе сказала Изабелла и провела пальчиком вниз по животу Рамона, через пупок к густым волосам прямо под ним; она намотала одну из темных прядей на самый кончик пальца.

— И мне будет очень одиноко без тебя, Белла, — заявил Шаса; затем он повесил трубку и мягко, но настойчиво толкнул Китти обратно на подушки.

— Я сказала «оставь меня, Сатана», — хриплым от сна голосом запротестовала она, — а не «вставь мне».

* * *

Мало кто мог сравниться с Изабеллой в скорости и мастерстве вождения. Откинувшись назад на кожаном сиденье взятого напрокат «мерседеса», Рамон откровенно рассматривал ее. А она буквально купалась в лучах этого внимания и чуть ли не каждую минуту, когда дорога шла прямо, бросала на него взгляд или протягивала руку, чтобы дотронуться до его руки или бедра.

В отличие от многих аналогичных заданий, которые поручались ему на протяжении всех этих лет, на сей раз Рамон с удовольствием играл свою роль; эта женщина была достойным партнером. Он ощущал в ней какую-то внутреннюю силу, неизрасходованный запас мужества и решительности, и это привлекало его.

Он видел, что она ищет точку приложения своих сил, не удовлетворена бездумным, бессмысленным существованием и готова восстать против него, что жаждет острых ощущений и перемен, какого-нибудь серьезного дела, которому стоит себя посвятить.

К тому же физически она была необыкновенно привлекательна, и ему нетрудно было изображать ту нежность и заботу, которые всегда отличают истинно влюбленного. И сейчас, глядя на нее вот так, он делал это намеренно. Знал силу своего взгляда; его холодные зеленые глаза зачаровывали ее, как взгляд змеи зачаровывает птицу; и в то же время ему нравилось смотреть на нее как на совершенное произведение искусства. Хотя он знал из досье, что далеко у нее не первый, за эти несколько дней обнаружил, что душа ее еще не принадлежала никому; в ней ощущалось какое-то странное девственное начало, и это возбуждало его.

Как и многие легендарные любовники, прославившиеся своими амурными похождениями, Рамон был подвержен особому синдрому, получившему название «сатириаза». Этот медицинский термин происходил от имени античного лесного божества, наполовину человека, наполовину козла, которое отличалось крайней сексуальной ненасытностью. Хотя Рамон Мачадо обладал совершенно необычной физической возбудимостью, реагируя на любую женщину вне зависимости от ее привлекательности, сам, тем не менее, весьма редко достигал оргазма. В большинстве случаев был просто неутомим; половой акт в его исполнении мог продолжаться до бесконечности, доводя до исступления любую партнершу, даже очень долго достигающую оргазма. А после мог в любой момент возобновить его при малейших признаках того, что она этого хочет, причем он столь тонко чувствовал женский организм, что обычно распознавал эти признаки еще до того, как женщина осознавала свое желание.

Но Изабелла была одной из тех немногих, что без особых усилий доводили до оргазма его самого. С ней он уже неоднократно кончал и, несомненно, будет кончать и в дальнейшем. Это, естественно, было абсолютно необходимо для осуществления его планов.

В этот жаркий солнечный день, сидя за рулем машины, уносившей их от побережья вглубь страны, Изабелла была вне себя от счастливого возбуждения. Она была влюблена. Теперь уже не оставалось ни малейших сомнений в том, что это и есть та самая, единственная и неповторимая любовь. В ее жизни никогда не было и не будет мужчины, равного ему. Она никогда не сможет испытать более сильные чувства, чем те, что испытывает сейчас. Само его присутствие, эти зеленые глаза, обращенные к ней, делали день еще светлее, а вкус горного сухого воздуха Сьерры на губах еще слаще.

Широкие равнины и горы, высившиеся перед ними, были так похожи на ее родную и горячо любимую страну. Они напоминали ей бескрайние просторы великого Кару, ибо здесь была такая же земля цвета львиной шкуры и такие же светло-коричневые скалы. При виде их радость, и без того переполнявшая ее, вырвалась наружу, она громко засмеялась и ей страстно захотелось закричать так, чтобы ее услышали все: «О Рамон, дорогой мой, я так тебя люблю. Я люблю тебя всем сердцем, всей душой, отныне я навеки твоя».

Но даже сейчас, в этом головокружительном любовном экстазе, Изабелла твердо намеревалась дождаться его признания; эти слова он должен был произнести первым. Только так она могла лишний раз убедиться в том, в чем, собственно говоря, уже не сомневалась, — что он любит ее не меньше, чем она его.

Рамон хорошо знал эти горы и направил ее по пыльным проселочным дорогам к тем великолепным местам, что находились далеко в стороне от обычных туристских маршрутов. Они остановились в одной из деревушек, и он поболтал с местными жителями на их наречии. Они отправились дальше с большим куском розовой ветчины, засоленной и хранившейся в снегу, буханкой грубого крестьянского хлеба и полным бурдюком сладкой темной малаги.

За деревней оставили «мерседес» у древнего каменного моста и пошли пешком вверх по реке через оливковые рощи к предгорьям Сьерра-Невады. Там они разделись и голыми бросились в тихую заводь, донельзя удивив этим бородатого горного козла, который наблюдал за ними с нависающего утеса. Затем, не одеваясь, устроили пикник на гладких черных скалах над рекой, с аппетитом уписывая свои припасы.

Рамон продемонстрировал ей, как нужно держать бурдюк на вытянутой руке и направлять шипящую струю прямо в рот. Когда она попыталась это проделать, вино выплеснулось ей в лицо и струйкой побежало с подбородка; по ее просьбе он стал слизывать рубиновые капли с щек и упругой белой груди. Эта забава настолько увлекла их, что они позабыли о еде и занялись любовью, причем Изабелла осталась на скале, а Рамон стоял по колено в воде перед ней.

— Ты восхитителен, — прошептала она. — Меня ноги не держат. Тебе придется нести меня обратно к машине на руках.

Они так долго пробыли у заводи, что солнце уже коснулось горных вершин, превратив их снега в расплавленное золото, когда, наконец, увидели перед собой замок.

Он не был столь величественным и огромным, как Изабелла его себе представляла. Просто довольно мрачное темное здание, возвышавшееся на горном склоне над беспорядочно разбросанными черепичными крышами деревенских домов. Когда подошли поближе, Изабелла заметила, что часть парапета отвалилась и земля вокруг замка заброшена и заросла сорной травой.

— А кому он теперь принадлежит? — спросила она.

— Государству, — пожал плечами Рамон. — Несколько лет назад шли разговоры о том, чтобы превратить его в отель для туристов, но из этого ничего не вышло.

В замке был старик сторож, который помнил еще семью Района, и он провел их по комнатам первого этажа. Они были пусты; вся мебель была в свое время распродана, чтобы рассчитаться с семейными долгами; на канделябрах лежал густой слой пыли и паутины. Стены гостиной в пятнах от дождевой воды, проникавшей через прохудившуюся крышу.

— Так грустно видеть заброшенным и запущенным то, что когда-то было таким прекрасным, — прошептала Изабелла. — А тебе разве не грустно?

— Хочешь уйти?

— Да, сегодня мне не хочется грустить.

Когда они спускались по узенькой тропинке в деревню, краски заката на горных вершинах были столь великолепны, что к Изабелле вернулось ее прежнее приподнятое настроение.

Хозяин деревенской гостиницы сразу же узнал по имени своего знатного посетителя. Он велел двум дочерям сменить белье в передней комнате и отправил жену на кухню готовить на обед одно из коронных андалузских блюд: «кокидо Мадрилено» и «кабелло де анжел», рагу из цыплят с маленькими пряными колбасками и лапшу, такую тонкую, что она вполне заслуживала свое название — «волосы ангела».

— В Испании шерри — народный напиток, — объяснил Рамон, наполняя бокал. Здесь, в горах, было довольно прохладно, в кирпичном камине вовсю пылал огонь, и его отсвет падал ему на лицо; при таком освещении его черты казались еще прекраснее.

У меня такое впечатление, что мы все время занимаемся одной из трех вещей, — Изабелла пристально разглядывала золотистое вино в своем бокале, — мы едим, пьем или… — Она пригубила вино.

— Ты жалуешься?

— Скорее, упиваюсь. — Лукаво взглянула на него. — Давайте, сеньор, ешьте ваше «кокидо» и пейте ваше шерри, сегодня ночью вам понадобятся силы.

Изабелла проснулась, когда солнечный свет потоком лился в комнату через распахнутое окно, и на мгновение похолодела при мысли о том, что он снова исчез. Но нет, он был здесь, рядом с ней, на широкой теплой кровати, и смотрел на нее все с тем же непроницаемым, загадочным выражением на лице. И вновь холодок сомнения пробежал внутри, но когда она, почти что с робостью, дотронулась до него, то обнаружила, что его орудие уже ожидает в полной боевой готовности.

— Боже мой! — прошептала с восторгом. — Ты фантастический мужчина! — Никто никогда ее не хотел так, как он. С ним она ощущала себя самой желанной женщиной во всей вселенной.

Хозяин гостиницы накрыл для них стол во внутреннем дворике; на завтрак был лиловый инжир и козий сыр. Они сидели под вьющимися виноградными лозами, и Изабелла очищала инжир своими длинными лакированными ногтями и клала сочные круглые ягоды Рамону в рот. До сих пор единственным человеком, для которого она это делала, был отец.

Когда одна из хозяйских дочерей принесла дымящийся кофейник, Рамон извинился и поднялся в спальню. Через маленькое окно в ванной он видел Изабеллу, сидевшую внизу во дворе, слышал ее голос и смех, когда она пыталась изъясняться на своем еще весьма несовершенном испанском.

Сегодня утром опять проглотила противозачаточную таблетку, когда они вместе стояли у раковины. Она превратила это в какой-то дурацкий ритуал, чокаясь с ним стаканом с водой. «Чтобы еще много раз повторить то же самое». Тем не менее, пачка оставшихся таблеток, которая утром лежала на полочке над умывальником, куда-то исчезла.

Он вернулся в спальню. Кровать занимала почти всю комнату, их багаж был втиснут в занавешенную нишу у самой двери. Большая мягкая кожаная сумка Изабеллы валялась на одном из чемоданов.

На минуту замер, прислушиваясь; ее голос слабо доносился через открытое окно. Отнес сумку на кровать и стал быстро распаковывать, раскладывая содержимое в строгом порядке, чтобы затем положить все обратно точно так, как было прежде. В то первое утро на его кенсингтонской квартире, когда она еще спала, он обыскал ее усеянную блестками сумочку и запомнил название противозачаточных таблеток. Потом проконсультировался на этот счет у посольского врача.

«Если женщина перестанет их принимать до десятого дня цикла, восприимчивость к мужской сперме почти наверняка резко повысится, соответственно, повысятся и ее шансы забеременеть во время овуляции», — заверил тот Района.

Он нашел тоненькую пачку таблеток в одном из отделений черного кошелька из крокодиловой кожи, который лежал на самом дне сумки. Рамон еще раз прислушался. Не услышал голосов во дворе и бросился к окну. Изабелла по-прежнему сидела за столом; теперь все ее внимание было занято черным хозяйским котом, который с гордым видом устроился на коленях и милостиво дозволял щекотать его за ушами.

Рамон отошел от окна. В специальных ячейках упаковки, помеченных датами, не было семи таблеток. Из потаенного кармана Рамон вынул точно такую же упаковку ованона, которой его снабдил посольский врач. Вытащил таблетки из первых семи ячеек и бросил их в унитаз. Затем положил обе упаковки рядом и сравнил их. Теперь они были абсолютно идентичны, если не считать того, что во второй находились всего-навсего таблетки аспирина, искусно обработанные, так что их невозможно было отличить от противозачаточных.

Он положил пачку бесполезных таблеток в кошелек Изабеллы и вернул сумку на прежнее место. Затем засунул настоящую упаковку в карман и спустил воду в унитазе; убедившись, что все семь таблеток отправились по назначению, тщательно вымыл руки и спустился по узкой лестнице во двор, где его ждала Изабелла.

* * *

Когда они добрались до Гранады, Рамон повел ее на корриду; им невероятно повезло: в тот день на арене выступал сам Эль Кордобес.

Если бы отец Района не был в свое время покровителем самого знаменитого из всех матадоров, когда тот ходил еще в начинающих, разумеется, не удалось бы достать билеты на его выступление без предварительного заказа. А так в то утро им доставили два билета прямо в гостиницу. Их не только усадили у самой арены, справа от президентской ложи, но даже пригласили за кулисы наблюдать за тем, как Эль Кордобес одевается перед корридой.

Конечно, Изабелла читала «Смерть после полудня» Хемингуэя и понимала, какую высокую честь им оказали. Тем не менее, для нее оказались неожиданными то глубочайшее уважение, с каким Рамон приветствовал Мануэля Бенитеса по прозвищу «Эль Кордобес», а также торжественность самого ритуала одевания, напоминавшего какую-то религиозную церемонию.

— Чтобы понимать корриду, нужно родиться испанцем, — сказал ей Рамон, когда они заняли отведенные места; и в самом деле, она впервые видела его столь возбужденным. Его увлеченность происходящим была настолько сильна и заразительна, что она невольно ощутила такое же волнение.

От звука труб, возвестивших начало парада-алле, по ее спине пробежали мурашки; зрелище было поистине великолепным: лошади, костюмы, украшенные серебром, золотом, мелким жемчугом, матадоры, важно вышагивающие в своих коротких вышитых камзолах и плотно облегающих штанах, которые вызывающе обрисовывали их ягодицы и мошонки. Даже коралловые, розовые, алые оттенки развевающихся атласных плащей полностью соответствовали цвету влажной, поблескивающей женской плоти в ее самых сокровенных местах, как бы подчеркивая глубоко сексуальный характер того возбуждения, что охватило многоярусную зрительскую толпу.

И когда бык ворвался на арену, с высоко поднятой головой, увенчанной страшными рогами, огромным горбом спины, ходящим ходуном от ярости, мощными копытами, из-под которых во все стороны разлетался белый песок, и налившейся кровью мошонкой, бешено раскачивающейся в такт его тяжелым шагам, Изабелла вскочила на ноги, и ее визг слился с общим ревом толпы.

Пока Эль Кордобес исполнял свои вступительные манипуляции, Рамон схватил ее за руку, нагнулся и стал объяснять смысл и значение каждого грациозного движения, от простой изящной «вероники» до более сложного «квите». Слушая Района, она стала воспринимать происходящее как начало некоего волнующего и прекрасного ритуала, восходящего к обычаям глубокой древности, который даже не пытался скрыть свою жестокую и трагичную суть.

Когда трубы приветствовали появление на арене пикадоров, Изабелла громко застонала и прижала костяшки пальцев к стиснутым зубам; она страшно боялась за лошадей. Ей приходилось читать о растерзанных лошадях, с кишками, обмотавшимися вокруг ног, и о прочих ужасах. Чтобы успокоить ее, Рамон указал на толстый защитный слой из спрессованной ваты, парусины и кожи, покрывавший все тело животных. В результате лошади оставались невредимыми даже тогда, когда бык на полном ходу врезался в них рогами и швырял на заграждения, окружающие арену.

Пикадор наклонился в седле, стальное острие вонзилось в спину быка, кровь розовым фонтаном ударила вверх и растеклась по плечам животного, сверкая на солнце, как металлическое покрытие.

Изабелла содрогнулась; зрелище было ужасное и захватывающее одновременно. Рамон прошептал ей на ухо: — Это настоящая кровь, здесь все настоящее, как сама жизнь. Да, это и есть жизнь, моя дорогая, со всей ее красотой, жестокостью и страстями.

Она поняла его, согласилась и, уже ни о чем не думая, всецело отдалась захлестывающим эмоциям.

Эль Кордобес взял свои бандерильи. Стоя в ослепительных лучах полуденного солнца, он принял горделивую позу и поднял длинные дротики, обернутые разноцветными бумажными лентами, высоко над головой. Окликнул быка и, когда тот повернулся, побежал ему навстречу легкими, танцующими шагами. Они сошлись, Изабелла охнула, а маэстро молниеносным движением вонзил бандерильи в быка и отскочил в сторону. Бык наклонил голову и взбрыкнул, почувствовав боль от стальных лезвий у себя в загривке, но инерция броска уже унесла его прочь от обидчика.

Настал момент истины; трубы протрубили в последний раз, и новые чувства охватили всю огромную аудиторию. Эль Кордобес и бык закружились в величественном и сокровенном танце смерти. Их разделял только развевающийся плащ; матадор позволял быку проноситься мимо в такой опасной близости, что яркая кровь, покрывавшая плечи животного, испачкала ему штаны.

Наконец Эль Кордобес остановился у президентской ложи и снял свою шапочку, украшенную черными шелковыми помпонами; это означало, что он просит разрешения выбрать ту, которой посвятит быка. И Изабелла едва не задохнулась от переполнявших чувств, когда он подошел к тому месту, где она сидела, и посвятил свою победу ее красоте. Он бросил ей свою шапочку, повернулся и пошел навстречу быку.

Свои заключительные манипуляции Эль Кордобес выполнял в самом центре арены, с каждым разом двигаясь все изящнее и ближе к бычьим рогам. И каждый раз толпа издавала единый первобытный вопль, ее громовой рев разрывал мертвую тишину, которая сопровождала последний акт этой драмы.

В конце концов матадор приготовился покончить с быком прямо напротив того места, где сидела Изабелла. Пока он изучал быка, держа перед собой длинный серебристый клинок, Рамон вцепился ей в руку и горячо зашептал:

— Смотри! Он убьет его «ресибиенто» — самым опасным приемом!

И когда бык в последний раз отчаянно бросился на него, Эль Кордобес, вместо того чтобы бежать ему навстречу, ждал, выпрямившись во весь рост, и поразил свою жертву одним ударом, вонзив шпагу прямо поверх рогов. Остро отточенный клинок рассек большую артерию, и кровь хлынула сплошным потоком.

На обратном пути в гостиницу оба не произнесли ни слова, ибо были в каком-то трансе, их охватил экстаз, мистическое, почти религиозное чувство. Кровавое, жестокое и в то же время трагически-прекрасное зрелище не только не утомляло или опустошало, но и обостряло эмоции до такой степени, что они оказались во власти мучительной, невыносимой душевной агонии, требовавшей немедленной разрядки. И Изабелла чувствовала, что желание Рамона еще сильнее и неудержимее, чем ее собственное.

Когда они остались вдвоем в спальне, двойные двери и обитый железом балкон которой выходили в сад, окружавший старинный мавританский дворец, Рамон поставил ее в самом центре комнаты. Раздел под тихое гудение старомодного вентилятора, вращавшего свои лопасти высоко над их головами. Казалось, что это еще один ритуал, столь же древний, как и коррида. Она стояла перед ним нагая, он опустился на колени у ее ног, обхватил руками бедра и уткнулся лицом в густые и теплые заросли мягких лобковых волос.

Изабелла гладила его по голове с нежностью, какой никогда прежде не испытывала ни к одному живому существу, но в этой нежности была великая печаль и смирение. Ибо чувствовала, что такая любовь священна и она не достойна ее. Слишком тяжелая ноша для простого смертного.

Наконец он поднялся, взял ее на руки, как ребенка, и отнес на кровать. И все произошло как будто впервые, казалось, что он проник в самые тайные глубины ее естества, ее тела и души, открыл в ней нечто такое, о существовании чего она даже не подозревала.

Все законы мироздания, время и пространство потеряли всякий смысл в его объятиях. Вечность и миг слились воедино. Подобно пылающей комете, она неслась и неслась по вечному кольцу небес, где не было ничего, кроме райского блаженства. А когда смотрела в зеленые глаза, с неземной радостью видела, что их души слились столь же неразрывно, как их плоть, и вместе совершают все это невероятное путешествие. И когда показалось, что путь этот пройден до конца, что жизненные силы покидают ее, внутри произошло извержение, и горячий, обильный поток затопил ее целиком подобно вулканической лаве.

Погас последний солнечный луч, вечерняя тень заполнила комнату, и она почувствовала себя столь опустошенной, что не могла ни говорить, ни двигаться; хватило сил лишь на то, чтобы заплакать от изнеможения и беспредельного удовлетворения, и она плакала и плакала, пока сон, наконец, не овладел ею.

* * *

Теперь, когда у нее был Рамон, весь мир стал светлее и радостнее.

Лондон, и без того самый очаровательный и жизнелюбивый из всех городов, превратился в настоящий земной рай. Он сиял перед ее восхищенным взором, будто окутанный сверкающей золотой пеленой. А каждая проведенная с Рамоном минута становилась бесценным бриллиантом в этой золотой оправе.

Когда они с отцом три года назад прибыли в Лондон, Изабелла возобновила свои университетские занятия и получила степень бакалавра. Отец, приятно удивленный столь неожиданной тягой к знаниям, посоветовал поступить на Афро-азиатский факультет Лондонского университета, где она начала готовить докторскую диссертацию на тему «Помощь постколониальной Африке». Работа продвигалась успешно, и Изабелла надеялась в основном завершить ее до окончания срока пребывания отца на его посту и возвращения в Кейптаун.

Но все это было до того, как в ее жизни появился Рамон. С этого времени она превратилась в бессовестную прогульщицу. За все недели, прошедшие после возвращения из Испании, ни разу не заглянула к своему научному руководителю, да и к книгам практически не прикасалась.

Вместо того, чтобы работать над диссертацией, она вставала спозаранку и спешила к Рамону, чтобы покататься с ним верхом в парке или пробежаться по набережной. Иногда вместе занимались в стареньком спортзале в Блумсбери, принадлежавшем одному венгерскому эмигранту, который покинул свою родную страну после неудачного восстания. Там Рамон начал посвящать ее в тайны дзюдо и прочих боевых искусств, в которых сам достиг прямо-таки пугающего совершенства.

Иногда они бродили рука об руку по музеям и картинным галереям. Любовались полотнами Тернера в Тейте или высмеивали творения новоиспеченных членов Королевской Академии. Но все прогулки неизменно завершались в постели на кенсингтонской квартире Района. Ей даже в голову не приходило поинтересоваться у него, почему он столько времени проводит с ней, а не в своем банке. Просто с благодарностью принимала это как должное.

— Ты превратил меня в форменную наркоманку. Ты нужен мне, как ежедневная доза.

И в самом деле, когда он на восемь дней уехал из Лондона по каким-то таинственным делам своего банка, она хандрила, чахла и по-настоящему заболела, вплоть до того, что ее рвало по утрам, как при ломке. Постоянно держала у него на квартире с полдюжины разных комплектов одежды и полный набор духов и косметики; взяла себе за правило каждый день покупать цветы и продукты. Она была отличным кулинаром, и ей очень нравилось его кормить.

Она стала пренебрегать своими обязанностями в посольстве. Всеми правдами и неправдами уклонялась от официальных приемов и часто бросала шеф-повара на произвол судьбы. Отец сделал ей выговор за изменившееся поведение.

— Тебя теперь никогда не бывает дома, Белла. На тебя абсолютно нельзя положиться. Няня говорит, что на прошлой неделе ты только два раза ночевала дома.

— Няня неисправимая сплетница — да к тому же еще и врунья.

— Ну и что же происходит, юная леди?

— Па, дорогой, я уже совершеннолетняя, ведь мы договаривались, что я не должна буду перед тобой отчитываться в своей личной жизни.

— Да, но мы договаривались и о том, что ты будешь время от времени появляться на моих приемах.

— Па, ну не дуйся. — Она поцеловала его. — Через несколько месяцев мы вернемся в Кейптаун. И там тебе уже не нужно будет меня опекать.

Тем не менее, в тот вечер она спросила Рамона, не мог бы он прийти на коктейль, который Шаса устраивал в посольстве на Трафальгарской площади в честь приезда в Лондон известного южноафриканского писателя Алана Пейтона.

Рамон целую минуту сосредоточенно обдумывал это предложение, прежде чем отрицательно покачать головой.

— Нет, мне еще рано знакомиться с твоим отцом.

— Почему, дорогой? — До сих пор она не придавала этому значения, но сейчас его отказ задел ее.

— На это есть причины. — Иногда он бывал так чертовски загадочен. Ей очень хотелось вытянуть из него все секреты, но она хорошо знала, что это бесполезно. Единственный мужчина, на которого не действовали ее чары. За прекрасной внешностью скрывалась стальная натура.

«В этом-то и заключается его привлекательность», — уныло усмехнулась про себя. Белла, впрочем, по большому счету ни с кем не хотела его делить, даже с отцом. И была абсолютно счастлива, когда они оставались вдвоем и наслаждались своей любовью, не нуждаясь ни в чьем обществе.

Правда, время от времени обедали в «Лез Эй» или «Белом Слоне» с Харриет или с кем-либо еще из бесчисленных знакомых, которых Изабелла приобрела за эти три года. Пару раз сходили в «Аннабел» потанцевать вместе со всей честной компанией, но чаще всего сбегали от всех, чтобы остаться вдвоем. Что касается Района, то у него, похоже, вовсе не было друзей, или, во всяком случае, он никогда с ними не знакомил. А ее это совершенно не волновало.

По уик-эндам, когда ей удавалось отвертеться от официальных посольских мероприятий, они с Районом кидали свои спальные мешки и теннисные ракетки в багажник «мини-купера» и отправлялись за город. Возвращались, как правило, поздно ночью в воскресенье.

В начале августа решили изменить своим отшельничьим привычкам и взяли билеты на поезд в Шотландию. Они были приглашены Харриет Бошан в родовое поместье на открытие сезона тетеревиной охоты. Сам граф ревностно соблюдал правила этикета, согласно которым дамам не дозволялось стрелять в первый день сезона. Тем не менее, им было разрешено подбирать убитых птиц или присоединиться к загонщикам. К тому же граф не слишком жаловал иностранцев, особенно тех из них, кто предпочитал двустволки со стволами, расположенными один над другим, а не параллельно, да к тому же стрелял из итальянских ружей, а не английских.

Так что во время первого гона он поставил Рамона на самый край линии стрелков. Внезапно сразу три выводка вылетели справа; они неслись, как угорелые, на скорости тридцать миль в час, причем так низко, что едва не задевали верхушки вереска. Изабелла заряжала Рамону ружья. Он уложил по четыре птицы из каждого выводка. Сначала подстрелил по две, когда они были перед ним. Затем, когда птицы пролетали над головой, Изабелла передала ему второе ружье. И вновь — по две птицы, но уже за линией стрелков. Всего двенадцать птиц двенадцатью выстрелами. Даже старший егерь удивленно покачал седой головой.

— Я не видел ничего подобного за последние тридцать три сезона, — мрачно сообщил он графу. — Бьет дичь, как Грей или Уолсингам, — наповал прямо в воздухе, так что она даже не трепыхается. — Сравнение с лучшими стрелками в истории Англии представляло собой высшую похвалу.

Граф незамедлительно пересмотрел свои правила, и при втором гоне Рамон занял один из лучших номеров в самом центре линии. А вечером, за длинным обеденным столом, он удостоился высочайшей чести беседовать с графом лично, причем его сиятельство по большей части адресовал свои реплики именно ему, через головы сидевших между ними епископа и баронета. Словом, начало уик-энда удалось на славу. Харриет устроила так, чтобы Рамона и Изабеллу поселили в соседних комнатах в самом дальнем конце огромного старого загородного дома.

— Отец страдает бессонницей, — объяснила она. — А ваши с Рамоном концерты звучат как «Болеро» Равеля в исполнении оркестра Берлинской филармонии.

— Ты просто маленькая бесстыжая потаскушка, — отпарировала Изабелла.

— Кстати, о потаскушках, солнышко. Ты уже сообщила Рамону свой маленький сюрприз? — медовым голосом осведомилась Харриет.

— Я жду подходящего момента, — Изабелла моментально приняла защитную стойку.

— Мой богатый опыт подсказывает, что для подобных новостей подходящих моментов не бывает.

На сей раз Харриет оказалась права. В течение всего уик-энда удобного случая так и не представилось. И когда их поезд был уже на полпути к Лондону, Изабелла решила, что откладывать разговор больше нельзя. К счастью, они были вдвоем в купе, и никто не мешал.

— Знаешь, дорогой, в прошлую среду я ходила к врачу — не посольскому, а к другому, которого мне рекомендовала Харриет. Сдала анализы, а в пятницу был получен результат… — Она сделала паузу, чтобы понаблюдать за реакцией. Но не увидела на его лице ни малейших изменений; он все так же смотрел на нее слегка отрешенным взглядом своих зеленых глаз, и ее вдруг охватил необъяснимый ужас. Ну, конечно, ничто не могло омрачить их чувств, ничто не могло не повлиять на их безграничную любовь, и все же она кожей почувствовала в нем какую-то настороженность, как будто от отдаляется от нее. Помимо своей воли выложила ему все на едином дыхании.

— Я уже почти два месяца беременна. Это, должно быть, случилось в Испании, возможно, в тот день, в Гранаде, после боя быков… — Она вся дрожала, голос прервался, но тут же продолжила: — Я не знаю, как это могло произойти. То есть я ведь принимала таблетки, строго по рецепту, клянусь тебе, ты же сам видел… — Чувствовала, что оправдывается самым унизительным образом, забывая о всяком достоинстве, но ничего не могла с собой поделать. — Я понимаю, что была жуткой растяпой, дорогой, но ты ради Бога не волнуйся. Все будет хорошо. Харриет в прошлом году тоже залетела. И ездила в Амстердам к одному доктору; он все сделал быстро и без проблем. То есть улетела вечером в пятницу, а уже в воскресенье вернулась в Лондон — будто ничего и не было. Она дала мне его адрес и даже предложила поехать со мной, для поддержки…

— Изабелла! — он резко оборвал ее. — Перестань. Помолчи и послушай меня! — Она осеклась и со страхом уставилась на него. — Ты сама не знаешь, что говоришь, — голос его был холоден и беспощаден. — То, что ты предлагаешь, чудовищно!

— Прости меня, пожалуйста, Рамон. — Она была совершенно сбита с толку. — Мне, наверно, не нужно было посвящать тебя во все эти детали. Мы с Харриет могли бы сами…

— Харриет просто маленькая пустоголовая шлюшка.

И если ты собираешься отдать в ее руки жизнь моего ребенка, то становишься ничуть не лучше ее.

Изабелла изумленно посмотрела на него. Такой реакции она никак не ожидала.

— Ведь это чудо, Изабелла, величайшее чудо и таинство во всей вселенной. А ты хочешь его уничтожить. Это же наш ребенок, Изабелла. Это новая жизнь, новая, прекрасная жизнь, созданная нашей любовью. Неужели ты этого не понимаешь? — Он наклонился к ней и взял за руку, и она увидела, как теплеют его глаза. — Это то, что мы вместе создали, наше общее чудо. И принадлежит нам обоим, нашей любви.

— Значит, ты на меня не сердишься? — спросила неуверенно. — Я думала, ты рассердишься.

— Я горд и признателен, — прошептал он. — Я люблю тебя. Ты мне бесконечно, бесконечно дорога. — Поднял ее руки, держа за запястья, и бережно положил их ей на живот. — И я люблю то, что там внутри; оно столь же дорого мне, как и ты. — Наконец-то он произнес эти слова. «Я люблю тебя», — он так и сказал.

— О Рамон, — слезы застилали ей глаза, — ты такой замечательный, такой нежный, такой добрый. Это настоящее чудо, что мне посчастливилось повстречать такого человека, как ты.

— И ты родишь мне ребенка, любимая моя.

— О да! Тысячу раз да, любимый. Я так счастлива и горда. — Вся ее нерешительность вмиг испарилась, уступив место столь радужным надеждам, что рядом с ними все прочее не имело никакого значения.

* * *

Все последующие дни Изабелла пребывала в состоянии безудержной эйфории. Отныне ее любовь к Району приобрела новое, более глубокое качество; то, что до сих пор было захватывающим, но ни к чему не обязывающим, теперь приобрело целенаправленность и смысл. В своем возбуждении она десять раз порывалась рассказать обо всем няне, и единственное, что еще удерживало от этого, так это простая мысль, что невоздержанная на язык старуха в двадцать четыре часа известит о грядущем событии все посольство, включая, разумеется, отца. Подобные соображения в конце концов заставили спуститься на землю и подумать о вещах чисто прозаических. Ведь она была уже на третьем месяце, а няня имела особый нюх на такие пикантные ситуации. Дома в Велтевредене, их родовом поместье, ни одна из горничных, служанок или работниц не могла укрыться от ее орлиного взгляда; их интересное положение определялось со сверхъестественной точностью. Если учесть, что няня каждый вечер купала ее, — разумеется, когда она ночевала дома, то можно было только удивляться, как она до сих пор еще не обнаружила произошедшей с Изабеллой перемены.

На тот вечер Рамон достал билеты на фестиваль фламенко в Друри Лейн, но она позвонила ему в банк по личному телефону.

— Рамон, любимый, мне что-то не хочется никуда сегодня идти. Я хочу побыть с тобой наедине. Приготовлю обед. Когда ты вернешься домой, он уже будет на столе, а потом мы послушаем новую запись фон Караяна.

По его голосу поняла, что он не слишком-то обрадовался. Всю неделю предвкушал этот фестиваль. Иногда он вел себя как испанец. Даже настоял на том, чтобы она начала изучать испанский язык, и подарил ей набор пластинок с лингафонным курсом. Но она противилась, пустив в ход весь набор своих самых бессовестных уловок, и в конце концов он капитулировал.

По дороге из посольства к его квартире Изабелла дважды останавливалась, чтобы сделать покупки. Сначала прихватила бутылку «Поля Роджера» и бутылку «Монтраше» из личного погреба отца у «Братьев Берри», вино торговцев с Сен-Джеймс стрит. Затем заехала в Харродз и отобрала дюжины уистаблских устриц и пару отличных телячьих отбивных.

Через окно, выходящее на улицу, она видела, как Рамон появился из-за угла и не спеша зашагал по тротуару к подъезду. В своем костюме-тройке он выглядел стопроцентным англичанином. Живя в Лондоне, даже носил с собой складной черный зонт, а на голову надевал котелок; и в таком виде был олицетворением молодого банковского служащего. Он обладал редкостным даром гармонично сливаться с окружающим; в каком бы месте он ни появлялся, производил впечатление человека, именно здесь родившегося.

Она открыла шампанское; едва услышав стук входной двери, наполнила бокалы и поставила их рядом с серебряным подносом, где с кубиками льда разложила открытых устриц. С трудом удержалась от того, чтобы броситься навстречу ему в крохотную переднюю, и торжественно встретила на пороге гостиной. Тут она дала волю своим чувствам, и поцелуй вышел долгим и страстным.

— У нас сегодня праздник? — осведомился он, все еще обнимая ее за талию, когда увидел поднос с устрицами и два бокала на высоких ножках, в которых мягко пенилось желтое вино. Она взяла один из них, подала ему, затем посмотрела на него поверх своего.

— Добро пожаловать домой, Рамон. Я просто хотела показать тебе, как все это будет, когда мы с тобой поженимся.

Что-то дрогнуло в его глазах; это было тем более заметно, что она никогда прежде не видела ничего подобного. Прежде взгляд всегда был ровным и уверенным.

Он не прикоснулся к вину, молча поставил бокал на место, и ужасное предчувствие катастрофы охватило ее.

— В чем дело, Рамон?

Не дав ей выпить, он взял у нее бокал с шампанским и поставил его на ореховый столик.

— Белла. — Повернулся к ней и взял ее руки в свои. — Белла, — еще раз повторил он очень мягко, с глубокой печалью, затем поднес ее открытые ладони к губам и поцеловал их.

— В чем дело, Рамон? — Ужас стиснул ей грудь, не хватало воздуха, она задыхалась.

— Я не могу жениться на тебе, любимая. — Изабелла смотрела на него и чувствовала, как подкашиваются ноги. — Я не могу жениться на тебе, любимая, во всяком случае, пока еще не могу.

Она высвободила руки и отвернулась. С трудом добралась до кресла и медленно опустилась в него.

— Почему? — спросила тихо, не глядя в его сторону; он подошел к ней и встал на колени у ее ног. — Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребенка, тогда почему же ты не можешь жениться на мне?

— Белла, поверь, больше всего на свете я хотел бы быть твоим мужем и отцом нашего ребенка, но…

— Тогда почему? — повторила почти машинально.

— Любимая, прошу тебя, выслушай меня. Не говори ничего, пока не выслушаешь меня до конца.

Теперь она подняла глаза и взглянула ему в лицо.

— Дело в том, что девять лет назад в Майами я женился на кубинской девушке.

Изабелла содрогнулась и закрыла глаза.

— Этот брак был обречен с самого начала. Мы прожили вместе всего несколько месяцев перед тем, как расстаться, но мы оба католики… — Замолчал и дотронулся до ее бледной щеки. Она отстранилась, и он тихо вздохнул. — Я все еще женат на ней.

— Как ее зовут? — спросила Изабелла, не открывая глаз.

— Зачем тебе это?

— Я хочу знать. — Ее голос стал тверже.

— Натали.

— А дети?

— Детей у нас нет. Твой ребенок будет моим первенцем. — Он видел, как ее щеки вновь порозовели. Через минуту она открыла глаза, но они были полны такого отчаяния, что из синих превратились в черные.

— О Рамон! Что же нам теперь делать?

— Я уже начал предпринимать все, что в моих силах. Когда мы вернулись из Испании, еще до того, как ты рассказала мне о ребенке, я уже тогда знал, что ты должна стать моей женой, и я добьюсь этого, чего бы мне ни стоило.

— О Рамон! — Она смахнула ресницами набежавшую слезу и стиснула его руки.

— Натали все еще живет в Майами со своей семьей. Мне удалось связаться с ней. Мы несколько раз разговаривали по телефону. Она очень набожна. Она заявила, что ничто на свете не заставит ее развестись со мной.

Изабелла, не отрываясь, смотрела на него, а при этих словах горестно покачала головой.

— Я звонил ей три вечера подряд. И мы, наконец, нашли нечто более важное для нее, чем ее духовник и сам господь Бог.

— И что же это?

— Разумеется, деньги, — сказал он с ноткой презрения в голосе. — У меня еще сохранилась большая часть денег, которые я выиграл во время той стрельбы по голубям. И она, наконец, согласилась за пятьдесят тысяч долларов переехать в Рино и подать там на развод.

— Любимый мой! — прошептала Изабелла; радость вновь засияла в ее глазах. — Слава Богу! Когда же? Когда она поедет туда?

— В этом-то и загвоздка. Придется подождать. Я не могу слишком ее торопить. Я хорошо знаю Натали. Если она пронюхает что-то про тебя и догадается, зачем мне нужен развод, то выжмет из нас все соки. Обещала поехать в Рино в начале следующего месяца. Говорит, что должна позаботиться о работе и о своей семье. У нее больная мать.

— Все это понятно, — нетерпеливо перебила его Изабелла. — Но сколько времени все это займет?

— В штате Невада существует определенный порядок, связанный с цензом оседлости. Ей нужно будет прожить в Рино три месяца, чтобы получить развод.

— К тому времени я буду уже на шестом месяце. — Изабелла задумчиво грызла костяшки собственных пальцев, затем выражение ее лица изменилось. — Послушай, ведь мы же с отцом скоро должны улететь в Кейптаун. Боже, Рамон, какая получается путаница!

— Ты не можешь вернуться в Кейптаун, — решительно заявил Рамон. — Я не смогу жить без тебя, к тому же скоро все твои близкие и друзья заметят, что ты беременна.

— Так что же мне делать?

— Остаться со мной, пока я не получу развода. Я слишком люблю тебя, чтобы дать тебе уехать. И я не хочу пропустить ни дня из жизни моего сына.

Она, наконец, смогла улыбнуться.

— Значит, это точно будет сын?

— Конечно. — Он кивнул с деланной серьезностью. — Нужно же кому-то передать титул. Ну что, Белла, ведь ты останешься со мной, да?

— Но что же я скажу отцу и бабушке? Ладно, папу я как-нибудь уговорю, но вот бабушка!..

— Изабелла закатила глаза. — Сантэн Кортни-Малькомесс — это наш семейный дракон. Она извергает пламя и пожирает свои жертвы с потрохами, так что даже костей не остается.

— Ну что ж, я укрощу вашего дракона.

— А знаешь, я думаю, что у тебя может получиться. — Изабелла почувствовала огромное облегчение, ее охватило легкомысленное веселье. — Ибо если кому-то и удасться покорить бабулю, так это будешь именно ты, дорогой.

* * *

То, что Сантэн Кортни-Малькомесс находилась в шести тысячах миль отсюда, несколько облегчало ее задачу. Изабелла готовила почву с величайшей тщательностью. Сперва она занялась отцом. В мгновение ока вновь превратилась в послушную дочь и гостеприимную хозяйку. С головой и прежним рвением ушла в организацию всевозможных мероприятий, отмечавших последние недели пребывания Шасы Кортни в должности посла.

— Поздравляю тебя с возвращением, не знаю, правда, откуда, — сухо сказал ей Шаса после окончания одного из наиболее удавшихся ей приемов. — Знаешь, мне тебя очень не хватало.

Они стояли рука об руку у парадного подъезда Хайвелда, наблюдая за отъезжающим лимузином, который увозил последнего из гостей.

— Час ночи. — Шаса взглянул на часы, но Изабелла опередила его.

— Еще рано. — Она стиснула его руку. — Как раз время пропустить на ночь стаканчик и выкурить последнюю сигару. К тому же за весь вечер у нас не было ни единой возможности поговорить.

Днем «Давидоффс» прислали ему дюжину сигар из его личного запаса, хранившегося на их складе со специальной системой увлажнения на Сен-Джеймс. Изабелла поднесла одну из них к уху и покатала между пальцев.

— Отлично, — пробормотала она.

Шаса устроился поудобнее в обитом кожей кресле в другом конце комнаты. В этот вечер хозяева и гости в полной мере отдали дань уважения бордо и портвейну, но его единственный глаз был по-прежнему чист и ясен. А черная шелковая повязка, закрывавшая второй, имела столь же девственно-чистый вид, как и безукоризненная по форме бабочка у воротника белоснежной сорочки.

Он рассматривал дочь с нескрываемым восхищением, как будто она была чистокровной кобылой из его конюшен или жемчужиной его картинной галереи. И пришел к решительному выводу, что Изабелла не имеет себе равных по красоте во всем роде Кортни.

Его мать в молодости считалась несравненной красавицей. Шаса плохо помнил, как она выглядела в зените своей красоты, но в гостиной Велтерведена висел ее портрет того времени кисти Аннигони. Даже сделав скидку на льстивую кисть художника, можно было понять, что перед тобой необыкновенная женщина. В темных глазах читалась огромная внутренняя сила. И теперь, в шестьдесят девять лет, она еще была великолепна, сохранив и красоту, и жизненную энергию; и все же не могла сравниться со своей внучкой, чья юная красота только приближалась к своему расцвету.

Изабелла отрезала кончик сигары золотым ножом для бумаг, лежавшим на рабочем столе отца. Затем зажгла кедровый фитиль и держала его, пока он раскуривал сигару. После чего потушила фитиль, достала круглую хрустальную рюмку и налила в нее немного коньяку.

— Сегодня утром профессор Симмондз прочел очередную главу моей диссертации.

— А, ты все еще удостаиваешь университет своим посещением? — Шаса внимательно рассматривал обнаженные плечи дочери в мягком свете камина. Да, эту безупречную кожу, чистую и блестящую, как слоновая кость, она унаследовала от своей матери.

— Ему понравилось. — Изабелла проигнорировала иронию.

— Ну, если она того же качества, что и первые сто страниц, которые ты мне давала читать, то Симмондз, возможно, и прав.

— Он хочет, чтобы я осталась здесь и закончила работу. — Она не глядела на него. Шаса почувствовал, как что-то оборвалось внутри.

— Здесь, в Лондоне, одна? — Реакция была машинальной.

— Одна? С пятью сотнями друзей, сотрудниками лондонского представительства «Кортни Энтерпрайзиз», собственной матерью!.. — Она поднесла ему рюмку с коньяком. — Согласись, я буду не слишком-то похожа на маленькую девочку, брошенную на произвол судьбы в незнакомом городе.

Шаса промычал что-то неопределенное и глотнул коньяку, отчаянно пытаясь найти какой-нибудь более убедительный аргумент в пользу того, что ей следует вернуться с ним в Кейптаун.

— А где ты будешь жить? — пробурчал он наконец.

— Ну, это явная осечка, — Изабелла открыто рассмеялась и взяла у него сигару. Глубоко затянулась и выпустила колечко дыма через вытянутые в трубочку губки прямо ему в лицо. — Как тебе хорошо известно, на Кадогэн-сквер есть одна квартирка, которая обошлась тебе почти в миллион фунтов. И при этом стоит совершенно пустая. — И вернула ему сигару.

Разумеется, она была права. Поскольку они жили в официальной резиденции посла, семейная квартира все эти годы пустовала. Он растерянно замолчал; увидев, что он прижат к канатам, Изабелла нанесла решающий удар.

— Па, ведь ты же так мечтал о моей докторской степени. Неужели теперь ты хочешь, чтобы все мои труды пошли насмарку?

Шаса храбро бросился к контратаку.

— Поскольку ты, как я вижу, все так тщательно продумала, ты, наверное, уже обо всем договорилась с бабушкой.

Изабелла подошла к креслу, нагнулась и поцеловала его в макушку.

— Па, дорогой, я надеялась, что с бабушкой договоришься ты.

Шаса глубоко вздохнул.

— Маленькая ведьма, — пробормотал он. — Ты хочешь, чтобы я сам себя зарезал.

Итак, теперь можно было рассчитывать, что бабушку отец возьмет на себя; оставалось уломать няню. К этой операции Изабелла приступила заблаговременно; перед тем, как сообщить печальную новость, она дня два без конца перечисляла ей имена и достоинства всех семнадцати внуков, с нетерпением ожидавших ее возвращения в Велтевреден. Няня не видела их целых три года, три долгих английских зимы, и эти разговоры были, как бальзам для души.

— Ты только представь себе, няня. Когда коробль причалит к берегу, там у нас на Мысе будет уже весна, и Йоханнес будет ждать тебя на пирсе. — Йоханнес был главным конюхом в Велтевредене и любимым сыном няни. Старуха слушала с сияющими глазами. Когда же Изабелла, наконец, выложила главную новость, няня воздела руки к небесам, причитая о неблагодарности и утрате чувства долга современной молодежью. Затем она два дня дулась, но этим все и ограничилось.

Изабелла поехала провожать их в Саутгемптон. Новый «Астон Мартин» Шасы был поднят на борт лайнера компании «Юнион Кастл» жирафоподобным краном; слуги, все как один, выстроились на пирсе, чтобы проститься с ней. Она по очереди обняла их всех — от малайца шеф-повара до шофера Клонки. Затем поцеловала няню, и та разрыдалась.

— Ты, может быть, никогда больше не увидишь эту старую клячу. Вот увидишь, тебе будет меня не хватать. Вспомни, как я нянчила тебя…

— Да будет тебе, няня. Ты еще понянчишь всех моих детей. — Она затронула весьма опасную тему, но в данный момент нянины чувства были явно притуплены. Напротив, такая перспектива заставила ее отбросить мрачные мысли о грядущей кончине, и она заметно приободрилась.

— Возвращайся поскорее, девочка моя, а уж дома твоя старая няня о тебе позаботится. Все дело в этой горячей крови Кортни — ничего, мы подыщем тебе хорошенького южноафриканского мальчика.

Когда Изабелла подошла проститься с Шасой, то неожиданно для себя почувствовала, что никак не может сдержать слез. Шаса вручил ей белоснежный носовой платок, хранившийся в кармане его двубортного блейзера. Когда же она вытерла слезы и вернула ему платок, он громко высморкался и потер им свой единственный глаз.

— Чертов ветер! Все глаза запорошил.

Пока лайнер отчаливал от набережной и выходил на речной форватер, Изабелла ясно видела его высокую, элегантную фигуру на верхней палубе у самых перил; но он стоял один, слегка поодаль от остальных пассажиров. После развода так и не женился. Она знала, что с той поры он встречался с десятками женщин, красивых, талантливых, в самом соку, и тем не менее по-прежнему оставался один.

«Неужели ему никогда не бывает одиноко?» — думала она и махала вслед до тех пор, пока отец не превратился в едва различимую точку на верхней палубе.

Когда она возвращалась в Лондон, дорога перед ней то и дело расплывалась из-за влажной, горячей пелены на глазах.

«Это все из-за ребенка. Из-за него я становлюсь слезливой и сентиментальной. — Похлопала себя по животу, пытаясь нащупать выпуклость, и с некоторым разочарованием обнаружила, что он по-прежнему плоский и твердый. — Боже, что, если все это просто ложная тревога?»

От этой мысли ее меланхолия усилилась, и она потянулась за пачкой «клинексов», всегда бывшей под рукой в ее «мини».

Но когда поднялась по лестнице, дверь сама распахнулась, и Рамон прямо на пороге заключил ее в объятия. И слезы моментально высохли.

* * *

Квартира на Кадогэн-сквер занимала два первых этажа красного кирпичного дома викторианской эпохи. В ней было пять больших спален, а стены хозяйских апартаментов обшиты зеленовато-голубыми и серебристыми старинными панелями, которые, по некоторым сведениям, когда-то украшали будуар мадам де Помпадур. На потолке изображены хороводы обнаженных лесных нимф и злобно скалящихся сатиров. К вящему огорчению Шасы, Изабелла называла всю красоту не иначе, как «борделем в стиле Людовика Пятнадцатого».

Она использовала эту квартиру исключительно как официальное прикрытие и приходила сюда по пятницам, чтобы забрать почту и попить чайку в буфетной на первом этаже с постоянно жившей здесь экономкой. Экономка была ее сообщницей и в качестве таковой отвечала на все телефонные звонки из Велтевредена и других отдаленных мест.

Свой настоящий дом Изабелла устроила в маленькой квартирке Рамона. Когда выделенный ей гардероб оказался слишком мал для ее вещей, она стала поочередно привозить туда свои наряды из бездонного хранилища на Кадогэн-сквер. В антикварном магазинчике на Кенсингтон Черч стрит откопала маленький изящный письменный стол, который идеально вписывался в угол комнаты у самой кровати, и устроила там нечто вроде рабочего кабинета.

Их жизнь потекла размеренно и буднично, как у обычной семейной пары. Вставали рано утром, делали зарядку или катались верхом; бегать Изабелле запретил гинеколог. «Там внутри у тебя плод, моя дорогая, а не сливки, которые нужно взбивать». Затем, когда Рамон уходил в банк, она усаживалась за письменный стол и добросовестно работала над диссертацией до ланча. Ели они вместе в «Джастин де Бланк» или в диет-баре в «Харродз», так как ради здоровья ребенка Изабелла отказалась от алкоголя и села на строгую диету.

— Я не желаю раздуться, как жаба. Не хочу вызывать в тебе отвращение.

— Ты самая соблазнительная женщина в мире, а беременность сделала тебя еще прекрасней, — возразил он и дотронулся до ее груди.

— Я советовалась с врачом, и он сказал, что у меня все в порядке и нам вовсе не нужно поститься, — хихикнула она. — Надеюсь, что в «скорой помощи», которая отвезет меня в роддом, найдутся удобные двуспальные носилки, на которых мы могли бы по-быстрому перепихнуться по дороге.

После ланча она навещала своего научного руководителя или до вечера сидела в читальном зале Британского музея. Потом на всех парах мчалась домой на «мини», чтобы успеть приготовить обед Рамону. К счастью, перед отъездом отец сумел договориться, чтобы ей оставили дипломатические номера, и теперь она парковала машину прямо у тротуара напротив входной двери, мило улыбаясь при этом озадаченному дорожному инспектору.

По вечерам они все чаще оставались дома, разве что время от времени заглядывали в театр или обедали где-нибудь с Харриет и ее очередным увлечением. Обычно же сваливали на пол все имеющиеся в доме подушки, растягивались на них перед телевизором и принимались спорить, обсуждать всевозможные проблемы, ворковать и целоваться, как два голубка, не обращая ни малейшего внимания на бессмысленную болтовню героев одного из бесконечных телесериалов или нудные спортивные репортажи.

Когда ее упругий плоский живот начал, наконец, округляться, она распахнула свой шелковый халатик и с гордостью продемонстрировала свои достижения.

— Ну, пощупай! — упрашивала она Рамона. — Разве это не прелесть?

Он торжественно ощупал.

— Да, — кивнул с видом знатока. — Определенно это мальчик.

— С чего ты взял?

— А вот. — Он взял ее руку и прижал к животу. — Разве ты не чувствуешь?

— Ах да, вроде что-то выпирает. Наверняка пошел в отца. Забавно, одна мысль об этом тянет меня в постель.

— Тебе хочется спать?

— Вряд ли.

Шаса оставил ей фирменный каталог «Харродз», и она приобрела там большую часть необходимой в нынешнем положении одежды, хотя Харриет регулярно таскала ее по многочисленным модным магазинчикам, специализирующимся на нарядах для будущих матерей. Облачившись в новый просторный халат, она отправилась записываться на предродовые курсы, которые настоятельно рекомендовал гинеколог. Неожиданно для себя обнаружила, что общество и разговоры беременных сокурсниц, которые совсем недавно показались бы смертельно скучными, теперь ей безумно нравились.

По меньшей мере раз в месяц Рамону приходилось улетать из Лондона по делам банка, и каждый раз он отсутствовал неделю или даже больше. Правда, он звонил отовсюду при первой возможности. И хотя она переносила его отлучки болезненнее, чем готова была признаться даже самой себе, зато, когда он возвращался, счастье ее бывало неописуемо.

После одной их таких поездок она встретила его в Хитроу и отвезла прямо домой. Он оставил свой чемодан в прихожей, бросил пиджак на спинку стула и направился в ванную.

Его испанский паспорт выпал из внутреннего кармана пиджака и плюхнулся на ковер. Она подняла и стала перелистывать, пока не дошла до фотографии. Недурна, но никакая фотография не могла сравниться с самим оригиналом. Перевернула страницу и взглянула на дату рождения. Это напомнило, что до дня рождения осталось всего две недели. Она решила устроить незабываемый праздник и уже присмотрела стеклянную статуэтку в антикварном магазине в Мейфере; маленькая изящная фигурка обнаженной женщины работы Рене Лалика. С удивлением обнаружила, что статуэтка как две капли воды похожа на нее, вплоть до чрезвычайно длинных ног и упругих мальчишеских ягодиц. Если бы не тот факт, что Лалик создал ее в период своей наибольшей популярности, пришедшейся на 20-е годы, можно было бы подумать, что позировала ему именно Изабелла. Правда, цена шокировала даже ее, и она все еще собиралась с духом, чтобы сделать покупку.

Повернула еще несколько страничек его паспорта, и ее взгляд упал на визу. Та была проставлена этим утром в Москве; Изабелла пораженно уставилась на нее.

— Дорогой, — окликнула она его из-за двери в ванную. — Я думала, что ты был в Риме. Как же ты оказался в Москве? — Все, чему ее когда-либо учили, все ее южноафриканское воспитание указывало на Россию как на воплощение Антихриста. От одного вида серпа и молота, слов, написанных кириллицей и отпечатанных в его паспорте, по телу пробежали мурашки отвращения.

За запертой дверью на целую минуту воцарилась мертвая тишина; затем она резко распахнулась, Рамон выскочил в одном нижнем белье и выхватил паспорт у нее их рук. Холодная ярость исказила его лицо; выражение глаз ужаснуло ее.

— Никогда больше не лезь в мои дела, — тихо произнес он.

Хотя он впоследствии ни разу не упоминал об этом инциденте, прошла почти неделя, прежде чем она почувствовала, что прощена. Этот случай так напугал ее, что она постаралась забыть о нем как можно скорее. Однажды, в начале ноября, когда Изабелла заглянула на Кадогэн-сквер, экономка вручила ей последнюю почту. Как обычно, было письмо от отца, но под ним еще один конверт, отправленный из Йоханнесбурга, и с радостью узнала почерк своего брата Майкла.

Все трое ее братьев так не похожи друг на друга — и внешне, и по характеру, и по своей индивидуальности, что просто нельзя отдать предпочтение ни одному из них.

Старший, Шон, был бесшабашным искателем приключений. До встречи с Рамоном она считала его самым красивым мужчиной из всех, кого знала. Свободолюбивая и необузданная натура заставляла его стать солдатом и охотником. Он уже удостоился Серебряного Креста за отвагу, проявленную во время неприметной, но жестокой войны в родезийском буше. А когда не выслеживал террористов, то управлял огромными охотничьими угодьями «Кортни Энтерпрайзиз» в долине Замбези. Изабелла обожала его.

Второй брат, Гарри, был гадким утенком семьи Кортни. Это близорукий астматик, которого на протяжении всего несчастного детства называли не иначе, как «Бедный Гарри». И тем не менее, несмотря на свою природную физическую ущербность, он в полной мере унаследовал силу духа, решительность и проницательность рода Кортни. А позже натренировал свое некогда тщедушное тело так, что обросло совершенно немыслимыми мускулами, грудь и плечи так раздались, что все костюмы приходилось шить по индивидуальному заказу. Вдобавок ко всему этот близорукий человек в очках в толстой роговой оправе, не наделенный от природы никакими спортивными талантами, развил в себе столь исключительную способность концентрировать все свои моральные и физические ресурсы, что смог стать результативным игроком в поло, достойным соперником мастера гольфа и непревзойденным стрелком из винтовки и дробовика.

Наконец, именно он сменил отца на посту президента и главного управляющего «Кортни Энтерпрайзиз». Несмотря на то, что ему не исполнилось еще и тридцати лет, руководил корпорацией с многомиллиардным оборотом с теми же вдумчивостью, целеустремленностью и невероятным трудолюбием, с какими добивался всех поставленных перед собой целей. Но при этом никогда не забывал поздравить ее с днем рождения и немедленно откликался на любую просьбу Изабеллы, сколь бы обременительной или, наоборот, пустяковой она ни была. Она звала его «Плюшевым медведем», потому что он был большим, волосатым и уютным, и нежно любила.

Наконец, Майкл. Милый, добрый Майкл, семейный миротворец, вечно задумчивый, легко ранимый романтик, единственный из Кортни, кто, невзирая на уговоры и личный пример отца и обоих братьев, за всю свою жизнь не убил ни одной птицы, ни одного животного. Вместо этого он написал и опубликовал одну за другой три книги: сборник стихов и исследования по истории и политике Южной Африки. Две последние были запрещены усердными южноафриканскими цензорами за неподобающий подход к расовым вопросам и дух политического радикализма. К тому же Майкл был известным журналистом и заместителем главного редактора «Голден Сити Мейл», многотиражной англоязычной газеты, которая упрямо и открыто выступала против националистического правительства Джона Форстера и проводимой им политики апартеида. Разумеется, восемьдесят процентов акций «Мейл» принадлежали «Кортни Энтерпрайзиз», иначе Майкл не смог бы занять столь ответственный пост в столь юном возрасте.

В детстве Майкл был главным защитником, советчиком и доверенным лицом Изабеллы; к тому же, после бабушки — любимым рассказчиком. Она доверяла Майклу больше, чем кому бы то ни было, и если бы Шон не был таким замечательным, а Гарри таким милым и уютным, то Майкл наверняка стал бы ее самым любимым братом. А так она вынуждена была поровну распределять свою любовь между всеми тремя; однако в любом случае любила Майкла не меньше, чем остальных, и теперь, увидев его почерк на конверте, ощутила прилив нежности и одновременно острое чувство вины. Дело в том, что она не написала ему ни разу за последние шесть месяцев, с тех пор, как повстречала Рамона.

Второй абзац на первой странице письма тут же привлек ее внимание, как только она распечатала конверт; пропустила обычные приветствия и перешла прямо к нему.

«Отец говорит, что ты живешь затворницей на Кадогэн-сквер и денно и нощно трудишься над своей диссертацией. Я очень рад за тебя, Белла. Тем не менее, я уверен, что ты не занимаешь сразу все пять спален, и надеюсь, что смогу где-нибудь пристроиться. Пятнадцатого я прилетаю в Лондон и рассчитываю пробыть недели три. Не беспокойся, я практически все это время буду бегать по своим делам. Я уже составил график встреч и интервью, так что не буду обузой и не помешаю твоим занятиям…»

Ситуация несколько осложнилась; теперь ей придется по-настоящему поселиться на Кадогэн-сквер на время пребывания Майкла в Лондоне. К счастью, этот период совпадал с очередной зарубежной поездкой Района. В любом случае предстояла разлука с ним. Так что общество Майкла оказывалось даже кстати.

Она отправила телеграмму на адрес редакции «Мейл» в Йоханнесбурге и взялась за обустройство квартиры на Кадогэн-сквер, чтобы придать ей мало-мальски обжитой вид. До приезда Майкла оставалась ровно неделя.

— Придется дать кое-какие объяснения, — заявила она Рамону, похлопав по своему аккуратно выпирающему животику. — К счастью, Майкл всегда все понимает. Я уверена, что вы двое прекрасно поладили бы. Я хотела бы вас познакомить.

— Хорошо, я попробую закончить свои дела пораньше и вернуться в Лондон, пока твой брат еще здесь.

— О Рамон, дорогой, это было бы чудесно. Пожалуйста, попробуй.

Изабелла с нетерпением ждала, пока Майкл провезет свою тележку с багажом через ворота сектора международных линий аэропорта Хитроу; разглядев его в толпе, издала восторженный визг. Он сгреб ее в охапку, закружил, затем выражение его лица изменилось, он чрезвычайно осторожно поставил ее на землю; одного соприкосновения с животом было достаточно, чтобы понять, что к чему.

По дороге домой, сидя за рулем своего «мини», она во все глаза рассматривала его. Он был очень загорелым — это особенно бросалось в глаза жителю Лондона, отрастил длинные волосы по сегодняшней моде. Они ниспадали на воротник зеленой вельветовой куртки. Однако улыбка была такой же по-детски открытой, а взгляд синих, как и всех Кортни, глаз был лишен властной жестокости, свойственной остальным членам семьи, и взамен излучал какой-то мягкий задумчивый свет.

Она засыпала его вопросами о домашних делах, частично из неподдельного интереса, но главное — чтобы разговор не касался ее округлившегося живота. По словам Майкла, отец всецело посвятил себя своим новым обязанностям президента «Армскора». Бабушка с каждым днем становилась все более энергичной и деспотичной, правя Велтевреденом железной рукой. Дошла до того, что лично занялась выращиванием охотничьих собак и их обучением. Шон по-прежнему уничтожал отряды партизан и стада буйволов. Недавно он был назначен капитаном запаса «Баллантинских Скаутов», одного из элитных родезийских полков. Гарри только что осчастливил своих акционеров рекордными прибылями — уже шестой год кряду. Его жена Холли должна вот-вот родить. Все семейство на сей раз мечтало о девочке.

В этом месте своего рассказа Майкл многозначительно посмотрел на ее живот, но Изабелла, чтобы избежать объяснений, сделала вид, что полностью поглощена дорожным движением, и в конце концов благополучно довела «мини» до гаража, расположенного позади площади.

Майкл все еще не отошел от длительного перелета, так что она приготовила ему пенную ванну и принесла виски с содовой. Пока он нежился, она сидела рядом на крышке унитаза и болтала о всякой всячине. Ей никогда не пришло в голову находиться в ванной с Шоном или Гарри, но с Майклом они совершенно не стеснялись друг друга.

— Ты помнишь этот глупый детский стишок? — наконец перебил ее Майкл. — Как это там?

И сказал папа: «Точка, В животе твоем, дочка, Есть еще что-то, кроме еды».

Изабелла прыснула, ничуть не смутившись.

— Вот что значит натренированный журналистский глаз. От него ничего не укроется, правда, Микки?

— Не укроется? — рассмеялся он вслед за ней. — Да при виде твоего пуза мой натренированный журналистский глаз чуть на лоб не вылез!

— Прелесть, не правда ли? — Изабелла выпятила живот как только могла и с гордостью по нему похлопала.

— Потрясающе! — охотно согласился Майкл. — И я не сомневаюсь, что отец с бабушкой при виде его были бы потрясены не меньше.

— Но ведь ты им не скажешь, Микки?

— Ну, мы ведь никогда не выдавали секретов друг друга. Так было и так будет. Весь вопрос в том, что ты, собственно говоря, собираешься делать с… как бы это выразиться… окончательным продуктом?

— Продуктом? Это ты так обозвал моего сына и собственного племянника? Как тебе не стыдно, Микки. А вот Рамон называет это величайшем чудом и таинством мироздания.

— Ах, Рамон! Значит, так зовут этого злоумышленника. Что ж, я надеюсь, что на нем окажутся пуленепробиваемые штаны, когда бабуля поймает его со своим верным дробовиком, набитым картечью.

— Микки, он маркиз. Маркиз де Сантьяго-и-Мачадо.

— Ну, тогда совсем другое дело. На такого сноба, как наша бабушка, это наверняка произведет впечатление. Может быть, она сменит картечь на дробь.

— К тому времени, когда бабушка об этом узнает, я уже буду маркизой.

— Ага, значит, коварный Рамон намеревается сделать из тебя порядочную женщину? Очень благородно с его стороны. И когда же это произойдет?

— Ну, здесь есть одна маленькая загвоздка.

— То есть он уже женат.

— Откуда ты знаешь, Микки? — она разинула рот от удивления.

— А его жена не дает ему развод.

— Микки!

— Лапочка, это самая банальная и прокисшая лапша, которую в таких случаях вешают на уши. — Майкл встал во весь рост; мыльная вода ручьями стекала с него, и он потянулся за полотенцем.

— Микки, ты же его совсем не знаешь. Он не такой.

— Ты хочешь, чтобы я расценил это как абсолютно беспристрастное и строго объективное суждение? — Майкл вылез из ванны и начал энергично вытираться.

— Он любит меня.

— Это я вижу.

— Фу, как пошло.

— Слушай, Белла, обещай мне одну вещь. Если у тебя что-то будет не так, сначала сообщи мне. Обещаешь?

Она кивнула.

— Обещаю. Я по-прежнему считаю тебя своим лучшим другом. Но ты зря беспокоишься, у меня все будет хорошо. Вот увидишь.

Она повела его обедать в «Ма Квизи» на Уолтон стрит. Этот ресторан пользовался такой популярностью, что они ни за что туда бы не попали, если бы Изабелла не заказала там столик в тот же день, когда она узнала о приезде Майкла в Лондон.

— Больше всего на свете мне нравится сопровождать дам в положении, — заявил Майкл, когда они уселись за свой столик. — Все мне улыбаются так сочувственно, будто переживают за меня.

— Не мели чепухи. Они улыбаются тебе просто потому, что ты такой красивый.

Поговорили о ее работе. Изабелла взяла с него слово прочесть труд и сделать замечания. Затем Майкл объяснил ей, что главной целью его приезда в Лондон было написать серию статей о движении против апартеида и о политических эмигрантах из Южной Африки, живущих в Великобритании.

— Я уже договорился об интервью с некоторыми из известных деятелей: Оливером Тамбо, Денисом Брутусом…

— Неужели ты думаешь, что наша цензура пропустит эту твою статью? — спросила Изабелла. — Они, скорее всего, опять запретят весь выпуск, и Гарри будет в бешенстве. Он всегда приходит в бешенство, когда корпорация несет убытки.

Майкл усмехнулся.

— Бедный старина Гарри. — Это прозвище так и пристало к нему, хотя теперь оно звучало, мягко говоря, неуместно. — В жизни для него существуют только два цвета — не черный и белый, как в морали, а черный и красный, как в финансовом отчете.

За десертом Майкл неожиданно спросил:

— А как мама? Ты давно с ней не виделась.

— Не мама, не мать и даже не мамуля, — язвительно поправила его Изабелла. — Ты прекрасно знаешь, что она считает все эти слова ужасно буржуазными. Что касается твоего вопроса — нет, с Тарой я давно не виделась.

— Белла, это наша мать.

— Ей следовало бы помнить об этом, когда она бросила отца и всех нас, сбежала с каким-то черномазым революционером и родила ему коричневого ублюдка.

— А тебе следовало бы быть чуть потерпимей, когда речь заходит о рождении маленьких ублюдков, — спокойно сказал Майкл и тут же заметил боль в ее глазах. — Прости меня, Белла, но ведь не только в твоем случае бывают особенные обстоятельства. И мы не должны судить ее слишком строго. Согласись, отца вряд ли можно назвать идеальным мужем, с которым так легко и просто жить; к тому же не всякий может приспособиться к бабушкиным правилам игры. Видишь ли, у некоторых из нас хищные инстинкты недостаточно сильно развиты. Мне кажется, что Тара с самого начала совершенно не вписывалась в нашу семью. Она никогда не ощущала свою принадлежность к элите. Ее симпатии всегда были на стороне обездоленных, а затем она повстречала Мозеса Гаму…

— Дорогой мой Микки, — Изабелла наклонилась через столик и взяла его за руку, — ты самый добрый, самый понимающий человек на свете. Всю свою жизнь ты только и занимаешься тем, что находишь оправдания всем нашим поступкам и отводишь от нас Божью кару. Я так тебя люблю. И у меня нет ни малейшего желания с тобой спорить.

— Вот и чудно. — Он крепко стиснул ее руку. — Значит, мы вместе навестим Тару. Она регулярно писала мне. Изабелла, она просто обожает тебя и страшно по тебе скучает. И ей очень больно, что ты ее избегаешь.

— Черт тебя подери, Микки, ты меня обвел вокруг пальца, как ребенка. — Несколько секунд она сосредоточенно размышляла. — Но как я покажусь ей в таком виде? Я-то рассчитывала соблюдать все меры предосторожности.

— Тара твоя мать, она любит тебя; к тому же наша Тара напрочь лишена всякого рода предрассудков. И ты прекрасно знаешь, что она не сделает ничего такого, что могло бы причинить тебе вред.

— Только ради тебя, — со вздохом капитулировала Изабелла. — Только ради тебя, Микки.

Итак, следующим субботним утром они вдвоем шагали вниз по Бромптон роуд, и Майклу приходилось быстрее перебирать своими длинными ногами, чтобы успевать за ее легкой спортивной походкой.

— Ты тренируешься для души или в расчете на олимпийское золото? — ухмыльнулся он.

— Все дело в том, что ты слишком много куришь, — подначивала его Изабелла.

— Это мой единственный недостаток.

Тара Кортни, или Тара Гама, как она теперь себя называла, управляла маленькой гостиницей неподалеку от Кромвелл роуд; ее постояльцами были почти сплошь экспатрианты и новые иммигранты из Африки, Индии и стран Каррибского бассейна.

Изабелла не переставала изумляться, что подобный район может существовать всего в двадцати минутах ходьбы от великолепия и роскоши Кадоген-сквер. «Лорд Китченер Отель» был столь же запущен и жалок, как и его управляющая. Изабелла просто не могла поверить, что это и есть та самая женщина, что когда-то царила в огромном замке Велтевредена. Самым ранним детским воспоминанием Изабеллы была ее мать в длинном бальном платье, с желтыми бриллиантами из копей Кортни в Хани, сверкающими на гладкой белоснежной шее и мочках ушей, с высокой пирамидой темно-каштановых волос, венчающей прелестную головку; она величественно спускалась по крутой мраморной лестнице. Изабелле прежде в голову не могло прийти, какое ужасное разочарование, какие душевные муки скрывались за этой царственной внешностью.

Теперь же некогда восхитительные волосы Тары поседели, и она сама красила их дешевыми красителями, придававшими им всевозможные оттенки, от рыжевато-бронзового до темно-фиолетового. Безупречная шелковистая кожа, унаследованная Изабеллой, высохла, пожелтела и покрылась морщинами; видно было, что за ней совсем не ухаживали. Между носом и щеками образовались толстые складки, лицо усеяно черными точками грязи, застрявшей в увеличенных порах, а вставные зубы были слишком велики для ее рта и портили изящную линию губ.

Она бросилась вниз по ступенькам от двери гостиницы навстречу Изабелле в облаке едких одеколонных паров. Изабелла обняла ее; чувство вины явно увеличивало силу объятий.

— Дай-ка я посмотрю на мою дорогую доченьку. — Тара отстранилась от Изабеллы, и взгляд ее тут же упал на живот. — Ты стала еще красивей, Белла, если, конечно, это вообще возможно; впрочем, в причине этого сомневаться не приходится. Ведь ты носишь в себе маленький комочек радости и счастья.

Улыбка Изабеллы заметно скривилась, но она постаралась сдержать свое раздражение и никак не отреагировала на подобный комплимент.

— Ты хорошо выглядишь, мамочка, — то есть, я хотела сказать, Тара.

Тара была одета, как типичный воинствующий левак: бесформенный серый кардиган поверх длинного ситцевого старушечьего платья и открытые коричневые мужские сандалии.

— Уж сколько месяцев прошло, — жаловалась Тара, — почти что год, а ведь ты живешь в двух шагах отсюда. Ты совсем забыла свою старую мамулю.

Майкл ловко вмешался в их беседу и прервал поток ее жалоб, обняв с неподдельной теплотой и искренностью. Она театрально высказала ему свою материнскую любовь.

— Микки, ты всегда был самым нежным и любящим из всех моих детей.

Изабелла почувствовала, что ее улыбка становится все более натянутой. Интересно, думала она, сколько еще мне придется здесь проторчать и когда, наконец, предоставится случай улизнуть. Она знала, что это будет нелегко и вряд ли она может рассчитывать на помощь Майкла. Тара взяла их обоих под руки — Майкл по одну сторону от нее, Изабелла по другую — и торжественно повела в гостиницу.

— Я приготовила для вас чай и печенье. Я просто места себе не находила с той самой минуты, когда Майкл позвонил и сказал, что вы приедете.

В это субботнее утро гостиная «Лорда Китченера» была переполнена постояльцами. В воздухе висело густое облако табачного дыма и слышался монотонный гул голосов, что-то лопотавших на суахили, гуджарати и коса. Тара по очереди представила их всем присутствующим, включая тех, кого Изабелла уже встречала во времена предыдущих визитов.

— Мой сын и дочь из Кейптауна, из Южной Африки. — И она замечала, как многие из них вздрагивали, услыхав название страны.

«Ну и черт с ними», — вызывающе подумала Изабелла. Забавно, что дома она считала себя либералом, но как только оказывалась за границей и сталкивалась с подобной реакцией, то тут же испытывала прилив патриотических чувств.

В конце концов Тара усадила их в углу гостиной и, разливая чай, весело и непринужденно спросила, так что ее услышали в самых отдаленных концах большого зала:

— А теперь, Белла, расскажи мне о ребенке. Когда ты собираешься рожать и кто его отец?

— По-моему, это явно неподходящее время и место для такого разговора, Тара. — Изабелла аж побледнела от возмущения, но Тара только рассмеялась.

— Да брось ты, мы все здесь в «Лорди» как одна большая семья. Чувствуй себя как дома.

На этот раз Майкл не выдержал и вполголоса произнес:

— Белла в самом деле не хочет, чтобы весь мир знал о ее личных делах. Мы поговорим об этом позже, Тара.

— Эх ты, старомодная барышня. — Тара наклонилась через стол и попыталась еще раз обнять Изабеллу, но пролила чай на свою ситцевую юбку и отказалась от этого намерения. — У нас никто не забивает себе голову всеми этими буржуазными условностями.

— Хватит, Тара, — решительно заявил Майкл и попробовал отвлечь ее от скользкой темы. — А где Бенджамен? Как он поживает?

— О, Бен — это моя радость и гордость. — Тара с готовностью заглотила наживку. — Он только что выскочил на пару минут. Ему нужно было отнести в школу сочинение. Такой умный мальчик, учится на одни пятерки, ему всего шестнадцать, а директор говорит, что это самый блестящий, самый способный ученик в Рэйхэме за последние десять лет. Все девушки от него просто без ума. Ведь он такой симпатичный. — Тара трещала без умолку, и Изабеллу это вполне устраивало, поскольку от нее не требовалось поддерживать разговор. Вместо этого она расслабленно слушала разговор о несравненных достоинствах сводного брата.

Бенджамен Гама был одной из многих причин того, что Изабелла чувствовала себя крайне неуютно в этом странном мире, где теперь жила ее мать. Позор, который Тара назлекла на семью Кортни, был столь велик, а скандал имел столь неприятные последствия, что само ее имя никогда не упоминалось в Велтевредене. Бабушка запретила произносить его вслух.

Один Майкл разговаривал с ней об этом, и то в самых общих выражениях.

— Извини, Белла. Я не собираюсь повторять всякие злобные сплетни и пересуды. Если тебе это интересно, поговори с кем-нибудь другим. Я могу сообщить тебе только факты, а они состоят только в том, что когда Тара уехала из страны после ареста Мозеса Гамы, ей не было предъявлено никаких обвинений, а впоследствии не было представлено никаких доказательств ее участия в какой бы то ни было преступной деятельности.

— Но, может быть, отец специально все так устроил, чтобы спасти репутацию семьи?

— Тогда почему бы тебе не спросить его самого? — Она в самом деле как-то попыталась затронуть этот вопрос в беседе с отцом, но Шаса тут же сделался непривычно холоден и наотрез отказался обсуждать эту тему. После чего Изабелла почувствовала какое-то странное облегчение. У нее хватило честности признать собственную трусость. На самом деле ей не очень-то и хотелось узнать всю степень вины матери. В глубине души она боялась получить доказательство того, что мать принимала участие в печально знаменитом заговоре своего любовника Мозеса Гамы, пытавшегося взорвать южноафриканский парламент; в результате этой попытки погиб дедушка Изабеллы, отец самой Тары. Так что ее мать, возможно, была предательницей и убийцей, более того, отцеубийцей. И уж, во всяком случае, она была виновата в самой подлой супружеской измене и межрасовой связи, что само по себе по южноафриканскому законодательству являлось преступлением; Изабелла в очередной раз задалась вопросом, что она, собственно, здесь делает.

Внезапно лицо Тары прояснилось и даже на какое-то мгновение приобрело отдаленное подобие ее прежней, давно утраченной красоты.

— Бен! — воскликнула она. — Посмотри, кто к нам пришел, Бенджамен. Твои брат и сестра. Не правда ли, очень мило с их стороны?

Изабелла резко повернулась на стуле; ее сводный брат стоял в дверях гостиной прямо за спиной. За год, прошедший со дня их последней встречи, он заметно вырос и, судя по всему, уже преодолел тот невидимый барьер, что отделяет подростка от взрослого мужчины.

— Привет, Бенджамен, — крикнула она с явно преувеличенным энтузиазмом; он улыбнулся, но за этой улыбкой ощущалась внутренняя сдержанность, и темные глаза смотрели холодно и настороженно.

Нужно было признать, что материнские чувства Тары не слишком сказались на ее объективности. Бенджамен в самом деле был очень красивым парнем. Его природная африканская грация отлично сочеталась с изящными чертами лица, унаследованными от матери. Кожа имела медный оттенок, а на голове красовалась копна темных курчавых волос, похожая на аккуратную шерстяную шапочку.

— Привет, Изабелла. — Сочный акцент уроженцев Южного Лондона в устах этого сына Африки заставил ее вздрогнуть. Она не сделала никакой попытки обнять его. С самой первой встречи они заключили своего рода негласный договор: не демонстрировать каких-либо притворных чувств. Они наскоро пожали друг другу руки и тут же сделали по шагу назад. Прежде чем Изабелла смогла выдавить из себя что-то еще, Бенджамен повернулся к Майклу. Теперь уже улыбка его была ослепительна, а темные глаза радостно светились.

— Микки! — с чувством произнес он и сделал два легких шага навстречу старшему брату. Они крепко обнялись и похлопали друг друга по плечам.

Изабелла всегда завидовала исключительному умению Майкла внушать доверие и любовь всем окружающим. Судя по всему, Бенджамен на самом деле воспринимал его как брата и друга, без той настороженности, которая проявлялась у него в отношении Изабеллы. Вскоре трое — Тара, Бен и Микки — уже оживленно болтали между собой. Изабелла почувствовала себя лишней в их маленьком тесном кругу.

Наконец один из чернокожих африканских студентов пересек гостиную, подошел к Таре и что-то сказал ей. Она вздрогнула, испуганно посмотрела на него, затем перевела взгляд на часы.

— Боже мой, как хорошо, что ты мне напомнил, Нельсон. — Она улыбнулась студенту. — Так мы заболтались, что совершенно забыли о времени. — Тара вскочила на ноги. — Если мы хотим добраться сегодня до Трафальгарской площади, нам нужно поспешить.

Публика разом двинулась к выходу; Изабелла протиснулась к Майклу.

— Что все это значит, Микки? Ты, кажется, в курсе того, что происходит. Мог бы и меня просветить.

— На Трафальгарской площади должен состояться митинг.

— О Боже, только не это! Еще одно сборище этих борцов против апартеида. Чего же ты меня заранее не предупредил?

— Это дало бы тебе повод уклониться от нашего визита, — ухмыльнулся Майкл. — Почему бы тебе не пойти с нами?

— Благодарю покорно. Мне уже осточертела вся эта чушь за те три года, что отец руководил здесь посольством. Какого черта ты связываешься со всей этой ерундой?

— Белла, радость моя, это моя работа. Я специально приехал в Лондон, чтобы писать об этой, как ты выражаешься, ерунде. Пойдем, а?

— С какой стати?

— Ну, хотя бы для того, чтобы взглянуть на другой мир, который ты совсем не знаешь, приобрести новые впечатления, побыть со мной, наконец. Ведь нам всегда было весело вместе. — Она заколебалась. Несмотря на отвращение к подобным мероприятиям, ей нравилось его общество. Им в самом деле было весело вместе, к тому же в отсутствие Рамона она чувствовала себя одинокой.

— Ладно, но только если мы поедем на верху автобуса, а не на метро. Я обожаю кататься на автобусе.

Всего набралось человек двадцать из числа тех, кто был в «Лорди», включая Нельсона Литалонги, того самого южноафриканского студента. Майкл усадил ее на верхнем ярусе красного автобуса и втиснулся рядом с ней вместе с Нельсоном. Тара и Бенджамен уселись прямо перед ними, но постоянно оборачивались, чтобы поучаствовать во всеобщем веселии. Настроение у всех было приподнятое и беззаботное, и вскоре Изабелла обнаружила, что все это, как ни странно, доставляет ей удовольствие. Майкл был душой компании, и они с Нельсоном начали петь. У обоих были прекрасные голоса, и все остальные незамедлительно подхватили мотив песни «Это мой солнечный остров». Нельсон уморительно подражал Гарри Белафонте и вообще был на него очень похож, если, конечно, не обращать внимания на кожу иссиня-черного цвета, блестящую, как древесный уголь. Они с Майклом как-то сразу отлично спелись.

Когда автобус остановился возле Национальной галереи, демонстранты уже собирались на площади у высокой колонны, и Майкл отпустил шутку о Нельсоне и Горацио. Все рассмеялись и нестройной толпой побрели через дорогу на площадь, вспугивая голубей, шумными стаями взмывавших ввысь из-под ног.

В конце площади, прямо напротив Южно-Африканского посольства, была сооружена временная трибуна и веревками отгорожена зона, в которой уже собрались несколько сот демонстрантов. Их группа влилась в задние ряды митингующих; Тара вытащила из полиэтиленовой сумки самодельный транспарант и высоко подняла его над головой.

«Апартеид — это преступление против всего человечества».

Изабелла отодвинулась от нее подальше и сделала вид, что они незнакомы.

— Ей в самом деле нравится, чтобы все на нее глазели, как на ненормальную? — прошептала она на ухо Майклу, и тот весело рассмеялся.

— Видишь ли, в этом как раз весь смысл данного мероприятия.

И тем не менее Изабелле было интересно ощущать себя частью этого разношерстного сборища. Много раз она с неприязнью разглядывала эти толпы из высоких окон посольства напротив, но сейчас все выглядело совсем по-другому. Собравшиеся были весьма добродушны и дисциплинированы. Четверо полицейских в синей форме стояли неподалеку, наблюдая за происходящим, и снисходительно улыбнулись, когда один из ораторов в запале обозвал Лондон столицей полицейского государства, ничем не отличающегося от режима Претории. Изабелла, стремясь выразить свою солидарность полицейским и отмеживаться от этого выпада, послала самому симпатичному из них воздушный поцелуй, и тот моментально расплылся в довольной улыбке, явно непохожей на прежнюю.

На трибуне один оратор сменял другого, их речи монотонно текли под аккомпанемент уличного гула и шума проезжающих мимо лиловых автобусов. Изабелла все это слышала уже неоднократно, впрочем, так же, как и все остальные, если судить по вялости и апатии толпы. Публика оживилась, только когда пролетавший высоко над трибуной голубь выпустил белую струю, угодившую точно на сверкающую лысину очередного оратора, и Белла громко провозгласила:

— Позор фашистской птице, агенту расистов Претории! Все долго смеялись.

Митинг закончился голосованием по резолюции, требующей немедленной отставки незаконного режима Джона Форстера и передачи всей власти народно-демократическому правительству Южной Африки. Согласно заявлению организаторов митинга, резолюция была принята единогласно, и Майкл заметил, что теперь Джон Форстер наверняка умрет от страха. Затем митингующие разошлись куда более мирно, чем футбольные болельщики после матча.

— Давай заскочим в бар, — предложил Майкл. — У меня малость пересохло в горле, пока мы сбрасывали все эти фашистские режимы.

— Тут есть неплохое местечко на Стрэнд, — отозвался Нельсон Литалонги.

— Так веди нас туда, — распорядился Майкл. Когда они расположились у стойки, он заказал всем выпивку.

— Ну что ж, — подытожила Изабелла, потягивая имбирное пиво, — все это самая что ни на есть пустая трата времени. Пара сотен горлопанов, умеющих только сотрясать воздух, никогда и ничего не изменят.

— На твоем месте я не был бы так уверен в этом. — Майкл тыльной стороной ладони вытер пену с верхней губы. — Пока это всего лишь первая, еле заметная рябь на воде, плещущейся у подножия дамбы, но, возможно, скоро она перерастет в маленькую волну, затем в прилив и в конце концов во всесокрушающий девятый вал.

— Да брось ты, Микки, — бесцеремонно отмахнулась Изабелла, — Южная Африка слишком сильна и богата. Америка и Великобритания слишком много в нее вложили. Они никогда нас не предадут; и они вовсе не заинтересованы в том, чтобы мы отдали наши неотъемлемые права своре дикарей, свихнувшихся на марксизме. — Она повторяла прописные истины, которые так часто слышала от отца за последние три года; он говорил это буквально в каждом своем выступлении. И она совершенно не ожидала столь бурного и язвительного натиска со стороны своей матери, сводного брата, Нельсона Литалонги и двух десятков цветных обитателей гостиницы «Лорд Китченер», который последовал вслед за ее заявлением. Их аргументы буквально сбили ее с толку. Это были явно не лучшие минуты ее жизни. И когда они с Майклом вечером вернулись на Кадогэн-сквер, она была потрясена и подавлена.

— Они с такой яростью и злобой обрушились на меня, Микки.

— Это и есть та самая новая волна, что надвигается на нас, Белла. И нам, чтобы устоять, нужно попытаться понять это и договориться с ними.

— Но ведь они не могут сказать, что с ними плохо обращаются. Вспомни няню, Клонки, Гамиет, да и всех остальных наших людей в Велтевредене. Я хочу сказать, Микки, ведь им живется гораздо лучше, чем большинству белых в этой стране.

— Я прекрасно тебя понимаю, Белла. Можно до бесконечности взвешивать все «за» и «против», но в конце концов ты неизбежно придешь к одному, самому главному выводу. Что они люди, такие же, как и мы сами. А некоторые из них куда лучше нас. А раз так, то по какому праву, божескому или человеческому, можем мы отказаться разделить с ними все, что есть в нашей родной стране?

— Все это очень замечательно в теории, но сегодня они говорили о вооруженной борьбе. А ведь это женщины и дети, разорванные на куски. Это кровь и смерть, Микки. Это то, что делают ирландцы. Об этом ты подумал?

— Честно говоря, я не знаю, что тебе ответить, Белла. Иногда мне кажется: нет! Убийствам, насилию, поджогам нет и не может быть оправдания. А в другие моменты я думаю: а, собственно, почему бы и нет? Миллионы лет люди убивали друг друга, чтобы защитить себя и свои права. Отец просто рвет и мечет при одной мысли о вооруженной борьбе в Южной Африке, а ведь это тот самый человек, который в 1940 году влез в «Харрикейн» и полетел расстреливать из пулеметов итальянцев и немцев, причем совершенно добровольно, защищая то, что считал своей свободой. Бабушка, непоколебимая поборница законности и священного права частной собственности, всю жизнь отстаивала идею свободного предпринимательства, довольно кивала и приговаривала: «Очень хорошо!» — узнав о самом ужасающем зверстве за всю кровавую и жестокую историю человечества, бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Так можно ли назвать Тару, Бенджамена и Нельсона Литалонги более безнравственными и кровожадными, чем мы и наша собственная семья? Кто же прав, а кто виноват, Белла?

— У меня от всех твоих рассуждений ужасно разболелась голова. — Белла поднялась на ноги. — Я иду спать.

* * *

В шесть часов утра ее разбудил телефонный звонок; она сняла трубку, услышала голос Района, и все ее переживания разом улетучились.

— Дорогой, где ты?

— В Афинах.

— А. — Ее настроение тут же упало. — Я-то думала, что ты уже в Хитроу.

— Меня задержали. Мне придется пробыть здесь еще минимум дня три. А почему бы тебе не прилететь ко мне?

— Куда, в Афины? — Она все еще полностью не проснулась.

— Ну да, а почему бы и нет? Ты еще успеешь на десятичасовой рейс «БЕА». Мы могли бы провести эти три дня вместе. Ты когда-нибудь видела Акрополь при лунном свете? Потом мы бы съездили на острова, к тому же я хочу тебя познакомить с кое-какими нужными людьми.

— Хорошо! — закричала она в трубку. — В самом деле, почему бы и нет! Дай мне номер твоего телефона. Я тебе перезвоню, как только куплю билет на самолет. — Все телефоны Британской европейской авиакомпании были заняты, у нее оставалось мало времени, и Майкл отвез ее на «мини» в Хитроу, высадив у входа в аэровокзал.

— Я подожду, пока ты не закажешь билет, — предложил он.

— Нет, Микки, это очень мило с твоей стороны, но в это время года у меня не может быть никаких проблем; сезон отпусков уже закончился. Отправляйся брать свое интервью, а когда мы с Районом будем возвращаться, я позвоню тебе на квартиру.

Однако когда она вошла в здание аэровокзала, то сразу поняла, что ее оптимизм был явно преждевремен. Толпы удрученных и измученных пассажиров загромоздили своим багажом все проходы. Когда же удалось, наконец, пробиться к справочному бюро, отстояв предварительно в длинной очереди, ей сообщили, что неожиданная забастовка французских авиадиспетчеров привела к задержке всех вылетов минимум на пять часов, а на рейс до Афин не было ни одного свободного места. Так что придется записаться в список очередников на возможные вакансии, даже для того, чтобы рассчитывать на место в первом классе.

Пришлось отстоять в еще одной очереди, чтобы добраться до телефона-автомата и позвонить Району по его афинскому номеру. Когда она, наконец, дозвонилась, он был столь же разочарован.

— Я так ждал твоего приезда. Я уже вовсю разрекламировал тебя перед людьми, с которыми ты должна была познакомиться.

— Я не намерена так просто сдаваться, — заявила она. — Даже если мне придется сидеть здесь до вечера.

Это был ужасный день, полный неудобств, разочарований и огорчений. Когда вылет в конце концов объявили, было уже пять вечера, и она направилась к регистрационной стойке, моля Бога о том, чтобы он помог ей получить какое-нибудь вакантное место. Но в списке очередников перед ней стояло еще с полдюжины преисполненных надежд претендентов, и когда подошла ее очередь, кассир сокрушительно покачала головой.

— Мне очень жаль, мисс Кортни.

Следующий рейс до Афин был назначен на завтра, на десять часов утра, но он, конечно, тоже будет задержан и свободных мест на нем тоже не предвиделось. В конце концов Изабелла все-таки сдалась и в совершенно расстроенных чувствах побрела к телефону, чтобы вновь дозваниваться до Афин. Района на месте не оказалось, и она постаралась растолковать ситуацию какому-то типу на том конце провода, говорившему по-английски с кошмарным акцентом. Оставалось только надеяться, что Рамон поймет главное, а именно, что она не прилетит.

Поймать такси было невозможно: сотни ее товарищей по несчастью также потеряли всякую надежду и пытались выбраться из этого ужасного места. Сгибаясь под тяжестью дорожной сумки, она доплелась до автобусной остановки и стала в еще одну очередь. В общем, до города она добралась уже после восьми, поймала, наконец, такси и вскоре оказалась дома на Кадогэн-сквер.

У нее жутко болела спина, она была готова разрыдаться от отчаяния. Войдя в квартиру, тут же ощутила восхитительный аромат, доносящийся с кухни, и только тогда поняла, насколько проголодалась. Бросила сумку в прихожей, скинула туфли и направилась прямиком на кухню. Судя по всему, Майкл обедал дома. В посудомойке стояли еще теплые тарелки, духовка набита всякой всячиной. Как и она, Майкл был превосходным кулинаром. Изабелла с аппетитом разделалась с цыплятами по-киевски и большим куском творожного пудинга. На сушилке под раковиной заметила две рюмки и пустую бутылку отцовского «Нюи Сен Жоржа» разлива 1961 года. В тот момент она не обратила на них должного внимания. Слишком устала, настроение отвратительное, хотелось, чтобы Майкл развеселил ее.

Она услышала музыку, доносившуюся из его спальни наверху, сентиментальные звуки Мантовани, одного из любимых композиторов Майкла. Не надевая туфель, поднялась по лестнице, прошла по коридору и распахнула дверь его комнаты.

Какое-то время она даже не могла понять, что происходит, настолько открывшаяся ей картина была далека от всего, что можно только вообразить в самых безудержных и диких фантазиях.

Сперва подумала, что на Майкла напали; крик рванулся из горла, и ей пришлось зажать себе рот обеими ладонями, чтобы его сдержать. И тут наконец Изабелла все поняла.

Совершенно голый Майкл стоял на четвереньках в самом центре двуспальной кровати. Атласное стеганое одеяло и простыни сползли на пол, вся постель была разворочена. Она так хорошо знала его гибкое, изящное, мускулистое тело; африканское солнце придало ему цвет спелого табачного листа везде, кроме узкой полоски бледной и какой-то по-детски беззащитной кожи, обычно прикрытой плавками.

Подле него стоял на коленях также абсолютно голый Нельсон Литалонги. Его торс являл собой выразительный контраст с телом Майкла; весь покрытый потом, он блестел как свежедобытый уголь; казалось, что он только что намазался оливковым маслом.

Дорогие, любимые черты Майкла были искажены грубой, невыносимой мукой. Страдальческий оскал, застывший на его лице, потряс ее до глубины души. На мгновение он напомнил ей загнанное животное, заглянувшее в самые глаза ужасной и близкой смерти.

Затем взгляд его прояснился, пелена спала, и он увидел ее. На глазах его лицо стало расплываться, подобно плавящемуся воску; прежнее выражение сползло, и на этом месте возникла гримаса невыносимого ужаса и смертельного стыда. Отчаянным рывком он освободился от того, кто его обнимал, откатился в сторону и, схватив смятую подушку, прикрылся ею.

Изабелла резко повернулась и бросилась вон из комнаты.

В ту ночь, несмотря на дикую усталость, спала очень беспокойно; снились обрывочные, путаные сны, в которых она видела Майкла, барахтающегося в лапах какого-то жуткого черного чудовища; однажды так громко закричала во сне, что сама себя разбудила и никак не могла уснуть снова. Было еще темно, когда она оставила свои тщетные попытки хоть немного отдохнуть, встала и спустилась на кухню. Бросилось в глаза, что вся посуда вымыта и убрана в буфет, так что ничто не напоминало о вчерашней трапезе. Пустые рюмки и бутылки также исчезли, и кухня сияла первозданной чистотой.

Изабелла включила кофейник и пошла проверить почтовый ящик. Газету еще не принесли, да и не могли принести в такую рань; вернулась на кухню и налила себе чашку кофе. Знала, что кофеин вреден для ребенка, но в это утро ей было просто необходимо взбодриться.

Она едва успела сделать первый глоток, как почувствовала запах сигаретного дыма и быстро подняла голову. Майкл стоял в дверях с неизменной сигаретой в зубах и, чуть скосив глаза, наблюдал за кольцами дыма, плавно поднимающимися к потолку.

— Этот кофе прекрасно пахнет. — На нем был шелковый халат. Свинцовые круги под глазами; сами глаза, казалось, потемнели от чувства вины, притаившегося в их глубине. Уголки губ дрожали, когда он неуверенно и робко проговорил: — Я думал, что ты в Афинах — извини.

В течение нескольких секунд они молча смотрели друг на друга; для обоих эти секунды показались вечностью. Затем Изабелла встала и подошла к нему. Приподнялась на цыпочки, обняла его и поцеловала прямо в губы. Потом крепко прижалась к нему и потерлась щекой о его отросшую за ночь щетину.

— Я люблю тебя, Микки. Ты самый дорогой и близкий мне человек на свете. И я люблю тебя, что бы там ни было.

Он глубоко вздохнул.

— Спасибо тебе, Белла. Я не должен был сомневаться в твоем великодушии и понимании, я просто очень боялся. Ты не представляешь себе, как я боялся тебя потерять. Я бы этого не пережил.

— Ну, что ты, Микки. Тебе не следовало так волноваться.

— Я собирался обо всем рассказать тебе. Я просто ждал подходящего момента.

— Ты ничего не должен рассказывать ни мне, ни кому-то другому. Это касается только тебя одного.

— Нет, я хотел, чтобы ты все знала. Ведь у нас никогда не было секретов друг от друга. К тому же я знал, что рано или поздно ты все равно все узнаешь. Я хотел — о Господи, я бы все на свете отдал, — чтобы ты не стала свидетельницей этой сцены. Для тебя это, наверное, был страшный удар.

Она зажмурилась и еще крепче прижалась к его щеке, чтобы он не смог увидеть выражения ее лица. Попыталась изгнать ту жуткую картину из своей памяти. Но, невзирая на все усилия, лицо Майкла, искаженное сладкой мукой, по-прежнему стояло у нее перед глазами, как кадр из фильма ужасов.

— Это неважно, Микки. Это не имеет никакого значения для нас обоих.

— Нет, имеет, Белла, — возразил он и бережно отстранил ее от себя, чтобы заглянуть в лицо. То, что он там увидел, заставило его огорчиться еще больше. Он обнял ее за плечи, отвел обратно к столу, усадил на место и сам сел рядом на табуретку.

— Странно, — сказал он. — Ты знаешь, я даже испытываю какое-то облегчение. Конечно, мне безумно жаль, что ты узнала об этом таким способом, но теперь, по крайней мере, на свете есть человек, с которым я могу быть самим собой, перед кем мне не нужно лгать и притворяться.

— Микки, послушай, но зачем тебе это скрывать? Ведь на дворе тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Если ты так устроен, почему бы тебе не заниматься этим открыто? В наше время это никого не шокирует.

Майкл выудил пачку «Кэмела» из кармана своего халата и закурил. С минуту он разглядывал горящий кончик сигареты, затем медленно произнес:

— Может, для других это и так, но только не для меня. — Он покачал головой. — Не для меня. Видишь ли, что бы там ни было, а я все-таки Кортни. Подумай о бабушке, об отце, Гарри, Шоне, о всей нашей семье, о моей фамилии наконец.

Ей хотелось возразить, но она тут же поняла, что это бесполезно.

— Да, бабушка и отец, — повторил Майкл. — Это убьет их. Неужели ты думаешь, что я не рассматривал этот вариант — перестать прятаться под одеялом. — Он грустно усмехнулся. — Вот уж действительно выразился так выразился.

Она крепко сжала его руку, только теперь начиная сознавать всю серьезность положения, в которой оказался ее брат. Да, он, несомненно, прав. Он не мог рассказать об этом бабушке и отцу. Для них это было бы ужасно — еще хуже, чем в случае с Тарой. Тара, по крайней мере, пришла в семью извне; в Майкле же текла кровь семейства Кортни. Они бы этого не пережили. Это разбило бы им сердце, а Майкл был слишком добр, слишком любил своих близких, чтобы когда-либо допустить такое.

— И когда ты узнал — ну, о том, что ты не такой, как все? — тихо спросила она.

— Еще в младших классах, — честно признался он. — С тех первых детских игр и тисканий под душем и в туалетах… — Его голос осекся. — Я пытался бороться с собой. Мне удавалось подолгу удерживаться от этого. Иногда месяцами, даже целый год — но во мне словно зверь какой-то сидит, Белла, бешеный, дикий зверь, с которым я не в силах совладать.

Она снисходительно усмехнулась.

— Как говорит няня, это горячая кровь Кортни, Микки. У нас у всех те же самые проблемы; никто из нас не может толком совладать с ней, ни отец, ни Гарри, ни Шон, ни мы с тобой.

— Тебе, наверное, неприятно все это обсуждать? — робко спросил он. — Просто у меня столько всего накопилось за эти годы.

— Ты можешь говорить столько, сколько захочешь. Я готова выслушать тебя до конца.

— Все это тянется вот уже пятнадцать лет и, боюсь, будет тянуться еще лет пятьдесят. Самое странное — и самое ужасное с точки зрения нашей семьи — заключается в том, что меня в первую очередь привлекают цветные мужчины. Разумеется, это только усугубляет мою вину и степень моего морального разложения в глазах бабушки, отца, не говоря уже о нашем правосудии. Боже мой, ты только представь себе, какой разразится скандал, если меня поймают и будут судить по тому самому Акту о нарушении общественной морали, изданному нашим просвещенным правительством! — Он содрогнулся, затушил сигарету и тут же вытащил из скомканной пачки еще одну. — Я не знаю, почему меня так тянет к черным. Я много думал об этом. Скорее всего, я в чем-то похож на Тару. Может быть, что-то вроде чувства расовой вины, какое-то подсознательное желание угодить им, смягчить их гнев. — Он саркастически хмыкнул. — Мы их так долго имели. Почему бы теперь не предоставить им возможность поиметь нас?

— Перестань! — тихо сказала Изабелла. — Не унижай себя подобными разговорами, Микки. Ты прекрасный и очень порядочный человек. Никто из нас не отвечает за наши инстинкты и пристрастия.

Изабелла вспомнила, каким Майкл был в детстве: тихий застенчивый мальчик, очень скромный и в то же время с безграничной любовью и сочувствием относящийся ко всем окружающим; но всегда в нем ощущалась какая-то мягкая, задумчивая печаль. Теперь ей стало ясно, откуда бралась эта печаль. Она поняла, какие душевные муки терзали его и терзают до сих пор. И почувствовала такую нежность к нему, какой никогда не испытывала прежде. Последние остатки ее физического отвращения исчезли. Она знала, что увиденное там, наверху в спальне, больше никогда не рассердит и не оскорбит ее. Она будет думать теперь только о тех страданиях, что еще предстоят этому бесконечно дорогому ей человеку; и страстно захотелось защитить его, заслонить от столь безжалостной к нему действительности.

— Мой бедный дорогой Микки.

— Теперь уже не бедный. У меня есть такие сокровища, как твои любовь и понимание.

* * *

Два дня спустя, когда Майкл умчался брать очередное интервью, а Изабелла сидела за своим рабочим столом, заваленным раскрытыми книгами и разбросанными бумагами, в квартире раздался телефонный звонок. Она рассеянно потянулась за трубкой и не сразу узнала прозвучавший в ней хриплый голос; смысл услышанных слов тоже не сразу дошел до нее.

— Рамон? Это ты? Что-нибудь случилось? Ты где? В Афинах?

— Я на квартире…

— Здесь, в Лондоне?

— Да. Ты можешь сейчас приехать? Ты мне очень нужна.

Изабелла гнала «мини» на пределе возможного, продираясь сквозь полуденный поток машин; добравшись до их дома, она помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и вскоре, совершенно запыхавшись, оказалась на лестничной площадке перед дверью квартиры Района. Долго возилась с ключами, но дверь в конце концов открылась.

— Рамон!

Ответа не последовало, и она бросилась в спальню. Его чемодан лежал открытый на кровати, а посередине комнаты на полу валялась скомканная рубашка. Вся в пятнах крови — старой, высохшей крови темно-красного, почти черного цвета, и более свежей, поярче.

— Рамон! Боже мой! Рамон! Ты меня слышишь?

Она подбежала к ванной. Та была заперта изнутри. Отступила чуть назад и ударила в дверь каблуком. Это был один из ударов, которым он ее научил; непрочный замок отлетел, и дверь распахнулась.

Рамон лежал на кафельном полу возле унитаза. Должно быть, падая, он ухватился за полочку над раковиной, и ее косметика полетела вниз, в раковину и на пол, рассыпавшись повсюду. Он был голым по пояс, грудь перевязана бинтами. С первого взгляда она определила, что перевязывала опытная умелая рука. Как и брошенная рубашка, белые бинты тоже пропитались кровью; на них легко можно было различить темные и свежие, еще влажные пятна.

Изабелла опустилась подле него на колени и повернула его голову.

Кожа была бледной, почти молочного цвета, Лоснящейся от холодного пота. Она приподняла и положила голову себе на колени. Затем схватила полотенце, висевшее на краю ванны. Не вставая с пола, с трудом дотянулась до крана с холодной водой, намочила полотенце и вытерла им пот с его лица и шеи.

Веки дрогнули, глаза открылись и взглянули на нее.

— Рамон!

Его взгляд прояснился.

— Кажется, я упал, — пробормотал он.

— Любимый мой, что с тобой случилось? Ты весь в крови.

— Помоги мне добраться до кровати.

Стоя перед ним на коленях, она бережно приподняла его и придала сидячее положение. В силе Изабелла не уступала многим мужчинам; мышцы ее рук и спины были очень развиты благодаря теннису и верховой езде. Тем не менее, прекрасно понимала, что дотащить Рамона до кровати без посторонней помощи будет не под силу даже ей.

— Ты сможешь встать на ноги, если я буду тебя поддерживать?

Он что-то пробурчал и попытался подняться, но тут же скривился и судорожно вцепился в окровавленные бинты, ибо боль пронзила его, как раскаленный нож.

— Спокойно, спокойно, — шептала она; с минуту он так и стоял, согнувшись пополам, затем медленно выпрямился.

— Порядок. — Он стиснул зубы; она осторожно повела его в спальню, подпирая плечом и пытаясь принять на себя большую часть веса, и бережно опустила на кровать.

— Ты что, в таком состоянии проделал весь путь от Афин до Лондона?

Он кивнул. Разумеется, это была ложь. Он вызвал Изабеллу в Афины в качестве курьера. Возникла чрезвычайная ситуация, причем совершенно неожиданно, и у него под рукой не оказалось ни одного агента. Кроме того, пора было ей принимать боевое крещение. Она уже вполне созрела для этого. Была приучена без лишних вопросов выполнять все его распоряжения, а на первый раз он собирался поручить ей очень легкое задание. Она идеально подходила для него: молодая, привлекательная женщина, к тому же беременная, сразу располагающая к себе. К тому же ничем не запятнана и, соответственно, неизвестна ни одной из секретных служб мира, включая Моссад. Одним словом, на профессиональном жаргоне такие именовались «девственницами». Вдобавок ко всему у нее был южноафриканский паспорт, а Израиль поддерживал с этой страной дружеские — если не сказать более — отношения.

Ей предстояло слетать из Афин в Тель-Авив, забрать бумаги из тайника и тут же вернуться обратно. Все это можно было проделать за один день. К несчастью, план рухнул, поскольку ей не удалось добраться до Греции. А бумаги эти нужно было добыть во что бы то ни стало. Они содержали подробности сотрудничества между израильскими и южноафриканскими учеными в разработке систем тактического ядерного оружия. Так что Рамон был вынужден сам отправиться в Тель-Авив, даже несмотря на весьма высокую вероятность того, что его личность была хорошо известна Моссаду.

Он как мог изменил внешность и, разумеется, не взял с собой никакого оружия. Было бы безумием пытаться пронести оружие через израильскую таможню. Он воспользовался мексиканским паспортом на вымышленное имя. И все же его засекли в аэропорту Бен Гурион, сели на хвост и шли за ним до самого тайника.

Заметил, попытался оторваться, но они загнали его в угол. Сломал шею одному из сотрудников Моссада и взамен получил этот свинцовый гостинец. Несмотря на тяжелое ранение, удалось добраться до конспиративной квартиры ООП в Тель-Авиве. За двенадцать часов они переправили его по своим каналам в Сирию.

Тем не менее, лишь в Лондоне он мог почувствовать себя в полной безопасности. К тому же у него было слишком много дел, чтобы оставаться в Домаске. Глава местной резидентуры КГБ лично посадил его на рейс «Аэрофлота» до Лондона. Он позвонил Изабелле, как только перешагнул порог своей квартиры. После чего, едва успев добраться до ванной, рухнул на пол и потерял сознание.

— Нужно вызвать врача!

— Никаких врачей! — Несмотря на свою слабость, он произнес это тем холодным, властным тоном, которому она привыкла беспрекословно повиноваться.

— Что я должна сделать?

— Принеси мне телефон, — приказал он, и она поспешила в гостиную.

— Рамон, ты ужасно выглядишь. По крайней мере, позволь мне тебя чем-нибудь накормить — хотя бы супом, а, милый?

Кивнул, не отрывая глаз от телефонного диска. Пока набирал номер, она пошла на кухню и подогрела банку густого овощного супа. С кухни слышала, как он с кем-то говорит по телефону на испанском языке. Однако знаний, приобретенных ею с помощью лингафонного курса, было явно недостаточно, чтобы уяснить суть этого разговора. Когда он повесил трубку, она принесла ему поднос с супом и сухим печеньем.

— Дорогой, так что же с тобой случилось? И почему ты не хочешь, чтобы я вызвала врача?

Он скорчил гримасу. Если бы английский врач увидел его раны, то должен был бы сообщить об этом куда следует. А если бы сюда явился врач из кубинского посольства, эту квартиру почти наверняка можно было считать проваленной. Так что ему пришлось принять иные меры. Однако он не дал прямого ответа на ее вопрос.

— Я хочу, чтобы ты немедленно поехала на станцию метро «Слоун-сквер». Выйдешь на платформу, ведущую в западном направлении, и медленно пойдешь по ней от начала до конца. По дороге тебе в руку вложат конверт…

— Кто вложит? Как я узнаю?

— Тебе не надо узнавать, — резко оборвал он ее. — Он сам тебя узнает. Ты не должна говорить с ним и вообще обращать внимание. В конверте найдешь рецепт и подробные указания, как нужно меня лечить. Рецепт отнесешь в дежурную аптеку на Пикадилли Серкус, получишь лекарства и принесешь их сюда.

— Хорошо, Рамон, но ты мне еще не рассказал, что с тобой случилось.

— Привыкай делать то, что тебе говорят — безо всяких этих нудных вопросов. Пошевеливайся!

— Хорошо, Рамон. — Она взяла куртку и шарф, затем склонилась над кроватью и поцеловала его. — Я люблю тебя, — прошептала и быстро вышла из квартиры. Стала спускаться по лестнице и вдруг остановилась на полпути. Никто — ну, может быть, кроме бабушки — никогда не осмеливался говорить с ней таким тоном с самого детства. Даже отец всегда просил, а не приказывал. И после этого она бежит вприпрыжку выполнять его поручение, как ручная собачонка. Белла надула губки, но тут же сорвалась с места и выбежала на улицу.

Не успела она дойти до конца платформы, как сзади кто-то лекго коснулся ее запястья, и в ее руке оказался конверт. Она оглянулась через плечо, но посыльный уже быстрым шагом удалялся. На нем была синяя шерстяная шапочка и длинный, темного цвета плащ, но лица ей разглядеть не удалось.

В аптеке фармацевт прочел рецепт и поинтересовался:

— Кто-то, вероятно, серьезно пострадал? Но она покачала головой.

Я просто работаю регистратором у доктора Алвеса.

Так что я не в курсе.

И он без дальнейших расспросов выдал ей все нужные лекарства.

Рамон, казалось, спал, но как только она вошла в спальню, тут же открыл глаза. При виде его лица Изабелла вновь испытала то же чувство страха за него, что и тогда в ванной. Глаза глубоко запали и превратились в два черных провала; кожа была мертвенно бледной, как у трупа двухдневной давности. Однако она быстро взяла себя в руки и, отбросив дурные предчувствия, спокойно и методично приступила к делу.

В университете она посещала курсы по оказанию первой медицинской помощи, организованные Красным Крестом. В Велтевредене часто помогала врачу в больнице для цветных работников поместья. Так что она достаточно навидалась оторванных пальцев, раздробленных стоп и прочих повреждений, причиняемых всевозможными сельскохозяйственными механизмами, чтобы теперь испытывать какую-либо брезгливость.

Первым делом выложила на стол медикаменты, принесенные из аптеки, и быстро пробежала глазами несложные указания, которые были напечатаны на листке бумаги. Затем тщательно вымыла руки в тазике, добавив в воду полчашки «Деттола», усадила Рамона в постели и стала осторожно разматывать бинты.

Кровь давно высохла, и бинты прочно пристали к краям раны. Он закрыл глаза; пот выступил на лбу и подбородке, когда она попыталась их отодрать.

— Прости. Я постараюсь сделать так, чтобы тебе не было больно.

Наконец, бинты отошли; она увидела его раны и с трудом сдержала возглас изумления и ужаса. В нижней части груди, чуть сбоку, было глубокое точечное отверстие, а в гладких мышцах спины вторая рваная рана прямо напротив первой, забитая черным сгустком запекшейся крови. Кожа вокруг обеих ран воспалилась, чувствовался слабый тошнотворный запах, характерный при заражении.

Изабелла моментально поняла, что это были за раны. Когда в последний раз гостила в охотничьих владениях Шона в долине Замбези, соседняя деревня племени батонка подверглась нападению террористов, и они поспешили на помощь. И там впервые увидела раны от пули, прошедшие навылет: маленькое входное отверстие и второе, расширенное, в том месте, где пуля вышла наружу. Рамон внимательно наблюдал за ней, так что она промолчала и постаралась сохранить на лице бесстрастное выражение; затем обработала раны дезинфицирующим раствором и заново перевязала их чистыми, белоснежными бинтами.

Знала, что все сделала, как надо; он тоже это понял и, когда она бережно опускала его на подушки, тихо пробормотал:

— Хорошо. Ты свое дело знаешь.

— Я еще не закончила. Тебе нужно сделать укол. Так велел доктор. — Она даже попыталась пошутить. — Ну-ка, покажи мне свою восхитительную задницу, приятель!

Стоя в ногах кровати, сняла с него туфли и носки, затем взялась за манжеты брюк и стала их осторожно стягивать, он же выгнул спину и слегка приподнялся на локтях.

— А теперь трусы. — Спустила их до колен и с деланным облегчением вздохнула. — Ну что ж, по крайней мере, ты не повредил мое самое драгоценное достояние. А то я бы этого не пережила. — На этот раз он улыбнулся и осторожно перевернулся на бок.

Изабелла наполнила одноразовый шприц сильнодействующим антибиотиком и всадила в гладкую, упругую поверхность ягодицы. Затем тщательно укутала его в пуховое одеяло.

— А теперь выпей эти две пилюли — и баиньки.

Он без возражений принял снотворное, она поцеловала его и выключила настольную лампу у изголовья.

— Если я тебе понадоблюсь, я буду в гостиной.

* * *

К утру он выглядел уже намного лучше; щеки порозовели, антибиотик, судя по всему, сделал свое дело. Температура спала, и его взор был ясен и чист, как прежде.

— Ну, как тебе спалось?

— Таблетки просто зверские. Я моментально отрубился. Теперь хорошо бы принять ванну.

Она напустила воду и помогла ему добраться до ванной. Усадив его по пояс в горячую воду, протерла губкой участки кожи возле края бинтов; затем ее внимание переключилось на нижнюю часть его туловища, причем орудовала намыленной губкой более чем успешно.

— Ага, сверху-то тебя малость повредили, зато внизу дела обстоят весьма недурственно, должна тебе сказать.

— Разрешите полюбопытствовать, сестра, что вы в данный момент делаете — работаете или развлекаетесь?

— Я совмещаю приятное с полезным, правда, приятного все-таки больше.

Вновь оказавшись в постели, он попытался было протестовать, когда Изабелла наполнила шприц очередной дозой антибиотика, но она строго оборвала его:

— И почему это все мужчины такие трусы? Ну-ка, зад вверх! — И он послушно перевернулся. — Умница, — кивнула удовлетворенно, вытащив иглу и смазав уколотое место спиртом. — Вот теперь ты заслужил завтрак; пожалуй, я дам тебе копченой рыбки, если, конечно, будешь хорошо себя вести.

Ей нравилось ухаживать за ним. Наконец-то можно приказывать, а он вынужден подчиняться. Пока она возилась на кухне, Рамон говорил по телефону, опять же на испанском и так быстро, что ничего не удавалось разобрать. Тем не менее Изабелла внимательно вслушивалась, пытаясь хоть что-то понять, и мало-помалу вчерашние опасения начали возвращаться к ней. Чтобы отогнать мрачные мысли, она тихонько выскользнула из квартиры и сбегала к ларьку на углу, прямо напротив входа в метро, где продавались цветы и фрукты.

Выбрала розу, темно-красный бутон сорта «Папаша Мейон», и великолепный золотистый персик и поспешила обратно домой, пока ее не хватились. Когда вошла, Рамон все еще говорил по телефону.

Роза и персик украсили поднос с завтраком. Когда он торжественно был внесен в спальню, Рамон оторвался от телефона и одарил ее своей редкой и потому столь драгоценной для нее улыбкой.

Она присела на край кровати и стала кормить его, аккуратно отделяя вилкой сочную лососину от костей и по кусочку засовывая ему в рот, а телефонный разговор все продолжался. Когда Рамон поел, унесла поднос на кухню, принялась за мытье посуды и только тогда услышала, что он, наконец, повесил трубку.

Быстро вернулась в спальню и уселась на своей половине кровати, поджав под себя ноги, в той типично женской позе, которая совершенно недоступна для мужчины.

— Рамон, — произнесла спокойно и серьезно, — это пулевое ранение.

Его глаза мгновенно превратились в два куска зеленого льда; лицо будто окаменело.

— Как это случилось? — Он по-прежнему молча смотрел на нее. Она почувствовала, что решимость покидает ее, но все же заставила себя продолжать.

— Ты ведь не банкир, не так ли?

— Большую часть времени я действительно банкир.

— А меньшую?

— Я патриот. Я служу своей стране.

У нее словно гора свалилась с плеч. Всю ночь она воображала себе одну картину страшнее другой: он представлялся ей то торговцем наркотиками, то банковским грабителем, то членом какого-нибудь преступного синдиката, воюющего со своими конкурентами.

— Испания, — осенило ее. — Ты работаешь на испанскую разведку, ведь так?

Рамон опять помолчал, внимательно наблюдая за ней и просчитывая свои дальнейшие шаги, он был непревзойденным мастером постепенного саморазоблачения. Жертву следовало вовлекать медленно, шаг за шагом, чтобы она этого не замечала, а значит, и не противилась, как насекомое, которое село на разлитый мед и с наслаждением барахтается в этой сладкой луже, не ведая, что ему уже не суждено выбраться из липкой, безжалостной трясины.

— Ты сама понимаешь, Белла, что даже если бы ты и была права, я все равно не мог бы тебе в этом признаться.

— Ну разумеется. — Она счастливо кивнула. Ей уже приходилось встречать человека из этого опасного и увлекательного мира шпионажа и политических интриг. То был единственный мужчина до Рамона, в которого, как ей тогда казалось, она была по уши влюблена. Служил в южноафриканской службе безопасности в чине бригадира и тоже обладал властной и жесткой натурой, способной подчинить и удержать в узде самые бурные порывы ее чувств. Они с Лотаром Де Реем прожили шесть счастливых и безумных месяцев, как муж и жена, в уютной йоханнесбургской квартире. Когда он внезапно и безо всякого предупреждения разорвал их отношения, она была совершенно подавлена. Теперь-то понимала, это было всего-навсего легкое, несерьезное увлечение, не идущее ни в какое сравнение с той страстью, что она испытывала к Рамону Мачадо.

— Рамон, милый мой, я все понимаю, ты можешь на меня положиться. Я не буду больше задавать глупых вопросов.

— Я уже доверил тебе свою жизнь. Ведь ты была первой, к кому я обратился за помощью.

— И я горжусь этим. И поскольку ты испанец и при этом дорогой для меня человек, отец моего ребенка, я тоже чувствую себя во многом испанкой. Я хочу помочь тебе всем, чем только могу.

— Да. Я понимаю. И я как раз думал о нашем ребенке. — Протянул руку и дотронулся до ее живота; рука была твердой и холодной. — Я хочу, чтобы мой сын родился в Испании; тогда он тоже будет испанцем и сможет с полным правом унаследовать титул.

Это заявление застигло ее врасплох. Она была абсолютно уверена, что будет рожать в Лондоне. Ее гинеколог уже зарезервировал за ней место в одном из родильных домов.

— Ты выполнишь мою просьбу, Белла? Ты согласна, чтобы наш сын был настоящим испанцем? — он спросил так, что все сомнения улетучились.

— Да, конечно, любимый. Я сделаю все, что ты хочешь. — Она нагнулась и поцеловала его. Затем пристроилась рядом на подушке, очень осторожно, чтобы не потревожить его раны. — И если ты хочешь, чтобы я рожала в Испании, нам нужно все это как следует устроить.

— Я уже все продумал, — признался он. — В окрестностях Малаги есть превосходная частная клиника. Мой друг, он работает в управлении нашего банка в Малаге, подыщет нам квартиру с горничной. Я уже договорился о своем переводе в управление, так что когда ребенок появится на свет, я буду рядом с тобой.

— Все это очень здорово, — согласилась она. — Но если уж ты выбираешь место, где родится наш ребенок, тогда я буду решать, где мы поженимся, когда, наконец, сможем это сделать. Это будет по-честному, разве не так? Он улыбнулся.

— Да, это будет по-честному.

— Я хочу, чтобы мы поженились в Велтевердене. В поместье есть старая церковь; построили для рабов сто пятьдесят лет тому назад. Моя бабушка распорядилась, чтобы ее полностью отреставрировали и обновили к свадьбе моего брата Гарри. Знаешь, там так красиво, и бабушка велела все наполнить цветами для Гарри и Холли. А у меня на свадьбе будут лилии. Некоторые считают, что они не приносят счастья, но это мои любимые цветы, и к тому же я не суеверная, ну, во всяком случае, не очень суеверная…

Он терпеливо слушал ее болтовню, время от времени поддакивая и дожидаясь подходящего момента для очередного хода; вскоре она сама предоставила ему удобный случай.

— Но, Рамон, дорогой мой, нас уже сильно поджимает время. Бабушке понадобится минимум шесть недель для того, чтобы все подготовить, а к тому времени я уже не буду пролезать в двери. И когда пойду к алтарю, впору будет играть не свадебный марш, а песенку «Слоненок на прогулке».

— Нет, Белла, — возразил он. — На свадьбе ты будешь стройной и прекрасной — потому что уже не будешь беременной.

Она резко приподнялась и села в постели.

— Что ты хочешь этим сказать, Рамон? Что-то случилось?

— Да. Ты угадала. Боюсь, что моя новость тебя не обрадует. Я получил известие от Натали. Она все еще во Флориде. Она заупрямилась, и все дело застопорилось.

— Ах, Рамон!

— Мне это столь же неприятно, как и тебе. Я делаю все, что от меня зависит, поверь мне.

— Я ненавижу ее, — прошептала она.

— Да, иногда у меня возникает такое же чувство. Но, в конце концов, здесь нет ничего ужасного, это всего лишь маленькое неудобство. Ведь мы в любом случае поженимся, и все будет так, как ты хочешь — и маленькая церковь для рабов, и твои любимые лилии. Просто наш сын родится до того, как все это произойдет.

— Рамон, обещай мне, поклянись, — что мы поженимся, как только ты будешь свободен.

— Клянусь.

Изабелла вновь улеглась рядом с ним, положила голову на его здоровое плечо и уткнулась в него лицом, чтобы скрыть всю степень своего разочарования.

— Я ее ненавижу, но тебя я очень люблю, — призналась она, и на губах Района промелькнула мрачная самодовольная ухмылка; но, увы, незамеченная.

* * *

Рана приковала его к постели на целую неделю, и у них было много времени для разговоров. Белла рассказала Району о Майкле, и ей польстил тот интерес, который он проявил к брату.

Она долго расписывала ему достоинства Майкла и их особые, доверительные отношения. Рамон слушал и понемногу вытягивал из нее все новые и новые сведения. С ним было так просто разговаривать. Он казался ей продолжением ее самой. Незаметно для себя перешла на другие темы, рассказала о других членах семьи, о том, что скрывалось за тем блестящим фасадом, который выставлялся на всеобщее обозрение: об их семейных тайнах, слабостях и скандалах, о разводе Шасы и Тары. Даже упомянула о некоей давней и темной истории, согласно которой ее бабушка будто бы когда-то произвела на свет незаконнорожденного сына где-то в глуши южноафриканских пустынь.

— Разумеется, все это только слухи, никто никогда не пытался этого доказать. И я не думаю, что у кого-то хватило бы смелости попытаться. Бабушка — это страшная сила. — Рассмеялась. — Это еще слабо сказано. И тем не менее тогда, в двадцатые годы, с ней определенно была связана какая-то очень сомнительная история.

В конце концов Рамон вновь перевел разговор на Майкла.

— Если он сейчас здесь, в Лондоне, почему бы тебе нас не познакомить? Ты что, стыдишься меня?

— Ой, а можно? Мне в самом деле можно привести его сюда, Рамон? Я ему немного рассказывала о тебе, о нас.

Знаешь, он очень хочет познакомиться с тобой, и я уверена, что он тебе понравится. Он единственный милый и приятный человек из всех Кортни. Что же касается всех остальных… — Она комично закатила глаза.

Майкл заявился с бутылкой отцовского бургундского под мышкой.

— Сначала я хотел принести цветы, — объяснил он, — но потом решил захватить с собой что-нибудь более полезное.

Они с Районом пожали руки, в то же время внимательно изучая друг друга. Изабелла, в свою очередь, взволнованно наблюдала за ними, надеясь, что они друг другу понравятся.

— Как твои ребра? — спросил Майкл.

Изабелла сказала ему, что Рамон упал с лошади и сломал три ребра.

— Твоя сестра держит меня под замком. В сущности, у меня нет ничего такого, чего нельзя было бы вылечить стаканом этого прекрасного бугрундского. — Рамон буквально излучал то особое очарование и обезоруживающее дружелюбие, против которых устоять не мог никто. Изабелла почувствовала огромное облегчение. Было ясно, что два самых дорогих и важных для нее человека легко найдут общий язык.

Она взяла бургундское и пошла на кухню за штопором. Когда вернулась с открытой бутылкой и двумя бокалами, Майкл сидел на стуле возле кровати, и оба были уже целиком поглощены разговором.

— В нашем банке мы получаем твою газету «Голден Сити Мейл», авиапочтой, — говорил ему Рамон. — Больше всего мне нравятся в ней статьи, посвященные финансовым и экономическим вопросам.

— А, так, значит, ты занимаешься банковским делом, — кивнул Майкл. — Белла мне об этом не рассказывала.

— Да, я работаю на коммерческий банк. Мы специализируемся на странах Африки южнее Сахары. — И они тут же принялись обсуждать проблемы этого региона Белла сбросила туфли, закатала штанины джинсов и пристроилась на кровати рядом с Рамоном. Она не принимала участия в разговоре, но слушала очень внимательно.

Прежде она понятия не имела, что Рамон так прекрасно разбирается в африканских делах и реалиях, что он настолько глубоко знает людей, места и события, из которых складывалась красочная и причудливая мозаика ее родины. По сравнению с этой дискуссией, все ее предыдущие разговоры с ним казались поверхностными и банальными. Сейчас, слушая, она узнавала все новые и новые факты и открывала для себя идеи, которые никогда раньше не приходили ей в голову.

Судя по всему, знания Рамона произвели на Майкла не меньшее впечатление, чем на нее. Было очевидно, что ему доставляет истинное наслаждение оттачивать свои представления и убеждения на столь сильном и в то же время доброжелательном оппоненте.

Было уже далеко за полночь; принесенная Майклом бутылка вина давно опустела, так же, как и вторая, которую Изабелла извлекла из своих скромных кухонных запасов. Вся спальня насквозь пропиталась дымом сигарет «Кэмел»; наконец, она взглянула на часы и воскликнула:

— Тебя приглашали всего-навсего на бокал вина, Микки, а вы уже выдули две бутылки, к тому же Рамон все еще болен. Так что пора и честь знать. — И принесла его пальто.

Помогала ему влезть в рукава, когда Рамон, приподнявшись с постели, негромко произнес:

— Если уж ты решил сделать серию интервью с политэмигрантами, то твоя коллекция будет неполной без Рейли Табаки.

Микки печально усмехнулся.

— Я бы отдал душу дьяволу, чтобы добраться до этого таинственного Табаки. Увы, это просто невозможно; как выражался старик Редьярд, «куда по утрам уходит туман, найдешь там его следы».

— Мне приходилось встречаться с ним в нашем банке по служебным делам. У нас есть досье на всех наших клиентов. Может быть, мне удастся устроить вашу встречу, — небрежно сказал Рамон; Майкл замер, еще не надев пальто, и потрясенно уставился на него.

— Я уже пять лет разыскиваю его. Если бы тебе удалось…

— Позвони мне завтра, часов в двенадцать. Я попробую что-нибудь придумать.

В дверях Майкл поцеловал Изабеллу.

— Насколько я понимаю, домой ты сегодня не собираешься?

— А я и так дома. — Она чмокнула его в щеку. — Я временно поселилась на Кадогэн-сквер лишь для того, чтобы ты не сразу обо всем догадался, но теперь, я думаю, это уже ни к чему.

— Твой Рамон потрясный мужик, — заявил Майкл, и она совершенно неожиданно почувствовала острый приступ ревности, как будто другая женщина пыталась претендовать на внимание Рамона. Постаралась избавиться от этого наваждения, но тщетно. За всю жизнь это было первым нехорошим чувством по отношению к Микки; она вернулась в спальню, но оно все никак не проходило, более того, еще усилилось, когда Рамон произнес:

— Знаешь, а твой брат мне очень понравился. Он один из тех незаурядных личностей, что встречаются весьма редко.

Ей стало стыдно за свои недобрые чувства к Микки. Ну как она могла хоть на секунду усомниться, что Рамон самый настоящий мужчина, без всяких отклонений. Конечно, Майкл понравился ему благодаря своему обаянию и острому уму, и еще потому, что он ее брат — и все же, все же это грязное, подленькое чувство не покидало ее.

Она наклонилась над кроватью и поцеловала Рамона с такой страстью, что даже сама удивилась. Он на мгновенье оторопел, но его губы тут же распахнулись ей навстречу, их языки сплелись, обволакивая друг друга, как два скользких спаривающихся угря.

В конце концов она оторвалась от него и пристально посмотрела ему в лицо.

— Ты, значит, неделями шляешься где-то по Европе, я тут изнываю вся, а когда ты возвращаешься, то валяешься без толку в постели и только лопаешь и спишь, — упрекнула его голосом, севшим от охватившего ее желания. — И тебе абсолютно наплевать на свою няньку или, точнее, прислугу. Ну что же, мистер Рамон, заявляю вам со всей ответственностью, что сегодня день получки и я намерена потребовать с вас плату за все это время.

— Тебе придется мне немного помочь.

— Лежи спокойно. Не двигайся. Это приказ. Мы сами обо всем позаботимся.

Она приподняла одеяло, сунула руку, и ее голос превратился в томное воркование.

— Мы обо всем позаботимся с ним вдвоем. А ты ни во что не вмешивайся.

Потом осторожно взобралась на него, стараясь не задеть перебинтованной груди. Когда член оказался внутри нее, Белла увидела в зеленом зеркале глаз Рамона отражение своего собственного желания и почувствовала, как все ее сомнения разом улетучились. Он принадлежал ей, и только ей.

Потом она лежала, прижавшись к его здоровому плечу, умиротворенная и счастливая, и они лениво переговаривались в темноте, балансируя на тонкой грани между сном и бодрствованием. Когда он снова упомянул Майкла, ей стало совестно за свои недавние подозрения. Было так хорошо и так покойно, она доверяла Рамону, как самой себе. Ей захотелось все ему объяснить, поделиться своими переживаниями.

— Бедный Микки, я и не подозревала, как он страдал все эти годы. Я была самым близким ему человеком, и тем не менее даже я ничего не знала. И только несколько дней назад, и то совершенно случайно, я узнала, что он гомосексуалист…

Эти слова слетели с губ прежде, чем она успела их остановить, и Изабелла вдруг ужаснулась тому, что сделала. Микки доверился ей, а она… Содрогнулась, ожидая реакцию Рамона. Однако услышала совсем не то, чего ожидала услышать.

— Да, — спокойно подтвердил он. — Я догадался. Есть определенные признаки, по котором нельзя ошибиться. Я знал это уже через полчаса после его прихода.

Она почувствовала огромное облегчение. Рамон сам догадался, значит, можно не упрекать себя в предательстве.

— И тебя это не отталкивает?

— Абсолютно, — заверил Рамон. — Многие из них весьма талантливые, творческие и умные люди.

— Да-да, Майкл именно такой. Сначала я была шокирована, но теперь мне на это наплевать. Я по-прежнему его очень люблю. И все же я беспокоюсь, как бы его не привлекли к суду за такие дела.

— Ну, не думаю, что в наше время такое возможно. Общество уже признало…

— Ты не понимаешь, Рамон. Майкл предпочитает черных, а живет он в Южной Африке.

— Это другое дело. Тогда у него в самом деле могут быть неприятности.

* * *

Майкл позвонил из телефонной будки на Флит стрит без нескольких минут двенадцать; Рамон поднял трубку уже на втором звонке.

— У меня для тебя хорошие новости. Рейли Табака в Лондоне, и он знает о тебе. Это ты в шестидесятом году написал серию статей под заголовком «Ярость»?

— Да, шесть статей для «Мейл»; из-за них газета была запрещена службой безопасности.

— Ну так вот, Табака их читал, и они ему понравились. Он согласился с тобой встретиться.

— Боже мой, Рамон. Я просто не знаю, как тебя благодарить. Это самый чудесный случай…

Рамон бесцеремонно оборвал его излияния.

— Он встретится с тобой сегодня вечером, но на определенных условиях.

— Я готов принять любые.

— На встречу ты придешь один. Разумеется, без оружия, и никаких магнитофонов или фотоаппаратов. Он не хочет, чтобы его снимали или записывали голос. На Шепард Буш есть небольшая пивная. — Он продиктовал Майклу адрес. — Ты должен быть там сегодня в семь. В руках у тебя будет букет гвоздик. Тебя встретят и проводят к нему.

— Отлично, я все понял.

— И еще одно условие. Табака хочет прочесть запись этого интервью, прежде чем ты его опубликуешь.

Майкл замолчал на пять долгих секунд. Это требование противоречило всем его журналистским принципам. Оно было равносильно цензуре и бросало тень на профессиональную репутацию. Тем не менее, ценой этому было интервью с одним из самых неуловимых людей во всей Африке.

— Хорошо, — скрепя сердце согласился он. — Я дам прочесть текст. — Затем голос повеселел. — За мной должок, Рамон. Завтра вечером я зайду к тебе и обо всем расскажу.

— Не забудь прихватить бутылку.

Не теряя ни минуты, Майкл помчался обратно на Кадогэн-сквер. Добравшись до телефона, он тут же отменил все остальные встречи, назначенные на этот день, и принялся разрабатывать план предстоящего интервью. Задача перед ним стояла не из легких. Вопросы должны были быть прямыми и нелицеприятными, но в то же время важно было не обидеть Табаку, чтобы у того не пропало желание беседовать. Нужно было продемонстрировать искренность и понимание и одновременно должную суровость, ибо он имел дело с человеком, намеренно вступившим на путь насилия и жестокости. Чтобы внушить ему доверие, вопросы должны звучать сдержанно и нейтрально, но при этом заставлять его полностью раскрываться. Больше всего он не хотел, чтобы интервью вылилось в пересказ бесчисленных радикальных лозунгов и упражнения в революционной риторике.

«Термин „террорист“ обычно обозначает человека, который в каких-либо политических целях совершает акт насилия против гражданского объекта, и при этом существует высокая вероятность гибели или ранения невинных людей. Согласны ли вы с таким определением, и если да, то можно ли назвать „Умконто ве Сизве“ террористической организацией?»

Это должно было стать первым вопросом; Майкл закурил новую сигарету и еще раз просмотрел напечатанный текст.

«Пожалуй, сойдет». Это называется сразу взять быка за рога, правда, формулировку можно было бы слегка отшлифовать. Он продолжил работу и к половине шестого смог подготовить двадцать вопросов, которые в целом его устроили. Подкрепился бутербродом с копченой лососиной, выпил бутылку «Гиннесса», еще раз пробежал глазами свои наметки и немного порепетировал.

Затем накинул плащ, пошел на угол к цветочному киоску и вооружился букетом гвоздик. Моросил мелкий противный дождь. Он поймал такси на Слоун стрит.

В пивной было душно; воздух буквально пропитался испарениями, исходившими от разгоряченных человеческих тел. Влага осаждалась на грязных оконных стеклах и сползала вниз радужными ручейками. Майкл выставил перед собой гвоздики на всеобщее обозрение, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь сизую пелену табачного дыма. Не прошло и минуты, как аккуратно одетый индус, в синем шерстяном костюме-тройке, отошел от стойки бара и протиснулся сквозь толпу к тому месту, где он стоял.

— Мистер Кортни, меня зовут Гован.

— Вы из Наталя. — Майкл узнал характерный акцент.

— Из Стангера. — Незнакомец улыбнулся. — Но с тех пор прошло уже шесть лет. — Он посмотрел на плащ Майкла. — Кажется, дождь уже кончился? Хорошо, тогда мы можем идти. Это недалеко.

Проводник быстро зашагал вниз по оживленной улице. Через сотню ярдов он резко повернул в узкий боковой переулок и еще более ускорил шаг. Майклу, чтобы не отстать, пришлось перейти на рысь. Когда они дошли до поворота, он уже изрядно запыхался.

— Чертовы сигареты — пора с этим завязывать. Гован свернул за угол и внезапно остановился. Майкл раскрыл было рот, но Гован стиснул его руку, давая знак молчать. Пять минут они простояли, не двигаясь с места. Только убедившись, что за ними нет слежки, Гован ослабил свою хватку.

— Я вижу, вы мне не доверяете, — Майкл улыбнулся и бросил гвоздики в урну с надписью, грозившей всевозможными карами тем, кто мусорит на улице.

— Мы никому не доверяем. — Гован двинулся дальше. — Особенно бурам. Они каждый день придумывают какую-нибудь новую гадость.

Через десять минут они вновь остановились, теперь уже напротив современного многоквартирного дома, на широкой, хорошо освещенной улице. Несколько «мерседесов» и «ягуаров» были припаркованы у тротуара. Газон в небольшом скверике у парадного подъезда тщательно подстрижен. По всему было видно, что они находятся в весьма фешенебельном жилом районе.

— Здесь мы с вами расстанемся, — сказал Гован. — Входите. В холле вас встретит привратник. Скажите ему, что вы гость мистера Кендрика, проживающего в пятьсот пятой квартире.

Холл полностью соответствовал фасаду здания: пол из итальянского мрамора, обитые деревом стены и позолоченные двери лифта. Привратник в красивой униформе сердечно приветствовал его.

— Разумеется, мистер Кортни, мистер Кендрик ждет вас. Поднимитесь, пожалуйста, на пятый этаж.

Когда двери лифта распахнулись, перед ним возникли двое неулыбчивых молодых людей с темным цветом кожи.

— Следуйте за нами, мистер Кортни.

Его повели по ковровой дорожке к 505-й квартире, открыли перед ним дверь и вошли следом.

Когда дверь захлопнулась, они встали по обеим сторонам от него и принялись быстро, но тщательно обыскивать. Майкл с готовностью поднял вверх руки и широко расставил ноги. Пока шарили по его карманам, он профессиональным взглядом окинул помещение, в котором находился. Квартира была обставлена с большим вкусом и с большими затратами.

Наконец, его конвоиры завершили свой осмотр, и один из них распахнул двойные двери, находившиеся прямо перед ним.

— Прошу вас, — произнес он, и Майкл вошел в просторную, прекрасно обставленную комнату. Диваны и кресла были обиты кремового цвета кожей от Конноллы. Весь пол покрыт толстым шоколадного цвета ковром. Столы и бар для напитков сверкали хромом и стеклом. На стенах висели четыре большие картины кисти Хокнея из его «купального» цикла.

«Пятьдесят тысяч фунтов каждая, не меньше», — прикинул Майкл, и глаза его обратились к человеку, стоящему посередине комнаты.

Последних фотографий этого человека в природе не существовало, но Майкл, тем не менее, моментально его узнал по нечеткому газетному снимку из архивов «Мейл», сделанному в шарпевильский период, когда он впервые попал в поле зрения южноафриканской полиции.

— Мистер Табака. — Ростом тот был не ниже Майкла, где-то метр восемьдесят пять, но шире в плечах и уже в талии.

— Мистер Кортни. — Рейли Табака шагнул навстречу с протянутой рукой. Он двигался подобно боксеру, пружинисто, упруго, всегда готовый защищаться или нападать.

— У вас хороший вкус. — Майкл придал своему голосу вопросительную интонацию, и Рейли Табака слегка нахмурился.

— Эта квартира принадлежит одному из наших сторонников. Я не любитель всей этой мишуры. — Его голос был твердым и в то же время глубоким; в нем звучала та особая африканская мелодичность, которую невозможно спутать ни с чем. Несмотря на последние слова, на нем был новый с иголочки шерстяной костюм, элегантно облегавший фигуру воина. Шелковый галстук украшал изящный рисунок с мотивами Гуччи. Да, это был весьма импозантный человек.

— Я благодарю вас за предоставленную мне возможность встретиться с вами.

— Я читал ваши статьи из цикла «Ярость», — Рейли изучающе оглядывал Майкла своими черными, как оникс, глазами. — Вы понимаете мой народ. Вы честно и непредвзято описали наши надежды и устремления.

— Боюсь, что с вами согласятся далеко не все — особенно те, кто находятся сейчас у кормила власти в Южной Африке.

Рейли улыбнулся. Его зубы были ровными и белыми.

— К сожалению, то, что я смогу сообщить вам сегодня, тоже вряд ли им понравится. Но сперва не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Если можно, джин с тоником.

— Ах да, это то самое горючее, на котором работают все журналистские головы. — В голосе Рейли прозвучало нескрываемое презрение. Он подошел к бару, налил в бокал светлую жидкость из хрустального графина и впрыснул туда тоник через хромированный шланг, присоединенный к бару.

— Вы не пьете? — осведомился Майкл, и Рейли снова нахмурился.

— У меня много работы, зачем же мне туманить себе мозги? — Он взглянул на часы. — В вашем распоряжении один час, затем мне нужно будет уйти.

— Что ж, не будем терять ни минуты, — согласился Майкл. Они уселись друг напротив друга в кремовых кожаных креслах, и он приступил к делу. — У меня есть все ваши биографические данные: место и дата рождения, учеба в Уотерфордской школе в Свазиленде, ваше родство с Мозесом Гамой, а также ваше нынешнее положение в АНК. Могу я исходить из этих фактов? Рейли наклонил голову в Знак согласия.

— Термин «террорист» обычно обозначает… — Майкл повторил свое определение и заметил, как лицо собеседника исказилось от гнева.

— В Южной Африке нет и не может быть никаких невинных людей, — резко перебил он. — Идет война. И в этой войне никто не может оставаться нейтральным. Мы все в ней участвуем.

— Даже дети и старики? Даже те, что сочувствуют вашему народу, понимают его надежды и чаяния?

— Никто не может оставаться нейтральным, — повторил Рейли. — Мы все солдаты, с колыбели и до могилы. И мы все принадлежим к одному из двух лагерей: либо к угнетенным, либо к угнетателям.

— Значит, ни у кого нет выбора — ни у мужчины, ни у женщины, ни у ребенка?

— Напротив, выбор есть у каждого — стать на ту или другую сторону. Невозможно как раз уклониться от этого выбора.

— Хорошо, но ведь если, к примеру, вы взорвете бомбу в переполненном супермаркете, то при этом могут погибнуть и ваши сторонники, случайно оказавшиеся там. Будете ли вы тогда раскаиваться в содеянном?

— Чувство раскаяния революционерам чуждо; впрочем, так же, как и защитникам апартеида. Любая смерть на войне — это либо вражеские потери, либо благородная и святая жертва на алтарь нашей борьбы. И то, и другое неизбежно, более того, даже желательно.

Ручка Майкла судорожно металась по страницам блокнота, пытаясь как можно подробнее зафиксировать эти ужасающие откровения. Он был потрясен и возбужден одновременно; то, что услышал, вызывало какое-то смешанное чувство ужаса и восхищения.

Ему казалось, что беспредельная ярость этого человека вот-вот опалит его подобно тому, как пламя свечи опаляет крылья неосторожного мотылька. Он понимал, что как бы точно ни записал его слова, ему никогда не удастся воспроизвести ту неистовую страсть, с которой они произносились. Отведенный час пролетел слишком быстро, хотя Майкл старался использовать каждую секунду драгоценного времени; когда Рейли, наконец, взглянул на часы и встал, он предпринял отчаянную попытку хоть немного его продлить.

— Вы упомянули о детях, сражающихся в ваших рядах. Могу я узнать, сколько им лет?

— Я покажу вам семилетних детей, умеющих обращаться с оружием, и командиров боевых групп, которым всего десять лет.

— Вы мне их покажите? — переспросил Майкл, не веря своим ушам. — В самом деле — я могу на это рассчитывать?

Рейли пристально посмотрел на него. Судя по всему, информация, полученная им от Рамона Мачадо, была верна. Этот объект может быть полезен. При надлежащей обработке его можно превратить в стоящее орудие, годное для серьезного дела. Конечно, потребуется немало времени и усилий, чтобы довести начатое до конца, но эти затраты наверняка окупятся. Он явно принадлежит к числу тех, кого Ленин называл «полезными идиотами» и кого для начала можно заставить служить общему делу помимо их собственной воли. В дальнейшем, конечно, все будет по-иному. Сперва ему будет отведена роль лопаты или плуга, вспахивающего поле; и только потом, когда плод окончательно созреет, плуг перекуют в боевой меч.

— Майкл Кортни, — тихо произнес он, — вы внушаете мне доверие. Я считаю вас порядочным и просвещенным человеком. И если вы оправдаете мое доверие, я распахну перед вами двери в такие места, о существовании которых вы даже не подозреваете. Я проведу вас по улицам и лачугам Соуэто. Перед вами откроются сердца нашего народа — и я покажу вам наших детей.

— Когда? — выпалил Майкл, понимая, что его время неумолимо истекает.

— Скоро, — пообещал Рейли, и в этот момент они услышали стук входной двери.

— Как мне вас найти? — настаивал Майкл.

— Никак. Я сам найду вас, как только придет время.

Двойные двери гостиной распахнулись, и в комнату вошел темнокожий мужчина. Даже несмотря на то, что все мысли Майкла были заняты обещаниями, данными ему Рейли Табакой, этот человек тут же привлек внимание. Взглянув на него, Майкл испытал легкий шок. Он мгновенно узнал его даже в верхней одежде. Само имя Кендрик сразу должно было насторожить.

— А это наш гостеприимный хозяин, владелец этой квартиры, — сказал Рейли Табака и представил их друг другу. — Оливер Кендрик, Майкл Кортни.

— Я видел вас в роли Спартака, — проговорил Майкл с благоговейным трепетом в голосе. — Я трижды смотрел этот балет с вашим участием. Ваш танец. — это воплощенная мужественность и потрясающий атлетизм.

Оливер Кендрик улыбнулся, легкой пружинистой походкой танцора пересек комнату и протянул Майклу руку. Его ладонь была на удивление узкой и прохладной, кости казались хрупкими, как у птицы. Он вообще был очень похож на птицу, недаром его прозвали «Черным Лебедем». Шея была по-лебединому длинной и изящной, а глаза сияли, подобно горному озеру при лунном свете. Такое же свечение исходило и от черной глянцевой кожи.

Майкл решил, что вблизи он даже еще прекраснее, чем в романтическом свете юпитеров на театральных подмостках; у него перехватило дыхание. Танцор, не выпуская руки Майкла, повернул голову к Рейли.

— Прошу тебя, побудь с нами еще немного, — произнес он нараспев, с мелодичностью, характерной для уроженцев Вест-Индии.

— Я должен идти. — Рейли решительно покачал головой. — Я и так уже опаздываю на самолет.

Тогда Оливер Кендрик вновь повернулся к Майклу, по-прежнему держа его за руку.

— У меня был кошмарный день. Просто хочется лечь и умереть, честное слово. Не оставляй меня, Майкл. Пожалуйста, останься. Постарайся меня развлечь. Ведь ты же можешь быть очень милым и веселым, правда, Майкл?

Рейли Табака простился с ним и вышел из квартиры. Один из его людей ждал у дверей; однако к лифту они не пошли. Вместо этого он повел Рейли дальше по коридору и буквально через несколько шагов остановился перед куда менее импозантной дверью. За ней оказалась еще одна квартира, гораздо меньше первой, с простой, даже бедной обстановкой. Рейли, не останавливаясь, пересек прихожую и вошел во внутреннюю комнату; еще один из его людей, сидевших на стуле у освещенного окна, врезанного в боковую стену, привстал при его появлении.

Рейли сделал ему знак оставаться на месте и подошел к окну. Оно имело необычную форму и было похоже на высокое и узкое трюмо. Стекло было мутноватое, со слегка матовым оттенком, характерным для двусторонних зеркал, когда смотришь на них с обратной стороны.

Через него была видна спальня, столь же роскошно обставленная, как и все остальные апартаменты Оливера Кендрика. В окраске преобладали всевозможные бледные тона цвета шампиньонов и устричных раковин; атласное постельное покрывало идеально гармонировало с цветом толстого мягкого ковра. Скрытый свет струился по потолку, дрожа и переливаясь на зеркальных панелях. В нише напротив кровати красовался древний фаллический символ, вырезанный из желтого вулканического стекла, бесценная реликвия из индуистского храма.

Комната была пуста, и Рейли перевел взгляд на видеоаппаратуру; она была полностью готова к съемке, объектив камеры упирался прямо в зеркальное стекло.

Квартира и аппаратура также принадлежали Оливеру Кендрику. Он уже неоднократно предоставлял их в распоряжение Рейли. Казалось весьма странным, что столь талантливый и знаменитый человек, как Кендрик, соглашался принимать участие в подобного рода действиях. И тем не менее он не только охотно занимался этим, но и, по сути, сам предложил Рейли свою аппаратуру и собственные услуги. Причем проявлял неподдельный энтузиазм и изобретательность, не позволявшие сомневаться в том, что такие вещи явно приходились ему по вкусу. Единственное, что он требовал в качестве вознаграждения, так это копии видеофильмов и фотографий, которые присоединял к своей внушительной коллекции. Сама видеоаппаратура была высочайшего профессионального класса. Качество съемки всегда производило на Рейли большое впечатление, даже невзирая на царивший в спальне полумрак.

Табака вновь посмотрел на часы. Он мог спокойно предоставить все остальное своим телохранителям. Они уже много раз проделывали это. Однако какое-то извращенное любопытство удерживало его на месте. Прошло почти полчаса, прежде чем дверь спальни распахнулась. Они увидели Кендрика и Майкла Корни. Оба помощника быстро заняли свои рабочие места, один у видеомагнитофона, а другой у большой черной «хассельбладской» фотокамеры на треноге. Она была заряжена монохромной театральной пленкой чувствительностью 3000 АСА, позволявшей делать четкие снимки при самом слабом освещении.

Двое в соседней комнате обнялись и поцеловались взасос; это был долгий, страстный поцелуй; видеомагнитофон издавал легкое электрическое жужжание. Гораздо громче хлопал затвор объектива «Хассельблада»; в тихой затемненной комнате щелчки его звучали подобно револьверным выстрелам.

Когда белый человек уже лежал на устричного цвета атласном покрывале в ожидании своего партнера, Кендрик, совершенно обнаженный, подошел к прозрачному зеркалу. Он делал вид, что рассматривает свое тело, хотя на самом деле нарочно демонстрировал его людям, смотревшим из-за зеркала. Долгие часы, проведенные у балетного станка, чрезвычайно развили мускулатуру. Икры и бедра казались непропорционально массивными.

Он вызывающе пялился в зеркало, бриллиантовые серьги в мочках ушей тускло поблескивали, он медленно поворачивал голову на длинной лебединой шее, принимая театральные позы. Затем провел кончиком языка по внутренней кромке раздвинутых губ и посмотрел через замутненное зеркало прямо в глаза Рейли. Это был самый похотливый, самый сладострастный жест, который тот когда-либо видел, и при этом в нем было что-то настолько недоброе и порочное, что на мгновение заставило содрогнуться даже Табаку. Кендрик отвернулся от зеркала и лениво, не торопясь, пошел к кровати. Его бархатные черные ягодицы мерно раскачивались в нарочито жеманной, семенящей походке, и человек на кровати протянул к нему руки, раскрывая свои объятия.

Рейли отвернулся и быстро вышел из квартиры. Он спустился на лифте и шагнул в бодрящую вечернюю прохладу. Поплотнее запахнул пальто и глубоко вдохнул чистый, олодный воздух. Затем, решительно тряхнув головой, зашагал прочь уверенным, размашистым шагом человека, которого ждут неотложеные дела.

Когда Майкл покинул Лондон, он увез с собой и частичку той особой радости, что наполняла жизнь Изабеллы все эти последние недели.

Она доставила его в Хитроу.

— У меня такое чувство, будто мы только и делаем, что прощаемся, Микки. Мне будет так не хватать тебя, впрочем, так же, как и всегда.

— Увидимся на твоей свадьбе.

— До свадьбы, судя по всему, будут еще крестины, — заявила она; он отстранился и пристально посмотрел на нее.

— Ты мне ничего не говорила об этом.

— Это все из-за его жены. В конце января мы переезжаем в Испанию. Рамон хочет, чтобы ребенок родился именно там. Он должен признать его своим в соответствии с испанскими законами.

— Я хочу, чтобы ты регулярно сообщала мне, где ты находишся, — и не забывай о своем обещании.

— Не беспокойся, если мне понадобится помощь, я в первую очередь обращусь к тебе.

Уже в дверях зала вылета Майкл оглянулся и послал сестре воздушный поцелуй. Когда он скрылся за ними, ее охватило острое чувство одиночества.

Впрочем, оно быстро испарилось на ярком иберийском солнце.

Рамон приглядел квартиру в крохотной рыбацкой деревушке на побережье в нескольких милях от Малаги. Она занимала два верхних этажа дома и имела широкую мощеную террасу, с которой открывался великолепный вид на голубое Средиземное море поверх верхушек прибрежных сосен. Днем, когда Рамон был в банке, Изабелла в своем самом эфемерном бикини лежала в защищенном от холодного ветра уголке террасы и писала последние главы диссертации, а солнце тем временем придавало ее лицу и телу темно-янтарный цвет. Как и каждый, кто родился в Африке, она обожала солнце, и ей ужасно не хватало его все эти проведенные в Лондоне годы.

Рамону приходилось столь же часто отлучаться по делам своего банка, как во время их жизни в Лондоне. Она люто ненавидела все эти поездки, однако в промежутках между ними нередко выпадали счастливые дни, которые они проводили вместе. В Малаге он не был перегружен работой, так что часто приходил из банка сразу после полудня, и они отправлялись в самые укромные и безлюдные местечки на побережье или в какой-нибудь из тихих ресторанчиков, где подавали местные морские деликатесы и вина.

Его рана полностью зажила.

— Неудивительно, ведь за мной ухаживала медсестра такой высокой квалификации, — заявил он ей. Осталось только два шрама, на груди и спине, два гладких, розовых рубца, отчетливо видных на фоне темной кожи. Его загар в целом был гораздо темнее, чем у нее; тело по цвету напоминало лоснящееся красное дерево. Этот загар являл собой разительный контраст его зеленым глазам, которые казались еще светлее и ярче.

Когда Рамон был в отъезде, Изабелла оставалась в обществе Адры.

Она понятия не имела, где Рамон ее отыскал. Тем не менее, его выбор оказался на редкость удачным, ибо Адра Оливарес превосходно заменяла ей няню. В каком-то смысле даже превзошла свою предшественницу, так как не была столь болтлива, назойлива и любопытна, как та.

Адра была хрупкой на вид, но в то же время физически крепкой женщиной лет сорока с небольшим. У нее были блестящие черные волосы с несколькими седыми прядями; она собирала их сзади в пучок размером с крикетный мяч, который красовался на затылке. Темное лицо выглядело суровым, и в то же время его не покидала добрая, ласковая улыбка. Больше всего внимание Изабеллы привлекали ее руки; загорелые, сильные, с широкими ладонями, словно специально созданные для всякого рода тяжелой работы, они моментально становились быстрыми и легкими, когда она готовила или гладила белье Изабеллы, доводя его до безукоризненной, хрустящей чистоты; они были нежными и бесконечно заботливыми, когда массировали ноющую спину Изабеллы или смазывали ее большой загорелый живот оливковым маслом, чтобы мышцы сохраняли упругость, а кожа осталась гладкой и молодой, без растяжек, часто появляющихся после родов.

Помимо всего прочего, она взялась обучать Изабеллу испанскому языку, и они быстро достигли столь впечатляющих результатов, что удивили даже Района. Уже через месяц Изабелла без труда читала местные газеты, свободно беседовала с водопроводчиком и телевизионным мастером и активно поддерживала Адру, когда та торговалась на рынке с неуступчивыми продавцами.

Адра любила расспрашивать Изабеллу о ее семье и об Африке, однако о себе говорила очень неохотно. Изабелла долгое время полагала, что она местная, пока однажды утром не нашла в их почтовом ящике среди прочей корресподенции конверт, адресованный Адре; штамп и марка свидетельствовали о том, что он был отправлен из Гаванны.

Когда она спросила: «Это от мужа или от родных, Адра? Кто тебе пишет с Кубы?» — женщина была немногословна.

— Это от знакомых, сеньора. Мой муж давно умер. — И в течение всего этого дня была замкнута и неразговорчива. Она вновь обрела душевное равновесие лишь к концу недели, и с тех пор Изабелла тщательно избегала всяких упоминаний о кубинском письме.

По мере того, как неделя пробегала за неделей, и время, когда Изабелла должна была разрешиться от бремени, приближалось, Адра все с большим нетерпением ожидала это событие. Она приняла активное участие в приготовлениях Изабеллы, в частности, в подборе вещей для новорожденного. Первый вклад был сделан Майклом. Из Йоханнесбурга авиапочтой прибыла посылка с набором: шесть детских простынок и наволочек из чистейшего хлопка, окантованных шелковой голубой ленточкой, и пара изящных шерстяных кофточек. Каждый день Изабелла пополняла свою коллекцию, а Адра всячески ей в этом помогала. Вдвоем они обшарили всю округу в радиусе часа езды на «мини», не пропустив ни одного магазина, где можно было хоть что-то приобрести из детской одежды.

Каждый раз, когда Рамон возвращался из своих деловых поездок, он обязательно привозил что-нибудь из детских вещей. И хотя они зачастую скорее подходили для подростка, чем для новорожденного, его забота так трогала Изабеллу, что ей не хватало духу указать ему на это несоответствие. Однажды он привез детскую коляску, размеры, ходовая часть и сверкающая полировка которой сделали бы честь заводам «роллс-ройса». Адра подарила Изабелле шелковое платье для крестин; она сама сшила его и отделала старинными кружевами, которые, по ее словам, когда-то украшали свадебное платье ее бабки. Изабелла так расчувствовалась, что не выдержала и разрыдалась. Вообще по мере приближения родов она плакала все чаще и чаще и все больше тосковала по Велтевердену. Когда разговаривала по телефону с отцом или бабушкой, ей стоило огромных усилий удержаться от того, чтобы не сболтнуть лишнего о Рамоне или ребенке. Они-то думали, что она просто-напросто уединилась в Испании, чтобы спокойно закончить свой научный труд.

Несколько раз, до того, как беременность не стала тому препятствием, Рамон просил ее выполнить кое-какие поручения во время его отсутствия. Каждый раз нужно было просто слетать в какое-либо место в Европе, Северной Африке или на Ближнем Востоке, встретиться там с кем-либо, получить конверт или небольшую посылку и вернуться с этим домой. Когда она летала в Тель-Авив, то пользовалась своим южноафриканским паспортом, а в Бенгази и Каире предъявляла британский паспорт. Все эти поездки занимали не более суток, ничего интересного во время них не происходило, но они давали ей свежие впечатления, а кроме того, прекрасную возможность сделать покупки для ребенка. Неделю спустя после ее поездки в Бенгази там произошел военный переворот под руководством полковника Муаммара аль-Каддафи, свергнувший короля Идриса I и уничтоживший монархию; Изабелла была потрясена, когда осознала, что едва не оказалась застигнута революцией вместе со своим будущим ребенком. Рамон полностью разделял ее беспокойство и пообещал не обращаться к ней впредь с подобными просьбами до рождения ребенка. Она ни разу не спросила его, связаны ли ее путешествия с банковскими делами или же с другой, тайной стороной его жизни.

Раз в неделю она ходила на осмотр в клинику, которую также подобрал для нее Рамон. Адра всегда сопровождала ее. Гинекологом был учтивый и предупредительный испанец с суровым аристократическим лицом и бледными искусными руками, приятно холодившими кожу, когда он ее осматривал.

— Все идет как нельзя лучше, сеньора. Природа делает то, что ей положено, а вы молоды, здоровы и полностью готовы к родам.

— Это будет мальчик?

— Разумеется, сеньора. Прелестный здоровый мальчик. Я лично вам это обещаю.

Клиника размещалась в старинном мавританском дворце; его реставрировали, обновили, и теперь это было великолепное медицинское учреждение, оснащенное самой современной аппаратурой. После того, как врач устроил для нее что-то вроде экскурсии по клинике, Изабелла в очередной раз убедилась в мудрости принятого Районом решения. Несомненно, это лучшее из всего, что можно было найти во всей округе.

Во время одного из таких визитов в клинику, когда осмотр уже закончился и Изабелла одевалась за занавеской, она невольно подслушала разговор между врачом и Адрой, которые обсуждали ее состояние в приемной. К этому времени Изабелла уже достаточно овладела испанским, чтобы понять, что разговор касался весьма специфичных медицинских вопросов, понятных только профессиональному медику. Ее это удивило.

На пути домой остановила машину у одного из прибрежных ресторанчиков и, по заведенному обычаю, заказала мороженое в шоколаде для них обеих.

— Я слышала твою беседу с доктором, Адра, — заговорила Изабелла со ртом, набитым мороженым. — Ты, наверное, когда-то была медицинской сестрой; ты так хорошо во всем этом разбираешься — знаешь столько разных непонятных слов.

И вновь столкнулась с той же странной, враждебной реакцией своей собеседницы.

— Я слишком глупа для этого. Я простая служанка, — резко заявила та и погрузилась в угрюмое молчание, из которого Изабелла не смогла ее вывести.

По расчетам врача ребенок должен был родиться в первой неделе апреля, и она ускорила работу над диссертацией, чтобы закончить ее к этому времени. В последний день марта отпечатала последние страницы и отправила свой труд в Лондон. Никак не могла решить, что же у нее, в конце концов, получилось — полная чепуха или же поистине гениальное произведение. Теперь задним числом ей без конца мерещились всевозможные упущения, ошибки, которые можно было бы исправить, и дополнения, которые стоило бы внести.

Тем не менее, через неделю получила ответ из университета с приглашением прибыть для защиты диссертации на заседание ученого совета факультета.

— Им понравилось, — ликовала она, — конечно, понравилось, иначе они не стали бы тратить на меня время.

Несмотря на надвигающиеся роды, Изабелла на три дня слетала в Лондон. Защита прошла даже успешнее, чем она ожидала, но обратно в Малагу вернулась совершенно измотанной.

— Они обещали сообщить свое решение как можно скорее! — сказала Рамону. — Но, думаю, все будет в порядке — тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.

Она взяла с Рамона торжественное обещание с этой минуты не оставлять ее одну. Так что в ту ночь лежала в его объятиях под тонкой простыней, оба были нагие; лунный свет падал на них через широко открытую дверь, ведущую на террасу, с моря дул легкий ветерок, когда ее разбудили первые схватки.

Она лежала тихо, решив до поры до времени не будить его, и считала секунды между спазмами; чувствовала беспредельное удовлетворение от того, что этот долгий, захватывающий процесс вступает в свою заключительную фазу. Когда же, наконец, разбудила Рамона, тот проявил в высшей степени похвальную заботливость, в одной пижаме помчавшись на нижний этаж, чтобы позвать Адру, которая спала в комнате для прислуги.

Чемодан Изабеллы был заблаговременно собран, и они втроем забрались в «мини». Изабелла в гордом одиночестве расположилась на крохотном заднем сиденье, Рамон сел за руль, и вскоре они были уже в клинике.

Как и предсказывал врач, все прошло быстро и гладко. Хотя ребенок оказался довольно крупным, а таз у Изабеллы был относительно узкий, тем не менее, обошлось без каких-либо осложнений. Когда врач, стоя между ее раздвинутыми коленями, велел ей предпринять последние усилия, она вложила все свои силы в этот завершающий рывок и, почувствовав, как что-то огромное, скользкое выплескивается из нее наружу, издала победный торжествующий крик.

Она нетерпеливо приподнялась на одном локте и смахнула набухшую от пота прядь волос, которая лезла ей в глаза.

— Ну что? Мальчик?

Врач высоко поднял худенькое, мокрое, красное тельце, и все рассмеялись, услышав возмущенный крик новорожденного, его первый крик.

— Убедитесь сами. — Врач, все еще держа младенца за щиколотки, повернул его так, чтобы Изабелла могла получше рассмотреть.

Лиловое лицо ребенка было все в пухлых складках, веки плотно закрыты. Густые иссиня-черные волосы влажными прядями прилипали к головке, а его пенис величиной с половину ее указательного пальца гордо торчал на всеобщее обозрение; с точки зрения Изабеллы, правда, несколько пристрастной, это была весьма внушительная эрекция.

— Мальчик! — ахнула она и затем произнесла несколько раз, как зачарованная: — Мальчик и настоящий Кортни!

Изабеллу полностью застигла врасплох та неистовая сила, с которой материнский инстинкт нахлынул на нее, когда первенца приложили к груди и он стиснул своими маленькими упругими деснами набухший сосок и дернул за него с какой-то животной страстью, тут же сочувственно отозвавшейся в ее растянутой матке и заставившей ощутить куда более глубокую, первобытную боль в самой глубине сердца.

Это было самое прекрасное существо из всех, к кому она когда-либо прикасалась, столь же прекрасное, как и его отец. В те первые дни она просто не могла наглядеться на него, часто вставала по ночам, наклонялась над колыбелью и разглядывала при лунном свете крохотное личико; или, когда он сосал ее грудь, разжимала его розовые кулачки и изучала каждый прелестный маленький пальчик с почти религиозным благоговением.

«Он мой. Он принадлежит только мне», — снова и снова повторяла она, словно не в силах до конца осознать происшедшего с ней чуда.

Эти первые три дня Рамон большей частью провел с ними в большой и солнечной отдельной палате клиники. Казалось, что он испытывает те же чувства по отношению к ребенку, что и она. Они вновь, как и в предшествующие месяцы, принялись обсуждать, как его назовут. В конце концов, после долгих споров, действуя методом исключения, отбросили имена Шаса и Шон с ее стороны и Хуеска и Магон со стороны Рамона и сошлись на Николасе Мигеле Рамоне де Сантьяго-и-Мачадо. Мигель представлял собой компромиссный вариант Майкла, на чем настаивала Изабелла.

На четвертый день Рамон вошел в ее палату в сопровождении трех мрачных господ в темных костюмах с солидного вида портфелями в руках. Первый оказался адвокатом, второй чиновником из Государственного регистрационного бюро, а третий местным мировым судьей.

Судья засвидетельствовал подпись Изабеллы на акте об усыновлении, согласно которому она передавала право опеки над Николасом маркизу де Сантьяго-и-Мачадо, и скрепил его официальной печатью. В свидетельстве о рождении, составленном регистратором, Рамон был указан отцом ребенка.

После того, как гости выпили по большому стакану шерри за здоровье матери и ребенка и откланялись, Рамон нежно обнял Изабеллу.

— Теперь мой титул перейдет к твоему сыну, — прошептал он.

— К нашему сыну, — прошептала она в ответ и поцеловала его. — Мои дорогие мужчины, Никки и Рамон.

Когда Рамон забрал их из клиники и привез обратно на квартиру, Изабелла пожелала лично отнести Никки наверх. Адра приготовила к их приезду большие корзины цветов. Она приняла ребенка из рук Изабеллы.

— Он мокрый. Я переменю пеленки. — И Изабелла почувствовала себя львицей, разлученной со своим детенышем.

В последующие дни между двумя женщинами развернулось скрытое, но, тем не менее, весьма острое соперничество. Хотя Изабелле и пришлось признать очевидное умение Адры обращаться с младенцем, она никак не могла смириться с любым вмешательством с ее стороны. Хотела, чтобы Никки принадлежал только ей одной, поэтому пыталась предугадать и исполнить каждое его желание раньше Адры.

Багровый оттенок, который имело лицо Никки при рождении, скоро плавно перешел в прелестный цвет, его густые темные волосы стали кудрявыми. А когда он впервые открыл глаза, они оказались точно такого же светло-зеленого цвета, как и у Рамона. Изабелла сочла это величайшим чудом, знаком особого расположения судьбы.

— Ты так же красив, как и твой отец, — сообщила она сыну, когда он сосал ее грудь. Во всяком случае, уж эту услугу Адра никак не могла оказать.

За месяцы, проведенные в этой деревушке, Изабелла стала всеобщей любимицей. Ее красота, открытость, радушие вкупе с беременностью и искренним желанием овладеть языком приводили в полный восторг местных торговцев и завсегдатаев рыночной площади.

В ответ на их настойчивые просьбы, когда Никки едва стукнуло десять дней, она уложила его в коляску и торжественно провезла через всю деревню. Это было поистине триумфальное шествие, они вернулись домой, нагруженные бесчисленными подарками и буквально оглохшие от громогласных поздравлений и похвал.

На Пасху она позвонила домой; бабушка говорила с ней весьма строгим тоном:

— Что это у тебя за дела в Испании, из-за которых ты не можешь приехать в Велтевреден?

— Бабуля, я так вас всех люблю, но это просто невозможно. Пожалуйста, не сердись.

— Любой, кто хорошо вас знает, юная леди, а я принадлежу к их числу, сразу поймет, что с вами что-то неладно, и это что-то носит брюки.

— Бабушка, ну ты даешь. Как это могло прийти тебе в голову?

— Двадцатилетний опыт, — сухо сообщила ей Сантэн Кортни-Малькомесс. — Только, ради Бога, будь поосторожнее, детка.

— Честное слово, я буду очень осторожна, — сладко пропела Изабелла, прижимая к груди свое ненаглядное чадо. «Если бы вы только знали, — подумала она. — Брюки-то он как раз не носит, во всяком случае, пока».

— Как твоя диссертация? — осведомился отец, дождавшись, наконец, своей очереди. Разумеется, она не могла, сказать ему, что уже сдала свою работу, ибо тогда лишалась главного предлога для своего пребывания в Испании.

— Почти готова, — ответила дипломатично. Собственно говоря, после рождения Никки она ни разу не вспомнила о диссертации.

— Что ж, удачи тебе. — Шаса немного помолчал. — Кстати, ты не забыла о нашем разговоре и о том, что ты мне обещала?

— Что ты имеешь в виду? — Изабелла неловко попыталась выиграть время, на самом деле прекрасно зная, что именно он имеет в виду.

— Ты обещала, что если когда-нибудь у тебя возникнут проблемы, любые проблемы, ты не станешь решать их в одиночку, а обратишься ко мне за помощью.

— Да, я это помню.

— Белла, девочка, ты уверена, что у тебя все в порядке?

— Па, у меня все прекрасно, просто замечательно, честное слово.

Он услышал, как радостно зазвенел ее голос, и с облегчением вздохнул.

— В таком случае желаю тебе счастливой Пасхи, моя умная и прекрасная дочь.

В разговоре с Майклом ей наконец-то удалось отвести душу. Они болтали в течение сорока пяти минут, она в Малаге, он в Йоханнесбурге, она подносила Никки к телефонной трубке и щекотала его, чтобы его дядя на другом конце света мог услышать счастливое гуканье.

— Когда ты собираешься вернуться домой, Белла? — спросил Майкл в конце разговора.

— К июню Рамон получит развод, это уже точно. Мы официально распишемся здесь, в Испании, а потом обвенчаемся в Велтевредене. Надеюсь, я увижу тебя на обеих церемониях.

— Нет такой силы, которая могла бы мне помешать, — заявил он.

* * *

Они отпраздновали Пасху, пообедав в своем любимом приморском ресторанчике; коляска Никки примостилась подле их столика. Жена хозяина связала ему кофточку.

Адра также была с ними. К этому времени она стала уже полноправным членом нх семьи, и на обратном пути ей было доверено катить коляску. Изабелла шла под руку с Районом. Ее переполняли материнские и супружеские чувства; никогда еще она не была так счастлива.

Когда добрались до квартиры, Адра унесла Никки, чтобы сменить ему пеленки. На этот раз Изабелла ничего не имела против.

Она опустила ставни в спальне и подошла к Рамону.

— После родов прошло уже целых три недели. И я вообще-то не стеклянная. Так что можешь не бояться меня разбить.

Но когда они приступили к делу, он обращался с ней слишком уж осторожно и бережно, что никак не отвечало ее настроению. Она так долго ждала этой минуты.

— По-моему, ты забыл, как это делается, — заявила она и перевернула его на спину. — Сейчас я вам кое-что напомню, сэр.

— Только не повреди себе что-нибудь, — беспокоился он.

— Если кто-то и повредит себе что-нибудь сейчас, так это скорее всего будешь ты, дорогой мой. Так что пристегни ремни. Даю команду на взлет.

Позже, когда комната выглядела так, будто по ней пронесся тайфун, она лежала подле него в сладостном изнеможении, их покрытые любовным потом тела слегка прилипали друг к другу, и тогда он сказал:

— На следующей неделе мне придется уехать дня на четыре.

Изабелла быстро села в постели.

— Ах, Рамон, так скоро! — запротестовала было она, но тут же поняла, что ведет себя неразумно и эгоистично.

— Ведь ты будешь звонить мне каждый день?

— Я сделаю кое-что получше. Я буду в Париже и попробую устроить так, чтобы ты приехала ко мне. И мы вместе пообедаем в «Ласерре».

— Это было бы замечательно, но как же быть с Никки?

— Ну, на то есть Адра, — ухмыльнулся Рамон. — С Никки все будет в порядке, а Адра получит его на это время в полное свое распоряжение, что, несомненно, доставит ей большое удовольствие.

— Ну, не знаю… — нерешительно проговорила она. Сама мысль о том, что хотя бы на час расстаться со своим бесценным сокровищем, приводила ее в смятение.

— Ведь это всего на одну ночь, и тебе не помешает немного расслабиться. К тому же все-таки ты нужна не только ему, но и мне, не забывай об этом.

— О мой дорогой. — Его слова тронули ее. Молока у нее было более чем достаточно. Она легко могла выжать столько, сколько понадобится Никки на время краткого отсутствия. — Конечно, я с радостью побуду с тобой. Ты прав. Никки с Адрой уж как-нибудь одну ночь обойдутся без меня. Я приеду, как только ты меня позовешь.

* * *

— Женщина родила своего щенка вот уже почти месяц назад, — хрипло прошептал генерал Джозеф Сисеро. — В чем причина задержки? Вам следовало немедленно закончить операцию. Расходы на нее и так уже превысили все мыслимые пределы!

— Позволю себе напомнить вам, генерал, что эта операция финансируется за счет средств, добытых лично мной, а не из бюджета отдела, — спокойно заметил Рамон.

Сисеро откашлялся и стал перелистывать номер «Франс Суар», который держал прямо перед лицом. Они сидели рядом в вагоне второго класса парижского метро. Сисеро вошел на станции «Конкорд» и сел возле Рамона. Оба делали вид, что не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Стук колес поезда, мчавшегося по подземному тоннелю, не позволял кому-либо подслушать их разговор. К тому же они прикрывались раскрытыми газетами, так что никто не мог видеть губ, когда они говорили. Это был один из обычных способов, которые использовали для коротких встреч.

— Я имел в виду не только чисто денежные расходы, — просипел Сисеро. — Вы потратили на эту операцию почти год, причинив тем самым невосполнимый ущерб прочей важной работе отдела.

Рамон был доволен той быстротой, с которой болезнь разрушала организм его начальника. Казалось, что с каждой их встречей Джозеф Сисеро выглядел хуже и хуже. Ему явно оставались считанные месяцы, ждать было уже не долго.

— Эти несколько месяцев работы сторицей окупятся уже в самом ближайшем будущем, а затем мы будем пользоваться плодами долгие годы и даже десятилетия.

— Ничего себе работа, — фыркнул Сисеро. — Запускать свою ложку в горшок с медом. Если вы это называете работой, что же тогда, по-вашему, развлечение, маркиз? И почему вы постоянно откладываете завершение операции?

— Если мы хотим получить от этой женщины все, что она может нам дать, то крайне необходимо дождаться, пока она сильнее привяжется к ребенку, прежде чем приступать к следующему этапу операции.

— И когда же вы приступите к следующему этапу? — осведомился Сисеро.

— Я уже приступил. Плод созрел, и его пора срывать. Все готово. Но на последней стадии мне понадобится ваша помощь. Вот почему я хотел встретиться с вами именно в Париже.

Сисеро кивнул.

— Продолжайте, — потребовал он.

И Рамон все так же спокойно и сдержанно за пять минут изложил ему свой план. Сисеро слушал, не перебивая, но в конце концов скрепя сердце вынужден был признать, что план безукоризнен. Уже в который раз за последнее время подумал, что, кажется, оставляет свой отдел в надежных руках, несмотря на первоначальное предубеждение, которое испытывал к преемнику.

— Ну что ж, — прошептал он напоследок. — Я даю согласие на эту операцию. И согласно вашему предложению я лично прослежу за развитием ситуации на месте. — Сисеро сложил газету и встал, ибо вагон, шурша обитыми резиной колесами, уже подъезжал к станции на площади Бастилии.

Когда двери открылись, он вышел на платформу и, не оглядываясь, зашагал прочь.

* * *

Извещение из Лондонского университета пришло в тот же день, сразу после отъезда Рамона. Это было срочное письмо в конверте, на котором красовался университетский герб.

«Ректор Лондонского университета и весь его учебно-преподавательский состав имеют честь поздравить Изабеллу Кортни с присвоением ей степени доктора философии нашего университета».

Изабелла немедленно позвонила в Велтевреден. Между Малагой и Кейптауном разница во времени была незначительна, и Шаса только что вернулся после игры в поло. Он даже не успел еще снять сапоги и бриджи и разговаривал с ней из кабинета на первом этаже, двустворчатые окна которого выходили прямо на игровое поле.

— Ох, и ни фига себе! — воскликнул он, когда она сообщила эту новость. Подобная, мягко говоря, нехарактерная для него реакция свидетельствовала о том, что отец доволен сверх всякой меры. — И когда же состоится торжественная церемония, моя дорогая?

— В июне или июле, не раньше. Мне придется задержаться здесь до этого времени. — Это был тот самый предлог, в котором она нуждалась.

— Ну разумеется, — с готовностью согласился Шаса. — Я обязательно приеду на церемонию.

— Ой, па, ведь это так далеко.

— Не мелите чепухи, доктор Кортни, я ни за что на свете не соглашусь пропустить такое событие. Думаю, что и твоя бабушка захочет ко мне присоединиться. — Как ни странно, но подобная перспектива не слишком ее встревожила. Ей вдруг пришло в голову, что это могло бы стать идеальной возможностью познакомить отца и бабушку с Районом и Никки. Ибо, помимо всего прочего, Сантэн Кортни-Малькомесс, оторванная от родной почвы, уже не представляла собой столь устрашающего явления, каким была, царствуя среди великолепия и незыблемых традиций Велтевредена.

Больше всего на свете в эту минуту Изабелле хотелось поделиться радостью своего успеха с Районом, но в тот вечер он так и не позвонил; не позвонил и на следующий день. К утру в четверг она уже буквально сходила с ума от беспокойства. Это было так не похоже на Рамона; обычно, когда они разлучались, он звонил ей каждый день.

Когда телефон, наконец, зазвонил, она была в крохотной кухоньке, где яростно спорила с Адрой по поводу того, сколько головок чеснока следовало положить в паэллу.

— Дай тебе волю, ты бы впрыскивала эту отраву себе в вены, — отчитывала она ее на уже достаточно беглом испанском.

— Мы готовим паэллу, а не ирландское рагу. — Адра стойко защищалась, но в этот момент раздался долгожданный телефонный звонок, Изабелла со звоном уронила ложку и бросилась к телефону, опрокинув по дороге стул в прихожей.

— Рамон, любимый, я так волновалась. Почему ты так долго не звонил?

— Прости меня, пожалуйста, Белла, — звуки его голоса, такие глубокие и мелодичные, сразу подействовали на нее успокаивающе, и ее собственный голос превратился в довольное мурлыкание.

— Ты все еще любишь меня?

— Прилетай в Париж, и я это тебе докажу.

— Когда?

— Сию минуту. Я заказал тебе билет на одиннадцатый рейс «Эр Франс». Билет ждет тебя в аэропорту. В два часа ты уже будешь здесь.

— А где мы встретимся?

— В «Плаза Атене». Я снял там номер.

— Рамон, любимый, ты меня совсем избалуешь.

— Ровно настолько, насколько ты этого заслуживаешь. Она тут же помчалась в аэропорт. Однако вылет рейса «Эр Франс» был задержан на целых сорок минут. К тому же парижские носильщики в этот день работали «по правилам», так что Изабелла проторчала у багажного транспортера почти час и уже готова была лопнуть от злости, когда ее саквояж соизволил, наконец, неторопливо прибыть в ее распоряжение. Такси остановилось на Авеню Монталь перед элегантным фасадом «Плаза Атене» с алыми карнизами уже в шестом часу вечера.

Она подумала, что Рамон, скорее всего, будет ждать ее в сверкающем зеркалами мраморном холле, и, войдя через вращающиеся стеклянные двери, быстро огляделась по сторонам. В холле его не было. Она не обратила никакого внимания на сухопарую фигуру, расположившуюся в одном из позолоченных, обитых парчой кресел напротив регистрационной стойки. Человек в кресле приподнял свою совершенно седую голову и с минуту разглядывал ее странно безжизненными, черными, как смоль, глазами. Затем с усилием откашлялся и вновь переключил свое внимание на газету, которую читал до ее появления.

Изабелла решительным шагом направилась к регистрационной стойке.

— У вас остановился маркиз де Сантьяго-и-Мачадо. Я его жена.

— Одну минуту, мадам. — Консьерж в униформе тщательно просмотрел список гостей, недоуменно покачал головой и вновь взглянул на начало списка.

— Прошу прощения, маркиза. В настоящий момент маркиз у нас не проживает.

— Возможно, он зарегистрировался как месье Мачадо.

— Боюсь, что нет. Этой фамилии нет в списке. Изабелла ничего не могла понять.

— Это очень странно. Я разговаривала с ним только сегодня утром.

— Я еще раз все проверю. — Консьерж отошел на минуту, чтобы проконсультироваться с администратором, и тут же вернулся. — К сожалению, ваш муж у нас не останавливался и не заказывал номер.

— Наверное, он где-то задержался, — Изабелла постаралась скрыть свое беспокойство. — Найдется ли у вас номер для меня?

— Отель переполнен. — Консьерж огорченно развел руками. — Весна, понимаете ли. Я просто в отчаянии, маркиза. Сейчас в Париже яблоку негде упасть.

— Он наверняка скоро приедет, — оптимистично заявила Изабелла. — Я могу подождать своего мужа на галерее?

— Разумеется, маркиза. Официант принесет вам кофе и любые напитки, какие вы пожелаете. А носильщик присмотрит за вашими вещами.

Когда она направилась в сторону длинной галереи, служащей модным местом встречи для всего парижского бомонда в эти вечерние часы, седой джентльмен поднялся со своего кресла. Он двигался с немалым трудом, походкой слабого, больного старика, но Изабелла в охватившей ее панике даже не посмотрела в его сторону. Сисеро, а это был именно он, вышел на улицу, швейцар остановил для него такси, и оно поехало на улицу Гренель. Он прошел пешком квартал до советского посольства; охранник, дежуривший в подъезде, узнал его и открыл перед ним дверь.

Джо Сисеро поднялся на второй этаж в кабинет военного атташе и набрал номер телефона в Малаге.

— Женщина ждет в отеле, — хрипло прошептал он в трубку. — Она не сможет вернуться раньше, чем завтра в полдень. Можете действовать согласно плану.

Незадолго до семи часов вечера консьерж разыскал Изабеллу на галерее.

— У нас отменили один из предварительных заказов, маркиза. Так что мы можем предложить вам номер. Я уже велел отнести наверх ваш багаж.

Она готова была расцеловать его, но ограничилась чаевыми в сто франков.

Из номера позвонила на квартиру в Малаге. Надеялась, что Рамон предупредил Адру и та передаст ей новые указания, поскольку их планы явно расстроились. Однако телефон не отвечал, хотя прозвонил раз сто, не меньше, прежде чем она повесила трубку. Теперь уж Изабелла встревожилась не на шутку. Адра не могла не слышать звонка; телефон стоял в прихожей прямо напротив двери ее спальни. В течение ночи Изабелла еще дважды звонила, но столь же безуспешно.

— Должно быть, телефон испортился, — попыталась она успокоить себя, но при этом всю ночь так и не сомкнула глаз.

Наутро, как только открылись авиакассы, заказала билет до Малаги; бессонная ночь так вымотала ее, что она целый час проспала в самолете, невзирая на все свои волнения. Когда самолет сел в аэропорту Малаги, уже минул полдень.

Такси доставило ее к самой двери дома; она вытащила свой чемодан из машины и поставила его на ступеньки у входа. Пальцами, дрожащими от усталости и нервного напряжения, нащупала ключ и после нескольких безуспешных попыток вставила его в замок.

В квартире было непривычно тихо; стоя у открытой двери, она слышала только собственный голос.

— Адра, я вернулась. Где ты?

Заглянула в кухню, затем в комнату Адры. Комната была пуста; побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки, и как вкопанная остановилась у двери своей спальни. Дверь распахнута настежь.

Кроватка Никки по-прежнему стояла в нише напротив окна. Простыни, подушка, одеяло — все дорогое детское белье, присланное Майклом, исчезло. Столик у кроватки, который до отъезда был завален мягкими игрушками Никки, всевозможными мишками, зайками, диснеевскими персонажами, которые она покупала в огромных количествах, теперь был пуст.

Изабелла бросилась к двери, ведущей на террасу, и выглянула наружу. Коляска тоже исчезла.

— Адра! — закричала она и отчетливо расслышала в своем голосе тонкие, пронзительные нотки паническое го ужаса.

— Где ты?

Металась из комнаты в комнату; везде было пусто.

— Никки! Мальчик мой! Боже мой! Ради Бога, куда вы дели Никки?

Обнаружила, что вновь стоит в своей спальне возле его пустой кроватки.

— Ничего не понимаю. Что могло случиться?

По какому-то наитию вдруг резко повернулась и распахнула дверцы комода, где лежали вещи Никки. Комод был пуст. Пеленки, распашонки, кофточки — все исчезло.

— Он в больнице. — Слова вырывались из ее горла вперемежку с рыданиями. — С моим ребенком что-то случилось!

Бросилась вниз по лестнице, схватила телефонную трубку и тут же замерла, увидев конверт, прикрепленный к рычагу телефона. Выронила трубку и схватила конверт. Ее руки так тряслись, что она с трудом могла разобрать слова, начертанные на одном-единственном листе бумаги, вырванном из записной книжки.

Тем не менее, мгновенно узнала почерк Рамона; на нее нахлынула предательская волна облегчения, которая, увы, столь же быстро схлынула, едва она прочла то, что там было написано:«Николас со мной. Пока он в безопасности. Если ты хочешь когда-либо его снова увидеть, ты должна строго следовать этим инструкциям. Ни с кем не разговаривай в Малаге. Повторяю, никому ни слова. Немедленно съезжай с квартиры и возвращайся в Лондон. На Кадогэн-сквер с тобой свяжутся. Никому не рассказывай о случившемся, даже своему брату Майклу. Неукоснительно придерживайся этих инструкций. Твое неповиновение будет иметь наихудшие последствия для Никки. Ты можешь никогда его больше не увидеть. Уничтожь эту записку.Р.»

Ее ноги обмякли, подкосились, она медленно сползла по стене на кафельный пол и так и осталась сидеть, вытянув их перед собой, как будто они отсоединились от нее у самого основания и больше ей не принадлежали. Вновь и вновь перечитывала записку, тщетно силясь уяснить смысл.

— Мой мальчик, — шептала она. — Мой маленький Никки. — Затем она вслух перечитала эти страшные слова: «Твое неповиновение будет иметь наихудшие последствия для Никки. Ты можешь никогда его больше не увидеть».

Ее рука, сжимавшая записку, бессильно упала на колени; глаза бессмысленно уставились на противоположную стену прихожей. Было такое чувство, что весь мир, вся ее жизнь вдруг исчезли, растворились в каком-то жутком бездонном провале. Внутри у нее было так же пусто, как и на этой голой кирпичной стене напротив ее.

Она не знала, как долго так просидела, но в конце концов невероятным усилием воли заставила себя подняться. Опираясь о стену, встала на ноги. Потом вновь поднялась по лестнице в спальню и направилась прямо к шкафу Рамона. Распахнула дверцы и обнаружила, что он тоже пуст. Исчезли даже плечики для одежды. Двигаясь, как во сне, побрела к его комоду и поочередно заглянула в каждый пустой ящик. Рамон не оставил за собой ничего.

Пошатываясь, как оглушенная взрывом бомбы, ничего не видя вокруг, на чужих негнущихся ногах, добрела до ниши и опустилась на колени перед пустой кроваткой Никки.

— Мой маленький. Что они с тобой сделали?

Тут она заметила, что что-то застряло между маленьким матрацем и деревянными брусьями кроватки. Вытащила этот предмет и стиснула его обеими руками. Стоя на коленях у кроватки, словно перед алтарем, держала на вытянутых руках эту бесценную реликвию. То был вязаный башмачок Никки, мягкий комочек шерсти с голубой атласной ленточкой, которой он привязывался к его пухлой розовой ножке. Она прижала его к лицу и вдохнула нежный ароматный запах — запах своего сына.

И только тогда разрыдалась. Рыдала горько и безутешно, рыдала до тех пор, пока последние силы не оставили ее и она не затихла в полном изнеможении. К этому времени вечерняя тень опустилась на террасу, проникла в спальню, и ей едва хватило сил доползти до их двуспальной кровати и свернуться калачиком, поджав под себя ноги. Уснула, крепко прижимая шерстяной башмачок к своей щеке.

Когда Изабелла проснулась, было еще темно. Какое-то время лежала неподвижно, охваченная чувством мрачной безысходности, силясь понять, откуда оно взялось. Затем, внезапно, весь вчерашний кошмар обрушился на нее, она с трудом приподнялась и в ужасе огляделась.

Записка Рамона лежала на столике у кровати. Взяла ее и еще раз перечитала, пытаясь хоть что-то понять.

— Рамон, любимый, что же ты с нами делаешь? — прошептала она. Затем, повинуясь его распоряжениям, отнесла записку в ванную, подошла к унитазу и порвала ее на мелкие кусочки. Бросила их в унитаз и спустила воду. Знала, что каждое слово этой записки навечно впечаталось в ее памяти; у нее не было ни нужды, ни желания хранить этот страшный листок бумаги.

Приняла душ, оделась и приготовила себе тост и чашку кофе. Они были совершенно безвкусные. Во рту все задеревенело, будто она прополоскала его кипятком.

Затем принялась тщательно обыскивать квартиру. Начала с комнаты Адры. От Адры Оливарес не осталось ни малейшего следа: ни нитки от ее одежды, ни флакона или тюбика с лекарством или косметикой на полочке в ванной, ни даже единого волоска с головы на подушке в спальне.

Осмотрела гостиную и кухню; та же самая картина; не осталось ничего, кроме взятой напрокат мебели и посуды и остатков еды в холодильнике.

Поднялась обратно в спальню. В заднюю стенку комода Рамона был встроен маленький сейф, но его стальная дверца распахнута настежь, и все бумаги исчезли, в том числе свидетельство о рождении Никки и акт об усыновлении.

Изабелла села на кровать и постаралась привести в порядок свои мысли, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то объяснение всему этому безумию. Снова и снова прокручивала в голове происшедшее, чтобы не упустить ни малейшей детали, которая могла бы навести на след.

Но все решения неотвратимо подталкивали к одному-единственному выводу. Рамон попал в беду. Скорее всего, это было что-то поистине ужасное; связанное с таинственной, скрытой стороной его жизни. Она уже не сомневалась в том, что ему пришлось уехать вместе с Никки под давлением чрезвычайных обстоятельств. Понимала, что обязана сделать все от нее зависящее, чтобы им помочь, помочь Рамону и Никки, двум самым главным людям в ее жизни. Знала, что должна неукоснительно придерживаться его указаний. От этого зависела их безопасность, а может быть, и жизнь. И все же она не могла этого просто так оставить. Ей необходимо было узнать как можно больше; любая мелочь могла оказаться полезной.

Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице. На другой стороне улицы была небольшая булочная; за прошедшие месяцы Изабелла сдружилась с женой ее владельца. Когда Изабелла перебежала через дорогу, та как раз поднимала ставни на окнах магазинчика.

— Да, — сообщила ей жена булочника, — после того, как вы уехали в четверг, Адра вывозила Николаса из дома в коляске. Они отправились на прогулку в сторону моря и вернулись как раз перед тем, как я закрыла магазин. Я видела, как они поднимались в вашу квартиру, но после этого я их больше не видела.

Изабелла двинулась дальше, по дороге расспрашивая всех торговцев, чьи заведения располагались неподалеку от ее дома. Некоторые из них также видели, как Адра с Никки вернулись домой вечером в четверг, но никто не знал, что произошло с ними после этого. Последней надеждой был мальчишка, чистильщик обуви, обосновавшийся на углу парка. Рамон всегда позволял ему полировать свои штиблеты и при этом вознаграждал с поистине царской щедростью. Он был одним из любимчиков Изабеллы.

— Да, сеньора, — весело ухмыльнулся чистильщик, сидя на корточках над своим ящиком. — Вечером в четверг я работал допоздна, понимаете, кино, ярмарка и все такое. И вот в десять часов я увидел маркиза. Он приехал на большой черной машине. С ним были еще двое. Они поставили машину у тротуара и поднялись наверх.

— А как выглядели эти двое, малыш? Ты их знаешь? Раньше ты их видел?

— Ни разу. Два таких здоровых жлоба — скорее всего, полицейские. Одним словом, от таких надо держаться подальше. Я вообще не люблю полицейских. Ну вот, они все вместе поднялись наверх, а вскоре вышли обратно на улицу. В руках у них были чемоданы, очень большие чемоданы. Вместе с ними вышла и Адра. Она несла Нико; потом все сели в машину и уехали. Вот и все. Больше я их не видел.

Присутствие «двух здоровых жлобов» лишь подтвердило догадку; вне всякого сомнения, Рамон действовал по принуждению. Изабелла поняла, что ей ничего не остается делать, как только в точности следовать инструкциям Рамона, изложенным в записке. Она вернулась в квартиру и стала собирать вещи. Всю одежду, которую носила, будучи беременной, оставила валяться на полу в спальне, а остальные наряды легко вместились в два чемодана.

Подойдя к шкафчику, где хранилась ее косметика, обнаружила, что толстый фотоальбом с многочисленными снимками, которые были сделаны после рождения Никки, бесследно исчез вместе с конвертами, содержавшими негативы. И вдруг с ужасом поняла, что у нее не осталось ничего, что напоминало бы о ребенке, ни одной его фотографии, ни одной вещи, кроме единственного шерстяного башмачка, найденного в кроватке.

Она стащила набитые чемоданы вниз по лестнице и запихала их в багажник «мини». Затем перешла через улицу и поговорила с женой булочника.

— Если мой муж вернется и станет обо мне спрашивать, скажите ему, что я уехала в Лондон.

— А где Нико? У вас все в порядке, сеньора? — На лице женщины читалась искренняя симпатия, и Изабелла непринужденно улыбнулась.

— Нико с моим мужем. Я скоро встречусь с ними в Лондоне. Muchas gracias рог su ayuda, senora. Adios.[5]

* * *

Изабелла ехала на север, и путь казался ей бесконечным. Каждый эпизод последних несколько дней, прошедших с того момента, когда она в последний раз видела своего сына, снова и снова прокручивался в мозгу; чувствовала, что понемногу сходит с ума.

Очутившись, наконец, на пароме, который курсировал между французским и английским побережьем, она пренебрегла шумным и веселым обществом, собравшимся в переполненном салоне, и поднялась на верхнюю палубу. Был холодный серый день; северный ветер срывал седые верхушки волн и разбрасывал их окрест белыми фонтанами пены и брызг. Этот ветер вкупе с отчаянием пронизывал насквозь, ее била мелкая дрожь, и даже теплая стеганая куртка была бессильна защитить ее. И все же резкая боль в распухшей груди в конце концов заставила спуститься вниз. В женском туалете ей пришлось воспользоваться специальным насосом, чтобы отсосать молоко, которое предназначалось сыну.

— О Никки, Никки! — тихо причитала Изабелла, наблюдая, как густая белая жидкость стекает в унитаз; в эту минуту она явственно ощутила его маленький ротик, прильнувший к ее соскам, его запах и тепло «доверчивого» тела на своей исстрадавшейся груди.

Слезы навернулись на глаза, но она невероятным усилием воли взяла себя в руки. «У тебя начинаются галлюцинации, — уговаривала саму себя. — Ты должна быть сильной. Ты не имеешь права сдаваться. Ты должна быть сильной ради Никки. Перестань хныкать и скулить, слышишь, перестань!»

Она въехала на Кадогэн-сквер под проливным дождем; в квартире было холодно и неуютно. Распаковывая вещи, внезапно вспомнила обещание, данное отцу. Швырнула на пол платье, которое держала в руках, и побежала в гостиную.

— Междугородная, я хочу заказать разговор с Кейптауном, Южная Африка.

В это позднее время ее соединили менее чем за десять минут. Трубку снял один из слуг, и она уже открыла рот, чтобы попросить к телефону отца, как вдруг суровое предостережение Рамона всплыло в сознании со всей своей ужасной силой. «Твое неповиновение будет иметь наихудшие последствия для Никки».

Молча положила трубку на рычаг, твердо решив дождаться обещанного контакта.

Прошло шесть дней; ничего не происходило. За все это время она ни разу не выходила из квартиры, не смея удаляться от телефона. Никому не звонила, ни с кем не разговаривала, за исключением экономки, пыталась как-то отвлечься с помощью книг и телевизора. Подобная неопределенность только усиливала отчаяние; Изабелла ловила себя на том, что сколько бы она ни пялилась на страницы книг или на маленький дрожащий экран телевизора, слова и образы ни о чем ей не говорили. Только ее горе стояло перед глазами. Только ее утрата имела значение. Только ее боль пребывала в ней неизменно.

Она почти ничего не ела, и через три дня молоко в груди иссякло. Страшно похудела. Волосы, одно из главных составляющих ее красоты, поблекли и высохли. Как-то взглянула на себя в зеркало и обнаружила, что черты лица обострились, глаза запали, кожа вокруг них потрескалась, а янтарный средиземноморский загар приобрел какой-то болезненно-желтоватый оттенок, словно у больного малярией.

Ждала, и это ожидание было худшей из пыток. Каждый час казался вечностью; чувствовала, что нервы на пределе. Наконец, на шестой день зазвонил телефон. Она моментально сорвала трубку, не дождавшись второго звонка.

— Я звоню по поручению Рамона. — Это был женский, голос с едва уловимым акцентом, возможно, среднеевропейским. — Немедленно выходите из дому. Возьмите такси и доедете до пересечения Ройал Хоспитэл роуд на набережной в направлении Вестминстера. Вас окликнут, назвав Красной Розой. В дальнейшем следуйте распоряжениям этого человека, — сказала незнакомка. — Пожалуйста, повторите данные вам инструкции.

Задыхаясь от волнения, Изабелла повиновалась.

— Правильно, — и женщина повесила трубку.

Не успела Изабелла пройти и сотни ярдов по набережной вдоль Темзы, как мимо нее в том же направлении медленно проехал маленький автофургон без номерных знаков. Обогнав ее, остановился у края тротуара; задняя дверца открылась, и она увидела пожилую женщину в сером пальто, сидевшую на скамеечке у боковой стены.

— Красная Роза, — Изабелла сразу узнала голос, говоривший с ней по телефону. — Садитесь.

Изабелла быстро скользнула в фургон и уселась на скамейке напротив этой женщины. Та захлопнула дверцу, и фургон тут же тронулся с места.

В кузове не было ни одного окошка или какого-либо иного отверстия, за исключением вентилятора в крыше, прямо над головой Изабеллы. Так что она не могла выглянуть наружу и, хотя поначалу пыталась определить маршрут по поворотам и остановкам, вскоре совершенно запуталась и отказалась от этой затеи.

— Куда вы меня везете? — спросила у женщины, сидевшей напротив.

— Прошу вас молчать.

И Изабелла смирилась. Подняла воротник и засунула руки глубоко в карманы своей куртки. Ехали, по ее часам, ровно двадцать три минуты, затем фургон остановился, и заднюю дверцу распахнули снаружи.

Они были в гараже. По некрашеным бетонным столбам, поддерживавшим низкую крышу, и по крутому наклонному въезду в дальнем конце длинного узкого помещения она определила, что это подземный гараж.

Женщина в сером пальто взяла ее за локоть и помогла выйти из фургона. Только сейчас, почувствовав эту хватку, Изабелла осознала, какой физической силой обладала попутчица. Рука напоминала лапу гориллы; она возвышалась над Изабеллой, подобно некоему громадному изваянию, с широченными мясистыми плечами под серым невзрачным сукном.

— Следуйте за мной. — Не отпуская руки, повела Изабеллу к дверям лифта, находившимся прямо напротив фургона. Стальные пальцы больно сжимали ей локоть, но Изабелла все же успела быстро оглядеться вокруг. Помимо фургона, в гараже стояло еще с десяток машин; по крайней мере две из них имели дипломатические номерные знаки.

Двери лифта открылись, и женщина втолкнула Изабеллу внутрь. Взглянув на кнопочную панель, она лишний раз убедилась в правильности своей догадки. Светящийся указатель свидетельствовал, что они находятся на «II цокольном уровне». Женщина нажала кнопку третьего этажа, и они молча поехали вверх; вскоре на указателе загорелась надпись «III уровень», лифт остановился, и они очутились в длинном пустом коридоре с деревянным полом. Бок о бок зашагали по этому коридору, по-прежнему не произнося ни слова. Кроме них, в коридоре никого не было; все двери по обеим сторонам закрыты.

Коридор вскоре кончился, и дверь в его конце распахнулась при приближении. Другая, столь же крупная женщина, с широким славянским лицом, также одетая во все серое, ввела их в небольшой зал, видимо, служивший учебной аудиторией или кинозалом. Два ряда кресел были установлены напротив высокой кафедры и экрана, занимавшего всю дальнюю стену.

Спутница Изабеллы подвела ее к креслу в самой середине первого ряда.

— Садитесь, — приказала она, и Изабелла опустилась на холодное гладкое пластмассовое сиденье. Обе женщины зашли за кресло и встали сзади. Несколько минут в зале царила мертвая тишина. Затем маленькая дверь справа от кафедры тихо отворилась, и на пороге появился человек, которого Изабелла видела впервые.

Он двигался медленно, с трудом, как слабый, больной старик. Совершенно седые, с желтоватым оттенком волосы свисали на уши и лоб. Был очень бледен; на лице лежала неизгладимая печать прожитых лет и перенесенных страданий, так что Изабелла даже прониклась каким-то сочувствием к нему, но тут увидела его глаза.

Она узнала эти глаза и содрогнулась от глубокого отвращения. Однажды она с отцом отправилась в море на зафрахтованной рыбацкой шхуне из Блек-Ривера. Шаса ловил на живую скумбрию вдоль океанической впадины у побережья острова Маврикий, под сенью горы Ле Морн Брабант, и подцепил на крючок гигантскую акулу. После ожесточенного двухчасового сражения ему удалось подтащить эту тварь к борту шхуны. Когда ее заостренная морда показалась на поверхности, Изабелла стояла на палубе, перегнувшись через перила, и смогла взглянуть ей прямо в глаза. Они были черными и безжалостными, без какой-либо очерченной границы между радужной оболочкой и зрачком, две бездонные дыры, находящиеся, как почудилось, у порога самой преисподней. И теперь на нее смотрели эти же самые глаза.

Перехватило дыхание, она вся съежилась под этим жутким нечеловеческим взглядом; наконец человек заговорил. От неожиданности пленница вздрогнула. Его голос был тихим и хриплым. Пришлось слегка податься вперед, чтобы разобрать слова.

— Изабелла Кортни, с этой минуты это имя никогда не будет упоминаться при любых контактах. Вас будут называть и вы будете называть себя только Красной Розой. Вы хорошо меня поняли?

Она молча кивнула, не доверяя собственному голосу.

Старик поднес ко рту дымящуюся сигарету, которую держал между двух пальцев, и глубоко затянулся. Затем вновь заговорил сквозь густые клубы дыма.

— У меня есть для вас послание в форме магнитофонной записи. — Он сошел с кафедры и присел в дальнем от нее конце ряда.

Когда устроился в кресле, в зале погас свет. Послышалось легкое гудение электронной аппаратуры; затем экран загорелся. Появилась комната с голыми стенами и полом, выложенными белым кафелем. «Лаборатория или операционная», — подумала она.

В центре комнаты был стол, а на нем стояла стеклянная емкость, очень похожая на один из тех аквариумов, в которых в зоомагазинах экспонируются декоративные тропические рыбки. Емкость была наполнена водой, которая на несколько дюймов не доходила до верхнего края. Рядом с ней на столе располагались какой-то медицинский прибор и разные медицинские инструменты и оборудование. Она узнала переносный кислородный баллон и кислородную маску. Маска была миниатюрная, приспособленная для младенцев и маленьких детей.

Над столом наклонился человек. Он стоял спиной к камере, лица не было видно. На нем был белый халат, из тех, что обычно носят в лабораториях. Затем повернулся к камере, и Изабелла увидела, что на голове у него матерчатая хирургическая шапочка, а лицо закрыто марлевой повязкой.

Он начал говорить ровным, спокойным голосом, с заметным восточноевропейским акцентом. Казалось, что непосредственно обращается к Изабелле.

— Вы получили приказ ни с кем не разговаривать, ни в Малаге, ни где-либо еще. Вы преднамеренно нарушили этот приказ. — Человек смотрел на нее с экрана, и его взгляд казался ей потусторонним, как у призрака.

— Я очень сожалею, — ответила она ему, как будто он мог ее услышать. — Я страшно волновалась. Я не могла…

— Молчите! — прошипела одна из женщин, стоявших за ее спиной. Чья-то рука стиснула ее плечо, пальцы вонзились в ее тело с такой силой, что она охнула.

Человек с экрана тем временем продолжал свою речь.

— Вы были предупреждены, что ваше неповиновение будет иметь печальные последствия для вашего сына. Вы пренебрегли этим предупреждением. То, что вы сейчас увидите, продемонстрирует вам первые из этих последствий.

Он подал знак кому-то, находившемуся вне поля зрения камеры, и к нему подошел еще один человек. Его пол определить было невозможно, ибо на нем также были матерчатая шапочка и хирургическая маска, полностью скрывавшие голову и лицо, за исключением узкой полоски для глаз. Длинный хирургический халат спускался ниже колен, а концы были заправлены в белые резиновые сапоги.

— Это высококвалифицированный врач, который будет наблюдать за процедурой, — пояснил человек на экране.

Врач держал в руках какой-то сверток. Только когда он положил этот сверток на стол рядом со стеклянной емкостью и из-под пеленок высунулась, отчаянно брыкаясь, крохотная голая ножка, Изабелла поняла, что это ребенок. Быстрыми натренированными движениями врач распеленал младенца; и видеокамера крупным планом показала Никки, который лежал теперь голышом на столе, суча ножками в воздухе; в тихой комнате отчетливо слышались издаваемые им булькающие звуки.

Изабелла сунула в рот пальцы и изо всех сил стиснула их зубами, чтобы сдержать крик, рвущийся из горла.

Врач прикрепил к голой груди Никки две маленькие черные присоски. От них отходили тонкие провода, которые врач присоединил к электронному прибору; затем включил его. На индикаторе мягким зеленым светом зажглись цифры; рассказчик все тем же бесстрастным голосом пояснил:

— Этот прибор будет измерять дыхание и сердцебиение ребенка.

Врач поднял глаза от своей аппаратуры и кивнул. Рассказчик обошел вокруг стола и стал лицом к камере.

— Ты — Красная Роза, — произнес он, делая особое ударение на имени. — И в дальнейшем будешь выполнять все приказы, полученные тобой на это имя.

Он нагнулся, взял Никки одной рукой за обе щиколотки и поднял его над столом. Никки издал удивленное повизгивание и повис вниз головой, похожий на маленькую розовую бескрылую летучую мышь.

— Сейчас ты увидишь последствия своего неповиновения.

Он встряхнул ребенка и, по-прежнему держа его вниз головой, поднес его к стеклянной емкости. Никки изгибался, пытаясь приподнять головку, размахивал руками, сжимал и разжимал кулачки, издавая при этом булькающие звуки беспокойства и страха. Медленно демонстратор стал опускать ребенка головой в воду, и тихое бульканье резко оборвалось. Видеокамера наехала на прозрачную стенку аквариума и крупным планом показала лицо, погруженное в воду. Качество пленки было превосходное, и цвет изображения ничем не отличался от естественного.

Изабелла дико вскрикнула и попыталась вскочить со своего места. Обе женщины разом схватили ее сзади и затолкали обратно в кресло.

На экране Никки корчился в руке демонстратора. Его личико под водой исказилось, из ноздрей вырывались серебряные пузырьки. Казалось, что оно на глазах разбухает и темнеет.

Изабелла все еще кричала и вырывалась, когда на экране врач в маске быстро поднял глаза от прибора, фиксировавшего сердцебиение, и резко произнес по-испански:

— Хватит! Достаточно, товарищ!

Его партнер моментально вытащил ребенка из аквариума. Из ноздрей и открытого рта Никки ручьями бежала вода, и он долгие секунды не мог издать ни звука, помимо еле слышного прерывистого дыхания.

Демонстратор положил его на стол, врач прижал кислородную маску к его распухшему лицу и надавил ладонью на грудь, стремясь восстановить нормальное дыхание. Через минуту пляшущие цифры на экране прибора успокоились, движения Никки стали более энергичными. Из-под кислородной маски доносились его крики, крики ужаса и возмущения, и каждый новый был громче и сильнее предыдущего.

Врач отнял маску от его лица и отошел от стола. Кивнул демонстратору. Тот опять схватил Никки за щиколотки и поднял его над аквариумом. Казалось, Никки понял, что ему предстоит испытать. Его протестующие крики перешли в отчаянный визг, он брыкался и извивался, пытаясь вырваться из цепких пальцев своего мучителя.

— Это мой сын! — кричала Изабелла. — Вы не можете, вы не смеете мучить моего ребенка!

Демонстратор вновь погрузил Никки в воду головой вниз, и ребенок боролся изо всех своих детских сил. Его крохотное тельце содрогалось от отчаянных усилий, вода выплескивалась через край; личико вновь стало быстро менять цвет.

Изабелла все кричала и кричала.

— Перестаньте! Я сделаю все, что вы хотите, только перестаньте мучить моего ребенка! Пожалуйста! Прошу вас!

И вновь врач издал резкий предостерегающий возглас; но на этот раз, когда Никки вытащили из воды, его движения были заметно слабее. Он издавал какие-то давящиеся каркающие звуки, вода вперемежку со рвотой потоком извергалась из открытого перекошенного рта, серебристые ниточки слизи тянулись из расширенных ноздрей.

Врач, заметно обеспокоенный, незамедлительно принялся за работу, при этом что-то сказав своему напарнику. Тот посмотрел в камеру; казалось, его взгляд уперся прямо в лицо Изабеллы.

— На этот раз мы чуть было не просчитались. Мы превысили безопасную дозу. — Он наклонился к врачу, и они стали о чем-то шептаться; затем демонстратор снова обратился к ней. — На первый раз этого, пожалуй, будет достаточно. Я искренне надеюсь, что вам не придется увидеть продолжение. Полагаю, для вас было бы крайне мучительно наблюдать за тем, как ребенку ампутируют конечности без анестезии, или стать свидетельницей его удушения прямо перед камерой. Разумеется, все будет зависеть от вас, от того, насколько добросовестно вы будете с нами сотрудничать.

Изображение исчезло, и экран погас. В затемненном зале стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь рыданиями Изабеллы. Это продолжалась довольно долго. Когда они, наконец, прекратились, зал медленно осветился, и Джозеф Сисеро подошел к Изабелле.

— Уверяю вас, что никто из нас не испытывает особого удовольствия от подобного рода вещей. Мы постараемся избежать повторения этой неприятной процедуры.

— Как он мог! — потрясенно пробормотала Изабелла. Она сидела, съежившись, в своем кресле. — Как вообще нормальный человек может так обращаться с ребенком?

— Еще раз повторяю, это было вынужденной необходимостью. Вам следует винить только самое себя, Красная Роза. Именно ваше неповиновение стало причиной тех неприятностей, что произошли с вашим сыном.

— Неприятностей! Так вы называете пытку, которой подвергли невинного?..

— Думайте о том, что говорите, — резко оборвал ее Сисеро. — Держите себя в руках, это прежде всего в интересах вашего ребенка.

— Извините, — прошептала Изабелла. — Больше этого не повторится. Только, пожалуйста, не трогайте больше Никки.

— Если вы станете с нами сотрудничать, вашему сыну ничто не будет угрожать. Он находится под присмотром высококвалифицированного педиатра. Будет воспитываться в таких условиях, которые даже вы не смогли бы ему обеспечить. А впоследствии получит лучшее образование, о котором любой мальчик или юноша может только мечтать.

Изабелла смотрела на него с искаженным от горя лицом.

— Вы говорите так, будто навсегда забираете его у меня и я никогда больше не увижу своего ребенка.

Сисеро закашлялся, покачал головой, с трудом восстановил дыхание, затем хрипло прошептал:

— Это не так, Красная Роза. Вам будет предоставлена возможность заслужить право на общение с вашим сыном. Первым делом вы будете получать регулярные отчеты о том, как у него идут дела. Вы увидите видеопленки, на которых будут запечатлены все этапы его развития, момент, когда он впервые начнет самостоятельно садиться, когда начнет ползать, ходить.

— О нет! — прошептала она. — Вы не можете разлучить нас так надолго. На целые месяцы.

Сисеро продолжал, словно не слыша ее:

— В дальнейшем вам позволят видеться с ним каждый год. Возможно, в будущем, если ваше поведение будет нас удовлетворять, вам разрешат более длительные встречи — вы сможете проводить в обществе вашего сына целые дни и даже недели.

— Нет, — жалобно всхлипывала она. — Вы не сможете быть так жестоки, вы не можете нас разлучить.

— А там, кто знает, нет ничего невозможного в том, что однажды мы снимем все ограничения и разрешим вам свободно общаться с ним. Но для этого вы должны будете заслужить нашу благодарность и полное доверие.

— Кто вы? — тихо, подавленно спросила Изабелла. — Кто такой Рамон Мачадо? Мне казалось, что я так хорошо его знаю, а выясняется, что я его совсем не знала. Где Рамон? Он что, тоже участвует во всем этом чудовищном?.. — Голос ее осекся, она не смогла закончить фразу.

— Вы должны отбросить все мысли подобного рода. Вы не должны пытаться найти ответ на вопрос, кто мы такие, — предостерег ее Сисеро. — Рамон Мачадо находится под нашим контролем. Не ждите от него помощи. Не забывайте, что это и его ребенок. Он поставлен в те же условия, что и вы.

— Что я должна делать? Что вы хотите от меня? — спросила Изабелла. И Сисеро удовлетворенно кивнул головой. С самого начала существовала незначительная вероятность того, что эта женщина может оказаться упрямой и неконтролируемой. Этот вариант упоминался в отчете психиатра как в принципе возможный, но Сисеро никогда не брал его в расчет. Ибо крючок, на который они ее поймали, был острым, а, главное, донельзя зазубренным. Даже если ребенок умрет, они найдут ему замену, чтобы продолжать эти видеоигры и таким образом держать ее на крючке. Нет, он всегда рассчитывал на покорность, и теперь его ожидания полностью оправдались.

— Во-первых, я должен поздравить вас, Красная Роза, с присвоением вам докторской степени. Это во многом облегчит вашу задачу.

Изабелла молча уставилась на него. Пропасть, разделявшая этот кошмарный мир пыток и шпионажа и ту, прежнюю, будничную жизнь, где существовала ее учеба, ее академические успехи, была столь велика, что смысл его слов не сразу дошел до нее. Ей пришлось сосредоточиться, чтобы понять, о чем он говорит.

— Вы как можно скорее вернетесь в Кейптаун к вашей семье, предварительно договорившись в университете о том, чтобы степень вам присвоили заочно. Вы меня поняли?

Изабеллы кивнула, все еще не решаясь заговорить.

— По возвращении домой вы станете проявлять больший интерес ко всем семейным делам. В первую очередь вы постараетесь стать незаменимой для вашего отца. Вы должны стать его ближайшим помощником и доверенным лицом, особенно во всем, что касается новой работы на посту главы военно-промышленной корпорации. Более того, вы начнете активно участвовать в политической жизни Южной Африки.

— Мой отец очень скрытный и самостоятельный человек. Он не нуждается в моих услугах.

— Вы ошибаетесь, Красная Роза. Ваш отец очень одинокий и, в сущности, глубоко несчастный человек. Он не способен поддерживать сколько-нибудь длительные отношения ни с одной женщиной, кроме вашей бабки, а его матери, Сантэн Кортни-Малькомесс, и вас, его единственной дочери. Он остро нуждается в близких отношениях с вами — и вы пойдете ему навстречу.

— Вы хотите, чтобы я использовала собственного отца? — прошептала она, охваченная новым ужасом, который добавился к прежнему.

— Ради вашего собственного сына, — мягко подтвердил Сисеро. — С вашим отцом ничего не случится, но ваш сын сполна испытает все последствия вашего отказа сотрудничать с нами.

Изабелла достала из своей сумочки носовой платок и высморкалась. Голос ее дрожал.

— Вы хотите, чтобы я втерлась в доверие к отцу, раздобыла информации о национальных программах разработки вооружений и передала ее вам?

— Вам не откажешь в сообразительности, Красная Роза. Но это еще не все. Вы воспользуетесь политическими связями вашего отца в правящих кругах южноафриканского режима для того, чтобы самой сделать политическую карьеру в рядах вашей националистической партии.

Она покачала головой.

— Я никогда не интересовалась политикой.

— Теперь вы должны ею интересоваться, — возразил Сисеро. — Ведь вы защитили диссертацию как раз в области политической теории. И ваш отец поможет вам проникнуть в коридоры власти.

Она вновь попыталась найти какие-то контраргументы.

— Мой отец находится в политической опале. Он сделал неверную ставку, когда Джон Форстер пришел к власти в Южной Африке. Именно поэтому его и отправили сюда в должности посла. В сущности, это была политическая ссылка.

— Ваш отец реабилитировал себя тем, как вел дела здесь, в Лондоне. И его назначение на столь ответственный пост главы «Армскора» лишний раз это доказывает. Мы полагаем, что вскоре он полностью восстановит свои позиции в партии. Мы считаем весьма вероятным, что года через два он вновь станет членом кабинета министров. А вы, Красная Роза, будете продвигаться вслед за ним. И через двадцать лет вы сами сможете войти в состав правительства.

— Через двадцать лет! — не веря своим ушам, повторила Изабелла. — Неужели мне столько времени предстоит быть вашей рабыней?

— Я вижу, вы все еще не поняли, — покачал головой Сисеро. — Что ж, в таком случае придется объяснить еще раз. Вы, Красная Роза, ваш любовник Рамон Мачадо, ваш сын — вы все отныне принадлежите нам навсегда.

Долгие минуты Изабелла невидящими глазами смотрела на пустой экран, словно пытаясь постичь весь беспредельный ужас того, что она только что услышала.

Наконец Джо Сисеро нарушил молчание. Голос его звучал почти ласково.

— Теперь вас отвезут обратно. Вас высадят там же, где и подобрали, на набережной. Неукоснительно исполняйте наши приказы, Красная Роза, и это в конечном счете обернется благом для вас и вашего сына.

Его сотрудницы помогли Изабелле подняться на ноги и повели к выходу.

Когда дверь за ней закрылась, в стене лекционного зала тихо отворилась другая дверь, и на пороге показался Рамон Мачадо.

— Вы все видели? — спросил Джо Сисеро, и Рамон кивнул. — Поздравляю вас, — без особого энтузиазма пробормотал Джо. — Неплохая работа. Эта операция может дать весьма ценные результаты. Как ребенок?

— С ним все в порядке. Он и его няня уже прибыли в Гавану.

Джо Сисеро зажег еще сигарету, закашлялся и тяжело опустился на одно из пластмассовых сидений.

В конце концов, подумал он, мне все-таки удастся оставить отдел в надежных руках.

* * *

Эмбер Джой был на грани полного провала. Это стало ясно всем присутствующим. Атмосфера напряженного ожидания буквально нависала над всей территорией, где проходили состязания.

Южноафриканский чемпионат среди охотничьих поисковых собак проводился в предгорьях Кебонкел Берг, протянувшихся вдоль западной границы поместья Велтевреден. Местность была чрезвычайно сложной, и за два дня состязаний количество участвующих собак сократилось до четырех. Эти четыре и претендовали на победу.

В качестве дичи использовались кряквы, специально для этих целей выращенные в Велтевредене и размещаемые в отведенных им местах под присмотром судей перед каждым очередным туром. «Возможно, это последний раз, когда разрешено использовать крякв, — размышлял Шаса Кортни. — Защитники природы подняли жуткий шум из-за неподстреленных крякв, которым удалось вырваться на свободу. Дело в том, что эти экзотические птицы обладали необычайной привлекательностью для местных желтоклювых уток. Своего рода пернатые донжуаны», — усмехнулся он.

Эти незаконные союзы приносили гибридное потомство, и министерство охраны природы приняло решение запретить выпуск на волю крякв, начиная с конца текущего месяца. Таким образом, в дальнейшем придется использовать голубей или цесарок, причем, по общему мнению, подобная замена была бы явно неадекватной. Эти наземные птицы, падая в воду, очень быстро тонули.

Шаса Кортни полностью переключил свое внимание на события, происходившие в воде. Эмбер Джой представлял собой главную угрозу надеждам Велтевредена впервые завоевать почетный кубок в этих состязаниях. Великолепный Лабрадор желтой масти. Его отец три года подряд выигрывал американский чемпионат среди поисковых собак. До сего момента каждый его поиск на протяжении этих двух дней был безукоризнен и оценивался высшим баллом. Но на этот раз удача отвернулась. Когда его крякву выпустили из клетки, она стремглав понеслась прочь вдоль края плотины. Роль стрелков исполняли Гарри Кортни и сам Шаса; их выбрали для этого ответственного дела, как общепризнанных снайперов. Кряква летела влево, в сторону Гарри; он дал ей пролететь пятьдесят ярдов и срезал так чисто, что та сложила крылья и спикировала в воду головой вперед, как заправский камикадзе. Она упала рядом с зарослями камыша, среди лилий и цветущих водяных растений, в изобилии произраставших во многих водоемах на мысе Доброй Надежды. Инерция падения увлекла крякву глубоко под воду, и она так и не всплыла. Возможно, зацепилась за стебли растений где-то под поверхностью грязной и мутной воды.

Судья выкрикнул номер Эмбера Джоя, и Банти Чарльз, его владелец и воспитатель, дал команду на поиск. Под поощрительные возгласы зрителей, сгрудившихся на плотине, собака бросилась в воду и поплыла к месту, где исчезла кряква. Однако при этом она несколько отклонилась от правильного маршрута, оказавшись чуть выше по течению; в результате кровь подстреленной птицы, по которой можно бы сориентироваться, уплывала прочь от нее, влекомая слабым течением, создаваемым впадающей в водоем речкой и порывистым юго-восточным ветром, гулявшим по открытой поверхности запруды.

И вот теперь Эмбер Джой барахтался среди камышей, описывая беспорядочные круги и время от времени опускал голову в воду только для того, чтобы в очередной раз ухватить зубами пустоту и оказаться еще дальше от места, где была утка.

Его бесплодные усилия вызвали жуткий переполох на берегу. Банти Чарльз в отчаянии приплясывал на месте, не зная, что предпринять. Если он свиснет и подскажет Эмберу Джою, где на самом деле упала птица, ему начислят штрафные очки. Причем не было никакой гарантии, что Эмбер Джой отыщет ее даже с такой помощью. С другой стороны, время быстро истекало. Трое судей уже поглядывали на свои секундомеры. Эмбер Джой находился в воде уже более трех минут.

Банти Чарльз бросил тревожный взгляд в сторону следующего участника и его собаки. Сантэн Кортни-Малькомесс со своей Денди Лэсс, представлявшие Велтевреден, были главными соперниками. До сих пор им с Эмбером Джоем удавалось опережать их, но всего на десять очков. Если сейчас они потерпят неудачу, то вне всякого сомнения утратят с таким трудом завоеванное лидерство.

Сантэн Кортни волновалась ничуть не меньше. Она не обладала тридцатилетним опытом Банти, ветерана подобных состязаний. Только недавно занялась этим видом спорта. Однако недостаток опыта вполне компенсировала своей неукротимой энергией и редкой целеустремленностью. Денди Лэсс была потомком знаменитых чемпионов. Эта длинноногая золотистого цвета сука специально выведена для охоты; быстрая, сильная, выносливая, она не отличалась той чистотой породы, что обычно требовалась от выставочных собак, но зато те были гораздо тяжелее ее и к тому же во многом утратили свои здоровые охотничьи инстинкты. А Денди Лэсс без всяких колебаний бросалась в самые густые заросли и в самую холодную воду, героически преодолевая любые препятствия. Ее отменный нюх позволял улавливать малейший запах дичи в воздухе; к тому же она отличалась редкой сообразительностью. Между ней и Сантэн установилась почти телепатическая связь.

Хотя она стояла прямо и совершенно неподвижно, с непроницаемым лицом, ее спокойствие было чисто внешним; внутри у Сантэн от возбуждения все кипело, и это состояние тут же передалось Денди Лэсс. Малейшая попытка успокоить ее словом или жестом была бы моментально замечена судьями и наказана штрафными очками. Так что Денди Лэсс была вне себя от нетерпения. Мягкий золотистый зад почти не касался земли; она переминалась с ноги на ногу, подергиваясь от возбуждения, но при этом не двигалась с места, чтобы не навлечь на себя гнев судей. Скулеж или лай наказывался немедленной дисквалификацией. Денди с невероятным трудом удерживалась от того, чтобы не подать голос, наблюдая за отчаянными попытками Эмбера Джоя найти упавшую птицу. Ее всю буквально трясло от нетерпения, горло разрывалось от рвущегося наружу лая, она просто не могла дождаться своей очереди. Через каждые несколько секунд умоляюще поглядывала на Сантэн, ожидая команды.

Шаса Кортни внимательно наблюдал за матерью со своего места на линии огня. Как и всегда, он не мог не испытывать при виде ее чувства глубочайшего восхищения. Сантэн Кортни-Малькомесс в минувшую новогоднюю ночь стукнуло ровно семьдесят лет. Своим именем она была обязана тому, что родилась в первый день двадцатого столетия[6], но при этом по-прежнему сохраняла стойкость и подтянутость подростка. Очертания ее бедер и ягодиц под тонкой шерстяной тканью были по-аристократически изящны.

«Кому еще могло бы прийти в голову явиться на полевые соревнования в брюках от Шанель, — с улыбкой подумал он, — что уж говорить о ее сапогах из страусиной кожи, сшитых вручную „Гермесом“ в Париже».

Она одна растила Шасу с младенчества, ибо его отец погиб во Франции, во время войны, еще до рождения малыша. Опять же в одиночку нашла в пустыне первый алмаз на том месте, где впоследствии возникли легендарные Хъянские копи. Тридцать лет управляла этими копями, создав в итоге огромную финансовую империю, которая получала название «Кортни Энтерпрайзиз». И хотя со временем руководство этой империи перешло к Шасе, а затем и к ее внуку, Гарри Кортни, Сантэн все еще регулярно посещала заседания совета директоров компании. И каждое слово, каждая мысль, высказанные ей на совете, выслушивались с глубочайшим вниманием и уважением. Каждый член семьи, начиная от самого Шаса и кончая выводком детей Гарри, ее правнуков, в возрасте от четырех лет до нескольких месяцев, относился к Сантэн Кортни с благоговейным трепетом. Она была единственной, кто мог отдавать приказы Белле Кортни, причем эти приказы, как правило, исполнялись без лишних споров или ненужных вопросов.

И вот сейчас она стояла с обнаженной головой под ослепительными лучами африканского солнца, в этот изумительный весенний день, рядом с породистой сукой, прижавшейся к ногам, и ее волосы сверкали и переливались на ярком солнечном свете. Волосы были предметом особой гордости, густые, жесткие, все еще вьющиеся, коротко подстриженные, цвета вороненой стали с яркими вкраплениями чистой платины. Подбородок ее был задран, лицо сосредоточено.

Годы не разрушили ее красоту; напротив, придали ей какую-то горделивую чистоту. Возможно, время и иссушило эту некогда безупречную кожу, но оно ничего не смогло поделать с волевой линией подбородка, гордыми скулами и высоким благородным лбом.

Оказалось, время бессильно и против этих темных глаз; они в любую минуту могли загореться жестоким, хищным огнем, а уже в следующее мгновение в них светился мягкий юмор и снисходительная мудрость.

Словом, потрясающая женщина. Подумать только, ей по-прежнему так же необходимо выигрывать, как и пятьдесят лет назад.

Один из судей пронзительно свистнул в свисток, и плечи Банти Чарльза разочарованно поникли. Это означало, что Эмбер Джой потерпел неудачу и его отзывают обратно. Банти Чарльз, в свою очередь, засвистел и подал резкий знак рукой. Эмбер Джой послушно повернул к берегу и вылез из воды. Он шумно отряхнулся, разбрасывая во все стороны сверкающие на солнце фонтаны брызг, а затем, к ужасу своего хозяина и к вящему удовольствию зрителей, поднял заднюю ногу и презрительно выпустил струю в ближайшие камыши, предельно ясно выразив тем самым его, Эмбера Джоя, мнение об утке, запруде и судьях.

Подобное разнузданное поведение в ходе соревнований считалось совершенно недопустимым и, несомненно, заслуживало весьма суровых штрафных санкций. Тем не менее, Эмбер Джой являл собой воплощение полнейшей невозмутимости, когда затрусил обратно к своему хозяину, высунув язык и виляя намокшим хвостом.

К этому моменту Денди Лэсс уже буквально изнемогала от нетерпения. Она тряслась всем телом, вращая глазами, как бешеная.

Отлично понимала, что теперь ее очередь, и то, что ей приходилось все еще прижимать свой зад к земле и сохранять сидячее положение, просто убивало ее.

Сантэн, не глядя на нее, призвала все свои телепатические способности, чтобы удержать собаку в повиновении. Судьи садистски затягивали паузу, притворяясь, что совещаются и сверяют свои записи, но на самом деле испытывая Денди Лэсс на прочность в наиболее экстремальной для нее ситуации. Стоило ей сорваться с места до сигнала, и она была бы немедленно дисквалифицированна; малейший изданный ею звук привел бы к суровому наказанию.

«Мерзавцы! — с горечью думала Сантэн. — Черт бы побрал всех этих идиотов. Ну выпустите же мою красавицу. Ну давайте же!»

С губ Денди сорвался еле слышный подавленный звук, похожий на квакание огромной лягушки, которая залезла под одеяло и там подверглась нападению целого роя лесных пчел; Сантэн незаметно для судей вытянула указательный палец вдоль бокового шва своих модных брюк, и Денди сдержала очередное высказывание.

Наконец главный судья оторвался от своего блокнота.

— Пожалуйста, номер три, — крикнул он с противоположного берега, и Сантэн резко скомандовала: «Апорт!» И Денди Лэсс устремилась вперед подобно позолоченной стреле, сорвавшейся с тетивы.

Достигнув воды, она поджала под себя передние лапы и исполнила безукоризненный по стилю прыжок, достойный лучших специалистов стипл-чейза; она ударилась о поверхность водоема в пятнадцати футах от берега, там, где уже не было водорослей. Затем вынырнула и поплыла, и сердце Сантэн преисполнилось гордостью: так лихо прыгнуть в воду мог только настоящий чемпион.

Денди Лэсс плыла, как выдра, извиваясь всем телом и оставляя на воде широкую V-образную рябь. И тут Сантэн почувствовала, как гордость, распиравшая ее грудь, уступает место ледяному ужасу; она поняла, что Денди совершает ту же ошибку, что и Эмбер Джой. Возможно, из-за длительного ожидания или по какой-то иной причине, но внимание ее ослабло, и теперь она слегка забирала против ветра и течения, направляясь прямо в мертвую зону, где запах дичи не будет до нее доходить.

На мгновение Сантэн готова была пойти на то, чтобы подсказать собаке верное направление даже ценой штрафных очков. Если Денди найдет утку, даже с ее помощью, они все равно утрут нос Эмберу Джою; однако для окончательной победы каждое очко было на вес золота, а Сантэн уже ощущала во рту ее сладостный вкус. Поэтому она не двинулась с места и не прикоснулась к своему свистку, который висел на шнурке у нее на шее.

Денди Лэсс еще на берегу прикинула расстояние до добычи с точностью до нескольких футов; добравшись до зарослей камыша, которые окаймляли дальний берег запруды, она сделала круг, но от искомого места ее отделяло не менее трех ярдов. Если Эмбер Джой в этой ситуации продолжал бесплодные поиски, удаляясь при этом все дальше и дальше от птицы, то Денди Лэсс остановилась и, гребя лапами, повернула морду в сторону Сантэн, стоявшей на берегу все на том же самом месте.

И тогда Сантэн, как бы невзначай, сунула левую руку в карман своих брюк. Ни один, даже самый строгий судья с орлиным зрением не распознал бы в этом еле заметном движении скрытого сигнала, но от взора Шасы он не укрылся.

«Старушка ничуть не изменилась. — Он усмехнулся и покачал головой. — Победа любой ценой, все средства хороши, главное — не быть пойманной».

В воде Денди Лэсс немедленно взяла влево, вниз по течению, изо всех сил работая лапами, и через две секунды нос ее вздернулся кверху, учуяв желанный запах. Она сделала еще один круг, терпкий горячий запах крови все сильнее щекотал ноздри; вот она уже на том месте, где упала кряква, и ее голова погрузилась в холодную мутную воду.

Берег огласился бурными криками одобрения, когда голова собаки вновь появилась на поверхности; с нее ручьями стекала вода, уши прилипали к черепу, но челюсти крепко сжимали тушку кряквы.

Она устремилась к берегу, поднимая волны, которые расходились по обе стороны от нее, как от небольшой лодки; держала птицу очень аккуратно, прижимая зубами крылья к корпусу, высоко над водой, чтобы не дать никакого повода для судейских претензий. Едва лапы коснулись дна, Денди Лэсс буквально вылетела на берег. И даже не отряхнулась. Не теряя ни секунды, поспешила доставить свою добычу по назначению.

Когда она с чувством исполненного долга уселась у ног своей хозяйки, Шаса почувствовал, что у него перехватывает дыхание, а на глаза наворачиваются слезы, «Прекрасное зрелище, — подумал он, — подобная гармония между женщиной и собакой». Сантэн вынула птицу из пасти Денди, и радужные пятна на ее крыльях засверкали, как сапфиры, на ярком солнечном свете.

Она вручила добычу судье; тот внимательно осмотрел ее, расправляя слипшиеся перья в поисках следов от зубов, которые свидетельствовали бы о «жестком прикусе»; Сантэн ждала, затаив дыхание; и вот судья, наконец, поднял голову и одобрительно кивнул.

— Благодарю вас, номер три.

* * *

Надо сказать, что Сантэн Кортни-Малькомесс не только предоставила место для проведения соревнований в своих владениях, но и стала организатором торжественной церемонии награждения победителей.

На главном поле для игры в поло, самом большом во всем поместье, был установлен огромный полосатый шатер, способный вместить пятьсот гостей, а из кухонь Велтевредена в него доставляли невероятное количество самой изысканной еды. Омары были выловлены рыболовецкими судами «Кортни Фишинг энд Каннинг Компани» в бухте Ламберта; индейки выращены в самом Велтевредене; упитанных барашков доставили с «Фонтана Дракона», овцеводческой фермы Кортни, раскинувшейся на равнинах Камдебу в Кару; ну а вина были изготовлены из винограда, заросли которого начинались у самой кромки поля рядом с шатром.

Вручать призы согласился сам премьер-министр, Джон Форстер. Это должно было стать венцом многолетних усилий и интриг Сантэн и ясным знаком всему миру, что Кортни возрождали свою былую политическую мощь и их худшие времена были уже позади.

В свое время Шаса Кортни был членом фракции в кабинете Ферурда, которая выступала против назначения Джона Форстера премьер-министром, вследствие чего его и отправили в политическую ссылку. Но все те годы, что он провел в Лондоне, Сантэн использовала свое искусство и влияние внутри правящей партии, пытаясь восстановить репутацию сына. Разумеется, безоговорочный триумф, которого добился Шаса на лондонском поприще, во многом способствовал успеху ее начинаний. И тем не менее его назначение на пост президента «Армскора» во многом стало результатом неустанных усилий Сантэн, ее нежелания признать поражение и той поддержки, которую она открыто оказывала своему сыну всем своим политическим и финансовым весом.

И теперь-то уж она позаботится о том, чтобы нынешнее пребывание Джона Форстера на земле Велтевредена ознаменовало собой начало новой, золотой эры Кортни. «Его круглое красное лицо сияет, как восходящее солнце наших надежд и устремлений», — с удовольствием отметила про себя Сантэн, оглядывая переполненный шатер. Вот и настал день, когда все они вновь собрались здесь, в Велтевредене, все хозяева жизни, все сильные мира сего. Хотя ни один из них не был настолько глуп или неосторожен, чтобы за прошедшие годы как-то напрямую оскорбить Сантэн Кортни-Малькомесс или совсем списать ее со счетов, все же отношение к ней стало заметно прохладней, когда Шаса отбывал свой срок в Лондоне. «А некоторые относились еще прохладнее, чем остальные», — подумала Сантэн; в ее глазах появился стальной блеск, она высматривала их среди толпы, чтобы хорошенько запомнить на будущее.

«Что ж, зима печали нашей сменилась ликующим летом», — с глубоким удовлетворением констатировала она, и в этот момент, как бы вторя ее чувствам, президент Южно-Африканского Общества собаководов поднялся со своего места за столом президиума в дальнейшем конце шатра и потребовал тишины. Поприветствовав премьер-министра и сказав несколько слов о прошедших соревнованиях, президент начал по очереди вызывать на сцену обладателей различных призов; ряды блестящих серебряных трофеев быстро таяли, и вот в самом центре стола, покрытого зеленым сукном, остался только один приз, но это был самый высокий и красивый кубок со статуэткой охотничьей собаки, установленной на его крышке.

— И, наконец, мы переходим к награждению победителя. — Президент, расплывшись в улыбке, обводил глазами аудиторию, пока его взгляд не остановился на Сантэн, которая стояла у задней стенке шатра в окружности своих домочадцев. — И я с особым удовольствием впервые приглашаю на это сцену достопочтенную леди, которая всего за несколько лет занятий нашим любимым видом спорта проявила столько энергии и энтузиазма, что ее вклад в наше общее дело не уступает, а во многих отношениях и превосходит заслуги тех, кто посвятил обучению охотничьих собак всю свою жизнь. Дамы и господа, прошу вас поприветствовать миссис Сантэн Кортни-Малькомесс и Денди Лэсс из Велтевредена.

Изабелла с Денди Лэсс на поводке ждала этой минуты у входа в шатер и теперь вошла вовнутрь; под бурные аплодисменты собравшихся она передала поводок бабушке. На Денди Лэсс была надета идеально подогнанная бледно-желтая попона, символизирующая спортивные цвета Сантэн, с вышитой в углу эмблемой Кортни, стилизованным серебристого цвета алмазом. Она пристроилась к хозяйке и по пятам следовала за ней, когда Сантэн шла к сцене. Толпа смеялась и рукоплескала. Женщина и собака составляли идеальную пару, два элегантных, безукоризненно выдрессированных создания; Денди Лэсс скалила зубы, высовывала язык и виляла хвостом, купаясь в лучах всеобщего внимания.

Оказавшись на сцене, Денди Лэсс вежливо присела перед премьер-министром и по команде Сантэн протянула ему правую лапу. Толпа пришла в неописуемый восторг, когда Джон Форстер нагнулся и пожал ее.

Вручая Сантэн огромный серебряный кубок, премьер-министр улыбнулся ей. Для человека, снискавшего себе заслуженную репутацию сильного, жестокого и решительного политика, его улыбка была как-то по-мальчишески заразительна, а в голубых глазах плясали задорные огоньки.

Энергично тряся руку Сантэн, он чуть наклонился поближе к ней, так, чтобы она одна могла расслышать его слова.

— Интересно, тебе и твоей семье еще не надоели эти бесконечные успехи во всем, за что вы беретесь, а, Сантэн? — осведомился он. Они перешли на «ты» только год назад или что-то около этого.

— Мы прилагаем все силы, чтобы достойно вынести эту муку, — с серьезным видом заверила она.

По завершении церемонии награждения премьер-министр произнес короткую, но яркую поздравительную речь; затем спустился со сцены и стал пробираться по шатру с живостью и непосредственностью искусного политического игрока. Беспрестанно улыбаясь и пожимая руки, он, тем не менее, как бы ненароком оказался в том конце шатра, где расположился штаб Сантэн.

— Еще раз прими мои поздравления, Сантэн. К сожалению, мне не удастся до конца отпраздновать с вами эту замечательную победу. — Он взглянул на часы.

— Ты и так уделил нам достаточно времени, — согласилась Сантэн. — Но, пока ты здесь, мне хотелось бы представить тебе единственного члена моей семьи, с которым ты еще не знаком. — Она сделала знак Изабелле, скромно стоявшей неподалеку. — Изабелла все это время пробыла в Лондоне, в качестве хозяйки нашего посольства, пока Шаса исполнял там свой долг перед Южной Африкой. Когда Изабелла подошла к ним, Сантэн внимательно вгляделась в грубое бульдожье лицо премьер-министра. Она знала, что Форстер никогда не был бабником; в противном случае ему не удалось бы достичь своего нынешнего положения в партии, неукоснительно придерживавшейся строгих принципов кальвинистской морали. И тем не менее, несмотря на то, что он уже тридцать лет состоял в счастливом и прочном браке, Джон по-прежнему был еще мужчина хоть куда, а ни один мужчина не мог оставаться равнодушным, впервые увидев Изабеллу Кортни. И Сантэн заметила мимолетную перемену в его взоре, то, как он сразу же постарался спрятать за своим обычным невозмутимым выражением восхищенный блеск, мелькнувший в глазах.

Сантэн и Изабелла долго и тщательно готовились к этой встрече с того самого момента, как Изабелла буквально ошеломила Сантэн и Шасу своим неожиданным заявлением о том, что она намерена активно заняться политикой.

— Это у нее скоро пройдет, — предложил Шаса, но Сантэн решительно покачала головой.

— Белла очень изменилась. С ней что-то произошло с тех пор, как она уехала с тобой в Лондон. До отъезда она была взбалмошной избалованной маленькой шлюшкой…

— Мама, что ты говоришь. — Шаса, не раздумывая, грудью встал на защиту своей драгоценной дочери, но Сантэн не обратила на него ни малейшего внимания.

— Но вернулась она уже женщиной. Это еще не все. В ней появилась какая-то твердость. Она стала жестче, и с ней еще что-то произошло. — Сантэн на минуту задумалась, стараясь подобрать подходящие слова. — Она отбросила свои романтические взгляды на жизнь; такое впечатление, что у нее открылись глаза, будто она познала страдание и научилась ненавидеть, будто прошла через суровые испытания и приготовилась во всеоружии встретить то, что ждет ее впереди.

— Подумать только, я и представить себе не мог, что ты способна на столь безудержный полет фантазии, — съязвил Шаса, но Сантэн нисколько не смутилась.

— Помни мои слова, Белла нашла свою дорогу в жизни и будет добиваться своей цели столь же решительно и беспощадно, как и все мы. — Ну уж, наверное, не так решительно и беспощадно, как ты, мама!

— Смейся, смейся, Шаса Кортни, но время покажет, что я была права. — Взгляд Сантэн затуманился, глаза чуть прищурились.

Шаса хорошо знал это выражение ее лица; оно означало, что мать сосредоточенно о чем-то думает, отрешившись от всего окружающего. Про себя он называл его «замышляющим выражением». Затем ее глаза вновь прояснились.

— Она далеко пойдет, Шаса, возможно, даже дальше, чем мы с тобой можем себе представить, — и я помогу ей в этом.

И вот Сантэн организовала эту встречу и теперь наблюдала за тем, как ее внучка держится с похвальной самоуверенностью, чего она, впрочем, от нее и ожидала.

Форстер спросил Изабеллу:

— И как вам понравились английские зимы?

Было ясно, что он ожидал тривиального ответа, но Изабелла отреагировала иначе:

— Я думаю, с ними стоило примириться хотя бы ради того, чтобы познакомиться с Гарольдом Вильсоном и получить из первых рук сведения о намерениях лейбористского правительства и его отношения ко всем нам, живущим в Южной Африке.

Выражение лица Форстера заметно переменилось; он понял, что за этой очаровательной внешностью скрывается незаурядный ум. Он понизил голос, и они в течение нескольких минут тихо беседовали, пока Сантэн вновь не вмешалась.

— Изабелла только что получила докторскую степень Лондонского университета в области политической теории. — Она откровенно подбросила еще одну наживку.

— Ах, вот как! — Форстер одобрительно кивнул. — Неужели среди нас растет будущая Хелен Сузман? — Он имел в виду единственную женщину в южноафриканском парламенте, горячую поборницу прав человека и фактически единственную по-настоящему острую занозу в толстой непроницаемой шкуре националистического большинства.

Изабелла рассмеялась тем своим низким эротичным смехом, который, как многократно было проверено на практике, мог возбудить самого закоренелого женоненавистника.

— Возможно, — согласилась она. — Может быть, я и в самом деле мечтаю о парламентском кресле, но все это еще в далеком будущем, а кроме того, я не столь наивна, как миссис Сузман, господин премьер-министр. Мои политические взгляды во многом схожи со взглядами моего отца и моей бабушки. — Само собой разумеется, это означало, что она причисляет себя к консерваторам; теперь уже взгляд голубых глаз Форстера стал острым и внимательным, и он с новым интересом посмотрел на нее.

— Мир меняется, господин премьер-министр. — Сантэн тут же воспользовалась моментом. — Возможно, настанет день, когда место для женщины найдется даже в вашем правительстве, как вы полагаете?

Форстер улыбнулся и непринужденно перешел с английского на африкаанс.

— Даже доктор Кортни согласна с тем, что этот день наступит еще не скоро. Впрочем, я охотно признаю, что столь прелестное личико во многом скрасило бы нудные дискуссии таких уродливых стариков, как мы.

Подобная перемена языка была, разумеется, очередной проверкой. Никто в Южной Африке не мог рассчитывать на политическую карьеру без свободного владения африкаанс, языком политически доминирующей части населения страны.

Изабелла перешла на африкаанс с той же легкостью, что и он сам. Ее словарный запас был весьма широк, грамматика безупречна, а произношение прямо-таки ласкало слух любого коренного бура.

Форстер вновь улыбнулся, на сей раз от удовольствия, и поговорил с ней еще несколько минут, прежде чем многозначительно взглянуть на часы и обратиться к Сантэн.

— К сожалению, мне пора. Меня ждут еще в одном месте. — Он вновь повернулся к Изабелле. — До свидания, доктор Кортни, надеюсь, что до скорого. Я с интересом буду следить за вашими успехами.

Сантэн и Шаса проводили его от шатра до того места, где ждала машина с шофером; они остановились у края спортивного поля.

— До свидания, Сантэн. — Форстер пожал ей руку. — От души поздравляю тебя с такой внучкой. Я узнаю в ней многие черты, которые она могла унаследовать только от тебя.

Когда Сантэн вернулась в шатер, то быстро огляделась по сторонам. Изабеллу уже со всех сторон обступили преисполненные надежд кавалеры.

«Они прыгают вокруг нее, как довольные щенки». Сантэн сдержала улыбку и обменялась взглядами с внучкой. Изабелла немедленно оставила своих почитателей и подошла к ней; Сантэн привычно, по-хозяйски взяла ее за руку.

— Отличная работа, солнышко. Ты держалась молодцом. Дядя Джон от тебя без ума. Думаю, мы на правильном пути.

* * *

В тот вечер в обеденное время за длинным столом в главной столовой Велтевредена собрались только члены семьи. Тем не менее, Сантэн распорядилась, чтобы на столе были старинный лиможский обеденный сервиз и лучшее серебро. Все это великолепие ослепительно сияло при свете свечей; огромные букеты желтых роз только усиливали общее впечатление праздника.

Согласно давно установившейся традиции подобных семейных вечеров, женщины были в длинных платьях, а мужчины — в черных галстуках.

Не было только Шона.

Он также был приглашен — или, точнее, Сантэн приказала ему явиться, но в это время он охотился с одним из своих наиболее ценных клиентов в родезийских угодьях и прислал вместо себя глубочайшие извинения. Сантэн скрепя сердце примирилась с его отсутствием. Она очень хотела всей семьей отпраздновать свой триумф с Денди Лэсс, но бизнес в любом случае оставался для нее на первом месте.

Немецкий промышленник, которого в данный момент сопровождал Шон, ежегодно оплачивал шестьдесят три охотничьих дня, по пятьсот долларов за день. Разумеется, его обширный бизнес в Германии не позволял ему столько времени проводить в вельде. Каждый год удавалось выбраться максимум на пару недель. Тем не менее, он оплачивал дополнительные дни, чтобы иметь право убить трех слонов вместо одного. Шону приходилось каждый раз предоставлять ему свои услуги, причем тот, как правило, предупреждал о своем приезде всего за несколько дней.

Сантэн скучала по старшему внуку. Шон был самым красивым и самым необузданным из всех троих, его присутствие всегда взбадривало ее. Казалось, что сам воздух вокруг него пронизан зарядами опасности и приключений. Семья истратила десятки тысяч долларов, вызволяя его из всевозможных переделок, в которые вовлекала буйная и бесшабашная натура. Но хотя бабушка вслух всегда выражала свое негодование по поводу этих непредвиденных расходов, причем в самой жесткой форме, втайне не осуждала. Единственное, чего она по-настоящему боялась, так это того, что когда-нибудь Шон зайдет слишком далеко и попадет в такую беду, из которой его не сможет выручить даже сама Сантэн. Но она гнала от себя подобные мысли. Ибо сегодняшний вечер явно не подходил для мрачных размышлений.

Высокий серебряный кубок празднично поблескивал в центре длинного стола. Он буквально утопал в огромном букете желтых роз. Поразительно, какую радость доставляла ей эта безделица. За ней стояли бессчетные часы тяжелой изнурительной работы, но победа все окупила с лихвой. Так было с ней всегда. Стремление любой ценой выделиться, утвердить свое превосходство было в крови. И эту свою страсть, болезненную и прекрасную, она передала тем, кто был ей дорог.

На дальнем конце стола Шаса постучал серебряной ложечкой по хрустальному бокалу, стоявшему перед ним, и, дождавшись тишины, поднялся на ноги. Он был просто неотразим, высокий, элегантный, в безупречном смокинге и черном галстуке. Начал произносить одну из тех речей, которыми славился повсеместно, — слова текли легко и свободно, остроумие и сентиментальность так удачно сменяли и дополняли друг друга, что аудитория могла в любую минуту разразиться взрывом хохота, а в следующее мгновение прослезиться от одной умело вставленной фразы.

Хотя он буквально засыпал мать комплиментами и привлек внимание всех присутствующих к несравненным достоинствам, Сантэн обнаружила, что ее собственные мысли невольно обращаются к внукам. Они ловили каждое слово отца и были так поглощены блестящей речью, что не замечали, с каким вниманием следит за ними бабушка.

Гарри сидел по ее правую руку, что полностью соответствовало его положению и семейной иерархии. Из близорукого, хилого астматика, гадкого утенка семьи он самостоятельно, почти безо всякой помощи с ее или с чьей-либо еще стороны, превратил себя в воплощение силы и уверенности. Теперь он был рулевым их семейного корабля, президентом «Кортни Энтерпрайзиз». Тонкие ножки подлинного чиппен-дейловского стула подгибались под его тяжестью, большие пальцы рук были засунуты в карманы изящного парчового жилета. Белоснежная сорочка плотно облегала необъятную грудь, а накрахмаленный отложной воротничок был слишком узок для шеи, раздавшейся сверх всякой меры, но не от жира, а от стальных мышц. Густые черные волосы петушиным гребнем стояли на макушке, а очки в широкой роговой оправе мягко поблескивали в свете свечей. Комната дрожала от его громового хохота; он по-детски безудержно и непосредственно реагировал на каждую остроту Шасы, и смех его был столь заразителен, что даже самая безобидная сентенция отца вызывала приступ всеобщего бурного веселья.

Сантэн перевела свой взгляд на жену Гарри. Холли сидела рядом с Шасой на дальнем конце стола. Она была почти на десять лет старше Гарри. В свое время Сантэн противилась их браку со всей свойственной ей энергией и упорством. Разумеется, предотвратить его ей так и не удалось. Теперь она вынуждена была признать, что это стало серьезным просчетом с ее стороны. Если бы она не пыталась им помешать, то имела бы сейчас большее влияние на Холли. Вместо этого она своими руками воздвигла барьер недоверия в ее сознании, который, возможно, никогда уже не сможет преодолеть.

А главное, она ошиблась в Холли. Та оказалась идеальной женой для Гарри, разглядев в нем такие качества, о которых никто из них, даже Сантэн, и не подозревал. Помогала им полностью проявиться и смогла внушить ему веру в собственные силы. Именно она во многом способствовала жизненному успеху Гарри. Он черпал силы и уверенность в ее неустанной заботе и поддержке. Ее любовь принесла ему счастье и подарила трех сыновей и дочь. Сантэн улыбнулась, подумав об этих маленьких разбойниках, мирно спящих наверху, в детском крыле; затем вздохнула и нахмурилась. Сдержанность, с которой Холли все еще к ней относилась, сказывалась и на ее общении с правнуками. Дело в том, что Гарри и Холли жили в Йоханнесбурге, крупнейшем деловом центре страны, в тысяче миль от Велтевредена.

Штаб-квартира «Кортни Энтерпрайзиз» размещалась в Йоханнесбурге, так же как и фондовая биржа. Поскольку Гарри был одним из главных ее действующих лиц, он, естественно, должен находиться в центре событий. Так что у них с Холли были все основания уехать из Велтевредена; но Сантэн, тем не менее, чувствовала, что Холли намеренно прячет от нее детей. Хотя от Йоханнесбурга всего три часа полета на реактивном самолете их компании, который Гарри любил сам пилотировать, Сантэн очень редко доводилось видеть их у себя в Велтевредене. Ей безумно хотелось, чтобы дети были рядом с ней, чтобы она могла воспитывать и наставлять их, оберегать и обучать так, как она это когда-то делала с их отцом, но Холли стояла у нее на пути. Так что ей придется удвоить усилия, чтобы завоевать ее расположение. Она намеренно поймала ее взгляд на другом конце длинного стола и улыбнулась со всей теплотой и сердечностью, которые только могла передать. Холли улыбнулась в ответ, белокурая, спокойная; разноцветные глаза, один голубой, другой ярко-фиолетовый, придавали ее красоте какой-то особый неповторимый колорит.

«Я заставлю тебя любить меня и доверять мне, — поклялась про себя Сантэн. — Ты не сможешь продержаться так всю жизнь, во всяком случае, против меня. Эти дети будут моими. Это моя семья, и это мои дети. Тебе не удастся долго прятать их от меня».

Тем временем Шаса что-то сказал про нее такое, что она прослушала, занятая своими размышлениями. Теперь головы всех сидящих за столом были повернуты в сторону Сантэн, и все дружно ей аплодировали. Она улыбнулась и раскланялась в ответ на неведомый комплимент, сделанный ей; когда рукоплескания стихли, Шаса продолжил свою речь.

— Вы, наверное, сегодня подумали, наблюдая за тем, как она управлялась с Денди Лэсс, что это выдающееся достижение. И вы были бы правы, если бы речь шла о любой другой женщине, но сейчас мы имеем дело с леди, которая в свое время одним взглядом укротила льва-людоеда, в то время как я, будучи еще младенцем, был привязан к ее спине… — Шаса пересказывал, уже в который раз, все эти старые байки о ней, которые составляли основу их семейных преданий. Собственно говоря, их пересказ во время важных семейных встреч уже давно превратился в традицию, и хотя все слышали их уже в сотый раз, удовольствие от этого они получали ничуть не меньшее.

И лишь один человек за этим столом выглядел слегка смущенным этой напыщенной хвалебной речью Шасы.

Сантэн почувствовала, как еле заметный холодок раздражения пробежал по безмятежной глади ее праздничной умиротворенности. Из всех внуков меньше всего теплоты и расположения она питала к Майклу. И сейчас он сидел посередине длинного стола на наименее престижном месте, и не только потому, что был младшим из внуков. Майкл не вписывался в привычный для Сантэн порядок вещей. Где-то в глубине его души были потайные уголки, в которые ей никак не удавалось проникнуть, и это раздражало.

Ей так и не удалось разрушить привязанность Майкла к его родной матери. При одной мысли о Таре Кортни на нее накатила волна жгучей ненависти. Ибо Тара надругалась над всеми принципами, всеми устоями приличия и морали, которые были для Сантэн священны. Она была марксисткой и кровосмесительницей, предательницей и отцеубийцей. И часть тех чувств, что Сантэн испытывала к Таре, она перенесла на одного из ее сыновей.

Очевидно, она столь пристально смотрела на него, что Майкл ощутил на себе ее недобрый взгляд. Ибо внезапно поднял на нее глаза, побледнел, затем поспешно, почти виновато отвел их, не в силах вынести этого пронизывающего взгляда темных глаз.

По настоянию Шасы и невзирая на ее возражения, семья приобрела контрольный пакет акций издательской компании, которой, помимо всего прочего, принадлежала и газета «Голден Сити Мейл». Идея Шасы заключалась в том, чтобы подобрать Майклу достойное место в рамках избранной им профессии. Он намеревался сделать из «Мейл» влиятельное консервативное издание, а Майкл, приобретя соответствующий опыт и репутацию, должен был со временем стать ее главным редактором. Но пока что это время еще не пришло, и Майкл по-прежнему занимал пост заместителя главного редактора. Впрочем, если бы это зависело только от Шасы, он бы наверняка уже продвинул Майкла на руководящий пост. Однако Гарри и Сантэн дружно противились его отцовским устремлениям. Они полагали, что Майкл, мягко говоря, еще не созрел для столь ответственной должности. Его финансовые и административные способности оставляли желать лучшего, а политические взгляды отличались крайней наивностью, которую, скорее всего, изжить уже не удастся. Именно влиянием Майкла на издательскую политику объяснялся тот прискорбный факт, что «Мейл» постоянно отклонялась от центристской линии, давая опасный крен влево; в результате газета утратила доверие не только правительства, но и финансовых, промышленных и прочих влиятельных кругов, плативших за рекламу.

Уже трижды выпуски «Мейл» запрещались правительственными постановлениями; при этом газета каждый раз несла убытки, приводившие Гарри в ярость, а главное, теряла репутацию и влияние, что очень беспокоило Сантэн.

Он не настоящий Кортни, размышляла Сантэн, изучая красивое лицо Майкла. Даже в мизинце Беллы больше силы и твердости, чем во всем его теле. Майкл нытик и размазня. Его больше заботят чужаки и неудачники, чем собственная семья. А это, с точки зрения Сантэн, наихудшая из всех форм предательства. Он не похож ни на одного из нас; он похож на свою мать. И это был самый суровый приговор, какой она только могла вынести. Он даже пытался совратить Беллу. Сантэн знала, что двое ее внуков присутствовали на митинге против апартеида на Трафальгарской площади. Южно-африканская разведка сфотографировала их из окон посольства, и Сантэн получила сведения об этом из одного из своих надежных источников в правительстве.

К счастью, Сантэн удалось замять это дело. Когда-то Белла оказала кое-какие услуги южноафриканской разведке во время своего бурного романа с Лотаром Де Ла Реем. Тогда Лотар был полковником полиции, а теперь являлся депутатом парламента и заместителем министра внутренних дел.

Сантэн лично связалась с Лотаром. Она имела на него огромное влияние; ей были известны многие секреты, связанные с отцом Лотара, и другие тайны, о которых Лотар мог только догадываться. Вдобавок Лотар когда-то был любовником Беллы, и Сантэн имела все основания полагать, что он все еще был к ней, мягко говоря, неравнодушен.

— Я внесу в личное досье Изабеллы исчерпывающее объяснение ее присутствия на этом сборище, — заверил Лотар. — Нам известны ее патриотические убеждения, она уже работала на нас прежде; но вот относительно Майкла я ничего не могу вам обещать, тетушка. — Лотар употребил обращение, которое считалось весьма почтительным и более интимным, чем просто «тетя». — Боюсь, что Майкл слишком часто фигурирует в черных списках.

Да уж, подумала Сантэн, эти черные списки притягивают Майкла, как собака блох, и хуже всего то, что часть этой грязи прилипает ко всем нам.

В этот момент Шаса закончил свою речь, и все повернулись в ее сторону в ожидании ответного слова. Как оратор она ничуть не уступала своему сыну, но ее остроты частенько бывали поязвительнее, а мнения высказывались нелицеприятнее. Так что аудитория предвкушала обычный фейерверк, но на этот раз их с самого начала постигло разочарование.

Сантэн, судя по всему, была настроена на редкость мирно и благодушно. Она никого не порицала, напротив, для каждого у нее нашлось слово похвалы. Она поочередно воздала должное финансовым успехам Гарри, научным достижениям Изабеллы, архитектурным проектам Холли, связанным со строительством нового шикарного отеля Кортни на побережье Зулуленда; не забыла и об ее приближающемся дне рождения.

— Какая жалость, что вы не сможете провести этот день вместе с нами, Холли, дорогая.

И даже Майкл удостоился похвалы, хотя и гораздо более сдержанной, в связи с выходом его последней книги.

— Вовсе не обязательно соглашаться с твоими выводами или решениями, которые ты предлагаешь, мой милый Микки, чтобы по достоинству оценить, как много мысли и труда ушло на то, чтобы ее написать.

Когда, в завершение своей речи, она произнесла тост «за нашу семью в целом и за каждого ее члена в отдельности», все выпили за это стоя и с большим энтузиазмом. Затем Шаса подошел к ее месту во главе стола, взял мать под руку и проводил в голубую гостиную, где их ждали кофе, ликеры и сигары. Сантэн никогда не признавала варварский обычай оставлять мужчин после обеда наедине с их сигарами. Если уж им в самом деле было что обсудить, то она желала принять активное участие в разговоре.

Майкл сразу же подошел к Изабелле, как только она поднялась со своего места, и взял ее за руку.

— Я так скучал по тебе, Белла. Почему ты не отвечала на мои письма? Мне о многом хочется тебя расспросить. Рамой и Никки… — Он увидел, как изменилось ее лицо, и моментально понял, что что-то неладно.

— Что-нибудь случилось, Белла?

— Не сейчас, Микки, — быстро прервала она его. Они впервые заговорили друг с другом за те шесть месяцев, что прошли со дня исчезновения Никки. За все это время она ни разу не звонила ему и не отвечала на его письма. Более того, старалась не оставаться с ним наедине после того, как он прибыл этим утром в Велтевреден.

— С тобой что-то произошло, — настаивал Майкл.

— Улыбайся! — приказала она ему, подавая пример. — Не устраивай сцен. Позже я приду в твою комнату. А сейчас никаких вопросов. — Она сжала его руку и весело рассмеялась, направляясь вместе со всеми в голубую гостиную; там они сгрудились вокруг Сантэн, которая уселась на свое любимое место на диване, стоявшем напротив адамского камина, вовсю пылали поленья.

— Сегодня мне хочется побыть с моими девочками, — заявила она и поманила к себе Холли. — Подойди ко мне, дорогая, и сядь с этой стороны. — Она похлопала по дивану. — Белла, а ты сядь, пожалуйста, с другого бока.

Сантэн, как правило, ничего не делала просто так; и когда слуги подали им кофе, а Шаса налил мужчинам коньяку, выложила свою козырную карту.

— Я уже давно ждала подходящего случая, Холли, — произнесла она тоном, привлекшим всеобщее внимание.

— И мне думается, что твой день рождения — это лучший вывод, который только можно найти. Ты моя старшая внучка, и я собираюсь сегодня положить начало маленькой семейной традиции.

Сантэн подняла руки к шее, сняла с себя колье и поднесла к своим глазам это мерцающее сокровище из чистейшей воды желтых бриллиантов, общим весом свыше тысячи карат. Каждый камень был лично отобран Сантэн Кортни из числа добытых в ее легендарных Хъянских копях далеко на севере. Ей понадобилось десять лет, чтобы собрать их; затем лондонская ювелирная фирма «Раррардз» придумала и изготовила для них оправу из чистой платины.

— Такую восхитительную вещь должна носить только очень красивая женщина, — с сожалением прошептала Сантэн; в ее темных глазах стояли слезы, и слезы эти были настоящие. — Увы, я больше уже не удовлетворяю этому требованию, так что настало время передать ее той, которая этого заслуживает. — Она повернулась к Холли. — Носи их и будь счастлива, — сказала она и повесила колье ей на шею.

Холли застыла на месте, как громом пораженная; благоговейное молчание воцарилось в комнате. Все прекрасно знали, что означало для Сантэн это колье; знали, что оно стоило для нее гораздо больше, чем те два миллиона фунтов, сумма, в которую его недавно оценили ювелиры «Ллойда».

Медленно, словно во сне, Холли подняла правую руку и прикоснулась к звездам, сверкающим на ее шее, с выражением полного неверия в происшедшее на прелестном лице; затем у нее перехватило дыхание, она всхлипнула, повернулась к Сантэн и обняла ее. Обе женщины, прижавшись друг к другу, с минуту сидели молча, пока Холли, наконец, не справилась со своим голосом. Когда она заговорила, ее голос звучал глухо и прерывисто, но слова, тем не менее, были слышны всем.

— Спасибо, бабушка. — Так Сантэн называли только самые близкие члены семьи, и Холли никогда раньше этого не делала.

Сантэн крепко прижала ее к себе, закрыла глаза и уткнулась лицом в золотистые волосы Холли, чтобы никто не мог заметить торжествующую улыбку на ее губах и радостный блеск подернутых влагой глаз.

* * *

Няня дожидалась Изабеллу в ее комнате.

— Уже второй час ночи, — воскликнула Изабелла. — Я же сказала, чтобы ты меня не ждала, глупая старушенция.

— Я дожидаюсь тебя по вечерам вот уже двадцать пять лет. — Няня подошла к ней, чтобы расстегнуть сзади платье.

— Я ужасно неловко себя чувствую, — протестовала Изабелла.

— Ну, а я чувствую себя прекрасно, — хмыкнула няня, — и вообще я буду чувствовать себя не в своей тарелке, если не разузнаю, чем ты сегодня занималась, милочка. Сейчас я приготовлю тебе ванну — специально не сделала этого раньше, чтобы она не остыла к твоему приходу.

— Ванна в час ночи! — Эта идея Изабелле решительно не понравилась. После своего возвращения домой она ни разу не позволила няне увидеть себя обнаженной. Старуха была чересчур проницательна. Ее острый глаз сразу заметил бы те на первый взгляд неприметные изменения, что произошли с телом Изабеллы после родов: потемневшие и увеличившиеся соски, тонкую полосу растянувшейся кожи, пересекшую бедра и низ живота.

Она почувствовала, что подобная перемена в поведении начинает казаться няне подозрительной, и решила ее отвлечь:

— Иди, няня, уже поздно. Лучше погрей постель Босси, чтобы он не замерз.

Няня явно была застигнута врасплох.

— От кого это ты наслушалась подобных сплетен? — осведомилась она.

— Ну, ты ведь не единственная, кто в курсе всего, что происходит в Велтевредене, — радостно сообщила ей Изабелла. — Старина Босси столько лет ухлестывал за тобой. И ты совершенно правильно сделала, что в конце концов сжалилась над ним. Он хороший человек. — Босси был главным кузнецом поместья; Сантэн наняла его еще тридцать пять лет назад в качестве подмастерья. — Так что ступай, и пусть он хорошенько постучит своим молотом о твою наковальню.

— Фу, как пошло, — фыркнула няня. — Настоящая леди никогда не позволит себе таких сальных шуточек. — Пытаясь скрыть свое смущение, няня чопорно поджала губы, но, тем не менее, попятилась к двери, и когда та захлопнулась за ней, Изабелла смогла, наконец, вздохнуть с облегчением.

Она пошла в ванную, быстро смыла грим, бросила свое вечернее платье на спинку дивана, чтобы няня занялась им утром, и влезла в шелковый халат. Направилась к выходу из спальни, на ходу затягивая пояс, взялась за дверную ручку и вдруг остановилась в нерешительности.

— Что же я скажу Микки? — Если бы она задалась этим вопросом еще три дня тому назад, ответ на него был бы очевиден, но с тех пор обстоятельства изменились. Она получила пакет.

В последний раз Джо Сисеро вышел с ней на связь накануне дня отлета из Лондона домой, на мыс Доброй Надежды. Он позвонил ей на Кадогэн-сквер, когда она собирала вещи.

— Красная Роза. — Она мгновенно узнала этот тихий хриплый голос и, как всегда при его звуке, похолодела от ужаса и отвращения. — Я сообщаю вам адрес для связи. Пользуйтесь им только в случае крайней необходимости. Это всего лишь передаточный пункт, так что не тратьте зря времени и сил, чтобы его проверить. Отправьте телеграмму или письмо по адресу: Агентство Мейсона, 10, Блашинг Лойн, Сохо, для Хоффмана, и оно дойдет до меня. Запомните этот адрес. Не записывайте его.

— Я запомнила, — прошептала Изабелла.

— По возвращении домой вы абонируете почтовый ящик в каком-нибудь месте, не связанном с Велтевреденом. Используйте вымышленное имя; когда это будет сделано, сообщите мне через Блашинг Лейн по имеющемуся у вас адресу. Вы все поняли?

Через несколько дней после своего приезда в Велтевреден Изабелла отправилась на машине через Константиаберг Пасс в обширный пригород Кампс Бей на Атлантическом побережье полуострова мыса Доброй Надежды. Там она нашла почтовое отделение, достаточно удаленное от Велтевредена, чтобы никто из служащих ее не узнал. Она абонировала почтовый ящик на имя миссис Разы Коен и отправила заказное письмо на Блашинг Лейн, указав в нем номер этого ящика.

Каждый вечер она проверяла ящик, возвращаясь из своего офиса в Сантэнхаус в центральной части Кейптауна; ехала на своем «мини» через перешеек между Сигнел Хилл и горой, объезжая затем Тейбл Маутнин: это был более длинный путь до Велтевредена. Проходили дни, недели, ящик оставался пустым, но она неукоснительно придерживалась взятого правила.

Отсутствие известий о Никки все сильнее терзало ее душу. Повседневная жизнь казалась ей сплошным обманом и притворством. И хотя она вкладывала всю энергию в исполнение обязанностей помощника Шасы, работа не могла заглушить ее боль, как она вначале надеялась.

Она улыбалась и смеялась, ездила верхом на прогулки с бабушкой, а по выходным играла в теннис или ходила под парусом со своими старыми друзьями. Работала и развлекалась, внешне все было как прежде, но теперь это была только маска.

Долгими бессонными ночами ее одиночество становилось невыносимым. То и дело в полуночный час она уже совсем было решалась пойти назавтра к Шасе и рассказать ему о той безжалостной паутине, в которую ее затянули; но наступало утро, и она спрашивала себя: «А что может сделать папа?» И она вспоминала распухшее лицо Никки, серебристые пузырьки, вырывавшиеся у него из носа, когда он тонул, и знала, что не сможет сделать ничего, что угрожало бы повторением этого кошмара. Как ни странно, но со временем боль утраты нисколько не стихала; напротив, время, казалось, только бередило раны, а отсутствие новостей о Никки заставляло их кровоточить ее сильнее. С каждым днем ей становилось все труднее выносить свои страдания в одиночку.

Затем она узнала, что Майкл приезжает из Йоханнесбурга в Велтевреден на состязания собак; казалось, что судьба ей улыбнулась. Майкл был идеальным доверенным лицом. Разумеется, он ничем не мог помочь, но мог, по крайней мере, разделить ее горе и взять тем самым на себя часть того ужасного груза, который до сих пор она несла одна.

В пятницу, накануне приезда Майкла, она как обычно проехала через перешеек в Кампс Бей и припарковала «мини» у тротуара за почтой. Медленно прошла назад и заглянула в боковое помещение, где длинными рядами выстроились маленькие стальные почтовые ящики. Было уже почти шесть часов вечера, и сама почта давно закрылась. В углу зала целовалась пара подростков; она сердито посмотрела на них, и они смущенно ретировались. Изабелла взяла за правило никогда не подходить к своему ящику и не открывать его в присутствии посторонних.

Бросила взгляд в сторону входа, чтобы еще раз убедиться, что она одна, затем вставила ключ в замок маленькой стальной дверцы ящика в пятом ряду. Потрясение было тем более сильным, что она уже настроилась на то, что ящик опять будет пуст. Адреналин буквально вскипел у нее в крови; она почувствовала, что ее щеки горят, у нее запершило в горле.

Она выхватила из ящика толстый коричневый конверт и засунула его в сумочку, висевшую на плече. Затем, пугливо оглядываясь по сторонам, как вор, захлопнула дверцу, заперла ящик и побежала к «мини». Ее руки так тряслись, что она с трудом смогла вставить ключ в замок. Задыхаясь, будто только что закончила напряженный теннисный матч, завела мотор и круто развернула «мини» в обратную сторону.

Остановила машину над пляжем, под пальмами, окаймлявшими шоссе. В этот поздний час пляж уже почти опустел. Пожилая пара играла с ирландским сеттером у самой воды, да одинокий купальщик храбро боролся с юго-восточным ветром и ледяной зеленой водой Бенгальского течения.

Изабелла подняла стекла и заперла обе дверцы «мини»; затем вытащила конверт из сумочки и положила его себе на колени.

На конверте был отпечатан адрес получателя на имя миссис Розы Коен, а почтовые марки с изображением профиля королевы были проштемпелеваны в почтовом отделении на Трафальгарской площади. Она перевернула конверт, никак не решаясь его вскрыть; ей становилось страшно при одной мысли о его содержимом. Обратного адреса не обнаружила. Медленно, все еще оттягивая решительный момент, нашарила в сумочке позолоченный дамский перочинный ножик и аккуратно отрезала край конверта острым как бритва лезвием.

Из конверта выпала цветная фотография; Изабелла перевернула ее лицом вверх, и каждый нерв буквально зазвенел от напряжения; она узнала своего сына.

Никки сидел на голубом одеяле посередине зеленого газона. На нем был только подгузник. Сидел самостоятельно, без поддержки, и она вспомнила, что ему уже почти семь месяцев. Он заметно вырос, щеки утратили младенческую пухлость, руки и ноги вытянулись и пополнели. Волосы стали длиннее и гуще, их темные завитки свешивались на лоб. Он недоуменно глядел в объектив, но в уголках рта пряталась улыбка, а широко открытые глаза были чистыми и зелеными, как изумруды.

— О Боже! Он стал еще красивее! — воскликнула она, рассматривая фотографию на свет, чтобы не упустить ни единой детали. — Так вырос и уже сам сидит. Моя маленькая мартышка. — Прикоснулась к снимку и с ужасом увидела, что на гладкой поверхности фотографии остался отпечаток пальца. Осторожно стерла его «клинексом». — Мой малыш, — прошептала она, чувствуя, как боль утраты с новой силой терзает ее сердце. — О, мой малыш!

Заходящее солнце коснулась линии горизонта, готовое скрыться в бескрайних водах Атлантики, когда Изабелла, наконец, смогла прийти в себя. Только тогда, пряча фотографию обратно в конверт, сообразила, что там есть еще какие-то бумаги.

Первым делом обнаружила фотокопию страницы, взятой, по всей видимости, из детской медицинской карты, однако название и адрес клиники, где она была сделана, были изъяты. Текст на испанском.

Сверху красовалось его имя, Николас Мигель Рамон де Мачадо; затем шли дата рождения и записи еженедельных осмотров в клинике. Каждая запись имела дату, сведения вносились разными почерками и были заверены подписями врачей или медсестер клиники.

Здесь было все: вес, питание, отметки дантиста. Изабелла прочла, что 15 июля его лечили от сыпи, которую врач диагностировал как потницу, а спустя две недели от легкого афтозного стоматита. В целом же мальчик был совершенно здоров, и его развитие шло безо всяких отклонений. Она ощутила прилив материнской гордости, узнав, что в четыре месяца у него прорезались первые два зуба и что он весит уже почти шестнадцать килограммов.

Затем Изабелла достала из конверта последний сложенный пополам листок бумаги и моментально узнал почерк. Письмо было написано по-испански, четким, уверенным почерком Адры.

«Сеньорита Белла,

Никки растет и с каждым днем становится все сильнее и смышленее. Характер у него, как у быка на корриде. Он бегает на четвереньках почти так же быстро, как я на своих двоих, и я полагаю, что в самое ближайшее время он встанет на ноги и начнет ходить.

Его первым словом было «мама»; я каждый день рассказываю ему, какая вы красивая и что однажды вы приедете к нему. Пока еще он не понимает моих слов, но скоро поймет.

Я часто думаю о вас, сеньорита. Поверьте, Никки для меня дороже жизни. Пожалуйста, не делайте ничего, что могло бы ему повредить.

С уважением, Адра Оливарес».

Угроза, содержавшаяся в этой последней фразе, острым ножом полоснула по сердцу; то, что она была облечена в столь мягкую форму, делало ее еще более зловещей. И именно в тот момент Изабелла поняла, что никогда не посмеет открыться кому бы то ни было — ни отцу, ни бабушке, ни даже Майклу.

И вот теперь она на секунду заколебалась, взявшись за ручку двери своей спальни. «Мне придется солгать тебе, Микки. Прости меня. Возможно, когда-нибудь ты узнаешь правду». На мгновение прислушалась, но в огромном доме царила тишина; тогда повернула ручку и осторожно открыла дверь.

Длинный коридор был пуст; только ночные бра, прикрепленные к обитым деревом стенам, озаряли его неярким светом. Босые ноги Изабеллы бесшумно ступали по персидским коврам, устилавшим паркетный пол. Поскольку Майкл был редким гостем в Велтевредене, то обычно занимал свою старую комнату в детском крыле.

Он читал, сидя в постели. Как только она вошла, тут же положил книгу на столик у кровати и откинул одеяло, освобождая для нее место.

Когда сестра забралась в постель, он укутал ее в свое теплое пуховое одеяло, и она тесно прижалась к нему, содрогаясь от горя. И так они долго молча лежали, пока Майкл, наконец., не взял инициативу на себя.

— Белла, расскажи мне все.

Даже сейчас она не сразу решилась заговорить. Все благие намерения едва не пошли прахом; она испытывала страстное желание пренебречь предостережениями Адры. Микки был единственным из членов семьи, кто вообще знал о самом существовании Района и Никки. Ей безумно хотелось разом выложить ему все; услышать его ласковые, полные любви слова утешения, способные хоть как-то заполнить ту страшную пустоту, что царила в ее душе.

Но тут перед ее глазами вновь возник образ Никки, тот, который она видела на экране. Изабелла глубоко вздохнула и уткнулась лицом в грудь Майклу.

— Никки больше нет, — прошептала и почувствовала, как дрожь пробежала по его телу. Он молчал, не находя нужных слов.

«Это правда, — думала она, пытаясь успокоить свою совесть. — Теперь для всех нас Никки больше нет». И все же эти слова казались ей чудовищным предательством по отношению и к Майклу, и к Никки. Она не могла, не смела довериться ему. И вот теперь отреклась перед ним от собственного сына, и это вероломство только усиливало ее горе и одиночество, если такое вообще было возможно.

— Как это случилось? — спросил, наконец, Майкл; она была готова и к этому вопросу.

— Он умер в своей кроватке. Я подошла, чтобы разбудить его и покормить, а он был уже холодным и мертвым.

Почувствовала, как Майкл содрогнулся.

— Боже мой! Бедная моя Белла! Какой ужас! Как это жестоко!

В действительности все было куда более жестоко и ужасно, чем он мог себе вообразить, но сказать ему об этом нельзя.

После долгой паузы он спросил:

— А Рамон? Где Рамон? Ему бы следовало быть рядом с тобой, чтобы хоть как-то утешить.

— Рамон, — она повторила это имя, пытаясь скрыть страх, охвативший ее. — Когда Никки не стало, Рамон совершенно переменился. Думаю, он счел меня виновной в его смерти. Его любовь ко мне умерла вместе с Никки. — Тяжелые рыдания вырвались наружу, разрывая душу, выплескивая наружу все горе, ужас, всю безысходность и одиночество, так долго копившиеся в измученном сердце. — Нет Никки! Нет Рамона! Я никогда больше не увижу их, никогда.

Майкл крепко обнял сестру. Его тело было твердым, теплым, сильным. Больше всего сейчас Изабелла нуждалась именно в такой мужской силе, совершенно лишенной какой-либо сексуальности. Ей казалось, что он наполняет ее, как вода наполняет высохший водоем, возвращая силы и мужество, и она молча, благодарно прижалась к брату.

Через некоторое время он начал говорить. Она лежала и слушала, прижав ухо к груди, так что голос доходил до нее как бы издалека. Он говорил о любви и страданиях, об одиночестве и надежде, наконец, о смерти.

— Весь ужас смерти в ее бесповоротности. Вдруг все обрывается, и впереди нет ничего, одна бесконечная пустота. С ней нельзя бороться, на нее нельзя роптать. Нужно смириться, или ты только разобьешь себе сердце.

«Сплошные банальности, — думала она, — одни и те же старые штампы, которыми пытается утешить себя человек вот уже не один десяток тысяч лет. И все же, как и многие банальности, они верны, и они предлагают единственное утешение, какое только существует на свете». И гораздо важнее слов, смысла того, что он говорил, была эта мягкая, убаюкивающая музыка его голоса, тепло и сила его тела, его любовь.

Наконец она уснула.

Проснулась, когда еще не рассвело, и тут же осознала, что Майкл пролежал всю ночь, ни разу не пошевелившись, чтобы не разбудить ее, и что он тоже не спит.

— Спасибо тебе, Микки. Ты даже представить себе не можешь, как мне было одиноко. Я так нуждалась в твоей поддержке.

— Я все понимаю, Белла. Я-то прекрасно знаю, что такое одиночество. — Сердце защемило от нежности и жалости к нему; собственная боль временно утихла, уступив место состраданию. Захотелось утешить его. Теперь настало время поменяться ролями.

— Расскажи мне о своей новой книге, Микки. Извини, я еще не успела прочитать. — Еще до ее выхода в свет он прислал авторский экземпляр с нежной дарственной надписью, но Изабелла была всецело поглощена своим горем. В душе не оставалось места ни для кого, даже для Микки. Так что теперь она внимательно слушала, а он говорил о книге, о себе, о своих взглядах на окружающий их мир.

— Я еще раз беседовал с Рейли Табакой, — неожиданно заявил Майкл, и она вздрогнула. Не вспоминала это имя с тех пор, как покинула Лондон.

— Где? Где ты встречался с ним? Майкл покачал головой.

— Я с ним не встречался. Мы поговорили по телефону, очень коротко. По-моему, звонил откуда-то из-за границы, но скоро будет здесь. Он неуловим, как блуждающие огоньки, как черный монах, бродящий в ночи. Для него, как для тени, не существует границ.

— Ты договорился с ним о встрече?

— Да. На его слово можно положиться.

— Будь осторожен, Микки. Пожалуйста, обещай мне, что будешь очень осторожен. Это опасный человек.

— Ты напрасно беспокоишься. Я не герой. Я не Шон и не Гарри. Я буду осторожен, очень осторожен, обещаю тебе.

* * *

Майкл Кортни припарковал свой видавший виды «валиант» на стоянке ресторана для автомобилистов рядом со скоростной магистралью, соединявшей Йоханнесбург и Дурбан.

Выключил зажигание, но мотор по собственной инициативе сделал еще несколько неуверенных оборотов. Он отчаянно барахлил всю дорогу от редакции газеты «Голден Сити Мейл» в центральной части Йоханнесбурга. Машина набегала уже более семидесяти тысяч миль; строго говоря, ее следовало продать еще два года назад.

В его контракте было, что он, как заместитель главного редактора, имеет право на новую «престижную» машину каждые двенадцать месяцев. Однако Майкл очень привязался к своему старому доброму «валианту», который с честью вышел из бесчисленных дорожных передряг, оставивших множество шрамов на его корпусе, а водительское сиденье за эти годы приобрело очертания тела владельца.

Майкл внимательно осмотрел все машины на стоянке; ни одна из них не соответствовала полученному им описанию. Взглянул на часы, японские, электронные, которые купил за пять долларов в Токио, когда был там в прошлом году по делам газеты. Он приехал на двадцать минут раньше назначенного времени; закурил и поудобнее устроился на старом изношенном сиденье.

Улыбнулся, подумал о машине и часах. Он воистину был паршивой овцой в их семье. Все остальные, от бабушки до Беллы, были просто помешаны на дорогих вещах. Бабушка предпочитала бледно-желтые «даймлеры»; их цвет никогда не менялся, хотя модель каждый год была новая. У отца весь гараж был набит машинами классических марок, большей частью английскими спортивными типа «СС Ягуар» и большими туристскими «бантли» зеленого цвета с шестилитровыми двигателями. Гарри разъезжал на изящных итальянских «мазерати» и «феррари». Шон, в строгом соответствии со своим имиджем крутого парня, не признавал ничего, кроме охотничьих вездеходов с двумя ведущими осями, впрочем, внутренним убранством не уступавших самым роскошным лимузинам; и даже Белла водила маленькую штучку с форсированным двигателем, стоившую вдвое дороже нового «валианта».

И уж конечно, ни один из них не стал бы носить электронные; ни бабушка с ее усыпанными бриллиантами «пьяже», ни Шон с его шикарными золотыми часами фирмы «Ролекс». «Вещи, — с горечью подумал Майкл, и улыбка сошла с его лица. — Их интересуют только вещи, а на людей им наплевать. В этом проклятие нашей страны».

Вдруг кто-то тихо постучал по боковому стеклу «валианта»; Майкл вздрогнул и оглянулся вокруг, ожидая увидеть связника.

Но никого не увидел.

Он встревожился. Но вот в окне показалась маленькая черная рука с розовой ладошкой и робко постучала одним пальцем по стеклу.

Майкл опустил окошко и высунул голову наружу. Чернокожий мальчуган улыбался ему, глядя на него снизу вверх. Ему было не больше пяти или шести лет. Он был босой, в рваной майке и шортах. Но улыбка была просто неотразимой, невзирая на белые засохшие сопли, красовавшиеся под носом.

— Пожалуйста, баас, — пропищал он, по-нищенски протягивая ладошку. — Моя голодный. Пожалуйста, дай цент, баас!

Майкл открыл дверцу, и ребенок испуганно попятился. Майкл взял свой кардиган, который валялся рядом с ним на сиденье, и надел его на мальчика. Он свисал почти до щиколоток, а рукава были длиннее на целый фут. Майкл закатал их так, чтобы из-под них виднелись кончики пальцев, и спросил на беглом коса:

— Где ты живешь, малыш?

Мальчик был явно ошарашен, и не только уделенным ему вниманием, но и тем, что белый человек говорит на коса. Шесть лет тому назад Майкл пришел к выводу, что невозможно понять человека, не зная его языка. И с тех пор добросовестно изучал местные наречия. Вряд ли нашелся хотя бы один из тысячи белых, кто стал бы себя этим утруждать. Все черные должны были владеть английским или африкаанс; иначе они практически не имели шансов найти работу. Теперь Майкл уже свободно говорил на коса и зулу. На этих двух родственных языках изъяснялось подавляющее большинство черного населения южной части Африки.

— Я живу в Дрейке Фарм, нкози.

Дрейке Фарм был обширным пригородным районом, где проживал почти миллион черных. Он находился к востоку от шоссе; отсюда его не было видно, но дым от тысяч очагов, поднимавшийся над ним, застилал небо, окрашивая его в грязно-серый свинцовый цвет. Те из обитателей Дрейке Фарм, кто имел работу, ежедневно добирались на поездах и автобусах до своих рабочих мест в домах, на заводах, в учреждениях, расположенных в белых районах Уитвотерсредна.

Весь громадный деловой и промышленный конгломерат большого Йоханнесбурга был окружен подобными рабочими пригородами, вроде Дрейке Фарм, Соуэто или Александрии. Согласно весьма своеобразной регламентации закона о зонах проживания, вся страна была поделена на специальные участки, предназначенные для проживания различных расовых групп.

— Когда ты в последний раз ел? — мягко спросил ребенка Майкл.

— Вчера утром, великий вождь.

Майкл вытащил из бумажника пятирэндовую банкноту[7]. Мальчик молча уставился на нее; его глаза походили на два круглых светящихся озера. Он наверняка еще ни разу не держал в руках таких денег за всю свою короткую жизнь.

Майкл протянул ему банкноту. Мальчик схватил ее, повернулся и бросился наутек, то и дело наступая на полы болтающегося на нем кардигана. И даже не поблагодарил своего благодетеля, напротив, его лицо выражало смертельный ужас; он явно боялся, что это сокровище отберут у него прежде, чем он успеет удрать.

Майкл весело рассмеялся, наблюдая за его паническим бегством; затем умиление внезапно сменилось яростью. «Есть ли еще хотя бы одна развитая страна в современном мире, — думал он, — где маленьким детям все еще приходится просить подаяние на улицах?» Почувствовал, что на смену его гневу мало-помалу приходит ощущение полной, неодолимой безысходности.

А есть ли другая такая страна, которая объединяла бы в себе как обитателей цивилизованного мира, вроде его собственной семьи с ее бескрайними владениями и потрясающей коллекцией всевозможных сокровищ, так и вопиющую нищету третьего мира, воплощенную в этих пригородах? Этот контраст казался еще более жестоким оттого, что оба мира сосуществовали бок о бок, совсем рядом друг с другом.

«Если бы я только мог хоть что-то сделать», — горестно вздохнул Майкл и так сильно затянулся, что пепел на конце сигареты ярко вспыхнул и одна из искр незаметно упала на галстук и прожгла дырку размером с булавочную головку. Впрочем, это мало что меняло в общем виде его наряда.

Маленький голубой фургон свернул с шоссе и въехал на автостоянку. За рулем сидел молодой негр в фуражке. Надпись на фургоне гласила: «Мясная лавка „Фуза Мюль“. 12-я Авеню, Дрейке Фарм». Название лавки означало «вкусная еда».

Майкл в соответствии с полученными инструкциями помигал фарами. Фургон остановился на свободном пятачке прямо напротив него. Майкл вышел из машины, закрыл свой «валиант» и направился к голубому фургону. Задние дверцы оказались незапертыми. Майкл забрался внутрь и захлопнул их за собой. Фургон был более чем наполовину заполнен корзинами с кусками сырого мяса, а с потолка на крючках свешивались освежеванные туши нескольких овец.

— Идите сюда, — окликнул его водитель на зулу; Майкл стал на четвереньках пробираться в переднюю часть. По дороге он постоянно задевал свисающие туши; кровь, капающая с них, образовывала лужи, в которых он перепачкал свои вельветовые брюки. Водитель заблаговременно приготовил для него местечко между двумя корзинами с мясом, где он мог надежно укрыться от посторонних глаз.

— Простая мера предосторожности, — жизнерадостно заверил водитель опять же на зулу. — Вообще-то этот фургон никогда не останавливают.

Он выехал со стоянки, и Майкл кое-как пристроился на грязном полу. Эти несколько театральные меры предосторожности раздражали, но иного выхода не было. Ни один белый не имел права переступить границу пригородного района без специального разрешения, которое выдавалось местным отделением полиции по согласованию с районной администрацией.

Обычно получить такое разрешение не составляло особого труда. Однако Майкл Кортни был на плохом счету у властей. Он уже трижды привлекался к ответственности за нарушение закона о контроле над печатью, каждый раз ему и его газете приходилось платить большие штрафы.

Согласно этому закону правительственным цензорам были предоставлены практически неограниченные права запрещать любую публикацию, и высшее руководство правящей националистической партии ревностно следило за тем, чтобы они в полной мере использовали свои полномочия для защиты кальвинистских моральных устоев Голландской Реформаторской церкви и существующего политического статус кво.

Так что у статей Майкла было очень мало шансов обмануть их бдительность. И в разрешении посетить Дрейке Фарм ему было бы категорически отказано.

Голубой фургон беспрепятственно въехал в пригород через главные ворота; ленивые чернокожие охранники пропустили его без осмотра, даже не прервав партию в африканское людо, игравшуюся пробками от кока-колы на деревянной доске.

— Можете теперь перебраться в кабину, — заявил водитель; Майкл перелез через корзины с мясом и плюхнулся на сиденье рядом с ним.

Пригороды всегда производили на него неизгладимое впечатление. Это было почти то же самое, что очутиться на другой планете.

В последний раз он был в Дрейке Фарм еще в 1960 году, почти одиннадцать лет назад начинающим репортером в «Мейл». Именно тогда опубликовал ту самую серию статей под общим названием «Ярость», что заложило основу его будущей журналистской репутации и одновременно стало поводом для его первого знакомства с законом о цензуре.

Майкл улыбнулся своим воспоминаниям и с интересом огляделся вокруг; они проезжали через старую часть пригорода. Она сохранилась еще с прошлого века, с викторианской эпохи, когда неподалеку впервые были обнаружены сказочные золотоносные жилы Уитвотерсренда.

Старая часть пригорода представляла собой запутанный лабиринт узеньких улочек и переулков, протянувшихся между хаотично разбросанными строениями, хижинами и лачугами из необожженного кирпича с потрескавшейся штукатуркой, с крышами из рифленого железа, раскрашенными во все цвета радуги. Первоначальная окраска многих из них давно потускнела и подернулась рыжим налетом ржавчины.

Узкие улицы были испещрены рытвинами и ухабами; повсюду виднелись лужи какой-то непонятной жидкости. Тощие куры увлеченно копошились в горах мусора. Огромная свинья, такого ярко-розового цвета, будто ее только что ошпарили кипятком, нежилась в одной из луж и недовольно хрюкнула на проезжающий фургон. Вонь стояла неописуемая. Кислый запах разлагающихся отбросов причудливо смешивался с «ароматом», исходившим из открытой канализации и выгребных ям под деревянными туалетами, стоявшими, как будки часовых, за каждой хибарой.

Главный санитарный врач при правительстве давно уже потерял всякую надежду когда-либо привести в порядок старую часть Дрейке Фарм. И вот в один прекрасный день здесь появились бульдозеры, и «Мейл» на первых страницах напечатал фотографии смятенных семейств, скучившихся возле своего жалкого скарба, составляющего все их достояние на этом свете, и наблюдавших за тем, как эти железные чудовища разрушают их дома. Потом белый чиновник в темном костюме выступит по государственному телевидению и заявит, что «на месте этого рассадника заразы вскоре возникнут удобные современные бунгало». Мысль об этом дне вновь заставила Майкла содрогнуться от негодования.

Голубой фургон долго подпрыгивал на ухабах и выбоинах, проезжая мимо мрачного вида притонов и публичных домов, пока, наконец, не пересек невидимую черту, отделяющую старую часть пригорода от новой, застроенной зданиями, которые тот же чиновник назвал бы удобными современными бунгало. Тысячи одинаковых кирпичных коробок с серыми крышами из того же рифленого железа и асбеста бесконечными рядами выстроились на голой равнине. Они напоминали Майклу ряды белых деревянных крестов, которые он видел на военных кладбищах во Франции.

И все же каким-то образом чернокожие жители умудрялись придать даже этому безжизненному городскому ландшафту свой неповторимый местный колорит. То и дело попадались дома, перекрашенные й какой-либо яркий цвет; они резко выделялись на монотонном фоне грязно-белых рядов. Розовые, небесно-голубые, ярко-оранжевые, они как бы свидетельствовали о неистребимой любви африканцев ко всему яркому и светлому. Майкл заметил, что один из домов был разукрашен прекрасными геометрическими узорами, традиционными для племени ндебеле, которое обитало на севере страны.

Крохотные земельные участки под окнами как нельзя лучше характеризовали своих владельцев. Вот у одного из домов красуется квадрат голой пыльной земли; рядом участок засажен кукурузой, а у входной двери привязана дойная коза; сосед мог похвастаться целым садом из герани, которую он выращивал в старых пятигаллонных банках из-под краски; еще один участок был обнесен высоким забором из колючей проволоки, а заросший сорняками двор охраняла тощая, но весьма свирепая сторожевая дворняга.

Некоторые из делянок были отгорожены друг от друга декоративными стенами, сложенными из бетонных блоков или старых покрышек от грузовиков; наполовину вкопанные в твердую, как камень, землю, они были раскрашены в броские, веселые цвета. Большинство домов имело дополнительные пристройки, обычно что-то вроде коробки из сэкономленных стройматериалов и ржавого рифленого железа, в которой всей семьей ютились родственники хозяина, прибывшие невесть откуда. У обочины стояли брошенные автомашины, как правило, без мотора или колес. Груды старых матрацев, разваливающихся картонных коробок и прочего хлама, который не удосужились вывезти уборщики мусора, красовались на каждом углу.

И эта сцена была переполнена людьми, ее населявшими. Этих людей Майкл любил больше, чем представителей своей собственной расы или своего класса; это были люди, которым страстно желал помочь. Он бесконечно восхищался ими. Они поражали его своей духовной силой, безграничным терпением и волей к жизни.

Куда бы он ни бросил взгляд, всюду были дети, ползающие, бегающие, кричащие; они резвились и кувыркались на улицах, как стаи черных лоснящихся щенков Лабрадора, или же горделиво проплывали мимо, привязанные к спине матери, согласно местным обычаям. Дети постарше играли в свои незатейливые игры с куском проволоки и пустой банкой из-под пива, приспособленной под игрушечный автомобиль. Маленькие девочки прыгали через скакалку посреди дороги или играли в «классы» и салочки, подражая белым ребятишкам. Когда водитель голубого фургончика начинал гудеть, они медленно, с видимой неохотой отходили в сторону, уступая дорогу.

Завидев белое лицо Майкла, они запрыгали вокруг затормозившего фургона с криками: «Конфету! Конфету!» Майкл был готов к такому обороту и бросил им пригоршню твердых леденцов, которыми предусмотрительно набил себе карманы.

Хотя большая часть взрослого населения уже проделала свой долгий каждодневный путь в город к месту своей работы, матери, старики и безработные остались дома.

Стайки уличных подростков, бесцельно вшивавшиеся на каждом углу, провожали его равнодушными взглядами. И хоть Майкл прекрасно знал, что перед ним шакалы здешних мест, хищники, пожиравшие себе подобных, даже они вызывали у него симпатию и сочувствие. Ибо он понимал, что ими движет отчаяние. Еще фактически не начав свой жизненный путь, эти парни уже ясно осознавали всю беспросветность своего будущего; впереди у них не было ничего — ни одного шанса, никакой надежды на улыбку судьбы или на лучшие времена.

А рядом женщины занимались своими вечными домашними делами: одни развешивали мокрое белье на длинных веревках; когда оно высыхало, то колыхалось на ветру, как флаги на корабельных реях; другие склонялись над черными горшками на треножниках, в которых варилось основное местное блюдо — кукурузная каша; большинство домохозяек предпочитало готовить пищу на задних двориках, традиционным способом — на открытом огне, а не на железных плитах, установленных в их крохотных кухоньках. Дым от этих костров перемешивался с клубами пыли, образуя то самое мутное облако, что вечно нависало над пригородом.

Нелегальные торговцы, или «спузас», как их здесь называли, успешно противостояли всепоглощающей страсти африкандерского правительства ко всякого рода предписаниям и лицензиям, сновали по оживленным улицам, толкая перед собой тележки и громко расхваливая товары. Домохозяйки выменивали у них картофелину, сигарету, апельсин, кусок белого хлеба, одним словом, то, что им было нужно в данный момент.

Несмотря на всю внешнюю безотрадность этой картины, невзирая на нищету и запустение, царившие вокруг, на каждой улице, на каждом углу Майкл слышал звуки музыки и смех, который был веселым и непосредственным. Люди приветствовали друг друга радостно и беззаботно. Куда бы он ни бросил взгляд, всюду видел эти ослепительные африканские улыбки, которые согревали сердце и тут же заставляли его сжиматься от боли и сострадания.

Ну а музыка звучала отовсюду: из окон и дверей маленьких убогих жилищ, из транзисторов, которые мужчины и женщины держали в руках или на голове. Дети свистели в грошовые свистелки и играли на самодельных банджо, сделанных из жестянок из-под парафина, деревяшек и кусков проволоки. И все они танцевали и пели, радуясь просто тому, что живут, пусть даже в таких крайне мрачных условиях.

Для Майкла этот смех и эта музыка воплощали в себе неукротимый дух черной Африки, дух, перед которым были бессильны все ее невзгоды. Для него на всей земле не существовало другого народа, который мог бы с этим сравниться. Майкл любил их всех до одного, вне зависимости от возраста, пола, племени или внешности. Он сам был сыном Африки, и это был его народ.

«Что я могу сделать для вас, братья мои? — прошептал он. — Чем я могу вам помочь? О, если бы я знал. Все, что я пытался сделать до сих пор, оканчивалось ничем. Все мои усилия впустую, как крик отчаяния в бескрайней пустыне. Если бы я только смог найти верный путь».

Вдруг перед ним открылось зрелище, которое сразу отвлекло его от этих мрачных мыслей. Они поднялись на небольшую возвышенность посреди холмистой равнины, и Майкл невольно выпрямился на сиденье. Одиннадцать лет тому назад, когда он в последний раз проезжал здесь, на этом месте не было ничего, кроме голой степи, где несколько тощих коз паслись среди красных зияющих ран, оставленных почвенной эрозией в этой заброшенной человеком земле.

— Нобс Хилл. — Водитель фургона радостно ухмыльнулся, заметив его удивление. — Красиво, а?

Сила и целеустремленность человека таковы, что даже перед лицом самых неблагоприятных обстоятельств всегда находятся немногие, которые стремятся не просто выжить, но и достичь процветания; с мужеством и изобретательностью, недоступными для посредственности, они преодолевают любые препятствия, воздвигнутые на их пути, и неудержимо идут к своей цели. Вдоль низкой гряды холмов, возвышаясь над хижинами и лачугами Дрейке Фарм, выросли дома черной элиты. Их было около сотни — преуспевающих людей, отделившихся от миллиона простых обитателей Дрейке Фарм. Своей деловой хваткой, природными способностями и упорным трудом они буквально вырвали свое материальное благополучие из рук белых господ, которые пытались обречь их, как и остальных, на вечное прозябание, соорудив впечатляющее здание из законов и предписаний, в коих воплотилась взлелеянная Фервурдом политика апартеида.

И все же их победа была призрачной. Хотя они имели достаточно средств, чтобы поселиться в любой части страны, закон о зонах проживания разрешал им строить свои дома только в местах, отведенных им архитекторами апартеида. И это несмотря на то, что хоромы, воздвигнутые этими чернокожими предпринимателями, врачами, юристами и удачливыми преступниками, сделали бы честь престижным жилым районам, таким, как Сандтон, Ла Люсияили Констанция, где проживали их белые коллеги.

— Вон там! — с гордостью указал водитель фургона. — Розовый дом с большими окнами. Там живет Джошия Нрубу, знаменитый знахарь. Он продает зелья, снадобья, заговоры и рассылает их почтой по всей Африке, даже в Нигерию и Кению. Это зелье может заставить любого человека, мужчину или женщину, полюбить тебя; а львиные кости, которыми он торгует, приносят удачу в делах. Жир стервятника улучшает зрение, а еще одно снадобье, изготовляемое из девственной плевы, делает мужскую плоть твердой, как гранит, и неутомимой, как боевой ассегай[8]. У него есть четыре новых кадиллака, а его сыновья учатся в университете в Америке.

«Я, пожалуй, взял бы львиные кости, — усмехнулся Майкл. — „Голден Сити Мейл“ уже четыре года как приносила одни убытки, к большому огорчению бабушки и Гарри».

— А вон там! Дом с зеленой крышей, обнесенный высокой стеной. Там живет Питер Нгоньяма. Его племя выращивает траву, которую мы называем дагги или бум, а вы, белые, коноплей. Они собирают урожай дагги на тайных плантациях в горах и отправляют его на грузовиках в Кейптаун, Йоханнесбург и Дурбан. У него двадцать пять жен, и он очень богат.

Теперь они ехали не по старой разбитой дороге, а по ровному синему асфальту недавно проложенного широкого проспекта. Водитель прибавил скорость, и они понеслись под уклон мимо зеленых газонов и высоких кирпичных стен Нобс Хилл, получившего официальное наименование «IV район Дрейке Фарм».

Вдруг фургон резко затормозил и остановился перед стальными воротами одного из самых роскошных зданий. Автоматические ворота тихо растворились, а затем так же тихо закрылись за ними, и они очутились в саду, среди декоративных кустарников и зеленых газонов. Под террасой раскинулся бассейн причудливой формы с каменным фонтаном в центре. На газонах играли водяными струями дождевые установки, а среди цветущих растений Майкл заметил двух черных садовников в рабочих халатах.

Само здание было выдержано в ультрасовременном стиле, с окнами из зеркального стекла и стенами, отделанными деревом. Крыша состояла из нескольких уровней и плоскостей. Водитель припарковался под главной террасой, и когда Майкл вылез из фургона, высокая фигура спустилась по ступенькам ему навстречу.

— Майкл! — приветливый голос Рейли Табаки застал врасплох, так же, как и дружелюбная улыбка вкупе с крепким рукопожатием. Это являло собой разительный контраст всей атмосфере их предыдущей встречи в Лондоне.

На Рейли были легкие брюки и белая, с открытым воротом рубашка, красиво оттенявшая его чистую безупречную кожу и романтические черты типично африканского лица. Пожимая руку, Майкл ощутил, как острое желание пробежало от кончиков пальцев по всему его телу, подобно электрическому разряду. Несомненно, Рейли был одним из наиболее привлекательных и возбуждающих мужчин, которых он когда-либо встречал.

— Добро пожаловать.

Майкл огляделся вокруг и многозначительно поднял бровь.

— Недурно, Рейли. Я вижу, вкус у тебя не испортился.

— Все это не мое. Мне здесь не принадлежит ничего, кроме того, что на мне надето.

— Кому же все это в таком случае принадлежит?

— Вопросы, всегда вопросы.

— Я же журналист. Вопросы — это мой хлеб.

— Я понимаю. Этот дом был построен Американским трансафриканским фондом специально для леди, с которой тебе предстоит встретиться.

— Трансафриканский фонд — кажется, это американская правозащитная организация? По-моему, ее возглавляет цветной проповедник из Чикаго, доктор Рондалл.

— Ты хорошо информирован. — Рейли взял гостя под руку и повел вверх по лестнице, ведущей на широкую террасу.

— Он наверняка стоит не меньше полумиллиона долларов, — настаивал Майкл; Рейли пожал плечами и переменил тему.

— Я обещал тебе показать детей апартеида, Майкл, но прежде я хочу познакомить тебя с их матерью, матерью всего нашего народа.

Они прошли через террасу. Она вся была усеяна раскрытыми пляжными зонтами, похожими на большие грибы с яркими цветными шляпками. За белыми пластмассовыми столиками сидело с дюжину черных ребятишек; они потягивали кока-колу из банок под оглушительные звуки африканского джаза, вырывавшиеся из одного из вездесущих транзисторов, без которых, казалось, не мог обойтись ни один местный житель.

Среди них были мальчики от восьми-девяти лет до уже вполне взрослых подростков. Все в теннисках канареечного цвета с надписью «Гама Атлетике Клаб» на груди. Когда Майкл проходил мимо, ни один из них не поднялся со своего места; они лишь проводили его тупыми равнодушными взглядами.

Стеклянные двери, ведущие с террасы внутрь главного здания, были открыты, и Рейли ввел гостя в двухъярусную гостиную, стены которой украшали резные деревянные маски и культовые статуэтки. Каменный пол был покрыт ковриками из звериных шкур.

— Хочешь что-нибудь выпить, Майкл? Кофе, чай? Майкл покачал головой.

— Нет, спасибо; а курить здесь можно?

— Я помню эту твою привычку, — улыбнулся Рейли. — Дыми сколько хочешь. Вот только спичек у меня нет.

Майкл достал зажигалку, и в этот момент его внимание привлекло какое-то движение на верхнем ярусе этой просторной комнаты.

По лестнице к ним спускалась женщина. Майкл вынул изо рта незажженную сигарету и молча уставился на нее. Разумеется, он сразу ее узнал. Ее называли черной Эвитой, матерью народа. И все же ни одна фотография не была способна полностью передать ее поразительную красоту и царственную осанку.

— Виктория Гама, — представил ее Рейли. — А это Майкл Кортни, тот самый журналист, о котором я тебе рассказывал.

— Да, — произнесла Викки Гама. — Я знаю, кто такой Майкл Кортни.

Она подошла к нему, двигаясь с поистине королевским достоинством. На ней был длинный, по щиколотки, восточный халат в зеленую, желтую и черную полоску, цвета запрещенного Африканского Национального Конгресса. На голове красовался изумрудно-зеленый тюрбан; и халат, и тюрбан были ее, так сказать, фирменными знаками.

Она протянула Майклу руку. Рука изящная и хрупкая на вид, но пожатие длинных тонких пальцев было твердым, а ладонь оказалась прохладной, даже холодной. Ее кожа была гладкой, бархатной, цвета темного янтаря.

— Твоя мать была второй женой моего мужа, — тихо сказала она. — Она родила Мозесу Гаме сына, так же, как и я. Твоя мать хорошая женщина, она одна из нас.

Майкла всегда поражало полное отсутствие ревности между африканскими женами. Жены чернокожих африканцев относились друг к другу не как соперницы, а, скорее, как сестры, связанные родственными узами.

— Как поживает Тара? — настойчиво расспрашивала Викки, подведя Майкла к одному из диванов и усадив его поудобнее. — Я много лет ее не видела. Она все еще живет в Англии?

— Да, они по-прежнему живут в Англии. Я недавно видел их обоих в Лондоне. Бенджамен уже взрослый парень. Он делает большие успехи. Он изучает химическое машиностроение в университете Лидса.

— Интересно, вернется ли он когда-нибудь в Африку. — Викки присела рядом с ним. Они непринужденно болтали, и Майкл чувствовал, что мало-помалу поддается ее бесспорному очарованию.

Наконец, она спросила:

— Так ты хочешь увидеть моих детей, детей апартеида?

Внезапно Майкл понял, что именно так будет называться его статья, или, возможно, целая серия статей, которую он напишет после этой поездки.

— Дети апартеида, — повторил он. — Да, миссис Гама, я хотел бы увидеть твоих детей.

— Пожалуйста, называй меня Викки. Ведь мы близкие родственники, Майкл. Смею ли я надеяться, что наши мечты и надежды также близки?

— Да, Викки, полагаю, что у нас много общего.

Она повела его обратно на террасу, подозвала к себе детей и подростков и познакомила их с Майклом.

— Это наш друг. Можете быть с ним откровенными. Отвечайте на все его вопросы. Расскажите ему обо всем, что он захочет узнать.

Майкл снял пиджак, галстук и уселся под одним из зонтов. Мальчики сгрудились вокруг него. После заверений Викки Гамы и полученного от нее разрешения они моментально приняли его за своего и теперь пришли в полный восторг от того, что Майкл говорит на их языке. Майкл отлично знал, как их разговорить. Вскоре они уже перебивали друг друга, стремясь завладеть его вниманием. Он ничего не записывал, боясь их смутить. Важнее всего для него были их откровенность и непосредственность. А кроме того, ему и не нужно было ничего записывать. Он знал, что никогда не забудет ни их слов, ни самого звука их юных голосов.

Он услышал много разных историй; среди них были и смешные, и ужасные. Один из мальчиков был в Шарпевиле в тот роковой день. Он был тогда еще младенцем и висел на спине у матери. Та же полицейская пуля, что убила ее, раздробила ему ногу. Кость неправильно срослась, и теперь другие дети называли его «хромым Питом». Майкл слушал его рассказ, и на глаза ему наворачивались слезы.

Вечер пролетел незаметно. Некоторые ребята откололись от их тесной компании, чтобы искупаться в бассейне. Разделись догола и бросились в чистую прозрачную воду. Они плескались, брызгались и весело смеялись.

Рейли сидел чуть поодаль, рядом с Викки Гамой, внимательно наблюдая за этой сценой. От него не укрылось то, как Майкл смотрел на обнаженных мальчиков, и он сказал Викки:

— Я хочу, чтобы ты задержала его здесь на ночь. — Она кивнула. — Ему нравятся мальчики. У тебя найдется кто-нибудь для него?

Она тихо рассмеялась.

— Он может выбрать, кого захочет. Мои ребята сделают все, что я им прикажу.

Она встала, подошла к Майклу и положила руку ему на плечо.

— А почему бы тебе не написать свои статьи здесь? Переночуешь у нас. Наверху у меня есть пишущая машинка, ты можешь ею воспользоваться. И завтрашний день можешь провести с нами. Мальчикам ты понравился, и они еще много чего могут порассказать.

Пальцы Майкла летали над клавиатурой машинки подобно пальцам музыканта, исполняющего бурное аллегро; слова словно по волшебству возникали на чистом листе бумаги, выстраиваясь в сомкнутые ряды, как воины, готовые ринуться в бой по первому его приказу. Статья писалась сама собой. И когда Майкл перечитывал написанное, его глаза слезились вовсе не от дыма, кольцами поднимавшегося к потолку от сигареты, которую он не выпускал изо рта. Ему крайне редко доводилось испытывать подобное ощущение огромной важности и непреходящего значения того, что ему удалось написать. В глубине души он знал, что наконец-то смог выразить самое сокровенное. Именно такой должна предстать перед миром история «детей апартеида».

Он закончил статью, которая, как он теперь твердо знал, была лишь первой из серии, обещавшей стать его журналистским триумфом, и обнаружил, что весь дрожит от возбуждения. Взглянул на часы; дело шло к полуночи, но он знал, что не сможет уснуть. Статья еще бурлила у него в крови и ударяла в голову, подобно крепкому шампанскому.

Он вздрогнул, услышав робкий стук в дверь. Тихо произнес на коса:

— Открыто. Войдите! — В спальню вошел один из его новых знакомых. На парне не было ничего, кроме синих футбольных трусов.

— Я слышал, как ты печатаешь, — сказал он. — Я подумал, может быть, ты захочешь, чтобы я принес тебе чашку чая.

Это был юноша, которым Майкл больше всего восхищался, когда тот плавал в бассейне. Еще тогда он сказал Майклу, что ему шестнадцать лет. Он был похож на большого черного кота, которого страшно хотелось погладить по его гладкой, лоснящейся коже.

— Спасибо, — Майкл почувствовал, что голос его звучит хрипло. — Мне бы этого очень хотелось.

— Что ты пишешь? — Юноша подошел к нему сзади и наклонился через него, чтобы прочесть лежавшую на столе страницу. — Это то, что я тебе рассказывал?

— Да, — пробормотал Майкл. Парень положил руку ему на плечо и заглянул Майклу в глаза с застенчивой улыбкой. Лица Майкла коснулось его теплое дыхание.

— Ты мне нравишься, — произнес он.

* * *

Они сидели рядом у бассейна, купаясь в лучах утреннего солнца, и Рейли Табака читал его статью. Прочитав ее до конца, он долго молчал, теребя в руках страницы рукописи.

— У тебя особый дар, — сказал он наконец. — Никогда в жизни я не читал такой сильной вещи. Но ты явно перегнул палку. Ты не сможешь это опубликовать.

— В этой стране, конечно, не смогу, — согласился Майкл. — Лондонская «Гардиан» попросила меня передать статью им.

— Да, там эта публикация принесет огромную пользу, — кивнул Рейли. — Прими мои поздравления. Такие статьи превращают пули угнетателей в воду. Ты должен как можно быстрее закончить весь цикл. Останься хотя бы еще на одну ночь. Похоже, что тебе лучше работается, когда ты рядом со своими героями.

* * *

Когда Майкл проснулся, он не сразу сообразил, что именно его потревожило. Он протянул руку и коснулся теплого гладкого тела парня, лежавшего подле него. Тот что-то пробормотал и, не просыпаясь, перевернулся на другой бок. Его рука опустилась Майклу на грудь.

Затем звук, разбудивший Майкла, повторился вновь. Это был очень слабый звук, который доносился с нижнего этажа, причем откуда-то с дальнего конца дома. Он был похож на крик невыносимой боли.

Майкл осторожно приподнял руку спящего мальчика со своей груди и выскользнул из-под нее. Сквозь открытое окно светила луна, и этого света ему было достаточно, чтобы отыскать штаны.

Тихо пересек спальню и вышел в коридор. Прокрался к лестнице и замер, прислушиваясь. Вновь услыхал тот же самый звук; теперь он прозвучал гораздо громче, дикий, отчаянный вопль, похожий на крик морской птицы; за ним последовал резкий щелчок, происхождение которого Майкл не смог определить.

Он стал спускаться по лестнице, но чей-то голос остановил его прежде, чем он добрался до нижних ступенек.

— Майкл. Что ты здесь делаешь? — Голос Рейли Табаки звучал резко и осуждающе; Майкл вздрогнул и виновато оглянулся. Рейли, облаченный в халат, стоял на лестничной площадке и смотрел на него.

— Я что-то услышал. Что-то похожее на…

— Тебе послышалось. Возвращайся в свою комнату, Майкл.

— Но мне кажется, я слышал…

— Иди в свою комнату! — Рейли не повышал голоса, но Майкл понял, что это приказ, которому он обязан подчиниться. Повернулся и стал подниматься обратно. Когда он проходил мимо Рейли, тот коснулся его руки.

— Иногда по ночам людям мерещатся странные звуки. Ты не слышал ничего особенного, Майкл. Может, это была чайка — или ветер. Постарайся уснуть. Утром мы все обсудим.

Рейли дождался, пока Майкл вернется в свою спальню и закроет за собой дверь; затем сбежал вниз по лестнице. Направился прямо к кухне и распахнул дверь.

Посередине кафельного пола стояла Виктория Гама, черная Эвита, мать народов, обнаженная по пояс. Ее грудь была безупречной формы. Гладкая, как бархат, черная, как соболий мех, большая, как спелые дыни тсама, растущие в пустыне Калахари.

В правой руке она держала гибкий хлыст из высушенной шкуры гиппопотама, ужасную африканскую плеть «шамбок». Тонкую, как палец Викки, и длиной с ее руку. В другой руке — стакан. Когда Рейли ворвался в комнату, она как раз пила из него. Бутылка с джином стояла на раковине позади нее.

Вместе с ней в кухне были двое парней из «Гама Атлетике Клаб», самые старшие и рослые из всех ее телохранителей, обоим лет по семнадцать. Тоже голые по пояс. Они стояли по разные концы длинного кухонного стола и держали обнаженное тело, привязанное к нему.

Судя по всему, порка продолжалась уже довольно долго. Следы от ударов, вздувшиеся и багровые, покрывали всю спину жертвы, резко выделяясь на фоне блестящей черной кожи. Некоторые удары рассекли кожу, и из ран сочилась кровь. Под телом образовалась уже целая лужа, кровь стекала со стола и капала на кафельный пол кухни.

— Ты что, спятила? — прошипел Рейли. — Ты забыла, что в доме журналист?

— Это полицейский шпион, — прорычала Викки. — Гнусный предатель. Я покажу ему, где раки зимуют.

— Ты опять надралась. — Рейли вышиб из ее руки стакан, тот отлетел в угол и разбился о стену. — Ты что, не можешь развлекаться со своими мальчиками, предварительно не разогрев кровь?

Ярость засверкала в ее глазах; она подняла хлыст, чтобы ударить его по лицу. Он перехватил руку и без труда отвел удар. Затем вырвал хлыст и швырнул в раковину. Все еще сжимая ее запястье, он обратился к юным телохранителям.

— Уберите это. — Он указал на окровавленное тело на столе. — Потом приведете здесь все в порядок. И чтобы больше этого не было, пока белый человек находится в доме. Вы все поняли?

Они отвязали беднягу от стола и проволокли к двери; он стонал и всхлипывал, будучи уже не в силах кричать.

Когда они остались одни, Рейли вновь повернулся к Викки.

— Ты носишь славное имя. Если ты будешь его позорить, я убью тебя собственными руками. А теперь убирайся в свою комнату.

Женщина гордо направилась к выходу. Несмотря на джин, ее поступь была преисполнена поистине королевского достоинства. С винными парами, мрачно подумал Табака, она справлялась хорошо. Вот если бы так же хорошо справлялась со своей славой и тем фимиамом, что ей ежечасно курила пресса.

За последние несколько лет Викки изменилась буквально на глазах. Когда Мозес Гама взял ее в жены, это была чистая и пламенная девушка, беззаветно преданная мужу и его борьбе. Затем за нее принялись американские левые, средства массовой информации обрушили на нее поток восхвалений, к которому добавился еще и денежный дождь, и вскоре настал момент, когда она всерьез поверила всему, что о ней говорили и писали.

С этой минуты процесс ее деградации стал необратим. Разумеется, борьба велась не на жизнь, а на смерть. Разумеется, чтобы завоевать свободу, нужно было пролить реки крови. Но Викки Гама проливала кровь не для дела, а ради собственного удовольствия, ее личная слава стала для нее важнее, чем борьба за свободу. Настало время основательно поразмыслить, как с ней следует поступить.

* * *

Наутро Майкла отвезли обратно на автостоянку, где он оставил свой «валиант». Рейли Табака сидел в кабине фургона рядом с водителем, а Майкл примостился сзади, в грузовом отсеке. Увидев, что его машина стоит на прежнем месте, Майкл очень удивился.

— Надо же, никому даже в голову не пришло ее угнать, — заметил он.

— Само собой, — подтвердил Рейли. — Наши люди за ней присматривали. Как видишь, мы заботимся о своих друзьях.

Они пожали друг другу руки, и Майкл собрался было залезть в свою машину, но Рейли задержал его.

— Насколько я знаю, Майкл, у тебя есть самолет?

— Если это можно назвать самолетом, — рассмеялся Майкл. — Старенький «Центурион», налетавший уже более трех тысяч часов.

— Я хотел бы попросить тебя об одной услуге.

— Я твой должник. Что я должен делать?

— Ты можешь слетать в Ботсвану?

— С пассажиром?

— Нет. Ты полетишь один — и вернешься тоже один. С минуту Майкл колебался.

— Это связано с твоей борьбой?

— Конечно, — прямо ответил Рейли. — Все в моей жизни связано с моей борьбой.

— Когда я должен лететь? — спросил Майкл, и Рейли с трудом сдержал вздох облегчения. В конце концов, возможно, ему и не придется использовать материалы, отснятые в лондонской квартире знаменитого танцора.

— А когда ты сможешь выбраться на несколько дней?

* * *

В отличие от отца или братьев Майкл в юности не научился пилотировать самолеты. Теперь, оглядываясь назад, он понял, что именно их страстная любовь к самостоятельным полетам и отталкивала его от этого занятия. Он инстинктивно сопротивлялся попыткам отца заинтересовать его чем-либо или чему-либо обучить. Не хотел быть таким, как они. Не желал попадать в колею, приготовленную для него отцом.

Но позже, освободившись от назойливой семейной опеки, внезапно, безо всякого принуждения, открыл для себя всю прелесть и притягательность полета. «Центурион» купил на свои собственные сбережения. Несмотря на почтенный возраст, это была быстрая и удобная машина. Ее скорость достигала 210 узлов в час, и она за три с небольшим часа доставила его в Маун, на север Ботсваны.

Ему нравилась Ботсвана. Это была единственная по-настоящему демократическая страна во всей Африке. Она никогда не становилась колонией какой-либо европейской державы, хотя и была британским протекторатом с 80-х годов прошлого века, когда Бурской Республике вздумалось поиграть мускулами и захватить земли племени тсвана.

После того как Великобритания отказалась от своего статуса и передала управление страной ее народу, Ботсвана быстро превратилась в образец для всего континента. В стране сложилась система многопартийной демократии со всеобщим избирательным правом и регулярно проводимыми выборами. Правительство было полностью подотчетно своим избирателям. Здесь не было ни тиранов, ни диктаторов. Коррупция, по африканским меркам, была минимальной. Белое меньшинство рассматривалось как полезная и высокопроизводительная часть населения. Среди черного населения практически отсутствовали расистские или трайбалистские настроения. После Южной Африки это было самое процветающее государство на континенте. В сущности, Ботсвана почти безболезненно достигла всего того, чего Майкл всем сердцем желал для своей страны; он все же надеялся, что рано или поздно, после всех страданий и испытаний, выпавших на ее долю, его родина станет такой же мирной. В общем, Майкл любил Ботсвану и был счастлив, что вновь здесь оказался.

В Мауне он уладил все формальности в маленьком здании, где в одной комнате разместились таможенная служба и иммиграционное бюро; затем вновь поднял самолет в воздух и направился на север, к дельте реки Окаванго.

Дельта представляла собою уникальный природный район; могучая Окаванго встречалась здесь с песками северной части пустыни Калахари, образуя обширные болота. Но это не были обычные болота, наполненные зловонным черным илом, безжизненные и унылые. Их воды были настолько чисты, что можно разводить форель. Их берега к дно бесчисленных протоков были из белоснежного, как сахар, песка. Острова утопали в пальмах и прочей роскошной растительности. Дикорастущие фиговые деревья сгибались под тяжестью спелых желтых плодов, а среди их ветвей копошились полчища жирных зеленых голубей. На высоких эбеновых деревьях гнездились очень странные и редкие птицы, сычи-рыболовы, больше похожие на обезьян, чем на пернатых.

Легендарные львы Окаванго, с красновато-коричневыми гривами, похожими на стога сена, резвились в прозрачных водах, подобно гигантским выдрам. Огромные стада буйволов паслись в тростниковых зарослях; белоснежные цапли, пристроившись на их загривках, образовывали над ними нечто вроде живого навеса. Странные антилопы ситатунга с удлиненными копытами, похожими на штопор рогами и косматой шкурой вели земноводный образ жизни среди высокого густого папируса, а по вечерам необозримые стаи диких уток, гусей и прочих водоплавающих птиц затмевали ослепительные оранжевые закаты.

Майкл посадил свой «Центурион» на взлетную полосу, оборудованную на одном из крупных остовов. Два речных бушмена перевезли его на выдолбленном из ствола каноэ через лагуну, усыпанную благоухающими водными лилиями, в лагерь.

Лагерь назывался «Стоянкой Веселых Гусей» и вмещал до сорока гостей, обитавших в маленьких живописных тростниковых хижинах. Формально все они прибыли сюда для того, чтобы изучать и фотографировать животных и птиц дельты или ловить на блесну великолепных полосатых тигровых рыб, кишевших в протоках. По утрам и вечерам экспедиции покидали лагерь на примитивных каноэ, и чернокожие лодочники, отталкиваясь шестом от дна, бесшумно вели их среди зарослей камыша по зеркальной водной глади.

Тем не менее, почти все гости были мужского пола, так что название лагеря вполне себя оправдывало. Обслуживающий персонал состоял исключительно из молодых привлекательных парней племени тована, что тоже никак нельзя было назвать случайным. Управляющим лагеря был политэмигрант из Южной Африки. Брайан Сасскинд оказался очень интересным мужчиной лет тридцати пяти. У него были длинные светлые волосы, совершенно выгоревшие на солнце. Мочки его ушей украшали большие серьги, на шее висела золотая цепь, позвякивая на обнаженной мускулистой груди, а на зяпястьях красовались браслеты из слоновой кости и переплетенных волос, выдернутых из слоновых шкур.

— А, вот и ты, лапушка, — приветствовал он Майкла, — я так рад тебя видеть. Рейли мне много о тебе рассказывал. Тебе здесь жутко понравится. У нас есть такие заводные ребята. Им не терпится с тобой познакомиться.

Майкл провел долгий и захватывающий уик-энд в лагере «Веселых Гусей», а когда настало время уезжать, Брайан Сасскинд лично проводил его, перевезя через лагуну в каноэ макорро.

— Ты клевый парень, Микки. — Он долго тряс Майклу руку. — Надеюсь, что мы еще не раз увидимся. Кстати, будь повнимательней на взлете. Хвост немного потяжелел, так что тебе придется выравнять самолет.

Майкл взлетел, даже не заглянув в тайник под пассажирскими сиденьями, но сразу заметил легкий крен, о котором предупреждал его Брайан. Груз Брайана был очень тяжелым для своих небольших размеров. Его попросили не прикасаться к нему и не пытаться осмотреть. Он четко выполнил все данные инструкции.

Когда Майкл проходил через таможню в аэропорту Лансериа, нервы у него были напряжены до предела, и он не выпускал сигарету изо рта. Но волновался напрасно. Таможенник хорошо знал его по предыдущим рейсам и даже не осмотрел багаж, не говоря уж о том, чтобы тащиться в ангар и обшаривать «Центурион».

В ту же ночь один из чернокожих ночных сторожей зашел в ангар аэропорта, вытащил из-под заднего сиденья «Центуриона» тяжелый ящик и передал его через забор водителю маленького голубого фургона, перевозящего мясо.

На дальнем конце Дрейке Фарм, в Нобс Хилл, Рейли Табака поставил ящик на кухонный пол и внимательно осмотрел печати на упаковке. Они были целы. Никто не пытался обследовать груз. Рейли удовлетворенно кивнул и вскрыл ящик. Внутри было семьдесят экземпляров Святого Писания. Майкл Кортни выдержал еще один экзамен.

Через пять недель Майкл вновь слетал в лагерь «Веселых Гусей». На этот раз привезенный им груз состоял из двадцати небольших мин советского производства. За последующие два года он еще девять раз посетил «Веселых Гусей», и с каждым разом все меньше нервничал, проходя южноафриканскую таможню в аэропорту Лансериа.

Спустя пять лет после того, как Майкл познакомился с Рейли Табакой, ему предложили вступить в Африканский Национальный Конгресс в качестве члена его вооруженного крыла «Умконто ве Сизве» («Копье Народа»).

— В последнее время очень много думал об этом, — заявил он Рейли, — и уже пришел к выводу, что, как это ни печально, бывают случаи, когда одним пером ничего не изменишь. Наконец-то я понял, хотя эти и противоречит всем моим внутренним ощущениям, что приходит время, когда любой мужчина должен взять в руки меч. Еще год назад я отклонил бы подобное предложение, но теперь я вынужден подчиниться велению моей совести. Я готов принять участие в вооруженной борьбе.

* * *

— Значит, так, Белла, — решительно кивнула Сантэн Кортни-Малькомесс. — Ты начнешь с дальнего конца улицы, а я займусь ближними домами. — Она перевела взгляд на затылок шофера. — Клонки, высадишь нас за углом, а к ланчу подберешь нас на том же самом месте.

Клонки послушно сбавил скорость, свернул за угол и остановил желтый «даймлер» у тротуара.

Обе женщины вышли из машины и посмотрели вслед удаляющемуся лимузину.

— Избирателям вовсе незачем видеть тебя в большом роскошном автомобиле, да еще с шофером, — объяснила Сантэн. — Зависть — это чувство, разъедающее душу, и она свойственна всем социальным группам. — Затем она придирчиво оглядела свою внучку с ног до головы.

Перед отъездом Изабелла вымыла волосы лучшим шампунем, и теперь они переливались на солнце, которое придавало им рубиновый оттенок. Тем не менее, по настоянию Сантэн, она собрала их сзади в строгий пучок. Из всей косметики она прибегла лишь к увлажняющему крему, в результате чего цветом лица стала похожа на школьницу. Ее губы не были накрашены, но, как в юности, сохраняли свой естественный розовый цвет.

Сантэн одобрительно кивнула и стала изучать ее одежду. На Белле был скромный кашемировый костюм и неброские туфли на низком каблуке. Сантэн вновь кивнула, полностью удовлетворенная результатами своего осмотра. Она тщательно разгладила на бедрах собственную твидовую юбку.

— Подарок, Белла. Не забывай, что сегодня нам предстоит работать с дамами. — Они специально выбрали для визитов это позднее утро, когда мужчины уже отправились на работу, дети были в школе, а домохозяйки уже разобрались со своими неотложными домашними делами; этот район, раскинувшийся у подножья Сигнэл Хилл напротив городских кварталов и гавани Кейптауна, был населен в основном представителями небогатых средних слоев.

Накануне вечером Изабелла выступала в Си Пойнт Массоник Холл перед преимущественно мужской аудиторией. Большинство избирателей пришли из чистого любопытства, чтобы взглянуть на первую женщину, которая когда-либо баллотировалась в их округе от националистической партии.

Когда Белла поднялась на трибуну, ее внешность вызвала оглушительный, восхищенный свист в зале. Они беззлобно подтрунивали над ней первые несколько минут, пока она пыталась справиться со своим волнением. Однако их шуточки разозлили ее, она вспыхнула и дала им резкую отповедь.

— Джентльмены, ваше поведение не делает чести никому из вас. Если вы имеете хоть какое-то представление о честной игре, вы дадите мне такой же шанс, как и другим.

Они пристыженно заулыбались, заерзали, и в зале наступила тишина; вначале ее слушали из вежливости, а затем со всем большим вниманием. Они с Сантэн заранее изучили все наиболее актуальные местные проблемы, и ей без труда удалось заинтересовать их.

Это стало хорошим крещением; Сантэн гордилась ею, хотя и не подавала виду.

— Ну, ладно, — сказала она теперь. — Вроде все нормально. Ну что ж, дорогая моя, вперед, за Святого Георга, за Гарри и за Англию.

Этот боевой клич был совершенно не к месту, к тому же бабушка его безбожно переврала, но кто осмелился бы сказать ей об этом? Они разделились и отправились каждая на свой конец улицы.

Дом номер двенадцать стоял несколько особняком; это было небольшое строение с приплюснутой крышей из рифленого железа и викторианской узорной чугунной решеткой под карнизом. Сад перед домом был крохотным, шагов пять в поперечнике, но георгины в нем цвели вовсю. Изабелла решительно зашагала по дорожке, прикрикнув на тявкающего фокстерьера, который скалился на нее с веранды; тот сразу замолчал. Она всегда находила общий язык с собаками и лошадьми.

Хозяйка подошла к двери и, прежде чем открыть, долго и подозрительно рассматривала Изабеллу через глазок. Ее волосы были накручены на желтые пластмассовые бигуди.

— Да? Что вам угодно?

— Меня зовут Изабелла Кортни, я кандидат от националистической партии на дополнительных выборах, которые состоятся в нашем округе в следующем месяце. Вы могли бы уделить мне несколько минут?

— Я сейчас. — Женщина исчезла и вскоре вновь появилась в платке, наброшенном поверх бигудей.

— Мы поддерживаем объединенную партию, — заявила она, но Изабелла тут же ее отвлекла.

— Какие изумительные георгины!

Этот район был бастионом оппозиции. Изабелла только начинала свою политическую карьеру. И, как новичку, ей никогда бы не позволили баллотироваться в благополучном для националистов округе. Такие места были зарезервированы для других, более опытных бойцов, уже доказавших свою надежность. Более того, понадобилось все влияние бабушки, весь ее дар убеждения, наряду с настойчивостью и чарами самой Изабеллы, чтобы получить разрешение от партийных боссов даже на эту заранее обреченную на неудачу попытку. Лучшее, на что могла надеяться Изабелла, это на поражение в более упорной борьбе, нежели ее предшественники. Бабушка поставила перед ней вполне конкретную задачу. На последних всеобщих выборах объединенная партия победила в этом округе с перевесом в пять тысяч голосов.

— Если нам удастся сократить отставание до трех тысяч, тогда на следующих выборах мы сможем выбить для тебя более перспективный округ.

При виде того восхищения, которое вызвали у Изабеллы ее ненаглядные георгины, хозяйка смягчилась.

— Мне можно войти? — Изабелла одарила ее своей самой очаровательной и неотразимой улыбкой, и женщина неохотно отошла в сторону.

— Ну, если только на несколько минут.

— Кем работает ваш муж?

— Он автомеханик.

— А что он думает о конкуренции со стороны черных профсоюзов? — Изабелла попала в самую точку; лицо ее собеседницы сразу же посуровело. Речь шла о самом выживании их семьи, о хлебе для ее детей.

— Не желаете ли выпить чашечку кофе, миссис Кортни? — предложила она, и Изабелла намеренно не стала поправлять форму ее обращения.

Пятнадцать минут спустя она распрощалась с хозяйкой дома и зашагала обратно по короткой садовой дорожке. Она неукоснительно придерживалась бабушкиного принципа: «Будь убедителен, но краток».

Она почувствовала прилив бодрости. Ее жертва начала с категорического «нет», но под напором логики Изабеллы достала копию списка избирателей и сделала соответствующую пометку.

— Одним меньше, — прошептала она. — Осталось еще две тысячи.

Она пересекла улицу и остановилась у двери дома номер одиннадцать. Ей открыл маленький мальчик.

— А твоя мама дома?

Мальчик оказался веснушчатым карапузом с курчавыми белокурыми волосами и липкими губами. Он держал в руке недоеденный кусок хлеба с повидлом и застенчиво улыбался. Ему было не меньше пяти, но она тут же подумала о Никки, и это добавило ей решимости.

— Я Изабелла Кортни, — сообщила она его матери, когда та подошла к двери, — кандидат от националистической партии на дополнительных выборах, которые состоятся в вашем округе в следующем месяце.

После третьего визита она, к своему вящему удивлению, обнаружила; что это занятие начинает ей нравится. Перед ней открылась совершенно иная сторона жизни, о существовании которой она прежде даже не подозревала. Она почувствовала симпатию к этим простым людям, ей становились близки и понятны их заботы и опасения, их образ жизни, столь отличный от ее собственного.

«Кому много дано, с того и спрос особый». Как часто слышала она от отца эти слова. «Noblesse oblige»[9] , как говорят французы. Она никогда особо над этим не задумывалась, но ей казалось, что она понимает, о чем идет речь. Разумеется, все это оставалось для нее чистой абстракцией. До сих пор она была слишком занята собой. Ее собственные потребности и желания не оставляли места для мыслей и забот о других людях, особенно таких незначительных, как эти.

Но теперь она ощутила, что ее как будто тянет к ним. Они нравились ей, хотелось понять их, помочь им, защитить от жизненных невзгод.

Может быть, я немного размякла, когда стала матерью, подумала она, и тут же к ней вернулась вся боль ее утраты. Может, это продолжение ее материнских чувств, своего рода попытка компенсировать потерю сына? Этого она не знала, да это, в сущности, и не имело значения. Главное, что ей в самом деле хотелось помочь этим людям. Она вдруг поняла, что очень хочет стать депутатом парламента и посвятить все свое время и все свои способности заботе о них.

И она искренне огорчилась, когда после восьмого визита взглянула на часы и обнаружила, что пора закругляться и бабушка, наверно, ее уже ждет.

В самом деле, Сантэн поджидала ее на углу в условленном месте. Она выглядела свежей и бодрой, буквально излучая энергию, явно несвойственную ее возрасту.

— Ну, как успехи, Белла? — деловито осведомилась она. — Скольких навестила?

— Восьмерых, — самодовольно сообщила ей Белла. — Два «да» и одно «возможно». А как у тебя, бабушка?

— Четырнадцать визитов и пять «да». Я не считаю всякие там «возможно» или «не исключено». Для меня есть только «да» и «нет».

Она взяла Изабеллу под руку, и как раз в эту минуту из-за угла показался желтый «даймлер» и притормозил рядом с ними.

— А теперь, как только мы доберемся до дома, ты пошлешь каждому из них открытку, лично тобой надписанную. — Надеюсь, ты записала имена и возраст их детей и прочие детали о каждом, кого ты посетила?

— Мне что, придется написать им всем?

— Без исключения, — подтвердила Сантэн. — Всем «да», «нет» и «возможно». А потом, за несколько дней до голосования, мы пошлем им еще по открытке, просто чтобы напомнить о себе.

— Ты превращаешь избирательную компанию в жутко тяжелую работу, — запротестовала Изабелла.

— Запомни, милочка, ничего стоящее не достигается без тяжелой работы. — Она залезла в «даймлер» и опустилась на кожаное, кремового цвета сиденье. — И не забудь, что сегодня вечером у нас предвыборное собрание. Ты уже подготовила свою речь? Мы вместе по ней пройдемся, так, на всякий случай.

— Бабушка, у меня еще куча работы для папы.

— Ну что ж, это пойдет тебе только на пользу, — довольно кивнула Сантэн. — Домой в Велтевреден, Клонки, — приказала она шоферу.

Изабелла немного сжульничала. Она поручила секретарше отпечатать стандартное письмо каждому избирателю, которого они с бабушкой посетили, но при этом их лично проверила и подписала. Так она сэкономила кучу времени без особого ущерба для бумаг, которые отец навалил на ее рабочий стол.

* * *

Шаса предоставил в ее распоряжение угловой офис в Сантэн-хаус. Ее новая секретарша принадлежала к числу ветеранов корпорации; работала в «Кортни Энтерпрайзиз» уже двадцать лет. Она сидела во внешнем офисе. Внутренний, что занимала сама Изабелла, был выложен очень редким желтым деревом, которое Шаса раздобыл при сносе старинного двухсотлетнего здания в Си Пойнт; на этом месте должны были возвести новый жилой квартал. Это дерево давало красивый маслянистый отблеск. Шаса одолжил ей пару пейзажей Хуго Ноде. Они отлично смотрелись на фоне светящихся деревянных панелей. Все книги на полках были в роскошных синих переплетах из телячьей кожи; правда, Изабелла сильно сомневалась, что ей когда-либо понадобятся парламентские отчеты Ханзарда за последние тридцать лет.

Окна ее кабинета выходили на парк и на собор Святого Георга; на заднем плане высилась Тейбл Маунтин — Столовая гора. Как говаривали местные жители, если из вашего окна не видна это гора, значит, вы еще не приехали в Кейптаун.

Она подписала последние из писем, адресованных ее будущим избирателям, и отнесла всю пачку в кабинет секретарши. Той на месте не оказалось, а пишущая машинка «Ундервуд» была аккуратно накрыта футляром. Изабелла посмотрела на часы.

— Боже мой — уже шестой час.

Она с облегчением подумала, что время на сей раз пролетело быстро и незаметно. С того дня, как она потеряла Никки, такое случалось весьма редко. Похоже, что напряженная работа и долгие часы, проводимые в офисе, все-таки начинали оказывать свое благотворное воздействие, заглушая боль, глубоко укоренившуюся в ее сердце.

Обед в Велтевредене подавался ровно в половине девятого, а коктейли разносили за полчаса до обеда. Времени у нее было достаточно, и она вернулась к своему рабочему столу. Шаса оставил ей черновик своего доклада, прикрепив к нему записку: «Он мне понадобится завтра к двенадцати. Целую, папа».

За время, проведенное в посольстве, у них установился привычный порядок, согласно которому она проверяла все его речи и письменные отчеты на предмет стиля и пунктуации. Собственно говоря, Шаса не особенно в этом нуждался. Уж кто-кто, а он-то умел так составить фразу, что придраться было абсолютно не к чему. Тем не менее, эта процедура доставляла удовольствие обоим, и Шаса иногда позволял себе переборщить с метафорами или употребить какой-либо неподходящий штамп. По крайней мере, ему всегда было приятно услышать ее похвалу.

Она внимательно прочла двенадцатистраничный доклад, сделав одну поправку, затем приписала в самом конце: «Какого умного папочку я себе отхватила!» — и понесла к нему в офис, располагавшийся в другом конце длинного коридора.

Кабинет был заперт. Она достала ключ, отперла дверь и вошла.

Рабочий кабинет Шасы был раза в четыре больше, чем у нее, и гораздо внушительнее. Его стол когда-то украшал апартаменты дофина в Версале. Во всяком случае, об этом говорилось в подлинной квитанции, выписанной аукционером и датированной 1791 годом.

Изабелла положила исправленный доклад на изящно инкрустированную поверхность стола, но затем передумала. Доклад предназначался исключительно для глаз премьер-министра и членов кабинета. Некоторые факты и цифры, содержавшиеся в нем, носили секретный характер и имели самое непосредственное отношение к национальной безопасности. Строго говоря, Шасе не следовало оставлять его на ее столе; впрочем, он частенько весьма небрежно обращался с важными документами.

Она взяла доклад со стола и подошла к его личному сейфу. Сейф был скрыт за фальшивым книжным шкафом. Его механизм встроен в настенную лампу, висевшую над шкафом. Лампа выполнена в виде красивой бронзовой нимфы, державшей электрическую лампочку высоко над головой, как факел.

Изабелла повернула лампу на шарнире, и шкаф бесшумно отъехал в сторону; за ним показалась массивная стальная дверь зеленого цвета.

В подборе цифр для комбинации Шаса не проявил ни выдумки, ни оригинальности. Он просто-напросто взял дату своего рождения и перевернул ее. Впрочем, кроме самого Шасы, Изабелла как его личный ассистент была единственной, кто знал эту комбинацию. Он не давал ее даже бабушке или Гарри.

Она набрала комбинацию цифр, распахнула тяжелую стальную дверь и вошла в похожую на пещеру бронированную комнату. Ей частенько приходилось приставать к отцу, чтобы он наводил порядок в сейфе; теперь в который раз неодобрительно поцокала языком, обнаружив две зеленые армскоровские папки, небрежно брошенные на стол посреди комнаты. Быстро навела порядок, заперла сейф и вернулась в свой офис, зайдя по дороге в дамскую комнату.

Садясь за руль своего «мини», она вздохнула. Это был долгий и трудный день, а еще предстояло предвыборное собрание после обеда. До своей постели можно добраться лишь далеко за полночь.

На какое-то мгновение ей захотелось вернуться в Велтевреден кратчайшей дорогой. Однако «мини» направился вверх по горному склону как бы по собственной воле, и спустя пятнадцать минут Изабелла уже припарковала его в переулке за углом, рядом с почтовым отделением в Кампс Бэй.

Подойдя к почтовому ящику, испытала знакомое муторное ощущение в животе, как будто проглотила камень. Окажется ли он вновь пуст, как это было уже на протяжении многих недель? Неужели она больше никогда не получит вестей о Никки?

Открыла ящик, и сердце чуть не выпрыгнуло наружу, с размаху ударившись о грудную клетку. Украдкой, по-воровски, схватила тонкий конверт и засунула его в карман пиджака.

Как и в прошлый раз, она остановила машину над пляжем, под пальмами, и со смешанным чувством ужаса и надежды прочитала четыре строчки, отпечатанные на машинке.

Это было что-то новое.

В полном соответствии с инструкциями она запомнила содержание письма, а затем сожгла его и развеяла по ветру пепел.

* * *

В пятницу утром, спустя три дня после получения письма, адресованного Красной Розе, Изабелла пригнала свой «мини» на автостоянку нового супермаркета, находившегося в пригороде Клермон.

Она заперла дверцу водителя, но, следуя указаниям, оставила боковое окошко чуть приоткрытым. Затем вошла через заднюю дверь в переполненный супермаркет. Была последняя пятница месяца — день получки у тысяч служащих и чиновников. Так что очереди к кассам тянулись через весь магазин.

Изабелла быстро прошла через торговый зал, вышла через парадный вход на главную улицу пригорода и повернула налево. Пробравшись сквозь толпу, запрудившую тротуар, оказалась перед зданием новой почты. В первой стеклянной телефонной кабинке слева устроилась парочка девочек-подростков. Они хихикали, позвякивали фальшивыми золотыми сережками и строили друг другу глазки, слушая знакомого мальчика на другом конце провода и по очереди прижимая к уху телефонную трубку.

Изабелла взглянула на часы. До назначенного часа оставалось всего пять минут; ее нервы были напряжены до предела. Она властно постучала в стеклянную дверь, но одна из девиц только показала ей язык и как ни в чем не бывало продолжала что-то щебетать в трубку.

Через минуту Изабелла постучала вновь. Девочки неохотно повесили трубку и сердито удалились. Изабелла проскользнула в кабину и плотно прикрыла за собой дверь. Не стала звонить, делая вид, что ищет в кошельке нужную мелочь. При этом не отрывала глаз от минутной стрелки своих часов. Как только та коснулась отметки в самом верху циферблата, телефон зазвонил, и она поспешно схватила трубку.

— Это Красная Роза, — прошептала, задыхаясь, и чей-то голос произнес: «Немедленно возвращайтесь к своей машине». Связь тут же оборвалась; частые гудки эхом отдавались в ее ушах. Несмотря на всю растерянность, Изабелле показалось, что она узнала сильный акцент той самой высокой, крупной женщины, что везла ее с набережной Темзы в закрытом фургоне почти три года тому назад.

Изабелла швырнула трубку на рычаг и выбежала из кабины. Ей понадобилось всего три минуты, чтобы добраться до своего «мини» на автостоянке супермаркета. Вставила ключ в замок, и в этот момент ее взгляд упал на конверт, лежавший на водительском сиденье; теперь все стало ясно. Она читала книги Ле Карре и Лена Дейтона и поняла, что ей решили передать послание, минуя почту.

Она была почти уверена, что в эту минуту за ней наблюдают.

Украдкой оглядела автостоянку, которая занимала площадь почти в два акра; помимо ее «мини», здесь находилось несколько сотен других автомашин. Десятки покупателей пробирались к своему транспорту, толкая перед собой нагруженные тележки; вдобавок ко всему по стоянке в большом количестве слонялись нищие и школьники, у которых уже закончились занятия. Машины, въезжающие и выезжающие через ворота, создавали два сплошных встречных потока. Обнаружить наблюдателя в таком круговороте было просто невозможно.

Она села за руль и не спеша доехала до Велтевредена. Очевидно, письмо было слишком важным, чтобы можно было довериться почте. Это самый надежный способ передать его, что называется, из рук в руки. Запершись в своей спальне и почувствовав себя, наконец, в относительной безопасности, вскрыла конверт.

Первым делом обнаружила в нем цветную фотографию Никки, сделанную, судя по всему, совсем недавно. Мальчик был в одних плавках. За последнее время он превратился в очаровательного крепыша почти что трех лет от роду. Стоял на белом песчаном пляже, а за его спиной плескался синий океан.

К фотографии было приложено письмо, краткое и недвусмысленное:

«Вам надлежит в кратчайшие сроки раздобыть полные технические характеристики новой компьютеризованной радарной системы береговой охраны фирмы „Сименс“, которая в настоящее время устанавливается „Армскором“ в штаб-квартире военно-морских сил „Силвер Майн“ на полуострове мыса Доброй Надежды.

Как только эта информация будет в вашем распоряжении, сообщите нам через обычный канал связи. После выполнения задания вам будет предоставлена возможность впервые встретиться с вашим сыном»

Подписи не было.

Изабелла сожгла письмо в своей ванной над унитазом; когда пламя обожгло ей пальцы, она смыла пепел. Затем опустила крышку унитаза, села на нее и долго так сидела, бессмысленно глядя на голую кафельную стену напротив.

Вот и настала эта минута — минута, которая рано или поздно должна была настать. Три года она ждала приказа совершить нечто такое, что заставит ее переступить роковую черту.

До сих пор от нее требовалось лишь приобрести полное доверие своего отца. Ей велели стать для него незаменимой, и она стала его правой рукой. Затем приказали вступить в националистическую партию и выдвинуть свою кандидатуру на выборах в парламент. С помощью бабушки и под ее руководством сделала и это.

Однако новое задание носило совершенно иной характер. Изабелла поняла, что дошла до точки, откуда возврата уже не будет. В эту минуту она еще могла остановиться на пороге предательства — и навсегда потерять своего сына; или же ей предстояло сделать решающий шаг в опасную неизвестность.

— Господи, помоги мне! Что мне делать — что я должна сделать?

Она почувствовала, как холодные змеиные кольца ужаса и вины стискивают ее в своих объятиях. Ибо уже знала, каков будет ее ответ.

В данный момент копия доклада о радарной установке фирмы «Сименс» лежит в бронированном сейфе ее отца. В понедельник эти материалы должны быть возвращены через специального курьера в штаб-квартиру военно-морских сил, которая представляла собой сеть бункеров в недрах горы Силвер Майн; защищенных даже от ядерного взрыва.

Этот уик-энд отец собирался провести на овцеводческой ферме в Камдебу. Она уже отказалась составить ему компанию под тем предлогом, что накопилось очень много работы и нужно наверстать упущенное. Бабушка в субботу и воскресенье судит состязания охотничьих собак на Мысе. Гарри сейчас в Европе с Холли и детьми. Так что верхний этаж Сантэн-хаус будет в полном распоряжении Изабеллы все выходные. У нее было право доступа к любой секретной информации, а охрана у входа прекрасно ее знала.

* * *

Дул порывистый северный ветер. Первые снежинки кружились в воздухе яркими серебристыми точками на фоне серого нависающего неба.

Около десяти человек стояло у открытой могилы; среди них ни одной женщины. Им не было места в жизни Джо Сисеро; не нашлось им места и после его смерти. Присутствующие — офицеры из его отдела. Они находились на службе. Молча стояли в один ряд по стойке «смирно». Все были в форменных шинелях и фуражках с алыми околышами. Носы у них тоже были красные, но скорее от холода, чем от слез. У Джо Сисеро не было друзей. Он редко вызывал в окружающих какие-либо чувства, кроме восхищения, смешанного с завистью, или страха.

Почетный караул быстро выстроился на краю могилы и по команде поднял винтовки, направив стволы в пасмурное небо. Прогремели залпы прощального салюта, перемежаемые щелканием затворов. Затем, вновь по команде, солдаты взяли оружие на плечо и торжественным маршем прошли мимо, с размаху ударяя сапогами о посыпанную гравием дорожку и поднимая сжатые кулаки высоко к груди.

Церемония была закончена; офицеры пожали друг другу руки, сухо попрощались и поспешили к ожидавшим их машинам.

Рамон Мачадо один остался у свежей могилы. Он, как и остальные, был одет в форму полковника КГБ; разноцветные ряды орденов под его шинелью спускались ниже груди.

— Ну что ж, старый негодяй, наконец-то игра для тебя закончена — однако долго же ты не хотел освобождать сцену. — Хотя Рамон уже два года возглавлял отдел, у него все это время было такое чувство, что он сможет стать там настоящим хозяином только после смерти Джо Сисеро.

Старик отчаянно цеплялся за жизнь. Его последняя схватка с раком вылилась в долгие, мучительные месяцы агонии. Он буквально до последнего дня не освобождал свой кабинет на Лубянке. Его мрачное призрачное присутствие постоянно ощущалось на каждом совещании руководителей отделов, его враждебная воля преследовала Района всегда и всюду, вплоть до самого последнего часа.

«Прощай, Джо Сисеро. Пусть дьявол позаботится теперь о тебе». Рамон улыбнулся; ему казалось, что его застывшие от холода губы вот-вот порвутся, как тонкий лист бумаги.

Он повернулся и зашагал прочь от могилы. Его машина одна все еще оставалась на стоянке под высокими темными тисами. Теперь Району по рангу полагалась черная «Чайка» с шофером-сержантом. Шофер открыл перед ним дверцу. Рамон устроился на заднем сиденье и аккуратно смахнул перчатками снежинки со своей шинели.

— Назад в управление, — распорядился он.

Сержант вел машину быстро и умело; Рамон расслабился и принялся разглядывать московские улицы, разворачивающиеся перед черным сверкающим капотом его «Чайки».

Рамон любил Москву. Ему нравились широкие проспекты, проложенные при Иосифе Сталине после Великой Отечественной войны. Нравились чистые классические линии некоторых зданий и тот поразительный контраст, который возникал между ними и постройками в стиле рококо, а также небоскребами, воздвигнутыми Сталиным и увенчанными красными звездами. Вообще гигантизм, столь свойственный всему советскому, всегда пленял его воображение. Они проносились мимо массивных фигур мужчин и женщин, марширующих вперед сомкнутыми рядами, размахивающих автоматами, серпами и молотами, высоко вздымающих красные знамена и пятиконечные звезды.

И при этом никакой коммерческой рекламы, никаких назойливых увещеваний пить кока-колу, курить «Мальборо», вкладывать деньги в «Пруденшиал Иншурэнс» или читать «Сан». Этим советские города разительно отличались от алчного и беспринципного капиталистического Запада. Района до глубины души возмущало то, как в людях стимулируются самые низменные и ничтожные потребности, как производственный потенциал нации расходуется на изготовление подобных никому не нужных вещей, как главным жертвуют в угоду пустякам.

Сидя на заднем сиденье «Чайки», он смотрел на советских людей и чувствовал, как его переполняет глубокое и вполне естественное удовлетворение. Вот народ, который отлично организован и дисциплинирован, все усилия которого направлены на благо государства, ради общего дела, а не личных интересов. Он с удовольствием разглядывал этих людей, послушных и терпеливых, толпящихся на автобусных остановках, стоящих в очередях за продуктами и при этом умудряющихся сохранять спокойствие и порядок.

Мысленно он сравнивал их с американцами. Америка, капризная, легкомысленная страна, где люди постоянно борются друг с другом; где алчность считается высшей добродетелью; где терпение и сдержанность считают наихудшими пороками. Была ли за всю историю человечества другая такая нация, которая до такой степени извратила бы идею демократии и превратила свободу и права отдельной личности в тиранию для всего общества? Была ли другая такая нация, которая так прославляла бы собственных преступников, — Бонни и Клайда, Аль Кашне, Билли Кида, мафию, чернокожих королей наркобизнеса? Разве советское или какое-либо другое разумное правительство стало бы мешать и связывать руки собственным вооруженным силам, предавая гласности всю их деятельность и публично обсуждая их бюджет?

«Чайка» затормозила у светофора. Она была единственной машиной на всей этой широкой центральной улице, не считая двух пассажирских автобусов. В то время как каждый американец разъезжал на собственном автомобиле, здесь, в России, общество не позволяло себе подобной бездумной расточительности. Рамон смотрел, как пешеходы организованным потоком переходят улицу перед его машиной. Их лица были красивы и одухотворены, их выражение сдержанно и спокойно. Их одежда не имела ничего общего с той разнузданной эксцентричностью, что царила на улицах любого американского города. Преобладала военная форма, мужчины и женщины были одеты скромно и неброско.

По сравнению с этими образованными и начитанными людьми американцы выглядели безграмотными болванами. Здесь даже крестьяне, работающие в поле, могли наизусть процитировать Пушкина. Произведения классиков были самым ходовым товаром на здешнем черном книжном рынке. В любой день посетив кладбище при монастыре Александра Невского в Ленинграде, можно было увидеть огромные букеты свежих цветов на могилах Достоевского и Чайковского; их приносили обычные рядовые граждане. Напротив, половина выпускников американских средних школ, особенно негров, едва была в состоянии прочесть подписи под рисунками в комиксах о Бэтмене.

Вот они, плоды почти шестидесяти лет жизни при социализме. Структурированное, тонко организованное общество, скрытое от посторонних глаз и тщательно охраняющее свои секреты. Рамон часто сравнивал его с куклой-матрешкой, продававшейся в магазинах для иностранных туристов «Березка», этими искусно вырезанными из дерева фигурками, вставляющимися одна в другую так, чтобы внешняя оболочка скрывала и защищала драгоценную сердцевину.

Даже советская экономика была обманчивой для западного наблюдателя. Американцы видели очереди за продуктами, отсутствие многих потребительских товаров в огромных универмагах вроде ГУМа и по своей наивности и простоте душевной принимали это за признаки несостоятельности системы или, по крайней мере, ее старения. Но при этом скрытой от них оставалась внутренняя экономика, работающая на советскую военную машину. А это была огромная, мощная и высокоэффективная структура, не только не уступающая своему капиталистическому американскому аналогу, но и намного превосходившая его.

Рамон усмехнулся, вспомнив историю об американском астронавте, который, скрючившись в кабине своего корабля в ожидании старта, в ответ на вопрос наземной службы управления, как он себя чувствует, заявил: «А как бы вы себя чувствовали, сидя верхом на детище тысячи аутсайдеров, согласившихся взяться за правительственные заказы?» В советской военной промышленности аутсайдеров не было. Там были только самые лучшие.

Точно так же в высших эшелонах советских военных специалистов не было отсеянных из общедоступных профессиональных училищ или уволенных из IBM или «Дженерал Моторс». Там тоже были только лучшие. И Рамон знал, что он один из них, один из самых лучших.

Он выпрямился на сиденье; «Чайка» въехала на площадь Дзержинского, миновала памятник герою революции, основателю службы государственной безопасности, гордо возвышавшийся на своем постаменте, и остановилась на небольшом холме у изящного, но внушительного здания «Лубянки».

Водитель припарковал машину в узкой боковой улочке за штаб-квартирой КГБ рядом с машинами других сотрудников на месте, отведенном для офицеров подобного ранга. Рамон подождал, пока он откроет ему дверцу, перешел через дорогу к заднему подъезду и вошел в здание через массивные чугунные двери с металлической решеткой.

На проходной перед ним стояли еще два сотрудника КГБ. Ему пришлось дожидаться своей очереди. Капитан, дежуривший в бюро пропусков, был методичен и придирчив. Он трижды, как полагалось по инструкции, сличил внешность Района с фотографией на его удостоверении, прежде чем разрешить ему расписаться в журнале.

Рамон поднялся на второй этаж в старинном лифте из гравированного стекла и полированной бронзы. Лифт и люстры сохранились еще с дореволюционных времен, когда в этом здании размещалось иностранное посольство.

Он вошел в свой кабинет, секретарша встала из-за стола и поприветствовала его, подождав, пока Рамон снимет шинель и повесит ее на вешалку у двери.

— Доброе утро, товарищ полковник. — Заметил, что она с вечера завила волосы горячими щипчиками, и теперь они все были в мелких упругих кудряшках. Ему больше нравилось, когда она их распускала, и они мягкими волнами падали ей на плечи. Глаза Катерины, миндалевидные, прикрытые длинными ресницами, были явно унаследованы от какого-то давнего татарского предка. Ей двадцать четыре года; вдова военного летчика-испытателя, погибшего при испытаниях нового истребителя МиГ-27.

Катерина указала на картонную коробку, стоявшую на углу ее стола.

— Что мне с этим делать, товарищ полковник?

Подняла крышку, и Рамон окинул взглядом содержимое. Здесь было все, что осталось после генерала Сисеро. Она выгребла все это из ящиков стола, который отныне принадлежал одному Рамону.

За исключением позолоченной шариковой авторучки «Паркер» и кожаного бумажника, здесь не было никаких личных вещей. Рамон взял бумажник и открыл его. В отделениях лежало с дюжину фотографий. На каждой из них Джо Сисеро позировал рядом с каким-нибудь известным африканским деятелем: Ньерерой, Каундой, Нкрумой.

Он бросил бумажник обратно в коробку; при этом его рука коснулась мягких бледных пальцев Катерины. Та еле заметно задрожала; уловил ее порывистый вздох.

— Отнеси это все вниз, в архив. Возьми у них квитанцию.

— Сию минуту, товарищ полковник.

Она была тихой привлекательной женщиной, с узкой талией и широкими мягкими бедрами. Само собой разумеется, прошла самую тщательную проверку, к тому же Рамон скрупулезно отмечал в своем личном журнале все подробности их отношений. Эти отношения были негласно санкционированы начальством. Ее квартира служила для него удобной базой на время пребывания в Москве, даже несмотря на то, что она жила в двух маленьких комнатах с престарелыми родителями и трехлетним сыном.

— Там на столе для вас депеша с пометкой «срочно» товарищ полковник, — хрипло выговорила Катерина, беря со стола картонную коробку. На ее щеках все еще играл легкий румянец, вызванный их мимолетным соприкосновением. Рамон в глубине души пожалел, что сегодня в полночь ему придется покинуть Москву. В среднем он проводил в столице не больше нескольких дней в месяц. И так редко виделся с Катериной, что острота ощущений у него еще не притупилась, хотя они знакомы уже два года.

Она, казалось, читала его мысли, ибо ее голос понизился до интимного шепота.

— Вы пообедаете у нас сегодня вечером перед отъездом? Мама раздобыла отличную колбасу и бутылку водки.

— Договорились, крошка, — кивнул он и прошел в кабинет.

Бандероль с пометкой «срочно» лежала на его столе; он расстегнул китель и сорвал печати, прикрепленные шифровальным отделом.

Прочитав на обложке «Красная Роза», почувствовал резкое учащение пульса. Это разозлило его.

Красная Роза была таким же агентом, как и сотни других, работавших на него. Если он будет давать волю своим чувствам, эффективность работы окажется под угрозой. И все же, когда он вынул из коробки папку с пометкой «Красная Роза», перед мысленным взором внезапно возник образ обнаженной девушки, сидящей на высоком черном валуне возле горного потока где-то в испанской глуши. Этот образ был необыкновенно отчетливым, он видел всю сцену до мельчайших подробностей, вплоть до темно-синих, с фиолетовым оттенком глаз.

Открыл папку и с первого взгляда понял, что перед ним отчет о южноафриканской военно-морской радарной системе, который давно ожидал. Он пришел из Лондона дипломатической почтой. Удовлетворенно кивнул и заглянул в свой личный журнал. Держа его открытым перед собой, поднял трубку внутреннего телефона и набрал номер архивного отдела.

— Пожалуйста, распечатку материалов под кодом «Протея», документ номер 1178. Срочно. — В ожидании заказанных материалов встал из-за стола и подошел к окну. Открывавшийся из него вид еще не успел ему наскучить, и он с удовольствием разглядывал его. За памятником основателю КГБ, за величественными зданиями, окружавшими площадь, возвышались разноцветные луковицы куполов храма Василия Блаженного, а чуть дальше протянулись древние стены Кремля.

Он все еще не мог отделаться от воспоминаний, которые вызвало в нем донесение Красной Розы. Его мысли перекинулись на далекое путешествие, которое начнется для него в полночь, в аэропорту Шереметьево, и на ребенка, которого он встретит в конце этого пути.

Он не видел Николаса уже более двух месяцев. За это время мальчик, наверное, еще вырос и стал еще лучше разговаривать. Вообще его словарный запас был необычайно велик для этого возраста. Однако отцовская гордость относилась к буржуазным чувствам, и Рамон постарался подавить ее в себе. Не стоило бесцельно глазеть в окно и предаваться мечтам, когда впереди так много работы. Взглянул на часы. Через сорок восемь минут ему предстояла встреча, исход которой будет иметь решающее значение для его карьеры, по крайней мере, на ближайшие десять лет.

Вернулся к своему столу, открыл верхний ящик и вынул оттуда тезисы, подготовленные им для этой встречи. Катерина отпечатала их через два интервала. Перелистал страницы, лишний раз убедившись, что помнит наизусть каждое слово. Его память работала идеально. Дальнейшая подготовка только создаст у слушателей впечатление заученное, чего ему хотелось избежать. Он отложил доклад в сторону.

В этот момент раздался стук в дверь, и Катерина ввела в кабинет служащего из архивного отдела. Рамон расписался за компьютерную распечатку в журнале регистрации; когда Катерина и посыльный вышли, он вскрыл конверт и разложил листы перед собой на столе.

«Протея» — служебная кличка еще одного из южноафриканских агентов. Настоящее имя Дитер Рейнхардт, немец, родился в 1930 году в Дрездене. Отец отличился во время войны, командуя подводной лодкой во флоте адмирала Деница. После раздела Германии Рейнхардт поступил младшим офицером в нарождающийся флот Германской Демократической Республики и через два года был завербован КГБ.

Само собой разумеется, что его «побег» на Запад через Берлинскую стену был искусно инсценирован лично Джо Снсеро. В 1960 году Рейнхардт с женой эмигрировал в Южную Африку; после того, как он прошел процедуру натурализации и получил южноафриканское гражданство, его зачислили во флот, где он дослужился до командных должностей. В настоящее время возглавлял службу связи при штабе военно-морских сил в Силвер Майн.

Распечатка представляла собой копию полученного от него три недели назад отчета о сименсовском радарном комплексе.

Рамон положил рядом оба отчета, Красной Розы и Протея, и начал сопоставлять их, пункт за пунктом, раздел за разделом. Ему хватило десяти минут, чтобы убедиться в полном совпадении как в главном, так и в деталях.

Надежность Протея не подлежала сомнению. Она неоднократно подтверждалась на протяжении десяти лет, и Рейнхардт уже проходил по классу I как источник высшей категории.

Итак, Красная Роза прошла первую серьезную проверку. Теперь ее можно считать действующим агентом и причислить к классу III. После почти четырех лет тщательной подготовки Рамон мог быть вполне удовлетворен достигнутым результатом. Он улыбнулся портрету Леонида Брежнева, висевшему на стене; генеральный секретарь строго глядел на него из-под густых черных бровей. Катерина позвонила по внутренней связи.

— Товарищ полковник, через шесть минут вас ожидают на верхнем этаже.

— Благодарю вас. Прошу зайти и засвидетельствовать уничтожение документов.

Она стояла рядом и наблюдала, как он засовывает распечатку отчета Протеи в машинку для резки бумаги, затем расписалась в его личном журнале, подтверждая факт уничтожения бумаг.

Проследила, как он застегнул китель и приладил орденские планки, после чего придирчиво оглядела его в маленьком настенном зеркале. Затем вручила стопку бумаг с тезисами для встречи.

— Удачи вам, товарищ полковник. — Она подошла вплотную к нему, выжидающе запрокинув лицо.

— Благодарю вас. — Он повернулся и направился к двери, не дотронувшись до нее: никаких нежностей на работе.

* * *

Рамон в одиночестве дожидался начальства в небольшом конференц-зале на верхнем этаже. Оно задерживалось уже на десять минут. Стены зала, окрашенные в белый цвет, были совершенно ровными. Одна штукатурка, никаких панелей, за которыми можно было бы спрятать микрофон. Кроме обязательных портретов Ленина и Брежнева, на стенах ничего не было. Помимо длинного стола, в зале имелось с десяток стульев, однако Рамон все эти десять минут неподвижно простоял у его дальнего конца.

Наконец дверь директорского кабинета отворилась.

Генерал Юрий Бородин возглавлял четвертое управление. Новая должность Района делала его подопечным непосредственно Бородину. Это был коренастый седой человек лет семидесяти, хитрый и осторожный, носивший вечно один и тот же потертый полосатый костюм. Рамон искренне восхищался им и относился к нему с глубоким почтением.

Однако человек, который вошел в конференц-зал вместе с ним, заслуживал еще большего уважения. Он был моложе Бородина, но при этом уже входил в состав Президиума Верховного Совета СССР и занимал пост заместителя министра иностранных дел.

Итак, докладная записка Рамона получила куда больший резонанс, чем он ожидал. Ему предстояло отстаивать свою идею перед человеком, входившим в первую сотню наиболее влиятельных людей в Советском Союзе.

Алексей Юденич был маленьким и худощавым, но взгляд его пронизывал собеседника насквозь; в нем было нечто мистическое. Он быстро пожал Рамону руку и на мгновение пристально посмотрел ему в глаза, пока Бородин знакомил их; затем он уселся во главе стола и пригласил остальных занять места по обе его стороны.

— Ваша идея весьма оригинальна, молодой человек, — сразу приступил он к делу; употребленное им определение вовсе не означало комплимент. Юность ценилась в министерстве иностранных дел гораздо меньше, чем традиционная и многократно проверенная на практике политика. — Насколько я понимаю, вы предлагаете нам отказаться от многолетней поддержки освободительного движения в Южной Африке — в частности, от поддержки Африканского Национального Конгресса и Южно-Африканской коммунистической партии, и в целом от вооруженной борьбы в этом регионе.

— Прошу прощения, товарищ замминистра, — осторожно возразил Рамон, — но этого я не предлагал.

— Значит, я что-то не так понял. Разве вы не утверждали, что АНК оказался самой несостоятельной и неэффективной организацией в плане ведения партизанской борьбы во всей современной истории?

— Я попытался обосновать этот тезис, указать причины такого положения дел и способ исправить допущенные ошибки.

Юденич хмыкнул и перевернул страницу копии доклада Рамона, лежавшей перед ним.

— Продолжайте. Объясните мне, почему, с вашей точки зрения, вооруженная борьба в Южной Африке не может принести те плоды, что и, к примеру, в Алжире.

— Здесь есть принципиальные различия. Белые колонисты в Алжире, так называемые «черноногие», были французами, и от Франции их отделяла только узкая полоска Средиземного моря. У буров нет подобного пути для отступления. У них за спиной только Атлантический океан. Они вынуждены сражаться до последнего. Африка их родина.

— Согласен, — кивнул Юденич. — Продолжайте.

— Алжирских партизан из ФНО объединяли исламская религия и общий язык. Они вели священную войну, джихад. Напротив, черные африканцы не имеют перед собой столь вдохновляющей цели. Они говорят на разных языках, их раздирают межплеменные противоречия. К примеру, АНК является почти исключительно организацией племени коса, что автоматически оставляет за его бортом народ зулу, самый многочисленный и воинственный на юге Африки.

Юденич слушал его, не перебивая, в течение пятнадцати минут. Все это время его пронизывающий взгляд не отрывался от лица Рамона. Когда тот наконец закончил свою речь, он негромко спросил:

— Так что же вы предлагаете взамен?

— Не взамен. — Рамон решительно покачал головой. — Вооруженная борьба должна, вне всякого сомнения, продолжаться. В настоящее время на первые позиции в АНК выдвигаются новые люди, молодые, способные, преданные делу, такие, как Рейли Табака. От них можно в будущем ожидать больших успехов. Я же предлагаю дополнить эту борьбу экономическим давлением, организовать серию бойкотов, ввести международные санкции.

— Но у нас нет экономических отношений с Южной Африкой, — резко возразил Юденич.

— Мой план как раз и состоит в том, чтобы всю эту работу за нас проделал наш главный враг. Я предлагаю организовать в Америке и Западной Европе кампанию, направленную на разрушение южноафриканской экономики. Пусть наши противники сами вспашут поле и посеют семена революции. Мы же пожнем плоды их трудов.

— И как же этого достичь?

— Вы знаете, что у нас имеются обширные связи во влиятельных кругах демократической партии США. Мы имеем доступ к американским средствам массовой информации, причем на самом высоком уровне. Мы полностью контролируем такие организации, как НААКП и Трансафриканский фонд. Я предлагаю привлечь внимание всех американских левых к Южной Африке и апартеиду. Они уже давно думают, что бы могло их объединить. И мы им это предоставим. Мы превратим Южную Африку в важную внутриполитическую проблему самих Соединенных Штатов Америки. Черные американцы вмиг соберутся под знаменем борьбы с апартеидом, а демократическая партия последует за ними в погоне за голосами избирателей. Мы организуем выступления в гетто и студенческих городках Америки с требованиями жестких международных санкций, которые в конечном итоге подорвут экономический потенциал ЮАР и приведут к краху правящего режима, более не способного защитить себя и поддерживать боеспособность своих вооруженных сил. Затем настанет наша очередь вмешаться и поставить у власти послушное нам правительство.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание; его собеседники словно бы пытались осознать столь захватывающие перспективы. Наконец Алексей Юденич прокашлялся и спокойно спросил:

— И сколько это будет стоить — я имею в виду в финансовом отношении?

— Миллиарды долларов, — заявил Рамон и, увидев, что Юденич нахмурился, тут же продолжил: — Миллиарды американских долларов, товарищ замминистра. Демократическая партия закажет для нас музыку, а американские налогоплательщики оплатят все расходы.

Юденич улыбнулся впервые за все время их беседы. Совещание продолжалось еще около двух часов; наконец Юрий Бородин нажал на кнопку звонка, и в комнату вошел его адъютант.

— Водки, — распорядился генерал.

Она выплыла на серебряном подносе в бутылке, покрытой инеем, только что вынутой из морозильника. Алексей Юденич произнес первый тост.

— За демократическую партию Америки! — Они дружно рассмеялись, осушили свои стаканы, пожали руки и похлопали друг друга по плечу.

Генерал Бородин незаметно придвинулся к Рамону Мачадо, так что они теперь стояли рядом, плечо к плечу. Смысл этого маневра не укрылся ни от одного из присутствующих. Он означал полную поддержку своего блестящего молодого сотрудника.

* * *

Квартира Катерины находилась в одном из наиболее привлекательных районов города. Из окна ее спальни открывался вид на Парк Горького, любимое место отдыха москвичей. Огромное колесо обозрения, усыпанное мириадами разноцветных огоньков, медленно вращалось на фоне холодных серых туч, низко нависавших над землей, когда Рамон вылез из своей «Чайки» и вошел в парадный подъезд старого многоквартирного дома.

Это здание сохранилось еще с дореволюционных времен; выдержанное в стиле рококо, оно имело форму большого свадебного торта. Лифта в доме не было, и Рамон по лестнице поднялся на шестой этаж. Физическая нагрузка помогла ему избавиться от легкого тумана, плававшего у него в мозгу после недавних обильных возлияний.

Мать Катерины приготовила к его приходу свое коронное блюдо — толстый кусок жареной свиной колбасы с гарниром из капусты; без капусты в этом доме за стол вообще не садились. Казалось, что весь подъезд, снизу доверху, пропах вареной капустой.

Родители Катерины относились к Району с поистине раболепным трепетом и всячески старались ему услужить. Ее мать положила ему на тарелку большую часть колбасы, а сама Катерина налила полный стакан перцовки. После ужина родители забрали с собой внука и ушли смотреть телевизор к соседям, деликатно предоставив Рамону и Катерине возможность попрощаться наедине.

— Я буду скучать, — прошептала Катерина, подведя его к узкой кровати в крохотной спальне и позволив своей юбке мягко соскользнуть к ногам. — Пожалуйста, возвращайтесь поскорее.

В их распоряжении оставался еще целый час до того, как Рамону нужно было отправляться в аэропорт. Ее кожа была теплой и гладкой, как бархат. Маленькие голубые прожилки веером расходились во все стороны от больших розовато-коричневых сосков. У Рамона было достаточно времени, чтобы довести ее до полного изнеможения.

Когда он уходил, у нее едва хватило сил проводить его до дверей. Старенькая ночная рубашка прилипла к безупречным плечам, тщательно завитые кудряшки превратились в слипшееся месиво на голове.

В дверях она тяжело повисла на нем и страстно поцеловала в губы.

— Приезжайте поскорее. Пожалуйста!

В это позднее время на шоссе, ведущем к аэропорту, было очень мало машин; лишь несколько военных грузовиков с грохотом пронеслись им навстречу. Вся дорога заняла менее получаса.

Рамону приходилось летать так часто, что у него со временем выработалась своя система, позволявшая сводить к минимуму неблагоприятные последствия длительных перелетов. Во время полета он ничего не ел и не прикасался к спиртному; к тому же давно научился засыпать в любых условиях. Человек, способный спать на зазубренной скале где-нибудь в Эфиопии при температуре в сорок два градуса или в природной оранжерее дождевых лесов Центральной Америки, при стопроцентной влажности и многоножках, ползающих по всему телу, мог заснуть даже в пыточном кресле, которое на советских «Илах» почему-то называлось пассажирским сиденьем.

Так что, когда он сошел с трапа самолета в гаванском аэропорту Хосе Марти, по его ощущениям, была зимняя московская полночь, а не благоуханный карибский полдень, хотя тропическое солнце и палило, заставляя его легкую спортивную рубашку прилипать к спине и подмышкам. Там он пересел на самолет местной линии, старую винтовую «Дакоту», которая и доставила его в Сьенфуэгос.

Вытащив свой багаж из здания местного аэропорта, он долго торговался на стоянке с шофером одного из такси, Бог знает когда собранного в Детройте; наконец сговорились, и машина выехала в направлении военного городка Буэнавентура.

По дороге они обогнули сверкающие воды бухты Кочинос и миновали музей, посвященный историческому сражению, которое когда-то здесь разыгралось. Сердце Рамона всегда наполнялось гордостью, когда он вспоминал свою собственную роль в этой славной победе, одержанной над американскими варварами; несомненно, это было одним из его высших достижений.

Уже смеркалось, когда такси остановилось у ворот буэнавентурского лагеря. Дневные занятия подходили к концу, и колонны парашютистов полка имени Че Гевары направлялись обратно в казармы. Это были элитные войска в коричневой форме, способные вести наступательные действия в любом районе земного шара, однако на последнем заседании Политбюро в Гаване было решено готовить их специально для отправки в Африку.

Рамон задержался на минуту, чтобы посмотреть на проходившую мимо него колонну. Молодые солдаты, юноши и девушки, маршировали под одну из старых революционных песен, которую он так хорошо запомнил еще с тех горьких дней в Сьерра Маэстра. Она называлась «Земля обездоленных», и при ее звуках мороз пробежал у него по коже, хотя все это было так давно. Он подошел к проходной и предъявил свой пропуск в сектор, где проживали офицерские семьи.

На Рамоне была спортивная рубашка, легкие хлопчатобумажные брюки и сандалии на босу ногу, но сержант, охранявший ворота, уважительно отдал ему честь, увидев его имя и звание. Ибо Рамон был одним из восьмидесяти двух героев, чьи имена заучивали в школах и распевали в каждом винном погребке по всей Кубе.

Его коттедж ничем не отличался от других таких же домиков с двумя спальнями, плоскими крышами и глинобитными стенами, выстроившихся в ряд под пальмами, прямо над берегом моря. Между длинных изогнутых стволов тихо мерцала голубая гладь бухты Кочинос.

Адра Оливарес подметала узкую переднюю веранду; когда Рамон был еще в ста шагах от нее, подняла голову, увидела его и тут же придала лицу бесстрастное выражение.

— Добро пожаловать, товарищ полковник, — тихо произнесла она, как только он ступил на веранду, и, хотя тут же опустила глаза, он заметил промелькнувший в них страх.

— Где Николас? — спросил, поставив чемодан на цементный пол. Вместо ответа она бросила взгляд в сторону пляжа.

Группа детей резвилась у самой кромки воды. Их пронзительные крики не мог заглушить даже громкий шелест пальмовых листьев, колеблемых свежим пассатом. Все дети были в плавках и купальниках, их коричневые тела лоснились от загара и морской воды.

Николас стоял чуть поодаль от остальных; Рамон узнал его и почувствовал, как что-то защемило в груди. Только недавно, в этот последний год, он начал воспринимать его как сына. А до этого — просто «ребенок», в своих отчетах для управления называл его «ребенком Красной Розы». Но как-то незаметно «ребенок» превратился в «моего сына», правда, только в мыслях. Он ни разу не произнес эти предательские слова вслух, не говоря уж о том, чтобы написать их на бумаге.

Рамон спустился с веранды и не спеша направился к пляжу, пробираясь между пальмами. Дойдя до отметки полной воды, уселся на невысокий волнолом и стал наблюдать за сыном.

Николасу только что исполнилось три года. Для своего возраста — очень развит. Наверняка будет высоким; его руки и ноги уже сейчас были длинными и худыми, без какого-либо следа детской пухлости. Он стоял, выдвинув вперед одну ногу и перенеся на другую весь свой вес, одна рука на поясе, в позе, вызывавшей ассоциации с «Давидом» Микеланджело.

Интерес Рамона к сыну проснулся только тогда, когда стало окончательно ясно, что тот необычайно одарен. Воспитатель в лагерном детском саду не уставал им восторгаться. Мальчик говорил и рисовал так, как будто был намного старше. До того Рамон не принимал активного участия в воспитании ребенка. Ограничился тем, что устроил Адру Оливарес и Николаса в этот военный городок через ДГА в Гаване. Адра теперь была лейтенантом государственной безопасности.

Этого звания также добился для нее Рамон. Ей необходимо было иметь офицерский чин, чтобы иметь право на проживание в одном из коттеджей в Буэнавентуре и чтобы Николас мог посещать ясли и детский сад для детей военных.

Первые два года Рамон вообще не видел сына, хотя сообщения из военного госпиталя и отчеты из министерства образования постоянно лежали у него на столе, когда он готовил послания для Красной Розы. В конце концов эти отчеты и прилагавшиеся к ним фотографии возбудили его интерес. Он решил съездить из столицы в Буэнавентуру.

Казалось, ребенок его сразу узнал. Он спрятался за ногами Адры и испуганно поглядывал оттуда на Рамона. В последний раз он видел своего отца в выложенной белым кафелем операционной военного госпиталя в Буэнавентуре, когда Рамон руководил процедурой его «демонстративного» утопления перед видеокамерой, которая должна была сломить Красную Розу и окончательно подчинить ее. Николасу тогда было всего несколько недель от роду. Он просто не мог запомнить этот случай — и все же реакция при виде Рамона была слишком явной, чтобы принять ее за простое совпадение.

Но вот что в самом деле застигло Рамона врасплох, так это собственная ответная реакция на этот детский испуг. Он давно уже привык к тому, что люди трепещут от одного его взгляда. Ему крайне редко приходилось прибегать к наглядной демонстрации своей силы и жестокости, чтобы внушить страх окружающим; но в этом случае все было по-иному.

За всю свою жизнь, если не считать матери и двоюродного брата Фиделя, он не испытывал сколько-нибудь серьезной привязанности ни к одному человеческому существу. Всегда считал это одним из своих главных преимуществ. Никакие личные чувства или пристрастия не могли повлиять на него. Все его решения и действия основывались исключительно на трезвом, холодном расчете. В случае необходимости он мог без малейших колебаний пожертвовать старым, испытанным товарищем и впоследствии не испытывать по этому поводу никаких бессмысленных и ослабляющих волю сожалений. Мог нежно и самозабвенно ласкать в постели прекрасную женщину, а через несколько часов не моргнув глазом отдать приказ о ее ликвидации. Он приучил себя быть выше всех этих жалких человеческих сантиментов. Столько лет выковывал себя в сверхчеловека из железа и стали, настоящего ленинца, превратил свое тело и свою волю в смертоносное, остро отточенное сверкающее оружие — и вот, совершенно неожиданно, в этой стали обнаружился изъян.

«Крохотный изъян, — утешал он себя, сидя на волноломе в лучах жаркого карибского солнца и наблюдая за сыном.

— Трещинка толщиной в волосок на сверхпрочном клинке; и то потому, что он часть меня. Кровь от моей крови, плоть от моей плоти, залог моего бессмертия».

Он заставил себя еще раз вспомнить во всех подробностях ту сцену в военном госпитале. Перед его мысленным взором вновь возник младенец, извивающийся в сильной руке врача; он явственно услыхал его отчаянный визг, визг возмущения и ужаса, его прерывисто затрудненное дыхание, когда мокрая маленькая головка показывалась над водой. И это воспоминание не заставило его содрогнуться.

В тот момент, в той ситуации это было необходимо, подумал он. Никогда не сожалей о содеянном, если оно было необходимо, если в твоем поступке была беспощадная сила и стальная непреклонность. Мальчик нагнулся и поднял ракушку с песка у своих ног. Повертел ее в руках, наклонив голову, чтобы получше рассмотреть этот разноцветный, переливающийся камешек.

Курчавые волосы Николаса были темные и густые, и, хотя они намокли от соленой морской воды, солнце придавало им знакомый красноватый отблеск. Он многое унаследовал от своей матери. Рамон легко узнап этот точеный классический носик, эту чистую нежную линию подбородка. Но зеленые глаза выдавали в нем сына Рамона.

Внезапно мальчик размахнулся и с силой запустил ракушку в море. Она запрыгала по ровной водной глади, оставляя за собой череду маленьких кружочков в тех местах, где коснулась поверхности. Затем Николас повернулся и зашагал в гордом одиночестве вдоль кромки воды, но в этот момент со стороны группы детей, расположившейся чуть поодаль, раздались жалобные крики. В возникшей куче мале одну из девочек сбили с ног, она растянулась на белом песке и громко заскулила:

— Николас!

С терпеливым вздохом Николас подошел к ней и поднял ее на ноги. Это была прелестная маленькая проказница, но сейчас одна ее щека испачкалась в песке, а из огромных черных глаз ручьями бежали слезы. Трусики сползли с нее чуть ли не до колен, пикантно обнажив щель между маленькими пухленькими розовыми ягодицами.

Николас подтянул ее штанишки, спасая девичью гордость и при этом едва не оторвав ее от земли; затем он взял ее за руки и подвел к воде. Он смыл песок с щеки и аккуратно вытер ей слезы. Девчушка в последний раз судорожно всхлипнула и умолкла.

Она вцепилась в его руку и засеменила рядом по пляжу.

— Я отведу тебя к маме, — втолковывал ей Николас; затем он поднял глаза и увидел отца. Он остановился как вкопанный и уставился на него.

Рамон заметил ужас, промелькнувший в его глазах; но он появился в них лишь на какое-то мгновение. Затем Николас вызывающе задрал подбородок, и лицо его приняло бесстрастное выражение.

Району понравилось то, что он увидел. Хорошо, что мальчик чувствует страх, ибо он основа уважения и повиновения. Хорошо и то, что он умеет бороться со своим страхом и скрывать его. Умение скрывать страх необходимо тому, кто претендует на лидерство. Его сын уже сегодня демонстрирует силу и решимость, никак не соответствующие его нежному возрасту.

«Да, это мой сын», — подумал Рамон и повелительно поднял руку.

— Подойди ко мне.

Девочка резко отшатнулась от него. Она выпустила руку Николаса и со всех ног побежала прочь по пляжу, вновь громко призывая на помощь, на этот раз свою мать. Рамон даже не взглянул в ее сторону. Дети часто реагировали на него подобным образом.

Николас заметно собрался с духом и только после этого откликнулся на призыв отца:

— Здравствуй, отец.

Он торжественно протянул свою маленькую ладонь.

— Здравствуй, Николас. — Рамон пожал протянутую руку. Он сам приучил мальчика здороваться за руку, как взрослый мужчина, но этому обращению научила его Адра. «Отец». Конечно, ему не следовало разрешать подобные вольности, но в глубине души он был доволен, что исе же в конце концов позволил себя так называть. При этом слове он всегда испытывал какое-то легкое сентиментальное покалывание в области сердца, но такую роскошь вполне мог себе позволить. В сущности, он и так позволял себе очень немного.

— Садись. — Рамон указал на место с собой; Николас вскарабкался на стену и уселся, свесив свои тоненькие ножки.

Они немного помолчали. Рамон не выносил детской болтовни. Когда же он наконец спросил:

— Чем ты занимался все это время? — Николас, прежде чем ответить, всесторонне обдумал вопрос.

— Я каждый день ходил в детский сад.

— И чему тебя там учили?

— Мы делали упражнения и учили революционные песни. — Николас немного подумал. — И еще мы рисовали.

Они опять помолчали, затем Николас для поддержания разговора добавил:

— После обеда мы плавали и играли в футбол, а по вечерам я помогал Адре по дому. А потом мы вместе смотрели телевизор.

Ему всего три года, в который раз подумал Рамон. Если бы подобный вопрос задали его ровеснику с Запада, тот наверняка ответил бы: «Ничем» или «Всякой ерундой». А Николас говорил как взрослый, как настоящий маленький старик.

— Я привез тебе подарок, — сообщил ему Рамон.

— Спасибо, отец.

— Разве тебе не интересно, что это за подарок?

— Ты же мне его покажешь, — резонно заметил Николас. — И тогда я увижу, что это.

Это была пластмассовая модель автомата АК-47. Фактически это миниатюрная копия, воспроизводившая оригинал вплоть до мельчайших деталей, со съемным магазином, заряженным раскрашенными металлическими патрончиками. Рамон купил его в магазине игрушек во время своего последнего визита в Лондон.

Глаза Николаса засверкали; он вскинул автомат на плечо и прицелился в сторону пляжа. После мимолетного страха, вызванного появлением Рамона, ребенок впервые открыто проявил свои чувства: он был в восторге. Когда нажал на курок, игрушечный автомат застрекотал почти как настоящий.

— Очень красивый, — сказал Николас. — Спасибо, отец.

— Это подходящая игрушка для отважного сына революции.

— А я отважный сын революции?

— В свое время ты непременно им станешь.

— Товарищ полковник, ребенка пора купать, — робко вмешалась подошедшая к ним Адра.

Она взяла Николаса за руку и повела его через веранду внутрь дома. Рамону на какое-то мгновение захотелось последовать за ними, но он поборол в себе это искушение. Не к лицу ему принимать участие в подобных низменных буржуазных процедурах. Вместо этого он направился к маленькому столику в конце веранды, на котором Адра оставила для него кувшин с соком лайма[10] и бутылку рома «Гавана Клуб», несомненно, лучшего рома в мире.

Рамон сделал себе коктейль «модхито» и выбрал сигару из стоящего на столе ящичка.

Он курил только у себя дома, на Кубе, и при этом только первоклассные сигары «Мигель Фернандес Ройг»; Адра хорошо это знала. Как и «Гавана Клуб», эти сигары не имели себе равных в мире. Он взял высокий бокал с подслащенным напитком, сигару, уселся поудобнее и стал смотреть, как закат превращает воду бухты в расплавленное кровавое золото.

Из ванной до него доносились плеск воды, счастливый визг сына и тихие упреки Адры.

Рамон всю свою сознательную жизнь был воином и скитальцем на этой грешной земле. Он знал, что сейчас оказался как никогда близко от того, что люди называют своим домом; и этим был обязан в первую очередь сыну.

К обеду Адра подала жареных цыплят и испанское блюдо под названием «Мавры и христиане»: черную фасоль, перемешанную с белым рисом. Используя связи в ДГА, Рамон выбил для своей маленькой семьи карточку на дополнительное питание. Хотел, чтобы его сын рос сильным и ни в чем не нуждался.

— Скоро мы с тобой отправимся в путешествие, — сообщил он Николасу за обедом. — Через море. Ты доволен, Николас?

— А Адра с нами поедет?

Этот вопрос неожиданно задел Района. В тот момент он не понял, что его раздражение было вызвано обыкновенной ревностью. Коротко ответил:

— Да.

— Ну, тогда я доволен, — кивнул Николас. — И куда мы поедем?

— В Испанию, — заявил Рамон. — На землю твоих предков, туда, где ты родился.

После обеда Николасу было разрешено целый час смотреть телевизор. Когда глаза мальчика начали слипаться, Адра отвела его в спальню.

Вернувшись в маленькую, бедно обставленную гостиную, она спросила Рамона:

— Я нужна вам сегодня ночью?

Рамон кивнул. Ей было уже за сорок, но живот оставался по-прежнему плоским, а бедра были упругими и сильными. Она ни разу не рожала и в совершенстве владела каждым своим мускулом. Он часто просил ее исполнить один маленький трюк, который действовал на него возбуждающе. Держал за один конец графитовый карандаш, а она переламывала его пополам молниеносным сжатием своей вагинальной мышцы.

Это была любовница высшего класса, одна из наиболее раскованных и тонко чувствующих женщин, которых он когда-либо знал; к тому же смертельно боялась его, что только увеличивало их взаимное влечение.

* * *

На рассвете Рамон сплавал к выходу из бухты, а затем вернулся обратно во время отлива, преодолев две мили неспокойного моря; это оказалось весьма нелегким делом.

Когда он пришел с пляжа, Николас был уже готов к отправке в детский сад, а у задней двери коттеджа его дожидался армейский «джип» с шофером. Рамон был одет в простую коричневую форму десантника; на голове — мягкая пилотка. Это кубинская революционная форма, резко отличавшаяся от цветистых галунов, пурпурных кантов и орденских планок, которыми украшали себя русские. Николас гордо уселся рядом с ним на заднем сиденье «джипа»; они довезли его до детского сада, находившегося неподалеку, и высадили у главного входа. До Гаваны пришлось добираться более двух часов, ибо сезон уборки сахарного тростника был в полном разгаре. Небо над холмами затянуто дымом от бесчисленных костров, а дорогу запрудили огромные неповоротливые грузовики, доверху набитые срезанным тростником, развозимым по ближайшим мельницам.

Когда они наконец въехали в город, водитель высадил Рамона на дальнем конце широкой площади Революции, посреди которой высился стометровый обелиск в часть Хосе Марти, народного героя, основавшего в далеком 1892 году Кубинскую Революционную партию.

Эта площадь была традиционным местом проведения демонстраций и митингов, собиравших миллион, а то и более людей, которые, затаив дыхание, слушали пламенные речи Фиделя Кастро. Рабочий кабинет главы государства располагался в здании Центрального Комитета Компартии Кубы, первым секретарем которой и являлся Эль Хефе[11].

Помещение, в котором он принял Рамона, было обставлено весьма скромно, в полном соответствии с революционными принципами. Под вращающимся на потолке вентилятором стоял массивный стол, заваленный рабочими документами и отчетами. На белых стенах не было никаких украшений, если не считать портрета Ленина, висевшего над столом. Фидель Кастро встретил Рамона с распростертыми объятиями.

— Ми Зорро Дорадо, — довольно усмехнулся он. — Мой Золотой Лис. Я так рад тебя видеть. Ты слишком долго отсутствовал, мой старый товарищ. Слишком долго.

— Я рад, что вернулся домой, Эль Хефе. — Рамон говорил абсолютно искренне. Он уважал и любил этого человека, как никого другого. Каждый раз при встрече он поражался громадным размерам того, кого он называл Вождем. Кастро возвышался над ним, как гора; он буквально задушил Рамона в своих медвежьих объятиях. Затем отстранился и посмотрел ему а глаза.

— Ты выглядишь усталым, товарищ. Ты очень много работаешь.

— Зато с превосходными результатами, — заверил его Рамон.

— Садись поближе к окну, — пригласил Кастро. — И расскажи обо всем по порядку.

Он выбрал две сигары «Ройг» из ящика, лежащего на углу стола, и предложил одну из них Району. Подержал вощеный фитиль, пока тот раскуривал сигару; затем зажег свою, уселся на стул с прямой спинкой и чуть подался вперед, выпустив струю дыма из сигары, торчащей в углу его рта.

— Ну, какие новости, из Москвы? Ты встречался с Юденичем?

— Да, Эль Хефе, и эта встреча прошла очень удачно… — Рамон подробно изложил суть прошедших переговоров. Что характерно, они сразу приступили к делу, безо всяких преамбул и ненужной болтовни. Им не надо было прощупывать друг друга или хитрить. Рамон мог говорить предельно откровенно, не боясь оскорбить вождя и не заботясь о собственном положении. Ибо его положение было незыблемым. Они были братьями по крови и по духу.

Разумеется, Кастро был непредсказуем. Его благосклонности можно было лишиться в мгновение ока. Именно так произошло с Че Геварой, еще одним из восьмидесяти двух героев, высадившихся на берег с яхты «Гранма». Че впал в немилость после того, как выразил несогласие с экономической политикой Кастро, и в результате ему пришлось покинуть Кубу и стать странствующим рыцарем революции, этаким Уолтом Уитменом[12] с гранатой и АК-47. Да, с Че это случилось, но подобного никогда не случится с Районом.

— Юденич согласился поддержать нашу новую экспортную программу, — сообщил ему Рамон, и Кастро фыркнул в усы. Это была их обычная шутка. Кастро был блестящим политиком, и к тому же обладал редким даром заражать своими вдохновляющими идеями широкие народные массы. Однако, несмотря на свою образованность — он был квалифицированным юристом и добился немалых успехов на этом поприще, прежде чем революция вознесла его на своем гребне, — он мало что смыслил в экономике.

Он слабо разбирался в скрытых механизмах и подводных течениях этой сложнейшей науки. Он не желал утруждать себя всякими пустяками, вроде платежного баланса, занятости и производительности труда. Его грандиозные замыслы не позволяли ему уделять внимание подобным мелочам повседневной жизни. Он предпочитал смелость и размах. И Рамон разработал такой план, который не мог не понравиться Эль Хефе. Он был смел и прост.

Главная проблема заключалась в том, что островная экономика Кубы зиждилась на трех китах: сахар, табак и кофе. Этого было явно недостаточно, чтобы заполучить нужное количество твердой валюты для финансирования амбициозных планов Кастро в области городского строительства и социальных программ, не говоря уже о том, чтобы обеспечить полную занятость стремительно растущего населения.

После революции население удвоилось. Согласно прогнозам, оно вновь удвоится через ближайшие десять лет. План Района был рассчитан на то, чтобы решить все эти проблемы разом. Он обеспечивал постоянный приток твердой валюты и одновременно позволял покончить с безработицей на острове.

«Новая экспортная программа» состояла всего-навсего в экспорте людей, а точнее, солдат обоего пола. Они будут десятками тысяч отправляться в качестве наемников во все концы света, чтобы раздувать пожар мировой революции. Таким образом можно было бы «экспортировать» до ста тысяч человек, что составляло почти десять процентов всего трудоспособного населения острова. Одним ударом они уничтожат безработицу и наполнят казну деньгами, заработанными огромной армией.

Кастро пришел в восхищение от этого плана сразу же, как только Рамон ознакомил его с ним в самых общих чертах. Такая экономика была ему понятна, и он мог ее только приветствовать.

— Юденич доложит о наших планах Брежневу, — заверил его Рамон, и Кастро ласково погладил свою бороду, как будто она была пушистым черным котом.

— Если Юденич поддержит нас, то беспокоиться не о чем. — Он подался вперед всем телом, упираясь ладонями в колени. — К тому же мы уже решили, куда пошлем их в первую очередь.

— Сегодня во второй половине дня у меня встреча в посольстве Танзании, — сказал Рамон.

Семнадцать африканских государств имели свои посольства в Гаване; во всех этих странах у власти находились социалистические правительства, под руководством которых их народы только что сбросили колониальное иго.

Танзания во главе с Джулиусом Ньерере была едва ли не больше всех остальных привержена идеям марксизма. Ньерере уже объявил, что каждый, кто владеет более чем одним акром земли, является «капиталистом и врагом народа» и что вся их собственность в самое ближайшее время будет конфискована государством. Танзанийцы активно помогали другим народам Африки, борющимся за свободу с реакционными колониальными режимами в своих странах. Они предоставляли убежище бойцам сопротивления из португальских Анголы и Мозамбика, из Южной Африки, этого расистского заповедника, из Эфиопии, где правил средневековый режим дряхлого тирана, императора Хайле Селассие. Во всех этих странах для кубинской армии наемников открывалось широкое поле деятельности.

— Я встречаюсь с офицерами армии, преданными делу подлинного социализма и готовыми рискнуть жизнью ради освобождения от тирании.

— Да, — кивнул Кастро. — Эфиопия для нас уже вполне созрела.

Рамон внимательно разглядывал пепел на кончике своей сигары; он был твердый и прямой, длиной почти в два дюйма.

— Мы оба знаем, что судьба уготовила тебе великое будущее, выходящее далеко за пределы нашего прекрасного острова. Африка ждет тебя.

Кастро с довольным видом откинулся назад на стуле, не отрывая своих огромных могучих ладоней от колен, и Рамон продолжил:

— Африканцы испытывают вполне естественное недоверие к русским. Их кремлевские вожди все как один «кавказцы» — кстати, этот расистский термин происходит от названия одного из районов Советского Союза. Приходится признать, как это ни прискорбно, что русские, несмотря на все их достоинства, в большинстве своем расисты. От этого факта нам никуда не уйти. Многие африканские лидеры, особенно молодые, учились в Советском Союзе. Они не забыли, как в коридорах университета имени Патриса Лумумбы вслед им русские студенты шептали слово «обезьяна». Да, русские — белые и расисты, и поэтому в глубине души африканцы им не доверяют.

Рамон глубоко затянулся, и некоторое время они молчали, мерно попыхивая сигарами. Кастро первым прервал паузу.

— Продолжай.

— Напротив, ты, Эль Хефе, имеешь африканские корни…

Кастро решительно покачал головой.

— Я чистокровный испанец, — возразил он. Рамон улыбнулся, ничуть не смутившись.

— Ну а если ты заявишь, что твоих предков когда-то продали на невольничьем рынке Гаваны — кто посмеет усомниться в этом? — вкрадчиво осведомился он. — Ты только подумай, влияние ты сможешь приобрести в Африке, причем безо всякого труда.

Кастро молчал, захваченный столь грандиозной перспективой; Рамон негромко продолжил:

— Мы организуем для тебя африканское турне. Ты совершишь триумфальную поездку через весь континент, начиная с Египта и дальше к югу; ты посетишь двадцать государств и везде заявишь о своей любви и преданности африканскому народу. Представляешь, насколько возрастет твое влияние, если тебе удастся убедить в своих проафриканских настроениях двести миллионов африканцев! — Рамон наклонился к нему и дотронулся до его запястья. — Ты уже не будешь просто президентом крохотного осажденного островка, беспомощной игрушкой в руках Америки; ты превратишься в крупнейшего политического деятеля мирового масштаба, в силу, с которой придется считаться всем.

— Мой Золотой Лис, — тихо произнес Кастро. — Неудивительно, что я так тебя люблю.

* * *

Танзанийское посольство временно расположилось в старой части города, в одном из зданий, построенных еще испанцами в период их владычества на Кубе.

Эфиопы уже ждали Рамона. Их было трое, все молодые офицеры императорской армии Хайле Селассие. Однако из этих троих Рамона Мачадо интересовал лишь один. Ему уже доводилось встречаться с капитаном Джетачевом Абебе во время его нескольких прошлых визитов в Аддис-Абебу.

Этническое происхождение того или иного эфиопа установить практически невозможно. Тысячелетиями нашествий и вторжений в Эфиопию как белых племен из-за Красного моря, так и черных народов из глубины африканского материка привело к такому количеству смешанных браков, что делить современное население страны по расовому признаку просто бессмысленно. Подразделение же эфиопов, скажем, на племена галла и амхара основывается скорее на языковых и культурных различиях, чем на этнических.

Тем не менее в капитане Джетачеве Абебе явно преобладали чисто африканские черты. Его рябая кожа была очень темной, а губы толстыми, как у представителей негроидной расы. Он окончил Аддис-Абебский университет, что и предопределило его будущие политические взгляды. Дело в том, что Джо Сисеро в свое время удалось внедрить в этот университет в качестве лекторов и преподавателей большое число американских и английских марксистов. Джетачев Абебе был одним из их лучших студентов и покинул стены университета убежденным марксистом-ленинцем.

Рамон изучал и опекал его на протяжении нескольких лет, пока не убедился, что он именно тот человек, который ему нужен. По крайней мере, он был умен, решителен и беспощаден — и беззаветно предан делу революции. И хотя ему было не более тридцати пяти лет, Рамон в своих предварительных планах отводил ему роль будущего правителя Эфиопии.

Теперь, пожимая ему руку в гостиной с закрытыми ставнями, расположенной в задней части танзанийского посольства, Рамон взглядом предостерег его и незаметно для остальных указал на висевшую на стенах коллекцию африканских племенных масок. Под любой из них мог быть спрятан микрофон.

Последовавший разговор был малозначащим, ни к чему не обязывающим и продолжался менее получаса. Прощаясь, Рамон придвинулся поближе к Абебе и прошептал ему на ухо всего четыре слова — время и место встречи.

Час спустя они вновь встретились, на сей раз вдвоем, в «Бодегита дель Медио». Это был самый знаменитый бар во всем старом городе. На полу лежал толстый слой древесной пыли, все столы и стулья были изрезаны и потемнели от времени. Стены испещрены надписями и автографами всевозможных знаменитостей и никому не известных простых смертных: от Хемингуэя до Спенсера Трейси и Эдуарда, герцога Виндзорского[13] — все они пили в этом баре. Тут же, на этих грязных стенах, косо висели их старые пожелтевшие фотографии в простых деревянных рамках, засиженных мухами. В длинной узкой комнате было сильно накурено. Оглушительные звуки народной музыки «Бембе», извергаемые переносным радиоприемником, и громкие голоса пьяных посетителей не позволяли подслушать их тихую беседу.

Они уселись в самом дальнем углу, поставив перед собой стаканы с «модхжито». Оттаявшая изморозь струйками сбегала по стеклу, оставляя влажные круги на деревянном столе, но они не притрагивались к напиткам.

— Товарищ, время уже близко, — сказал Рамон, и Абебе кивнул.

— Лев Амхары состарился и лишился зубов; его сын слаб, жаден и глуп. Народ стонет от его тирании, в стране голод и засуха, каких не было вот уже лет сто. Время настало.

— Есть две вещи, которых мы должны избежать, — предостерег его Рамон. — Во-первых, военный переворот. Если армия восстанет и немедленно покончит с императором, ты окажешься не у дел. У тебя еще слишком низкое зэание. Власть захватит кто-либо из генералов.

— И что же? — спросил Абебе. — Как нам следует поступить?

— Ползучая революция, — заявил Рамон; подобное словосочетание Абебе слышал впервые, но не захотел в этом признаться.

— Ну да, — пробормотал он, и Рамон начал его просвещать.

— Дерг должен призвать Хайле Селассие к ответу и потребовать его отречения. Как ты верно заметил, старый лев лишился своих зубов. Он изолирован и не контролирует ситуацию. Ему придется подчиниться. Ты используешь все свое влияние в дерге, а я нажму по своим каналам.

Дергом назывался эфиопский парламент, в который входили все племенные вожди, военачальники, высшие правительственные чиновники и религиозные старейшины. В его состав проникло множество выпускников Аддис-Абебского университета, ярых марксистов. Многие из них находились под прямым влиянием Джетачева Абебе, своего лидера.

— Затем мы приведем к власти временную военную хунту, и я обеспечу ввод в страну значительного числа кубинских войск. С их помощью мы упрочим твое положение. Когда оно станет незыблемым, можно будет переходить к следующему этапу.

— И в чем он будет заключаться?

— Император должен быть ликвидирован, — объяснил Рамон. — Чтобы предотвратить роялистский реванш.

— Смертная казнь?

— Казни привлекают слишком много внимания и вызывают слишком много эмоций. — Рамон покачал головой. — Он старый больной человек. Он просто скоропостижно скончается, и тогда…

— Тогда выборы? — перебил его Абебе, и Рамон недоуменно воззрился на него. Только заметив на толстых лиловых губах эфиопа циничную ухмылку, он позволил себе сухо улыбнуться.

— Ты сильно удивил меня, товарищ, — признался Рамон. — Я чуть было не подумал, что ты говоришь всерьез. Менее всего мы заинтересованы в выборах до того, как подберем нового главу государства и определимся с формой правления. Никогда и нигде массы не были способны сами собой управлять; тем более они не в состоянии избрать для себя подходящих правителей. Мы должны сделать за них этот выбор. Ну а там, много позже, после того, как ты будешь провозглашен первым президентом нового социалистического государства, мы проведем организованные и контролируемые нами выборы, чтобы народ мог подтвердить твои полномочия.

— Ты понадобишься нам в Аддис-Абебе, товарищ, — сказал ему Абебе. — Мы нуждаемся в твоем руководстве и в сильной руке Кубы, которая поддержит нас и нашу борьбу в те опасные и захватывающие дни, что нам предстоят.

— Я буду с вами, товарищ, — заверил его Рамон. — Вместе мы покажем всему миру, как нужно делать революцию.

* * *

Любое стоящее дело связано с риском, думал Рамон, но этот риск всегда нужно сопоставлять с возможным результатом. А затем необходимо принять все мыслимые меры предосторожности, чтобы свести всякий риск к минимуму.

Пришло время дать Красной Розе возможность увидеть своего ребенка, точно так же, как в свое время, после рождения Николаса, нужно было дать ей возможность привязаться к нему, прежде чем их разлучить. Тогда ей разрешили в полной мере испытать чувства матери, кормящей грудью свое дитя, разглядеть и запомнить каждую клеточку его крохотного тельца; но с тех пор прошло три года, и эта привязанность могла со временем ослабнуть. Для того чтобы подстегнуть ее материнские инстинкты, Рамон использовал угрожающие видеозаписи, фотографии, отчеты из госпиталя и детского сада. И все же три года — большой срок, и он интуитивно чувствовал, что его власть над Красной Розой понемногу ослабевает.

Следовало вознаградить ее за передачу подлинных материалов о сименсовском радаре и тем самым убедить, что у нее нет выхода, кроме сотрудничества с ними. С другой стороны, ее ни в коем случае нельзя спровоцировать на какой-нибудь отчаянный поступок. У нее сильная и волевая натура. В ней живет опасный, неукротимый дух, у нее есть стержень, который, как чувствовал Рамон, будет трудно сломать. Ее можно запугать, но можно ли полностью подавить ее волю? Пока он не был в этом уверен. В любом случае игру с ней следовало вести с предельной осторожностью.

Она не должна принять это свидание с Николасом за свидетельство их слабости и мягкотелости. Ей нужно продемонстрировать, что она находится в стальных тисках, из которых ей никогда не вырваться.

Рамон постарался учесть все возможные проблемы, которые могли возникнуть в ходе этого свидания. Наиболее вероятной была ситуация, при которой Красной Розе могла бы прийти в голову безумная мысль сбежать с ребенком или же попытаться освободить его.

На этот случай были приняты соответствующие меры. Гасиенда была расположена вдали от населенных пунктов. Она принадлежала члену испанской компании, который в данный момент находился со всей семьей в Нью-Йорке. Для обеспечения операции Рамон привлек группу сотрудников КГБ.

На ключевых позициях как в самой гасиенде, так и вокруг нее были размещены двенадцать охранников. Все они вооружены. Оружие доставлено в Мадрид в дипломатическом багаже вместе с рациями и наркотиками, которые могли пригодиться, если бы с Красной Розой при виде сына случилась нежелательная истерика.

Он не случайно выбрал для этой встречи именно Испанию. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы Красная Роза узнала, где держат Николаса. Рамону были прекрасно известны могущество и влияние семьи Кортни. Если бы Красная Роза обратилась за помощью к отцу и они знали бы, где находится ребенок, то могли бы нанять боевиков или же воспользоваться услугами южноафриканских спецслужб для организации его похищения.

Значит, ее следовало убедить, что Николас постоянно находится здесь, в Испании.

Разумеется, в этом была своя логика. Николас родился в этой стране. Она знала, что Рамон испанец. В последний раз она видела мальчика опять-таки в Испании. У нее не было никаких оснований полагать, что его перевезли в другую страну, тем более через Атлантический океан.

Они прилетели рейсом «Аэрофлота» из Гаваны в Лондон и пересели в аэропорту Хитроу на самолет компании «Ибериэн Эруэйз». После свидания Адра с ребенком вернется тем же путем на Кубу в сопровождении двух телохранителей из КГБ, а Рамон полетит на юг, в Эфиопию.

Рамон стоял у окна в колокольне гасиенды. Через опущенные жалюзи он видел перед собой красную черепичную крышу, местами поросшую за прошедшее столетие мхом и лишайником. Здание было выстроено в традиционном местном стиле. Толстые оштукатуренные стены окружили внутренний дворик. В центре газона, покрывавшего почти весь дворик, находился бассейн. На каждом его углу росло по декоративной финиковой пальме. Из-под их длинных тонких ветвей свисали большие гроздья зреющих желтых плодов.

С этого места в башенке Рамон мог держать под наблюдением не только внутренний двор, но и поля и виноградники, окружавшие гасиенду. В то же время сам он был надежно укрыт за деревянными жалюзи. В узких проходах между виноградниками, за невысокими стенами, были укрыты несколько машин с его людьми. По команде, переданной им по рации, они должны были в случае необходимости перекрыть все подъездные пути. Вокруг усадьбы и у окон, выходивших на двор, Рамон разместил восьмерых охранников. Один из них был вооружен снайперской винтовкой, а еще один духовым ружьем, но он в глубине души не верил, что они понадобятся.

Если учесть расходы на авиабилеты и задействованный персонал, вся эта операция влетела им в копеечку. Правда, ему удалось привлечь охранников и машины из советского посольства в Мадриде, а владелец гасиенды не взял с них никакой платы. И все же Рамон в который раз ощутил тошнотворный спазм в животе при мысли о скупости финансового отдела и о всем том времени, что ему приходится каждый раз затрачивать на заполнение бесчисленных платежных ведомостей, при этом еще и убеждая чиновников в необходимости каждой расходной статьи.

Как вообще какой-то бухгалтер может судить о том, что необходимо для проведения боевых операций? Каких результатов он смог бы достичь, если бы не эта постоянная мелочная опека? Во сколько можно оценить целую страну, вовлеченную им в социалистический лагерь?

Тихое потрескивание в рации прервало эти невеселые размышления.

— Да? — по-русски произнес он в микрофон.

— Докладывает пост номер три. Вижу машину.

Это был пост, расположенный в дальнем конце проселочной дороги к югу от усадьбы.

Рамон подошел к башенному окну, смотрящему на юг. Он увидел бледно-желтое облако пыли над виноградниками, поднятое приближающейся машиной.

— Отлично. — Он вернулся на прежнее место и кивнул связистке, откомандированной в его распоряжение из посольства. Она сидела у электронного устройства, связанного с микрофоном, который был установлен внизу во дворе. Каждое слово или звук, произнесенные во дворе, записывались на пленку, а вся встреча будет заснята на видеокассету.

Разумеется, в каждой комнате гасиенды, где могла оказаться Красная Роза, включая ванную и туалет, были установлены подслушивающие устройства и скрытые видеокамеры. Все это оборудование Рамон также позаимствовал в мадридском посольстве. Магнитофонные записи ее голоса и свежие фотографии станут маленьким приятным дополнением к основной цели операции.

Он увидел машину только тогда, когда она свернула с дороги и въехала в ворота усадьбы. Это была синяя «кортина» с дипломатическими номерами; она притормозила у самой двери гасиенды.

Первой из нее вышла Изабелла Кортни в сопровождении охранницы из посольства, встречавшей ее в аэропорту. Изабелла на минуту задержалась на мощной подъездной аллее и посмотрела вверх, на закрытые окна башенки, словно почувствовав на себе его взгляд. Рамон взял в руки бинокль и навел его на ее запрокинутое лицо.

С тех пор как он видел ее в последний раз, с ней произошла разительная перемена. За эти годы от глупой взбалмошной девчонки почти ничего не осталось. Теперь перед ним была зрелая женщина. Во всем ее облике, в том, как она держалась, сквозили самообладание и решимость. Черты ее лица, казалось, стали тверже и резче. Она похудела, и даже слишком. Под глазами отчетливо виднелись темные круги. Даже на таком расстоянии он мог различить горькие складки в уголках ее рта, заострившийся подбородок, выдающиеся скулы — первые еле заметные следы жизненных забот и тяжких раздумий. В ней появилось нечто трагическое, жертвенное, и ему это нравилось. Она утратила прежнюю юную прелесть, но при этом стала значительно привлекательнее и интереснее как женщина, по крайней мере, для него.

Совершенно неожиданно ему пришла в голову мысль, что она мать Николаса, и в следующее мгновение он ощутил прилив жалости к ней. Подобное предательство со стороны его собственных чувств разозлило его, и он тут же подавил в себе эту жалость. Никогда прежде он не испытывал столь недостойных, размягчающих душу и ослабляющих волю эмоций к кому бы то ни было: ни во время допросов в подвалах Лубянки, ни наблюдая за пытками в конголезских джунглях. Его гнев обратился на себя, а затем и на нее. Она была виновата в этой его минутной слабости. Впрочем, он быстро овладел собой, спрятав гнев внутри себя подобно тому, как прячут в ладонях горящую спичку в холодную ветреную ночь.

Изабелле показалось, что она заметила какое-то неясное движение за опущенными жалюзи окна в высокой башенке, но, скорее всего, это была лишь игра ее воображения.

Сопровождавшая женщина дотронулась до ее руки и сказала по-английски с едва заметным акцентом:

— Не задерживайтесь. Проходите в дом. Изабелла перевела взгляд с колокольни на парадную дверь из резкого тикового дерева, и та в ту же секунду распахнулась. На пороге стояла еще одна женщина. Изабелла застегнула пиджак своего серого делового костюма, будто он мог защитить ее, как кольчуга. Затем она расправила плечи и решительно шагнула через порог.

Внутри было мрачно и зябко. На плиточном полу, устланном потрепанными темного цвета ковриками, стояла темная тяжелая мебель. Двери из черного дуба, обитого железом. Зарешеченные окна закрыты ставнями. Во всем доме царила мрачная, угрожающая тишина, заставившая ее остановиться в нерешительности в прихожей.

— Проходите! — Встретившая их женщина провела ее в маленькую переднюю комнату рядом с главным холлом. Охранница последовала за ними, неся чемодан и большой сверток — все, что привезла с собой Изабелла. Войдя в комнату, она поставила вещи на массивный дубовый стол и заперла за собою дверь.

— Ключи. — Она протянула руку; Изабелла пошарила в сумочке и передала ей ключи от чемодана.

Обе женщины начали методично осматривать содержимое чемодана. Было ясно, что в этом деле они не новички. Они разворачивали каждый предмет одежды и ощупывали швы и подкладки. Они открывали каждый флакон, каждую баночку с косметикой и проверяли содержавшиеся в них кремы и мази, используя для этой цели вязальную спицу. Они тщательно осмотрели электробритву, которой Изабелла удаляла волосы с подмышек, и вытащили из нее батарейки. Они исследовали каблуки ее запасной пары туфель и подкладку самого чемодана. Покончив с ним, они сосредоточили свое внимание на бумажном свертке. Там был подарок, который она привезла для Николаса. Одна из них потянулась за ее сумочкой, и Изабелла отдала ее. Они столь же тщательно обыскали и сумочку.

— Пожалуйста, разденьтесь. — Изабелла пожала плечами и стала раздеваться. Они брали в руки каждую снятую ею вещь и придирчиво изучали ее. Они .вынули подплечники из ее пиджака и прощупали ее лифчик.

Когда она осталась совершенно голой, одна из женщин приказала:

— Поднимите руки.

Она подчинилась, и тут, к ее ужасу, женщина надела на правую руку резиновую хирургическую перчатку и обмакнула два пальца в баночку с вазелином.

— Повернитесь, — приказала она.

— Нет. — Изабелла покачала головой.

— Вы хотите увидеть мальчика? — сурово спросила женщина, держа наготове два резиновых пальца, жирных и блестящих от вазелина. — Повернитесь.

Изабелла содрогнулась, по ее рукам и спине пробежали мурашки.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она. — Клянусь вам, я ничего не прячу. Это абсолютно ни к чему.

— Повернитесь. — Голос женщины звучал все так же бесстрастно. Изабелла медленно повернулась к ней спиной.

— Нагнитесь, — сказала женщина. — Положите руки перед собой на стол.

Она наклонилась вперед и изо всех сил вцепилась в край стола.

— Раздвиньте ноги.

Изабелла вдруг поняла, что ее преднамеренно подвергают унижению. Несомненно, все это было частью общей процедуры ее обработки. Она старалась не думать о происходящем, но невольно охнула, почувствовав, как пальцы женщины проникают в нее, и сделала попытку освободиться.

— Стойте спокойно.

Она закусила губу и закрыла глаза. Осмотр был добросовестным и неторопливым.

— Хорошо. — Наконец женщина отошла от нее. — Можете одеваться.

Изабелла почувствовала, что по ее щекам текут слёзы. Она достала из кармана пиджака «клинекс» и вытерла их. Это были слезы ярости.

— Подождите здесь. — Женщина стянула перчатку и выбросила ее в мусорную корзину.

Они вышли из комнаты и заперли за собой дверь.

Изабелла быстро оделась и села на скамью. Руки ее дрожали. Она стиснула их в кулаки и засунула в карманы пиджака.

Ей пришлось дожидаться почти целый час.

* * *

Рамон внимательно наблюдал сцену обыска и физического осмотра на маленьком экране видеокамеры.

Камера была специально установлена с таким расчетом, чтобы он мог отчетливо видеть лицо Изабеллы на протяжении всей процедуры. То, что он в нем увидел, немало его обеспокоило. До этой минуты у него еще сохранялась слабая надежда полностью подавить ее сопротивление. Вместо этого он видел холодную ярость в ее глазах, упрямо сжатые губы, гордо поднятую голову. Он наклонился поближе к экрану, чтобы лучше ее рассмотреть. Была ли это жажда мести или ярость отчаяния? В данный момент он не мог этого знать наверняка.

Внезапно Изабелла подняла глаза, и взгляд ее упал прямо на объектив скрытой камеры. Она сразу поняла, что это такое, и он увидел, как она быстро овладела собой. Словно вуаль опустилась на эти сверкающие темно-синие глаза, и выражение ее лица стало бесстрастным и отрешенным.

Рамон выпрямился. Он тяжело вздохнул. Как он и подозревал все это время, существует предел, до которого этот объект можно контролировать. И он чувствовал, что предел этот близок. Она была на грани бунта. Пора было менять тактику. Ну что ж, отлично; он это предвидел. Перемена тактики часто шла на пользу; она сбивала объект с толку, дезориентировала его. Рамон всегда отличался гибкостью и нестандартностью решений.

Он отвернулся от экрана и негромко распорядился:

— Приведите ребенка.

Из соседней комнаты вошла Адра, ведя за руку Николаса.

Рамон осмотрел мальчика так же внимательно, как он только что разглядывал его мать. Утром Адра вымыла ему голову. Его блестящие непослушные кудряшки свисали ему на лоб. Она одела его в простенькую рубашку с короткими рукавами и короткие хлопчатобумажные штанишки. Его тонкие руки и ноги были покрыты ровным загаром, губки очаровательно розовели, а темные брови изящно изгибались над огромными серьезными глазами. Одним словом, такой ребенок сведет с ума любую мать.

— Ты хорошо помнишь, что я тебе говорил, Николас?

— Да, отец.

— Ты познакомишься с одной очень доброй дамой. Она тебя очень любит. Она привезла тебе подарок. Ты будешь хорошо себя вести и называть ее «мамой».

— Она хочет увезти меня от Адры?

— Нет, Николас. Она приехала, только чтобы поговорить с тобой и вручить тебе подарок. Скоро она уедет. Так ты будешь хорошо себя с ней вести? Если да, то Адра разрешит тебе посмотреть сегодня вечером мультфильм про дятла Вуди. Тебе нравится этот мультфильм?

— Да, отец. — Николас радостно улыбнулся в предвкушении грядущего праздника.

— Ну что ж, а теперь иди.

Рамон вернулся к окну и посмотрел сквозь жалюзи вниз на внутренний дворик. Как раз в этот момент одна из сотрудниц КГБ вывела Изабеллу из дома на яркий солнечный свет. Она указала ей на скамейку возле плавательного бассейна, и он услышал ее голос, усиленный микрофоном, который сориентировала на нее связистка: «Пожалуйста, подождите здесь. Ребенок сейчас к вам выйдет».

Женщина удалилась, и Изабелла направилась к скамейке. Она села, достала из сумочки темные очки и надела их. Теперь, когда ее глаза были спрятаны за темными стеклами, она могла незаметно осмотреть то, что ее окружало.

Рамон нажал переговорную кнопку своей рации.

— Всем постам, говорит номер первый. Полная готовность. Контакт начинается.

С этой минуты на Изабеллу, помимо электронного оборудования, ведущего наблюдение, были нацелены 7, 62-миллиметровая снайперская винтовка Драгунова и духовое ружье. Духовое ружье, которое стреляло ампулами с тентанилом, каждая могла полностью парализовать человека на две минуты. На этот случай под рукой у Рамона имелись два флакона с налорфином в качестве противоядия. Даже в самой экстремальной ситуации он не хотел бы рисковать жизнью такого потенциального бесценного агента, как Красная Роза.

Внезапно Изабелла вскочила на ноги и замерла, уставившись в дальний конец двора. Рамон посмотрел вниз. Прямо под башенкой появились Адра и Николас. Он мог видеть только их макушки.

Невероятным усилием воли Изабелла удержалась от того, чтобы броситься навстречу сыну и заключить его в свои объятия. Интуиция подсказала ей, что подобный порыв смутит ребенка и выведет его из равновесия. Он был в таком возрасте, когда мальчики терпеть не могут, чтобы с ними обращались как с маленькими. Изабелла прекрасно знала все эти тонкости, так как до дыр зачитала знаменитую книгу доктора Спока.

Она медленно сняла солнечные очки, по-прежнему не двигаясь с места. Николас, вцепившись в руку Адры, с огромным интересом разглядывал ее.

Перед этой встречей Изабелла полагала, что внутренне готова увидеть своего сына наяву, ибо последняя фотография, присланная ей, была сделана всего два месяца назад.

Никакое фото не могло передать этот загар, эту нежную кожу, эти кудряшки — и, конечно, глаза. О, эти глаза!

— Боже, — прошептала она. — Он такой красивый. Он лучше всех на свете! Боже, прошу тебя, сделай так, чтобы он долго не задерживался на месте!

Они обогнули бассейн и подошли к ней.

— Буэнос диас, сеньорита Белла, — тихо сказала Адра по-испански. — Николас очень любит купаться. Для вас и Николаса на случай, если вы захотите поплавать вместе с ним, приготовлены купальные костюмы. Они в этой кабинке. — Она указала на занавешенную дверь душевой. — Вы можете там переодеться.

Затем она посмотрела на Николаса.

— Поздоровайся со своей матерью, — мягко велела она ему и отпустила его руку. После чего повернулась и быстро зашагала прочь, оставив их вдвоем во дворе.

Все это время Николас ни разу не улыбнулся, не отрывая глаз от лица Изабеллы. Теперь он послушно шагнул к ней и протянул правую руку.

— Здравствуй, мама, меня зовут Николас Мачадо, я очень рад с тобой познакомиться.

Изабелле безумно захотелось упасть на колени и изо всех сил прижать его к своей груди. Слово «мама» острым ножом пронзило ей сердце. Вместо этого она взяла его руку и осторожно ее пожала.

— Ты очень приятный молодой человек, Николас. Я слышала, что ты добился больших успехов в детском саду.

— Да, — согласился Николас. — А на следующий год я стану юным пионером.

— Это будет замечательно, — кивнула Изабелла. — А кто такие юные пионеры, Николас?

— Ну, это все знают. — Ее невежество явно его позабавило. — Это сыновья и дочери революции.

— Прекрасно. — Изабелла быстро переменила тему. — Я привезла тебе подарок.

— Спасибо, мама. — Глаза Николаса невольно обратились к свертку.

Изабелла села на скамейку и вручила ему подарок; Николас, присев перед ней на корточки, аккуратно развернул его. Некоторое время он молча смотрел на него.

— Ну что, тебе нравится? — с замиранием сердца спросила Изабелла.

— Это футбольный мяч, — объявил Николас.

— Ну да. И как он тебе?

— Это лучший подарок, который я получал за всю свою жизнь.

Он взглянул на нее снизу вверх, и по его глазам она поняла, что, несмотря на эти заученные формальные слова, он говорит совершенно искренне. «Вымуштрованный, сдержанный маленький старик, — подумала она. — Какие пережитые ужасы и кошмары сделали его таким?»

— Я никогда не играла в футбол, — сообщила ему Изабелла. — Ты научишь меня?

— Но ты же девочка. — Николас, видимо, колебался.

— Все равно мне хочется попробовать.

— Ну ладно. — Он выпрямился, держа мяч под мышкой. — Но тебе придется снять туфли.

Через считанные минуты вся его сдержанность испарилась без следа. С радостным визгом он носился взад-вперед за мячом, демонстрируя чудеса дриблинга. Он был проворен, как полевая мышь, и Изабелла бегала вслед за ним, смеялась, выполняла все его указания и позволила ему забить один за другим пять голов между ножек скамейки.

Когда они наконец, обессиленно рухнули на траву, Николас, тяжело дыша, вынес приговор:

— У тебя здорово получается — для девочки, конечно.

Затем они переоделись в купальные костюмы, и Николас продемонстрировал ей все свое несравненное мастерство. Для начала он «по-собачьи» проплыл в длину весь бассейн; ее похвалы были столь безудержны, что он тут же заявил:

— А еще я могу проплыть весь бассейн в ширину под водой. Смотри. — Ему почти удался и этот подвиг; он вынырнул, чуть-чуть не доплыв до стенки, фыркая, отдуваясь, с побагровевшим лицом.

Сидя по пояс в воде на ступеньках в мелкой части бассейна, Изабелла на мгновение содрогнулась, вспомнив, когда она в последний раз видела сына погруженным в воду, но тут же заставила себя улыбнуться и похвалить его.

— Отлично, Николас.

Все еще тяжело дыша, он подплыл к ней и без предупреждения вскарабкался к ней на колени.

— Ты очень красивая, — объявил он. — Ты мне нравишься.

Осторожно, будто он в любую минуту мог разбиться, как драгоценная хрустальная ваза, она обняла его и прижала к себе. В прохладной воде его тело было теплым и скользким, и она чувствовала, что ее сердце разрывается на части от нестерпимой боли.

— Николас, — бормотала она. — Мой малыш. Как я люблю тебя. Как мне плохо без тебя.

Время промелькнуло подобно вспышке молнии в летнем небе, и вот уже Адра пришла за ним.

— Николасу пора обедать. Хотите поесть вместе с ним, сеньорита?

Они пообедали на свежем воздухе, за столом, который Адра поставила для них во дворе. Они по-братски поделили запеченого «бесуго», атлантического морского леща, и салат. Николасу принесли стакан свежего апельсинового сока, а ей бокал шерри. Изабелла растерзала леща на мелкие кусочки, чтобы удалить все кости, но ел Николас сам, без посторонней помощи.

Когда Николас поедал мороженое, у Изабеллы вдруг потемнело в глазах. В ушах зашумело, и лицо Николаса перед ней расплылось и пропало.

Адра подхватила ее, прежде чем она успела свалиться со стула; дверь за ее спиной отворилась, и во двор вышел Рамон в сопровождении двух сотрудниц КГБ.

— Ты хорошо себя вел, Николас, — сказал Рамон. — А теперь Адра уложит тебя спать.

— А что случилось с этой милой дамой?

— С ней все в порядке, — заверил его Рамон. — Она просто очень устала. И ты тоже устал, Николас.

— Да, отец. — При этом утверждении он сладко зевнул и потер глаза кулачками. Адра увела его, и Рамон кивнул женщинам, стоявшим наготове.

— Отнесите ее в комнату.

Когда они подняли бесчувственную Изабеллу со стула, Рамон взял с обеденного стола пустой бокал из-под шерри и аккуратно вытер со стенок последние следы подмешанного наркотика своим носовым платком.

* * *

Изабелла проснулась в незнакомой спальне. Она чувствовала себя отдохнувшей и умиротворенной. Утреннее солнце заглядывало в комнату сквозь опущенные жалюзи. Она прищурилась спросонья и натянула на свои обнаженные плечи простыню, которой была накрыта. Как-то отрешенно она попыталась сообразить, где же она находится, но в голове плавал какой-то туман.

Вдруг она с удивлением обнаружила, что лежит под простыней совершенно голой. Она приподняла голову. Ее одежда была аккуратно сложена на стуле перед открытой дверью в ванную. Ее чемодан стоял на полке для багажа.

Краем глаза она заметила рядом какое-то движение, насторожилась и наконец полностью проснулась. В спальне вместе с ней находился мужчина. Она открыла рот, чтобы вскрикнуть, но он знаком велел ей молчать.

— Рам… — начала она было произносить его имя, но он двумя быстрыми шагами достиг ее кровати и положил ладонь на ее губы, чтобы заставить ее замолчать.

Она ошеломленно смотрела на него, не веря своим глазам. Рамон! Радость забурлила в ней весенним потоком.

Он отстранился от нее и быстро подошел к ближайшей стене спальни. На ней висела темная картина в стиле Гойи. Рамон взял ее за угол и наклонил так, чтобы был хорошо виден скрытый микрофон размером с серебряный доллар, прикрепленный к стене.

Он еще раз сделал ей знак молчать и вернулся обратно к кровати. На столике подле нее стояла ночная лампа; он снял с нее абажур и продемонстрировал ей второй микрофон, установленный на ножке прямо под лампочкой.

Затем он наклонился к ней так близко, что она ощутила на щеке его теплое дыхание.

— Идем. — Он прикоснулся к обнаженному плечу под простыней. Они так долго не виделись, что, несмотря на охватившую ее радость, она в его присутствии испытывала стеснение и скованность; она совсем отвыкла от него. — Я все объясню — идем. — В его глазах было столько боли и страдания, что ее радость тут же куда-то отступила.

Он взял ее за руку, которой она прижимала простыню к подбородку, из постели; она не сопротивлялась. Все еще не отпуская ее руки, он повел ее, совершенно нагую, в ванную. Она не обращала на свою наготу никакого внимания; ее слегка пошатывало, сказывалось остаточное действие наркотика.

Оказавшись в ванной, Рамон спустил воду в унитазе, открыл все краны на раковине и ванне и включил душ в стеклянной кабинке.

Затем повернулся к ней. Она отшатнулась, боясь прикоснуться к нему. Ее голая спина прижалась к холодному кафелю стены.

— Что с нами происходит? Неужели ты с ними заодно, Рамон? Я ничего не понимаю. Пожалуйста, объясни мне, что происходит!

Его прекрасные черты исказились от нестерпимой муки.

— Я в таком же положении, что и ты. Мне приходится с ними сотрудничать ради Никки. Я не могу сейчас всего рассказать — мы имеем дело с силами, с которыми невозможно бороться. Мы оказались в ловушке, все трое. О, моя любимая, как я хотел обнять тебя, объяснить тебе все, но у нас так мало времени.

— Рамон, скажи, что ты все еще любишь меня, — робко прошептала она.

— Да, любимая. Больше чем когда бы то ни было. Я понимаю, через какой ад ты прошла. И я испытал все это сам, все эти муки. Я знаю, что ты должна была обо мне подумать. Но однажды ты поймешь, что все, что я делал, я делал ради Никки и тебя.

Она хотела поверить ему, отчаянно, страстно хотела, чтобы все это было правдой.

— Потерпи, — прошептал он, сжимая в ладонях ее лицо. — Скоро мы все будем вместе, втроем — только я, ты и Никки. Ты должна довериться мне.

— Рамон! — Это прозвучало как подавленный стон; она обхватила обеими руками его шею и прижалась к нему изо всех сил. В который уже раз, наперекор всей логике и здравому смыслу, она безоговорочно поверила ему.

— У нас есть всего несколько минут. Мы не можем рисковать. Это слишком опасно. Ты даже не представляешь, какая страшная опасность угрожает Никки.

— И тебе тоже, — голос ее дрожал.

— Моя жизнь ничего не значит. Но Никки…

— Вы оба, — возразила она. — Вы оба так дороги мне.

— Обещай мне, что ты не сделаешь ничего такого, что могло бы повредить Никки. — Он поцеловал ее в губы. — Прошу тебя, делай все, что они скажут. Осталось уже недолго. Я вытащу всех нас из этой кошмарной истории, если ты мне поможешь. Ты должна мне довериться.

— О мой любимый. О мой дорогой. В глубине души я всегда это знала. Я знала, что должна быть какая-то причина. Ну конечно, родной, я полностью доверяю тебе.

— Ты должна быть сильной ради всех нас.

— Я клянусь тебе. — Она яростно кивнула; по ее лицу текли слезы. — О Боже, как я люблю тебя! Я так долго ждала тебя!

— Я знаю, любимая. Я знаю.

— Пожалуйста, Рамон, прошу тебя, возьми меня. Я так нуждалась в тебе все это время. Я вся иссохла, истосковалась по тебе. Люби меня, пока ты еще здесь, со мной.

Он быстро овладел ею; их близость была недолгой, но она нахлынула на нее, как гигантская волна, закружила, завертела, в водовороте страсти и выбросила на берег в полном изнеможении.

Когда он ушел, простившись с ней последним, долгим, невыразимо нежным поцелуем, ее ноги отказались повиноваться ей. Она медленно сползла на кафельный пол, бессильно вытянув их перед собой. Ревущие краны Наполняли комнату обжигающим паром. Она все еще ничего не понимала. Но теперь ей и не нужно было ничего понимать; она не хотела ничего понимать. Она думала только о Никки и Районе.

«Слава Богу. Все это было неправдой. Все эти ужасы, что я себе воображала, были неправдой. Рамон по-прежнему меня любит. С нами все будет в порядке, со всеми троими. Мы все вместе избавимся от этого наваждения. Как-нибудь. Как-нибудь».

Она с трудом поднялась на ноги. «Теперь я должна взять себя в руки. Они ничего не должны заподозрить…» Шатаясь, она побрела к душу.

Она все еще была в трусиках и лифчике, когда дверь без стука отворилась и в комнату вошла высокая женщина с грубым лицом, та самая, что сопровождала ее из аэропорта и проводила тот кошмарный обыск. Она окинула тело Изабеллы таким взглядом, что у нее по спине пробежали мурашки и она поспешно натянула юбку своего серого костюма.

— Что вам надо?

— Через двадцать минут вы уезжаете в аэропорт.

— А где Никки? Где мой сын?

— Ребенка здесь нет.

— Пожалуйста, позвольте мне повидаться с ним.

— Это невозможно. Ребенка здесь нет.

Изабелла почувствовала, что надежда, поселившаяся было в ее душе после краткого свидания с Районом, начинает оставлять ее.«Этот кошмар возобновляется с новой силой, — подумала она, пытаясь бороться с накатывающим на нее отчаянием. — Я должна доверять Рамону. Я должна быть сильной».

По дороге в аэропорт женщина сидела рядом с Изабеллой на заднем сиденье «кортины». Утро выдалось жарким, а в машине не было кондиционера. От женщины исходил отвратительный запах мужского пота. Изабеллу затошнило, она опустила боковое стекло и подставила лицо под спасительные порывы встречного ветра.

Водитель «кортины» притормозил возле входа в международный аэровокзал, и, когда он вышел из машины, чтобы отпереть багажник и достать чемодан Изабеллы, ее спутница заговорила с ней, впервые после того, как они покинули гасиенду.

— Это для вас, — сказала она и вручила ей запечатанный конверт без адреса.

Изабелла открыла сумочку и спрятала конверт. Женщина смотрела прямо перед собой через ветровое стекло. Она не произнесла больше ни слова. Изабелла вылезла из «кортины» и подняла с мостовой свой чемодан. Водитель захлопнул дверцу, и машина уехала.

Стоя на тротуаре, среди пестрой толпы туристов, Изабелла почувствовала себя страшно одинокой, еще более одинокой и испуганной, чем до этой встречи с Никки и Рамоном.

«Я должна доверять ему», — повторяла она снова и снова, как молитву, как священную заповедь, направляясь к регистрационной стойке авиакомпании «Иберия».

Оказавшись в зале ожидания для пассажиров первого класса, она зашла в женскую уборную и заперлась в одной из кабинок. Затем присела на крышку унитаза и вскрыла конверт:

«Красная Роза.

Вы должны точно выяснить, на какой стадии находятся разработки ядерного устройства, ведущиеся «Армскором» и научно-исследовательским институтом ядерной физики в Пелиндабе. Вы сообщите нам местонахождение испытательного полигона и дату проведения первых испытаний этого устройства.

После передачи этой информации вам будет предоставлена возможность еще раз встретиться с сыном. Продолжительность этой встречи будет целиком зависеть от объема и детальности переданной вами информации».

Подписи, как обычно, не было; текст отпечатан на листе обычной писчей бумаги. Она уставилась на него невидящими глазами.

«Час от часу не легче. Сперва радар. Тогда все выглядело не так страшно. В конце концов, радар всего лишь средство обороны. Но теперь! Атомная бомба? Неужели это никогда не кончится? — Она покачала головой. — Я не смогу, я так им и скажу: я не смогу».

Отец ни разу даже не упоминал о том, что имеет хоть какое-то отношение к Пелиндабскому институту. Ей не попадалась ни одна папка, ни одно письмо, в которых говорилось бы о ядерном взрывном устройстве. В газетах она читала, что исследования, ведущиеся в Пелиндабе, касаются проблемы обогащения и переработки урана, который в огромных количествах добывается в стране, и разработки реактора для этой атомной электростанции, которая будет снабжать электроэнергией промышленные предприятия и городское хозяйство. Премьер-министр неоднократно заявлял, что Южная Африка не намерена обзаводиться ядерным оружием.

И при всем при этом перед ней даже не ставилась задача выяснить, ведутся ли подобные разработки. Об этом говорилось как о бесспорном факте. Ей всего-навсего предстояло узнать, где и когда будет испытано первое такое устройство.Она нервно разорвала записку на мелкие кусочки.

«Я не смогу», — прошептала она. Затем встала и подняла крышку унитаза. Бросила туда каждый клочок бумаги по отдельности, один за другим, и спустила воду. «Я скажу им, что не смогу». Но мозг уже напряженно работал.

«Придется нажать на отца», — подумала она и тут же стала намечать план действий.

* * *

На поездку в Испанию у Изабеллы ушло всего пять дней. Тем не менее бабушка была очень недовольна ее отлучкой в самый разгар избирательной кампании и не желала слушать малоубедительные оправдания. В пятницу, накануне дня голосования, премьер-министр Джон Форстер должен был выступить на предвыборном собрании в городской ратуше Си Пойнта в поддержку кандидата от националистической партии.

Сантэн Кортни-Малькомесс прибегла ко всем мыслимым и немыслимым ухищрениям, чтобы заставить его отменить два других важных мероприятия ради этого выступления. Партийное руководство отлично понимало, что в Си Пойнте оппозиция все равно победит и избирательная кампания в этом округе носит чисто формальный характер. Поэтому очень не хотелось тратить на это безнадежное дело свою главную ударную силу; но Сантэн, как всегда, добилась своего, несмотря ни на что.

В ожидании выступления самого премьер-министра ратуша была, разумеется, набита до отказа. Собрание, как обычно, началось с реплик из зала, но они на сей раз носили весьма добродушный характер.

Первой к собравшимся обратилась Изабелла. Она говорила недолго, всего десять минут. Это была ее лучшая речь за всю кампанию. За минувшие недели она приобрела бесценный опыт и уверенность в себе, а прогулка в Испанию, судя по всему, была ей явно на пользу. Накануне бабушка и Шаса прошлись с ней по тексту выступления, и она предварительно произнесла его перед ними. Эти прожженные политические бойцы дали ряд ценных советов и указаний.

Теперь, стоя на сцене перед переполненным залом, Изабелла излучала силу и очарование; ее молодость и красота покорили сердца взыскательной аудитории. Конец ее речи утонул в бурной овации, а стоявший рядом с ней краснолицый Джон Форстер довольно кивал и хлопал вместе со всеми.

В следующую среду вечером Шаса и бабушка стояли радом с Изабеллой с огромными бантами на груди и в соломенных канотье, разукрашенных в цвета партии, и слушали, как объявляют результаты голосования.

Они не были разочарованы. Как и ожидалось, прогрессивная партия сохранила за собой место в парламенте, но Изабелла сократила отставание всего до тысячи двухсот голосов. Сторонники вынесли ее из ратуши на руках, будто она была победителем, а не побежденным.

Через неделю Джон Форстер пригласил ее в свою резиденцию в здании парламента. Изабелла прекрасно знала это здание. Когда ее отец был министром в правительстве Хендрика Фервурда, его кабинет находился на том же самом этаже дальше по коридору, совсем рядом с кабинетом премьера.

Во время своего пребывания на этом посту Шаса предоставил свой офис в ее полное распоряжение, и она часто использовала его как своего рода клуб, когда оказывалась в центральной части Кейптауна. Сейчас, проходя по широкому коридору, она была охвачена приятными (воспоминаниями о стольких безмятежных днях, проведенных здесь. Подростком она не могла в полной мере ощутить неповторимый аромат истории, который пронизывал это великолепное старинное здание.

Теперь же, будучи втянутой в большую политику помимо собственной воли, она с огромным интересом разглядывала портреты великих людей, олицетворявших как добро, так и зло, которые украшали стены коридора.

Ей пришлось дожидаться в приемной считанные минуты. Когда ее пригласили в кабинет, премьер встал из-за стола и подошел, чтобы поздороваться с ней.

— Я так признательна вам за то, что вы вспомнили обо мне, оом Джон, — произнесла Изабелла на безупречном африкаанс. Разумеется, с ее стороны было дерзостью употреблять столь фамильярное обращение, не получив разрешения. Однако на африкаанс слово «оом», или «дядя», означало еще и глубочайшее уважение к тому, кому адресовалось, и риск полностью оправдался. В голубых глазах Форстера мелькнула ободрительная усмешка; он оценил ее смелость.

— Я хотел поздравить вас с весьма успешным выступлением в Си Пойнте, Белла, — сказал он, и сердце ее взволнованно забилось. Назвав ее уменьшительным именем, он подчеркнул тем самым свое особое к ней расположение; он редко удостаивал кого-либо такой чести.

— Я тут решил сделать небольшой перерыв и выпить чашечку кофе. — Форстер махнул рукой в сторону фарфоровой посуды и столового серебра на столике у стены. — Может, вы нальете нам обоим?

— А теперь, юная леди, — строго произнес он, глядя на нее поверх своей чашки, — расскажите мне, что вы теперь собираетесь делать? Поскольку вы все же не прошли в парламент.

— Ну, оом Джон, я работаю у своего отца…

— Это-то я знаю, — перебил он ее. — Но мы не можем позволить себе разбрасываться молодыми политическими талантами. Как насчет того, чтобы занять место в сенате?

— В сенате? — Изабелла даже поперхнулась, и горячий кофе ожег язык. — Я никогда не думала об этом, господин премьер-министр. Никто мне такого не предлагал.

— Ну, а теперь предлагает. Старик Кляйнхас в следующем месяце уходит в отставку. Мне нужно подыскать ему замену. Это только на время, пока мы не подберем для вас надежный округ на выборах в нижнюю палату.

Сенат являлся верхней из двух палат законодательного собрания Южно-Африканской Республики. Его функции были во многом сходны с функциями британской Палаты лордов, при этом у него было право приостанавливать действие вызывающих сомнение законодательных актов и отправлять их на повторное рассмотрение в нижнюю палату. Его состав был значительно расширен в пятидесятые годы, когда тогдашний премьер-министр, Малан, вознамерился лишить избирательных прав ту часть цветного населения страны, которая их имела. Для этого он лично назначил в верхнюю палату большую группу сенаторов, чтобы с их помощью протащить через нее скандальный закон, лишавший цветных права голоса на выборах. Некоторые из мест в верхней палате все еще находились в ведении премьер-министра, и сейчас Форстер предлагал ей одно из них.

Изабелла поставила чашку на стол и ошеломленно уставилась на него. Ее мозг лихорадочно пытался осмыслить этот неожиданный поворот событий.

— Ну как, вы согласны? — осведомился Форстер. Это был головокружительный скачок, о котором никто из них — ни Шаса, ни даже бабушка — не мог и мечтать.

Сам Хендрик Фервурд начинал свою политическую карьеру именно в сенате. В свои двадцать восемь лет она почти наверняка будет самым молодым, энергичным и, уж конечно, самым привлекательным сенатором в верхней палате.

Вслед за этим назначением, само собой, последует и включение ее в состав всевозможных парламентских комитетов и комиссий. В такой ситуации половины всех ее достоинств с лихвой хватило бы для того, чтобы националистическая партия превратила ее в свою главную феминистскую политическую фигуру. Теперь она в кратчайшие сроки получит доступ в наивысшие сферы власти, к самым сокровенным государственным тайнам.

— Вы оказываете мне высокую честь, господин премьер-министр. — Она говорила почти шепотом.

— Я уверен, что вы с такой же честью будете служить нашей стране. — Форстер протянул ей руку. — Поздравляю вас, сенатор.

Пожимая его руку, Изабелла вдруг ощутила, как отвратительный холодок пробежал по ее спине, будто кто-то провел по ней ледяным пальцем; она содрогнулась, поняв, что это холод вины, подлости и предательства. Она постаралась подавить в себе это мерзкое чувство. Тут же последовала обратная реакция — она с огромным душевным подъемом осознала, что с этого момента Красная Роза становится незаменимой для своих хозяев. Скоро, очень скоро она будет ставить им свои условия и требовать такое вознаграждение, какое сочтет нужным.

«Никки и Рамон, — подумала она. — Рамон и Никки — теперь уже скоро. Гораздо скорее, чем мы могли себе представить. Скоро мы опять будем вместе».

* * *

Изабелла со временем полюбила суровую красоту и величие Кару.

Шаса приобрел эту огромную овцеводческую ферму, когда она была еще ребенком. Впервые попав сюда, она возненавидела эти мрачные каменистые холмы и унылые равнины, бесцельно простирающиеся до далекого горизонта, настолько размытого ослепительным солнцем и неоседающей пылью, что та черта, на которой земля встречалась с молочным сияющим небом, была практически неразличима. Позже, уже подростком, она прочла «Равнины Камдебу» Евы Пальмер и после этого начала понимать, каким волшебным, сказочным миром на самом деле было Кару.

Вместе с отцом она разыскивала окаменелые останки древних животных в обнажившихся пластах осадочных пород, там, где в эпоху гигантских рептилий было обширное доисторическое болото, и подолгу с благоговейным трепетом стояла перед грудами чудовищных костей и клыков.

Ферма получила название «Фонтан Дракона» — в память об этих кошмарных существах, а также из-за родника чистой и очень вкусной воды, которая непрерывно струилась из небольшого грота у подножия одной из плоских гор. Отвесная стена красных скал возвышалась прямо над огромной усадьбой с зелеными газонами и пышными садами, питаемыми водой родника. На утесах гнездились орлы и грифы, их помет окрашивал выветрившиеся горные склоны в идеально белый цвет.

Овцеводческая ферма раскинулась на шестидесяти тысячах акров этой сказочной девственной земли. Вперемежку с отарами овец-мериносов паслись большие стада газелей. Эти грациозные маленькие антилопы проносились по равнине подобно облачкам пыли, гонимым ветром. Их изящные тела цвета бледной корицы пересекались темно-коричневыми и ослепительно белыми полосами. Их точеные головки и лирообразные рожки безумно нравились Изабелле; они были ее любимцами среди всех бесчисленных видов животных, населявших равнины Камдебу. И овцы, и антилопы питались одним и тем же низкорослым жестким пустынным кустарником, который придавал их мясу пикантный привкус шалфея и дикорастущих трав.

Каждую зиму, в начале охотничьего сезона, Шаса приглашал в «Фонтан Дракона» гостей принять участие в ежегодном отстреле газелей. В Кару считался благоприятным любой год, когда выпадало более четырех дюймов осадков, и в такие сезоны самки газелей приносили двойное потомство. Это приводило к «демографическому взрыву», который необходимо было контролировать. В подобные годы приходилось отстреливать по тысяче голов газелей, чтобы предотвратить истощение скудной пустынной растительности.

На этот раз Гарри привез с собой из Йоханнесбурга своих приятелей с семьями. Посадочную полосу на «Фонтане Дракона» удлинили и вымостили щебнем, чтобы она могла принимать его новый реактивный Лир». Остальные гости прибыли с Шасой из Кейптауна на двухмоторном «Куин Эр».

Изабелле пришлось задержаться в Кейптауне до начала парламентских каникул. Затем она отправилась с бабушкой в Кару на серебристо-сером «порше», который отец подарил ей в день ее двадцатидевятилетия вместо поизносившегося «мини». Ей нравилось путешествовать с бабушкой. Рассказы старой леди скрашивали долгие однообразные часы, проводимые в пути. К тому же, в отличие от Шасы, бабушка не обращала никакого внимания на спидометр. В какой-то момент на прямом, как стрела, участке дороги между Боуфорт Вест и фермой Изабелла разогнала «порше» почти до 160 миль в час, и бабушка не сказала ей ни слова.

Было уже далеко за полдень, когда они въехали на задний двор «Фонтана Дракона». Слуги и собаки высыпали из кухни и дворовых построек и устроили им бурную встречу. Когда Изабелле удалось наконец удрать от них и добраться до своей комнаты, няня уже набирала ванну и распаковывала три ее чемодана.

— Боже, няня, я совершенно измочалена. Я буду неделю отсыпаться.

— Тебе не следует упоминать имя Господа всуе, — мрачно предупредила ее няня.

— Няня, оставь меня в покое. Ты же мусульманка.

— У нас такие же правила, — высокомерно изрекла няня.

— А где все мужчины? — Изабелла плюхнулась на кровать.

— На охоте, разумеется.

— Кто-нибудь посимпатичнее среди них есть?

— Есть, но они все женатые. Надо было привозить своего, мисс Белла. — Няня на секунду задумалась. — Вообще-то есть один новенький, и вроде холостой. — Но тут же она решительно покачала головой. — Нет, он тебе не понравится.

— Почему?

— У него на голове ни волосинки. — Няня жизнерадостно хихикнула. — Как говорится, белокур, как яичная скорлупа.

Няня оказалась права. Он явно не был мужчиной ее мечты, хотя у него было доброе, весьма подвижное лицо и прекрасные темные еврейские глаза. Все портила лысина. Загорелая, конопатая, как яйцо ржанки, с густой бахромой черных завитушек на затылке, в стиле отца Тука[14] .

Он беседовал с Гарри на широкой передней веранде.

Когда Изабелла спустилась к предобеденному коктейлю, она чувствовала себя превосходно. После горячей ванны ей удалось часок соснуть. На ней было обманчиво неброское голубое шелковое узкое платье с крайне рискованным декольте; этот коварный вырез и то, как платье облегало ее фигуру, тут же обратили на себя пристальное внимание всех присутствующих мужчин, вне зависимости от их семейного положения.

Она немедленно подошла к Гарри. Они не виделись уже несколько месяцев. «Мой большой плюшевый мишка». Она нежно поцеловала его.

Все еще обнимая ее одной рукой за талию, Гарри представил ей своего собеседника.

— Белла, это профессор Аарон Фридман. Аарон, это моя младшая сестренка, сенатор и доктор философии Изабелла Кортни.

— Да ладно тебе, Гарри! — смущенно запротестовала она при перечислении всех ее титулов и пожала Аарону Фридману руку. Та была изящной, но сильной, типичная рука пианиста или хирурга.

— Аарон у нас в научной командировке от Иерусалимского университета.

— О, я очень люблю Иерусалим, — вежливо сказала Изабелла. — И вообще я без ума от Израиля. Это такая интересная и захватывающая страна, она так погружена в свою историю и религию.

Она уделила ему еще минуту своего благосклонного внимания, а затем направилась в другой конец веранды в поисках отца. Она нашла его в окружении трех самых симпатичных замужних дам, которых он покорял своим остроумием.

— Мой замечательный папуля. — Она чмокнула его в щеку и заняла свое законное место рядом с ним, по-хозяйски взяв его под руку. Она отлично знала, какую эффектную пару они составляют. Как обычно, вокруг них сразу же собралась маленькая, но весьма изысканная компания.

Они потягивали шампанское, смеялись, болтали, кокетничали, а тем временем огненный закат уже бросил свой багровый отсвет на угрюмые холмы Кару и воспламенил облака у них над головой.

Один из мужчин мимоходом обронил:

— Я тут слушал радио, пока одевался. Насколько я понял, эфиопы заставили Хайле Селассие отречься от престола.

— Чертовы черномазые, все сплошь бандиты и головорезы, — отозвался другой. — Во время войны я был там с шестой дивизией — мы тащились по грешной земле, а Шаса гордо парил над нами в своем «Харрикейне»

Шаса дотронулся до черной глазной повязки.

— Тогда она называлась Абиссинией. Нас отправили туда, чтобы мы не спускали с них глаз, и будь я проклят, если я не оставил там один из своих.

Все рассмеялись, и кто-то заметил:

— Старина Хайле Селассие был, в сущности, отличным парнем. Интересно, что там будет теперь.

— Да то же, что и во всей Черной Африке — хаос, беспорядки, коммунизм, убийства, погромы, марксизм — весь джентльменский набор.

Все дружно закивали головами в знак согласия и тут же оставили эту тему, сосредоточив внимание на великолепии последних мгновений заката.

Ночь опустилась на землю столь же внезапно, как падает театральный занавес в самый разгар действия, и ночная прохлада моментально проникла сквозь их легкую одежду, заставив зябко поежиться. Обеденный гонг прозвучал секунда в секунду. Сантэн поднялась со своего места в конце веранды и провела всех присутствующих через балконную дверь в длинный обеденный зал, где пламя свечей играло на столовом серебре и хрустальных бокалах и полированное ореховое дерево излучало мягкий неяркий блеск, свойственный только драгоценной старинной мебели.

Изабелла отыскала на столе карточку со своим именем и взглянула на карточки по обе стороны от ее стула: Гарри и Аарон Фридман.

«Черт подери», — подумала она. Она уже заметила, что он не спускает с нее глаз с той самой минуты, как Гарри их представил. Совершенно естественно, что бабушка отвела ей место рядом с единственным одиноким мужчиной во всей их компании.

Аарон поспешил к ней, чтобы пододвинуть ей стул. Усевшись, она поставила перед собой задачу быть с ним милой и любезной. Вскоре она обнаружила, что он замечательный собеседник с весьма своеобразным чувством юмора, которое пришлось ей по душе. Она больше не обращала внимания на его лысину.

Гарри был всецело поглощен своей соседкой, но в какой-то момент он обернулся и наклонился через Изабеллу к Аарону.

— Кстати, Аарон, если тебе в самом деле так необходимо вернуться в Пелиндабу в понедельник вечером, я могу отвезти тебя на «лире».

Услыхав это название, столь небрежно упомянутое братом, Изабелла почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек. В Пелиндабе находился институт ядерной физики.

— Белла, с тобой все в порядке? — Гарри озабоченно смотрел на нее.

— Разумеется.

— У тебя сейчас было какое-то странное выражение лица.

— Не говори ерунды, Гарри. Тебе померещилось. — Но она напряженно думала все время, пока Гарри договаривался с Аароном. Когда брат вновь переключился на свою партнершу, она уже овладела собой.

— Я как-то забыла спросить, профессор, какой предмет вы преподаете.

— Почему бы вам не называть меня просто Аарон, доктор?

Она улыбнулась.

— Хорошо, но только если вы будете называть меня Изабеллой.

— Я физик, Изабелла, физик-ядерщик. Боюсь, что это очень скучная специальность.

— Вы несправедливы к себе, Аарон. — Она слегка дотронулась до его запястья. — Ваша наука — это наука будущего, как в военное, так и в мирное время.

Все еще касаясь его руки, она отвела плечо и как бы случайно наклонилась к нему, так что тонкий шелк вокруг ее декольте отвис, позволяя заглянуть под него. Лифчика на ней не было. Она заметила, как направление его взгляда изменилось, а глаза широко раскрылись, и поняла, что он смотрит на ее сосок. Она подарила ему еще две секунды созерцания, затем выпрямилась, положив конец представлению, и убрала пальцы с его запястья.

За эти две секунды с Аароном Фридманом произошла разительная перемена. Теперь он был полностью околдован.

— А где твоя жена, Аарон? — непринужденно спросила она.

— Мы с ней развелись почти пять лет назад.

— Ах, мне очень жаль. — Она понизила голос до хриплого шепота и заглянула ему прямо в глаза, изобразив на лице глубокое сочувствие.

Позже, перед тем как отойти ко сну, Изабелла долго сидела у туалетного столика и разглядывала себя в зеркало, стирая последние остатки своего макияжа.

— Израиль, Пелиндаба, ядерная физика… — бормотала она. — Такой случай нельзя упускать.

За минувшие два года не проходило и месяца без того, чтобы она не передала своим хозяевам какую-либо информацию. В основном это были рутинные отчеты и протоколы разных совещаний. Но теперь ей представилась возможность приблизить свою следующую встречу с Николасом.

За обедом Аарон много говорил о том, как он любит лошадей и верховую езду — правда, он, скорее всего, с таким же воодушевлением отзывался бы о полярных исследованиях и глотании шпаг, если бы решил, что именно это она хотела бы от него услышать. Ну что ж, скоро она узнает, как он на самом деле держится в седле. Они договорились завтра на рассвете отправиться на прогулку верхом.

«Ну и как далеко ты готова зайти? — спросила Изабелла свое отражение в зеркале. Она всесторонне обдумала этот вопрос, прежде чем ответить. — Вообще-то он ужасно занятный и очень милый, к тому же у лысых мужчин, как говорят, обычно бывает потрясающее либидо.

— Она состроила гримасу своему отражению. — Ну и шлюха же ты, а? Вылитая Мата Хари».

Когда ей было четырнадцать лет, братец Шон научил ее довольно непристойному стишку о Мате Хари. Как там было? Она попыталась вспомнить.

Она добыла информацию об этой сверхсекретной станции, когда пришла пора кончать В позиции номер двадцать пять.

Когда она спросила его, что значит в данном контексте «кончать», Шон лишь грязно ухмыльнулся. Ей пришлось лезть в словарь, однако и там она не нашла вразумительного объяснения. Явная аналогия с нынешней ситуацией заставила ее улыбнуться.

«И ты готова добыть информацию тем же способом? — спросила она себя и вновь улыбнулась.

— Ну, до двадцать пятой позиции дело скорее всего не дойдет. Хватит с него и второй, в крайнем случае третьей». Однако за всем этим легкомысленным весельем скрывалось ясное осознание того, что ради Никки и Района она пойдет на все.

Первые неясные признаки рассвета еще только-только угадывались на востоке, когда она на следующее утро спустилась в конюшню, однако Аарон уже дожидался ее. На нем были брюки-галифе и сапоги для верховой езды. То, что он имел собственное снаряжение для такого случая, обнадеживало.

Грум уже разогревал оседланных лошадей. На «Фонтане Дракона» этим животным редко давали достаточную нагрузку, к тому же они в огромном количестве поедали люцерну и овес, которые в изобилии произрастали на полях, орошаемых родником. Так что лошади были полны нерастраченной энергии. Тем не менее Изабелла на всякий случай выбрана для Аарона самого спокойного старого мерина во всей конюшне. Ей оставалось лишь надеяться, что тот с ним совладает, и она с беспокойством наблюдала за тем, как ее спутник подходит в своему скакуну. Волновалась она напрасно. Аарон легко вскочил в седло, и она тут же убедилась, что он крепко в нем держится и умело обращается с лошадью.

Когда солнце вырвалось из-за линии горизонта, они уже обогнули холмы. Было еще прохладно, и она порадовалась, что предусмотрительно надела утепленную хлопчатобумажную барбуровскую куртку.

Неподвижный воздух имел ту особую пустынную прозрачность, из-за которой ей всегда казалось, что ей виден самый край земли.

Стервятники взмывали в небо со своих мохнатых гнезд на нависающих утесах и торжественно парили над ними на огромных распростертых крыльях. По равнине бродили стада газелей, еще не отошедших от вчерашней охоты, испуганных и возбужденных. Они тревожно топорщили свои белоснежные гривы, в минуту опасности поднимавшиеся из специальных кармашков, которые имелись в их шкуре вдоль хребта, гривы сверкали на ярком утреннем солнце, когда они проносились мимо, легкие, как дым, и скрывались в пурпурной цветущей полыни. От чистого пьянящего воздуха у нее, как от шампанского, слегка кружилась голова; она была весела и беззаботна.

Как только лошади как следует разогрелись, Изабелла пустила свою кобылу в галоп, и они понеслись вдоль старого высохшего русла в сторону запруды. Огромные стаи египетских гусей с пронзительными криками поднялись над темной мутной водой, когда, разгоряченные скачкой, они натянули поводья у самого берега.

Изабелла соскользнула с седла и театрально потерла глаз кончиком своего шелкового шарфика, всем своим видом показывая, как ей плохо. Аарон кубарем скатился с лошади и бросился к ней на помощь с поспешностью, полностью оправдавшей ее надежды .

— С тобой все в порядке, Изабелла?

— Кажется, мне что-то попало в глаз.

— Можно взглянуть?

Она подставила ему запрокинутое лицо. Он бережно взял его в свои ладони и уставился в ее глаз.

— Там ничего нет.

Она моргнула длинными темными ресницами, и утреннее солнце зажгло мириады крохотных сапфиров в бездонной глубине ее зрачка.

— Ты уверен? — спросила она. Его дыхание было свежим и чистым; от него исходил приятный мужской запах. Она заглянула в его глаза. Они были темными и блестящими, как жженный мед диких пчел.

Он прикоснулся к ее веку и стал осторожно массировать ее глазное яблоко через тонкую кожицу.

— Ну как? — спросил он, и она вновь моргнула.

— У тебя просто волшебные руки. Теперь гораздо лучше, спасибо. — Она поцеловала его взасос, влажным открытым ртом.

Аарон даже вздрогнул от неожиданности, но быстро пришел в себя и стиснул ее талию. Она подалась вперед, прижалась к нему бедрами и позволила ему в течение нескольких секунд исследовать языком укромные уголки ее рта. Затем, как только она почувствовала напряжение его мужской плоти, тут же отстранилась от него.

— Ну что, поскачем наперегонки обратно до конюшни? — Она рассмеялась своим хрипловатым, безумно сексуальным смехом и одним грациозным движением вскочила в седло. Его мерин в подметки не годился ее гнедой кобыле, к тому же она на старте получила фору в двести ярдов.

Последующие три дня превратились для Аарона Фридмана в сплошную изощренную пытку. Она дотрагивалась до его бедра под столом во время обеда. Она позволяла ему хорошенько себя ощупать, играя с ним в водное поло в бассейне, вода в который набиралась непосредственно из родника. Она с самым невинным видом поправляла лифчик своего бикини прямо перед его носом, когда они лежали рядом на газоне и он читал ей наизусть Шелли. Когда он помогал ей забраться в кузов охотничьего «лендровера», она непринужденно продемонстрировала ему прозрачные трусики от Джант Реже, специально надетые по такому случаю. Когда они танцевали на веранде, она прижималась к нему бедрами и лениво раскачивалась, заставляя их описывать медленные сладострастные круги. При этом они сжимали между собой нечто, очень похожее на рукоятку крикетной биты.

В последний вечер, который он проводил на «Фонтане Дракона» перед тем, как улетать обратно в Трансвааль вместе с Гарри, она разрешила ему проводить себя до комнаты и пожелать ей спокойной ночи в коридоре у дверей ее апартаментов. Не отрываясь от ее губ, он ловко маневрировал, пока ее спина не оказалась надежно прижатой к стене, а юбка задранной до пояса. Дорвавшись наконец до тела, он проявил незаурядное мастерство.

Изабелле понравилось то, что он делает, и вскоре она обнаружила, что сама возбуждена не меньше него. В глубине души ей не хотелось его останавливать. Ее первое впечатление, чисто интуитивное, оказалось весьма точным; с такими пальцами он мог бы стать выдающимся пианистом, его прикосновения были легки и артистичны. Незаметно она достигла того порога, за которым уже почти не владела собой.

— Почему бы тебе не оставить дверь незапертой сегодня ночью? — прошептал он ей на ухо. Усилием воли она стряхнула с себя это сладострастное наваждение и оттолкнула его.

— Ты что, с ума сошел? — также шепотом осведомилась она, расправляя юбку дрожащими пальцами. — Здесь все кишит моими домашними — отец, брат, бабушка, няня.

— Да, сошел — и все из-за тебя. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Белла, это сплошная пытка. Я больше так не могу.

— Знаю, — отозвалась она. — Я тоже не могу. Я приеду к тебе в Йоханнесбург.

— Когда? Когда же, любимая?

— Я позвоню тебе. Оставь мне свой телефон.

* * *

Изабелла входила в состав сенаторской комиссии по контролю над назначением пенсий государственным служащим. В следующем месяце она вместе с двумя другими членами комиссии проводила проверку в Трансваале. В Йоханнесбург она приехала на своем «порше». Остановилась у Гарри и Холли в их прекрасном новом доме в Сандтоне и в то же утро позвонила Аарону в Пелиндабский институт. Она заехала туда за ним, и они пообедали вдвоем в маленьком шикарном ресторанчике. За салатом из раков она ненавязчиво прощупала его относительно работы в институте ядерной физики.

— Да ну, все это на самом деле безумно скучно. Всякие там античастицы да кварки. — Он деликатно уклонился от более предметного разговора на эту тему. — А кстати, ты знала, что это слово заимствовано у Джеймса Джойса, из знаменитой фразы «Три кварка для Марка», так что, в сущности, оно должно произноситься «кварта»?

— Потрясающе. — Она дотронулась под столом до его бедра, и он стиснул ее руку. — Вся эта твоя физика, судя по всему, твердый орешек, — заметила она.

— Само собой. — Он передвинул ее пальцы чуть повыше. — Еще какой твердый.

— Ага, теперь и я вижу, что ты имеешь в виду. — Она широко раскрыла глаза. — Ты в самом деле хочешь потанцевать после обеда?

— Ну, мы могли бы заехать ко мне, выпить по чашечке кофе.

— Честно говоря, я не так уж и голодна. Эти раки такие сытные. Слушай, давай обойдемся без второго блюда, — предложила она.

— Официант. Пожалуйста, счет.

Аарону была выделена квартира в одном из жилых корпусов институтского городка. Хотя меры безопасности в городке не шли ни в какое сравнение с теми, что были установлены в главном исследовательском центре и зоне реактора, Аарону все же пришлось предъявить пропуск у проходной и проводить Изабеллу в бюро пропусков, где ее заставили расписаться в книге посетителей и указать все свои данные, включая номер телефона и домашний адрес. Только тогда охранник с понимающей ухмылкой выписал ей разовый пропуск.

Она истосковалась по мужской ласке, а Аарон оказался первоклассным любовником. Сначала он был нежен и терпелив. Затем, когда его губы и умелые пальцы довели ее до высшей степени возбуждения, он стал настойчив и неутомим. Раз за разом она оказывалась на пороге оргазма, и каждый раз он в самый последний момент сдерживал ее, пока она наконец не закричала в полный голос от этой божественной муки.

Когда же она переступила этот порог, он кончил одновременно с ней и мягко опустил ее рядом с собой на подушки. Он обнимал ее, ласкал, шептал самые нежные слова, пока она вся не разомлела от удовольствия; затем со счастливым умиротворенным вздохом спросила его:

— Какой твой знак Зодиака?

— Скорпион.

— Ах да. Скорпионы всегда восхитительные любовники. А в какой день ты родился?

— Седьмого ноября.

Утром они вместе готовили завтрак, жарили яичницу и валяли дурака. Когда она провожала его на работу в прихожей, на ней была его пижамная куртка с закатанными рукавами, доходившая ей до колен.

— Я договорюсь с охранником на главной проходной — так что можешь не торопиться и привести себя в порядок. — Он поцеловал ее на прощание. — Вообще-то если к ланчу ты все еще будешь здесь, я не очень-то и расстроюсь.

— Не выйдет. — Она решительно помотала головой. — Сегодня у меня куча работы.

Как только он ушел, она быстро заперла дверь на все засовы. Сейф находился в его кабинете. Она приметила это еще накануне вечером, едва войдя в квартиру. Аарон даже не попытался спрятать его где-нибудь в стене. Он стоял на самом видном месте возле рабочего стола. Это был массивный дорогой «Чабб» ювелирного класса с комбинацией из шести цифр.

Она уселась перед ним на полу, по-турецки скрестив ноги. «Седьмое ноября, — бормотала она, — и ему где-то сорок три или сорок четыре. Значит, 1931 или 1932».

Уже четвертая попытка оказалась удачной. Аарон был еще наивнее Шасы: тот по крайней мере додумался перевернуть дату своего рождения.

«И почему это самые блестящие умы в жизни так часто оказываются такими наивными дурачками? — подивилась она. Но на всякий случай, перед тем как распахнуть толстую стальную дверцу, она провела пальцем по ее краям. На одной , из петель она обнаружила крохотный кусочек клейкой ленты. — Не такой уж и дурачок».

Судя по всему, Аарон любил работать дома, Сейф был набит аккуратными стопками папок, большинство из них были знакомого зеленого цвета — цвета «Армскора».

С того самого дня, как Красная Роза получила это задание в мадридском аэропорту, Изабелла приступила к изучению всего, что связано с ядерным оружием и его разработкой.

Она на два лишних дня задержалась в Лондоне и провела их в читальном зале Британского Музея. Воспользовалась читательским билетом, сохранившимся у нее еще со студенческих времен. Заказала и прочла все до единой книги, числившиеся в библиотечном каталоге под этой рубрикой, и исписала две тетради своими заметками. В результате она теперь для непрофессионала прекрасно разбиралась во всех тайнах самого смертельного процесса, до которого когда-либо додумывался сатанинский разум человека.

Зеленая армскоровская папка, лежавшая сверху, имела гриф наивысшей секретности. В соответствии с ним содержавшиеся в ней документы существовали всего в восьми экземплярах; этот экземпляр был четвертым. На обложке были перечислены все восемь человек, имеющие доступ к содержимому папки; в их числе министр обороны, командующий национальными силами самообороны, ее отец как президент «Армскора», профессор А. Фридман и еще четверо, судя по их академическим званиям, тоже ученые. Одно из имен принадлежало главному инженеру по электротехнике «Армскора», которого она часто видела в Велтевредене. Неудивительно, что отец никогда не показывал ей эти папки.

Кроме того, на зеленой обложке фигурировало название всего проекта: «Проект Скайлайт». Она осторожно вынула папку, стараясь не задеть ничего из того, что лежало в сейфе. Открыла ее и стала быстро просматривать содержимое. В свое время, собирая материалы для диссертации, она освоила метод скоростного чтения, так что теперь перелистывала страницы в привычном для себя ритме, не теряя при этом ни одной лишней секунды.

Большая часть материалов носила чисто технический характер и абсолютно ни о чем ей не говорила, даже несмотря на всю ее подготовку. Тем не менее ей все же удалось извлечь достаточно информации, чтобы понять, что перед ней серия отчетов об успехах, достигнутых в Пелиндабе в деле обогащения больших количеств обычных изотопов урана 238 изотопами, обладающими высокой степенью расщепления. Она знала, что это решающий шаг в процессе производства ядерного оружия.

Отчеты размещались в хронологическом порядке; еще не дойдя до последней страницы, она уже поняла, что главный результат был достигнут почти три года тому назад и что к настоящему моменту уже произведено достаточное количество урана 235 для создания примерно 200 взрывных устройств мощностью до пятидесяти килотонн каждое. Судя по документам, значительная часть этого урана была экспортирована в Израиль в обмен на техническую помощь в его производстве. То, что она узнала, не укладывалось в голове. Двадцатикилотонная бомба, сброшенная на Хиросиму, не обладала и половиной разрушительной силы любого из этих устройств.

Она отложила папку в сторону и потянулась за следующей. Постаралась запомнить точный порядок и расположение в сейфе каждой папки, с тем чтобы впоследствии вернуть их на место, не возбудив подозрений. Продолжила чтение. Главной целью «Проекта Скайлайт» была разработка серии тактических ядерных боеголовок различной мощности и назначения, которые могли бы доставляться к цели не только авиацией, но и наземной артиллерией.

Она знала, что в «Армскоре» уже создается 155-миллиметровая гаубица, получившая наименование «Г5», стреляющая 47-килограммовыми снарядами, начиненными одиннадцатью килограммами взрывчатого вещества, на максимальное расстояние в 39 километров по горизонтали. Ей вдруг пришло в голову, что эта гаубица могла бы стать идеальным средством доставки ядерной боеголовки. И в самом деле, ниже в отчете в качестве первоочередной задачи указывалась разработка ядерных артиллерийских снарядов для «Г5».

Основной принцип ядерного оружия хорошо известен. Он состоит из двух субкритических масс расщепляющегося обогащенного урана. Одну из них можно условно назвать «женским» зарядом с соответствующим «вагинальным» углублением. Второй, «мужской», заряд разгоняется обычным взрывом до такой скорости, что попадая в «женское» углубление, он моментально делает всю массу суперкритической и вызывает общую реакцию расщепления.

Тем не менее существует множество технических трудностей и препятствий на пути практического создания подобного устройства, особенно при производстве боеголовки весом менее одиннадцати килограммов, предназначенной для снаряда 155-миллиметровой пушки.

Изабелла перелистывала страницы отчетов и технической документации со все возрастающим возбуждением. Она испытывала какую-то странную собственническую гордость при мысли об изобретательности и упорстве разработчиков этого проекта. Неоднократно узнавала стиль и почерк отца в том, как преодолевалось каждое препятствие, как весь этот сложнейший проект постоянно набирал скорость, разгонялся и неудержимо двигался к успешному завершению.

Последний отчет в этой папке был написан всего пять дней назад. Она быстро пробежала его глазами, затем перечитала еще раз.

Первая южноафриканская атомная бомба будет испытана менее чем через два месяца.

— Но где? — в отчаянии прошептала она; открыв следующую папку, получила исчерпывающий ответ и на этот вопрос.

Она положила папки обратно в сейф в точно таком же порядке, в каком доставала их, не забыв при этом прикрепить кусочек клейкой ленты на прежнее место и перевести комбинацию замка в то положение, в котором она ее нашла.

* * *

Потребовалось два года скрупулезных исследований, чтобы подобрать подходящее место для проведения испытаний. В первую очередь учитывалась проблема загрязнения окружающий среды радиоактивными осадками.

Южная Африка располагала метеорологической станцией на острове Гуфа в Антарктике. Вначале рассматривалась возможность проведения испытаний в Антарктике, но от этой идеи пришлось отказаться. В этом случае загрязнение трудно было бы предотвратить, а главное, невозможно было бы избежать огласки либо до, либо после взрыва. Слишком многие, особенно австралийцы, имели свои виды на этот унылый и прекрасный материк, раскинувшийся на самом краю света.

К тому же, из соображений безопасности, желательно было провести испытания на национальной территории или же в пределах воздушного пространства Южной Африки. Идея атмосферного взрыва была быстро отвергнута. Опять же угроза огласки была бы слишком серьезной, не говоря уж о радиоактивных осадках; загрязнение было бы просто убийственным.

Так что в конце концов пришлось остановиться на подземных испытаниях. Южноафриканские шахты были самыми глубокими подземными выработками в мире. В течение шестидесяти лет Южная Африка лидировала в разработке технологий глубокого бурения, непосредственно связанных с горным делом, и достигла в этой области выдающихся успехов.

В состав «Кортни Энтерпрайзиз» входила компания «Орион Эксплорейшенз», специализировавшаяся на бурении скважин. Искушенные старые кудесники из «Ориона» могли пробурить скважину в две мили ниже уровня земли и поднять с этой глубины образцы горных пород. Они могли бурить или прямо вниз, или под любым углом, или же, к примеру, сначала прямо вниз на полторы мили, а затем резко повернуть под углом в сорок пять градусов.

Именно это поразительное искусство и вызывало чувство глубочайшего восхищения и уважения у Шасы Кортни в эту минуту, когда он стоял под ярким полуденным солнцем на краю испытательного полигона и разглядывал исполинские механизмы, в своей совокупности составляющие буровую установку.

Весь комплекс был полностью механизирован и передвигался своим ходом. На одном грузовике размером с современную пожарную машину размещалась силовая установка. Это был дизельный мотор, способный двигать океанский лайнер. Другой грузовик вмещал пункт управления и электронное контрольное оборудование. На третьем был установлен сам бур и опорная плита для шпура. Четвертый использовался как гидравлическая подъемная машина и кран для переноски стальных буровых штанг.

Буровая площадка была окружена скоплением жилых вагончиков и грузовых транспортных средств. Буровые штанги сложены в специальной зоне площадью во много акров. По ночам вся территория освещалась безжалостным слепящим сине-белым светом дуговых ламп, ибо работы велись непрерывно, круглые сутки. По их завершении скважина должна была обойтись почти в триста тысяч американских долларов.

Шаса приподнял шляпу и вытер рукавом вспотевший лоб. Было очень жарко.

Они находились на краю пустыни Калахари, которую маленькие желтолицые бушмены называют «Великим Сухим Местом».

Низкие красные дюны, подобно вздыбившимся океанским волнам, перекатывались по бескрайней однообразной равнине до самого горизонта. Иссохшая земля кое-где поросла редкой серебристой травой. Во впадинах между дюнами торчали одинокие деревья, так называемые «верблюжьи колючки». Их листва была темно-зеленого цвета, а кора жесткой, как крокодиловая кожа. На ближайшем дереве обосновалось сообщество вьюрков-ткачей, построивших здесь общее гнездо. Сотни пар этих маленьких желто-коричневых птичек объединили свои усилия. В результате возникло бесформенное сооружение величиной со стог сена, по сравнению с которым высокое колючее дерево, поддерживающее его, казалось карликовым. В этом огромном гнезде каждая пара занимала отдельную ячейку, и все вместе заботились о том, чтобы поддерживать все сооружение в исправном порядке круглый год. Одно из таких гнезд возле Апингтона, на реке Оранжевой, использовалось сменяющими друг друга поколениями ткачей на протяжении более ста лет.

Весь этот обширный девственный район был почти необитаем. Компания «Кортни Минерал Эксплорейшн» владела здесь концессией в 150 тысяч акров, на которой и находилась эта буровая установка. Весь участок был огорожен и тщательно охранялся. Часовые стояли у каждого входа, у каждого уязвимого места в ограде, через которое можно было бы проникнуть внутрь. Никто, кроме служащих компании, не мог даже подозревать о существовании этого лагеря — ну, а если кто-то его и обнаружит… что ж, он найдет всего-навсего площадку для бурения еще одной геолого-разведывательной скважины.

Шаса взглянул на небо. На его высоком, ослепительно синем своде не было ни единого облачка. Эта часть Калахари являлась закрытой военной зоной, и любые полеты над ней гражданских и частных самолетов были запрещены. Здесь часто проводились учебные стрельбы артиллерийского и танкового училищ, которые базировались в Кимберли, всего в нескольких сотнях миль к югу отсюда.

И все же Шаса волновался. От дня «Икс» их отделяло всего семь дней. К выходным скважина должна быть готова. В субботу вечером из Пелиндабы выйдет тщательно охраняемая автоколонна, которая прибудет сюда в воскресенье в полдень. Она доставит бригаду ученых и саму бомбу.

В понедельник к вечеру бомба будет размещена в скважине. Накануне дня «Икс» из Кейптауна прилетят министр обороны и генерал Малан.

Он энергично встряхнул головой. «Все идет как по маслу», — заверил себя и поднялся по стальным ступенькам в передвижной диспетчерский пункт.

Главный инженер по бурению проработал в «Орионе» уже двенадцать лет. Он поднялся со своего местд и протянул Шасе широкую мозолистую ладонь.

— Как дела, Мяк?

— Бак гат, мистер Кортни! — Инженер употребил сочное африканское выражение, означающее полное удовлетворение. — Сегодня в девять утра мы прошли отметку в три тысячи метров.

Он указал на экран дисплея. На нем было графически изображено ответвление от ствола скважины, куда должен был быть помещен заряд.

— Не обращай на меня внимания. — Шаса пристроился рядом с инженером. — Занимайся своим делом, дружище.

Мик вновь сосредоточился на показаниях контрольных приборов.

Шаса закурил манильскую сигару и представил себе, как этот гибкий стальной червь прокладывает себе дорогу вниз, прямо под тем местом, где он сейчас сидит, спускаясь намного ниже уровня грунтовых вод и еще дальше, к самому краю кипящей магмы, где температура земных недр приближается к температуре раскаленной духовки.

В диспетчерской зазвонил телефон, но Шаса даже не слышал его, всецело поглощенный этой воображаемой картиной. Младший техник, поднявший трубку, вынужден был дважды окликнуть его.

— Мистер Кортни, вас к телефону.

— Спросите, кто это, — раздраженно рявкнул Шаса. — Пусть передаст то, что ему нужно.

— Это мистер Форстер, сэр.

— Какой еще мистер Форстер?

— Премьер-министр, сэр. Лично.

Шаса выхватил у него телефонную трубку. Его охватило внезапное тошнотворное предчувствие катастрофы.

— Да, оом Джон? — отозвался он.

— Шаса, в течение минувшего часа послы Великобритании, США и Франции все разом заявили ноты протеста от имени своих правительств.

— По какому поводу?

— Сегодня в девять утра американский спутник сфотографировал бурильную площадку. Мы по уши в дерьме. Они каким-то образом пронюхали про «Скайлайт» и теперь требуют, чтобы мы немедленно прекратили всякую подготовку к испытаниям. Когда ты сможешь вернуться в Кейптаун?

— Мой самолет стоит на взлетной полосе. Через четыре часа я буду у тебя в кабинете.

— Я созываю совещание кабинета министров в полном составе. Я хочу, чтобы ты вкратце проинформировал их.

— Я буду на месте.

Никогда еще Шаса не видел Джона Форстера таким встревоженным и рассерженным. Пожимая ему руку, он прорычал:

— Уже после того, как я тебе позвонил, русские потребовали срочного созыва Совета Безопасности ООН. Нам угрожают немедленными санкциями, если мы будем продолжать подготовку к испытаниям.

Шаса понял, что дело нешуточное; последствия могли быть весьма серьезными.

— Американцы и англичане предупредили нас, что не намерены использовать свое право вето в случае, если мы не откажемся от испытаний.

— Я надеюсь, господин премьер-министр, вы ничего не признали?

— Разумеется, нет, — рявкнул Форстер. — Но они настаивают на проведении международной инспекции буровой площадки. У них есть аэрофотоснимки — и к тому же им известно наше кодовое название «Скайлайт».

— Им известно кодовое название проекта? — Шаса растерянно уставился на него, и Форстер тяжело кивнул.

— Да, старина, известно.

— Вы понимаете, что это значит, господин премьер-министр? Это значит, что у нас есть предатель — причем на самом высоком уровне. На самом высоком.

* * *

На сессии Генеральной Ассамблеи ООН представители Третьего Мира и Движения неприсоединения один за другим выходили на трибуну, чтобы гневно заклеймить и осудить Южную Африку за ее попытку присоединиться к клубу ядерных держав. Приговор был вынесен незамедлительно, как только было выдвинуто обвинение. За прошедшие год-два Индия и Китай тоже испытали свое ядерное оружие, но воспринято это было совсем по-иному. Теперь же, несмотря на все заверения южноафриканского премьера, что никаких испытаний не планировалось, послы Великобритании и США настояли на том, чтобы лично осмотреть предполагаемый полигон. Их доставили в Калахари на вертолете «Пума» военно-воздушных сил. Разумеется, к их прибытию от буровой установки и прочего оборудования и техники на площадке не осталось и следа. Они обнаружили только одинокую скважину, накрытую новенькой бетонной плитой, и истоптанную, изрезанную колесами и гусеницами землю вокруг нее.

— С какой целью производилось бурение? — уже в который раз спросил Шасу британский посол. Сэр Перси был его старинным приятелем; он часто обедал у него в Велтевредене и охотился на «Фонтане Дракона».

— Разведка нефтяных месторождений, — не моргнув глазом ответил Шаса; посол иронически поднял бровь и воздержался от дальнейших замечаний. Тем не менее через три дня Великобритания наложила вето на резолюцию Совета Безопасности, предусматривающую введение санкций против ЮАР, и буря понемногу начала утихать.

Аарон Фридман позвонил Изабелле и сообщил, что он должен немедленно вернуться в Израиль. Он хотел, чтобы она поехала с ним. Однако умолчал о том, что Соединенные Штаты оказали мощнейшее давление на правительство Израиля, чтобы оно отозвало его в Иерусалим.

— Ты такое чудо, Аарон, — сообщила она ему, — и я с радостью приняла бы твое предложение, но, видишь ли, у тебя своя жизнь, а у меня своя. Возможно, когда-нибудь мы еще увидимся.

— Я никогда не забуду тебя, Белла.

Южноафриканская служба государственной безопасности устроила «охоту на ведьм» в поисках неведомого предателя, которая тянулась долгие месяцы без сколь-нибудь ощутимых результатов. В конце концов было решено, что ответственность за утечку информации лежит на ком-то из четырех израильских ученых, к тому времени уже покинувших страну.

Когда Шаса прочел секретный доклад комиссии по расследованию, он с некоторым замешательством узнал о том, что его любимая дочь расписалась в книге посетителей пелиндабского институтского городка и, судя по всему, провела в гостях у досточтимого профессора всю ночь.

— Ну, ты, надеюсь, не считал ее девственницей? — осведомилась Сантэн, когда он поделился с ней этими сведениями. — Не так ли?

— Пожалуй, нет, — согласился Шаса. — Но все равно не очень то и приятно, когда тебя тыкают носом в подобную историю.

— А тебя никто в эту историю носом и не тыкает, — возразила она. — И вообще, Белла на этот раз проявила совершенно нетипичное для себя благоразумие.

— И все же хорошо, что он уехал.

— А ведь это мог быть очень неплохой вариант, — поддразнила его Сантэн, и он даже опешил.

— Господи боже мой, да ведь он ей в отцы годится.

— Между прочим, Белле уже тридцать, — напомнила ему Сантэн. — Она уже почти что старая дева.

— Неужели? — Шаса озадаченно почесал в затылке. — Надо же, как быстро летят годы.

— Нам нужно серьезно подумать о том, чтобы подыскать ей мужа.

— Ну, такие дела в спешке не делаются. — По правде говоря, Шасе не очень-то улыбалась перспектива расставания с дочерью. Жизнь вполне устраивала его такой, как она есть.

* * *

Награда Изабеллы не заставила себя долго ждать. Через несколько месяцев ей было обещано свидание с Никки и даны указания подготовиться к двухнедельной отлучке из страны.

— Две недели! — восторгалась она. — С моим мальчиком! Слава Богу, наконец-то дело пошло на лад.

Эйфория, овладевшая ею, помогла хоть как-то заглушить терзавшее ее чувство вины, которое не покидало ее ни на минуту с того дня, как скандал вокруг «Скайлайта» выплеснулся в эфир и на страницы газет всего мира. Она пыталась успокоить свою совесть, уверяя себя в том, что помогла предотвратить эскалацию ядерной угрозы и что ее предательство в конечном итоге обернется благом для человечества в целом.

Само собой разумеется, обсуждая эту темусо своими близкими или с коллегами-сенаторами в кулуарах парламента, она всячески демонстрировала патриотическое возмущение и негодование, но по ночам горькая правда лишала ее покоя и сна. И эта правда заключалась в том, что она предательница — и карой ей могла быть только смерть.

Она сообщила бабушке и Шасе, что едет в Цюрих, чтобы повидаться с Харриет Бошан. Они решили недельки две попутешествовать по Швейцарии, переезжая с курорта на курорт, побывать всюду, где есть хороший снег, поесть «фондю» и испробовать все самые знаменитые горнолыжные трассы.

— Так что не ждите от меня никаких известий, пока я не вернусь, — предупредила их она.

— А денег тебе хватит, Белла? — поинтересовался Шаса.

— Очень глупый вопрос. — Она чмокнула его в щеку. — Разве не ты основал мой трастовый фонд — да к тому же каждый месяц платишь мне совершенно несуразную зарплату, вдвое больше той, что я получаю в сенате?

— Все равно на всякий случай я дам тебе письмо к кому-нибудь из «Креди Сюисс» в Лозанне, вдруг тебе понадобятся деньги.

— Очень мило с твоей стороны, но мне уже не шестнадцать лет.

— Иногда я об этом очень жалею, радость моя.

Изабелла села на рейс авиакомпании «Свисэйр» до Цюриха, но сошла с самолета в Найроби. Остановилась в отеле «Норфолк» и на следующее утро позвонила в Велтевреден бабушке, делая вид, будто говорит из Цюриха.

— Ну что ж, развлекайся и не забудь подцепить какого-нибудь симпатичного миллионера, — проинструктировала ее бабушка.

— Для тебя или для меня, бабушка?

— Ладно-ладно, мисс, когда-нибудь довыступаешься.

В соответствии с полученными указаниями Изабелла долетела рейсом «Эйр Кения» до столицы Замбии Лусаки и села на автобус, доставивший ее из аэропорта в отель «Риджуэй». Там ей был зарезервирован однокомнатный номер. На этом инструкции заканчивались.

До обеда еще оставалось время, и она расположилась на террасе у бассейна и заказала джин с тоником. Через несколько минут высокий, приятной наружности негр, сидевший у стойки бара, встал со своего места и неторопливой походкой направился к ее столику.

— Красная Роза, — произнес он.

— Присаживайтесь, — кивнула она, почувствовав, как сердце ее учащенно забилось, а ладони вдруг повлажнели.

— Меня зовут Пол. — Она предложила ему выпить, но он отказался. — Я не задержу вас дольше, чем необходимо. Пожалуйста, будьте готовы к отъезду завтра в девять часов утра. Я встречу вас с машиной у парадного входа в отель.

— Куда меня повезут?

— Не знаю, — сказал он, вставая из-за стола. — И вам не следует задавать такие вопросы.

Ровно в девять, как и было приказано, она уже ждала его у подъезда. Он отвез ее на стареньком «фольксвагене» обратно в аэропорт, но не остановился у пассажирского аэровокзала, а проехал дальше, к воротам закрытой военной зоны.

На бетонированной площадке перед ангаром, залитой ярким солнцем, стояли остатки замбийской эскадрильи истребителей «МиГ». Только за последний месяц разбилось четыре самолета. Замбийские пилоты, прошедшие весьма поверхностную подготовку в Восточной Германии, никак не могли приспособиться к многочисленным сложностям сверхзвуковых полетов. К тому же эти «МиГи» почти двадцать лет состояли на вооружении в Восточной Европе, прежде чем были проданы Замбии. Экономика Замбии, полностью зависящая от экспорта меди, оказалась в тяжелом положении из-за падения мировых цен на этот металл; к этому добавились последствия двух десятилетий крайне неумелого хозяйствования. В результате были урезаны расходы на техническое обеспечение эскадрильи истребителей, и они получили очень подходящее прозвище «Летающие бомбы».

Позади истребителей пристроился огромный самолет без опознавательных знаков с четырьмя турбовинтовыми двигателями; его хвост был выше двухэтажного дома. Изабелла впервые видела такого монстра; это был ильюшинский «Ил-76» с натовским условным наименованием «Кандид». «Ил-76» являлся основным тяжелым военно-транспортным самолетом советской авиации.

Пол, ее сопровождающий, переговорил с охранниками у ворот и показал им какую-то бумагу, извлеченную из портфеля. Начальник охраны внимательно изучил ее и зашел в будку. Там он связался по телефону с начальством и только после этого вернул Полу его бумагу, открыл ворота и отдал им честь, когда они проезжали мимо него.

У огромного «Кандида» стояли двое пилотов в летных комбинезонах, наблюдая за его заправкой. Пол припарковал «фольксваген» у главного ангара и зашагал через всю площадку к самолету. Он обменялся несколькими словами с одним из пилотов и подал знак Изабелле следовать за ним. Они смотрели, как она медленно идет в их сторону, сгибаясь под тяжестью своего чемодана, но ни один из них не изъявил желания ей помочь.

— Вы полетите на этом самолете, — сообщил ей Пол.

— А мой багаж? — спросила она; старший пилот пожал плечами и с жутким акцентом произнес:

— Оставить здесь. Моя возьмет. Иди.

Изабелла оглянулась, но Пол уже был на полпути к своему «фольксвагену». Ей ничего не оставалось, как последовать за пилотом по грузовому трапу в чрево «Кандида».

Грузовой отсек был набит до отказа. Кругом громоздились деревянные ящики, накрытые тяжелыми нейлоновыми сетями. Их были буквально сотни, всевозможных размеров. На большинстве из них черной краской были начертаны цифры и буквы на кириллице. Пилот провел ее по боковому проходу через похожий на огромную пещеру отсек, а затем вверх по лестнице в кабину экипажа.

— Садись. — Он указал на одно из откидных сидений у задней части кабины.

Через час «Кандид» без прохождения каких-либо формальностей поднялся в воздух.

С ее места у задней стенки кабины была хорошо видна приборная доска, чуть возвышавшаяся над плечом пилота. «Кандид» поднялся до крейсерской высоты в тридцать футов и лег на курс 300 градусов по азимуту. Изабелла украдкой бросила взгляд на свои часы. Она хотела знать, как долго они будут лететь в северо-западном направлении. Мысленно нарисовала себе карту континента. Правда, не могла определить скорость самолета, но стрелка дрожала где-то около отметки в 475 узлов.

Прошел час с начала полета; она догадалась, что они уже пересекли границу между Замбией и Анголой, и по спине у нее пробежал холодок. Ангола явно не была тем местом, которое она выбрала бы для приятного время препровождения. Недавно ее назначили в сенатскую комиссию по африканским делам, и она присутствовала на всех заседаниях, посвященных Анголе. Ей также довелось читать секретные материалы об этой стране, добытые военной разведкой.

Она посмотрела вниз, на причудливую мозаику саванн, гор и джунглей, медленно проплывавших под крылом «Кандида», и попыталась вспомнить вплоть до мельчайших деталей все, что она читала об этой неспокойной земле.

Долгие годы Ангола была настоящей жемчужиной Португальской империи и после Южной Африки богатейшей и прекраснейшей страной на Африканском континенте.

Эта тысячемильная полоса западноафриканского атлантического побережья богата морскими запасами. Огромные косяки океанических рыб бродят вблизи естественных гаваней. Бурение, недавно проведенное американскими компаниями в прибрежной зоне, выявило колоссальные запасы нефти и природного газа. А в глубине страны раскинулись плодородные равнины, великолепные леса с изобилием твердой древесины, зеленые плоскогорья, где брало свое начало множество больших рек. Вода в Африке не менее ценный дар природы, чем нефть. Помимо нефти в Анголе добывают золото, алмазы и железную руду. Ее климат умерен и мягок.

И вот, невзирая на все это кажущееся процветание, Анголу вот уже целое десятилетие раздирала свирепая и ожесточенная гражданская война. Туземные африканские племена вели упорную борьбу, пытаясь свергнуть пятисотлетнее колониальное иго Лиссабона.

Эта освободительная борьба не способствовала их объединению. Напротив, многие армии под обычными для Африки громкими воинственными названиями сражались не только с португальцами, но и друг с другом. В их числе были МПЛА, «Народное движение за освобождение Анголы»; ФНЛА, «Национальный фронт освобождения Анголы»; УНИТА, «Национальный Союз за полную независимость Анголы» и куча других вооруженных группировок и партизанских движений.

Португальцы упрямо держались за свою колонию. Десятки тысяч молодых португальских призывников год за годом отправлялись в Африку; многие из них оставались там навсегда, сраженные пулями, осколками мин, тропическими болезнями вдали от родной земли. Затем в самой метрополии внезапно произошел левый государственный переворот, к власти в Португалии пришла военная хунта, которая вскоре заявила, что намерена предоставить Анголе независимость и провести всенародные выборы с целью избрания нового правительства страны и принятия конституции.

Теперь же, когда до предполагаемых выборов оставались считанные месяцы, война в этой стране бушевала с еще большей силой, чем во времена португальского господства; многочисленные местные группировки рвались к вожделенной власти, великие державы и правящие режимы соседних африканских государств поддерживали своих ставленников, в то время как сами племенные и прочие вожди были всецело поглощены кровавой оргией интриг, убийств, пыток, стремясь еще больше устрашить население, и так донельзя запуганное за годы непрекращающейся войны. Вчитываясь в скупые строки разведывательных донесений, Изабелла чувствовала, что, в сущности, никто толком не знает даже о том, что происходит в Луанде, столице страны, не говоря уж о бескрайних джунглях и отдаленных горных районах.

Адмирал Роза Кутиньо, по прозвищу «Красный адмирал», назначенный генерал-губернатором Анголы после переворота, совершенного португальскими военными, судя по всему, отдавал предпочтение Агостиньо Нето и его «очищенной» МПЛА. Процесс очищения заключался в последовательном истреблении всех оппозиционных фракций внутри движения. Как правило, это происходило путем постепенного стягивания деревянного обруча вокруг голов оппозиционеров до тех пор, пока череп не раскалывался на куски.

Американское ЦРУ, по своему обыкновению слабо ориентирующееся в обстановке, похоже, поддерживало ФНЛА, самую слабую, самую племенную и самую коррумпированную организацию из всех основных ангольских группировок, потихоньку предоставляя ей скудную финансовую помощь, которую американский сенат наверняка бы не одобрил, если бы был в курсе. Китайцы, в свою очередь, тоже делали ставку на ФНЛА, так же, как и Северная Корея.

* * *

Кортеж черных «Чаек» пересек крепостной мост и въехал на территорию Кремля через ворота, расположенные под Боровицкой башней.

В переднем лимузине находились два кубинских генерала. Один из них, Сенен Казас Рекверион, был начальником генерального штаба кубинской армии; с ним был его заместитель по снабжению. Генерал-полковник Рамон Мачадо ехал во второй машине вместе с президентом Фиделем Кастро, исполняя обязанности гостеприимного хозяина и переводчика главы дружественного государства.

Рамон получил это повышение через несколько недель после своего возвращения из Эфиопии, где ему удалось организовать отречение императора Хайле Селассие, ликвидацию монархии и официальное провозглашение эфиопским дергом марксистского социалистического государства.

Теперь он стал вторым по молодости генералом во всей советской военной иерархии; в КГБ же он был намного моложе всех. Его непосредственному начальнику было пятьдесят три года. Джо Сисеро получил генеральский чин перед самым уходом в отставку. Стремительное продвижение Мачадо по служебной лестнице было тем более необычным, что он, по сути, был иностранцем, а советское гражданство получил всего восемь лет назад.

Эфиопия стала для Рамона настоящим триумфом. Под его руководством первый этап революции успешно завершился безо всякого видимого советского присутствия в этой стране, и, что еще важнее, вся операция обошлась в какие-то жалкие несколько миллионов рублей.

За этим сразу же последовал тайный, но столь же успешный визит в Анголу. В Луанде Рамон встретился с «Красным адмиралом», Розой Кутиньо. Кутиньо был членом Португальской компартии. Генерал-губернатором Анголы его назначила левая военная хунта, пришедшая к власти в Португалии. В его обязанности входила организация всенародных выборов нового правительства, которое могло бы повести эту бывшую португальскую колонию по пути независимого развития. Однако при личной встрече Рамон быстро убедился, что нашел в генерал-губернаторе Анголы своего политического единомышленника.

— Мы ни в коем случае не должны допустить всенародных выборов, — заявил он Рамону. — Если они состоятся, то первым президентом Анголы неминуемо станет Джонас Савимби, хотя бы потому, что его племя овимбунду самое многочисленное в стране.

— Да, этого нельзя допустить, — согласился Рамон. Ему не понадобилось развить свою мысль. Несомненно, Джонас Савимби был самым отважным и удачливым партизанским вождем во всей Анголе. Под его командованием бойцы УНИТА умело и с исключительным упорством сражались с португальцами в течение целого десятилетия. Он был умен, образован и решителен. Хотя он никогда открыто не заявлял о своих политических симпатиях, определенно не был марксистом, возможно, даже и социалистом, так что его приход к власти был бы связан с чрезмерным риском для советских интересов в Анголе.

— Единственно возможным выходом, — продолжал Рамон, — было бы объявить, что при царящем в стране хаосе проведение выборов в настоящее время нецелесообразно. Затем вы могли бы заявить, что лучшим решением в сложившейся ситуации будет признание МПЛА в качестве единственной силы, способной управлять страной, и убедить Лиссабон как можно скорее передать всю полноту власти МПЛА и Агостиньо Нето.

Нето был советским избранником. Он был коварен, слаб, жесток и легко поддавался влиянию. Его можно было контролировать, в отличие от Савимби.

— Согласен, — кивнул Кутиньо. — Но в этом случае я могу рассчитывать на полную поддержку России и Кубы?

— А если я гарантирую вам эту поддержку, вы сможете предоставить в наше распоряжение стратегические военные базы и аэродромы, чтобы мы могли оперативно перебросить в страну войска и боеприпасы? — парировал Рамон.

— В этом вы можете на меня положиться. — «Красный адмирал» протянул ему руку через стол, и Рамон пожал ее, чувствуя себя триумфатором.

В самое ближайшее время он вовлечет в сферу советского влияния сразу две страны. Без сомнения, никому еще не удавалось добиться столь впечатляющих успехов на Африканском континенте.

— Я прямо отсюда лечу в Гавану, — заверил он Кутиньо. — Полагаю, что переговоры на самом высшем уровне между Кубой и Москвой начнутся буквально со дня на день. Так что к концу месяца я дам вам исчерпывающий ответ.

Кутиньо встал, чтобы проводить его.

— Вы необыкновенный человек, товарищ генерал-полковник. Я счастлив, что мне представилась редкая возможность поработать с человеком, который настолько ясно видит суть проблемы и к тому же готов со смелостью и хладнокровием хирурга отсечь все то, что мешает ее решению.

И вот теперь Рамон сидел на заднем сидении «Чайки» рядом с президентом Кубы Фиделем Кастро, и они вместе въезжали в главную цитадель мирового социализма. Кортеж быстро катил следом за эскортом мотоциклистов по широкой булыжной мостовой. Они миновали знаменитую Оружейную палату, огромную сокровищницу Российской империи, где все еще хранились несметные богатства русских царей, дары, преподнесенные им чужеземными послами, и царские регалии — от короны Ивана Грозного до усыпанных жемчугом тронных одежд Екатерины Великой.

У входа в музей толпились иностранные туристы; они проводили взглядом автоколонну, и на их лицах выразилось крайнее любопытство, когда во второй машине они узнали огромную фигуру и бороду Кастро.

Они мчались дальше, и слева от них открылась большая площадь, окруженная тремя величественными соборами — Архангельским, Благовещенским и Успенским. Их огромные башни, и золотые купола, увенчанные шпилями, были залиты мягким весенним солнцем. Кругом цвели сады, наполняя воздух восхитительным ароматом. Они свернули на площадь, проехали мимо дворца Президиума Верховного Совета СССР и остановились у парадного подъезда здания Совета Министров.

Их приветствовал почетный караул и с десяток видных политических и военных деятелей Замминистра Алексей Юденич церемониально обнял Кастро и повел его внутрь здания Совета Министров. Они вошли в Зеркальный зал, Кастро занял место во главе длинного стола и начал свою речь.

Он говорил просто и понятно, делая паузу после каждого предложения, чтобы облегчить задачу русскому переводчику. Даже Рамон, его старый и близкий соратник, был поражен тем, насколько точно он оценивал общую ситуацию в Африке и как трезво анализировал открывающиеся возможности и препятствия, которые предстояло преодолеть. Видно было, что он усвоил каждое слово из информации, предоставленной ему Рамоном.

— Западная Европа разобщена и мягкотела. В военном отношении НАТО полностью зависит от Америки. Они совершенно неспособны предпринять хоть сколько-нибудь организованные действия в ответ на наш решительный выход на ангольскую сцену. Их даже не стоит брать в расчет.

— А как насчет Америки? — спокойно спросил Юденич.

— Америка все еще не оправилась от унизительного поражения во Вьетнаме. Их сенат никогда не позволит отправить американские войска в Африку. Американцы подверглись хорошей порке. И они все еще скулят, поджав хвосты. Так что единственное, что они могут нам противопоставить, так это какую-нибудь чужую армию, которая согласится драться вместо них.

— Например, южноафриканскую, — вставил Юденич.

— Вот именно. Южная Африка имеет самую сильную армию на континенте. Киссинджер может договориться с ее правительством об отправке южноафриканских войск в Анголу.

— Но сможем ли мы противостоять юаровцам? Их коммуникации на десять тысяч миль короче наших, а войска считаются лучшими специалистами по ведению боевых действий в буше во всей Африке. Если их к тому же будет снаряжать и снабжать Америка…

— До боевых действий дело не дойдет, — уверенно заявил Кастро. — Как только южноафриканцы пересекут границу, Америка и ЮАР будут немедленно побеждены, причем не советской или кубинской военной мощью, а той политикой апартеида, что проводится самим правительством белого меньшинства.

— Поясните, что вы имеете в виду, товарищ Кастро, — попросил Юденич.

— На Западе в среде американских либералов и европейских борцов против апартеида существует столь горячее желание покончить с расистским режимом в Южной Африке, что ради этого они готовы на любые жертвы. И они предпочтут скорее пожертвовать Анголой, чем позволить южноафриканцам ее защищать. В тот момент, когда первый южноафриканский солдат перейдет границу, война будет нами выиграна. Демократическая партия США и европейские поборники так называемой демократии поднимут такой шум, что юаровцы просто не решатся вступить в бой.

Перед лицом всеобщего осуждения, столкнувшись с истерической реакцией мирового сообщества, они вынуждены будут отступить. И эта не удавшаяся интервенция решит исход всего дела в нашу пользу. Если Южная Африка зароет топор войны, ни один из западных политиков не посмеет вырыть его снова. Ангола будет нашей.

Все согласно закивали. Все, как один, генералы и министры. В который уже раз Кастро поразил Рамона своим ораторским искусством и умением убеждать окружающих. Именно по этой причине Рамон настоял на том, чтобы он лично прибыл в Москву для переговоров. Никто из приближенных Кастро не смог бы так умело повернуть этот вопрос, как только что сделал он сам. Его коварный и циничный план как нельзя лучше соответствовал менталитету советских руководителей.

«И этот человек называет меня Золотым Лисом, — усмехнулся про себя Рамон. — Да он сам король всех лис».

Однако Кастро еще не окончил свою речь. Главный козырь он приберег напоследок. Он ласково улыбнулся присутствующим, поглаживая свою густую кучерявую бороду.

— Да, Ангола будет нашей, но это только начало. После Анголы наступит очередь самой Южной Африки.

Все сидящие за длинным столом дружно подались вперед; глаза их загорелись, как у стаи волков, почуявших запах крови.

— Как только Ангола перейдет под наш контроль, мы окружим Южную Африку сплошным кольцом военных баз вдоль самых ее границ, откуда чернокожие борцы за свободу смогут безнаказанно наносить удар за ударом. Южная Африка — это главная сокровищница и экономический локомотив всей Африки. Когда она окажется в наших руках, весь континент будет в нашей власти.

Он уперся в стол своими огромными ладонями, нависая над ними, как скала.

— Я готов предоставить в ваше распоряжение столько войск, сколько понадобится для реализации этого плана, хоть сто тысяч человек. Если вы дадите оружие, снаряжение и транспорт, этот созревший плод сам упадет нам в руки. Ну что, товарищи, за дело? Объединим наши усилия и смело, твердым шагом пойдем к заветной цели!

* * *

Всего месяц спустя группа португальских офицеров, верных «Красному адмиралу» Кутиньо, передала стратегическую военно-воздушную базу в Сауримо в распоряжение полковника Анхела Ботелло, начальника службы тыла кубинской авиации. Сауримо был расположен в глубине страны, в пятистах милях от столицы Анголы, Луанды, и, стало быть, в какой-то степени застрахован от наблюдения со стороны ЦРУ и других западных разведок.

Через двадцать четыре часа в Сауримо приземлился первый транспортный «Кандид». На его борту было большое количество военного снаряжения и пятьдесят кубинских «советников». Этим же самолетом прибыл и советский военный наблюдатель, генерал-полковник Рамон Мачадо.

Для Рамона настали утомительные, но захватывающие дни. Слава о нем стремительно распространилась по всему необъятному материку; его прозвище было у всех на устах. Кубинские солдаты привезли его с собой из Гаваны.

«Эль Зорро, — шептали в разных странах и на разных языках, — у нас объявился Эль Зорро. Значит, скоро начнется».

Как и подобает лису, он находился в непрерывном движении. Редко доводилось ему проводить две ночи подряд в одной постели. А часто и постели-то не было, только земляной пол тростниковой хижины, неудобное кресло маленького самолета или грязная деревянная палуба пароходика, прокладывающего себе дорогу среди болот и песчаных отмелей какой-нибудь затерявшейся в джунглях африканской реки.

Эль Хефе, как всегда, оказался прав. Наращивание кубинского военного присутствия в Анголе не вызвало сколь-либо согласованной реакции Запада. Генералу Кутиньо удалось отвести несколько робких запросов по этому поводу, а западным журналистам был надежно перекрыт доступ в те места, где они могли раздобыть убедительные доказательства происходящего. Оружие и войска доставлялись самолетами на базу в Сауримо или же прибывали морем в Конго, в Браззавиль, а оттуда на небольших самолетах и речных катерах переправлялись в лагеря МПЛА, укрывшиеся в густом буше.

Операция в Анголе была лишь одной из многих, которыми Рамон занимался одновременно. На его попечении были еще Эфиопия и Мозамбик, не говоря уже о его обширной агентурной сети; кроме того, в его обязанности по-прежнему входила координация действий южноафриканских борцов за свободу. Ангола являла собою прекрасную новую базу для многочисленных освободительных движений. Здесь Рамон организовал учебные центры как для СВАПО, «Народной организации Юго-Западной Африки», так и для АНК, «Африканского национального конгресса».

Штаб-квартиры этих двух организаций находились в разных районах страны. СВАПО базировалось на юге, откуда ее бойцы могли свободно переходить границу с Намибией и где проживали их собственные племена, овахимбо и овамбо.

Однако Рамон по-прежнему придавал особое значение связям с АНК. Он ни на минуту не забывал о том, что Южная Африка является ключом ко всему континенту, а освободительную борьбу в Южной Африке возглавлял именно АНК. Начальником тыла АНК в Анголе был назначен его старый знакомый еще по Лондону, Рейли Табака. Вдвоем они подобрали подходящее место для главной базы АНК на севере Анголы.

Они вместе налетали сотни часов на «антоновском» военном биплане. Прочесали всю северную прибрежную провинцию Кунго, прежде чем нашли как раз то, что им нужно.

Это была маленькая рыбацкая деревушка на берегу лагуны в устье реки Чикамбы. Лагуна сообщалась с Атлантическим океаном, и во время прилива в нее могли заходить суда водоизмещением в двести тонн или около того, а оттуда они попадали прямо в фарватер реки. К тому же в нескольких милях вверх по течению находились обширные крестьянские поля. Хотя за десятилетие жестокой гражданской войны они пришли в запустение на этой ровной, очищенной от леса земле можно было без особого труда оборудовать взлетно-посадочную полосу. Сама деревня также была покинута жителями во время войны, и во всей округе не осталось местного населения, которое, в противном случае, пришлось бы эвакуировать либо уничтожить.

Тем не менее главное достоинство этого места все же заключалось в его удаленности от южноафриканских границ и военных баз. Юаровцы были грозными противниками. Подобно израильтянам, они никогда не останавливались перед нарушением международно признанных границ во время преследования партизанских отрядов. Чикамба же была вне пределов досягаемости южноафриканских вертолетов «Алуэт», а тысячи километров гористой местности, заросшей непролазными джунглями, надежно защищали ее от любых наземных карательных экспедиций со стороны буров. Новая база получила название «Терцио».

Вскоре Рейли Табака привез на базу «Терцио» первую группу из пятисот добровольцев АНК на рыболовном траулере, реквизированном адмиралом Кутиньо в Луанде у португальского консервного завода.

Они немедленно приступили к сооружению взлетно-посадочной полосы и тренировочного лагеря. Когда Рамон спустя десять дней прилетел на базу, полоса уже была очищена, выровнена и ее покрывали красной глиной вперемешку с гравием; такое покрытие, затвердев, становилось прочным, как бетон, и с него можно было взлететь в любую погоду.

Вторично осмотрев местность, Рамон пришел в полный восторг от ее удаленности и безопасности и решил соорудить отдельный лагерь над песчаным пляжем возле устья реки.

По его замыслу, здесь должен был расположиться его личный штаб. Он уже давно мечтал о надежной базе, оборудованной всеми средствами связи, где можно было бы тайно готовить агентуру КГБ, спокойно планировать секретные операции, а также допрашивать и ликвидировать пленных, не опасаясь, что их обнаружат или кто-то сможет ему помешать.

Он распорядился, чтобы Рейли Табака и его люди уделили его личному лагерю у пляжа первоочередное внимание. В свой следующий визит он обнаружил, что участок уже огражден, защитные сооружения воздвигнуты, а работы по строительству помещения для допросов и офицерских казарм идут полным ходом.

Вернувшись в Гавану, он заказал нужное ему радиоэлектронное оборудование и первым же транспортным самолетом переправил его на базу «Терцио».

* * *

Во время своих частых визитов в Гавану и Москву Рамон внимательно следил за тем, как продвигаются десятки курируемых им операций в разных концах Африканского континента, и особенно за ходом его личной операции, связанной с деятельностью Красной Розы.

Теперь, оглядываясь назад, на годы ее вербовки в Лондоне и Испании, он понял, что в свое время явно недооценил ее возможности; раньше он и представить себе не мог, насколько незаменимой станет для него Красная Роза.

С тех пор как она стала сенатором южноафриканского парламента, она приняла участие в работе пяти сенатских комитетов. И каждый раз от нее поступали совершенно уникальные материалы в виде отчетов и рекомендаций по всем вопросам, которыми занимались эти комитеты и комиссии.

Затем, в феврале 1975 года, ее включили в состав сенатского консультативного Совета по африканским делам. И именно через нее Рамон получил самые последние сведения о том, что президент Форд и Генри Киссинджер через каналы ЦРУ дали понять Претории, что не будут возражать против военной операции южноафриканских войск на юге Анголы. Также от Красной Розы он узнал, что ЦРУ обещало Южной Африке дипломатическую и военную поддержку в случае, если ее войска двинутся на Луанду.

Предупредив свое начальство на Лубянке, Рамон вылетел в Гавану, чтобы посоветоваться с Кастро.

— Ты, как всегда, оказался прав, Эль Хефе, — восхищенно сообщил он ему. — Янки и в самом деле поручили бурам сделать за себя всю грязную работу.

— Подождем, пока они сами засунут голову в петлю, — улыбнулся Кастро. — Я хочу, чтобы ты немедленно вернулся в Анголу. Передай мой личный приказ: пусть наши войска отойдут в глубь страны и займут оборонительный рубеж вдоль рек к югу от столицы. Дадим им возможность немного прогуляться, прежде чем мы подергаем дядюшку Сэма за бороду и дадим бурам хорошего пинка под зад.

В октябре южноафриканские моторизованные части перешли реку Кунене и на своих быстроходных бронемашинах «Панхард» совершили впечатляющий марш-бросок на север. В считанные дни они оказались всего в ста пятидесяти милях от столицы Анголы. Эти части были укомплектованы великолепно подготовленными и обученными молодыми бойцами, ими руководили опытные командиры, их боевой дух был очень высок, но они не располагали понтонными средствами для форсирования водных преград и противотанковой артиллерией для борьбы с тяжелой бронетехникой.

Когда они дошли до реки, Рамон известил Гавану.

— А вот теперь, — мрачно заявил Кастро, — мы потянем за веревочку, настало время танков.

Советские «Т-54» и штурмовые вертолеты задержали южноафриканские войска на рубеже рек южнее Луанды. Рамон подбросил информацию о военном присутствии ЮАР в Анголе западным средствам массовой информации, и тут же, как и предвидел Кастро, разразился грандиозный дипломатический скандал.

Нигерия, вторая по своему экономическому потенциалу страна на континенте, на сто восемьдесят градусов изменила свою политику сразу же после того, как советская и кубинская разведки сообщили миру о южноафриканском присутствии в Анголе. Она отказала в поддержке УНИТА и ее лидеру Савимби и официально признала просоветское правительство МПЛА. Более того, чтобы лишний раз подчеркнуть эту позицию, Нигерия предоставила режиму Агостиньо Нето в Луанде безвозмездную помощь в размере тридцати миллионов долларов.

А в американском сенате Дик Кларк, сенатор-демократ от штата Айова, заявил о твердом намерении добиваться того, чтобы южноафриканский экспедиционный корпус в Анголе был полностью изолирован и лишен какой бы то ни было поддержки. Он обвинил ЦРУ в незаконном сотрудничестве с Южной Африкой, и Киссинджеру вместе с ЦРУ пришлось приложить немало усилий, чтобы замять это дело. Члены Объединенного комитета начальников штабов пригрозили коллективной отставкой в случае, если американская помощь ЮАР не будет немедленно прекращена. В декабре сенат единодушно принял поправку Кларка, запрещающую всякую военную помощь ангольским антиправительственным группировкам. План Кастро сработал на все сто процентов.

Итак, еще одна африканская страна, связанная по рукам и ногам, вовлечена в орбиту советской империи, и миллионы коренных жителей Анголы обречены на еще одно десятилетие кровавой гражданской войны.

А в Москве генерал-полковник Рамон Мачадо был удостоен высшей правительственной награды, ордена Ленина, который прикрепил к его груди лично Генеральный Секретарь ЦК КПСС Брежнев.

Сразу же после этого Рамон отбыл в Эфиопию. «Ползучая» революция в этой стране приблизилась к своей решающей стадии.

* * *

Когда «Ил» начал заходить на посадку над Аддис-Абебой, Рамон, сидевший в кабине самолета рядом с советским пилотом, смог без помех рассмотреть дикую горную страну, раскинувшуюся под ним, насколько хватало глаз.

В течение веков деревья, росшие вокруг столицы, спиливались на дрова, так что окружавшие ее холмы были голы и пустынны. Вдали, в голубой дымке, высились причудливые плосковерхие горы, известные под названием Амбас, очень типичные для этого таинственного уголка Восточной Африки, лежащего в основании Великого Африканского Рога. Отвесные склоны Амбас высотой в тысячи футов обрывались в скалистые ущелья, на дне которых бурлили стремительные горные потоки, с каждым годом все глубже вгрызаясь в красную каменистую почву.

Это была необычайно древняя страна, куда еще египетские фараоны посылали свои войска за рабами, слоновой костью и другими экзотическими сокровищами.

Сами эфиопы были чрезвычайно гордым и воинственным народом; большинство из них исповедовало христианство, но принадлежало к так называемой Коптской церкви, старинной ветви католицизма, возникшей когда-то в египетской Александрии.

С 1930 года страной правил Негус Негуста, Великий Император Хайле Селассие. Он был последним в истории абсолютным монархом, управлявшим государством своими указами. Дерг, государственный совет, составленный из вельмож, больших военачальников и вождей племен, лишь чисто формально ратифицировал эти указы. Его власть была настолько всеобъемлюща, что он лично вникал во все без исключения вопросы управления страной — от самых судьбоносных до назначения рядовых провинциальных чиновников.

И в то же время, несмотря на неограниченную власть и феодальный характер возглавляемого им режима, он был просвещенным и великодушным диктатором, пользовавшимся искренней любовью простого народа за необыкновенно добродетельный, чуть ли не до святости, образ жизни и абсолютную честность. Внешне это был невысокий хрупкий человек с маленькими, по-женски изящными ногами и руками и тонкими чертами лица.

В личной жизни он был аскетичен и воздержан. За исключением важных государственных мероприятий, он всегда очень просто одевался и был непритязателен и умерен в еде. В отличие от прочих африканских правителей он не обладал огромным личным состоянием. Его главной, а возможно, и единственной заботой, было благополучие его подданных.

Все сорок пять лет, прошедшие со дня его коронации, он со спокойной мудростью и верностью долгу вел Эфиопию через тяжелые и бурные времена, через годы смут, восстаний и чужеземных нашествий.

Всего через пять лет после его воцарения в его горное королевство вторглись генералы Муссолини, и он был вынужден эмигрировать в Англию. Его народ оказал ожесточенное сопротивление агрессорам, хотя танкам, современной авиации и отравляющим газам эфиопы могли противопоставить лишь старые, заряжающиеся с дула ружья, сабли, а часто и просто голые руки.

После того как война окончилась поражением государств «оси», Хайле Селассие вернулся на эфиопский престол и продолжал править страной все так же великодушно и милосердно. Однако мир изменился, в нем проснулись новые недобрые силы, заявившие о себе в полный голос. И вот, сделав осторожную попытку модернизировать страну, ввести ее патриархальное аграрное общество в русло цивилизации двадцатого века, Хайле Селассие невольно впустил в свое маленькое королевство смертоносный вирус.

Болезнь зародилась в новом университете, который он основал в Аддис-Абебе. Там появились длинноволосые европейцы с безумными глазами и стали вбивать в головы молодых студентов странные, горячечные идеи о том, что все люди равны и что монархи и аристократы не имеют никаких божественных прав. В довершение ко всему, по мере того как физические силы покидали дряхлеющего императора, казалось, сама природа восстала против него. Африка всегда была землей свирепых контрастов, где испепеляющий зной сменяет ледяной холод, а за вселенским потопом следует засуха; в результате периоды плодородия и бесплодия сменяют друг друга без сколь-нибудь четкого ритма и видимых причин.

В тот год ужасная засуха поразила Эфиопию, а следом за ней явился и другой незваный гость, голод. Посевы не взошли, реки и колодцы пересохли, плодородная почва превратилась в сухую пыль, разносимую во все стороны жаркими ветрами. Гибли стада и отары, и младенцы, крохотные скелетики с огромными печальными глазами и обтянутыми кожей черепами, слишком большими для их иссохших тел, тщетно хватали губами сморщенные соски своих матерей.

Вся страна зашлась в предсмертном вопле.

Для Африки голод был обычным явлением, к тому же она была далеко, и окружающий мир долго не обращал на Эфиопию никакого внимания. Но однажды Би-би-си направила в Эфиопию Ричарда Димблеби с командой телевизионщиков. Затем он удостоил своим вниманием официальный банкет в Аддис-Абебе.

По возвращении в Европу он преднамеренно смонтировал сцены голода и смерти с кадрами, изображающими пирующую знать в ниспадающих белоснежных мантиях с пурпурной и золотой каймой и императора, восседавшего за столом, который ломился от изысканных яств.

Фильм Димблеби имел огромный резонанс. Мир обратил наконец внимание на происходящее в Эфиопии. Молодые студенты Аддис-Абебского университета, направляемые своими тщательно подобранными наставниками, вышли на демонстрации протеста и стали призывать народ к бунту.

Церковь и миссионеры в своих проповедях осуждали сосредоточение всей власти в руках одного человека и рисовали радужные утопические картины общества, где люди возлюбят своих ближних и лев будет мирно уживаться с ягненком.

В этой ситуации многие члены дерга увидели возможность свести старые счеты и сделать быструю карьеру. Одновременно, совершенно независимо от событий в Эфиопии, арабские производители нефти удвоили цены на свой товар и заставили весь мир изрядно раскошелиться; для Эфиопии это дополнительное бремя оказалось особенно тяжелым. Стоимость жизни резко возросла, и положение населения, и без того охваченного голодом, стало невыносимым. Инфляция побила все рекорды. Те, кто мог, в огромных количествах запасали еду, а все прочие бастовали, устраивали уличные беспорядки и громили продовольственные лавки.

Многие из молодых офицеров также были выпускниками Аддис-Абебского университета; они и возглавили армейский бунт. Повстанцы сформировали революционный комитет и установили контроль над дергом.

Они арестовали премьер-министра, членов императорской семьи и изолировали императора в его дворце. Затем распустили слух, что Хайле Селассие присвоил большую сумму государственных денег и перевел ее на свой счет в швейцарском банке. Они организовали демонстрации студентов и прочих недовольных у стен императорского дворца. Толпа требовала отречения. Священники Коптской церкви вместе с исламистами присоединились к хору обвинителей и призвали к ликвидации монархии и провозглашению народно-демократической республики.

Военный совет почувствовал, что настало время предпринять следующий важный шаг. Они провели через дерг официальную декларацию о низложении императора и послали во дворец делегацию из нескольких молодых армейских офицеров, чтобы арестовать его и препроводить из дворца в другое место.

Когда они вели его вниз по дворцовой лестнице, этот тщедушный старик спокойно заметил: «Если то, что вы делаете, обернется во благо моему народу, я с радостью подчинюсь вам и буду молиться за успех вашей революции».

Чтобы еще больше унизить его, они поместили бывшего императора в маленькой убогой лачуге на окраине города, но простой народ тысячами собирался у окна его единственной комнатки, выражая ему свое сочувствие и заверяя в своей преданности. В конце концов по приказу военного совета охранники силой разогнали толпу.

Итак, страна уже созрела для грядущих событий, но все еще находилась в подвешенном состоянии в тот момент, когда «Ил» коснулся взлетно-посадочной полосы Аддис-Абебского аэропорта и покатился в дальний конец летного поля, где их уже ожидали примерно двадцать «джипов» и военных грузовиков эфиопской армии.

Как только грузовой трап опустился на землю, Рамон первым вышел из самолета.

— Добро пожаловать, генерал. — Абебе спрыгнул со своего командирского «джипа» и шагнул ему навстречу. Они быстро пожали друг другу руки. — Вы прибыли как раз вовремя, — сообщил Абебе; они оба повернулись и, прикрыв глаза ладонью, посмотрели в сторону слепящего солнца.

Второй «Ил» сделал последний круг и вскоре благополучно приземлился рядом с ними. Когда он съехал с полосы, в небе показался третий, затем четвертый гигантский силуэт; один за другим они развернулись, заслоняя солнце, и также пошли на посадку.

Когда все они выстроились в неровный ряд и заглушили моторы, из их необъятного чрева посыпались вооруженные люди. Это были десантники элитного полка имени Че Гевары.

— Какова обстановка на данный момент? — отрывисто спросил Рамон.

— Дерг проголосовал за Андома, — сказал Абебе, и Рамон нахмурился. Генерал Аман Андом был главнокомандующим вооруженными силами страны. Это был человек кристальной честности и блестящего ума, пользовавшийся популярностью как в армии, так и среди гражданского населения. Так что его избрание на пост нового главы государства было вполне закономерным.

— Где он сейчас?

— В своем дворце — примерно в пяти милях отсюда.

— Сколько у него людей?

— Пятьдесят или шестьдесят человек охраны…

Рамон повернулся, чтобы взглянуть на своих десантников, выгружавшихся из самолетов.

— Сколько членов дерга вас поддерживают?

Абебе с ходу назвал десяток имен, все молодые армейские офицеры, придерживающиеся левых воззрений.

— И Тафу? — переспросил Рамон; Абебе кивнул. Полковник Тафу командовал ротой советских танков «Т-53», самым современным подразделением эфиопской армии.

— Хорошо, — негромко произнес Рамон. — У нас есть шанс, но нам надо торопиться.

Он отдал приказ командиру кубинских десантников. Держа оружие наперевес, штурмовые подразделения в камуфляжной форме выстроились в длинные ряды и трусцой побежали к ожидавшим их грузовикам.

Рамон устроился в командирском «джипе» рядом с Абебе, и длинная автоколонна направилась в сторону города. Густое облако пыли, когда-то красной, а теперь похожей на тальк из-за засухи и палящих солнечных лучей, поднималось за грузовиками и тут же уносилось прочь горячим ветром, беспрерывно дувшим из обширных пустынь на севере страны.

На окраине города им повстречались караваны верблюдов и мулов. Сопровождавшие их люди бесстрастно провожали глазами проезжающую мимо колонну. В эти смутные дни, наступившие после низложения императора, они уже привыкли к вооруженным людям, передвигающимся по дорогам. Эти были жители гор и обитатели пустыни Данакил, мусульмане в цветистых тюрбанах и длинных халатах и бородатые густоволосые копты с палашом на поясе и круглым стальным щитом за плечами.

По команде полковника Абебе «джип» свернул на боковую дорогу, и колонна обогнула город, на полном ходу пронесясь по ухабистым окраинным улочкам мимо переполненных хижин с плоскими крышами. Абебе не отрывался от рации; он быстро переговаривался с кем-то по-амхарски, а затем переводил все сказанное Рамону.

— Мои люди наблюдают за дворцом Андома, — пояснил он. — Похоже, что он вызвал на совещание всех офицеров, которые поддерживают его в дерге. В данную минуту они собираются во дворце.

— Отлично. Накроем их всех сразу.

Колонна отвернула от города и помчалась через широкие безлюдные поля. Земля, иссушенная зноем, была совершенно голой. Засуха не оставила на ней ни единой травинки, ни единого зеленого листочка. Глыбы известняка, усеивавшие землю, были белыми, как обглоданные черепа.

— Вон там. — Абебе показал вперед.

Генерал принадлежал к местной знати, и его резиденция находилась в нескольких милях от города на ближнем из пологих холмов, окружавших Аддис-Абебу. Холмы также были голыми, если не считать рощи из австралийских эвкалиптов вокруг самого дворца. Впрочем, даже они увяли и засохли на этой невыносимой жаре. Кроме рощи, дворец окружала толстая красная терракотовая стена. С первого взгляда Рамон понял, что это весьма внушительное укрепление. Для того чтобы его преодолеть, понадобится артиллерия.

Абебе словно прочел его мысли.

— На нашей стороне внезапность, — указал он. — Так что у нас есть хороший шанс прорваться через ворота…

— Нет, — решительно возразил Рамон. — Они наверняка заметили самолеты, заходящие на посадку. Скорее всего, именно поэтому Андом и созвал совет.

Впереди, на скалистой равнине между ними и дворцом, показался штабной автомобиль; он на полной скорости мчался к открытым воротам.

— Остановимся здесь, — распорядился Рамон; колонна притормозила за невысоким пригорком. Рамон забрался на заднее сидение открытого «джипа» и навел бинокль на ворота в дворцовой стене. Он видел, как штабная машина проехала через них, и массивные деревянные створки тут же тяжело закрылись за ней.

— Где Тафу со своими танками?

— Все еще в казармах, на другом конце города.

— Сколько времени понадобится, чтобы пригнать их сюда?

— Часа два.

— Дорога каждая минута. — Рамон говорил, не отрывая глаз от своего бинокля. — Прикажите Тафу привести танки как можно быстрее, но мы в любом случае не можем дожидаться его появления.

Абебе повернулся к рации; Рамон повесил бинокль на грудь и спрыгнул с «джипа» на землю. Вокруг него сгрудились командир десантников и ротные офицеры; он спокойно отдал им распоряжения, по ходу обращая их внимание на те или иные особенности местности.

Абебе положил микрофон рации и присоединился к ним.

— Один из танков полковника Тафу находится в городе, охраняет императорский дворец. Он посылает его к нам. Будет здесь через час. Следом за ним прибудет и вся рота.

— Прекрасно, — кивнул Рамон. — А теперь опишите нам внутреннее устройство дворца Андома. Где может находиться сам Андом?

Они присели в кружок на корточки; Абебе начертил на пыльной земле план дворца, и после этого Рамон уточнил каждому его задачу.

Колонна вновь двинулась вперед, но теперь на капоте командирского джипа развевался большой белый флаг, простыня, прикрепленная к самодельному флагштоку. Грузовики следовали друг за другом, с небольшими интервалами. Десантники были спрятаны за поднятыми брезентовыми верхами машин; все оружие также было тщательно укрыто от посторонних глаз.

Когда они приблизились ко дворцу, над стеной и воротами появился целый ряд голов, но белый флаг оказал свое умиротворяющее воздействие; охрана огня не открывала.

Головной «джип» остановился невдалеке от ворот, и Рамон еще раз прикинул их прочность. Ворота были сделаны из старого тикового дерева почти в фут толщиной и укреплены широкими стальными полосами. Дверные петли врезаны в колонны, установленные по обе стороны проема. Не могло быть и речи о том, чтобы протаранить их грузовиком.

С верха стены, с высоты в двадцать футов над головами, их на амхарском окликнул начальник охраны; Абебе встал, чтобы ответить ему. Последовали несколько минут препирательств; Абебе твердил, что он прислан со срочным донесением генералу Андому, и требовал немедленно его впустить. Охранник решительно отказывался это сделать; спор понемногу накалялся.

Как только Рамон удостоверился, что все внимание охраны сосредоточено на «джипе», он тихо отдал команду по двусторонней рации. Грузовики, выстроившиеся за «джипом», взревели моторами, рванулись с места и разъехались влево и вправо. Они перевалили через обломки скал, окаймлявшие подъездную дорогу, и остановились у самой стены. Десантники мгновенно выбрались из-под брезентового верха и вскарабкались на крыши машин. Десять человек держали в руках абордажные крюки; они раскрутили их над головами и перебросили через стену. Привязанные к ним нейлоновые веревки взлетели вверх и свесились со стены, слегка покачиваясь на ветру.

— Огонь! — рявкнул Рамон в рацию, и шквал автоматного огня обрушился на стену, выбивая из нее куски глины и кирпича. Пули рикошетом отскакивали и со свистом улетали в зеленые кроны эвкалиптов. Головы охранников немедленно исчезли, некоторые вовремя пригнулись, но, по крайней мере, один из них не успел. Рамон увидел, как каска на нем подпрыгнула, перевернулась в воздухе, а за ней последовала вся верхняя часть его головы. Он рухнул вниз, а в воздухе на какое-то мгновение повисла розоватая взвесь из капель крови, перемешанных с разлетевшимися мозгами.

Теперь десантники дружно устремились на стену; по каждой свесившейся веревке взбиралось сразу три-четыре человека. Они карабкались с чисто обезьяньей ловкостью; через считанные секунды человек тридцать из них были уже по ту сторону стены. Раздались автоматные очереди и одиночный взрыв гранаты. Еще через пару секунд огромные деревянные ворота распахнулись, и Рамон велел водителю «джипа» ехать вперед.

Тела дворцовой охраны в беспорядке лежали по всему двору там, где их настигла смерть. Рамон увидел, что один из его людей скорчился возле ворот, держась руками за живот; кровь сочилась у него между пальцев. «Джип», не задерживаясь, рванулся вперед; несколько десантников уцепились за него на полном ходу.

Рамон стоял за тяжелым 50-миллиметровым пулеметом «браунинг», который был установлен над водительским сиденьем. Он выпустил длинную продольную очередь по уцелевшим охранникам, по-заячьи улепетывавшим в сторону скопления глинобитных построек в дальнем конце двора.

Один из них вдруг обернулся и опустился на колено. В руках у него был реактивный гранатомет «РПГ-7», он вскинул его к плечу и навел на приближающийся «джип».

Рамон направил на него ствол своего «браунинга», но в этот момент передние колеса «джипа» наехали на один из трупов, машину сильно тряхнуло, и очередь прошла гораздо выше цели.

Охранник беспрепятственно выпустил ракету, она просвистела через весь двор и врезалась в самый центр радиатора «джипа». Раздался оглушительный грохот; вверх взметнулся язык пламени. Хотя двигатель и принял на себя большую часть удара, в какой-то степени смягчив его, передняя подвеска не выдержала, и машина, отлетев назад, несколько раз перевернулась и грохнулась на землю грудой искореженного металла.

Все, бывшие в «джипе», вылетели из него еще раньше, отделавшись легкими ушибами, но разбитый корпус машины загородил собой ворота, и грузовики с десантниками застряли в проеме.

К этому времени атака уже захлебывалась; защитники дворца пришли в себя и оказывали яростное сопротивление. Из окон и дверей дворца велся плотный автоматный огонь.

Кубинские десантники высыпали из грузовиков и бросились в атаку, но тут же вдоль небольшой аллеи прямо перед ними с шипением пронеслась еще одна ракета. Она прошла в считанных дюймах над головой Рамона, обдав его едким дымом, и ударила в передний грузовик, разнеся капот и вдребезги разбив ветровое стекло. Из пробитого бака хлынуло дизельное топливо, которое моментально воспламенилось; послышался глухой рев бушующего огня. Весь двор окутался клубами черного дыма.

Впереди раздались ликующие крики; обороняющиеся усилили огонь. Еще один десантник, срезанный очередью, рухнул прямо к ногам Рамона.

Рамон подхватил его автомат и сам устремился вперед, поднимая своих людей; как раз в эту минуту из окна застучал тяжелый пулемет, и десантники вновь залегли. Рамон бросился на землю, несколько раз перекатился и, счастливо избегнув града свинца, ударился о глиняную стену как раз под окном. Пулемет гремел над его головой; оглушительный грохот разрывал барабанные перепонки.

Рамон сорвал с пояса гранату, дернул за чеку и, приподнявшись на колено, швырнул ее в окно, после чего пригнулся и прикрыл голову руками.

Раздался дикий крик, и пулемет замолчал. Мгновение спустя граната взорвалась над его головой; из окна полыхнуло жаром.

— Вперед! — снова рявкнул Рамон и прыгнул в развороченное взрывом окно; с полдюжины десантников последовали за ним. Пулемет, сорванный со станины, валялся на полу, мокром и скользком от крови.

Теперь бой пошел врукопашную, за каждую комнату, за каждый метр. Преимущество постепенно переходило к обороняющимся; они медленно отступали через лабиринт комнат, коридоров, внутренних двориков, до последнего удерживая каждый опорный пункт; каждый шаг вперед давался нападавшим с огромным трудом.

Мало-помалу наступление теряло темп; Рамон ругался, угрожал, пытался личным примером воодушевить своих людей, но они увязали в узких, изгибающихся галереях, переплетающихся коридорах и комнатах, которым, казалось, не будет конца. Он понимал, что Андом в эту минуту наверняка вызывает по рации на подмогу верные ему войска и что промедление в этой ситуации означает неминуемое поражение революции.

Он слышал гневный голос Абебе, гнавшего своих бойцов вперед сквозь сплошную пелену дыма и пыли; Рамон подполз к нему и потряс за плечо. Буквально прижимаясь друг к другу грязными, закопченными лицами, они орали что есть мочи, пытаясь перекричать непрекращающуюся какофонию боя.

— Где этот чертов танк?

— А сколько прошло времени?

— Уже больше часа. — Неужели так много? А ему казалось, что с момента начала штурма прошли считанные минуты.

— Возвращайся к рации! — прокричал Рамон. — Скажи им…

И тут они оба услыхали этот звук, пронзительный скрежет металла и лязг гусениц.

— Скорее! — Рамон вскочил на ноги, и они вдвоем, согнувшись пополам, побежали назад, к выходу, через залитые кровью комнаты со стенами, изрешеченными пулями и шрапнелью; пули свистели над их головами, рассекая горячий воздух.

Когда они достигли переднего двора, танк уже прокладывал себе дорогу через заваленные ворота. Его башня была повернута назад, длинный ствол 55-миллиметровой пушки торчал с противоположной стороны. Корпус разбитого ракетой «джипа» был сметен с пути, и бронированная махина вползла во двор. Дизельные моторы взревели, и «Т-53» рванулся вперед. Башенный люк был открыт, и из него высовывалась голова командира в шлеме с наушниками.

Рамон поднял правую руку и завертел ею, как крылом ветряной мельницы, подавая кавалерийский сигнал к атаке; другой рукой он указал на причудливую сеть зданий и аллей впереди.

Танк круто развернулся, взрывая землю стальными гусеницами, и врезался в ближайшую стену. Глиняные кирпичи рассыпались, крыша накренилась и осела, погребя «Т-53» под собой.

Танк стряхнул с себя обломки и с ревом устремился вперед. В пробитую им брешь ворвался Рамон со своими десантниками. Кругом рушились стены, трещали деревянные перекрытия, а стальное чудовище неумолимо ползло все дальше и дальше, трясясь и покачиваясь на грудах камней и человеческих тел.

Вопли обороняющихся заглушили его рев; их стрельба стала затихать. Они выходили, спотыкаясь, из развалин зданий, бросали оружие и поднимали руки в знак капитуляции.

— Где Андом? — В горле у Рамона першило от пыли; к тому же он сорвал голос. — Мы должны найти его. Его ни к коем случае нельзя упустить.

Генерал сдался одним из последних. Только когда «Т-53» сравнял с землей толстые глиняные стены центральной усадьбы, он вышел наружу с четырьмя старшими офицерами. Его лоб и левый глаз закрывала окровавленная повязка. Борода была в пыли и крови; одна из алых петлиц на воротнике оторвана.

Его здоровый глаз свирепо сверкал. Несмотря на раны, голос его был тверд, а осанка горделива.

— Полковник Абебе! — прогремел он. — То, что вы делаете, это бунт и измена! Я президент Эфиопии — сегодня утром дерг утвердил меня в этой должности.

Рамон кивнул своим десантникам. Они схватили генерала за руки и поставили его на колени. Рамон расстегнул кобуру, вынул свой «Токарев» и вручил его Абебе.

Полковник приставил дуло пистолета к голове пленника, прямо между глаз, и спокойно произнес:

— Президент Аман Андом, именем народной революции я требую, чтобы вы подали в отставку. — И одним выстрелом снес генералу полчерепа.

Его тело рухнуло лицом вперед; мозги, похожие на желтоватый заварной крем, забрызгали сапоги Абебе.

Абебе поставил «Токарев» на предохранитель, перевернул его и подал рукояткой вперед Рамону.

— Благодарю вас, генерал-полковник, — сказал он.

— Рад был оказать вам эту услугу. — Рамон церемонно поклонился и вернул пистолет обратно в кобуру.

— Сколько членов дерга проголосовало за Андома? — спросил он, когда колонна на полной скорости возвращалась в Аддис-Абебу.

— Шестьдесят три.

— Стало быть, нам предстоит еще много работы, прежде чем революция окончательно победит.

Абебе связался по рации с танковой ротой полковника Тафу. Его «Т-53» входили в город с востока; он приказал им окружить здание, где размещается дерг, и навести на него орудия. Армейским подразделениям был отдан приказ блокировать все иностранные посольства и консульства. Их персоналу запрещалось покидать свои резиденции ради собственной же безопасности.

Все прочие иностранцы, находившиеся на территории страны, и в первую очередь журналисты и телевизионщики, были собраны в одном месте и под конвоем отправлены в аэропорт для немедленной эвакуации. В результате в стране не осталось свидетелей того, что должно было произойти.

Небольшие подразделения из числа наиболее преданных Абебе войск при поддержке кубинских десантников отправились по домам членов военного совета и дерга, голосовавших за Андома. Их обезоруживали, срывали воинские знаки отличия, вытаскивали из домов, кидали в грузовики и отвозили обратно в здание дерга, где в главном зале заседаний уже поджидал революционный трибунал.

Трибунал состоял из самого полковника Абебе и двух его младших офицеров. «Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности и преступлениях против народно-демократической власти. Хотите что-нибудь сказать перед тем, как вам будет вынесен смертный приговор?»

Прямо из здания суда их выводили во внутренний двор, выстраивали у северной стены сразу по несколько человек и расстреливали. Казнь проводилась на глазах у революционных судей и других пленников, ожидавших своей очереди. Заседания трибунала периодически прерывались ружейными залпами.

Трупы расстрелянных связывали вместе за ноги, привязывали к грузовику и волочили по улицам на глазах у всех к главной городской свалке, находившейся на окраине города.

— Население должно видеть, как осуществляется революционное правосудие и к чему приводит неповиновение, — так Рамон обосновывал необходимость подобных представлений.

Суд постановил, что трупы должны остаться на свалке, а семьям казненных было запрещено носить траур или публично демонстрировать свое горе каким-либо иным способом. Эта мрачная работа затянулась за полночь, и последняя партия «преступников» расстреливалась при свете зажженных фар грузовиков, которые должны были оттащить их, как и всех остальных, на городскую свалку.

Невзирая на крайнюю усталость, ни Рамон, ни будущий президент ни разу не сомкнули глаз, пока всякая угроза революции не была устранена. Рамон постоянно носил в своем вещмешке бутылку водки. Теперь они приканчивали ее вдвоем с Абебе, сидя у рации и принимая донесения, которые потоком шли отовсюду.

Одно за другим различные армейские подразделения переходили под начало верных Абебе офицеров и при поддержке кубинских войск устанавливали контроль над всеми стратегическими пунктами в городе и его окрестностях.

К восходу солнца в их руках оказались аэропорт и железнодорожный вокзал, радио и телевидение, все военные объекты и казармы. Только тогда они позволили себе пару часов отдохнуть. Выставив охрану из десантников Района, они растянулись на матрасах, брошенных прямо на пол зала заседаний, но уже к полудню были на ногах, в новеньких мундирах, готовые принять участие в первом заседании очищенного от врагов революции дерга. У дверей зала стояли вооруженные десантники, а на улице под окнами были выстроены танки «Т-53».

Поздравляя Абебе, генерал-полковник Мачадо негромко сказал:

— Убив Брута, вы должны убить и всех сыновей Брута. Никколо Макиавелли сказал это еще в 1510 году, господин президент, и это по-прежнему остается лучшим из всех возможных советов.

— Что ж, тогда начинать надо немедленно.

— Вот именно, — согласился Рамон. — Настало время Красного Террора.

* * *

«Да здравствует Красный Террор!» Поспешно отпечатанные листовки с этим лозунгом на четырех языках были расклеены на каждом углу; по радио и телевидению каждый час передавались призывы к населению поддержать нового президента и сообщить властям обо всех предателях и контрреволюционерах.

Работы было так много, что Абебе пришлось поделить город на сорок секторов и в каждом назначить собственный революционный трибунал. Эти трибуналы возглавили верные ему младшие офицеры, получившие неограниченные полномочия для «защиты дела революции». Каждому из них была придана отдельная команда палачей. Они начали с местной аристократии, племенных вождей и членов их семей.

— Красный Террор — это испытанное орудие революции, — наставлял их Рамон Мачадо. — Нам известны те, кто впоследствии окажется помехой. Нам известны и те, кто не примет подлинного марксистского учения. Гораздо удобнее уничтожить их сейчас, на гребне нашей победы, чем в дальнейшем долго и нудно разбираться с каждым из них по отдельности. — Он приподнял фуражку и пробежал пальцами по своим густым черным кудрям. Он сильно устал, его безупречные классические черты обострились от постоянного напряжения. Под глазами явственно обозначились темные круги, но в этих холодных зеленых глазах не было заметно ни малейшей неуверенности или сомнений. Абебе был благодарен ему за такую твердость духа; подобная железная решимость вызывала в нем поистине благоговейный трепет.

«Мы должны с корнем вырвать всю сорную траву. Мы должны уничтожить не только саму оппозицию, но даже мысль о возможности какой бы то ни было оппозиции. Мы должны сломить волю людей к сопротивлению. Они должны быть запуганы, лишены своей индивидуальности, чувства собственного достоинства. Поле должно быть полностью расчищено для новых посевов. Только тогда у нас появится возможность возродить нацию, придать ей новый облик». Трупы аристократов и мелких вождей со всеми их семьями сваливались в груды на перекрестках, подобно мусору. Революционные патрули прочесывали город и забирали первых попавшихся им навстречу детей, игравших на улицах.

— Где ты живешь? Отведи нас к своим родителям. На пороге родного дома малышей убивали выстрелом в голову. Маленькие трупики оставались лежать у дверей дома, быстро разлагаясь на жаре, вздуваясь и испуская нестерпимое зловоние. Родителям запрещалось хоронить либо оплакивать их.

«Да здравствует Красный Террор!» — кричали плакаты; но в горах некоторые старые воины со своими семьями до последнего сопротивлялись карательным отрядам.

Танки окружали деревни; женщин, детей и стариков загоняли в их хижины. Затем хижины поджигали; вопли сжигаемых заживо перемешивались с воем и треском пламени. Мужчин выводили в поле и рядами укладывали на землю лицом вниз. Затем по ним начинали ездить танки; они волчком вертелись на грудах тел, давя их гусеницами и превращая в кровавое месиво, которое щедро удобряло истомившуюся от засухи землю.

— Теперь очередь за священниками, — заявил Рамон.

— Священники сыграли важную роль в свержении монархии, — заметил Абебе.

— Да, вначале церкви и мечети, епископы и священники, имамы и аятоллы всегда бывают полезны для революции. Более того, многие революции начинаются с проповеди, ибо священники по самой своей природе люди не от мира сего; это бескорыстные идеалисты, постоянно увлекаемые образами свободы, равенства и братской любви. Они легко поддаются влиянию, но никогда не следует забывать, что они, как и мы, борятся за власть над человеческими душами. И когда они увидят суровую реальность революции, они выступят против нас. Мы не можем допустить никакого противодействия. Поэтому священников следует приучать к дисциплине и повиновению — точно так же, как и всех остальных.

Они ворвались в главную мечеть и схватили четырнадцатилетнюю дочь имама. Ей выкололи глаза, вырезали язык, затем насыпали во влагалище пригоршню красного острого перца и отвезли обратно в дом отца. Ее заперли в одной из комнат, а у дверей поставили стражу. Родителей заставили сидеть на корточках у самой двери и слушать предсмертные вопли дочери.

Сыновей абуны, архиепископа Коптской церкви, привели в один из революционных трибуналов и подвергли изощренным пыткам. Их стопы и кисти рук были раздроблены в стальных тисках, через тела пропустили электрический ток. Им выдавили глаза и оставили их болтаться на зрительных нервах у щек. Им отрезали гениталии и засунули в рот. Затем их отвезли к дому и бросили у входной двери. Опять же родителям запретили забрать тела и похоронить по христианскому обычаю.

Радио и телевидение с утра до вечера обличали упадничество и реакционность церкви, а когда муэдзин начал свою службу, у входа в мечеть правоверных уже поджидали каратели. Но те предпочли остаться дома.

— Ну вот, теперь все сыновья Брута мертвы, — сказал Абебе Району, когда они проезжали по притихшему городу.

— Еще не все, — возразил Рамон; Абебе повернулся и пристально посмотрел на него. Он сразу понял, что имел в виду Рамон.

— Это необходимо сделать, — настаивал Рамон. — Тогда обратного пути уже не будет. Древнее буржуазное табу будет уничтожено навсегда, подобно тому, как это произошло на гильотине на площади Согласия или в русском подвале, где были умерщвлены царь Николай и его семья. Как только это произойдет, революция станет необратимой.

— Кто это сделает? — спросил Абебе, и Рамон ответил, ни секунды не колеблясь:

— Я.

— Что ж, пожалуй, так будет лучше, — согласился Абебе и отвернулся, чтобы скрыть облегчение, которое он испытал. — Сделайте это как можно быстрее.

И вот Рамон ехал по старым кварталам города. Он сидел за рулем открытого «джипа»; кроме него в машине никого не было. Улицы были безлюдны; по дороге ему попадались только революционные патрули. Окна домов были закрыты ставнями и задернуты занавесками. Ни одно лицо не выглядывало из окон; ни в одном дворе не резвились ребятишки; из-за запертых дверей глиняных хижин не доносилось ни единого звука; не было слышно ни голосов, ни смеха.

Повсюду на потрескавшиеся, выщербленные стены были прилеплены все те же революционные плакаты: «Да здравствует Красный Террор!»

Улицы не убирались с самого начала Красного Террора. Все было завалено мусором; сточные канавы переполнились, и нечистоты текли прямо по мостовой. На каждом углу, подобно связкам дров, громоздились тела жертв Террора. Непомерно раздувшиеся, изрешеченные пулями, они уже ничем не походили на человеческие. Наполнившиеся трупным газом животы растягивали их одежду, пока она не лопалась по швам; кожа покрылась красными пятнами и почернела под палящим солнцем. Единственными живыми существами вокруг были вороны, а также коршуны и грифы-стервятники, пировавшие на грудах трупов, и жирные обожравшиеся крысы, выскакивавшие из-под самых колес «джипа».

Рамон замотал рот и нос шелковым шарфом, чтобы уберечься от зловония, но во всем остальном то, что он увидел вокруг себя, оставило его совершенно равнодушным; он чувствовал себя полководцем деловито осматривающим кровавое поле боя.

Хижина находилась в самом конце убогого переулка, столь же грязного и зловонного, как и весь город; у двери дежурили два охранника. Рамон вылез из «джипа» и направился к ним, осторожно пробираясь через скопившиеся перед домом отбросы; они узнали его и почтительно отдали ему честь.

— Я снимаю вас с поста. Вы свободны, — заявил Рамон.

Он подождал, пока они дойдут до противоположного конца переулка, затем открыл дверь и, нагнувшись, чтобы не задеть головой за низкую притолоку, перешагнул через порог.

Внутри царил полумрак, и он снял свои солнечные очки. Стены были побелены, но на них не было ничего, кроме серебряного коптского креста, висевшего над кроватью. Каменный пол был устлан тростниковыми циновками. В комнате стоял затхлый запах болезни и старости. На полу у подножия кровати сидела старуха. Увидев Рамона, она жалобно заскулила и натянула на голову капюшон своего ветхого плаща.

— Уходи. — Он махнул рукой в сторону двери; не открывая лица, она поползла к выходу, беспрерывно кланяясь, скуля и подвывая от ужаса.

Рамон ногой захлопнул за ней дверь и бросил взгляд на того, кто лежал на кровати.

— Негус Негуста, царь царей, — с холодной иронией произнес он; старик пошевелился и поднял на него глаза.

На нем был чистый белоснежный халат, но голова его была обнажена. И он был худ, худ до неправдоподобия. Рамон знал, что груз прожитых лет тяжким бременем лег на его плечи, что он страдает от простатита, что его пищеварение полностью расстроено, но болезни никак не сказались на ясности его разума. Ступни и кисти рук, беспомощно торчавшие из-под складок его белого халата, были маленькими и тонкими, как у ребенка. Сквозь желтую восковую кожу отчетливо виднелась каждая крохотная косточка. Отросшие волосы и борода настолько обесцветились от времени, что приобрели платиновый оттенок. На его лице, казалось, не осталось ни грамма плоти, так что нос стал по-орлиному тонким и заостренным. Рот впал, десны обнажились. Желтые зубы были чересчур большими по сравнению с мелкими изящными скулами и надбровными дугами. И на этом изможденном лице светились огромные глаза, черные как смоль, одухотворенные, как у библейского пророка.

— Я узнал тебя, — тихо сказал он.

— Мы прежде никогда не встречались, — возразил Рамон.

— И все же я хорошо знаю тебя. Я узнаю твой запах. Мне знакомы каждая черточка твоего лица, каждый звук твоего голоса.

— В таком случае кто я? — столь же негромко спросил Рамон.

— Ты идешь во главе легиона тебе подобных — и имя тебе Смерть.

— Ты умен и проницателен, старик, — сказал Рамон и сделал шаг к кровати.

— Я прощаю тебе то, что ты делаешь со мной, — произнес Хайле Селассие, Негус Негусти, император Эфиопии. — Но я не могу простить тебе того, что ты сделал с моим народом.

— Отправляйся к своему Богу, старик, — сказал Рамон и поднял подушку с постели. — Этот мир больше не для тебя.

Он прижал подушку к лицу старика и всем своим весом навалился на нее.

Агония Хайле Селассие напоминала конвульсии птицы, попавшей в силки. Худые пальцы бессильно хватали руки Рамона. Он извивался, халат задрался выше колен. Его ноги были тощими и черными, как высушенный табак, а большие коленные чашечки нелепо выпирали под тоненькими бедренными костями.

Постепенно будоражные движения слабели; затем из-под халата вытек маленький ручеек; это означало, что его сфинктер расслабился и кишечник с мочевым пузырем опорожнились. Прошло целых пять минут после того, как старик окончательно затих, прежде чем Рамон поднялся наконец с подушки. Его охватил почти религиозный экстаз. Ни один поступок за всю жизнь не приводил его в такое приподнятое состояние. Его переполняла глубочайшая удовлетворенность; она была и физической, и эмоциональной, и духовной, и в то же время сексуальной.

Он убил короля.

Выпрямился и взял в руки подушку. Взбил ее, приподнял голову старика и подложил подушку под нее. Опустил полы халата Хайле Селассие и сложил маленькие детские ручки на груди. Затем осторожно, двумя пальцами закрыл ему глаза.

Он долго стоял у кровати, рассматривая мертвое лицо императора. Ему хотелось навсегда запечатлеть в своей памяти этот образ. Он забыл о жаре и вони, от которых в наглухо закрытой комнате было нечем дышать. Чувствовал, что настал один из величайших моментов в его жизни. Это тщедушное тело олицетворяло собой все, что он поклялся уничтожить в этом несовершенном мире.

И он хотел, чтобы память сохранила это событие во всех подробностях до самых последних мгновений его жизни.

* * *

Теперь всякое сопротивление было окончательно подавлено. Голоса недовольных умолкли навсегда. Все сыновья Брута были мертвы, и революция могла чувствовать себя в безопасности.

У Района оставалось много других важных дел в разных концах Африканского континента. Он мог со спокойной совестью передать свой пост советника по вопросам государственной безопасности при народно-демократическом правительстве Эфиопии в руки преемника. Им стал генерал службы безопасности Германской Демократической Республики. В умении навязывать подлинную демократию несговорчивому населению он едва ли уступал Рамону Мачадо.

Рамон обнял на прощание Абебе и поднялся на борт одного из транспортных «Илов», которые теперь регулярно садились и взлетали в Аддис-Абебском аэропорту. Отныне этот город превратился в самые удобные ворота всего континента.

Они сели в Браззавиле для дозаправки, а затем взяли курс на юго-запад; и когда солнце уже опускалось в голубые воды Атлантики, самолет благополучно приземлился на новенькой взлетно-посадочной полосе на базе «Терцио» в устье реки Чикамба.

У трапа его встретил Рейли Табака. По дороге с аэродрома к новой штаб-квартире Рамона, расположившейся в пальмовой роще над белым коралловым пляжем, Рейли подробно проинформировал обо всех событиях, имевших место в его отсутствие.

Личная резиденция Рамона была обставлена в спартанском духе. Тростниковая крыша, большие незастекленные окна с поднимающимися жалюзи из бамбука; голые полы без всяких ковров, грубая, но удобная мебель, сделанная местным плотником из необструганных досок, напиленных тут же, в лесу. Однако электронное оборудование и средства связи, установленные в штаб-квартире, были самыми современными. Она имела прямую спутниковую связь с Москвой, Луандой, Гаваной и Лиссабоном.

Когда Рамон вошел в это непритязательное жилище, оно сильно напомнило ему его домик на Кубе, в Буэнавентуре. Он сразу почувствовал себя здесь как дома; пассаты точно так же шелестели верхушками пальм, и океан точно так же глухо шумел под его окном, накатываясь на ослепительно белый пляж.

Он невероятно устал. Эта страшная изматывающая усталость накапливалась в нем неделями и месяцами. Как только Рейли Табака ушел, он сбросил военную форму и, оставив ее валяться на земляном полу, забрался под противомоскитную сетку. Несильные порывы теплого пассата, доносившиеся в открытое окно, слегка колыхали сетку и нежно прикасались к его обнаженному телу.

Он испытывал умиротворение, глубокий душевный покой. Он только что проделал трудную, но бесконечно важную работу, проявив редкое мастерство и добившись полного триумфа. Знал, что вскоре удостоится новых почестей и наград, но никакие награды не могли сравниться с этим чувством воистину творческого наслаждения, ласкавшим его усталую душу.

Ибо его творение превзошло шедевры Моцарта или Микеланджело. Он использовал как исходный материал целую страну и целый народ, горы, долины, озера, реки, поля, миллионы человеческих существ. Он перемешал их на палитре художника, а затем, в огне, дыму, крови и смерти, сотворил из них свой бессмертный шедевр. Да, его творение превзошло все, что когда-либо создавалось рукой творца. Он знал, что Бога не существует — по крайней мере, в том виде, в каком его представляют себе епископы и имамы, которых он только что унизил и подчинил своей воле. Он, Район, знает другого Бога, реального, земного. Это двуликое божество власти и политического мастерства — и он, Район, его пророк. И настоящая работа только начинается. Сначала одна страна, думал он, затем еще и еще, и наконец весь континент будет у его ног. Возбуждение еще несколько минут не давало ему уснуть, но, когда сон все же овладел им, мысли вдруг потекли совсем в ином направлении.

Трудно сказать, что было тому причиной — может быть, этот домик, ветер и шум океана вызвали у него эти ассоциации, кто знает, но он подумал о Николасе. В ту ночь ему снился его сын. Он вновь видел застенчивую напряженную улыбку, в ушах звучал его голос, он слышал его смех и чувствовал маленькую ручонку, свернувшуюся в его руке, как крохотный пугливый зверек.

Когда он проснулся, это наваждение стало еще сильнее и неотвязнее. Пока он сидел за своим рабочим столом, образ сына куда-то отступил, и он смог сосредоточиться на шифровках из Гаваны и Москвы, передаваемых через спутник связи. Но стоило ему встать из-за стола и бросить взгляд через открытое окно на раскинувшийся внизу пляж, как тут же померещилась маленькая стройная загорелая фигурка, плещущаяся в зеленых волнах прибоя, и послышался тоненький нежный голосок сына.

Возможно, это была всего лишь реакция на бойню, устроенную им на улицах Аддис-Абебы, или на воспоминания о сыновьях абуны с глазными яблоками, свешивающимися на щеки, и детскими гениталиями, торчащими у них изо рта, но в последующие дни желание увидеть сына превратилось у него в навязчивую идею.

Сейчас он не мог покинуть базу «Терцио»; ставки в игре, которая разворачивалась на гигантской шахматной доске, именуемой Африкой, были слишком высоки. Вместо этого он передал через спутник запрос в Гавану и в течение часа получал нужный ему ответ.

Как он и ожидал, после Эфиопии они уже ни в чем не могли ему отказать. Николас и Адра прибыли с Кубы первым же транспортным самолетом. Когда «Ил» приземлился на базе «Терцио», Рамон ждал их у самой взлетно-посадочной полосы.

Он видел, как его сын спускается по трапу. Тот шел впереди Адры, шел самостоятельно и больше не держался за ее руку, как маленький. Его голова была настороженно повернута, шаг легок и пружинист; сойдя с трапа, он на мгновение задержался и быстро осмотрелся вокруг; в его глазах светились любопытство.

Рамона охватило какое-то необычное чувство, похожее на нетерпение и гордость, с которыми он ждал приезда сына, но только еще более сильное. Он еще не испытывал ничего подобного ни к одному живому существу. Долгие томительные минуты незаметно следил за сыном, укрывшись в толпе выгружающихся из самолета солдат и снующих носильщиков и спрятав глаза за стеклами солнцезащитных очков. Ему не хотелось называть это чувство так, как оно на самом деле называлось. Ни за что на свете он не признал бы, что обозначается оно простым словом «любовь».

И тут Николас заметил его. На его глазах мальчик весь как-то сразу переменился. Он бросился было к нему бегом, но, не сделав и десяти шагов, овладел собой. Выражение неподдельной радости, промелькнувшее в его прелестном личике, моментально уступило место привычной бесстрастности. Он неторопливо подошел к «джипу», в котором сидел Рамон, и протянул ему руку.

— Здравствуй, отец, — негромко произнес он. — Как ты поживаешь?

Рамон чувствовал почти непреодолимое желание обнять его. Он некоторое время сидел не двигаясь, пока не преодолел слабость, затем взял протянутую руку Николаса и обменялся с ним сухим рукопожатием.

Николас ехал на переднем сиденье «джипа» рядом с отцом. Адра сидела сзади. По пути от аэродрома к штаб-квартире у пляжа они миновали партизанский лагерь, и Николас не смог сдержать своего любопытства. Свой первый вопрос он задал очень нерешительно, робким, почти просящим голосом:

— Почему здесь все эти люди? Они что, тоже сыновья революции, как и мы, отец?

Когда Рамон ответил без тени раздражения, следующий вопрос прозвучал уже гораздо увереннее. Когда же и на второй вопрос был дан столь же дружелюбный ответ, мальчик окончательно расслабился и с интересом стал разглядывать все то, что происходило вокруг.

Люди у дороги, завидев Рамона, отдавали честь вслед проезжающему мимо них «джипу». Краешком глаза он видел, что Николас выпрямлялся на своем переднем сиденье и так же брал под козырек с лихостью испытанного ветерана. Району пришлось отвернуться, чтобы спрятать улыбку. Бойцы тоже замечали это и весело скалились им вдогонку.

Когда они прибыли в штаб-квартиру, ординарец Рамона дожидался его с целой кипой шифровок, полученных через спутник в его отсутствие. Однако ничего особенно важного среди них не оказалось, и Рамон быстро с ними разобрался. После этого он сразу направился к домику, стоявшему рядом с его собственным, который был отведен Николасу и Адре. Войдя на веранду, он услыхал возбужденное щебетание мальчика, но оно моментально прекратилось, как только он появился в дверях. Николас вновь притих и ушел в себя, украдкой наблюдая за отцом.

— Ты захватил свои плавки? — спросил его Рамон.

— Да, отец.

— Хорошо. Надень их. Мы сейчас пойдем купаться. Вода в лагуне была теплой и спокойной.

— Смотри, отец, я уже могу плавать кролем — а не как раньше, по-собачьи, — похвастался Николас.

Они вместе поплыли к коралловому рифу; Рамон на всякий случай держался рядом, но Николас доплыл без посторонней помощи, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дух. Они бок о бок сидели на верхушке рифа и вели серьезный разговор о том, как этот риф создавался миллионами крохотных живых существ; Рамон внимательно изучал сына. Он был очень красивым мальчиком, высоким и сильным не по годам. Со времени их последней встречи его речь еще больше обогатилась. Иногда ему казалось, что он беседует чуть ли не со взрослым человеком.

Потом они вместе обедали на веранде. Рамон вдруг обнаружил, что очень соскучился по стряпне Адры. С каждой минутой Николас становился все спокойнее и непосредственнее. У него разыгрался аппетит. Он попросил вторую порцию копченой кефали. Рамон разрешил ему выпить полбокала сильно разбавленного вина. Николас потягивал его с видом знатока; его буквально распирало от гордости, что с ним обращаются, как со взрослым.

Когда Адра пришла, чтобы отвести его в спальню, он послушно соскользнул со своего стула, но не позволил ей взять себя за руку и, обойдя стол, подошел к отцу.

— Мне здесь очень нравится, отец, — официально заявил он и протянул ему руку.

Пожимая ее, Рамон почувствовал, как в груди у него что-то сжалось, будто ему не хватало воздуха.

Всего за неделю Николас стал всеобщим любимцем в «Терцио». Некоторые инструкторы и бойцы АНК привезли с собой в лагерь семьи. Жена одного из них была школьной учительницей, выпускницей университета Вестерн Кейп в Южной Африке. Она организовала школу для детей, живущих на базе. Рамон отправил Николаса в эту школу. Она размещалась под тростниковым навесом, где были установлены ряды скамеек, сколоченных из грубо обструганных досок.

Очень скоро выяснилось, что Николас по своим знаниям и развитию ни в чем не уступает детям на три-четыре года старше его. Преподавание велось на английском языке, и он быстро достиг в нем впечатляющих успехов. У него был звонкий приятный голос, поэтому его определили на роль запевалы. Он научил остальных детей «Земле обездоленных» и другим революционным песням, которые учительница перевела на английский. Он привез с собой свой футбольный мяч, что, конечно же, подняло его на недосягаемую высоту в глазах сверстников. Команда рабочих, специально присланная из лагеря по приказу генерал-полковника Мачадо, оборудовала возле школы футбольное поле, разметила его известкой и установила стойки ворот. Футбольное мастерство Николаса произвело на его партнеров столь сильное впечатление, что они прозвали его Пеле; отныне матчи проводились ежедневно и стали примечательной чертой лагерной жизни.

Разумеется, Николас как генеральский сын имел особый статус и привилегии. Он мог свободно разгуливать по всему лагерю, включая и учебные помещения для новобранцев. Инструкторы даже разрешали ему брать в руки оружие.

Рамон с тщательно скрываемой гордостью наблюдал за тем, как его сын стоит перед целым классом взрослых бойцов и показывает им, как надо разбирать и собирать автомат «АК-47». А затем он занял место на огневом рубеже и стал стрелять настоящими боевыми патронами. И из двадцати пуль двенадцать угодили точно в мишень высотой в человеческий рост, в которую он целился.

Кубинец Хосе, личный шофер Рамона, не поставив его в известность, научил Николаса водить «джип». Об этом последнем достижении сына Рамон узнал только тогда, когда Николас, гордо восседая на подушке, отвез его к взлетно-посадочной полосе для встречи очередного транспортного «Ила».

Люди, попадавшиеся им навстречу, останавливались у обочины и приветствовали их криками «Вива, Пеле!»

Лагерный портной сшил Николасу комплект боевой маскировочной формы и мягкую кубинскую пилотку. Он носил ее точно так же, как и отец, чуть набекрень, и подражал всем повадкам Рамона, то и дело приподнимая ее, чтобы пробежать пальцами по волосам, или засовывая большие пальцы рук за пояс. Он, по существу, стал внештатным шофером Рамона, и куда бы они ни ехали, вслед «джипу» неслись восторженные возгласы.

Иногда, ближе к вечеру, Рамон и Николас брали одну из лодок с подвесным мотором в пятьдесят лошадиных сил и через проход между коралловыми рифами выносились на голубой простор Атлантического океана. Они становились на якорь над каким-нибудь подводным рифом и ловили рыбу на обыкновенную леску. Коралловые отмели буквально кишели рыбой; здесь были особи самых разнообразных форм, размеров и цветов. Рамон научил Николаса, как нужно измельчать тушу крупной рыбы, припасенную с их предыдущей поездки, чтобы получилось нечто вроде фарша. Затем они смешивали его с песком, чтобы он побыстрее погружался, и разбрасывали его по поверхности рифа, над которым покачивалась их лодка.

Вскоре в шестидесяти футах под ними в синей толще воды появлялись призрачные силуэты крупных рыб; они видели, как неясные тени стремительно проносятся под лодкой и кружатся над приманкой. Запах приводил этих прожорливых тварей в неистовство. Стоило им забросить леску с крючками, на которые была насажена все та же приманка, как она тут же начинала бешено раскручиваться, скользя у них между пальцев; Николас визжал от восторга.

Восторгаться и впрямь было от чего; рыбы, населявшие отмель, сверкали и переливались всеми цветами радуги; ярко-синим, изумрудно-зеленым, бледно-желтым, алым, как утренняя заря. Они были усыпаны нефритовыми и сапфировыми блестками; были полосатыми, как зебра, с вкраплениями огненных рубинов и чистейшего опала. Были похожи на снаряды и на бабочек; у них были крылья, как у каких-то экзотических птиц. Они были вооружены мечами, зазубренными шипами, бесчисленными рядами ослепительно белых зубов. Когда их, вьющихся, извивающихся, перетаскивали через планшир штурмовой лодки, они пищали и хрюкали, как обиженные поросята. Некоторые из них были так велики, что Району приходилось помогать Николасу вытаскивать их из воды. Тот терпеть не мог, когда ему помогают, даже если это делает отец. И уж тем более ему не хотелось прерывать рыбалку, когда день начинал клониться к закату.

— Ну еще одну, отец, — последнюю! — в азарте кричал он; за последней шла самая последняя и так далее, пока Рамон в конце концов не отбирал у него леску.

Однажды он задержался дольше обычного. Уже темнело, когда они подняли якорь и завели мотор. Пассат из теплого и ласкового вдруг стал пронизывающе-ледяным; он дул им прямо в лицо, лодка качалась и подпрыгивала на гребнях разыгравшихся волн, с трудом прокладывая себе дорогу в устье реки. Николас зябко ежился, по голым рукам бегали мурашки. Его била дрожь; он замерз, устал и к тому же слишком перевозбудился за этот долгий день.

Тогда Рамон, одной рукой держась за штурвал, другой обнял Николаса за плечи. На мгновение ребенок застыл, пораженный столь непривычным прикосновением, затем его тело расслабилось, он поближе подобрался к отцу и, свернувшись калачиком, прижался к его груди.

В эту минуту, ведя лодку сквозь кромешную мглу и чувствуя тепло маленького дрожащего тела, доверчиво прильнувшего к нему, Рамон вновь ясно увидел перед собой Сыновей аддис-абебского абуны, как они сидят, прислоненные к стене отцовского дома, пустыми глазницами глядя на улицу, и у каждого между мертвыми губами торчит, как палец, его собственный крохотный черный пенис. Картина была очень отчетливой, но Рамон не почувствовал ни сожаления, ни раскаяния. Это было необходимо точно так же, как когда-то было необходимо топить в аквариуме ребенка, который теперь прижимался к его груди. Да, веление долга часто бывало сурово и жестоко, но он никогда не уклонялся от него. И все же сейчас он испытывал нечто такое, чего никогда не чувствовал прежде.

Они пристали к берегу и оставили лодку на попечение Хосе, кубинского шофера Рамона. Затем зашагали при свете фонарей через пальмовую роту к ограде, окружавшей лагерь.

В темноте Николас несколько раз споткнулся о его ногу, и Рамон взял его за руку. Мальчик даже не попытался высвободиться.

Они молча шли рядом; когда уже были у ворот лагеря, Николас тихо прошептал:

— Мне так хочется остаться с тобой здесь, в «Терцио», насовсем.

Рамон сделал вид, что не расслышал, но у него вдруг перехватило дыхание.

В десять минут первого ночи его разбудил связист. Было достаточно легкого стука в дверь хижины, чтобы Рамон моментально проснулся и выпрыгнул из постели с «Токаревым» в руке.

— В чем дело?

— Донесение Красной Розы, получено из Москвы, — отозвался связист. Он имел строгий приказ докладывать о донесениях Красной Розы в любое время дня и ночи.

— Сейчас буду.

Сообщение было зашифровано; Рамон открыл стальной сейф и достал оттуда свой экземпляр кодовой таблицы. Они использовали так называемую «одноразовую» систему, при которой на каждый лист таблицы заносится отдельный код, произвольно вырабатываемый компьютером. Таблица существовала всего в двух экземплярах — один у него, другой у Красной Розы; для каждого сообщения брался свой лист.

Он подобрал соответствующий лист и приступил к расшифровке.

«Кодовое название проекта „Скайлайт“, — гласило донесение. — Первое подземное испытание тридцатимегатонного ядерного заряда запланировано на двадцать шестое октября. Испытательный полигон расположен в 27° 35' ю.ш. и 24° 25' в.д. Полные технические характеристики заряда прилагаются».

Рамон тут же отправил своего шофера в базовый лагерь АНК, расположенный выше по течению реки, и через сорок минут Рейли Табака был уже в его кабинете.

— Мы должны немедленно лететь в Лондон, — заявил Рамон, как только Рейли ознакомился с донесением. — Это слишком важная операция, чтобы руководить ею отсюда. Мы будем действовать через наше посольство в Лондоне и представительство АНК в Великобритании.

Рамон удовлетворенно улыбнулся.

— Мы вытащим буров на ковер перед Советом Безопасности уже на этой неделе. Они снова угодили в западню, и мы их так просто не выпустим.

Он разбудил Николаса, чтобы попрощаться с ним.

— А когда ты вернешься, отец? — спросил мальчик, мужественно скрывая свое огорчение.

— Я не знаю, Никки. — Рамон впервые назвал его уменьшительным именем; оно как-то неловко сорвалось с его языка.

— Но ты ведь вернешься, отец, правда?

— Да, я вернусь. Это я тебе обещаю.

— И ты разрешишь нам с Адрой остаться здесь, в «Терцио»? Ты не отправишь нас обратно?

— Да, Никки. Вы с Адрой останетесь здесь.

— Спасибо. Я очень рад. До свидания, отец.

Они торжественно пожали друг другу руки, после чего Рамон быстро отвернулся и сбежал по ступенькам к ожидавшему его «джипу».

* * *

Собственно говоря, предотвратить само испытание было не столь уж и важно. Прошло уже почти три года с тех пор, как им стало известно о планах Южной Африки по созданию ядерного оружия, и Рамон не сомневался, что к настоящему времени она располагает боеспособными зарядами. Однако в условиях войны в буше, типичной для Африки, ядерное оружие вряд ли можно было эффективно использовать, так что серьезного практического значения это не имело.

Куда важнее было еще больше изолировать Южную Африку, лишить ее последних союзников на Западе. Она и так уже давно пребывала в роли политического изгоя, а теперь наконец представилась долгожданная возможность заклеймить ее еще и как ядерного мошенника.

Совещание проходило в специально предназначенной для таких случаев комнате в подвальном этаже советского посольства, которое находилось все в том же уютном дипломатическом квартале позади Кенсингтонского дворца.

Из Москвы на это совещание прибыл генерал Бородин и Алексей Юденич. Их присутствие придавало особый вес обсуждаемому вопросу. Тем самым подчеркивался живой интерес руководства как министерства иностранных дел, так и КГБ к деятельности Африканского отдела, что поднимало личный авторитет генерал-полковника Мачадо в глазах его соратников на недосягаемую высоту.

Африканская сторона была представлена Рейли Табакой и генеральным секретарем АНК. Оливер Тамбо, президент АНК, находился с неофициальным визитом в Восточной Германии и не успевал вернуться в Лондон к началу совещания.

А время между тем поджимало, ибо Южная Африка должна была провести испытания по программе «Скайлайт» уже на следующей неделе. Красная Роза дополнила свое первоначальное сообщение подробной информацией, касающейся обогащения урана, технических характеристик самой бомбы, планов использования ядерных зарядов в новой артиллерийской системе «Г5», местонахождения и глубины шахты и системы зажигания, которую предполагалось применить для детонации бомбы.

— Главное, что мы должны сегодня обсудить, — заявил Юденич, открывая прения, — это как лучше всего использовать полученную информацию.

— Я полагаю, товарищ, — быстро вставил генеральный секретарь АНК, — что вы могли бы поручить нам созвать пресс-конференцию здесь в Лондоне.

Губы Рамона скривились в едва заметной циничной усмешке. Ну разумеется, для них это был бы предел мечтаний. Лучшей рекламной кампании АНК и представить себе трудно.

— Товарищ генеральный секретарь, — широко улыбнулся Юденич, — что касается меня, то я полагаю, что данное сообщение прозвучало бы несколько весомее, если бы оно исходило от главы СССР, нежели от президента АНК — Он даже не пытался скрыть свой сарказм. Юденич не любил черных.

До начала совещания он в разговоре с Рамоном заметил, что предпочел бы решать все вопросы с цивилизованными людьми, а не с этим «обезьянами», да уж ничего не поделаешь.

— Самое трудное — это заставить себя спуститься до их уровня мышления, — фыркнул он. — Впрочем, у вас ведь имеется богатый опыт общения с ними. Как вы думаете, может, мне стоило захватить для них немецких орехов?

Почти двадцать минут Рамон сидел молча, не принимая участия в развернувшейся дискуссии. Тем временем голоса Юденича и генерального секретаря становились все громче; страсти явно накалялись. Наконец Бородин примирительным тоном произнес:

— А может, нам следует сперва выслушать мнение генерала Мачадо? Информация получена из его источника — возможно, у него имеются свои соображения и насчет ее оптимального использования!

Взоры всех присутствующих обратились к Рамону; его ответ был уже давно готов.

— Товарищи, все сказанное вами вполне разумно и обоснованно. Однако мне думается, что, если эта информация будет обнародована руководством СССР или АНК, все выльется в однодневную сенсацию. Полагаю, что для извлечения максимальной выгоды нам следует продлить этот процесс. Если мы будем выдавать информацию постепенно, небольшими порциями, то мы сможем поддерживать интерес к данной теме в течение достаточно длительного времени.

На всех лицах появилось задумчивое выражение; Рамон продолжил свою речь:

— Кроме того, если эти сведения будут исходить от нас, все равно, из Москвы или же по каналам АНК, они могут быть восприняты как фальшивка или, по меньшей мере, как необъективная и ненадежная информация. Мне кажется, нам следует доверить ее распространение наиболее влиятельному и могущественному голосу во всей Америке. Тому, что правит Соединенными Штатами — а стало быть, и всем Западным миром.

Юденич недоуменно воззрился на него.

— Вы имеете в виду Джеральда Форда? Президента США?

— Нет, товарищ заместитель министра. Я говорю о средствах массовой информации. О подлинных властителях Америки. В своем безоглядном увлечении свободой слова американцы, сами того не подозревая, создали у себя диктатуру прессы н телевидения, самую абсолютную диктатуру из всех, когда-либо существовавших. Мы передадим нашу информацию американским телевизионным компаниям. Мы не будем делать никаких заявлений, мы не будем давать никаких пресс-конференций. Мы просто позволим им почуять запах зверя, покажем его следы и предоставим им возможность самим загнать его и растерзать на куски. Вы не хуже меня знаете их повадки; возбуждение и кровожадность этой своры гончих неизмеримо возрастают, когда они полагают, что сами выбрали себе жертву. У них это называется «журналистским расследованием»; они даже присуждают специальные призы тем, кто причиняет наибольший ущерб собственному правительству, своим союзникам и той самой капиталистической системе, что их кормит и поддерживает.

Юденич еще какое-то время пристально смотрел на него, затем лицо его расплылось в улыбке.

— Я слышал, что в Африке вас называют Лисом, товарищ генерал.

— Золотым Лисом, — поправил его Бородин, и Юденич громко расхохотался.

— Что ж, я вижу, товарищ генерал, вы вполне заслуживаете это прозвище. Пусть американцы и англичане еще раз поработают на нас.

* * *

Оглушительный успех операции «Скайлайт» как нельзя более убедительно продемонстрировал огромные возможности Красной Розы, однако наряду с этим создал и новые проблемы.

Чем ценнее становилась Красная Роза, тем сложнее и хлопотнее становилось ею управлять, тем больше требовалось искусства и осторожности. Необходимо было сделать все возможное, чтобы обеспечить ее безопасность и в то же время поощрить, дать стимул к дальнейшей работе. Ее следовало немедленно вознаградить за «Скайлайт», то есть в кратчайшие сроки организовать ее встречу с Николасом. Однако и здесь возникли непредвиденные сложности из-за изменившегося отношения к сыну самого Рамона.

Впрочем, он принял твердое решение ни в коем случае не допустить, чтобы эти гнилые буржуазные сантименты, так некстати повлиявшие на его целеустремленность и душевное равновесие, помешали ему к тому же еще и выполнить свой долг. Он прекрасно понимал, что при определенных обстоятельствах должен быть готов пожертвовать Николасом точно так же, как он был готов без колебаний отдать и собственную жизнь, если этого потребует долг.

Но до этого дня жизнь Николаса не должна подвергаться опасности. А главное, необходимо было начисто исключить любую вероятность того, что Красная Роза или кто-либо другой сможет вырвать мальчика из рук Рамона.

Он еще раз подумал об организации нового свидания на той же самой гасиенде в Испании. Этот вариант означал, что ребенка придется увозить с «Терцио»; а это было сопряжено с риском, пусть незначительным, но все же риском. Ибо там всегда существовала возможность, что Красной Розе — допустим, с помощью южноафриканских спецслужб — удастся выкрасть его и спрятать в посольстве Великобритании в Мадриде. Он знал, что Красная Роза имеет британский паспорт и двойное гражданство. Стало быть, Испания больше не отвечала тем повышенным требованиям безопасности, которые отныне Рамон предъявлял к месту их встреч.

Разумеется, он мог устроить свидание в Гаване или Москве, но для того, чтобы доставить туда Красную Розу, нужно было бы решить ряд весьма серьезных технических вопросов. К тому же в этом случае она неминуемо узнает, кто ее подлинные хозяева, а этого ему хотелось по возможности избежать.

В конце концов он пришел к выводу, что самым надежным местом за пределами Кубы и Советского Союза является база «Терцио» на реке Чикамба. Она находилась в отдаленном и безлюдном месте и к тому же тщательно охранялась. На тысячу миль от нее не было ни одного иностранного посольства. Николас уже был там, а Красную Розу можно было привезти на базу без особого труда и ненужных затрат. Наконец, в «Терцио» он сможет контролировать каждый ее шаг лучше, чем в любой другой точке земного шара.

Итак, он остановил свой выбор на «Терцио».

* * *

Изабелла открыла глаза; весь ее сон как рукой сняло. В первое мгновение она не могла сообразить, где она и что ее так резко разбудило. Затем она все вспомнила и поняла, что проснулась из-за того, что гул моторов «Ила» вдруг изменился и пол кабины сильно наклонился под ее ногами. Ей стало стыдно; несмотря на наилучшие намерения, она крепко уснула прямо на этом неудобном откидном сиденье.

Она быстро взглянула на часы. Прошло два часа пятьдесят минут с тех пор, как самолет вылетел из Лусаки.

Она чуть приподнялась на сиденье и бросила взгляд через плечо пилота на приборную доску. Курс самолета не изменился, но он уже явно заходил на посадку. Стрелка высотомера быстро приближалась к нулю.

Она попыталась что-нибудь разглядеть через козырек кабины. День клонился к вечеру, видимость была нечетной, но вдруг впереди по курсу в лучах заходящего солнца засверкала обширная водная гладь.

«Озеро», — подумала она и стала вспоминать большие африканские озера, расположенные в этой части материка. Ничего не выходило; все известные ей озера размещались вдоль Великого Африканского Разлома, в тысячах миль к востоку. И тут до нее дошло: «Атлантика! Мы у западного побережья. — Она воссоздала в голове карту Африки. — Значит, мы либо в Анголе, либо в Заире, а может быть, в Кабинде».

«Кандид» быстро снижался. Послышался скрип выпускаемых шасси; самолет слегка тряхнуло. Впереди она увидела белые коралловые пляжи и темные силуэты рифов, выступающие из голубых океанских вод.

Перед нею было устье реки; невысокие волны прибоя разбивались о коралловую отмель, которую прорезал более глубокий извилистый канал; он соединял океан с лагуной, образовавшейся в устье. Сама река была мутной и широкой, но все же не такой большой, как главные африканские водные артерии, такие, как Конго или Луанда. Она постаралась запомнить каждую деталь открывавшейся перед ней картины. В нескольких милях выше лагуны река образовывала заводь в виде двойной буквы «S». Прямо перед носом самолета вставала длинная взлетно-посадочная полоса из красной глины, а за ней в излучине реки виднелись тростниковые крыши большого поселения.

«Кандид» коснулся земли и остановился в дальнем конце полосы. Когда пилот заглушил моторы, к самолету подкатили несколько грузовиков и окружили его со всех сторон. Она увидела множество вооруженных людей в военной маскировочной форме.

— Подождать, — сказал ей пилот. — Люди сейчас придут.

В кабину вошли двое офицеров. Один из них был в чине майора. Оба смуглые, с черными усами. На их маскировочной форме не было никаких планок или нашивок, кроме значков различия.

Южноамериканцы, подумала она. Или мексиканцы. Ее догадка подтвердилась, когда майор обратился к ней по-испански.

— Добро пожаловать, сеньорита. Прошу вас следовать за нами.

— Мой багаж. — Она кивнула на свой чемодан с самым надменным видом, какой только смогла на себя напустить в данных обстоятельствах; майор что-то отрывисто приказал младшему по званию. Лейтенант снес ее чемодан по трапу и впихнул его в ожидавший грузовик.

Минут двадцать они ехали в полном молчании мимо ограждения из колючей проволоки, за которым укрывались тростниковые постройки, увиденные ею еще с воздуха. У ворот стояла вооруженная охрана. Миновав лагерь, они двинулись дальше по единственной твердой дороге, и вскоре в промежутке между деревьями блеснула река. Постепенно дорога становилась все мягче и песчаней, и она поняла, что они приближаются к устью реки и океану.

Они поравнялись с еще одной оградкой, поменьше. Ворота также охранялись, но их пропустили безо всякой проверки. Внутри обнаружились опять-таки тростниковые хижины, но они были меньше, чем те, что она видела раньше, и выглядели поприличнее. Всего вдоль края пляжа она насчитала девять построек.

Выйдя из грузовика, она первым делом огляделась вокруг. Это было прелестное местечко, напомнившее ей фотографии из рекламной брошюры, выпускаемой «Средиземноморским клубом»: море, песок, пальмы, тростниковые хижины — одним словом, туристический рай.

Майор галантно проводил ее в самую большую хижину, где уже ожидали две женщины в форме; при виде их Изабелла почувствовала, что по спине у нее пробежал озноб.

Ей тут же вспомнился унизительнейший обыск, которому она подверглась во время своего предыдущего визита. Однако ее тревога оказалась напрасной. Две молодые женщины выглядели даже какими-то смущенными, когда обыскивали ее чемодан и сумочку. Затем они ощупали ее с головы до ног, но раздеваться ей не пришлось.

Единственная возникшая проблема была связана с ее фотоаппаратом. Это был маленький «Свингер» типа «Кодак». Обнаружив его, они стали переговариваться между собой с очевидной тревогой, и Изабелла уже смирилась с его утратой.

— Он мне не нужен, — заявила она им по-испански. — Если хотите, можете взять его себе.

В конце концов одна из них взяла фотоаппарат и две запасные пленки к нему и скрылась за дверью в противоположной от входа стене.

Рамон через специальный глазок в стене внимательно наблюдал за тем, как две связистки проводят обыск. Он распорядился, чтобы они вели себя предупредительно и избегали ненужных унижений, так что, когда одна из них вошла и передала ему фотоаппарат и пленку, он одобрительно кивнул.

Он быстро, но тщательно обследовал их. Даже щелкнул разок затвором, чтобы убедиться, что механизм в полном порядке и что пленка крутится без помех. Затем вновь кивнул и вернул девушке фотоаппарат.

Когда Изабелла получила его обратно, она была удивлена и явно обрадована. Рамон с интересом наблюдал через глазок выражение ее лица. За то время, что он не видел ее, она отрастила волосы. Казалась более зрелой и решительной, чем прежде. Теперь она выглядела еще уравновешеннее и держалась с еще большим достоинством, чем во время их последней встречи в Испании. Весь ее вид говорил о преуспевании и привычке повелевать. Рамон вспомнил о той головокружительной карьере, что она сделала за какие-то несколько лет, и о высоком положении, которое она теперь занимала.

Она явно заботилась о своей физической форме, и плоды этой заботы были налицо. Ее фигура была по-прежнему стройной и спортивной. Загорелые изящные руки и ноги выгодно оттенялись короткой хлопчатобумажной блузой и «бермудами». Мускулатура была развита не хуже, чем у профессиональной спортсменки. Он подумал, что если быть полностью объективным, то ее следует признать одной из трех или четырех наиболее привлекательных женщин, которых он встречал за всю свою жизнь, а ведь ему приходилось иметь дело с сотнями женщин. Одним словом, он был очень ею доволен. Своей собственной успешной карьерой он был во многом обязан именно ей.

Женщины окончили обыск, аккуратно упаковали вещи обратно в чемодан Изабеллы и закрыли его. Затем одна из них подняла его и попросила Изабеллу следовать за ней. Она отвела ее в дальний конец лагеря к калитке в небольшом заборчике из сухих пальмовых ветвей. Войдя, Изабелла очутилась в своего рода маленьком дворике, где стояли всего две хижины.

Спутница направилась к ближней хижине и ввела гостью в большую гостиную, оказавшуюся единственной комнатой в доме. В боковой нише находилась кровать, огороженная противомоскитной сеткой. Женщина опустила чемодан на кровать и оставила Изабеллу одну.

Изабелла быстро осмотрела дом. В глубине дворика она обнаружила душевую и туалет над выгребной ямой. Словом, типичная сельская обстановка, к которой ей, впрочем, было не привыкать. Все это очень напоминало охотничьи лагеря Шона в угодьях Чизоры.

Она принялась распаковывать чемодан. За занавеской нашла вешалку и несколько полок, но закончить так и не успела, ибо в эту минуту через открытое окно, выходившее на пляж, до нее донесся звук, заставивший ее позабыть обо всем на свете.

Этот звук пронзил насквозь ее сердце, громкий радостный детский крик, который она узнала бы из тысяч голосов, где бы и когда бы она его ни услыхала. Она бросилась к окну.

Николас был на пляже. На нем были одни плавки, и она с первого взгляда отметила, что он заметно вырос со времени их последней встречи в Испании.

С ним был щенок, простая дворняжка, весь в черных и белых пятнах, с остренькой мордочкой и длинным тоненьким хвостиком. Николас бежал вдоль кромки воды, держа в руке палку, а щенок резвился и прыгал рядом, пытаясь дотянуться до нее. Николас визжал и заливался смехом, щенок отчаянно тявкал, одним словом, шуму было предостаточно.

Затем Николас зашвырнул палку в воду и крикнул:

— Апорт! — Щенок с готовностью прыгнул м поплыл за палкой, покачивающейся в нескольких метрах от берега. Добравшись до нее, он схватил ее зубами и повернул обратно.

— Молодец! Давай быстрее! — подбадривал его Николас; щенок выскочил из воды и с наслаждением отряхнулся, окатив его фонтаном брызг. Николас протестующе взвыл и замахнулся на него принесенной палкой. Завязалось сражение; щенок вцепился в палку, оба стали тянуть на себя, поле боя огласилось смехом и рычанием. Изабелла вдруг обнаружила, что слезы застилают ей глаза и она почти ничего не видит; ей пришлось несколько раз энергично моргнуть, чтобы зрение вновь вернулось к ней. Она вышла из хижины и неслышно зашагала к отметке прилива. Николас был так увлечен своим четвероногим приятелем, что ей удалось просидеть незамеченной минут десять, прежде чем он поднял голову и увидел, что она наблюдает за ним.

Мгновенно его поведение полностью переменилось. Он решительно оттолкнул щенка от себя.

— Фу! — скомандовал строго, и щенок беспрекословно подчинился. — Сидеть! — последовала новая команда. — На месте.

Он оставил маленького приятеля у воды и подошел к Изабелле.

— Здравствуй, мама. — С солидным видом протянул ей руку. — Как ты поживаешь?

— Ты знал, что я приезжаю?

— Да. Мне велели хорошо себя вести и быть с тобой поласковее, — честно признался он. — Но мне не разрешили ходить в школу, пока ты здесь.

— А тебе нравится ходить в школу, Николас?

— Да, мама, очень. Я уже умею читать. А все занятия у нас ведутся на английском, — добавил он на этом языке.

— Ты прекрасно говоришь по-английски, Никки. Я как раз привезла тебе несколько английских книжек. — Ей хотелось как-то компенсировать ему потерянное из-за нее удовольствие. — Надеюсь, они тебе понравятся.

— Спасибо.

У нее было ощущение своей чужеродности в его маленьком замкнутом мире; она насильно вторглась в него, и он ее не принимал.

— Как зовут твоего щенка?

— Двадцать Шестое Июля.

— Довольно странное имя для щенка. Почему ты его так назвал?

Николас был явно поражен ее невежеством.

— Ну как же, Двадцать Шестое Июля — день начала революции. Это всем известно.

— Ну конечно. Как это я не догадалась. Ему стало жалко ее.

— Вообще-то я зову его просто Двадцать Шесть. — Он свистнул, и щенок со всех ног помчался к нему по песчаному пляжу. — Сидеть! — приказал он. — Дай лапу!

Щенок послушно протянул ей лапу.

— Я вижу, Двадцать Шесть очень умный. Ты хорошо его обучил.

— Да, — спокойно согласился он. — Это самая умная собака на свете.

«Маленький мой, — горестно подумала она, глядя на него, — что они с тобой делают? Какие жуткие эксперименты проводят они над твоим податливым, неокрепшим сознанием, что ты называешь своего щенка в честь какого-то кровавого переворота?» Она не знала, о какой именно революции шла речь, но охвативший ее ужас, очевидно, как-то отразился на лице, ибо он спросил:

— Мама, с тобой все в порядке?

— Да-да, конечно.

— Пойдем, я провожу тебя к Адре, — предложил он. Когда они шли обратно к дому через пальмовую рощу, она как бы невзначай попыталась взять его за руку, но он вежливо и вместе с тем решительно высвободил свою ладонь.

— У меня еще сохранился футбольный мяч, который ты мне подарила, — решил он подсластить пилюлю. Она поняла, что ей заново придется завоевывать его доверие и расположение, и от этого понимания у нее вновь защипало в глазах.

«Не нужно торопиться, — уговаривала она себя. — Я не должна слишком много от него требовать».

Но вскоре ее ожидал новый удар; она оказалась совершенно неподготовлена к появлению Николаса в военной форме. Сдвинув пилотку набекрень и засунув большие пальцы рук за пояс, он важно расхаживал перед ней, небрежно покачивая бедрами, точь-в-точь как какой-нибудь головорез из Иностранного Легиона, и явно рассчитывал на бурное одобрение. Ей стоило немалого труда скрыть свою подавленность и выдавить из себя нечто похожее на восхищенный вздох.

Она привезла с собой несколько книг, которые, по ее представлениям, могли бы заинтересовать мальчика его возраста. По счастливому совпадению среди них оказалась классическая африканская повесть «Джок из Буша», история о дружбе человека и собаки.

Иллюстрации к ней сразу же привлекли внимание Николаса, обнаружившего в Джоке несомненное сходство со своим Двадцать Шесть. Они долго обсуждали этот вопрос, и в итоге Николасу захотелось самому прочесть всю книгу. Это была весьма бесхитростная история, но зато написанная превосходным языком. Он читал ей вслух. Уровень его знаний произвел на нее глубокое впечатление, хотя пару раз он и обращался за помощью, встретив трудное слово или название какого-нибудь африканского животного, доселе ему неизвестного.

К тому времени, когда появилась Адра, чтобы уложить его в постель, они наверстали многое из упущенного за это время разлуки и вновь приблизились к тому, что можно было назвать зачатками дружеских отношений.

«Не торопись, всему свое время», — постоянно сдерживала она себя.

Когда они прощались, он, как обычно, сухо пожал ей руку и вдруг выпалил на одном дыхании:

— Это интересная история. Мне очень понравился Джок, и вообще я рад, что ты опять ко мне приехала. И мне не так уж и хочется в школу. — Этот порыв, видимо, застал врасплох его самого; он явно смутился и быстро выбежал из комнаты.

Изабелла подождала, когда в его спальне погаснет свет, и отправилась на поиски Адры. Ей хотелось поговорить с ней наедине и попытаться выяснить, какую роль она сыграла в похищении Николаса и на чьей стороне были теперь ее симпатии. К тому же она надеялась узнать что-либо о Рамоне; может быть, Адра скажет ей, когда она сможет вновь повидаться с ним.

Адра мыла посуду на кухне, но как только Изабелла вошла, ее лицо моментально стало непроницаемым и она надежно укрылась в своей железобетонной скорлупе. На все вопросы Изабелла отвечала нехотя и односложно, тщательно избегая смотреть ей в глаза. Вскоре Изабелла осознала тщетность своих усилий и вернулась в хижину.

Несмотря на усталость от длительного путешествия, спала она плохо и проснулась на рассвете; ей не терпелось встретить этот новый день, первый, который она целиком проведет с сыном.

Весь этот день они провели на пляже вместе с Двадцать Шесть. Среди привезенных Изабеллой подарков был теннисный мячик, который в равной степени пришелся по душе и мальчику и щенку; они могли возиться с ним часами.

Затем они сплавали к рифу. Николас продемонстрировал ей, как нужно вытаскивать «морских кошек» из их коралловых нор, подцепляя на крючок. Ее испуг при виде извивающихся скользких щупалец этих миниатюрных осьминогов и их огромных светящихся глаз, из-за которых они и получили свое название, немало его позабавил.

— Адра приготовит их на обед, — пообещал он.

— Ты любишь Адру?

— Конечно. Ведь она моя мать. — Он тут же осекся, сообразив, что допустил промах. — То есть я хотел сказать, что ты моя мама, но Адра моя настоящая мать.

Ей стоило героических усилий сдержать слезы; удар был слишком силен.

На второе утро Николас пришел в хижину и разбудил ее, когда было еще темно.

— Мы едем на рыбалку, — восторженно сообщил он. — Хосе отвезет нас на лодке.

Хосе оказался одним из лагерных охранников, которых она видела в день своего приезда. Это был темнокожий юноша с кривыми зубами и рябым лицом. Судя по всему, он пользовался особым расположением Николаса. Они непринужденно болтали, возясь с лодкой и рыболовными снастями.

— Почему ты называешь его Пеле? — спросила она Хосе по-испански; Николас тут же ответил за него:

— Потому что я лучше всех играю в футбол — правда, Хосе?

Николас показал ей, как надо насаживать приманку, и с покровительственным видом терпеливо помогал ей вытаскивать крючок изо рта трепыхающейся и выскальзывающей из рук рыбы.

В тот вечер они вместе прочли еще одну главу «Джока». Когда Николас лег спать, Изабелла еще раз попыталась вызвать Адру на откровенный разговор. Она вновь столкнулась с той же сдержанностью и даже враждебностью. Однако, когда она сдалась и вышла из кухни, Адра последовала за ней наружу и в темноте схватила ее за руку. Почти касаясь губами уха Изабеллы, она прошептала:

— Я не могу разговаривать с вами. За нами все время следят.

Прежде чем Изабелла смогла оправиться от изумления, Адра уже вернулась на кухню.

Утром Николас приготовил ей еще один сюрприз. Он привел ее на пляж, где их уже ждал Хосе. По просьбе Николаса он вручил ему свой автомат и, обнажив в ухмылке свои кривые зубы, наблюдал за тем, как мальчик разбирает АК. Пальцы Николаса двигались легко и проворно. Отсоединяя очередную деталь, он вслух произносил ее название.

— Сколько? — спросил он у Хосе, закончив.

— Двадцать пять секунд, Пеле. — Охранник одобрительно рассмеялся. — Отлично. Из тебя выйдет настоящий десантник.

— Двадцать пять секунд, мама, — гордо повторил он специально для Изабеллы, в который уже раз шокированной подобными увлечениями сына; разумеется, она поздравила его с этим достижением, изо всех сил стараясь говорить как можно искреннее.

— А теперь, Хосе, засеки время, пока я буду его собирать, — распорядился Николас. — А ты меня сфотографируешь.

Искушение было велико, и она согласилась. Затем Николас потребовал сфотографировать его еще раз, на сей раз с автоматом наперевес. Разглядывая его через объектив, она вспомнила виденные когда-то фотографии вьетконговских детей, воевавших наравне со взрослыми. Так же, как сейчас Николас, они держали в руках оружие едва ли не больше их самих, совсем маленькие мальчики и девочки с ангельскими личиками и большими ясными глазами. Ей также доводилось читать и о неслыханных зверствах, совершаемых этими маленькими чудовищами, с детства утратившими все человеческое. Неужели и Николаса хотят превратить в нечто подобное? От одной мысли об этом ее едва не стошнило.

— Можно мне пострелять, Хосе? — канючил тем временем Николас; они немного поспорили для вида, затем Хосе, как бы нехотя, уступил.

Он взял пустую бутылку и зашвырнул ее далеко в лагуну, а Николас стоял у самой кромки воды и стрелял по ней, переведя автомат на одиночный огонь. Звуки выстрелов привлекли внимание полдюжины десантников и связисток, оказавшихся неподалеку. Они вышли из лагеря, собрались у отметки прилива и стали подбадривать стрелка. Пятый выстрел разбил бутылку вдребезги; со стороны зрителей раздались крики «Вива, Пеле!» и «Так держать, Пеле!»

— Сфотографируй меня еще раз, мама, — умоляющим тоном попросил ее Николас; он снялся в окружении своих поклонников, держа автомат в строевой стойке крепко прижатым к груди.

Адра устроила для них небольшой пикник, принеся им ланч из фруктов и рыбы холодного копчения прямо на пляж. Когда они сидели рядом на песке, Николас внезапно проговорил с набитым ртом:

— Хосе много воевал. Он из своего автомата убил пятерых врагов. И я когда-нибудь тоже стану настоящим бойцом революции — таким, как он.

В ту ночь она лежала под противомоскитной сеткой, глядя в темноту, и безуспешно пыталась бороться с нахлынувшим на нее отчаянием и ощущением своей полной беспомощности.

«Они хотят сделать из моего сына чудовище. Как я могу им помешать? Как мне вырвать его из их лап?»

Увы, она не знала даже, кто такие эти «они», и от этого чувство беспомощности только усиливалось.

«Господи, где же Рамон? Только бы он поскорее пришел. С его помощью я смогу быть сильной. Если мы будем вместе, то, может, как-нибудь переживем этот кошмар».

Утром она снова попыталась заговорить с Адрой, но к той вернулись ее обычная холодность и непроницаемость.

Николас мало-помалу начал проявлять видимое нетерпение. Хотя он по-прежнему был вежлив и дружелюбен, становилось ясно, что ее общество начинает его утомлять. Он без конца говорил о школе, о футболе, о своих друзьях, строил планы, что они будут делать, когда ему разрешат вернуться к ним. Она отчаянно пыталась отвлечь его, но вскоре наступил момент, когда уже не помогали ни придумываемые ею игры, ни очарование книг, которые они вместе читали.

Ее отчаяние порождало самые безумные фантазии. Она мечтала похитить его, увезти в такой привычный и безопасный мир Велтевредена. Представляла себе его в форме ученика какой-нибудь престижной школы, а не в этом жутком маскировочном наряде. Воображала, будто ей удастся заключить некую сделку с той таинственной силой, во власти которой все они оказались и которая так безжалостно распоряжалась их судьбами.

«Я готова на все — лишь бы они вернули мне моего ребенка». И все же в глубине души она понимала всю тщетность подобных надежд.

Затем, когда наступила ночь, уже которая ночь без сна, ее измученное воображение стало рисовать в темноте еще более мрачные и безнадежные картины. Ей пришла в голову мысль кончить все разом, прекратить эту пытку, избавить от этого кошмара и себя, и сына.

«Только так я могу его спасти. Это единственный выход для нас обоих».

Она воспользуется автоматом Хосе. Она попросит Николаса показать ей его, и как только оружие окажется в ее руках… Она содрогнулась; представить то, что последует за этим, было выше ее сил.

Генерал-полковник Рамон Мачадо сразу заметил происшедшую в ней перемену. Он предвидел ее.

В течение десяти дней он неотрывно наблюдал за каждым ее движением. В обеих хижинах были установлены видеокамеры и микрофоны, которые Изабелла так и не смогла обнаружить. Когда они с Николасом были вместе на пляже или в лодке, их снимали с помощью мощной телескопической линзы. Ежедневно Рамон проводил долгие часы, рассматривая ее в бинокль из заблаговременно подготовленных пунктов над самым пляжем.

На его глазах ее первоначальная эйфория постепенно уступила место простой и естественной радости от общения с сыном, а та, в свою очередь, неизбежно сменилась отчаянием и подавленностью, как только она в полной мере осознала, в какую изощренную ловушку ее заманили.

Он понял, что она, очевидно, подошла к тому пределу, за которым самообладание может ее покинуть и она может предпринять какие-либо безрассудные действия, способные перечеркнуть все положительные результаты, что были до сего дня достигнуты.

Он дал Адре новые инструкции.

В тот вечер, подавая обед, Адра неожиданно отослала Николаса с каким-то поручением, заставившим его на несколько минут отлучиться от хижины. Затем, наливая Изабелле в тарелку жирную наваристую уху, она как бы невзначай наклонилась к ней так близко, что ее волосы коснулись щеки Изабеллы.

— Ничего не говорите и не смотрите на меня, — шепнула она. — У меня для вас послание от маркиза. — Изабелла со звоном уронила ложку. — Осторожно. Не подавайте виду. Он просил передать, что попытается прийти к вам, но это трудно и опасно. Он сказал, что любит вас. Что вы не должны терять мужества.

Все ее мысли о самоубийстве мгновенно улетучились. Рамон здесь, рядом. Рамон любит ее. Ведь она знала, она всегда знала, что все будет хорошо, нужно только набраться сил и мужества, Рамон поможет ей, и все образуется рано или поздно.

Следующие два дня она жила ожиданием этой встречи. Она воспрянула духом, жизненная сила вновь забурлила в ней, и это сразу же сказалось на их отношениях с Николасом. Раздражение и скука, начавшие было понемногу их отравлять, куда-то отступили, и они вновь были веселы и счастливы.

По ночам она по-прежнему не смыкала глаз, но теперь уже не из-за терзавших ее душу сомнений, страхов и мрачных предчувствий; она ждала Рамона. «Он придет. Я знаю, что он придет». Затем к ней подошла одна из тех женщин, что встречали ее и обыскивали ее багаж; на сей раз у нее было для Изабеллы короткое сообщение.

— Самолет улетает завтра в девять утра. Вы полетите на нем.

— А как же мой сын? — воскликнула она. — Николас-Пеле?

Женщина покачала головой.

— Он остается здесь. Ваш визит окончен. Завтра в восемь часов утра за вами заедут. Вы должны быть готовы. Вот то, что мне приказано вам передать.

Ей захотелось взять с собой что-то на память о сыне. Приняв душ и переодевшись к обеду, она достала из сумочки маникюрные ножницы и спрятала их в кармане своих «бермуд». Когда Николас уселся за обеденный стол, она незаметно подошла сзади и, прежде чем он успел отдернуть голову, отрезала одну из его густых прядей.

— Эй, — нерешительно запротестовал он. — Это еще зачем?

— Я хочу увезти ее с собой, чтобы смотреть на нее и вспоминать тебя.

Он некоторое время обдумывал это, затем робко произнес:

— А можно мне тоже оставить у себя твои волосы — ну, чтобы вспоминать тебя?

Она молча вручила ему ножницы. Он встал перед ней и просунул пальцы сквозь один из ее локонов.

— Смотри не отрежь слишком много, — предупредила она его. Он рассмеялся, отрезал локон и обмотал его вокруг пальца.

— Твои волосы очень мягкие и красивые, — прошептал он. — Тебе правда нужно уезжать, мама?

— К сожалению, Никки.

— А ты еще ко мне приедешь?

— Обязательно. Я тебе это обещаю.

— Я положу твои волосы в книжку про Джока. — Он принес книгу и засунул локон между страницами. — Теперь каждый раз, как я буду открывать книгу, я буду думать о тебе.

Взошла луна; она была уже почти полной. Ее мягкий серебристый свет струился в раскрытые окна хижины и отбрасывал резкие угловатые тени; они медленно ползли по земляному полу, как бы отмеряя долгие, томительные часы.

«Он должен прийти, — твердила она себе, лежа на жестком матрасе и напряженно вглядываясь в темноту; страх и надежда боролись в ее душе. — Ну пожалуйста, пусть он придет».

Внезапно она рывком приподнялась и села в постели. Она ничего не услышала, ничего не увидела, но тем не менее точно знала, что он где-то рядом. С трудом удержалась, чтобы не произнести вслух его имя. Ждала с невероятным напряжением всех своих чувств, и тогда, беззвучно и невесомо, он возник перед нею.

Он стоял в серебристом лунном свете, как бестелесный призрак, как порождение ночи; крик поднялся из ее горла и замер на губах, словно натолкнувшись на невидимую стену. Она откинула противомоскитную сетку, быстрыми шагами пересекла комнату и очутилась в его объятиях. Их поцелуй длился всего лишь миг, но этот миг вобрал в себя вечность; и тут же он, не говоря ни слова, увлек ее за собой по ступенькам крыльца под сень пальмовой рощи.

— У нас мало времени, — тихо предупредил он ее; она всхлипнула и еще плотнее прижалась к нему.

— Что с нами происходит, любовь моя? — жалобно проговорила она. — Я ничего не понимаю. Что же ты с нами делаешь?

— То же, что и ты — подчиняюсь им. Я вынужден это делать, ради Николаса и ради тебя.

— Все равно я ничего не понимаю. Я больше так не могу, Рамон. У меня больше нет сил.

— Осталось совсем немного, любимая. Клянусь тебе. Скоро все кончится, и мы снова будем вместе.

— То же самое ты говорил и в прошлый раз, любимый. Я старалась, я делала все, что в моих силах…

— Я знаю, Белла. То, что ты сделала, спасло всех нас. И Николаса, и меня. Если бы не ты, нас давнб бы уничтожили. Ты выиграла для нас самое важное — время, и в этом наше спасение.

— Они заставили меня делать ужасные вещи, Рамон. Они заставили меня предать мою семью, мою страну.

— Они довольны тобой, Белла. И твое пребывание здесь лучшее тому доказательство. Они позволили тебе провести с Николасом целых две недели. Все, что тебе нужно, это еще немного потерпеть — дать им еще немного того, что они хотят.

— Они никогда меня не отпустят, Рамон. Поверь мне. Они вцепились в меня мертвой хваткой и не успокоятся, пока не выжмут из меня все, до последней капли.

— Белла, любимая моя. — Он гладил ее тело сквозь тонкий шелк ночной рубашки. — У меня есть план. Если тебе еще хоть немного удастся потрафить им, в следующий раз они будут более сговорчивы. Они станут больше тебе доверять. Они начнут терять бдительность — и вот тогда, клянусь, я верну тебе Никки.

— Но кто же они? — пробормотала она, но его ласки становились все настойчивее, и голос ее задрожал.

— Тише, любовь моя. Не спрашивай меня об этом. Лучше тебе этого не знать.

— Сначала я подумала, что это русские, но моим сообщением о проекте «Скайлайт» воспользовались американцы. Они же устроили шум после того, как я передала информацию о рейде наших войск в Анголу. Неужели это ЦРУ, Рамон?

— Может, это и так, любимая, но, ради Никки, пожалуйста, не предпринимай ничего, что могло бы их рассердить.

— Боже мой, Рамон. Мне так плохо. Я просто не могу поверить, что цивилизованные люди могут так обращаться с себе подобными.

— Терпеть осталось недолго, — прошептал он. — Мужайся. Поработай на них еще чуть-чуть, и тогда все мы — Никки, ты и я — будем опять вместе.

— Возьми меня, Рамон. Это единственное, что может мне сейчас помочь. Иначе я просто сойду с ума.

* * *

На следующее утро Николас лично отвез ее на аэродром. Он чрезвычайно гордился своим водительским мастерством, и она щедро расточала ему комплименты по этому поводу. Хосе сидел сзади рядом с водителем «джипа», и она случайно подслушала одну брошенную им реплику, которую в тот момент не поняла, но которая тем не менее занозой застряла у нее в памяти.

— Да, Пеле настоящий лисенок, Эль Зорро может им гордиться.

Они простились у трапа «Ила».

— Ты обещала еще раз приехать ко мне, мама, — напомнил ей Николас.

— Конечно, Никки. Что тебе привезти в следующий раз?

— Мой футбольный мяч совсем прохудился. За время игры его приходится постоянно подкачивать.

— Я привезу тебе новый.

— Спасибо, мама. — Он привычно протянул ей руку, но у нее больше не было сил сдерживаться. Она опустилась на колени и прижала его к своей груди.

Пораженный, он на какое-то мгновение застыл в ее объятиях, затем рванулся изо всех сил и высвободился из рук. Лицо его побагровело от стыда и унижения. Он сверкнул на нее глазами, резко повернулся и бегом устремился к «джипу».

Оказавшись в кабине «Ила», она долго смотрела в маленькое боковое окошко, но Николаса у взлетной полосы уже не было. Только облако пыли все еще висело над дорогой, ведущей к песчаному пляжу. Он исчез, и в душе ее осталась зияющая пустота.

Она сошла с «Ила» в Ливии, где он приземлился, чтобы дозаправиться, и пересела на рейс компании «Свисэйр» до Цюриха. Оттуда она разослала авиапочтой цветные открытки всем членам семьи, включая няню, и пару раз воспользовалась своей кредитной карточкой, чтобы окончательно развеять любые сомнения в том, что она действительно побывала в Швейцарии. Она даже связалась с банкиром Шасы в Лозанне и позаимствовала у него десять тысяч франков; теперь отцу не к чему было бы придраться, если даже у него поначалу и возникли какие-то подозрения относительно этой ее поездки.

Фотографии Николаса, сделанные на пляже, удались на славу. Она сумела запечатлеть его наиболее характерные позы, выражение лица, оттенки настроения. Теперь даже те из них, на которых он был изображен в маскировочной форме с этим жутким автоматом в руках, вызывали в ней скорее радость, чем огорчение.

Она завела специальный журнал. Это была толстая тетрадь в переплете с кармашками с обратной стороны обложки; в ней она хранила все, что касалось Николаса, все бумаги и вещи, собранные ею за эти годы.

Там лежали копия испанского свидетельства о рождении и документ об его усыновлении. Она обратилась в лондонскую фирму, специализирующуюся на подобных вопросах, чтобы та проследила родословную семьи Мачадо за последние три столетия. Копия генеалогического древа и изображение фамильного герба Мачадо хранились в переднем кармашке журнала.

Там же хранился и детский башмачок, найденный ею когда-то в его кроватке на их квартире в Малаге. К страницам журнала были приклеены копии отчетов из детского сада и поликлиники вместе со всеми фотографиями, которые были ей присланы. А рядом, на соседних страницах, она писала свои заметки, и в них было все, что она испытала за эти страшные годы: любовь, и надежда, и отчаяние.

Вернувшись в Велтевреден, она добавила к своей коллекции прядь его волос и сделанные ею фотографии, а также подробно описала дни, проведенные ими вместе. Она по памяти воспроизвела их разговоры, не пропустив ни одного из его забавных либо резких высказываний.

И когда ей становилось особенно горько и одиноко, она запиралась в своей комнате, доставала из сейфа журнал и подолгу разглядывала все, что в нем содержалось.

Это придавало ей сил и уберегало от отчаяния.

* * *

«Бичкрафт» круто пошел на снижение, лег на крыло, и из-за уменьшения силы тяжести Изабелла едва не выпорхнула из своего кресла в задней части кабины.

— Вон они! — прокричал Гарри, сидевший на месте пилота, впереди и чуть влево от нее. — Видишь? У подножия холма. Их там трое.

Изабелла посмотрела вниз на верхушки деревьев и хаотическое нагромождение скал, протянувшееся вдоль края обрыва. Каменные глыбы были похожи на разрушенные крепостные стены и башни, отвесные утесы перемежались с бесформенными грудами обломков; все это очень напоминало руины какого-то огромного сказочного замка.

Долины и овраги между этими причудливыми строениями, созданными самой природой, поросли густым лесом, делавшим пейзаж еще более впечатляющим; гигантские стволы вздымались ввысь футов на сто или даже больше, широко раскинув ветви в ярком осеннем уборе, расцвеченные всеми мыслимыми оттенками золота, меди, бронзы.

Другие деревья уже лишились своей листвы; необъятные баобабы с чешуйчатой корой, казалось, припадали к земле, подобно каким-то несуразным чудовищам из эпохи динозавров. «Бичкрафт» едва не зацепил крылом за гигантское эбеновое дерево с еще темно-зеленой, играющей на солнце кроной и верхними ветвями, увешанными спелыми желтыми плодами.

Стая изумрудных голубей, вспугнутых самолетом, стремительно взвилась в воздух и пронеслась так близко, что она отчетливо разглядела их ярко-желтые клювы и блестящие черные бусинки глаз. Затем лес внезапно кончился, и под ними протянулась большая прогалина, поросшая бледной зимней травой. «Бичкрафт» мчался прямо к высокому утесу, одиноко торчавшему в дальнем конце прогалины.

— Вон! Ты их видишь, Белла? — снова прокричал Гарри.

— Да! Да! Они просто великолепны! — восторженно отозвалась она.

Там, у края прогалины, вытянувшись в цепочку, бежали три огромных слона. Их уши широко растопырены; ветер надувал их, как треугольные паруса арабского дау. Спины были изогнуты в исполинские горбы, так что ей были видны крутые дуги их хребтов под толстой серой кожей, увенчанные небольшими хохолками, и длинные кривые бивни, поблескивающие над задранными вверх головами.

Когда они проносились над бежавшим впереди вожаком, тот повернулся, чтобы встретить их лицом к лицу. Его длинный змеевидный хобот взметнулся вверх, словно пытаясь дотянуться до самолета и сдернуть его с неба. В эту минуту Гарри резко потянул на себя рычаг управления. Изабеллу прижало к креслу, под ложечкой засосало, а самолет тенью скользнул над неровной голубоватой вершиной утеса и взмыл в высокое безоблачное африканское небо.

Тот здоровый потянет на все семьдесят фунтов. Гарри прикидывал вес бивней вожака, повернув голову и оглядываясь через плечо; он вел самолет не глядя, на чистой интуиции, даже на практически вертикальном подъеме.

— Как ты думаешь, отец, они на нашей территории? — спросил он, опустив нос самолета, сбросив скорость и выровняв машину для возобновления горизонтального полета.

— На самом ее краю. — Шаса расслабленно сидел рядом с ним в правом переднем кресле. Он сам учил Гарри летать и отлично знал его возможности. — Вон там начинается Национальный парк, видишь просеку посреди леса, это и есть граница заповедника.

— Эти джумбо, кажется, направляются прямо туда — Изабелла облокотилась на спинку отцовского кресла; он повернулся и подмигнул ей.

— Бьюсь об заклад, так оно и есть, — согласился он.

— Ты хочешь сказать, что они знают, где кончаются охотничьи угодья и начинается заповедник?

— Не хуже, чем ты знаешь дорогу в свою собственную ванную. Заповедник для них дом родной, и они бегут туда при первой же опасности.

— А где лагерь, ты видишь его? — спросил Гарри.

— Он чуть южнее того холмика. — Шаса показал вперед через козырек кабины. — Ага, вот и дым. Взлетно-посадочная полоса идет параллельно вон тем темным зарослям кустарника.

Гарри вновь сбросил скорость, и самолет понесся навстречу этой девственной земле, низко пролетев над полосой, проложенной через кустарник, дабы удостовериться, что она свободна.

Прямо на заросшей травой полосе паслось маленькое стадо зебр; при виде самолета оно рассеялось, и животные галопом умчались прочь. За каждым из них протянулся тонкий шлейф пыли.

— Чертовы ослы, — пробормотал Гарри. — Задень одного такого, и крыла как не бывало.

Внизу Изабелла увидела открытый грузовик, припаркованный возле примитивного ветрового конуса. Она надеялась обнаружить за его рулем старшего брата, но тут же разглядела, что это был один из водителей-негров. Она разочарованно вздохнула. С Шоном они не виделись более двух лет, и она очень по нему соскучилась.

Гарри развернул двухмоторный «Бичкрафт», и тот стал заходить на посадку. Он выпустил шасси; на приборной доске загорелись три зеленых огонька. Сильные руки ловко и уверенно управлялись с рычагами; он в последний раз проверил показания приборов и направил машину вниз под крутым углом, чтобы не зацепить верхушки деревьев, тесно обступивших взлетно-посадочную полосу.

«Он великолепный пилот, — восхищенно подумала Изабелла, в полной мере оценив его мастерство. — Практически ни в чем не уступает отцу».

Из Йоханнесбурга они вылетели на реактивном самолете, принадлежащем компании. Гарри посадил его в Солсбери, и они провели ночь в отеле «Мономатапа». Наутро Шаса и Гарри встретились с Яном Смитом, премьер-министром Родезии. Затем они пересели в маленький «Бичкрафт», на котором и проделали оставшуюся часть пути. Дело в том, что реактивному самолету для безопасной посадки требовалось не менее тысячи метров полосы, в то время как двухмоторный «Бичкрафт», ведомый умелым пилотом, без труда садился на короткую земляную полосу в Чизоре.

Самолет приземлился с опущенными закрылками, и Гарри твердой рукой буквально припечатал его к полосе, не дав ему даже подпрыгнуть. Поверхность полосы была неровной, машину трясло и раскачивало. Стена из деревьев стремительно надвигалась на них, но он вовремя врубил все тормоза, и самолет медленно покатился в дальний конец полосы. Там он вновь включил двигатель, развернулся и подъехал прямо к ожидавшему их грузовику.

Как только Гарри заглушил моторы, «Бичкрафт» был буквально атакован обслуживающим персоналом лагеря. Шаса открыл люк, выбрался на крыло и, спрыгнув на землю, принялся пожимать руки и приветствовать собравшихся в строгом соответствии с лагерной иерархией. Большинство из них работали на компанию, обслуживая сафари с момента ее основания, так что Шаса знал каждого по имени.

Однако всеобщее ликование еще более усилилось, когда вслед за ним с крыла спрыгнула Изабелла; тут уже ослепительные белозубые африканские улыбки растянулись до ушей. Хотя в Чизоре она появлялась только наездами, по популярности здесь ей не было равных. Местные обитатели называли ее Квези, Утренняя Звезда.

— У меня есть для тебя свежие помидоры и латук, Квези, — заверил ее Лот, главный садовник лагеря. Сады и огороды в Чизоре удобрялись навозом буйволов и слонов; в результате здешние фрукты и овощи сделали бы честь любой сельскохозяйственной выставке. Ну а пристрастие Квези к салатам было известно всем.

— Я поставил твою палатку на самом краю лагеря, Квези, — сообщил ей Исаак, лагерный дворецкий. — Чтобы по утрам ты могла слушать пение птиц. Шеф-повар приготовил для тебя твой любимый чай руибос. — Чай, настоенный на травах с гор Мыса, был еще одной слабостью Изабеллы.

Тем временем Гарри откатил «Бичкрафт» в специальный ангар из прочной проволоки, чтобы львы и гиены за ночь не изгрызли ему шины. Носильщики разместили багаж в кузове открытого грузовика. Затем Гарри сел за руль «тойоты», и они затряслись по неровной дороге через лес, отделявший их от лагеря.

Позади был сезон дождей, земля вдоволь напилась влаги, и дичи было в изобилии. Песчаная тропа, по которой они ехали, была испещрена следами животных. Когда деревья вокруг кончились и перед ними открылась широкая прогалина, у противоположного края которой раскинулся лагерь, они увидели стада зебр и лоснящихся красно-коричневых антилоп импала, безмятежно пасущихся на серебристой зимней траве. Шон неукоснительно придерживался строжайшего правила: ни одного выстрела на расстоянии двух миль от лагеря. Впрочем, особых неудобств этот запрет никому не причинял, ибо Чизорские охотничьи угодья простирались более чем на десять тысяч квадратных километров.

Неподалеку от лагеря, в самом центре прогалины, образовалось небольшое озеро с мутной водой. Через некоторое время оно пересохнет, и стада животных покинут это место. Тогда Шон, в свою очередь, должен будет свертывать этот лагерь и следовать за ними вниз, к берегам озера Кариба, где у него также подготовлено место для лагеря.

Длинный ряд зеленых палаток был установлен на самой опушке леса, чтобы они не слишком бросались в глаза; за каждой палаткой пристроились душевая кабина и туалет над выгребной ямой. Обеденная палатка была окружена тростниковой изгородью. Вокруг лагерного костра стояли брезентовые шезлонги для отдыха гостей; огромные бревна горели день и ночь, не угасая ни на минуту. Все слуги носили свеженакрахмаленную униформу, а Исаак, как и подобает дворецкому, расхаживал с широкой малиновой лентой через плечо.

Передвижной генератор обеспечивал освещение лагеря и питал целую армаду холодильников и морозильных камер, размещавшихся в глинобитной кладовой. На тростниковой кухне колдовал шеф-повар, сотворяя изысканные блюда, способные удовлетворить вкусы любого гурмана. Здесь было представлено все, составляющее так называемую «лагерную кухню Хемингуэя». Разумеется, самое видное место занимали кубики льда и стройные ряды всевозможных бутылок в баре. К услугам гостей были пять различных сортов лучшего виски и три сорта солодового эля. Бутылка первосортного «Шабли Водезир» покоилась в серебряном ведерке со льдом. Для клиентов с более приземленными вкусами имелись все необходимые компоненты для приготовления «Пиммз-№1» и «Кровавой Мери». Бокалы были из чистого стюартского хрусталя. Клиенты, которые могли себе позволить столь дорогое развлечение, как сафари, не без основания полагали, что уж эти-то минимальные удобства им в любом случае должны быть предоставлены.

Служащие в униформе заблаговременно наполнили баки в индивидуальных душевых горячей водой. Пока гости смывали с себя пыль, они распаковали багаж и в каждой палатке приготовили для ее обитателя костюм для сафари.

Отдохнув и освежившись, вся семья собралась у лагерного костра; Шаса посмотрел на часы.

— Пожалуй, еще рановато для того, чтобы пропустить рюмашку?

— Чепуха, — заявил Гарри. — Отдыхать так отдыхать. — Он окликнул бармена и заказал напитки.

Сидя у костра, Изабелла с наслаждением потягивала холодное белое вино. В первый раз за два года она ощущала покой и умиротворенность; почему-то она подумала о Майкле. Пожалуй, только его и не хватало ей сейчас для полного счастья. Она смотрела, как прекрасные дикие животные бесконечной чередой спускаются к озеру на водопой, и рассеянно прислушивалась к разговору между отцом и Гарри.

Они обсуждали нынешнего клиента Шона, немецкого промышленника по имени Отто Хайдер.

— Он лет на двадцать старше Шона, но они нашли друг в друге родственную душу. Оба отчаянные авантюристы. Страшно представить, что они вдвоем вытворяют, — сообщил Шаса. — Чем сомнительнее и опаснее предприятие, тем большее удовольствие старина Отто получает. Он наотрез отказывается охотиться с кем-либо, кроме Шона.

— Я попросил Особый отдел предоставить мне о нем исчерпывающую информацию, — кивнул Гарри. Особым отделом он называл закрытое подразделение «Кортни Энтерпрайзиз», директор которого был подотчетен непосредственно самому Гарри. Это была своего рода его личная разведывательная служба. Она занималась всем — начиная от вопросов обеспечения безопасности компании и кончая промышленным шпионажем. — Отто Хайдер в самом деле прирожденный игрок. Одно перечисление того, чем он владеет, занимает четыре печатные страницы, но рискует он по-черному. Не думаю, что с нашей стороны было бы благоразумно с ним связываться, я имею в виду финансовые дела. Он слишком азартен. По моим подсчетам, он залез в долги по меньшей мере на три миллиарда марок.

— Согласен. — Шаса задумчиво покачал головой. — Парень он, конечно, интересный, но не для нас. Кстати, ты знаешь, что он возит с собой на сафари свой собственный банк крови на случай, если на него вдруг наступит слон или буйвол подденет его на рога?

— В первый раз слышу. — Гарри подался вперед в своем шезлонге.

— И какой крови — совсем юной и свежей, — улыбнулся Шаса. — Можно сказать, в ее естественной среде. К тому же сама себя переливает.

— И что все это значит? — Даже Изабелла была заинтригована.

— А то, что он возит с собой двух профессиональных медсестер. Две очаровательные блондинки, обеим нет и двадцати пяти, и, что самое интересное, у обеих группа крови АВ с положительным резусом. Так что в случае необходимости он может выкачать ее из одной из них, в то время как другая будет оказывать ему квалифицированную медицинскую помощь.

Гарри одобрительно хмыкнул.

— А если ему даже и не понадобится кровь, такие штучки на сафари в любом случае пригодятся. Просто переливание будет проводиться в обратном направлении.

— Какой же ты пошляк, Гарри, — улыбнулась Изабелла.

— Я! Если уж кто и пошляк, так это старина Отто. А знаешь, я, пожалуй, передумал. Возможно, имеет смысл установить с ним деловые контакты. Подобная предусмотрительность характеризует его с самой лучшей стороны.

— Забудь об этом. Во-первых, завтра утром Отто покидает нас вместе со своими медсестрами. Во-вторых, завтра во второй половине дня прибывает клиент, в котором мы на самом деле заинтересованы. Шон высадит Отто в Солсбери и вернется с новым клиентом… — Шаса оборвал свою речь на полуслове и, заслонившись ладонью от солнца, стал вглядываться в даль через широкую прогалину, на краю которой стоял лагерь.

— Кажется, я слышу машину Шона. Ага, зот и он. Крохотный силуэт охотничьего грузовичка выскочил из леса примерно в миле от них, с противоположной стороны поляны.

— Мистер Шон, видно, очень спешит.

Вскоре отдаленный звук мотора превратился в грозный рев. В тихое вечернее небо поднялся высокий столб пыли. Животные, скопившиеся у водопоя, в панике устремились к опушке леса.

Машина, открытая «тойота», быстро приближалась, и они уже могли разглядеть тех? кто в ней сидел. Кузов и кабина «тойоты» были сняты, а ветровое стекло лежало прямо на капоте. На высоком заднем сиденье подпрыгивали четверо пассажиров, два чернокожих следопыта Шона в комбинезонах цвета хаки и две белые женщины. Изабелла решила, что это и есть те самые немецкие медсестры, ибо они полностью соответствовали описанию — молодые симпатичные блондинки.

На переднем пассажирском сиденье развалился пожилой мужчина в костюме для сафари, явно сшитом по специальному заказу. На носу у него красовались очки в золотой оправе, а на голову нахлобучена широкополая ковбойская шляпа, вокруг которой обмотана лента из шкуры леопарда. По его самодовольно-уверенному виду нетрудно было догадаться, что перед ними сам Отто Хайдер, тот самый клиент, которого они только что обсуждали.

За рулем несущейся во весь опор «тойоты» сидел Шон, и Изабелла не смогла сдержать своих чувств. Она вскочила с шезлонга и побежала к калитке в изгороди.

На Шоне была охотничья рубашка с петлями на груди, в которых торчали два медных патрона крупного калибра. Рукава рубашки отрезаны у самых плечей, так что его руки полностью обнажены. Под смуглой и блестящей, словно промасленной, кожей переливались крепкие мускулы; весь он буквально излучал силу и здоровье. Его длинные, до плеч, волосы были аккуратно подстрижены на концах. Их поддерживал кожаный ремешок в стиле команчей, но он был не в состоянии укротить эти блестящие иссиня-черные кудри, бьющиеся на ветру и развевающиеся, как флаг, вокруг его головы; он гнал грузовик на полной скорости прямо к калитке в ограде.

Он с такой силой нажал на тормоза, что тяжелая машина круто развернулась боком ко входу и остановилась в густом облаке поднятой ею же пыли. Шон выпрыгнул из нее и быстро зашагал к ним. На нем были только очень короткие шорты цвета хаки, еле прикрывавшие зад, и мокасины из шкуры куду; носков Шон не признавал.

— Шон! — радостно воскликнула Изабелла, но он, как ураган, пронесся мимо нее с искаженным от ярости лицом. Она ошарашенно посмотрела ему вослед.

Проигнорировав отца точно таким же манером, как и сестру, Шон направился к младшему брату.

— Какого черта ты тут выпендриваешься? — осведомился он с холодной яростью в голосе; счастливая ухмылка тут же сползла с лица Гарри.

— Я тоже очень рад тебя видеть. — Голос Гарри звучал ровно, но его глаза за толстыми стеклами очков раздраженно сверкнули.

Шон протянул руку и ухватился за ворот рубашки Гарри. Одним рывком он приподнял брата и выдернул его из шезлонга. Это была демонстрация незаурядной силы, ибо Гарри был крупным, атлетического сложения мужчиной.

— Позволь тебе кое-что рассказать, — прорычал Шон. — Я потратил четыре дня на то, чтобы подобраться на выстрел к единственному приличному слону, которого видел за весь сезон. И вот, в самый критический момент, появляется этакий доморощенный фон Рихтговен, выделывает тут фигуры высшего пилотажа и путает нам все карты!

— Послушай, Шон, я ведь не… — попытался утихомирить его Гарри, но тот не желал ничего слушать.

— Ты, чертов бумагомаратель, конторская крыса! Ты, маменькин сынок, изображающий из себя невесть что! Какого хрена ты хочешь здесь чего-то доказать?

— Шон. — Гарри примирительно поднял вверх обе руки. — Послушай, успокойся. Ну откуда я мог это знать?

— Успокойся? После того как ты навел шороху на моей территории и спугнул моего джумбо? Успокойся? После того как ты облапошил моего лучшего клиента и лишил нас последней возможности подстрелить крупного слона в это сафари?

— Я же сказал, что мне очень жаль.

— Ну, если тебе жаль сейчас, могу себе представить, как тебе будет жаль через пять минут, — заявил Шон. Левой рукой, по-прежнему сжимавшей рубашку Гарри, он резко толкнул его назад. Гарри инстинктивно напрягся, перенеся вес чуть вперед. В то же мгновение Шон рванул его на себя, застигнув Гарри врасплох.

Шон даже не отвел свою правую руку для удара. Он просто выбросил вперед кулак на каких-нибудь пять дюймов, но в это короткое движение он вложил всю мощь своих широченных мускулистых плеч, к тому же Гарри, подавшись вперед, сам нарвался на удар. Он пошатнулся, очки слетели с его носа. Шезлонг оказался у него прямо под коленями, он потерял равновесие и тяжело и неуклюже упал, с размаху ударившись спиной о землю.

— Черт побери, неплохо вышло, — сказал Шон, сжимая и разжимая правый кулак, он обошел опрокинувшийся шезлонг, чтобы вновь очутиться рядом со своим противником.

— Шон! — Изабелла еле оправилась от шока. — Шон, перестань сейчас же! Оставь его в покое! — Она бросилась было к братьям, намереваясь разнять их, но Шаса поймал ее за руку и удержал на месте. Она попыталась вырваться, но он легко пресек все ее поползновения.

Гарри с трудом приподнялся и сел. На его лице застыло ошеломленное выражение. Из одной его ноздри стекала тоненькая струйка крови, и он шмыгнул носом, пытаясь втянуть ее обратно. Затем он поднял руку и размазал кровь по верхней губе. Он поднес окровавленную руку к глазам и, близоруко щурясь, стал рассматривать ее, будто не веря в происходящее.

— Давай, ты, важная шишка. — Шон стоял над ним и ухмылялся. — Поднимайся. Давненько я ждал этого случая.

— Оставь его, Шон. Пожалуйста! — Эта злость, кровь, открытая вражда, внезапно вспыхнувшая между столь дорогими ее сердцу людьми, приводили Изабеллу в ужас. — Перестань! Сейчас же перестань!

— Замолчи, Белла! — Отец сильно встряхнул ее. — Не вмешивайся.

Гарри, все еще сидя на земле, помотал головой, как огромный сенбернар.

— Ну, давай, вшивый председатель вшивого совета директоров! — подзуживал его Шон. — Вставай, мистер Бизнесмен Года! Посмотрим, на что ты способен, украшение журнала «Форчун 500».

— Не мешай им, Белла. — Шаса по-прежнему стискивал ее руку. — Рано или поздно это должно было случиться. Это тянется уже двадцать лет. Пусть они наконец разберутся между собой. — И вдруг Изабеллу озарило. Шон, сам того не желая, выдал зависть и обиду, что накапливались у него всю жизнь.

Ибо Шон был первенцем, наследным принцем, любимцем всей семьи. Все эти титулы и почести предназначались ему. Именно он должен был стать преемником отца и удостоиться его благосклонности и доверия, и всего этого он лишился. Его обокрал этот жалкий дохляк.

— Ссун. — Очкарик. — Так он дразнил Гарри в детстве. Изабелла отлично помнила, с каким чувством превосходства старший брат относился к младшему. Она припомнила, как в холодные зимы на Мысе, когда горы Готтентотской Голландии покрывались толстым снежным ковром, Шон вытаскивал Гарри из постели на самом рассвете и отправлял его в туалет, чтобы тот согрел для него стульчак. Ей пришло на память множество других случаев унижений и издевок, посредством которых Шон утверждал свою власть над братом-слабаком.

Гарри поднялся на ноги. В течение двадцати лет он неустанным трудом укреплял и развивал то хилое, болезненное тело, что досталось ему от рождения. Теперь его грудь вздувалась могучими мышцами, она поросла жесткими курчавыми волосами, выпиравшими из разреза его рубашки. Его руки и ноги были настолько развиты физическими упражнениями, что казались несоразмерными телу. И все же он был почти на четыре дюйма ниже своего старшего брата; это особенно бросалось в глаза в эту минуту, когда они стояли лицом к лицу.

— Значит так, — спокойно сказал он, — это было в последний раз. Больше это никогда не повторится. Ты меня понял?

— Нет. — Шон покачал головой, пряча свою злобу за насмешливой ухмылкой. — Ничего я не понял, ссун. Тебе придется объяснить мне подоходчивей.

Тем временем немец и обе его роскошные медсестры тоже выбрались из «тойоты» и последовали за Шоном внутрь ограды. Теперь они с восторгом наблюдали за разворачивающимися событиями.

Лишившись своих очков, Гарри по-совиному щурил глаза; зубы его были стиснуты так, что мышцы челюсти образовывали чуть ниже ушей бугорки, формой и размером напоминающие грецкий орех. Шон, пружинисто покачиваясь на носках, наклонился и легонько хлопнул его по щеке, все с той же насмешливой ухмылкой на лице; и тогда Гарри бросился на него.

Он был очень быстр для такого грузного человека, быстр, как разъяренный буйвол, как голодный крокодил, но Шон был стремителен, как леопард. Он легко уклонился от этой бурной атаки, нырнул под руку Гарри и врезал ему с левой в живот прямо под ребра. С таким же успехом он мог бы швыряться кирпичами в тяжелый танк. Не издав ни звука, Гарри лишь вобрал голову в плечи и вновь устремился на него.

Шон, все так же издевательски ухмыляясь, приплясывал прямо перед его носом. Он позволял Гарри приблизиться и встречал его короткими прямыми ударами. Они отскакивали от его вздувшихся мышц с таким звуком, будто он бил бейсбольной битой по шине грузовика.

Немецкие медсестры радостно визжали, в притворном ужасе закатывая глаза. Лагерный обслуживающий персонал, побросав все свои дела, спешил насладиться невероятным зрелищем. Их головы торчали в ряд над низкой изгородью, ошалело вытаращившись на противников.

— Отец, останови их, — умоляла Изабелла, но Шаса не обращал на нее никакого внимания; он внимательно наблюдал за сыновьями, прикидывая шансы. Пока все шло именно так, как он ожидал.

Шон был воплощением изящества и класса; нанося удары, он не забывал каждый раз эффектно встряхивать своими длинными блестящими кудрями и игриво поглядывать на аудиторию, в первую очередь на белокурых медсестер.

В прямую противоположность ему, Гарри двигался тяжело и размеренно, заставляя Шона тратить силы и энергию, чтобы уворачиваться от его могучих рук. Он был явно готов принять неограниченное число ударов в корпус, однако Шону было на удивление трудно попасть Гарри в голову. Он с успехом использовал один и тот же прием: в последний момент втягивал голову в плечи, и кулаки Шона ударялись об огромные бугры его мышц.

К тому же он демонстрировал совсем неплохую реакцию, и самые, казалось бы, верные выпады Шона, направленные в его голову, приходились в вовремя подставленные необъятные бицепсы или волосатые ручищи.

Поначалу атаки Гарри выглядели бессистемными. Затем, однако, Шаса понял, что он методично и последовательно загоняет Шона в угол изгороди, намереваясь зажать его там и войти в ближний бой. Каждый раз Шону удавалось выскользнуть, и каждый раз Гарри невозмутимо начинал все сначала. С терпением старой овчарки он вновь шел вперед, стремясь занять нужную позицию и безропотно снося град ударов, которыми осыпал его Шон. Кровь из носа попадала ему в рот и сбегала по подбородку прямо на охотничью рубашку цвета хаки.

Теперь уже насмешливая улыбка Шона выглядела довольно-таки вымученно, а поток колкостей давным-давно иссяк. Его движения понемногу утрачивали былую легкость. А Гарри все так же неумолимо надвигался на него, тесня и тесня Шона назад, все время назад. Удары Шона теряли резкость, он наносил их все реже и реже, его противник же был свеж, как будто они только что начали.

И вот настал момент, когда Гарри удалось наконец точно предугадать движение Шона, когда тот попытался отскочить вправо, и вытянутой рукой преградить ему путь. Шон быстро отступил назад, чтобы восстановить равновесие, и тут же почувствовал спиной жесткий тростник изгороди. Он нырнул под вытянутую руку Гарри, и тот с другой руки нанес свой первый удар.

Зрители дружно ахнули; одна из медсестер пронзительно заверещала. Кулак Гарри обрушился на противника, как удар молнии, разгоняемый двумястами фунтами мускулов, костей и непреклонной воли. Он со свистом рассек воздух, и, хотя Шон и успел подставить руку, остановить его не смог. Он пришелся прямо в голову, По черепной коробке, выше линии волос; сила удара была такова, что длинные великолепные кудри взметнулись вверх, будто подхваченные порывом ветра.

На мгновение глаза Шона закатились, как у припадочного, блеснув чистейшими белками. Ноги его подкосились, колени едва не коснулись земли. Затем ему удалось частично оправиться, но все увидели, что холодный пот выступил у него на лбу, а лицо исказилось от боли; в панике он тщетно попытался избежать следующего медвежьего натиска.

Гарри устремился вперед, спеша воспользоваться ситуацией, которую он так долго и упорно создавал. Его руки были широко раскинуты, будто он намеревался заключить в объятия старинного друга. Внезапно он высоко подпрыгнул и спуртовал, как стайер при звуке колокола, оповещающего о начале последнего круга. Он обманул их всех, включая Шона. Они-то думали, что тяжеловесные рывки были всем, на что он способен, но оказалось, что это далеко не так.

Именно так нападает разъяренный буйвол; он медленно расхаживает перед своей жертвой, как бы убаюкивая ее, заставляя усомниться в том, что эта живая гора в самом деле настроена агрессивно. А затем, совершенно неожиданно, с ошеломляющей скоростью бросается на обреченного, поднимая его на рога, топча копытами, сея смерть вокруг себя.

Шон, наполовину оглушенный, на сей раз не успел уклониться. Руки Гарри сомкнулись вокруг него в смертоносном объятии, и они оба по инерции ввалились прямо в обеденную палатку. Столик для напитков опрокинулся, обдав их дождем из благородных вин и драгоценного хрусталя. Они топтали сверкающие осколки, стоя в густом облаке винных паров; затем их разрушительный путь пролег в глубь палатки.

Настала очередь длинного обеденного стола, покрытого кружевной скатертью; он с грохотом перевернулся, и розентальский сервиз разбился на десять тысяч весьма дорогих осколков. Покидая палатку с обратной стороны тем же манером, они с корнем вырвали из земли поддерживавшие ее тросы, и брезентовый верх устало опустился на головы слуг, занимавшихся сервировкой стола. Те с криками высыпали наружу, присоединившись к возбужденным зрителям.

Противники кружились вокруг поверженной палатки в каком-то диком вальсе. Разорвать хватку Гарри было немыслимо. Для верности он соединил руки за спиной брата в замок. Его могучие мускулы пульсировали и сокращались, сдавливая Шона, как питон душит свою добычу.

Одна рука Шона оказалась зажатой внутри этого смертоносного кольца. Свободным кулаком он яростно колотил Гарри по голове, но эти удары наносились куда попало, не причиняя особого вреда. Правда, один из них рассек Гарри губу, но его крупные белые зубы остались невредимы, после чего он просто нагнул голову, прищурил глаза и продолжал давить.

Под одобрительный рев чернокожих болельщиков и визг поклонниц Шона они врезались в дальнюю сторону тростниковой изгороди, проломив в ней внушительную дыру.

Затем оба бойца, не разжимая объятий, развернулись и на полном ходу ворвались в гущу зрителей, расположившихся в центре огороженного пространства. Одна из медсестер, оказавшаяся на их пути, была сбита с ног и кубарем покатилась по земле; мелькнули длинные загорелые ноги, развевающиеся юбки и кружевные трусики. В другое время это зрелище наверняка заинтересовало бы многих из присутствующих, но сейчас никто на нее даже не взглянул.

Гарри то и дело отрывал Шона от земли, пытаясь опрокинуть его на спину. Лицо Шона раздулось и побагровело, было трудно дышать, но ему удавалось по-кошачьи приземляться на ноги после этих чудовищных рывков, пока наконец Гарри не оттеснил его к лагерному костру. Подняв его в очередной раз, он опустил его прямо в огонь; языки пламени лизнули голые ноги Шона, опалив волосы на икрах, и прожгли тонкую подошву его мокасин из шкуры куду.

Шон отчаянно взвыл и высоко подпрыгнул в объятиях брата. Ему удалось отодвинуться от огня, но хватка Гарри была неумолима. Кряхтя от напряжения, он стал медленно, но верно гнуть его назад, как лук, на который натягивают тетиву. Обожженные ноги Шона не выдержали этого напора, и он опускался все ниже и ниже. Колени его коснулись земли, Гарри склонился над ним и, удовлетворенно крякнув, сжал свои стальные тиски еще на дюйм.

Воздух вырвался из легких Шона вместе с протяжным хриплым стоном; его лицо налилось кровью. Гарри еще раз крякнул и вновь стиснул свои объятия, безжалостные, как механический пресс. Глаза Шона выкатились из орбит, нижняя челюсть отвисла. Язык его высунулся наружу и повис между зубами.

— Гарри! Ты убьешь его! — завопила Изабелла, теперь уже испугавшись за старшего из братьев. Но отец держал ее крепко, а Гарри, казалось, даже не услышал ее. Он крякнул и снова сдавил своего противника.

На этот раз все явственно услышали треск ребер Шона, похожий на треск ломающихся ивовых прутьев. Он вскрикнул и обмяк в руках Гарри, как полупустой мешок пшеницы. Гарри отпустил его и, тяжело дыша, сделал шаг назад. Его лицо тоже побагровело от приложенного усилия.

Шон попытался сесть, но боль в треснувших ребрах тут же пронзила его насквозь; он вновь застонал и судорожно схватился за грудь. Гарри обеими руками пригладил волосы, но непокорный хохолок на затылке незамедлительно вернулся на прежнее место.

— Ну вот, — спокойно произнес он. — С этой минуты ты будешь хорошо себя вести. Ты меня понял?

Шон все же исхитрился встать на колени, опираясь только на одну руку; другой он по-прежнему держался за грудь.

— Ты меня понял? — повторил Гарри, грозно нависая над ним.

— Иди ты, — еле слышно прошептал Шон, но даже такое незначительное усилие острой болью отозвалось в его груди.

Гарри нагнулся и ткнул в его поврежденные ребра коротким твердым большим пальцем.

— Ты меня понял?

— Ладно, ладно! — завопил Шон. — Понял.

— Вот и славно, — кивнул Гарри и повернулся к стоявшим в нерешительности медсестрам.

— Фройляйн, — изрек он на вполне сносном немецком, — думаю, что нам понадобятся ваши профессиональные услуги.

Они с кудахтаньем бросились к пострадавшему. Поддерживая Шона с двух сторон, поставили его на ноги и отвели в палатку.

Только тогда Шаса выпустил руку Изабеллы.

— Ну что ж, — проборматал он. — Кажется, на этом конфликт можно считать исчерпанным.

— Он с сожалением взглянул на руины обеденной палатки. — Надеюсь, что та бутылка «чивас» была у нас не последней.

* * *

Гарри, обнаженный до пояса, сидел на своей койке, а Изабелла смазывала его раны мазью из банки, найденной ею в лагерной аптечке. Его руки, плечи и грудь были сплошь усеяны кровоподтеками, оставленными кулаками Шона, из-за чего кожа напоминала шкуру жирафа. Его нос сильно распух, а на рассеченной губе запеклась свежая кровь.

— Мне кажется, так даже лучше, — заявила Изабелла. — Раньше твой нос занимал только поллица, а теперь он окончательно затмил все остальное.

Гарри фыркнул и осторожно потрогал кончик своего носа.

— С мистером Шоном мы худо-бедно разобрались. Видимо, пришло время и тебя поучить хорошим манерам.

Она поцеловала его в макушку, на которой все еще топорщился непослушный хохолок.

— Ах ты, плюшевый мишка, — проворковала она. — Знаешь, Гарри, Холли необыкновенно повезло; ты потрясающий мужчина.

Он покраснел, как девица, и она поняла, что любит его еще сильней, чем прежде. Ибо он никогда уже не покажется ей смешным и нелепым, даже с распухшим носом и рассеченной губой.

* * *

Шон вновь театрально застонал, и Отто Хайдер, откинув назад голову, весело рассмеялся.

— Вот! — Он налил в стакан, стоявший на столике у кровати, еще на три пальца виски.

— Отличное болеутоляющее средство, лучше хлороформа.

Шон с трудом дотянулся до стакана и залпом проглотил его содержимое.

— Меня не раз топтал буйвол, на меня наступал джумбо, но это! Эй, Труди, нельзя ли полегче.

Труди, бинтовавшая ему грудь, на секунду отвлеклась от работы и сочно поцеловала его в губы.

— Не дергайся, — сказала она. — Я все делаю, как надо. — У нее был страшно сексуальный шепелявый акцент и мягкие розовые губки.

— Да, ты всегда все делаешь, как надо, — согласился он. Она захихикала и продолжила свое нелегкое занятие, просунув бинт у него под мышкой и передав конец Эрике, которая сидела позади Шона на его необъятной кровати.

— Больше никаких «трах-трах». — Эрика строго улыбнулась. — Долго-долго. — Она обернула бинт вокруг его спины и через другую подмышку вернула конец Труди.

Отто Хайдер вновь рассмеялся.

— Ты что, собираешься уйти на пенсию по инвалидности и бросить меня одного на растерзание этим двум маленьким ненасытным ведьмам? — Отто отличался исключительной щедростью по отношению к друзьям, а Шон был его испытанным другом. С друзьями Отто делился всем без исключения. Так что они вчетвером — Отто, Труди, Эрика и Шон — вместе не только охотились. Вообще это было потрясающее сафари. Если не считать случая со слоном, которого спугнул Гарри, все они получили огромное удовольствие от совместного времяпрепровождения.

— Да, ты больше ни на что не годишься. Но твой брат — он силен, как бык. — Труди ехидно прищурилась. — Он бесподобно дерется. Как думаешь, он так же хорошо делает «трах-трах»?

С минуту Шон задумчиво смотрел на нее, затем его лицо расплылось в довольной ухмылке.

— Мой братец типичный ханжа и подкаблучник. Я думаю, что до тех пор, пока он не женился на этой его толстощекой кобыле, он вообще был девственником. Вряд ли он сообразит, что надо делать, даже если его ткнут носом в то самое место, которое и создано для «трах-трах».

— Ну, мы покажем ему, что надо делать, — пообещала Труди. — Мы с Эрикой все ему объясним.

— А что, Отто? — Шон многозначительно взглянул на своего клиента. — Может, ты в самом деле одолжишь мне сегодня своих дам? Ненадолго, а? К полуночи они будут уже в твоей палатке.

Отто восхищенно затряс головой.

— Друг мой, ты большой шутник. Ты всегда придумываешь такие веселые шутки. Ну что, девочки, вам нравится? Как думаете, это будет смешная шутка?

Шон смеялся вместе с ними, на всякий случай держась за свои поврежденные ребра, чтобы не переусердствовать. Но в глазах его промелькнул мстительный огонек.

Ибо Шон лучше кого бы то ни было понимал, что именно произошло в этот злосчастный день. А произошло нечто гораздо более значимое, чем просто очередная стычка между братьями. Он спровоцировал решающее столкновение двух молодых самцов за верховенство на их территории, за право быть вожаком, и оказался побежденным в этой битве титанов. Последствия его поражения были очень и очень серьезны.

Он знал, что больше никогда не сможет оспорить лидерство брата. Гарри превзошел его во всем, от дебатов на совете директоров до рукопашной схватки. Теперь Гарри наконец стал неуязвим. Все, что оставалось Шону, это попытаться потихоньку расшатать его власть и авторитет. Нужно было чуть-чуть подстраховаться в преддверии бурь и штормов, которые, он был уверен, ожидали его в скором будущем.

* * *

Гарри снился сон. Необычайно ясный и реалистический. Он бежал по широкому лугу, а за ним гналась толпа лесных нимф. Ноги его были будто свинцовые, каждый шаг давался с большим трудом, словно он брел по болоту из горячей патоки.

На дальнем краю луга стояла Холли с детьми. Малышку она держала на руках, а остальные сгрудились вокруг нее, прижавшись к ее юбкам. Холли что-то кричала ему, но он не мог расслышать слов. Он видел только, что из ее прекрасных разноцветных глаз текут слезы.

Он рванулся к ним изо всех сил, но внезапно почувствовал на своем теле теплые нежные руки нимф, которые не пускали его, тянули назад. В отчаянии он видел, как Холли и дети отворачиваются от него. Они медленно растворялись в темноте леса, обступившего поляну.

Он хотел окликнуть их, попросить, чтобы подождали его, но никак не мог разобраться в нахлынувших мыслях и чувствах. Руки, ласкавшие его, возбуждали, влекли. Вдруг он ощутил непреодолимое желание. Он больше не хотел бежать от них, не хотел просыпаться, ибо даже во сне понимал, что это всего-навсего сон.

Странные, причудливые фантазии уносили его вдаль на легких крыльях, теплые, бархатные тела обволакивали его, прижимались к нему. В его ноздрях стоял невыносимо сладкий запах возбужденной девичьей плоти. Он слышал тихий смех, раздающийся откуда-то снизу, из-под него, и вдруг его собственная плоть затрепетала, ощутив на себе прикосновение горячих влажных губ.

Холли и дети исчезли, улетучились из его памяти; их образы утонули в охватившем его безумном вожделении. Он чувствовал, что у него нет сил ему противиться.

Тут он проснулся и понял, что это вовсе не сон. Его постель буквально кишела извивающимися женскими телами. Они были повсюду. Он не имел ни малейшего понятия, сколько рук одновременно ласкают его, гладят, трогают, щупают. Его лицо купалось в шелковистых волосах, как в морской воде. Маленькие язычки, горячие, мокрые, лизали его, исследовали каждый уголок его тела. Длинные тонкие руки и ноги оплетали его с головы до ног.

Еще какое-то мгновение он лежал неподвижно, затем с диким воплем соскочил с кровати. Лунный свет струился в окно, заливая палатку. Обнаженные женские тела, льнувшие к нему, мягко светились в полумраке, как огромные опалы.

На краю постели сидел его старший брат. Его грудь была обмотана белыми бинтами, но на лице играла веселая мальчишеская ухмылка.

— Ну, Гарри, старый хрен, твоя взяла. Все достается победителю. Пожинай плоды и наслаждайся жизнью, приятель!

— Ах ты, мерзавец! — Гарри потянулся к нему.

Но Шон уже испарился со стремительностью, явно несвойственной людям с поврежденными ребрами. Обе девушки в панике выкарабкивались из его развороченной постели, устроив небольшую кучу-малу из рук, ног, трясущихся грудей и вихляющихся бедер, а Гарри поднял их без малейшего усилия, словно пару котят. Затем он вынес их из палатки. Они отчаянно визжали и брыкались, впрочем, безо всякого эффекта.

В двери соседней палатки он увидел отца, затягивающего пояс своего халата.

— Послушай, старина, что здесь происходит?

— Мой дорогой братец подложил мне в кровать пару весьма ядовитых тварей. Я их выбрасываю оттуда, только и всего, — вежливо объяснил ему Гарри.

— И зря, — заявил Шаса. — Непростительное расточительство. — Но Гарри решительно зашагал дальше. Шаса, засунув руки в карманы халата, не спеша последовал за ним, довольно ухмыляясь.

Они увидели Изабеллу в короткой кружевной ночной рубашке; она выскочила из палатки, протирая заспанные глаза.

— Гарри, какого черта ты там тащишь?

— Странно, мне казалось, что это и так ясно.

— Сразу двух, Гарри? Не многовато?

— Спроси у Шона; идея принадлежит ему.

— И что ты собираешься с ними делать? Можно мне пойти с вами?

— Буду только рад. Вы с отцом обо всем доложите Холли.

Маленькая процессия во главе с Гарри прошествовала из лагеря через поляну и спустилась к краю озера. Ночь была холодной; мерзлая трава хрустела у них под ногами. Земля вокруг озера давно уже превратилась в грязное черное месиво под копытами бесчисленных животных, приходивших сюда на водопой.

— Пожалуйста, мы немного пошутили, — канарейкой заливалась Труди откуда-то из подмышки Гарри, делая слабые попытки вырваться.

— Это шутка, — слезно вторила ей Эрика. — Пожалуйста, отпустите. — Ее отчаянные усилия привели к тому, что теперь она висела вниз головой; луна освещала ее голый зад и ноги, беспорядочно молотившие воздух.

— Само собой, — утешил их Гарри. — Я, например, тоже шучу. По-моему, моя шутка еще лучше вашей.

Его первый бросок вышел не очень далеким, всего футов на двадцать. В оправдание следует сказать, что Эрика была поупитанней подруги, к тому же первый выстрел всегда считается пристрелочным. Вторая попытка оказалась гораздо убедительней, не менее тридцати футов;

Труди долго летела и визжала. В конце концов ее визг оборвался, когда она с громким всплеском погрузилась в ледяную воду.

Через минуту обе девушки, отплевываясь и жалобно поскуливая, показались на поверхности, с ног до головы покрытые толстым слоем черной блестящей грязи.

— Вот это я понимаю, настоящая шутка, — удовлетворенно заметил Гарри.

* * *

Наутро Шон опоздал к завтраку. Войдя в обеденную палатку, он на мгновение задержался и, прищурившись, огляделся вокруг.

Слуги почти полностью ликвидировали последствия вчерашнего разгрома. За ночь лагерный столяр починил сломанную мебель. Исаак соорудил новый сервиз из отдельных предметов, уцелевших во время побоища. Труди и Эрика кое-как смыли с себя грязь, но их волосы все еще были накручены на разноцветные пластмассовые бигуди. Однако внимание Шона привлекло отнюдь не это.

Он посмотрел на дальний конец длинного стола, туда, где стояло его кресло. Это был его лагерь, и это место, согласно традиции и обычаю, принадлежало ему. Это знали все. Сзади, на парусиновой спинке, крупными буквами было начертано его имя.

Теперь в его кресле восседал Гарри. Его нос уже не выглядел таким опухшим, как вчера. Оправа его очков, пострадавшая накануне, была аккуратно склеена. Его волосы еще не высохли после душа. В целом он казался большим, важным и самодовольным, а главное, он сидел на месте Шона.

Он на секунду оторвался от охотничьего завтрака, состоявшего из печени импалы с луком и омлетом, и поднял глаза на Шона.

— Доброе утро, Шон, — жизнерадостно приветствовал он брата. — Налей-ка мне чашечку кофе, раз уж ты там стоишь.

За столом воцарилось гробовое молчание. Все взоры обратились к Шону в ожидании его реакции. Медленно, очень медленно лицо Шона разгладилось, и он улыбнулся.

— Сколько сахару? — осведомился он, подойдя к боковому столику и взяв кофейник из рук Исаака.

— Двух кусочков, пожалуй, хватит. — Гарри как ни в чем ни бывало вернулся к трапезе, и вдоль стола прошелестел отчетливо слышимый вздох облегчения. Все разом возобновили прерванную беседу.

Шон принес младшему брату его кофе, и Гарри небрежно кивнул.

— Спасибо, Шон. Присаживайся. — Он указал на место рядом с собой. — Нам надо кое-что обсудить.

Изабелле безумно хотелось подслушать их разговор, но обе немецкие девицы громко хихикали и без умолку щебетали, флиртуя напропалую и с Шасой, и с Отто. Она знала, что Гарри обсуждает с Шоном программу встреч, запланированных на ближайшие несколько дней. Имена гостей, прибывших в лагерь, и любые сведения о них могли оказаться полезными для нее и для Никки.

— Что представляет из себя эта итальянка? Ты ведь с ней уже работал. Что ты можешь о ней сказать? — услышала она вопрос Гарри. Шон пожал плечами.

— Эльза Пинателли? Итальянка, живет в Швейцарии. Хорошо стреляет, правда, когда удается ее уговорить выстрелить. Никогда не стреляет без тщательной подготовки, но уж если спускает курок, во что-то обязательно попадает. Ни разу не видел, чтобы она промахнулась.

Гарри на миг задумался, затем кивнул.

— Хорошо. Что еще?

— Зверская баба. Всегда все делает по-своему, главное, на редкость проницательна — у нее словно глаза на затылке. Я как-то попытался немного похимичить со счетом, так она с ходу меня раскусила.

Гарри снова кивнул.

— Ничего удивительного. Она одна из самых богатых женщин в Европе. Фармацевтика, химия. Тяжелое машиностроение, реактивные двигатели, оружие. Она руководит компанией уже семь лет, с тех пор как умер ее муж. У нее крутая репутация.

— В прошлом году, когда мы охотились в густом буше, на нас напал раненый джумбо. Она не двинулась с места и всадила ему пулю прямо в лоб с двадцати шагов. Потом устроила мне жуткий нагоняй. Заявила, что я не имел права стрелять в ее слона. Так что насчет крутости — это точно.

— Что-нибудь еще? Как насчет слабостей? Пьет? — спросил Гарри.

Шон покачал головой.

— Бокал шампанского каждый вечер. Причем каждый раз из новой бутылки. Представляешь, раскупоривает бутылку «Дом Периньона», выпивает один бокал, а все остальное велит унести. Между прочим, одна бутылка стоит пятьдесят долларов.

— И что, это все? — Гарри пристально посмотрел на него через толстые стекла очков; Шон усмехнулся.

— Да ладно тебе, Гарри. Она уже старушенция — ей уж, наверное, лет пятьдесят.

— На самом деле всего сорок два, — поправил его Гарри.

Шон вздохнул.

— О'кэй, если ты хочешь знать, играли ли мы с ней в прятки под одеялом… Послушай, я ей предлагал. Черт побери, я просто обязан был это сделать. Это входит в прейскурант. Она рассмеялась мне в лицо. Сказала, что у нее нет ни малейшего желания сесть в тюрьму за растление малолетних. — Он сокрушенно покачал головой. Шон очень не любил признавать свои неудачи в этой области.

— Жаль! Она нам нужна позарез, — заявил Гарри. — Мне могут понадобиться любые рычаги воздействия.

— Сегодня в пять я ее сюда доставлю, — пообещал Шон. — Тогда она будет в полном твоем распоряжении, и я от всего сердца желаю тебе удачи.

Провожать Отто и его медсестер к взлетно-посадочной полосе поехали все вместе. Настроение было приподнятым.

Немки не только простили Гарри свое ночное купание, но и, судя по всему, сильно его зауважали; столь категорический отказ от их услуг лишь возбудил интерес. Они устроили ему впечатляющую сцену прощания, целовали его, обнимали, гладили по голове, пока он наконец не покраснел, как вареный рак.

— В следующий раз мы опять пошутим, — пообещали они напоследок. Они все еще энергично махали ему через стекла кабины, когда «Бичкрафт» с ревом пронесся по полосе и стрелой взмыл в небо. Набрав высоту в двести футов и удалившись примерно на милю, Шон на предельной скорости круто развернул самолет и пролетел прямо над ними, в каких-нибудь двадцати футах от их макушек. Девушки на заднем сиденье все махали рукой.

— Ковбой хренов! — проворчал Гарри, садясь за руль «тойоты». — Ты едешь, Белла?

— Я поеду с отцом, — отозвалась она. Она прекрасно понимала, что расколоть отца ей будет гораздо проще, чем брата. Она подбежала ко второму грузовичку и вскочила на сиденье рядом с Шасой.

Они были на полпути к лагерю, когда она наконец улучила подходящий момент.

— Так кто такая эта Эльза Пинателли? — проворковала она. — И почему я раньше ничего о ней не слыхала?

Шаса аж вздрогнул от неожиданности.

— Как ты узнала о ней?

— Па, ты что, мне не доверяешь? Насколько я понимаю, я все-таки твой личный помощник. — Это был весьма искусный ход; она внушила ему чувство вины, и он тут же принялся оправдываться.

— Белла, не сердись. Дело вовсе не в том, что я тебе не доверяю. Просто все это очень секретно.

— Судя по всему, мы все здесь главным образом из-за нее, не так ли?

Шаса все еще пытался уйти от прямого ответа.

— Эльза Пинателли страстная охотница, вылитая Диана. Она уже три сезона подряд охотилась с Шоном. Она обожает охотиться на крупных кошек — львов и леопардов. Ты ведь знаешь, что Шон как раз славится своим умением выслеживать хищников.

— Но мы-то, я полагаю, приехали не для того, чтобы смотреть, как она убивает несчастных кошек, — не давала ему ускользнуть Изабелла, и Шаса наконец обреченно покачал головой и сдался.

— Видишь ли, помимо всего прочего, корпорации «Пинателли» принадлежат ряд химических заводов — ну, разные лекарства, сельскохозяйственные удобрения, пестициды, пластмассы, красители. Так вот, у них имеются некоторые разработки, в которых мы заинтересованы.

— Почему же Гарри не полетел к ней в Женеву или Рим или где она там живет?

— В Лозанне.

— Так чего бы ему не встретиться с ней там, или почему бы ей не прислать кого-нибудь к нему в Йоханнесбург вместо того, чтобы устраивать все эти тарзановские штучки в джунглях? Из-за чего такая таинственность?

Шаса притормозил и сосредоточил все свое внимание на каменистом броде, по которому им предстояло преодолеть реку. Только когда машина взобралась на крутой противоположный берег, он ответил на ее вопрос:

— Извини, что я вовремя не ввел тебя в курс дела. Поверь, я давно собирался все тебе рассказать. Дело в том, что наши интересы в данном случае не ограничиваются удобрениями и пестицидами. И в окружающем нас большом мире найдется немало недоброжелателей, которых могут весьма заинтересовать переговоры между «Пинателли Индастриз» и президентом «Армскора».

— Ага, раз ты представляешь сейчас «Армскор», значит, речь идет о каком-то оружии.

Шаса задумчиво посмотрел на нее. Вокруг ее головы, подобно тюрбану, был обмотан яркий цветистый шарф; щеки разрумянились, от ветра. Она была очень хороша, и Шаса почувствовал угрызения совести из-за того, что на какое-то мгновение усомнился в ней. Она была частью его самого; он мог доверять ей, как самому себе.

— Мы с тобой уже говорили об оружии сдерживания, — пробурчал он.

— В смысле — не ядерном? — спросила Изабелла. — Бомба-то у вас уже есть. Я имею в виду весь этот шум с операцией «Скайлайт».

— Нет, я не о ядерном оружии, — вздохнул он. — Речь идет о другом, боюсь, не менее скверном. Ты знаешь, я разделяю твое отвращение к оружию массового уничтожения, не разбирающему правых и виноватых. Но ведь такое оружие и не предназначается для практического использования. Его роль заключается в самом факте его существования.

— Если оно существует, то рано или поздно найдется сумасшедший, который его применит, — заявила она.

Шаса вновь покачал головой:

— Мы уже не раз обсуждали это, радость моя. Но, как бы там ни было, мне поручено обеспечить нашу страну всеми, я подчеркиваю, всеми возможными средствами самообороны. При этом никто не давал мне права решать, какое оружие приемлемо с точки зрения морали, а какое нет.

— Но неужели нам действительно так уж необходимы все эти гнусности? — настаивала она.

— Видишь ли, сейчас по всему миру, поднимаясь все выше и выше, катится волна ненависти к нашей маленькой стране. Ее искусно разжигает маленькая кучка наших злейших врагов. Они промывают мозги целому поколению молодых людей в разных странах, изображая нас монстрами, которых нужно любой ценой уничтожить. В самом ближайшем будущем эти молодые люди сменят у кормила власти нынешних лидеров. Завтра решения будут принимать они. Так что в один прекрасный день мы можем увидеть у наших берегов американский военно-морской флот, намеревающийся установить морскую блокаду наших портов. Или нам может угрожать вторжение, скажем, индийских войск, поддерживаемых Австралией, Канадой и всеми прочими членами Содружества.

— Ну, па, это уж чересчур. Разве нет?

— Да, пока все это кажется маловероятным, — согласился Шаса. — Но ведь ты встречалась в Лондоне с влиятельными членами правительства лейбористов. Ты беседовала с видными деятелями американской Демократической партии — например, с Тедди Кеннеди. Надеюсь, ты помнишь, что он тебе сказал?

— Помню, — призналась Изабелла; это воспоминание несколько умерило ее пыл.

— Стало быть, мы должны быть абсолютно уверены в том, что ни одно государство — даже сверхдержава — никогда не сможет рассчитывать на безнаказанность в случае вооруженного вмешательства в наши внутренние дела.

— Но ведь у нас уже есть бомба, — напомнила она.

— Ядерное оружие очень дорого стоит, к тому же его трудно доставить к цели и совершенно невозможно как-то регулировать последствия его применения. Существуют другие, более эффективные средства сдерживания агрессора.

— И Эльза Пинателли готова предоставить нам эти средства? С чего бы ей помогать нам?

— Сеньора Пинателли наш давний друг. Она является членом Итальянского общества Южной Африки. Она хорошо знает и понимает Африку. Она заядлая охотница, и это не единственная ее связь с нашим континентом. Ее отец служил в штабе генерала Де Боно во время его вторжения в Абиссинию в 1935 году. Ее муж сражался в Западной Пустыне под командованием Роммеля и попал в плен у Бенгази. В качестве военнопленного он провел в Южной Африке три года и полюбил страну, продлившую ему жизнь. Эти чувства он передал ей. Она регулярно посещает Африку для охоты или для бизнеса. Она понимает наши проблемы и, так же, как и мы, отвергает упрощенные рецепты, которые остальной мир пытается нам навязать. Нынешняя встреча организована по ее инициативе.

У Изабеллы возникло много вопросов, но она знала, что будет лучше, если он сам все ей расскажет, когда сочтет нужным.

Поэтому она молча сидела рядом с ним, бесцельно уставившись на изрытую колесами дорогу и даже не выглянув на стадо антилоп импала, которое легкими скачками пронеслось прямо перед носом грузовика. Это были очаровательные животные, невесомые, как клубы дыма, разносимые ветром по лесу.

— Об этой встрече знают только четыре человека, Белла. Сеньора Пинателли не сочла возможным довериться даже своим ближайшим сотрудникам. Так что, кроме Гарри и меня, содержание переговоров известно только премьер-министру.

Тошнотворное чувство предательства вновь охватило ее, подступило к горлу, и Изабелла с трудом подавила его. Она хотела остановить отца, предупредить, чтобы он ничего не рассказывал, затем подумала о Никки и промолчала.

— Пять лет назад НАТО заключила контракт с двумя западноевропейскими химическими компаниями на разработку нервно-паралитического газа, который можно было бы использовать на поле боя. Прошлой осенью контракт был расторгнут, в основном под давлением социалистических правительств Скандинавии и Голландии. Тем не менее к тому времени уже была проделана большая работа в этом направлении, а одна из компаний сумела произвести и испытать газ, отвечавший всем изначальным требованиям заказчика.

— И этой компанией была «Пинателли Кемикалз»? — спросила Изабелла. Когда Шаса кивнул, она продолжала: — Какие требования предъявлялись НАТО к этому газу?

— В первую очередь безопасность хранения и транспортировки. «Пинателли» разработала две отдельные газообразные смеси, каждая из которых сама по себе совершенно инертна и безвредна. Так что их можно перевозить в цистернах автотранспортом или по железной дороге без малейшего риска. Но, соединяясь, они образуют газ тяжелее воздуха, который примерно в одиннадцать раз токсичнее цианида, применяемого в Америке для умерщвления приговоренных к смерти.

Шаса свернул с дороги и остановил грузовик у обочины, под раскидистыми ветвями цветущей кигелии, так называемого колбасного дерева с гигантскими стручками, размерами и формой, напоминающими свиные колбасы.

Он взял со специальной стойки за водительским сиденьем охотничью винтовку Шона, двустволку «Гиббэ» калибра 0, 577 мм, и зарядил ее двумя большими медными патронами из своего нагрудного патронташа.

— Давай спустимся к бегемотовому пруду, — предложил он, и Изабелла послушно зашагала за ним вниз по тропинке, ведущей к глубокой зеленой заводи у реки. Винтовка была явно не лишней, так как бегемоты убили в Африке больше людей, чем все змеи, львы и буйволы, вместе взятые.

Впрочем, они вовсе не выглядели опасными, когда нежились в мутной воде у самого берега, выставив наружу одни спины, похожие на огромные черные речные валуны. Но вот самец разинул пасть, демонстрируя бездонный розовый провал между челюстями и кривые клыки цвета слоновой кости, способные срезать, как траву, стебли папируса или раскромсать на куски взрослого быка. Он обратил к ним свои поросячьи глазки, налитые кровью, и окинул их весьма недоброжелательным взглядом. Они сидели рядом на сухом бревне, и Шаса на всякий случай держал винтовку под рукой. Через минуту бегемот закрыл пасть и медленно погрузился под воду, оставив над поверхностью только глаза и кончики маленьких круглых ушей. Шаса одарил его не менее злобным взором, так что они были квиты.

— В одиннадцать раз токсичнее цианида, — повторил он. — Это кошмарная штуковина.

— Тогда зачем все это, па? Это так отвратительно, мерзко. Зачем?

Он пожал плечами.

— Чтобы защититься от ненависти. — Он поднял камешек, валявшийся у его ног, и запустил им в бегемота. Он не долетел футов двадцать, но самец тут же целиком ушел под воду. Шаса вновь заговорил:

— Этот газ получил кодовое название «Синдекс-25»; он обладает и другими ценными свойствами, помимо того, что несет с собой быструю и бесшумную смерть.

— Как приятно это слышать, — пробурчала Изабелла. — И что же это за свойства?

— У него нет запаха. Смерть наступает внезапно, без предупреждения. Впрочем, ему можно придать любой запах, по вашему усмотрению, — скажем, аромат спелых яблок, или жасмина, или даже «Шанель номер пять», если угодно.

— Па, это не смешно. Такие шутки не в твоем стиле. Он пропустил ее упрек мимо ушей.

— Помимо всего прочего, он крайне нестабилен. Он распадается на составляющие всего через три часа смешения. После этого он становится совершенно безвредным. Это чрезвычайно удобно. Можно ухлопать неприятельскую армию, а через три часа ввести свои войска на освобожденную территорию.

— Замечательно, — прошептала Изабелла. — Не сомневаюсь, что премьер-министр не упустил из виду и внутриполитические перспективы. Допустим, если миллион черных вдруг поднимут бунт.

Шаса вздохнул.

— Об этом не хочется и думать.

— Но ведь ты думал об этом, па, разве не так? — Он молчал, не возражая. — Ты сказал, что НАТО расторгло контракт. Теперь этот «Синдекс-25» производит только «Пинателли Кемикалз»?

— Нет. Они произвели этот газ и испытали его. Это был уже двадцать пятый вариант, отсюда и цифра в наименовании. Но когда НАТО аннулировало контракт, они прекратили производство и позволили накопленным запасам разложиться.

Изабелла искоса посмотрела на него.

— Что значит разложиться?

— Я ведь уже говорил, что он крайне нестабилен. Даже в раздельном состоянии его можно хранить всего шесть месяцев. Так что необходимо постоянно воспроизводить его запасы взамен тех, что приходят в негодность.

— Весьма доходно для «Каприкорн Кемикалз», — заметила Изабелла, но Шаса никак не среагировал.

— Сеньора Пинателли может предоставить нам проект промышленной установки; это весьма сложная технологическая процедура со многими тонкостями, не допускающая ни малейшего отклонения от заданных параметров.

— И когда вы приступаете к производству? — спросила Изабелла, но Шаса лишь иронически хмыкнул.

— Попридержи лошадей, юная леди. У нас пока нет уверенности даже в том, что нам удастся уговорить сеньору Пинателли продать чертежи и химическую формулу газа. Как раз об этом нам и предстоит сейчас с ней поболтать. — Он взглянул на часы. — Скоро ланч, а нам еще полчаса добираться до лагеря.

* * *

Шон связался с лагерем по рации на «подлетной» частоте, будучи еще в сорока минутах полета до аэродрома. Так что, когда «Бичкрафт» появился над взлетно-посадочной полосой, они уже давно поджидали его.

Заслонившись от низкого вечернего солнца, Шаса ухитрился разглядеть голову пассажирки Шона через стекло кабины; она сидела на правом переднем месте рядом с пилотом. Ему показалось что он ощущает нечто большее, чем простое любопытство. Просто удивительно, что они с Эльзой Пинателли еще ни разу не встречались, ибо они принадлежали к одному и тому же миру — миру избранных, миру богатства, престижа и привилегий, миру, не знавшему национальных границ. Их общие друзья и знакомые исчислялись многими десятками, он знал, что несколько раз за последние годы их отделяли друг от друга считанные минуты и километры. К тому же Шаса прежде был на дружеской ноге с ее мужем.

Было время, когда они вместе катались на лыжах в Клостерсе и поднимались на печально известную Ванг, ту жуткую ледяную стену, нависавшую над деревушкой. Тогда Бруно Пинателли извинился перед ним за отсутствие жены, объяснив, что она улетела в Рим на уик-энд, чтобы навестить престарелую мать. Очевидно, они с Шасой разминулись в Цюрихском аэропорту, направляясь в разные стороны.

В другой раз, когда Шаса был уже послом в Лондоне, их, каждого по отдельности, пригласили на обед в швейцарском посольстве. Впоследствии он узнал, что они должны были быть соседями по столу, но буквально за день до этого Эльзе Пинателли пришлось по семейным причинам отменить свой приезд.

С тех пор Шасе доводилось слышать имя Эльзы Пинателли на многих светских раутах и приемах; ее обсуждали во всех подробностях, зачастую язвительно и неприязненно, но столь же часто с нескрываемым восхищением и завистью. Ему попадались ее фотографии в дамских журналах мод с глянцевой обложкой, которые Сантэн и Изабелла выписывали с поистине религиозным рвением. «Кортни Индастриз» в течение двадцати лет представляла интересы Пинателли в Южной Африке, к обоюдной выгоде и взаимному удовольствию. Так что за недели, прошедшие со дня, когда была достигнута договоренность об этой встрече, Шаса досконально изучил всю информацию из ее досье, представленного Особым отделом.

Шон вырулил на площадку из утрамбованной красной глины и заглушил двигатели «Бичкрафта»; Эльза Пинателли выбралась на крыло, затем легко спрыгнула на землю. Она двигалась с непринужденной грацией молодой гимнастки, и это при том, что до того, как она вышла замуж за Бруно Пинателли, она работала манекенщицей у Ива Сен-Лорана.

Хотя Шаса вроде бы все о ней знал, его собственная реакция на ее присутствие застигла его врасплох. Электрический ток, пробежав по шее, отправился дальше путешествовать по его рукам, и, когда она обвела взглядом встречающих, все волосинки на них вдруг встали дыбом. Ее темные глаза скользнули по Гарри, Изабелле, слугам и остановились прямо на нем.

Ее волосы были чернее ночи: заходящее солнце придавало им какой-то синеватый отблеск. Они были строго зачесаны назад и собраны на затылке в аккуратный плотный пучок. Такая прическа лишь подчеркивала изящные, тонкие черты ее лица, высокий, слегка выпуклый лоб и дугообразные скулы. И при этом ее лицо было округлым и женственным. Широкий чувственный рот и мягкие сочные губы.

— Шаса Кортни, — произнесла она его имя, направляясь к нему свободной, раскованной походкой манекенщицы. Она улыбнулась, и он убедился в абсолютной безукоризненности линий ее подбородка. Ему было известно, что в наступающем году, в июле, она отметит свое сорокатрехлетие. Тем не менее ее кожа под тонким слоем неброской косметики была свежа и тщательно ухожена.

— Сеньора Пинателли. — Он пожал ей руку. Она была твердой и прохладной, с длинными узкими пальцами. Рукопожатие, быстрое и крепкое, свидетельствовало о том, что эта рука могла с одинаковым успехом сжимать рукоятку теннисной ракетки и поводья чистокровного жеребца.

Мимолетность их соприкосновения огорчила его, но, взглянув ей в глаза, он почувствовал себя полностью вознагражденным. Они светились мягким коричневато-золотистым светом, исходившим откуда-то из глубины зрачков. Это были живые умные глаза, с длинными черными ресницами, чуть загибающимися кверху.

— Мое сожаление, что мы не встретились раньше, — выдавил из себя Шаса на неуклюжем итальянском; она улыбнулась и ответила на безукоризненном английском с едва заметным намеком на акцент, придававшим ее речи особую интригующую прелесть.

— И все же мы уже встречались. — У нее были ослепительно белые зубы, причем один резец чуть-чуть искривлен, что служило лучшим доказательством их подлинности; ни один протезист не смог бы это воспроизвести.

— Где? — удивленно спросил Шаса.

— В Виндзорском парке. В Гвардейском клубе поло. — Его замешательство явно ее позабавило. — Вы играли вторым номером за команду гостей герцога Эдинбургского.

— Боже мой, это было десять лет назад.

— Одиннадцать, — уточнила она. — Мы никогда не были представлены, но мы встретились после того матча в буфете, и встреча длилась примерно три секунды. Вы предложили мне бутерброд с копченой лососиной.

— Ну и память у вас, — признал он свое поражение. — И что, вы взяли этот бутерброд?

— Я вижу, вы все забыли; очень негалантно с вашей стороны, — поддразнила она его и повернулась к остальным: — А вы, очевидно, Гарри Кортни?

Шаса поспешно представил ей сначала Гарри, а затем Изабеллу.

Тем временем слуги загружали багаж сеньоры Пинателли в один из грузовиков. Он состоял из большого количества тяжеленных кожаных чемоданов с обитыми медью углами. Багаж таких размеров мог позволить себе только человек, привыкший летать на собственном самолете и незнакомый с многочисленными ограничениями коммерческих авиакомпаний. Среди чемоданов были четыре длинных ружейных чехла.

— Вы поедете со мной, сеньора, — окликнул ее Шон, элегантно встряхнув волосами и забираясь на высокое водительское сиденье своего охотничьего вездехода. Она проигнорировала приглашение и непринужденно пристроилась к Шасе, направлявшемуся к другому грузовику.

Изабелла тронулась было с ними, но Гарри схватил ее за руку и потянул к тому самому сиденью в грузовичке Шона, которым Эльза только что пренебрегла.

— Пойдем, Белла. Шевели мозгами! — шепнул ей Гарри на ухо. — Третий лишний.

Изабелла вздрогнула. Ей это никогда бы не пришло в голову — подумать только, отец и эта вдовушка! Она слегка оперлась на руку Гарри.

— Я не знала, что ты, помимо всего прочего, еще и прекрасный сводник.

* * *

На закате Исаак принес Эльзе Пинателли бокал пенящегося «Дом Периньона» из только что открытой бутылки. Ей не пришлось заказывать его; Исаак прекрасно знал все причуды своих постоянных клиентов.

Затем все уселись полукругом у лагерного костра, так, чтобы не вдыхать низко стелящийся голубоватый дым, и Шон созвал двух своих следопытов на вечерний совет.

Этот ритуал предназначался главным образом для клиента, ибо все существенное между ними обговаривалось заранее, в обстановке строгой конфиденциальности. Тем не менее на обычного клиента, особенно новичка, нескончаемый поток суахили, которым обменивались Шон и его следопыты, как правило, производил впечатление. К тому же присутствие при этом ритуале давало клиенту ощущение своей причастности к предстоящей охоте; он начинал чувствовать себя главным действующим лицом, а не просто балластом.

Оба следопыта, работавшие с Шоном еще со времени его первых шагов на этом поприще в Кении, во времена восстания «May-May», были прирожденными актерами и прекрасно ему подыгрывали. Они почтительно сидели на корточках по обе стороны шезлонга Шона и обращались к нему не иначе как Бвана Мкубва, то есть Большой Вождь. Они подражали животным, о которых шла речь, чертили их следы в пыли у своих ног, закатывали глаза, трясли головами, отхаркивались и плевали в костер для вящей убедительности своих слов.

Это была странная пара. Один — высокий молчаливый самбуру с обритой головой и типичным лицом жителя долины Нила, в оттянутых мочках его ушей красовались серебряные доллары с изображением Матери Терезии. Другой — настоящий гном с плутовской физиономией и сверкающими бусинками глаз.

Матату был одним из немногих уцелевших представителей лесного племени ндоробо, знаменитого своим поистине волшебным искусством охоты; это были настоящие профессора лесных наук, к несчастью, не сумевшие противостоять натиску прогресса, который уничтожил их девственные леса и заразил их всеми болезнями и недугами цивилизации, от туберкулеза до алкоголизма и венерических заболеваний.

Шон называл его Матату, что означало «третий», потому что никак не мог выговорить его настоящее имя и потому что он был третьим следопытом из нанятых в свое время Шоном. Предыдущие двое протянули не больше недели каждый. Матату же провел с ним больше половины всей жизни Шона.

Матату произнес «Нгви», закатил глаза и изобразил на земле идеальный след леопарда. Шон задавал ему вопросы на звучном суахили, Матату отвечал своим писклявым тенорком и в довершение смачно плюнул в огонь. Шон повернулся к Эльзе Пинателли и начал переводить.

— Неделю назад я повесил пять приманок для леопарда, две у реки, остальные вдоль границы Национального парка.

Эльза кивнула; она хорошо изучила местность во время своих предыдущих визитов.

— Несколько дней назад одну из них навестили. Старая кошка, которая пришла из заповедника. Она разок перекусила и ушла; ее следы ведут обратно в парк. С тех пор у нас было тихо.

Шон вновь повернулся к Матату и задал ему еще один вопрос. Маленький ндоробо отвечал не спеша, пространно, явно наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Сегодня, пока я летал за вами в Солсбери, Матату еще раз проверил приманки. Вам везет, сеньора. Леопард клюнул на одну из приманок у реки. По словам Матату, это крупный самец. Он сытно пообедал прошлой ночью. Импала провисела там уже с неделю, и даже при такой прохладной погоде она изрядно вздулась, как раз по его вкусу. Так что если сегодня ночью он придет опять, то завтра вечером мы устроим засаду.

— Си, — кивнула Эльза. — Отлично.

— Итак, завтра утром мы проверим приманку и подстрелим еще несколько импал, на всякий случай, если они вдруг понадобятся. Затем после ланча мы с часок отдохнем и часа в три пополудни устроим засаду.

— Ты проверишь приманку и ты же подстрелишь импал, — сообщила ему Эльза. — А у меня завтра утром важное совещание. — Она улыбнулась Шасе, сидевшему рядом с ней: — Нам нужно многое обсудить.

* * *

Совещание заняло почти все утро. Гарри организовал их встречу с обманчивой простотой. Изабеллу он отправил вместе с Шоном на его «тойоте» проверять приманку для леопарда, а затем велел Исааку и его подчиненным поставить складной столик и три стула под деревом мсаса на этом же краю поляны, но в изрядном удалении от самого лагеря.

Здесь, под деревом мсаса, они втроем, Гарри, Шаса и Эльза Пинателли, были лучше застрахованы от посторонних ушей, чем в каком бы то ни было другом месте на всей планете. Странно, подумал Шаса, мы обсуждаем такие кошмарные вещи, когда вокруг все так мирно и прекрасно.

Однако с самого начала переговоры прошли совсем не так, как это планировали Шаса и Гарри. И хотя Эльза Пинателли захватила с собой шикарный дипломат из свиной кожи, он по-прежнему оставался запертым, а они все кружили и кружили вокруг главного вопроса, из-за которого собрались.

Почти сразу же стало ясно, что Эльза еще не решила, стоит ли ей продолжать заниматься «Синдексом-25». Напротив, она явно испытывала серьезные сомнения на этот счет, и им предстояло изрядно попотеть, чтобы уговорить ее.

— Это слишком опасная штука, чтобы так вот просто давать ей путевку в жизнь, — заявила она в один из моментов. — Я испытала огромное облегчение, когда НАТО расторгло первоначальный контракт и позволило нам дать накопленным запасам разложиться и разобрать саму установку. Знаете, сейчас я не могу понять, что на меня нашло, как мне вообще могла прийти в голову идея воссоздать эту установку, тем более передать ее кому-то, утратив при этом непосредственный контроль над ней.

Все утро Шаса и Гарри пытались развеять ее страхи и сомнения. Они предлагали разные способы сохранить ее контроль над производством «Синдекса» и оставить за ней последнее слово при принятии решения об условиях его применения.

— Если вы приступите к производству, любой натовский эксперт, которому доведется инспектировать завод и анализировать пробы газа, немедленно поймет, где вы приобрели технологию, — заметила она. — И, сами понимаете, если это произойдет и след приведет к компании «Пинателли»…

Она не закончила фразу, а просто выразительно развела свои длинные изящные руки. Постепенно, в ходе дискуссии, Эльза все больше поворачивалась на своем стуле, пока не оказалась лицом к лицу с Шасой. Теперь все свои реплики и вопросы она адресовала исключительно ему.

Таким образом, она незаметно, почти что неосознанно, исключила Гарри из разговора. А за простодушной внешностью Гарри скрывался чуткий и внимательный собеседник. Он распознал невидимую связь, возникшую между ними, еще до того, как они сами ее ощутили. Он понял, что эти двое, принадлежа к одному поколению и одной касте, улавливают в словах друг друга нечто такое, что остается ему недоступным, будто они пользуются неким специальным кодом, основанным на родстве их душ.

Он чувствовал, что Эльзе Пинателли требуются гарантии не от него, а от человека, к которому ее неудержимо тянет помимо ее воли. Поэтому он тактично умолк и лишь наблюдал за тем, как они шаг за шагом влюбляются друг в друга, не отдавая себе отчета в происходившем с ними чуде.

Они вздрогнули, услыхав шум мотора возвращающейся «тойоты». Шаса удивленно посмотрел на часы.

— Боже милосердный, уже время ланча, а мы ничего еще не решили.

— У нас будет еще целых две недели, чтобы все обсудить, — успокоила его Эльза, поднимаясь со своего стула. — Завтра утром мы можем возобновить нашу беседу с этого самого места.

Когда они втроем вернулись в лагерь, Шон уже хлопотал у столика для напитков, приготовляя «Пиммз № 1» в хрустальном кувшине по своему личному рецепту, которым очень гордился.

— Хорошие новости, сеньора, — приветствовал он ее. — Не желаете ли отпраздновать их стаканчиком отличного «Пиммза»?

Она с улыбкой покачала головой.

— Благодарю, но я предпочитаю обычный стаканчик минералки с долькой лимона. Лучше расскажи, что это за новости.

— Ночью леопард опять приходил к приманке. Судя по следам, он объявился рано, где-то за полчаса до захода солнца. То есть он явно осмелел и потерял осторожность; это громадный зверь. У него лапы величиной со снегоступы.

— Спасибо, Шон. Ты всегда находишь для меня хороших кошек, но на сей раз ты превзошел сам себя. Ведь идет только первый день сафари.

— Советую вам подремать немного после ланча, чтобы привести нервишки в порядок, и часа в три мы отправимся в засаду.

Исаак принес Эльзе ее минеральную воду на серебряном подносе, остальным роздал высокие бокалы с «Пиммзом» под мелодичное позвякивание кусочков льда, и Шон произнес тост:

— За безвременную кончину старины леопарда прямо у его любимого дерева. — Вечным кошмаром охотника-профессионала была раненая кошка, спрыгнувшая с дерева и подкарауливающая его в высокой траве.

Все дружно выпили, и Шаса с Эльзой моментально погрузились в тихую, но оживленную беседу, в которой молодым Кортни явно не находилось места. Гарри тут же воспользовался случаем, чтобы взять старшего брата за руку и неназойливо отвести его в сторонку, где их никто не мог подслушать.

— Ну, как твое самочувствие, Шон? — осведомился он.

— Чудесно. В жизни не чувствовал себя лучше. — Шона это нехарактерное проявление родственной заботы несколько озадачило.

— А по-моему, ты неважно выглядишь. — Гарри озабоченно покачал головой. — Вообще-то у тебя явные признаки малярии, к тому же твои ребра…

— Что за чушь ты несешь? — Шону все это начинало действовать на нервы. — Все, что нужно моим ребрам, это пара таблеток кодеина.

— Увы, но сегодня вечером ты не сможешь охотиться с сеньорой Пинателли.

— Это я-то не смогу? Я все подготовил, нашел такого заме…

— Сегодня вечером ты будешь лежать в своей палатке с таблетками хлороквина под рукой, а на все вопросы будешь отвечать, что у тебя температура сорок градусов в тени.

— Слушай, ты, задница, из-за тебя я уже упустил великолепного слона. Второй раз у тебя этот номер не пройдет. Это мой леопард!

— С клиенткой пойдет отец, — твердо заявил Гарри. — А ты останешься в лагере.

— Отец? — Шон обалдело уставился на него, затем расплылся в ухмылке. — Вот старый кобель! Значит, он подкапывается к вдове?

— Ну почему у тебя всегда одна пошлость на уме? — упрекнул его Гарри. — У нас важные дела с сеньорой Пинателли, и отцу необходимо установить с ней доверительные отношения. Только и всего.

— Ага, а когда эти два престарелых голубка напортачат с леопардом, старине Шону опять придется прибираться за ними?

— Ты же сам говорил мне, что сеньора Пинателли никогда не промахивается, а отец, как охотник, ни в чем тебе не уступит. Ну а кроме того, бесстрашный Шон Кортни в любом случае не испугается какого-то там раненого леопарда — разве не так?

Шон было насупился, но решил не реагировать на подначки.

— Ладно, пойду подготовлю для них укрытие, — согласился он, затем улыбнулся брату. — Что касается твоего вопроса — нет, Гарри, я не испугаюсь раненого леопарда; я вообще никого и ничего не боюсь. Не забывай об этом, старина.

* * *

Шаса растянулся на своей койке с книгой в руках. Охотничий лагерь был одним из немногих мест в его бурной жизни, где ему предоставлялась возможность почитать для своего собственного удовольствия, а не для деловых и политических интересов. Он в четвертый раз перечитывал «Голубой Нил» Алана Мурхеда, наслаждаясь каждым словом, когда Гарри просунул голову в палатку.

— Па, у нас тут возникла маленькая проблема.

У Шона приступ малярии.

Шаса подскочил на кровати и выронил книгу; он не на шутку встревожился.

— Что-нибудь серьезное? — Он знал, что Шон никогда не употребляет сильнодействующие антималярийные препараты вроде палудрина или малоприма. Он предпочитал вырабатывать иммунитет к этой болезни и лечил только ее симптомы, температуру и все такое. Шасе также было известно, что в последнее время у Замбези обнаружилась новая разновидность вируса «пи-фальсипарум», устойчивая к обычным лекарствам, которая давала опасные осложнения на мозг и частенько приводила к летальному исходу. — Я сейчас пойду к нему.

— Да не волнуйся ты так. Хлороквин уже начал действовать, он уснул. Не стоит его беспокоить.

Шаса облегченно вздохнул, и Гарри тут же захлопнул ловушку:

— Однако кому-то придется сегодня поохотиться с сеньорой Пинателли, а у тебя, я думаю, куда больший опыт по этой части, чем у меня.

* * *

Укрытие было оборудовано на нижних ветвях дикорастущего эбенового дерева, всего в десяти футах от земли. Шон приподнял его не для того, чтобы обезопасить охотника, ибо леопард мог залезть на дерево и оказаться рядом с ним прежде, чем тот успел бы моргнуть; просто отсюда открывался лучший обзор на узкий ручей, за которым находилось дерево с приманкой.

Шон очень тщательно выбирал это дерево, и Шаса, оглядев его, одобрительно кивнул. Главное, что легкий вечерний ветерок, дувший с востока, относил от леопарда запах охотника. К тому же, оно было окружено густым прибрежным кустарником, доходившим до плеча; это позволяло леопарду чувствовать себя в безопасности.

Ствол дерева наклонился под небольшим углом над ручьем, что позволяло хищнику легко взобраться на горизонтальную ветку в двадцати футах над землей, к которой на короткой цепи была подвешена туша антилопы импала. Листва эбенового дерева была густой и зеленой, что тоже должно успокоить леопарда. Однако сама ветка с приманкой была голой, за ней виднелся кусочек голубого неба, на фоне которого будет отчетливо заметен силуэт зверя, когда он изогнется и протянет лапу, чтобы подтащить к себе гниющее мясо.

Укрытие располагалось точно в шестидесяти пяти ярдах от дерева с приманкой. Шон измерил это расстояние строительной рулеткой, а Эльза Пинателли перед тем, как отправиться на охоту, пристреляла свое ружье на площадке за лагерем. Шаса установил мишень точно в шестидесяти пяти ярдах, и она одну за другой всадила три пули прямо в яблочко, образовав идеальной формы «клеверный лист», когда три пробоины слегка перекрывают друг друга.

Укрытие, сооруженное из мопановых жердей и тростника, в сущности, представляло собой уютный маленький домик на дереве. Внутри, напротив амбразур в тростниковой стене, стояли два шезлонга. Матату и его напарник из племени Самбуру занесли туда одеяла, спальные мешки, корзины с закуской и термос с горячим кофе.

Бдение могло продолжаться до рассвета, поэтому в распоряжении охотников имелись мощный фонарь, работавший от двенадцативольтового автомобильного аккумулятора, портативная двусторонняя рация для связи со следопытами и даже фарфоровый ночной горшок с изящным цветочным узором, чтобы они могли без лишних неудобств провести здесь всю ночь.

Когда Матату закончил обустройство убежища по своему вкусу, он спустился вниз по приставной лестнице и провел последнее короткое совещание с Шасой возле «тойоты».

— Думаю, он объявится еще до темноты, — сказал Матату на суахили. — Он нахальный и прожорливый, как боров. Думаю, сегодня он опять будет голоден и не сможет устоять перед собственной жадностью.

— Если он не придет, мы будем ждать до рассвета. Не возвращайтесь, пока я не вызову вас по рации. А теперь ступайте с миром, Матату — Оставайся с миром, бвана. Будем молиться, чтобы мемсагиб сразу убила его. Я не хочу, чтобы этот пятнистый дьявол сожрал мою печенку.

Следопыты подождали, пока охотники заберутся в укрытие и освоятся на новом месте, затем сели в «тойоту» и уехали. Они должны были отъехать две мили, остановиться у края долины и дожидаться выстрелов либо вызова по рации.

Шаса и Эльза сидели рядом в своих шезлонгах. Их локти почти соприкасались, но только почти. Спальные мешки висели на спинках шезлонгов, чтобы они могли сразу же натянуть их на плечи, как только начнет холодать. Их колени были укрыты пледами. Оба в кожаных куртках, способных предохранить не только от холода, но и, в случае необходимости, от острых кривых когтей.

Эльза просунула длинный ствол своей винтовки через амбразуру, готовая в любой момент вскинуть приклад к плечу. У нее был семимиллиметровый «ремингтон магнум», заряженный 175-грановой[15] нослеровской пулей, способной преодолеть шестьдесят пять ярдов до дерева с приманкой со скоростью три тысячи футов в секунду. Шаса страховал ее с внушительным дробовиком восьмого калибра. Это ружье, предназначавшееся для охоты на диких гусей с большого расстояния, при стрельбе в упор разносило все в клочья.

Когда шум мотора «тойоты» затих вдали, над речной долиной воцарилось торжественное безмолвие. Это не была мертвая тишина; она была соткана из множества еле заметных звуков: дуновения ветерка, шелестевшего листьями у них над головой, шуршания птиц в густой траве у ручья, отдаленного крика бабуина, доходившего до них слабым эхом от скалистых утесов на краю долины, постукивания и потрескивания, производимого легионами термитов, которые методично грызли сухие мопановые жерди у них под ногами.

Оба захватили с собой книги, чтобы скоротать время до наступления сумерек, но ни один не открывал их. Они сидели близко друг к другу и остро ощущали эту волнующую близость. Шаса чувствовал себя в ее присутствии так уютно, так естественно, словно они были старыми испытанными друзьями. Он улыбнулся, подумав об этом. Чуть повернул голову, чтобы украдкой бросить взгляд на Эльзу, но она предугадала его намерение и встретила взгляд с улыбкой.

Ее рука лежала на подлокотнике шезлонга, как бы резделяя их; теперь она перевернула ее ладонью вверх. Он взял ее в свою и подивился теплу и нежности ее кожи, а еще более — трепету, охватившему его при этом прикосновении. Он уже забыл, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Они тихо сидели бок о бок, взявшись за руки, как пара подростков на первом свидании, и ждали появления леопарда.

Хотя все чувства Шасы были настроены на восприятие звуков и теней девственного леса вокруг, его мысли могли свободно бродить по самым укромным закоулкам памяти. И в эти тихие часы, пока солнце неспешно катилось по голубому куполу неба, все ниже и ниже опускаясь к неровной линии горных вершин, он вспомнил многое из того, о чем, казалось, давно забыл. Он вспоминал других женщин, встретившихся на его жизненном пути. Их было очень много. Он не мог определить сколько именно, ибо время мало-помалу стирало лица и имена, оставляя только смутные силуэты. И лишь очень немногим суждено было остаться с ним навсегда.

Первой среди них была маленькая шлюшка с хитрой физиономией. Когда Сантэн однажды поймала их за этим занятием, она усадила его в таз с обжигающим лизоловым раствором и принялась тереть карболовым мылом, содрав при этом кожу в самых нежных местах. Теперь это воспоминание вызвало у него лишь добрую улыбку.

Затем перед его мысленным взором возникла Тара, мать всех его детей. С самого начала их отношения складывались очень непросто. Для него она всегда была возлюбленным врагом. Потом любовь взяла верх, и какое-то время они были счастливы. В конце концов они вновь стали врагами, на этот раз настоящими. И тот миг иллюзорного счастья скорее разжег их вражду, нежели способствовал примирению.

Сколько их было после Тары — пятьдесят, может, сто, — трудно сказать, в любом случае это не имело никакого значения. Ни одна из них не могла дать ему того, что он искал, ни одна не могла избавить его от гнетущего одиночества.

Уже зрелым человеком он даже позволил себе угодить в старую, как мир, ловушку, пытаясь обрести бессмертие в юных женских телах, как бы приобщиться к цветущей молодости. Но хотя плоть их была упруга и сладострастна, души оставались чужими, и ему было далеко до этой энергии. Так что он с грустью оставил их в лабиринтах громыхающей бессмысленной музыки, в маниакальных поисках неведомого и пошел дальше своей дорогой, как и прежде, один.

Затем он стал думать об одиночестве; часто думал о нем в такие минуты. За долгие годы он понял, что это самая губительная и неизлечимая из всех человеческих болезней. Большую часть своей жизни он был один. Хотя у него был единоутробный брат, он ничего не знал о нем, и Сантэн воспитала Шасу как единственного сына.

Во всем этом бесконечном разнообразии людей, наполнявших его жизнь, среди слуг и деловых партнеров, знакомых и лизоблюдов, даже его собственных детей был только один человек, с которым он мог разделить все свои триумфы и несчастья, который был неизменно постоянен в своей поддержке, понимании, любви.

Но Сантэн было уже семьдесят шесть, она быстро старела. Он был донельзя измучен своим вечным одиночеством и страхом перед еще большим одиночеством, которое, знал, вскоре ему предстоит.

В этот момент женщина, сидевшая с ним рядом, крепче сжала его руку, словно сопереживая его отчаянию. Когда он повернул голову и заглянул в ее золотистые, как свежий мед, глаза, то увидел, что она больше не улыбается. Она была совершенно серьезна; когда глаза их встретились, она ничуть не смутилась и не отвела взор. И как-то вдруг острое чувство одиночества исчезло, и им овладела такая умиротворенность, такой покой, какие он редко испытывал за всю свою более чем пятидесятилетнюю жизнь.

За стенами их маленького птичьего домика день постепенно угасал и наконец сменился мягким полусветом африканских сумерек. Это было волшебное время, время, когда все вокруг замирало, когда весь мир, казалось, затаивал дыхание, а все краски леса становились сочнее и гуще. Солнце оседало на землю, как умирающий гладиатор, и его окровавленная голова склонялась все ниже и ниже за верхушки деревьев. Вместе с ним уходил и свет, очертания стволов и ветвей размывались, блекли и растворялись в призрачной полумгле.

Где-то поблизости послышался крик турача. Шаса подался вперед и выглянул наружу через амбразуру в тростниковой стене. Он увидел эту темную, похожую на куропатку птицу, сидевшую на сухой ветке дерева на противоположном берегу ручья. Она надувала ярко-красные щеки и, нагнув голову, смотрела куда-то вниз со своего насеста, издавая при этом звук, похожий на скрип ржавых дверных петель; этот звук был предостережением, означавшим: «Внимание! Я вижу опасного хищника».

Эльза также услыхала его и, поскольку она хорошо знала дикую природу Африки, тоже поняла значение этого крика; она сильно стиснула руку Шасы, затем отпустила ее. Медленно потянулась к винтовке и столь же медленно подняла приклад к плечу. Напряжение буквально повисло в воздухе, подобно электрическому заряду; они оба ощущали его физически, оно пронизывало все уголки их хрупкого убежища. Где-то там, за его стенами, бродил леопард, бесшумная пятнистая тень, таившая в себе угрозу.

Оба в совершенстве постигли охотничье искусство и сохраняли полную неподвижность, лишь изредка моргая, чтобы лучше видеть в сгущающихся сумерках. Они контролировали каждый свой вздох и выдох, их сердца учащенно бились, кровь пульсировала в висках, мерно ударяя в барабанные перепонки.

Тем временем смеркалось, ночь приближалась гигантскими шагами, а невидимый леопард все кружил вокруг дерева с приманкой. Шаса мысленно представлял себе его, каждый его осторожный, крадущийся шаг, как он поднимает лапу, держит ее на весу, затем мягко опускает на землю, его желтые глаза, не останавливающийся ни на секунду взгляд, от которого ничто не может укрыться, его круглые, с черными кончиками уши, ловящие малейший звук, сигнал опасности и тревоги.

Очертания дерева с приманкой расплылись, и туша импалы, висевшая на цепи, превратилась в темное бесформенное пятно. Окно в листве над голой веткой помутнело, небо в нем приобрело свинцовый оттенок, а леопард по-прежнему скрывался в густых зарослях, не решаясь приступить к трапезе.

Ночь стремительно опускалась на землю, еще несколько мгновений, и стрелять будет невозможно, и вдруг леопард оказался на дереве. Он не издал ни звука. Он просто возник перед ними, как по волшебству, это было маленькое чудо, заставившее их сердца на миг замереть, а затем вновь сумасшедше забиться.

Леопард стоял на ветке во весь рост. Но теперь это был всего лишь неясный силуэт в наступившей темноте, и в тот момент, когда Эльза прижалась щекой к отполированному прикладу из орехового дерева, ночная завеса упала на землю, и леопард исчез, поглощенный непроницаемым мраком.

Шаса скорее почувствовал, чем увидел, что Эльза опустила ружье. Он еще раз всмотрелся в ночь за амбразурой, но ничего не было видно, тогда он повернул голову и приложил губы к самому уху Эльзы.

— Нужно дожидаться утра, — еле слышно прошептал он, и она в знак согласия прикоснулась к его щеке. В темноте они услыхали позвякивание цепи. Шаса представил себе, как леопард лежит брюхом на ветке, протягивает вниз переднюю лапу, подцепляет ею приманку, подтаскивает к себе, затем, держа обеими передними лапами, жадно обнюхивает разлагающееся мясо, просовывает голову в брюшную полость, чтобы добраться до легких, печени и сердца.

В полной тишине они слышали, как острые клыки терзают сочную плоть, как трещат и раскалываются ребра, как вспарывается влажная шкура; леопард приступил к трапезе.

Впереди была длинная ночь, и Шасе предстояло не смыкать глаз до утра. В его обязанности сопровождающего охотника входило наблюдение за каждым движением леопарда. Через несколько часов голова Эльзы тихо склонилась на его плечо. Он осторожно просунул руку ей за спину, натянул спальный мешок ей на плечи, расправил его поудобнее и прижал ее к себе, стараясь не разбудить.

Она спала спокойно, как усталый ребенок. Ее легкое дыхание грело ему щеку. Хотя его рука вскоре затекла и онемела, ему не хотелось беспокоить ее. Он героически сносил все неудобства и чувствовал себя совершенно счастливым.

Леопард ел всю ночь, прерываясь на время, чтобы передохнуть; цепь то и дело позвякивала, кости трещали, размалываемые мощными челюстями. Затем наступала длительная тишина, и каждый раз Шаса боялся, что он ушел; но через какое-то время звуки возобновлялись.

Разумеется, он в любой момент мог включить прожектор, направить его яркий луч на дерево и осветить им леопарда. Скорее всего, тот ошеломленно застыл бы на ветке, мигая своими огромными желтыми глазами, враз ослепшими от этого убийственного света. Но подобная мысль даже не приходила ему в голову; более того, он был бы горько разочарован, если бы Эльза решила прибегнуть к такому подлому приему.

В глубине души Шаса не одобрял охоту на крупных кошек с использованием приманки. Сам он ни разу в жизни не охотился таким образом. Хотя в Родезии этот метод считался абсолютно законным, его собственная спортивная этика не позволяла ему заманивать их в заранее подготовленное место, где стрелок мог из надежного укрытия, не подвергая себя ни малейшему риску, расстреливать зверя с заранее известной дистанции, как в тире.

Каждого добытого им льва или леопарда он выслеживал сам, пешком, часто в густых зарослях, когда животное знало о грозящей опасности и было настороже. В результате он потерпел сотню неудач и за все эти годы подстрелил не более дюжины крупных хищников. Однако каждый такой успех был вершиной его охотничьего искусства и оставался в памяти на всю жизнь.

Он не испытывал презрения к Эльзе и другим клиентам за то, что они убивали кошек с помощью приманки. Они не были коренными африканцами, как он, к тому же время, проводимое ими в буше, было ограничено всего несколькими короткими днями. За это удовольствие они платили бешеные деньги, значительная часть которых направлялась затем на охрану и воспроизводство тех самых животных, на которых они охотились. Естественно, что за это им следовало предоставлять наилучшие шансы на успех. Он не осуждал их, но такая охота была не для него.

Сейчас, сидя рядом с ней в их темном убежище, он вдруг явственно осознал, что охота на диких кошек окончена для него навсегда. Ибо, как это случается со многими старыми охотниками, он пресытился кровью. Сам процесс охоты нравился ему по-прежнему, может быть, даже больше, чем прежде, но пришло время поставить точку. Он уже убил своего последнего слона. Эта мысль была радостной и грустной одновременно, он ощутил какую-то приятную, греющую душу меланхолию, которая так гармонично сочеталась с неким новым чувством, возникшим у него к прекрасной женщине, что спала у него на плече. Он думал о том, как в будущем будет наслаждаться охотой, помогая ей так, как он это делает сейчас. Сладостные мечты овладели им, ему грезилось, что они путешествуют по всему свету, по самым знаменитым охотничьим угодьям; они охотятся в России на архаров, в Канаде на белых медведей, в Бразилии на пятнистых ягуаров, а в Танзании на громадных кафрских буйволов с размахом рогов более пятидесяти дюймов. Такие радужные картины помогали ему коротать эту длинную-длинную ночь.

Но вот в речных зарослях зазвучал дуэт дроздов; это была своего рода мелодичная мольба, что-то вроде «Не надо!» «Не надо!», повторяющаяся снова и снова, сперва приглушенно, затем все пронзительнее, достигнув наконец возбужденного крещендо.

При звуках этого предрассветного гимна Шаса поднял глаза и смог различить верхние ветви эбенового дерева напротив, на фоне розовеющего утреннего неба. Через пятнадцать минут можно будет стрелять. В Африке рассветает быстро.

Он дотронулся до щеки Эльзы, чтобы разбудить ее; она тут же пошевелилась и прильнула к нему. Он догадался, что она, по всей видимости, уже некоторое время лишь притворялась спящей. Она проснулась так незаметно, что он не уловил этого момента. После чего она просто лежала у него на плече, упиваясь их близостью так же, как и он сам.

— Леопард все еще там? — спросила она чуть слышно, шевеля губами у самого его уха.

— Понятия не имею, — столь же тихо ответил он. С тех пор как он в последний раз слышал хруст и чавкание, прошло уже почти два часа. Возможно, уже ушел.

— Приготовьтесь, — предупредил он ее.

Она выпрямилась, затем наклонилась чуть вперед, к своей винтовке, покоившейся на вилкообразной подставке. Хотя они больше не соприкасались, ощущение их близости не покидало его; руку покалывало от притока крови в том месте, где только что лежала ее голова.

Становилось все светлее. Он мог уже смутно различить свободный промежуток в листве эбенового дерева. Сощурился и стал неотрывно смотреть в него. Из сумрака начали понемногу выступать контуры ветки. На первый взгляд она казалась пустой, и он в душе посочувствовал Эльзе. Видимо, леопард ушел.

Он слегка повернул голову, чтобы сообщить ей эту неприятную новость, при этом не отрывая глаз от ветки. Однако слова замерли на его губах, и он еще пристальнее стал вглядываться в крону дерева, чувствуя, как от возбуждения мурашки побежали по всему телу. Очертания ветки стали отчетливее, но она как-то странно утолщилась и изменила форму.

Теперь он мог видеть тушу импалы, по-прежнему болтавшуюся на том же месте. Большая часть ее была съедена. Она превратилась в изодранное месиво обглоданных костей н обрывков шкуры, но рядом с ней с ветки свешивалось еще что-то, похожее на длинную змеевидную ленту. Сперва он не понял, что это было, но вот она изогнулась, лениво качнулась из стороны в сторону, и он догадался: Хвост, хвост леопарда». И в этот момент вся картина, будто собранная из кусочков мозаики, стала отчетливо видна.

Леопард все еще был на ветке; он лежал, вытянувшись во всю длину, будто коврик, наброшенный на бельевую веревку. Его морда упиралась в жесткую кору. Мясо в желудке прижимало его к ветке, сытая лень не позволяла покинуть свой насест. Единственной его частью, не потерявшей способность двигаться, был хвост, мерно раскачивавшийся под ним.

Шаса почувствовал, как напряглась Эльза; она тоже разглядела силуэт леопарда. Он протянул руку, чтобы успокоить ее. Освещение было еще недостаточным; нужно ждать. Прикоснувшись к ее руке, он кончиками пальцев ощутил ток высокого напряжения, пронизывавший ее с головы до ног. Казалось, она вся звенит, как туго натянутая скрипичная струна при легком прикосновении смычка.

Море света разливалось над землей. Контуры леопарда становились все четче и яснее. Теперь его шкура отливала маслянистым золотом, усеянным черными кружочками. Хвост вяло покачивался, как метроном, настроенный на самый медленный ритм. Зверь слегка приподнял голову и навострил уши. Солнечный свет отразился в его глазах желтой вспышкой, похожей на отдаленную зарницу. Он посмотрел в их сторону и сонно зажмурился; он был великолепен в этой поистине королевской праздности, так великолепен, что у Шасы перехватило дыхание.

Пора было ставить точку. Он легко, но настойчиво постучал Эльзу по плечу. Она поудобнее устроилась за оптическим прицелом винтовки. Шаса приготовился к звуку выстрела; он не сводил глаз с леопарда, мысленно направляя пулю прямо в сердце, надеясь, что он рухнет бездыханным с этой высокой ветки и больше не шевельнется. Секунды тянулись, долгие, как столетия. Выстрела не было.

Леопард приподнялся и встал в полный рост, без труда балансируя на узкой ветке. Он потянулся, круто выгнув спину, и глубоко вонзил выпущенные когти в твердую кору.

«Давай! — безмолвно твердил ей Шаса. — Стреляй же в него!»

Леопард зевнул. Его розовый язык изгибался между страшными клыками. Его тонкие черные губы оттянулись, обнажая свирепый оскал.

«Давай же!» — Шаса напряг все свои телепатические способности, пытаясь заставить ее выстрелить. Он не решался подкрепить их словом или прикосновением из боязни отвлечь ее в самый момент выстрела.

Леопард выпрямился и пару раз хлестнул себя хвостом по бокам. Затем, без какого-либо предупреждения, он взвился в воздух и приземлился на мягкий ковер из гниющих листьев футах в двадцати от осиротевшей ветки. Прыжок его был настолько элегантен и так точно рассчитан, что он коснулся земли без малейшего шороха.

Высокая трава моментально проглотила его.

С минуту они сидели в абсолютной тишине, не произнеся ни слова. Наконец Эльза щелкнула предохранителем, опустила так и не выстрелившую винтовку и повернулась к нему. В лучах рассвета слезы на ее длинных изящно изогнутых ресницах походили на крохотные блестящие жемчужины.

— Он был так прекрасен, — прошептала она. — Я не могла убить его сегодня, в такой день.

Он моментально понял ее. Этот день был их днем, первым днем их любви. И она не пожелала осквернять его убийством.

— Этого леопарда я посвящаю тебе, — сказала она.

— Это слишком большая честь для меня, — ответил он и поцеловал ее. Они обнялись, и их объятие было удивительно невинным, почти детским, лишенным какой бы то ни было сексуальности. Это было скорее слияние душ, чем тел. Для плотских утех у них еще будет время, много дней и ночей, но только не этот, самый первый, благословенный день.

Шон чудесным образом излечился от своей малярии и нетерпеливо поджидал охотников у ворот лагеря. Репутация любой компании, занимающейся организацией сафари, впрямую зависела от качества трофеев, которыми она обеспечивала своих клиентов, и в первую очередь самых важных клиентов.

Поэтому, когда «тойота» остановилась у частокола, он с надеждой заглянул на заднее сиденье и разочарованно поджал губы. Сперва он обратился за разъяснениями к Матату, и маленький следопыт из племени ндоробо мрачно покачал головой.

— Этот дьявол пришел слишком поздно и ушел слишком рано.

— Мне очень жаль, сеньора. — Повернувшись к ней, Шон подал руку и помог выйти из грузовичка.

— Охота есть охота, — рассеянно пробормотала она; он впервые видел ее в столь философском настроении. Обычно неудача выводила ее из себя не меньше, чем его.

— Ваш душ готов, вода горячая, как вы любите. Завтрак подадут, как только вы приведете себя в порядок.

Когда Шаса и Эльза появились в обеденной палатке, свежевымытые, одетые в только что выстиранные и выглаженнные до хруста охотничьи костюмы цвета хаки, все присутствующие стали наперебой выражать им свое сочувствие. Шаса был гладко выбрит и благоухал лосьоном, как майская роза.

— Да, не повезло, отец. Примите соболезнования, сеньора, — хором повторяли они, с удивлением подмечая, что оба выглядят весьма довольными жизнью и собой и с таким энтузиазмом уписывают завтрак, будто в данную минуту в соседнем сарае слуги сдирают шкуру с самого крупного в мире леопарда.

— Мы можем продолжить наше совещание сразу после завтрака, — предложил Гарри, потягивая кофе.

— А я сегодня же повешу новую приманку, — ввернул Шон. — Матату говорит, что леопарда никто не потревожил и не спугнул. Значит, сегодня вечером мы можем попробовать снова. На этот раз с вами пойду я сам, сеньора. Тут нужен истинный мастер.

Но Эльза, вместо того чтобы с готовностью согласиться, бросила быстрый взгляд на Шасу и застенчиво опустила глаза к своей чашке.

— Вообще-то, собственно говоря, — начал Шаса, — сказать по правде, то есть Эльза и я… я имел в виду сеньора Пинателли и я… — Пока Шаса отчаянно боролся с охватившим его косноязычием, его дети ошеломленно смотрели на него, разинув рты. Он ли это? Неужели они слышат речь непревзойденного мастера светских бесед, этого живого воплощения находчивости и хладнокровия?

— Ваш отец обещал показать мне водопад Виктория, — пришла ему на выручку Эльза; Шаса облегченно вздохнул и храбро бросился в атаку.

— Мы возьмем «Бичкрафт», — деловито подтвердил он. — Понимаете, сеньора Пинателли никогда не видела этого водопада. А тут такой удобный случай.

Остальные члены семьи оправились от замешательства столь же быстро, как и сам Шаса.

— Чудесная мысль, — заявила Изабелла. — Это совершенно потрясающее зрелище, сеньора. Вы будете в полном восторге.

— До него всего час лета, — кивнул Гарри. — Вы сможете перекусить в отеле «Вик Фоллз» и вернуться как раз к чаю.

— А в четыре мы с вами уже будем подкарауливать леопарда в нашем укрытии, — добавил Шон и стал с надеждой ждать согласия своего клиента.

Эльза снова взглянула на Шасу, и он втянул в себя побольше воздуха, собираясь с духом.

— Собственно говоря, мы могли бы остановиться в отеле «Вик Фоллз» на денек-другой.

На трех молодых лицах медленно проявлялось понимание того, что происходит.

— Само собой. К чему вам спешить, — первой среагировала Изабелла. — Погуляете по дождевому лесу, может, проплывете на плоту вдоль по ущелью за водопадом.

— Белла права, вам понадобится дня три-четыре, не меньше. Вам предстоит столько всего интересного.

— Это, старина Гарри, еще мягко сказано, — протянул Шон и тут же удостоился свирепых взглядов Гарри и Изабеллы.

* * *

В прохладном чистом воздухе, еще не замутненном дымом лесных пожаров, характерных для поздней зимы, водяное облако над водопадом Виктория было видно с расстояния шестидесяти миль. Оно поднималось к небу на две тысячи футов, настоящая серебряная гора, сверкающая, как альпийские снега.

На подлете Шаса сбросил высоту. Прямо перед ними ровно мерцала великая река Замбези; она словно нежилась в лучах солнца, широкая и спокойная, усеянная бесчисленными островами, на которых росли ореховые рощи, похожие на застывшие стада грациозных длинношеих жирафов.

Затем показалось узкое ущелье; они в немом восторге смотрели вниз, на то, как огромная река, более мили шириной, переливается через острый край расселины и обрушивается в бездну с высоты трехсот пятидесяти футов, превращаясь в бешеный водоворот белой пены и бурых брызг. Вдоль края обрыва высились черные отвесные скалы, разбивавшие течение реки на несколько протоков. И над всем этим хаосом повисло гигантское водяное облако, пронизанное многочисленными радугами самых невероятных расцветок.

Ниже водопада вся эта невообразимая масса воды, тридцать восемь тысяч кубических фунтов в секунду, зажатая между вертикальными утесами, стремительно врывалась в узкую горловину ущелья, как бы пытаясь побыстрее обрести свободу.

Шаса круто развернул вправо, положив его на крыло так, чтобы Эльза могла беспрепятственно заглянуть в зияющую пропасть.

С каждым кругом он опускал «Бичкрафт» все ниже и ниже, пока они не оказались чуть ли не в самом сердце этого живописного смешения скал и воды. Поток серебряных брызг обрушился на кабину, на мгновение ослепив их, перед тем как они снова взмыли к солнцу, и в небе вокруг них зажглись разноцветные гирлянды радуг.

Шаса приземлился на маленьком частном аэродроме Спрейвью, расположенном на окраине этой деревушки, и вырулил на твердую площадку для стоянки самолетов. Затем он выключил моторы и повернулся к Эльзе. Восторг все еще светился в ее глазах, и с лица не сходило торжественное выражение почти религиозного благоговения.

— Ты только что причастилась в величайшем соборе Африки, — тихо сказал, ей Шаса. — В месте, которое воплотило в себе все величие, таинственность и неукротимость этого континента.

* * *

Им повезло: знаменитые «покои Ливингстона» в местном отеле были свободны.

Само здание своим стилем и размерами напоминало о давно ушедшей эпохе. Толстые стены, огромные, но прохладные и уютные комнаты.

Их номер был украшен фотографиями рисунков, сделанных известным исследователем Томасом Бейнзом у водопада спустя всего несколько лет после его открытия Дэвидом Ливингстоном. Из окон гостиной открывался вид на ущелье и железнодорожный мост, перекинувшийся через него. Стальные конструкции этой громадной дуги казались кружевными, и все сооружение в целом выглядело легким и грациозным, как распростертое в полете крыло орла.

Они вышли из номера, спустились по тропинке к краю ущелья и рука об руку зашагали через дождевой лес, где водяная пыль оседала на землю вечно моросящим дождем и все вокруг поросло зеленой буйной растительностью. Скалистая почва дрожала под их ногами, воздух был наполнен гулом падающей воды. Водяная пыль впитывалась в одежду и волосы, ручьями стекала по их лицам, и они радостно смеялись, как смеются дети или влюбленные.

Они шли вдоль кромки ущелья, пока водяное облако не осталось позади. Яркое солнце высушило их волосы и одежду почти столь же быстро, как водяная пыль их вымочила. Они нашли скалистый выступ у самого края пропасти и сели рядышком, болтая ногами над ужасным провалом, где, глубоко под ними, обезумевший поток закручивался в зеленые водовороты.

— Смотри! — крикнул Шаса и указал вверх; маленькая хищная птица возникла в чистом небе, будто порожденная солнечным светом, и, со свистом рассекая воздух острыми, как бритва, крыльями, камнем упала в самую середину стаи черных стрижей, круживших у утеса под их ногами.

— Сокол тайта, — восторгался Шаса. — Одна из редчайших африканских птиц.

Сокол на лету ударил одного из стрижей, мгновенно превратив его в безжизненный пучок перьев. Затем, слившись воедино со своей жертвой, он продолжил свое падение в бездну и исчез в царившем внизу полумраке.

В тот вечер они пообедали бифштексом из крокодильего хвоста, вкусом напоминавшим омаров. Когда поднялись в свой номер, то внезапно почувствовали крайнюю неловкость. Шаса долго сидел в гостиной и мусолил рюмку с коньяком. Когда он, наконец, вошел в спальню, Эльза уже полулежала на подушках. Ее волосы спадали на плечики кружевной сорочки густой, черной, блестящей волной.

Шасу охватила дикая паника. Он был уже немолод; пару раз за последнее время ему доводилось попадать в весьма неприятные ситуации с другими женщинами, так что его уверенность в собственных силах была изрядно поколеблена.

Она улыбнулась и протянула к нему руки. Все его страхи оказались напрасны. Она возбуждала так, как ни одна женщина в его жизни. И когда наутро они Проснулись в объятиях друг друга, их комната была залита солнцем, струившимся через высокие светлые окна. И тогда она томно вздохнула, улыбнулась с беспредельным удовлетворением и произнесла:

— Мой мужчина. — И поцеловала его.

* * *

Их нелегальный медовый месяц, казалось, никогда не кончится. Они были неразлучны, делали разные маленькие глупости, на которые многие годы у Шасы не хватало ни времени, ни желания.

Каждое утро подолгу валялись в постели, а затем до ланча бездельничали у бассейна. Облачившись в купальные костюмы, нежились на солнышке с книгами в руках; могли лежать так часами, не разговаривая, и это молчание их ничуть не угнетало. Время от времени они мазали друг друга кремом для загара; это был отличный предлог для того, чтобы прикоснуться друг к другу, не спеша исследовать каждую клеточку тела своего партнера.

Эльза была стройной, гладкой и загорелой. Ее мышцы и кожа пребывали в превосходном состоянии благодаря долгим часам занятий аэробикой и гимнастикой и тщательному уходу. Она гордилась своим телом и не скрывала этого. Шаса вполне разделял эту гордость, сравнивая ее с прочими полуобнаженными телами, принимающими солнечные ванны на зеленом газоне под деревьями мсаса.

Лишь при самом ближайшем рассмотрении можно было различить метки, оставленные на ней жизнью и родами. Но даже эти маленькие изъяны нравились Шасе. Они только подчеркивали ее зрелость, свидетельствовали о жизненном опыте и мудрости, пришедшей с годами. Она была совершенной женщиной в самом расцвете своей красоты.

Это становилось еще очевиднее, когда они начинали говорить. Могли разговаривать часами без перерыва. Вели умиротворенную беседу, изучая мысли и душу друг друга точно так же, как они изучали тело друг друга на двуспальной кровати наверху, в «покоях Ливингстона».

Она рассказывала ему о себе с подкупающей откровенностью. Подробно описала медленную мучительную смерть Бруно; рак пожирал его живьем, а она могла лишь беспомощно смотреть на агонию, и это было хуже смерти. Она говорила о последовавших семи долгих годах одиночества. Ей не нужно было уточнять, что отныне счет им закрыт. Она просто протянула руку, прикоснулась к его руке, и этим все было сказано.

Она рассказала ему о своих детях: сыне, которого тоже звали Бруно, и трех дочерях. Две из них были уже замужем, младшая училась в Миланском университете, а Бруно-сын закончил Гарвард, получил специальность менеджера и теперь работал в Риме на «Пинателли Индастриз».

— В нем нет отцовской искры, — прямо заявила она Шасе. — Не думаю, что ему когда-либо удастся занять кресло отца; оно слишком велико для него.

Ее слова заставили Шасу подумать о собственных сыновьях. Они говорили об огорчениях и разочарованиях, связанных с их детьми, и о редких радостях, которые некоторые из них им доставляли.

Они обсуждали их общие увлечения: лошадей и охоту, музыку и живопись, красивые, любовно сделанные вещи, книги, театр. Наконец, они заговорили о власти и о деньгах и открыто признали свою приверженность и тому и другому.

Они ничего не утаивали друг от друга, и в какой-то момент Эльза с серьезным видом сказала:

— Конечно, еще слишком рано что-либо утверждать наверняка, но мне думается, что мы поладим.

— Я тоже так думаю, — столь же серьезно ответил он, и у них было такое ощущение, будто они взяли на себя нерушимые обязательства, скрепленные клятвой.

Они любили танцевать благоухающими африканскими вечерами. Их щеки, все еще горячие от солнца, прижимались друг к другу, и они плавно раскачивались под ритмичную музыку. И лишь далеко заполночь они, наконец, поднимались по широкой лестнице и, держась за руки, шли в свой номер, где их ждала мягкая кровать.

— Боже милосердный! — как-то с неподдельным изумлением воскликнул Шаса. — Сегодня уже четверг. Мы пробыли здесь уже четыре дня. Ребятишки, наверное, ломают голову, что с нами могло приключиться. — Они в этот момент сидели на открытой веранде, уписывая то ли поздний завтрак, то ли ранний ланч.

— Думаю, они догадываются. — Эльза подняла глаза от манго, который чистила для него, и улыбнулась. — К тому же я не стала бы употреблять слово «ребятишки» по отношению к твоему шумному выводку.

— Все равно завтра в Чизору прибывает Ван Вик, — заметил Шаса.

— Знаю, — вздохнула она. — И, как это ни печально, нам придется прервать нашу идиллию и вернуться, чтобы его встретить.

* * *

Сэр Кларенс Ван Вик был одним из тех необычных созданий, которых время от времени производит на свет африканская эволюция.

Он был чистокровным африкандером. Его отец занимал пост главного судьи Южной Африки в ту пору, когда она еще входила в состав Британской империи; он унаследовал его титул, когда южноафриканцы еще имели право на подобную честь.

Сэр Кларенс закончил Итон и Сандхерст. В молодости он был офицером знаменитого гвардейского полка; со временем к нему перешли обширные семейные владения на мысе Доброй Надежды. К тому же он работал министром в кабинете Яна Смита; в его обязанности входил поиск источников финансирования той изнурительной войны, что родезийские власти вели против местных партизан, и способов обойти всеобъемлющие санкции, введенные британским лейбористским правительством, Соединенными Штатами и ООН против Родезии, в одностороннем порядке провозгласившей свою независимость.

Гарри и Шаса договорились об этой встрече во время своей остановки в Солсбери по пути в Чизору. Сэр Кларенс» был страстным охотником на крупную дичь, и ему было обещано, что он сможет удовлетворить эту свою страсть в перерывах между деловыми разговорами.

Сэр Кларенс прибыл в Чизору на вертолете родезийских ВВС. С ним были двое его помощников и столько же телохранителей, что создавало немалые проблемы для охотничьего лагеря. Дело в том, что наличный персонал и все лагерные службы были рассчитаны на куда меньшее количество гостей. Тем не менее, у Шона оказалось достаточно времени для подготовки, и дополнительное оборудование, персонал и припасы были вовремя доставлены на грузовиках из Солсбери.

Стол для совещаний под деревом мсаса был удлинен, и к нему подставили дополнительные стулья для сэра Кларенса и его команды. К ним присоединилась и Изабелла в качестве личного помощника отца. С самого начала сэр Кларенс проявил к ней живой интерес, который он даже не пытался скрыть.

При росте в шесть футов и пять дюймов сэр Кларенс возвышался, как гора, даже на Шасой или Шоном. Он представлял собою весьма впечатляющее зрелище; его африкандерские замашки причудливо сочетались с сочным аристократическим произношением и классическими чертами лица. У него был и блестящий ум финансиста и политика и репутация отъявленного донжуана.

Сидя под деревом мсаса, они обсуждали вопросы сбыта и транспортировки богатств и промышленной продукции целой страны, а также комиссионные и прочие выплаты, которые причитались каждому из них.

Эти переговоры существенно облегчались тем, что Родезия производила в основном сырье. В ее небольших шахтах, проложенных в узких кварцевых пластах, добывалось изрядное количество золота. Об этом здесь речи не шло, ибо золото всегда анонимно. На нем не стоит отметка «сделано в Родезии», а высокая стоимость единицы его веса позволяла без труда его перевозить и реализовывать.

Иначе обстояло дело с другим сырьем, производимым в этой стране: табаком и редкими металлами, главным образом хромом. Их нужно было перевозить в больших количествах, скрывая при этом происхождение товара, а затем распределять по различным мировым рынкам.

Из Родезии железнодорожные магистрали вели к югу, соединяя ее с портами Дурбана и Кейптауна на территории Южно-Африканской Республики. Неудивительно, что все эти несметные сокровища вывозились именно этим путем. Уже несколько лет, с момента провозглашения независимости правительством Смита, Гарри Кортни и его «Кортни Эитерпрайзиз» оказывали ему неоценимые услуги, помогая Родезии обходить введенные против нее санкции.

Теперь настало время претворения в жизнь новой многообещающей стратегии. Тщательно изучив возможности промышленной империи Пинателли, Гарри и сэр Кларенс решили предложить Эльзе Пинателли участвовать в этой «антисанкционной» деятельности на весьма выгодных для нее условиях.

«Пинателли Индастриз» владели мощной табачной компанией, по своему обороту уступавшей в Европе только Британско-Американской табачной компании. Плюс к этому им принадлежал контрольный пакет акций канадской компании «Виннипег Майнинг», а также завод по производству нержавеющей стали и ванадиевый очистительный завод в Южной Италии, неподалеку от Таранто.

Все это как нельзя лучше подходило Родезии, крайне нуждавшейся в рынках сбыта своей продукции, однако впереди были нелегкие переговоры.

Хотя они и проходили в подчеркнуто непринужденной и дружеской обстановке, но собрали проницательных и безжалостных финансовых акул, сошедшихся в жестокой схватке ума и воли. Изабелла зачарованно наблюдала за ними. За добродушной, бесхитростной манерой ее брата, за его близоруким доверчивым взглядом и беззаботным смехом скрывались стальная воля и холодный расчетливый ум.

Эльза Пинателли, спокойная и неотразимая, без стеснения пускала в ход свои женские чары, словно скрещивая тонкую изящную рапиру с их грубыми мужскими тесаками. Ее оружие срабатывало безупречно, легко парируя их натиск.

Сэр Кларенс был самим воплощением учтивости и светских манер. Но при этом, как и подобает истинному гвардейцу, он стоял насмерть, заставляя неприятеля дорого платить за каждый отвоеванный у него дюйм. Затем, улучив подходящий момент, он переходил в решительное контрнаступление.

Шаса с отсутствующим видом сидел на дальнем конце стола, возложив отстаивание семейных интересов на Гарри. Однако, когда он все же подавал голос, его реплики были неизменно точны и уместны и частенько помогали преодолеть, казалось бы, неразрешимые противоречия и прийти к взаимоприемлемому компромиссу.

Обсуждаемые суммы поражали своими астрономическими размерами. Ведя протокол совещания, Изабелла между делом развлекалась тем, что подсчитывала, сколько будет два с половиной процента от трех миллиардов долларов. Как раз на столько тянула доля «Кортни Энтерпрайзиз» всего за предстоящие двенадцать месяцев, причем это был чистый доход, без каких-либо дополнительных капиталовложений с их стороны. Взглянув на итоговую цифру, она прониклась еще большим уважением к брату.

В полдень высокие договаривающиеся стороны прервались на изысканный ланч. В вертолете «Алуэт», доставившем сэра Кларенса, обнаружился большой кусок отборного родезийского говяжьего филея. Шон и его шеф-повар все утро трудились, не покладая рук, и в результате сотворили подлинное чудо кулинарного искусства с золотисто-коричневатой корочкой, целиком зажаренное на углях. Пока Шон разрезал его на толстые розовые ломти, они утоляли жажду бокалом «Дом Периньона» и смотрели, как сок фонтанами брызжет из-под его ножа.

За трапезой сэр Кларенс проявил не меньше умения и изобретательности, чем за столом переговоров, пытаясь отделить Изабеллу от стада и поставить на ней свое личное клеймо.

Изабелла была весьма польщена его вниманием и испытала при этом немалое искушение. Что и говорить, экземпляр был выдающийся, настоящий вожак, первый самец в стаде. Физическая мощь вообще действует на женщин лучше любого стимулятора. К тому же у него были густые вьющиеся волосы, чуть тронутые на висках благородной сединой. Его глаза ей тоже нравились. Он был таким высоким, а его остроумие таким изысканным.

Она обнаружила, что невольно улыбается его остротам; в какой-то момент ее взгляд упал на его ноги. Они были обуты в блестящие кожаные сапоги ручной работы, как минимум сорок пятого размера; она вновь задумчиво улыбнулась. Возможно, это и чистый бред, но все равно мысль была крайне заманчива.

В ушах ее явственно прозвучал давний нянин упрек: «У Кортни всегда была горячая кровь. Так что будьте осторожны, мисс, и не забывайте, что вы леди».

Ей было известно, что он женат, но она так давно не прижималась к сильному мужскому телу, а он такой большой, такой могучий. Возможно, если сэр Кларенс выдержит свою линию, проявит достаточно упорства и высшего класса ухаживания — тогда, может быть, у него и появится какой-то шанс.

После ланча они вновь приступили к переговорам. Изабелле показалось, что «Дом Периньон» не только не затуманил им мозги, но даже повысил их мыслительную активность.

Наконец, в четыре Гарри взглянул на часы.

— Если мы не хотим пропустить вечерний прилет, то я предложил бы прерваться до завтрашнего утра.

Вся компания на двух грузовиках отправилась к прудам, чтобы поохотиться на голубей, каждый вечер слетавшихся сюда.

Сэр Кларенс незаметно для окружающих устроил так, чтобы Изабелла оказалась рядом с ним на сиденье в переднем грузовике. Однако в последний момент, когда они вот-вот должны были тронуться, она выпрыгнула из машины, подбежала ко второму грузовику и уселась рядом с Гарри. Она не хотела, чтобы сэр К. счел ее легкой добычей. Вдобавок она чувствовала, что процесс охоты доставляет ему не меньшее удовольствие, чем ее успешное завершение. Что касается Гарри, то он пребывал в крайне приподнятом настроении. Держась одной рукой за руль, другой он обнял ее за плечи и крепко притиснул ее к себе.

— Эх, до чего же мне все это нравится, — захлебывался он. — Я просто обожаю Гарольда Вильсона, Джеймса Каллагена и всех этих сопливых святош в Генеральной Ассамблее ООН. Я обожаю быть нарушителем санкций. Это так интересно и романтично. Я чувствую себя вылитым Аль Капоне или капитаном Бладом. Йо-хо-хо, и бутылка рому. Это разжигает во мне чувство патриотизма, я могу делать эффектные политические заявления, одновременно прикарманивая семьдесят пять миллионов фунтов наличными, о которых не узнает ни один налоговый инспектор. Это просто замечательно. Обожаю санкции и запреты.

— Ты неисправим. — Она весело рассмеялась. — Неужели твоя страсть к обогащению не имеет хоть какого-то разумного предела?

При этих словах он нахмурился и убрал руку с ее плеча.

— Ты что, на самом деле думаешь, что я такой жадный? — спросил он. — Вовсе нет, Белла. Дело в том, что я игрок и принимаю участие в самой грандиозной из всех игр. Денежный приз меня мало волнует, я играю ради самого ощущения победы. В жизни у меня было слишком много неудач. Теперь я просто обязан выигрывать.

— И это все? — Теперь она тоже стала серьезной. — Значит, ты играешь судьбами и благополучием миллионов простых людей только ради собственного самоутверждения?

— Когда выигрываю я, выигрывают и эти твои простые люди. Те, кто вводят санкции, обрекают на голод и нищету миллионы ни в чем не повинных людей, чтобы навязать им свои политические взгляды. По-моему, это форменное преступление против человечности. Так что, расстраивая их планы, я выступаю защитником простых людей.

— Гарри, только не надо демагогии. Не изображай из себя рыцаря без страха и упрека — пожалуйста, не надо!

— А я и есть рыцарь без страха и упрека, — возразил он. — Я один из благородных рыцарей капитализма. Неужели ты этого не понимаешь? Единственный выход из нашего южноафриканского тупика заключается в просвещении людей, особенно черных, и приумножении национального богатства. Мы должны стремиться к обществу, основанному не на классовых, кастовых, расовых или мировоззренческих различиях, а на личных достоинствах каждого. К обществу, где каждый сможет полностью реализовать свои способности и получить от жизни то, что он заслужил, — это и есть капитализм.

— Гарри, я впервые слышу от тебя такие вещи. Ты рассуждаешь, как либерал.

— Не как либерал, а как капиталист. Апартеид — это примитивная феодальная система. И я, будучи капиталистом, испытываю к ней не меньшее, если не большее отвращение, чем все эти любители санкций. В свое время капитализм уничтожил дряхлый феодализм средневековой Европы. Капитализм просто не может сосуществовать с системой, при которой власть и привилегии передаются по наследству избранным меньшинством, которая подавляет главные принципы свободного рынка — свободу труда и предпринимательства. Если капитализму не мешать, он быстро прикончит апартеид. А санкции лишь подрывают этот естественный процесс, ставят ему палки в колеса. Их сторонники, действуя из лучших побуждений, объективно укрепляют апартеид и, сами того не замечая, играют на руку его самым ярым адептам. Она пораженно уставилась на него.

— Мне это раньше никогда не приходило в голову.

— Нищета порождает угнетение. Легко угнетать тех, кто беден. Но практически невозможно долго удерживать в униженном состоянии образованный и процветающий народ.

— То есть, по-твоему, путь к свободе лежит через экономику, а не политику.

— Вот именно, — кивнул Гарри и разразился своим басовитым раскатистым хохотом. — А пока я подам всем, идущим этим путем, отличный капиталистический пример, заработав семьдесят пять миллионов фунтов за год.

Он притормозил и свернул с дороги следом за передней «тойотой», за рулем которой сидел Шон; они остановились у прудов, окруженных мопановым лесом.

Эти пруды представляли собой неглубокие впадины, которые в Африке называют котловинами, наполненные мутной серой водой. Они хорошо прогревались солнцем и густо пропитывались едкой мочой слонов, стада которых постоянно тут купались и утоляли жажду. Очевидно, благодаря температуре и привкусу воды стаи голубей определенно предпочитали ее чистой воде реки, находившейся всего в двух милях отсюда.

Птицы появились примерно за час до заката солнца; все вокруг потемнело, будто воздух наполнился голубовато-серым дымом. Огромные стаи, насчитывающие десятки тысяч особей, летели точно по давно проложенным ими трассам полета.

Шон разместил огневые точки как раз вдоль этих трасс, в пятистах — шестистах метрах от воды. Он не хотел мешать птицам пить и потому не стал устанавливать ружья у самых котловин. Вместо этого он заставлял их пролетать сквозь строй стрелков, чтобы добраться до воды. Согласно неписаному кодексу чести, каждый охотник не должен был превышать дневную норму в пятьдесят птиц; кроме того, стрелять разрешалось только по тем голубям, что летели высоко и быстро, иначе утрачивался весь спортивный интерес охоты.

Стрелки на огневых точках размещались попарно. Это делалось не просто для компании, а чтобы они контролировали друг друга и следили за строгим соблюдением правил; вдобавок каждый обеспечивался благодарной аудиторией, способной по достоинству оценить классный дуплет или точное попадание в крохотную синюю искорку, проносящуюся прямо над головой в сотне футов от стрелка со скоростью семьдесят миль в час.

Само собой, Эльза объединилась с Шасой; они восторженно встречали каждый выстрел друг друга, и громкие крики «Белло! Мульто белло!» и «Потрясный выстрел! Классно сработано!» далеко разносились по мопановои роще.

Гарри и Шон расположились с западной стороны котловин. Они специально встали за группой высоких деревьев; перелетая над ними, голуби были вынуждены резко набирать высоту и возникали перед стрелками внезапно, будто выпущенные из пращи, представляя собой цель столь мимолетную, что для ее поражения требовались молниеносная реакция и чисто инстинктивная наводка.

Однажды Шон промахнулся, послав заряд в двух-трех футах позади птицы. Гарри мгновенно развернулся, одновременно вскидывая к плечу свой длинноносый «Пурди», и чисто срезал уцелевшего голубя; тот рухнул на землю, оставив за собой след из выбитых перьев. Затем он торжествующе сверкнул очками на старшего брата и громко захохотал. Шон встряхнул волосами и сделал вид, что ничего не произошло, но лицо его побагровело от бессильной ярости.

Изабелла осталась в обществе сэра Кларенса на южном конце лесистой долины, где их никто не мог видеть. Она стреляла из отделанного золотом «Холланда энд Холланда» двадцатого калибра, подаренного ей отцом. Однако она почти год не брала его в руки, и отсутствие практики явно сказывалось.

Для начала она трижды подряд промахнулась, затем слегка зацепила одну из птиц, после чего не смогла сдержаться: «Черт! Черт бы их всех побрал!» Она страшно не любила калечить несчастных голубей.

Сэр Кларенс аккуратно исполнил дуплет, затем прислонил свой дробовик к стволу мопанового дерева и подошел к ней.

— Простите, вы не станете возражать, если я дам вам несколько советов? — осведомился он.

Она оглянулась через плечо и одарила его улыбкой; он встал у нее за спиной.

— Вы слишком сильно сжимаете ружье рукой. — Он обхватил ее сзади и взял ее руки в свои громадные ладони. — Запомните, основная нагрузка всегда должна приходиться на левую руку. Правая же нажимает на курок.

Он вскинул ружье к ее плечу и стиснул ее левую руку, прижимая ее к ложу винтовки.

— Выше голову, — командовал он. — Глаза открыты. Смотрите на птицу, а не на ружье.

От него исходил терпкий мужской запах, запах свежего мужского пота, пробивавшийся через благоухание лосьона. Его руки, обнимавшие ее, казались нежными и заботливыми.

— Ага, — сказала она. — Теперь правильно? — И прицелилась поверх стволов, при этом легонько толкнув его твердыми круглыми ягодицами.

— Абсолютно. — Голос его еле заметно дрогнул. — Теперь вы все делаете так, как надо.

«О, милостивый Боже! — Она мысленно употребила одно из любимых бабушкиных восклицаний. — Кажется, у него все сорок шестого размера». С трудом удержалась от того, чтобы не захихикать, как школьница.

Сэр Кларенс быстро входил во вкус возложенных на себя обязанностей учителя, и Изабелла, наконец, твердо решила: «Ладно, хватит. Не будем его портить». Она деликатно высвободилась из его объятий.

— Я попробую, — сказала она и срезала очередного голубя так чисто, что тот даже не трепыхнулся.

— Как это у вас ловко вышло, — пробормотал он, и она отвернулась, чтобы скрыть свою улыбку, вызванную явной двусмысленностью этого комплимента. — Со слов вашего брата я понял, что вы, помимо всего прочего, еще и первоклассная наездница. — Он тут же продолжил свой натиск, не дожидаясь ее ответа. — Я недавно приобрел великолепного арабского жеребца. Не думаю, что равного ему можно найти во всей Африке. Мне бы очень хотелось показать его вам.

— Что вы говорите, — произнесла она с притворным безразличием, делая вид, что всецело поглощена своим дробовиком. — А где он?

— На моем ранчо в Русапе. Завтра во второй половине дня «Алуэт» по пути в Солсбери сможет подбросить вас туда.

— Ну что ж, я не против, — согласилась она. — Я с удовольствием познакомлюсь с вашей женой. Я слышала о ней много хорошего.

Он парировал этот выпад, не моргнув глазом.

— Увы, моя супруга в данный момент находится в Европе. Так что вам придется довольствоваться мной одним. — Он сделал легкое ударение на последнем слове, и на этот раз она не смогла сдержать улыбку.

— Я обдумаю ваше предложение, сэр Кларенс, — заявила она. — Полагаю, что и одного вас может оказаться слишком много. — Теперь уже он не смог сохранить на лице серьезное выражение и открыто улыбнулся ей в ответ.

— Не волнуйтесь, дорогая, я уверен, вы справитесь.

«Интересно, — подумала она, — какое вознаграждение ожидает меня, если я передам своим таинственным хозяевам не только сведения о новом плане борьбы с санкциями, но и исчерпывающие данные обо всей родезийской военной стратегии? Это все исключительно для дела», — заверила она себя.

— Есть дневная норма! — крикнул Шаса Эльзе. Он переломил дробовик и повесил его на согнутую в локте руку. Затем окликнул двух чернокожих ребятишек. — Подберите их!

Они кинулись подбирать последних подстреленных им голубей. Шаса и Эльза не спеша направились обратно, к тому месту, где остались грузовики, на другую сторону котловины. Солнце уже касалось верхушек деревьев, и тонкий слой облаков над ним сверкал, как расплавленное золото — цвет точь-в-точь как у обручального кольца, подумал вдруг Шаса и сам удивился этой невесть откуда взявшейся ассоциации.

— Ну, хорошо, — внезапно произнесла Эльза, будто только что приняла какое-то трудное решение.

— Извини, — она застигла его врасплох, — что, собственно, хорошо?

— Я доверяю тебе, — заявила она. — На определенных условиях я готова предоставить тебе чертежи установки и формулу «Синдекса-25»

Он медленно втянул в себя воздух.

— Я постараюсь оправдать твое доверие.

В тот вечер они уединились у лагерного костра, подальше от посторонних глаз, и она изложила ему свои условия.

— Ты дашь мне личную гарантию, что «Синдекс» никогда не будет применен иначе как по прямому распоряжению премьер-министра или же его будущих преемников.

Шаса огляделся поверх языков пламени, чтобы лишний раз убедиться, что их не подслушивают.

— Даю тебе честное слово. Я раздобуду письменное согласие на это премьер-министра.

— Теперь, что касается правил его применения. «Синдекс» не может быть использован против какой-либо части населения Южной Африки, — продолжала Эльза, тщательно подбирая слова. — Он не может быть использован во внутриполитическом или гражданском конфликте. Он также не будет применен для подавления народ ных волнений или же в ходе гражданской войны.

— Согласен.

— Одним словом, он может быть использован исключительно для отражения военной агрессии со стороны какой-либо иностранной державы. И только в том случае, если обычные виды оружия окажутся бессильны.

— Согласен.

— Есть и еще одно условие — скорее, личного характера.

— Я слушаю тебя.

— Ты лично прибудешь в Лозанну для того, чтобы обговорить все детали соглашения.

— Вот это условие я выполню с особым удовольствием.

Наступило последнее утро сафари. Гости уже собирали вещи и приготовились покинуть Чизору. Их багаж был выставлен у каждой палатки, чтобы лагерный персонал мог в любую минуту приступить к погрузке.

Все дела переделаны, все контракты подписаны. Эльза Пинателли согласилась помочь в реализации родезийского табака и хрома — разумеется, за королевское вознаграждение, а Гарри Кортни взял на себя доставку грузов в южноафриканские порты, оформление поддельной документации и их отправку морем к месту назначения. За эти услуги ему, помимо комиссионных, были обещаны дополнительные охотничьи угодья в Чизоре плюс к уже имевшейся у него концессии.

Все гости должны были быть доставлены обратно в Солсбери тем же вертолетом родезийских ВВС. Вертолет уже связался с лагерем по рации, будучи в воздухе и всего в сотне морских миль от него. По их расчетам, он должен был приземлиться на поляне перед лагерем еще тридцать минут назад. Но почему-то опаздывал, и они волновались.

Они разбились на маленькие группки и, стоя вокруг лагерного костра, потягивали прощальный бокал «Пиммза № 1». При этом все то и дело машинально поглядывали на небо и прислушивались, надеясь с минуты на минуту услыхать шум «Алуэта».

Шон и Белла стояли рядом.

— Когда ты приедешь в Кейптаун? — спросила она старшего брата.

— Постараюсь прибыть к концу сезона, если, конечно, ты пообещаешь подцепить там для меня какую-нибудь пышечку.

— С каких это пор ты нуждаешься в посторонней помощи? — осведомилась она; Шон ухмыльнулся и чмокнул ее в щеку.

— Ну, я же не такой ловелас, как отец, — возразил Шон. — Ты только взгляни на этого старого кобеля. Я слышал, он собирается в Европу вместе с вдовой.

Не сговариваясь, вместе посмотрели в сторону Эльзы и Шасы.

— В их возрасте это просто омерзительно, — подначивал ее Шон, и Изабелла, как и подобает преданной дочери, тут же встала на защиту отца.

— К твоему сведению, папа один из самых привлекательных…

— Да ладно тебе, Белла. — Он крепко сжал ее руку. — Ты лучше сама будь поосторожней с почтенным сэром К. Тебе не удастся так просто от него отделаться. Недаром его прозвали Крутым Кларенсом.

Тут же, будто услыхав свое имя, сэр Кларенс как бы невзначай подкатил к Изабелле и незаметно отвел ее в сторону.

— Мы высадим остальных в Солсбери, — прошептал он ей на ухо, заботливо заслонив ее от любопытных глаз. — Затем вертолет доставит нас на мое ранчо. Полагаю, нам нет смысла особо афишировать наше маленькое путешествие, не так ли?

— Само собой, — с очаровательной улыбкой подтвердила Изабелла. — Мы же не хотим, чтобы мой папа или, скажем, леди Ван Вик помешали нам спокойно любоваться на лошадей; это невинное занятие не терпит постороннего вмешательства.

— Вот именно, — поддакнул он. — Некоторые вещи лучше… — Он осекся на полуслове, ибо в этот момент рация, находившаяся в палатке Шона, настойчиво затрещала и заработала на полную мощность.

Шон выскочил за ограду и скрылся в своей палатке. Он больше, чем все остальные, беспокоился об опаздывающем вертолете. Они услыхали, как он откликнулся на позывной вертолета, который, очевидно, был где-то поблизости.

— Буксир, я Большая Нога. Слушаю вас.

— Большая Нога. У нас произошли изменения. Сообщите, пожалуйста, министру, что машина подключается к операции преследования. Мы подберем вас с вашей разведгруппой через шестнадцать минут. У нас на борту десять скаутов. Отправка министра будет организована в кратчайшие сроки. Прием.

— Понял вас, Буксир. Мы будем готовы к вашему прилету. Остаюсь на связи.

— Сколько неудобств из-за этой войны, — горестно вздохнул сэр Кларенс. Он ясно расслышал каждое слово радиопереговоров. — Нам придется торчать здесь, пока не пришлют другой вертолет.

— Что случилось? — спросила Изабелла.

— Террористы, — пояснил сэр Кларенс. — Возможно, нападение на белых фермеров где-то в этом районе. Наш вертолет перебрасывается на них. Операции преследования придается первостепенное значение, и они вправе отменить любые другие рейсы. Нельзя позволить этим кровожадным свиньям уйти — это важно для поддержания морального духа фермеров.

Он не упомянул о том, что в родезийских ВВС катастрофически не хватало боевых вертолетов; вместо этого сокрушенно пожал плечами.

— Похоже, парки решительно настроены против нас.

— Ну, возможно, нам придется всего лишь немного отложить наше маленькое мероприятие… — Она умолкла при виде Шона, который выбежал из палатки, на ходу влезая в свое легкое походное снаряжение с парусиновыми кармашками для боеприпасов, гранат и фляг с водой. Автоматическая винтовка уже висела у него на плече, а его голос разносился по всему лагерю.

— Матату, пошевеливайся, ты, маленький тощий педераст. Нам предстоит настоящая работа. Мы отправляемся в погоню.

Миниатюрный следопыт из племени ндоробо появился, как черный ухмыляющийся чертик из шкатулки с секретом.

— Хай, бвана, — пропищал он на суахили. — Сегодня вечером мы будем поджаривать на лагерном костре яйца этих ублюдков из ЗАНЛА.

— Ты маленький кровожадный дьявол. До чего ж ты любишь эти дела, — ухмыльнулся Шон ему в ответ; его лицо светилось той же свирепой радостью. Затем он повернулся к своим товарищам, сгрудившимся в центре огороженного частоколом пространства. — Извините, ребята. Придется вам добираться до Солсбери без меня. У нас с Матату важная деловая встреча. — Он отыскал глазами Гарри. — Почему бы тебе не отвезти их в Солсбери на «Бичкрафте»? Правда, со всем этим багажом придется пару раз слетать туда и обратно, но в любом случае это лучше, чем сидеть и дожидаться вертолета, который неизвестно когда освободится. — Он замолчал и, чуть склонив голову набок, прислушался. — Ага, вот и он.

Быстро обошел собравшихся, обменявшись с каждым крепким рукопожатием.

— Надеюсь, сеньора, на будущий год вы вновь удостоите нас своим посещением? В следующий раз я обещаю вам вот такого леопарда…

— Очень жаль, сэр Кларенс, что мне приходится срывать ваш полет.

— Выше нос, па. Держи ухо востро… — Эти слова сопровождались подмигиванием и многозначительным взглядом в сторону Эльзы Пинателли.

— Пока, сестренка. — Он поцеловал Изабеллу, и она на мгновение прильнула к нему.

— Ради Бога, Шон, будь поосторожнее. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Он обнял ее за плечи и рассмеялся; сама мысль, что с ним что-то может случиться, казалась ему абсурдной.

— В обществе сэра К. ты находишься куда в большей опасности, чем я в буше, — сострил он.

Еще раз взглянув на небо, он увидел над верхушками деревьев черную точку вертолета, похожую на диковинное насекомое.

Он шагнул к младшему брату и стиснул его руку.

— Черт побери, Гарри. Что значит твоя работа по сравнению с моей?

Пока вертолет заходил на посадку, Шон стоял наготове у калитки в ограде рядом с Матату.

Изабелла почувствовала, как у нее защемило в горле, а на глаза навернулись слезы. Они составляли такую странную, такую несуразную пару: высокая мужественная фигура брата с развевающимися кудрями и загорелыми, мускулистыми руками и ногами и рядом с ним черный гном с глазами сказочного мудреца. Пока она смотрела на них, Шон положил руку на плечо маленького человечка и ласково притянул его к себе; это был своего рода символический жест, наглядное подтверждение того доверия, что было замешано на сотне рискованнейших приключений, знак особой связи, духовного родства, объединявшего двух воинов и охотников.

Минуту спустя они уже стремглав бежали к огромному облаку пыли, поднятому зависшим в метре от земли вертолетом; ловко поднырнув под бешено вращающиеся лопасти винта, моментально оказались у открытого люка и исчезли в чреве машины.

Та, не медля ни секунды, взмыла вверх и понеслась к юго-востоку, едва не задевая верхушки деревьев, чтобы не тратить времени на набор высоты.

* * *

В главном отсеке вертолета на длинных скамьях сидели десять скаутов, утопающих в боевом снаряжении и вещмешках, перевязанных патронными лентами, увешанных гранатами и флягами с водой; их голые руки и ноги были раскрашены в черный цвет. На лицах, покрытых камуфляжным кремом или же темных от природы, сверкали ослепительно белые зубы. По меньшей мере половина всех «Скаутов Баллантайна» были из племени матабеле, верного родезийским властям.

Хорошо известно, что когда белые и черные сражаются бок о бок, то они как бы дополняют друг друга, проявляя при этом свои лучшие боевые качества. «Скауты Баллантайна» были лучшим подразделением родезийской правительственной армии; правда, если бы вы произнесли это в присутствии, скажем, «Скаутов селу», или «Особой авиачасти», или «Родезийского полка», вам тут же на месте раскроили бы череп.

Шон, забравшись внутрь, с первого взгляда узнал каждого из них и поздоровался со всеми по имени. Они ответили ему скупым приветствием, сама сдержанность которого выдавала то глубочайшее уважение, даже благоговение, с коим они к нему относились. Ибо Шон и Матату давно уже превратились для скаутов в живую легенду. Большинство из этих суровых молодых ветеранов обучались у них нелегкому искусству войны в родезийском буше.

Сам Роланд Баллантайн, создатель и бессменный командир этого отряда, в свое время безуспешно пытался любым способом завлечь Шона к себе в качестве своего заместителя; он прибегал ко всем мыслимым уловкам, но до сих пор так ничего и не достиг. Но надежды он не терял, а пока вызывал Шона и Матату всякий раз, когда намечалось серьезное дело.

Шон плюхнулся на сиденье рядом с ним и пристегнул ремень. Затем, поспешно втирая в кожу лица камуфляжный крем, он крикнул, пытаясь перекрыть шум вертолета:

— Мое почтение, шеф. Что стряслось?

— Вчера вечером банда террористов напала на табачную ферму неподалеку от Кару. Они подкараулили фермера у его собственных ворот. Пристрелили бедолагу на глазах у жены, которая вышла на веранду, чтобы его встретить. Она заперлась в доме и всю ночь одна отбивалась от них — даже под ракетным обстрелом. Одним словом, крутая баба. Под утро они поняли, что им ничего не светит, и отвалили несолоно хлебавши.

— Сколько их?

— Более двадцати.

— Куда идут?

— На север, в глубь долины.

— Их догнали?

— Нет еще, — Роланд покачал головой. Его длинное худое лицо даже под толстым слоем крема выглядело весьма выразительно. Он был лет на пять старше Шона. За годы, прошедшие с начала этой беспощадной войны в буше, он, как и Шон, создал себе впечатляющую репутацию.

— Их преследует местная воинская часть, но дело продвигается туго, они с каждым часом все больше отстают. Эти сволочи бегут резво.

— Они разделятся и постараются затеряться среди местного черного населения в зоне «Племенного соглашения», — заявил Шон, натягивая грязный обрывок маскировочной сетки на свои длинные блестящие кудри. — Ну-ка, командир, свяжись-ка с группой преследования.

— Они должны выйти на связь с минуты на минуту, — Роланд умолк, увидев, что бортинженер показывает ему рукой на рацию. — Идем. — Он отстегнул ремень безопасности и стал пробираться по узкому проходу между скамьями; пол под его ногами дрожал и вздымался. Шон последовал за ним. Он встал за спиной Роланда, прислонившись к перегородке и вытянув шею, чтобы расслышать дребезжащий голос, доносящийся из наушников.

— Лесной Олень. Я Гром Один, — прокричал Роланд в микрофон. — Вы вошли с ними в контакт?

— Гром Один. Я Лесной Олень. Нет. Повторяю, контакта нет.

— Лесной Олень, вы идете по следу?

— Подтверждаю, идем по следу, но охота распалась. — Это означало, что банда террористов разделилась, чтобы затруднить преследование.

— Понял вас, Лесной Олень. Как только услышите нас, дайте желтую ракету.

— Подтверждаю, желтую ракету, Гром Один, конец связи.

Спустя сорок пять минут пилот заметил сигнальную ракету, канареечно-желтую полоску дыма, протянувшуюся над сплошной темно-зеленой стеной леса. Вертолет резко пошел на снижение и вскоре завис над высокой травой небольшой прогалины между двух рядов деревьев. Они увидели полицейских, до этой минуты самостоятельно преследовавших террористов. С первого взгляда было ясно, что это не элитные войска, специально подготовленные к боевым действиям в буше, а гарнизонное подразделение из Кару. Обычные горожане, резервисты, проходящие свои месячные сборы и явно не получающие ни малейшего удовольствия от этой погони.

Шон и Матату одновременно покинули вертолет, спрыгнув с высоты шести футов и приземлившись, как пара кошек, ни на секунду не потеряв равновесия, с оружием наготове. Они молниеносно разбежались в разные стороны и скрылись в густых зарослях, окаймлявших прогалину, в то время как вертолет вновь набрал высоту и завис в двухстах футах от земли.

Им понадобилось не более пятнадцати секунд, чтобы убедиться, что место высадки надежно охраняется; затем Шон подбежал к командиру преследователей.

— Все о'кэй, сержант, — отрывисто бросил он ему. — Доставай свою флягу. Надо пить, ясно?

Лицо сержанта обгорело на солнце и стало красным; вдобавок ко всему он явно имел лишний вес. Он уже не потел, даже несмотря на страшную жару, стоявшую в долине. Пот высох на его рубашке, оставив на ней неровные белые полосы соли. Судя по всему, он понятия не имел, как следует предохраняться от обезвоживания. Еще час, и ему конец.

— Вода кончилась. — Голос сержанта звучал хрипло. Шон бросил ему драгоценную флягу и, пока тот жадно пил, сразу приступил к делу:

— Где начинается след?

Сержант вяло махнул рукой вперед, но Матату уже обнаружил на земле след, оставленный бегущими бандитами. Теперь он семенил вдоль него, наклонив голову, чтобы получше изучить мельчайшие детали, которые мог приметить только его несравненный глаз следопыта. Пройдя шагов пятьдесят, он развернулся и таким же манером отправился обратно к поджидавшему его Шону.

— Их пятеро, — прочирикал он. — Один ранен в левую ногу.

— Похоже, вдова фермера славно потрудилась.

— …Но след уже остыл. Нужно сыграть в «скачущего зайца».

Шон кивнул. «Скачущим зайцем» назывался особый метод преследования, разработанный им с Матату. Этим методом можно было пользоваться, лишь имея под рукой такого феноменального следопыта, как Матату. Для начала нужно было угадать, куда направляются беглецы. Затем следовало определить примерный маршрут и скорость их движения, а уж тогда они могли бы совершать «заячьи скачки» — или, если угодно, лягушечьи прыжки — вдоль линии марша террористов.

В данном случае ответ был очевиден. Без сомнения, банда направлялась к северу, в сторону Замбези, на территорию так называемого «Племенного соглашения», где они рассчитывали найти пищу, убежище и какую-нибудь врачебную помощь для своих раненых. Среди племен шона и батонка, обитавших вдоль края долины, было много тех, кто сочувствовал террористам. Ну а те, кто не захочет помогать добровольно, вынуждены будут это сделать под дулом автоматов «АК-47».

Так что тут все ясно, они идут на север. Однако впереди простирается обширная дикая местность. Труднопроходимые лесные дебри, нагромождения скал, узкие долины вперемежку с гранитными холмами. Стоит уходящей банде хотя бы на несколько градусов отклониться от наиболее очевидного маршрута, и она может бесследно исчезнуть.

Шон выбежал на открытое место и просигналил кружившему над головой «Алуэту», раскинув руки в стороны, как при распятии. Вертолет немедленно пошел вниз.

— Все о'кей, сержант, — вновь подбодрил Шон. — Не отставайте от них. Мы полетим вперед и попробуем пересечь им путь. Держите связь по рации — и не забывайте побольше пить.

— Ясно, сэр! — ухмыльнулся сержант. Эта короткая встреча добавила бодрости и ему, и его людям. Они все отлично знали, кто такой Шон. Для них он и Матату были такой же живой легендой, как и для скаутов.

— Задайте им перцу, сэр! — проорал он, задрав голову кверху; Шон махнул ему рукой из открытого люка «Алуэта», и машина стремительно унеслась прочь.

У Шона начали ныть ребра; он разом проглотил с полдюжины таблеток кодеина и запил их большим глотком воды из запасной фляги. Они вдвоем с Матату скрючились в проеме открытого люка, напряженно вглядываясь в сплошной ковер растительности, раскинувшейся в пятистах футах у них под ногами. Только в такие минуты, когда азарт охоты достигал своего апогея, Матату мог преодолеть панический страх, неизменно охватывавший его во время полета.

Теперь же он так далеко высовывался из люка, что Шону пришлось обнять его за талию, чтобы он не упал вниз. Матату весь буквально дрожал в его руках, как дрожит хорошая охотничья собака, почуявшая запах дичи.

Внезапно он указал в сторону, и Шон рявкнул бортинженеру:

— Возьми на десять градусов влево.

Бортинженер тут же передал по внутренней связи пилоту, сидящему в выступающей над корпусом кабине, приказ изменить курс.

Шон, сколько ни смотрел вниз, не мог заметить ничего такого, что могло бы побудить Матату повернуть на запад. Лес под ними оставался таким же монотонным и непроницаемым. Это зеленое однообразие лишь изредка нарушалось скалистыми холмами, да и те, хотя и располагались на расстоянии многих миль друг от друга, были похожи, как две капли воды.

Спустя две минуты Матату вновь сделал знак рукой, и Шон перевел его команду:

— Пять градусов назад и вправо.

«Алуэт» послушно повернул, куда ему было велено. Матату демонстрировал свою особую, недоступную белому человеку магию. Он выслеживал беглецов с высоты пятисот футов, сквозь зеленую завесу деревьев, руководствуясь не зрением или какими-то приметами, а неким загадочным чутьем, в которое Шон никогда бы не поверил, если бы не имел возможность убедиться в его безошибочности во время сотни подобных погонь за долгие годы их знакомства.

Матату содрогнулся всем телом в руках Шона и поднял глаза на своего хозяина. Злобная усмешка исказила его лицо, его губы дрожали от возбуждения. Струя воздушного потока ударила ему в глаза, и слезы ручьями текли по его щекам.

— Вниз! — завопил он, вновь показывая рукой направление.

— Вниз! — рявкнул Шон бортинженеру. Вертолет круто пошел на снижение, и Шон выразительно посмотрел на Роланда Баллантайна.

— Приготовить оружие! — скомандовал он; Роланд подал знак своим людям. Они разогнули затекшие спины и подались вперед на жестких скамьях, будто охотничьи псы, которых вот-вот должны спустить с поводка. Затем они разом, все как один, подняли оружие стволами вверх, передернули затворы и зарядили; металлический лязг на мгновение перекрыл рев турбовинтовых двигателей.

Вертолет выровнялся и завис в шести футах над сухой, выжженной солнцем землей. Шон и Матату одновременно выпрыгнули из него и быстро осмотрели зону высадки.

Закончив осмотр, они залегли в укрытие, наблюдая за ближними подступами к посадочной площадке. Шон, вскинув к плечу винтовку, пристально вглядывался в окружавший его густой кустарник. Скауты, как горох, посыпались из люка и тут же рассредоточились по периметру площадки, заняв оборонительную позицию. Вертолет налегке взмыл в облака.

Убедившись, что все готово к выступлению, Роланд Баллантайн поднял сжатый кулак, подавая Шону команду: «Вперед!»

Шон и Матату двинулись вперед, держась на изрядном расстоянии друг от друга. Скауты, рассыпавшись во все стороны, прикрывали их от возможного нападения; глаза их хищно блестели, указательные пальцы нервно теребили курки. Матату завел их в узкий проход между крутыми скалистыми кряжами, образовавшими подобие воронки. Вершину этой гигантской буквы «Y» пересекало высохшее русло реки. Бурный поток за тысячелетия высек в окружающих скалах своего рода естественные ступеньки, которые поднимались вверх по горным склонам; стада слонов, издавна пользовавшиеся этой удобной тропой, постепенно сгладили острые выступы и выровняли некогда очень крутой угол подъема.

Может, убегающая банда решила двигаться медленнее, но скрытнее? Что они выбрали — столбовую дорогу, протоптанную слонами, или же какую-нибудь извилистую тропинку, карабкающуюся по скалистым утесам в другом, менее очевидном месте?

Матату незаметно для остальных щелкнул пальцами, давая Шону знак осмотреть восточные подходы к тропе. Шон, как следопыт, не имел себе равных среди белых людей. Так что Матату, чтобы не терять драгоценного времени, вполне мог доверить ему такое простое дело.

Шои расположился так, чтобы солнце оказалось между ним и интересующим его участком. Это был старый испытанный трюк, позволявший следопыту получше осветить след. Затем он сосредоточил все свое внимание на этом клочке земли, поручив скаутам прикрывать его с тыла. На них можно было положиться; он сам обучал их.

Его аж затрясло от радостного возбуждения, когда он обнаружил след. Он наткнулся на него у самого подножия утеса. Один из круглых ручных валунов, когда-то занесенных сюда горным потоком, был сдвинут с места. Он на четверть дюйма отклонился от своего обычного положения в небольшой впадине, веками служившей ему ложем. Шон на всякий случай потрогал его пальцем, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте. Ни за что на свете он не стал бы звать Матату, пока существовала хоть малейшая вероятность ошибки.

«Этот хмырь будет неделю издеваться надо мной, если я ошибусь со следом».

Валун был размером примерно с его голову; он слегка покачнулся от прикосновения. Да, сомнений не оставалось, его недавно сдвинули с места. Шон тихо свистнул, и Матату мгновенно возник перед ним, как джин из волшебной лампы. Шону не требовалось указывать ему на свою находку. Матату тут же все увидел сам и одобрительно кивнул.

Беглецы умело скрывали свои следы, пытаясь сбить с толку погоню. Они поднялись по высохшему руслу гуськом, держась вплотную к отвесным скалам. Чтобы не оставлять следов, они перепрыгивали с одного валуна на другой, но этот, на их несчастье, слегка сдвинулся под весом наступавших на него людей.

Матату молнией устремился вперед. В сотне шагов от этого места он обнаружил след ноги раненого террориста; очевидно, она соскользнула с камня, на который он неудачно наступил, и коснулась мягкого белого песка. На песке осталась крохотная отметина. Только необычайно острый глаз мог заметить эту неуловимую разницу в цвете между песчинками на поверхности и теми, что недавно были выбиты из нижнего слоя.

Матату опустился на колени и внимательно осмотрел этот мимолетный отпечаток; затем он несильно дунул на окружающий песок, чтобы определить его рыхлость. Присев на пятки, он сосредоточенно анализировал факторы, вызвавшие различия в центре песчинок — влажность песка, угол падения солнечных лучей, силу ветра и, что самое важное, время, прошедшее с того момента, как песок был потревожен.

— Два часа, — произнес он наконец с непоколебимой уверенностью, и Шон ни на секунду не усомнился в его правоте.

— Они прошли здесь два часа назад, — доложил он Роланду Баллантайну.

— Как он это делает? — изумленно покачал головой Роланд.

— Сначала привел нас в нужное место, а теперь еще и определяет точное время. За пятнадцать минут он сэкономил нам восемь часов. Как он это делает, Шон?

— Понятия не имею, — признался Шон. — Это просто какое-то чудо природы в шоколадной глазури.

— Ну что, будем опять скакать? — спросил Роланд. Он не говорил на суахили, Шону пришлось перевести его слова.

— Играем в «скачущего зайца», Матату?

— Ндио, бвана, — со счастливой улыбкой кивнул Матату, прямо-таки расцветая под восхищенным взглядом полковника.

— Пошли четырех человек по земле, — посоветовал ему Шон. — Пусть придерживаются русла реки; возможно, наверху им удастся обнаружить след.

Роланд отдал соответствующие распоряжения, и четверо скаутов, выстроившись в небольшую колонну, стали подниматься к краю воронки. Тем временем Шон вызвал вертолет, и все остальные взобрались на борт.

Они продолжали полет на север. Но не успели пробыть в воздухе и десяти минут, как Матату забился в руках Шона и завизжал:

— Назад! Поверни назад!

По команде Шона вертолет сделал широкий круг, и Матату наполовину высунулся из люка. Он быстро вертел головой, всматриваясь в землю, и впервые за все время погони казался не очень уверенным в себе.

— Вниз, — внезапно прокричал он, указывая на длинную полоску темно-зеленой растительности, которая тянулась вдоль неглубокой продолговатой впадины прямо по их курсу.

«Алуэт» стал медленно и осторожно снижаться. Матату присмотрел посадочную площадку на дальнем конце впадины.

Теперь под ними простирались заросли густого колючего кустарника; повсюду из них торчали огромные муравьиные кучи. Это были настоящие башни из гладкой красной глины, твердой, как бетон, высотой по плечо взрослого мужчины, чем-то похожие на надгробные камни на кладбище; они усеивали всю землю, делая высадку весьма трудной и опасной.

Этот маленький засранец выбрал самую скверную зону высадки из всех возможных, разочарованно подумал Шон. Какого черта его потянуло именно в это место?

Вертолет завис в воздухе; Шон повернулся к Роланду и крикнул:

— Оружие к бою, старина! — после чего последовал за Матату. Они спрыгнули на землю, отбежав в сторону, залегли за одним из муравейников.

Он даже не повернул голову, чтобы посмотреть, как остальные скауты выбираются из люка. Он не отрывал глаз от стены колючего кустарника, обступившего их со всех сторон; держа винтовку наперевес, с большим пальцем на предохранителе, пытался пронзить взглядом эту зеленую завесу. Хотя вероятность того, что какой-нибудь террорист находится в радиусе пяти миль от зоны высадки, была совершенно ничтожна, все же меры предосторожности в таких ситуациях принимались автоматически, они вошли в привычку.

«Этих ублюдков здесь нет», — заверил себя Шон. И в этот момент каким-то невероятным, сверхъестественным образом они очутились под ураганным огнем.

Шквал автоматного огня обрушился на них с левого фланга, из гущи кустарника. Воздух вокруг наполнился оглушительным треском очередей. В считанных дюймах от его лица пули выбивали пыль и мелкие кусочки красной глины из сверхпрочной стены муравейника. Реакция Шона была мгновенной. Он перекатился по земле, занял удобную позицию и, вскидывая винтовку к плечу, краешком глаза увидел жуткую сцену, маленькое пиршество смерти.

Один из скаутов, последним покидавший вертолет, не успел укрыться от огня. В то самое мгновение, когда его ноги коснулись земли, автоматная очередь угодила ему в живот, согнув его пополам и отшвырнув назад шага на три. Пули, вылетая из его спины, превратили тело в бесформенный мешок. Они вытянули за собой его кишки и развеяли их по ветру тонкими розоватыми полосами, замутняя чистый, пронизанный солнечным светом воздух. Затем он рухнул в кустарник и скрылся из виду.

Открыв ответный огонь, Шон сообразил, что произошло: Матату приземлил их прямо на поле боя. Мысли прыгали у него в голове в такт коротким, выверенным очередям его винтовки. Да, маленький засранец на сей раз превзошел самого себя. Он посадил их прямо на головы террористов.

Одновременно он пытался поточнее оценить обстановку. Очевидно, банда была застигнута врасплох их внезапным появлением так же, как и они сами. Они не успели подготовиться к обороне, не говоря уж о том, чтобы устроить засаду. Скорее всего, они только-только расслышали шум приближающегося вертолета, а скауты через считанные секунды уже сыпались на них сверху.

Неприятный сюрприз, подумал Шон, целясь по вспышкам от «АК», которые разрывали листву колючего кустарника всего в тридцати шагах от него.

По опыту он знал, что партизаны из племени шона, с которыми они имели дело, были первоклассными бойцами, отважными, упорными и преданными своей борьбе. Однако у них все же были две очевидные слабости. Во-первых, они плохо стреляли; им почему-то казалось, что количество выпущенных зарядов компенсирует неточность стрельбы. Другим их недостатком было неумение быстро реагировать на неожиданную ситуацию. Шон был уверен, что в ближайшую минуту-другую террористы, засевшие в кустарнике, будут пребывать в весьма растерянном и дезорганизованном состоянии.

Значит, нужно немедленно атаковать, подумал он и выхватил из-за пояса фосфорную гранату. Выдергивая чеку, он уже открыл было рот, чтобы крикнуть Роланду Баллантайну: «Давай, Роланд. Поднимай ребят! Бейте этих ублюдков, пока они не оправились».

Однако Роланд опередил его. Очевидно, ему в голову пришла та же самая мысль.

— Вперед, ребята! В атаку!

Шон вскочил на ноги и одним сильным движением запустил гранату по высокой траектории. Описав в воздухе крутую дугу, она упала в тридцати ярдах от него; прогремел взрыв, и кустарник окутался слепящим белым облаком фосфорного дыма. Кругом градом посыпались горящие ослепительным белым пламенем обломки.

Шон мчался вперед, затылком чувствуя маленькую черную тень, которая не отставала от него ни на шаг. В сущности, Матату и был его тенью. Перед ними с грохотом взрывались другие гранаты; кусты разлетались фонтанами щепок под взрывами и шквалом автоматного огня, расчищавшим дорогу атакующим скаутам.

Под этим стремительным натиском банда дрогнула и распалась. Один из них выскочил из кустов шагах в десяти впереди Шона; это был молодой парень, еще подросток, в драных синих джинсах и мягкой военной фуражке защитного цвета. Горящие частицы фосфора прилипли к его обнаженному торсу. Они с шипением гасли, оставляя на коже дымящиеся черные пятна. От него исходил вкусный запах, как от мяса, поджариваемого на костре.

Шон выстрелил в него, но очередь прошла чуть ниже. Она прошила левое бедро парня, и тот рухнул на землю. Автомат вылетел у него из рук, он перекатился на спину и закрыл лицо руками.

— Не надо, мамбо! — завопил он по-английски. — Не убивай меня! Я христианин — ради Господа нашего, пощади!

— Матату, — рявкнул Шон; он даже не оглянулся, зная, что тот рядом. — Куфа!

Он перепрыгнул через покалеченного террориста. Магазин его автоматической винтовки был уже наполовину пуст. Он не мог позволить себе впустую потратить хотя бы один патрон, а у Матату был с собой нож, которым он сдирал шкуры с убитых животных. Он ежедневно часами оттачивал его, и тот был острым, как бритва. Если бы перед ним был командир отряда, Кортни, возможно, и сохранил бы ему жизнь, чтобы потом допросить; но этому никчемному сопляку Шон велел Матату со спокойной душой перерезать горло. Пушечное мясо вроде него не представляло для них никакого интереса, а лечить его было бы чересчур накладно.

Скауты, как тайфун, пронеслись через кустарник, и менее чем через две минуты все было кончено. Это даже нельзя было назвать схваткой. Это все равно, что выставить щенков китайского мопса против стаи диких собак. Скауты шеренгой прошли сквозь заросли, затем развернулись и направились обратно.

— Обыщите этот район, — распорядился Роланд Баллантайн. Он стоял примерно в двадцати ярдах от Шона. Ствол его винтовки был обращен к небу, и нагретый металл заставлял воздух вокруг себя колыхаться, как при мираже в пустыне.

— Отлично сработано, Шон. А этот твой маленький черный дьявол просто прелесть. — Он бросил взгляд на Матату.

Матату как раз выпрямлялся над телом подстреленного в бедро террориста. Он перерезал ему горло одним движением, проведя ножом сбоку по шее и вверх под самое ухо, чтобы зацепить сонную артерию.

Он поспешно засеменил обратно на свое законное место рядом с Шоном, на ходу вытирая лезвие ножа о бедро, но при этом не преминул благодарно улыбнуться Роланду Баллантайну. Оба были охвачены победной эйфорией, их головы все еще кружил запах боя и крови.

Между ними в кустах валялось тело еще одного партизана. Его одежда и кожа все еще дымились от выгоревшего фосфора, на рубашке выступили яркие пятна крови, вытекшей из многочисленных огнестрельных ран. Роланд Баллантайн прошел мимо, даже не взглянув на него. Казалось невероятным, что человек, получивший столь ужасные повреждения, мог остаться в живых.

Террорист резким движением перевернулся. К своей изрешеченной груди он прижимал пистолет «Токарев». Невероятным усилием, последним в его угасающей жизни, он поднял пистолет, и его ствол почти коснулся Роланда, стоявшего к нему спиной.

— Роланд! — отчаянно завопил Шон; реакция Роланда была мгновенной, но она явно запоздала. Пуля должна была угодить ему прямо в позвоночник с расстояния трех футов.

У Шона не было времени вскинуть винтовку к плечу. Он выстрелил от бедра, целясь наугад, руководствуясь лишь многолетним инстинктом охотника. Заряд попал террористу в лицо. Его голова раскололась, как перезревший арбуз под ударом лопаты; бездыханное тело опрокинулось на спину. Так и не выстреливший «Токарев» выпал из его омертвевших пальцев.

Роланд Баллантайн медленно выпрямился, не сводя глаз с изувеченного трупа. Ноги террориста все еще конвульсивно дергались. Роланд заглянул в его выпученные глаза и увидел в них свою собственную несостоявшуюся смерть; в эту минуту он почувствовал всю бренность бытия, и чей-то голос твердил ему, что это всего лишь небольшая отсрочка.

Он с трудом оторвал взгляд от тела и перевел его на Шона.

— Я твой должник, — отрывисто произнес он. — Готов вернуть тебе должок в любое время. — Он отвернулся и крикнул скаутам, чтобы они собрали убитых. Для этого в «Алуэте», висевшем у них над головой, было припасено достаточно зеленых полиэтиленовых мешков.

* * *

Ле Морн Брабант представлял собой иззубренную гору черной вулканической лавы; казалось, она угрожающе нависает над ними, даже несмотря на то, что они находились почти в четырех милях от нее, в самом центре быстрого океанического течения.

Эти сапфировые потоки, закручиваясь вокруг оконечности острова Маврикий, создавали невероятное изобилие морской фауны; среди заядлых рыболовов-спортсменов всего мира это место пользовалось огромной популярностью. Помимо него, существовали и другие знаменитые морские угодья, такие, как окрестности Великого Барьерного Рифа, у Кабо Сан Лукас на Калифорнийском полуострове или же с подветренной стороны острова Новая Шотландия. Обитавшие в этих местах большие косяки рыб привлекали крупных океанских хищников — гигантских меч-рыб и голубых тунцов. Помериться силой и ловкостью с этими лоснящимися чудовищами приезжали мастера спортивной рыбной ловли со всех континентов.

Шаса Кортни предпочитал каждый раз нанимать одну и ту же лодку с одной и той же островной командой. Дело в том, что каждая лодка создавала в воде только ей одной присущие колебания, вызванные неповторимым сочетанием моторной тяги, конструкции гребного винта и конфигурации корпуса; это сочетание столь же уникально, как отпечатки пальцев у человека. Колебания либо привлекали рыб, либо, напротив, отпугивали их.

«Ле Бонэр» была счастливой лодкой. Она буквально притягивала рыбу, а ее шкипер в зоркости не уступал баклану. Он мог без труда разглядеть морскую птицу, ныряющую за стайкой рыб на самом горизонте, или, к примеру, на расстоянии мили увидеть серповидный спинной плавник меч-рыбы и по нему определить ее вес с точностью до десяти килограммов.

Однако сегодня они никак не могли разжиться приманкой. Вот уже почти два часа бороздили прибрежные воды, а на снастях все еще не было ни одной рыбешки.

Повсюду, куда ни кинь взгляд, мелькали косяки рыб. Индийский океан, казалось, кишмя кишел ими. Они проносились близко к поверхности воды, как тени от гонимых ветром облаков; над ними огромными стаями кружили морские птицы и, обезумев от жадности, пронзительно крича, ныряли и ныряли без конца, в исступлении заглатывая добычу. Каждые несколько минут из воды, словно заряд картечи, выстреливали серебристые скумбрии, образуя длинные изогнутые арки, ослепительно сверкающие в лучах палящего тропического солнца.

Охваченные паникой, они пытались спастись от огромных хищных рыб, которые кружили в темных глубинах где-то под косяками. Это был один из тех безумных дней, столь редко встречающихся в жизни рыбака, когда рыбы вокруг было слишком много. Прожорливые хищники так яростно преследовали косяки, что те просто не успевали кормиться. Вся их энергия уходила на то, чтобы как-то улизнуть от ненасытных чудовищ, снова и снова совершавших свои опустошительные набеги. Так что им было не до маленьких, в палец длиной, наживок, которыми команда «Ле Бонэр» пыталась их соблазнить.

Стоя на мостике футах в пятнадцати над палубой, Шаса пристально вглядывался в прозрачную синюю глубину. Он мог отчетливо видеть бесконечные орды скумбрий, похожих на толстые сигары длиной с его предплечье, проносящиеся за кормой «Ле Бонэр». При этом они едва не задевали за крючки, не проявляя к ним ни малейшего интереса.

— Нам нужна всего-навсего одна приманка, — причитал Шаса. — В такой день меч-рыба гарантирована, только бы раздобыть приманку.

Эльза Пинателли, стоявшая рядом с ним, вдруг резко перегнулась через перила. На ней был только миниатюрный, пурпурного цвета бикини, позволявший свободно любоваться ее гладким загорелым телом, напоминавшим золотистый каравай, который вынули из горячей печи.

— Смотри! — крикнула она; Шаса обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть меч-рыбу, выпрыгнувшую из воды у самого борта «Ле Бонэр». Скорость и мощь ее броска, разметавшего косяк скумбрии, подняли ее высоко в воздух. Ее глаза были размером с теннисный мяч, а мечевидный отросток на морде длиной и толщиной не уступал бейсбольной бите. Вода серебряными каскадами обрушивалась вниз, стекая по бокам; громадная голова моталась из стороны в сторону. В своем прожорливом неистовстве она даже переменила цвет, подобно хамелеону, и теперь сияла сине-сиреневыми полосами, столь яркими, что они затмевали собой даже синеву тропического неба.

— Сверхтяжеловес! — выкрикнул Шаса; этим термином бывалые рыбаки обозначали рыбину, способную потянуть на весах больше мистических тысячи фунтов.

Меч-рыба между тем рухнула обратно в море; она ударилась о воду боком, произведя при этом шум, похожий на артиллерийский залп.

— Приманку! — простонал Шаса, хватаясь за голову в стиле шекспировских трагедий. — Полцарства за приманку.

С полдюжины других лодок на Блэк-Ривера, растянувшихся по водной глади до самого горизонта, судя по всему, испытывали те же рыбацкие муки. По судовой рации то и дело звучали сокрушенные восклицания шкиперов. Приманок не было ни у кого, а вокруг шастали донельзя обнаглевшие меч-рыбы, просто мечтающие совершить самоубийство.

— Я-то что могу сделать? — урезонила его Эльза. — Ты что, хочешь, чтобы я прибегла к силе своих колдовских чар и заговорила тебе рыбу?

— Я вообще-то не уверен, что это будет полностью соответствовать спортивной этике, — ухмыльнулся ей в ответ Шаса. — Но уже готов на все. Приступай же, моя несравненная колдунья!

Она открыла сумочку и нашарила в ней губную помаду.

— Пикапу-трикапу, скорики-ерики, абра-кадабра! — торжественно произнесла она «и начертила на его обнаженной груди некий багровый иероглиф, сильно смахивающий на фаллос. — Заклинаю тебя! Завлекаю тебя! Загоняю тебя!

— Вот-вот. Это то, что надо. — Шаса громко рассмеялся. — Лично я с радостью клюнул бы на такую магию.

— Между прочим, в это надо верить, — предупредила она его, — иначе колдовство не сработает.

— Я верю, — горячо заверил ее Шаса. — Особенно насчет того, чтобы запрячь тебя и хорошенько прокатиться, раза два-три.

Вдруг на палубе под их ногами кто-то из членов команды пронзительно заверещал, и они услышали механическое жужжание трещотки, приделанной к одной из маленьких удочек.

Смех застрял у Шасы в горле. На мгновение он благоговейно уставился на нее.

— Черт бы меня побрал! А ведь ты и в самом деле ведьма! — пробормотал он, бросился к лестнице и кубарем скатился на палубу.

Палубный матрос втащил пойманную рыбу, пеламиду, одну из разновидностей скумбрии, в лодку и нежно прижал ее к себе. Рыба билась и извивалась в его руках, но он еще крепче притиснул ее жирное округлое тело к своей груди. Это был красивый экземпляр, отливающий голубовато-серебряным металлическим блеском, с заостренной мордой и похожими на кинжалы хвостовыми плавниками. Нижняя часть туловища была испещрена черными поперечными полосами. Шаса с облегчением заметил, что крючок застрял в самом краешке ее челюсти. Значит, жабры не пострадали.

Он выдернул крючок из ее челюсти и приказал матросу:

— Переверни ее! — Тот послушно перевернул пеламиду, и она мгновенно перестала трепыхаться. Оказавшись вниз головой, рыба, как правило, теряет ориентацию и волю к сопротивлению, чем охотно пользуются рыбаки.

Шаса аккуратно разложил перед собой инструменты для наживления, как хирург, готовящийся к операции. Он выбрал длинный тамбурный крючок и осторожно вдавил его в глазницу пеламиды. Тупой стальной наконечник отодвинул глазное яблоко, ничуть не повредив его. Затем он просунул иглу дальше, через небольшое отверстие в черепной кости рыбы. Пройдя насквозь, конец крючка вышел наружу в той же самой точке противоположной глазницы. Рыба никак не прореагировала на эту процедуру и по-прежнему спокойно висела в руках матроса.

Шаса прицепил к стальному тамбурному крючку моток дакроновой лески и столь же осторожно протянул ее через рану. Затем он бросил тамбурный крючок и схватил огромный крюк для ловли меч-рыбы. Несколькими быстрыми умелыми движениями он закрепил этот крюк прямо между глаз пеламиды. Та была все еще жива, более того, практически невредима. Даже ее зрение нисколько не пострадало.

Шаса отошел в сторону и кивнул матросу. Тот встал коленями на планшир и нежно, как заботливая нянька, опустил пеламиду за борт. Оказавшись на свободе, рыба устремилась прочь, унося за собой тяжелую стальную постромку и привязанную к ней дакроновую леску. Секунду спустя она бесследно растворилась в синих глубинах.

Шаса стоял наготове у боевого кресла. Толстое удилище покоилось в специальном пазе. Катушка «Фин-Нор Тайкун» была сделана из легчайшего алюминиевого сплава, покрытого золотой защитной пленкой. Тем не менее она весила свыше пяти килограммов и вмещала более километра дакронового шнура. Леска с легким шипением разматывалась с катушки. Шаса слегка касался ее кончиками пальцев, чтобы регулировать натяжение.

Он заранее пометил леску шелковыми нитками через каждые пятьдесят ярдов. Теперь он позволил ей размотаться на сто ярдов, прежде чем закрепить рычаг катушки.

Тем временем матрос уже опускал фал одного из двадцатифутовых утлегарей, которые торчали по обоим бортам лодки, как гибкие стальные антенны. Утлегари применялись для того, чтобы, в случае использования нескольких приманок, не дать лескам перепутаться, а главное, чтобы удобнее было выбирать провисшую леску, когда меч-рыба клюнет.

— Нет, — остановил его Шаса. — Я буду держать ее сам. — Так можно было точнее определять глубину погружения приманки и длину выбираемой лески. Правда, для того, чтобы вручную управляться с леской, требовалось куда больше терпения, опыта и выдержки, чем спокойно покачиваться в кресле, предоставив это дело технике.

Шаса осторожно снял с большой катушки сотню футов лески, свернул ее в бухту и положил на палубу. Затем он уселся на корме «Ле Бонэр» и скомандовал шкиперу:

— Вперед!

Шкипер потянул за рычаг стартера, и лопасти винта начали лениво вращаться. Дизельный мотор все это время работал на холостых оборотах, и «Ле Бонэр» потихоньку двинулась вперед, слегка покачиваясь на волнах.

Постепенно она набрала ход и вышла на свою обычную прогулочную скорость. Леска в руках Шасы заметно натянулась. Он чувствовал вес пеламиды на ее противоположном конце. Теперь рыба следовала за лодкой, как собака на поводке. По углу, под которым леска входила в воду, Шаса определял глубину погружения своей приманки. Слабые подергивания хвоста пеламиды и то, как она время от времени трясла леску, пытаясь уйти в сторону или нырнуть, говорили ему о ее самочувствии и подвижности.

Через несколько минут рука Шасы затекла и онемела, но он мужественно переносил все неудобства и весело окликнул Эльзу, по-прежнему стоявшую на мостике:

— Почему бы тебе еще разок не колдануть насчет завлекания и запрягания?

— Это колдовство можно использовать только один раз. — Она решительно покачала головой. — Теперь тебе придется как-нибудь обходиться самому.

«Ле Бонэр» неспешно продвигалась вперед, зарываясь носом в невысокие волны; затем, по распоряжению Шасы, она приступила к широкому плавному повороту в северном направлении.

Где-то в середине поворота леска в руке Шасы вдруг ослабла и провисла; он быстро вскочил со своего места на планшире.

— Что случилось? — нетерпеливо крикнула Эльза с мостика.

— Может, и ничего, — процедил он сквозь зубы, сосредоточив все внимание на леске.

Она снова натянулась, но теперь характер движений пеламиды резко изменился. Сжимая леску кончиками пальцев, он ощущал каждое ее колебание; ошибки быть не могло. Рыба явно была охвачена паникой; она бешено дергалась, пытаясь сорваться с крючка, но «Ле Бонэр» медленно и неотвратимо влекла ее за собой.

— Внимание! — предупредил Шаса свою команду.

— Что происходит? — снова спросила Эльза.

— Нашу пеламиду что-то изрядно напугало, — объяснил он. — Наверное, она что-то заметила там, внизу.

Он представил себе ужас, объявший маленькую беспомощную рыбку при виде гигантской тени, которая бесшумно кружит вокруг нее в синих прозрачных глубинах океана. Меч-рыба, судя по всему, держится крайне настороженно. Пеламида ведет себя неестественно. По всем правилам она должна была немедленно броситься наутек. В данную минуту меч-рыба опасливо примеривается к добыче, но вскоре жадность возьмет верх над осторожностью. Прошла минута, затем другая; Шаса ждал, перегнувшись через транец, не в силах совладать с охватившим его возбуждением.

Внезапно леска вырвалась у него из пальцев, но на какое-то мгновение он все же почувствовал на конце громадный вес ее величества меч-рыбы, поразившей пеламиду широким тупым концом своего страшного шипа.

— Есть удар! — возопил Шаса, вздымая руки над головой. — Глуши мотор!

Шкипер послушно перевел рычаг на ноль, и «Ле Бонэр» застыла на месте, нервно покачиваясь. Шаса поднял леску; теперь он держал ее одними кончиками пальцев, бережно, как некую хрупкую драгоценность. Но она даже не шелохнулась; никаких признаков жизни на другом конце. Тот сокрушительный удар убил пеламиду мгновенно.

Перед его мысленным взором вновь возникла картина того, что происходит в этот момент там, внизу, в таинственных синих глубинах. Прикончив свою жертву, меч-рыба вновь кружит около нее. Она может потерять к ней всякий интерес, или же ее может спугнуть какое-нибудь неестественное движение добычи. Теперь главное было не допустить ни малейшего колебания лески, способного ее встревожить.

Секунды тянулись одна за другой, долгие и вязкие, как патока.

— Она пошла еще на один круг, — подбадривал себя Шаса. Он с надеждой посмотрел на леску, но она по-прежнему не шевелилась.

— Она ушла, — скорбно объявил шкипер по-французски. — Она не стала есть.

— Если будешь каркать, я оторву тебе яйца, пессимист долбаный, — рявкнул на него Шаса. — Никуда она не ушла. Она просто решила сделать еще один круг.

Тут леска дернулась в его пальцах, и Шаса издал торжествующий крик.

— Вуаля! Что я говорил! Эльза захлопала в ладоши.

— Ну же, рыбка. Понюхай хорошенько. Ешь на здоровье, это же так вкусно, — уговаривала она меч-рыбу.

Леска слегка подрагивала, и Шаса для верности пропустил сквозь пальцы еще несколько дюймов. Он ясно видел, как меч-рыба тыкается в добычу своим жестким носом и переворачивает ее головой вперед, чтобы было удобнее ее заглотить.

«Боже, не дай ей почувствовать крюк», — вознес Шаса молитву к небесам. Петля, державшая крючок, позволяла его острию плотно прижаться к голове пеламиды и незаметно проскочить вместе с ней в бездонную утробу меч-рыбы. Но стоило петле сбиться или ослабнуть — нет, Шаса даже думать об этом не хотел.

Леска вновь на длительное время замерла, затем снова напряглась и начала плавно, но неуклонно разматываться.

«Заглотила, заглотила», — ликовал Шаса, пропуская леску меж пальцев; бобина, лежавшая на палубе, постепенно уменьшалась, леска фут за футом переползала через транец.

Шаса бросился к своему вращающемуся креслу и поудобнее в нем устроился. Он натянул привязные ремни и прикрепил их к специальным кольцам на блестящей катушке «фин-нор». Ремни образовывали своего рода небольшой гамак вокруг его ягодиц и нижней части спины, который был соединен непосредственно с катушкой.

Только люди, незнакомые с этим видом спорта или же преднамеренно введенные в заблуждение, думают, что рыбак намертво пристегивается к креслу наподобие летчика-истребителя и таким образом получает какое-то заведомое преимущество перед рыбой. На самом деле единственное, что удерживает его в кресле, так это его собственная сила и чувство равновесия. Стоит ему допустить малейшую ошибку, и рыба, весящая более тысячи фунтов и мощная, как судовой двигатель, без труда стащит его за борт вместе с удилищем и устроит ему очень быстрое и приятное путешествие на глубину пятисот морских саженей[16].

Едва Шаса уселся за удилищем и включил катушечный тормоз, отмеренная леска кончилась, барабан остановился, и конец удилища согнулся, словно отвешивая поклон могучей твари в океанских глубинах.

Шаса уперся ногами в приступку, чтобы перенести на них основную нагрузку.

— Allez! — крикнул он шкиперу Мартину. — Вперед!

Мартин открыл дроссельный клапан, тот изрыгнул густое облако маслянистого черного дыма, и дизельный мотор взревел, как раненый медведь. «Ле Бонэр» рванулась вперед, тараня набегающие волны.

Ни один человек не обладает достаточной физической силой, чтобы засадить огромный рыболовный крюк в твердую, как камень, пасть меч-рыбы. Поэтому для того, чтобы зазубренный конец крюка покрепче застрял, Шаса использовал всю мощь двигателя своей лодки. Барабан катушки мерно гудел, протискиваясь между массивными тормозными щитками, леска раскручивалась и уносилась в море сплошным белым потоком.

— Arretez-vous! — Шаса решил, что крюк уже как следует зацепился. — Стой! — скомандовал он, и Мартин тут же закрыл дроссель.

Лодка остановилась и замерла, как бы выжидая. Удилище изогнулось так, будто леска была привязана ко дну океана, но катушка, удерживаемая тормозом, была неподвижна.

Затем рыба помотала головой, сотрясая толстое удилище с такой силой, что оно ходуном ходило в своем пазу, как тростинка на ураганном ветру.

— Начинается! — крикнул Шаса. Неожиданное натяжение лески, по-видимому, застало рыбу врасплох, но даже «Ле Бонэр» была не в состоянии сдвинуть эту громадину с места против течения.

Наконец-то она осознала, что что-то явно происходит не так, как надо, и предприняла первый отчаянный рывок. Леска вновь заструилась с катушки, наполняя воздух ослепительным белесым блеском; Шасу приподняло с сиденья, как жокея, пришпоривающего скакуна на финишной прямой. От сильнейшего трения внутри массивной катушки возникли искры; она задымилась. Смазка на подшипниках таяла и закипала. Кипящие брызги вылетали из-под кожуха вперемешку со струйками пара.

Подавшись всем телом назад, Шаса пытался сохранить равновесие, одновременно держа руки подальше от гудящей катушки. Дакроновая леска была ничуть не менее опасна, чем ленточная пила мясника. Она могла вчистую оттяпать палец или распороть руку до кости, пройдя через кожу, мясо и мышцы, как нож сквозь масло.

Рыба мчалась вперед и вперед, будто ее ничто не сдерживало. Запас лески на барабане таял на глазах; триста ярдов, четыреста ярдов, и вот уже полкилометра лески за считанные секунды оказалось за бортом.

— Эта паразитка явно спешит домой, к папе с мамой, — проорал Шаса. — Она вообще-то когда-нибудь остановится?

Внезапно посреди океана возник огромный водоворот, и из него, вся в кипящей белой пене, явилась чудовищная рыба. Ее масса и размеры были таковы, что создавалось впечатление, будто она двигается как в замедленной съемке. Она поднялась вертикально в воздух; с боков ее сбегали потоки воды, как с корпуса всплывающей подводной лодки. Она показалась из воды вся, с головы до кончика хвоста, и хотя от «Ле Бонэр» ее отделяло не менее пятисот ярдов, она, казалось, заслоняла собой полнеба.

— Какая громадина! —завопил Мартин. — Я в жизни не видел ничего подобного! — И Шаса знал, что это чистая правда — он тоже никогда не встречал рыбы, способной хоть как-то сравниться с этой. Свет, отразившись от ее голубой чешуи, озарил небо, подобно вспышке далекой зарницы.

Затем, как бегун, преодолевающий барьер, рыба достигла высшей точки своего прыжка-полета и, изогнувшись всем телом, устремилась обратно к поверхности океана. Он разверзся под ее натиском, все вокруг содрогнулось от страшного удара, и она исчезла в пучине, оставив их до глубины души потрясенными только что увиденным великолепным зрелищем.

Леска бешено рвалась с катушки. Хотя Шаса донельзя затянул тормоз, приблизив силу натяжения лески к опасной 120-фунтовой черте, за которой мог последовать разрыв, она по-прежнему стремительно разматывалась, будто никакого тормоза вовсе не было.

— Tournez-Vous! Поворачивай! — В голосе Шасы явственно прозвучали панические нотки; он едва не сорвался на истерический визг. — Поворачивай и за ней!

До предела заложив руль и врубив мотор на полную мощность, Мартин круто развернул лодку, и они с ревом понеслись в погоню за рыбой. «Ле Бонэр» приходилось бороться как с ветром, так и с течением; волны били в нее со всех направлений. Она зарывалась в них носом и пропарывала насквозь, выпуская на волю фонтаны белоснежной пены. Затем она перелетала через их гребни, буквально зависая в воздухе, и с грохотом проваливалась в глубокие впадины между валами, всем корпусом сотрясаясь от ударов.

Шасу в его кресле безжалостно швыряло из стороны в сторону. Вцепившись в подлокотники и упираясь ногами в приступку, он преодолевал самые большие волны почти стоя, не касаясь сиденья. Удилище прогибалось, как натянутый до предела огромный лук. Но даже несмотря на то, что «Ле Бонэр» шла полным ходом, запас лески быстро таял. Меч-рыба обгоняла их на десять узлов в час. Леска неумолимо сбегала с катушки, и Шаса беспомощно наблюдал за тем, как барабан с каждой секундой становился все меньше и меньше.

— Шаса! — закричала Эльза с мостика. — Она повернула! — От волнения она заговорила по-итальянски. К счастью, Шаса уже достаточно напрактиковался в этом языке, чтобы понять смысл ее восклицания.

— Стоп! Arretez! — рявкнул он шкиперу. Внезапно, безо всякой видимой причины, меч-рыба сделала поворот на сто восемьдесят градусов и теперь неслась прямо навстречу лодке.

Пока это еще было невозможно обнаружить по направлению лески, уходившей в воду с катушки. Дело в том, что меч-рыба образовала из нее огромную петлю в полмили длиной, что в любой момент могло привести к катастрофе. Стоит рыбе затянуть петлю, и толстый шнур лопнет, как простая хлопчатобумажная веревка. Так что Эльза заметила поворот как нельзя более вовремя.

Шасе во что бы то ни стало нужно было выбрать эту петлю до того, как меч-рыба пройдет под днищем лодки. Он работал, как механический насос, ритмично сгибая и разгибая ноги, то приподнимаясь, чтобы наверстать лишний фут лески, то опускаясь в кресло, чтобы хоть немного передохнуть, пока будет наматывать ее на катушку двумя быстрыми поворотами рукоятки. И вот так раз за разом, подпрыгивая и приседая, судорожно хватая ртом воздух, синхронно нагружая руки и ноги; мокрая леска наматывалась на барабан с такой силой, что брызги летели во все стороны, образуя вокруг легкий туман. На его глазах шнур затягивало вбок, он как бы разрезал воду, оставляя на поверхности небольшой бурун. Петля стремительно сжималась. Рыба прошла под лодкой. Леска начала выпрямляться.

Шаса отчаянным усилием еще более ускорил ритм, наматывая на катушку последние футы выбранной лески.

— А теперь поворачивай! — выкрикнул он, задыхаясь. Пот ручьями сбегал по его обнаженной груди. Он перемешивался с губной помадой Эльзы, которой был начертан магический знак, и устремлялся дальше, оставляя темные пятна на поясе его шорт. — Поворачивай! Ну же, шевелитесь!

Рыба уже умчалась во весь опор в противоположном направлении, и шкиперу удалось-таки развернуть «Ле Бонэр» в ту самую минуту, когда леска вновь натянулась. Весь чудовищный вес рыбы пришелся на конец удилища; оно затрепетало, как плакучая ива под натиском бури. Шасу в который раз выдернуло из кресла; он обнаружил, что стоит фактически на прямых ногах; еще несколько унций нагрузки на леску, и она не выдержит столь бешеного напора.

Он отодвинул тормозной рычаг, чтобы ослабить натяжение лески, и она ринулась прочь с барабана со скоростью пятидесяти миль в час. В полном отчаянии он наблюдал, как драгоценные футы шнура, добытые ценой колоссальных усилий, беспрепятственно перелетают через борт.

— За ней! — прохрипел он, и «Ле Бонэр» возобновила эту сумасшедшую погоню.

Теперь настало время слаженной ювелирной работы всей команды. Ни один человек в мире не смог бы в одиночку, без посторонней помощи укротить такую рыбину. Здесь решающее значение приобретало управление лодкой, каждый маневр, каждый поворот должен был быть предельно точным и своевременным.

Очень важная роль отводилась Эльзе; стоя на мостике, она предупреждала его о любом изменении в поведении громадной твари прежде, чем это становилось заметным с палубы, тем самым даря ему бесценные секунды. В течение часа эти неукротимые рывки не прекращались ни на мгновение. Тонкий дакроновый шнур ежесекундно испытывал колоссальные перегрузки, и Шасе то и дело приходилось вставать и удерживать его всем своим весом, напрягая удилище и раскручивая катушку. Снова и снова он с неимоверным трудом наматывал леску на барабан, а затем смотрел, как она раз за разом уносилась обратно в океан, как только рыба предпринимала очередную атаку.

Один из матросов зачерпывал ведром соленую морскую воду и поливал его, чтобы хоть как-то освежить. Соль оседала на обнаженном теле и разъедала ссадины вокруг его талии, в тех местах, где нейлоновые ремни, которыми он был привязан к катушке, до крови растерли ему кожу. Кровь сочилась из ран и расплывалась на его шортах водянистыми розовыми пятнами. При каждом новом рывке рыбы привязные ремни все сильнее впивались в его беззащитное тело.

Второй час также не принес облегчения. Рыба не проявляла никаких признаков усталости. С Шасы градом струился пот, заливая лицо и глаза; его волосы вымокли, будто он сунул голову под душ. Из его ссадин на поясе, оставленных ремнями, кровь уже не сочилась, а бежала ручьем. Из-за жестокой качки он постоянно ударялся бедрами о подлокотники кресла, и они превратились в один сплошной синяк. Эльза спустилась с мостика и безуспешно пыталась засунуть подушку между ремнями и его истерзанной плотью. Она дала ему пригоршню соляных таблеток и заставила запить двумя банками кока-колы, прижимая их к его губам, пока он залпом проглатывал их содержимое.

— Ты мне вот что скажи, — усмехнулся он, глядя на нее своим единственным глазом, помутневшим от боли и усталости. — За каким хреном я все это делаю?

— А затем, что ты совершенно чокнутый, как и любой нормальный мужик. А нормальный мужик просто обязан заниматься такими делами. — Она вытерла полотенцем пот с его лица и поцеловала взасос, вложив в этот яростный поцелуй всю гордость от обладания таким мужчиной.

Шел уже третий час погони, когда к Шасе наконец пришло второе дыхание. Наверное, двадцать лет назад оно пришло бы раньше и пробыло бы с ним дольше. Но и теперь второе дыхание было потрясающим ощущением. Боль от врезающихся в тело ремней вдруг куда-то отступила, судорога, сводившая руки и ноги, прошла, он почувствовал себя свежим и непобедимым. Ноги перестали дрожать под ним, и он смог потверже упереться ими в приступку.

«Ладно, рыба, — тихо произнес, он. — Свой стиль игры ты продемонстрировала. Теперь подача переходит ко мне». Он стиснул удилище, резко потянул его на себя, всем корпусом откинувшись назад, и вдруг почувствовал, что рыба поддалась его усилию.

Это было всего лишь едва заметное колебание удилища, даже не движение, а тень движения, но он знал, что где-то там, в синих глубинах, огромная рыба чуть замедлила свой бег.

— Ну что, рыба, — пробормотал Шаса, внутренне возликовав, — тебе тоже больно, не так ли, а? — Он стал выбирать леску, мощно работая ногами, которые вдруг обрели прежнюю силу, и четыре раза плотно обернул шнур вокруг барабана — и теперь он твердо знал, что леска останется на этот раз на своем месте. Рыба наконец-то начала сдавать.

К исходу четвертого часа она уже была не в состоянии совершать прежние неудержимые рывки. Теперь она ушла на глубину, в глухую защиту, описывая медленные, чуть ли не расслабленные круги в трехстах футах под дрейфующей лодкой. Она легла на бок, оказывая в этой позе максимально возможное сопротивление все возрастающему давлению удилища и лески. Толщина ее тела достигала почти четырех футов в поперечнике, а весила она немногим менее трех четвертей тонны. Огромный полумесяц ее хвоста отбивал размеренный ритм, выпуклые глаза мерцали в подводкой полутьме, как гигантские опалы. Сиреневые и лазурные полосы пылали на необъятных боках, как северное сияние на полярном небе. И она кружила и кружила, ровно и неспешно, и этому, казалось, не будет конца.

Шаса Кортни скрючился в своем кресле, склонившись над удилищем; в этой согбенной позе он был похож на горбуна. Его второе дыхание и вызванная им эйфория давно уже улетучились. Он судорожно сгибал и разгибал ноги, как подагрик; каждая его мышца, каждый нерв молили о пощаде, но он как заведенный не мог остановиться.

Наступила заключительная фаза борьбы; между рыбой и человеком установилось смертельное равновесие. Сперва рыба уходила на предельное расстояние от лодки, и человек удерживал ее из последних сил; при этом его сухожилия натягивались не меньше дакроновой лески. Затем рыба описывала круг и проплывала под самой лодкой; на короткое мгновение нагрузка на леску спадала, и удилище ненадолго выпрямлялось.

Воспользовавшись этим, Шаса быстро пару раз наматывал леску на барабан и вновь впивался в удилище, когда рыба отправлялась прогуляться в другую сторону. На каждом круге он выбирал по нескольку футов лески, однако в полной мере расплачивался за них потом и кровью. Шаса знал, что силы его иссякают. Все чаще и чаще он думал о том, что все это может для него плохо кончиться. Ему казалось, что сердце в его груди превратилось в пульсирующий прохудившийся мешочек, чьи изношенные стенки вот-вот треснут по швам; его позвоночник то и дело пронизывала острая боль. Еще немного, и внутри у него что-то непременно оборвется и лопнет; но он все же собрал в кулак всю силу, что у него еще осталась, дернул за удилище, и рыба вновь уступила.

«Ну, пожалуйста, — упрашивал он ее. — Ты убиваешь нас обоих. Сдавайся же ты, дура».

Он вновь напряг все силы, рванул — и рыба сломалась. Она тяжело перевернулась, словно полузатопленное дерево, сдалась на милость победителя. Всплыла, вяло и обреченно, и голова ее появилась на поверхности так близко от кормы лодки, что Шасе почудилось, будто стоит ему наклонить удилище, и его конец коснется одного из этих огромных горящих глаз.

Она далеко высунулась из воды, обратив к небу свой грозный носовой отросток, и встряхнула головой, словно спаниель, пытающийся вытряхнуть воду, попавшую ему в уши во время купания. Тяжелая стальная постромка со свистом рассекала воздух вокруг нее, удилище сотрясалось и ходило ходуном. Его закрепленный конец, казалось, вот-вот вырвется из паза, а на другом конце бешено плясала леска, выписывая в воздухе замысловатые геометрические фигуры.

Проходили секунды, а рыба все еще стояла вертикально в воде, широко разинув страшную треугольную пасть, и трясла головой из стороны в сторону; это была последняя демонстрация ее мощи, перед которой Шаса был бессилен. Он ничего не мог предпринять. Удилище вырывалось у него из рук; стальная постромка извивалась и щелкала у него перед носом, как кнут в руке пастуха.

Он в отчаянии смотрел, как длинный стержень крюка шатается и дергается в приоткрытой пасти рыбы. Вращательные движения ее головы постепенно ослабляли его, вырывая из трещины в кости, в которой он засел.

— Перестань! — хрипло крикнул он рыбе и попытался опрокинуть ее на бок. Тут же он почувствовал, что крюк отцепился и заскользил по кости, потом опять где-то застрял. Рыба широко разинула пасть, и он увидел, что крюк непрочно зацепился за самый краешек черной твердокаменной пасти. Еще одно резкое движение головы, и он пулей вылетит наружу.

Собравшись с последними силами, Шаса поднялся на ноги. Ему удалось все-таки опрокинуть меч-рыбу на спину; потеряв равновесие, она шлепнулась обратно в море, подняв фонтан ослепительно-белой пены.

— Постромка, — прохрипел он матросу. — Возьми постромку.

Нужно было потянуть непосредственно за стальную проволоку, привязанную к крюку, и рыба уже не сможет сопротивляться.

В течение всего четырехчасового сражения никто, кроме рыбака, не имел права прикасаться к удилищу или леске, чтобы помочь ему. Таковы были жесткие правила спортивной этики, установленные Международной Ассоциацией Рыболовного Спорта.

Теперь же, когда борьба окончилась и побежденная рыба лежала на поверхности, команде разрешалось взяться за тридцатифутовый стальной трос, так называемую «постромку», к которому была привязана леска, и подтянуть рыбу к борту, после чего ей будет нанесен смертельный удар острогой.

— Постромку! — умолял Шаса матроса, который, перегнувшись через транец, руками в грубых кожаных перчатках пытался дотянуться до торчащего конца постромки. Он был у самых кончиков его пальцев.

Меч-рыба мирно покачивалась на волнах; они подбрасывали ее и болтали из стороны в сторону, как обыкновенное бревно.

— Ну, еще разок. — Шаса вновь привстал и поудобнее взялся за удилище. Он осторожно потянул, стараясь не делать рывков. Крюк держался на честном слове, самым кончиком, его острие почти целиком вышло наружу — малейшее сотрясение, и он совсем отцепится.

Второй матрос стоял наготове с острогой, массивным крюком из нержавеющей стали, прикрепленным к отсоединяющемуся древку. Как только этот крюк вонзится в бок меч-рыбы, охоту можно будет считать оконченной.

Верхний конец постромки был уже всего в шести дюймах от руки в кожаной перчатке, и тогда меч-рыба слабо взмахнула хвостом; это было ее последнее, но решающее усилие. Удилище слегка согнулось, как бы отвешивая поклон своему доблестному противнику, и крюк отцепился.

Удилище резко выпрямилось, крюк описал в воздухе дугу и со звоном ударился о планшир «Ле Бонэр». Шаса с грохотом рухнул в свое кресло. Всего в сорока футах от него меч-рыба по-прежнему неподвижно лежала в воде, высунув наружу хребет с высоким спинным плавником. Она была свободна, но у нее уже не оставалось сил уплыть; ее хвост судорожно подергивался, но сдвинуться с места она не могла.

Вся команда, разинув рты, смотрела на нее, пока шкипер Мартин, наконец, не сообразил, что к чему. «Ле Бонэр» дала задний ход и подошла вплотную к поверженному чудовищу.

— On l'aura! Мы возьмем ее! — крикнул он матросу с острогой; туша меч-рыбы глухо ударилась о корму. Тот вспрыгнул на транец и поднял сверкающий крюк высоко над головой, намереваясь всадить его прямо в незащищенную спину рыбы.

Шаса вывалился из кресла и заковылял к нему на подгибающихся ногах. В последний момент он успел-таки схватить матроса за плечо и остановить его занесенную для удара руку.

— Нет, — прохрипел он. — Не надо. — Он вырвал у него острогу и швырнул ее на палубу. Вся команда изумленно уставилась на него, не в силах скрыть разочарования. Ведь они потратили ненамного меньше сил, чем сам Шаса, ради этой проклятой рыбы.

Однако теперь это не имело никакого значения. Потом он объяснит им, что убивать рыбу острогой, после того как она сорвалась с крюка, значит поступать бесчестно. В тот момент, когда меч-рыба освободилась, борьба была закончена. Она победила. Ее убийство было бы непростительным нарушением всех канонов честной спортивной игры.

Ноги уже решительно отказывались повиноваться Шасе. Он тяжело опустился на транец. Рыба все еще лежала на поверхности у самой кормы. Он протянул руку и прикоснулся к громадному спинному плавнику. Его край был острым, как у палаша.

«Молодчина, рыба, — прошептал Шаса, чувствуя, как его глаз защипало от заливающего его пота, а может, и не только от этого. — Это была славная охота. Твоя взяла, рыба».

Он нежно гладил жесткий плавник, словно тело прекрасной женщины. Казалось, его прикосновение вдохнуло жизнь в меч-рыбу. Движения ее хвоста стали сильнее и ритмичнее. Ее жаберные пластины заходили, как кузнечные мехи; понемногу дыхание пришло в норму, и она медленно поплыла прочь.

Они следовали за ней почти полмили, пока она плыла по поверхности и ее плавник возвышался над голубой гладью океана, подобно одинокой башне. Шаса и Эльза стояли рука об руку у перил и молча наблюдали за тем, как силы и бодрость постепенно возвращаются к огромной рыбе.

Ее хвост все мощнее вспенивал воду, она уже не раскачивалась на волнах, а разрезала их с прежней царственной непринужденностью. Мало-помалу высокий плавник ушел под воду, и длинная черная тень плавно погрузилась в бездонные океанские глубины. Что-то в последний раз блеснуло в синей полутьме, будто солнечный зайчик, отраженный волшебным зеркалом, и рыба исчезла.

Всю долгую дорогу обратно в порт Шаса и Эльза просидели рядом, тесно прижавшись друг к другу. Они смотрели на прекрасный изумрудный остров, с каждой минутой становившийся все больше и больше, и не произносили ни слова, лишь раз или два тихо улыбнулись друг другу, и этим все было сказано.

Когда «Ле Бонэр» вошла в гавань Блэк-Ривер и причалила к пирсу, все остальные местные лодки давно уже были там. С перекладины, похожей на виселицу, которая была установлена у входа в здание клуба, свешивались туши двух пойманных меч-рыб. Своими размерами обе не тянули и на половину той, что ушла от Шасы. Вокруг них собралась небольшая толпа. Она восторженно приветствовала удачливых рыбаков, гордо позировавших перед объективами со своими удилищами. На специальной доске почета мелом были выведены их имена и вес добычи. Индийский фотограф из Порт-Луиса скрючился над своим треножником, спеша запечатлеть момент их триумфа.

— Разве тебе не хотелось бы, чтобы здесь висела и твоя рыба? — негромко спросила Эльза, когда они остановились, чтобы взглянуть на эту сцену.

— Как прекрасна живая меч-рыба, — пробормотал Шаса. — И как уродлива и отвратительна мертвая. — Он покачал головой. — Нет, моя рыба заслуживает лучшей участи.

— И ты тоже, — заявила она и повела его в клубный бар. Он шел с трудом, как старый больной человек, но при этом испытывал какую-то странную мазохистскую гордость за свои раны и болячки.

Эльза заказала ему ром «Зеленый Остров» с соком лайма.

— Это хоть немного взбодрит тебя, старичок, чтобы тебя можно было довезти до дома, — любовно поддразнивала она его.

Дом, о котором шла речь, назывался «Мэзон дез Ализе», что означало «Дом пассатов». Это было большое старое поместье, построенное около ста лет назад одним из французских плантаторов; прежде здесь выращивали сахарный тростник. По указанию Шасы архитекторы отреставрировали его, воспроизведя первоначальный вид в мельчайших подробностях.

Теперь оно походило на огромный свадебный пирог, окруженный двадцатью акрами роскошных садов. Французский плантатор в свое время коллекционировал тропические растения, и Шаса за долгие годы изрядно пополнил эту коллекцию. Его гордостью были водяные лилии «Ройал Виктория», чьи листья покрывали зеркальную гладь многочисленных рыбоводных прудов. Эти листья достигали четырех футов в ширину и загибались по краям, образуя что-то вроде гигантских мисок, а цветки удивительных растений были величиной с человеческую голову.

«Мэзон дез Ализе» стоял у подножия горы Ле Морн Брабант, всего в двадцати минутах езды от здания клуба в гавани Блэк-Ривер. Шаса и приобрел-то его главным образом именно из-за этой близости. Он называл его своей «рыбачьей хижиной».

Когда они взбирались по крутой подъездной аллее под сплошным навесом из листвы смоковниц, Шаса удовлетворенно заметил:

— Ну, кажется, все остальные добрались вполне благополучно.

Вдоль аллеи, в том месте, где она заворачивала к парадному подъезду, были припаркованы с полдюжины машин. Личный самолет Эльзы доставил из Цюриха двух руководящих сотрудников ее компании. Оба были техническими директорами «Пинателли Кемикалз» и в свое время занимались разработкой процесса получения «Синдекса-25», а также проектированием установки для его промышленного производства. С одним из них, Вернером Штольцем, немцем по происхождению, Шаса уже встречался во время нелегких предварительных переговоров в Европе. Тогда все в целом прошло довольно гладко, во многом благодаря умелому дирижированию со стороны Эльзы.

Кроме них, на это совещание прибыли из Йоханнесбурга технические директора и инженеры «Каприкорн Кемикал Индастриз». Фактически это была дочерняя компания «Кортни Индастриз Холдингз», все акции которой принадлежали семье Кортни. В настоящее время «Каприкорн», руководимая лично Гарри, являлась крупнейшим производителем сельскохозяйственных удобрений и пестицидов на Африканском континенте.

Головной завод компании находился в окрестностях города Джерминстона в промышленной зоне Трансвааля. На нем уже имелся строго охраняемый цех, где производились высокотоксичные пестициды. Там было достаточно свободных площадей, чтобы удвоить его размеры. Так установка по производству «Синдекса» могла быть смонтирована без лишнего шума, не привлекая внимания общественности.

Специалисты из «Пинателли» и «Каприкорна» собрались на это совещание, чтобы обсудить проект и технические характеристики новой промышленной установки.

По вполне очевидным причинам было бы неразумно проводить встречу на территории Южной Африки. Более того, Эльза настояла на том, чтобы никто из ее сотрудников не появлялся на заводе «Каприкорн» и вообще не поддерживал каких-либо отношений с этой компанией, которые можно было бы связать с ее именем.

В этих условиях Маврикий представлял собой идеальное место встречи. «Мэзон дез Ализе» принадлежал Шасе вот уже более десяти лет. Он часто бывал здесь со своей семьей, а также привозил сюда гостей со всего света. Их нынешнее появление на острове прошло, по существу, незамеченным, к тому же у Шасы были превосходные отношения с правительством Маврикия и наиболее влиятельными местными деятелями. Для жителей Маврикия он и его семья были уважаемыми и привилегированными гостями.

Бруно Пинателли до своей болезни тоже был заядлым рыбаком и регулярно наведывался на Маврикий, так что Эльзу на острове хорошо знали и уважали не меньше, чем Шасу. Никому здесь даже в голову не могло прийти совать свой нос в ее дела или же интересоваться причинами ее пребывания в «Мэзон дез Ализе» в обществе своих инженеров и советников.

Шаса и Эльза все еще пытались как-то соблюсти приличия и не афишировать своих отношений, вплоть до того, что занимали отдельные, хотя и смежные, покои на верхнем этаже «Мэзон дез Ализе». Эти наивные хитрости казались домочадцам крайне уморителными. Когда они, наконец, спустились к вечернему коктейлю, вся компания уже поджидала их в бельведере, оборудованном на газоне прямо над рыбоводными прудами.

Эльза искупала Шасу и смазала его раны и ссадины, так что он выглядел посвежевшим и даже франтоватым; когда они не спеша спускались по ступенькам крыльца, он всего лишь еле заметно прихрамывал. На нем был легкий шелковый кремового цвета костюм, на лице красовалась новая чистая глазная повязка; она до самых пят была укутана в прозрачный шифон, а жасминовая веточка в волосах придавала ей прямо-таки неземную прелесть.

— Посмотрите-ка на эту воплощенную невинность.

Как по-вашему, они очень похожи на старых добрых приятелей? — риторически вопросил Гарри с озорным блеском в глазах; Изабелла и Холли судорожно вцепились друг в друга, чтобы не свалиться со стульев. Даже Сантэн заслонилась японским веером, пряча невольную улыбку, и повернулась к одному из инженеров, чтобы продолжить прерванный разговор.

У Изабеллы были веские основания присутствовать на этой встрече, даже несмотря на проходившую в это время сессию сената. Теперь она входила в совет директоров «Каприкорн Кемикалз». Сразу же после возвращения из Чизоры, где она впервые узнала о существовании проекта «Синдекс», у Изабеллы внезапно пробудился живой интерес к «ККИ». Ей удалось добиться назначения в сенатскую постоянную комиссию по сельскому хозяйству, после чего достаточно было всего нескольких тонких намеков, чтобы Гарри сам предложил ей место в совете директоров компании. Она быстро проявила себя активным и полезным членом руководящего органа «Каприкорна»; не пропускала ни одного совещания, ни одной сколько-нибудь важной встречи. Особый интерес у нее почему-то вызывал проект «Синдекс», так что Гарри, естественно, включил ее в состав делегации на этих переговорах.

Гарри также воспользовался удобным случаем, чтобы устроить себе внеплановый семейный отпуск с Холли и детьми. Хотя обсуждение технических деталей проекта должно было занимать у него много времени, он все же надеялся проводить ежедневно хоть пару часов в кругу семьи. В последнее время Холли часто жаловалась, что он редко бывает дома, а дети быстро растут, и значительная часть их детства проходила как бы мимо него. Сантэн Кортни-Малькомесс также никогда не упускала случая побыть в обществе своих правнуков; неудивительно, что когда «Лир» вылетел из частного аэропорта Лансериа в пригороде Йоханнесбурга, она оказалась на его борту.

В результате семейный десант на Маврикий и его совокупный багаж заняли так много места, что другим членам совета директоров «Каприкорна» пришлось лететь обычным коммерческим рейсом.

«Мэзон дез Ализе» буквально трещал по швам; каждая кровать в доме была занята, и вдобавок еще в детской пришлось установить дополнительно две кроватки для малышей. Сантэн, чтобы как-то совладать с этим нашествием, одолжила опытный обслуживающий персонал в «Ла Пирог», пятизвездочном пляжном туристическом комплексе, находившемся чуть дальше по берегу океана. Затем она отправила «Лир» обратно в Йоханнесбург за такими необходимыми вещами, как черная икра, выдержанные вина, свежие фрукты и детское питание; на острове всего этого явно не хватало.

Теперь, когда Шаса и Эльза присоединились к остальным под легкой узорчатой крышей бельведера, вино уже текло рекой. Последовала нескончаемая череда поцелуев, рукопожатий, похлопываний по плечу и радостных восклицаний.

Эльза была на скорую руку представлена Сантэн накануне вечером, когда та только появилась в «Мэзон дез Ализе». Хотя Сантэн и была изрядно утомлена длительным перелетом, они немедленно прониклись друг к другу самыми теплыми чувствами. Вначале Сантэн долго смотрела на нее, сощурившись, как это она обычно делала в минуты глубокой сосредоточенности. Затем глаза ее прояснились, она приветливо улыбнулась и протянула ей руку.

— Шаса рассказывал мне о вас много хорошего, но теперь я вижу, что он не смог передать и половины ваших достоинств, — произнесла она по-итальянски; Эльза улыбнулась в ответ, весьма польщенная как самим комплиментом, так и безупречным владением Сантэн ее родным языком.

— Я и не знала, сеньора Кортни-Малькомесс, что вы говорите по-итальянски.

— Это не страшно; нам предстоит еще многое узнать друг о друге, — заметила Сантэн.

— Мне бы очень этого хотелось, — сказала Эльза. Обе сразу ощутили духовную близость и сейчас, в бельведере, Эльза непринужденно подошла к Сантэн и чмокнула ее в щеку.

«Ну что ж, — удовлетворенно подумала Сантэн, беря Эльзу под руку, — Шаса долго искал себе подходящую пэру, но, похоже, потраченное время окупилось сторицей».

Дети Гарри гонялись друг за дружкой по всему бельведеру; их пронзительный визг несколько нарушал общую изысканную атмосферу высокого собрания.

— Должен признаться, — заметил Шаса, мрачно оглядывая своих внуков, — что я с каждым днем становлюсь все более похожим на Генриха Восьмого — я тоже люблю маленьких детей, но только в теоретическом плане.

— Насколько я помню, в их возрасте ты был ничуть не лучше, — Сантэн тут же грудью встала на защиту своих драгоценных правнуков, но в этот момент один из них испустил такой душераздирающий вопль, что Шаса аж присел.

— Ну да, только за одно это ты меня живьем бы сварила в кипящем масле. Знаешь, ма, по-моему, тебе грозит опасность превратиться в сюсюкающую бабульку, на которой правнуки возят воду.

— Не беспокойся, скоро им это надоест, — Сантэн ласково улыбнулась своим протеже.

— Во всяком случае, мне это надоест раньше, — пробурчал он и направился к Белле, болтавшей с сотрудниками Пинателли.

Изабелла задалась целью очаровать директора-немца, и к этому времени он уже изрыгал пламя, как огнедышащий дракон. У нее было странное чувство нереальности всего происходящего. Она чувствовала себя актрисой в фильме Франко Дзеффирелли. Сияющий матовый дом, причудливые силуэты тропических деревьев и растений, гигантские листья водяных лилий, тихо скользящие на поверхности пруда, стаи разноцветных декоративных карпов, медленно проплывающие под ними, — все это напоминало какой-то фантастический сон. Негромкий смех, бессвязные обрывки непонятных разговоров на разных языках, детские крики были столь неуместны, столь далеки от истинной, зловещей цели этого сборища.

Вот бабушка, восседающая во главе собрания, подобно вдовствующей императрице; рядом Холли и Эльза Пинателли, все в драгоценных шелках и шифонах стоимостью в годовой заработок среднего рабочего. А где-то, далеко отсюда, ее маленький Николас, в боевой маскировочной форме, играющий смертоносными орудиями войны, в компании солдат и террористов неизвестно какой национальности.

А вот и она сама флиртует с этим лысеющим немолодым человеком, похожим на зеленщика или бармена, но на самом деле являющимся поставщиком первосортной смерти, к тому же одной из ее самых неприглядных разновидностей. Вот она улыбается своему любимому брату, своему большому плюшевому медведю, берет под руку своего обожаемого отца, собираясь в очередной раз предать их обоих, да еще и собственную страну в придачу. Вот ее оболочка, выставляемая напоказ; красивая, холеная, умная, преуспевающая молодая женщина, хозяйка своей судьбы и всего окружающего ее мира. А там, внутри, надежно укрытое от посторонних глаз, запуганное, вконец запутавшееся существо, страдающее и одинокое, жалкая пешка в непонятной игре, в которую ее вовлекли неведомые могущественные силы.

«Не спеши, — предостерегала она саму себя. — Нужно продвигаться постепенно, шаг за шагом». И следующим ее шагом станет проект «Синдекс-25».

Кто знает, быть может, именно он окажется тем самым последним жертвоприношением, о котором говорил Рамон. Возможно, после того, как она сообщит им о «Синдексе», наконец-то удастся выбраться из этой чудовищной паутины, всем вместе — ей, Району и Николасу. И этот кошмар закончится для них навсегда.

* * *

Совещание началось на следующее утро в огромной столовой «Мэзон дез Ализе». Они сидели под вращающимися лопастями вентиляторов за длинным столом из орехового дерева, который еще удлинили, чтобы за ним могли поместиться тридцать человек, и говорили о смерти. Они обсуждали механизм смерти и ее химический состав. Они спорили о том, как лучше упаковывать смерть, как проверять ее качество, какова себестоимость и рентабельность ее производства, будто речь шла о хрустящем картофеле или креме для лица.

Изабелла из всех сил старалась ничем не выдать свою реакцию на то, что говорилось за этим длинным столом. Она давно усвоила, что ей ни в коем случае нельзя недооценивать редкую проницательность своего брата Гарри. За этими очками в роговой оправе, за этой обманчиво добродушной внешностью скрывался внимательный наблюдатель, от которого мало что ускользало. Она знала, что он моментально заметит малейшее проявление ужаса или отвращения на ее лице. Скорее всего, на этом ее участие в данном проекте закончится.

Сотрудники Пинателли приготовили к совещанию специальное досье. Его копии содержались в великолепных папках из свиной кожи, которые слуги заблаговременно разложили на столе перед каждым из присутствующих; на папках не было ни названия проекта, ни вообще каких-либо надписей. Тем не менее, само досье было абсолютно исчерпывающим и охватывало все аспекты производства, хранения и практического использования этого нервно-паралитического газа.

Совещание вел Вернер Штольц, технический директор «Пинателли»; он вводил их в курс дела, методично излагая содержимое досье, параграф за параграфом. Слушая все эти ужасы, озвученные бесстрастным голосом Вернера с шипящим отрывистым немецким акцентом, Изабелла прилагала неимоверные усилия, чтобы сохранить на лице спокойное и деловое выражение.

— Итак, «Синдекс-25» представляет собой летучий газ, состоящий из фосфорорганического соединения группы алкилфосфорных фтористых кислот. Газы с подобным химическим составом известны под названием нервно-паралитических газов; к ним относятся, в частности, зарин и зоман. Однако «Синдекс-25» обладает рядом свойств, выгодно отличающих его от прочих, более ранних видов подобных газов… — Когда он приступил к перечислению этих свойств, Изабелла была шокирована употреблением наречия «выгодно» для их характеристики, но при этом с задумчивым видом кивнула и уткнулась взглядом в досье.

— «Синдекс-25» обладает уникальным и в высшей мере эффективным сочетанием боевых качеств. В их числе высокая токсичность, быстродействие, беспрепятственное проникновение в человеческий организм как сквозь кожу, так и через легкие и слизистую оболочку. Среди прочих достоинств можно отметить и его низкую себестоимость. Благодаря своей двойной химической структуре он абсолютно безопасен при производстве, хранении и обращении. Как только оба вещества, составляющие «Синдекс-25», соединяются, образующийся газ становится крайне нестабильным, обладая чрезвычайно коротким периодом активного существования. Таким образом, он легко контролируем в боевых условиях. После уничтожения противника зараженная им территория может быть быстро занята своими войсками.

Он оглядел слушателей и расплылся в добродушной улыбке.

— А теперь я хотел бы детальнее рассмотреть каждое из вышеупомянутых качеств. Возьмем, к примеру, токсичность. «Синдекс» в виде паров или аэрозоли при его поглощении через легкие обладает токсичностью порядка ЛД50, — он вновь улыбнулся, как бы извиняясь за непонятный термин, — то есть он убивает пятьдесят процентов пораженного контингента, состоящего из взрослых мужчин средних физических параметров, в течение первых двух минут и сто процентов пораженных в течение десяти минут. Это не намного превышает показатели зарина, но главное преимущество «Синдекса» заключается в его проникающем воздействии. Он гораздо быстрее, чем зарин, проникает через кожу, глаза, нос, горло и пищеварительную систему. Один микролитр «Синдекса», — позволю себе напомнить вам, что это одна миллионная часть литра — при воздействии на незащищенную кожу выводит человека из строя за две минуты и убивает его за пятнадцать. Это примерно вчетверо быстрее, чем зарин. Хотя внутривенная инъекция атрофина, произведенная в течение тридцати секунд после поражения, может замедлить этот процесс и подавить некоторые из симптомов, она, тем не менее, не предотвратит быстрое разрушение органов дыхания с последующей неминуемой смертью от удушья. В дальнейшем я еще вернусь к описанию характерных симптомов, возникающих при поражении организма нашим газом, а сейчас перейдем к вопросу стоимости его производства. Прошу вас открыть страницу двенадцать досье.

Они послушно перевернули страницу, как дети перелистывают учебник по указанию строгого учителя, и Вернер Штольц продолжил свой доклад:

— Взгляните на итоговую строку наших расчетов; из нее следует, что в данный момент времени стоимость промышленной установки составляет приблизительно двадцать миллионов американских долларов, а непосредственная стоимость производства не превышает двадцати долларов за килограмм.

Несмотря на ужас, охвативший ее при описании всех этих кошмарных подробностей, Изабелла подивилась тому раздражению, что вызвало у нее употребление докладчиком таких новомодных клише, как «итоговая строка» и «данный момент времени». «Господи, хоть бы он говорил на нормальном английском языке», — подумала она, словно это как-то могло примирить ее с содержанием доклада. Вернер, между тем, вовсе не собирался заканчивать свою речь.

— Если провести некоторые сопоставления, это будет означать, что вся установка обойдется не дороже, чем один истребитель «Харриер», производимый «Бритиш Эроспейс», а стоимость производства запасов «Синдекса», достаточных для обеспечения обороноспособности страны в течение двенадцати месяцев, сравнима с расходами на приобретение пятидесяти ракет «Сайдуиндер» класса «воздух-воздух»…

— Ну, если так, то от такого предложения грешно отказываться, — хихикнул Гарри, и Изабелла вдруг ощутила такую ненависть к нему, что сама была этим поражена.

Как он может шутить такими вещами? Она не осмеливалась поднять на него глаза. Ей казалось, что он должен был прочесть ее мысли. Вернер одобрительно кивнул и ласково улыбнулся Гарри.

— Само собой разумеется, для распыления «Синдекса» не требуется никаких специальных средств доставки. Для этой цели можно легко приспособить обычную сельскохозяйственную авиацию, ту, что используется для опрыскивания урожая химикатами. Возможна также и доставка газа артиллерийскими снарядами. Идеальным орудием для этого могла бы стать ваша новая дальнобойная гаубица «Г5», которую в настоящее время разрабатывает «Армскор».

В полдень они прервались, чтобы искупаться в бассейне и перекусить аляфуршет на террасе. Светская беседа в основном касалась недавней поездки Эльзы и Шасы на Зальцбургский фестиваль, где Герберт фон Караян дирижировал оркестром Берлинской филармонии. Затем они вернулись в столовую, чтобы послушать описание симптомов отравления «Синдексом-25».

— Хотя он никогда не испытывался на людях, мы все же пришли к выводу, что основные симптомы отравления умеренным количеством аэрозоля «Синдекса» особо не отличаются от тех, что наблюдаются при отравлении другими нервно-паралитическими газами, — сообщил им Вернер. — Сперва у пострадавшего возникает ощущение сжатия в груди, дыхание становится затрудненным, затем начинается обильное истечение жидкости из носа, появляется жгучая режущая боль в глазах, помутняется зрение.

Изабелла почувствовала, что ее собственные глаза начинает щипать в полном соответствии с нарисованной им картиной; она украдкой потерла их, пытаясь прогнать наваждение.

— По мере постепенного усиления этих симптомов возникает сильное слюноотделение, на губах образуется пена, человек начинает потеть, его охватывают дрожь, тошнота, идет постоянная отрыжка, возникает сильное жжение в груди, спазмы в животе, которые быстро переходят в неудержимую рвоту и понос. Затем следует непроизвольное мочеиспускание, за ним кровотечение из слизистой оболочки глаз, носа, рта и половых органов. Дрожь, судороги, головокружение; мышечные спазмы вскоре приводят к параличу и конвульсиям. Тем не менее, непосредственной причиной смерти становится полное разрушение дыхательных органов. Сверхтоксичность «Синдекса» вызывается той необходимой легкостью, с которой он проникает через кровь и мозговую ткань в центральную нервную систему.

Вернер закончил; целую минуту в зале царило подавленное молчание, затем Гарри негромко спросил:

— Если «Синдекс» ни разу не испытывался на людях, каким образом вам удалось установить эти симптомы?

— Первоначально мы вывели их теоретически, путем экстраполяции воздействия других нервно-паралитических газов, в первую очередь зарина. — В этом месте Вернер Штольц чуть запнулся, впервые обнаружив некоторые признаки смущения. — Впоследствии мы испытали газ на приматах. — Он неловко откашлялся. — Лабораторные опыты проводились на шимпанзе.

Изабелла усилием воли сдержала возглас ужаса и отвращения. Однако она практически утратила всякий самоконтроль, когда директор продолжил, не демонстрируя ни тени раскаяния:

— Однако мы вскоре обнаружили, что шимпанзе чрезвычайно дорогие животные для лабораторных опытов. Впрочем, вам сильно повезло: у вас имеются, по существу, неограниченные запасы дешевых подопытных животных, прекрасно подходящих для этой цели; я имею в виду южноафриканского бабуина, коренного обитателя вашей страны, который все еще встречается у вас в больших количествах.

— Я надеюсь, мы не станем проводить испытания на живых существах? — у Изабеллы зазвенело в собственных ушах, так громко она это выкрикнула; тут же она пожалела о своей вспышке и попыталась исправить положение. — Я хотела сказать, разве мы не можем обойтись без этого?

Все глаза были направлены на нее; от досады на столь непростительную несдержанность кровь прихлынула к ее щекам. Наступившее неловкое молчание нарушил не кто иной, как Гарри.

Он заговорил как бы в шутку, но в его глазах за толстыми линзами очков появился знакомый стальной блеск.

— Знаешь, я терпеть не могу бабуинов. Я видел, как они убивают в Камдебу новорожденных ягнят и разрывают им брюхо, чтобы полакомиться свернувшимся молоком нз их желудков. Кроме того, бабушка многое может тебе порассказать об их опустошительных набегах на ее розы и огород. Я уверен, что все мы полностью разделяем твое нежелание причинять ненужные страдания любому живому существу; так же, как и ты, мы хотели бы этого избежать. — Он выдержал небольшую паузу. — Однако в данном случае речь идет о безопасности нашей страны, о защите наших соотечественников — и о затрате многих миллионов, принадлежащих нашей семье.

Он посмотрел через стол на Шасу, и тот согласно кивнул.

— Боюсь, что на твой вопрос придется ответить утвердительно. Без опытов нам не обойтись. Пусть лучше погибнут несколько животных, чем наши с тобой соотечественники. Я знаю, это неприятно, но у нас нет выбора. Извини, Белла. Если это оскорбляет твои чувства, то тебе незачем заниматься этим проектом. Ты можешь уйти из совета директоров «Каприкорна», и мы будем считать этот вопрос закрытым. Нам понятны твои чувства, и мы отнесемся к ним с уважением.

— Нет. — Она покачала головой. — Я все понимаю. Извини, что я заговорила об этом. — Только теперь до нее дошло, что она чуть было не погубила Николаса и Рамона. За их безопасность и свободу она готова была заплатить любую, даже самую высокую цену. Она заставила себя улыбнуться и игриво произнесла: — Так легко ты от меня не избавишься. Покорнейше тебя благодарю, но я лучше повременю с уходом.

Гарри еще несколько секунд пристально смотрел на нее, затем кивнул.

— Хорошо. Я рад, что мы обо всем договорились. — Он вновь переключил все свое внимание на Вернера Штольца.

Изабелла придала своему лицу выражение вежливой заинтересованности и стиснула руки у себя на коленях. «По крайней мере об этом проекте Красная Роза доложит безо всяких угрызений совести», — твердо пообещала она себе.

* * *

Спустя три дня после возвращения в Кейптаун Изабелла отправила донесение своим хозяевам.

За эти годы между ней и таинственными силами, контролировавшими ее, установилась некая стандартная процедура. Когда у нее появлялась ценная информация, она посылала телеграмму от имени Красной Розы на лондонский адрес и обычно в течение двадцати четырех часов получала инструкции, каким образом ей следовало передать донесение. Происходило это всегда одинаково. Ей назначались время и место, когда и где оставить свой «порше». Неизменно этим местом была какая-нибудь большая автостоянка. К примеру, «Плац» у старого форта, или кинотеатр для автомобилистов, или же стоянка у одного из огромных пригородных супермаркетов.

Она писала свое послание на листках почтовой бумаги, затем клала их в конверт, засовывала его под водительское сиденье, приезжала в назначенное место и уходила, оставив дверь машины незапертой. Когда она возвращалась к «порше» примерно через полчаса, конверта уже не было. Когда им нужно было ей что-то передать, использовался тот же способ, только в этих случаях, вернувшись к «порше», она находила под водительским сиденьем такой же конверт с инструкциями, отпечатанными на машинке.

По окончании совещания в «Мэзон дез Ализе» Гарри лично собрал все кожаные папки с досье и проследил за уничтожением их содержимого. Он стремился сделать все возможное, чтобы ни одна, пусть самая малозначащая, деталь проекта «Синдекс» не попала в чужие руки. Во время обсуждения Изабелла сделала несколько осторожных заметок, но он и их отобрал.

— Я вижу, ты мне не доверяешь, плюшевый мишка? — Она постаралась обратить это в шутку; он тоже немного посмеялся, но остался непреклонен.

— Я не доверяю даже самому себе. — И он решительно потянулся за ее блокнотом. — Если тебе понадобятся какие-то подробности, ты всегда можешь спросить у меня, но, Белла, никогда и ничего не записывай — я имею в виду, абсолютно ничего.

Она благоразумно решила не спорить.

Тем не менее, хотя у нее и не осталось записей, отосланный ею от имени Красной Розы доклад был предельно точным, за исключением разве что химического состава «Синдекса-25». Она знала, что его основным компонентом было фосфорорганическое соединение того же типа, что и в других нервно-паралитических газах, но не могла припомнить таких деталей, как конкретная атомная структура его составляющих или последовательность операций при его производстве. Однако она сообщила им место, где предполагалось смонтировать установку, и предварительный график ее сооружения. Согласно плану работ, промышленное производство должно было начаться через семь месяцев.

На этой стадии реализации проекта единственным, что требовалось импортировать, была фосфатная основа — правда, и здесь она не уверена относительно точного химического состава этого вещества. Все же она смогла сообщить причину, по которой данный катализатор — по крайней мере, в ближайшее время — не мог производиться в Южной Африке; дело было в том, что в стране отсутствовала нужная марка нержавеющей стали для специальной емкости, где его получали. Однако сталелитейные заводы государственной компании «ИСКОР» уже готовы приступить к производству этой марки стали, и, как ожидалось, примерно через восемнадцать месяцев ее поставка наладится. После этого все необходимое для проекта «Синдекс» будет на сто процентов производиться внутри страны. Пока же это вещество планируется поставлять через тайваньский филиал компании «Пинателли», где уже имелись запасы, достаточные для обеспечения бесперебойной работы установки «Каприкорна» в течение года.

Помимо проблем, связанных с производством химически стойкой нержавеющей стали, на совещании был также рассмотрен и другой важный вопрос, а именно набор квалифицированного техперсонала для обслуживания установки. «Пинателли Кемикалз» предоставить своих сотрудников категорически отказались. Было решено, что нужных специалистов наймут в Англии или Израиле. Участники совещания особо настаивали на необходимости тщательной проверки всех иностранных граждан, которые будут привлекаться к работе над проектом.

Остальная часть доклада Изабеллы касалась транспортировки, хранения и распыления в боевых условиях. Для его доставки могли использоваться вертолеты «Пума» и реактивные истребители «Импала», находившиеся на вооружении южноафриканских ВВС. Кроме того, планировалось немедленно начать работы по проектированию и последующему испытанию нового снаряда для гаубицы «Г5» под кодовым названием «155 мм ХО (химическое оружие) ИРФБ Носитель». Этот снаряд будет доставлять одиннадцать килограммов «Синдекса-25» на расстояние до тридцати пяти километров. В полете снаряд будет вращаться, возникающая центробежная сила откроет клапаны в его грузовом отсеке, в результате чего обе составляющие газа перемешаются за мгновение до его разрыва в зоне поражения.

Она отлично понимала всю ценность передаваемой информации, и это придало ей смелости добавить к двадцати шести страницам донесения еще одну строку.

«Красная Роза просит о скорейшей организации встречи».

Отправив донесение, она стала с нетерпением ожидать реакции на свою дерзкую просьбу. Но никакой реакции не последовало.

Время шло, ответа не было, и она, наконец, поняла, что ее таким образом наказывают за ее выходку. Сперва она решила проявить твердость. Затем, по прошествии нескольких недель, она уже начала всерьез беспокоиться. Когда же подошел к концу второй месяц бесплодного ожидания, она сочла за благо отослать по лондонскому адресу телеграмму с униженными извинениями.

«Красная Роза сожалеет о необдуманной просьбе относительно встречи. Нарушение субординации было непреднамеренным. Жду дальнейших распоряжений».

Прошел еще месяц, прежде чем она получила эти распоряжения. Ей было предписано предпринять все необходимое, чтобы войти в состав группы «Каприкорн Кемикалз», которая должна была вскоре отправиться в Лондон и Израиль для подбора кандидатов на имеющиеся вакансии среди техперсонала, обслуживающего установку «Синдекс».

Откровенно говоря, Изабелла с трудом представляла себе, каким образом она может обосновать свое внезапное желание стать членом вербовочной комиссии. Какое объяснение может она придумать для Гарри, чтобы не вызвать у него подозрений относительно мотивов столь странной просьбы? Недели, оставшиеся до очередного заседания совета директоров «ККИ», прошли в мучительных поисках выхода из создавшегося положения, а затем, на самом заседании, все произошло так просто и естественно, что она была крайне удивлена.

Вопрос о подборе кадров возник на совете как-то сам собой, хотя он и не был заранее включен в повестку дня; Изабелла тут же воспользовалась случаем, чтобы изложить свои взгляды по этому поводу, и произнесла небольшую импровизированную речь, дав несколько четких и хорошо обоснованных рекомендаций.

Закончив, она с удовлетворением подметила, что ее выступление явно произвело впечатление на Гарри, и когда он заговорил, то за его шутливым тоном скрывалось вполне серьезное предложение:

— Может, нам поручить это дело лично вам, доктор Кортни?

Она небрежно пожала плечами, дабы скрыть свою заинтересованность.

— А почему бы и нет? Я с удовольствием прошвырнулась бы по магазинам — мне как раз нужны новые платья.

— Ах женщины, женщины, — вздохнул Гарри, но, тем не менее, спустя шесть недель она очутилась в столь памятной ей квартире на Кадогэн-сквер. Шеф отдела кадров «ККИ» устроился в отеле «Беркли», всего в нескольких минутах ходьбы от Кадогэн-сквер. Вдвоем они проводили предварителное собеседование прямо в столовой ее квартиры.

В тот же вечер, когда она прибыла в Лондон, ей позвонили по телефону. Голос звонившего был ей незнаком. Переданные им инструкции предельно просты.

— Красная Роза. Завтра вы будете беседовать с Бенджаменом Африкой. Он должен быть принят на работу.

Это имя ни о чем ей не говорило, поэтому она разыскала его анкету в папке, где хранились заявки претендентов. К своему удивлению, она обнаружила, что Бенджамен Африка родился в Кейптауне. Впрочем, это был, пожалуй, единственный аргумент в его пользу. Хотя его профессиональная аттестация была на хорошем уровне, он оказался еще слишком молод — всего двадцать четыре года. Он закончил университет в Лидсе с четырьмя отличными оценками, получил степень бакалавра в области химического машиностроения и два года работал научным сотрудником в компании «Империал Кемикал Индастриз», на одном из ее предприятий близ Ливерпуля. Короче говоря, при той зарплате, что они предлагали, она могла бы подобрать сотню желающих с подобными и даже лучшими анкетами в самой Южной Африке.

Она при всем желании не смогла бы протащить его на какую-либо из вакантных должностей старших научных сотрудников. Правда, у них оставались незанятыми еще два места младших сотрудников.

Бенджамен Африка стоял в их утреннем списке третьим по счету. Он вошел в столовую квартиры на Кадогэн-сквер ровно в одиннадцать утра, и при виде его Изабелла похолодела; ее охватила дикая паника.

Бенджамен Африка был цветным, но ее ужас был вызван вовсе не этим. Бенджамен Африка оказался ее единокровным братом, которого она знала под именем Бена Гамы, незаконнорожденным сыном ее матери и печально известного чернокожего террориста и революционера Мозеса Гамы.

Шок, который она испытала, был так силен, что она на какое-то время лишилась дара речи. Она молча сидела, уставившись на Бенджамена; все мысли в ее голове перепутались, и она тщетно пыталась хоть как-то их распутать. Она знала, что его имя наряду с именем Тары Кортни, их матери, никогда не упоминалось в Велтевредене, — даже после стольких лет та ужасная трагедия и связанный с ней скандал все еще отбрасывали на их семью зловещую тень. Мыслимо ли в подобной ситуации устроить Бенджамена на работу в одну из компаний, принадлежащих Кортни? Бабушка заработает грыжу, а отца вообще хватит кондрашка. Ну а что касается Гарри…

К счастью для Изабеллы, главный кадровик «ККИ» также проявлял признаки крайней озабоченности, правда, причина его затруднений была куда прозаичней. Они были вызваны исключительно цветом кожи Бенджамена. Так что за время невыносимо долгой паузы, последовавшей за его появлением, Изабелла сумела взять себя в руки и привести в относительный порядок свои растрепанные эмоции. Бенджамен делал вид, что они незнакомы, и она решила придерживаться той же линии поведения.

Наконец кадровик «ККИ» пришел в себя и поспешно вскочил на ноги. Пытаясь как-то компенсировать свою первоначальную реакцию, он обежал стол и горячо затряс руку Бенджамена.

— Я Дэвид Микин, шеф отдела кадров «ККИ». Очень рад познакомиться с вами, молодой человек, — затараторил он, пододвигая Бенджамену стул. — Мы внимательно изучили ваши анкетные данные. Очень впечатляет — вы очень многого достигли в своей профессиональной деятельности.

Он усадил Бенджамена и предложил ему сигарету.

— Это доктор Кортни, член совета директоров «ККИ», — представил ее Микин..

Бенджамен слегка приподнялся со стула и отвесил ей небольшой поклон:

— Здравствуйте, госпожа Кортни.

Изабелла все еще не доверяла собственному голосу. Она лишь кивнула и с головой ушла в изучение заявления Бенджамена, в то время как Микин приступил к собеседованию. Он начал с обычных вопросов о работе, которой Бенджамен занимался в «ИКИ», о причинах, по которым он решил поступить именно в их компанию, но по всему было видно, что ответы его мало интересовали. Микин явно хотел побыстрее покончить с этим неприятным делом. Тем временем Изабелла разрабатывала план своих дальнейших действий. Если имя Бенджамена Африки ничего ей не говорило до этой встречи, то прочие члены ее семьи тем более не заподозрят никакого подвоха, если вдруг наткнутся на него. Более того, насколько ей было известно, никто из них, за исключением Майкла, никогда Бена в глаза не видел. И не было никаких оснований полагать, что они его когда-либо увидят. Он будет всего лишь мелким служащим на одном из сотни предприятий города, расположенного в тысяче миль от Велтевредена. Что же касается Майкла, то он, несомненно, целиком и полностью будет на их с Беном стороне.

Между тем у Дэвида Микина вопросы иссякли, и он с надеждой посмотрел на Изабеллу, приглашая ее включиться в разговор.

— Насколько я понимаю, вы родились в Кейптауне, мистер Африка, — впервые подала она голос. — У вас сохранилось южноафриканское гражданство? Или вы натурализовались и получили гражданство Великобритании?

— Нет, доктор Кортни, — Бен покачал головой. — Я по-прежнему гражданин Южной Африки. Мой паспорт был выдан мне посольством Южно-Африканской Республики здесь, в Лондоне.

— Хорошо. Вы можете рассказать нам что-либо о вашей семье? Ваши родители все еще живут в Кейптауне?

— Мои отец и мать были школьными учителями. Но они оба погибли в Кейптауне в 1969 году, в автомобильной катастрофе.

— Извините. — Она еще раз заглянула в его анкету. Вполне вероятно, что их мать, Тара, в свое время попыталась скрыть правду об обстоятельствах появления Бена на свет, раздобыв фальшивое свидетельство о рождении. Это можно было легко проверить. Она вновь подняла на него глаза.

— Надеюсь, вы простите мне мой следующий вопрос, мистер Африка. Он может показаться вам бестактным. Дело в том, что «Каприкорн Кемикалз» выполняет некоторые военные заказы для «Армскора», поэтому все ее сотрудники проходят проверку южноафриканской службы безопасности. Так что будет лучше, если вы сами скажете нам, являетесь ли вы членом какой-либо политической организации или являлись ли вы таковым в прошлом?

Бен слегка улыбнулся. Он в самом деле был очень привлекательным молодым человеком. По счастливому стечению обстоятельств он унаследовал лучшие черты своих предков со стороны обоих родителей.

— Иными словами, вы хотите знать, являюсь ли я членом АНК? — осведомился он; Изабелла раздраженно поджала губы.

— Или какой-нибудь другой радикальной политической группировки, — сухо сказала она.

— Я не интересуюсь политикой, доктор Кортни. Я ученый и инженер. Я член Инженерного Общества и ни в какой другой организации не состою.

«Так-так, значит, он не интересуется политикой?» Она припомнила ту жаркую политическую дискуссию, что возникла у них во время их последней встречи — так когда же это было? Почти восемь лет назад, с удивлением сообразила она. Разумеется, инструкции, данные Красной Розе, красноречиво свидетельствовали, что он лжет. Тем не менее ей нужно было подстраховаться на случай, если кто-либо узнает об этом их разговоре.

— Я еще раз прошу меня извинить за мои не слишком тактичные вопросы, но ваши откровенные ответы на них помогут нам в дальнейшем избежать многих ненужных неприятностей. Полагаю, вам известна расовая ситуация в Южной Африке. Вы, как цветной, будете лишены избирательных прав, более того, вам придется столкнуться с законодательством и политикой, известными под названием апартеида, которые, мягко говоря, ограничивают многие права свободы, гарантированные вам здесь в Великобритании.

— Да, я знаю, что такое апартеид, — согласился Бен.

— В таком случае, чем вызвано ваше желание отказаться от всего того, что вы имеете здесь, и вернуться в страну, где с вами будут обращаться, как с гражданином второго сорта, и где перспективы вашей карьеры будут ограничены цветом вашей кожи?

— Я сын Африки, доктор Кортни. И хочу вернуться домой. Я думаю, что смогу принести пользу моей стране и моему народу. К тому же я верю, что мне удастся преуспеть там, где я родился.

Они долго и пристально смотрели друг на друга, затем Изабелла негромко сказала:

— Ваши чувства заслуживают всяческого уважения, мистер Африка. Благодарю вас за ваш визит к нам. У нас есть ваш адрес и телефон. Мы свяжемся с вами и сообщим наше решение, как только это станет возможным.

Когда Бен вышел из комнаты, они оба какое-то время молчали. Изабелла встала и подошла к окну. Посмотрев вниз, на площадь, она увидела, как Бен вышел из подъезда ее дома. Застегивая пальто, он поднял глаза и заметил ее в окне второго этажа. Он помахал ей на прощание рукой, затем зашагал в сторону Понтстрит и вскоре скрылся за углом.

— Ну что ж, — произнес у нее за спиной Дэвид Микин, — Мы можем со спокойной душой вычеркнуть его из списка.

— На каком основании? — осведомилась Изабелла, приведя его в немалое замешательство. Он-то ожидал, что она немедленно согласится.

— Ну, его квалификация. Недостаточный опыт…

— Цвет его кожи? — подсказала Изабелла.

— И это тоже, — кивнул Микин. — В «Каприкорне» он может оказаться в ситуации, когда ему придется отдавать распоряжения белым служащим. Более того, в его подчинении могут оказаться и белые женщины. Это многим не понравится.

— В других компаниях, принадлежащих Кортни, работает по меньшей мере дюжина черных и цветных менеджеров, — напомнила ему Изабелла.

— Да, я знаю, — поспешно подтвердил Микин, — но ведь под их началом находятся тоже черные и цветные, а не белые.

— Мой отец и брат очень заинтересованы в выдвижении черных и цветных сотрудников на руководящие посты. В частности, мой брат полагает, что, только наделяя все слои нашего общества равной ответственностью за его судьбу и создавая им условия для процветания, можно обеспечить в нашей стране прочный гражданский мир и социальную гармонию.

— Я совершенно с ним согласен.

— Мистер Африка произвел на меня весьма благоприятное впечатление. Да, он еще молод и недостаточно опытен для того, чтобы претендовать на какую-либо руководящую должность, однако…

Микин, уловив ход мыслей начальства, моментально переменил тактику, как и подобает опытному карьеристу.

— В таком случае я предлагаю зачислить Африку на должность технического ассистента директора.

— Я полностью с вами согласна; лучшего решения и быть не может. — Изабелла одарила его очаровательнейшей из своих улыбок. Она не ошиблась. Самые твердые принципы Дэвида Микина явно не возводились в догму.

Они завершили собеседование с последним кандидатом в четыре часа пополудни; как только Микин раскланялся и отбыл в отель «Беркли», Изабелла сняла телефонную трубку и позвонила матери.

— «Лорд Китченер отель», добрый день. — Она не сразу узнала голос матери.

— Здравствуй, Тара. Это Изабелла. — Она немного подумала, затем решила уточнить.

— Изабелла Кортни, твоя дочь.

— Белла, доченька. Сколько же мы не виделись? Дай Бог памяти — лет восемь, не меньше. Я уж думала, ты совсем забыла свою старенькую мамочку. — Изабелла, как всегда, почувствовала себя виноватой и стала оправдываться.

— Извини, Тара. Видишь ли, я живу в таком сумасшедшем ритме — ну просто ни на что не хватает времени…

— Да-да, Микки говорил мне, что ты достигла таких огромных успехов. Он сказал, что ты теперь доктор Кортни, сенатор и все такое, — Тару уже было не остановить. — Кстати, Белла, как это ты могла связаться с этой бандой свихнувшихся расистов, называющей себя Национальной партией? В любой цивилизованной стране Джона Форстера давно уже вздернули бы на виселице.

— Тара, Бен дома? — прервала ее излияния Изабелла.

— Я так и думала, что моя единственная дочь позвонила не для того, чтобы поговорить со мной, — страдальческим тоном произнесла Тара. — Ну да ладно, сейчас позову Бена.

— Здравствуй, Белла. — Он тут же схватил трубку, будто ждал ее звонка.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

— Где? — спросил он; она быстро прикинула возможные варианты.

— У Хатчарда.

— Это книжный магазин на Пикадилли? Хорошо. Когда?

— Завтра, в десять утра.

Она нашла Бена в отделе африканской литературы; он перелистывал роман Надин Гордимер. Она встала рядом и взяла с полки первую попавшуюся книгу.

— Бен, я не знаю, в чем здесь дело.

— Я хочу поступить на работу, Белла. Только и всего. — Он непринужденно улыбнулся.

— Я и не желаю ничего знать, — быстро продолжила она. — Меня интересует только одно — у тебя в самом деле есть подлинные документы на имя Африки?

— Тара зарегистрировала меня при рождении на имя одной цветной семьи, это были ее друзья. Ты же знаешь, она никогда не была замужем за моим отцом — разумеется, их отношения были совершенно незаконны. За связь с Мозесом Гамой и за то, что она родила меня, ее могли просто посадить в тюрьму. — Все это было сказано весьма небрежным тоном; на его губах играла легкая улыбка, словно вся эта история его забавляла. Она тщательно пыталась обнаружить на его лице хоть какие-то признаки горечи или гнева. — Так что официально меня зовут Бенджамен Африка. На это имя у меня имеется свидетельство о рождении и южноафриканский паспорт.

— Бен, я должна тебя предупредить. Все Кортни испытывают к тебе и к нашей матери самую настоящую ненависть. Твой отец был в свое время осужден за убийство второго мужа бабушки, то есть я хотела сказать, мужа Сантэн Кортни-Малькомесс.

— Я знаю.

— Мы с тобой никогда не сможем поддерживать какие-либо отношения в Южной Африке.

— Да, я понимаю.

— Если бабушка или отец узнают, что ты у нас работаешь — я просто не представляю, что может тогда произойти.

— Ну, от меня они, по крайней мере, ничего не узнают.

— Если бы это зависело от меня, я бы не… — она запнулась, затем понизила голос. — Бен, прошу тебя, будь осторожен. У нас никогда не было возможности стать близкими людьми; между нами пропасть, которую нам не суждено преодолеть. И все же ты мой брат. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Спасибо тебе, Белла. — Он все еще слегка улыбался, и она знала, что ей не удастся проникнуть через эту завесу, что бы она ни предпринимала.

Поэтому она негромко продолжила:

— Я сообщу Майклу о твоем приезде. Пожалуйста, поверь, что я готова помочь тебе, чем только смогу. Если я понадоблюсь тебе, свяжись с Майклом. Будет лучше, если мы не будем встречаться после твоего возвращения в Южную Африку.

Тут выдержка изменила ей; она уронила книгу, которую держала в руке, и порывисто обняла его.

— Ах, Бен, Бен! В каком ужасном мире мы живем. Мы ведь брат и сестра, и тем не менее… Это так жестоко, так бесчеловечно — я так ненавижу все это.

— Возможно, нам удастся изменить этот мир. — Он на мгновение прижал ее к себе, и они тут же отстранились друг от друга.

— Ты многого не знаешь, Бен. Существуют силы, над которыми мы не властны. Если мы бросим им вызов, они нас раздавят. Они слишком могущественны.

— И все же кому-то надо попробовать.

— Господи, Бен. Я прихожу в ужас, когда ты так говоришь.

— До свидания, Белла, — печально произнес он. — Думаю, мы могли бы стать хорошими друзьями — но, увы, жизнь распорядилась по-иному. — Он поставил роман Гордимер обратно на полку и, не оглядываясь, вышел из магазина на шумную Пикадилли.

* * *

По сложившейся многолетней традиции Изабелла, приезжая в Йоханнесбург, всегда останавливалась у Гарри и Холли.

До того, как Холли бросила работу и целиком посвятила себя мужу и детям, она считалась одним из ведущих архитекторов страны. Многие проекты удостаивались международных премий. Когда же они решили построить собственный дом, Гарри, который никогда не скупился в подобных случаях, предоставил ей неограниченный кредит и подбил ее на создание своего последнего шедевра. В итоге ей удалось столь впечатляюще совместить роскошь и простор с оригинальностью и безупречным вкусом, что Изабелла просто душой здесь отдыхала. Их дом стал ее излюбленным прибежищем; она предпочитала его даже Велтевредену.

В это утро вся семья, как обычно, завтракала на искусственном островке посреди миниатюрного рукотворного озера. В такие благословенные минуты, когда встающее из-за холмов солнце превращало все вокруг в сплошное сияющее великолепие, крыша пагоды отодвигалась с помощью специальных электрических механизмов, и над их головами не было ничего, кроме прекрасного утреннего неба. На берегах озера расположились на отдых стаи розовых фламинго; никто их сюда не загонял, они сами, по собственной инициативе, прервали свой дальний перелет, соблазненные этой сверкающей полоской открытой воды.

Старшие дети были уже в школьной форме, готовые отправиться на свою ежедневную нелегкую службу. Изабелла кормила последнее приобретение семейства Гарри, свою очаровательную годовалую крестницу — занятие, от которого обе получали несказанное удовольствие. Оно пробуждало в Изабелле все ее безжалостно подавляемые материнские инстинкты.

Во главе стола восседал сам Гарри, без пиджака, в широких ярких подтяжках; он только что раскурил первую за наступивший день сигару.

— И он еще упрекал меня в брезгливости! — возмущалась Изабелла, засовывая в рот крестницы полную ложку яйца всмятку и вытирая ее крохотный подбородок, на который пролилось то, что не поместилось во рту.

— Брезгливость тут совершенно ни при чем! — чересчур громко протестовал Гарри. — У меня только на утро назначено пять встреч, а вечером еще и благотворительный бал Холли. Поимей совесть, Белла.

— При желании ты мог бы отменить любую из этих встреч, — указала Изабелла. — А то и все сразу.

— Послушай, душечка, там будет столько разных политиков и генералов, что мое отсутствие пройдет абсолютно незамеченным. В этой толпе мне решительно нечего делать.

— Нечего меня обзывать всякими там ирландскими словечками, черт побери. Никакая я не «душечка», а вот ты просто-напросто увиливаешь, плюшевый мишка, и мы оба прекрасно это понимаем.

Гарри громко загоготал, обычный его прием, чтобы скрыть смущение, и повернулся к Холли.

— Солнышко, так во сколько, ты говоришь, нас ждут там сегодня вечером? — Но Холли была целиком на стороне Изабеллы.

— Почему ты заставляешь Беллу заниматься этим кошмарным делом вместо себя? — сердито спросила она.

— Никто никого не заставляет, — возмутился Гарри, впрочем, вышло это у него весьма неубедительно. — Это ее личное дело, ходить или не ходить. — Он взглянул на часы и грозно сверкнул глазами на своих отпрысков. — Опять опаздываете, бездельники. Ну-ка быстро в школу! Чтоб духу вашего здесь не было! — Они ничуть не испугались, по очереди чмокнули его в щеку и галопом унеслись прочь, топая по мосту, как кавалерийский эскадрон.

— Мне тоже пора. — Белла вытерла личико крестницы и встала из-за стола, но Гарри остановил ее.

— Послушай, Белла, не сердись. Да, я сдуру намекнул, что у тебя кишка тонка для такого зрелища. На самом деле я прекрасно знаю, что ты покруче любого мужика. Тебе незачем это доказывать.

— Ага, значит, ты признаешь, что нарочно отлыниваешь? — осведомилась она.

— Ну, ладно, — капитулировал он. — Черт возьми, мне в самом деле неохота на это смотреть. И тебе это тоже ни к чему.

— Я член совета директоров «Каприкорна», — заявила она, собирая сумочку и дипломат. — Увидимся в восемь.

Забираясь в свой «порше», она ощутила острый укол совести. В действительности ее решимость присутствовать при испытаниях «Синдекса-25» была вызвана отнюдь не чувством долга и даже не желанием продемонстрировать свою железную выдержку. Все дело было в том, что она недавно получила очередное послание на имя Красной Розы, в котором ей обещали скорую встречу с Никки после того, как она доложит об успешном проведении испытаний.

Дорога до Джермистона по новому скоростному шоссе заняла у нее чуть более часа. Завод компании «Каприкорн Кемикалз» тоже проектировала Холли, и ее особый стиль сразу бросался в глаза. Собственно говоря, он вообще не был похож на завод. Кругом зеленели деревья и лужайки, а сама территория была спланирована таким образом, что наименее привлекательные черты заводских строений искусно затушевывались, либо их вовсе не было видно. На передний план она выдвинула те здания, которые ей удалсь облечь в стекло и природный камень. Заводские корпуса были рассредоточены по всей обширной территории, занимавшей многие сотни акров.

Над главными воротами возвышалась внушительная фигура поднявшегося на дыбы козла — символа «Каприкорна». Изабелла вставила свою электронную карточку в щель замка, и створки ворот тяжело разъехались в стороны. Военизированная охрана приветствовала ее по всей форме.

Все места на автостоянке за главным административным корпусом, отведенные для посетителей, были уже заняты. В основном здесь были черные лимузины с министерскими номерами или военными флажками на капотах.

Она поднялась на лифте до этажа, на котором находились директорские апартаменты; войдя в зал заседаний, быстро окинула взглядом помещение. Народу было немного, человек двадцать, не больше; она оказалась единственной женщиной среди собравшихся. Обстановка была непринужденной, почти домашней. Политические деятели и чиновники облачены в протокольные темные костюмы, а военные в форме. Здесь присутствовали представители всех родов войск, включая службу безопасности, причем все без исключения в генеральских чинах.

Более половины присутствующих были ей хорошо знакомы, включая министра и двух замминистров. В углу стоял столик с напитками, в том числе и алкогольными, но никто не пил ничего более крепкого, чем кофе. Разговор шел исключительно на африкаанс, и она в который раз подумала о любопытном водоразделе, пролегшем между двумя элитными группами белой расы. Английский язык стал родным для тех, чьи помыслы и интересы были связаны с роскошью и обогащением, финансами и коммерцией. Напротив, африкаанс процветал в коридорах политической и военной власти. Здесь собрались многие из наиболее влиятельных и могущественных людей страны. По сравнению с Кортни они были просто нищими, но их политический вес был огромен. Даже Кортни не могли в этом с ними соперничать. В структуре государственной власти южноафриканские военные, подобно их советским коллегам, образовывали особую замкнутую касту, перед которой вынужден был склонять голову даже сам президент.

Ей хватило нескольких секунд, чтобы выделить наиболее важных персон среди всех собравшихся в зале; она тут же направилась прямо к ним, по дороге обмениваясь улыбками, приветствиями и рукопожатиями с остальными. В этой патриархальной среде ей со временем удалось найти для себя весьма необычную нишу. Теперь они воспринимали ее почти как равную.

«Я для них что-то вроде почетного мужчины», — усмехнулась она про себя, пожимая руку министру обороны; затем повернулась к его заместителю, изобразив на лице приветливую, но сдержанную улыбку.

— Доброе утро, генерал Де Ла Рей, — поздоровалась она с ним на беглом разговорном африкаанс. Когда-то Лотар Де Ла Рей был первым серьезным увлечением в ее жизни. Они прожили вместе шесть месяцев, после чего он бросил ее, чтобы жениться на славной африканерской девушке из глубоко религиозной семьи, принадлежавшей к Голландской реформистской церкви. Иначе он не был бы сейчас заместителем министра, о котором на каждом углу шептали, что его ожидает блистательная политическая карьера.

— Доброе утро, доктор Кортни, — столь же вежливо ответил он, но взгляд его не смог удержаться на ее лице. Он невольно скользнул по ее телу, и она не преминула заметить мелькнувшее в нем восхищение.

«Смотри-смотри, дружок, — ехидно подумала она, прекрасно зная, что никогда в жизни не выглядела лучше. — Пусть у тебя внутри все выгорит — а потом можешь возвращаться к своей маленькой пухленькой фермерше».

Невзирая на давнее чувство обиды, она все же вынуждена была признать, что и он выглядит очень даже недурно. Очень многие африканеры быстро набирали избыточный вес, как только их регбийная юность оставалась позади. Лотар же был таким же стройным, подтянутым и мускулистым, как и десять лет назад. Похоже, он вполне созрел для того, чтобы немного тряхнуть стариной, подумала она, несомненно, с ним будет о чем поболтать в постели.

«С каким удовольствием я бы с тобой поквиталась», — думала она. Когда-то она красочно представляла себе, как он с горя покончит жизнь самоубийством. Теперь она может устроить ему веселую жизнь, включив его в список информаторов Красной Розы. Но тут она внезапно подумала о Рамоне, о ее Рамоне, и ее физическое влечение к Лотару как-то сразу утихло.

Только ради дела, твердо решила она — и в эту минуту генеральный менеджер «Каприкорна» попросил внимания аудитории и предоставил ей слово.

Она произнесла краткую приветственную речь и извинилась перед собравшимися за отсутствие президента компании. Затем она пригласила всех в просмотровый зал.

Видеофильм, подготовленный специалистами «Каприкорна», был сделан на высочайшем профессиональном уровне. В него было включено компьютерное и художественное изображение процедуры доставки и распыления «Синдекса-25» в боевых условиях на театре военных действий. Пока шел фильм, Изабелла украдкой оглядывала полутемный зал. Было ясно, что военным новое оружие чрезвычайно понравилось. Они, не отрываясь, смотрели на экран с ужаснувшей ее сосредоточенностью, а когда пленка закончилась, тут же перешли к оживленному обсуждению увиденного.

Когда Пол Серль, технический директор из Израиля, которого Изабелла наняла в Тель-Авиве, поднялся со своего места и предложил высказываться, они забросали его самыми разнообразными вопросами. Изабелла отметила про себя, что до сего момента ей еще ни разу не попался на глаза Бен. Очевидно, его коричневую физиономию решили на время совещания спрятать от греха подальше где-нибудь в укромном месте. Но вот один из генералов задал тот самый вопрос, которого Изабелла больше всего боялась. Он сформулировал его предельно четко.

— Применялся ли этот газ когда-либо против живых людей? Если да, то не могли бы вы посвятить нас в подробности?

— Может быть, уважаемый генерал готов предоставить в наше распоряжение нескольких пленных кубинцев из Анголы? — осведомился директор, и на этот висельный юмор почтенная публика незамедлительно отозвалась радостным смехом.

— Если серьезно, генерал, то ответ на ваш вопрос будет отрицательным. Однако за границей были проведены многочисленные лабораторные опыты, давшие превосходные результаты. Собственно говоря, мы собрали вас сегодня как раз для того, чтобы вы могли присутствовать на наших первых испытаниях.

Корпус, где производились пестициды и другие ядовитые вещества, располагался в полумиле от административного здания «Каприкорн Кемикалз». Длинный кортеж машин возглавил черный «кадиллак» министра обороны. Изабелла устроилась рядом с ним на заднем сиденье и подробно разъясняла ему все особенности этого крупнейшего завода «Каприкорна».

— Вон там размещается установка по обогащению урана. Как видите, она кажется на первый взгляд естественным продолжением основного цеха по производству фосфатных удобрений…

Министр обороны славился своим взрывным темпераментом. Однако она всегда неплохо с ним ладила, к тому же его преданность делу и политическое чутье вызывали у нее искреннее уважение. Они дружески болтали на протяжении всего недолгого пути, пока весь кортеж не остановился у ворот цеха по производству пестицидов и сельскохозяйственных ядов. Это была как бы отдельная зона внутри основного комплекса зданий.

Она была окружена двенадцатифутовым забором из сплошной металлической сетки. Вдоль всей ограды с четкими интервалами шли броские предостерегающие плакаты. На красном фоне были изображены череп со скрещенными костями и надпись на трех языках: «Опасно!»

Главный вход охранялся часовыми со сторожевыми псами-ротвейлерами на длинных поводках. Само здание укрыто за небольшой зеленой рощей. Оно было вытянутым и приземистым, со стенами из природного камня; все окна, выходящие наружу, имели дымчатые стекла, через которые нельзя было заглянуть внутрь. При входе всем пришлось еще раз пройти тщательную проверку; даже министра пропустили через электронное сканирующее устройство.

Израильский директор провел их через устланные коврами коридоры, отделенные друг от друга стальными огнеупорными и газонепроницаемыми дверями, и вскоре они оказались в новой пристройке, где и осуществлялся проект «Синдекс». Помещение было построено совсем недавно, в воздухе еще ощущался запах свежего бетона. Они сгрудились в маленьком предбанничке. Стальные двери за ними закрылись, и директор дал необходимые пояснения.

— В этой части здания действуют строжайшие меры безопасности. Обратите внимание на систему кондиционирования. — Он указал на отверстия в стенах. — Качество воздуха во всем здании находится под постоянным контролем. Даже если произойдет утечка газа, что само по себе крайне маловероятно, весь воздух может быть выкачан и заменен в течение десяти секунд. — Он еще несколько минут распространялся насчет различных процедур, применяемых для обеспечения безопасности работ. — Тем не менее, согласно нашим правилам, прежде чем войти в главный цех, вам придется надеть защитные костюмы.

Их развели по отдельным гардеробным. В женской комнате цветная служащая помогла Изабелле раздеться до белья и повесила верхнюю одежду в один из свободных шкафчиков. Затем с ее помощью Изабелла влезла в цельный защитный комбинезон белого цвета, приготовленный специально для нее. К комбинезону полагались белые пластиковые сапоги и перчатки, а также шлем; служащая показала Изабелле, как нужно надевать его на голову и включать систему подачи сжатого воздуха. Шлем был снабжен спереди прозрачным экраном, также из пластика, а сзади крепился баллончик со сжатым воздухом, составлявший с шлемом как бы единое целое. В шлем были встроены телефоны, позволявшие нормально общаться друг с другом.

Облачившись во все это, Изабелла вернулась в предбанник и присоединилась к своим попутчикам.

— Ну что, моя дама и господа, все готовы? — Директор повернулся к двери в дальней стене. Она бесшумно отворилась, и они один за другим вошли в нее. Их встретили четверо сотрудников. Изабелла обратила внимание на то, что в отличие от гостей, одетых в белые комбинезоны, эти сотрудники были в ярко-желтом, а сам директор носил темно-красный комбинезон; очевидно, это делалось для лучшей ориентации, чтобы не перепутать, кто есть кто.

Один из ярко-желтых сотрудников повел их еще по одному короткому коридорчику. По дороге он замедлил шаг и вскоре поравнялся с Изабеллой.

— Доброе утро, доктор Кортни, — негромко произнес он; она вздрогнула, узнав его голос, и заглянула в прозрачный экран его шлема.

— Здравствуйте, мистер Африка, — пробормотала она. — И как вам работается в «Каприкорне»? — Это была их первая встреча после ее возвращения из Лондона.

— Все отлично, благодарю вас. — Больше они не обменялись ни словом до самой лаборатории, но их короткая беседа не ускользнула от внимания Лотара Де Ла Рея. Когда они стали рассаживаться в обитые кожей кресла, стоявшие в ряд посередине комнаты, Лотар сел рядом с Изабеллой и спросил:

— Кто этот черномазый?

— Его зовут Африка. Он специализируется в области химического машиностроения.

— Откуда ты его знаешь? — не отставал Лотар.

— Я была в составе отборочной комиссии, нанимавшей его на работу.

— Надеюсь, он прошел надлежащую проверку?

— Само собой. Кстати, его проверял твой собственный отдел, — равнодушно добавила она. Он кивнул, и они оба переключили внимание на израильского директора.

— Перед вами испытательные кабинки. — В стене лаборатории имелись четыре окошка, за каждым из которых находилась отдельная комнатушка размером с телефонную будку. Пожалуй, они больше подходят на туалетные кабинки, решила Изабелла.

— Эти окна из двойного армированного стекла, — объяснил директор. — Над каждым из них установлен монитор. — Он указал на электронные панели, на которых высвечивались зеленые цифры и буквы, характеризующие жизненно важные функции организма.

За окошками, привязанные к белым пластмассовым стульям, сидели четыре маленькие человекообразные фигурки. На мгновение Изабелле почудилось, что это дети — но директор тут же открыл ей глаза.

— Опыт проводился на бабуинах рода «Папио урсинус». У них несколько необычный вид, так как их специально побрили, чтобы их тело максимально соответствовало человеческому. Как видите, животное под номером один практически не защищено.

Обнаженное бритое тельце, привязанное к стулу в первой кабинке, выглядело трогательно-беззащитным, как грудной младенец. Это жуткое впечатление еще более усиливалось детским подгузником, составляющим его единственное одеяние.

— Номер два одет в подобие обычного военного обмундирования.

Этот бабуин в самом деле был одет в миниатюрную полевую форму, но его руки и голова оставались неприкрытыми.

— Номер три полностью закутан, за исключением глаз, рта и носа.

На животном были перчатки и мягкий полиэтиленовый капюшон, оставлявший открытым только его лицо.

— Номер четыре снабжен полным комплектом защитного снаряжения, аналогичным тому, что в данную минуту имеется на вас. Такие костюмы предназначаются для наших людей, которые будут работать с «Синдексом-25» или распылять его. — Он выдержал паузу. — Хотелось бы добавить, что объектам один, два и три введены большие дозы болеутоляющих лекарств. Вы будете наблюдать физические симптомы, вызываемые воздействием на организм опытного вещества, но надо иметь в виду, что это всего лишь непроизвольная реакция на него центральной нервной системы, которую не следует принимать за показатель того страдания, что реально испытывает животное.

Изабелла почувствовала, как у нее засосало под ложечкой; несмотря на очищенный воздух, которым она дышала, в груди у нее образовался комок, разраставшийся с каждой минутой.

— «Синдекс-25» не имеет собственного цвета и запаха. Однако, из соображений безопасности, мы придали нашему газу легкий запах миндаля. Вы не увидите никакой аэрозольной дымки или каких-либо других признаков его присутствия в кабинках; все данные будут высвечиваться на мониторах. Цифры покажут концентрацию условных единиц «Синдекса-25» на сто тысяч единиц воздуха. — Он вновь сделал паузу и прокашлялся. — Итак, джентльмены и миледи, — если всем ясно, можно начинать испытания.

Министр кивнул своим шлемом, и директор отдал распоряжение в микрофон, установленный перед ним на столе. Изабелла отчетливо представила себе, как Бен или кто-то другой из технического персонала передвигает рычаг в потайной комнатке за стеной лаборатории.

Прошло несколько секунд; пока ничего не случилось. Дыхание и сердцебиение всех четырех бабуинов оставались ровными и размеренными, во всяком случае, судя по зеленым светящимся графикам на экранах мониторов.

Но вот табло, регистрирующее содержание «Синдекса-25» в поступающем в кабинки воздухе, дрогнуло, и вместо нуля на нем возникла цифра «5» — то есть пять единиц нервно-паралитического газа на сто тысяч единиц воздуха.

Через считанные секунды показания мониторов стали меняться — за исключением того, что находился над бабуином, облаченным в спецкостюм. Сердцебиение резко убыстрилось, дыхание стало учащенным и глубоким. Особенно зримо эти перемены проявлялись на экране над полностью обнаженным зверьком.

Изабелла в ужасе смотрела на него, не в силах отвести глаз. Она увидела, как его веки задергались, а по выбритому лицу ручьями побежали слезы. Он хватал воздух широко открытым ртом, его язык высунулся наружу и раскачивался из стороны в сторону. Серебристая слюна капала с губ ему на грудь, образуя длинные клейкие нити.

— Прошло пятнадцать секунд, — комментировал директор. — Объект номер один выведен из строя. Номер четыре невредим, у номеров два и три наблюдаются характерные симптомы различной степени остроты.

Обнаженный бабуин начал изгибаться всем телом, пытаясь высвободиться из пут. Изабелла почувствовала горечь во рту и судорожно сглотнула желчь, подступившую к ее горлу.

Внезапно бабуин широко разинул пасть и закричал. Этот пронзительный вопль, вопль смертной муки, донесся до них даже сквозь толстое двойное стекло окошка. Он полоснул по нервам Изабеллы, подобно остро отточенной бритве. Она стиснула кулаки; под ее белым облегающим костюмом выступил обильный холодный пот. Лотар Де Ла Рей, сидевший рядом с ней, беспокойно заерзал в своем кресле; она заметила, что все без исключения зрители тоже проявляют признаки охватившего их отвращения и неловкости. Эти закаленные солдаты и полицейские, привыкшие к лицезрению смерти и страданий других людей, шаркали ногами, сжимали и разжимали кулаки в защитных перчатках и делали непроизвольные движения головой и шеей, будто уклоняясь от чего-то.

Теперь уже все трое незащищенных животных отчаянно дергались и извивались, мотали головами, бились в конвульсиях. Слизистая оболочка их языков и полостей разинутых в крике ртов приобрела ярко-багровый оттенок, словно ошпаренная кипятком; дико вращающиеся глазные яблоки, из которых по-прежнему струились слезы, подернулись сеткой кроваво-красных прожилок. Их начало рвать. Подгузник на первом бабуине полностью утратил свой изначальный цвет; на нем расплылось быстро увеличивающееся пятно мочи и фекалий.

Изабелла из последних сил сдерживала волны тошноты, накатывавшие на нее одна за другой. Ей безумно хотелось кричать, бежать куда глаза глядят, хоть на край света, только бы спрятаться от этого кошмара.

— Минута пять секунд. Объект номер один не подает признаков жизни.

Маленькое беззащитное тельце неподвижно висело на удерживающих его ремнях. Его бритая нагота казалась противоестественной и непристойной.

— Две минуты пятнадцать секунд. Объект номер два без признаков жизни.

— Три минуты восемь секунд. Объект номер три без признаков жизни.

— Обратите внимание, объект номер четыре совершенно невредим. Снаряжение обеспечило ему надежную защиту.

Изабелла поднялась на ноги.

— Прошу меня извинить, — с трудом выдавила она из себя. Перед началом испытаний она твердо решила пересидеть всех своих коллег-мужчин. Сейчас все благие намерения были забыты. Она стремглав помчалась вниз по коридору и влетела в женскую раздевалку. Она сорвала шлем с головы, рухнула на колени и обеими руками обняла холодный кафель унитаза. Она давилась собственными рыданиями, ужас, сострадание и безмерное чувство вины рвались из нее наружу и выплескивались в унитаз вместе с густым и горьким рвотным потоком.

* * *

После того, что она только что пережила, Изабелла просто не могла заставить себя вернуться под мирный и счастливый кров Гарри и Холли.

Она покинула завод «Каприкорна», даже не простившись с министром, Лотаром и всеми остальными. Она гнала машину, не обращая внимания на то, куда едет. Она мчалась во весь опор, выжимая из своего «порше» максимум возможного. Она пыталась заглушить угрызения совести этим первобытным, очищающим душу ощущением скорости. Но у нее ничего не получалось. Спустя час она наконец повернула в сторону Йоханнесбурга и повела «порше» на более умеренной скорости.

Бензобак был почти пуст, и она остановилась у первой попавшейся заправочной станции. Пока ей наливали полный бак, она с удивлением поняла, что заблудилась и не может определить, где находится. Это был явно не ее район. Она знала только, что заехала куда-то в нескончаемый лабиринт шоссейных дорог и жилых пригородных кварталов, окружавших гигантский промышленный конгломерат Йоханнесбурга.

Она поинтересовалась у служителя станции, каким образом она может быстрее добраться отсюда до Сандтона. Когда он объяснил ей, где она находится, она решила, что сама судьба направила ее туда, куда она подсознательно стремилась. Она была всего в двух или трех милях от дома Майкла. Несколько лет тому назад Майкл приобрел небольшой участок земли, акров на пятьдесят, со старым ветхим фермерским домом. Отсюда ему было удобнее добираться до редакции «Голден Сити Мейл». По обыкновению, Майкл решил самостоятельно привести в порядок свои новые владения и отремонтировать дом. Он уже посадил с сотню плодовых деревьев, чем несказанно обрадовал всех окрестных птиц, а также саранчу и тлю, совершавших периодические набеги на его сад; далее он обзавелся цыплятами, которые целыми выводками бродили по кухне и испражнялись в раковину или же на холодильник, откуда все это добро стекало вниз по дверце.

— Ну, это же и их дом, — объяснил ей однажды Майкл в ответ на ее претензии. — От пары какашек еще никто не умирал. — Хотя первоначальный замысел Майкла состоял в том, чтобы наладить бесперебойное производство куриных окорочков и котлет, у него до сих пор не хватило духу зарезать даже самого хилого цыпленка. Так что некоторые куры уже успели умереть от старости.

«Майкл!» У Изабеллы сразу улучшилось настроение; она взглянула на часы. Был седьмой час. Наверное, он уже дома. «Вот человек, который мне сейчас нужен».

Проехав по узкой дорожке, петляющей по чахлой эвкалиптовой роще, которая обозначала границу поместья Майкла, она увидела его «фольксваген комби», припаркованный у входа в дом. Старый добрый «валиант», в конце концов, все же приказал долго жить. Она невольно улыбнулась, вспомнив драматическое повествование Майкла о том, как в его моторе вдруг случилось короткое замыкание, причем произошло это в самый час пик, посреди забитой машинами улицы, и в итоге сие древнее средство передвижения устроило себе шикарные огненные похороны в стиле викингов, создав при этом пятимильную пробку; все, попавшие в нее, вынуждены были выступить в роли траурного кортежа. Она подметила, что «комби», купленный им по случаю в каком-то комиссионном магазине, выглядит ненамного лучше своего предшественника.

Одна половина жестяной крыши усадьбы Майкла была выкрашена в радующий глаз светло-зеленый цвет, другая была покрыта первосортной рыжей ржавчиной.

Видно, его трудовой энтузиазм иссяк в самый разгар ремонтных работ.

Кроме того, Майкл оборудовал вдоль края своих владений взлетно-посадочную полосу и зарегистрировал ее в министерстве гражданской авиации в качестве частного аэродрома. Его старенький «Сесна Центурион» стоял в ангаре, воздвигнутом в дальнем конце фруктового сада. Он был сооружен из листов рифленого железа, которые Майкл приобрел по дешевке на свалке металлолома. Само собой разумеется, что эта конструкция полностью соответствовала фирменному стилю Майкла.

Она обнаружила самого хозяина в ангаре, где он что-то ремонтировал, забравшись внутрь своего бело-голубого лайнера. Она потянула за штанину его комбинезона, он вылез оттуда задом наперед и изобразил должные удивление и радость. Они не виделись почти целый год.

Поцеловав ее по-братски, он выудил из старого ржавого холодильника в углу бутылку вина и наполнил два бокала. Только тогда Изабелла заметила, что он выглядит каким-то нервным и рассеянным. Он то и дело смотрел на часы и подбегал к двери ангара. Она почувствовала обиду и разочарование.

— Я вижу, ты кого-то ждешь, — сказала она. — Извини, Микки. Мне нужно было позвонить заранее. Надеюсь, я не очень нарушила твои планы.

— Да нет, что ты. Все в порядке, — заверил он ее, но тут же вскочил на ноги с видимым облегчением. — Но вообще-то… по правде сказать… — он запнулся и вновь выразительно посмотрел на дверь поверх ее головы.

Кто-то из его любовников, с горечью подумала она. Он не хочет, чтобы я увидела его последнее увлечение. И именно сейчас, когда он так мне нужен. Она не на шутку рассердилась и отбыла, толком не попрощавшись.

Выруливая на шоссе через рощу, она наблюдала за ним в зеркало заднего вида. Он стоял посреди двора такой грустный и одинокий, что весь ее гнев сразу прошел.

«Мой бедный маленький Микки, — думала она. — Ты так же одинок и несчастен, как и я».

Она притормозила у ворот поместья, затем выехала на шоссе и повернула на восток, в сторону основной городской магистрали, ведущей обратно в Сандтон. Навстречу ей двигалась какая-то машина, невзрачного вида серый фургон. Когда они поравнялись, она непроизвольно бросила взгляд на водителя и тут же выпрямилась на сиденье, чтобы тот не мог увидеть ее лица. За рулем фургона сидел ее брат Бен. Он не заметил ее, ибо был поглощен беседой с чернокожим пассажиром, расположившимся рядом с ним. Этот человек был гораздо темнее Бена, очевидно, чистокровный зулус или коса, с необыкновенно красивым лицом, выдававшим сильную и страстную натуру. Такие лица обычно запоминаются надолго.

Она притормозила свой «порше», чтобы получше рассмотреть в зеркало удаляющийся фургон. Неожиданно его задние фары загорелись, и один из красных огоньков часто замигал, показывая, что фургон намерен повернуть. Через секунду он и впрямь повернул, причем на дорожку, ведущую к дому Майкла, и вскоре скрылся среди голубых эвкалиптов.

«Ну что ж, тайна раскрыта, — пробормотала Изабелла, прибавляя скорость. — Хотя совершенно непонятно, почему это Майкл не хотел, чтобы я встретилась с Беном. Он прекрасно знает, что именно я устроила его на работу в „Каприкорн“. — Она еще немного поразмышляла над этой загадочной историей. — Наверное, все дело в том человеке рядом с Беном. Да, личность весьма примечательная. Интересно, кто он?»

Было уже темно, время приближалось к восьми вечера, когда она наконец въехала в подземный гараж дома Гарри в Сандтоне.

— Черт побери, — приветствовал ее Гарри, как только она вошла в гостиную. — Где тебя черти носят? Ты знаешь, который теперь час? — Он и Холли были в вечерних нарядах. Ей редко доводилось видеть Гарри таким рассерженным.

— Боже мой! Бал! Прости, ради Бога, я совсем забыла! Гарри взглянул ей в лицо и моментально смягчился.

— Бедняжка Белла. Судя по твоему виду, денек у тебя выдался что надо. Ладно, переодевайся скорее, мы тебя подождем.

— Нет, нет, — запротестовала она. — Идите. Я вас догоню.

Для Изабеллы вечер превратился в сплошную пытку. По милости Холли ее соседом по столу оказался университетский профессор, жуткий зануда. Узнав, что она сенатор, он весь вечер приставал к ней с разговорами о политике.

— Вам не кажется, что этой политики мне хватает и без вас? — язвительно спросила она, после чего он насупился и притих. Уехала она рано и сразу легла спать. Но выспаться ей так и не удалось; ее преследовали кошмары. Снилась маленькая обритая обезьянка в военной форме, привязанная к белому пластмассовому стульчику.

Затем ей приснилось, что истязаемое существо внезапно превратилось в Никки, в ее маленького Никки в боевой маскировочной форме. Она проснулась в холодном поту; ее трясло от пережитого во сне и наяву ужаса.

Больше она не пыталась заснуть из страха, что этот кошмар повторится. Сидела в кресле и читала, пока за окнами не забрезжил робкий рассвет. Тогда она набрала ванну, но не успела даже залезть в нее, ибо в эту минуту в дверь ее спальни постучали. Открыв, она увидела Гарри, который стоял на пороге в шелковом ночном халате. Волосы его были растрепаны, глаза опухли от сна и близоруко щурились.

— Мне только что позвонил отец из Велтевредена, — сообщил он ей.

— В такое время? Что случилось? Что-нибудь с бабушкой?

— Нет. Он просил передать, что они оба здоровы.

— Так в чем же дело?

— Он хочет, чтобы мы с тобой немедленно прилетели в Велтевреден.

— Мы оба?

— Да. Ты и я. И немедленно.

— И зачем мы ему так срочно понадобились?

— Он не сказал. Сказал только, что это вопрос жизни и смерти.

Она пораженно уставилась на Гарри.

— Что все это может означать?

— За сколько ты успеешь собраться — полчаса хватит?

— Конечно.

— Тогда я позвоню сейчас в аэропорт «Лансериа» и распоряжусь, чтобы «Лир» и пилоты были готовы к нашему прибытию. — Он сверился с часами. — Думаю, мы будем в Кейптауне еще до десяти часов.

Когда они приземлились в кейптаунском аэропорту «Д.Ф.Малан», шофер Клонки уже поджидал их с машиной. Он доставил их прямо в Велтевреден.

Шаса и Сантэн ждали их в оружейной комнате. По давней семейной традиции в этой комнате решались самые трудные и неприятные вопросы, и здесь же выносились приговоры — причем зачастую в буквальном смысле этого слова. Ибо именно здесь стояло большое кожаное кресло, которое Шаса когда-то использовал для телесных наказаний трех своих сыновей. Так что вызовы в оружейную комнату всегда воспринимались как нечто чрезвычайное, и Изабелла, войдя в нее вместе с Гарри, испытала смутное предчувствие какой-то катастрофы.

За старым письменным столом плечом к плечу стояли бабушка и Шаса; выражение их лиц было настолько мрачным, что Изабелла резко остановилась, и Гарри с ходу налетел на нее, толкнув ее в спину. Но она этого даже не почувствовала.

— В чем дело? — испуганно спросила она и только тут заметила няню, стоявшую у каменного камина; ее присутствие в этой комнате было в высшей степени необычным. Было видно, что старая служанка плакала как раз перед их приходом. Лицо ее опухло, глаза покраснели, вся она как-то горестно поникла. В руке она сжимала намокший носовой платок.

— О, мисс Белла, — всхлипывала она. — Мне так жаль, дитя мое. Но я должна была это сделать — ради твоего же блага…

— О чем ты, няня, что случилось? — Изабелла шагнула к ней, намереваясь утешить старуху, и тут снова остановилась как вкопанная.

Ощущение ужасного, непоправимого несчастья нахлынуло на нее, когда она поняла, что за предмет лежит на столе перед бабушкой и Шасой.

— Что же ты наделала, няня? — похолодевшими губами прошептала она, вне себя от отчаяния. — Ты погубила нас.

На столе лежал ее заветный журнал в кожаном переплете. Няня каким-то образом залезла в ее сейф.

— Ты погубила меня и моего ребенка. Няня, как ты могла?

Журнал был раскрыт на той странице, где хранился локон Никки. Рядом на столе были разложены его вязаный башмачок и копия свидетельства о рождении.

— Ах ты старая любопытная дура. — На смену ее отчаянию пришла бессильная ярость. — Ты даже не представляешь, что ты натворила. Ты убила моего Никки. Я никогда не прощу тебе этого, никогда.

Няня жалобно взвыла, прижала ко рту мокрый носовой платок и выбежала из комнаты.

— Она сделала это, потому что любит тебя, Белла, — сурово осадил ее Шаса. — Она сделала то, что ты сама должна была сделать еще восемь лет назад.

— Это ее не касается. И вас всех это не касается. Вы ничего не понимаете. Если вы влезете в это дело, Никки и Рамон окажутся в страшной опасности.

Она бросилась к столу, схватила журнал и прижала его к груди.

— Это мое. Вы не имеете права вмешиваться.

— Что здесь происходит? — Гарри подошел к Изабелле и встал рядом с ней. — Послушай, Белла, если у тебя неприятности, это касается всех нас. Мы одна семья. Мы должны помогать друг другу.

— Да, Белла, Гарри абсолютно прав. Мы должны быть вместе.

— Если бы у тебя хватило ума сразу прийти к нам и все рассказать… — Сантэн махнула рукой и села за письменный стол. — Ладно, упреки нам сейчас не помогут. Нам нужно выпутываться из этой истории — общими усилиями. Сядь, Белла. Многое нам уже ясно. Все остальное мы хотим узнать от тебя. Расскажи нам все о Никки и Районе.

Ноги Изабеллы дрожали и подгибались от обуревавших ее эмоций; все происходящее казалось ей продолжением ночного кошмара. Гарри обнял ее за плечи своей могучей рукой.

— Все в порядке, Белла. Теперь ты не одна, мы все поддержим тебя. Кто такой Никки? Кто такой Рамон?

— Никки мой сын. Рамон его отец, — прошептала она и уткнулась лицом в его необъятную грудь, такую теплую и уютную.

Они дали ей немного поплакать, затем Сантэн подняла телефонную трубку.

— Я вызову доктора Саундерса. Он сделает ей успокоительный укол.

Изабелла круто повернулась к ней.

— Не надо, бабушка. Это ни к чему. Я сейчас приду в себя. Дайте мне еще минуту.

Сантэн положила трубку обратно на рычаг, Гарри подвел Изабеллу к кожаному дивану, усадил ее и сел рядом с ней. Шаса пристроился с другого бока, и они долго так сидели, обнимая ее с обеих сторон.

— Ну, хорошо, — сказала, наконец, Сантэн. — Довольно. Для рыданий у тебя еще будет время. Теперь же нам надо заняться делом.

Изабелла выпрямилась; Шаса вынул из кармана пиджака носовой платок и вручил его ей.

— Расскажи нам, как все это произошло, — потребовала Сантэн.

Изабелла сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я познакомилась с Рамоном на концерте «Роллинг Стоунз» в Гайд-Парке, когда мы с па жили в Лондоне, — прошептала она. Мало-помалу ее голос становился тверже. Ее рассказ занял почти полчаса. Она объяснила им, почему они с Рамоном не могли сразу пожениться и почему они решили уехать на время в Испанию, где и родился Никки.

— Я собиралась привезти его сюда, в Велтевреден. Мы с Рамоном решили обвенчаться у нас в Велтевредене, как только он разведется.

Затем она рассказала им, как Рамон и Никки были похищены. Она описала водяную пытку, которой подвергли ее ребенка, то, как ее заставили смотреть видеозапись этого ужаса, и тот беспросветный кошмар, в который с тех пор превратилось ее существование.

— Что хотели от тебя эти таинственные люди? Какую цену пришлось тебе заплатить за безопасность Района и Никки? Что они получили от тебя в обмен на разрешение повидаться с Никки? — резко спросил ее Шаса.

Сантэн стукнула своей тростью о деревянный пол.

— В данный момент это несущественно. С этим мы разберемся позже.

— Нет. — Изабелла покачала головой. — Я отвечу сейчас. От меня ничего не хотели. Судя по всему, они таким образом принуждали Рамона что-то для них делать. А в качестве вознаграждения позволяли мне видеться с ними обоими, Рамоном и Николасом.

— Ты лжешь, Белла, — сурово оборвал ее Шаса. — Рамон Мачадо использовал тебя. Тебя заставили работать на него и его хозяев.

— Да нет же. — Она была поражена той легкостью, с которой он ее раскусил. — Рамон столь же беспомощен, как и я. Нам обоим угрожали, нас шантажируют…

— Перестань, Белла, — прервал ее Шаса. — Расплачиваться пришлось именно тебе. Николас стал заложником. Рамон же выступает в роли злого кукольника, дергающего за веревочки, к которым вы оба привязаны.

Она закричала так, будто у нее вырвали сердце:

— Нет! Это не так! Рамон…

— Я расскажу тебе, кто такой Рамон де Сантьяго-и-Мачадо. Да-да, ведь ты снабдила нас его родословной, полным именем и датой рождения, — заметил Шаса, и Изабелла судорожно прижала к груди журнал. — Как ты знаешь, у меня есть влиятельные друзья в Израиле. В их число входит и директор «Моссада». Я связался с ним. Он пропустил имя твоего Рамона через их компьютер. Они подключили к этому делу ЦРУ. Наша национальная служба безопасности также располагает весьма любопытными материалами на Рамона де Сантьяго-и-Мачадо. В течение трех дней после того, как няня принесла нам твой журнал, я разузнал массу интересного о твоем ненаглядном Рамоне. — Он вскочил с дивана и подошел к письменному столу. Он выдвинул один из ящиков, достал оттуда толстую папку и грохнул ею о кофейный столик, стоявший прямо перед Изабеллой. Из-под обложки веером рассыпались газетные вырезки, фотографии, копии документов и стопки спрессованных компьютерных распечаток.

— Прошлой ночью мне доставили это израильской диппочтой из Тель-Авива. Я не стал вызывать тебя, пока не ознакомился со всеми этими материалами. Должен сказать, здесь есть что посмотреть и почитать. — Шаса поднял одну из фотографий. — Здесь запечатлен триумфальный въезд Фиделя Кастро в Гавану в январе 1959 года. Во втором джипе Че Гевара и Рамон. — Он перевернул лицом вверх еще одну глянцевую черно-белую фотографию. — Конго, 1965 год. Бригада Патриса Лумумбы. Второй белый человек слева — Рамон. Рядом тела казненных повстанцев из племени симба. — Он взял еще один снимок. — Это Рамон со своим кузеном Фиделем Кастро после сражения в заливе Кочинос. Судя по всему, Рамон сыграл важную роль в сборе информации о предстоящей высадке десанта. — Он перелистал пачку фотографий. — А вот эта сделана совсем недавно. Генерал-полковник Рамон де Сантьяго-и-Мачадо, глава Африканского отдела четвертого управления КГБ, получает высокую награду — орден Ленина — из рук Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. Прекрасно смотрится в этом мундире, правда, Белла? Взгляни-ка на все эти ордена, медали.

Она отпрянула от протянутой ей фотографии, словно ее отец держал в руке черную змею-мамбу.

Гарри наклонился и взял снимок у Шасы.

— Это твой Рамон? — осведомился он, держа его прямо перед ее глазами. Она потупилась, но ничего не ответила. — Белла, будь умницей. Скажи честно, это Рамон?

Она по-прежнему молчала. Шасе пришлось причинить ей новую боль, чтобы заставить, наконец, взглянуть правде в глаза.

— Все это с самого начала было инсценировкой. Очевидно, он заранее наметил тебя в качестве своей очередной жертвы. Можно с уверенностью утверждать, что именно он организовал похищение твоего сына и эту водяную пытку. И это он манипулировал тобой все эти годы. Кстати, тебе известно, что его прозвали Эль Зорро Дорадо? Похоже, эту кличку, Золотой Лис, подобрал ему сам Кастро. Изабелла резко вскинула голову. На память ей пришла фраза, сказанная десантником Хосе, приятелем Никки, та самая фраза, что в свое время ее сильно озадачила. «Пеле настоящий лисенок, Эль Зорро может им гордиться» И это стало последней крохотной деталью, которая все поставила на свои места.

— Эль Зорро — ну, конечно же. — Губы ее сжались; в глазах сверкнула первая искорка жгучей ненависти. Она инстинктивно перевела взгляд на свою бабку; ее слово в любой ситуации было последним.

— Что же нам теперь делать, бабушка? — спросила она.

— Ну, для начала мы вырвем из их когтей Николаса, — бодро заявила она.

— Бабушка, ты сама не знаешь, что говоришь, — запротестовал Гарри. Он был явно ошеломлен происшедшим.

— Я всегда знаю, что говорю, — твердо сообщила ему Сантэн Кортни-Малькоммес. — Я поручаю это дело тебе, Гарри. Отложи все свои дела. Используй любые средства. Наплевать, во что это обойдется. Мне нужен этот ребенок. Это все, что имеет сейчас значение. Я достаточно ясно выражаюсь, молодой человек?

Озадаченное лицо Гарри постепенно прояснилось. Его губы медленно растянулись в ухмылке.

— Да, бабушка, ты выражаешься предельно ясно.

* * *

Гарри превратил оружейную комнату в Велтевредене в свой оперативный штаб.

Разумеется, он мог бы выбрать для этой цели любое из дюжины куда лучше оборудованных помещений одного из деловых центров или конференц-залов Кортни. Однако ни одно из них не обладало этой особой семейной атмосферой, создававшей ощущение безопасности и надежности, ведь эта комната столько лет была центром всей их жизни. Так что никто из них не подверг сомнению правильность его выбора.

— Это чисто семейное дело. Мы не станем привлекать никого из посторонних, если только в этом не будет крайней необходимости, — предупредил он остальных.

Первым делом он установил по обе стороны письменного стола два больших стенда на подставках. На один из них он повесил крупномасштабную карту Африки к югу от Сахары. Второй он пока оставил пустым, за исключением одной фотографии, которую он приколол в самом верху.

Это был один из снимков Николаса, сделанных Изабеллой на песчаном пляже. Он был в одних плавках, со взъерошенными ветром волосами, пропитавшимися морской солью; он весело смеялся прямо в объектив.

— Эта фотография будет все время напоминать мне, из-за чего весь этот сыр-бор, — заявил им Гарри. — Я хочу, чтобы это лицо отпечаталось у меня в памяти. Как верно заметила бабушка — с этой минуты все прочее не имеет никакого значения. Только это лицо. Только этот ребенок.

Нахмурившись, он долго смотрел на нее. «Все это, конечно, хорошо, молодой человек, вот только где вас искать?»

Он повернулся к Изабелле, сидевшей за письменным столом, и положил перед ней тяжелый том справочника «Мировая Авиация» Джейна.

— О'кэй, Белла. Предположим, что из Лусаки на эту базу, где ты встречалась с Никки, ты летела на советском военно-транспортном самолете. Попробуем определить, что это был за самолет. — Он раскрыл книгу и стал перелистывать страницы перед ее носом.

— Вот он, — заявила она, ткнув пальцем в одну из иллюстраций.

— Ты уверена? — спросил он и заглянул через ее плечо.

— «Ил-76». Кодовое наименование НАТО «Кандид», — вслух прочитал он. — Джейн оценивает его крейсерскую скорость примерно в 750-800 километров в час.

Он занес эту цифру в свой штурманский блокнот.

— Хорошо, пойдем дальше; ты говорила, что самолет взял курс 300 градусов по магнитному азимуту, а время полета составило два часа пятьдесят минут. Нам известно, что в итоге вы оказались на побережье Атлантического океана — давай-ка мы все отметим на карте.

Он подошел к карте и принялся работать циркулем и угломером.

— Гарри, — в голосе Изабеллы прозвучали тревожные нотки, — послушай, ведь из того, что Никки был там в прошлом году, еще не следует, что он и сейчас там, а?

— Само собой, — отозвался он, не отрываясь от карты. — Однако, судя по тому, что ты нам рассказала, Никки, похоже, постоянно живет в этом лагере. Он ходит там в школу, у него уже успели появиться друзья, он даже приобрел там репутацию великого футболиста — недаром же его прозвали Пеле. — Он обернулся и весь расплылся в добродушной улыбке, стремясь успокоить ее; в своих очках он напоминал сейчас огромного дружелюбного карася. — Из донесений израильской и южноафриканской разведок можно сделать вывод, что твой приятель Эль Зорро все еще орудует в Анголе. Всего четырнадцать дней назад его видел в Луанде один из агентов ЦРУ. А кроме того, нам надо с чего-то начать. Так что, пока мы не установим с полной уверенностью, что Никки там нет, будем считать, что он все еще на этой базе.

Он сделал шаг назад и посмотрел на карту.

— Более или менее все ясно, — пробормотал он. — Это должно быть где-то к северу от Луанды и к югу от границы Заира. В этом районе есть пять, нет, вру, шесть рек, впадающих в океан и отстоящих миль на сто друг от друга. В любом случае встречный ветер мог заставить «Кандид» отклониться от курса градусов на десять в ту или иную сторону.

Он вернулся к столу и взял в руки большой лист ватмана, на котором Изабелла набросала по памяти контуры взлетно-посадочной полосы и устья реки. Он критически изучил ее творение и задумчиво покачал головой.

— Это могла быть любая из шести рек, отмеченных на карте. — Он близоруко сощурился, вглядываясь в карту. — Значит, так: Таби, Амбриз, Катакана, Чикамба, Мабубас, Квикабо — эти названия тебе хоть о чем-то говорят, Белла?

Она, в свою очередь, покачала головой.

— Никки называл базу «Терцио».

— Ну, это, скорее всего, ее кодовое название, — сказал Гарри и приколол ее чертеж на второй стенд рядом с фотографией Никки.

— Итак, какие будут соображения? — Он посмотрел на Сантэн и Шасу. — Что ты думаешь по этому поводу, отец?

— Это в тысяче километрах от границы Намибии, ближайшей дружественной нам территории. Так что любая попытка добраться до Никки сушей исключается.

— Как насчет вертолетов? — предложила Сантэн. Сын и внук одновременно покачали головами.

— Слишком далеко; без дозаправки не долететь, — заявил Гарри, и Шаса согласно кивнул.

— Учти, лететь придется над районом боевых действий. Согласно последних данных нашей разведки, кубинцы покрыли всю намибийскую границу сплошной сетью радаров, а чуть севернее границы в Лубанго базируются истребители «МиГ-23», их там по меньшей мере эскадрилья.

— А если использовать «Лир»? — настаивала Сантэн; они оба рассмеялись.

— Мы не сможем перегнать «МиГ», бабушка, — терпеливо разъяснял Гарри. — К тому же «МиГ» вооружен несколько лучше, чем наш «Лир».

— Все это так, но ты сможешь облететь их, уйти в сторону открытого моря, а затем вернуться к побережью уже вне пределов их досягаемости. Насколько мне известно, истребители имеют весьма ограниченный радиус действия, а «Лир» свободно долетает до Маврикия.

Они, как по команде, перестали улыбаться и посмотрели друг на друга.

— М-да, а ты думал, она смогла так разбогатеть, будучи обыкновенной глупой женщиной? — осведомился Гарри; затем он обратился уже непосредственно к ней.

— Ну, хорошо, допустим, мы добрались до этой базы на «Лире», и что дальше? Мы не сможем приземлиться или взлететь — для этого «Лиру» необходима тысячеметровая полоса. По словам Беллы, их полоса гораздо короче; более того, похоже, мы имеем место с партизанским тренировочным лагерем, охраняемым южноамериканскими или же, скорее всего, кубинскими десантниками. Вряд ли они просто так согласятся отдать нам Никки; боюсь, может развернуться жаркая дискуссия.

— Конечно. Я с самого начала предполагала, что нам предстоит большая драка, — кивнула Сантэн. — Значит, пора посылать за Шоном.

— За Шоном? — Шаса растерянно моргнул. — Как же я сам не додумался.

— Бабуля, я тебя просто обожаю, — воскликнула Изабелла и бросилась к телефону. — Международная, примите срочный заказ: Родезия, Булавайо, казармы Баллантайна.

Звонка пришлось дожидаться почти два часа; за это время Гарри связался с аэропортом и отдал распоряжения своим пилотам. Когда Шон, наконец, подошел к телефону, «Лир» уже был в воздухе, держа курс на Булавайо.

— Дай-ка поговорю с ним, — сказал Гарри и отнял трубку у Изабеллы. Препирательства продолжались минуту, после чего Гарри рявкнул: — Не вешай мне лапшу на уши, Шон. Самое позднее через час «Лир» будет в аэропорту Булавайо. Я хочу, чтобы твоя волосатая задница без промедления оказалась на его борту. Если нужно, я позвоню генералу Уоллзу или самому Яну Смиту. Ты должен быть здесь. Ты нужен семье. — Он повесил трубку и виновато посмотрел на Сантэн. — Извини, бабушка.

— Это выражение я уже не раз слыхала, — пробурчала она. — А вообще-то пара сильных словечек иной раз просто творит чудеса.

* * *

Шон Кортни, майор «Скаутов Баллантайна», стоял посреди оружейной комнаты в Велтевредене перед импровизированным оперативным табло и изучал фотографию своего племянника. Чин майора и место заместителя командира он получил всего три месяца назад. Роланду Баллантайну после многолетних усилий все же удалось заманить его в свой полк на постоянную должность.

— Сразу видно, что это маменькин сынок. Весь в Беллу. Такой же невзрачный замухрышка. — Шон весело подмигнул ей. — Неудивительно, что она прятала его от всех.

Она показала ему язык. При виде его она воспряла духом; надежда вспыхнула в ее сердце с новой силой. Он был таким бодрым, самодовольным, решительным, он излучал такую непоколебимую веру в собственные силы и бессмертие, что она готова была и сама поверить в его всемогущество.

— Когда они снова разрешат тебе повидаться с Никки? — спросил он; она на секунду задумалась. Она не могла рассказать ему о данном ей обещании организовать встречу, как только завершатся испытания «Синдекса-25». Это означало бы при всех признаться в совершенном ей предательстве.

— Думаю, скоро. Я не виделась с Никки вот уже почти целый год. Наверняка ждать осталось недолго. Считанные недели, а может, и дни.

— Ты никуда не поедешь, — вмешался Гарри. — Мы не можем допустить, чтобы ты вновь оказалась в их лапах.

— Да заткнись ты, Гарри, — взорвался Шон. — Разумеется, ей придется ехать. Иначе каким же образом мы, по-твоему, сможем узнать, где они держат Никки?

— Я полагал… — грозно начал Гарри, покраснев от возмущения.

— Ладно-ладно, приятель. Давай заключим небольшое соглашение. Я руковожу боевой операцией — ты отвечаешь за ее материальное обеспечение и тыл. Ну что, по рукам?

— Решено! — вынесла свой приговор Сантэн. — Именно так мы и поступим. Продолжай, Шон. Расскажи нам, как ты собираешься это осуществить.

— О'кей. В общих чертах план такой. Детали обсудим позже. Во-первых, следует признать, что нам предстоит провести чисто наступательную операцию. Мы наверняка столкнемся с чертовски сильным сопротивлением. Они, естественно, попытаются нас прикончить — значит, нам нужно будет перебить их всех, прежде чем они очухаются. Времени у нас будет в обрез. Так что если мы хотим заполучить Никки, придется за него подраться. Однако, если что-то пойдет не так, как надо, может разразиться жуткий политический скандал как у нас в стране, так и за рубежом. Вдобавок нас могут обвинить в чем угодно, от терроризма до преднамеренного убийства. Ну что, все готовы рискнуть?

Он оглядел сосредоточенные лица своих слушателей. Все они, не колеблясь, утвердительно кивнули.

— Отлично. С этим разобрались. Теперь что касается наших практических шагов. Пока мы будем исходить из того, что Никки находится в северной Анголе на этой самой базе на побережье. Белла отправляется туда так же, как и в прошлый раз. Как только она окажется рядом с Никки, она сообщает об этом нам.

— Как? — осведомился Гарри.

— А вот это уже твоя проблема. В твоем распоряжении имеется вся «Кортни Коммюникейшнз». Пусть они сконструируют какой-нибудь миниатюрный радиопередатчик или хотя бы импульсный повторитель. Прибыв на место, Белла включит его, и мы будем знать, где нас с нетерпением ждут.

— Хорошо, — согласился Гарри. — У нас есть электронные указатели, которые применяются для территории при геологической разведке с воздуха. Думаю, нам удастся приспособить один из них для этой цели. Но каким образом Белла протащит его на базу?

— Опять это твоя проблема, — бесцеремонно объявил Шон. — Так, пойдем дальше. Итак, Белла попадет в интересующую нас зону. Дает нам знать о себе. Мы приходим на ее зов…

— Как? — опять поинтересовался Гарри.

— Есть только один путь — с моря. — Шон провел ладонью по карте через южную Атлантику к оконечности Африканского континента.

— В Валвис Бей расположен наш рыбоконсервный завод. Я имею в виду, Гарри, твои новые океанские траулеры, ну те, что ты гоняешь в Вима Симаунт. Они делают почти тридцать узлов в час и имеют запас хода в четыре тысячи миль.

— Черт побери, неплохая идея! — просиял Гарри. — «Лансер» только что закончил капитальный ремонт на кейптаунской верфи. В данный момент он находится в море, на обратном пути в Валвис Бей. Я распоряжусь, чтобы его там задержали, заправили топливом и подготовили к выходу в море. Его капитан Ван дер Берг первоклассный моряк.

— Не забудь сказать им, чтобы они выгрузили сети и прочее громоздкое снаряжение, которое нам не понадобится, — добавил Шон.

— Правильно. А еще я дополнительно застрахую его на все случаи жизни. Знаю я, как ты обращаешься с техникой. — Гарри вновь начал кипятиться. — В прошлом году ты сменил четыре «Лендкрузера», черт бы тебя побрал.

— Ладно, хватит препираться. — Сантэн решительно вернула их к делу. — Ты мне лучше вот что скажи, Шон. Ты что, собираешься завести «Лансер» в эту речку?

— Нет, бабушка. Мы воспользуемся надувными десантными лодками с подвесным мотором и высадимся прямо на пляж. У нас есть знакомые на военно-морской базе в Симонстауне?

— Я знакома с министром обороны, — вмешалась Белла. — И с адмиралом Кейтером.

— Замечательно! — Шон удовлетворенно кивнул. — Если тебе удастся раздобыть лодки, постарайся получить разрешение прихватить с собой еще и с десяток добровольцев из числа экипажей для небольшой внеплановой увеселительной прогулки. Эти морские десантники горячие ребята, и ради такого случая они будут готовы отдать полжизни. В разговоре с их начальством напирай на то, что мы собираемся прихлопнуть тренировочный лагерь АНК и тем самым оказываем им бесплатную услугу.

— Я тоже знаю министра. Так что я пойду к нему вместе с Беллой, — заявила Сантэн. — Можешь не сомневаться, я выбью из него все необходимое тебе снаряжение. Ты только дай мне полный список, Шон.

— К завтрашнему утру он будет готов.

— Как насчет оружия и людей?

— Скауты, — сказал Шон. — Лучше их никого не найти. Я их сам обучал. Мне понадобятся человек двадцать. Я уже точно знаю, кто именно. Я прямо сейчас свяжусь с Роландом Баллантайном. В настоящее время в Родезии сезон дождей, так что там довольно-таки тихо. Он разрешит мне взять их. Я получу от него то, что мне нужно, даже если для этого мне придется переломать ему ноги. Пара дней им понадобится, чтобы поупражняться с лодками, и к концу следующей недели они будут готовы к выступлению. — Он посмотрел на Изабеллу. — Теперь все зависит от тебя, Белла. Ты наша охотничья собака. Так что веди нас к ним, подруга.

* * *

Спустя одиннадцать дней после того, как Красная Роза отправила зашифрованное подтверждение, что «Каприкорн Кемикалз» провела успешные испытания «Синдекса-25», Изабелла получила разрешение навестить Николаса и соответствующие инструкции. Ей было предписано сесть на самолет Южно-Африканской авиакомпании, который летел в Лондон через Киншасу, где он делал остановку для дозаправки, и там, на берегу великой реки Конго, сойти, вместо того чтобы следовать дальше до Лондона.

В аэропорту Киншасы ее встретят.

— Все идет как нельзя лучше. — Шон торжествующе ткнул пальцем в карту. — Вот Киншаса. От нее до интересующего нас района триста — четыреста километров. На сей раз они собираются доставить тебя прямо к порогу, вместо того чтобы заставлять тебя делать крюк через Найроби и Лусаку, как в прошлый раз. — Он посмотрел на Изабеллу. — Так, значит, они хотят, чтобы ты летела в следующую пятницу? Что ж, если ничего неожиданного не произойдет, ты должна быть на месте уже в субботу, ну, в крайнем случае в воскресенье. «Лансер» выйдет в море, как только я доберусь до Валвис Бей. Ребята уже закончили тренировки, все нужное нам снаряжение погружено на борт «Лансера». Они торчат там без дела почти целую неделю — представляю, как им хочется побыстрее сняться с якоря.

Он еще раз изучил карту и принялся нажимать на кнопки своего калькулятора.

— Мы сможем занять исходную позицию в сотне морских миль от устья реки Конго к понедельнику, двенадцатому числу. Тебя это устроит, Гарри?

Гарри встал и, в свою очередь, подошел к карте.

— Я буду находиться вместе с «Лиром» в Виндхукском аэропорту — вот здесь. Первый облет я совершу ночью в понедельник двенадцатого числа. Мне придется уйти в сторону открытого океана по меньшей мере на пятьсот миль, прежде чем повернуть обратно к побережью. Примерно на такое расстояние рассчитано действие кубинской радарной сети, расположенной на юге Анголы. К тому же радиус действия эскадрильи «МиГов» с базы в Лубанго значительно меньше пятисот миль. — Он дотронулся до того места на карте, где должна была находиться кубинская авиабаза. — Ну вот, после этого я вернусь к побережью вот сюда, к устью Конго, и полечу на юг вдоль берега, пока не поймаю сигнал импульсного повторителя Беллы.

— Одну минуту, Гарри, — перебил его Шаса. — Как у тебя дела с этим повторителем?

— Ребята из «Кортни Коммюникейшнз» чертовски здорово поработали, тем более если учесть крайне сжатые сроки. — Он открыл свой «дипломат». — Вот, полюбуйся.

— Велосипедный насос? — удивился Шаса.

— Насколько я понял, Никки там у них футбольная звезда. Он просил Беллу привезти ему новый мяч и жаловался, что им все время приходится подкачивать старый. Так что насос будет вполне естественным дополнением к мячу. Он не должен вызвать никаких подозрений. Само собой, он в абсолютно исправном состоянии. — Он немного покачал, чтобы продемонстрировать, как тот работает; и в самом деле, воздух вырывался из насоса с вполне убедительным шипением. — Импульсный повторитель вмонтирован в ручку насоса. Его батарейка рассчитана на тридцать дней непрерывного действия. Для того, чтобы его включить, достаточно просто повернуть ручку, вот так. — Он показал, как это делается. — Правда, есть одна проблема. Нам нужно было максимально уменьшить прибор, чтобы он мог поместиться в ручке насоса, и, как следствие, нам пришлось понизить и мощность сигнала. Теперь он принимает менее чем в двенадцати километрах от источника, даже при наличии сверхчувствительной антенны, установленной на «Лире».

Придется, чтобы засечь сигнал, подлететь практически вплотную к объекту.

— А как насчет кубинских истребителей на севере? — обеспокоенно спросил Шаса.

— Если верить южноафриканским разведданным, ближайшая эскадрилья базируется в Сауримо. Я быстренько проскочу вдоль побережья. Как только я поймаю сигнал Беллы, тут же поверну обратно в открытое море. Я уже все просчитал на бумаге; даже если кубинские радары засекут меня при входе в воздушное пространство Анголы и их командование немедленно поднимет в воздух «МиГи» из Сауримо, я все равно успею отвернуть от берега и удрать, прежде чем они меня сцапают.

— А ракеты «земля-воздух»? — настаивал Шаса.

— Разведка сообщает, что все кубинские ракетные части сосредоточены на юге.

— А если разведка ошибается?

— Да ладно тебе, отец! Шон подвергается куда большему риску, чем я, в любом случае.

— Между прочим, это его работа, к тому же у него нет жены и кучи маленьких детей.

— Ты мне лучше скажи, мы собираемся вызволять Никки или нет? — Гарри повернулся к отцу спиной, давая понять, что дискуссия окончена. — Так, на чем я остановился? Ах да, значит, я принимаю сигнал Беллы. Поворачиваю в море и связываюсь по рации с «Лансером», который будет дрейфовать напротив устья Конго. Я сообщаю им координаты базы и спокойненько возвращаюсь домой.

— Знаешь, я тут пораскинул мозгами, — нарочито расстягивая слова, произнес Шаса, — пожалуй, мне стоит прокатиться с тобой, Гарри!

— Послушай, отец, сейчас не сороковой год; и ты уже малость не тот, что во времена битвы за Англию. Так что веди себя соответственно возрасту.

— Ха-ха, поглядите-ка на него! Хоть я и научил тебя неплохо летать, мальчик мой, я без проблем зайду тебе в хвост в любое время дня и ночи.

Гарри бросил взгляд на бабку, ища у нее поддержки. Но ее лицо оставалось непроницаемым; тогда он поднял вверх руки и иронично усмехнулся.

— Что ж, добро пожаловать на борт, командир, — хмыкнул он.

* * *

— До свидания, бабушка. — Изабелла стиснула почтенную леди в своих объятиях с внезапно проснувшейся в ней силой отчаяния. — Помолись за нас.

— Хорошо, ты только привези мне моего правнука, милочка. Похоже, нам с ним предстоит многое наверстать.

Изабелла повернулась к отцу.

— Па, я так тебя люблю.

— Увы, как выяснилось, меньше, чем я тебя.

— Я была ужасной дурой. Мне надо было довериться тебе. Мне надо было прийти к тебе с самого начала. — Она судорожно сглотнула. — Па, я делала страшные вещи. Вещи, о которых ты еще не знаешь. Боюсь, что ты никогда не сможешь меня простить.

— Ты же моя дочь. — Его голос был непривычно хриплым. — Моя единственная, ненаглядная девочка. Возвращайся поскорее — и привези нам своего малыша.

Она поцеловала его и крепко прижалась к его груди. Затем резко отвернулась и чуть ли не бегом направилась ко входу в международный аэровокзал аэропорта Яна Смэтса.

Сантэн и Шаса долго стояли и смотрели ей вслед уже после того, как она скрылась в толпе. Над их головами громкоговоритель уже в который раз объявил о посадке на ее рейс.

— Завершается посадка на рейс СА 516 Южно-Африканской авиакомпании до Киншасы и Лондона; просьба всем пассажирам занять свои места.

Сантэн повернулась к выходу и взяла Шасу под руку. Она сильно хромала, тяжело опираясь на свою трость. Ее нога всегда начинала болеть сильнее обычного, стоило ей поволноваться или переутомиться.

Шофер припарковал их машину прямо у главных ворот аэропорта, и один из дорожных констеблей тщетно пытался уговорить его отъехать в сторонку. Шаса усадил Сантэн на заднее сиденье, обошел вокруг и залез через противоположную дверцу, чтобы не беспокоить ее.

— Нам нужно кое-что обсудить. — Сантэн положила свою ладонь на его руку.

— Да, — согласился Шаса. — Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить. Что им удалось вытянуть из Беллы? Какую цену ей пришлось заплатить за жизнь сына?

— Она работала на них многие годы, с момента рождения ребенка. Теперь это совершенно очевидно.

— Мне даже думать об этом не хочется. — Шаса тяжело вздохнул. — Но рано или поздно мы вынуждены будем взглянуть правде в глаза. Этот мерзавец, что завлек ее в свои сети, является генералом КГБ — так что нам известно, кто ее хозяева.

— Шаса. — Сантэн на мгновение заколебалась, затем голос ее обрел обычную твердость. — Ты помнишь тот скандал с проектом «Скайлайт»?

— Еще бы, я до конца дней его не забуду.

— Была утечка информации — был предатель, — упрямо гнула свою линию Сантэн.

— Белла ничего не знала о «Скайлайте». Я специально не подпускал ее к этому проекту, — горячо возразил Шаса.

— А ты помнишь того израильского физика-ядерщика, что приезжал к нам на «Фонтан Дракона»? Как там его звали — кажется, Аарон? У Беллы была с ним небольшая интрижка. Ты же сам мне говорил, что ее имя было занесено в список посетителей научного общежития в Пелиндабе. Она провела там всю ночь.

— Мама, неужели ты думаешь, что?.. — Шаса потрясение умолк. — Боже мой, ты отдаешь себе отчет, к какой информации она имела доступ все эти годы? Как сенатор, как мой личный помощник! Да через ее руки прошли чуть ли не все важнейшие проекты «Армскора»!

— В частности, и проект «Синдекс», которым занимается «Каприкорн», — кивнула Сантэн. — Вспомни, ведь она всего несколько недель назад присутствовала при испытаниях «Синдекса-25». Кстати, почему ей именно сейчас разрешили повидаться с Николасом? Может, она передала им какую-то особо ценную информацию, как ты думаешь?

Они долго молчали, затем Шаса негромко произнес:

— Где та грань, за которой кончается отстаивание интересов нашей семьи и одного из наших детей — и начинается служение нашему патриотическому долгу, нашей стране?

— Полагаю, совсем скоро нам с тобой предстоит найти ответ на этот вопрос, — вздохнула она. — Но сперва давай разберемся с делом, которое мы уже начали.

* * *

«Лансер» стоял у вспомогательного причала, пристроенного прямо к зданию консервного завода Кортни в Валвис Бей. Это был 250-футовый кормовой траулер, но по изяществу и совершенству линий он вполне мог соперничать с современным океанским лайнером. Он предназначался для промысла любой рыбы в любой части мирового океана; мог быстро добраться до места, оставаться в открытом море многие месяцы, а затем столь же быстро вернуться обратно.

Стоя на причале, Шон критически оглядывал траулер. Судно было окрашено в ярко-желтый цвет; ему это не понравилось: слишком заметно. С другой стороны, скат на корме облегчал спуск на воду десантных лодок и, соответственно, их подъем на борт. Как бы то ни было, времени на перекраску все равно не оставалось, придется довольствоваться тем, что есть, решил он.

Половина его скаутов выстроилась вдоль перил траулера; узнав его, они дружно затянули популярную песню «Зачем он родился таким красивым».

Вероятно, они надеялись, что Шон присоединится к этому импровизированному концерту, но он жестоко обманул их ожидания.

— Черт возьми, никакой субординации, — проворчал он и легко взбежал по трапу на палубу. Скауты восторженно встретили его и столпились вокруг, чтобы пожать ему руку. Этот энтузиазм во многом объяснялся скукой; неделя бездействия показалась этим закаленным, хорошо подготовленным бойцам нескончаемой пыткой.

Все были одеты как простые рыбаки, в выцветшие, потрепанные джинсы и рваные шерстяные фуфайки; на головах у них красовались разнообразные картузы и вязаные шапочки.

Их командир, старший сержант Эсау Гонделе, чистокровный матабеле, был его старым боевым товарищем, проверенным в десятке ожесточенных стычек и сражений. Он отдал честь Шону и весело оскалился, когда тот хлопнул его по плечу.

— Ты не в военной форме, Эсау. Так что, приятель, можешь не козырять.

Двенадцать скаутов из двадцати, отобранных Шоном, были из племени матабеле, остальные были молодые белые родезийцы — почти все сыновья фермеров, лесников или шахтеров, родившиеся и выросшие в буше.

Никаких расовых проблем среди скаутов никогда не возникало. Как однажды заметил в разговоре с Шоном Эсау Гонделе:

— Лучшее лекарство от расизма — это когда в тебя стреляют. Право же, не имеет ни малейшего значения, какого цвета задница у того, кто придет к тебе на помощь — черного или белого, ты в любом случае с радостью ее поцелуешь.

Некоторое беспокойство у Шона вызывали морские десантники из Симонстауна, обслуживавшие надувные лодки. Все они были крутыми африканскими парнями и могли не вписаться в эту разноцветную компанию.

— Как вы ладите с этими скальными пауками? — спросил он у Эсау Гонделе, употребив унижительное прозвище африканеров.

— Некоторые из них уже стали моими лучшими друзьями, но я все же не позволил бы им жениться на моей сестре, — сострил тот. — Да нет, Шон, если серьезно, они нормальные ребята. Дело свое они знают. Я сказал, что они могут не называть меня баасом, и они, кажется, поняли шутку.

— Что ж, старший сержант, тогда все в порядке. Мы отплываем, когда стемнеет. Вряд ли, конечно, здесь кто-то нами заинтересуется, но рисковать мы не будем. Перед выходом в море мы с тобой проверим все снаряжение, а как только отчалим, введем парней в курс дела.

Вся команда собралась в тесной, по-спартански обставленной кают-компании. Скауты и шестеро десантников кое-как разместились на койках, некоторые взгромоздились на стол. Через минуту помещение наполнилось сигаретным дымом; сизый туман мерно покачивался в воздухе в такт с «Лансером», зарывавшим носом в зеленые волны холодного Бельгийского течения.

Все отобранные Шоном скауты были испытанными моряками, неоднократно патрулировавшими на катерах беспокойные воды озера Кариба. Именно из-за морской болезни он не взял с собой Матату. Маленький ндоробо к этому времени уже, наверное, выблевал бы все свои кишки. И все же, отправляясь на опасное дело без Матату, он испытывал какое-то странное ощущение, словно путешественник, забывший захватить с собой образ Святого Христофора. Матату был его талисманом. Он с усилием отогнал эти неприятные мысли и окинул взглядом переполненную кают-компанию.

— Всем видно? — Шон прикрепил карты кнопками к переборке. Послышался дружный гул явного одобрения. — Мы направляемся вот сюда, — он ткнул в карту. — Наша задача — взять на борт двух пленников, женщину и ребенка.

На сей раз аудитория насмешливо застонала и зафыркала, изображая крайнюю степень разочарования; Шон ухмыльнулся.

— Ладно, без паники. Клиентов там будет сколько угодно. Так что, джентльмены, держите порох сухим, сезон охоты открыт.

Стоны сменились ироничными аплодисментами, и Шон терпеливо ждал, пока они стихнут.

— Перед вами набросок интересующей нас зоны. Как видите, схема весьма приблизительная, но в целом можно разобраться, что к чему. Скорее всего, пленники содержатся вот в этом небольшом лагере у самого пляжа. Возможно, в этой хижине. Спасательный отряд поведу я сам. Мы высадимся на берег в трех лодках.

Краем глаза он заметил, что Эсау Гонделе сидит на корточках на одной из коек, сдавленный по бокам двумя южноафриканскими морскими десантниками. Все трое курили одну сигарету, передавая ее друг другу, и внимательно слушали его инструктаж.

«И где же их хваленый апартеид?» — усмехнулся про себя Шон и продолжил:

— Если у нас и возникнут какие-либо серьезные проблемы, то они явятся по этой дороге, идущей вдоль реки, в виде подкрепления из лагеря террористов, расположенного у взлетно-посадочной полосы, здесь и здесь. Поэтому старший сержант Гонделе со вторым отрядом поднимается вверх по реке в остальных трех лодках и перекроет дорогу, чтобы бандиты не смогли прийти своим на выручку. Вам предстоит продержаться ровно тридцать минут, с момента, когда вы услышите первый выстрел. Этого времени нам хватит, чтобы освободить пленных. Затем вы сниметесь с позиции, спуститесь обратно вниз по реке и рванете прямо в море, на рандеву с «Лансером». В общем, все просто, но операция должна быть молниеносной. Мы не намерены задерживаться там даже на секунду дольше, чем это будет необходимо; конечно, если по ходу дела вам удастся прищучить кое-кого из этих уродов, с моей стороны возражений не последует. О'кей, теперь разберем всю операцию как можно детальнее, а завтра потренируемся в спуске лодок и их подъеме на борт в условиях неспокойного моря. Заниматься этим мы будем ежедневно плюс боевая подготовка и проверки снаряжения — так что, пока мы не высадимся на побережье ночью во вторник, тринадцатого числа, у вас будет мало времени на письма родным и близким. Не назначайте на этот день никаких свиданий. Лучше запишите дату, чтобы ненароком не запамятовать.

* * *

Пассажирский авиалайнер приземлился в Киншасе в самый разгар жуткого тропического ливня. Пока самолет выруливал на стоянку, дождевая вода потоками стекала с него, заливая иллюминаторы, и за несколько секунд, понадобившихся на то, чтобы спуститься по трапу и добежать до автобуса, Изабелла промокла до нитки.

Как ей и было обещано, на выходе с таможенного и иммиграционного контроля ее уже поджидали. Встречающий оказался симпатичным молодым летчиком в обычном летном комбинезоне цвета хаки без каких-либо нашивок или знаков различия. Когда он поздоровался с ней по-испански, она смогла определить кубинский акцент; теперь, когда она знала, к чему прислушиваться, это было несложно.

Он настоятельно потребовал, чтобы она отдала ему чемодан и коробку с подарками для Никки, и отчаянно флиртовал с ней в разваливающемся на ходу такси всю дорогу от главного здания аэровокзала до сектора, отведенного под частные и чартерные рейсы.

Когда они добрались до небольшого летного поля, дождь прекратился. Небо все еще было покрыто тучами, но внизу стояла страшная духота, горячая и влажная, как в парилке. Он загрузил ее багаж в задний отсек маленького одноместного самолета. Такую машину она видела впервые. На нем не было никаких опознавательных знаков, кроме загадочного номера, неизвестно что обозначавшего, и он весь, от носа до хвоста, был выкрашен в грязновато-желтый песочный цвет.

— Мы что, полетим в такую погоду? — спросила она его. — Разве это не опасно?

— Ах, сеньора, если нам суждено погибнуть, вы умрете в моих объятиях — подумайте, какая прекрасная кончина!

Как только самолет поднялся в воздух, он как бы невзначай положил руку ей на бедро, дабы привлечь ее внимание к проплывающему под ними пейзажу.

— Держи руки на руле. Следи за дорогой. — Она взяла его руку и вернула на прежнее место. Он сверкнул глазами, потом зубами и весело рассмеялся, будто только что покорил ее сердце.

Однако долго сердиться она не могла. Ибо с каждой минутой становилось все более очевидным, что курс, по которому они летели, ведет на ту самую базу, где она в последний раз виделась с Никки. Спустя два часа она смогла различить под низко нависающими тучами, прямо перед ними, бескрайний серый простор Атлантики.

Пилот повернул к югу вдоль побережья, и тут она резко выпрямилась на сиденьи и внутренне возликовала. Она сразу узнала излучину реки и широкое устье, соединяющееся с океаном. Пилот опустил закрылки и стал заходить на посадку; вскоре самолет коснулся знакомой полосы из красной глины.

«Никки, — думала она. — Скоро уже, мой малыш. Совсем скоро мы вновь будем свободны».

Когда они отъехали в сторону от полосы, она тут же увидела его. Он стоял во весь рост на переднем сиденьи «джипа». За это время он подрос минимум на два дюйма; его ноги казались чересчур длинными и по-жеребячьи нескладными. Волосы также отросли по сравнению с ее предыдущим визитом и непослушно выбивались из-под мягкой военной пилотки, но вот глаза были прежними. Его чудесные, чистые зеленые глаза; даже на таком расстоянии она видела, как они радостно блестят. Как только он разглядел ее за ветровым стеклом кабины, он замахал обеими руками, и на его красивом загорелом лице засияла ослепительная белозубая улыбка.

Вместе с ним в джипе сидели водитель и Хосе, кубинский десантник, с которым она познакомилась в свой прошлый приезд. Когда она выбралась из кабины и спрыгнула на землю, они оба заулыбались столь же широко, как и Никки.

Никки выскочил из джипа и побежал навстречу. На мгновение ей показалось, что он сейчас бросится ей на шею, но в последний момент он все же сдержался и, как обычно, протянул руку.

— Добро пожаловать, мама. — Она чувствовала, еще немного, и ее сердце разорвется от нежности к нему. — Я очень рад тебя видеть.

— Здравствуй, Никки, — с трудом проговорила она осевшим голосом. — Ты так вырос, что я еле тебя узнала. Ты становишься совсем взрослым мужчиной.

Это было именно то, что он хотел от нее услышать. Он привычным жестом засунул большие пальцы за ремень и важно скомандовал Хосе и водителю:

— Идите и возьмите багаж моей мамы.

— Слушаюсь, генерал Пеле. — Хосе шутливо отдал ему честь и обратился к Изабелле: — Приветствую вас, сеньора. Мы так ждали вашего приезда.

«Похоже, я теперь здесь всеобщая любимица, что-то вроде тети полка», — цинично усмехнулась про себя Изабелла.

Она достала из коробки с подарками две упаковки сигарет «Мальборо», по двести штук в каждой, и вручила их Хосе и водителю, после чего ее популярность тут же подскочила на недосягаемую высоту. В Анголе западные сигареты были самой твердой валютой.

Пока Николас вез их по направлению к пляжу и счастливо болтал, сообщая ей все накопившиеся после их последнего свидания новости, Изабелла, внешне проявляя крайне лестный для него интерес к его всевозможным подвигам и достижениям, одновременно куда более внимательно, нежели прежде, изучала окружающую обстановку. Теперь она поняла, что в схеме, нарисованной для Шона, ею были допущены несколько серьезных ошибок. Помимо того, тренировочный лагерь явно вырос со времени ее последнего визита. Судя по всему, теперь здесь находилось несколько тысяч бойцов, а под маскировочными сетками она приметила какие-то артиллерийские установки. Они были похожи на длинноствольные зенитные орудия. Чуть поодаль она увидела грузовики с установленными на них дисками радаров; антенны были направлены в небо, и она с тревогой подумала об отце и Гарри, которым предстояло пролететь на «Лире» прямо над ними. У нее не было никакой возможности предупредить их об этих изменениях.

Когда они доехали до лагеря у пляжа, Изабелла сверилась с показаниями спидометра. Он зафиксировал, что от взлетно-посадочной полосы до пляжа было всего 3, 6 километра — намного меньше, чем ей прежде казалось. Можно было только гадать, насколько это обстоятельство усложнит операцию по их спасению. Во всяком случае, подкрепления смогут подойти быстрее, чем Шон предполагал в своих расчетах.

Хосе отнес ее багаж в охранное помещение. Там ее ждали две те же женщины, с которыми она имела дело в прошлый раз. Однако теперь их поведение было более дружелюбное и неформальное.

— Я привезла вам подарок, — с ходу заявила Изабелла и вручила каждой по флакону духов, подобранных скорее по размеру, чем по изысканности аромата. Они пришли в полный восторг и столь щедро себя опрыскали, что в комнате сразу стало нечем дышать. Прошло несколько минут, прежде чем они смогли приступить к осмотру багажа Изабеллы.

Фотоаппарат на сей раз никакого интереса у них не вызвал, а вот с ее косметикой они долго не желали расставаться. Изабелла предложила им испробовать свою губную помаду; они с готовностью согласились и долго любовались на себя в зеркальце пудреницы Изабеллы. Одним словом, все это больше походило на встречу старых добрых друзей, чем на обыск.

К тому времени, когда они, наконец, добрались до содержимого коробки с подарками для Николаса, их служебное рвение и вовсе сошло на нет. Одна из них выудила из нее ненадутый футбольный мяч.

— Ах, как обрадуется Пеле, — воскликнула она, и Изабелла внутренне напряглась, увидев, что она протягивает руку к насосу.

— Это для мяча.

— Да. Я знаю, накачивать воздух. — Женщина пару раз рассеянно надавила на ручку и, убедившись, что он работает, уложила его обратно в коробку.

— Очень сожалею, что причинила вам беспокойство, сеньора. Мы просто выполняли свой долг.

— Ну, разумеется. Я все понимаю, — заверила их Изабелла.

— Вы пробудете здесь две недели. Мы все рады вам. Пеле места себе не находил, узнав, что вы скоро приедете. Он очень хороший мальчик. Все его очень любят. Мы им гордимся.

Она помогла Изабелле отнести вещи в ту же хижину, где она останавливалась во время своего предыдущего визита.

Николас сидел на ее кровати, заблаговременно облачившись в плавки.

— Пойдем скорее, ма, сплаваем к рифу. Вот увидишь, я тебя обгоню.

Он плавал, как выдра, и ей стоило большого труда угнаться за ним.

Вечером, когда они остались в ее хижине вдвоем, она торжественно вручила ему подарки. Разумеется, из того, что было в коробке, ему больше всего понравился футбольный мяч, но книги и одежда также не остались без внимания. В частности, она привезла набор разноцветных мешковатых костюмов для серфинга и кучу теннисок, доставивших ему особое удовольствие. Среди подарков был и кассетный магнитофон «Сони» со множеством записей. Наибольшее впечатление на него произвели «Криденс Клируотер Ривайвал» и «Битлз».

— А ты умеешь танцевать рок-н-ролл? — спросила она. — Хочешь, научу? — И она поставила кассету с записью Джонни Холлидея.

Они, заливаясь смехом, кружили по комнате в одних купальниках, пока Адра не позвала их обедать. Она была еще более молчалива и замкнута, чем обычно, поэтому Изабелла сосредоточилась на Николасе. Она припасла для него массу «слоновых» анекдотов.

— Как узнать, что слон побывал в холодильнике? По отпечаткам его ног в сливочном масле. — Эта шутка ему особенно понравилась. Взамен он рассказал ей анекдот, услышанный от десантника Хосе. Она едва не поперхнулась соком.

— Ты знаешь, что это означает? — осведомилась она с нервной дрожью в голосе.

— Само собой, — гордо заявил он. — Мне показала одна большая девочка в школе. — Изабелла благоразумно решила не развивать далее эту тему.

Уложив его в постель, они с Адрой прошлись до ее хижины; улучив момент, Изабелла прошептала ей на ухо:

— Где Рамой? Маркиз уже здесь?

Адра осторожно огляделась по сторонам, прежде чем ответить.

— Нет. Но он скоро будет. Думаю, завтра или послезавтра. Он сказал, что обязательно придет. Он просил передать, что очень вас любит.

Оставшись одна, Изабелла обнаружила, что вся дрожит от одной мысли о новой встрече с Рамоном, теперь, когда она знала его подлинное лицо. Она сомневалась, что сможет вести себя с ним естественно, не возбуждая подозрений. А если ей придется с ним спать? Эта перспектива приводила ее в ужас. Он без сомнения почувствует перемену в отношении к нему. И тогда он может увезти отсюда Николаса или посадить ее под замок.

«Боже, сделай так, чтобы Шон добрался до меня раньше, чем Рамон. Не дай ему прийти до Шона». Всю эту ночь она пролежала без сна, в холодном поту; каждую секунду ей мерещилось, что Рамон вот-вот появится перед ней из темноты, и ей придется лечь с ним в постель.

Как прежде, они с Николасом следующие два дня провели вместе, купаясь, ловя рыбу и играя на пляже с Двадцать Шесть. За это время щенок вырос в долговязого, длиннохвостого и косоглазого пса с висячими ушами, которого Николас просто обожал. Он даже спал с ним на одной кровати; Изабелле так и не удалось отучить его от этой привычки, хотя длинные ноги Николаса были постоянно искусаны блохами, обитавшими в собачьей шерсти.

Поздно вечером в понедельник, когда Николас уже укладывался спать, а Изабелла наблюдала за его приготовлениями, она как бы невзначай протянула руку и достала с полки над его кроватью, где самое почетное место занимал новый футбольный мяч, велосипедный насос. Она повернула рукоятку и услышала легкий щелчок внутри; импульсный повторитель заработал. Она вернула насос на полку как раз в тот момент, когда Николас появился из ванной, благоухая зубной пастой «Пепперминт», которую она также привезла ему из Кейптауна.

Когда она склонилась над его кроватью, чтобы поправить противомоскитную сетку, он неожиданно потянулся к ней и обеими руками обнял ее за шею.

— Я люблю тебя, мама, — застенчиво прошептал он, и она поцеловала его в губы.

Они были мягкими, влажными, теплыми, на них все еще ощущался вкус зубной пасты, и сердце ее запылало от нестерпимой и сладкой боли, ей казалось, что оно не выдержит такой силы любви к сыну. Но тут Николас, явно смутившись своего порыва, быстро перевернулся на бок, натянул простыню до подбородка, крепко зажмурился и нарочито громко захрапел.

— Спи спокойно, Никки. Я тоже тебя люблю — всем сердцем, — прошептала она.

Когда она возвращалась в свою хижину, внезапно прогремели раскаты грома, и ночное небо прорезала ослепительная молния. Она посмотрела вверх, и первая тяжелая капля теплого ливня ударилась о ее лоб.

* * *

В кабине «Лира» стояла мертвая тишина. Они были на высоте сорока тысяч футов, почти предельной для самолетов этого класса; они забрались как можно выше, чтобы иметь максимальный запас времени и скорости.

— Прямо по курсу вражеский берег, — тихо произнес Шаса, и Гарри непочтительно фыркнул.

— Да будет тебе, отец. Такие фразы выдают разве что в фильмах о второй мировой войне.

Они находились намного выше облаков, в волшебном мире серебристого лунного сияния. Облака под ними напоминали альпийские снега, сверкающие так, что глазам больно.

— До устья реки Конго осталось сто морских миль.

— Шаса проверил их местонахождение на экране спутниковой навигационной системы. — Судя по всему, мы должны быть прямо над «Лансером».

— Попробую-ка связаться с ними, — предложил Гарри, и Шаса настроил рацию на нужную частоту.

— Дональд Дак, я Сказочный Дракон. Вы меня слышите?

— Дракон, я Дак. Слышу вас на все сто, — ответ был молниеносным, и Шаса облегченно улыбнулся, узнав голос своего старшего сына. «Шон, наверное, все время держал палец на кнопке», — пробормотал он себе под нос и включил свой микрофон. — Дак, оставайтесь на связи. Мы направляемся в Диснейленд.

— Удачного путешествия. Дак остается на связи. Шаса развернул вращающееся кресло второго пилота, в котором сидел, и заглянул вглубь пассажирского отсека «Лира». Два техника из «Кортни Коммюникейшнз» склонились над своим оборудованием. Им понадобилось целых десять дней на то, чтобы установить на борту всю эту хитрую электронику. Большую ее часть составляли уникальные приборы, которые только проходили испытания в «Армскоре» и еще не были приняты на вооружение южноафриканскими ВВС. Соответственно, они не были встроены в корпус «Лира», а просто закреплены и привинчены к полу. Напряженные лица техников были освещены колдовским зеленоватым мерцанием дисплеев, а их головы казались огромными и бесформенными из-за чудовищных размеров наушников, надетых на них.

Шаса нажал кнопку внутренней связи.

— Как дела, Лен?

Старший техник поднял голову.

— Никаких радарных лучей. Слышны обычные радиопереговоры из Луаны, Киншасы и Браззавиля. Никаких сигналов от цели.

— Продолжайте слежение. — Шаса отвернулся. Он знал, что новейшее оборудование радиочастотного поиска непрерывно отслеживает весь частотный диапазон. Оно моментально засечет любые военные самолеты, поднятые в воздух с авиабаз в Луанде или Сауримо. Специальная антенна, смонтированная под брюхом «Лира», предупредит, если их обнаружит луч неприятельского радара. Радиотехник Лен был выбран для этого полета благодаря знанию испанского языка. Он сможет разобрать любые радио-переговоры кубинцев и вовремя принять необходимые контрмеры.

— Порядок, Гарри. — Шаса дотронулся до его руки. — Мы над устьем Конго. Новый курс сто семьдесят пять.

— Понял, новый курс сто семьдесят пять. — Гарри поставил «Лир» на крыло и круто изменил направление полета с восточного на южное, чтобы двигаться параллельно линии побережья.

В эту минуту, по какой-то причудливой прихоти погоды и ветра, в плотной массе облаков под ними образовалась сквозная дыра. До полнолуния оставалось всего два дня, и большой лунный диск висел прямо над их головами. Его свет струился в эту бездонную пропасть, и с высоты сорока тысяч футов они разглядели платиновый отблеск водной равнины и темные контуры африканского берега.

— Через четыре минуты устье реки Амбриз, — предупредил Шаса.

— Приступаем к поиску сигнала цели, — подтвердил через свои наушники Лен.

— Амбриз под нами, — объявил Шаса.

— Сигнал от цели не обнаружен.

— Через шесть минут устье реки Катакана, — сказал Шаса.

По правде говоря, он и не ожидал каких-либо результатов от Амбриз. Она находилась у внешней границы обследуемой зоны. Он посмотрел вперед и скорчил недовольную гримасу. Прямо по их курсу вставала исполинская черная стена грозовых туч; ее вершина, похожая на головку гигантского молотка, уходила куда-то в стратосферу. Он на глаз прикинул ее высоту примерно в шестьдесят-семьдесят тысяч футов, что на порядок выше потолка «Лира».

— Как тебе нравится это безобразие? — спросил он Гарри; тот только покачал головой и бросил взгляд на экран радарной метеорологической системы. Чудовищная тропическая гроза расплылась по экрану зловещим и устрашающим малиновым пятном; оно росло на глазах, подобно некой фантасмагорической раковой опухоли.

— Она в девяносто шести милях от нас. Да, это что то. Похоже, она зависла аккурат над одной из наших целевых точек, устьем реки Чикамба.

— Если это так, то она заглушит любой сигнал Беллы; импульс через нее не пробьется. — Шаса выглядел крайне обеспокоенным.

— Нам все равно не удастся пролететь сквозь эту махину, — прорычал Гарри.

— Под нами Катакана, Лен. Что-нибудь есть от нашей цели?

— Ничего, мистер Кортни. — Вдруг его голос резко изменился. — Минутку! Ах, зараза! Кто-то щупает радарным лучом.

— Гарри, — Шаса энергично затряс сына за плечо, — они засекли нас радаром.

— Переключись на международную частоту, — распорядился Гарри, — и слушай внимательно.

Они замерли в своих креслах, напряженно вслушиваясь в треск электрических разрядов, исходящий от бушующего пред ними шторма.

Внезапно на основной частоте что-то зашипело, и в кабину ворвался громкий отчетливый голос.

— Неопознанный самолет. Говорит авиадиспетчерская служба Луаны. Вы находитесь в запретной зоне. Немедленно сообщите, кто вы. Повторяю, вы находитесь в запретной зоне.

— Луанда, это борт «БА» ноль пятьдесят один, Британская авиакомпания. У нас неполадки с двигателем. Просим уточнить наши координаты. — Шаса затеял бестолковую дискуссию с Луандой, пытаясь выиграть время. Каждая секунда была на вес золота. Он запросил разрешение на посадку в Луанде, затем притворился, что не слышит или не понимает их отказа и настойчивых требований незамедлительно покинуть национальное воздушное пространство.

— Они не клюнули на это, мистер Кортни, — предупредил его Лен, прослушивавший военные частоты.

— Они вызвали «МИГи» с авиабазы в Сауримо. Они наводят их на нас.

— Сколько времени нам осталось до устья Чикамбы? — спросил Гарри.

— Четырнадцать минут, — рявкнул Шаса.

— Господи, спаси и помилуй нас, грешных! — ухмыльнулся Гарри. — Мы идем как раз встречным курсом с этими «МИГами». Правда, они ползут чуть быстрее, на двух махах[17]. Сейчас начнется потеха.

Они по-прежнему мчались на юг, окутанные серебристым лунным светом.

— Мистер Кортни, мы зафиксировали еще один радар. Думаю, что это «МИГи» засекли нас на своем радаре.

— Благодарю вас, Лен. До Чикамбы минута тридцать секунд лета.

— Мистер Кортни. — Голос Лена звучал все более тревожно. — Командир «МИГов» докладывает, что цель обнаружена. Они приближаются, сэр. Луч радара все интенсивнее. Командир «МИГов» просит санкции на применение оружия.

— По-моему, ты что-то там говорил насчет того, что они не смогут нас перехватить, — доброжелательно напомнил Шаса сыну.

— Я полагал, что мы вне пределов их досягаемости. Черт побери, па, каждый может разок ошибаться.

— Мистер Кортни! — голос Лена сорвался на крик. — Я засек сигнал, очень слабый, пульсирующий. Примерно в шести километрах. Прямо по курсу!

— Вы уверены, Лен?

— Это наш импульсный повторитель, вне всякого сомнения!

— Устье Чикамбы. Белла на Чикамбе! — проорал Шаса. — Скорее уносим ноги отсюда.

— Мистер Кортни, «МИГи» получили команду на уничтожение; они атакуют. Луч радара очень силен и интенсивен.

— Ну, теперь держитесь, — сказал Гарри. — Не потеряйте шляпы.

«Лир» перевернулся и вошел в крутое пике.

— Что ты делаешь, черт тебя подери? — завопил Шаса, вдавленный силой тяжести в кресло второго пилота. — Разворачивайся и дуй в открытое море.

— Они накроют нас прежде, чем мы отлетим на милю. — Гарри и не думал выходить из пике.

— Ради Бога, Гарри, ты оторвешь нам крылья. Стрелка индикатора скорости быстро приближалась к отметке «Не превышать ни при каких обстоятельствах».

— Выбирай сам, отец. Или мы оторвем себе крылья — или «МИГи» отстрелят нам задницы.

— Мистер Кортни, командир «МИГов» доложил, что взял нас на прицел. — Лен заикался от страха.

— Что ты собираешься делать, Гарри? — Шаса схватил его за руку.

— Я направляюсь вон туда. — Гарри указал на возвышающуюся перед ними громаду грозовых туч, омытую лунным светом. Это была отвесная стена из вихревых потоков, заслонявшая собой все небо. Среди черных туч гуляли ураганные ветры, все вокруг кипело и бурлило, как в огромном котле. Всю эту чудовищную массу то и дело прорезали вспышки молний, которые, казалось, вспарывали изнутри необъятное брюхо шторма.

— Ты спятил, — прошептал Шаса.

— Ни один «МИГ» не полезет туда за нами, — заявил Гарри. — Ни одна ракета не попадет в нас, со всей этой энергией и электрическими разрядами вокруг.

— Мистер Кортни, головной «МИГ» выпустил ракету — еще одну. Две ракеты подряд…

— Господи, спаси и сохрани, — произнес Гарри, твердой рукой удерживая «Лир» в его смертельном пике; стрелка индикатора скорости перешла за отметку «не превышать»…

— Вот и все, — по-деловому констатировал Шаса; едва он вымолвил эти слова, как что-то со страшной силой ударило в «Лир». Он опрокинулся на спину, стрелки навигационных приборов волчком завертелись под стеклянными колпаками, и через мгновение они очутились в самом центре грозы.

Вся видимость моментально исчезла; толстая серая пелена обволокла их, подобно намокшей вате, со всех сторон. Шторм всей своей яростью обрушился на них; они буквально висели на пристяжных ремнях, не чувствуя под собой кресел. Это было похоже на нападение свирепого зверя, рвущего их своими когтями.

«Лир» раскачивало и кружило, как сухой лист на ветру. Показания приборов на панели стремительно менялись, стрелки и цифры бешено плясали высотомер вращался, как флюгер, когда самолет сначала рухнул вниз, в пустоту, а затем угодил в рвущийся кверху воздушный поток, который подбросил его на две тысячи футов, несколько раз перевернув вокруг своей оси.

Вдруг туча озарилась огненной вспышкой молнии. Она ослепила их, в ушах зазвенело; оглушенные, они на какое-то мгновение перестали слышать даже отчаянный визг моторов «Лира». На металлической шкуре самолета плясали голубые огоньки; казалось, что он весь охвачен пожаром. Они провалились в еще одну дыру, их тряхнуло с такой силой, что они врезались в спинки сидений, чуть было не сломав позвоночники. Затем их вновь утянуло вверх, только для того, чтобы швырнуть обратно в пропасть. Обшивка «Лира» трещала по швам, все его сочленения скрипели и ходили ходуном, казалось, шторм, вот-вот разорвет его на части.

Гарри был совершенно беспомощен. Он прекрасно понимал, что сейчас пытаться совладать с самолетом значило лишь увеличивать и без того чрезмерную нагрузку. «Лир» сам боролся за свою жизнь. Он лишь шепотом подбадривал его и легко, бережно, ласково надавливал на руль, стараясь высвободить его нос из очередной смертоносной спирали.

«Держись, старина, — бормотал он. — Давай же, родной. Я знаю, ты сможешь».

Шаса судорожно вцепился в подлокотники своего кресла и не отрывал глаз от высотомера. Они опустились уже до отметки пятнадцати тысяч футов и продолжали быстро терять высоту. На все остальные приборы можно было не обращать внимания. Они словно сошли с ума: стрелки дергались, раскачивались, брыкались.

Он целиком сосредоточился на высотомере. Тот неудержимо рвался к нулю. Десять тысяч футов, семь тысяч футов, четыре тысячи. Буря все усиливалась; их головы отчаянно мотало из стороны в сторону, казалось, что шейные позвонки вот-вот не выдержат. Ремни болезненно впивались в кожу.

В фюзеляже что-то сломалось с оглушительным треском. Шаса проигнорировал этот звук и попытался сконцентрировать внимание на высотомере. Это было нелегко; перед глазами все плясало от неистовых бросков и нырков «Лира», он с трудом различал показания приборов.

Две тысячи футов, одна — ноль. Они должны были врезаться в землю с минуты на минуту, но чудовищный скачок атмосферного давления внутри бешено крутящегося вокруг своей оси шторма вырубил прибор.

Внезапно «Лир» обрел устойчивость; сила ветра резко пошла на убыль. Гарри потянул за рычаг управления, и самолет тут же послушно отреагировал. Стрелки навигационных приборов успокоились и медленно поползли вверх, «Лир» выровнялся, и они, совершенно неожиданно, вырвались из облаков.

Перемена была поистине волшебной. Рев шторма сменился тихим жужжанием моторов. Лунный свет потоком заливал кабину, и Шаса потрясенно ахнул.

Они летели над самой поверхностью океана, едва не касаясь брюхом верхушек волн; траектория их полета скорее напоминала летучую рыбу, чем птицу. Еще сотня футов падения, и самолет нырнул бы прямо в зеленую бездну Атлантики.

— М-да, сынок, по-моему, ты малость переборщил. — Голос Шасы звучал хрипло; он попытался улыбнуться, но тут же обнаружил, что его глазная повязка сбилась набок и болтается где-то под ухом. Он поправил ее дрожащими пальцами.

— Проснись, штурман, — Гарри издал весьма неубедительный смешок. — Я же не могу лететь без курса.

— Новый курс двести шестьдесят градусов. Как машина?

— Легка, как ветерок. — Гарри осторожно лег на новый курс. «Лир» дисциплинированно развернулся и помчался в открытое море, оставив позади темную громаду материка.

— Лен. — Шаса обернулся и заглянул в пассажирский отсек; бледные лица техников все еще покрывали капельки холодного пота. — Как там «МИГи»?

Лен уставился на него круглыми, как у филина, глазами, пытаясь как-то свыкнуться с тем, что жив и, более того, невредим.

— Возьми себя в руки, приятель, — рявкнул на него Шаса, и Лен поспешно наклонился к своим приборам.

— Да, они все еще на связи. Командир «МИГов» докладывает, что цель уничтожена. Горючее у них на исходе, и они возвращаются на базу.

— Ну что ж, прощай, Фидель. Хвала Всевышнему за то, что ты такой дерьмовый стрелок, — пробормотал Гарри; он по-прежнему вел самолет над самой водой, в мертвой зоне, где береговые радары не могли их засечь из-за многочисленных помех. — А где «Лансер»?

— Должен быть прямо перед нами. — Шаса включил микрофон.

— Дональд Дак, говорит Сказочный Дракон.

— Слушаю тебя, Дракон.

— Это Чикамба. Повторяю, Чикамба. Вы меня поняли? Прием.

— Понял тебя. Чикамба. Еще раз, Чикамба. У вас все в порядке? Мы слышали какой-то шум к югу-востоку от нас, вроде кто-то там летал. Прием.

— Ничего особенного. Все прошло как по маслу. Теперь ваша очередь посетить Диснейленд. Прием.

— Мы отправляемся немедленно, Дракон.

— Ни пуха, Дак. Конец связи.

Во вторник, в половине шестого утра, Гарри посадил «Лир» на бетонную полосу виндхукского аэропорта. Они с трудом выбрались из самолета и сгрудились у подножки трапа; ноги подгибались от слабости, сказывалась реакция после пережитого шока. Затем Гарри подошел к ближнему мотору, который слегка постукивал и потрескивал, медленно охлаждаясь.

— Отец, — крикнул он. — Взгляни-ка на это.

Шаса подошел к нему и уставился на чужеродный предмет, застрявший в металлическом фюзеляже под гондолой турбовинтового двигателя. Это была длинная ребристая труба стреловидной формы, окрашенная в грубый желтый цвет; она на шесть футов выдавалась из пробитой металлической обшивки «Лира».

— Это еще что такое? — спросил Шаса.

— Это, мистер Кортни, — заявил Лен, незаметно подошедший сзади, — не что иное, как «Атолл», советская ракета класса «воздух-воздух», которая почему-то не взорвалась.

— Вот видишь, Гарри, — пробормотал Шаса, — этот Фидель оказался вовсе не таким уж дерьмовым стрелком.

— В таком случае, благословить следует несравненное русское мастерство, — сказал Гарри. — Кстати, па, я, конечно, понимаю, что еще рано, но, может, тяпнем по бокалу шампанского, а?

— Прекрасная мысль, — заявил Шаса.

* * *

— Значит, Чикамба. — Стоя плечом к плечу, Шон и Эсау Гонделе склонились над развернутой картой. — Вот она.

Шон ткнул пальцем в еле заметную крохотную черточку, прорезающую контур материка.

— Чуть к югу от Катаканы. — Он поднял глаза на капитана траулера. Шкипер Ван дер Берг был коренастым грузным человеком, с телосложением борца сумо и морщинистым лицом, иссушенным солнцем и ветром.

— Что тебе о ней известно, Ван? — спросил он.

— Никогда не подходил к ней близко, — пожал плечами Ван. — Обычная речушка, плюнуть не на что. Но вы не беспокойтесь, я доставлю вас к ней на любое расстояние, какое вас устроит.

— Лучше всего будет, если ты высадишь нас в миле от рифов.

— Договорились, — согласился Ван. — Когда?

— Я хочу, чтобы весь завтрашний день ты держался вдали от берега, а с наступлением темноты подошел, чтобы быть на месте в два часа ночи.

Для скаутов два часа ночи всегда было излюбленным временем для внезапного удара. В этот час противник бывает в наихудшей форме как физически, так и морально.

В час ночи Шон провел последний инструктаж в кают-компании «Лансера». Он лично осмотрел каждого в отдельности. Все скауты были одеты в синие джинсы и фуфайки и обуты в черные парусиновые боевые сапоги на резиновой подошве. На головах у них были вязаные шерстяные шапочки, тоже черные, как и их лица и руки, у одних от природы, а у других от маскировочного крема.

Единственным, что указывало на их отнюдь не гражданский статус, было их боевое снаряжение, целиком предоставленное им южноафриканскими военными из числа трофеев, которые были захвачены у кубинцев на юге Анголы. Вооружение состояло из советских автоматов «АКМ», пистолетов «Токарева» и болгарских противопехотных гранат «М-75». Три человека из отряда Эсау Гонделе имели при себе противотанковые реактивные гранатометы «РПГ-7». Одним из условий, выдвинутых южноафриканскими военными в ответ на просьбу о помощи, как раз был отказ от использования каких бы то ни было боевых средств, по которым можно установить их причастность к этой операции.

Затем они по очереди подошли к столу и выложили на него все свои личные вещи, кольца с печаткой, личные знаки, расчетные книжки, бумажники, часы и все прочее, по чему их можно было бы опознать. Эсау Гонделе разложил их по отдельным конвертам, запечатал их и выдал каждому одинаковые водонепроницаемые электронные часы взамен отобранных.

Во время этой процедуры капитан траулера сообщил с мостика по внутренней связи:

— Мы в семи морских милях от устья реки. Дно поднимается медленно и ровно, никаких проблем. Будем на месте за несколько минут до срока.

— Молодец, — откликнулся Шон и вновь обратился к двум десяткам черных лиц, окружавших его. — Итак, джентльмены, вы все знаете, зачем мы здесь; На всякий случай еще несколько полезных советов: зарубите себе на носу, перед тем, как кого-нибудь ухлопать, убедитесь, что перед вами не женщина и не ребенок, за которыми мы приехали. Она моя сестра. — Он сделал паузу, чтобы эта информация хорошенько до них дошла. — Совет номер два. Схемы, что я вам показывал, во многом высосаны из пальца. Не слишком на них полагайтесь. Совет номер три. Не задерживайтесь на берегу, когда мы будем отваливать. Чикамба неподходящее место для приятельского время препровождения. Еда невкусная, жилищные условия отвратительные. — Он поднял с койки свой автомат. — Ну, дети мои, вперед и с песней.

«Лансер» осторожно подкрадывался к берегу с помощью радара и эхолота. Все его огни были погашены. Двигатели работали на холостых оборотах, так что судно едва сохраняло управляемость. Впереди них, в кромешной темноте, Шон различал лишь белую пену прибоя, монотонно накатывавшегося на внешний барьер рифов. На берегу также не было видно ни единого огонька. Сама земля была невидима; казалось, ночь поглотила ее без следа. Небо укрывалось за сплошной пеленой туч, через которую не проникали ни лунный свет, ни звездное мерцание.

Ван дер Берг оторвался от экрана радара и выпрямился, с трудом разогнув затекшую спину.

— До рифов ровно миля, — негромко произнес он. — Глубина шесть саженей, дно продолжает подниматься. — Он взглянул на своего темнокожего рулевого; на палубе виднелся лишь его неясный силуэт. — Стоп машина.

Двигатели заглохли, палуба под ногами перестала дрожать, и «Лансер» бревном закачался на волнах.

— Спасибо, Ван, — сказал Шон. — Я привезу тебе шикарный подарок. — Он легко сбежал по трапу на главную палубу.

Его люди собрались на корме; каждая группа стояла у своей черной резиновой десантной лодки. В воздухе чувствовался отчетливый мускатный запах; Шон недовольно поморщился. Он не одобрял этого, но затяжка «бума» перед боем давно вошла в обычай скаутов.

«Это старая африканская традиция, — утешал он себя. — Эту гадость курили еще головорезы сумасшедшего Махди, перед тем как задать трепку старику Китченеру у Хартума».

— Старший сержант, погасите сигареты, — раздраженно бросил он и тут же услышал, как они зашаркали ногами в темноте, растирая окурки с коноплей по палубе. Шон отлично понимал, что таким образом они притупляют страх и поддерживают в себе ту отчаянную смелость, что также стала традиционной для скаутов, но сам он никогда этим не пользовался. Напротив, он лелеял в себе чувство страха, смаковал его; оно разогревало его кровь, прочищало мозги. Никогда он не чувствовал себя лучше, бодрее, чем в такие вот минуты перед боем. Ни за что на свете он не стал бы заглушать это прекрасное ощущение смертельной опасности, гасить это чистое пламя здорового, бодрящего страха.

Одна за другой надувные резиновые лодки, набитые людьми и снаряжением, мягко соскальзывали по кормовому скату траулера, и тихо шлепались о воду. Лодочники завели «тойотовские» подвесные моторы, и они с еле слышным урчанием поплыли в ночь. Даже в такую ночь, тихую и безветренную, этот звук не разносился далее, чем на сотню ярдов.

Они образовали подобие длинной черной змеи, выдерживая дистанцию на корпус лодки. Шон находился в переднем суденышке с тремя из лучших своих людей. Лодочник, сидевший на корме, светил скрытым фонариком задним, чтобы они не сбились с курса. Флотилия бесшумно приближалась к берегу.

Шон стоял на корме в полный рост. На его шее на ремешке висел маленький светящийся компас, но он больше полагался на прибор ночного видения, через который всматривался в темное пространство впереди. Это был цейсовский прибор, внешне похожий на большой пластмассовый бинокль.

Разбивающийся о рифы прибой вспыхивал в его окулярах ярко-зеленым пламенем; он отчетливо разглядел в темноте пятно в барьере, отмечавшее устье реки. Он тронул лодочника за плечо, чтобы сориентировать его в нужном направлении. Следующая волна приподняла их на гребне, тряхнула, пройдя под корпусом лодки, и они услышали глухое ворчание воды по обе стороны от себя; мгновение спустя они миновали узкий проход и оказались в более спокойных водах лагуны.

Через цейсовские линзы он рассмотрел мохнатые верхушки пальм, четко обрисовывающиеся на фоне облаков и зеркальной глади реки, чье русло начиналось прямо перед ними. Он помигал фонариком, и лодка Эсау Гонделе поравнялась с головной.

— Вот она. — Он наклонился через борт к уху матабеле и указал ему на внутреннее устье реки.

— Вижу. — Эсау изучал местность через собственный прибор ночного видения.

— Что ж, задайте им жару! — Три штурмовые лодки стайкой устремились вперед; Шон смотрел им вслед, пока они не вышли на речной фарватер и слились с нависающими берегами в одну сплошную темную массу.

Тогда он шепотом отдал команду лодочнику, они повернули и поплыли параллельно песчаному пляжу Шон внимательно изучал побережье лагуны через свои цейсовские окуляры. В полумиле от устья он заметил в тени пальмовой рощи квадратные очертания хижины, чуть дальше еще одну. «Похоже на то, что описывала Белла», — решил он.

Они понеслись к берегу. Теперь он смог различить блеск металла над ближайшей хижиной. Вскоре выяснилось, что это высокая елочная антенна, а рядом большой диск центра спутниковой связи.

«Вот мы и добрались».

Под днищем лодки мягко зашуршал прибрежный песок, и они спрыгнули в теплую воду, доходившую им до колен. Шон повел их к берегу. Песок на пляже был такой белый, что он видел на нем крохотные тени крабов, разбегавшихся во все стороны у него из-под ног. Они добежали до края пальмовой рощи и залегли за насыпью, обозначавшей границу распространения приливных волн.

Шону понадобилось несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. Судя по описанию Изабеллы, во время предыдущего визита ее сперва доставили в центр связи, где и обыскали. По ее словам, центр обслуживали две или три связистки. Помимо них она насчитала человек двадцать десантников, охранявших лагерь; они размещались в казарме за лагерным забором из колючей проволоки.

На закате солнца ворота лагеря всегда запирались. Она предупреждала его, что они всегда выставляют часового. Он патрулировал проволочное ограждение и сменялся через каждые четыре часа.

«Вот он идет», — прошептал Шон, заметив темный силуэт часового, который медленно двигался вдоль забора из колючей проволоки. Шон опустил свой ночной бинокль и обратился к скауту, лежавшему рядом с ним:

— Он в двадцати шагах от нас, Порки. Идет слева направо.

— Понял. — Порки Соавес был родезийцем португальского происхождения; его специальностью была стрельба из рогатки. Он мог попасть в крыло летящего голубя с расстояния пятидесяти метров. С десяти метров он пробивал стальным шарикоподшипником человеческий череп насквозь.

Он скользнул вперед, как ночная змея, и когда кубинский часовой поравнялся с ним, привстал на колено и принял позу лучника, натягивающего тетиву. Двойная полоса толстой хирургической резины негромко щелкнула, и часовой, не издав ни звука, рухнул навзничь на мягкий белый песок.

— Вперед! — тихо скомандовал Шон, и другой скаут побежал к забору с тяжелыми кусачками. Нити колючей проволоки рвались с тихим мелодичным позвякиванием. Шон вскочил на ноги и бросился к образовавшемуся отверстию.

Когда все скауты пролезли через дыру в ограде, он похлопал каждого по плечу и распределил боевые задачи. Двоих послал к главным воротам, еще двоих к центру связи, а остальные направились к казарме, расположенной в задней части лагеря; они должны были блокировать охрану и не выпустить живым ни одного десантника.

Если на сей раз все было организовано так же, как и прежде, Изабелла должна была находиться в первой хижине справа от радиоцентра. Никки занимал соседнюю хижину со своей кубинской нянькой. Изабелла звала ее Адрой. По зрелому размышлению Шон пришел к выводу, что она работает на этих подонков. Значит, ее постигнет участь всех остальных. Он прикончит ее при первой возможности.

Шон побежал в сторону жилых помещений, но прежде, чем он добрался до них, из центра связи донесся пронзительный женский крик. Эти резкие, истерические звуки бритвой полоснули по и без того напряженным нервам Шона. Через мгновение прозвучала короткая автоматная очередь, и крик оборвался.

«Началось!» — подумал Шон, и ночная тишина тут же взорвалась шквалом автоматного огня, ревом бушующего пламени и прочими грозными звуками, всегда сопутствующими смертельному азарту боя.

* * *

Изабелла спала очень чутко; незадолго до полуночи ее разбудили раскаты грома и звук реактивных самолетов, пролетавших где-то высоко над землей. Она отбросила противомаскитную сетку и выбежала из хижины.

С юга надвигалась сплошная стена грозовых туч; сильные порывы ветра то раздували подол ее ночной рубашки, то оборачивали его вокруг ее голых ног; пальмовая листва тревожно шелестела у нее над головой.

Звук реактивных моторов нарастал, затем пошел на убыль, заглушаемый ветром и пеленой облаков. Ей показалось, что самолетов было несколько, и все они прошли очень высоко, выше облаков. Ей оставалось только надеяться, что одним из них был «Лир» с отцом и Гарри на борту.

«Засекли ли вы сигнал? — гадала она, всматриваясь до боли в глазах в темное беззвездное небо. — Услышал ли ты меня, па? Знаешь ли теперь, где?»

Но она не видела ничего, ни единого проблеска какой-нибудь одинокой звезды; рев моторов понемногу стих, и осталось лишь монотонное гудение ветра, то и дело прерываемое треском и грохотом первых залпов приближающейся грозы.

Вновь начался дождь, и она убежала обратно в хижину. Высушив волосы и вытерев босые ноги, она долго стояла у окна и смотрела на безлюдный пляж.

«Господи, услышь меня. Дай им знать, что мы здесь. Помоги Шону найти нас».

Наутро, за завтраком, Никки заявил:

— Я еще ни разу не опробовал мой новый футбольный мяч.

— Но мы ведь играем с ним каждый день, Никки.

— Да, но… я имею в виду с настоящими игроками. — Он тут же сообразил, что сказал что-то не то, и постарался исправить положение. — То есть ты, конечно, хорошо играешь — для девочки. Из тебя бы получился отличный вратарь — если как следует потренироваться. Но, понимаешь, мама, я хотел бы сыграть с моими школьными друзьями.

— Ну, я не знаю. — Изабелла посмотрела на Адру. — Разве твоим друзьям можно сюда приходить?

Адра, хлопотавшая у небольшой печки, даже не оглянулась.

— Спросите у Хосе, — сказала она. — Может, он разрешит.

Во второй половине дня Хосе и Николас привезли в лагерь полный джип маленьких черных ребятишек. Футбольный матч, проходивший на пляже, был шумным и весьма напряженным. Трижды Изабелла и Хосе вынуждены были растаскивать кучу малу из не на шутку разошедшихся игроков. Однако после каждой такой свалки игра возобновлялась как ни в чем не бывало.

Изабелле досталась роль вратаря «Сыновей Революции». Но после пяти пропущенных ею голов капитан команды — а им был, разумеется, Николас — тактично выгнал ее с поля.

— Знаешь, мама, по-моему, ты устала, тебе нужно отдохнуть. — И отправил ее на скамейку запасных.

В итоге «Сыновья Революции» обыграли «Тигров Анголы» со счетом двадцать шесть — пять; эти пять голов были целиком на совести Изабеллы, и она чувствовала себя крайне неловко. После финального свистка Изабелла выудила из заветной коробки два кило ирисок и шоколадных конфет, и капитан, а также обе команды в полных составах сразу простили ей все игровые недостатки.

За обедом Николас оживленно болтал, а Изабелла старалась выглядеть как можно непринужденнее, но ее взгляд постоянно обращался к окну, выходившему на пляж. Если Шон придет за ними, то он придет этой ночью. Она заметила, что Адра задумчиво наблюдает за ней, и вновь попыталась ухватить нить разглагольствований Никки, но теперь ее мысли сосредоточились на Адре.

Могли ли они взять ее с собой? И захочет ли, она уйти с ними? Адра была настолько неразговорчивым и скрытным человеком, что бесполезно было даже надеяться проникнуть в ее душу; единственное, в чем не приходилось сомневаться, так это в ее горячей любви к Никки.

Можно ли доверять ей, предупредить о готовящемся побеге? Следует ли поставить ее перед выбором — уйти с ними «ли остаться? Если по совести, имеет ли она моральное право разлучать ее с Никки после всех этих долгих лет любви и преданности? Это наверняка разобьет ее сердце, и все же, можно ли ей доверять в таком ответственнейшем деле? Имеет ли она право рисковать их свободой, судьбой Никки, не говоря уж о жизни своего брата и всех прочих отважных молодых людей, пытающихся их спасти? Не раз за время обеда она порывалась заговорить с Адрой, но всякий раз в самый последний момент что-то останавливало ее.

Когда она укладывала Никки в постель, он подставил ей свое лицо, и она нежно поцеловала его. Он на мгновение крепко прижался к ней.

— Ты снова от меня уедешь, мама? — спросил он.

— А ты хотел бы поехать со мной? — парировала она.

— И покинуть отца и Адру? — Он растерянно замолчал. Он впервые заговорил с ней о Рамоне, и это крайне ее встревожило. Что прозвучало в его голосе, уважение или страх? Она не могла быть уверена.

Повинуясь внезапному импульсу, она быстро заговорила:

— Никки, сегодня ночью — если что-то произойдет, не пугайся.

— Что произойдет? — Он сел в постели, явно заинтригованный.

— Я не знаю. Может, и ничего. — Он разочарованно опустился обратно на подушку. — Спокойной ночи, Никки, — прошептала она.

Адра поджидала ее в темноте между хижинами. Лучшей возможности для объяснения не представится, решила Изабелла.

— Адра, — прошептала она. — Мне нужно с тобой поговорить. Сегодня ночью… — она замолчала в нерешительности.

— Сегодня ночью? — подсказала ей Адра; она все еще колебалась, и Адра продолжила сама: — Да, сегодня ночью он придет к вам. Он сказал, чтобы вы ждали его. Он не мог прийти раньше, но сегодня ночью он обязательно придет.

Паника леденящей волной нахлынула на Изабеллу, смывая все преграды из здравого смысла.

— Боже мой — ты уверена? — Только тут она спохватилась и кое-как взяла себя в руки. — Как это чудесно. Я так долго ждала его.

Все намерения относительно Адры были моментально позабыты; дело и без того оказалось под угрозой. Хватит ли у нее сил встретиться с Районом — теперь, когда она знала, каким коварным и жестоким чудовищем он на самом деле является? Сможет ли она вынести его прикосновение, не содрогнувшись от страха и отвращения?

— Я должна идти, — прошептала Адра и скрылась в темноте, оставив ее наедине с ужасом. Изабелла собиралась надеть под ночную рубашку джинсы и свитер, чтобы не тратить времени на сборы, когда появится Шон, но теперь об этом не могло быть и речи.

Кругом царил кромешный мрак; она так долго лежала в одиночестве под противомаскитной сеткой, что в конце концов у нее затеплилась робкая надежда: быть может, Шон все же успеет добраться раньше Рамона, или, по крайней мере, ее спасет рассвет.

Затем внезапно она почувствовала, что он здесь, в хижине, совсем близко от нее. Она учуяла его запах, прежде чем услышала его шаги. Да, тот самый слабый, но отчетливый запах его тела, что всегда так возбуждал ее. Едва он достиг ее ноздрей, как каждый нерв внутри нее зазвенел от перенапряжения. Сердце замерло у нее в груди, ей было трудно дышать.

Послышался шорох, он тихо пересек комнату и дотронулся до ее кровати.

— Рамон. — Дыхание со стоном вырвалось из ее горла.

— Да, это я. — Его голос хлестнул ее по лицу, как пощечина.

Он приподнял сетку и склонился над ней; она лежала неподвижно, будто парализованная. Кончики его пальцев коснулись ее лица; ей казалось, что она вот-вот закричит. Она не знала, как себя вести, что говорить. «Он сейчас все поймет». Она понимала, что паникует, но ничего не могла с собой поделать. Она не смела пошевелиться, заговорить с ним.

— Белла? — произнес он, и она явственно расслышала в его голосе первые подозрительные нотки. Вдруг ее озарило, она потянулась к нему и стиснула его в своих объятиях.

— Ни слова больше, — яростно прошептала она. — Я не могу ждать ни секунды — не говори ничего. Возьми меня, Рамон, немедленно, прошу тебя.

Она знала, что нисколько не переигрывала. Как часто, в том далеком счастливом прошлом, она бывала с ним такой — нетерпеливой, охваченной желанием, не выносящей даже секундного промедления.

Она села и стала лихорадочно срывать с него одежду. «Я должна помешать ему говорить, задавать вопросы, — отчаянно стучало у нее в мозгу. — Я должна успокоить его, убедить, что ничего между нами не изменилось».

С ужасом в сердце, чувствуя, как ее голова буквально раскалывается от его запаха, она позволила ему снять с себя рубашку; затем его твердое, гладкое, нагое тело скользнуло в постель и вытянулось подле нее.

— Белла, — хрипло прошептал он. — Я так соскучился по тебе, я так долго ждал этой минуты. — И его губы слились с ее губами. У нее возникло такое ощущение, будто он высасывает из нее душу, как сосут сок и мякоть из спелого апельсина.

Содрогаясь от стыда, проклиная предательство собственного тела, она чувствовала, как ею овладевает дикая животная страсть. Она совокуплялась с холеным, невероятно красивым зверем, в котором не было ничего человеческого, коварным, безжалостным и смертельно опасным. Страх перемешивался в ней с похотью, и эта адская смесь приводила ее в неистовство. В памяти вдруг всплыл образ обреченного на смерть быка на арене в Гранаде, чья безнадежная борьба и трагический конец так тронули ее в те давние времена, когда она сама и ее любовь были молоды и прекрасны.

Когда они оба, наконец, совершенно обессилели, он лежал на ней, как труп, тяжелый и неподвижный. Она не могла пошевельнуться; его вес и собственный стыд душили ее, словно удавка. В эту минуту она ненавидела себя почти так же, как и его.

— Со мной это впервые, — простонал он. — Ты никогда не делала так прежде.

Она не посмела ему ответить. Она не доверяла своему голосу; она не ручалась за то, что может ему сказать, стоит ей только открыть рот. Она понимала, что находится на самой грани ужасного, самоубийственного безумия — и все же, когда он лежал рядом, ласкал ее, гладил, нежно прикасался к самым интимным бугоркам ее тела, бедра ее сами собой раздвигались, и она ощущала, как тает ее плоть и размягчается каждая косточка.

Он начал тихо разговаривать с ней. Он рассказывал ей, как страстно ее любит. Он говорил о будущем, когда они втроем счастливо и безмятежно заживут в каком-нибудь укромном уголке в полной безопасности. Его ложь была воистину прекрасна; перед ее мысленным взором возникали радужные картины, одна заманчивее другой. И хотя она знала, что все это самый бесстыдный обман, ей отчаянно, безумно хотелось ему поверить.

Наконец он заснул, уткнувшись лицом в мягкую ложбинку между ее обнаженными грудями, она гладила его жесткие непокорные кудри, и сердце сжималось от невыносимой тоски; она хоронила свою любовь, все самое прекрасное в жизни, во что она так верила и что на поверку оказалось бесплотным миражем. Ее горе было столь глубоким и безутешным, что оно вытеснило из сознания все прочие мысли, и так она лежала, когда ночь внезапно, ошеломляюще огласилась женскими воплями и автоматными очередями.

Она почувствовала, как Рамон проснулся и мгновенно выпрыгнул из постели, нагой и гибкий, как лесная кошка. Она услыхала металлический щелчок взводимого курка и поняла, что он выхватил пистолет из кобуры, валявшейся на полу у кровати. Ночь озаряли языки пламени и взрывы гранат. Она разглядела темный силуэт Района на фоне освещенного извне окна. Он держал пистолет на уровне глаз, дулом к потолку, готовый моментально пустить его в ход. Затем она услышала родной, любимый голос Шона, окликавший ее откуда-то из темноты:

— Белла, где ты?

Она увидела, как Рамон тенью метнулся к окну; в этот момент поблизости разорвалась граната, и при свете вспышки тускло блеснула сталь его пистолета; он опустил ствол и прицелился.

— Осторожно, Шон, — завопила она. — Человек с пистолетом!

Рамон дважды выстрелил, сменив между выстрелами позицию. Из-за окна ему никто не ответил. Она поняла, что Шон боится попасть в нее или Никки.

Она кубарем скатилась с кровати, шлепнулась на пол и на четвереньках поползла к двери. В ее голове стучала одна-единственная мысль: любой ценой добраться до Никки.

Где-то на полпути голая мускулистая рука Рамона захлестнула сзади ее шею; он рывком поднял ее на ноги. Задыхаясь, она все же успела крикнуть: — Шон, он меня сцапал!

— Сука, — прошипел ей в ухо Рамон. — Продажная тварь. — Затем он повысил голос. — Я убью ее! — заорал он. — Я разнесу ей голову!

Он подтащил ее к двери и спустился по ступенькам, толкая ее перед собой.

— Шевелись, сука, — прорычал он. — Двигай ногами. Я знаю, кто такой Шон. Он не станет стрелять — пока ты заслоняешь меня. Пошевеливайся!

Он сильно сдавил ей горло; его рука душила ее. Она ничего не могла предпринять. Он поволок ее к хижине, где находился Никки. Центр связи был охвачен огнем. Языки пламени и снопы искр вырывались из-под тростниковой крыши и уносились в ночное небо. Кругом было светло, как на сцене, освещенной юпитерами. Длинные тени пальмовых стволов по-змеиному извивались на бледном утрамбованном песке.

Они ввалились в хижину Никки. Адра с мальчиком сидели на полу посреди комнаты. Адра прикрывала Никки своим телом.

— Отец! — заверещал Никки.

— Держись рядом с Адрой! — рявкнул на него Рамон. — Не отходи от нее ни на шаг. Идите за мной.

Плотной группой они вышли из хижины и направились к автостоянке. Рамон по-прежнему держал Изабеллу сзади за шею; свободной рукой он прижимал дуло пистолета к ее виску.

— Я разнесу ей голову, — крикнул он неясным теням, притаившимся во мраке. — Не приближайтесь.

— Отец, пожалуйста, не делай маме больно, — скулил Никки.

— Замолчи! — оскалился на него Рамон и вновь повысил голос: — Отзови своих псов, Шон. Иначе твоя сестра и ее сын умрут у тебя на глазах.

После секундной паузы из темноты раздался голос Шона:

— Не стрелять, скауты! Пропустите их!

Рамон медленно, но верно продвигался к одному из припаркованных джипов. Изабелла судорожно хватала ртом воздух; дуло пистолета с такой силой вдавилось в ее висок, что прорвало нежную кожу, и капли крови стекали ей на шею.

— Отпусти, мне больно! — простонала Изабелла.

— Не делай маме больно! — закричал Николас и вывернулся из рук Адры. Он бросился к Изабелле, и на какое-то мгновение Адра осталась одна, являя собой отличную мишень.

Во мраке, окружавшем озаренное пожаром пространство, вспыхнула желтая искра выстрела, и одинокая пуля со свистом пронеслась двадцать ярдов, отделявшие ее от цели.

Полголовы Адры моментально превратилось в кровавую жидкую кашу. Ее опрокинуло на спину, она с размаху ударилась о землю и осталась лежать без движения, широко раскинув руки.

— Адра! — завопил Никки, но, прежде чем он успел подбежать к ней, Рамон ухватил его за пояс.

— Оставь ее, — рявкнул он. — Держись теперь подле меня, Никки.

Они втроем стояли посреди ярко освещенной сцены. Кроме них, вокруг не было видно ни одного живого человека. У стены горящего здания скорчилось тело одной из кубинских связисток, а у ворот лагеря валялись трупы двух десантников.

Рамон выкрикнул по-испански команду на случай, если кому-то из его людей удалось уцелеть, но он понимал, что это бесполезно. Он знал, с кем имеет дело. Он узнал имя ее брата, как только Изабелла его произнесла. Приказ Шона, адресованный скаутам, лишь подтвердил его догадку. Он уже не сомневался, что все его люди мертвы. Скорее всего, они погибли в том разбудившем его шквале огня.

Перед ним были печально знаменитые «Скауты Баллантайна», в этом он был уверен, но каким образом они сюда попали, было выше его понимания. Очевидно, Изабелла как-то ухитрилась вызвать их к себе. Как бы то ни было, сейчас они притаились там, в густой тени деревьев, и если он даст им хоть малейший шанс, они нанесут новый удар, столь же стремительный и смертоносный, как тот, что убил Адру.

Единственным его преимуществом в данной ситуации было время. Он знал, что Рейли Табака не мог не услышать стрельбу и наверняка уже спешит на помощь с отрядом своих партизан из лагеря у взлетно-посадочной полосы. Они будут здесь через считанные минуты. Он попятился к ближайшему из трех джипов, стоявших у него за спиной.

Шон наблюдал за ними в прицел своего «АКМ». Он лежал у подножия одной из пальм, укрывшись за грудой сухих веток. На расстоянии в сорок ярдов автомат, переведенный на одиночный огонь, мог поразить цель диаметром не менее двух дюймов, иначе вероятность промаха была слишком велика. Даже с двадцати ярдов он целился на основание носа Адры, а попал в левый глаз, так что пуля попросту снесла ей полчерепа.

Такой точности было явно недостаточно для того, чтобы выстрелить в Рамона Мачадо. Этот хорошо знал свое дело. Он ловко прикрывался двумя своими заложниками, при этом постоянно танцуя на месте, ныряя и уклоняясь, как боксер, так что Шон никак не мог хорошенько прицелиться в его голову.

Обнаженное тело сестры, поблескивающее в желтоватом свете пожара, отвлекало Шона, не давая ему сосредоточиться. Кожа ее нежной груди казалась очень бледной, почти матовой; черный треугольник лобковых волос отчетливо выступал внизу живота. Он знал, что его скауты также рассматривают ее.

Даже в горячке боя то, как Рамон Мачадо прижимал ее к собственному обнаженному телу, приводило Шона в ярость; она затуманивала мозги, мешая хладнокровно оценить ситуацию.

Искушение все же выстрелить в него было слишком велико. Его палец уже начал надавливать на курок, но в это самое мгновение Рамон резко пригнулся, спрятав голову за плечо Изабеллы; они подошли вплотную к джипу.

Рамон плюхнулся на водительское сиденье и втащил за собой Изабеллу с ребенком. Взвыл мотор, песок фонтаном забил из-под задних колес, и джип рванулся к лагерным воротам.

Шон выпустил длинную очередь, целясь в ближнее к нему заднее колесо, и увидел, как пуля высекла искры из бешено вращающегося стального диска. «Джип» с ходу врезался в запертые ворота, вырвав из земли один из столбов. Ворота рухнули под его натиском, машина подпрыгнула на куче обломков и помчалась прочь по дороге, волоча за собой обрывки колючей проволоки и столбы ограды, словно лошадь, впряженная в сани.

Шон вскочил на ноги и побежал ко второму «джипу». Четверо скаутов ринулись вслед за ним; пока Шон заводил мотор, они взгромоздились на заднее сиденье. Шон описал широкий круг и направил машину в проем разбитых ворот. Они разметали изувеченные створки и с ревом устремились в погоню за Рамоном и его заложниками.

Если схема Изабеллы была верна, то эта дорога вела вдоль реки прямо к взлетно-посадочной полосе, а значит, к засаде Эсау Гонделе.

Эсау разнесет все, что приблизится к нему по дороге с обоих направлений. Ракета из «РПГ-7» оставит от Изабеллы и ее сына мокрое место.

Шон положил ладонь на клаксон, и тот издал долгий протяжный гудок. У него теплилась надежда, что Эсау Гонделе поймет это предостережение и не станет открывать огонь, но в глубине души он понимал, что надежда эта весьма и весьма призрачна. Накурившись «бума», разгоряченные скауты без раздумий нажмут на курок.

Он должен был перехватить их любой ценой. Он буквально вдавил педаль в корпус джипа и ворвался в густое облако белой пыли, поднятой мчавшейся вперед машиной. Узкая дорога внезапно свернула вправо, на доли секунды «джип» вышел из повиновения и чуть не вылетел с трассы. В последнюю минуту Шон все же сумел вывернуть руль, джип проехался на внешних колесах, с треском проскочил через редкий придорожный кустарник и вновь оказался на дороге.

После поворота ветер дул уже под другим углом, и пыль перед ними быстро рассеялась. Всего в пятидесяти ярдах перед собой он увидел горящие задние огни преследуемой машины и тут же врубил свои передние фары на полную мощность, осветив тех, кто в ней находился.

На переднем сиденье расположился Рамон Мачадо; он вел джип одной рукой. Его вторая рука обвилась вокруг плеч Изабеллы, удерживая ее в какой-то неестественной согбенной позе. Ее голова на длинной стройной шее была повернута назад, лицом к Шону. Волосы развевались на ветру, огромные глаза на бледном овале лица расширились и потемнели от ужаса. Она что-то кричала ему, но ветер относил слова в сторону, и он ничего не мог разобрать.

Никки изо всех сил вцепился в спинку сиденья Изабеллы. На нем были белая тенниска и шорты. Он тоже смотрел назад, на преследующий их джип, и даже в эту минуту Шон не мог не заметить потрясающего сходства между ребенком и его матерью. Ненависть к человеку, угрожавшему их жизни, вспыхнула в его мозгу с новой силой, добавляя ему сил и отваги.

Только теперь он понял, что машина, за которой он гонится, сильно кренится набок. Автоматная очередь, выпущенная им по заднему колесу, прострелила шину, и длинные черные полосы разорванной резины болтались вокруг крутящегося обода. Обрывки проволоки ограждения вместе с запутавшейся в них искореженной рамкой ворот волочились за ней, как якорь, цепляясь за неровную поверхность песчаной дороги) оставляя на ней заметные борозды и еще больше замедляя ее ход.

Он быстро настигал поврежденный «джип». К тому времени дорога отвернула от пляжа, и они неслись вдоль обрывистого берега реки. Фары обеих машин выхватывали из мрака гигантские силуэты манговых деревьев, а между их стволами тускло мерцала темная вода.

Рамон оглянулся через плечо и увидел, что преследователи уже всего-навсего в трех футах от его заднего откидного борта. Он пригнулся и отпустил Беллу. Затем схватил пистолет, лежавший у него на коленях и, изогнувшись всем телом, направил его в лицо Шону. Их разделяло менее двенадцати футов, но оба джипа отчаянно тряслись и подпрыгивали на выбоинах дороги. Пуля ударилась о металлический стержень, которым оканчивалось ветровое стекло, и улетела в темноту.

Один из скаутов вскинул автомат, чтобы ответить на выстрел, но Шон резко толкнул снизу торчащий рядом ствол.

— Не стрелять, — крикнул он и с силой ударил своей машиной в задний борт противника.

Раздался оглушительный лязг металла; от сотрясения их головы дернулись назад, а Никки слетел с пассажирского сиденья и беспомощно болтал ногами в воздухе, пытаясь снова обрести равновесие.

— Прыгай, — заорал Шон Изабелле, но прежде, чем она сообразила, что к чему, Рамон вновь обхватил ее за плечи и крепко прижал к себе.

Шон еще раз врезался в откидной борт переднего «джипа»; на сей раз тот едва не вылетел на обочину.

Рамон отчаянно вертел руль одной рукой, пытаясь удержать машину на трассе. Зад его джипа ходил ходуном, из-под колес вырывались клубы пыли, засыпая глаза Шону; он почти ничего не видел. Изабелла пронзительно визжала, Никки кое-как вскарабкался обратно на заднее сиденье и съежился на нем, обхватив колени руками. Его лицо было белее мела, в глазах стоял невыразимый ужас.

Очередной поворот дороги отшвырнул переднюю машину к самой обочине. Пока Рамон сражался с непослушным рулем, Шон моментально воспользовался ситуацией, пришпорил джип и вклинился рядом со своим врагом. Какую-то секунду они неслись бок о бок, как пара рысаков в упряжке.

Рамон Мачадо и Шон Кортни впервые взглянули в глаза друг другу с расстояния шести футов; ненависть вспыхнула в их взорах и слилась в один мощный электрический разряд, подобный грозовой молнии. Обоих охватило древнее, первобытное чувство, доставшееся нам в наследство от далеких предков; два могучих самца столкнулись на узкой тропе и поняли, что один из них должен умереть.

Шон резко крутанул руль влево и ударил противника в правый борт с такой силой, что его дальние колеса соскочили с дороги. Пальмовый ствол содрал всю краску с левой стороны джипа, обнаружив серебристый металл. Рамон вывернул руль и, в свою очередь, врезался в борт Шона.

Затем Рамон отпустил Изабеллу, вновь схватил пистолет со своих голых колен и сунул его прямо в лицо Шону, протянув руку через разделявшие их считанные дюймы пространства. На его темном лице застыла устрашающая гримаса злобы и ненависти.

Изабелла метнулась к нему и обеими руками вцепилась в руль. В момент, когда Рамон выстрелил, она изо всех сил рванула его влево. Пуля улетела в пустоту, а джип вышвырнуло с дороги, он накренился и, не удержавшись на краю, сорвался с крутого речного берега.

Последнее, что увидел Шон перед его падением, было то, как Изабелла с Районом влетели лбами в ветровое стекло, а маленькая фигурка Никки скатапультировала с заднего сиденья высоко в воздух и исчезла во мраке. В то же мгновение он пронесся мимо, отчаянно нажимая на тормоза; машину резко занесло вбок, он неистово боролся с непослушным рулем. Как только ему удалось совладать с управлением, Шон дал полный задний ход, и его джип со скрежетом устремился задом наперед к тому месту, где произошла авария.

Пыль все еще висела над местом падения «джипа»; земля на краю обрыва была изрыта колесами. Шон спрыгнул с водительского сиденья и побежал к берегу реки. Посмотрев вниз, он увидел джип, целиком ушедший под воду. Передние фары все еще светились где-то в глубине, словно две затонувшие луны. Падая, машина опрокинулась, и ее задние колеса бешено вращались, взбивая белоснежную пену в темной речной воде. Маленькое тело Никки скорчилось внизу у самой воды.

Шон бросился очертя голову вниз по почти отвесной круче. Скользя и спотыкаясь, он все же умудрился по-кошачьи сохранять равновесие; приблизившись к воде, он с разбега оттолкнулся, описал в воздухе длинную изящную дугу и вонзился в гладкую поверхность реки, подобно пловцу, стартующему на Олимпийских играх.

Он набрал побольше воздуха и глубоко нырнул. Горящие фары озаряли толщу воды тусклым призрачным светом; он едва мог что-то различить в полумгле. Он добрался до затонувшего джипа и подплыл под него. Воздух в заднем топливном баке удерживал его над самым глинистым дном, оставляя узкую щель, в которую он и протиснулся.

Перед ним замаячило какое-то бледное пятно; он протянул руку и коснулся обнаженного тела. Он быстро обшарил его и нащупал мягкую грудь. Тогда он ухватился за прядь длинных, разметавшихся в воде волос и вытащил за нее Изабеллу из-под перевернутого корпуса джипа.

Он вынырнул с ней на поверхность и облегченно вздохнул, обнаружив, что она судорожно раскрывает рот и слабо дергается в его руках. Он отбуксировал ее к берегу. Кто-то из скаутов сообразил подогнать джип к самому краю обрыва и направить вниз свет фар, чтобы рассеять окружавшую их темноту.

Изабелла, голая и мокрая, на четвереньках доползла до Никки и прижала его к своей груди. Он начал брыкаться и вырываться из ее рук.

— Мой отец, — всхлипывал он. — Ми падре!

Стоя по колено в речном иле, Шон пристально вглядывался в темную воду. Вода уже залила мотор джипа, и он заглох, но фары по-прежнему горели в глубине.

Он колебался; страстное желание найти Рамона Мачадо боролось в нем с пониманием того непреложного факта, что им нужно спешить. Он знал, что подкрепления из лагеря террористов должны быть где-то на подходе. В их распоряжении оставались минуты. Он было уже повернулся, чтобы помочь Изабелле и отвести их с ребенком к «джипу», как вдруг заметил в воде какое-то мимолетное движение. Между ним и светящимися фарами промелькнула тень, будто там проплыла акула.

«Сукин сын!» — подумал он и крикнул своим людям, столпившимся на высоком берегу у него над головой».

— Принесите мне автомат.

Один из них кубарем скатился вниз по склону. Однако, прежде чем он успел добежать до Шона и передать ему «АКМ», в мутной воде возникло небольшое завихрение. Оно было на изрядном расстоянии от берега, на самом краю освещенной зоны; через мгновение на поверхности показалась голова Рамона.

— Прикончите его! — взревел Шон. — Укокошьте этого мерзавца!

Намокшие волосы Рамона налипали ему на лоб, лезли в глаза, вода струилась по его лицу, он жадно глотал ртом воздух. Один из скаутов, стоявших наверху, выпустил по нему короткую очередь, пули забарабанили по воде вокруг головы Рамона, поднимая маленькие фонтанчики брызг. Рамон перевел дух и снова нырнул. На миг над поверхностью реки мелькнули его голые пятки, и он скрылся из виду.

— Подонок! Мерзавец! — выругался Шон и выхватил автомат из рук наконец-то добравшегося до него скаута. Он с бессильной яростью разрядил полмагазина в ни в чем не повинную реку, пули вспенили воду, изрешетив то место, где только что был Рамон.

Затем он взял себя в руки и стал ждать, когда голова Рамона снова высунется из воды, но сильное течение, стремившееся к океану, уносило с собой все, что находилось в реке. Ниже по течению над водой торчали темные кривые стволы мангровых деревьев, за которыми Рамон мог надежно укрыться; к тому же туда не доходил свет автомобильных фар, и разглядеть что-либо в темноте было практически невозможно.

Спустя минуту он понял, что потерял его. Ему ничего не оставалось, как смириться. Он кое-как подавил в себе разочарование и неутоленную жажду мести и повернулся к Изабелле. С нее ручьями бежала вода, она вся измазалась в иле. Ударившись о край ветрового стекла, она порезала себе лоб, и теперь тоненькая струйка крови, разбавленная речной водой, стекала по ее лицу.

Шон стянул с себя фуфайку и помог Изабелле надеть.

С трудом просовывая руки в рукава, она спросила:

— Где Рамон? Что с ним случилось? — Голос ее прерывался; она тяжело дышала.

— Этот сукин сын смылся. — Шон рывком поднял ее на ноги. — У нас мало времени. Давай-ка выбираться отсюда.

Никки выскользнул из рук матери и метнулся к воде.

— Мой отец — я не уйду без моего отца. Шон схватил его за предплечье.

— Пойдем, Никки. — Николас извернулся и вонзил свои маленькие белые зубки в запястье Шона.

— Ах, ты паршивец! — Шон наотмашь ударил его ладонью по щеке, чуть не сбив его с ног. — Ничего, приятель, больше твои кубинские штучки не пройдут.

Он взвалил его на плечо; Никки барахтался и брыкался, но он не обращал на это никакого внимания.

— Я не пойду. Я хочу остаться с отцом.

Шон взял Изабеллу за руку и потащил ее за собой вверх по склону; Никки болтался у него на плече. Возле джипа появились какие-то новые люди; в первое мгновение Шон не узнал их. Он выпустил руку Изабеллы и поднял свой «АКМ» за рукоятку, как пистолет.

— Все в порядке, Шон, — успокоил его Эсау Гонделе, шагнув ему навстречу.

— А ты еще откуда взялся?

— Вы чуть не угодили в нашу засаду, — сообщил ему Эсау. — Еще секунда, и мы всадили бы вам ракету из «РПГ» прямо в задницу. Мои люди устроились вон там. — Он указал вперед на темную дорогу.

— Где ваши лодки?

— В двухстах ярдах по реке.

— Отзывай своих людей — мы прокатимся обратно вместе с вами.

Он замолчал и слегка наклонил голову, прислушиваясь.

— Вырубите свет, — рявкнул Эсау Гонделе одному из своих скаутов. Тот залез в джип и нажал на выключатель. Фары погасли. Теперь они стояли в полной темноте.

— Грузовики со стороны взлетно-посадочной полосы, едут очень быстро.

В тихом ночном воздухе ясно слышался гул моторов.

— Новая партия клиентов, — согласился Эсау.

— К лодкам, — распорядился Шон. — Tout de suite[18] , как говорят французы, чем веселее, тем лучше.

Плотной группой они побежали по дороге вслед за Эсау Гонделе. Через сотню ярдов он свистнул, подражая голосу одной из ночных птиц; этот резкий неприятный звук, повторенный дважды, был излюбленным условным сигналом скаутов. Из мрака прямо перед ними донесся точно такой же свист, и Шон споткнулся о сухой пальмовый ствол; вся дорога была перегорожена баррикадой из поваленных деревьев.

— Идите сюда, — окликнул их Эсау Гонделе, сворачивая с дороги. — Лодки в двух шагах отсюда.

Едва он произнес эти слова, как они увидели в промежутках между деревьями быстро приближающиеся огни фар. Со стороны взлетно-посадочной полосы в их направлении на полном ходу мчалась большая автоколонна.

Николас все еще пытался вырваться из рук Шона, и Изабелла никак не могла его успокоить, несмотря на отчаянные усилия.

— Никки, родной мой, все будет хорошо. Эти люди наши друзья. Они отвезут нас домой, в безопасное место.

— Мой дом здесь — я хочу к отцу. Они убили Адру. Я ненавижу их! Я ненавижу их! Я ненавижу вас всех! — визжал он по-испански.

Шон яростно встряхнул его.

— Еще один звук, дорогой племянничек, и я оторву твою глупую головешку и выброшу ее в кусты.

— Сюда. — Эсау Гонделе быстро повел их за собой прочь от дороги. Пробежав пятьдесят ярдов, они вышли к берегу реки в том месте, где были пришвартованы лодки.

Шон оглянулся и увидел колонну грузовиков, с грохотом выкатившихся из-за поворота. Лучи их фар лихорадочно шарили по темной дороге. При свете фар Шон разглядел, что кузов каждого грузовика до отказа набит вооруженными людьми.

Шон подсадил Изабеллу в ближайшую надувную лодку; она запуталась в мокрых складках длинной фуфайки, липнувших к ее голым ногам, подскользнулась и шлепнулась на дно суденышка.

— Корова неуклюжая, — проворчал он и бросил Никки в лодку вслед за ней. Это была явная оплошность.

Никки отскочил от днища, как резиновый мячик, и вновь очутился на берегу; Шон попытался сцапать его, но тот поднырнул ему под руку и сиганул вверх по склону.

— Вот чертенок, — Шон развернулся и бросился в погоню.

— Мой малыш! — завопила Изабелла и тоже выпрыгнула из лодки. Меся ногами прибрежный ил, она выбралась на берег и устремилась следом за ними.

— Никки, вернись, ну, пожалуйста, прошу тебя.

Он бежал навстречу приближающейся колонне, петляя, как заяц, в зарослях кустарника перед носом у Шона. Он был всего в двадцати футах от дороги, когда Шон регбийным броском в ноги настиг его и схватил за щиколотку. Секунду спустя Изабелла споткнулась о них и, в свою очередь, растянулась во весь рост на рыхлой земле.

Лучи автомобильных фар охватили их с ног до головы, но все трое лежали за невысоким кустом, и из кабины переднего грузовика их не было видно. Никки вновь завизжал и попытался отползти, но Шон всем своим весом придавил его к земле и зажал ему рот ладонью. Грузовики подъехали почти вплотную к ним и притормозили, наткнувшись на завал из пальмовых стволов посреди дороги. Машина остановилась всего в двадцати футах от их укрытия.

Затаившись в темноте и по-прежнему зажимая рот Никки, Шон высвободил другую руку и ткнул Изабеллу лицом в песок. Белое лицо светится в ночи, как полированное зеркало.

Из кабины грузовика выскочил человек; он подбежал к завалу, быстро осмотрел его, затем повернулся и что-то скомандовал. С десяток партизан в маскировочной форме высыпали из кузова машины и стали растаскивать стволы деревьев.

Пока они расчищали путь колонне, свет от фар падал прямо на лицо их предводителя, отдававшего приказы. Изабелла чуть приподняла голову и отчетливо рассмотрела его черты. Она моментально узнала его. Да, это лицо трудно было забыть. В последний раз она видела этого человека в небольшом фургоне на месте пассажира, а вел этот фургон не кто иной, как ее единоутробный брат, Бен Африка. Ехали они в гости к Майклу Кортни. Это был, пожалуй, самый красивый негр из всех, кого она когда-либо встречала, высокий, с царственной осанкой и свирепыми, как у ястреба, глазами.

Он повернул голову и какое-то мгновение, казалось, смотрел прямо на нее. Затем он вновь перевел взгляд на своих людей, оттаскивающих бревна с дороги. Как только путь освободился, он тут же направился к кабине грузовика, залез в нее, захлопнул за собой дверцу, и головная машина с ревом устремилась вперед.

За ней последовала вся колонна. Когда фары последней машины промелькнули мимо них, Шон сунул Никки под мышку, поставил Изабеллу на ноги и поволок ее обратно к реке.

Пока маленькая флотилия спускалась вниз по реке, Шон, сидевший в головной лодке, крепко держал Николаса за шиворот. Зарево от горящего лагеря подсвечивало нижнюю кромку облаков, и даже рокот подвесных моторов не мог заглушить доносившиеся оттуда крики и автоматную стрельбу.

— В кого они так стреляют? — спросила Изабелла, тесно прижимаясь к Шону, чтобы согреться.

— Наверное, в тени, а, может быть, друг в друга, — он тихо рассмеялся. — Дайте перепуганному клиенту автомат, и никто на свете не сравнится с ним в умении зря переводить боеприпасы.

Бегущее к морю течение быстро вынесло их через устье в лагуну. Эсау Гонделе, оглядев окрестности в свой прибор ночного видения, заметил на воде белый след от другой флотилии надувных лодок, возвращавшейся с побережья лагуны. Они одновременно достигли прохода в рифах и, выстроившись в цепочку, направились в открытое море.

Ярко-желтый «Лансер» показался в окулярах ночного бинокля на расстоянии полумили.

Как только последняя лодка была поднята на борт по кормовому скату траулера, он запустил двигатели и помчался в открытый Атлантический океан.

Шон повернулся к Эсау Гонделе.

— Доложите о потерях, старший сержант Гонделе.

— Мы потеряли одного человека, майор Кортни, — столь же официально ответил тот. — Джерми Масогу. Мы привезли его с собой.

Скауты всегда выносили своих мертвых с поля боя.

У Шона привычно защемило сердце; еще один отличный парень погиб. Джерми было всего девятнадцать лет. Шон собирался повысить его в чине. Теперь он горько сожалел, что не сделал этого раньше. Увы, загладить вину перед мертвым невозможно; надо думать о живых.

— Трое раненых; ничего серьезного, вполне сгодятся для сегодняшней вечеринки.

— Положите Джерми в холодильную камеру, — распорядился Шон. — Мы отправим его домой, как только прибудем в Кейптаун. Хоронить будем всем полком, со всеми почестями.

Когда они были еще в двухстах милях от Тейбл Бей, Сантэн Кортни выслала свой личный вертолет за Шоном, Изабеллой и Никки. Почтенной леди не терпелось поскорее увидеть своего правнука.

* * *

Рамон вцепился в корни мангрового дерева, чтобы не дать себя унести сильному течению, которое стремилось в океан через воронкообразное устье реки. Жесткая кора была усеяна острыми, как бритва, ракушками пресноводных мидий; они впивались в его ладони, но он не чувствовал боли. Он неотрывно смотрел на противоположный берег реки. Пламя горящего лагеря отражалось в воде, покрывая ее темную поверхность золотистыми бликами, похожими на огромные соверены.

Лодки прошли всего в пятидесяти футах от того места, где он стоял по подбородок в грязной илистой воде, укрывшись в тени мангровых деревьев. Тихое жужжание их моторов едва нарушало ночное безмолвие. Он видел лишь неясные очертания трех темных бегемотоподобных силуэтов, которые быстро пронеслись мимо него, влекомые попутным течением, к устью реки и дальше, в открытое море — но ему вдруг померещилось, что в головной лодке он разглядел маленькую фигурку, намного меньше, чем остальные, облаченную в светлую тенниску.

И только теперь, в тот самый момент, когда он терял его навсегда, он понял, что, в конце концов, был просто отцом, таким же, как и миллионы других. Впервые в жизни он открыто признал свою любовь и, более того, свою зависимость от кого-то. Да, он любил своего сына и потерял его. Он громко застонал от невыносимой душевной муки.

Затем ярость вскипела в его крови, страшная, беспредельная ярость, и испепелила в нем все прочие чувства. Эта ярость была направлена против всех, кто, так или иначе, был повинен в его утрате. Он смотрел невидящими глазами в черную пустоту, поглотившую его сына, и священное пламя мести с каждой секундой все сильнее разгоралось в его сердце. Ему хотелось выплеснуть им вслед все, что бушевало сейчас у него внутри. Ему хотелось осыпать проклятиями эту женщину, ругаться, кричать от злобы и отчаяния, но он вовремя сдержался. Нет, ему это не пристало. Отныне он должен быть холоден и неуязвим, как сталь. Все его действия должны направляться точным ледяным расчетом.

Первым делом он подумал о том, что навсегда утратил свою власть над Красной Розой. С этой минуты она больше не представляла никакой ценности ни для него, ни для дела. Теперь она заплатит за все. Он знал, как уничтожить ее и всех, кто ее окружает. Смертоносное оружие уже выковывалось в его мозгу; оставалось лишь обнажить клинок.

Он оттолкнулся от ствола мангрового дерева и поплыл на другую сторону; он плыл не спеша, расслабленным брасом, позволяя течению сносить себя в излучину реки, где находился лагерь. Вскоре дно стало полого подниматься, он коснулся ногами песка и побрел к берегу.

Рейли Табака поджидал его у обуглившихся руин центра связи. Рамон быстро влез в одолженные ему брюки и куртку; волосы его были еще влажными, голова покрывалась коркой высохшего речного ила.

Забрезжил рассвет, серый от дыма, который все еще клубился над разгромленным лагерем. Люди Рейли Табаки вытаскивали трупы из-под обломков строений и укладывали их в длинный ряд под соседними пальмами. Все они застыли в позах, в которых встретили свою смерть. Это напоминало некий чудовищный театр абсурда.

Десантник Хосе прикрывал рукой глаза, будто всматривался вдаль. Его грудь была разорвана в клочья осколками ручной гранаты. Руки Адры были широко раскинуты в стороны, как у распятой на кресте; пулей ей снесло полголовы. Рамон взглянул на нее без особого интереса, словно на износившийся пиджак, который за ненадобностью можно со спокойной душой выбросить на помойку.

— Сколько? — спросил он у Рейли Табаки.

— Двадцать шесть трупов, — ответил тот. — Все до одного. Из тех, кто был в лагере, в живых не осталось никакого. Кто бы это ни был, дело свое они знают отменно. Интересно, кто они? У вас есть какие-либо соображения на этот счет?

— Да, — кивнул Рамон. — У меня есть очень даже веские соображения. — И прежде чем Рейли успел открыть рот, Рамон заявил: — Я беру на себя операцию «Синдекс» — не только руководство, но и осуществление.

— Товарищ генерал, — Рейли недовольно нахмурился; в его голосе сквозила обида, — я вел эту операцию с самого первого дня. Я лично обрабатывал обоих Кортни.

— Знаю. — Рамон был неумолим. — Ваша работа заслуживает самой высокой оценки. Вы получите все, что вам причитается. Но с этой минуты руководить этой операцией буду я. Первым же самолетом я вылетаю на юг. Вы будете меня сопровождать.

* * *

— Дело этим не кончается, Белла, — сурово изрек Шаса. — Мы не можем просто сделать вид, будто ничего не произошло. Я не хотел осложнять и без того непростую ситуацию и углубляться в мрачные подробности этой жуткой истории до освобождения твоего сына. Однако теперь, когда Николас в безопасности, здесь, у нас в Велтевредене, мы вынуждены этим заняться. Ради тебя и Николаса многие, включая членов нашей семьи, рисковали жизнью. Один отважный молодой боец из полка Шона, человек, совершенно нам посторонний, погиб, спасая вас. Так что сегодня ты обязательно расскажешь нам всю правду.

Они вновь собрались в оружейной комнате; на сей раз Изабелла предстала перед семейным судом.

Ее бабка восседала в кресле по одну сторону камина. Она сидела, выпрямившись и высоко подняв голову. Ее рука, испещренная голубыми венами под тонкой иссохшей кожей, сжимала рукоятку из слоновой кости, венчавшую трость. Ее волосы, когда-то густые и непокорные, как лесной кустарник, превратились в аккуратную шапку чистейшего серебра, отливающую синевой. Губы были строго поджаты.

— Итак, Изабелла, мы намерены выслушать все до конца. Ты не покинешь эту комнату, пока не расскажешь нам все, до мельчайших деталей.

— Бабушка, мне так стыдно. У меня не было выбора…

— Меня не интересуют оправдания и посыпания головы пеплом, сударыня. Мне нужна правда.

— Белла, ты должна понять. Нам известно, что ты нанесла колоссальный ущерб государственным интересам, нашей семье, себе самой. Теперь мы просто обязаны принять меры, чтобы как-то ограничить этот ущерб, взять под контроль последствия случившегося. — Шаса стоял перед камином, сцепив руки за спиной под фалдами своего блейзера. Его тон несколько смягчился. — Мы хотим помочь тебе, но для этого нам нужно знать всю правду.

Изабелла затравленно посмотрела на него снизу вверх.

— Можно, я поговорю с тобой и бабушкой наедине? — Она бросила взгляд на своих братьев. Гарри покачивался в удобном кресле у окна, засунув большие пальцы рук за свои яркие подтяжки. В зубах у него торчала незажженная сигара; он перекатывал ее из одного конца рта в другой. Шон сидел на подоконнике, вытянув перед собой свои длинные ноги. Его обнаженные руки, покрытые густым загаром и упругими мускулами, были скрещены на груди.

— Нет, — твердо заявила Сантэн. — Мальчики рисковали жизнью ради тебя и Никки. Если ты натворила еще что-то такое, что угрожает тебе и всей семье, именно им придется в очередной раз расхлебывать заваренную тобой кашу. Нет, милочка, тебе не удастся так просто отделаться. Они имеют полное право услышать обо всех твоих подвигах. И не вздумай ничего утаивать — ты меня хорошо поняла?

Изабелла медленно закрыла лицо руками.

— Они дали мне кодовое имя «Красная Роза».

— Говори громче, сударыня, не бормочи себе под нос. — Сантэн стукнула тростью об пол между своими ступнями; Изабелла вздрогнула и подняла голову.

— Я делала все, что они мне приказывали, — заговорила она, глядя старой леди прямо в глаза. — Когда Никки был еще совсем маленьким, чуть старше месяца, они сняли фильм и показали мне его. Они едва не утопили моего малыша. Они держали его за ноги и опускали головой в воду… — Она замолчала и сделала глубокий вдох, чтобы совладать со своим голосом. — Они предупредили меня, что в следующий раз будут отрезать ему разные части тела, а после того, как они это снимут на пленку, станут присылать их мне — сначала пальцы рук и ног, потом сами руки и ноги и, наконец… — Слово застряло у нее в горле. — И, наконец, голову.

Слушатели потрясенно молчали; Сантэн первой обрела дар речи.

— Продолжай.

— Они велели мне работать на отца. Я должна была с его помощью проникнуть в «Армскор». — Шаса поморщился, словно от резкой боли; Изабелла переплела пальцы и с силой сдавила их. — Прости, па. Еще они велели мне заняться политикой, выставить свою кандидатуру на парламентских выборах, используя для этого семейные связи.

— Я должна была догадаться, что с твоими внезапными политическими амбициями что-то неладно, — с горечью сказала Сантэн.

— Прости, бабушка.

— Перестань извиняться на каждом шагу, — оборвала ее Сантэн. — Толку от этого никакого, к тому же чертовски действует на нервы. Говори по существу, девочка.

— Некоторое время они ничего не требовали — почти два года. Затем я начала получать задания. Первым среди них была сименсовская радарная система.

Шаса открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого издал какой-то неопределенный звук и потянулся за носовым платком, лежавшим в нагрудном кармане его блейзера.

— Потом они давали мне все новые и новые поручения.

— Проект «Скайлайт»? — спросил Шаса; она утвердительно кивнула, и он выразительно взглянул на Сантэн.

— Что ж, мать, ты оказалась права. — Он вновь посмотрел на свою дочь. — Тебе придется все это изложить на бумаге. Все, о чем ты когда-либо им сообщала. Мне нужен список — даты, документы, совещания, словом, абсолютно все. Мы должны знать, какие сведения попали им в руки.

— Отец… — начала Изабелла и осеклась, будучи не в силах продолжать.

— Давай, милочка, выкладывай, чего уж там, — приказала Сантэн.

— «Синдекс-25», — выдавила из себя Изабелла.

— О, Господи — только не это! — выдохнул Шаса.

— За это они и разрешили мне последнее свидание с Никки — информация о проекте «Синдекс» и еще Бен.

— Бен? — Гарри резко выпрямился в своем кресле. — Это еще кто такой?

— Бен Гама, — сурово произнесла Сантэн. — Этот маленький черный ублюдок Тары, сын Мозеса Гамы. Человека, убившего моего Блейна и опозорившего нашу семью. — Она взглянула на Беллу, ожидая подтверждения своей догадки.

— Да, бабушка. Мой единоутробный брат Бен. — Она повернулась к своим братьям. — И ваш тоже, только теперь он зовется не Беном Гамой, а Бенджаменом Африкой.

— Странно, это имя мне почему-то знакомо, — удивился Гарри.

— Да потому, что он у тебя работает, — заявила Изабелла. — Они велели мне устроить его на работу. Когда я была в Лондоне, я наняла его в «Каприкорн». Сейчас он работает на «Каприкорн Кемикалз» в должности инженера-лаборанта отдела ядовитых веществ.

— То есть на установке «Синдекс»? — переспросил Шаса, не веря своим ушам. — Ты хочешь сказать, что пристроила его туда?

— Да, отец, именно так. — Она хотела было снова извиниться, но, увидев выражение бабушкиного лица, тут же передумала.

Гарри вскочил с кресла и бросился к письменному столу. Он сорвал телефонную трубку и связался по велтевреденскому коммутатору с дежурным оператором.

— Соедините меня с «Каприкорн Кемикалз» — номер у вас есть. Я хочу немедленно поговорить с генеральным директором — да, срочно, очень срочно. Перезвоните мне, как только он подойдет к телефону.

Он со стуком повесил трубку.

— Нужно побыстрее сцапать этого Бена и как следует допросить. Если уж они внедрили его на установку, значит, у них есть на то весьма веские, точнее, мерзкие основания.

— Он один из них, — неожиданно выпалила Сантэн. Они впервые слышали в ее голосе и видели на ее искаженном лице такую ненависть. Все семейство в ужасе уставилось на нее. — Он из этих революционеров, из этих подлых и гнусных разрушителей. Еще бы, с таким отцом, как этот черный дьявол, и с такой матерью, как Тара, с детства отравлявшей его разум своими идеями, он не мог стать никем иным. Дай Бог, чтобы нам удалось расстроить их зловещие планы, в чем бы они ни состояли.

В комнате вновь воцарилось подавленное молчание; все только сейчас представили себе весь ужас того, что может произойти.

В наступившей тишине громко зазвонил телефон; Гарри нетерпеливо схватил трубку.

— На связи генеральный директор «Каприкорна».

— Спасибо. Соединяйте. Привет, Пол. Слава Богу, я тебя застал. Подожди секунду. — Он нажал «совещательную» кнопку на корпусе телефона, чтобы все присутствующие могли слышать их разговор. — Пол, слушай меня внимательно. В отделе ядовитых веществ у вас есть один сотрудник. Да-да, в новом цехе по производству пестицидов. Его зовут Бенджамен Африка.

— Да, мистер Кортни. Правда, я лично с ним не знаком, но это имя я, кажется, смутно припоминаю. Одну минуту, сейчас я получу компьютерную распечатку с его данными. Ну да, вот он. Бенджамен Африка. Пришел к нам в апреле.

— Отлично, Пол. Значит, так: я хочу, чтобы его немедленно задержали и передали службе безопасности компании. Он должен быть полностью изолирован, полностью, ты меня понял? Никаких телефонных звонков. Никаких адвокатов. Никакой прессы. Ничего.

— Хорошо, мистер Кортни, но имеем ли мы на это право?

— Я имею право делать все, что мне заблагорассудится, Пол. Усвой это хорошенько. Отдай распоряжение о его аресте немедленно. Я подожду у телефона.

— Это займет пару секунд, — заверил генеральный директор. Они слышали его голос, пока он переговаривался со службой безопасности по внутренней связи.

— Все в порядке, мистер Кортни. Они уже пошли за Африкой.

— Теперь, Пол, вот что. Как у вас дела с программой производства «Синдекса»? Вы уже начали поставлять его военным?

— Еще нет, мистер Кортни. Первая партия будет отправлена в следующий вторник. Артиллеристы пришлют за ней собственные грузовики.

— Хорошо, Пол. Какие запасы газа имеются в настоящий момент на наших складах?

— Сейчас сверюсь с компьютером. — По голосу Пола было заметно, что он начинает волноваться. — В данный момент мы имеем шестьсот тридцать пять пятикилограммовых артиллерийских канистр с газом формулы «А» и столько же с формулой «Б» плюс по двадцать шесть пятидесятикилограммовых авиационных цилиндров с каждой из этих формул. Эти цилиндры будут отправлены ВВС в конце следующей недели…

Гарри весьма невежливо прервал его.

— Пол, я хочу, чтобы все эти канистры и цилиндры пересчитали вручную. Вызови нескольких специалистов, обслуживающих складские помещения; пусть они немедленно сверят серийные номера на каждом контейнере с теми, что указаны в заводской документации, — и все результаты проверки мне нужны в течение часа.

— Что-нибудь случилось, мистер Кортни?

— Это выяснится после твоей инвентаризации. Я буду ждать твоего звонка по этому номеру. Свяжись со мной как можно скорее — или, еще лучше, позвони гораздо скорее, чем можно.

Как только он повесил трубку, Шон спросил:

— Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до «Каприкорна»?

— «Лир» выведен из строя. Министерство гражданской авиации настаивает на капитальном ремонте всего корпуса после попадания той дурацкой ракеты, после чего придется получать новый летный сертификат.

— За сколько мы сможем туда добраться, Гарри? — настаивал Шон; Гарри на секунду задумался.

— «Куин Эр» летает гораздо медленнее, но все-таки это выйдет быстрее, чем дожидаться очередного пассажирского рейса до Йоханнесбурга. По крайней мере, на нем мы сможем сесть прямо на взлетно-посадочную полосу при заводе «Каприкорна». Если мы вылетим в течение часа, то доберемся до места вскоре после полудня.

— Может быть, имеет смысл известить полицию? — предложил Шаса, но Сантэн властно постучала об пол своей тростью.

— Никакой полиции. Во всяком случае, пока — а если нам повезет, то и никогда. Поймайте этого черномазого ублюдка Тары, выбейте из него все, что ему известно, но мы должны любой ценой избежать огласки. — В этот момент ее речь прервал долгожданный телефонный звонок.

Гарри поднял трубку и молча слушал в течение нескольких секунд. Затем он произнес:

— Ясно. Что ж, спасибо, Пол. Я немедленно вылетаю. К часу дня встречай меня у взлетно-посадочной полосы «Каприкорна». — Он повесил трубку и оглядел окружавшие его взволнованные лица. — Наша коричневая пташка благополучно упорхнула. Бенджамен Африка вот уже четвертый день не появляется на заводе. Он никого не предупредил, и никто не знает, где его искать.

— А как насчет запасов «Синдекса»? — спросил Шаса.

— Они как раз проверяют их. Когда мы приземлимся в «Каприкорне», у них будут все результаты, — сообщил ему Гарри. — Отец и бабушка остаются в Велтевредене и будут поддерживать с нами связь. Если вам понадобится передать нам какую-либо информацию, пока мы будем находиться в воздухе, позвоните в справочную службу аэропорта Яна Смэтса, и пусть они передадут нам ее через авиадиспетчера. — Он посмотрел на своего брата. — Шон полетит со мной. Возможно, придется немного повоевать.

Шон вальяжной походкой подошел к отцу и протянул руку.

— Ключи от оружейного сейфа, отец, если тебя не затруднит.

Шаса вручил ему ключи; Шон отпер тяжелую стальную дверь и распахнул ее настежь. Он вошел в маленькую бронированную комнату, окинул взглядом богатый выбор револьверов и пистолетов и остановился на «смит-и-вессон» калибра 0, 357 мм. Затем он взял с верхней полки коробку патронов к нему и засунул револьвер за пояс своих джинсов.

— Я, пожалуй, тоже подберу себе что-нибудь эдакое. — Гарри направился к сейфу.

— Гарри, — окликнула его Изабелла, — я лечу с вами.

— Об этом и речи не может быть, душечка. — Гарри даже не обернулся; он вооружился 9миллиметровым парабеллумом «хеклер и кох» и захлопнул дверь сейфа. — Больше от тебя ничего не зависит.

— Нет, зависит. Вы не знаете Бена в лицо. Я могу опознать его — к тому же есть еще кое-что, чего я вам еще не рассказала.

— И что же это?

— Скажу, когда мы будем в воздухе.

* * *

Гарри положил двухмоторный «Бичкрафт Куин Эр» на северный курс, повернулся к Изабелле, сидевшей в пассажирском отсеке, и поманил ее пальцем.

Она отстегнула ремень, зашла в кабину и облокотилась на спинку кресла Гарри.

— О'кей, Белла. Выкладывай, что ты хотела нам сообщить?

Она посмотрела на Шона, развалившегося в кресле второго пилота.

— Ты помнишь ту ночь у реки Чикамба, когда Никки попытался сбежать и мы с тобой погнались за ним?

Шон кивнул, и она продолжила: — Помнишь командира партизан в головном грузовике, ну того, который руководил расчисткой дороги? Так вот, я очень хорошо его разглядела и сразу поняла, что видела его прежде. Я ни секунды в этом не сомневалась, но до сегодняшнего дня все это казалось совершенно необъяснимым и лишенным всякого смысла.

— Когда и где ты его видела?

— Они были вдвоем с Беном — и они ехали на ферму Майкла в Фиргроуве.

— Майкла? — переспросил Гарри. — Нашего Майкла?

— Вот именно, — подтвердила она. — Майкла Кортни.

— Так ты думаешь, что Майкл как-то замешан в этом деле?

— Ну, а ты как думаешь? Иначе что могло связывать его с этим предводителем террористов из АНК и Беном?

Они помолчали, пытаясь осмыслить услышанное, затем Изабелла продолжила:

— Насколько я понимаю, Гарри, ты подозреваешь, что Бен украл пару цилиндров с «Синдексом». Если он связан с террористами и передаст им газ, то как, по-твоему, они им распорядятся? Очевидно, распылят его с самолета?

— Да, скорее всего так.

— В Фиргроуве у Майкла есть самолет.

— О Боже, — прошептал Гарри. — Все, что угодно, только не это. Только не наш Микки — этого не может быть.

— Майкл столько лет печатал это свое коммуняцкое дерьмо, — мрачно напомнил ему Шон. — И за это время он весьма близко сошелся с разной сволочью, причем самой отпетой.

Ему никто не возразил. После недолгой паузы Гарри произнес:

— Белла, будь добра, принеси нам по кока-коле.

Она сходила к бару и достала из холодильника две банки кока-колы. Они молча потягивали ее, затем Шон опустил свою банку и негромко рыгнул.

— Между прочим, сегодня утром открылась Рендская пасхальная ярмарка, — сказал он; Гарри недоуменно воззрился на него.

— Какого черта ты хочешь этим сказать? При чем здесь ярмарка?

— Разумеется, ни при чем. — Шон злорадно ухмыльнулся. — Позволю себе лишь напомнить, что Рендская пасхальная ярмарка — это самое грандиозное и многолюдное мероприятие в стране. Свои товары демонстрируют все отрасли промышленности, фермеры, предприниматели — одним словом, кого там только нет, чертова гибель всякой публики. Полмиллиона человек в одном месте. Торжественная церемония открытия состоится сегодня вечером в восемь часов, полный набор удовольствий — фейерверк, военный парад, гонки серийных автомобилей, показательные выступления спортсменов. Премьер-министр произнесет приветственную речь, послушать его соберутся все наши шишки в темных костюмах и гвоздиками в петлицах. Черт побери, конечно, это не имеет ни малейшего отношения к делу.

— Слушай, кончай валять дурака, Шон, — разозлился Гарри.

— Ты абсолютно прав, Гарри. — Шон по-прежнему довольно ухмылялся. — То есть, я хочу сказать, что в глубине души эти ребята из АНК очень добрые, отзывчивые, настоящие гуманисты. Ведь то, что они любят подкладывать бомбы в машины или, к примеру, поджигать автомобильные шины, надев их предварительно на чью-нибудь шею, еще не дает нам права усомниться в их душевной красоте и благородстве их помыслов. Так что, черт возьми, не станем думать о них слишком плохо. Ну, там, взорвать советскую мину-ловушку в переполненном супермаркете — это еще ладно, но ведь им никогда не взбредет в голову опылить Рендскую пасхальную ярмарку «Синдексом-25», правда?

— Нет. — Гарри отчаянно затряс головой. — Я говорю о Бене и Микки — они ведь наши братья. Они никогда — нет… — Он запнулся, затем раздраженно проворчал: — Дьявольщина, если бы у нас был «Лир», мы бы давно были на месте.

В эту минуту рация громко закудахтала, и Гарри нахлобучил свои наушники.

— Чарли Сьерра Икс-Рей, говорит служба информации аэропорта Яна Смэтса. Передаю сообщение из «Каприкорна». Вы записываете?

— Слушаю вас, служба информации.

— Текст сообщения следующий: «Все емкости в наличии, серийные номера совпали. Точка».

— Слава Богу, — облегченно вздохнул Гарри.

— Скажи им, пусть проверят содержимое этих емкостей, — дружески посоветовал Шон, и выражение лица.

Гарри моментально изменилось.

— Служба информации, пожалуйста, передайте в «Каприкорн». Текст такой: «Возьмите пробы из всех контейнеров. Точка». — Гарри снял наушники. — Мне безумно хочется, чтобы наши опасения не оправдались, — вздохнул он. — Но ты, Шон, конечно же, прав. Они не идиоты. Они легко могли подобрать пару пустых цилиндров, проштамповать на них фальшивые номера и подменить контейнеры на складе.

— Сколько нам еще лететь?

Гарри сверился с показаниями приборов.

— Не больше часа — благодаря Господу, ветер дует нам в хвост.

Шон обернулся и взглянул на сестру.

— Знаешь, солнышко, у меня к тебе огромная просьба. В следующий раз, когда тебе захочется поразвлечься, подцепи кого-нибудь побезобиднее — вроде Джека Потрошителя.

Взлетно-посадочная полоса «Каприкорн» была помечена гигантским изображением козла, искусно выложенным белыми кварцевыми плитами. Оно было отчетливо видно на фоне бурой равнины с расстояния пяти тысяч футов. Гарри аккуратно приземлился и вырулил к зданию ангара, где их уже поджидала группка служащих «Каприкорна» во главе с Полем, генеральным директором компании; рядом стояли четыре машины.

Когда Гарри с Шоном выпрыгнули из кабины «Куин Эр» и повернулись, чтобы подать руку Изабелле, Пол бросился прямо к ним.

— Мистер Кортни, вы оказались правы. В двух маленьких канистрах обнаружен обычный углекислый газ. Кто-то подменил их. Пропало десять килограммов «Синдекса-25»!

Они в ужасе уставились на него. Десяти килограммов было вполне достаточно, чтобы уничтожить целую армию.

— Самое время подключить полицию. Они должны найти и арестовать Бена Африку. У нас есть его домашний адрес? — спросил Шон.

— Я уже посылал своих людей к нему домой, — вставил Пол. — Там его нет. Его квартирная хозяйка заявила, что не видела его вот уже несколько дней. Он не обедал и не ночевал дома.

— Фиргроув, — тихо сказала Изабелла.

— Правильно, — рявкнул Гарри. — Шон, отправляйся туда немедленно. Возьми с собой Беллу, она покажет дорогу и опознает Бена, если вы с ним столкнетесь. Я буду руководить всей операцией отсюда, из зала правления компании. Позвоните мне, как только доберетесь до Фиргроува. Я направлю туда полицию и вообще поставлю всех на уши. Мы должны во что бы то ни стало разыскать эти треклятые канистры.

Шон повернулся к Полу.

— Мне понадобится машина — с хорошим ходом.

— Возьмите мою. — Он указал на новенький «БМВ», припаркованный у ангара. — Бак полон. Вот ключи.

— Пошли, Белла. Нельзя терять ни минуты. — Они побежали к «БМВ».

— Если будешь так гнать, нас остановят дорожные полицейские, — предупредила Белла, глядя на спидометр; они неслись во весь опор по широкому шоссе. — Надо было послать полицию в Фиргроув еще до того, как мы вылетели из Кейптауна. Господи, уже три часа.

— Мы ничего не могли предпринять, пока не удостоверились, что кто-то свистнул пару канистр с «Синдексом», — заметил Шон.

Он нагнулся и включил радио. Белла вопрошающе посмотрела на него.

— Три часа, сейчас будут передавать новости, — объяснил он, настраиваясь на волну «Радио Хайвелда». Интересующая их информация шла третьей по счету.

— С самого утра посетители в рекордном количестве начали прибывать на территорию Рендской пасхальной ярмарки. Сегодня состоится ее торжественное открытие. Представитель организационного комитета сообщил, что к полудню через главные ворота ярмарки прошло уже более двухсот тысяч человек.

Шон выключил приемник и с силой ударил кулаком по щиту управления «БМВ».

— Майкл! — бушевал он. — Эти нежные сердца, изнывающие от любви к ближнему, как никто способны на самые дикие и чудовищные преступления. Ты только подумай, сколько ни в чем не повинных людей было замучено и истреблено во имя Господа, всеобщего мира и братства на Земле? — Он снова врезал кулаком по щитку.

Белла протянула руку и легонько дотронулась до его плеча.

— Успокойся, Шон. Следующий поворот направо. — «БМВ» так резко занесло на повороте, что ей пришлось вцепиться в дверную ручку, чтобы не слететь с сиденья.

— Далеко еще?

— Мили две, не больше.

Шон расстегнул пиджак и вытащил из-за пояса «смит-и-вессон». Большим пальцем правой руки он крутанул барабан, проверяя его исправность.

— Зачем он тебе? — с тревогой спросила Белла. — Бен и Микки…

— У Бена и Микки очень милые и симпатичные друзья, — заявил он, засовывая револьвер обратно за пояс.

— Приехали. — Белла наклонилась к ветровому стеклу и показала перед собой. — Это въезд на ферму Микки.

Шон притормозил и свернул на грунтовую дорогу. Он не спеша проехал через эвкалиптовую рощу, и вскоре они увидели впереди постройки фермы. Тогда он остановился и развернул «БМВ» поперек дороги.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Белла.

— Я прогуляюсь пешком, — сообщил ей Шон. — Нет смысла громко афишировать наше прибытие.

— Но почему ты поставил машину поперек дороги?

— А это чтобы какой-нибудь торопыга не вздумал сбежать, не попрощавшись. — Он вынул ключи из зажигания и выскочил из машины. — Жди меня здесь. Нет, не в тачке. Спрячься в тех деревьях и не высовывай носа, пока я тебя не позову, поняла?

— Да, Шон.

— И не хлопай дверью, — добавил он, когда она соскользнула с пассажирского сиденья. — Так, теперь вот что. Где Микки держит свой самолет?

— За домом в конце сада. — Она указала ему направление. — Отсюда его не видно, но ты легко найдешь. Это большой сарай из рифленой жести, весь ржавый, того и гляди, развалится.

— М-да, наш Микки в своем репертуаре, — хмыкнул Шон. — Ладно, помни, что я тебе сказал. Сиди и не высовывайся. — Он побежал вглубь сада.

Вместо того, чтобы пойти по дорожке, ведущей к дому, он сделал небольшой крюк, прячась за фруктовыми деревьями и курятником, которые отделяли его от жилых строений. До веранды главной усадьбы было всего несколько сот ярдов. Он подкрался к ограде и, укрывшись за ней, быстро оглядел здание; до него это место уже облюбовали куры с цыплятами, которые громко кудахтали и копошились у его ног. Входная дверь и все окна были распахнуты настежь, но обитателей дома нигде не было видно.

Шон перемахнул через ограду и тенью скользнул через дверь в прихожую. Гостиная и кухня также были пусты; в раковине скопилась целая гора грязной посуды. В доме были три спальни, и, судя по всему, каждой из них пользовались совсем недавно. Постели были разобраны, по полу раскиданы всевозможные предметы одежды, в ванных и на туалетных столиках стояли бритвенные принадлежности и прочие, чисто мужские средства гигиены.

Шон поднял одну из рубашек и вывернул наизнанку воротничок. Там красными нитками было аккуратно вышито имя владельца: «Б Африка».

Он бросил рубашку на пол и, неслышно ступая, побежал обратно на кухню. Кухонная дверь, также открытая настежь, выходила прямо в сад. За худосочными, изъеденными саранчой фруктовыми деревьями высилась крыша большого сарая из рифленого железа; над ней торчала короткая мачта, с которой уныло свисал потрепанный ветровой конус, похожий на побывавший в употреблении презерватив.

Шон выскочил в сад и, перебегая от дерева к дереву, благополучно добрался до стены сарая. Он прижался к ней спиной и приложил ухо к тонкому оцинкованному листу железа. Сквозь него доносился неясный гул мужских голосов, но разобрать слова было невозможно. Он поправил револьвер за поясом, убедился, что рукоятка находится прямо под рукой и он сможет мгновенно выхватить оружие, и стал осторожно пробираться вдоль задней стены сарая к маленькой деревянной двери, окрашенной в зеленый цвет.

Он был всего в нескольких ярдах от нее, когда она вдруг распахнулась, и двое мужчин вышли из сарая на яркий солнечный свет.

* * *

У Бена Африки были умелые руки, он всегда гордился качеством своей работы. Теперь он стоял на коленях на сиденьи пилота в кабине «Сессны Центуриона» и закручивал последние болты, которыми два больших одинаковых цилиндра крепились к полу кабины прямо перед пассажирским креслом по правую руку пилота.

Он тщательно выбрал места, где нужно было просверлить дырки для болтов, с тем расчетом, чтобы не задеть кабели управления, протянутые под полом кабины. Разумеется, он мог бы просто положить эти цилиндры плашмя, но это оскорбляло его инженерные чувства. К тому же в полете всегда существовала опасность попасть в какую-нибудь болтанку и повредить вентиль или трубу. Он установил стальные сосуды таким образом, чтобы и пилот, и пассажир могли без труда дотянуться до ручки вентиля.

Сосуд, содержащий элемент «А», был разрисован в черно-белую клетку с тремя красными кольцами по диаметру. Элемент «Б» был в малиновом сосуде с одним черным кольцом посередине. На каждом цилиндре был проставлен его серийный номер.

Бену понадобилось все его недюжинное мастерство, чтобы придать двум обыкновенным медицинским кислородным баллончикам точно такой же внешний вид. Он вручную выгравировал на них те же серийные номера. Сосуды были достаточно компактны, чтобы их можно было проносить в обе стороны через проходную «Каприкорна» во внутренних карманах, специально вшитых в его пальто. Конечно, для того, чтобы успешно пройти досмотр у главных ворот завода, проводимый службой безопасности, необходимы были незаурядная изобретательность и безукоризненный расчет.

Сосуды были соединены Т-образной трубкой из нержавеющей стали, которая навинчивалась на специальную левую резьбу на их горлышке. Все эти приспособления Бен выточил сам, на маленьком подержанном токарном станке, стоявшем в углу ангара. Система работала следующим образом: сначала открывались краники на обоих сосудах, затем легкий поворот длинной ручки вентиля, представлявший собой перпендикулярное отверстие Т-образной трубки, позволял двум элементам смешиваться. Оттуда уже готовый нервно-паралитический газ под давлением нагнетался в гибкий панцирный шланг, который тянулся между передними сиденьями в задний багажный отсек самолета.

В полу этого отсека Бен просверлил трехсантиметровое отверстие, выходившее насквозь через внешнюю металлическую обшивку «Центуриона». Конец газового шланга был просунут через это отверстие и выступал из фюзеляжа сантиметров на десять. Закрепив шланг, он для верности зашпаклевал узкую дыру в фюзеляже, через которую тот выходил наружу, «претлейской» замазкой; высыхая, она становилась твердой, как железо.

В результате газ должен был распространяться под днищем самолета позади линии передних кресел и уноситься прочь, не причиняя никакого вреда сидящим в кабине «Центуриона». Тем не менее, на всякий случай они будут одеты в защитные костюмы, а в момент выпуска газа будут дышать сжатым кислородом из баллончиков.

Эти костюмы в данный момент висели на стене ангара; они надевались за считанные минуты. Это были имевшиеся в широкой продаже защитные костюмы, одобренные пожарным управлением для использования при поисково-спасательных работах в золотых рудниках.

Бен по второму разу прошелся гаечным ключом по всем крепежным узлам шланга и Т-образной трубки, дабы удостовериться, что любая утечка полностью исключена. Наконец, он удовлетворенно крякнул и задом наперед выполз из открытой дверцы кабины. Затем вытер руки о тряпку, валявшуюся у самолета, и направился к верстаку у ближней стены ангара.

Двое его товарищей склонились над верстаком, изучая разложенную на нем карту. Бен подошел сзади к Майклу Кортни и любовно обнял брата за плечи.

— Все готово, Микки, — произнес он со своим, так плохо сочетавшимся с его внешностью, южнолондонским акцентом.

После чего он переключил все свое внимание на Района Мачадо. Бен боготворил этого человека. Оставаясь наедине с Майклом, он часто обсуждал с ним Района с благоговением церковного прислужника, говорящего о всемогуществе папы. Майкл, однако, вполне отдавал себе отчет в зловещем характере их операции, и ему понадобились многие месяцы углубленного самокопания, чтобы убедить самого себя в абсолютной необходимости данной акции для конечного успеха борьбы.

Рамон, казалось, почувствовал его внутреннюю неуверенность и теперь обратился к нему.

— Майкл, позвони, пожалуйста, в метеослужбу и узнай у них окончательный прогноз погоды на сегодняшний вечер.

Майкл поднял трубку телефона, стоявшего на верстаке перед его носом, набрал номер метеослужбы аэропорта Яна Смэтса и внимательно выслушал записанное на пленку сообщение.

— Ветер все тот же: скорость пять узлов, направление двести девяносто градусов, — повторил он. — Он не меняется с самого утра. Погода устойчивая. Атмосферное давление стабильное.

— Прекрасно. — Рамон взял с верстака красный карандаш и обвел на крупномасштабной аэронавигационной карте район, где проводились ярмарочные мероприятия. Затем он отметил направление ветра. — Значит, так. Ты подлетаешь к цели вот с этого направления и пройдешь примерно в миле от нее против ветра. Старайся держаться в тысяче футов от поверхности. Как только вы окажетесь над водопроводными башнями, откроешь вентиль. Они хорошо заметны из-за своих сигнальных огней, так что ошибки быть не может.

— Знаю, — заявил Майкл. — Вчера я облетел весь этот район. Главный стадион будет залит светом прожекторов, к тому же планируется лазерное шоу — только слепой не заметит.

— Отлично, товарищ. — Рамон одарил его одной из своих редких неотразимых улыбок. — Ты прекрасно подготовился к операции.

Майкл скромно потупился, и Бен тут же вмешался в разговор:

— В час дня я слышал по радио, что к полудню через турникеты на территорию ярмарки прошло свыше двухсот тысяч посетителей. К тому времени, когда Форстер начнет свою приветственную речь на церемонии открытия, там соберется не менее полумиллиона человек. Представляете, какой удар мы нанесем сегодня угнетателям!

— Речь Форстера должна начаться в семь часов. — Рамон поднял с верстака одну из рекламных брошюр, изданных оргкомитетом ярмарки. Он пробежал глазами расписание торжественной церемонии. — Но он может задержаться на несколько минут. Нам нужно учесть и такую возможность. Говорить он будет где-то минут сорок, может быть, час. В восемь начнется военный парад. Когда вы вылетите?

— Если мы взлетим отсюда в восемнадцать сорок пять, — прикинул Майкл, — то окажемся над целью примерно через сорок восемь минут. Вчера я специально засек время. Значит, мы будем на месте в тридцать три минуты восьмого.

— Как раз то, что нужно, — согласился Рамон. — Форстер все еще будет болтать. Ты дважды пройдешь вдоль цели. Помни, высота тысяча футов, в миле против ветра. После второго прохода разворачиваешься на запад и летишь прямо к ботсванской границе. Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до места встречи с Рейли Табакой?

— Три часа пятнадцать минут, — сказал Майкл. — То есть мы будем там приблизительно в одиннадцать часов вечера. К тому времени весь остаточный газ уже разложится.

— Рейли Табака осветит взлетно-посадочную полосу сигнальными ракетами. Как только приземлитесь, вынесите из самолета все газовое оборудование и сожгите сам самолет. Оттуда Рейли переправит вас в Замбию, а затем на базу «Терцио». — Рамон пристально вгляделся в их лица. — Вот, пожалуй, и все. Я знаю, мы обсудили все детали раз десять, не меньше, но, может, есть какие-либо вопросы?

Братья одновременно покачали головами, и Рамон криво усмехнулся. Несмотря на различный цвет кожи и разную форму волос, они были похожи друг на друга.

Революция не может обойтись без подобного беспрекословного повиновения и слепой веры, подумал Рамон и ощутил непривычную зависть к этим парням, к их детской наивности и доверчивости. Что ж, пусть себе верят, что сегодня они одним махом изменят мир и над землей сразу воссияет светлая заря социализма, братства и любви. Рамон хорошо знал, что на самом деле все гораздо сложнее.

Да, он завидовал их ничем не омраченной вере, но при этом он сильно сомневался, хватит ли у них мужества взглянуть в глаза суровой реальности, сумеют ли они пережить уничтожение полумиллиона жертвенных ягнят, принесенных на алтарь революции, и Красный террор, который должен последовать за ее успешным началом. Возвышенная убежденность в божественной справедливости их дела еще может позволить им повернуть ручку вентиля и открыть пару таких безобидных на вид стальных бутылочек, но смогут ли они вынести зрелище полумиллиона трупов, скорчившихся в объятиях ужасной, нечеловеческой смерти?

Во время революции выживают только стальные люди. Эти двое явно не принадлежат к их числу. Стало быть, Красный террор пожрет их так же, как он истребляет всех слабых и нерешительных. После сегодняшнего вечера их полезность для дела революции резко уменьшится. Их жизнь потеряет всякую ценность.

Он легко прикоснулся к плечу Майкла. Он знал, что Майклу нравятся прикосновения мужчин, и постарался превратить его в нежное поглаживание.

— Ты отлично поработал. Теперь тебе надо подкрепиться и отдохнуть. Я уеду раньше, чем вы вылетите на операцию. Так что заранее прощаюсь с вами и желаю вам удачи.

Они все вместе зашагали к двери в задней стене сарая, но Майкл остановился на полдороге.

— Я бы хотел еще раз взглянуть, как Бен установил баллоны с газом, и самому все проверить, — застенчиво проговорил он. — Я хочу лично убедиться, что все в полном порядке.

— Ты абсолютно прав, товарищ, любое дело следует доводить до совершенства, — согласился Рамон. — Мы приготовим тебе поесть. Приходи на кухню, как только закончишь.

Они понаблюдали, как он залез в кабину «Центуриона» и начал проверять оборудование, затем вдвоем направились к выходу.

Рамон распахнул маленькую дверь в задней стене ангара, они с Беном вышли на яркий солнечный свет и нос к носу столкнулись с Шоном Кортни, который стоял, пригнувшись, у стены слева от двери и смотрел прямо на них.

Всего шесть футов пространства разделяло Района и Шона, и они мгновенно узнали друг друга. Рука Шона метнулась под пиджак, его тяжелый револьвер будто сам впрыгнул ему в ладонь. Ему понадобилась какая-то неуловимая доля секунды, чтобы нажать на курок, но и этого времени хватило Рамону, чтобы дернуть Бена Африку за руку и заслониться им, как щитом. Вспышка от выстрела была столь яркой, что ее видно было даже на солнце, и пуля Шона врезалась в тело Бена.

Пуля со смещенным центром тяжести угодила ему в левый локоть, раздробила ему бок. Входное отверстие было величиной с рюмку для яйца. Пуля ударилась о последнее ребро и стала распадаться на части. Кусок медной оболочки вклинился между позвонками, повредив спинной мозг.

Страшный удар отшвырнул Бена в сторону, к стене сарая, и он медленно сполз на землю, оставив на ржавом рифленом железе ярко-красное пятно свежей крови. Прежде чем Шон успел опустить ствол револьвера, подброшенный отдачей выше его головы, Рамон Мачадо нырнул обратно в ангар. Он пинком захлопнул за собой дверь и выхватил свой «Токарев» из кобуры, висевшей на его плече.

Он быстро выпустил две пули в тонкую стену, целясь в то место, где, по его расчетам, должен был находиться Шон. Тот предугадал его намерения и заблаговременно упал, дважды перекатившись по земле. Он прикинул позицию Рамона, исходя из звука выстрелов и угла полета пуль, пробивших железную стену сарая. Он выстрелил, держа револьвер обеими руками, и тяжелая пуля, проделав в стене большую дыру, просвистела в футе от головы Рамона.

Рамон спрятался за круглой цистерной с авиационным горючим и крикнул через весь ангар Майклу, сидевшему в кабине самолета:

— Заводи мотор!

Майкл, застигнутый врасплох, застыл в кресле пилота «Центуриона», будто громом пораженный, однако команда Рамона вывела его из оцепенения; он щелкнул обоими главными выключателями, врубил оба магнето и повернул ключ зажигания. Двигатель «Центуриона» поймал искру и завелся. Майкл потянул за рычаг дросселя, моторы послушно взревели, и самолет напрягся всем корпусом, сдерживаемый только тормозами.

— Трогай! — проорал Рамон и дважды выстрелил наугад через стену.

«Центурион» покатился к открытой двери ангара, быстро набирая скорость; Рамон бросился за ним следом, поднырнул под крыло и распахнул пассажирскую дверцу кабины.

— Где Бен? — крикнул ему Майкл, когда он вскарабкался на сиденье.

— С Беном все кончено, — крикнул в ответ Рамон. — Не останавливайся.

— Что значит «кончено»? — Майкл резко повернулся в кресле и сбавил скорость. — Мы не можем его бросить.

— Бен мертв, понимаешь? — Рамон стиснул его руку, лежавшую на рычаге. — Бена подстрелили. Он убит. Нам надо поскорее убираться отсюда.

— Но Бен…

— Быстрее, тебе говорят.

Майкл снова потянул за рычаг и вывел «Центурион» на взлетную полосу. Его лицо исказилось от горя.

— Бен, — прошептал он, все прибавляя и прибавляя скорость; теперь «Центурион» мчался по полосе, высоко задрав хвост. Они доехали до конца, и он с помощью тормозов и двигателя развернул его на сто восемьдесят градусов против ветра, носом ко входу в ангар. — Мотор еще не разогрелся, — сказал он. — У него просто не было времени, чтобы разогреться.

— Придется рискнуть, — заявил Рамон. — Полиция будет здесь с минуты на минуту. Они нас раскрыли; каким-то образом им стало известно, где мы находимся.

— Но как же Бен?

— Забудь о Бене, — оборвал его Рамон. — Поднимайся в воздух.

— И куда мы летим — в Ботсвану? — Майкл все еще колебался.

— Да, — подтвердил Рамон. — Но сперва нам нужно довести до конца эту операцию. Держи курс на ярмарку.

— Но… но ведь ты сам сказал, что полиция нас раскрыла, — возразил Майкл.

— Ну и что? Как они смогут нас остановить? Им потребуется не менее часа, чтобы поднять в воздух «Импалу» — ну, давай же, вперед, черт тебя подери!

Майкл нажал на газ, до предела открыл дроссельный клапан, и «Центурион» рванулся вниз по взлетно-посадочной полосе.

Когда они уже набрали скорость, из-за ангара выбежал человек им наперерез. Майкл сразу узнал своего брата.

— Шон! — воскликнул он.

— Вперед! — приказал Рамон.

Добежав до края полосы, Шон опустился на колено, принял классическую стрелковую позу, направив револьвер на обеих вытянутых руках в лоб несущемуся на него «Центуриону», тщательно прицелился и выпустил в него, одну за другой, три пули. Каждый раз мощная отдача подбрасывала ствол револьвера вверх, утыкая его в небеса.

Последний выстрел угодил в ветровое стекло кабины, и они оба инстинктивно пригнулись. На плексигласовом козырьке осталась серебристая паутина трещин; затем Майкл задрал нос «Центуриона», он скользнул над забором, окружавшим взлетную зону, и взмыл в ясное голубое африканское небо.

На высоте двухсот футов непрогретый мотор на секунду захлебнулся и закашлял, затем вновь заработал, на этот раз ровно, без перебоев.

— Держи курс на ярмарку, — повторил Рамон. — Форстера мы упустили, но все равно — игра стоит свеч. Там их и без него тысяч двести.

Поднявшись на тысячу футов, Майкл выровнял машину и лег на заданный курс.

* * *

Когда «Центурион» проносился у него над головой, Шон разрядил весь револьвер в его сверкающее брюхо. Он не заметил никаких признаков того, что его пули попали в цель; шасси «Центуриона» вовремя убрались, и он невредимым взмыл в небо.

Шон вскочил на ноги и бросился в ангар. На верстаке он увидел телефон.

«Слава Богу!» — Он одним прыжком очутился у верстака и сорвал трубку с рычага.

Набирая номер «Каприкорна», он обратил внимание на лежавшую перед ним развернутую карту и рекламную брошюру Рендской пасхальной ярмарки. Территория ярмарки была обведена красным карандашом, таким же карандашом на карте была нарисована широкая стрелка, указывающая направление и скорость ветра.

Оператор внутреннего коммутатора откликнулся уже на третьем звонке.

— «Каприкорн Кемикалз Индастриз», Добрый день. Что вам угодно?

— Свяжите меня с залом правления. Мне нужен Гарри Кортни. Я его брат. Это срочно.

— Он ожидает вашего звонка. Соединяю вас. Прижимая трубку к уху, Шон быстро осмотрел ангар.

Он заметил защитные костюмы, висевшие на стене у двери.

— Это ты, Шон? — В голосе Гарри чувствовалось напряжение.

— Да, я. Я в Фиргроуве. В общем, все крайне скверно, как мы и предполагали. Майкл, Бен и этот Лис. Цель — ярмарка.

— Тебе удалось их остановить?

— Нет. Майкл и Лис сейчас в воздухе. Они взлетели две минуты назад. Они почти наверняка направляются в сторону ярмарки.

— Ты уверен, Шон?

— Разумеется, уверен, черт бы их побрал. Я звоню из ангара Микки, и у меня перед глазами их карта. Территория ярмарки обведена, тут же помечены скорость и направление ветра. На стене висят два пожарных костюма, те, что защищают от дыма, — они не успели в них влезть.

— Я извещу полицию и ВВС.

— Не будь ослом, Гарри. Для того, чтобы послать истребитель или боевой вертолет, понадобится личное распоряжение министра обороны, согласованное с генштабом. Это займет месяц, если не год. Пока они прочухаются, двести тысяч человек будут уже мертвы.

— Хорошо, что ты предлагаешь? — Наконец-то администратор изъявил готовность прислушаться к мнению воина.

— Возьми «Куин Эр», — посоветовал Шон. — Он быстрее и мощнее маленького «Центуриона». Ты должен перехватить их и вынудить к посадке, прежде чем они доберутся до ярмарки.

— Опиши, как выглядит «Центурион» Микки, — мгновенно среагировал Гарри.

— Голубой верх, белый низ. Опознавательные знаки ЦС-РРВ. Местонахождение Фиргроува тебе известно, так что ты легко вычислишь их курс.

— Считай, что я уже лечу, — заявил Гарри, на том конце провода послышался щелчок, и связь тут же прервалась.

Шон поднял свой «смит-и-вессон» с верстака, на который бросил его перед тем, как снять трубку, и выкинул из барабана пустые гильзы. Затем он достал из кармана коробку с патронами и быстро перезарядил револьвер. Он подбежал к задней двери, отошел чуть в сторону и, держа оружие наготове, ударом ноги распахнул ее настежь, после чего моментально пригнулся и застыл на пороге, обводя стволом окрестные кусты.

Бену удалось отползти всего на несколько ярдов, прежде чем силы оставили его. Он неподвижно лежал под одним из персиковых деревьев; его ноги были полностью парализованы. Алая кровь из разорванных артерий пропитала всю его рубашку и верхнюю часть брюк. Левая рука висела на одном лоскуте искромсанной кожи. Конец раздробленной кости торчал из мяса, как вертел из жаркого.

Шон распрямился и поставил «смит-и-вессон» на предохранитель. Затем он вышел из ангара и посмотрел на распростертого перед ним Бена.

Бен был все еще жив. Он с огромным трудом перевернулся на спину и поднял глаза на Шона. Они были большими и коричневыми, как жженный сахар, и в них читалась ужасная, нечеловеческая мука.

— Они улетели, ведь так? — прошептал он. — Они это сделают. Вы не сможете нас остановить. Будущее принадлежит нам.

Из-за деревьев выбежала Изабелла. Она увидела Шона и бросилась к нему.

— Я же сказал, чтобы ты сидела тихо и не путалась под ногами, — проворчал он. — Ты можешь хоть раз сделать то, что тебе говорят?

Тут она увидела лежавшего у его ног Бена и стала как вкопанная.

— Это же Бен. Боже мой, что ты с ним сделал?

Она шагнула вперед и опустилась на колени перед изуродованным телом.

Она бережно приподняла голову Бена и положила ее себе на колени, но это движение порвало что-то в его простреленном легком, и он зашипел в предсмертном кашле. Кровь хлынула у него изо рта и ручьем заструилась по подбородку.

— Боже мой, Шон. Ты убил его! — всхлипывала Изабелла.

— Надеюсь, — негромко произнес Шон. — Всем сердцем надеюсь на это.

— Шон, ведь он же твой брат.

— Нет, — сказал Шон. — Он мне не брат. Он просто куча дерьма.

* * *

Заводя моторы «Куин Эр», Гарри Кортни лихорадочно подсчитывал свои шансы. «Каприкорн» был почти на шестьдесят миль ближе к территории ярмарки, чем Фиргроув; вдобавок крейсерская скорость «Куин Эр» на семьдесят — восемьдесят узлов выше, чем у «Центуриона». С момента звонка Шона прошло семь минут, значит, Микки взлетел девять минут назад.

Ставки были слишком высоки. Он не имел права гадать, в каком месте можно перехватить «Центурион», чтобы перерезать ему путь. Ему оставалось только одно: лететь прямиком к ярмарке, развернуться и двинуться навстречу Майклу по линии его курса. Он должен пойти на лобовой перехват, сколь бы ни был велик риск столкновения.

Когда он дал полный газ и вырулил «Куин Эр» на взлетную полосу, то с легким удивлением обнаружил, что все еще сжимает в зубах наполовину выгоревшую сигарету. Он совершенно забыл про нее во всей этой суматохе, когда сломя голову несся к самолету. Только подняв, наконец, большую двухмоторную машину в воздух, он позволил себе глубоко затянуться. Это была великолепная гаванская сигара; он усмехнулся при мысли о подобной иронии судьбы. Ароматный дым слегка успокоил его нервы.

— М-да, в таких делах мне трудно тягаться с Шоном, — размышлял он вслух. — Вот вы дайте мне горячий денек на фондовой бирже или какую-нибудь славную головоломную сделку, тогда покажу, на что способен.

«Куин Эр» бил все свои прежние рекорды; он выжимал из него больше, чем тот теоретически мог дать.

Он заметил огни ярмарки на расстоянии почти семи миль. Множество гигантских воздушных шариков плавало в небе подобно разноцветным китам. Обширные автостоянки казались сверкающими серебряными озерами; солнечные лучи отражались от тысяч припаркованных машин, разливая окрест ослепительное сияние.

Он развернулся и взял курс прямо на Фиргроув; подался вперед всем корпусом и стал напряженно вглядываться в пространство через козырек кабины, попыхивая сигарой. Он непрерывно производил в уме вычисления, касающиеся скорости, времени и расстояния от цели.

«Если мне суждено их встретить, то это произойдет минут через пять-шесть…» Внезапно он оборвал свои рассуждения на полуслове, так как ему почудилось, будто впереди и чуть ниже его что-то блеснуло на солнце. Он придавил свои очки в роговой оправе к переносице и стал до боли в глазах всматриваться вперед и вниз, в который уже раз проклиная свое слабое зрение и пытаясь вновь обнаружить замеченный им объект.

Густонаселенные городские кварталы остались позади, и теперь он летел над открытой равниной, усеянной небольшими поселками и пересеченной во всех направлениях лентами дорог. В глазах у него рябило от разноцветных прямоугольников вспаханной земли и лесонасаждений; сотни бликов и солнечных зайчиков отвлекали его, сбивали с толку. Но он не сдавался; быстро обведя взглядом пустое небо, он целиком сосредоточился на земле. По его расчетам, «Центурион» должен был находиться значительно ниже его.

Вначале увидел тень. Она скакала и прыгала, как кузнечик, по раскинувшимся под ним полям. Спустя мгновение он увидел и крохотный голубой самолетик. Тот был в двух милях от него, прямо по курсу, и летел на тысячу футов ниже. Он круто наклонил нос «Куин Эр», вошел в почти отвесное пике и, рискуя врезаться в землю, устремился наперехват.

Две машины неслись навстречу друг другу с суммарной скоростью почти пятьдесят узлов, и прежде чем Гарри успел опустить «Куин Эр» на ту же высоту, «Центурион» голубой молнией промелькнул под его брюхом.

Гарри лег на крыло и, развернув самолет под предельным углом, выровнял его позади «Центуриона». Затем, используя превосходство «Куин Эр» в скорости и высоте, без труда нагнал маленький самолет.

* * *

— Мы будем над целью минут через десять, — предупредил Майкл Рамона, — так что лучше приготовиться.

Рамон нагнулся и протянул руку к ярко окрашенным цилиндрам, привинченным к полу между его ногами. Он осторожно открыл краны в верхней части каждого из баллонов. Почувствовал резкий скачок давления внутри цилиндров: напор газа сдерживался лишь перемычкой главного вентиля в Т-образной трубке, соединявшей обе емкости.

Теперь оставалось только надавить на рычаг вентиля большим пальцем, поворачивая его на полоборота против часовой стрелки, и готовая смесь с шипением хлынет в длинный шланг и вырвется наружу через отверстие в брюхе «Центуриона».

Рамон выпрямился и посмотрел на Майкла, сидевшего рядом в кресле пилота.

— Все готово… — начал он, но тут же осекся и пораженно уставился в боковое окошко возле головы Майкла.

Все пространство за окном заполнял огромный серебристый корпус самолета. Он летел бок о бок с ними, едва не задевая их кончиком крыла; пилот, повернув голову, заглядывал прямо к ним в кабину. Это был широкоплечий мужчина с пухлым, как у младенца, лицом, в темных очках в роговой оправе и с окурком сигары, зажатым в уголке его рта.

— Гарри! — в ужасе закричал Майкл. Гарри поднял правую руку и ткнул вниз оттопыренным большим пальцем; жест был весьма недвусмысленным.

Майкл инстинктивно бросил «Центурион» в крутое пике, и они камнем полетели к земле. Ему с трудом удалось выровнять самолет над самыми верхушками деревьев.

Он взглянул в зеркало заднего вида и увидел округлый серебристый нос «Куин Эр» всего в сотне ярдов от своего хвоста, и это расстояние быстро сокращалось. Тогда он резко взмыл вверх, одновременно развернув «Центурион» на сто восемьдесят градусов, но едва он снова выровнял его, как громадный серебристый силуэт вновь замаячил совсем рядом. Гарри всегда был несравненно лучшим пилотом, чем он, а состязаться с «Куин Эр» в скорости было бессмысленно.

— Я не могу оторваться от него.

— Лети прямо к цели, — рявкнул на него Рамон. — Он не сможет нам помешать.

У Майкла было затеплилась надежда, что теперь-то уж Рамон отменит операцию; он неохотно подчинился и лег на прежний курс. При этом он спустился еще ниже, и от верхушек самых высоких деревьев его отделяло не более двухсот футов. Гарри в точности повторил его маневр и снова пристроился рядом с ним. Кончики их крыльев отстояли друг от друга всего на ярд.

Гарри еще раз жестом приказал ему идти на посадку. Вместо этого Майкл схватил микрофон своей рации, зная, что аппаратура Гарри должна быть настроена на частоту 118, 7 мегагерц.

— Извини, Гарри, — прокричал он. — Я должен это сделать. Извини.

Через громкоговоритель в кабину ворвался зычный голос Гарри.

— Микки, садись немедленно. Еще не поздно. Мы еще сможем выпутать тебя из этой истории. Не будь дураком, старина.

Майкл затряс головой и указал вперед. Лицо Гарри потемнело. Он сбавил скорость и прежде, чем Майкл смог что-то предпринять, чуть вильнул вбок, подсунув кончик крыла «Куин Эр» под хвост «Центуриону». Затем он с силой потянул на себя рычаг управления и резко подбросил вверх хвост маленького самолета, так что тот клюнул носом и сорвался в почти вертикальное пике.

«Центурион» летел очень низко над землей, и его падение было слишком стремительным, чтобы Майкл успел на него среагировать до того, как они с ходу врезались в верхние ветви высокого голубого эвкалипта.

Увидев несущуюся на него сухую ветку толщиной с руку, Майкл попытался прикрыться от нее ладонями, но она угодила в ветровое стекло как раз в том месте, где оно уже было ослаблено пулей Шона, и пробила его насквозь. Ее острый конец вонзился Майклу в основание горла, точно во впадину над ключицей, и проткнул его с легкостью иглы от шприца, пройдя через верхнюю часть туловища и выйдя наружу между лопатками.

Сила удара падающего самолета обломила ветку, и теперь она торчала из его горла, как некое уродливое, искривленное древко копья.

А «Центурион» все падал н падал вниз, с треском продираясь сквозь кроны деревьев. Ему оторвало одно крыло, затем другое; скорость его замедлилась, и, наконец, изуродованный фюзеляж вырвался из переплетения ветвей и рухнул на землю; скользя и подпрыгивая, он по инерции доехал на брюхе до края кукурузного поля и замер у первого ряда высоких стеблей.

Рамон Мачадр с трудом принял вертикальное положение в своем кресле, дивясь тому, что все еще жив. Он посмотрел на Майкла. Его рот был широко разинут в безмолвном крике; обломок ветки по-прежнему торчал у него из горла, и кровь фонтаном выплескивалась на осколки разбитого ветрового стекла.

Рамон отстегнул ремень и попытался выбраться из кресла. Что-то удержало его на месте, и он посмотрел вниз. Его левая нога была сломана. Она застряла между сиденьем и газовыми цилиндрами, изогнувшись, как вареная макаронина. Брючина задралась до колена, и он увидел, что рукоятка вентиля из нержавеющей стали глубоко засела в его икре.

В этот момент до него донеслось слабое шипение газовой струи. Его нога повернула рукоятку вентиля и открыла клапан. «Синдекс-25» устремился в шланг и под давлением выбрасывался теперь наружу из его наконечника под фюзеляжем.

Рамон вцепился в ручку дверцы и навалился на нее всем весом. Дверцу надежно заклинило. Тогда он просунул обе руки под колено поврежденной ноги и дернул изо всех сил, пытаясь высвободить ее. Нога на глазах удлинилась, и он услышал, как обломки раздробленной кости со скрипом трутся друг о друга где-то внутри, но стальная рукоятка вентиля держала ее мертвой хваткой, словно медвежий капкан.

Внезапно он ощутил легкий запах миндаля; в носу у него защипало и засвербило. Серебристые нити слизи потянулись из обеих его ноздрей, поползли к губам и вниз по подбородку. Его глаза превратились в пару раскаленных углей, и свет в них померк навсегда.

В наступившей темноте его охватила ужасная агония. Она далеко превзошла все представления о боли, которые он имел прежде. Он начал кричать. Он кричал и кричал, сидя в зловонной луже собственной мочи и фекалий, пока его легкие, наконец, не разорвались и больше кричать он уже не мог.

* * *

Сантэн Кортни-Малькомесс сидела на сухом бревне у опушки леса и смотрела, как мальчик и щенок играют на поляне.

Щенок был отобран из последнего помета знаменитой Денди Лесс из Велтевредена, после чего доблестную старую суку пришлось усыпить, к вящему огорчению Сантэн. Впрочем, этот щенок унаследовал все ее наилучшие качества. Ему тоже суждено стать чемпионом, Сантэн в этом нисколько не сомневалась.

Никки дрессировал его с помощью старого шелкового чулка, набитого перьями цесарки. Он обучался этому делу так же быстро, как и сам щенок. Казалось, у него был особый подход к собакам и лошадям.

Это у него в крови, удовлетворенно подумала Сантэн. Он настоящий Кортни, несмотря на свое имя и причудливый испанский титул. Ее мысли перекинулись на других членов ее семьи, семьи Кортни.

Завтра Шаса и Эльза Пинателли венчаются в маленькой церкви, построенной когда-то для рабов и с такой любовью отреставрированной Сантэн. Это станет одним из самых грандиозных бракосочетаний на мысе Доброй Надежды, по крайней мере, за последнее десятилетие. Гости съезжаются со всех концов света: из Англии, многих европейских стран, Израиля, Америки.

Еще совсем недавно Сантэн, разумеется, предпочла бы сама расписать по минутам всю свадебную церемонию и лично проследить за всеми приготовлениями. Теперь же она с легким сердцем препоручила это Белле и Эльзе Пинателли.

«Пусть сами со всем разбираются, — твердо сказала она себе, — а у меня и так полно забот с моими розами, собаками и Никки».

Она думала о Белле. Та была примерно наказана и глубоко раскаялась в содеянном, но Сантэн до сих пор не была до конца уверена, что они поступили правильно. Она долго и мучительно спорила с собой и Шасой, прежде чем все-таки согласиться не выдавать внучку и защитить ее от наихудших последствий ее предательства и справедливого гнева закона.

И тем не менее, ей надлежит в полной мере искупить свой грех, мрачно думала Сантэн, в который раз пытаясь оправдать собственную снисходительность. Отныне вся жизнь Изабеллы будет посвящена тому, чтобы хоть как-то загладить свою вину. «Всю жизнь она будет в неоплатном долгу перед каждым членом из своей семьи и перед всеми людьми, живущими в нашей прекрасной стране, которую она предала. А я уж позабочусь о том, чтобы она выплатила эти долги полностью и с процентами», — решительно подумала Сантэн и вновь повернулась к своим питомцам; на ее глазах щенок отыскал набитый перьями чулок, который Никки спрятал в камышах ниже по течению, и торжественно доставил его своему юному хозяину, победоносно размахивая длинным шелковистым хвостом, как боевым знаменем.

Наконец, мальчик и собака вернулись к ней и вдвоем уселись у ее ног; Никки обнял щенка голой загорелой рукой за шею и ласково прижал к себе.

— Ну что, ты уже решил, как его назвать? — спросила Сантэн. Ей понадобилось почти два года на то, чтобы пробить стену отчуждения между собой и ребенком, но сейчас она чувствовала, что ей все же удалось окончательно завоевать его доверие и заставить его забыть Адру и всю прежнюю жизнь.

— Да, бабушка. Я назову его Двадцать Шесть. — Английский Никки намного улучшился с тех пор, как она устроила его в частную школу Вестерн Провинс.

— Очень необычное имя. Почему ты выбрал именно его?

— У меня когда-то была другая собака и ее звали Двадцать Шесть. — Впрочем, от тех времен у Никки остались весьма смутные воспоминания.

— Что ж, это веская причина — и имя просто замечательное. Денди Двадцать Шесть из Велтевредена.

— Да-да! — Никки вновь притянул щенка к себе. — Денди Двадцать Шесть.

Сантэн с нежностью посмотрела на него. Да, пока это лишь запутавшийся, растерянный маленький мальчик, но в его жилах течет благородная кровь, кровь победителей.

«Дайте нам только время, — подумала она. — Дайте нам совсем немного времени, и вы увидите, на что он способен». — Хочешь, я расскажу тебе одну историю, Николас? — спросила она. Она знала множество увлекательных историй об охоте на слонов, о львах, о войнах между бурами, зулусами и немцами, о заброшенных алмазных копях, о воздушных боях и еще тысячу других, не менее захватывающих историй, способных взволновать душу любого мальчишки. На этот раз она рассказала ему о кораблекрушении и о несчастном человеке на горящем берегу. Она поведала ему о путешествии через ужасную пустыню в компании маленьких желтых эльфов, и он прошел с ними каждую частичку заколдованного пути.

Наконец, она взглянула на наручные часы и сказала: — На сегодня достаточно, молодой хозяин Николас. Твоя мать будет тревожиться, как бы с нами чего ни случилось.

Николас подскочил к ней, чтобы помочь подняться на ноги, и они оба побрели вниз по холму по направлению к большому дому, а щенок резвился вокруг них.

Они шли довольно медленно, потому что у бабушки болела нога, и Никки взял ее за руку, чтобы помочь идти по неровным местам.

Примечания

1

«Копье Народа»

2

межплеменная борьба, связанная со стремлением поставить на первое место свое племя

3

Типичная франц фамилия Beauchamp

4

Праздничное испанское блюдо из мяса, риса и лангустов, приправленное шафраном и другими пряностями

5

Большое спасибо за помощь, сеньора. Прощайте.

6

Centaine — сотня (фр.)

7

Дежная единица Южно-Африканской Республики

8

Метательное копье с железным наконечником, распространенное у народов зулу

9

Положение обязывает

10

Кубинская разновидность цитрусовых

11

Шеф, вождь

12

(1819 — 1892) Американский поэт, глашатай идей равенства и демократии; как и Че Гевара, славился прекрасной окладистой бородой

13

Спенсер Трейси — знаменитый американский актер 30-х — 50-х годов XX в.; Эдуард VIII, английский король, после отречения от престола в 1936 г. получивший титул герцога Виндзорского

14

Католический монах-отшельник, ближайший соратник Робин Гуда.

15

Гран равен 64, 8 миллиграмма

16

Морская сажень — 1.83 м.

17

условное обозначение звуковой скорости.

18

Тотчас, немедленно

Content

Уилбур Смит
Золотой Лис

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания