Стэл Павлоу

КОД АТЛАНТИДЫ

Камилле

ТЕП ЗЕПИ

ПЕРВЫЕ ВРЕМЕНА

Авестийские арии – доисламский Иран – Ближний Восток.

Ахурамазда создал Арйану Вэджа[1], сущий рай, прародину арийской расы. Лето здесь длилось семь месяцев, зима – лишь пять. Но пришел Анхра-Майнью, Бог Зла, и стало в Арйану Вэджа десять месяцев зимы и только два – лета. Ныне тут властвуют могучий змей, страшный мороз, крепкий лед и снег. В столь лютом холоде невозможно уцелеть. Йима по велению Ахурамазды возвел Вар – квадратное ограждение «со стороной в лошадиный бег», спасая людей и животных.

«Сказания о Всемирном потопе. Обзор мифологического наследия о самовоспроизводящемся начале», доктор Ричард Скотт, 2008 г.

Свидетельские показания перед Сенатом Соединенных Штатов Америки, Вашингтон, округ Колумбия, 14 июня, 1960 (реальные события)

– Если Договор утвердят, – послышался из-за густой пелены голубоватого сигаретного дыма голос сенатора Айкена, – Антарктика останется без правительства. Разумеется, ею и сейчас никто полноценно не управляет, но, насколько я понимаю, руководство не предусмотрено и на будущее, как бы ни складывались обстоятельства?

Герман Флегер просмотрел свои бумаги и кашлянул. Господи, как хочется пить! Погода стояла жаркая и влажная, вентиляторы под потолком трудились без перерыва. С ухоженного газона за окном пахнуло свежескошенной травой. Герман Флегер опять кашлянул.

– Какие-то проблемы, мистер Флегер?

– Гм, да, сэр, – прохрипел Флегер.

– Пожалуйста, говорите в микрофон, мистер Флегер. Вас плохо слышно – думаю, все со мной согласны.

Сенатор криво улыбнулся, коллеги ответили волной смешков. Звук отразился от обшитых деревом стен и разлился по полупустому залу Конгресса.

Флегер подался к микрофону, динамики засвистели.

– Э-э, я хотел бы еще воды, сенатор.

Он поправил галстук и вновь сел.

Айкен дал знак прислуге. В конце концов, именно Герман Флегер возглавлял делегацию США на конференции по Антарктике. Уж стакан-то воды он, разумеется, заслужил.

Флегер опять наклонился к микрофону, пододвинул стул и поблагодарил сенатора. Советник прекрасно знал, о чем думает старый дьявол. Надо опередить коммунистов и, пока не поздно, захватить часть территории. Ведь Хрущев все еще в бешенстве из-за майского инцидента – сбитого самолета-шпиона «У-2», а Эйзенхауэр, решив подстраховаться, в прошлый четверг отправил в Юго-Восточную Азию сто двадцать самолетов. Да, конечно, Россия не водит дружбу с Китаем, и все равно мы играем с огнем. Само собой, Фрэнсис Гэри Пауэрс работал на вооруженные силы, и Госдепартамент прекрасно знает об этом. И в то же время правительство не солгало, заявив, что Пауэрс пилотировал «метеосамолет». Штатам и впрямь понадобилось сделать некий прогноз, а для этого выяснить, нет ли у россиян ракет на Урале.

Служащий поставил на стол кувшин с водой и льдом, советник наполнил стакан и сделал большой глоток.

– Сенатор, – проговорил он, вытирая пот со лба, – в Договоре указано, что ни один его пункт не предписывает участникам отказаться от ранее заявленных прав и претензий. Соединенное Королевство, Франция, Аргентина, Чили, Новая Зеландия, Австралия и Южноафриканский Союз занимают восемьдесят процентов Антарктики. Возьмем, к примеру, сектор Аргентины и Чили: и те и другие утверждают, что на их участках имеют законную силу принятые в этих странах уголовные кодексы. Так же дело обстоит и с Новой Зеландией. Словом, беспокоиться о том, что на этих территориях нет руководства, не имеет смысла. – «Вот такая хрень, сенатор. Нам следовало быть попроворнее: улучить момент и тоже заявить о своих правах. Радуйся еще, что и русские прохлопали ушами». Флегер вновь кашлянул. – Таким образом, сенатор, в общей сложности там человек пятьдесят, но все они – полномочные представители своих государств.

Айкен поерзал на стуле.

– А после утверждения Договора в силу вступят законы всей дюжины стран?

Флегеру не было нужды заглядывать в бумаги. Он покачал головой.

– Согласно Договору участники не отказываются от прав, но все остальные, к примеру США, которые ни на что и не претендовали, вовсе не обязаны поддерживать чужие притязания и принимать собственное положение непризнания. Представьте, например, – добавил он, – что некий коммерсант… Вообще-то условия Договора распространяются лишь на научные исследования и мероприятия военного характера… В общем, если мы пошлем ученого или наблюдателя в район, на который заявило права Чили, Чили не сможет его арестовать. Американец находится исключительно под нашей юрисдикцией, где бы ни оказался в Антарктике, ибо мы приняли решение не признавать чьи-либо претензии, а заявители прав согласны позволять нашим ученым и невооруженному военному персоналу работать на их территории. Если же в район, который Чили считает своим, отправится наш горный инженер, с ним приключится какая-то неприятность, а Чили заявит, что на этом участке действуют их законы… В таком случае, сенатор, мы ответим, что отрицаем действие чилийских законов, потому как не признаем притязаний Чили. Завяжется международный спор по поводу того, под чьей же юрисдикцией находится наш специалист.

Галиматья. Флегер знал, что это полная галиматья. Айкен дипломатично держит свое мнение при себе. Что ж, чудесно, ведь, в конце концов, они действуют заодно. То есть, по сути, просто разбираются, что предлагает Договор об Антарктике: независимо от того, какие бы заявления о регионе, называемом Антарктикой, ни сделала любая из стран-участниц, остальные государства имеют полное право не обращать на них ни малейшего внимания. Если, конечно, – эта оговорка играла очень важную роль, – речь не шла о военных операциях, запрещенных всеми. Полностью. И о чьем-либо посягательстве на чужие права, которое…

– Мы должны забыть и о личных притязаниях, верно? – снова заговорил Айкен.

Флегер потер подбородок. Да, в юридическом смысле так было бы выгоднее.

– Не признавая чей-либо территориальный суверенитет в Антарктике, мы сохраняем юрисдикцию над своими гражданами, которые там работают, и возможность отказать любому другому государству в праве вершить над ними суд. Именно так.

Айкен откинулся на спинку стула, морщинистое лицо прорезала кривая улыбка. Затушив сигарету, он тут же потянулся за следующей.

– Братцы, по-моему, мы только что открыли еще одно достоинство своей неудачи!

По залу прокатилась очередная волна смеха. Айкен прав. Кто, черт возьми, кроме Советского Союза, может вступить с ними спор? Штатам вовсе и не требуется становиться первыми – достаточно заявить о себе как о сильнейшем.

Айкен зажег сигарету и затянулся.

– А если предположить, мистер Флегер, – задумчиво произнес он, – что у кого-то возникает неожиданная и острая потребность в королевских пингвинах?

– Сэр? Не уверен, что я правильно вас…

– В пингвинах, мистер Флегер. Серьезный предмет спора, связанный с охраной окружающей среды. Если какая-то группа людей приедет в Антарктику и начнет убивать пингвинов? Кто остановит это безобразие?

– Представители всех семи государств, заявивших права на Антарктику, посчитают своим долгом защитить пингвинов.

– Тогда представим, что один из наших ребят отправляется в район чилийцев и крадет гусеничный вездеход. Чей закон он нарушит?

Вездеход?! О чем старый черт толкует? Гусеничные вездеходы появляются на свет не в Антарктике.

Флегер стиснул зубы.

– Чилийцы применят чилийский закон, – ответил он.

– А мы его отвергнем?

– Мы применим закон США, последует международный спор.

– Понятно.

– Сенатор, какое значение имеет мотив преступления? Соглашением предусмотрена охрана живых ресурсов Антарктики, те же ситуации, которые описываете вы, в нем не оговариваются. Если какое-либо недоразумение и возникнет, мы попытаемся разрешить его мирным путем. Речь идет о регионе, на территорию которого США даже не претендуют, в Договоре рассматриваются лишь мероприятия международного значения. Потому-то очень важно не допустить в Антарктику вооруженные силы.

Айкен скривился.

– Звучит замечательно, мистер Флегер, но предположим, что в один прекрасный день в Антарктике обнаружат некие дорогостоящие природные ресурсы – настолько дорогостоящие, что на их добычу немедленно потребуются огромные средства. К примеру, залежь алмазов глубиной в фут?

Флегер позволил себе усмехнуться.

– И эту ситуацию не рассматривает ни один из пунктов Договора, сенатор. Если драгоценности обнаружат на территории, объявленной какой-то из сторон своей собственностью, именно эта сторона и посчитает себя вправе диктовать условия добычи. США же, которые не признали ни одной претензии, смогут ответить, что имеют на разработку не меньше прав. И разумеется, если спорящая сторона попытается привлечь для охраны своей территории военизированные структуры, Соединенные Штаты будут вольны бросить на защиту положений Договора любые силы.

Айкен улыбнулся.

– Хоть это мы можем использовать в своих целях.

– Да, сенатор. Можем.

Договор об Антарктике шестьюдесятью шестью голосами против двадцати одного был ратифицирован Сенатом США десятого августа 1960 года. Мир оставил соглашение в первозданном виде вплоть до 1993-го, когда каждая из сторон возгорелась желанием еще разок перелопатить эту чудовищную неразбериху. Все вновь сошлись во мнении, что военную деятельность в Антарктике и добычу природных богатств в целях сохранения окружающей среды не следует допускать и что вопрос территориальных претензий надлежит оставить «замороженным».

Опасное решение по многим причинам. Двусмысленность Договора об Антарктике давала корыстолюбцам возможность безнаказанно достичь своей цели.

Даже если бы человечество задумало распроститься с семью смертными грехами, Договор об Антарктике гарантировал жадности прибереженное добродетельным временем местечко в наших сердцах. Соглашение было зафиксировано на бумаге и жило припеваючи под личиной закона, подкрепленное всеобщим доверием, – оставалось только ждать, когда кто-то решит воспользоваться гарантированными в нем правами.

Вот в чем состоит прелесть записанного на бумаге слова. Его неизменно принимают за чистую монету, на него разрешается ссылаться как на неоспоримую истину. Оно живет дольше, чем человек.

И сеет зло.

АНТАРКТИКА

Священные символы и тайны Осириса надежно спрятаны. Гермес, собравшийся вернуться на небо, навел на них чары, промолвив: «О, книги, сотворенные моими бессмертными руками, под покровом заклинания оставайтесь неподвластными времени, нетленными в веках. Пусть вас не видит, ничего о вас не знает никто из ступивших на эту землю до тех пор, пока Небо не пошлет им средство для вашего постижения». Сказав так, Гермес околдовал священные книги и поместил в тайник. Много лет минуло с тех пор…

«Дева мира», из «Герметического корпуса», около 100 г. н. э.

ИНФОРМАЦИОННАЯ СЛУЖБА «РЕЙТЕР» 8 марта 2012 г.

Адрес: latest@reuters.newsserv.com

Получено: mirage.rola.com (dispatch.services 05.174.222.1001.407839) byemin08.mail.col.com (8.6.12/8.6.12/4.9078.96) ESMTP обозн. SAA8933 для: ralph.matheson@rola.com;

RONS 8 марта, 2012 09:53:38-0400/стр. 7 из 32

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ.

13.00 ВОСТОЧНОЕ СТАНДАРТНОЕ ВРЕМЯ

Ознакомившись с сообщениями о проведении необычных работ в районе китайской научно-исследовательской станции «Чжун Чанг», базирующейся в ста тридцати километрах к западу от горы Маккелви в центре Антарктиды, госсекретарь Ирвин Уошлер не подтвердил, однако и не опроверг тот факт, что сегодня утром в южную часть Тихого океана была направлена спецгруппа США. На снимках же, сделанных со спутника, отчетливо видны шесть американских военных судов, двигающихся в направлении моря Росса. Согласно последним данным, на Фолклендских островах, британской колонии в южной части Тихого океана, расположился военизированный отряд Соединенных Штатов в составе более шести тысяч человек.

За деятельностью китайцев непрерывно наблюдают с того дня, когда в прошлом месяце НАСА подтвердило наличие у берегов Антарктики крупных залежей полезных ископаемых и заявило на этой неделе о распространении радиации в районе базирования китайской станции. «В этом месте сосредоточивается невероятное количество тепла, – заявил Чарльз Тейлор, глава Научного комитета антарктических исследований. – В Антарктике есть действующие вулканы, но то, что происходит там сейчас, не имеет отношения ни к сейсмологии, ни к любому другому изученному нами явлению». Для получения такого количества тепла требуется атомная энергия, запрещенная Договором об Антарктике. Как заметил один из корреспондентов: «Они либо провели реакцию термоядерного синтеза, либо открыли источник энергии небывалой мощности».

США, чутко следящие за соблюдением запрета на использование Антарктики в военных целях, пришли в негодование, увидев недавно опубликованные снимки со спутника с изображением военизированного отряда китайцев, высаживающихся на сушу в районе Белграно-ll, аргентинской научно-исследовательской базы на берегу моря Уэдделла. Положение США, пытающихся в настоящий момент создать в регионе оффшорные нефтяные зоны, весьма неустойчивое. Китайская сторона от комментариев отказывается.

ДАЛЕЕ ПРОГНОЗ ПОГОДЫ И НОВОСТИ СПОРТА…

Погода:

СТИХИЙНЫЕ БЕДСТВИЯ НА ВСЕХ КОНТИНЕНТАХ

ИСЛАНДИЯ – 14.00 ПО ГРИНВИЧУ

По сообщениям синоптиков, в южных прибрежных областях неминуемы сильные наводнения. В результате таяния ледниковых льдов, начавшегося несколько недель назад, уровень воды в океане повышается с угрожающей скоростью. За последние три недели температура воды возросла на пять градусов и продолжает увеличиваться. Синоптики опасаются быстрого таяния прибрежных льдов, задерживающих водные массы. Сообщения о внезапном глобальном повышении морских температур поступают со всех концов света. Ученые в растерянности, объясняют происходящее лишь очередной ссылкой на глобальное потепление.

[для получения других «горячих» новостей щелкните здесь]

Мадрас, Индия. – Тайфун продвигается в глубь страны. Полторы тысячи погибших.

Токио, Япония. – Многократные предупреждения о цунами.

Калифорния, США. – В результате сильного землетрясения погибло двести человек.

Лондон, Англия. – Зафиксированы первые подземные толчки.

Средний Запад, США. – Снежные бури и сильные холода уничтожили посевы картофеля.

>>>Прерывание передачи данных!<<<

>>>Ошибка связи 343571<<<

СОВЕТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯМ. При появлении сообщения об ошибке 343571 НЕ МЕНЯЙТЕ НАСТРОЙКИ КОМПЬЮТЕРА. Сбой происходит в системе связи. Спутник прекращает реагировать на сигналы и не может передавать информацию. Подобные явления – реакция на повышение солнечной активности; просьба не беспокоиться. Нормальная работа информационных служб в скором времени возобновится. Приносим извинения за возможные неудобства…

67°20' южной широты, 180°16' западной долготы. Море Росса – близ шельфового ледника Росса. Новозеландский сектор

Ральфу Мейтсону сделалось дурно. До такой степени, что пришлось расстаться со съеденным завтраком – теперь мгновенно замерзшая блевотина желтой тигриной полосой поблескивала на покрытом железооксидным красителем боку «Ред оспри».

Ральфа лихорадило. Помимо морской болезни его мучил еще и озноб. Торопливо утерев рот рукавом куртки, он почувствовал очередной приступ тошноты, вновь вцепился в поручень и наклонил голову. Схваченные на лету морозом рвотные массы ударились о водную зыбь внизу; всплеск заглушил рев шторма.

– Эй, придурок! – послышался чей-то грубый голос. – С того, кто выблевал в океан, взимается штраф за загрязнение окружающей среды. Десять тысяч баксов!

Джек Балджер был хамоватым мерзавцем. Пятидесяти лет от роду, весьма крепкого сложения. Его голос звучал так, будто горло опухло от рака, седые волосы Балджер стриг под «ежик», точно моряк. И был в этом смысле резкой противоположностью Мейтсону с его каштаново-курчавой шевелюрой, котирую тот плотно покрывал вязаным шлемом и капюшоном. Мейтсон не сомневался, что Балджер бреет голову лишь для того, чтобы казаться мужественнее. Впрочем, на стрижку Балджера Мейтсон плевать хотел. Главное, не замерзнуть. Потому-то он с самого начала и отпустил здесь бороду.

Будь проклят этот Балджер! Мейтсон вообще не желал выходить проверять приборы и все утро просидел в галерее, читая распечатку скачанных из Интернета новостей «Рейтер», потягивая кофе и жуя пирожок.

Насколько он мог судить, датчики под вышкой наклонной буровой установки работали исправно. А погода человеку неподвластна.

Мейтсон впился взглядом в движущуюся внутри установки девятифутовую бурильную трубу из стали. Напрасно. Желудок вновь свело, и Мейтсон опять схватился за поручень.

Балджер ударил коллегу по спине. Человек со стороны назвал бы это товарищеской шуткой, но Мейтсон знал, что товариществом здесь и не пахнет. Балджеру просто хотелось, чтобы Мейтсона еще разок вырвало.

Мейтсон проследил, как сигарный дым Балджера слился с паром от его, Мейтсона, дыхания. И содрогнулся. Стараясь говорить спокойно и медленно, чтобы не выйти из себя и удержать в желудке остатки завтрака, он произнес:

– Формируется семь циклонов – все в радиусе пятидесяти миль. Для Антарктики немыслимо. Мне сообщили, что следует ожидать четыре, может, даже пять циклонов, то есть приготовиться к погоде по любым стандартам ужасной. О семи же и речи не шло! Лично меня перспектива стать свидетелем резкого климатического сдвига ничуть не радует!

Балджер выпустил дым.

– Зато здорово бодрит, согласен?

– Бодрит? Какая тут к черту бодрость?! – прокричал Мейтсон. – Это конец света! Последняя песнь из Дантова «Ада» – понимаешь, о чем речь? Если, помимо «Пентхауса», ты хоть что-то когда-нибудь читал!

Атмосферные фронты, возникнув из ниоткуда, надвигались быстро и неумолимо. Ученая болтовня со станции Мак-Мердо ни капли не помогала. У исследователей не находилось объяснения столь неслыханной свирепости природы.

Погода Антарктики. Не сомневаться можно в единственном: грядет нечто кошмарное. Примерно в районе шестидесятого градуса южной широты над океаном бушевал шторм, и ничто не могло ему воспрепятствовать – ни острова, ни горы. Антарктика самое зловещее место на земле, и Мейтсон думал только об одном: вот бы очутиться дома.

– Какого черта тебе нужно? – пошатываясь, спросил он Балджера, опять утерев рот.

Балджер не удостоил его ответом, лишь скрестил руки на груди, когда невысокая стена воды разбилась о нос корабля, осыпав всех, кто там был, градом брызг. Мейтсона волна застала врасплох, и Балджер презрительно наблюдал за ним.

Мейтсон вытер лицо.

И тот и другой были инженерами. Мейтсон обычно трудился за письменным столом, занимался за компьютером проектными работами и никогда прежде не приближался к здешним местам. Балджер был его прямой противоположностью. Тертый калач, не боявшийся испачкать руки, большую часть жизни он боролся с проблемами, пуская в ход то здравый смысл, то хитрость, то коварство. Разумеется, и тот и другой знали толк в своем деле. Диапазон давлений на квадратный миллиметр, на квадратный дюйм. Как достичь или не достигать критического напряжения. Обоим было известно больше, чем написано в учебниках. Но Балджер еще и водил дружбу со строителями и буровиками и знал, по каким законам работают их мозги – как им удобнее работать. На его взгляд, опыт Мейтсона не стоил выеденного яйца.

Балджер забрался на верхнюю палубу и крикнул оттуда:

– Проблемка с твоей системой!

У Мейтсона вытянулось лицо.

– Какая?

Буровое судно закачалось, подброшенное очередной свирепой волной. Они все больше и больше, подумал Мейтсон. Эта, ей-богу, футов тридцать. Колени дрожали, когда он смотрел на бирюзовый океан – то устремляющийся на него всей мощью, то вновь отступающий. Грозный вал из синей воды и льда обрушился на нос корабля и приливной волной растекся по палубе. Пока Мейтсон поворачивал голову, ветер в пятьдесят узлов уже неистово погнал воду прочь. Мейтсон шлепнулся на палубу и поехал назад, даже не успев сообразить, что его сбило с ног.

Он резко дернулся, страховочный канат затрещал от напряжения. Не оставалось ничего другого, как лежать до тех пор, пока соленая вода не стечет обратно в океан. Обретя наконец возможность дышать, Мейтсон закашлялся и затрясся от холода, хоть на нем и был ярко-оранжевый прорезиненный спасательный костюм, а под костюмом обилие термозащитных одежд.

Хорошо еще, что он не забыл о страховке. Пристегиваться перед работой к канату не входило в его привычки. Ведь в СанФранциско опасность быть смытым за борт ему никогда не угрожала. Когда едешь в трамвае, бояться практически нечего.

С трудом поднявшись на ноги, Мейтсон поправил мокрый шлем, который из-за жуткого запаха рвоты пришлось тут же снять, несмотря на восьмидесятиградусный мороз и ветер. Волосинки в ноздрях вмиг заледенели, он попытался дышать ртом, но тут же закашлялся. Вдыхать через нос оказалось не намного приятнее, однако другого выхода не было. Ледяной воздух следует согревать даже воспаленными придаточными пазухами. Мейтсон слышал о случаях, когда, оказываясь в зверском холоде, люди делали вдох и умирали от шока.

Нужно спрятаться от мороза. Мейтсон чувствовал, как морская вода превращается на его лице в корку льда. Как отреагирует Уэнди, если, вернувшись домой с изуродованной физиономией, он явится к ней и попросит стать его женой?

Балджер наблюдал за Мейтсоном с верхней палубы.

– Что за проблема? – потребовал Мейтсон, прекрасно сознавая, что его голос охрип и звучит слишком тихо. – Что с системой?

– Сам проверь, – отрезал Балджер. – Проектировал бы ты лучше торговые автоматы для чертовых парковок.

Мейтсон хотел что-нибудь крикнуть ему вслед, но Балджер уже ушел. Ральф торчал сейчас в Антарктике исключительно из-за Балджера – именно тот настоял, чтобы Мейтсон явился и проверил установку на месте. Мерзавец планировал превратить его пребывание здесь в сущий ад, лез ради этого из кожи вон.

Мейтсон взялся за лестницу, резко развернулся, опять схватился за перила и перегнулся через них. Даже сквозь термозащитные перчатки он чувствовал холод мокрого металла, покрывающегося льдом. Вода вокруг рук быстро замерзала, и пришлось поднапрячься, чтобы оторвать от поручня пальцы. Мейтсон рыгнул, но рвоты больше не было.

Буровики наблюдали за ним. Это-то и смущало Мейтсона больше всего. Хотелось успокоиться, вести себя с достоинством. Посмотреть им всем в глаза и величаво удалиться. А он прекрасно знал, что если оторвет взгляд от горизонта, то опять почувствует рвотный позыв. Потому-то, цепляясь за все, что могло послужить опорой, Мейтсон медленно и осторожно направился к лестнице.

В ту минуту, когда, пристегнув страховочный трос к ступеньке, он набрался-таки храбрости, чья-то маленькая голая рука вложила ему в ладонь плоскую фляжку. Удивленный, Мейтсон обернулся и увидел голубоглазую Алину Петрову, одну из бурильщиц-россиянок. Ее светло-соломенные волосы были спрятаны под защитным шлемом – на палубе их носили все. Но полуулыбку на тонких розовых губах Алины ничто не скрывало.

– Спасибо, – сказал Мейтсон кротко. – Что это?

– Отличная вещь, – ответила Алина с сильным русским акцентом. – Ром. И поешь хлеба без масла. Когда тебя опять затошнит, надо, чтобы… имелось то, чем можно вытошнить.

Мейтсон растерянно улыбнулся.

– Угу.

Алина ободряюще кивнула. Мейтсон, решив рискнуть, сделал глоток, вытер горлышко и вернул фляжку Алине.

– Спасибо, – повторил он.

Алина спрятала флягу, натянула на руку перчатку и чудно, чисто по-русски закивала. Их взгляды встретились, и мгновение Мейтсону казалось, что не так уж ему и дурно. Впрочем, это ощущение быстро прошло.

– Что с системой? – осторожно поинтересовался он.

Алина нахмурилась.

– Ничего.

– Ничего? – удивленно переспросил Мейтсон.

Он устремил взгляд на зашагавшую прочь Алину, глядя на ее знаменитое покачивание бедрами, когда она пересекала обшитую поржавевшими металлическими листами палубу и взбиралась на кран. Один из парней шлепнул ее по заду и тут же получил затрещину. В эту самую секунду нос корабля опять накрыл вал, и по коже Мейтсона больно ударили ледяные капли. Желудок вновь свело. Мысли крутились в голове обжигающим водоворотом. Почему не действуют таблетки от морской болезни? Зачем носить спасательный костюм там, где спастись вряд ли возможно?

И что за игру затеял Балджер?

На посту управления и контроля царствовала тьма, ее разбавляло лишь ярко-красное сияние. Выстроенные рядами мониторы выдавали сведения сгорбившимся перед ними инженерам. Пахло сигаретным дымом, в котором время от времени Мейтсон отчетливо различал запах Балджеровой сигары. Специалисты все оживленнее переговаривались, обмениваясь мнениями о результатах бурения. Мейтсон посмотрел на ряд экранов с изображением буровой установки и на мгновение задержал взгляд на ходившей вверх-вниз, подобно поршню, трубе внутри вышки. Картина поражала воображение. Однажды Мейтсон уже испытывал свое детище в холоде – на Аляске. Проблема состояла лишь в том, что дело происходило в Антарктике. Где такое запрещено.

С другой же стороны, для крупнейших нефтяных компаний табу никогда не играли особенной роли. Мейтсон как сейчас помнил студенческие годы – в восемьдесят девятом танкер «Эксон Вальдес» загрязнил аляскинское побережье десятью миллионами галлонов нефти. Быть может, это произошло и случайно, однако от необходимости убрать за собой грязь злополучный «Эксон» увиливал вполне осознанно.

И потом, в Антарктике нет представителей Национальной администрации по океану и атмосфере, которые в случае неудачи могли бы привлечь корпорацию «Рола» к ответственности. Поэтому она и действовала как хотела. Да, на право находиться здесь требуется специальное разрешение, но если «Ред оспри» откроет источник нефти, все уладится, компания в этом не сомневалась. Она уже строила планы в отношении антарктической нефти, и Ральф Мейтсон мог входить в эти планы либо не входить. Он догадывался, что на него рассчитывают. На него и на других специалистов, которые гарантировали, что история «Эксон Вальдеса» у берегов Антарктиды не повторится.

Свое положение Мейтсон находил весьма затруднительным. Ему не сообщили заранее, что к работе «Рола» приступит прямо сейчас. А ведь оборудование к этому не готово.

– В чем дело? Балджер сказал, с системой что-то не так.

Мейтсон расстегнул молнию парки и направился к Чарли Харперу, темнокожему инженеру из Висконсина. Они дружили и несколько лет назад уже работали вместе в Саудовской Аравии. Харпер был, пожалуй, единственным человеком на танкере, которому Мейтсон доверял.

Чарли ответил почти безразлично:

– Ничего особенного. Просто, по-моему, нам хана.

На языке Чарли это означало что-то вроде: «все тайное когда-нибудь становится явным».

Чарли сосредоточенно смотрел на мониторы. Пару раз щелкнул мышью. Когда их с Мейтсоном взгляды наконец встретились, тот увидел в глазах друга тревогу.

– Обнаружен военный корабль. Китайский.

Чарли работал в системе глобального позиционирования GPS – наблюдал за морскими судами и летательными аппаратами. GPS – спутниковая система, при помощи которой можно с очень высокой точностью определить в любой точке земного шара местонахождение неподвижного либо движущегося объекта в трех измерениях. Разработало систему когда-то в прошлом веке Министерство обороны США. Теперь кто угодно мог пользоваться ею даже в повседневной жизни.

Новость о китайском военном корабле, само собой, не радовала. Американцы уже сейчас были готовы проложить нефтепровод и начать серьезную работу. Впрочем, «Ред оспри» находилось в более выгодном, нежели китайское судно, положении: благодаря стараниям какого-то смышленого молодого программиста оно не было подключено ни к одной из станций GPS. На расстоянии местонахождение «Ред оспри» не мог определить никто. Если его все же обнаружили, значит, уже планировали досмотреть.

Мейтсон понимал, что означает новость о китайском корабле. Ничего хорошего она не сулила. На «Ред оспри» развевается флаг США, а для китайцев он сейчас все равно что красная тряпка для быка.

– Именно это Балджер имел в виду? – выпалил Мейтсон, вспыхивая.

– Ага. Он подумал, их акустики услышали, чем мы тут занимаемся.

– Это возможно? Ответь, Чарли!

– Нет, старик! Невозможно. Ты здорово поработал.

– Здорово поработал? Здорово? Да я, черт возьми, сотворил настоящее чудо, Чарли. Справиться с такой задачей за полгода – фантастика, честное слово! А откуда ты знаешь, что они нас не слышат?

От волнения Мейтсона прошиб пот.

– Знаю, потому что сам их слушаю – по радио, уже целых полчаса. Ребята слишком заняты, чтобы шпионить за нами, у них вечеринка. А утром они наблюдали за нашими парнями с Мак-Мердо, те приводили в порядок новую взлетно-посадочную полосу. Китайцам на базе не до нас. Черт, кто-то из них поет песню «Аббы» – на китайском.

– Что за песню?

– «Супертрупер».

Если «Ред оспри» обнаружат, тогда все пропало. Конфликт китайцев и американцев, вспыхнувший из-за разногласия по поводу прав на добычу нефти, когда топлива становится все меньше, а цены на него постоянно взвинчиваются, выльется в настоящую войну.

Балджер уже несколько недель донимал Мейтсона фрикционным колебанием. Вот что заботило их в первую очередь. Плевать на то, что все работает как надо. Главное, чтобы чертова штуковина не шумела.

«Чертова штуковина», сердце Мейтсонова проекта, была устройством, называемым «глубинной системой». Прошлой зимой его под покровом ночи доставили в море Росса и погрузили на дно – на то место, где сейчас стоял танкер. Дистанционно управляемая, система уходила в глубь земли. Она была разработана специально для добычи полярной нефти. Компания собиралась установить такие повсюду вдоль берегов Антарктиды. Бурение, обнаружение нефти, каптаж. Пользоваться услугами системы планировалось лишь для заправки танкера, перегонять нефть «Рола» намеревалась на борту судов. С промежуточными задачами глубинная система умела справляться самостоятельно. Ее силовая установка работала на водороде и кислороде – по сути, на воде – и была рассчитана на двадцать лет. Прототип провел в грунте всего девять месяцев. Предполагалось, что в действии система практически бесшумна. Может, она не оправдала возложенных на нее надежд?

Гидроэнергия была новой технологией – корпорация «Рола» заблаговременно получила на нее патент сроком на пятнадцать лет. Гидроэлектрические генераторы, появлявшиеся на рынке, пока стоили бешеных денег, их могли себе позволить лишь развитые западные страны. А значит, до момента, когда вместе взятые государства Третьего мира накопят достаточную сумму для приобретения технологии, пройдет не одно десятилетие. Пока же она оставалась для них мечтой, нефть им предстояло закупать – «Роле» это играло на руку. Смущало лишь то, что новое изобретение еще не прошло испытания временем. В гидроэлектрическом секторе системы мог произойти некий сбой, которого Мейтсон не предвидел. Неужели китайцы что-то определили? Тогда жди серьезных неприятностей.

Не отрывая глаз от монитора, Чарли подал Мейтсону кружку кофе. Чарли был поглощен своим занятием, словно играл в компьютерную игру.

– Что это? – поинтересовался Мейтсон, указывая на скопление пятен на экране.

– Красное – китайская подводная лодка. Рядом авианосец США. А то, видишь, синее? Это самолет, летит из Чили в Пиррит-Хиллс в чилийском секторе. Ребятам крышка, точно тебе говорю.

– В чем дело?

– Самолет довольно маленький, – объяснил Чарли. – Надвигающийся шторм – последний в их жизни. Дороги назад им уже нет. Если бы они надумали вернуться, то были бы вынуждены где-нибудь приземлиться и дозаправиться. А между нами говоря, у них не остается времени даже на то, чтобы слить топливо.

– Что будем делать? Мы же не можем позволить им разбиться, Чарли! А если бы на их месте оказался кто-нибудь из наших?

– Нам нельзя с ними связываться. Нас тут вообще не должно быть.

– Знаю, но… Взгляни-ка. Ближайшие к Пиррит-Хиллс станции – обе американские. Сипл и Скай-Хай – ну, помнишь, восьмая. Ты должен подать им сигнал тревоги – пошли сообщение хотя бы по Интернету. Просто сделай так, чтобы никто не понял, от кого оно.

– Если я подам какой угодно сигнал, всем станет известно, что здесь кто-то есть, – не сдавался Чарли.

– Ты же обязан хоть что-нибудь предпринять!

– Мне очень жаль, но я им не помощник.

Мейтсон впился взглядом в экран, следя за самолетом, отправившимся в небытие.

– А это что?

Он указал на красное пятно – объект, удаленный от «Ред оспри» миль на двадцать, и сделал глоток кофе, который оказался жутко горьким. Это был самый паршивый кофе из всех, что ему когда-либо доводилось пробовать.

– Наш авианосец, я ведь сказал. У них учения или что-то в этом духе. На нас всем плевать, они следят друг за другом. Но черт с ними! Короче, Фрэнки провел имитационную проверку. Пока к нам никто не приблизился и ничего не вынюхал, надо смываться.

Мейтсон кивнул и сделал еще глоток кофе. На мониторе его компьютера была графически изображена работающая буровая вышка в разрезе. Цепь труб из легированной стали, протянутая к системе от «Ред оспри». Внутри самой системы другая цепь труб уходила в глубь земли на пятьсот метров. Внизу трубопровод резко менял направление и устремлялся вбок, огибая каменный пласт. К вероятному месторождению нефти он приближался под тупым углом вниз.

Пионером наклонно направленного бурения считается норвежская Национальная нефтяная компания, заложившая в начале девяностых под Северным морем на глубине в девять тысяч футов горизонтальную скважину в двадцать четыре тысячи футов. Технология оказалась настолько эффективной, что нефтяники стали повально применять ее, и добыча нефти по сравнению с традиционным методом значительно возросла.

– Опять приходил Торн, – между делом сообщил Чарли.

Мейтсон чуть не захлебнулся кофе.

– Что ему надо?

– Результаты теста. Он интересуется, как поживает твое детище, Ральф. Еще раз поблагодари Бога, что на том самолете не оказалось наших – даже Торна.

Мейтсон опять отхлебнул кофе, стараясь не обращать внимания на вкус, просто согреваясь. У него дрожали руки. И теперь отнюдь не из-за морской болезни.

Рип Торн, президент корпорации «Рола». Исследователь. Придурок. При одном упоминании о нем Мейтсона бросало в дрожь. Торн был первопричиной всех его страданий. Рипли Торн и Балджер. Только по милости этих двоих Мейтсон болтался сейчас здесь. Целых шесть месяцев. Да как, черт возьми, Торн смел рассчитывать на положительные результаты, когда проект ускорили аж на полгода? И чего добивается Балджер? Ручной ротвейлер Торна! Именно из-за него команде пришлось отказаться от первого места пробного бурения: Балджер заявил, что, мол, следует отплыть дальше. Туда, куда заблагорассудится ему.

Мейтсон проверил данные.

– Чарли, умоляю: скажи, что не дал им никаких сведений.

Чарли взглянул на друга с укоризной.

– Не посоветовавшись с тобой? Да за кого ты меня принимаешь? Разумеется, нет! Пусть дожидаются твоего проклятого отчета.

Мейтсон кивнул и, пытаясь отделаться от дурного настроения, еще раз проверил данные.

– Дальний бур работает как надо, – осторожно произнес он. – Сенсор забойной системы контроля над параметрами бурения … Хм… Какая интересная структура породы… Кристаллическая, что ли? М-м… Измерения, измерения, где вы? А, вот.

Он щелкнул мышью по иконке «измерения в процессе бурения» и проверил вращающий момент и усиление подачи бура. Показатели были высокие. В допустимых пределах, но весьма и весьма высокие.

Команда обнаружила, что наткнулась на пласт довольно твердой породы несколько часов назад и теперь пыталась прорваться сквозь него, используя максимум возможностей. При этом буровое долото изнашивалось с удвоенной скоростью, но, поскольку оно уже проработало почти целый день, а менять долото раз в сутки-двое было делом обычным, они решили, что не произойдет ничего страшного, если долото просто самоуничтожится.

Геология – забавная штука. На «Ред оспри» никто толком не знал, с какими породами они сталкиваются в ходе работы. За прошедшие шесть часов удалось продвинуться ровно настолько, чтобы присоединить к трубопроводу еще одну девятифутовую секцию.

Посмотрев на добавочный монитор, Мейтсон сосредоточил внимание на трех значках. Двойной щелчок по первому обеспечивал передачу через спутник данных в офис Сан-Франциско. По второму – немедленную загрузку информации в системный центр судна. Третий значок был желтый. Желтый? Это еще что?

– Корабль мой! Кем ты себя возомнил, а?

Дверь с шумом распахнулась, и в помещение поста управления влетел капитан «Ред оспри». Джафна был невысоким человеком с индийскими чертами лица и западным нравом. Он ударил по выключателю, и, ослепленные светом, все на мгновение сощурили глаза. Джафна вел себя вызывающе, но ему было на все наплевать. Гнев капитана сосредоточился на Балджере.

Тот поднялся с места:

– Чертов придурок!

– Я отдал четкие распоряжения, а ты пропустил их мимо ушей! Еще раз такое повторится, и я башку тебе оторву!

– Ты что, спятил, Джафна? – Балджер пошел в наступление. Все знали, что вмешиваться не имеет смысла, и молча наблюдали. – Только идиот, твою мать, вспомнил бы в нашем положении о сигнале! Любой черт с приличным биноклем мгновенно его засечет, не врубаешься?

Мейтсон быстро нагнулся к Чарли и прошептал:

– Что за сигнал?

– Джафна включил огни, – тихо и торопливо пояснил Чарли. – Подал сигнал проходящим мимо судам о том, что мы проводим подводные работы. А Балджер приказал палубному матросу их выключить.

Мейтсон удивленно покачал головой.

– Согласно общепринятым правилам, мы обязаны подавать окружающим сигнал.

Он скорчил гримасу, откинулся на спинку кресла и продолжил наблюдать за скандалом. Сцена даже забавляла Мейтсона до тех пор, пока ему в голову не пришла пугающая догадка.

Появившийся на мониторе желтый значок означал сопротивление системы. Силу отдачи и давление насоса.

Мейтсон мгновенно повернулся к монитору.

– Черт! – Он схватил мышь и щелкнул по желтому значку; на экране высветились данные. – Черт! Черт! Черт! – Отдача была мощной. Нефтью и не пахло. Мейтсон резко повернулся к коллегам. – Кто в ответе за сопротивление породы?

Балджер и Джафна продолжали скандалить. Джафна кричал, что не желает лишиться лицензии, так как планирует в один прекрасный день стать капитаном другого корабля.

Мейтсон вскочил с кресла. Черт с ними. Черт с китайскими ВМС. Следует решать более серьезную проблему. Она уже заявила о себе, хотя о ней никто еще не знал.

Мейтсон быстро осмотрелся и нашел взглядом Фрэнки – толстого, молодого, нервозного на вид парня.

– Ты! – рявкнул он. – Следить за сопротивлением породы – твоя работа. Какого же черта ты молчишь?

– Я… ходил помочиться, – пролепетал Фрэнки.

Мейтсон махнул рукой и поспешно возвратился к монитору.

– Бур пробил преграду и качает морскую воду под давлением! – Случилось небывалое. Мейтсон повернулся и проорал, обращаясь ко всем, кто был вокруг: – Надо срочно опорожнить трубу! У нас «Код зеро»!

Воцарилась зловещая тишина. Все знали, о чем речь. «Код зеро» – теоретически допустимая ситуация, смоделированная при помощи компьютера еще в Штатах. Они достигли подводной карстовой воронки. При нынешней температуре вода должна была замерзнуть, но из-за сильного давления, оказываемого на нее весом шельфовых ледников наверху, этого не произошло. Разумеется, она с удовольствием переместится туда, где сопротивляться нет нужды. Происходившие на глубине процессы грозили изогнуть трубу. При столь сильном морозе она вообще лопнула бы, если бы не была изготовлена из гибкой легированной стали. Нефтепровод системы представлял собой трубу внутри трубы. Беда приключилась с внутренней, основной, она-то и присоединялась к «Ред оспри». Проникшая в трубу вода двигалась к судну. В спокойную погоду с проблемой успели бы справиться. В столь же сильный шторм вода может уничтожить всех, кто находится на танкере.

Инженеры бросились к рычагам управления. Балджер нажал на кнопку аварийного сигнала и рванул к переговорному устройству. Завыли клаксоны. Вспыхнули аварийные огни.

– Критическая ситуация! Всем покинуть палубу! Сию секунду! Прочь с палубы! Бросайте все! Нефти нет! Быстрее! Быстрее!

Вопросов задавать не стали, но было слишком поздно. Первый удар обрушился на «Ред оспри» в тот миг, когда его нещадно подбросил очередной тридцатифутовый вал. Буровики, на ходу отстегивая страховочные тросы, хлынули на верхнюю палубу. Струя вырвалась из трубы с такой силой, что судно, качающееся на гребне волны, резко встало на дыбы. Когда «Ред оспри» наконец опустился, троих буровиков смыло в океан. Через минуту они уже были мертвы.

Мейтсону следовало сосредоточиться на цифрах, но взгляд его был прикован к мониторам системы наблюдения. Он видел, как оторванный раскос буровой вышки ударил прямо в живот едва спустившейся с крана Алине и, пробив ее насквозь, вышел вместе с фонтаном кишок из спины. Кроваво-красный всполох, точно молния, на миг озарил мрачное небо и тут же исчез, смытый очередной волной. Тело Алины на мгновение задержалось у лестницы и пропало, унесенное водой. Она умерла быстро, даже выражение лица не успело измениться.

Мейтсон слышал, как ахнул Чарли. Окинув друга беглым взглядом, Мейтсон увидел, что и тот не спускает с мониторов глаз. У Чарли был такой вид, будто он только что потерял любовницу. И когда эти двое успели завести шашни? Судно качнуло в сторону и назад. Забыв о личной жизни Чарли, Мейтсон сорвался с места. Скинув крышку из органического стекла с центрального пульта управления, он ударил по ярко-красному аварийному рубильнику, останавливая работу.

К оглушительному гулу добавился вой еще нескольких сирен. Компьютер выдал сообщение, что связь между системой и кораблем прервана, однако данные о давлении не изменились. В трубы попало что-то еще и сейчас стремительно двигалось вверх. Следует срочно отсоединить их от судна, чтобы не остаться прикованными к дну навеки.

Мейтсон резко повернулся, ища глазами ручки управления сбросом. Капитан Джафна уже стоял на мостике у пульта, лихорадочно нажимая на кнопки. Трубы должны были открепиться буквально через несколько мгновений.

Мейтсон вновь посмотрел на монитор, потом на Джафну. Проследил за начавшей проваливаться сквозь отверстие в палубе трубой.

Кое-кто из буровиков еще оставался снаружи. Некоторые успели спастись, другие нет.

Внезапно стало понятно, что отделаться от труб не удастся. Опускаясь в океан, они зацепились за другие оторванные раскосы и теперь безжизненно свисали с деррика – три тысячи футов металла, повинующегося отныне лишь подводным течениям, не человеку.

Скрип усилился. Деррик наклонился и с грохотом упал вбок, задев еще одного из буровиков. Мейтсон заметил кустистые усы. Пит. Он был еще жив, но выбраться из ловушки, как показалось Мейтсону, ему уже не светило. Обрушившийся на бедолагу кусок трубопровода нацелился на мостик и помещения, где укрывались люди. Прямо на них. Точно пушечный ствол.

Мейтсон смотрел, как Пит барахтается под тоннами мятой стали, и в эту минуту сопло наконец взорвалось. Поток вылетевшего из него ила снес все на своем пути. Иллюминаторы, словно градом пуль, разбило камнями. Нестерпимо запахло серой. А холод…

Джафна не колебался ни секунды. Когда грязевая волна вырвалась из отверстия в палубе, он нажал на кнопки аварийного отсоединения, и корабль повело в сторону. Трубопровод рухнул вниз, даря «Ред оспри» свободу. Но потери были огромные.

Судно несколько раз качнулось взад-вперед и лишь после тронулось в путь, двигаясь до ужаса медленно. Из машинного отделения повалил дым.

Балджер выключил клаксоны. Народ боялся пошелохнуться, веря и не веря в то, что произошло. На темном лице Чарли блестели слезы. Гневно утерев щеки, он попытался сосредоточиться на GPS-наблюдении.

– Подводная лодка? – спросил Мейтсон.

Чарли покачал головой и взглянул на Джафну.

– Нам навстречу движется эскадренный миноносец. Норд-норд-вест. Полная скорость. «Ингерсолл Ди-Ди-990»… Морская пехота. Пора убираться отсюда.

Джафна кивнул, рывком раскрыл дверь и отшатнулся назад к мостику, сопровождаемый хлынувшими внутрь грязью и каменными обломками. Большой иллюминатор напротив двери был разбит, ледяной ветер гонял по полу осколки. К ногам Мейтсона подкатился выпачканный илом камень.

Мейтсон повернулся к Чарли. Мгновение они пристально смотрели друг другу в глаза, потом Мейтсон осторожно шагнул к двери и вышел на верхнюю палубу, не обращая внимания на шквалистый ветер, обжигающий лицо. Буровая вышка лежала на боку, занимая всю палубу. Тут и там валялись тела. От носа до кормы корабль сплошь покрывали обломки техники.

– Не забудь о страховке, – спокойно велел Балджер. С отвращением взглянув на сигару, он бросил ее за борт, пристегнул собственный страховочный канат к планширю и зашагал к лестнице. До Мейтсона долетали его слова: – Боже, ну и чертовщина. Какой кошмар, господи!

Ошеломленный Мейтсон направился к верхней палубе. Надо навести порядок. Вот бы вернуться в кровать и начать день заново. Он жаждал почувствовать, как с заходом солнца все остается позади. Но здесь, в Антарктике, ждать заката пришлось бы целых шесть недель.

Приступив к работе, Мейтсон принялся считать погибших. В общей сложности их оказалось тринадцать. Когда, изо всех сил борясь с тошнотой, Мейтсон записывал имена жертв в блокнот, к нему обратился буровик по имени Пико. Он держал в руках какой-то внушительных размеров предмет. По-видимому, тяжелый.

– Эй, наверное, это твое. Что за ерунду, вы, ребята, храните на палубе? На вид штука не дешевая.

Он отдал ношу Мейтсону.

– Насколько я помню, на палубе мы ничего не хранили, – проговорил тот, крутя предмет в руках и внимательно его разглядывая.

Мейтсон был не одинок. Балджер рассматривал такую же штуковину, еще одну поднимал Фрэнки. Когда Мейтсон обратил на них внимание, то сообразил, что странными «камнями» усыпан весь корабль.

Поднеся свой «булыжник» к ближайшей луже, он принялся смывать с него грязь. Камень оказался кристаллическим и почти прозрачным, а когда на него падал свет, создавалось впечатление, будто он озарен голубым сиянием. Мейтсон настороженно взглянул на Балджера, и на мгновение оба забыли обо всех былых стычках.

– Куски породы…

– Какой? – с опаской спросил Фрэнки.

Кожа у него на лице потрескалась. Он тоже не надел шлем и теперь выглядел ужасно.

Мейтсон перевернул камень.

– Похож на алмаз.

– Я таких не видел, – протянул Фрэнки. – Алмазы тяжелее. Откуда взялись эти штуковины? Из нефтепровода?

Присоединившийся к товарищам Чарли обменялся с ними многозначительными взглядами.

– Скорее всего.

Губы Балджера очень медленно разъехались в улыбке, делая его похожим на обнажившего зубы хищника.

– Я ни секунды не сомневался, – пробормотал он.

Мейтсон поднял свой камень к свету, встал так, чтобы всем было видно, и произнес, отказываясь верить собственным глазам:

– Фантастика… на нем какая-то надпись.

На поверхности камня, поблескивая на свету, красовались аккуратно вырезанные знаки. Различимы иероглифы были настолько отчетливо, что казалось, будто алмаз сам каким-то сверхъестественным способом выгравировал надпись на себе.

– Интересно, что это значит? – прошептал кто-то.

– Буквы похожи на египетские.

– Египетские? – Мейтсон указал большим пальцем на верхушку отдаленного айсберга. – Здесь-то? Бред!

Фрэнки наклонился с намерением собрать разбросанные повсюду загадочные камни.

– Надо взять все, что тут есть, – сказал он. – И показать специалистам. По-моему, мы вот-вот разбогатеем!

Его рука застыла, мгновенно придавленная к палубе ногой Балджера, обутой в здоровенный ботинок с толстой подошвой.

– Все это дерьмо – собственность компании, Жирный. Соберешь и отдашь нам, понял?

Мейтсон осторожно провел пальцами по гравировке на камне. По вине этих «алмазов» тринадцать человек только что распрощались с жизнью. Он крепко сжал находку в руках. Может, она и вправду сулит им богатство? Мейтсон в это почему-то не особенно верил. Вновь подняв камень к свету и рассмотрев его внимательнее, он вдруг заметил, что черное пятно на горизонте быстро движется в их сторону. Черное пятно штормовых туч на фоне зеленого неба… Зеленого неба?

Не успел Мейтсон и слова вымолвить, как опять истошно завыли клаксоны. В тот момент, когда о нос корабля разбилась очередная высокая, как утес, волна, а с севера появился эскадренный миноносец, Мейтсон увидел блестящий серый вертолет «Си-Хок», спускающийся с неба. Рев его моторов в штормовом грохоте был едва различим. «Си-Хок» завис над палубой «Ред оспри», на которой лежал помятый деррик. Дверь вертолета отъехала назад, из нее выбросили веревочную лестницу. Когда дюжина военных спустилась на «Ред оспри», подал голос установленный на «Си-Хок» громкоговоритель:

– Морская пехота Соединенных Штатов! Всем оставаться на своих местах! Судно будет досмотрено!

Пехотинцы передернули затворы автоматов. Один из офицеров шагнул вперед. С мрачным выражением, не покидавшим его молодое лицо, он обвел команду «Ред оспри» оценивающим взглядом, сосредоточил внимание на Мейтсоне и направился прямо к нему.

Ральф Мейтсон, все еще крепко сжимая в руках камень, расплылся в маниакальной улыбке.

Их накрыла морская пехота.

Наконец-то. Слава богу, подумал он.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Довольно странно, что Бог для того, чтобы общаться с человеком, счел необходимым выучить греческий язык. И что выучил его так плохо.

Фридрих Ницше, философ (1844-1900)

Фултонский конференц-центр. Университет Штата магнолий[2], север Миссисипи. 16 марта 2012 г.

– В начале было слово, – провозгласил доктор Ричард Скотт, нащупывая выключатель и по ошибке нажимая на него дважды.

На экране цифрового проектора промелькнул ряд изображений – так быстро, что никто не успел ничего рассмотреть. Скотт издал приглушенный стон и попытался снова выстроить слайды в нужной последовательности, но не смог разобраться с кнопками на верхней панели. Опустив плечи, он посмотрел на аудиторию.

– В данный момент прозвучать перед публикой вновь слову, как видно, не суждено.

Зал отреагировал более шумно, чем следовало ожидать, – Скотт не мог определить почему. На лекцию пришла в основном профессура, которой составила компанию небольшая группка студентов. Народ жаждал послушать человека, чьи выступления в определенных кругах вызывали в последнее время неслыханные волнения. Сам ректор, знаменитый баптист-фанатик, посчитал своим долгом явиться на лекцию и лично раскритиковать работу Скотта – ранее никому не известного профессора из «Ю-Даб»[3]. Его заявления смешили. Куда подевалась пресловутая американская свобода религии? Может, она с самого начала была лишь мифом?

Скотт взволнованно взглянул на проектор и увидел в нем собственное отражение – аккуратно подстриженные волосы, квадратный подбородок. Наугад нажав на несколько кнопок и так ничего и не добившись, он растерянно посмотрел на студентку-помощницу по киноархиву, которой поручили ассистировать ему на случай подобной неувязки.

– М-м… Не могли бы вы… мисс?

В эту минуту посыльный из «Федерал экспресс» просил ассистентку расписаться за доставленную посылку. Скотт был поражен.

– Прошу прощения, сэр? Вообще-то я собираюсь прочесть здесь лекцию.

– Если мы говорим, что будем в десять тридцать, сэр, то в десять тридцать и приезжаем.

Губы Скотта разъехались в улыбке, и он рассмеялся; из динамиков послышался свист.

– Аплодисменты нашим друзьям из «Федэкса», – проговорил Скотт сквозь смех.

Посыльный, уже направившийся к выходу, снял кепку и, к удовольствию публики, отвесил поклон. Ассистентка Скотта тем временем опустила посылку на пол и взбежала на сцену.

Скотт положил руку на микрофон.

– Спасибо.

Смышленая девочка, Новэмбер Драйден, исключительно смышленая. И необыкновенно симпатичная. А главное – очень терпеливая.

– Рассмешите их до упаду, – с улыбкой проговорила Новэмбер, возвращаясь на место.

Скотт начал с шутки.

– Если задуматься, иметь дело с древними рукописями гораздо проще, чем с этими устройствами, – произнес он.

По аудитории прокатилась очередная волна смеха, но, когда на экране появилось изображение первого слайда, народ вмиг угомонился.

По профессии Скотт был антропологом лингвистики и культуры. Он изучал социологию, право, политологию, религию, но специализировался на языке и вот уже несколько лет занимался эпиграфикой – расшифровывал древние рукописи. Будучи большим знатоком своего дела, он тем не менее очень волновался перед сегодняшней лекцией, ведь он находился в Библейском поясе[4]. Доклад о недавно найденных старинных манускриптах, ставивший под сомнение Священное Писание, определенно не обещал вылиться в оживленную дискуссию, а, напротив, грозил повлечь за собой взрыв несогласия. И потом, следовало иметь в виду кое-что еще…

– Итак, повторюсь, – продолжил Скотт. – В начале было слово. Слово «неверующий». С вашего позволения, я начну лекцию с чистосердечного признания. – Он сделал глубокий вдох. – Я не верю в Иисуса Христа.

Аудитория в ошеломлении замерла. Скотт устремил взгляд на бумаги перед собой.

– Евангелия, – пояснил Скотт, – написаны на греческом. У нас «слова», а у греков «лого». Но «лого» значит больше, чем просто слово. Оно подразумевает мысль, поступок. Или «слово в действии». Как в древнееврейском и арамейском. Тот, кто первым осознал, что положение вещей весьма затруднительное, и придумал слово «дело». В начале было дело.

Но и теперь значение «лого» раскрыто отнюдь не полностью. Христиане хотели приобщить евреев к своей вере; в конце концов, евреем был и Иисус. Христианство – как все основные мировые религии – позаимствовало у предшественников и язык, и историю. Таким образом, в начале было лого, ведь евреи не получили ничего нового. В Притчах Соломоновых эта мысль отражена в идее мудрости.

Чтобы заманить в свои сети язычников, все, что им потребовалось, так это занять старые церкви, в которых они даже не удосужились что-либо изменить. Мозаичные изображения бородатого Христа – портреты Зевса и Юпитера. Эти церкви греко-романские. Выходит, христианство впервые в истории применило метод переработки и вторичного использования религии. Кстати, вопрос о том, как много оно позаимствовало, постоянно относился к разряду спорных. Сегодня я готов дать на него четкий ответ.

Скотт сделал глоток воды. Отчасти из желания утолить жажду, но в основном чтобы за эту минуту оценить состояние публики.

Древние манускрипты ставили христианство под сомнение вот уже несколько десятилетий. Первые были найдены в 1947 году. Бедуинский мальчик-пастух по имени Мухаммад ад-Диб, или Мухаммад Волк, из племени таамире обнаружил в пещере у Мертвого моря в районе пустынной местности Кумран древние свитки в глиняных кувшинах. Последней находкой было собрание священных книг из Стамбульской генизы – их хранили в синагоге, но из-за ветхости не использовали. Рукописи не видели белого света по меньшей мере полторы тысячи лет.

Христианская церковь на протяжении всего своего существования пыталась утаить любую информацию, ставящую христианство под вопрос. Однако в конце восьмидесятых годов двадцатого века небольшая группа ученых решила кое-что изменить – подать обществу Христа как обычного человека. Поначалу Скотт был не вполне с ними согласен, но теперь смотрел на эту проблему совсем иначе.

– Итак, – продолжал он, – если даже единственное слово вызывает у нас массу сомнений, только задумайтесь, с каким огромным количеством лингвистических проблем мы имеем дело в Библии, а в ней содержатся сотни тысяч слов, переведенных в основном с мертвых языков. Наше понимание Священного Писания с любой точки зрения – заблуждение. У кого-нибудь из вас есть знакомый, который свободно владеет арамейским и пользуется им в повседневной жизни? – Он позволил себе улыбнуться. Наступала самая потеха. – Хорошо, кто из присутствующих говорит на немецком?

Взволнованные профессора беспокойно зашептались.

– Не бойтесь, я не собираюсь вызывать вас на сцену и распиливать пополам. Назовите примерную цифру. Один, двое, трое? – В зале медленно поднялось несколько рук. Скотт кивнул. – Шесть человек. Замечательно. Из двухсот. В Европе примерно сто миллионов населения говорит на немецком. Может, больше, я не уверен. Признаться, мне вообще все равно. Смысл в том, что, если мы надумали овладеть немецким, нам лучше всего обратиться за помощью к немцу, так? Они пользуются своим языком каждый день.

Одобрительные возгласы.

– Но и в этом случае нам не избежать ошибок, даже в простейших выражениях. Самого президента Кеннеди, отправившегося в Берлин в середине прошлого века, угораздило попасть в языковую ловушку. Что за ловушку? Кеннеди обратился к тысячам немцев, намереваясь сказать, что по окончании Второй мировой войны он желает оставить враждебность в прошлом и раскрыть Германии дружеские объятия. Что считает себя одним из них. Ему хотелось проявить понимание. Назвать себя берлинцем, не ньюйоркцем или лондонцем. Он хотел сказать: «Я берлинец». Вот и провозгласил без всякой подготовки: «Ich bin ein Berliner!»

Скотт выдержал паузу.

– Для тех, кто не знает, «ich» означает «я». «Bin» – «есть». «Ein, zwei, drei» – «один, два, три». «Ein» употребляется еще и в качестве неопределенного артикля. «Berliner» действительно переводится «житель Берлина». На первый взгляд Кеннеди сказал как раз то, что подразумевал, верно?

В зале оживленно зашептались – профессора всегда начеку. Они почувствовали, что их заманивают в западню. Некоторые были достаточно опытны и прекрасно помнили, как угодили в первый капкан. Воспользовавшись волнением публики, Скотт довел начатое до конца. Его лицо напряглось. Голос понизился.

– Но он не учел одного нюанса немецкой грамматики. Поставив «ein» перед «Berliner», Кеннеди превратил «Berliner» в неодушевленное существительное. В слово, не имеющее отношения к проживающему в германской столице человеку. Что же на самом деле прокламировал президент Кеннеди в присутствии репортеров со всего мира? Я – пончик! Какое из двух заявлений более меткое – решать вам.

На экране появилось изображение небольшого папирусного фрагмента.

– Его нашли в одна тысяча девятьсот двадцатом[5] году в египетском поселении Наг-Хаммади, – сообщил Скотт. – Он датируется сотым – сто пятидесятым годом нашей эры. Я говорю «нашей эры», не «от Рождества Христова». И «до нашей эры», вместо «до Рождества Христова». Потому как не считаю, что даты должны быть привязаны к рождению Христа. – Аудиторию его слова явно возмутили. – Что же мы узнаем из этого папируса? В двух словах – то, что Евангелие от Иоанна появилось не раньше чем через пятьдесят лет после гибели Иисуса. Выходит, мы не можем назвать Иоанново описание жизни, смерти и воскресения Христа рассказом очевидца, что совершенно сбивает с толку.

Только задумайтесь… Всего лишь маленький кусочек папируса…

Для Скотта он служил еще и подтверждением того, что Евангелие от Иоанна было написано в эпоху, когда Римская империя готовилась принять христианство – завладеть огромной властью для манипулирования массами. Возможно, Евангелие от Иоанна создал римлянин, ведь в описании великой миссии Христа и основных постулатов католичества – направления, ориентированного на Рим, – это Евангелие играло основополагающую роль. Скотт считал, что с точки зрения религии оно практически не имеет отношения к Богу, однако тесно связано с политикой.

– Собрание рукописных книг из Наг-Хаммади интересно потому, что содержит полное Евангелие от Фомы, состоящее из сотни изречений Иисуса, – гностический текст, появившийся на свет раньше остальных Евангелий. Католическая церковь объявила его ересью. Разве может считаться ересью исторический факт?

В зале присутствуют первокурсники, поэтому позвольте, я кое-что поясню. «Гностический» – слово греческого происхождения, переводится как «потаенное знание». Обычно потаенное знание божественного. Что это за знание? Текст Евангелий, несомненно, тщательно продуман. Живописные описания – его оружие. Христианство в ту пору было новшеством. Чтобы увлечь им людей, следовало заставить их почувствовать себя в свежеиспеченной религии спокойно и уютно. С этой целью церковь, к примеру, рассказывает, что не один Иисус Христос – «Христос» в переводе с греческого «Мессия», имя «Иисус» – «Иешуа», – что не только Иешуа в состоянии ходить по воде, но и еще один парень, тоже пророк. Он никогда не разыгрывал сверхчеловека, хоть потом его и играл Чарлтон Хестон. Я, разумеется, о Моисее. Быть приравненным к лучшим, к тем, кто идет впереди, – самый верный способ завладеть великой властью.

Скотт сделал еще глоток воды и осмотрел аудиторию. Два человека направлялись к выходу. Скотт не удивился. Изумило его скорее то, что покинуть зал решили всего двое. Он подождал, пока за ними с приглушенным шумом не закрылась дверь. Странно, что люди с такой легкостью пренебрегают тем, что известно едва ли не каждому. Жизнь после смерти, например, обещала еще древнеегипетская богиня Изида за тысячи лет до Христа.

Скотт добродушно улыбнулся. Веселье продолжалось.

– Рукописи из Наг-Хаммади интересны еще и потому, что написаны на коптском – это поздняя форма египетского языка, с алфавитом, происходящим из греческого. Иешуа и его современники разговаривали на арамейском. Может показаться странным, что люди, использовавшие в повседневной жизни арамейский, сделали записи на греческом, верно? Но ничего странного здесь нет. В нынешней Бельгии, например, пишут не на голландском или фламандском, а на немецком либо французском, зачастую даже на английском.

Ни одно из Евангелий не написано на арамейском, однако авторы определенно на нем говорили, – в текстах ясно просматриваются структуры арамейского языка. Помните историю о немецкой грамматике?

Скотт нажал на одну из кнопок проектора, и на экране появилось изображение другого слайда – древняя рукопись, покрытая аккуратными рядами коричневых букв.

– Это, – сказал он, – первая страница потерянного Евангелия. Выглядит завораживающе, правда?

О Евангелии Q, или Quelle[6], тщательным изучением которого в середине восьмидесятых занимался Джон Клоппенборг, спорили долгие годы. Клоппенборг верил в существование письменного источника, созданного самим Христом, – более раннего, чем остальные Евангелия. Большинство исследователей сошлись во мнении, что Евангелие Q, сформировавшее нашу культуру, – словесное отображение истории. Предполагают, что оно написано на арамейском.

– Эта же страница, – он указал на экран, – служит убедительным опровержением «гипотезы Q». Научное исследование доказало, что козья шкура, на которой сделана надпись, очень древняя. Получается, свои идеи Христос позаимствовал из культа Митры. Книга появилась на свет за четыре-пять столетий до рождения какого-то там Иисуса Христа. В Новом Завете аккуратно используются ее образы и символизм, почти слово в слово. Этот текст не митраистический, но и не христианский. Он – смесь того и другого. Связующее звено. А написан на арамейском.

Скотт улыбнулся, несколько самодовольно. Лекцию он закончил вопросом:

– Кто-нибудь из вас все еще хочет быть христианином?

Спустя некоторое время Скотт уже сидел в деревянной исповедальне. Чистой, светлой, где дышалось легко и свободно, не то что в пропитанных мраком и ощущением безысходности конфессионалах Старой Европы. Практически не пытаясь скрыть мальчишечье ликование, он провозгласил:

– Прокляни меня, Фергюс, я согрешил.

За решеткой раздался жуткий скрип открывающейся двери.

– Ну-ну. Прекрати болтать глупости.

Послышался вздох, за ним – приглушенное похлопывание. На миг похлопывание прекратилось, потом зазвучало вновь. Скотт подался вперед и сквозь решетку взглянул на расположившегося за ней священника. Тот, подняв глаза к потолку, шарил по карманам сутаны в поисках «Зиппо». Доставая сигарету, он что-то бормотал себе под нос, – просил у небес прощения?

– Чем это ты занимаешься? – спросил Скотт.

В воздух выплыло первое облако дыма. Сигарета определенно была дорогая. Почти наверняка европейской торговой марки.

– Успокаиваю нервы. Не могу поверить, что тебе удалосьтаки потревожить это осиное гнездо, дружище. – Священник хотел выплюнуть табачную крошку, но та точно приклеилась к кончику его языка. Он провел рукой по сутане. – Полная неразбериха. Бог знает что!

Они посмотрели друг на друга.

– Пойдем, поедим, – сказал Скотт.

Они шли прогулочным шагом по аккуратно подстриженной траве в центре Гроува, направляясь к зданию Объединенного студенческого совета, где располагались лучшие кафетерии и царило оживление.

Гроувом назывался великолепный парк в самом сердце университетского городка. На дворе стоял март, но было по-летнему тепло. Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви деревьев, раскрашивали землю светотеневыми узорами. Большинство студентов уже носили футболки и шорты. Фергюс, облаченный в одежды священника, казалось, смотрел на все вокруг с невозмутимостью добропорядочного джентльмена-католика. По большому счету так оно и было.

Однако Скотт знал его слишком хорошо, в конце концов они вместе выросли. Скотт помнил, какого числа и в котором часу Фергюса в свое время лишили девственности, мог назвать, не задумываясь, даже телефон той девицы. Прошло пятнадцать лет, а Скотту до сих пор не верилось, что его лучший друг стал духовником.

– Ты женатый человек, Ричард. Довольно усложнять себе жизнь.

– Разведенный, – проворчал Скотт, неторопливо приминая траву под ногами и засовывая руки в карманы штанов цвета хаки. – Что с нами стало, Фергюс?

– Со мной и тобой? Или с тобой и Джессикой?

Услышав имя бывшей жены, Скотт вздрогнул. Искусством священника его друг и в самом деле овладел превосходно. Фергюс специально прилетел из Ватикана на лекцию, а завтра утром уже отправлялся в обратный путь, но Скотта не покидало ощущение, что их дружба не имеет ни малейшего отношения к решению Фергюса явиться сюда.

Фергюс достал вторую сигарету и почесал затылок.

– Послушай, Ричи, твоя лекция правда интересная, но неужели ты и впрямь задумал доказать, что католическая церковь шестьдесят лет пытается утаить от народа правду о Кумранских свитках?

– И не только о них.

– Смех. Мы не в состоянии контролировать полностью даже духовенство, кто же из нас, по-твоему, настолько надежен, что согласился по доброй воле сесть на бомбу замедленного действия? Правительству Ирландии в тысяча девятьсот девяносто четвертом году пришлось ой как несладко, когда выяснилось, что кое-кто из их священников – педофилы. Я прекрасно знаю, что церковники – не святые. – Он выдержал паузу и добавил: – Впрочем, да, тайное соглашение заключено… чисто академическое! Признаю, это возмутительно. Кучка напыщенных старых ослов не желает представлять документы на рассмотрение публики, пока не будут сделаны соответствующие переводы. Но то, с чем ты сегодня выступил… Скажу честно, я сильно сомневаюсь, что это может нанести по церкви сокрушительный удар. Знаешь, как люди реагируют на любое новое учение? Не обращают на него внимания. Так было с теорией о появлении Иисуса в Британии, где он якобы основал школу, или о его женитьбе на Марии Магдалине и поездке во Францию..

– Вот эту я нахожу весьма занятной.

– Есть еще одна бестолковая история – о том, как Иисуса обучали мистическому искусству египетской магии. Люди верят лишь в то, во что хотят верить. Иисус Христос, наш Господь, для них существует. И для меня. Ричи, ты отказался от блестящей карьеры ради сущей ерунды!

– Не уходи от темы.

– Церковь определенно играет для тебя немаловажную роль, в противном случае ты не тратил бы на все это так много времени.

Они ступили на лужайку. Сжатые в кулаки руки Скотт до сих пор держал глубоко в карманах. С краем его галстука играл ветерок, и тот легонько бился о идеально чистую светло-голубую рубашку. Скотт натянуто улыбнулся.

– Религия, Фергюс, все равно что болезнь человеческого мозга. Бешенство. Тебя избивают, и вот из твоего рта течет пена, здравый смысл летит ко всем чертям. Ты вопишь, а потом в своем безумии кусаешь кого-то третьего, и сумасшествие распространяется, не считаясь с возрастом и государственными границами. СПИД ему и в подметки не годится. Эта гадость поражает миллионы людей.

Фергюс лишь сделал глубокую затяжку.

Скотт сказал:

– Ты что-нибудь слышал о секте Симона Кимбангу? – Священник покачал головой. – Он жил на западном побережье Африки. Был борцом за лучшую жизнь, верил в демократию. Правительство объявило Кимбангу революционером и арестовало, но его последователи, считая, что он вознесся на небеса, воздвигли в его честь церковь. И стали молиться ему о спасении. Каких только идиотских штук они ни выкидывали, а навестить расположенную в двадцати минутах ходьбы местную тюрьму, где в конце концов Кимбангу умер от голода, не догадались. Что самое невероятное, церковь существует по сей день! Только подумай! Вот что такое религия.

Фергюс метнул в него сердитый взгляд.

– Религия, – поправил он, – самый доступный нам способ узнать об истоках. Понять, откуда мы появились как общность. И для чего.

– Для чего здесь появился ты?

Вопрос был язвительным и беспощадным. Настроение Фергюса резко изменилось.

– Я приехал, чтобы разъяснить тебе единственную вещь: на сегодняшний день главным покровителем отделения антропологии в Университете штата Вашингтон считается Ватикан. По мнению папы, пришла пора хорошенько встряхнуть всех, кто занимается эпиграфикой.

У Скотта от лица отлила кровь.

Фергюс вздохнул.

– В твоих услугах никто больше не нуждается. В гостинице тебя ждет письмо. Мне очень жаль.

Он затянулся в последний раз, бросил на землю и затушил ногой окурок.

В его услугах больше не нуждались. Нельзя сказать, что к такому повороту событий Скотт был совершенно не готов, но никак не ожидал, что ему сообщат об этом именно так. Тот, кто прислал сюда Фергюса, обладал умом гения.

– Доктор Скотт! Доктор Скотт!

Скотт повернулся и увидел бегущую к ним по подстриженной траве Новэмбер Драйден. Ее лицо в свете солнца казалось фарфоровым, она двигалась в собственном слаженном ритме. Скотт попытался сосредоточить внимание на девушке и таким образом отделаться от дурного настроения, однако не сумел.

– Новэмбер, – изумленно проговорил он. – В чем дело?

Новэмбер набрала в легкие воздуха, переводя дух, и ее грудь поднялась. Она бросила на Фергюса, наслаждающегося свежим воздухом, обеспокоенный взгляд и попыталась улыбнуться – весьма сдержанно, ведь Новэмбер была во всех отношениях южной девочкой. К священнику следует относиться с почтением. Скотт отметил про себя: Новэмбер весьма сообразительна. По окончании поездки надо бы выделить определенную сумму и устроить ее куда-нибудь в колледж за пределами штата. Она сказала, что хочет попробовать себя в качестве научного сотрудника. Попытаемся ей помочь.

– Вы забыли, – произнесла Новэмбер сбивающимся после бега голосом. – Ее принесли во время лекции, помните?

Она протянула Скотту большую, обернутую коричневой бумагой посылку, которую он тут же распечатал. Это были документы, фотографии, статьи – целый геологический доклад по глобальному потеплению, подготовленный некой Сарой Келси. К ним прилагалось сопроводительное письмо.

– Что это? – осторожно полюбопытствовал Фергюс, заметив, как у Скотта изменилось выражение лица.

Тот и не думал отвечать. Как только он вынул из посылки узкую полоску бумаги, его мозг заработал в бешеном ритме. На листке чернели адрес отеля и номер рейса. Но они не имели никакого значения в сравнении с записью, сделанной от руки на обороте. Человеку постороннему она показалась бы бессмысленной, Ричард же Скотт мгновенно все понял. Мир ждало жестокое разочарование.

Скотт продолжил было путь, погруженный в раздумья, но вдруг вспомнил про оставшегося у него за спиной Фергюса. Повернувшись, он взглянул священнику прямо в глаза и твердо заявил:

– Скажи им, что не они меня уволили. Я ухожу сам.

Все его внимание вновь сосредоточилось на записке. Он зашагал дальше.

Начало цивилизации относили к третьему тысячелетию до нашей эры, или же до Рождества Христова, а письменность родилась с возникновением клинообразных знаков. На более ранних этапах она сводилась к грубо вырезанным каракулям и пиктографическим символам. Любое свидетельство существования комплексного языка и письменной системы, предшествующей клинописи, означало, что заря цивилизации выглядела совершенно по-другому. В таком случае нынешние учебники истории можно смело выбросить в окошко.

Невероятно.

Записка гласила:

Обнаружены тексты доклинописных времен. Срочно требуется помощь специалиста.

С уважением, Ральф Мейтсон.

Скотт знаком подозвал Новэмбер на обратном пути, шагая по той же лужайке.

– Все еще хотите быть научным сотрудником?

– Ага! – ответила Новэмбер с энтузиазмом. – А почему вы спрашиваете?

Скотт извлек из посылки два авиабилета:

– Собирайте вещи. Мы летим в Женеву.

Река Березовка. Федеративная Республика Сибирь. 07.32

Когда зазвонил телефон, за окном еще властвовал мрак. Сара поднялась четвертью часа позже, приняла горячий душ. Хлебнула на завтрак квасу и надела два комплекта нижнего белья, потом толстый, весьма тяжелый свитер и туговатую куртку.

В зеркале отразились длинные темные волосы, карие глаза, не успевший сойти загар и ямочка на подбородке. Сил почти не оставалось; командировка грозила вот-вот прикончить ее.

– Боже! Ты выглядишь ужасно, Сара! – гневно выдала она. И проворчала: – Спасибо за комплимент.

Хорошо бы куртка сидела на ней посвободнее, казалась хоть чуточку менее заполненной…

– Ну же, Сара, улыбнись, не распускай нюни!

Она вымучила улыбку. Ей стало тошно. Каким, черт возьми, ветром ее занесло в Сибирь? Вот уж мечта всей жизни – прозябать на трескучем морозе!

Выходя из гостиницы, Сара громко хлопнула деревянной, не спасавшей от сквозняков дверью.

Внедорожник, арендованный на время работы, знавал и лучшие времена, но его фары светили отлично, а подвеска была прекрасно приспособлена для местных дорог. Чтобы добраться до стройплощадки, следовало минут сорок ехать вверх по реке. Проделав привычный путь и заглушив мотор внедорожника, Сара увидела, что работа стоит. Лишь грузовики по краям площадки, наполняемые булыжником, то и дело трогались с места и уезжали. Краны бездействовали. Прожектора светили на оборудование, но рабочих не было. Выходя из машины, она услышала голоса: кричали по-русски, отдавая распоряжения, Кто-то свистел, помогая народу собраться с силами.

Пришлось пешком пробираться по грязи мимо таблички «Корпорация „Рола“» вниз к главной стройплощадке. С расстояния картина походила на место приземления НЛО – Сара молилась, чтобы марсиане и впрямь не надумали сюда явиться, ибо опасалась за их благополучие. Над проектом работали уже настолько давно, что ей пришлось бы самой подойти к незваным гостям и собственноручно намылить зеленые марсианские рожицы. О задержках любого характера она больше ничего не желала знать; хотелось лишь побыстрее закончить работу и вернуться в Штаты.

В котловане, по ту сторону бетонных фундаментов со стальными опорами тарахтел бульдозер. Сейчас он отдыхал, а его двигатель работал вхолостую. Надев желтую пластмассовую каску, Сара протиснулась сквозь группу рабочих и зашагала туда, где сосредоточилась основная масса людей. Дойдя наконец до места, она раскрыла рот.

– Привет, Сара! Как живешь-можешь? – многословно поприветствовал ее улыбающийся Стив Лустгартен, прораб.

Он пытался обвязать стальным канатом толстенную колонну, покрытую промерзшим мехом.

Когда выдыхаемый народом пар стал застывать в воздухе, сцена приобрела первобытный вид. Люди плотным кольцом стояли вокруг громадного величественного создания, когда-то давным-давно свободно разгуливавшего по тундре. С высоты по меньшей мере футов четырнадцати оно смотрело прямо на Сару черными блестящими глазами, как будто готовое расплакаться. Зверь сидел, опираясь на передние ноги. На морде его застыло благородно-горделивое выражение. Он выглядел почти по-королевски, промерзший насквозь. Кремовые бивни выдавались вперед, точно остатки крика о помощи. Туловище было согнуто, изо рта торчали засохшие лютики. В момент, когда его настигла смерть, он ел цветы.

– Мамонт! – провозгласила Сара изумленно.

Сделав шаг влево, она увидела, что части тела недостает. Скорее всего, ее оторвали. Внутри мамонта теперь не было ничего, за исключением половины плода. Это была беременная самка. Не пахло ничем – только грязью и рекой.

Стив опять улыбнулся, кивая:

– Точно. Правда, красавица?

Сара пришла в ярость. Засунув руки в карманы, она сжала кулаки.

– Нет. Лично я не вижу ничего красивого в замерзшей слонихе двенадцати тысяч лет от роду! Ты вызываешь меня посреди чертовой ночи только ради того, чтобы я взглянула на мамонта? Да ведь это чистой воды издевательство! Именно потому я и не хотела тащиться в проклятую Сибирь. Я ее ненавижу. И Аляску. И север Канады. Захочешь вырыть здесь ямку, чтобы элементарно помочиться, непременно наткнешься на хренов труп какой-нибудь давно канувшей в лету твари. Не мамонта, так саблезубого тигра. В прошлом году я нашла мастодонта, слыхал? Я сыта ими по горло, они мне осточертели!

Российские рабочие не говорили по-английски, но видели, что Сара в бешенстве. Внезапно смолкнув, они устремили на нее удивленные взгляды. Стив оставил трос, так и не обвязав его вокруг мамонта, и выпрямился. Теперь он хмурился и был явно раздражен.

– Это не я тебе позвонил, Сара. Кто-то другой. На него и ори. Хотя лично в моей жизни таких находок еще не бывало. – Он достал из кармана и протянул одному из русских фотоаппарат. – Если не возражаешь, я с ней сфотографируюсь, пока ее не утащили музейные работники. Потом похвастаюсь ребенку.

Он встал перед мамонтихой в позе охотника.

Сара, сердце которой внезапно заныло от жалости к несчастному созданию, повернулась к прорабу спиной.

Кто-то окликнул ее по имени – с какой стороны, она не поняла. Несколько мгновений спустя внимание Сары привлекли двое парней в защитных касках и высоких резиновых сапогах зеленого цвета. Незнакомцы шли по черной грязи, то и дело увязая в ней и отчаянно размахивая руками, чтобы удержать равновесие и не упасть. Когда они приблизились, Сара увидела, что на том, который выглядел худее и ниже, был один костюм и серая шерстяная куртка. Второй оделся соответственно климату.

– Сара Келси? Вы мисс Келси? – спросил человек в костюме, придерживая каску.

– Да, я, – ответила Сара сухо.

– Геолог, правильно?

– Правильно. – Сара повернула голову, услышав, как взвыла бензопила, и снова посмотрела на подошедших. – Это вы мне позвонили?

– Да. – Тип в костюме улыбнулся. – Мы. – Он протянул руку, но Сара лишь недружелюбно взглянула на нее. – Джей Хоутон. – Ему ничего не оставалось, как убрать и вытереть руку о куртку. Может, он где-нибудь выпачкался. – Ого! Это что, мамонт?

– Не знаю. Вы как думаете? – язвительно спросила Сара.

– Выглядит в точности как мамонт.

– Тогда, может, мамонт и есть.

В котлован спустилась еще одна группа громко о чем-то разговаривавших русских с металлическим бочонком на колесах, в котором уже пылал огонь. Кто-то принес кетчуп и острый соус для жаркого. Человек с бензопилой принялся разрезать находку на куски и бросать на решетку над бочонком.

Глаза Лустгартена едва не вылезли из орбит.

– Что они затевают?

Хоутону определенно сделалось дурно. Когда в воздухе потянуло дымом, он прикрыл нос рукой в перчатке.

– Боже мой!

– А я подумал, это люди из музея! – завопил Лустгартен. – Не вздумали же они ее слопать?

– Эй, успокойся! – прикрикнула на него Сара. – Такого количества мяса эти ребята в жизни не видывали. Естественно, они собираются его съесть!

Парень, что пришел с Хоутоном, рассмеялся. Он наблюдал за происходящим с большим интересом, попыхивая сигарой. Лустгартен попытался остановить русских, но те просто отмахнулись от него. А некоторое время спустя предложили ему отведать жареной мамонтятины – Лустгартен отказался. С этого момента о нем как будто забыли. Пренебрежение лучшими душевными порывами не прощалось даже руководителю.

Хоутон закашлялся от дыма.

– Как долго эта громадина пролежала в земле?

Сара уже взбиралась на насыпь.

– Двенадцать, может, четырнадцать тысяч лет, – сказала она, повернувшись. – Как минимум.

– Они действительно хотят ее съесть? У них что, не все дома? Им ведь тогда крышка.

Сара лишь покачала головой. Хоутону самому изрядно недоставало ума, вот уж точно.

– Вряд ли, – ответила она, продолжая взбираться наверх. Хоутон с товарищем оставались на месте. Неужели эти двое не прочли о здешних местах ни одной книжки? Мамонтов тут обнаруживали буквально повсюду. О том, которого в тысяча девятьсот втором году нашли на берегу этой самой реки, только чуть ниже, знал весь мир. – Мясо хранилось в суперзаморозке, – пояснила Сара.

– М-м? Хранилось в чем?

– Мамонт был более чем достаточно охлажден. Температурой около минус ста градусов по Цельсию. Он погиб в течение тридцати минут, примерно в тот же момент его окутала вечная мерзлота. Превосходные условия для хранения. Мясо вполне съедобное. Только… староватое.

Хоутон был потрясен.

– Неужели это возможно? Куда, в таком случае, подевалась недостающая часть?

– Тогда ведь и холодильников-то не было, – подключился к разговору тип с сигарой.

– Откуда мне знать? – пожала плечами Сара.

– Ну, вы геолог. Хоть что-нибудь можете предположить?

Хоутон опять посмотрел на мамонта и задумчиво пробормотал:

– Интересно, какой он на вкус…

– Почти как курица.

Второй мужчина усмехнулся и сделал очередную затяжку.

Хоутон окинул его быстрым взглядом, по-видимому не понимая, шутят с ним или нет. И посмотрел вслед Саре. Та целенаправленно удалялась, шагая к внедорожнику. Следовало пойти за ней. Прежде чем двинуться с места, Хоутон, помимо своей воли, на миг задержался и еще раз взглянул на мамонта. Величественного даже после смерти.

– Класс!

Лустгартен махнул рукой, веля водителю бульдозера сдать назад. Когда мамонта потащили из котлована, послышался жуткий шум. Погруженный в раздумья, Хоутон вдруг сообразил, что Сара уходит. И бросился ее догонять.

– Мисс Келси! Пожалуйста, подождите! Дело очень важное. Речь об интересах компании… – Он поскользнулся и едва не упал. – Мисс Келси!

Резким движением открывая дверцу машины, Сара сказала:

– Я только возьму сумку. Надеюсь, вы не против?

Она захлопнула дверцу и достала из сумочки сигарету. Второй парень поднес ей зажигалку. Сара взглянула на него с подозрением. На нем была лыжная маска, и Сара до сих пор не видела его лица.

– Кто вы такой? – требовательно спросила она.

– Балджер, – ответил он. – Джек Балджер. Главный инженер-эксплуатационник корпорации «Рола». Мы, можно сказать, одна семья.

Сара вдохнула дым. И кивнула.

– А-а.

– Был бы вам очень признателен, мисс Келси, если бы вы рассказали поподробнее об этой самой суперзаморозке, – произнес Хоутон. Он походил на зануду-ботаника, однако слишком неискренне себя вел. Сара только сейчас это заметила. Хоутон окинул ее ледяным взглядом. – Пожалуйста. Вас считают в компании светилом, – мне ужасно интересно, настолько ли глубоки ваши познания в геологии. Я здесь по указанию высшего руководства.

Сара выпустила дым. Слова Хоутона ее насторожили.

– Высшего?

– Да.

Возможно, он не так уж и глуп. Черт!

– Ладно, – сказала она, прислоняясь спиной к машине. – Замерзших животных сотнями тысяч – всех смерть застала врасплох – находят повсюду в арктической тундре от Сибири до Аляски. Они умерли, пережевывая пищу, или когда бежали, или во время иного привычного занятия. Внезапно и очень быстро, за считаные минуты. Их окружает ил, не лед. И ветки деревьев, растения, галька. Настоящие свидетельства гнева Господнего. Вы когда-нибудь читали Библию?

Хоутон кивнул.

– Единственное, что в состоянии породить подобный хаос, – потоп вроде того, что случился при Ное. Хотя, по всей вероятности, это было нечто более загадочное, чем обычное наводнение, ведь в здешних краях мамонтов находят с лютиками во рту и прочими растениями, которые произрастают лишь в умеренном поясе. Не в арктической тундре, что говорит о смещении Сибири, перемене ее местоположения. На наш взгляд, такое невозможно. В иле обнаруживают еще и пепел, значит, что-то при этом горело. Либо извергались вулканы. Тогда чрезвычайный холод вполне объясним – если выброс пепла был достаточно велик, весьма обширная территория земной поверхности оказалась в затемнении. Вот каковы мои познания в геологии, мистер Хоутон. – Она сделала затяжку. – Кстати, все, о чем я рассказываю, упомянуто в моем докладе. Позвоните в главный офис, и вам сделают копию.

В общей сложности на эту работу у нее ушло шесть лет. В 1940 году в долине реки Танана, левого притока Юкона, на Аляске, были обнаружены сотни тысяч обезображенных мамонтов, мастодонтов и бизонов вперемешку с расщепленными деревьями, в четырех толстых слоях вулканического пепла. Причиной массового побоища не могло быть единственно извержение вулкана.

Сто двадцать тысяч лет назад, по свидетельствам отпечатков на известняках близ Багамских островов, уровень воды в океане поднялся на двадцать футов выше нынешнего. А вскоре понизился на целых тридцать футов. Размах неимоверный, если принять во внимание, что нормой считается увеличение от одного до пяти миллиметров в год.

Единственное объяснение загадочному явлению нашел Техасский сельскохозяйственный университет: ледники Северного и Южного полюсов внезапно растаяли – и вновь замерзли. Но в связи с чем?

Жак-Ив Кусто в том же районе открыл ряд подводных пещер с обилием сталагмитов и сталактитов; следовательно, некогда пещеры располагались над водой. Необычная структура сталактитов указывает на примерную дату геологического переворота – десятое тысячелетие до нашей эры. Теперь от поверхности воды пещеры отделяли сотни тысяч футов, причем одна из пещер была почти сферической формы, что говорило либо о вулканической активности, либо о взрывах, произведенных на глубине человеком.

Другие статистические данные свидетельствовали о том, что уровень моря на земле и климат колебались на протяжении веков в зависимости от солнечной радиации. Один из ее пиков, в пятнадцатом тысячелетии до нашей эры, точно совпал с повышением уровня воды в океане на триста пятьдесят футов. Последний пик в условиях продолжительной неустойчивости пришелся на четвертое тысячелетие до Рождества Христова – как раз на тот момент, к которому вавилонская, египетская и иудейская культуры относят истории потопов. Сара не особенно разбиралась в описанных священными книгами событиях, но четко знала, что последнее повышение уровня моря составило девять с половиной метров за двести пятьдесят лет; девять с половиной метров соответствовали тридцати футам, а тридцать футов – пятнадцати локтям, именно в них измеряли длину в древности. Глубина воды при потопе из Книги Бытия, когда Ной соорудил ковчег, была в точности такой.

В результате другого геологического исследования ученым удалось установить, что примерно пять тысяч лет назад обширные пространства земной поверхности были внезапно затоплены, так как из тектонического разрыва в центре Атлантики в атмосферу выбросило миллионы тонн воды.

А в 1996 году специалисты из Геологической обсерватории имени Ламонта и Доэрти в Пэлисейдсе, штат Нью-Йорк, изучив север Атлантики, пришли к выводу, что земной климат резко менялся каждые тысячу – три тысячи лет.

Сара прекрасно справилась с докладом. Хоутон и Балджер об этом знали, иначе не приехали бы. Но что именно их заинтересовало? Конечно, работа содержала много занятного. Занятного, но не полезного.

Хоутон взглянул на Балджера и пожал плечами.

– Справится… Пойдемте. Захватите оборудование.

И зашагал в сторону небольшого временного сооружения в дальней части стройплощадки.

Балджер немного наклонил вперед голову и рукой указал путь.

– Только после вас, – произнес он.

Внутри постройки горела конфорка плиты, работающей от газового баллона, и светила одна из ламп на потолке. Хоутон ударил по выключателю, зажигая остальные лампы, и потер руки, пытаясь согреть их. На стенах пестрели карты и планы, столы покрывали развернутые листы бумаги. На дворе был двадцать первый век, но почти ничего не изменилось. Строительство нового нефтеперегонного завода корпорации «Рола» шло полным ходом. Мамонта обнаружили как раз в том месте, где предстояло уложить трубопровод. Геологических проблем возникало хоть отбавляй.

Сара поставила ящик на письменный стол и прошла к дальней стене. Да, они вместе работали на преуспевающую компанию, но эти парни до сих пор были для Сары незнакомцами, а она в их компании – единственной женщиной. Доверять им у нее не было ни малейшего основания.

– Простите, кем, вы сказали, вы работаете в «Роле»?

– Я ничего не сказал, – ответил Хоутон. – Но чтобы вы знали, с кем разговариваете, я юрист.

– Юрист? А какого черта делаете здесь?

Хоутон посмотрел на Балджера, однако голову наклонил в сторону Сары. Балджер извлек из кармана пластмассовую коробочку, достал оттуда небольшой прозрачный камушек и бросил его Саре. Та поймала камень, поднесла ближе к свету и увидела надпись.

– Что это?

Хоутон пробормотал что-то неодобрительное, на его физиономии отразилось разочарование.

Сара с глубоким вздохом села за письменный стол и проворчала:

– Хорошо.

Она приступила к работе. С внутренней стороны к верхней крышке ее ящика был прикреплен ноутбук, несколько электронных датчиков для измерения сопротивления и других величин, набор электровесов и самые необходимые инструменты вроде напильника и пинцетов. Микроскоп лежал в отдельной коробке. Она достала его, решив начать с метода, проверенного веками, и принялась рассматривать камень.

Балджер и Хоутон о чем-то увлеченно заговорили. По всей вероятности, им было известно, что это за штуковина. Сара разозлилась.

Изучив камень со всех сторон, она уже собралась выдать свое заключение, но торопиться не стала. Решетчатая структура кристалла немного сбивала ее с толку. Включив компьютер и открыв несколько файлов, она бегло просмотрела описание всех похожих минералов и сильнее озадачилась. Пришлось достать прибор посерьезнее и провести несколько элементарных испытаний. Порода похожей структуры как-то раз уже попадала ей в руки.

– Это разновидность алмаза, – объявила она.

Хоутон с шумом вздохнул и расправил плечи.

– Мы знаем, – произнес он, выражая всем своим видом: «И это все, что вы можете нам сказать?»

– Довольно необычная, – продолжила Сара. – Алмаз не натуральный, он создан человеком. Состоит из фуллеренов. Знаете, что это такое?

Она смотрела на затылок Хоутона, не отрывая глаз. Наконец тот соизволил повернуться и взглянуть ей в лицо. Вызывающе.

– Да, знаю. Специалисты из исследовательского центра в Далласе были так добры, что объяснили мне. Фуллерен или бакиболл – крохотное образование, шарообразная структура, состоящая из нескольких десятков углеродных атомов. В природе существует три разновидности чистого углерода. Первый – тот, благодаря которому мы живем. Два других – графит и алмаз. Бакиболл более прочный и упругий. Если наткнешься на него в природе, получишь возможность построить лифт до Луны.

– Правильно, – ответила Сара. – Только… Крото и Смолли заработали Нобелевскую премию, получив всего лишь самую малость фуллерена. О чем-то большем пока можно только мечтать.

– Теперь нет.

– Вы определенно не создали этот алмаз – в таком случае не приехали бы ко мне. – Сара взглянула на Балджера и многозначительно спросила: – Где вы его нашли?

– В Антарктике.

Ничего подобного она никак не ожидала услышать.

– Простите?

Хоутон засунул руку в карман, достал еще один камень и бросил его Саре.

– Очередной сюрприз.

Она сравнила кристалл с первым. Та же надпись. Та же структура.

– Тоже из Антарктики?

Хоутон покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Из другого места. На сборы у вас два часа.

– Из другого места? Не из Антарктики? Что это за место? Где оно?

– Там, где определенно теплее, чем в Сибири.

Сара поднялась, начала убирать в ящик инструменты. Хоутон и Балджер уже повернулись к двери. Сара напряженно размышляла. Теплее, чем здесь? Это хорошо. Что угодно, только не холод.

Она посмотрела на камень. Фуллерен С-60. Насколько ей удалось определить, он был интегрирован с другим алмазом – еще более прочным, полученным в середине девяностых гарвардскими профессорами и названным «диамонит». Молекула бакиболла состояла из шестидесяти атомов углерода и представляла по структуре выпуклый многогранник, имеющий форму футбольного мяча. В соединении с диамонитом фуллерен С-60 образовывал соединение пугающей крепости – в десять или даже в сотню раз более прочное, нежели обычный алмаз. Появиться в природе естественным путем эта штуковина просто не могла.

– Разрезать такой камушек удастся только мощным лазером, – сказала Сара, содрогаясь от волнения. Диамонит и С-60? Это было не только открытием века, но еще и ее билетом на отъезд из этой дыры. Наконец-то выдался шанс заняться поистине исследовательской работой. – Надо провести еще кое-какие тесты, – заявила она, возвращая образцы.

– Уже проводятся, – ответил Хоутон. – В Женеве.

– Туда вы и направляетесь?

Хоутон лишь кивнул, раскрывая дверь и впуская внутрь свистящий ветер. В курс дела Сару ввел Балджер.

– Самые мощные на свете лазеры в Женеве. С момента обнаружения этих камней в море Росса за «Ролой» пристально наблюдают. В последнюю неделю Торн бывал в Белом доме чаще, чем вице-президент. Нас поддержит правительство и армия – если только тесты в Женеве дадут положительные результаты. Тогда мы станем единственным поставщиком С-60 во всем западном мире.

Хоутон поднял воротник куртки.

– Полагаю, нет нужды объяснять вам, мисс Келси: китайцы лезут из кожи вон, чтобы на каком-нибудь из этапов опередить нас. Мы хотим назначить вас ответственной за геологическую разведку на втором участке. Изучите все, что сумеете. Покончив с делами в Женеве, мы заедем за вами и заберем. На выполнение задания у вас несколько дней – не недель.

Сара на миг лишилась дара речи. И поежилась, замороженная ледяным ветром.

– Откуда вы меня заберете? – спросила она нерешительно.

– В Антарктику мы отправимся очень скоро, – добавил Хоутон.

Дверь за ним захлопнулась.

ВЗАИМОСВЯЗИ

Вселенная, возможно, не только более необыкновенная, чем мы воображаем, а более необыкновенная, чем мы в состоянии вообразить.

Джон Бердон Сандерсон Холдейн, генетик, биометрист (1892-1964)

42 000 футов над Северной Атлантикой

Внизу свирепствовала буря. Проливной дождь и шквальный ветер. Ледяные потоки на фоне устрашающе черного неба вдруг становились блестяще-белыми, когда хмурое тяжелое облако пронзал очередной разряд молнии.

Новэмбер Драйден, сделав нетвердый шаг вверх по проходу, никак не ожидала, что самолет опять качнет. Она вцепилась в подголовник сиденья, и Ричарду Скотту пришлось схватить стаканчик с откидного столика, чтобы не расплескалась вода.

Он взглянул на студентку.

– Ты в порядке?

Новэмбер провела рукой по губам. Лицо ее было белым как полотно, на лбу поблескивали капельки пота.

– Неужели я выгляжу нормально, профессор?

– Нет. Ужасно выглядишь.

– Тогда зачем задавать глупые вопросы? – проворчала Новэмбер, устремляясь в ближайшую уборную.

Человек, сидевший рядом со Скоттом, одобрительно кивнул.

– Славная девочка.

Скотт улыбнулся – исключительно чтобы не показаться невежливым – и продолжил читать поразительный геологический доклад Сары Келси. Зачем ему прислали все эти материалы, для Скотта до сих пор оставалось загадкой. Неожиданно он вспомнил о том, что первым литературным произведением в истории человечества считается «Эпос о Гильгамеше», запечатленный на клинописных табличках. На его основании позднее был придуман библейский рассказ о Всемирном потопе и Ноевом ковчеге. Может, этот тип, Ральф Мейтсон, полагал, что найденные им доклинописные тексты содержат ту же историю? Потому и прислал Скотту доклад Сары Келси, так сказать, чтобы настроить на нужный лад. Очень интересно…

– Что вы думаете по поводу археологических исследований в Антарктике?

Скотт вскинул голову, отрываясь от чтения.

– Простите?

Самолет опять качнуло. Незнакомец указал на набор таких же документов на своем откидном столике.

– Здесь об этом написано.

Скотт посмотрел на соседа с подозрением. У него была испанская наружность, южный загар и густые черные волосы. Он сидел со скучающим видом, прислонившись к иллюминатору, но губы его трогала едва уловимая улыбка.

– Я… гм… до этого места еще не дочитал. Простите. Откуда вы меня знаете? – спросил Скотт.

Человек приподнял руку с бумагами. «Сказания о Всемирном потопе. Обзор мифологического наследия о самовоспроизводящемся начале». На последней странице красовалась фотография Скотта.

– Я всегда обращаю внимание на детали, – сказал незнакомец. – А вы нет? Я читаю вашу работу, вы – Сары Келси. – Он вздохнул. – Моя, по всей вероятности, не занимает никого… Однако, несмотря ни на что, идеи археологических исследований в Антарктике я нахожу бредовыми. Вы представляете, насколько там холодно? Кто, черт возьми, мог жить в таких условиях? И кто на эти раскопки отважится?

Он улыбнулся. Спокойно нажал на кнопку под подлокотником, закрыл глаза и откинулся на наклонившуюся спинку сиденья.

– Должно быть, произошло какое-то недоразумение. Я не соглашался участвовать в раскопках. Кому-то понадобилось, чтобы я взглянул на некие тексты, вот и все. А кто вы, простите? – более настойчиво спросил Скотт.

Самолет резко нырнул, и незнакомец неожиданно распахнул глаза. Он протянул Скотту руку, хотя у того не возникло особого желания ее пожимать.

– Простите, – сказал черноволосый. – Нехорошо с моей стороны. Мы вот-вот рухнем в океан, а до сих пор толком не познакомились. Меня зовут Джон Хаккетт. Полагаю, в Женеве нам предстоит работать в одной команде.

Скотт совсем растерялся.

– В качестве кого? И почему вы решили, что мы можем рухнуть в океан?

Свет неожиданно потускнел. Потом погас и вновь зажегся, самолет дрогнул. Откуда-то с задних сидений послышались крики. Салон заполнило гудение звуковых сигналов, вспыхнули таблички с устрашающим призывом пристегнуть ремни.

Скотт и Хаккетт вжались в сиденья, торопясь выполнить указание. Те, кто в этот миг стоял, бросились к ближайшим свободным местам. Хаккетт, пристегиваясь, смотрел на ремень с некоторым пренебрежением.

– Поможет как мертвому припарки, – заметил он.

Скотт настороженно взглянул на него, стараясь не обращать внимания на усиливавшуюся качку.

– Ответьте же, откуда вы знали, что это произойдет? В случайности я не верю.

Хаккетт ответил не сразу. А когда заговорил, то и не подумал посмотреть Скотту в глаза. Сосредоточенным взглядом он наблюдал за охваченными паникой людьми вокруг. На его губах по-прежнему играла странная полуулыбка.

– Я всего лишь сделал предположение, опираясь на накопленные знания.

Скотту было знакомо это выражение лица. Вид истинного ученого: ты выдвигаешь гипотезу и с интересом следишь за ее подтверждением в жизни. К окружающим пассажирам Хаккетт относился как к материалу для диссертации.

Скотт почувствовал раздражение.

– По-моему, сейчас не время проводить эксперименты.

– Ошибаетесь. Самый момент, – ответил Хаккетт. – Одна моя знакомая желала выяснить, какой же стороной должен по закону приземляться бутерброд с маслом. Ставила опыты целый месяц. И пришла к выводу, что закономерности не существует. Все зависит от случая. Пятьдесят на пятьдесят. – Он поудобнее уселся в кресле. – Разумеется, она выбрала неверную методику. Я постоянно твердил ей: если бросаешь бутерброд умышленно, это совсем другое дело. Только когда его роняют нечаянно, он падает маслом вниз, – каждый знает.

– И разглагольствовать о статистике сейчас весьма и весьма неуместно!

– Я физик, – объяснил Хаккетт с таким выражением лица, будто его профессия все оправдывала. – Я еще на земле предупредил их, что вылетать при таких прогнозах – безумие, но меня не послушали. Можно сказать, назвали аэрофобом.

– Вы боитесь летать?

Хаккетт решил наконец взглянуть собеседнику в глаза.

– О нет, боже упаси. Полеты для меня не проблема. А вот падение… – Он на мгновение задумался. – Умирать мне почему-то не хочется.

– Если вы знали, что неизбежны столь серьезные неприятности, зачем тогда сели в самолет?

Из Скотта как будто выпрыгнул желудок. Он что было сил старался сохранить спокойствие, но с каждым новым покачиванием уровень адреналина в крови неумолимо подскакивал.

Хаккетт повернулся к нему.

– Это был единственный рейс на Женеву. А мне просто необходимо туда попасть.

– И что в этой Женеве такого? – поинтересовался Скотт.

– Швейцарцы, – подмигнул Хаккетт.

– Называется организация ЦЕРН[7], – пояснил Хаккетт. – Это крупнейший центр по ядерным испытаниям в Европе. Вот где нас ждут.

– Не понимаю, – пробормотал Скотт рассеянно. В данную минуту его мысли занимала Новэмбер. Он отчаянно надеялся, что ей хоть немного стало легче.

– От вас и не требуется что-то понимать. Во-первых, давайте во всем разберемся. Два профессора в разных областях, оба кое-чего успели достигнуть, сидят бок о бок на борту самолета, направляясь в ЦЕРН. Вы сами сказали, что в случайности не верите. Я разделяю ваше мнение – мир гораздо сложнее, чем кому-то может показаться. Вот эта-то сложность… комплексность… она – разгадка многих тайн.

Мы мальчики для отвода глаз в руках армии, доктор Скотт. Правительство с нашей помощью может смело внедриться на китайскую базу в Антарктике и выведать, чем они там занимаются. Согласно условиям международного Договора, команда должна состоять из ученых. Вот нас и выбрали. Когда-то я работал в ЦЕРНе и позвонил сейчас одному старому приятелю. Там полно американских военных. Билеты нам с вами заказал какой-то полковник.

– Военных? О военных я ничего не слышал. Да о чем вы таком говорите? Меня пригласили в Женеву поработать с древним текстом. Я не…

– А-а, вот как они поступили. Воззвали к лучшему, что есть в вашей натуре. Умно. Во мне ничего подобного нет, вот им и пришлось заплатить мне кучу денег. А вы что, не смотрите новости? Не в курсе последних событий? Китайские ученые в Антарктике теперь загорают. Мы – повод для разжигания с ними войны.

В Ричарде Скотте отчетливо заговорило сомнение, на которое, оставляя позади Фергюса и университет, он в эйфории поначалу не обратил ни малейшего внимания. Во что его втягивают? Чем это ему грозит?

Лампы то гасли, то зажигались, совершенно сбивая с толку.

– Что происходит? – воскликнул Скотт.

Хаккетт на потрепанном блокнотном листе написал математические формулы.

– Примерно раз в двадцать два года повышается активность солнечных пятен и вспышек. – Он развел руками. – Мощное излучение – вот что происходит.

Скотт закрыл глаза, когда самолет с силой тряхануло.

– Мы просто попали в бурю, – сказал он устало.

– Верно, но отчего она разыгралась?

– Не имеет значения, – ответил Скотт.

– Буря, доктор Скотт, вызвана Солнцем. Оно одно за все в ответе. И потом, от бури нас отделяют тысячи футов. Самолет швыряет из стороны в сторону лишь потому, что на компьютер, который им управляет, влияет то же Солнце. Видели фотографии северного сияния, или, как его называют, Авроры Бореалис? Полярное сияние обусловлено высокоэнергичными электронами солнечного ветра, что врезаются в атмосферу вблизи полюсов. Траекторию заряженных частиц определяет особая форма магнитного поля Земли.

– К чему вы клоните?

– К тому, что именно это сейчас и происходит в атмосфере. Если мои подсчеты верны, впереди нас ждет нечто более грандиозное. Гораздо более грандиозное.

Скотт изо всех сил старался дышать ровно и негромко.

– По вам не скажешь, что вы осознаете всю серьезность ситуации, – протянул Хаккетт.

Скотт не ответил.

– Знаете, какое влияние на нашу жизнь оказывают циклы солнечных пятен? Если у вас забарахлил телевизор, это из-за Солнца. Не настраивается на нужную волну радио – причина та же. В марте тысяча девятьсот восемьдесят девятого года активность солнечных пятен повысилась настолько, что в электросетях Квебека запрыгало напряжение. Свет погас. Шесть миллионов человек на целых девять часов остались без электричества. НАСА потеряло из виду космический корабль. Несколько современных самолетов потерпели крушение. В компьютерных и телекоммуникационных системах произошли серьезные сбои. Аврору заметили на Ки-Уэсте. Слышали об этом?

Скотт лишь многозначительно на него взглянул. Тут хлопнула дверь уборной в конце прохода, и в салоне появилась Новэмбер с ужасной гримасой на лице.

– В этот туалет никому не входить! – объявила она, тяжело опускаясь на сиденье.

Воцарился сплошной хаос. Двигатели жалобно выли и вибрировали, отчаянно стараясь работать как положено. Хаккетт схватил стаканчик, опасаясь, что вода выплеснется ему на колени. Когда в салоне послышался голос командира, решившего объяснить, что происходит, сигналы тревоги продолжали гудеть. Чтобы понять, насколько серьезна опасность, большого ума не требовалось. Самолет падал.

Отовсюду зазвучали молитвы. Откуда-то послышались глухие звуки, будто от ударов. Тучная дама в проходе закрыла глаза и принялась креститься. Звуки не прекращались. Дама крестилась медленно и неправильно. Скотт подумал, что она давным-давно этого не делала, а может, и вообще никогда. Остальные уже готовились к удару о землю.

Хаккетт подался вперед.

– А это что за стук?

Молодой парень вскочил с места, протягивая руку к багажной полке с намерением достать кислородную маску.

Хаккетт сильнее наклонился вперед. Рукой со стаканчиком указал на парня и сделал глоток воды.

– Как глупо.

Бортпроводница бросилась к пассажиру, заставляя его опуститься на место.

– Давление воздуха в норме, так ведь? Зачем ему понадобилась кислородная маска?

– Он в панике, – отрезал Скотт. – Не понимает, что делает.

Хаккетт выглянул в иллюминатор и посмотрел на часы.

– У нас три, максимум четыре минуты.

Терпение Скотта лопнуло.

– Да закройте же вы рот! – рявкнул он.

Хаккетт как будто не услышал его.

– Проблема современного общества единственно в недостатке общения, – продолжил он спокойно. – Мы живем в век информации. Поддерживаем друг с другом постоянную связь: через Интернет, по телефону. У нас есть телевидение, виртуальная реальность, электричество. Но мы не общаемся. Накапливая груды ненужного хлама, о том, что наиболее важно, человек двадцать первого века не говорит.

Скотт отвернулся, пытаясь забыть о Хаккетте. Он с гораздо большим удовольствием послушал бы сейчас музыку или посмотрел телевизор, но аппаратура была выключена и вообще вряд ли работала. Самолет в который раз качнуло, и голова Скотта ударилась о подголовник. Он почувствовал, что угол снижения воздушного судна стал еще круче.

– Среди ученых эта проблема стоит более остро. – Хаккетт допил воду, поразмыслил, что сделать с пустым стаканом, и решил оставить его в руке. – Вы профессор в своей области, а я физик. Готов поспорить, наши кафедры никак не связаны друг с другом. – Он словно не догадывался, что мысли Скотта занимают сложности совершенно иного характера. – То-то же! – Хаккетт кивнул, будто Скотт ему ответил. – Как в древней китайской притче. Троим парням завязывают глаза и просят определить, что за таинственный гость к ним пожаловал, разрешая лишь прикоснуться к нему. Первый утверждает, мол, это змея, потому что она длинная и мускулистая. Второй говорит, ствол дерева. А третий заявляет, что птица, наверняка птица – я слышу, как хлопают ее крылья. – Он засунул стаканчик в карман на спинке сиденья впереди и облизнул губы. – Представляете, какими идиотами все трое себя почувствовали, когда им развязали глаза и они увидели слона? – Он самодовольно улыбнулся. – По-моему, именно в таком обществе мы живем сегодня. Все разделено на отсеки. Никто ничем ни с кем не делится. Три разные области науки изучают одно и то же и даже не подозревают об этом. А ведь верно считали древние: землю несет по вселенной на спине гигантская черепаха. Она настолько огромная, а мы изучаем такие мелочи, что просто ее не замечаем.

Скотт очень медленно повернул голову. Его лицо покрывал пот.

– Что… вы… несете?

Неожиданно спинки передних сидений откинулись, и Скотт увидел парочку, занявшуюся сексом. Еще совсем недавно ему казалось, что эти двое даже не знакомы.

Хаккетт взмахнул рукой.

– Покажите такое в кино – вам не поверят. – Он посмотрел на «ролекс» и объявил: – Тридцать секунд!

– Что – тридцать секунд?!

– Мы погибнем! О господи! Мы погибнем! – завопил человек, сидящий рядом с Новэмбер.

Новэмбер рывком достала из кармана на спинке переднего сиденья гигиенический пакет и подала его соседу.

– Дышите в эту штуковину!

Хаккетт методически отсчитывал секунды, произнося каждую последующую цифру громче и громче, и наконец провозгласил:

– Мы наклонимся влево… Сейчас.

Самолет действительно дал крен влево.

Качка начала стихать. Двигатели заработали исправнее. По прошествии секунды-другой салон принял горизонтальное положение. Всеобщий вздох облегчения, казалось, можно было пощупать рукой – для большинства пассажиров настала минута, когда слезы было уже невозможно сдерживать.

Хаккетт, сияя, откинулся на спинку сиденья.

– Летчики, – произнес он важно, – общаются только с летчиками. Если человек, занятый в не касающейся авиации области, говорит пилоту, что некий феномен, рожденный источником, тоже не имеющим к воздушному флоту отношения, вот-вот сыграет с его чудесной машиной злую шутку, пилот, вероятнее всего, не обратит на его слова и капли внимания. Но вспомнит о них, когда ад закрутит-таки самолет в своих лапах. Тогда летчик начнет предпринимать все возможное, чтобы избежать катастрофы. То, что мы пережили, называется «комплексная система адаптации в действии». Комплексность. Порядок в обманчивой громаде хаоса.

Несмотря на веселую усмешку Хаккетта, Скотт продолжал молчать, глядя вперед с каменным лицом.

– Другими словами, доктор Скотт, порядочная сволочь эта солнечная активность. Кто знал, что мы попадем в такую переделку? – Хаккетт встал, машинальным движением рук расправляя складки на брюках. – Простите, мне нужно в уборную.

Он шагнул в проход, к великому беспокойству Новэмбер.

– Я ведь сказала: туда никому не…

Скотт метнул в нее многозначительный взгляд и махнул рукой. Пусть, мол, придурок сам проверит.

Хаккетт раскрыл дверь кабинки, и Скотт заглянул внутрь. Уборная была сплошь заляпана омерзительной желтой слизью. На алюминиевую перегородку налипли куски наполовину переваренной пищи. Как Хаккетт ни старался, он не смог не отшатнуться, когда жуткий запах ударил ему в нос.

Губы Скотта медленно растянулись в улыбке.

– Между прочим, это был Будда, – сказал он словно мимоходом, хотя довольно громко, чтобы Хаккетт его услышал.

На физиономии Хаккетта отразилось страдание.

– Где был Будда?

Он задержал дыхание.

– Притчу о мудрецах и слоне рассказал Будда. Мудрецов, кстати, было четверо.

– М-м… спасибо, – отстраненно произнес Хаккетт, входя в кабину.

Скотт принялся рассматривать его блокнот, изучая записи, но вскоре пожалел об этом. Напротив каждого расчета красовался рисунок. Взрывающееся Солнце. Глобальная катастрофа на земле. В самом низу страницы чернела надпись: Началось.

Скотт отложил блокнот.

– Нет, черт возьми! – пробормотал он.

ЦЕРН

Ацтеки – горная цепь Анды – Центральная Америка

В конце Четвертого Солнца (Эпохи), дабы спасти мужчину по имени Кошкош и женщину, Шочикецаль, от потока воды, обрушившегося с неба, бог Тескатлипока велел им построить лодку. Они вышли на сушу на вершине горы, где обосновались и обзавелись многочисленным потомством. Дети оставались немыми до тех пор, пока голубь на дереве не наделил их даром речи. Но заговорили они на разных языках, поэтому не могли друг друга понимать.

«Сказания о Всемирном потопе. Обзор мифологического наследия о самовоспроизводящемся начале», доктор Ричард Скотт, 2008 г.

Проверка благонадежности. Уровень 3

Март в Швейцарии теплом не баловал. Это было первое, на что Новэмбер Драйден обратила внимание. Потом на то, что разговаривают тут на нескольких языках – французском, итальянском, немецком и английском. Швейцария – малюсенькая страна, ютящаяся меж Францией, Италией, Лихтенштейном, Германией и Австрией. Совсем не похожа на Миссисипи.

ЦЕРН располагался под Женевой, на берегах озера Леман, у самой французской границы, недалеко от Монблана. Это был город научных достижений без стен и ворот – с обилием дорог и магистралей. До ЦЕРНа Новэмбер, Скотт и Хаккетт доехали за каких-нибудь десять минут.

Войдя в просторное фойе, Новэмбер прочла устрашающие синие надписи:

ПОДГРУППЫ:

Физический анализ

Поверхностный монтаж

Электрон-позитронный коллайдер

Сцинтилляторы

Мюонные камеры

– Добро пожаловать в царство Большого адронного ускорителя, – гордо провозгласил Хаккетт, проводя Новэмбер и Скотта мимо охраны. – Диаметр его кольцевого туннеля двадцать семь километров, расположен под землей, на стометровой глубине. Пучки протонов бегут по нему почти со скоростью света. Величайшее в современном мире чудо!

– Не вижу никакого смысла, – пробормотал Скотт.

– Не видите смысла? Субатомные частицы, квантовая механика, строительные блоки Вселенной. Опасно, безумно интересно. Это вам не ботанику изучать: элементарные частицы – нечто необыкновенное.

– Что-то вроде вас, – заметила Новэмбер.

Хаккетт ненатурально улыбнулся.

– Умно, – сказал он. И вдруг до странного посерьезнел. – Когда заставляешь элементарные частицы сталкиваться, то не разрушаешь их, а лишь создаешь новые. О таком вы наверняка и не слыхивали. Представьте, что у вас две клубничины, вы ударяете их друг о друга. И получаете не повидло, а целый салат, составляющие которого даже крупнее, чем две первые ягоды. Безразмерные электроны, которые можно почувствовать. Пучки частиц. Глюоны, мезоны, анти-u-кварки[8], анти-d-кварки[9], «красивые» кварки[10]. Реальность значительно более странная, нежели вымысел.

Новэмбер смерила его взглядом.

– А что вы ищете? Нечто особенное? Типа яблока?

– Гравитон, – ответил Хаккетт. – Найдешь гравитон, покоришь силу тяжести. Покоришь силу тяжести, завладеешь Вселенной. Завладеешь Вселенной…

– Станешь Богом, – договорил за него Скотт.

Хаккетт пожал плечами.

– Неизученным остался лишь этот гигантский пласт знаний. На мой взгляд, в нем заключается громадный смысл.

– Я сказал, не вижу смысла не в нем, а в нашем сюда приезде. – Скотт взглянул на часы. – Встреча назначена на семь, так ведь?

– Доктор Скотт и доктор Хаккетт, если не ошибаюсь?

Скотт, Хаккетт и Новэмбер одновременно повернули головы и увидели приближающихся трех человек. Двое были определенно гражданскими, третий – военный. Армию таки привлекли, как и предупредил Хаккетт. Он не удержался, наклонился к Скотту и прошептал:

– Ну, что я говорил?

У одного из гражданских была борода, у второго длинные жидкие каштановые волосы и небольшие очки с круглыми стеклами в золотой оправе. Серый свитшот болтался на нем, точно снятый с плеча вдвое более крепкого парня, – создавалось впечатление, что этот тип только тем сейчас и занимается, что над чем-то размышляет, а о прическе и прочих житейских делах напрочь забыл. Он рванул вперед, во весь рот заулыбался и принялся крепко пожимать и трясти руки вновь прибывшим, уделяя каждому намного больше времени, чем требовалось. Когда очередь дошла до Скотта, длинноволосый в порыве выразить двойную благодарность схватил его пятерню обеими руками, словно намереваясь никогда больше ее не отпускать.

– Боб Пирс. Очень рад с вами познакомиться, доктор Скотт. Слежу за вашей работой долгое время.

– Спасибо, – ответил Скотт, пытаясь высвободить руку. – Позволите?

Он буквально выдернул ее из тисков Пирсовых пальцев.

Тот внезапно смутился.

– О, простите. Простите, пожалуйста. Знаете… гм…

Подошли двое других.

– Майор Лоренс Гэнт, экспедиционные войска ВМФ, – представился офицер в военной форме. – А это Ральф Мейтсон, представитель корпорации «Рола».

Скотт перевел взгляд на бородатого.

– Я получил ваше письмо, – сказал он.

Гэнт жестом предложил компании продолжить путь.

– Сюда, пожалуйста.

Они направились влево. Стены повсюду были белые и обработаны антисептическими средствами, окна – маленькие и на приличном расстоянии друг от друга, свет – яркий и ровный.

На дворе могли стоять день или ночь, тут одно время суток было трудно отличить от другого. Наверное, им по вкусу такая обстановочка, раздумывала Новэмбер, провожая взглядом неспешно проходивших мимо и читавших на ходу какие-то распечатки ученых. Коридоры здесь были широкие и бесконечные – по таким ей никогда прежде не доводилось ходить.

Не привлекая всеобщего внимания, она изучала все, что находила важным, в том числе и марширующего впереди Гэнта, точнее, его потрясающую задницу, обтянутую синей тканью форменных брюк.

Завязать разговор отважился Мейтсон. Повернувшись к Хаккетту, он произнес:

– Насколько мне известно, благодаря вам все пассажиры остались в живых.

– Что вы, какие глупости. Произошло небольшое физическое чудо, вот и все, – ответил Хаккетт скромно.

Новэмбер не поняла, заносится он или нет. Хаккетт… Ей определенно следовало поднапрячь память – она вдруг вспомнила, что где-то уже слышала эту фамилию раньше.

– Вспышки на Солнце сыграли злую шутку с электрооборудованием самолета, – продолжил Хаккетт. – Буря послужила буферной зоной, в которую нам удалось сбежать.

До Новэмбер дошло.

– Хаккетт? Доктор Джон Хаккетт? Из института Санта-Фе?

– Иногда меня приглашают в Санта-Фе читать лекции. Но сейчас, как видите, я не преподаю.

Скотт удивился.

– Ты с ним знакома? – спросил он у Новэмбер.

– Я о нем много слышала. Доктор Хаккетт – гений, один из самых блестящих ученых, занимающихся теорией сложности вычислений.

– Вы очень добры.

Хаккетт пожал плечами, делая вид, что смущен.

– Откуда вы узнали, что нам надо влететь в бурю? – с пылом спросила Новэмбер, видя боковым зрением, как Скотт, когда все внимание Хаккетта сосредоточилось на ней, многозначительно на него уставился.

Скотту, по-видимому, пришло в голову, что он обязан внести в дело некоторую ясность.

– Ей всего девятнадцать.

Хаккетт заулыбался.

– Да, да, – сказал он. Новэмбер улыбнулась в ответ. – На самом деле все это очень непросто. Связано с заряженными частицами, электрическими потенциалами. Ионизацией. Солнечным ветром, трением… и еще раз трением.

Скотт повысил голос:

– Эй!

Хаккетт резко повернул голову.

– Ей всего девятнадцать, – повторил Скотт.

Хаккетт вновь посмотрел на расширившую глаза девочку и произнес:

– По-моему, он считает, что я глух.

Новэмбер присмотрелась к нему повнимательнее. И с невинным видом поинтересовалась:

– Вы, случайно, не под наркотой?

Раздался громкий смех, и ее сердце сжалось от приступа стыда. Но когда ей улыбнулся и подмигнул майор Гэнт, она подумала: все не зря. Как же чертовски привлекательны эти ребята в форме!

Наконец они пришли к двери с надписью: «Молекулярная физика, квантово-механическое туннелирование».

Кабинет служил смотровой площадкой, откуда можно было наблюдать за происходящим в расположенной внизу основной лаборатории. Перед огромными выступающими окнами, наклоненными наружу под углом в сорок пять градусов, стоял ониксовый стол. За стеклами, сотней футов ниже, работали ученые. Их машины были настолько огромными, что лаборантам для установки и проверки отдельных стальных компонентов приходилось забираться наверх при помощи лестниц.

Мейтсон прошел к столу и с поразительной четкостью, будто несколько недель подряд репетировал, разложил бумаги и развернул карты. На одну из стен он повесил экран, к которому прикрепил цифровые фотографии.

Пирс провел к столу остальных, словно чрезмерно старательный официант, выдвинул стулья, сел на один из них, наклонился к Скотту и пробормотал:

– Простите, что так сильно сжал вам руку. Я… гм…

Он резко замолчал, наверное, вдруг подумал о чем-то другом. Глаза Пирса нервно бегали, взгляд ни на секунду не останавливался на Скотте. Неожиданно он наклонил голову, решив заняться бумагами.

Скотт взглянул в другую сторону и обнаружил, что Новэмбер сидит на соседнем стуле. Она была невообразимо близко, на расстоянии, позволяющем поцеловаться. Скотт, вздрогнув, откинулся на спинку и заставил себя улыбнуться.

– Простите.

Новэмбер тоже улыбнулась ему, но что ее улыбка значит, он так и не понял.

Теперь на столе возвышались бесчисленные кипы бумаг. Возможно, их было гораздо больше, чем требовалось. Пирс окинул Скотта горящим взглядом.

– Ужасно интересно.

Хаккетт пристально посмотрел на Мейтсона. Взглянул на снимок айсбергов на экране. И опять сосредоточил внимание на Мейтсоне.

Тут его осенило.

– Вы были на танкере. – Он произнес это таким тоном, что все вокруг замолкли и напрягли слух.

Скотт и Новэмбер сразу сообразили, что Хаккетт имеет в виду. Об этом событии целую неделю только и говорили в новостях. Между Америкой и Китаем на почве несогласия в отношении прав на природные ресурсы Антарктики грозила вот-вот вспыхнуть война. Позиция Штатов заметно ослабла после того, как был замечен их нефтяной танкер, пытавшийся тайком покинуть Антарктику. Правительство заявило, что ни о чем не имеет понятия. С того самого дня, как новость на прошлой неделе стала достоянием общественности, штаб-квартиру корпорации «Рола» в Нью-Йорке атаковали репортеры.

Вот почему его узнали. Ральфу Мейтсону не повезло: он попал в кадр в ту минуту, когда сходил с судна на берег. Этот парень определенно был на танкере.

Мейтсон молча кивнул.

– Чем вы там занимались? – прямо спросил Скотт.

Пирс поспешил коллеге на помощь.

– Я восхищен вашими работами, доктор Скотт, – заметил он. – Сам я провел несколько исследований, касающихся зороастризма. Если я ничего не путаю, Заратустра излагал свое учение самому Пифагору?

– Да, – подтвердил Скотт. – Заратустра оказал значительное влияние на Древнюю Грецию.

– Простите, – волнуясь, вставила Новэмбер, – но какое отношение имеет этот Заратустра… Я правильно его называю? Какое он имеет отношение к работам доктора Скотта?

– Митра, – нетерпеливо пояснил Пирс.

Гэнт и Хаккетт переглянулись. Очевидно, и их разговор начинал сбивать с толку.

– Пояснить? – предложил Скотт.

Пирс улыбнулся и застенчиво пожал плечами.

– О да. Конечно. Будьте так добры.

Он провел по волосам пятерней и, зажав между большим и указательным пальцами ручку, откинулся на спинку стула с видом человека, обожающего науку. Любое произносимое Скоттом слово он сопровождал одобрительными кивками.

– Заратустра жил на земле, которую теперь мы называем Ираном.

– Значит, он мусульманин?

– Нет. Ислам возник по меньшей мере тысячелетие спустя. На территории Ближнего Востока зародилась масса культур: амореев, халдеев. Но первой была шумерская, по сути Шумер – древнейшая из известных миру цивилизаций.

– Их письменность мы называем клинописью, – вставил Пирс, сияя.

– Верно. Древние греки считали, что науки взяли начало в Вавилоне и в Египте. Рассказы о том, что математику изобрели греки, – миф. Греков обучили вавилоняне и египтяне. Не только математике, но еще и философии, астрологии, алхимии. Сам Платон это подтверждает, а ряд ученых из-за элементарной заносчивости предпочитают не принимать во внимание.

– В центре учения Заратустры – бог Ормузд, – добавил Пирс. – Ему принадлежит и идея ангела-хранителя.

Хаккетт полюбопытствовал:

– Кто такой Митра?

– Культ Митры – ответвление зороастризма. Как баптизм – христианства. Митра был богом солнца, покровителем мирных, доброжелательных отношений между людьми. Закат и рассвет его почитатели ассоциировали со смертью и воскрешением. Символом солнца для них служил крест. Точнее, на письме светило изображали в виде ореола. А в архитектуре для простоты – в форме креста.

– Многие мировые культуры обозначают солнце именно крестом, – вставил Пирс.

Хаккетт вскинул бровь.

– Солнце?

Во взгляде Новэмбер блеснуло недоверие.

– В самом деле?

Пирса ее реакция привела в замешательство. Поерзав на стуле, он произнес с оборонительной интонацией:

– Да.

– Настоящее приспособление для распятия, – продолжил Скотт, – не крест, а множество поперечных балок. Креста не существовало. По крайней мере до тех пор, пока художники не придумали рисовать светящийся ореол вокруг головы Христа…

– Позаимствовав эту идею у скульпторов, ваявших статуи Гелиоса – греческого бога солнца.

– То есть мы опять возвращаемся к шумерам, – заключил Скотт.

В кабинете воцарилась тишина: до всех стало наконец доходить, о чем речь. Культ Митры формировал понятия рая и ада, Тайной вечери, жертвоприношения и вознесения. Своими корнями он уходит в шумерские традиции.

– Первыми о Всемирном потопе и Ное написали шумеры. Полагаете, именно это вы обнаружили? Раннюю версию «Эпоса о Гильгамеше»?

– Гм… Не совсем так, доктор Скотт, – ответил Гэнт.

– Простите, что надоедаю, но… – Новэмбер была воспитана строго в духе христианства, все эти концепции давались ей с большим трудом. Однако, к ее чести, просто отмахнуться от них она и не подумала. – Вы сказали, доктор Скотт, любая крупная религия в истории что-то заимствовала у предшествующей. Допустим, но если так, у кого тогда переняли свою веру шумеры? Откуда они вообще взялись?

Скотт заколебался, а Пирсу явно опять захотелось вмешаться. Он подался вперед и обвел кабинет ручкой.

– Никто не имел об этом понятия! – На его губах заиграла улыбка, но тут же лицо посерьезнело. – До настоящего момента.

Он нажал на кнопку пульта, включая цифровой экран, и проверил звук.

– Вот откуда я приехал, – сказал Мейтсон. – На моих фотографиях те же виды, что показывают в новостях. Перед вами буровое судно «Ред оспри». По профессии я инженер. Мы вели в Антарктике разведочное бурение, когда вдруг нарвались на проклятые неприятности…

На экране разворачивалась чудовищная сцена. Трубопровод корежило. Гибли люди. Потом на палубу выплеснулась волна грязи. Все, кто был в кабинете, невольно вздрогнули. Как раз в эту минуту кадры катастрофы сменились изображениями ученых в белых халатах, изучающих в лаборатории голубые кристаллы. Один из камней показали крупным планом – на этом месте Мейтсон нажал на «паузу». Алмаз определенно отличался от обычного. Во-первых, удивительной надписью.

Скотт резко наклонился вперед.

– Прямо на поверхности, – заметил Гэнт. – Что это, повашему, за язык, а, доктор Скотт?

Скотт повернулся к офицеру.

– На первый взгляд… гм… Похоже на клинопись. Но это невозможно!

– Почему?

– Тут масса символов, с которыми за годы практики я не сталкивался ни разу. И вырезаны они слишком четко. Создается такое впечатление, будто это некий комплексный современный язык. Во всяком случае, если смотришь не на сам камень, а на снимок.

Слово «клинопись» образовалось от слова «клин». Знаки древней письменности состояли из групп клинообразных черточек. Ими пользовались в аккадском, эламском, хеттском, хурритском языках и, разумеется, в шумерском. Возникла клинопись в четвертом тысячелетии до нашей эры. Переводить такие тексты было крайне сложно, поскольку каждый из символов, включающий в себя порой аж тридцать черточек, мог обозначать слог или даже целое слово.

– Хотелось бы взглянуть на настоящие камни, – сказал Скотт. От желания получить возможность заняться диковинными алмазами ему не сиделось на месте. – Сами понимаете, тогда я смогу сделать о них более определенный вывод.

Пирс и Гэнт многозначительно друг на друга взглянули.

– А прочесть надписи сумеете?

– Пока не знаю, – честно ответил Скотт. – Вероятно, только отдельные фрагменты. Работа далеко не из легких и, возможно, потребует немалого времени.

Майор Гэнт погрузился в раздумья.

– С этим проблема. Чего-чего, а времени у нас в обрез.

– Что вы имеете в виду?

В разговор вновь встрял Пирс:

– Полагаю, основной вопрос в том, согласны ли вы с мнением, что это доклинописный, не постклинописный текст?

Скотт понимал, к чему Пирс клонит, и, если честно, чувствовал себя от этого несколько неловко. Клинопись считалась зарей человеческой письменности, но, что удивительно, ранние ее формы отличались наибольшей сложностью. Шумерский и вавилонский алфавиты насчитывали в самом начале по меньшей мере шестьсот знаков. Позднее их количество сократилось до сотни. Во времена египтян письмо приняло вид иероглифических пиктограмм, им на смену опять пришли буквы, сохранившиеся до наших дней. Предполагали, что шумерской письменности также предшествовали пиктограммы, хотя доказательств этой теории находилось довольно мало. К примеру, глиняные знаки, но их шумеры могли использовать и в качестве первых монет.

Скотт был склонен верить в существование дошумерской цивилизации. Даже по той лишь причине, что никто не знал, откуда шумеры появились. Клинопись могла оказаться более поздней ступенью развития некой никому пока не знакомой письменности.

Скотт кивнул. Дело принимало умопомрачительный поворот. Доклинописный текст, наконец-то. Пирс, судя по всему, положительному ответу обрадовался, однако вопрос до сих пор висел в воздухе. Какого черта камни с надписями делали в Антарктике? Это противоречило любому логическому рассуждению. Смахивало на безумный розыгрыш. Согласно некоторым теориям, военные флоты древних цивилизаций были гораздо более мощными, чем считалось вначале. По сей день отыскивалось немало подтверждений тому, что, например, финикияне доплывали до самой Америки.

В Бразилии были найдены глиняные дощечки с надписями на неизвестном средиземноморском языке. В Помпеях – изображение ананаса, произраставшего лишь в Америке. В Мексике, где коренное население не носило волосы ни на лице, ни на теле, обнаружили статуэтки бородачей. В Китае из земли извлекли пролежавшие там более двух тысяч лет сладкий картофель и арахис – типично американскую пищу. А в Индии раскопали рисунки женщин с кукурузными початками в руках.

Тесты, проведенные на волосах египетских мумий, послужили доказательством теории о том, что при жизни эти люди курили гашиш, табак и нюхали кокаин. Но кокаин и табак мир получил из определенного места – Южной Америки. Китайский чай, который тоже обнаружили в волосах мумии, означал, что между Египтом и Китаем шла торговля.

Все эти открытия указывали на существование в древнем мире глобальной системы коммерческих блоков. Человеческая изобретательность еще в те далекие времена позволяла обмениваться товарами народам, разделенным расстояниями в тысячи миль. Китайцы могли покупать кокаин в Южной Америке и продавать его египтянам либо посреднику, даже не пробуя. Сами египтяне в Южной Америке, вероятно, никогда и не бывали. Но Антарктика? Неужели кто-то из древних плавал и туда?

Пирс и Мейтсон принялись раскладывать по столу бумаги. На это ушло немало времени. Скотту, Новэмбер и Хаккетту не оставалось ничего другого, как просто сидеть и наблюдать. Вскоре перед ними красовалось множество карт – преимущественно Антарктики, – топографических снимков, копий древних письменных источников и фотографий, сделанных со спутника. Как же Скотт не догадался сразу? Он обвел взглядом всех, кто сидел за столом. Требовалось не только сделать перевод текстов. Гораздо больше.

– Простите, – произнес он негромко. – Как вы сами считаете, что это?

Гэнт ответил ровно и без запинки:

– Атлантида.

Карты

У Скотта напряглись плечи. Его взгляд остановился сначала на Хаккетте, потом на Новэмбер. Нет, он не ослышался.

Будь проклята эта Атлантида!.. Необдуманные теории о ее существовании гуляли по свету с того самого момента, когда Платон впервые упомянул о встрече Солона с мистическими жрецами из Египта. Атлантида якобы располагалась в Атлантическом океане. Ее искали в районе Багам. В Средиземноморье. В Южной Америке. Бог знает, где еще. Но ни одну из гипотез так и не удалось доказать. Об Атлантиде разглагольствовали разные недоумки, астрологи и гадалки, которые предсказывали будущее, глядя в магический шар. Но нынешним делом занимались военные – не шарлатаны и не идиоты. Им явно известно нечто такое, о чем не имел представления Скотт. Что?

Мейтсон указал на стол.

– Антарктику открыли в тысяча восемьсот восемнадцатом году, верно?

Скотт на мгновение задумался и кивнул.

– Да.

– Вот копия карты, составленной турецким адмиралом по имени Пири Рейс в тысяча пятьсот тринадцатом году. На карте обозначены береговые линии Западной Африки, Южной Америки и, что самое важное, Земли Королевы Мод, а также других частей Антарктики. Все очень точно, это подтверждено снимками со спутника, сделанными ВВС США. На карте изображены очертания непосредственно берега Антарктики, не ледяных глыб. Вы бывали в Антарктиде, доктор Скотт?

– Нет.

– Нет? А я только что оттуда и объясню вам, почему карта Рейса буквально потрясает. Определить настоящую береговую линию Антарктики, то есть взглянуть на нее сквозь лед, ученым удалось лишь шестьдесят лет назад. Тот ее участок, который нанес на карту Рейс, не оттаивал по меньшей мере шесть тысяч лет. Изучить его можно было, лишь приплыв туда на корабле, что подразумевает цивилизацию, а обозначить настолько точно графически – исключительно при помощи соответствующего оборудования, что указывает на высокий уровень развития.

Пирс энергично закивал.

– Карты Пири Рейса основаны на оригиналах из библиотеки в египетской Александрии, – сказал он. – Существовали и другие карты. Например, та, которую в тысяча пятьсот тридцать первом году, используя древние документы, создал Оронтеус Финиус. На ней изображена вся Антарктика с горами и реками. Это означает, что ее исследовали полностью, не только прибрежную часть, причем поверхность, освобожденную ото льда.

– Вам известно, какова площадь Антарктики, доктор Скотт? – спросил Мейтсон.

Скотт покачал головой.

– Она весьма внушительных размеров. Вдвое больше Соединенных Штатов. На старых картах обозначено абсолютно все!

– В середине шестнадцатого века, – продолжил Пирс, – жил человек по имени Меркатор. Выдающийся картограф, он тоже создал при помощи древних источников точную карту Антарктики. В тысяча семьсот тридцать седьмом году на свет появилась другая удивительная работа – французского географа Филиппа Буаше. Буаше дал точное изображение Антарктиды того периода, когда она была свободна ото льда. На карте Буаше представлена подледная топография всего континента, то есть он показан таким, каким мог выглядеть около пятнадцати тысяч лет назад. И произошло это практически за век до момента открытия Антарктики, доктор Скотт! Вспомните и о карте мира, составленной в тысяча пятьсот пятьдесят девятом году другим турком – Хаджи Ахмедом. Согласно ей, Сибирь и Аляска были соединены сушей.

Я беседовал с Сарой Келси, лучшим геологом в нашей корпорации. С ее докладом вы ознакомились. Она утверждает, будто двенадцать–четырнадцать тысяч лет назад этот участок земли действительно существовал. Доказательством тому служит масса научных выводов. На столе копии всех этих карт, если хотите, можете взглянуть.

Скотт оставался непреклонен. Сбить его с толку было не такто просто.

– Я слышал практически обо всех этих картах, мистер Мейтсон. Ничего нового я от вас не узнал. Однако – и это поистине очень важно – ни одна из них не доказывает существование Атлантиды. Они свидетельствуют лишь о том, что наши древние предки были чертовски искусными картографами и что у нас, как у биологического вида, весьма короткая память. Спорить по этому поводу давайте не будем. Но задумайтесь, о чем вы меня просите. Изменить свои убеждения настолько резко, что трудно даже представить. – Его лицо опечалилось. – Мне очень жаль.

Пирс завертел головой.

– Не вы ли тот самый парень, который изучает мифы и легенды всевозможных культур, собирая упоминания о Всемирном потопе? Неужели не вы? Ваше имя Ричард Скотт?

– Всемирный потоп. Да, конечно. Только это всего лишь мифы. Легенды. Рассказики, идеально подходящие для чтения на ночь. Шумерский «Эпос о Гильгамеше» датируется приблизительно пятым тысячелетием до нашей эры. В нем то же предание о потопе, что и в Библии, – полностью совпадает с историей о Ное. Но это чистой воды литература. Сказка.

– Шлиман, следуя описаниям в сказках, раскопал древнюю Трою.

Пирс вскочил на ноги, обошел стол. Вновь схватил пульт и нажал кнопку воспроизведения. На экране появилась расплывчатая картинка – гораздо более низкого качества, чем предыдущие, но все без труда поняли, что это за изображение. Камера крошечных размеров снимала внутренности длинного темного трубопровода, продвигаясь вниз. В нем, по самому центру, проходила более узкая труба – диаметром дюймов в пять, – по которой должна была течь наверх нефть.

– Это служебная камера, – пояснил Мейтсон. – Предназначена для контроля трубопровода со дна. Качество видимости не играло особой роли. Глубинная система – экспериментальная. Я оснастил ее камерой на всякий случай, даже не подозревая, что она нам пригодится.

Камера опускалась все ниже и ниже. Отдельные участки трубопровода были повреждены – в легированной стали чернели дыры. Наконец показался конечный пункт, затемненный мутной водой.

– Это не затонувший корабль, доктор Скотт. Это стена. Настоящая стена на глубине полумили под морским дном, как в жилом доме. Стена. Вы слышите?

– Да, – прозвучал четкий бесстрастный ответ.

– Причем стена не из кирпичей и строительного раствора, а из алмаза. Громадного алмаза. Насколько он велик, определить пока невозможно.

Сквозь мрак, разбавленный лишь светом лампочки, виднелась хрустальная голубизна. В самом низу экрана темнело пришедшее в негодность буровое долото. В стене в месте удара зияла пробоина. Было понятно, что за стеной теснилась вода, сжатая тяжестью ледяного пака наверху. Она-то и рванула вверх по трубопроводу, когда тот пробил стену.

В других местах стена выглядела безупречно, ее поверхность покрывали аккуратно вырезанные надписи. Они и служили требуемым доказательством.

– А теперь ответьте, доктор Скотт: кто же, черт возьми, на глубине двух миль при минусовой температуре построил в подземной пещере эту стену? За всю свою практику работы инженером, – а мне довелось побывать на местах бурения в разных частях света, – я ни разу с подобным не сталкивался. Ума не могу приложить, какая страна настолько высокоразвита, чтобы возвести этакую стену. Из столь непомерного количества алмазного материала?.. Да мировой финансовый рынок буквально перевернулся бы. В короне короля Англии красовались бы, наверное, желуди – они определенно ценились бы выше.

Скотт все еще не мог поверить в то, что ему рассказывали.

– Хотите, чтобы я перевел надписи?

Новэмбер принялась рассматривать карты, пытаясь хоть в чем-нибудь разобраться.

– Доктор Скотт, – сказала она слегка охрипшим голосом, – по-моему, они не шутят.

Хаккетт оставался безразличным. О чем он думает, угадать было невозможно.

– Хоть один из вас имеет представление о том, сколько времени уходит на перевод архаического текста? – выпалил Скотт.

– Да.

– Очень сомневаюсь. На перевод кодекса майя выдающиеся специалисты потратили более сотни лет, причем этот язык еще существовал на полуострове Юкатан, в Восточной Мексике. Доклинописные тексты написаны на мертвых языках. Их не помнит никто. Я понятия не имею, с чего начинать.

– Тогда напрягите мозги и что-нибудь поскорее придумайте, доктор Скотт, – объявил адмирал, шагающий к столу со стороны дальнего входа. – На карту поставлены жизни людей.

«Дауэр», значилось на его нагрудной нашивке. «Прочтите, что написано на нашивке», – говорило выражение его лица. Адмирал Дауэр производил неизгладимое впечатление. Высокий, стройный, темнокожий. В фуражке на гладко выбритом черепе.

Любой, кто разбирался в армейских обозначениях, мгновенно обращал внимание на прикрепленный к его груди орден Доблестного легиона с золотой звездой. На почетную медаль «За отличие на военной службе», благодарственную медаль за службу в ВМС, «Благодарность президента» и крест «За отвагу», проявленную во время операции «Буря в пустыне». То была лишь малая толика заработанных им наград. Контр-адмирал Военно-морских сил США Томас С. Дауэр на своем веку повидал немало и высокого адмиральского звания был достоин как никто другой.

За Дауэром шел человек в штатском, за ними следовала целая толпа военных. За стол сели лишь адмирал и гражданский, которого Мейтсон незамедлительно представил собеседникам: Джей Хоутон, юрист корпорации «Рола».

Хоутон взглянул на свой блокнот с отрывными страницами из желтой линованной бумаги и издал странный возглас, будто воображая, что он в зале суда, и пуская в ход один из трюков, усвоенных в юридической школе. Мейтсон сомневался однако, что этот парень хоть раз за последние годы приблизился к зданию суда. Юристы, работавшие в корпорациях, по судам обычно не бегают.

– Мы только что встретились с официальными представителями Китая во Дворце наций, – пояснил Хоутон. – Черта с два они впустят кого бы то ни было на свою базу в Антарктике.

– Что за незадача, – пробормотал Гэнт.

– Мы на это и настраивались, – напомнил Дауэр.

– Все равно кошмар, – ответил Гэнт мрачно. – Собирать группу из людей гражданских очень уж не хочется. Они к операции не готовы – ни физически, ни морально, сэр.

– В общем и целом китайцы не имеют ничего против команды инспекторов ООН, – вставил Хоутон весело. – Но вооруженные силы и близко не подпустят.

– Да уж понятно! – раздраженно рявкнул Гэнт, в последнее мгновение осекся и добавил «сэр» в знак уважения к адмиралу.

Скотт и Новэмбер обменялись обеспокоенными взглядами. Команда инспекторов?.. Что они затевают?

– Там у вас спектроскопическое оборудование? – с живым интересом полюбопытствовал Хаккетт. Когда в кабинете появился Дауэр, Хаккетт встал из-за стола и принялся изучать сквозь окно все, что мог увидеть. На его губах играла ироничная полуулыбка. – ЯМР-томограф, если не ошибаюсь. Ах, адмирал, мальчикам-физикам, как пить дать, пришлась по вкусу завезенная в их драгоценную лабораторию игрушка.

– Они вечно чем-нибудь недовольны. Привет, Джон. Как перелет?

– Трясло.

Дауэр наморщил губы, мгновение поколебался и спросил:

– Неважны наши дела, да?

У Хаккетта, судя по всему, не возникло желания отвечать. Зато у Пирса возникло.

– Прямо скажем, дела ужасны, – вновь вмешался он. – Мы – свидетели столь серьезного повышения солнечной радиации, какого мир не видывал более двенадцати тысяч лет.

Зашелестели бумаги. Двое офицеров посоветовались с Дауэром и принялись просматривать какие-то записи.

Хаккетт произнес.

– Hаш полет отдавал мелодраматизмом, но прошел вполне нормально, верно?

Скотт мгновенно взглянул Хаккетту в глаза и неуверенно поежился.

Губы физика тронула очередная выводящая из себя улыбка-загадка. Он немного ссутулился, покусал ноготь большого пальца.

– Перед вами представители Объединенного космического командования Вооруженных сил США, доктор Скотт, – произнес он вкрадчиво. – Я консультировал Тома Дауэра по физике несчетное количество раз. Впервые в Лос-Аламосе, он учился тогда в магистратуре. Верно, Том?

Скотт растерялся.

– Космического… чего?

– Командования, – грубовато ответил Дауэр. – Мы советуем правительству, как действовать, пока оно ведет переговоры с китайцами. И служим последней надеждой на спасение человечества от Третьей мировой войны.

Дауэр поведал Скотту о том, что под восемнадцатью футами гранита в горах Колорадо близ Шайенна есть дверь в двадцать футов шириной и четыре фута толщиной, способная выдержать ядерную атаку. А за ней – разведывательный центр Вооруженных сил, называемый НОРАД[11]. В настоящий момент часть специалистов и средств НОРАД передали в распоряжение Объединенного космического командования.

– Мы постоянно следим за космосом, доктор Скотт. На околоземных орбитах вращается свыше девятнадцати тысяч объектов. Более восьми тысяч – крупнее бейсбольного мяча, отслеживать их можно двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. В те же периоды, когда наблюдается повышенная солнечная активность, и во время магнитных бурь выбрасывается плазма, наше оборудование, бывает, выходит из строя – порой на целых девяносто шесть часов, то есть на четверо суток.

– Это опасно?

– Весьма, – подключился к беседе Хаккетт. – Когда солнечная плазма достигает Земли, в атмосфере нарушается термодинамическое равновесие.

В разговор вновь вступил Гэнт:

– Солнечная буря – прекрасное время, когда можно напасть незаметно. Активность Солнца повышается, и китайцам об этом известно.

– Простите, но, по-моему, мы только что упустили свой шанс. – Скотт покачал головой. – Почему вы считаете, что на Солнце опять ожидаются вспышки? Все эти явления хаотичны, разве не так? Их ведь невозможно предсказать?

– Комплексны, а не хаотичны, – возмущенно заявил Хаккетт.

– Мы вполне в состоянии предугадать, что произойдет в ближайшем будущем с Солнцем, – добавилПирс. – Периодичность солнечной активности, роста и спада числа ее центров и их мощности – приблизительно одиннадцать лет.

Хаккетт схватил со стола маркер и начертил на доске в конце кабинета круг.

– Не стану засорять ваши мозги, читая лекцию о гелиофизике, но некоторые моменты вам следует усвоить. Солнце, вопреки бытующему мнению, не похоже на Землю. Оно громадно. Настолько, что пятно средней величины на его поверхности в несколько раз превышает площадь Земли. Солнце большое. Тяжелое. Горячее. И, что самое главное, на нем более двух магнитных полюсов.

У нас есть только Южный и Северный. На Солнце полюсов целых шесть. Назовем их как угодно – Север, Юг, Тим, Кларенс. Не имеет значения. Что важно, так это крайне сложная магнитная система, суть которой мы едва-едва начинаем постигать. На Солнце есть Северный и Южный в нашем понимании полюса, но в силу того, что это шар из раскаленной плазмы, он обладает и четырьмя другими полюсами, расположенными на равном друг от друга расстоянии вокруг экватора. А еще по той причине, что Солнце – плазменный шар, оно вращается неравномерно. На экваторе солнечный день короче, чем на севере или на юге.

Только сейчас Скотт обратил внимание, что адмиралов в кабинете трое. Точнее, два адмирала и генерал. Плюс майор Гэнт. Пятеро лейтенантов выполняли обязанности помощников. Военных никому не представили. Объяснения Хаккетта они слушали с жадностью и, очевидно, легко все усваивали. Это по меньшей мере приводило в некоторое замешательство. А если точнее, сильно сбивало с толку.

Хаккетт продолжал:

– В действительности полный магнитный цикл Солнца составляет двадцать два года: за это время происходит полная переполюсовка его магнитного поля, и пятна, которые представляют собой места выхода магнитного поля из-под фотосферы, возвращаются на свои места. То, о чем упомянул ты, Боб, прости, что противоречу, – всего лишь половина цикла, хотя статистически количество пятен на фотосфере меняется с периодом в одиннадцать лет.

– И о чем это говорит? – Новэмбер вскочила с места. – Я, признаться, не очень сильна в физике.

Скотт скрестил руки на груди.

– Послушайте, я тоже не физик. Я лингвист. Какое отношение все эти чертовы премудрости имеют ко мне? Меня позвали взглянуть на камни. Камни имеются, так ведь?

– Вам следует запомнить лишь то, что самые ужасные вещи происходят на Солнце с периодичностью в одиннадцать лет, – произнес Пирс, бросая многозначительный взгляд на Хаккетта, который вывел на доске и подчеркнул две двойки. – Просто добавляйте к одиннадцати одиннадцать, еще и еще одиннадцать, пока не получите три тысячи. Геологические исследования свидетельствуют о том, что каждые три тысячи лет климат на Земле резко меняется. Шесть тысяч лет назад произошел настолько мощный климатический сдвиг, что многие древние цивилизации приняли этот момент за отправную точку летоисчисления.

Последний цикл цивилизации майя начался двенадцатого августа три тысячи сто тринадцатого года до нашей эры. Египтяне вели отсчет времени приблизительно с три тысячи сто сорок первого года до Рождества Христова, а согласно еврейскому календарю мир был сотворен в сентябре три тысячи семьсот шестьдесят первого года до нашей эры. Древние евреи находились в такой серьезной зависимости от лунно-солнечных циклов, что даже на флаге стали изображать Солнце – в виде шестиконечной звезды. С началом каждого четвертого цикла совпадает какое-то поистине катастрофическое событие. У нас есть все основания бить тревогу. Четыре цикла, или двенадцать тысяч лет назад, – об этом свидетельствуют научные труды геологов – случилось наводнение. И – можете себе представить? – мы вновь приближаемся к критическому моменту.

– По нашему мнению, магнитные полюса Солнца вот-вот поменяются местами, доктор Скотт, – мрачно произнес контрадмирал Дауэр. – Земля под угрозой глобального бедствия.

– Минуточку! – вскрикнул Скотт. – Мы что, обсуждаем конец света?

Хаккетт пожал плечами.

– О, нет-нет. – Все вокруг вздохнули с облегчением. – Просто беседуем на эту тему. А каким конец света может оказаться, адмирал?

Гэнт прошел в дальний конец кабинета и остановился у большого цифрового экрана на стене.

– С вашего разрешения, адмирал?

Дауэр кивнул в знак одобрения.

Свет притушили. На экране возникла картинка планеты Земля. Перспектива изменилась, и зрители увидели орбиту вращения Земли вокруг Солнца, потом крупным планом обозначение нескольких земных стран.

– На нашей планете шесть главных обсерваторий, работа которых полностью посвящена слежению за солнечной активностью, – монотонно объяснял Гэнт. – О малейших изменениях нам сразу становится известно, точнее, с обычным опозданием от сорока восьми до семидесяти двух часов.

Скотт и Новэмбер машинально повернули головы и взглянули на Хаккетта. Тот кивнул со словами:

– Источник солнечной энергии – ядерные превращения водорода, из которого на девяносто процентов состоит Солнце, в гелий. Температура на поверхности светила – более двух миллионов градусов по Цельсию. Когда происходит извержение корональной массы, в атмосферу Солнца выбрасываются высокоионизированные частицы в виде шара с собственным магнитным полем, так называемая плазма. Плазменное облако, по размерам сравнимое с Юпитером, содержит достаточно энергии для выпаривания Средиземного моря. Скорость его движения около двух миллионов миль в час, стало быть… – Он быстро произвел соответствующие подсчеты. – Да, правильно, на дорогу сюда у него уходит примерно три дня.

Новэмбер ахнула.

– Именно это и может случиться?

Хаккетт ухмыльнулся.

– Это случается каждую неделю. То, о чем нам собирается поведать майор Гэнт, боюсь, гораздо серьезнее.

– Восьмого марта, то есть девять дней назад, на поверхности Солнца наблюдалось небывалое количество пятен. Активность была высокой, выброс плазмы стремительный и обильный. В семь ноль девять утра, ровно через восемь минут после нескольких одновременных извержений в районе солнечного экватора здесь, в ЦЕРНе, стало о них известно.

Хаккетт внезапно не на шутку встревожился.

– Как это? – спросил он. – Ты говоришь о скорости, близкой к скорости света!?

– В настоящий момент явление изучают в пяти исследовательских центрах. Один из них в Японии. Другой в России. Два в США: Калифорнийский технологический институт и Стэнфордский университет. А пятый здесь, в Швейцарии. В то мгновение четыре центра как раз проходили рекалибровку. Поэтому только тут, в ЦЕРНе, гравитационная волна и была зафиксирована.

Пожалуй, стоит присесть, решил Хаккетт. Он провел пальцами по прохладной поверхности ониксового стола.

– Боже правый… Наконец-то. – Таким довольным, как он, не выглядел никто вокруг. – Гравитон – разгадка любой тайны.

Скотт поерзал на стуле и пробормотал:

– Не хочется вас разочаровывать, но, к примеру, причину распада моей семьи не разгадаешь даже с его помощью.

– Как долго это продолжалось?

Скотт на миг задумался и тут осознал, что Хаккетт толкует вовсе не о его браке. В этот момент Гэнт провозгласил:

– Четыре целых три десятых микросекунды. Мои поздравления, доктор Хаккетт. Доказана еще одна теория.

Хаккетт почесал шею.

– Не уверен, что это повод ликовать.

Гэнт глубоко вздохнул.

– На гравитационную волну среагировал не только лазерный интерферометр в Европейской обсерватории гравитационных волн.

Скотт покачал головой, пытаясь привести в порядок мысли.

– Европейская обсерватория чего?

– Объяснения потом, – распорядился контр-адмирал Дауэр, которому не терпелось перейти к главному.

Гэнт нажал на другую кнопку. На экране мгновенно появились плавучие антарктические льдины и какие-то обозначения. Совершенно непонятные для человека со стороны.

РЛС ВИДЕОИЗОБРАЖЕНИЯ (ДИАПАЗОН С/Х)

РЛС С СИНТЕЗИРОВАННОЙ АПЕРТУРОЙ (ДИАПАЗОН С/Х)

РЛС ПРИПОВЕРХНОСТНЫХ ОТЛОЖЕНИЙ (ГЕОРАДАР)

ДЛИНА МИКРОВОЛН:

ДИАПАЗОН L (24 СМ)

ДИАПАЗОН С (6 СМ)

ДИАПАЗОН X (3 СМ)

МНОГОЧАСТОТНОЕ УСИЛЕНИЕ: ВКЛ.

ПРОМЫВНЫЕ ФИЛЬТРЫ ГЕОРАДАРА: ВКЛ.

ДЛИНА ВОЛНЫ ГЕОРАДАРА: [ОТКАЗ В ПРАВАХ ДОСТУПА]

Внезапно изображение на экране сменилось, и взглядам зрителей предстала странная картина: отряды вооруженных, осторожно шагающих по льду китайцев. Темные пятна на белоснежном фоне, точно муравьи на мороженом. Показались какие-то здания. И воздвигаемые укрепления. Китайская база «Чжун Чанг» была превосходно оборудована.

– Полагаю, излишне пояснять, дамы и господа, что эта информация секретная…

– Да вы что! – дерзко перебила его Новэмбер. – Вы в последнее время смотрите Си-эн-эн? Они рассказывают об этом всему миру!

– Поверьте мне, мисс Драйден, – нараспев произнес майор, – до нашей записи Си-эн-эн не добраться. – Он повернулся к остальным. – Мы наблюдаем за китайцами на протяжении… некоторого времени. Их погоня за топливом и прочими полезными ископаемыми, равно как эксперименты с ультрасовременным оружием не прекращаются. Приблизительно три месяца назад на территории своей базы в Антарктике они пробурили скважину и начали добывать нефть.

– Две недели назад мы получили сигнал о том, что в Антарктике приведен в действие мощнейший источник энергии. С увеличением его производительности возросла активность вспышек на Солнце. Разумеется, мы захотели узнать, что это за чудо-источник. Перейдем в РЛС приповерхностных отложений… – На экране появилась психоделическая картина. – Перед вами нечто такое, что не воспринимает человеческий глаз. Цвета искажены.

Скотт сощурился.

– Что это?

Хаккетт пододвинул стул вперед, чтобы лучше видеть.

– Мы разложили изображение, Джон, как ты и посоветовал, – произнес Дауэр.

– И?

– Ты оказался прав.

– Черт!

– Прав? В чем прав? – потребовал Скотт.

Гэнт кивком указал на экран.

– Немного терпения.

На мониторе высветилась дата: восьмое марта 2012 года. Неожиданно всю его поверхность обагрили громадные пурпурные волны, растекшиеся во все стороны.

Пирс уже видел эту запись и все равно пришел в восторг.

– Вот это да!

Хаккетт наклонил голову.

– Можно взглянуть еще разок? На увеличенное изображение?

Гэнт выполнил просьбу, нажав несколько кнопок. На экране из толщи льда опять выплеснулись волны искаженного цвета, как брызги от брошенного в пруд булыжника.

– По размерам этот кусок земли не больше Манхэттена.

Скотт чувствовал себя загнанным в тупик.

– Да что, черт возьми, это такое?

– Нечто вроде интенсивной сейсмоволны, – пояснил Дауэр. – Похоже, много общего с материалом, называемым углерод-60.

Хаккетт несколько секунд изучал изображение, потом негромко попросил:

– Можно прокрутить еще разок, в режиме замедленного воспроизведения?

Гэнт и Дауэр обменялись многозначительными взглядами. Дауэр явно чему-то радовался.

– Мы знали, что ты догадаешься.

– О чем? – спросил Мейтсон требовательно.

Было понятно, что и ему известно далеко не все.

Хаккетт неотрывно смотрел на монитор.

– Майор Гэнт, не могли бы вы отделить друг от друга каждый фрагмент того кадра, в котором волна выплескивается из эпицентра? – спросил он. – А потом наложить их один на другой?

Гэнт кивнул и принялся за работу, а Хаккетт обратился к остальным:

– То, что у нас получится, будет говорить само за себя.

Словно составная картинка-загадка из концентрических багряных окружностей, экран постепенно заполнили отдельные фрагменты изображения. И каждому из присутствовавших вдруг все стало понятно. Ученые принялись оживленно переглядываться и переговариваться, невозмутимыми остались лишь военные. Кубы. Прямоугольники. Изогнутые плоскости. Замысловато. Точно схематическое изображение…

– Это город, – прошептал Скотт. – Под чертовым льдом… Исчезнувший город!

– И, как видно, – заметил Дауэр серьезным тоном, – он каким-то образом связан с Солнцем.

Пирса будто загипнотизировали.

– Это не какой-нибудь неизвестный исчезнувший город. А определенный. Дамы и господа, добро пожаловать в Атлантиду!

– Боже правый… Мы разговариваем о комплексной системе адаптации в таком масштабе, о котором до настоящего момента я лишь теоретизировал, – пробормотал Хаккетт угрюмо.

Гэнт вывел на экран название: «Сказания о Всемирном потопе. Обзор мифологического наследия о самовоспроизводящемся начале», взял в руки распечатанную на бумаге копию работы и, почесывая щеку, принялся перелистывать многочисленные страницы.

– Доктор Скотт, – сказал он, – согласно вашему докладу, в Центральную Колумбию «пришел Бочика, человек иной расы с длинной густой бородой. Он принес дикому народу чибча закон, сельское хозяйство и религию. Но однажды его злая жена, Чиа, решила расстроить планы мужа и вызвала огромное наводнение, убившее почти всех. Бочика рассердился, изгнал жену на небо, где она превратилась в луну и стала светить по ночам, заставил отступить наводнение, помог уцелевшим спуститься с гор, и все началось сначала».

Скотт почувствовал прилив адреналина в кровь. До него сразу дошло, к чему клонит майор.

Гэнт перевернул страницу.

– Или вот еще. Предание индейского племени чикасо свидетельствует о том, что мир разрушила вода. Уцелели единственная семья и по паре животных каждого вида.

– Может, выберем другую букву? – оживленно предложил Скотт. – Как насчет «и»? Инки, к примеру, писали о проливных дождях и извержениях вулканов, которые затопили и сожгли землю. Когда между небом и землей разразилась война, инки решили, что раскололись Анды. А инуиты считали, что во время страшнейшего наводнения, а за ним землетрясения лишь самые ловкие и сообразительные успели спастись в горах или на лодках… Легенд о потопе существует в мире свыше пятисот. Я продолжил работу Ричарда Абдре, который, изучая легенды в середине восьмидесятых, собрал их восемьдесят шесть штук. Три европейских, семь африканских, двадцать азиатских, сорок шесть американских и десять из Австралии или стран Тихоокеанского бассейна. Абдре выяснил, что шестьдесят две из этих культур никогда не соприкасались с еврейской или месопотамской легендой, одна из которых положена в основу рассказа о Ное. Значит, появились все эти предания независимо друг от друга.

Начав работать над проектом, Скотт обнаружил обилие информации, на какое и не рассчитывал. Ему удалось раздобыть римскую, скандинавскую, германскую, ассирийскую, еврейскую, христианскую и исламскую легенды о крупном наводнении. Существовали шумерские предания о потопе и вавилонские, халдейские, зороастрийские, истории пигмеев, гикуйю, йоруба, баконго. Рассказывали о наводнении народы западного Заира, Кот-Д'Ивуара, Камеруна, индусы и китайцы. Батаки с острова Суматра к тому же считали, что Земля покоится на гигантском змее. Любопытно, но символ змеи фигурировал и во многих других культурах. Список легенд о потопе все пополнялся.

В любом уголке света, на каком Скотт ни сосредоточил бы внимание, отыскивались древние народы, верившие, что в тот или иной период истории землю опустошили небывалые потоки воды.

Объединяло легенды и кое-что еще. Скотт начинал догадываться, что за связь существовала между Атлантидой и Солнцем.

– Во многих древних мифах, – произнес он нерешительно, – также упоминается о циклической природе земных катастроф.

– Вы можете назвать точную цифру, доктор Скотт? – поинтересовался адмирал.

– Точную – нет, – ответил Скотт, нервно потирая руки, – но примерно их более сотни. И в нашей христианской религии стык тысячелетий – момент опасный. Эпоха Водолея началась в две тысячи десятом году. Водолей – символ воды. По предсказаниям майя, катаклизмы обрушатся на землю двадцать четвертого декабря две тысячи одиннадцатого года. С тех пор прошло три-четыре месяца.

Антрополог лингвистики обвел внимательным взглядом лица всех, кто сидел за столом. В явной тревоге.

– Даяки, проживающие на западе острова Калимантан, или Борнео, считают, что небо отдалилось, когда погибли семь первоначальных солнц, – сказал он. – Мексиканцы доиспанского периода верили в то, что предыдущие исторические эпохи заканчивались с приходом страшных бедствий. В «Анналах Куаутитлана» племени майя, которые были написаны в тысяча пятьсот семидесятом году на основании текстов, созданных несколько тысячелетий назад, эпохи называются «солнцами». Даже америнды и племена Амазонии полагают, будто земля была множество раз разорена огнем, продолжительным мраком и потопом.

Народ манси в Сибири верил, что периодически повторяющиеся опустошения сопровождались громом. Валлийцы рассказывают о трех бедствиях: наводнении, огне и засухе. Анаксимен и Анаксимандр в шестом веке до нашей эры и Диоген Аполлонийский в пятом утверждали, что мир время от времени разрушается и возрождается. Аристарх Самосский два столетия спустя заявил, будто живое на земле истребляется огнем и водой каждые две тысячи четыреста восемьдесят девять лет. Это мнение разделяет население Гавайев и предки исландцев.

Древние египтяне верили в Теп Зепи, Первые Времена, – эпоху, предшествовавшую нынешней, когда по земле ходили боги. Те же идеи мы находим у греков и римлян. А индуисты утверждают, что человеку отведено всего пять тысяч лет, состоящих из четырех эпох: золотого века, отличавшегося чистотой и праведностью; серебряного, в котором, разрознясь, люди позабыли о своих корнях и зажили отдельными племенами и семьями. Затем последовал медный век, характеризующийся зарождением и развитием торговли, потом – наш, железный, век Кали, в котором человеческие грехи разрослись до немыслимых пределов. Богатые зажили богаче, браки стали распадаться, расцвело буйным цветом воровство. Войны, научно-технический прогресс – проклятие нашей эпохи; ее в определенный момент должны мгновенно разрушить огонь и вода.

– Потряса-ающе, – протянул Хаккетт.

Скотт добавил:

– Согласно индуизму, наше время истекло.

– А о том, что впервые пятна на Солнце схематично изобразили китайцы, вы читали? – полюбопытствовал Пирс.

– Нет, не читал.

– Они занимаются этим более двух тысяч лет. Китайцы же первыми взглянули на понятие цикла с научной точки зрения. У них двенадцать астрологических лет. Год Петуха и так далее, ну, знаете?

Когда Гэнт нажал на кнопку пульта, в кабинете воцарилось молчание. На экране замелькали кадры новостных репортажей. Страшные. Леденящие кровь.

«На Малайзию обрушилась гравитационная волна».

«Продолжительные ураганы унесли жизни полутора тысяч человек».

«Токио серьезно пострадал от цунами».

«Двести погибших в результате землетрясения в Калифорнии».

«Средний Запад Соединенных Штатов занесен снегом».

«В Лондоне зафиксированы первые подземные толчки…»

– В Лондоне? – воскликнул Скотт. – Не может быть.

– Согласно Британской геологической службе – может. Очаг на необыкновенной глубине, колебания распространяются до самой Франции. Землетрясения в Лондоне случаются раз в двести-триста лет. Последнее было в тысяча семьсот семьдесят шестом году, то есть нынешнее даже немного запоздало, – сказал Гэнт. – В Лондоне и большей части Европы землетрясения – редкость. Сами понимаете, что означают эти толчки… – Объяснений не потребовалось. – Кстати, мы составляем график солнечной активности. Он соответствует Эль-Ниньо – плохой знак.

Эль-Ниньо называли природный феномен, аномальное потепление воды в Тихоокеанском регионе, случавшееся обычно раз лет в восемь–десять. Пассаты при Эль-Ниньо поворачивали вспять и устремлялись на восток, что приводило к наводнениям в Америке и засухам в западной части Тихого океана и в Африке.

– В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году Эль-Ниньо стал причиной невиданных пыльных бурь в Мельбурне, – десять тысяч тон пыли носились по окрестностям со скоростью пятьдесят миль в час. Температура в городе держалась на отметке сто десять градусов по Фаренгейту, в пустыне достигала ста тридцати. В девяносто восьмом многие страны тихоокеанского бассейна пострадали от засух и пожаров, а Америка и Китай – от сильнейших наводнений. Июль того года считается самым жарким в мировой истории. Две тысячи двенадцатый грозит принести еще более серьезные стихийные бедствия.

Хаккетт, сидя на самом краю стула, поднял руку, словно школьник.

– И все это связано с подледным городом… Каким образом?

Гэнт бросил на Дауэра неуверенный взгляд. Адмирал ответил одобрительным кивком. Гэнт нажал кнопку, и экран заполнили кадры материала, отснятого в Арктике. Громадные облака розового газа на фоне темного неба. Газ уплывал к горизонту и там растворялся.

– Это Аврора Бореалис на Северном полюсе – северное сияние, созданное плазмой, которая выбрасывается Солнцем и достигает земной атмосферы. Розовый цвет – хороший знак. Говорит о том, что благодаря магнитному полю Земля удерживает в так называемых радиационных поясах захваченные частицы солнечного ветра, не позволяя им проходить в атмосферу и тем более к поверхности. А вот зеленый… Зеленый – сигнал опасности: плазма проникла-таки дальше дозволенного. Нам известно, что активность сейчас высокая. Необыкновенно высокая. А зеленого цвета нет.

Хаккетт насторожился.

– Вы намекаете на Антарктику?

– Я не намекаю, – ответил Гэнт. – Я утверждаю. Взгляните.

На экране возник вид светящегося огнями под толщей тьмы города. Над ним кружили широкие ленты зеленой энергии.

– Мельбурн, Австралия. Вот насколько далеко на север распространяется радиация, – сказал Гэнт.

Картинка на мониторе вновь сменилась – дневным светом и льдом, антарктической панорамой. Небо, несмотря на то что было не темно, зеленил природный феномен. Надпись под изображением гласила: «Прямой репортаж со станции Мак-Мердо».

– Не вижу ничего необычного, – произнес Хаккетт. – Такое время от времени случается. У плазменного облака есть собственное магнитное поле. Оно реагирует на магнитное поле Земли. Если буря положительна, ее притягивает отрицательный полюс Земли, то есть Южный.

– Верно, только это плазменное облако отрицательное, – сообщил Гэнт.

Хаккетт чуть не задохнулся.

– Тогда… происходит нечто действительно странное.

– Странное? Просто невозможное! Вы ведь понимаете, профессор, одинаковое не притягивается. – На экране запестрели цифры и диаграммы. – По нашим подсчетам, для наступления глобальной климатической катастрофы достаточно трех следующих одна за другой магнитных бурь, подобных этой. Беда коснется всех континентов. Моря буквально закипят. Повышенное атмосферное давление и ионизация вызовут землетрясения. Для ликвидации плазменного облака нужен энергоисточник невообразимой мощности. Нечто такое, что превышает возможности современной техники. Приспособление, которое, как мы предполагаем, открыли и используют китайцы.

– Легенда гласит, – вставил Дауэр, – что однажды Атлантида снова поднимется. За прошедшие пятьдесят лет, несмотря на принимаемые меры по защите окружающей среды, над Антарктикой образовалась озоновая дыра, пропускающая космические лучи и солнечную радиацию. Лед начал таять. В Атлантиде, реагируя на происходящее, что-то пробуждается, и мы не в силах этим процессом управлять. Регулировать солнечную активность у нас тоже нет возможности. Об этом глупо даже мечтать. Человечество приперто к стене. Загадочное устройство ускоряет происходящие в атмосфере Земли изменения. Помогает – намеренно или по ошибке – уничтожить нас.

Мейтсон скривил рот.

– Мы столкнулись с адской машиной, спокойно делающей свое дело, – сказал он. – Смотрим на нее благодаря снимкам со спутника. Не исключено, что по размерам она почти как вся Атлантида, – определить точно у нас пока не получается. Но ведь не станем же мы спокойно сидеть, пока нашу планету не разрушит глобальное стихийное бедствие. Что бы ни находилось подо льдом – оно явно не настроено по отношению к нам дружески. Надо заставить его угаснуть. Мы должны это сделать – незамедлительно.

– Что конкретно вы предлагаете? – невинным тоном полюбопытствовал Скотт.

Взгляды всех, кто был в кабинете, устремились на него.

– Надписи на стене, – пояснил Дауэр.

– Простите?

– На стене древние надписи, доктор Скотт. Факт существования Атлантиды – подтверждение древних мифов и легенд, с которыми вы столь хорошо знакомы. Кто бы ни построил Атлантиду, он создал никому не понятные тексты. Вероятно, с определенной целью. Мы считаем, что это некая подсказка; возможно, надписи объясняют, каким образом чертову штуковину можно выключить.

– Адмирал, – произнес Скотт испуганно, – если даже вы и правы, вряд ли эта махина программируется как какой-нибудь видеомагнитофон.

Дауэр вздохнул.

– Если все, что происходит, – исключительно капризы матери-природы, мы сдаемся. Значит, выхода нет, нам остается, подобно динозаврам, лишь поцеловать на прощание собственные задницы – Бог решил очистить Землю от человечества. Но – я произношу это «но» весьма неуверенно – но если за разворачивающийся климатический кошмар в ответе все же это сооружение в Атлантиде, тогда мы обязаны проникнуть в город и вырубить машину. Пойдем одним из двух путей. Либо вы прочтете, что они написали, либо мы устроим в Антарктиде термоядерный взрыв. Пусть Бог кидает игральные кости – нам, дамы и господа, не до игр. Бросим на спасение человечества все усилия. Если иного выхода не будет, мы уничтожим Атлантиду.

Лица ученых, собравшихся за столом, на миг окаменели. Никто не знал, как реагировать на слова адмирала. Организации термоядерного взрыва в Антарктиде мешали два обстоятельства. Первое: Договор об Антарктике. Второе: непосредственно над тем участком, где на карте появилась Атлантида, располагалась китайская научно-исследовательская база.

Дауэр побарабанил по столу пальцами.

– И еще, – добавил он негромко. – Существует некая вероятность того, что мы обнаружили второй источник такой же мощности.

Скотт навострил уши.

– Что вы имеете в виду?

– Используя поисковые параметры, предложенные доктором Хаккеттом, мы обнаружили Атлантиду. А с помощью Боба Пирса и представителей корпорации «Рола» отыскали второе место на планете Земля, из которого, похоже, тоже можно в Атлантиду попасть. Если все пройдет успешно, у нас, как мы предполагаем, получится взглянуть на нее изнутри и определить, в чем ее опасность.

Скотт подался вперед.

– Где это место?

КАИР

История – ложь, которую никто не оспаривает.

Наполеон Бонапарт

Плато Гиза. Каир

– Это мне? Как мило. Надеюсь, в нем горячий кофе! – прокричала Сара Келси, прижимая к голове бейсболку цвета морской волны.

Видавший виды вертолет «ЕН-101» за ее спиной, подняв огромное облако пыли, уже вновь взлетел в воздух. Представитель компании в сером костюме и красной кепке держал в руках серый каменный кувшин с длинным горлышком.

– Ошибаетесь! Хотя это и в самом деле для вас: нужно, чтобы вы взглянули на кувшин и сказали, что о нем думаете. – Он закашлялся от песка, протянул артефакт Саре. Как будто с неохотой выпрямился, посмотрел на винт удаляющегося вертолета и представился: – Эрик. Эрик Клемменс. – Придерживая кепку, он пожал Саре руку. Его лицо покрывала пыль. – Придется идти пешком. Вертолетам нельзя приземляться возле памятников… Итак, каковы ваши соображения?

– Гранит, – ответила Сара, вертя кувшин в руке. – Диаметр горлышка наверху – полдюйма, расширяется дюймов до шести. Как ни странно, никаких царапин и бороздок. Это камень, не глина, то есть изготовили кувшин не на гончарном круге, а на специальном станке типа токарного.

Клемменс просиял.

– Я так и думал!

– Это определил бы любой геолог или инженер. А в чем проблема?

– Проблема? Сомневаюсь, что кто-либо из здешних египтологов показывал хоть один из артефактов или памятников настоящему инженеру либо геологу.

– С чего вы взяли?

– Их главная задача – отклонить все, что идет вразрез с общепринятым взглядом на Древний Египет. К примеру, вот этот кувшин.

– Мы не археологи, Эрик.

– Они утверждают: наше мнение ошибочно по единственной причине – свидетельств того, что древние египтяне пользовались токарными станками, не существует.

Сара задумалась.

– Но без станка подобный сосуд не сделаешь.

– Вот именно, а им этот кувшин ни о чем не говорит. – Они пересекли территорию второстепенного внешнего комплекса и зашагали вперед по длинной гравиевой дорожке. – Если бы у нас был всего лишь единственный кувшин, тогда я, наверное, согласился бы с ними. Однако в общей сложности мы нашли их двенадцать. А еще шестнадцать диоритовых и восемь кварцевых чаш и кубок из полевого шпата и кварца. И знаете, что самое удивительное?

Сара покачала головой, на ходу рассматривая лагерь и запоминая дорогу. Перспектива заблудиться здесь никак ей не улыбалась.

– С какой скоростью работает современный токарный станок? – спросил Клемменс.

Вопрос не застал Сару врасплох. В конце концов, они работали на нефтедобывающую компанию.

– Для обработки камня? Около девятисот оборотов в минуту. За одно вращение врезается в камень примерно на одну десятитысячную дюйма.

– Снимаю шляпу – вы правы. Внутренние же стенки этого кувшина свидетельствуют о том, что за одно вращение долото входило в гранит на десятую дюйма. Следовательно, на него оказывалось давление не меньше метрической тонны. Такой маленький кувшинчик просто разлетелся бы на куски. В любом случае, по моим подсчетам, тот, кто делал эту штуку, использовал в пятьсот раз более быструю машину, чем те, что мы применяем в компании.

– Вы серьезно?

– Еще как, Сара! Загадок тут целая тьма: кварцевую часть, только представьте себе, по всей вероятности, обработали быстрее, чем часть из полевого шпата.

– Чепуха, – запротестовала Сара. – Кварц прочнее.

– У меня создается впечатление, что египтяне для обработки более твердых материалов использовали некие вибрационные технологии. Возможно, даже звуковые.

– То есть звуковые волны?

Клемменс пожал плечами.

– Приблизительный возраст сосудов определял специалист. Он изучил слой почвы, в котором их обнаружили, – туннель, раскопанный грабителями могил. Сосуды были изготовлены примерно в четвертом тысячелетии до нашей эры.

– Интересно, каким образом?

– Туннель вел к пирамидам. Но что там было грабить? Пирамид до второго-третьего тысячелетия до Рождества Христова не существовало.

Арабы-рабочие в длинных белых одеждах тут и там ворочали бетонные глыбы, на их лицах даже не блестел пот. Машины увозили булыжник. Генераторы и ночные фонари виднелись повсюду возле оград из цепей и складских помещений. Нервный узел обозначался вагончиками и трейлерами. Дальше высились пирамиды.

– Расскажите об углероде-60, – попросила Сара. – Что это за история?

– Мы нашли несколько раздробленных камней в небольшом матерчатом мешочке. В том месте явно что-то горело и шло сражение. Определенно ожесточенное. Но тел пока не обнаружили.

– Может, кто-то напал на след расхитителей гробниц?

– По всей видимости, пожар начался в глубине туннеля, в самом конце, там, где пирамиды. Тот, кто воров поймал, очевидно, сидел внутри и настиг преступников, когда те двинулись в обратный путь.

Когда Сара собралась было ответить, они приблизились к центральным воротам. Вход на территорию охраняли военные. Один солдат с особой ожесточенностью сжимал в руках винтовку.

У Сары на миг замерло сердце.

– Что происходит?

– Не обращайте на них внимания, – пробормотал Клемменс.

Грохотали работающие механизмы, столбы голубовато-маслянистого дыма уплывали в небо. Но внимание Сары приковывали к себе не машины, а толпа кричащих людей. Человек сто, определила для себя Сара, в основном с Запада. Некоторые даже держали в руках плакаты. Примерно одну треть составляли репортеры – люди с камерами и микрофонами.

Выхода не оставалось: следовало стиснуть зубы и пробивать путь силой.

– Эй, позволите? Я здесь по работе! – Сара оттолкнула здорового парня, устремляясь вперед.

Услышав слово «работа», толпа заволновалась сильнее. Сара взглянула на Клемменса.

– Не стоило этого делать, – сказал он одними губами.

– Мы требуем доступа! – кричали протестующие. – Имеем право знать!

Сара отпихнула еще пару человек. Сцена походила на демонстрацию студентов в защиту окружающей среды. Сара ума не могла приложить, чем вызвано всеобщее недовольство. Репортеры стали приставать к ней с расспросами о Торне. Когда ожидается его приезд? Рассматривается ли дело «Ролы» комиссией по расследованию в Сенате? Сара не понимала, о чем речь. И ни на кого не обращала внимания, пока седеющая женщина средних лет с волосами, стянутыми на затылке в хвост, не преградила ей дорогу. Незнакомка определенно не была зачинщицей манифестации, но, судя по всему, пользовалась большим авторитетом. Толпа немного расступилась, хотя и продолжала шуметь. Глаза у женщины были глубокие и проницательные. Таких Сара никогда прежде не видела.

– Вы нам поможете, – заявила незнакомка.

Ее голос вонзился в гул, словно нож.

Сара попыталась сделать вид, что ей нет до протестантки дела, но не смогла.

Женщина добавила:

– Кейс был прав.

Сара нахмурилась. Задумалась, что бы ответить, но не нашла слов.

– Вот увидите, – заключила женщина.

У нее был притягательный, гипнотизирующий взгляд.

Сару словно приковали к месту, однако мгновение спустя она невольно двинулась вперед – военные расчистили дорогу, и Клемменс торопливо повел ее к лагерю.

– Быстрее! – подгонял он.

Несколько секунд спустя они были за пределами толпы.

Сара то и дело оглядывалась, надеясь еще раз увидеть ту женщину, но Клемменс крепко держал ее за руку и целенаправленно шагал к территории «Ролы». Лишь по прошествии еще некоторого времени он отпустил ее.

– Кто такой Кейс?

Клемменс в ответ на ее вопрос только пожал плечами.

– Чего они хотят?

– Не имею понятия, – проворчал он. – А вам-то что? Кучка придурков! Теоретики-конспираторы. Помешаны на конце света. Безумцы. Только всем надоедают.

Сара пристальнее на него посмотрела.

– Их тревога вызвана чем-то конкретным, так ведь, Эрик?

Клемменс скорчил гримасу и указал на котлованы и выровненные площадки напротив сфинкса. Из обнаженных фундаментов кое-где до сих пор торчали изогнутые водопроводные трубы. По бокам высились груды бетонных обломков.

– Вот здесь мы обнаружили туннель расхитителей гробниц. Теперь он, разумеется, пуст. – Клемменс достал открытку. – Тут были рестораны и прочая ерунда для туристов. Мы все убрали. Приблизительно в этом месте планируется построить музей. Знаете, как он будет выглядеть? Видели эскизы?

– Да. Думаю, получится красиво. Почти как Парфенон в Афинах.

– Не просто красиво, а необыкновенно – музей, погруженный в землю, напротив пирамид и сфинкса. Кстати, мы провели геофизическое обследование всей территории, как вы и попросили, когда звонили вчера. Монументов и всего остального.

Сара рассеянно взглянула на открытку. На ней смуглый араб стоял возле ржавого торгового автомата с «Кока-колой» и «Севен-Ап». Сара вернула открытку Клемменсу.

– Чудесно. И что же вам удалось обнаружить?

Клемменс вздохнул.

– Гранит под сфинксом.

Сара споткнулась. Оглянулась на толпу, все еще шумящую у центральных ворот, и вновь посмотрела на Клемменса. Оба знали, о чем думает другой. Происходило нечто странное. Сара сосредоточилась. Проблема требовала максимального внимания, решить ее между прочим было невозможно. К ним медленно приблизилось двое арабов-рабочих. Они весело болтали, пока не увидели Сару. Едва их взгляды упали на нее, на лицах отразилось легкое потрясение. Насупив брови, оба что-то быстро и неясно забормотали себе под нос. Клемменс взмахом руки велел им идти своей дорогой, а Сара попыталась отделаться от неприятного впечатления.

Неожиданно послышался призыв на молитву. На минаретах громко заголосили муэдзины.

– Добро пожаловать в Каир, – прокомментировал Клемменс.

Сара уже бывала в Египте прежде – в двенадцатилетнем возрасте. На дворе тогда стояла зима, и Сара приплыла в Александрию на круизном судне. Что произвело на нее наиболее сильное впечатление, так это люди, загонявшие овец и коз в грязные полуразрушенные многоквартирные дома. Когда ей сообщили, что египтяне и живут в этих квартирах вместе со скотом, она не поверила собственным ушам.

Второе, что ей запомнилось, тоже было связано с животными и омерзением. Как-то раз она увидела мальчишек, играющих в футбол на поляне близ небольшого леска. Рядом стояла мечеть. Вспоминая те минуты, Сара по сей день чувствовала слабый запах розовой воды, что доносился со стороны старого торгового автомата. Ее родители в этот момент пытались сбить Цену на кусок дешевого папируса у лавки уличного торговца. Мальчишки заметили Сару, заулыбались и пнули ей мяч, предлагая присоединиться к ним. Она улыбнулась в ответ и взглянула на мяч, собираясь ударом ноги вернуть его игрокам. чтобы сообразить, на что она смотрит, ей потребовались считаные мгновения. Это была щенячья голова. Лабрадора. Его десны сгнили, а зубы оставались белоснежными. Наверное, Сара закричала. Да уж, о Египте она много чего помнила.

Задняя часть ее шеи начинала покрываться испариной. Температура поднялась до тридцати градусов по Цельсию, а еще не было и восьми утра. Странно. Шел только март.

Они пересекли открытую площадку, миновали участок, очищаемый от старых построек, и зашагали к пирамидам. Громадные мегалиты, казалось, врезаются верхушками прямо в небеса. Загадочный сфинкс лежал неподвижно, будто чего-то ожидая, а песчаная масса все время пребывала в движении. За каждой из песчинок тянулся шлейф почти осязаемой истории. Позади простиралась бесконечная пустыня.

Картина потрясала, Сара не могла этого не признать.

– Здорово.

Они приблизились к команде геофизиков, уже занятых работой.

Два оператора методично устанавливали по территории электроды длиной в метр. Сара сразу поняла, что проводится исследование методом сопротивления, позволяющее заглядывать внутрь сквозь песок. Этим способом вот уже два года можно было определять геологическое строение разреза и составлять подземные карты, не перелопачивая почву.

Сара видела, что операторы изнывают от жары и пыли.

– От сейсморазведки вы, насколько я понимаю, решили отказаться? – спросила Сара.

– Шутите? – Клемменс на мгновение задумался и покачал головой. – Да, верно. Хотя было бы забавно взорвать тут все динамитом и послушать эхо, уловленное геофонами.

– Если не ошибаюсь, археологи ищут какую-то информацию. И наверняка, как обычно, экономят деньги.

– Это… – Клемменс почесал затылок. – Побеседуйте лучше с Дугласом.

Сара посмотрела на него невозмутимо, ничуть не удивившись. Дуглас был известным в компании бездельником, ответственным за строительные работы. В его обязанности входило вести переговоры с главами стран третьего мира – вытягивать из них согласие на раскопки и бурение в обмен на постройку дворца или гостиницы, словом, чего-нибудь существенного, что можно воздвигнуть в короткие сроки.

Сара разыскала Дугласа в импровизированной исследовательской палатке, под покровом пыльного зеленого брезента в окружении несметного количества гибких кабелей. Его волосы были зачесаны назад и прилизаны. В тонкой хлопчатобумажной рубашке и солнцезащитных очках, он стоя потягивал из одноразового пластикового стаканчика апельсиновый сок и делал какие-то пометки в блокноте с отрывными страницами из желтой линованной бумаги. На шатком столе рядом с ним лежали ровными стопками какие-то документы. Когда Дуглас взглянул на Сару, она сразу поняла, что он чем-то недоволен.

– Здесь следует носить одежду с длинными рукавами.

Сара бегло оглядела собственные голые руки. Она была в штанах защитного цвета и обычной белой футболке. Бриз с Сахары нес пыль и не щадил ее кожу, но в сравнении с сибирскими морозами казался ласковым. Кроме того, у нее не было ни малейшего желания прятаться от египтян под тряпками.

– Мне плевать, – заявила она гневно, бросая сумку на стол. Клемменс вздрогнул и ушел с линии огня, устремившись к одному из мониторов. Дуглас злобно осмотрелся, проверяя, не слышит ли их кто-нибудь из местных, и с облегчением вздохнул, убедившись, что вокруг нет ни единого араба.

– Послушай, Дуг. Ты намекаешь на то, что все это время ислам будет отравлять мне существование? – Сара впилась в Дугласа горящим взглядом. – Слава богу, Рамадан уже позади – веселая пора, когда здешний народ до полусмерти изнуряет себя голодом. О сексе тоже прикажешь забыть? Так?

Дуглас попытался не обращать на пылкие речи Сары внимания. Но не смог.

– Не ищи на свою голову лишних проблем! – Он с шумом бросил блокнот на стол. – Вопрос с твоей визой еще не улажен.

– Может, раньше ты не обращал внимания, но я не мусульманка и становиться ею не собираюсь. Так что засунь свод правил об одежде…

– Понял-понял. Я просто дал тебе совет. Так здесь было бы проще работать, черт возьми. С того момента, как экстремисты пришли к власти, Египет превратился в другую страну, сама ведь знаешь.

Сара смотрела на него, не моргая.

– Да уж. Они толпятся у ворот, жаждут твоей крови.

Дуглас наклонил голову набок.

Клемменс с усмешкой взглянул на него и протянул Саре длинную распечатку, сплошь покрытую диаграммами и цифрами. Сара чуть слышно поблагодарила его, схватила лист и быстро пробежала взглядам по первым строкам геофизического отчета.

Клемменс сказал:

– Мы проникли на пятнадцатиметровую глубину.

– Есть данные по подземному слою всей территории?

Клемменс ответил «да», но Сара покачала головой.

– Здесь что-то не так, такого просто не может быть… – Она подняла руку с распечаткой. – Это же правильный семиугольник. Прямо под сфинксом.

Дугласа и Клемменса ее слова нимало не удивили.

Клемменс указал большим пальцем в ту сторону, где работали операторы.

– Салли как раз проводит повторное обследование.

Сара отбросила распечатку и устремилась к одному из компьютеров, за которым сидел бородатый мужчина. Сара жестом попросила его уступить ей место. Тот даже не пошевелился.

– Фрэнки, это Сара Келси. Она геолог…

– Эта пташка геолог?

Сара, не обращая ни на кого внимания, придвинула к себе клавиатуру. Клемменс снял кепку и принялся вновь чесать затылок.

– Пташка…

– Вы уверены в правильности показателей? – спросила Сара.

Введя в компьютер данные, она приступила к анализу результатов теста.

Клемменс извлек из кармана рубашки и пролистал записную книжку.

Керны выбуривали, вводя в почву и извлекая из нее длинные полые трубки, которые заполнялись грунтом и каменистыми породами. Керн демонстрировал, какова местная земля в поперечном сечении. Каждый отдельный слой керна можно было изучать и тестировать. Если в колонке находили пепел, делали вывод, что это место некогда горело. Значительное количество пепла свидетельствовало об извержении вулкана. Когда обнаруживали органические вещества, производили процесс датирования по углероду. Метод был недостаточно надежен, тем не менее позволял определить примерный возраст находок, который совпадал с возрастом пласта.

Сара просмотрела несколько страниц технического задания на строительство объектов, пока не нашла то, что искала.

– Что обнаружили в керне? – требовательно спросила она, водя по монитору пальцем и переписывая на листок бумаги нужные данные.

– Асуанский гранит приличной толщины, – сказал Клемменс.

Сара резко вскинула голову.

– Асуанский гранит?

Клемменс пожал плечами.

– Да, и я, и вы прекрасно это знаем: Асуан удален отсюда на пятьсот миль.

– А еще мы прекрасно знаем, что природного гранита нигде в дельте Нила быть не может, особенно здесь, в Гизе. И что правильный семиугольник создан не матерью-природой.

Взгляд Сары остановился на Дугласе. Мгновение они смотрели друг на друга молча.

– И что вы думаете? – спросил Клемменс.

Сара ответила не сразу.

– Очевидно, каким-то образом эти сведения просочились и стали известны толпе у ворот.

– Исключено, – прорычал Дуглас. – Забудь о них, они ни черта не знают. И явились сюда вовсе не из-за этого.

– Из-за чего же тогда?

Дуглас сделал вид, что не услышал вопрос.

– Каково твое мнение насчет гранита?

– Мне кажется, – медленно произнесла Сара, не спуская горящих глаз с начальника, – и любой археолог со мной согласится, что древние египтяне переправляли сюда гранит по реке. Вдруг под плато Гиза хранятся некие сооружения?

Клемменс ошеломленно округлил глаза.

– Разве такое возможно?

Сара задумалась.

– Понятия не имею. Да и какая разница? Нас это не должно заботить.

– Это природное образование, – настаивал Дуглас.

– Не говори ерунды, – усмехнулась Сара.

– Природное.

– Кто из нас геолог – я или ты?

Дуглас метнул в нее убийственный взгляд, вынуждая замолкнуть. Вот так все и получалось. То, что здесь происходило, отнюдь не называлось взаимодействием с египетским Департаментом древностей. Корпорация «Рола» разработала план по открытию нефтяной залежи в западной части дельты Нила и определила, каковы запасы воды на границе с Суданом. И то, и другое природное богатство – оба открыли в конце двадцатого века – играли для Египта весьма важную роль. Египет занимал вторую позицию в списке государств, живущих за счет содействия развитых стран, в том числе и США, семьдесят процентов его бедствующего населения остро нуждались в помощи. Явившись в Каир сегодня утром, Сара автоматически превратилась в одно из звеньев этой цепи. Египет переживал не лучшие времена. Народ был доведен до отчаяния, правительство приперли к стенке. Власть почти полностью перешла в руки фундаменталистов. А корпорация «Рола» знала, как извлечь из обрушившихся на египтян бед немалую пользу.

Коротким гудком компьютер известил пользователей об открытии очередного информационного окна.

– Теперь все понятно, – произнесла Сара, увидев на экране сплошной поток черных линий.

В Египте добывали полезные ископаемые. Но ничего похожего на то, изображение чего увидела перед собой Сара. Привычнее для нее было золото, его здесь находили в основном на востоке, в дельте Нила и на Синайском полуострове. Гранит под сфинксом вызывал интерес, однако корпорации «Рола» был совершенно ни к чему.

Что обещало принести ей немалую выгоду, так это порода, обозначенная на экране по всей карте Гизы коротенькими черными линиями. Верно сказал Хоутон – они нашли углерод-60 и здесь.

Сара опять взглянула на Дугласа.

– А что за музей мы тут строим?

Дуглас ответил:

– «Рола» в этих местах более десятка лет, Сара. Заработала кучу денег. И обзавелась массой друзей. – Он допил остатки сока. – Начальство ценит, как ты поработала в Египте в прошлый раз. Тебе, как никому, известно, что преданность у нас в чести. – Он выдержал паузу. – Сомнения в этой стране не вызывают лишь две вещи: нужда и возможность получить солнечный удар. Система образования тут полное дерьмо, о промышленности лучше вообще не упоминать. В Красном море стоят несколько нефтяных вышек, но, кроме них, нет ничего. Половина местного населения работает на другие страны, домой не привозят практически ни шиша. Однако тут есть минералы; в минералах вся сила.

– Египет для нашей компании – прекрасная мишень, – съязвила Сара с наигранным воодушевлением.

– Ты только задумайся. Решение проблемы возникает само собой. Углерод-60. Огромное количество. Эксперты в один голос твердят: у точного машиностроения и вычислительной техники появилось будущее. Мир в мгновение ока переменится. Но как камнем распорядиться? Что с ним делать? Кто-то потребует выставить его на всеобщее обозрение. Считаешь, нужно выполнить требование? В самом деле установить камень в витрине в надежде на то, что на него за пять баксов с носа пожелает взглянуть достаточное количество жирных американцев? То есть опять сделать ставку на туризм? Или же разумнее разбить штуковину на мелкие кусочки и распродать их? Быстро разбогатеть и осчастливить народ? Какое решение приняла бы ты, Сара? А?

Сара поступила как обычно: достала из сумки пачку сигарет «Кэмел лайтс». Сердце будто куда-то проваливалось, начинало подташнивать. Ей устроили засаду. Она рассчитывала совсем на другое. На приключение, работу чисто исследовательскую. И жестоко обманулась в своих ожиданиях. Она стремилась создать себе репутацию первоклассного геолога, даже застряв в этой чертовой компании. В Египте Саре предстояло заниматься не исследованиями. Ее использовали. Для корпорации она была лишь средством получения выгоды, официальной строчкой, прекрасно вписавшейся в их проект.

Сара выпустила кольцо дыма. С намерением вызвать раздражение, но Дуглас словно ничего не заметил. Клемменс и Фрэнки в молчаливом волнении наблюдали за происходящим.

– Я в восторге, – наконец промолвила Сара, улыбаясь уголками губ. Она старательно подавляла в себе гнев, но чувствовала, что ее выдают глаза. Дуглас молчал. – Ни разу не видела пирамид. Когда мы приезжали сюда с родителями, наш экскурсионный автобус сломался прямо в порту.

По лицу Дугласа было невозможно угадать, о чем он думает.

– По-моему, предложение, которое мне делают, совершенно неэтично. Даже незаконно… Да-да, скорее всего, так. Ввязываться в подобные…

Дуглас принялся хватать со стола бумаги и суетливо засовывать их в потертый кожаный портфель.

– Твои суждения никого не интересуют! – отрезал он злобно. – Так и знай. И с чего ты вдруг заговорила об этике? Превращаешься с возрастом в мыслителя? Желаешь лучшего будущего для детей, существующих пока лишь в теории? – Он повысил голос и заговорил более агрессивно: – Выбрось из головы этот бред! Компания оплачивала твою учебу в колледже вовсе не за красивые глаза! Если потребуется, мы такой ярлык на тебя повесим, что с работой геолога тебе вообще придется распрощаться! Если потребуется, – пока ты на хорошем счету, помни.

От лица Сары отлила краска.

– Ладно. Что конкретно вы задумали?

Дуглас приблизился к компьютеру и указал на экранное изображение.

– Мы начинаем раскопки. Эрик прикидывает, как лучше пробраться к нужному месту. Следует за несколько часов выяснить, что это за порода: углерод-60 или же нет. Если да, надо извлечь его – чем быстрее, тем лучше. Официально мы всего лишь наткнулись на небольшое месторождение некоего минерального сырья и пытаемся определить, имеет ли смысл заниматься его добычей. Потом я выступлю на Си-эн-эн и сообщу миру: мол, корпорация «Рола» обнаружила значительную археологическую находку, чему очень рада. Все очень просто.

Сара недоверчиво скривилась. Простотой тут и не пахло.

Дуглас взглянул на часы.

– В полдень я должен быть в министерстве торговли. – Он подал Саре шариковую ручку и кивнул на стол. – Будь так добра, подпиши временное разрешение на работу и можешь быть совершенно свободна.

В некотором замешательстве Сара поставила подпись. Ее взгляд упал на передовицу «Египетской газеты», которая лежала рядом с документами. Взяв газету, Сара пробежала глазами по заголовкам. Тут ей стало понятно, почему у ворот толпились люди.

– Торн приезжает? – произнесла она, обращаясь словно к воздуху.

– Да, – осторожно ответил Дуглас. – Тебя это смущает?

– Нет.

Дуглас с несколько мгновений колебался.

– Вы с ним раньше встречались?

– А ты, я смотрю, не очень-то осведомлен. Ха! Кто же твои тайные агенты? Почему так плохо работают? – Сара сделала затяжку и улыбнулась. Ей вспомнилось, как она впервые приехала в Египет в качестве сотрудницы «Ролы». – Да, мы с Торном встречались. Я с ним даже спала. – Она выпустила дым. – А как, черт возьми, ты думаешь, мне удалось устроиться на эту должность?

Дуглас чуть приподнялся на носках и потер подбородок. Его губы растянулись в печальной улыбке.

Послышалось хихиканье, потом сдавленный смех. Клемменс вновь почесал голову. Фрэнки криво улыбнулся.

– Пташка начинает мне нравиться, – сказал он и тут же пожалел о своих словах – Сара угостила его смачной затрещиной.

– Оставь свои женофобные штучки, Жирный!

Она нахмурилась и зашагала прочь, на ходу продолжая изучать отчет. Точнее, притворяясь, что продолжает его изучать, – на самом деле ей ужасно хотелось плакать. В Египет собирался приехать Торн. Все возвращалось в исходную точку. Хуже некуда.

Шагая по песку, Сара взглянула на геофизиков, рассматривавших всей толпой какие-то приборы. Для людей этой профессии отрываться от дел и сбиваться в кучи по меньшей мере нехарактерно. Сара решила подойти к ним и выяснить, в чем дело, как раз в ту минуту, когда геофизики внезапно загикали и заулюлюкали. Сара сорвалась с места и побежала в их сторону, оглушенная разнесшимся по территории эхом.

– Еще один!

Взглянув на данные экранов, Сара пришла в изумление.

– Где? – потребовала она.

– Прямо под нашими ногами!

– Но эти цифры… – заметила Сара, совсем сбитая с толку. – Ошибок быть не может? Приборы еще подключены?

– Угу.

– Показатели все время меняются. Что там внизу происходит?

– Как раз то, о чем нас предупреждали.

– Кто предупреждал?

– Люди из Женевы. Под землей движется энергия. Электричество. Если бы мы не получили распоряжения заняться ее поисками, ничего не обнаружили бы. Такое впечатление, что там нечто вроде машины.

ЦЕРН. Планы экспедиции

– Я… Скажу прямо, я потрясен, – произнес ошеломленный Хаккетт. – Сложность ситуации до сих пор не оценили в полной мере.

– Чего мы не учли? – поинтересовался Дауэр.

Скотт и Мейтсон склонились над картой с изображением пирамид на плато Гиза.

– Гравитацию. Ее нельзя не принимать в расчет. Ведь это же основополагающее правило. Возникая, любая жизнь противостоит силам гравитации. – Хаккетт ударил кулаком по ладони второй руки. – Благодаря ей мы с вами точно приклеены к Земле. И движемся вокруг Солнца. А Ньютону на голову упало яблоко. Мы можем не придавать гравитации значения. И даже на мгновение сбежать от нее. Но спрятаться – не сумеем. Она воздействует на все и вся, на целую Вселенную. А Вселенная огромна.

Вот мы разговариваем сейчас о последствиях фактической гравитационной волны, а вас даже не интересует, насколько они сложны. Вместо того чтобы сконцентрировать внимание на этом, мы сидим и обсуждаем город, о существовании которого двадцать-тридцать минут назад никто даже не подозревал. Вы предлагаете пересечь половину покрытого льдом континента и взорвать город. Пригласили лингвиста, чтобы он перевел надписи на груде камней. Ваши стратеги придумывают, как бы не допустить войны, – и, несмотря на все это, вы склонны устроить взрыв. А я считаю, можно поднапрячь мозги и найти другой способ. Хотя, признаюсь, даже я, специалист в области теории сложности вычислений, чья обязанность – выявлять связи между вещами, на первый взгляд не имеющими друг к другу ни малейшего отношения, – в данном случае даже я не вижу никаких взаимосвязей. Такое впечатление, будто мы столкнулись с сущей бессмыслицей.

Едва ли не каждый из присутствующих неуютно поерзал на стуле.

– К чему ты клонишь, Джон? – спросил Дауэр.

– К тому, что прятать головы в снег, подобно толпе страусов, сейчас не время. Вы отдаете себе отчет в том, на что способна гравитационная волна? Она может шутки ради сместить планетную орбиту или добавить в году несколько дней либо, наоборот, убрать – если мы вообще уцелеем.

Джон Хаккетт медленно осмотрел лица сидевших за столом. На него глядели, не моргая. Создавалось ощущение, что он попросил подать на вегетарианский завтрак еще и бифштекс с кровью. Неужели до них не доходило?

– Меня интересует, что еще вы намерены предпринять? – настойчиво спросил он. – Построить ковчег и на нем спасти человечество?

– С Солнцем мы ничего поделать не в силах, – ответил Дауэр не терпящим возражений тоном.

– Можно сейчас же связаться с Египтом? – произнес Скотт.

Хаккетт поднес к губам палец, прося тишины, будто разговаривал с ребенком.

– Доктор Скотт… гм… Адмирал, а вам не приходило в голову, что воскрешение Атлантиды может нам помочь? – Дауэр нахмурил брови. – Помимо суперсовременного оборудования здесь, в ЦЕРНе, на происходящее с Солнцем отреагировала лишь она, Атлантида, причем весьма бурно. Вам не кажется, что ей известно об этих странностях больше, чем нам?

– Ты как будто считаешь, что она живая, – вставил Пирс.

– Атлантида покоилась подо льдом двенадцать тысяч лет – и вдруг проснулась. Возможно, отреагировав на солнечную активность. Отреагировав. Да-да.

– Во время предыдущего всемирного потопа она ничего полезного не совершила, – подчеркнул Скотт. – Потому-то и оказалась подо льдом.

– Воскрешение Атлантиды – хороший знак? – задумчиво протянул Дауэр. И сам ответил: – Нет.

– На связи станция Мак-Мердо. Докладывает лейтенант Ройбэк.

Металлический голос словно доносился из длинной железной трубы. На экране замелькали помехи. Лейтенант Ройбэк был не в форменном мундире, а в серой футболке с символом части. В руке лейтенант держал лист бумаги, на плече висело полотенце, как будто он только что вышел из спортзала. На заднем плане, над таблицами и мониторами красовался геральдический знак экспедиционных войск ВМФ – подразделения, дислоцированного в Антарктике: пингвины, обнимающие якорь.

Скотт удивился. Футболки в Антарктике? Что ж, значит, отправляясь туда, можно не бояться обморожений. Если дела обстоят именно так, он, пожалуй, вынесет это испытание.

Мак-Мердо была крупнейшей американской базой в Антарктике, на которой постоянно находились люди. По словам Гэнта, в любое время года там проживало свыше тысячи двухсот человек: ученые, военные, другие специалисты. Гэнт сообщил, что жилье и исследовательское оборудование для новой группы уже подготовлены.

Ройбэк ждал, Гэнт стоял возле экрана, пытаясь устранить помехи. Как раз в этот момент Хоутон снова вошел в кабинет, на ходу закрывая мобильник и опуская его в карман пиджака.

– Звонили из ООН.

Он занял прежнее место за столом, не замечая, что Пирс пристально на него смотрит.

– И? – поинтересовался Дауэр.

– Нас ждут завтра в десять утра во Дворце наций, – ответил Хоутон. – Обсудим с комиссией поездку инспекторов на китайскую базу.

– У нас мало времени, – пробасил Дауэр.

– Так положено, адмирал. Следует соблюсти все формальности, не то ООН почует недоброе.

Дауэр указал пальцем на Ройбэка, веля ему продолжать.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Ройбэк кашлянул. Мейтсон все изучал разложенные на столе бумаги. К нему присоединилось несколько военных специалистов.

Ройбэк вновь заговорил:

– В четырнадцать часов по Гринвичу мы подали предупредительный сигнал, адмирал. Британская антарктическая служба оповестила все суда в районе шельфового ледника Ларсена: откололся и вышел в открытое море айсберг шириной в пятьдесят миль. Соблюдать предельную осторожность.

Хоутон ужаснулся:

– Пятьдесят миль! Такое возможно?

На него никто не обратил внимания.

– Где в данный момент находится Седьмая группа? – спросил Дауэр.

Ройбэк встревожился.

– «Нимиц» где-то в море. А «Сакраменто» и «Ингерсолл» всю неделю преследуют китайскую подводную лодку.

Мейтсон взглянул на Гэнта. Он помнил, что в тот момент, когда был обнаружен «Ред оспри», Гэнт числился в составе команды «Ингерсолла», эскадренного миноносца экспедиционных войск ВМФ, прикрепленного к Седьмой группе Тихоокеанского флота. «Ингерсолл» был скор, опасен и величествен.

Дауэр потребовал:

– Какую подлодку?

– Насколько мы знаем, «Циньдао».

– «Циньдао»? Ударная атомная подлодка класса «Хань», тип девяносто два. Крупная.

– Размером с два футбольных поля, сэр. Следует ли предупредить китайцев?

Дауэр был категоричен:

– Нет. К черту китайцев.

– Но ведь у них, – заметил Мейтсон, с загадочным видом отрываясь от бумаг, – есть поистине ценное бурильное оборудование. Если бы о наших достижениях я ничего не знал, считал бы, что они во многом нас опередили. Во всяком случае о С-60 им наверняка тоже известно.

Он опять устремил взгляд на диаграммы, не заметив мелькнувшего на лице Хоутона любопытства.

– Интересное предположение, – произнес Хаккетт. – А известно ли им о существовании подо льдом целого города?

– Мы не в курсе, – ответил Дауэр.

Хоутон не сказал ни слова.

– Наверное, известно, сэр, – возразил Гэнт. – В последние десять лет китайские технологии развиваются с поразительной скоростью. Невозможно угадать, что китайцы знают, а что нет… сэр.

– Значит, мы участники гонок по спасению жизней, майор. Готовы к такому испытанию?

– Да, сэр! – громко отчеканил Гэнт.

Мейтсон в замешательстве потрепал бороду.

– Пожалуйста…

На экране засуетился Ройбэк.

– Со станции «Амундсен-Скотт» на Южном полюсе сообщают, что не заметили в деятельности базы «Чжун Чанг» ничего необычного, – сказал он. – Мы же проводим разведку с помощью двух наземных разведывательных машин, сэр. Если желаете, можете взглянуть на результаты.

– Они доступны в сети?

– Частично, сэр. Я передам вам управление сигналом, если потребуется.

– Потребуется, – подтвердил Дауэр. – Да, взгляните на людей за столом. Это команда инспекторов. Доктор Хаккетт и доктор Скотт, инженер Ральф Мейтсон, специалист Роберт Пирс…

– Насколько я понял, вы пришлете еще и геолога, – сказал Ройбэк. – Сару Келси.

Хоутон выпрямил спину.

– Гм… Да, пришлем, – произнес он. Хаккетт и Скотт обменялись беспокойными взглядами. – Сейчас она выполняет другое задание. Подготовительную работу.

Ройбэк кивнул.

– Понятно. Адмирал, у нас небольшие неувязки с обеспечением жилищных условий. Я должен знать, каковы требования к питанию. Кто-нибудь из вас придерживается какой-либо диеты?

Люди за столом потупили взгляды.

Новэмбер наклонилась к Скотту:

– Уж гамбургеры-то у них найдутся?

– Пожалуй, перейдем к результатам разведки. Спасибо, лейтенант.

– Мы просто стараемся подходить к делу основательно, сэр.

По экрану поплыл непрерывный поток данных. Гэнт ввел соответствующие команды, и к цифрам добавилось видеоизображение.

Гэнт объявил:

– Это наземная разведывательная машина.

Мейтсон попытался сделать вид, что понимает, о чем речь, но не смог. И полюбопытствовал:

– А как она работает?

– Если мы вам расскажем, придется вывести вас на улицу и расстрелять, – с серьезным лицом произнес Дауэр.

– Кто смотрит в камеру?

– Сейчас? Майор Гэнт.

– Значит, это робот?

В некотором смысле. – Адмирал взглянул на Гэнта. – Местоположение?

– Высота пять тысяч семьсот пятьдесят девять футов над уровнем моря. Приблизительно сорок две мили от береговой линии Земли Королевы Мод.

На фоне белого снега и льда на экране тут и там чернели гранитные глыбы, точно пальцы давно почившего гиганта. Дауэр указал на одну из них.

– Что это?

Гэнт взглянул на сопровождающие картинку показатели. Изображение было довольно четким, если не считать единственной пульсирующей помехи. Она появлялась, возможно, потому, что информация шла не напрямую из Антарктики, а через уйму военных спутников-шпионов.

– Рейзор, – ответил Гэнт. – Его высота достигает половины Всемирного торгового центра. За ним шельфовый ледник Фильхнера.

Дауэр внимательнее всмотрелся в экран. В той его части, где машина обнаружила неприятеля, мигали перекрещивающиеся красные нити.

– Покажи-ка, что делается здесь, – велел Дауэр. – У основания Рейзора.

Изображение увеличилось в несколько раз. Зрители увидели тяжелые машины на широких гусеницах: бронированный транспорт по перевозке личного состава и, возможно, продовольственных запасов. Теперь можно было отчетливо различить неровности на поверхности Рейзора.

Гэнт покачал головой и восхищенно воскликнул:

– Вот это да, мистер Пирс! Вы опять оказались правы.

– За это-то мы ему и платим, – спокойно сказал адмирал.

На комментарий обратили внимание и все остальные, кто был в кабинете. Скотт устремил на Пирса вопросительный взгляд, а Хаккетт повел бровью. Что особенного сделал Боб Пирс?

Пирс не потрудился объяснить.

В общей сложности снегоходов – черных с ярко-оранжевыми знаками – было тридцать. На их изучение у Гэнта ушло несколько минут.

– Среди них три, нет, подождите… четыре военных топливозаправщика «Юнипауэр» с ходовой частью восемь на восемь, на двадцать тысяч литров каждый. Все на гусеницах. Да, китайцы не шутки шутят. Основательно приготовились к продолжительной работе на холоде.

Скотт спросил:

– А без гусениц не обошлись бы?

– При температуре минус пятьдесят градусов по Цельсию, – вызвался пояснить Мейтсон, – резиновые шины лопнули бы как стекло. А неприспособленная к таким условиям металлическая ходовая часть переломилась бы, точно промерзшая ветка. Когда попадаешь в собачий холод, меняются все правила. Привычные материалы ведут себя на морозе совсем иначе. Если выстрелить там из обычного оружия, оно взорвется. При температуре минус пятьдесят по Цельсию, – повторил он угрюмо, – невозможно бегать. Земля промерзает до глубины восемь футов. А при минус шестидесяти, если не укроешь лицо, даже дышать не получится. Когда в такой мороз пар от твоего дыхания попадает в воздух, тут же превращается в льдинки. Сибиряки называют их «шепотом звезд».

Скотт взволнованно посмотрел на Дауэра.

– Вы все это, надеюсь, учитываете?

– Экспедиционные войска ВМФ оснащены как полагается, профессор. Нам помогает авиация. Не волнуйтесь, проблем, связанных с экипировкой, не возникнет.

Гэнт провел пальцем по машинам на экране. Небо над ними было насыщенного голубого цвета, яркий солнечный свет подрагивал.

Хаккетт расправил плечи.

– Небо голубое. Северное сияние, должно быть, в устойчивой фазе.

Гэнта интересовало другое. То, что происходило непосредственно сейчас и отображалось на экране.

– Пять вездеходов «BV-206». Один из них… взгляните-ка, по всей вероятности, это РЛС. Пара британских «Лейландов». – Он заметил, что Мейтсон окинул его любопытным взглядом. – Пикап со съемным кузовом. Две российские БМП-3. Господи, каких только машин тут нет! По-моему, китайцы готовятся к чему-то грандиозному.

– Почему вы так считаете? – спросил адмирал.

– Транспорт у них слишком уж разнородный. Если хоть что-то выйдет из строя, потребуются запчасти. Когда операция не представляет собой сложности, лучше задействовать технику проверенную.

– Не лишено смысла.

Скотта охватил страх.

– Боже! – воскликнул он. – Да ведь это военная зона.

– Да, доктор Скотт, и вам предстоит взглянуть на нее собственными глазами, – подтвердил адмирал.

Скотт неуютно поерзал на стуле, когда на экране вспыхнула красная стрелочка. Мейтсона разобрало любопытство, но он не произнес ни слова, дожидаясь того момента, когда Гэнт сочтет нужным отреагировать.

Стрелка служила сигналом об обнаружении поста управления, который китайцы поместили на вершине Рейзора, на высоте двух тысяч футов. На пост Гэнт и навел камеру.

– Обзор на триста шестьдесят градусов! – воскликнул Мейтсон.

– Давай-ка увеличение, – велел Дауэр. – Посмотрим, какие у них радары и РЭБ.

На экране показались отражатели спутниковых антенн. Радиолокационные мачты. Зенитки, дальнобойная артиллерия. Барак. Противоветровые щиты. И два китайских солдата – бойцы диверсионно-десантного отряда либо какого-то другого спецподразделения. Один из них чересчур хорошо следил за приборами: смотрел прямо в камеру разведывательной машины, улыбался и махал рукой.

Дауэр в отчаянии и ярости моргнул.

– Сукин сын!

Услышать ругательство из уст генерала никто не ожидал.

Канцелярская работа. 14.01

На столе перед Дауэром лежали документы. Людям, чьи имена в бумагах перечислялись, предстояло их подписать. Это были формы, согласно которым услуги специалистов на неопределенное время передавались в распоряжение правительства Соединенных Штатов. Документы устрашали не меньше, чем сам белый континент.

– Дамы и господа, – провозгласил Дауэр. – Настоятельно прошу подойти к вопросу крайне ответственно. Мы обращаемся к вам с просьбой отправиться на самый суровый и недружелюбный материк нашей планеты. Там нет деревьев и кустарников, не растет трава. От вас потребуется жить по жестко установленным правилам. Ваши действия повлекут за собой серьезнейшие последствия. Мы не желаем воевать с Китаем, но должны быть готовы и к этому. Война в Антарктике грозит обернуться настоящим адом.

Вас выбрали как наиболее опытных, компетентных и надежных специалистов в соответствующих областях.

Итак, я, верный слуга Соединенных Штатов Америки, еще раз убедительно прошу вас: основательно подумайте. Задание отнюдь не из легких.

Никто не колебался.

Бумаги подписали все.

Первый пункт в повестке дня. 14.17

Контейнер был из полированной стали, почти без отметин и украшений. Поднеся его к столу, Гэнт осторожно открыл крышку и показал остальным аккуратно уложенные осколки углерода-60. Камни блестели. Взглянув на них, Скотт мгновенно увидел выгравированные на поверхностях надписи.

– Вот, – сказал Дауэр, – из-за чего весь этот шум.

Скотт едва удержался, чтобы, как мальчишка, восторженно не хихикнуть, когда аккуратно доставал из ящика один из камней.

– У меня в пальцах покалывает. Странные штуковины…

– Одно из величайших и современнейших достижений человечества – изобретение фуллерена С-60. Проект финансируется Министерством обороны США. Производят фуллерен в ничтожно малых количествах. Камушек, который вы держите в руке, стоит четверть миллиона долларов. В Атлантиде этого добра на миллиарды миллиардов.

– То есть если мы взорвем археологическую находку, в поисках которой человечество сбилось с ног, можно будет утешиться дорогостоящими обломками, верно? – бестактно вмешался Хаккетт.

Дауэр пропустил его слова мимо ушей.

– Как видите, доктор Скотт, вы в исключительном положении. В знании мифологии и умении расшифровывать древние надписи вам нет равных. Ситуация необычная. Выдающиеся умы двадцать первого века с трудом производят то, что запросто создавали наши далекие предки. Их загадку следует разгадать, и для этого науки лингвистика и история должны объединить усилия.

Раздался звонок. Гэнт нажал на кнопку в стене рядом с экраном и кратко спросил:

– Что?

– Господа, мы готовы повторить испытание, – объявил металлический голос. – Если желаете, подойдите к окну, только не забудьте про очки.

Поспешно разобрав темные защитные очки, вся компания устремилась к окну, чтобы проследить за экспериментом, который собирались провести внизу. Мейтсон заметил, что Скотт взял осколок С-60 с собой – лингвист непрерывно проводил по гравировке пальцем, точно слепой, читающий шрифт Брайля.

– Что происходит? – тихо спросила Новэмбер, приблизившись к майору Гэнту.

– В чистом виде углерод-60 желтовато-коричневый. Этот камень голубой, значит, в его состав входит что-то еще, – пояснил Гэнт. – Возможно, натуральный алмаз, он как раз голубой.

– Что они собираются делать?

Новэмбер никак не могла разобраться с очками. Гэнт взял их, растянул эластичный ремешок и надел очки на Новэмбер.

– Нормально? – мягко спросил он.

Девушка кивнула.

– Они собираются, – сказал Хаккетт, засунув руки в карманы, – поместить кусок камня в камеру, с помощью самого мощного на свете лазера разложить его на атомы и изучить их. Дабы узнать, из чего он состоит.

Внезапно загорелись ярко-желтые предупредительные огни. Завыли клаксоны, начался обратный отсчет.

Скотта не занимало происходящее за окном. Все его мысли кружили вокруг осколка, согревавшего руку. Неужели такое возможно? Он повернулся и вновь взглянул на экран. Город подо льдом. Очевидно, все сводилось к двум простым изображениям. Концентрическим кругам, разделенным на четверти крестом. Это был древний знак, Скотт прекрасно его знал. И отчетливо видел тот же самый символ на таинственном камне. Концентрические круги и крест.

Чутье подсказывало ему, что он не ошибается. Но неужели такое возможно? Надпись на осколке сделана на неизвестном языке…

Он почувствовал, что за ним наблюдают, повернул голову и неуверенно улыбнулся Мейтсону. Тот сгорал от нетерпения, будто ждал результатов анализа собственной крови.

– Этот знак, – сказал Скотт, – обозначает солнце.

Ральф повторил, объятый благоговейным страхом:

– Солнце?

Опять завыли сирены. Кабинет залило светом.

АМАЗОНКА

[Из] шести миллионов лет лишь сто тысяч представлены [в виде фоссилизированных останков] в сохранившихся пластах. В оставшиеся 5,9 миллиона лет развитые цивилизации могли возникнуть и исчезнуть, не оставив и следа.

Майкл А. Кремо и Ричард Л. Томпсон, «Запрещенная археология», 1996 г.

Река Пини-Пини. Перу

– Что это, черт возьми? – выкрикнул Мейпл, спрыгнув с носа старого плоскодонного ялика, покрытого выцветшей и облупившейся синей краской, – они взяли его напрокат в Икитосе.

Мейпл стоял по щиколотку в грязной воде, кишащей растениями и мусором джунглей. Увидев впереди спутанные трубки, он не понял, змеи это или виноградные лозы. Наполовину под водой, они покачивались у основания громадного дерева.

Мейпл скинул ботинок «кожа ящерицы», поправил панаму, достал «беретту» и проверил обойму. Сзади, со стороны грязного брезента, натянутого на алюминиево-тростниковую раму, – под ним сидела и охраняла вещи вся команда, – к Мейплу подошел Карвер.

Пролистав цифровую карту в GPS-блокноте, он помахал им, точно уликой.

– Если верить этой штуковине, мы сейчас за две мили от берега.

Мейпл выплюнул прожеванный табак и достал свежий.

– Весь чертов бассейн затоплен.

– Мы не можем тронуться в путь прямо сейчас. Три часа назад заказали самолет.

– Самолет подлетит куда угодно. – Из ялика выбрался, дымя сигарой, Джек Балджер в камуфляжной куртке. Он рассматривал старую добрую бумажную карту. – Свяжитесь с экипажем. Пусть сбросят груз двумя милями севернее.

Карвер и бровью не повел, ожидая команды от Мейпла, который тщательно жевал табак.

– Ага, свяжись с ними.

Карвер принялся за дело, не сказав ни слова. Проверил, насколько густа зелень над головой, и с помощью радиопередатчика заговорил с экипажем самолета. Летчики стали возмущаться, их вечно что-нибудь не устраивало. Только Карверу до запаса самолетного топлива не было никакого дела: приземлятся и заправятся где-нибудь на обратном пути.

Засунув два пальца в рот, Мейпл оглушающе свистнул.

– Эй, ребята! Продолжаем путь!

В его команде было восемь человек. Натуры молчаливые, что Мейпла особенно радовало, они работали кем придется по найму в Колумбии. Каждый мог похвастаться незапятнанной репутацией, никого ничто и нигде не держало. В нефтяной компании им светило заработать намного больше денег, чем если бы они ввязались в аферы с наркотиками.

Да уж, корпорация «Рола» за это путешествие деньги платила немалые.

Два лесоруба, которые раздобыли для команды ялик и указывали дорогу, о чем-то беспокойно зашептались, указывая то на воду, то на небо, то на деревья вокруг. Мейпл не знал ни языка аймара, ни языка кечуа, поэтому не мог сообразить, о чем проводники толкуют. Испанский кое-как понимал, но по-испански лесорубы разговаривали редко.

– Нервничают, – заметил Карвер. – Наверное, считают, что духи против нас. Или что вернулся Ягуар, затеяв уничтожить землю.

– Ягуар?

Карвер пожал плечами.

– Они так его называют.

– Придумают тоже! – усмехнулся Мейпл.

Лесорубы помогли перетаскать вещи – сглупили, бедняги. Если бы прислушались к своим страхам, прыгнули в лодку и поплыли назад, может, сумели бы спастись.

Мейпл улыбнулся акульей улыбкой, дружески похлопал одного из проводников по спине, сунул в карман руку, словно за деньгами. Но достал не купюры, а «беретту» и крепко схватил жертву за шею.

– Спасибо, Поссуэло, – с особым чувством проговорил он, приставил дуло к переносице несчастного и вышиб ему выстрелом мозги.

С выражением полного ошеломления на лице Поссуэло осел в грязь.

Его друг с пронзительным криком рванул в джунгли, но тоже полетел на землю, подкошенный второй пулей.

– Забудем о Ягуаре, ребята, – воскликнул Мейпл.

– По-моему, не стоило этого делать, – покачал головой Карвер.

– Не тебе решать.

– Подумай об индейцах, – не унимался Карвер. – Они знают, что мы здесь.

– Ну и что? – рявкнул Мейпл. – Терпеть не могу, когда лезут не в свои дела. Порадоваться не дашь, так забавно все вышло. – Он поднял воротник, осмотрел небо сквозь ветви деревьев. – Похоже, собирается дождь.

Они двинулись в путь, пробираясь сквозь заросли. Спустя полчаса всеми овладел страх. Тут и там замелькали тени, из-за деревьев послышался шум. Охота продолжалась. Хотя временами становилось не совсем понятно, кто кого выслеживает. Когда же Мейпл скомандовал обороняться и пристрелил первого нападающего – угодил прямо в его лысую красную грудь, все поняли: его ничто не остановит.

Мейпл достал прибор GPS, черный и продолговатый, похожий на книгу. Вытянул антенну и сосредоточил все внимание на какой-то точке на горизонте, интересовавшей его гораздо серьезнее, нежели пальба вокруг. Даже когда от воинственных криков индейцев уже звенело в ушах, а над головой засвистели стрелы, Мейпл продолжал следить за сигналом до тех пор, пока не обнаружил, что искал.

Вдали, за деревьями, вырастая из горизонта, возвышался покрытый джунглями холм. Небольшая гора, только слишком правильной формы. Треугольник. Или пирамида.

– Отлично. – Мейпл передал прибор согнувшемуся в три погибели и моргавшему при каждом выстреле Балджеру. – Вот. Можешь позвонить домой.

Балджер набрал номер сбоку на клавиатуре прибора. Дождался, когда взяли трубку, и нажал на кнопку громкоговорящей связи.

– Алло?

– Рип, это ты?

– Нет, – послышался сдержанный ответ. – Это Хоутон. Рип улетел в Каир.

– Привет, Джей. Это Балджер. Мы на месте.

– Ситуация под контролем?

Балджер заткнул ухо, когда Мейпл вытянул руку и прямо над головой у товарища выстрелил в очередную жертву. Из дыры в спине убитого индейца вывалились кишки.

– По-моему, под контролем, – ответил Балджер. – Как твои дела? Вояки тебе поверили?

Хоутон захихикал.

– Черт, разумеется, поверили. Мы разрабатываем совместный план. Главное, чтобы они забыли о ядерном оружии. Идиоты. Радиоактивный углерод-60 нам на хрен не нужен.

– Будь осторожнее, – предупредил Балджер. – Они, может, и молчат, но тоже не дураки.

– Не беспокойся, – ответил Хоутон. – Правами на углерод-60 завладеет единственная в мире компания. Корпорация «Рола». Мы добьемся этого во что бы то ни стало.

ЧТО ВВЕРХУ, ЧТО ВНИЗУ – ВСЕ ОДНО

И сказал фараон Хеопс: «Говорят, тебе известно, сколько тайных камер в святилище Тота?» И ответил Джеди: «О, мой повелитель! Мне неизвестно, сколько там камер, но я знаю, где они находятся».

Из книги «Фараон Хеопс и маги», 1700 г. до н. э., основанной на более древнем тексте – около 2500 г. до н.э. Переведено в книге «Мудрость Древнего Египта» Джозефа Кастера, 1968 г.

Символы. 14.35

– Крест и круг, обозначающие солнце, – с этого и началась система символов, – торопливо объяснял Скотт, пока команда надевала белые спецкостюмы, чтобы спуститься туда, где в окружении высокочувствительных исследовательских приборов хранились кристаллы С-60.

Скотт схватил ручку и принялся наспех выводить знаки.

– Их использовали повсюду. Вот это индийские глифы –

Это один из символов ронгоронго – древнего иероглифического письма с острова Пасхи –

Этот рисунок найден в Венесуэле –

А у майя символ солнца такой –

и произносится «кин». В Южной Америке крест обозначал еще и человеческую жизнь: горизонтальная полоса – мир материальный, вертикальная – вечный. Египетский анк тоже символизирует бессмертие, тут мы опять сталкиваемся с крестом и кругом, только несколько в другом виде –

В храме Фресок из мексиканского Бонампака, это недалеко от Паленке, есть изображения приезжих людей-рыб, их кресты заключены в круг.

Новэмбер нахмурилась.

– Людей-рыб?

– Иностранцев, с бородой и рыбой на голове.

– Словом, все сводится к чудесной игре в крестики-нолики, так? – усмехнулся Хаккетт.

Скотт даже не взглянул на него.

– В Паленке есть храм Солнца и храм Лиственного Креста.

Гэнт внезапно насторожился.

– Послушайте, а там С-60 еще не пытались искать?

– М-м-м… Корпорация «Рола» попробовала, но ничего не нашла.

Скотт как будто немного пал духом.

– Что ж. Тем не менее в культуре южноамериканцев крест играет поистине значительную роль. Кецалькоатль, например, – бог науки, покровитель жрецов, белый человек с длинной бородой, – носил мантию, украшенную крестами. Он был, конечно, не майя, но…

– Там ничего не нашли.

Застегнув куртку на замок, Пирс подошел и взглянул на выведенные Скоттом глифы.

– Кажется, в линейном письме Б тоже есть круг и крест. Я о них что-то читал.

– Вы об этом символе –

Правильно. Кстати, на Фестском диске есть похожий знак –

Ни тот ни другой не имеют отношения к солнцу, но оба обозначают слог «ка».

– Ка? – переспросил Пирс. – В Древнем Египте так называлась одна из душ-сущностей. Считалось, что когда человек рождается, на свет появляется и определяет его судьбу двойник, или ка. После смерти они соединяются.

– Да, однако в клинописи, у шумеров, символ

означает овцу.

– Овцу?..

Глаза Новэмбер оживленно заблестели.

– Доктор Скотт, вы сказали, что крест и ореол появились на изображениях уже после смерти Христа, пришли из других религий. А овца? Может, это агнец? Что-нибудь связанное с Пасхой? То есть символом жертвоприношения?

Скотт задумался, а Хаккетт воскликнул:

– Вы что, считаете, воскрешение Атлантиды – это Второе пришествие?

– Нет, я совсем о другом! – несколько обиженно и горячо воскликнула Новэмбер. – Мы разговариваем о символах. О мифологии…

Скотт поднял руку.

– Тихо! Видите? Видите, что творит с людьми религия? – Он опять сосредоточил внимание на бумажном листе со знаками. Нарисовал еще один глиф. Жестом велел остальным подойти. – Взгляните. Этот иероглиф тоже древнеегипетский. Но под ним подразумевается не солнце и не агнец.

– Для обозначения Атлантиды подходит больше всего, – заметил Мейтсон.

– Это знак города, – пояснил Скотт. – Платон писал, что об Атлантиде он узнал из Египта, от египетских мудрецов, разговаривавших с Солоном. Платон описывает Атлантиду как концентрические круги из воды и суши, разделенные на четверти земляными мостами.

– Получается, египтяне знали про Атлантиду? – спросил Мейтсон.

– Не исключено. Или же не про Атлантиду, а про древнюю Мексику.

Пирс моргнул.

– Что-то я совсем запутался. При чем здесь Мексика?

– Согласно ацтекской легенде, спасшись от потопа, Кошкош с женой высадились на Ацтлане, а потом перебрались в Мексику, где построили город Теночтитлан. Когда в Мексику пришли европейцы, Теночтитлан процветал. Он поразил пришельцев обилием храмов, пирамидами, каналами, водопроводом, рынками. Примерно так Платон описывал Атлантиду, а сами ацтеки называли Теночтитлан копией, созданной в честь славной потерянной страны Ацтлан, родины их цивилизации, разрушенной потопом. Сейчас на месте Теночтитлана стоит Мехико.

– Они указывают, где находился Ацтлан?

– Где-то на юге.

Майор Гэнт наконец облачился в спецкостюм и уже направился было к двери, собравшись вести группу вниз, в главную исследовательскую лабораторию, однако приостановился.

– Так, ради интереса, – сказал он. – Вы знаете, как обозначают солнце китайцы?

– Этот иероглиф был первым из появившихся во времена династии Шан, – ответил Скотт, рисуя символ. – Позднее он превратился в квадрат, почему – знают только китайцы. Как видите, в общую картину не вписывается. Креста здесь нет.

Все посмотрели на знак.

– Любопытно, – произнес Хаккетт. – Только этот иероглиф перекликается с наукой.

Скотт насупился.

– Вы о чем?

– Положительный заряд и отрицательный, – пояснил Хаккетт, – основы магнетизма, о которых рассказывают в школе. Север положительный, обозначается крестиком. Юг отрицательный, его знак – минус. Атлантида расположена на Южном полюсе. Китайцы не просто говорят, мол, нельзя забывать о солнце, – они указывают, где кроется разгадка.

Все в белых спецодеждах, они вышли за Гэнтом из кабинета и вскоре очутились на металлической платформе, с которой можно было наблюдать, как внизу, в огромной лаборатории проводят исследования. Тут и там над перекрестьем охладительных труб висели связки проводов, повсюду стояли компьютеры.

Пахло пластиком и металлом – научными исследованиями, разработкой новых технологий. Команда спустилась вниз по железным ступеням и подошла к длинному столу, буквально заваленному голубыми кристаллами – осколками С-60, привезенными из Антарктики.

– Вот и ваша работа, доктор Скотт! – воскликнул Гэнт.

Скотт, расширив глаза, осмотрел камни. Он хотел было задать кое-какие вопросы, но в эту минуту к Хоутону торопливо подошел и протянул ему лист бумаги человек в таком же спецкостюме.

– Вам только что пришел факс. Невероятно!

Хоутон прочел, что было написано на бумаге, и передал ее товарищам.

Волнение, охватившее всех без исключения, можно было сравнить разве что с высоковольтным напряжением электроэнергии, циркулировавшей по лаборатории.

КОРПОРАЦИЯ «РОЛА»

Факс

КОМУ: Джею Хоутону, ЦЕРН, Женева

ОТ: Сары Келси, главного геолога, Египет

ДАТА: 18 марта 2012

СПЕЦ.: 410В/С/24794АН-409

Примите к сведению. Сегодня в 11.03 на свободном участке рядом со сфинксом образовалась впадина. Как выяснилось, это колодец глубиной тридцать футов. Несколько подобных подземных котловин обнаружены и вокруг пирамид.

Исследования углерода-60 дали положительные результаты. Подробности сообщу позднее.

Еще один любопытный факт: в том месте, где сфинкс поражен эрозией, горизонтальные слои песчаника испещрены вертикальными каналами. Классическое последствие наводнения. Показания подповерхностного исследования свидетельствуют о значительном распространении эрозии, вызванной жарой, холодом и влагой. За тысячу – две тысячи лет разрушается примерно фут песчаника. На задней половине сфинкса глубина эрозии достигает четырех футов, на передней – восьми. Отсюда предположение: его изваяли в два захода с интервалом в четыре тысячи лет. Получается, в целом ему восемь тысяч лет! Местные археологи приняли мою гипотезу в штыки; по их убеждению, сфинкс создан в середине третьего тысячелетия до нашей эры фараоном Кафром. Уверена, они ошибаются.

ТОЛЬКО ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ!

ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЦ, ИМЕЮЩИХ РАЗРЕШЕНИЕ!

НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ КОПИРОВАНИЕ ЗАПРЕЩЕНО!

Абул-хол. Отец ужаса

– Ялла! Ялла! – слышались пронзительные крики. – Скорее! Скорее!

Сухой воздух пронзил сопровождавший вопли свист.

Очевидно, опять что-нибудь случилось.

Сара и Эрик переглянулись и сорвались с места.

Дно и стенки колодца укрепили металлической решеткой, чтобы они не обвалились людям на головы. Обойдя поддоны, нагруженные упакованными в мешки артефактами, Сара присела на краю колодца.

Из него аккуратно передали еще несколько глиняных сосудов и ведра с песком. Двое полицейских из Департамента тоже подошли ближе. Один с кем-то разговаривал по рации. На плечах обоих поблескивали черные «Калашниковы».

Профессор Де ла Хой, главный археолог египетского Департамента древностей, покачал головой, явно сильно волнуясь. Он все что-то бормотал о раскопках 1893 года, когда великий Флиндерс Петри работал в Нагаде, что на триста миль южнее Каира. Тогда нашли точно такие же сосуды – определить дату их создания Де ла Хой никак не мог. По его словам, тридцать тысяч похожих изделий были обнаружены под ступенчатой пирамидой в Саккаре. Сара чувствовала, что не столько находки язвили профессорскую душу, сколько осознание того, что науке несовершенной и зачастую бессильной он подарил целых тридцать лет своей жизни.

Пыль оседала. Одежда египтянина, который работал на дне колодца, промокла от пота и пожелтела от песка. Но выражение его горящих, широко раскрытых глаз говорило само за себя – слов, которые он произносил, Сара в любом случае не понимала.

Расстояние от поверхности до дна колодца не превышало двадцати пяти – тридцати футов. Углерод-60 определенно лежал глубже. Рабочий взял щетку, сделанную из метлы, и принялся расчищать песок у самой стенки колодца. Торопливо справившись с задачей, не обращая внимания на острые углы камней, врезавшиеся в колени, он с гордостью провел по ровной поверхности голыми пальцами, расчистил соседний участок, посмотрел наверх и попытался жестами и просто интонацией объяснить, что он нашел.

Руки подняты, хлопок в ладоши – один. Один камень. Руки наклонно опускаются, еще хлопок. Под первым камнем второй. Ниже – третий, четвертый…

– Лестница, – догадалась Сара. – Там лестница.

Клемменс кивнул на ступень.

– Такое впечатление, что они с обеих сторон уходят в стены еще на фут-два.

– Теперь совершенно ясно, – прошептала Сара так, чтобы только он мог ее слышать, – церемониальные туннели создал человек. Назвать и их природным феноменом – просто нелепость.

Клемменс усмехнулся.

– Если об этом узнают репортеры, Дуглас взвоет.

Сара вопросительно взглянула на остальных археологов.

– Может, кто-нибудь спустится туда? И начнет раскапывать ступени?

Египтяне засуетились, один из них, невысокий, полез в колодец. Рабочий, который обнаружил лестницу, явно нуждался в отдыхе. Сара вспомнила о знаменитых раскопках Говарда Картера – в 1922 году он отыскал гробницу Тутанхамона. Говорили, она была проклята, как и прочие египетские хранилища мертвецов-фараонов. Кое-кто из команды Картера во время тех раскопок погиб.

Прижав к уху палец и поднеся к губам рацию, Клемменс связался с Дугласом и рассказал ему о находке.

– Потребуется нечто вроде палатки. Приличных размеров. Надо разместить в ней довольно много оборудования. Так, чтобы оно не привлекало внимание любопытных. Нам нужны генераторы, дуговые лампы, побольше помощников. Да, сэр. Помоему, мы почти у цели. Если оплата увеличится, работа пойдет быстрее.

Де ла Хой обозлился. На английском с сильным египетским акцентом он холодно произнес:

– Что, черт побери, вы задумали?

Клемменс даже не взглянул на него.

– Да, и еще, сэр. Можно очистить место от археологов? Они точно кость в горле. – Он улыбнулся. – Профессор, будьте так добры, свалите отсюда! Давайте, давайте, старина.

Когда Де ла Хой в сопровождении свиты удалился, у Сары на поясе затрещала рация.

– Сара, мы на участке опробования, приступили к повторному анализу. Конец связи.

Команда геофизиков зондировала почву при помощи нового, более точного георадара.

Сара нажала кнопку рации и ответила:

– Удачной охоты. Конец связи.

Шум помех, затем краткое:

– Спасибо.

Она будто общалась с работавшими на Луне космонавтами.

– Что с погодой?

Из груди Клемменса вырвался сдавленный стон. Взглянув на безоблачное небо, он вытер тряпкой пот со лба.

– Мы в пустыне, – сказала Сара. – Жара здесь – обычное явление.

– В марте-то? – Клемменс вздохнул. – Сейчас в тени сто двадцать градусов, был бы июль – тогда другое дело.

Под звуки ударявшихся о камень лопат и кирок Сара достала карту, на которой двенадцатью красными значками отметила обнаруженные подземные впадины. И обозначила места, где хранился углерод-60. На карте вырисовывалось нечто любопытное.

– Говорю же, это круг, – сказала Сара.

– Поспорим? – спросил Клемменс.

– Давай.

– На что?

– Разумеется, на деньги.

Клемменс пошарил по карманам. С собой у него было лишь полсотни долларов, чтобы позавтракать.

Сара соединила все отметки – получилась дуга. Она не сомневалась, что эта дуга – фрагмент круга, а не эллипса или какой угодно другой фигуры. Чтобы доказать верность своей догадки, ей следовало определить центр круга. Математика тут не поможет, с ее помощью можно сделать лишь приблизительные вычисления. На выручку пришли пара обыкновенных компасов и одна старая инженерная хитрость. Сара соединила две точки дуги прямой линией и, приставив к ней с внешней и внутренней стороны по компасу, обвела их карандашом. Появилось два новых знака. Один под, второй над линией. Сара соединила их, получился крест, – первую прямую под углом девяносто градусов в самом центре пересекла вторая. Сара выбрала другие две точки, проделала то же самое и продлила две перпендикулярные линии. В точке их пересечения и был центр круга. К великому удивлению Сары, линии встретились прямо под сфинксом.

Клемменс изумленно смотрел на нее.

– Для геолога весьма неплохо. А вдруг ты ошибаешься?

– У меня папа был инженером, – пояснила Сара. – Я не ошибаюсь.

– Посмотрим.

Теперь, зная радиус, Сара без труда начертила на карте целый круг. И сообщила геофизикам, где еще, по ее мнению, стоит поработать. Они обозначили эти места буквами альфа, бета и гамма.

– Эрик с зоны бета, – сказал Клемменс, держа у рта рацию. – Фрэнки, как у вас дела?

Послышался продолжительный шум, потом тяжелое дыхание и, наконец, запыхавшийся голос Фрэнки:

– Осмотр окончили.

– И?

Молчание. Эрик и Сара переглянулись. Сара принялась кусать ноготь и постукивать по земле ногой.

– Фрэнки? – нетерпеливо позвал Эрик. – Что у вас?

Шипение. Потом:

– Догадка подтвердилась, – торопливо проговорил Фрэнки. – Сейчас проверим еще раз, но сомнений быть не может. Конец связи.

– Слышала? – воскликнул Эрик, в восторге поворачиваясь к Саре. – Вот так!

Сара уже вновь напряженно рассматривала карту. Затрещала ее рация.

– Зона гамма. Задание выполнили. Результат положительный. Повторяю: результат положительный. Конец связи.

– Зона альфа. Второй осмотр закончили. Без изменений… Ребята, вы хоть понимаете, что это значит?

Сара с самого начала была уверена. Теперь же знала наверняка.

– Круговой туннель протяженностью почти в три мили. Эрик! Невероятно!

– Три мили? То есть по меньшей мере пять километров! Почти как чертов ускоритель частиц! А наш колодец ведет к боковому туннелю!

Сара безумно волновалась.

– Но кто мог произвести такой точный расчет тысячи лет назад? Они не знали, что такое число! Не имели понятия ни о тригонометрии, ни о геометрии…

Эрик покачал головой.

– У меня вопрос поинтереснее: а на кой черт им все это понадобилось?

– Хотелось бы выяснить. – Сара улыбнулась. – Но насчет круга я оказалась права. Гони пятьдесят баксов.

Клемменс неохотно достал из кармана деньги.

Палатку и оборудование доставили колонной спецмашин, возглавляемых «лэндкрузерами» египетской полиции. Теперь желающие приблизиться к колодцу должны были получить специальное разрешение и пройти проверку на двух наспех возведенных, укрепленных оградой постах.

На их сооружение ушло полчаса. За это время рабочие раскопали еще несколько ступеней, и Клемменс, наконец определив, в каком направлении идет лестница, распорядился вырезать дверной проем и укрепить его металлической аркой.

Сара приступила к изучению почвы. Верхний слой глубиной в шесть футов оказался прочной подстилающей породой. На следующем участке в четыре фута подстилающую породу разбавлял насыпной грунт. Дальше шел слой чистой подстилающей породы, потом – один насыпной грунт, до самых ступеней. Это означало, что, когда в туннеле отпала необходимость, кто-то специально его засыпал.

Благодаря металлической арке и ацетиленовой горелке Сара осторожно спустилась вниз, чтобы исследовать последний слой – беспримесный насыпной грунт. На миг ей показалось, что это не древний туннель, а старинный готический собор.

Надеясь, что к ее советам прислушаются, она произнесла:

– Начинайте сверху. Продвигайтесь вниз неторопливо, формируя склон. Тогда вас не засыплет. А мне бы хотелось отыскать крышу и стены туннеля. Когда установим их размеры, поймем, с чем имеем дело.

Ее слова перевели на разговорный арабский.

Люди продолжили работать.

Почва была влажная, что, с одной стороны, помогало: кирки охотнее врезались в нее и не приходилось опасаться внезапных обвалов. С другой же стороны, вода задачу усложняла: из-за нее земля была тяжелее и работники быстрее уставали.

За несколько часов продвинулись на десять футов. Этим все и закончилось. На пути археологов возникла гигантская каменная пробка – настолько огромных размеров, что не укладывалось в голове.

– У сфинкса в Гизе было много имен. Например, Абулхол – по-арабски «Отец ужаса», – говорил, сидя перед телефоном, Скотт. – Или Гор-эм-Ахет, что значит «Гор на горизонте». «Шепес-анх Атум» переводится как «Живой образ Атума». Греки превратили «шепес-анх» в «сфинкс», это слово мы используем и сейчас.

Ему долго не отвечали. Скотт наклонился к самому аппарату, подумав, что связь оборвалась.

– Алло?..

– Все это замечательно, доктор Скотт, – послышался более сдержанный, чем прежде, голос Сары Келси. – Только мне не поможет.

– Жаль. Я просто… Черт! А вы ведь копаете прямо под сфинксом! – воскликнул Скотт.

Едва начав эту беседу, он сразу решил, что Сара Келси – человек, преданный своему делу и целеустремленный. По-видимому, у нее сейчас хватало работы, а пустынная жара сильно изнуряла, – словом, Скотт чувствовал, что готов многое ей простить. Но ее продолжительное молчание немного задевало, даже оскорбляло и действовало на нервы.

– Чего вы хотите? – спросил он.

– Для начала узнать, как войти в туннель. Вы о подобном когда-нибудь слышали? Чтобы люди построили подземный ход и ни с того ни с сего его засыпали?

– Да, конечно, – ответил Скотт, рассматривая лица остальных, кто был за столом.

Слова Сары Келси слышали по громкоговорящей связи все. Мейтсон сидел с карандашом наготове и время от времени делал пометки в блокноте. Гэнт пытался «привести в чувство» видеоприставку, но она упорно отказывалась работать.

– Исследуя в восемьсот двадцатом году нашей эры Великую пирамиду, халиф Аль Мамун пробил в одной из ее стен вход, – вспомнил Скотт. – Но, проникнув внутрь, обнаружил, что проход загражден гранитными плитами – их поместили пирамиду во время строительства.

– Во время строительства?

– Да.

– Зачем? – резко потребовала Сара. – Какой был смысл?

– Не имею понятия, – ответил Скотт, глядя в глаза то одному, то другому из товарищей.

– И что он предпринял, ваш Аль Мамун?

– Обогнул гранит и прорезал ход в известняке, из которого была сделана пирамида.

Сара глубоко вздохнула.

– О нет. Ничего не выйдет, – сказала она. – Боюсь, в таком случае обвалится почва. Остается единственное: попробовать вытащить его.

– Вы о чем? – поинтересовался Ральф.

– Кто это? – словно в попытке защититься, выпалила Сара.

– Ральф Мейтсон, инженер.

– Может, кто-нибудь еще из участников разговора забыл представиться? – настороженно спросила геолог.

Все остальные весьма неохотно назвали имена.

– Слава богу, я вроде бы не ругалась, – сказала Сара. – Итак, я стою перед гранитной плитой. В ширину она четыре фута, в длину примерно около шести. Очень надеюсь, что такая здесь одна. Края покрыты чем-то странным… Похоже на соль.

– Соль?

Скотт оживился.

– Когда Аль Мамун проник в пирамидную камеру, то увидел на ее стенах полудюймовый слой соли. Для чего там соль – никто не знает.

Сара продолжила:

– Если я не ошибаюсь, туннель был выкопан в коренной подстилающей породе и облицован огромными известняковыми кольцами. Вес каждого… гм… примерно сотня тонн. По качеству работ туннель напоминает два храма перед сфинксом, но там колоды поувесистее – тонн по двести.

– Не верится! – изумленно воскликнул Мейтсон. Остальные никак не выразили удивления. – Даже в наши дни существует всего четыре подъемных крана в мире, которым по силам такой груз.

– И то лишь на поверхности, – подчеркнула Сара на другом конце провода. – А как они ворочали эти громадины под землей?

Скотт, задумавшись, взял из высившейся на столе горы кристаллик С-60. Его мысли заработали в ином направлении. Вырезанные на поверхности камней строки были не клинописные, хоть некоторые из знаков и сочетали клинообразные черточки. Другие походили на пиктограммы, третьи напоминали иероглифы. Объединяла их всех искусность исполнения и, пожалуй, красота изгибов, которую так и хотелось назвать саблевидной. Да-да, многие элементы загадочных символов были похожи на изогнутые сабельки. Или полумесяцы.

Следовало создать каталог, распределить знаки по группам и попытаться из отдельных кусков составить последовательный текст. Скотт поставил осколок на ребро, и тут его осенило.

– Вертикально стоящий камень… – пробормотал он.

Хаккетт заинтересовался:

– Что?

– Археологи называют их стелами или стоящими камнями. Один такой высится перед сфинксом. На них надписи или рельефные изображения. При раскопках стелы часто здорово помогают. Большинство монументов в Гизе известны своей бессловесностью. Этот туннель, похоже, не исключение. Иногда стелу устанавливали у входа в сооружение. – Он повысил голос. – Сара?

– Да?

– Осторожнее работайте кирками. Где-нибудь в земле, возможно, хранится камень…

– Футов пять в длину? – перебила его Сара. – В форме иглы?

– Да… – нерешительно ответил Скотт.

– Мы уже нашли его.

– На нем что-нибудь написано?

– Да, совсем немного.

Скотт напрягся.

– Я должен взглянуть на этот текст.

Послышались гудки.

– Мне звонят по другой линии. Подождете? Спасибо.

Телефон замолк. Скотт обменялся взглядами с притихшими товарищами. Оставалось, затаив дыхание, считать мгновения.

– Алло? Вы слушаете?

– Да, Сара, нельзя ли…

– Извините, у меня важный разговор. – Голос звучал встревоженно. – Мы сделаем с надписи снимок и пришлем вам его по факсу. Было приятно пообщаться. До свидания.

Секунду спустя послышались гудки. Хаккетт потер спину.

– Чудесная женщина, – с мрачным видом заметил он.

Когда кабели, галогенные лампы, подставки и разнообразные приспособления заняли свои места в палатке, Дуглас в отчаянии почесал затылок и прокричал, глядя сверху вниз на дно колодца:

– Где же проклятый углерод-60, Сара?

Сара пожала плечами.

– Вытащи гранитную пробку, тогда узнаем.

– На это уйдет целая ночь, черт побери!

– Тогда не теряй времени, – спокойно ответила Сара. – Когда управишься, позвони. – Она пристегнула страховочный фал, поднялась по веревочной лестнице, достала телефон, предусмотрительно отошла в сторону и произнесла: – Рип? Ты еще тут?

– Сара!

Голос, хоть и звучал отдаленно, был сильный. Знакомый – однако, чтобы вспомнить его, Саре все же потребовалась секунда-другая. Голос волновал. И как будто успокаивал. Но она по опыту знала, что его обладателя стоит опасаться. Они провели вдвоем несколько ночей: предавались любви, а потом, лежа в постели, болтали обо всем на свете. Она прижималась щекой к его груди, прислушивалась к отзвукам его слов, к его дыханию… Следовало взять себя в руки. Отделаться от воспоминаний, чтобы не нервничать при новой встрече.

Она не ожидала, что Рип Торн позвонит ей.

– Как поживаешь?

Сара стояла внутри круга. За спиной у нее покоилась новая археологическая находка. А где-то под ногами лежало драгоценное углеродное образование. В Женеве рвал на себе волосы знаменитый антрополог лингвистики. Кто-то расхаживал с оружием на плече. Другие против чего-то выступали. Она накрепко привязала себя ко всему этому только для того, чтобы не думать о нем – человеке, безжалостно разбившем ей сердце. Как она могла поживать?

– У меня все отлично. – «Скотина!» – мысленно добавила Сара. – Давно прилетел? Ты ведь здесь, в Каире?

– Да, здесь, – ответил Торн умиротворенно. – Выступаю посредником при заключении сделки.

Посредником? Значит, помимо египетского правительства и корпорации «Рола» в операции участвует и третья сторона? Кто именно?

– Я думала, ты сразу приедешь сюда. – Ей ужасно не хотелось, чтобы Торн понял по ее голосу, будто она питает глупые иллюзии.

– Дела, малышка. Знаешь ведь, что такое дела.

Сара прекрасно знала. Особенно, как вел дела Торн. И арабское Объединение по индустриализации. Оказываясь в этом зловещем месте, ясно понимаешь, что означает фраза «военно-промышленный комплекс».

– Послушай, Сара, – произнес Торн. – Может, встретимся сегодня, а?

– Вряд ли получится…

– Почему? Я как раз освободился. Давай вместе поужинаем?

– Поужинаем?

Сара посмотрела на часы. Шесть тридцать.

– Ты ведь остановилась в «Найл-Хилтоне»? Я заеду за тобой, скажем, в восемь. Идет?

– Ладно.

– Буду ждать внизу.

– Хорошо.

Ничего хорошего в этом не было.

– И… Сара… Здорово, что ты тоже здесь.

К ушам Сары хлынула кровь, заглушая все многообразие звуков вокруг. Почему в ней не нашлось сил сказать обыкновенное «нет»? Как будто погрузившись в транс, она чувствовала себя круглой дурочкой, совершенно беспомощной и беззащитной.

Она убрала телефон. Вышла из синей палатки и залюбовалась румянцем угасающего дня. На древнем плато Гиза властвовал сфинкс. И был в ответе за все, что пряталось глубоко под землей.

Сара с опаской оглядела человеко-льва. Похоже, он появился на свет гораздо раньше, чем всем казалось. Каменное лицо… Ей вдруг почудилось, она смотрит на Торна. Какие секреты известны и тому и другому?

Они сидели, не спуская глаз с факс-аппарата. И ждали.

Длина сфинкса составляет двести сорок футов, ширина в плечах – тридцать восемь, высота – шестьдесят шесть. Скотт рассказывал о статуе товарищам, скрашивая тягостное ожидание. Человеческое лицо сфинкса побито временем, он повидал на своем веку немало бед. Его нос несколько сотен лет назад отстрелили, упражняясь, мамлюки[12]. Более серьезные повреждения нанесли сфинксу исламские фундаменталисты, разжегшие в 2005 году гражданскую войну. Землетрясение 2007 года стало для него очередным ударом, хотя все предыдущие катаклизмы почти не причинили сфинксу вреда. Казалось, он был создан для вечной жизни. Ведь сфинкс уже просуществовал тысячи лет.

Монументы Гизы таили в себе немало загадок.

Великие пирамиды располагались точно так же, как звезды в Поясе Ориона, – в 10 500 году до нашей эры пирамиды были точной проекцией трех звезд. Высота самой крупной усыпальницы – фараона Хеопса – достигала четырехсот шестидесяти одного фута, а длина стороны ее основания – семисот пятидесяти пяти. На сооружение пирамиды ушло два миллиона триста тысяч громадных каменных блоков, весил каждый из них примерно по две с половиной тонны. Блоки не скрепляли строительными растворами, они до сих пор удерживались на прежнем месте благодаря чрезвычайно точной подгонке.

Наружные стены пирамид были облицованы плитами белого известняка, их вершины покрывала сверкавшая на солнце медь. Такими увидел монументальные гробницы Абдулла Аль Мамун. Облицовку испещряли иероглифы. Манефон, первосвященник и секретарь египетских храмов при Птолемеях I и II, заявил, что эти надписи – работы Тота. С тех пор принято считать, будто Тот, древнеегипетский бог, создавший письменность, написал на Великой пирамиде 36 525 книг мудрости. Эта цифра совпадала с количеством дюймов в периметре Великой пирамиды. И дней в году – 365,25.

Многие древние цивилизации принимали письмо за небесный дар.

Факс-аппарат наконец ожил, и, пока лист с текстом медленно выезжал в лоток, Скотт договорил:

– Набу, бог мудрости и покровитель писцов в аккадской мифологии, верил в созидательную силу священного слова. Согласно китайской легенде, письмо человеку принес четырехглазый дракон. В Египте, Китае и у майя люди, умевшие писать, причислялись к высшему сословию. Египетская система иероглифов появилась практически из ниоткуда и была настолько продуманной и четкой, что лингвисты склоняются к мнению, будто ее создал один человек.

Минуту спустя один человек заговорил с ними – египетский бог Тот, откуда-то из гробницы, при помощи белого листа факсимильной бумаги и чернил. С переводом Скотт справился быстро. Но это не особенно помогло – загадок лишь добавилось:

Я – Тот, владыка справедливости и правды,

Сужу от имени богов,

Судья словам – их сущность,

Слова их торжествуют над свирепством.

Неужели именно это место разыскивал фараон Хеопс? Тайную камеру, в которой спрятаны «Книги Тота»? Хранилище святой мудрости, ключ к расшифровке языка богов?

Где-то за огромной гранитной пробкой таились ответы, Скотт не сомневался.

ЯМР-спектроскопия. Первые показатели. 17.32

– Слово алхимия произошло от египетского иероглифа «хми», которым обозначали Египет – место, где, возможно, и появилась алхимия.

Антрополог лингвистики Ричард Скотт с какими только науками не сталкивался. Не соприкасался лишь с химией. Пока Хаккетт изучал результаты химического анализа С-60, Скотт терпеливо ждал.

Новэмбер выпила кофе и съела бутерброд, удалившись в небольшую кухоньку, которая располагалась в стороне от мощного лазерного оборудования, исследовавшего кристалл углерода-60.

Скотт уяснил единственное: С-60 был желто-коричневым. А эти камни отливали голубым. Почему?

– С примесями.

Хаккетт перевернул страницу, продолжая сосредоточенно изучать столбцы цифр.

– С какими?

Пирс с той же сосредоточенностью наблюдал сквозь стеклянную стену за тарелкой с бутербродами, красовавшейся на кухне перед Новэмбер.

Хаккетт узнал одного из проходивших мимо химиков – весьма странного на вид парня. Их называли «углеродной компанией»: Хокса, Лью, Ридли и Моргана. Все четверо были специалистами в области органической химии и работали на корпорацию «Рола». Каждый их них окончил заведение типа техасского университета Раиса – именно там в 1985 году Крото и Смолли впервые создали С-60. Углерод для четверки химиков был все равно что воздух.

Разговаривали они в основном на научном сленге. Хаккетт, очевидно, все понимал, так как неожиданно вступил с ними в спор.

– Разговор не об обычных примесях, а о характерных углеродных образованиях, целенаправленно созданных в структуре кристалла. О графитовых прожилках в алмазе. Это рубидиевый фуллерен – материал со сверхвысокой проводимостью. – Он забормотал что-то совсем непонятное. – Рубидий и С-60… Секундочку… Rb_2CSC_60. Под воздействием воздуха соединение разрушается. Для него нормальная температура – что-то около тридцати по шкале Кельвина. Азот при восемнадцати градусах по Кельвину, то есть минус двухсот пятидесяти пяти и пятнадцати сотых по Цельсию, превращается в жидкость.

– Почему же тогда рубидиевый фуллерен уцелел? – спросила поставившая пустую тарелку на место и вернувшаяся Новэмбер.

– Он внутри алмаза. Не взаимодействует с воздухом.

– Именно поэтому каждый раз, когда я к нему прикасаюсь, у меня покалывает в пальцах? – спросил Скотт. – Или это от волнения?

– С-60, – ответил Хаккетт, – материал фотопроводимый. Сейчас он, по-видимому, реагирует на сияние лабораторных ламп, но поскольку вы стоите на полу… Эй, может, попросить, чтобы вам принесли изолирующий коврик? Невероятно. – Он помахал бумагами. – С-60 так устроен, что позволяет электронам … Гм… световые компьютеры… Не обратиться ли за помощью к Микеле?

Скотт, понятия не имевший, кто такая Микела, повернул голову.

– А где Ральф?

Пирс, устремившийся в сторону кухни, махнул рукой.

– Наверху с Дауэром. Составляет план экспедиции.

Скотт взял тряпку и стер все, что было написано на большой белой доске.

– Ведь это больше никому не понадобится? – пробормотал Скотт, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Не понадобится, – ответил Хаккетт, вновь сосредоточивая внимание на результатах анализа. – При ЯМР-спектроскопии молекулы не растягиваются, не разрушаются, не повреждаются. Атомы исследуются внутри молекулы. На атом существенное влияние оказывают соседи. Только в этом состоянии он ведет себя как обычно. ЯМР-спектроскопия позволяет точно определить, что представляет собой атом в составе молекулы и с какими атомами взаимодействует.

– Понятно, – сказала Новэмбер, хоть весь вид ее говорил о том, что ей практически ничего не понятно.

– Но самое главное, – продолжил Хаккетт, – спин – собственно момент количества движения микрочастицы, он имеет квантовую природу и не связан с движением частицы как целого. Электрон меняет спин при переходе в другое энергетическое состояние. Исследованием переходов между магнитными энергетическими уровнями атомных ядер, вызываемых радиочастотным излучением, и занимается ЯМР-спектроскопия. Вот только с углеродом дело обстоит сложнее: за ним перемен состояния не наблюдается.

– Как же его изучают?

– Из каждого правила есть исключение. Существует такой изотоп – углерод-13, его частицы переходят-таки из одного состояния в другое. При создании С-60 непременно нужен С-13 – проконтролировать процесс возможно только с ним. По сути, С-60… это С-13.

– Логично, – согласился Скотт.

– Вы понимаете, что я пытаюсь объяснить?

– Разумеется, – кивнул Скотт. – Изотоп в переводе с греческого – «место». С-13 – все равно что любая другая разновидность углерода. Тот же самый углерод.

– Суть в том, – воскликнул Хаккетт взволнованно, – что создатели С-60, кем бы они ни оказались, сначала должны были получить ту, иную разновидность углерода. Значит, у них имелось соответствующее оборудование. Эти камни – не природное образование. Их сделал человек.

– Занятно, – пробормотала Новэмбер.

– Занятно? Занятно?.. Не занятно, а грандиозно! Камни, покрытые надписями, находят на глубине в целую милю, под водой, – произнес Хаккетт с чувством. – Создатели этого чуда – определенно люди высокоразвитые, знавшие толк в квантовой физике и молекулярной инженерии. Их цивилизация – мы до нее пока не дотягиваем – погибла. Если об этом задуматься, ужас берет.

Он заглянул внутрь гигантского спектрометра.

– Для изучения подобных камушков нам требуется сверхсовременное оборудование – вершина человеческих достижений.

– И сказал Господь: «Да будет свет», – провозгласил Пирс.

Скотт на миг задумался.

– Язык, – произнес он. – Прежде чем сказать: «Да будет свет», Господу следовало изобрести язык. Свет появился потом. В начале было Слово.

Хаккетт явно пришел в замешательство.

– О чем это вы?

– Свет и язык. О них даже Библия говорит в первую очередь. Особое внимание им уделяется и во многих древних мифах. Что мы имеем? Солнце и язык Атлантиды. Первый из известных человечеству. – Скотт вздохнул и снова посмотрел на камни. – Похоже, его создатель хотел, чтобы этот язык был ясен и людям из будущего.

Никто не понял, что он имеет в виду.

Скотт пояснил:

– В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году Томас А. Себеок решал в Управлении по утилизации ядерных отходов вопрос, поставленный Комиссией США по ядерному регулированию.

– Какой вопрос?

– Для захоронения ядерных отходов выбрали несколько пустынь. Им грозило на целых десять тысяч лет стать радиоактивными. Но как предупредить потомков или, скажем, инопланетян о том, что там-то и там-то появляться не следует? Себеок без раздумий отверг идею о записи на магнитофонную пленку и все прочее, для чего потребовалась бы электроэнергия, равно как и любого рода идеограммы, столь широко распространенные в наши дни. Вроде изображения мужчины или женщины на дверях общественных туалетов.

– И что же он придумал? Изобрел более совершенный язык? – полюбопытствовал Пирс.

– Не угадали. Язык со временем видоизменяется, а нынешнее сообщество может быть вмиг уничтожено глобальным стихийным бедствием. Себеок вспомнил о мифах и табу.

– Что?

– О религии, – кратко пояснил Скотт. – Язык сам по себе бесполезен. Общественные же запреты имеют власть над десятками поколений. В общем, Себеок предложил создать своего рода духовенство – сообщество ученых, антропологов, лингвистов и психологов, в задачи которых входило бы изобретать мифы и легенды об опасности зараженных пустынь.

– Знаете, на какую вы меня натолкнули мысль? – спросил пришедший в сильное волнение Пирс.

– Догадываюсь. Для того я об этом и заговорил, – ответил Скотт.

– Языки ранних цивилизаций – наиболее сложные из известных в истории. Властвовали над любым языком священнослужители. Так было в Китае, в Вавилоне, у майя, в Египте. Духовенство всегда в ответе за слово.

– Моя основная задача – определить, как эти люди мыслили, – сказал Скотт. – Если я с ней не справлюсь, тогда надписи останутся для нас загадкой. По структуре языка можно узнать, что собой представляла целая цивилизация. Не исключено, что этот язык основывался на холистическом принципе.

– Что-что?

– Возьмем, к примеру, нашу систему. В слове «столы» буква «ы» означает, что столов несколько. Только и всего. Сама по себе «ы» не имеет к множественному числу никакого отношения. «С» не какая-то часть собаки, допустим, нога, а дар – не разновидность жара. И хоть если прочитать «жар» наоборот, то получится «раж», жар и раж – совершенно разные понятия. Язык же людей, которые вырезали надписи на камнях, может базироваться именно на такой логике, то есть состоять из логограмм, – пояснил Скотт. – Некоторые языки – точное отражение человеческой речи. – Он схватил ручку и лист бумаги. – В то время как английский – полная неразбериха. Один и тот же звук неизвестно почему у нас может быть передан тремя разными способами. Впрочем, логограммы мы тоже используем – цифры и кое-какие обозначения. Семерка у нас не семь наклонных черточек, а всем известный значок – 7. А в линейном письме Б каждому символу соответствовал слог. К примеру, «семь-я». Два слога, два символа.

Скотт сделал шаг назад, в задумчивости оглядел разложенные на столе камни.

– Языковая семья, – произнес он. – Точно. Сначала попытаемся определить, к какой семье этот язык относится.

– Что вы задумали? – спросил Хаккетт, когда Скотт принялся чертить на доске таблицу. – Вспомнили про комплексную систему адаптации в действии?

Он сидел, положив ноги на край стола, и подбрасывал в воздух один из кристаллов.

Скотт начертил таблицу и, к большому изумлению Новэмбер, вписал в нее множество странных слов.

– Ч… Чукотско… что?

– Чукотско-камчатская, – сказал Скотт. – Языковая семья. Группы генетически родственных, возникших от одного предка языков объединяют в так называемые семьи. Развиваются они совершенно по-разному и со временем порой довольно сильно изменяются.

– Каждый язык усовершенствуется, становится все чище и понятнее.

– Не совсем так, – спокойно возразил Хаккетт.

Скотт резко повернул голову и с любопытством посмотрел на физика.

– Верно. Но что конкретно вы имеете в виду?

Хаккетт поймал летящий вниз кристалл и вернул его на место.

– Когда вы были ребенком, какой предпочитали формат: «Бетамакс» или «VHS»?

– «Бетамакс», – не задумываясь, ответил Скотт.

– О чем это они? – озадаченно спросила Новэмбер.

– О форматах видеокассет, – пояснил Пирс, тоже сбитый с толку.

– Что такое видеокассета?

Пирс кратко рассказал Новэмбер о видеомагнитофонах, и та погрузилась в раздумья. Пирс до сих пор скорбел о DVD – чудесных потомках видеокассет.

– Прекрасно, – сказал Хаккетт. – А почему «Бетамакс» вас устраивал больше?

– Чище звук, четче изображение…

– А дома у вас какой был магнитофон?

– «VHS», – признался Скотт настороженно, чувствуя, что вот-вот попадется в ловушку.

– Почему?

– Они стоили дешевле.

– Какой же, по-вашему, формат преобладал на рынке?

– «VHS».

– Именно, – подтвердил Хаккетт, криво улыбаясь. – Вот это я и хотел подчеркнуть. Усовершенствованное вовсе не означает эволюционное.

– При чем здесь видеомагнитофоны? – проворчал Пирс. – Какое отношение они имеют к языку?

– И то и другое наглядно демонстрирует саму суть комплексной системы адаптации.

– Замечательно! Теперь все поняли, что видеомагнитофон – сложная штука.

– Нет, нет, нет! – не унимался Хаккетт. – Между сложностью и комплексной адаптацией большая разница. Главное – адаптация. Способность того или иного явления вписаться в определенные условия. В споре «Бетамакс» – «VHS» выигрывает «VHS», – обществу по душе его цена. – Вдруг он заговорил совсем о другом: – Хорошо. Еще один пример. Почему народу полюбились машины, работавшие на бензине, хоть он и был дорогим и засорял атмосферу? Тут дело не в приемлемой цене, так ведь? Ответ простой: ящур. Паровые автомобили заправляли лишь на поилках, но лошади вдруг стали повально заболевать ящуром, поэтому их вместе с поилками поспешно убрали из городов. Что у людей осталось? Автомобили, работавшие на бензине. Общество приняло его и вскоре к нему привыкло. – Он привел третий пример. – Возьмем отдельную снежинку. Красивая, замысловатая. Во взаимодействии с себе подобными снежинка – явление комплексное. Можно ли предсказать, в каком месте с горы сойдет лавина?

– Вам известен какой-то секрет?

– Естественно, нет. Лавина сходит, и ты поглощен хаосом. Что я в состоянии рассчитать, так это только как выбраться из хаоса, Боб. Выход есть из любого кошмара, в противном случае мы с вами не собрались бы сейчас здесь.

Хаккетт выпрямил спину.

– Представь себе Боб, что ты живешь сотню тысяч лет назад и придумываешь чудесный язык. Тебе хочется, чтобы на нем заговорила и Новэмбер. И вот ты решаешь… – Он осмотрелся, ища подходящий пример. – Ага, стул. Решаешь, что стул будет обозначаться «стулом». Однако Новэмбер так его не называет. Для нее это «уг»… Почему?

– Потому что ей не хватает ума?

– Простите? – вскинулась Новэмбер.

– Нет, ума у нее достаточно. Но она влюблена.

– Я?

– Только не в тебя, Боб.

– Это еще почему?

– Новэмбер влюблена в потрясающего примата, – объяснил Хаккетт. – Не в какого-нибудь там задохлика. В красавца. Силача. Само собой, способного обеспечить семью. А какой у него славный зад, видали? Итак, Новэмбер с приматом сходится. И общается только с ним. А он называет стул «уг». Потому что, если честно… Это ему недостает мозгов.

– Отлично.

– Слушайте дальше. Значит, они оба называют стул «уг». Уже двое против одного. Вскоре у них появляются дети, для которых стулья тоже уги. Проходит какое-то время, и этим словом пользуются все вокруг.

Скотт закончил писать на доске. Улыбаясь, взглянул на Пирса.

– По-вашему, это тоже прогресс? – спросил Хаккетт.

– Вы молодец, профессор, – сердечно произнес Скотт.

– Спасибо, – пробормотал Хаккетт. – Комплексность, – он провел рукой по волосам, – разгадка многих тайн. – Его взгляд остановился на груде голубоватых камней на столе. – Выход из хаоса.

Выходом из хаоса было и достижение сэра Уильяма Джонса, английского лингвиста, проживавшего в 1786 году в Калькутте. Изучая языки, он обратил внимание на то, что в греческом, латыни, санскрите, персидском и готском есть похожие слова и грамматические правила. Языки объединили в одну группу и назвали индоевропейской семьей.

В 1991 году Луиджи Кавалли-Сфорца предпринял попытку сравнить данные молекулярной генетики с лингвистическими показателями. Выяснилось, что родословное древо, созданное на основании генетических исследований, соответствует языковому родословному древу.

В некотором смысле, да, Хаккетт был прав. Может, Скотт и в самом деле исследовал не что иное, как комплексность. А она служила разгадкой тайн.

– Развитие языка обусловлено четырьмя основными факторами, – продолжил Скотт. – Во-первых, началом переселения африканцев в другие части земли. Во-вторых, появлением сельского хозяйства. Представим, что у фермера Боба есть земля и семейство. Его дела идут прекрасно. Ферма разрастается. Рождаются дети. Проходит пара веков, и это уже целая деревня. Слишком крупная, поэтому половина от нее отпочковывается и переселяется в другое место, а со временем теряет связь с великим прапрадедом. Так образовались языки банту. Бенуэконголезская языковая группа. В других местах, например в Турции или Курдистане, разделению языков способствовало кочевничество.

– В-третьих, многие языки возникли как результат серьезного климатического сдвига и последнего глобального похолодания. Юкагирский, эскимосско-алеутская семья, чукотско-камчатская, на-дене[13]. Впрочем, не будем заострять на них внимание: это языки северных народов… – Он отступил от доски на шаг, о чем-то поразмыслил и зачеркнул названия, которые только что упомянул. – Вот так. Затем идут алтайские языки: тюркские, монгольские, тунгусо-маньчжурские. Они распространились в Средних веках по Центральной Азии вследствие завоевания земель. Как английский в Соединенных Штатах. В Австралии, кстати, до поселения там ссыльных преступников наиболее многочисленной семьей была пама-нюнга.

– Языки изменяются по разным причинам, – обобщила Новэмбер.

– Да, но мне предстоит прочесть надписи на камнях из Антарктики, а там никто не живет. Люди туда не переселялись. Ничего там никогда не строили – по крайней мере так считалось до недавнего времени. Я пытаюсь определить, походит ли этот язык на какой-нибудь из нам известных. Задача непростая. Об Атлантиде первым упомянул Платон, древний грек. Средиземноморье и Антарктика даже не соседи. Что же их объединяет, особенно в плане языков? И объединяет ли их хоть что-нибудь?

Пирс нетерпеливо закивал.

– Каков же ваш план?

– Пока не знаю, – ответил Скотт мрачно. – Надо выявить закономерность.

– Итак, чукотско-камчатскую семью мы вычеркнули. И арктические языки. Плюс финно-угорские.

– То есть все, которые возникли после наводнения и последнего похолодания? – спросил Пирс.

– Правильно. Предположим, что Атлантида – цивилизация, появившаяся до потопа, во времена ледникового периода. Так?

У Новэмбер загорелись глаза.

– Языки народов-завоевателей тоже можно отставить – латынь и так далее.

– Верно, – подтвердил Скотт, кивая и вычеркивая из перечня еще несколько названий, в том числе и с пометками «Вильгельм Завоеватель» и «Чингисхан». – Что остается?

Он провел черту под двумя последними группами языков, родившихся в первоначальный период переселения и во времена развития сельского хозяйства.

– Самые древние из известных науке языков возникли в разных уголках земли и очень немногочисленны, – сообщил он. – Их не относят ни к одной из групп, образовавшихся в последние десять тысяч лет. Для лингвистов они – сплошная головная боль. Австралийские языки. Северо– и южнокавказские. Америндские. Языки Новой Гвинеи. Каждый из них никак не связан с соседними, поэтому-то их и объединили в одну группу. Сюда же относится нило-сахарская семья, а в нее входит баскский…

– Страна басков! Это в Испании. Там тьма террористов, правильно? – вставила Новэмбер.

Скотт кивнул и, не желая, чтобы его опять прервали, поспешно сосредоточил внимание на языках, возникших как следствие развития фермерства.

– Греческая группа входит в одну из крупнейших языковых семей – индоевропейскую. На греческом разговаривал Платон. Оставляем. Китайско-тибетские языки… Ни к Греции, ни к Атлантиде не имеют никакого отношения. Пожалуй, их тоже можно убрать. Нигеро-кордофанская группа, Центральная Африка, гм… – Он пожал плечами. – Если я не вычеркну достаточное количество семей, запутаюсь, сравнивая оставшиеся.

– Так убирайте и эту. – Голос Хаккетта прозвучал резковато, однако его слова были не лишены смысла. – Если потребуется, вы в любой момент ее вернете. – Скотт неохотно согласился. – Останутся австронезийские…

– Но народы, которые на этих языках говорили, вроде бы не сооружали грандиозных построек. Да и вообще чего бы то ни было, заслуживающего внимания, – сказал Скотт. – К тому же в их мифах о потопе описания слишком неопределенные.

– Вы делаете выбор, учитывая и инженерный аспект?

– Да. Подо льдом обнаружили целый город. И потом эти ходы под сфинксом. – Хаккетт кивнул. – Эламский язык и дравидийские – Малая Азия. Возможно, с ней какая-то связь и существует, хотя сильно сомневаюсь. Наконец, старая добрая афроазиатская семья. Древнееврейский язык, древнеегипетский. Оставим. – Скотт вычеркнул еще несколько групп, которые посчитал лишними. – Итак, один, два… Девять семей – с ними и поработаем.

– Неплохо, – сказала Новэмбер.

– То есть около тридцати–сорока языков, – подсчитал Скотт.

Хаккетт поднялся, заправил в брюки выбившийся край рубашки.

– На мой взгляд, языки Новой Гвинеи тоже стоит исключить. Главным образом потому, что, как вы сами сказали, эти народы не строили ничего примечательного. Австралийские аборигены, кстати, тоже, и кавказцы.

– Остается нило-сахарская семья и америндская.

– По-моему, на более тщательный анализ нам просто не хватит времени.

– Значит, в целом у нас четыре группы. Нило-сахарская, америндская, индоевропейская и афроазиатская. – Скотт отошел на несколько шагов и осмотрел доску. – Что ж, начнем с этого.

Едва они приступили ко второму этапу обсуждения, к Хаккетту приблизился один из химиков, Морган.

– Доктор Хаккетт?

– Да?

– Вас зовут наверх. Необходимо связаться с солнечной обсерваторией. Оттуда только что прислали последние данные. Ничего утешительного.

Кафе «Ибис». 20.15

Его еще не было. Неудивительно – Торн вечно опаздывал.

Вернувшись в гостиничный номер, Сара не встала, как обычно, под душ, а приняла ванну с обилием пены. Расслабилась. Смыла с себя весь песок и пыль. Побрила ноги и проделала все, о чем на сегодняшний вечер поклялась забыть. Подготовилась к встрече с Ридом Торном, за что себя ненавидела. Потягивая лимонад за столиком у ближайшего к барной стойке окна, овеваемая живительной прохладой работающих день и ночь кондиционеров, она раздумывала, по-прежнему ли он женат. Чертов лимонад! Будь они неладны, проклятые фундаменталисты. Ей бы сейчас чего-нибудь посерьезнее.

Парень в светло-желтом пиджаке у стены напротив все улыбался, пытаясь привлечь ее внимание, но у Сары было не то настроение. Хотелось только взять себя в руки и как следует настроиться на ничего не обещавшую встречу.

Сколько прошло лет? Пять, шесть? Может, даже больше. Если учесть, что они работали в одной компании, разлука была невероятно длинной.

– Мисс Келси?

Голос прозвучал мягко. Утешительно.

Сара повернула голову и, увидев, мгновенно узнала женщину, которую встретила у главных ворот, когда утром приехала на площадку в Гизе. Женщину с длинными волосами с проседью и глубокими проницательными глазами.

– Вы Сара Келси, я права?

Сара только сейчас обратила внимание на доносившиеся откуда-то звуки – играли на фортепиано. Она покачала головой, приводя в порядок мысли.

– Э-э… да. Да, меня зовут Сара. Я… Простите… – Она поднялась и пожала женщине руку. Обе чуть неестественно рассмеялись.

– Элен, – представилась незнакомка. – Элен Пэрис. Это вы меня простите. Не помешаю?

Сара взглянула на свободное место напротив.

– Гм…

Элен Пэрис вздохнула.

– Не стоило вам вставать.

Сара чувствовала себя несколько неловко. Возможно, ей и в самом деле не следовало подниматься. Она склонила набок голову и прищурилась.

– Чего-нибудь выпьете? Не беспокойтесь, конечно, не спиртного. А то прибегут муллы и отрубят нам по руке.

Элен погрустнела. Сара улыбнулась ей, пытаясь поддержать. Элен расслабилась.

– Пожалуй, выпью лимонада.

Сара заказала еще два бокала лимонада, и они с Элен сели за столик.

– Демонстрация, которую вы устроили сегодня утром… Я до сих пор под впечатлением.

Элен положила скромную черную сумочку, которую держала под мышкой, на край стола и пожала плечами.

– Вы здесь иностранка, – сказала Сара. – Это же опасно.

– Бороться за то, во что веришь, – наш долг. – Элен опустила руки на колени. – По-моему, вы ничуть не удивлены, что опять меня встретили.

– Я все думала над вашими словами, – пояснила Сара. – Вы сказали, Кейс был прав. Кто такой Кейс? Ничего не понимаю. Он в вашей компании и тоже не желает, чтобы вокруг монументов велись раскопки и строительные работы?

– Да, я здесь из-за него, – призналась Элен.

– Он прислал вас?

– Нет. – Элен помолчала. – Кейс мертв.

Сара расширила глаза.

– Какой ужас!

– Он умер давно. В сорок пятом году.

Принесли лимонад. Сара схватила свой бокал и сделала до неприличия большой глоток. Потом выудила кругляш лимона и кусочек откусила.

– Но ваши слова прозвучали будто пророчество. Честное слово, это не игра моего воображения.

– Кейс и был пророком, – сказала Элен.

– Вы с ним когда-нибудь встречались?

– Я не настолько стара, – проворчала Элен, впрочем, весьма добродушно. – Хочу просветить вас, во что вы ввязываетесь.

Сара отпила из бокала.

– Расскажите мне о Кейсе.

Он родился в семье фермеров в Кентукки в 1877 году, голубоглазый Эдгар Кейс. По слухам, засыпая, он клал голову на книгу, а наутро знал, что в ней написано. Он оставил после себя множество любопытных предсказаний, над природой которых до сих пор ломали головы умнейшие из ученых.

Как в шестнадцатом веке Нострадамус, Кейс предвидел будущее. Он знал, что в Кумране некогда проживала община ессеев. Ему было известно и то, что два президента США вскоре скончаются, еще будучи у власти. Кейс умер в 1945-м, в этом же году – Франклин Рузвельт. Вскоре бедуинский мальчик-пастух нашел в Кумране рукописи Мертвого моря. А в шестьдесят первом году убили президента Кеннеди.

– Эдгар Кейс много чего напророчил. Немало его предсказаний сбылось, – сказала Элен. – А некоторые – нет, но ведь он был всего лишь человеком. Вам же, Сара, стоит задуматься над его словами о том, что примерно на стыке тысячелетий под сфинксом обнаружат тайную камеру, Кейс называл ее залом Записей. В ней, по его убеждению, покоится утраченная история человечества и великая власть. Еще Кейс говорил, будто у жителей древней Атлантиды были некие кристаллообразные камни, обладавшие способностью удерживать солнечные лучи.

Сара неспешно отпила из бокала еще немного лимонада. Выдавать Элен какие-либо секреты она не намеревалась, хотя и чувствовала, что, возможно, теперь в любом случае уже слишком поздно.

– Понятно.

Ничего другого она не решилась сказать.

– Зал искали давно, – добавила Элен. – В Папирусе Весткар говорится о Джеди, маге, жившем при Хуфу, или, как его называют многие, Хеопсе. Джеди якобы что-то знал о тайных камерах, в которых хранились «Книги Тота». Он говорил, будто ключи от этих камер спрятаны в городе Иуну. У Иуну есть и другое название – Гелиополь, что означает «город солнца».

– Гелиополь существует по сей день, в нем даже есть аэропорт, – произнесла Сара.

– Правильно, но значительная часть древнего Гелиополя до сих пор покоится где-то на глубине. А в нем храм Сети – пятого фараона первой династии, правившего в третьем тысячелетии до нашей эры. В храме как будто есть особая комната, в ней – секретная ниша, в нише кремневый ящик с печатями или ключами.

– По-вашему, ключи правда существуют?

– Возможно… Если вы думаете, что не должны беседовать со мной на эту тему, так как обязаны хранить секреты компании, тогда вспомните о том, что загадки пирамид пытались разгадать величайшие умы человечества, – проговорила Элен спокойно. – Например, сам сэр Исаак Ньютон. Одним из первых взялся переводить египетские тексты Томас Юнг.

– Вы сказали, мне следует знать, во что я ввязываюсь, – проговорила Сара резко. – Во что же? Считаете, мне эта работа не по зубам?

Элен улыбнулась, едва удерживаясь, чтобы не засмеяться.

– Расследование, которым занялась ваша компания, грозит нанести удар в самое сердце религии, а в свою очередь, и целой управленческой системе западного мира.

– Не понимаю.

– Со временем поймете. Зачем, по-вашему, корпорация «Рола» собрала в Швейцарии команду ученых, которые в эти самые минуты изучают найденные кристаллы? Для чего пригласила специалистов сюда, а до столкновения в Антарктике проводила расследование в Китае? Да-да, «Рола» побывала и там. А с какой целью еще одна ее команда отправилась в южноамериканские джунгли? И почему НАСА так внезапно заинтересовалось залежами минералов, а не освоением отдаленного космического пространства? А Ватикан на следующей неделе проводит геологический симпозиум?

Полагаете, пирамиды – единственные в мире сооружения, повторяющие рисунок звезд? Думаете, только древние египтяне верили, что их река Нил отражает звездную реку на небе – Млечный Путь? Это не так. В Китае при первом императоре династии Цинь Шихуанди по образцу созвездий были построены два дворца, а река Вей считалась отражением Млечного Пути. Все так же, как тут, в Египте.

Но главное, император Цинь Шихуанди будто бы тоже знал о существовании священного места под землей, – там он и соорудил грандиозную, украшенную драгоценными камнями гробницу. Китайцы никого туда не впускают, а «Роле» только это и было нужно.

Элен сделала глоток лимонада.

– Китайцы убеждены, что духи покойников чрезвычайно злопамятны. Потревожишь их, и они не оставят тебя в покое. Цинь Шихуанди был тираном, на его счету миллионы загубленных жизней. Если бы кто-то вторгся в его гробницу, он разгромил бы весь Китай – страну, до сих пор носящую его имя. При нем возвели Великую Китайскую стену; в загробный мир его сопровождала целая «армия» – восемь тысяч вылепленных из глины в человеческий рост воинов. Ирония судьбы: он велел снабдить их настоящим оружием – впоследствии им воспользовались крестьяне, свергая его же сына.

Элен еще отпила из бокала. Она говорила взволнованно, но отнюдь не фанатично.

– Китайцы верят в силу камней. Нефрит у них – символ бессмертия. Нефритом отделывали гробницы. А даосисты в буквальном смысле стирали его в порошок и ели. Две недели назад НАСА сообщило, что нефрит обнаружен и в Антарктике. Газетчики уклончиво обозначают его «минеральным сырьем», в официальном же докладе он назван своим именем – нефрит.

Элен допила лимонад и поставила бокал на стол.

– Все началось с работ в Такла-Макане.

– Пустыне? Я о ней что-то слышала…

– Первоначально корпорация «Рола» намеревалась найти в Такла-Макане, на западе Китая, нефть. Однако, начав операцию, они сообразили, что могут докопаться до таинственной древности.

Сара не имела об этом ни малейшего представления.

– Коренное население района Такла-Макан, чьими усилиями был создан Великий шелковый путь – торгово-обменная дорога гигантской протяженности, связавшая Восток с Западом, – вымерло примерно две с половиной тысячи лет назад. Незадолго до прихода к власти первого императора Цинь.

Эти люди строили целые города с поистине поразительными сооружениями. А носили тартаны, обматывая их вокруг бедер, подобно кельтам. Никто до сих пор не знает, откуда пришел этот народ. Его появление в мировой истории примерно совпадает с возникновением шумеров, но и о происхождении шумеров никому ничего не известно.

Они были высокие, светловолосые и рыжие – люди, населявшие Такла-Макан. Словом, выглядели как иноземцы, но тогда Китая еще и не существовало. Их язык походил на германские и кельтские. Мы полагаем, корпорация «Рола» раздобыла какую-то информацию, которая указала им путь к пирамиде Цинь в Антарктике.

Элен протянула Саре желто-коричневый конверт и поднялась со стула.

– Что это?

– Краткое описание того, что, по нашему мнению, происходит на самом деле, – ответила Элен.

Она взяла сумочку.

– Главное, о чем я хотела вам сказать, Сара: в действительности все не так, как кажется. Будьте бдительны. Вы, ничего не подозревая, в этой истории играете одну из ведущих ролей. И поосторожнее с Китаем, – добавила она. – Может, они вовсе и не враги, их просто выдают за злодеев.

– Прости, я опоздал, – вклинился в их беседу ровный глубокий голос.

Сара безотчетно спрятала письмо в сумочку и только тогда повернула голову.

Он ни на грамм не пополнел. Не полысел. И как будто ни на день не состарился. Рип Торн до сих пор был потрясающим сорокапятилетним парнем. Как прежде. И, как прежде, смотрел на тебя по-акульи пронизывающе, словно в поисках слабого места. Зондируя почву.

– Рип… э-э… привет, – промолвила Сара, злясь на себя за глупую растерянность.

Мысли в голове кипели, но она четко знала, что вот-вот сумеет привести их в порядок.

Торн поцеловал ее в щеку и настороженно взглянул на Элен Пэрис.

– Твоя подруга?

– Я уже ухожу, – любезно проговорила Элен и зашагала прочь.

Торн взял Сару за руку.

– Пойдем, – произнес он. – Я искал тебя в фойе. Надо было сразу заглянуть в бар.

На улице их ждала машина.

Центральная солнечная обсерватория. 19.15

– Что это, черт побери? – спросил Ральф Мейтсон, обводя изумленным взглядом ряд мониторов.

Он, Дауэр, Гэнт и Хаккетт находились в коммутационном центре на удалении двух исследовательских блоков от лаборатории ЯМР. Солнечные обсерватории по всей планете и за ее пределами скачивали мощные потоки информации.

Хаккетт настроил компьютеры. Специалистов, которые разбирались бы в этих данных, помимо него, в центре не было. Лишь лаборанты, с хмурыми лицами сновавшие туда-сюда.

– Вы наблюдаете за уникальным процессом тепловой конвекции внутри Солнца, – объяснил Хаккетт.

На экране рабочей станции между графически изображенным ядром и поверхностью Солнца двигались круги. Картинка напоминала разрезанный апельсин.

– Выглядит красиво, – заметил Мейтсон.

– Не в красоте дело, – ответил Хаккетт. – Тепловая конвекция отвечает за циркуляцию атмосферы и вод Мирового океана. Определяет изменения погоды на Земле – краткосрочные и средней продолжительности. Способствует смещению континентальных тектонических платформ, воздействуя на магму Земли.

– Потрясающе.

– Кстати, что с экспедиционным планом? Удался?

– Вполне. Половину оборудования доставят в Антарктику сегодня вечером. Остальное полетит вместе с нами. Вам когда-нибудь доводилось иметь дело с оружием?

– А электронная пушка считается?

– Нет.

– Тогда не доводилось.

– Мне тоже. Но теперь нас собираются вооружить. Сами понимаете, в целях личной безопасности. Так ведь, адмирал?

Дауэр не ответил.

– Не-а, ни черта я не понимаю. Но бог с ними. По сути, какая разница? Не заставят же нас стрелять в самих себя, верно?

Мейтсон посмотрел на экран, потом на физика. Гэнт, перехватив его взгляд, негромко спросил:

– Что-нибудь ищете?

– По-моему, за все это время на Солнце не произошло ни малейшего изменения. Когда же бури прекратятся?

– Неизвестно, – произнес Хаккетт.

– Но ведь чем-то они обусловлены? Не сами же по себе разыгрались?

– Не исключено, что сами по себе, – сказал Хаккетт. – Солнце – упорядоченная система.

– Да уж! – воскликнул Мейтсон. – Сплошные ядерные взрывы. Что в этом упорядоченного?

– Упорядоченность – понятие относительное, – ответил Хаккетт. – Единственный ядерный взрыв здесь, на Земле, – уже катастрофа. На Солнце же, где реакции ядерного синтеза осуществляются непрерывно, аномалией считалось бы наше с вами появление. Солнце живет по своим законам и четко их соблюдает. По крайней мере, просыпаясь каждый день по утрам, мы неизменно его видим. Вот оно, светит, выполняет свои солнечные обязанности. Так было миллионы лет. Об энтропии вы что-нибудь слышали?

– Естественно. Энтропия – мера неупорядоченности в системе. Все разрушается. Если уронишь на пол кружку, она разобьется. И больше никогда не станет такой, как прежде.

– Правильно. Все рано или поздно разрушается. Ученые называют это неупорядоченностью. Так для чего же мы существуем?

– Ну?

– Жизнь. Деревья. Мы. Черт, да даже облака! Если в мире столько бестолковщины и если так и должно быть, как нам удается это сносить? Порядок рождается из хаоса. Это циклический процесс. Порядок – хаос – порядок – хаос.

Мейтсон задумался: несмотря ни на что, Хаккетт отнюдь не являл собой олицетворение спокойствия.

– Почему же тогда у вас такой вид, Джон? Будто вы увидели призрака?

– Что происходит, когда жесткая, но упорядоченная система внезапно превращается в неразбериху? Когда четкость сталкивается с бардаком?

Мейтсон моргнул.

– Черт его знает.

– Есть такое математическое понятие – бифуркация Хопфа, названное именем немецкого математика Эберхарда Хопфа. В устойчивой системе при ничтожно малом изменении ее параметров непременно возникает колебание. Сначала совсем незначительное, но со временем оно разрастается. То есть, по сути, совершенно внезапно стабильное состояние сменяется нестабильным.

– Что происходит потом? Все нормализуется?

– В конечном счете, да. Большинство химических реакций протекает в несколько стадий при участии различных промежуточных веществ. Вспомните знаменитую автоколебательную реакцию Белоусова-Жаботинского, или просто БЖ, со сложной нелинейной динамикой – от простых периодических колебаний до различных видов хаоса. Если добавить окислительно-восстановительный индикатор, можно следить за ходом реакции по изменению цвета. Через равные промежутки времени жидкость становится то желтой, то бесцветной. Никакие внешние силы на нее не воздействуют. Все подобные явления – краеугольный камень теории сложности вычислений.

– И?..

– Некоторые звезды обладают лишь этими свойствами. Их называют пульсарами, Ральф. Одни пульсары вибрируют каждую секунду, другие – всего раз в несколько недель. Взгляните как-нибудь на небо, сразу найдете такую звезду. – Он закусил нижнюю губу, определенно чем-то взволнованный. – По-моему, наше Солнце – тоже пульсар.

– Что?

– То, что я вижу на экране… Тут налицо и бифуркация Хопфа, и реакция БЖ. Похоже, Солнце гораздо старше, чем мы думали, да еще и пульсирует. Невообразимо редко – раз в двенадцать тысяч лет. Гравитационные волнения могут оказаться лишь прелюдией к чему-то гораздо более грандиозному.

Дауэр потребовал разъяснений.

– Хотите сказать, последуют более серьезные вспышки, чем мы предполагали?

– Представьте, – вновь заговорил Хаккетт, – что вся поверхность Солнца закипает и превращается в облако. Оно и породит кошмар на всю Солнечную систему. – Он повернулся к Мейтсону. – По-моему, Ричард сказал, что в некоторых древних мифах упоминается и о пожарах? Будто мир страдал не только от масштабных землетрясений и потопов, но и от огня? Адмирал, плазменное облако таких размеров не пощадит ни Южный полюс, ни Северный. Один из них втянет его в себя. Тот или другой.

– Ужас, – выговорил Мейтсон, прекрасно понимая, что за опасность им грозит.

– Не то слово. – Хаккетт подался вперед и нажал на кнопку на экране. – Все живое исчезнет. – Изображение стало медленно превращаться в какую-то кашу. – Можно точно определить, когда начнется содом.

– Что? – выпалил Дауэр. – Сколько времени у нас остается?

– Ад разразится в шесть вечера – в следующий четверг. А накала достигнет в субботнюю полночь, – сообщил Хаккетт. – В воскресенье же… У Бога выходной.

– Господи…

– А до четверга? Не произойдет ничего страшного? – спросил адмирал.

– Кое-что произойдет, – ответил Хаккетт. – Возможно, уже сегодня вечером. Мы все это почувствуем.

19.49

– Что за механизм можно создать из углеродных кристаллов? – в задумчивости произнес Скотт, методично исследуя каждый камень. Некоторые он складывал в ряд, точно кусочки составной картинки-загадки. Каждый символ перерисовывал в блокнот и делал рядом пометки. Изящество вырезанных линий не переставало его удивлять. – Что это за механизм, если в нем нет подвижных составляющих?

– Не знаю, – ответила Новэмбер. – Кстати, подвижных составляющих нет в солнечной батарее.

Что-то определенно не давало ей покоя, Скотт чувствовал. Несколько минут назад Новэмбер позвонила домой и отругала отца за то, что тот не навел в доме порядок.

Скотт принялся просматривать разложенные перед ним блокноты с записями. На страницах с загнутыми уголками чернели длинные списки слов. Новэмбер с интересом взглянула на них.

– Я подумал о словах, встречающихся в разных языках, – поделился с ней Скотт. – Об общих знаменателях.

Новэмбер чуть наклонила голову набок, давая понять, что готова слушать.

– Приведу пример, – продолжил Скотт. – В языке науатль, на котором разговаривали древние ацтеки, «дом богов» звучало «теокалли», а на древнегреческом – «теоу калия».

– Почти одинаково.

– Почти. К сожалению, к науке эта схожесть не имеет никакого отношения. Сравнить один язык с другим меня побуждает лишь лингвистическое чутье. Отдельные совпадения могут ничего не значить, однако на некоторые из них невольно обращаешь внимание. Например, на «атл».

– Атл?

– Или просто «тл». В большинстве европейских языков это буквосочетание встречается довольно редко. В словах «атлантический», «атлас» и «Атлантида». В языках же народов Южной и Центральной Америки «тл» широко распространено. В науатле «атл» – «вода». Ацтлан – мифическая прародина ацтеков, страна солнца. В этом слове тоже есть «тл», что наверняка подразумевает воду. Какое она имеет отношение к «атлатл» – я никак не пойму. – Скотт зажал между зубами кончик большого пальца. Новэмбер придвинула стул и села рядом. – «Атлатл» означает «стрела».

– Стрела? Занятно. На картах стрелочкой всегда указывают, где север. Атлантида на Южном полюсе, может, с этим что-то связано?

– Не уверен, – ответил Скотт. – Но в будущем твое предположение, возможно, и пригодится. Если что, обращусь к тебе за помощью.

– Конечно. – Новэмбер просияла. – Прослеживается какая-нибудь связь между этим «атлатлом» и европейскими языками?

– М-м-м… – протянул Скотт. – Разве что с древневерхненемецким. «Тулли» означало в нем «наконечник стрелы». А Туле по данным эллинистическо-римской географии – остров возле Северного полярного круга, в шести днях плавания от Британии. – Он забарабанил по столу пальцами и стал постукивать по полу ногой, погружаясь в раздумья. – Кстати… Кстати! – Он схватил один из блокнотов, долго его листал и наконец остановился на изрядно помятой странице. – Да… Тлалок в мифологии ацтеков – бог дождя. Его жена Чальчиутликуэ повелевала пресной водой, озерами, морями и реками.

– У них были погодные боги?

– Конечно. Например, Эхекатль, бог ветра. В мифах индейцев Центральной Америки он же известен как творец мира, создатель человека и культуры под именем Кецалькоатль. Переводится: змея, покрытая зелеными перьями. Кецалькоатль был владыкой стихий, богом утренней звезды, покровителем жрецов и науки.

– Прямо как Тот.

– Да. На древних мексиканских фресках Кецалькоатль изображен в длинной мантии, украшенной крестами. По-моему, я уже рассказывал? Еще он был божеством Запада, одним из четырех Тескатлипок…

– Остальные три заведовали Востоком, Югом и Севером, да? – спросила Новэмбер, многозначительно глядя на лингвиста. – На одеждах Кецалькоатля красовались кресты и он наверняка каким-то образом связан с компасной стрелкой?

– Что-то начинает вырисовываться. – Скотт пристально посмотрел Новэмбер в глаза. – Это уже не смешно.

Новэмбер, однако, усмехнулась.

– Комплексная система… Не так ли?

– Не начинай.

– Но почему вы сосредоточили внимание на южноамериканских языках? Я думала, вас в первую очередь заинтересует клинопись. Она родилась в Шумере, а это Ближний Восток.

– Мне вдруг пришло в голову, что, когда Антарктику затопило наводнение, бежать оттуда было некуда. Чтобы спастись, людям оставалось плыть на север до тех пор, пока они не достигли бы гор, то есть суши. Анд в Перу. Арарата в Турции. Или Гималаев на севере Индии и китайской границе. Именно в этих трех местах зародилась письменность и религия.

– О господи! Невероятно.

– Может быть. Точно не знаю. Так или иначе, я вдруг вспомнил о языке аймара. Он относится к америндской семье, ее мы не вычеркнули из списка.

– Помню. Вон она.

– Есть основание предположить, что аймару придумали.

– Такое возможно? Я всегда считала, что языки… развиваются.

– Хангыль, например, корейское письмо, создано в тысяча четыреста сорок шестом году под руководством правителя Сечжона. Тысячу лет народ Кореи пользовался китайским – Сечжон решил, пришла пора изобрести собственный алфавит, – сказал Скотт. – С аймарой дело обстоит сложнее, – никто не знает, сколько ей лет. Основана она на принципах, совершенно не похожих на наши. Мы строим предложения, отталкиваясь от понятий «да» и «нет». В аймаре есть и третье, нечто типа «может быть». Похоже на компьютерную нечеткую логику – формальную систему логики, разработанную Лотфи-заде, то есть университетом Беркли.

Новэмбер раскрыла было рот, собравшись задать вопрос, но Скотт опередил ее.

– Не имею понятия. Спроси у Хаккетта. Смысл в том, что один ученый-компьютерщик из Боливии пришел в тысяча девятьсот восьмидесятом году к удивительному выводу: оказалось, аймара работает подобно алгоритму. То есть переведенный на нее иностранный текст можно переводить на любой другой язык – смысл оригинала сохранится абсолютно точно, без потерь и искажений.

– Аймара? Где на ней говорили?

Скотт приподнял бровь.

– В Тиауанако, – сказал он. – На ней и сейчас говорят.

– Где это?

– В Андах. Высоко в горах, у озера Титикака.

Новэмбер слегка побледнела.

– Выходит, додуматься, где находилась Атлантида, было не так уж и сложно. Мы просто недостаточно внимательны.

Скотт осмотрел разложенные на столе камни и перевел сосредоточенный взгляд на записи.

– Теперь тайна раскрыта. Остается понять, что Атлантида пытается нам сообщить.

Его переполняли чувства. Накопленные знания выглядели сейчас совершенно по-новому. Разгадка витала где-то рядом, но никак не желала оформиться в логически законченную мысль.

В глазах Новэмбер горела тревога. Пытаясь переключить внимание девушки на что-нибудь постороннее, Скотт осторожно поинтересовался:

– Как дела дома? По тебе уже соскучились?

– Вам страшно? – неожиданно спросила она.

– Конечно.

– А что вас пугает больше всего?

– Размышления о том, что, если этот второй потоп действительно произойдет, я ничего не смогу сделать, чтобы облегчить страдания дочери.

Новэмбер погрустнела.

– Не думала, что у вас есть дочь. Сколько ей лет?

– Семь. Ее зовут Эмили.

– Красивое имя. – Новэмбер медленно протянула руку, взяла со стола камень и почувствовала уже привычное покалывание в пальцах. – Папа говорит, что Миссисипи разливается, – произнесла она. – В районе дельты уже объявили чрезвычайное положение.

– Понятно.

– Начинается…

– По-видимому, да, – кивнул Скотт.

– Что делать с этим? – спросила Новэмбер, крутя в руке камень. – Опять перерисовать буквы?

– Да, пожалуйста.

Новэмбер поднялась со стула.

– Хочу перекусить. А кофе мне просто осточертел. Не желаете колы или чего-нибудь в этом роде?

– Нет, спасибо.

На кухоньке – чистой, белой, с раковиной и микроволновой печью – было полно запасов. Продукты хранились в специальном передвижном контейнере, тщательно защищавшем содержимое от лабораторных излучений и испарений.

На столике стояло радио. Услышав знакомую мелодию, Новэмбер машинально прибавила звук. Положив перед приемником углерод-60, открыла холодильник, достала двухлитровую бутылку колы, налила немного в стакан. Затем нашла новый фильтр и занялась приготовлением кофе. Что бы там ни говорил доктор Скотт, от кофе он точно не должен отказаться.

Тут-то и раздался странный вой, как будто откуда-то издалека. Сначала Новэмбер решила, это ей только показалось, но тут же поняла, что ошибается, и осознала, что вой доносится с определенной стороны. От стакана с колой.

Наклонившись, чтобы лучше видеть, она взглянула на коричневую жидкость и не поверила своим глазам. Пузырьки, всплывавшие на поверхность, двигались все медленнее и медленнее, будто кола густела, становилась чем-то типа патоки.

Стакан издал звук, как если бы треснул, хоть и оставался целым и невредимым.

Пузырьки вдруг застыли на месте.

Новэмбер показалось, будто все, что было в кухне, внезапно завибрировало. У нее даже в глазах зарябило. Что, черт возьми, происходило?

Она принялась осматривать все вокруг. Радио, колонку, углерод-60, колу в стакане.

В выдвижном ящике лежала всякая всячина. Взгляд Новэмбер упал на стальной шарик.

Она осторожно взяла его, поднесла к стакану и, с секунду поколебавшись, разжала пальцы.

Хрусть!

Шарик упал на колу, словно на прочный лед, и, немного вдавившись в поверхность, замер.

– О боже… – пробормотала Новэмбер. – Доктор Скотт! Доктор Скотт! Скорее идите сюда!

Под влиянием внутреннего порыва почти неосознанно она протянула руку и схватила стакан.

Когда прибежал Скотт, Новэмбер Драйден заходилась от крика.

ПРОРЫВ

В Северном полушарии в разгар последнего глобального оледенения восемнадцать тысяч лет назад большую часть Северной Америки – до середины Соединенных Штатов – и север Западной Европы – до Парижа и Берлина – покрывал слой льда глубиной в несколько километров. Сегодня ледник сковывает лишь Гренландию. Известно, что и десять тысяч лет назад льда на суше было столько же, сколько в наши дни. Иными словами, сам собой напрашивается вывод: физическая система планеты Земля за несколько лет (по геологическим меркам весьма непродолжительный срок), перейдя из одного состояния в другое, претерпела настолько колоссальные изменения, что на фоне этих изменений даже ее размеры кажутся незначительными. Значит, следует иметь в виду, что любая упорядоченная климатическая модель на Земле может вновь переродиться, и совершенно внезапно.

Илья Пригожин и Грегуар Николас, «Познание сложного. Введение», 1989 г.

Балкон гостиничного номера-люкс, Каир. 21.30

– Как жена?

Более язвительного вопроса ей и не могло прийти в голову. Сара смотрела на свежеприготовленного омара, красовавшегося на плоской тарелке. В ведерке со льдом охлаждалась бутылка «Дом Периньон».

Деньги творят чудеса: с ними и в стране, где алкоголь запрещен, можно получить, что ни пожелаешь. Повеселиться, впрочем, любили и египтяне – богатые и бедные. Сара не сомневалась, что порядки фундаменталистов провластвуют здесь совсем недолго.

Торн отправил в рот кусочек омара.

– У Джулии все прекрасно, – весело произнес он. – В данный момент она играет в теннис.

– Теннис? Не знала, что ты увлекаешься теннисом.

– Я и не увлекаюсь.

Он съел еще кусочек омара и разлил шампанское.

Сара залпом осушила хрустальный фужер и поставила его на стол – возможно, чересчур резким движением. Ей было определенно не до романтики. На душе скребли кошки. Сколько мужчин она отвергла из-за того, что никак не могла забыть об этом типе?

Внизу, в располагавшихся у гостиницы барах и ресторанах смеялись и слушали музыку. Торн привел ее сюда неспроста. Они не виделись несколько лет. Он знал, что здесь, вдали от шума и людей, Сара почувствует себя более одинокой, более зависимой от него. Знал наверняка. Торн никогда не ошибался.

– Как прошли переговоры? – справилась Сара. Стопки бумаг на освещенном лампой столе в комнате привлекли ее внимание, как только она вошла в комнату. – Добился, чего хотел?

Торн улыбнулся, всем своим видом показывая: даже если и добился, не собираюсь рассказывать об этом тебе.

– Зачем ты перевел меня в Каир? – задала Сара следующий вопрос.

– Хочешь спросить, не для того ли, чтобы мы снова встретились?

Сара попыталась непринужденно улыбнуться.

– В твоих силах вызвать меня куда угодно, – подчеркнула она. – Я не об этом. О деле. Какие цели преследует египетское правительство? Они хоть понимают, что владеют несметными богатствами?

– Вряд ли. А зачем им это? Их интересуют лишь долларовые купюры.

– А о Китае им известно?

Торн пришел в замешательство.

– Гм… – промычал он. О чем-то поразмыслил. – Ты о Китае, значит, знаешь.

– Слухи разлетаются быстро. В конце концов, ты чуть не разжег войну.

Торн вызвал официанта и заказал еще бутылку шампанского. Человек торопливо объяснил, мол, осталось только «Крюг». Торн велел принести и пристально взглянул в глаза Саре.

– Мозги у тебя всегда работали что надо, детка.

Мне просто повезло, подумала Сара. Оказывается, Элен не лгала.

Торн взял Сару за руку и, почувствовав, что пальцы у нее холодные как лед, принялся нежно их растирать. Увидев по взгляду хозяина, что ему в самую пору остаться с подругой наедине, его люди бесшумно удалились.

– Ты не задержишься тут, так ведь? – спросила Сара, вдруг догадавшись, что наслаждаться обществом Торна ей придется недолго.

– Верно. Улетаю завтра утром. Захотел перед отъездом увидеть тебя. Прошло столько времени…

– Куда ты летишь?

– В Рим.

– В Рим? – Сара сразу поняла, что его влекут в итальянскую столицу не только спагетти и Ватикан. И едва сдержалась, чтобы издевательски не рассмеяться. – Собираешься переговорить с Папой? Сообщить ему о том, что цивилизация возникла немного раньше Христова рождения?

Торну было не до смеха.

– Что-то вроде того. Президент уже там.

– Что? Значит, войну в Антарктике он завязывает между делом?

– Войны время от времени вспыхивают повсюду, Сара. – Торн встал. – Десерт не желаешь? – Сара потерла лоб, у нее начинала кружиться голова. – Десерт будешь?

Он поднял ее со стула. Прижал к себе. Исходивший от Торна тонкий аромат, до боли ей знакомый, мгновенно просочился прямо в ее сердце.

– А я хочу десерт, – произнес он хрипловато. – Тебя.

Какая пошлость. Если бы он не действовал на нее так возбуждающе, Сара наверняка хватила бы его ведерком со льдом. Но нет, она лишь сильнее прижалась к нему, однако мгновение спустя отстранилась.

– Так зачем же ты перебросил меня в Египет?

Торн провел рукой по ее волосам.

– Подумал, что тебе нужна перемена. Жизнь в Сибири – не сахар.

У Сары не было сил сопротивляться дольше. Она позволила себя поцеловать. Впрочем, не только поцеловать. Опьяненные страстью, они с некоторое время осыпали друг друга ласками прямо у стены. Потом решили, что лучше перейти на кровать. В конце концов, из подросткового возраста оба давно вышли.

Он знал, что от шампанского она теряет голову. Мерзавец!

20.03

Их называли квазикристаллами.

Настоящими кристаллами они не были, потому что их атомы или молекулы не образовывали кристаллическую решетку, как, к примеру, молекулы старой доброй поваренной соли. Квазикристаллы представляли собой непериодические конфигурации в пространстве и обладали вращательной симметрией пятого порядка.

Кола в стакане Новэмбер явно превратилась в квазикристалл. Это натолкнуло Хаккетта на мысль о феномене стоячих волн, возникающих в жидкостях, исследованном в 1831 году Майклом Фарадеем. То есть о колебаниях – на них-то Хаккетт и сосредоточил внимание.

Физик и инженер прибежали выяснить, что тут за шум, когда врач уже собрался уходить. Скотт принялся рассказывать о случившемся, Новэмбер утирала салфеткой слезы.

Врач из медицинского центра в ЦЕРНе сказал:

– Она не пострадала. Нет ни ожогов, ни ссадин. Давление немного повышено, но дыхание в норме. Опасений ее состояние не вызывает.

– Никакой боли не было, я ведь говорю, – с досадой произнесла Новэмбер, до сих пор всхлипывая и содрогаясь всем телом. – Но я и рукой пошевелить не могла, хоть пыталась изо всех сил. Казалось, она насквозь промерзла, но было совсем не больно.

– Почему же ты тогда кричала? – спросил Скотт участливо.

– Потому что испугалась, – ответила Новэмбер дрожащим голосом.

Хаккетт наклонился над столом. По радио передавали уже совсем другую песню, но настроено оно было на ту же волну. Итак: приемник – С-60 – стакан с колой. Подошедший Пирс внимательно смотрел на присутствующих. Вмешиваться с расспросами ему не хотелось, однако не было сил и уйти. Ощущение, что происходит нечто сверхъестественное, словно приковало всех к месту.

Стальной шарик продолжал лежать на поверхности колы, которая не замерзла, но по непонятным причинам затвердела.

– Боже мой… – пробормотал Мейтсон.

– Боже, скорее всего, не имеет к происшествию никакого отношения, – заявил Хаккетт, еще раз тщательно осматривая приемник. – Боб, выключи радио, – неожиданно попросил он, взглянув на Пирса.

Пирс отыскал глазами блок питания – белую пластмассовую коробочку. И отсоединил его от сети.

Радио замолкло.

Шарик внезапно упал на стаканное дно с таким громким звуком, что всем на миг показалось, будто сейчас закачается холодильник. Сделав круг вдоль стеклянных стенок, шарик остановился.

Хаккетт приподнял брови и глубоко вздохнул, удивляя всех, а главное, самого себя. Он и не заметил, что затаил дыхание.

В выдвижном ящике среди многообразия прочего хлама лежал обрывок красной пластиковой веревки. Хаккетт взял ее за край, опустил кончик в колу и поводил из стороны в сторону. На поверхность с шипением всплыли пузырьки.

Хаккетт достал веревку. И снова кивнул Пирсу.

– Теперь включи-ка его.

Секунда, и послышался тот же громкий вой. Теперь, когда Хаккетт попытался опустить в колу веревку, раздался характерный звук соприкосновения с твердым предметом.

Хаккетт опять велел Пирсу выключить радио, убрал со стола стакан и попросил одного из химиков, столпившихся у входа, принести крысу.

Большая коричневая тварь, когда ее клетку поставили перед камнем, принюхиваясь, будто чуя что-то неладное, заметалась взад и вперед. А подавшись вбок, в сторону С-60, громко запищала.

– Перестаньте! Уберите ее! – закричала Новэмбер.

Хаккетт даже бровью не повел.

– Подтвердить предположение можно лишь опытным путем, – сказал он, не глядя на Новэмбер.

Радио опять включили. Крыса застыла, глаза ее остекленели. Новэмбер отвернулась, а Хаккетт принялся считать до тридцати.

– Что, черт возьми, происходит? – негромко произнес Мейтсон.

Хаккетт провел веревкой по приемнику и пояснил:

– Радиоволны возникают здесь, в радио. Звук входит в углерод-60, каким-то образом видоизменяется, идет в этом направлении. И сталкивается с крысой. Либо с наполненным колой стаканом. Живой организм примерно на семьдесят пять процентов состоит из воды, потому и реагирует так же, как питье в стакане. Преобразованный звук порождает в жидкости стоячие волны, и она кристаллизуется.

Он попросил, чтобы приемник опять отсоединили от сети.

Крыса как ни в чем не бывало принялась ходить туда-сюда по клетке.

– Хм. – Хаккетт, держа стакан в руке, смотрел на колу и катающийся по дну шарик. И, очевидно не задумываясь, сделал глоток. – Странно, – пробормотал он. И вдруг закашлялся. – Кх! Кххх!

– Что?! – взвизгнула Новэмбер, вскакивая на ноги и хватая физика за плечо.

Хаккетт быстро поставил стакан на стол.

– Диетическая! – с кислой миной проворчал он. – Терпеть не могу. А обыкновенной нет?

Новэмбер шлепнула его рукой по затылку. У остальных шутка тоже не вызвала смеха.

Хаккетт убрал С-60, придвинул радио к крысиной клетке и вновь включил его. Ничего не произошло.

– Точно, – объявил он. – Дело вовсе не в радио и не в волне, на которую оно настроено. – Его губы растянулись в кривой улыбочке. – Военным эта идея придется по вкусу. – Он окинул Скотта мрачным взглядом. – Может выйти и так, что, когда мы приедем в Антарктику, от Атлантиды уже ничего не останется. Понимаете?

– Подождите-ка, – суетливо проговорил Пирс. – Значит, этот город построен из вещества, которое реагирует – вы только задумайтесь! – на свет, электричество, гравитационные волны… и, как видно, еще и на звуковые!

– Правильно.

– Черт! Ерунда какая-то!

– С меня довольно! – выпалила Новэмбер. – Я возвращаюсь в гостиницу!

Скотт закивал.

– Я с тобой. Только куртку захвачу.

– А я-то думал, научное открытие всех потрясет, – протянул, глядя им вслед, Хаккетт.

– А перевод? – взволнованно крикнул Пирс.

– Ничего, в лес не убежит! – бросил Скотт через плечо.

Хаккетт засунул руки в карманы, Пирс подошел к нему ближе.

– Вы ведь ознакомились с данными из обсерватории? У нас катастрофически мало времени, так или не так?

Хаккетт молча кивнул.

Откуда-то из дальнего конца лаборатории внезапно послышались недовольные возгласы и электрический треск.

– Что там творится, Боб?

Пирс провел его к Хоксу, который стоял, гневно сжимая в руке кусок углерода-60.

– Чертов кристалл! Каждый раз, когда мы пытаемся рассечь его, в луче возникает ответная реакция.

Он открыл крышку станка для лазерной резки и осторожно достал из камеры второй камень.

– Это только сейчас началось?

Остальные химики расторопно перестыковывали разъемы кабелей, готовясь к основному этапу исследования.

– Нет, так было целый день, – проговорил Хокс, не глядя на Хаккетта.

– Почему же вы до сих пор молчали?

– Думали, не важно.

Подошедший минуту назад Мейтсон поинтересовался:

– А как реакция проявляется? Луч продолжительно вибрирует? Колеблется?

Хокс наконец поднял голову.

– Колеблется.

– Постоянно?

– М-м-м… Нет. Если бы постоянно, мы посчитали бы, что так и должно быть. Колебания все время меняются. Каждый раз, когда мы пытаемся прорезать кристалл, лазерный луч отскакивает к излучателю.

– Как будто камни не желают, чтобы их разделяли, – пробормотал Мейтсон.

Химик покосился на него, однако ничего не сказал.

– Или хотят что-то сообщить, – произнес Хаккетт.

Торн спал.

Сара знала, что в ближайшее время он не проснется, – она умышленно как следует утомила его. Компьютер и документы были в ее полном распоряжении…

Взяв из холодильника в углу бутылочку воды, она устроилась за столом и беглым взглядом окинула бумаги. Ее внимание привлек выглядывавший из папки журнал с загнутыми уголками.

Сара достала его и увидела копию отчета о расследовании, проведенном Элен Пэрис. Вспомнив о конверте, который дала ей Элен, Сара извлекла его из сумочки и аккуратно распечатала. Текст письма совпадал с тем, что было написано в журнале.

В нем говорилось о гипотезе Чарльза Хэпгуда, предполагавшей, что кора Земли периодически перемещается как единое целое. Имея собственную толщину, кора якобы покоится на смазывающем слое, астеносфере. Хэпгуд сравнил тонкую, но жесткую земную кору с коркой апельсина, которая иногда может целиком проскальзывать по жидкой части ядра (как если бы между апельсинными дольками и коркой была водянистая прослойка). В результате происходит резкое изменение широты.

Альберт Эйнштейн рассматривал вероятность перемещения земной коры, вызванного несимметричным расположением ледовых шапок относительно полюсов, в пятидесятые годы двадцатого века. По его словам, вращение Земли, действуя на асимметрично расположенные массы, создает центробежный момент, который передается земной коре. Постепенно возрастая, он влечет за собой движение коры относительно ядра Земли, что со временем переместит полярные области к экватору. Дальнейшие исследования показали, что когда форма земной орбиты отклоняется от идеальной окружности более чем на один процент, возрастает гравитационное воздействие Солнца на Землю. То есть светило начинает с большей силой притягивать и саму планету, и ее массивные шапки льда, а их огромный вес в свою очередь давит на кору. Это давление и увеличившийся наклон земной оси заставляют кору сдвинуться.

Те ее участки, которые расположены вблизи Северного и Южного полюсов, резко смещаются в полосу более теплых широт, и начинается быстрое таяние льдов. Территории же, находившиеся в теплом поясе, оказываются в полярной зоне и моментально покрываются ледяной шапкой.

Сара пробежала глазами по другим документам на столе и на одной из них вдруг заметила выдержку из собственной диссертации.

– Черт! А это еще что?..

Она схватила стопку бумаг и принялась торопливо их просматривать. Тут и там между строк краснели пометки и надписи: «См. папку 15».

Наконец, когда Сара прочла до конца работу Элен и ознакомилась с большинством материалов Торна, перед ней начала вырисовываться реальная картина происходящего.

Следовало лишь поверить во Всемирный потоп и в гипотезу о перемещении земной коры. В существование древних высокоразвитых цивилизаций. И в то, что Земля пережила всемирную катастрофу. А еще надо было принять на веру неосознанное желание человечества уберечь свою многострадальную планету.

Людям требовалась суша. И безопасность. Если бы Землю затопило еще одно глобальное наводнение, спастись можно было бы только в горах. Ной плавал сорок дней и сорок ночей, пока не нашел, что искал. Кто сказал, что спасся тогда единственно он?

И почему примерно в седьмом веке до нашей эры лишь в трех местах на планете Земля возникло из ниоткуда и начало развиваться сельское хозяйство?

В Китае – в окрестностях Такла-Макана. В Южной Америке – на берегах Амазонки. И в Африке – в долине Нила и на плато Гиза. Все три района располагались в горах. Судя по снимкам, сделанным со спутника, даже в наши дни по крайней мере близ двух из вершин покоились останки огромных древних судов. Все три района и теперь пережили бы страшнейшее из наводнений. И несмотря на перемещение земной коры, во всех трех сохранился бы прежний климат. Кстати, в миле от каждого возвышались пирамиды.

На египетском участке именно Сара была в ответе за благополучное извлечение из земли С-60. В Китае работала другая команда. В Антарктике нашли целый город, сооруженный из драгоценного кристалла. Атлантида… Боже праведный, эпохальность этого открытия никого не интересует. Значение имеет лишь возможность обогатиться и подчинить себе мир. Корпорация «Рола» желала завладеть этой возможностью буквально любой ценой.

Окрыленная сопутствовавшей ей удачей, Сара прочитывала все, что находила, каждый геологический отчет. Как оказалось, ровно месяц тому назад корпорация «Рола» наткнулась на углерод-60 в пустыне Такла-Макан и в пух и прах разругалась с китайскими властями, успев, однако, заполучить крайне важные сведения, которые и повлекли за собой целую вереницу неотвратимых событий.

Первого марта 2012 года, наперекор настоятельному совету и предупреждению главного инженера-конструктора по имени Ральф Мейтсон, Рип Торн провел в Антарктике операцию по пробному бурению, опередив китайцев, тоже запланировавших исследовать этот участок, на целых полгода. Ни с того ни с сего возгорелось желанием отыскать антарктические минералы и НАСА, из-за чего «Роле» пришлось ускорить темпы. Буровое судно было не готово к началу работ – просто не могло быть готовым. Впрочем, о нефти Рип Торн и не думал.

Восьмого марта 2012 года благодаря таинственным сведениям из Такла-Макана в Антарктике нашли-таки С-60. Началась настоящая «углеродная» лихорадка. Команда работавших на «Ролу» исследователей поспешно определила еще одно местонахождение С-60.

В Египте ставку сделали на Каир. В Южной Америке, в бассейне Амазонки – на местечко близ реки Пини-Пини. На снимках со спутника четко выделялись восемь огромных пирамид, которые целое тысячелетие никто не тревожил. Их укрывали влажные джунгли и охраняли, считая священными местами, индейцы.

Элен права. В Южной Америке тоже работала команда корпорации «Рола».

Что же породило столь неуемный интерес к С-60? Почему «Рола» устроила на него охоту и принялась исследовать перемещение земной коры?

А началось все с Элен Пэрис. По большей части именно из-за ее статьи в Китае стали искать С-60.

Все повторится, говорила Элен. Последует еще один потоп. Не важно, что конкретно заставляет земную кору перемещаться, – процесс идет, и времени остается немного.

По мнению Элен, глобальному наводнению должны были предшествовать землетрясения. В 1996 году от землетрясения пострадало Перу.

Сара просмотрела несколько страниц, исписанных статистическими данными.

Обозначения:

DEP – глубина в километрах

MAG – амплитуда

Ml – первоначальная амплитуда

Md – продолжительность

Mb – объемная волна

Mw – поверхностная волна

M – момент

yy/mm/dd hh:mm:ss deg. deg. km

12/11/96 11:34:47 25.31S 64.47W 33.0 4.6Mb В провинции Сальта, Аргентина

12/11/96 16:59:43 14.90S 75.49W 33.0 7.3Ms Близ побережья Перу

12/11/96 18:17:31 15.15S 75.00W 33.0 5.1Mb Близ побережья Перу

12/11/96 20:07:46 14.96S 75.38W 33.0 5.1Mb Близ побережья Перу

12/11/96 21:43:57 15.31S 75.39W 33.0 5.2Mb Близ побережья Перу

12/11/96 23:35:14 14.85S 75.36W 33.0 5.5Mb Близ побережья Перу

13/11/96 00:28:19 15.01S 75.48W 33.0 5.2Mb Близ побережья Перу

13/11/96 02:41:39 14.70S 75.40W 33.0 5.7Mb Близ побережья Перу

13/11/96 02:47:33 15.33S 75.59W 33.0 5.1Mb Близ побережья Перу

13/11/96 12:32:09 15.38S 75.18W 33.0 5.7Mb Близ побережья Перу

13/11/96 12:36:59 33.47S 116.45W 5.0 3.7Ml Юг Калифорнии

13/11/96 16:05:59 15.46S 75.45W 33.0 4.3Mb Близ побережья Перу

Элен ссылалась на показатели Геологической службы США, весьма важные для ее работы, но малопонятные. Сара не могла взять в толк, каким образом землетрясение 1996 года связано с событиями 2012-го. Перу трясло два дня подряд, но разве это влияло на надвигавшееся наводнение?

Элен называла феномен «эффектом Теслы». Весьма неожиданно для геологического явления, ведь знаменитый Никола Тесла был отнюдь не геологом, а изобретателем в области электро– и радиотехники.

Просто речь шла о частоте и колебаниях, то есть о резонансе. Любой предмет и организм, атом, животное обладает определенной частотой колебания. Если воздействовать на резонанс звуковыми волнами, можно разогнать его до такой степени, что предмет расколется. Оперный певец, если возьмет нужную ноту и продолжительно ее пропоет, в состоянии голосом разбить стакан.

Тесла выявил, что низкочастотной волне на прохождение сквозь землю и обратно требуется час сорок пять минут. По его мнению, если взрывать тонну динамита каждый час сорок пять минут, земная кора начнет подниматься и опускаться на сотни футов. Цивилизация погибнет. Всего за несколько лет.

Сару бросило в дрожь.

Элен считает, что начался кошмар в 1996 году. А достичь предела грозит сейчас – если не в этом месяце, то в следующем.

Корпорация «Рола» назвала труд Элен бессмыслицей, в копии письма к ней прямо так и говорилось. Отдельными работками «Рола» решила втайне воспользоваться. Приняла к сведению предположение о том, что в пяти различных районах земли скапливаются колеблющиеся в пределах ядра низкочастотные волны. Почему, никто пока не знал, но было ясно, что чем-то это явление непременно обусловлено.

Пятью районами были Антарктика, Арктика, Пини-Пини в Перу, Каир в Египте и Такла-Макан в Китае. Отправиться немедленно «Роле» удалось в Китай, там-то она и наткнулась на С-60. Кристалл, который, согласно полученным из Женевы данным, реагировал на гравитационные волны.

Сара откинулась на спинку стула и, принявшись кусать пластмассовый кончик шариковой ручки, погрузилась в глубокое раздумье. Что затевает корпорация «Рола»?

Она включила ноутбук и сразу обратила внимание на совершенно невинную с виду, приютившуюся в самом углу экрана иконку с незатейливым названием «Перу».

Сара впилась в нее взглядом, приходя в неописуемое волнение. Иконка служила Торну связующим звеном с работавшей в Южной Америке командой.

Взглянув на дверь спальни, Сара решила, что должна рискнуть.

И прикоснулась к значку на экране, устанавливая связь.

ПОИСК ЛИНИИ…

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ КОМПАНИИ-ПРОВАЙДЕРА…

НАБОР…

ОЖИДАНИЕ ОТВЕТА…

Сара во все глаза смотрела на монитор.

В районе Пини-Пини шел дождь.

– Алло?

У человека в коричневой панаме, рубашке цвета хаки и короткой кожаной куртке с обилием карманов, из которых торчали какие-то приборы и инструменты, был резкий низкий голос. По-видимому, он не брился целую неделю. Его лицо блестело от пота.

Экран озарился вспышкой, когда небо над человеком пронзила зигзагообразная стрела молнии. С полей его панамы стекали ручейки.

Сара взглянула на остальных членов команды, ходивших позади того, что ответил на вызов, в дождевых плащах. На плече у каждого поблескивало оружие. В лесу темнело спускоподъемное оборудование и упакованные в металлические сетки грузы, небрежно накрытые разорванными парашютами. За ними, устремляясь в небо, пряча верхушки в дождевом тумане, возвышались укутанные джунглями гигантские пирамиды. Тут и там, в местах, где растительность не прижилась или погибла, демонстрируя, каков настоящий вид сооружений, на громадных стенах белели шрамы.

Рассмотрела Сара и место, где незваных гостей встретили выряженные в ритуальные костюмы, вооруженные луками и стрелами индейцы. Их окровавленные, никому не нужные тела устилали лесную почву.

У Сары внутри что-то больно сжалось. Она ахнула и прижала руку ко рту.

Человек в панаме терял терпение.

– Алло? Рип, это ты?

Он надавил на какую-то клавишу на боковой панели аппарата, мгновение спустя на экране возникло изображение другого человека. Сара сразу узнала его. Джек Балджер! Два дня назад, чтобы побеседовать с ней, он приезжал в Сибирь.

Взглянув куда-то вниз, очевидно на аппаратуру, Балджер принялся жать на какие-то кнопки.

Только теперь до Сары дошло, что задумал Рип Торн. Ему хотелось стать единственным обладателем углерода-60, контролировать его распределение и устанавливать на него цены. Торн обследовал каждый участок планеты, где мог обнаружить кристаллы, не гнушаясь ничем. Послал команду вооруженных людей в бассейн Амазонки, не задумываясь о том, что, если дело дойдет до кровопролития, остановить его будет некому. Получая от своих специалистов данные, свидетельствующие о том, что Земле грозит серьезная опасность, он и не помышлял передать их правительству, чтобы оно попыталось что-то предпринять. Торном владело единственное желание: присвоить весь углерод-60. В этом был смысл, не в разгадке одной из величайших мировых тайн.

– Рип?! О черт!

Балджер обернулся.

Второй человек, указывая на тела, громко засвистел.

– Накройте их чем-нибудь!

Сара мгновенно прервала связь. Кем бы ни был этот тип в панаме, его свист и крик буквально оглушали. В проеме двери показался заспанный Рип Торн. Увидев Сару, сидящую перед компьютером, он нахмурился. Саре же хватило мужества, чтобы не выказать испуга. Медленно поднеся к губам бутылку с водой, она улыбнулась.

– Привет.

– Мне показалось, меня кто-то зовет, – пробормотал Торн, потирая шею.

– Правильно. Я зову, – произнесла Сара беспечно. – Хочу спросить, как можно позвонить на площадку. Знаешь ведь, сегодня мы наткнулись на гранитную пробку.

Торн недовольно поморщился.

– Ты выдернула меня из постели только ради этого?

– Ты сам встал.

Сара обиженно поджала губы.

Торн, ворча, вернулся в кровать. Сара проводила его взглядом, отказываясь верить в то, кем он оказался на самом деле. На что еще Рип Торн был способен? В сумке Сары зазвонил телефон, и от страха у нее зашлось сердце. Достав трубку, она мгновение в ужасе смотрела на нее, думая о том, что команда из Перу вычислила, кто выходил с ними на связь. Потом, вдруг испугавшись, что Торн опять поднимется, нажала на кнопку.

– Алло? – произнесла она, не помня себя от волнения.

– Сара? Не спишь?

Сара с облегчением вздохнула.

– Эрик!.. В чем дело?

– Если стоишь, лучше присядь, а то еще упадешь, – сказал Эрик. – Мы вытащили пробку.

Сара оделась, убрала в сумочку желто-коричневый конверт и телефон. И, принявшись раскладывать по местам стопки бумаг на столе, случайно уронила на пол папку, из которой вместе с другими документами выехал какой-то список. Оказалось, это телефонные номера людей, собравшихся в Швейцарии.

ЦЕРН:

Доктор Джон Д. Хаккетт – 555 3212

Доктор Ричард Скотт – 555 4108

Ральф К. Мейтсон – 555 8795

Роберт Пирс – обращаться через контр-адмирала Т.Дауэра (ЦРУ)

Сара засунула список в сумку, остальные бумаги вернула в папку и положила ее туда, откуда та упала. А перед уходом вспомнила, как несколько лет назад, каждый раз прощаясь с Торном, обязательно его целовала.

Те времена остались в прошлом.

Европейская обсерватория лазерного интерферометра гравитационных волн. 22.06

– Солнце – пульсар? Да ты с ума сошел!

В центральном исследовательском блоке Европейской обсерватории лазерного интерферометра гравитационных волн, изобиловавшем лазерами и конструкциями из призм и зеркал, собралась тьма ученых. Всполошенные, перепуганные, они шумно обменивались впечатлениями о последних новостях, снова и снова заглядывая в экраны, дабы не пропустить чего-нибудь важного. На шее у каждого висел шнурок с беджем, на котором были указаны имя и сфера деятельности.

Связь с Научно-исследовательским центром Эймса, Массачусетским технологическим институтом, Национальной обсерваторией Китт-Пик, Национальными оптическими астрономическими обсерваториями в Аризоне и Астрофизической обсерваторией в Канаде не прерывалась ни на секунду. Ученое сообщество сходило с ума от недоумения и отчаяния.

Гравитационные волны порождала звезда, недостаточно для этого крупная. Солнце было просто на такое неспособно.

Лысеющий человек в очках с толстыми линзами, Ник Остин, возглавлял в обсерватории команду ведущих специалистов.

– Согласно этим показателям процесс начался почти двадцать лет назад. Такого не может быть, Джон. Ты уверен, что тут нет ошибки?

– Уверен, – ответил Хаккетт. – Пойми, речь идет об очень незначительных гравитационных сдвигах. Чтобы уловить такие колебания, нужен детектор размером с планету. Сколько всего волн вам удалось зафиксировать?

Остин скрестил руки на груди.

– Пока четыре. Последние три – вчера и сегодня.

– Самая последняя отличалась чем-то особенным?

– Длилась дольше предыдущих.

– А на радиоволну она не похожа?

– Отчасти. Послушай, Джон, исследовать гравитационные волны ни одному из нас еще не доводилось. Действовать приходится почти наугад: все, что мы имеем, – лишь гипотезы, догадки.

– Послушайте. Послушайте! Я потеряла спутник и комету! Вы и представить себе не можете, что гравитационная волна сотворила с моим космическим участком! – прокричала брюнетка с резкими чертами лица. В руках она держала звездную карту, на которой отдельный кусок был обведен красным кругом.

– Да, я ничего не могу представить! Мы все ломаем головы над показателями Хаккетта!

– Потеряна связь с тремя десятками спутников, доктор Вейснер! – злобно проорал один из ученых. – Почему вы считаете, что ваш участок заслуживает особого внимания?

Пирс почесал щеку и наклонился к Мейтсону. Они стояли молча, ожидая Хаккетта.

– Этой толпе чудаков в самую пору объединиться в партию, – негромко произнес Пирс. Мейтсон не ответил. – А для меня главное – чтобы была кухня.

– Болван этот ваш Хаккетт! – завизжала брюнетка.

– И я безумно рад тебя видеть, Микела, – громко ответил Хаккетт. – Ее-то я и искал. Надеюсь, она подпустит нас к компьютеру, – добавил он почти шепотом. – Это моя бывшая подружка.

– Ого! – воскликнул Мейтсон. – По-моему, у нее на вас зуб.

– Дорогая? – заискивающе обратился к подруге Хаккетт. – Не позволишь…

Хаккетт мимоходом взглянул на левую руку Вейснер. Колец на пальцах не было.

– Забавно, правда? – задумчиво произнес он. – Так много пережито, а в итоге груда каменных обломков, больше ничего.

– О чем ты? – отрывисто и зло спросила Вейснер.

Она помнила все до мелочей. Когда они однажды поссорились, он украл у нее кольцо и спустил в унитаз. Через неделю все утряслось, но когда сантехник достал кольцо из трубы с дерьмом, камня в нем уже не было. Старинного изумруда, равноценного которому не нашлось ни в одной антикварной лавке.

– Послушай, я потеряла «Розетту», – объяснила Микела, стараясь держать себя в руках. – На разную ерунду у меня нет времени, Джон. Если поможешь мне, может, и я тебе помогу.

Зонд «Розетта» создали в Европейском управлении космических исследований. Оказавшись на орбите кометы, «Розетта» должна была направить на ее поверхность небольшой спускаемый аппарат, которому надлежало изучить химический состав кометы. Запустили «Розетту» с космодрома Куру во Французской Гвиане на борту ракеты «Ариан-5» в 2003 году. На дорогу до кометы у зонда должно было уйти девять лет. Сегодня вечером, ровно в восемнадцать минут десятого связь с «Розеттой» прервалась.

Когда подошел Пирс, Хаккетт разговаривал с Остином и Вейснер у рабочей станции.

– Нравится вам это или нет, – говорил Хаккетт, – волны непременно связаны с магнетизмом. Или по крайней мере с магнитной активностью на Солнце. Сколько лет вы работаете с этим оборудованием, Ник? Лет восемь? А гравитационных волн до недавнего времени и не нюхивали. Ни единой. И вдруг – на тебе, целых четыре! Думаешь, по чистой случайности именно сейчас настолько возросла солнечная активность?

Вейснер машинально поправила длинные темные волосы.

– Ты будто веришь, что Солнце выдаст тебе теорию великого объединения!

– Что-что? – вырвалось у Пирса.

Вообще-то он ни о чем не собирался спрашивать. Хаккетт, видимо, тоже не желал, чтобы им мешали.

– Великое объединение, – воодушевленно заговорил Остин, – теоретические модели квантовой теории поля. В них пытаются описать на единой основе слабое и сильное электромагнитные воздействия. Теория великого объединения – святой Грааль физики.

– А я совсем не про это, – заявил Хаккетт твердо. – Я всего лишь советую вам, где следует искать спутник.

Он прикоснулся кончиком ручки к изображению Солнца на экране.

– Солнечные пятна – поляризованные пары на поверхности. Как стержневой магнит. Север и юг, понимаете? В течение одного цикла все ведущие солнечные пятна в Северном полушарии имеют одну полярность, в Южном – противоположную. Постепенно пятна собираются у экватора, который, в свою очередь, начинает вращаться медленнее, чем остальные пояса. Следите за моей мыслью?

– Да.

– Замечательно. В обычных условиях малые магнитные поля пятен взаимодействуют с другими магнитными явлениями. Поэтому-то и происходят…

– Вспышки.

– Совершенно верно. Любопытно, что в последнюю неделю вспышек стало меньше, а количество пятен многократно увеличилось.

– Что… это может значить?

Хаккетт потер лицо и шмыгнул носом.

– Солнечные пятна собираются в одном месте и притягиваются друг к другу. Отрицательные к положительным. Образуется цепь, опоясывающая Солнце вдоль экватора. Если убрать несколько пятен, пояс затянется туже, а внутренний объем Солнца распределится по Северному и Южному полушарию. В итоге Солнце станет похожим на гантель и, повинуясь естественному порыву, пожелает прийти в нормальное состояние. Отсюда гравитационные волны. Итак, если принять во внимание гравитационные эффекты планет, комет и остальных небесных тел типа астероидов, то… Подумайте сами.

– Где же, по-твоему, искать «Розетту»? – спросила, наклоняясь к монитору, Вейснер.

– На удалении двухсот пятидесяти тысяч километров от заданного курса, – сказал Хаккетт. – Зонд не готов к резкому изменению пространства, поэтому, как мне кажется, попытается сам восстановить связь с Землей, хоть и находится в совершенно другом участке неба. Мы тоже переместились. «Розетта» даже ничего не поймет. – Он опять прикоснулся к экрану. – Вот где она должна быть. Прямо здесь.

Остин и Вейснер с минуту смотрели друг на друга. Микела, размышляя, прижала к губам руку.

– Неплохая мысль, – признал Остин. – Стоит проверить. На переориентирование антенн уйдет каких-нибудь несколько минут.

– А я даже не знаю, радоваться или нет. – Вейснер вздохнула, и Остин озадаченно взглянул на нее. – Если окажется, что Джон прав, мне придется с ним расплачиваться.

– Не надо со мной расплачиваться, – проворчал Хаккетт. – Помоги просто так.

Вейснер посмотрела ему в глаза, безмолвно спрашивая: «Чего ты хочешь?»

– Ты еще встречаешься с тем типом, который создает для японцев сверхсекретный световой компьютер? Работает над кристаллами, способными сохранять терабайт информации?

– Ты прекрасно знаешь, что встречаюсь. А что это ты так им заинтересовался? Насколько я помню, ты всегда его ненавидел.

Хаккетт улыбнулся и, с видом фокусника, извлекающего из шляпы кролика, достал кусок О60. Глаза Остина загорелись, Пирс же неуютно поежился. По его мнению, не стоило этого делать. Увы, Хаккетта его мнение не интересовало.

– Как вы думаете, может ли природа случайно зашифровать пригодную для компьютера информацию на молекулярном уровне?

– Хочешь, чтобы он обследовал этот камень?

– Если не трудно. Не исключено, что толку не будет никакого. Теоретически так оно и должно быть…

– Сначала найди «Розетту».

Хаккетт выполнил приказ буквально за десять минут.

Туннель

Сара вышла из принадлежавшего компании «лендкрузера». В синей палатке, выделявшейся ярким сиянием галогенных ламп на фоне тускло освещенных пирамид, работали генераторы. Предъявив на постах документы, Сара прошла к колодцу.

Оттуда, снимая страховочные ремни, как раз вылезали двое рабочих ночной смены. Те, кто еще оставались внизу, приглушали свет, тоже готовясь подняться.

Сара нашла рабочий комбинезон – слишком большого размера, – надела его, закатала рукава. Проверила заряд рации, пристегнула ее к поясу, взяла фонарик, блокнот и карандаш.

Человек у наспех сооруженного стола вносил изменения в карту. Заглянув в нее, Сара прошла к колодцу, посмотрела, нет ли кого на веревочной лестнице.

И полезла вниз.

На дне было установлено соединенное с поверхностью связное устройство. От него в глубь туннеля тянулись вдоль стен черные провода, благодаря которым и под землей люди могли пользоваться мобильными телефонами.

Сара пошла туда, где еще совсем недавно покоилась гранитная глыба. В одной из стен в том месте, откуда пробку вытащили, до сих пор темнели цепи, а из потолка торчали крючья, – судя по всему, изначально цепи крепились к мощной лебедке на земле.

К счастью, гранит, когда его вытаскивали, не раскололся. Теперь он лежал у стены, где, по всей вероятности, ему было суждено остаться навеки. Кто-то написал на его поверхности красной краской: «Длина – 7,5 футов. Вес – примерно 30 метрических тонн».

Туннель за пробкой сильно сужался и вел в небольшое помещение.

Сначала Сара лишь заглянула внутрь и крикнула:

– Эй? Есть тут кто-нибудь?

Ее голос отдался от холодных стен из песчаника гулким эхом. Никто не отозвался.

Сара опустилась на корточки и проползла по узкому проходу.

Комната оказалась круглой, с двумя выходами, которые охраняли статуи. За выходами виднелись уходящие вглубь винтовые лестницы.

Статуи изображали человеческие фигуры с головами животных. Левая – определенно мужскую, правая – женскую. У женщины была голова львицы, у мужчины – ибиса. Узнать его не составило большого труда. Это был Тот, древнеегипетский бог мудрости.

Угадать имя второй статуи оказалось задачей не из легких. Львиные лица встречаются у египетских божеств довольно часто. Сара решила спросить, возникли ли по этому поводу у кого-нибудь из членов команды какие-либо идеи, и нажала кнопку рации.

– Эрик? – позвала она. – Эрик, ты где?

– Сара! – послышался отдаленный голос Эрика. – Я в туннеле, а ты где?

– Только что пробралась в комнату, – объяснила Сара, продолжая рассматривать статуи. – Стою возле Тота.

– А! Да ты в самом начале! – Эрик захихикал. Саре показалось, что даже его смех звучит устало. – Кстати, ты не забыла надеть болотные сапоги?

Сара моргнула.

– Думаешь, они мне понадобятся?

– Понадобятся, уверяю тебя, – ответил Клемменс. – Мы ниже уровня подземных вод.

– Гм… По какой лестнице можно до вас добраться? – спросила Сара.

– И по той, и по другой, – сказал Клемменс. – Обе ведут в одно место.

Закончив разговор, Сара связалась с людьми на поверхности и попросила принести ей пару резиновых сапог. Несколько секунд спустя послышались два шлепка – сапоги без слов бросили в колодец. Надев их, Сара осторожно пошла по ступеням, спускавшимся вниз на сорок футов. Лампы освещали лестницу лишь до середины. Остаток пути Сара проделывала с помощью фонарика, но на последних ступенях он выскользнул у нее из руки.

Она слышала, как, проскакав по каменным плитам, фонарик с всплеском приземлился где-то внизу.

– Черт! – вырвалось у нее. – Идиотка! Какая же я идиотка!

Прижавшись к стене, она еще несколько мгновений ругала себя. Рацию из боязни уронить трогать не хотелось. Продолжать путь пришлось, нащупывая ступени ногой и держась за стенку. Фонарик мог, упав, все еще светить – только на это Сара и надеялась. Последние две ступеньки скрывались под водой. Шагая по ним, Сара мысленно благодарила Эрика. Здорово, что он подсказал ей надеть сапоги.

Лестница вела в комнату-пещеру. Войдя в нее, Сара увидела на колеблющейся водной поверхности фонарик, прорезающий лучом света непроглядную тьму.

– Слава богу, – пробормотала Сара, глубже погружаясь в воду и стараясь не поскользнуться. – Проклятие…

Поверхность под ногами была неровная.

Добравшись до фонарика, Сара выше закатала рукав, собравшись взять его.

В этот самый момент до нее донесся странный звук. Как будто кто-то сделал вдох, только гораздо более шумно, чем обычно. На минуту все стихло, а потом вдруг словно кто-то где-то заскребся, защелкал или зашептался. Так стучат жемчужины, рассыпанные на льду. Или когда кто-нибудь барабанит по школьной доске пальцами с длинными ногтями.

Схватив фонарик, Сара мигом выпрямилась.

– Что за черт…

Она резко обернулась. Посветила на стены. И не поверила собственным глазам.

Это была не комната. А туннель. Ничего подобного Сара не видела никогда прежде. Идеально округлой формы по всей длине, коридор уходил в бесконечность в одном направлении и изгибался дугой в противоположном. По ширине и высоте он был размером с грузовик. Что особенно поражало, так это то, что туннель представлял собой сооружение из двух спиралей, похожих на нарез в канале винтовочного ствола.

– Господи… – прошептала Сара.

Одна спираль была из чистого песчаника. На ее выступах темнели египетские иероглифы.

Вторая, зигзагообразная, разительно отличалась от первой.

Сара подошла ближе к стене, провела по ней рукой. И почувствовала покалывание в кончиках пальцев, как от статического электричества. Поверхность была голубая. И покрыта надписями на неизвестном Саре языке. Вот где прятался С-60. Неожиданно вновь послышался шум, на сей раз как будто ближе и более зловеще. Вдруг что-то маленькое и гладкое задело руку Сары.

Ахнув, она в страхе отпрянула.

– Что это? Что, черт возьми, это такое?

Посветив фонариком на стену из углерода-60, Сара изумленно проследила за тем, как свет пульсирует внутри кристалла, как будто пойманный в ловушку.

Тут раздался еще один вздох, громкий, непродолжительный. Совсем не похожий на вздох мумии, и тем не менее жуткий. Сара опять посветила на стену. И только теперь увидела гнездо.

Ей сделалось тошно. Желудок резко сжался, грозя выбросить наружу все свое содержимое. Сара закрыла рот рукой и с трудом усмирила рвотный позыв.

Прозрачные, точно стеклянные, тысячи малюсеньких паучков засуетились, испуганные лучом света. Некоторые рванули наутек, но большинство, испуганно покачиваясь на длинных тонких трубочках-ножках, оставались на месте.

Да как они умудряются жить на такой глубине? Впрочем, если, подобно бактериям и ракообразным, обитающим в толще воды, эти создания не нуждались в свете, тогда нет ничего удивительного в том, что они поселились именно тут.

Сара попыталась немного расслабиться. Ее губы невольно разъехались в улыбке. Ну и находка! Она протянула руку и осторожно погладила одного из паучков, остановившихся на самом краю гнезда.

– Привет, дружище. Как поживаешь, малыш?

Было страшновато, но она опустила-таки палец и провела им по тоненькой паучьей ножке. И переместила луч фонарика чуть влево. Из груди Сары вырвался истошный крик.

Вверх по стене полз, намереваясь выяснить, что происходит, полупрозрачный паук размером с тарелку для супа. Скорее всего, пауки были слепые, но Саре показалось, большой смотрит прямо на нее.

Она медленно попятилась назад, светя фонарем вокруг себя и проверяя, не подбирается ли к ней паук откуда-нибудь еще. Послышался всплеск, и, вновь взглянув на гнездо, Сара остолбенела от ужаса: большой летел прямо на нее.

Когда паук приземлился на ее левом плече, используя его как трамплин для того, чтобы перепрыгнуть на противоположную стену, Сара едва не лишилась чувств. Добравшись до цели, паук преспокойно отправился по своим делам.

Сара содрогнулась, перевела дыхание, отстегнула от пояса рацию и, всматриваясь в чернильно-черный мрак туннеля, нажала на кнопку.

– Эрик? – произнесла она дрожащим голосом. – Эрик, отзовись!

Мимо нее в сторону дугообразного изгиба в туннеле пронесся поток прохладного сырого воздуха. Сара вскинула руку и поправила сбившиеся на лицо волосы.

Ее внимание приковало к себе пятно – тускло светящаяся точка вдали. Она разрасталась. Причем быстро.

– Что, черт возьми, происходит? – пробормотала Сара. – Эрик, ты слышишь меня? Тут живут какие-то твари!

Она отчетливо услышала странный свист, словно шум приближающегося состава в городском метро. Ее охватил ужас. И чувство неизбежности.

– Эрик! – закричала Сара. – Что, мать твою, происходит?

Шум оглушал, а свет был таким ярким, что Сара могла рассмотреть кости сквозь собственную кожу. Она никогда в жизни не слышала, чтобы разряды энергии трещали настолько громко. Когда световой поток приблизился и заполнил собой тот участок туннеля, в котором находилась Сара, она безотчетно отшатнулась от стены. Ее волосы в прямом смысле встали дыбом. Электрический вихрь пронесся мимо со скоростью света, устремляясь вперед по бесконечной спирали.

У Сары чуть не оборвалось сердце, когда она вспомнила, что стоит по колено в воде. От ощущения, что каждый отдельный атом в туннеле, зарядившись, ожил, стало трудно дышать.

Она закрыла глаза рукой и только тогда услышала доносившийся из рации голос.

– Сара! – звал Эрик. – Сара, ты меня слышишь?

Сара с силой надавила на кнопку рации.

– Эрик! – проорала она. – Что это?

– Красиво, не находишь?

– Что – это – такое? – потребовала Сара.

Эрик засмеялся.

– Не – имею – ни – малейшего – понятия! – честно признался он. – Но мне нравится!

Все смолкло внезапно, так же как и началось, будто кто-то щелкнул гигантским выключателем. Сару окутал прежний мрак, она глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя.

И задумалась было о том, что произошло, но тут же поняла: в этом нет никакого смысла. Опять вспомнив про Эрика, она поднесла ко рту руку и лишь в последнюю секунду сообразила, что держит в ней не рацию, а фонарик. Луч света ослепил ее, и, выпав из пальцев, фонарь снова плюхнулся в воду.

– Вот черт! – выругалась Сара. – Сара Келси, немедленно успокойся! – Она опять поднесла к губам руку – на сей раз с рацией: – Эрик, где вы? Как до вас добраться?

– Иди туда, где туннель изгибается, вперед и вперед. Все очень просто, – объяснил Эрик.

Несколько минут спустя, прошлепав по воде и внимательно осмотрев стены вокруг – в них не оказалось никаких ходов, – Сара дошла до поворота. Впереди туннель сужался. С-60 в этой его части бежал выпуклой полосой вдоль пола. Коридор вел в зал.

Сара продолжила путь, стараясь не наступать на кристаллическую полосу. Несмотря на то что из недавней переделки ей посчастливилось выйти живой и невредимой, испытывать судьбу повторно она никак не желала. Быть убитой электрическим током отнюдь не входило в ее планы. Впереди показались движущиеся огни. Уже подойдя к залу, Сара заметила, что стены заметно потемнели. Оказалось, здесь они были не из песчаника, а из гранита.

– Доброе утро, господа! – провозгласила Сара, входя. – Невероятно! – Она указала большим пальцем назад, на туннель. – Что это было?

Эрик направил на нее луч фонаря.

– Бог его знает. Только представь себе: чудеса творились прямо у людей под ногами тысячи лет. Мы здесь около часа. Это повторилось… три? – Он посмотрел на Дугласа. – Три или четыре раза?

Дуглас пожал плечами.

– Четыре.

– Уму непостижимо.

– Насколько нам удалось вычислить, разумеется, приблизительно, туннель тянется точно на восток миль на одиннадцать с половиной, потом устремляется глубже в землю. Где заканчивается – определить не под силу даже нашим радарам.

– Одиннадцать с половиной миль?

– По меньшей мере. Тут еще два коридора.

Зал был семиугольным. Футов тридцать в высоту. Создал его несомненно человек. В каждой второй фасадной стене темнел выход. Сара осмотрела потолок и взглянула на Клемменса.

– Мы где-то под сфинксом, – сказала она.

– Ты моя красавица! – раздался откуда-то из темноты голос Дугласа.

– Что там, Дуглас? – требовательно спросила Сара.

В центре зала загорелся фонарь, и Сара увидела огромную пирамиду с квадратным основанием, вырезанную из цельного куска С-60. Весом тонн под двести, высотой по крайней мере десять футов.

С полосой С-60 на полу пирамида не соприкасалась, потому как стояла на каменном фундаменте.

– Что это?

– Это, – торжественно объявил Дуглас, – добрая сотня миллионов долларов.

– А ниши. Ты только посмотри, – выговорил Клемменс, жестом подзывая Сару к одной из стен. – В них, похоже, какие-то инструменты.

В каждом из многочисленных стенных углублений лежал совершенно не похожий на другие предмет. Изготовленный мастерски и в то же время довольно примитивный. На египетские они никак не тянули.

– Что это за штуковины? – спросила Сара.

– Не имею понятия.

– Итак, что будем делать?

Дуглас шлепнул по пирамиде из С-60 рукой.

– Надо вытащить отсюда эту хреновину, обе сотни тонн.

– Каким образом? – недоуменно поинтересовалась Сара. – Только подумай! Ты и сквозь дверь ее не протащишь. К тому же во всем Египте не отыщется машины, которая в состоянии поднять такой груз.

Дуглас провел рукой по корпусам лежавших с ним рядом пневматических дрелей. Здоровых, крепких, промасленных.

– А это, по-твоему, мы для чего сюда принесли? – подмигнул он.

Подразделение светового компьютера. ЦЕРН, Женева

Они проследовали за человеком по фамилии Харви в центр, где создавали световой компьютер. По всей вероятности, Микела Вейснер влюблялась лишь в мужчин, одержимых страстью к науке и почти не испытывающих потребности в отдыхе. По пути все кратко представились друг другу и перекинулись парой шуточек. Открывая черную тяжелую дверь, Харви строго произнес:

– Надеюсь, вы понимаете, что явились не на публичную лекцию. Пообещайте, что, выйдя из этого кабинета, будете держать язык за зубами. Я согласился на это только потому, что Мики попросила. Итак, что надо исследовать в анализаторе?

Хаккетт достал С-60. Пирс дернул его за рукав.

– Вы уверены, что поступаете правильно?

– Не понял…

– Камень. Вы уверены, что показывать его посторонним людям не запрещено? Дауэр придет в бешенство. Вы ведь не предупредили его?

– Нет, – пожал плечами Хаккетт.

На стенных крючках висели стерильные белые спецодежды. Под ними ящики, куда можно было поставить обувь и положить личные вещи. Харви попросил гостей надеть костюмы.

– Наше оборудование очень чувствительное, – пояснил он.

Хаккетт удивился. Это означало, что работа до сих пор велась на уровне испытаний.

– Моя лаборатория – «чистая комната» класса 100. Но мы стараемся, чтобы в ней было еще чище. Пылинка размером три миллионных дюйма в состоянии повредить зеркала в приборах стоимостью семьдесят пять тысяч долларов. Всего лишь оставив на поверхности царапину, которую невозможно рассмотреть даже под некоторыми микроскопами. И тогда пиши пропало. На подушечке пальца вполне достаточно жира для уничтожения целой группы составных элементов. Поэтому, пожалуйста, будьте предельно аккуратны.

Он повел компанию в «чистую комнату», закрыв за собой толстую дверь.

– Воздуха в костюмах вполне хватит.

– Курить в лаборатории, насколько понимаю, нельзя? – спросил Мейтсон с серьезным видом.

Смеха его шутка не вызвала ни у кого.

Помещение, через которое проходил их путь, было заставлено разнообразными приборами, соединенными обилием кабелей. Чтобы не задеть за что-нибудь воздушным шлангом, следовало соблюдать предельную осторожность.

Каждые два года на протяжении вот уже шестидесяти лет, принялся не без гордости рассказывать Харви, быстродействие компьютеров увеличивалось вдвое, а составляющие их компоненты при этом в два раза уменьшались в размерах. Харви был одним из немногих ученых, поддерживавших идею хранения данных на атомном уровне. Прочесть эту информацию мог исключительно лазер.

– Мы начали с водорода, – говорил Харви. – У него всего один электрон. Я решил принять за «ноль» атом в его основном квантовом состоянии. За «единицу» – в более высоком. Из этого я исхожу, разрабатывая бинарную систему на уровне атома. Да, об углероде-60. Удивительное соединение, Джон. Молекула в виде футбольного мяча, каждый атом в вершине усеченного икосаэдра. Чертовски прочный материал.

Они вошли в лабораторию и приблизились к устройству, напоминающему электронный микроскоп.

– Давай, – сказал Харви. Хаккетт протянул ему углерод-60. Закрепив камень в анализаторе, Харви поинтересовался: – Ожидаешь каких-то конкретных показателей?

Хаккетт глубоко вздохнул, наблюдая за надписями на экранах. «Включение системы». «Начало поиска». Ему ужасно хотелось скинуть чертов капюшон, особенно маску, так мешавшую следить за происходящим.

– Ничего конкретного, – ответил он наконец. – Хочу просто проверить.

Харви нажал на ввод, и система зашумела, оживая. Зеркала наклонились, лазерный луч принялся за работу. На экранах замелькали изображения молекулярной структуры С-60 – пятиугольники и шестиугольники.

Пирс тоже не отрывал от экранов глаз.

– В «Тимее», – сказал он, – Платон говорит, что атом огня имеет вид тетраэдра, земли – гексаэдра, воздуха – октаэдра, а воды – икосаэдра. Двенадцатигранник – по его мнению, «эфир», окружающий вселенную. Именно в этом диалоге, – добавил он, – упоминается об Атлантиде…

Вейснер достала из принтера первый лист с результатами анализа.

БИНАРНАЯ МОДЕЛЬ НЕ ОБНАРУЖЕНА

– Ничего интересного, – сказала она. – Абсолютно. Бинарного кода нет. В общем, мы квиты. Я пойду?

– Дорогая, – произнес Харви сладким голосом. – Это еще не все.

– Ладно, – ответила та недовольно.

– Проверим десятич… – начал было Харви.

– А нельзя, – перебил Хаккетт, поправляя воздушный шланг, – сразу перейти к шестеричной? – Харви поинтересовался почему. – Просто так. Чутье подсказывает. В углероде ведь шесть электронов.

Харви ввел в анализатор соответствующие команды.

ШЕСТЕРИЧНАЯ МОДЕЛЬ НЕ ОБНАРУЖЕНА

– Увы, Джон.

По настоятельной просьбе Хаккетта они продолжали исследование до тех пор, пока анализатор не выдал:

ШЕСТИДЕСЯТИРИЧНАЯ МОДЕЛЬ ОБНАРУЖЕНА

Хаккетт попросил Харви проверить еще раз. Тот так и сделал.

– Все верно, – сказал он.

– Шестидесятеричная система счисления, – пробормотал Хаккетт, прикидывая, что это значит. – Боже мой!

– Ты знал! – воскликнула Вейснер укоризненно.

– Только догадывался, – ответил Хаккетт. – Не знал.

Пирс еще раз просмотрел выданные машиной показатели, и тут его осенило.

– Шестидесятеричная. Да ведь эта древнейшая система счисления, – выпалил он. – Ее использовали в Месопотамии еще шумеры – шесть тысяч лет назад.

– И сейчас используют, – добавил Мейтсон. – Для измерения времени. Часы, минуты, секунды.

– Почему же мне раньше не пришло в голову? – воскликнул Хаккетт. – Надо позвонить Ричарду.

Харви посмотрел на машину и вскрикнул:

– Проклятие!

Остальные подошли ближе. На экранах высвечивалась тьма цифр.

– А это еще что?

– Черт его знает… Это в твоем кристалле, Джон. Записано на атомном уровне.

– Боже правый! Надо немедленно позвонить Скотту, – произнес Хаккетт на выдохе.

Линия оказалась занята.

Гостиница «Берти». Номер 101

– Кто такой Тот?

Скотт потер лицо, пытаясь проснуться.

На другом конце провода щелкнула зажигалка. Несколько мгновений спустя кто-то выдохнул дым.

– Подождите минутку, – попросил Скотт, выбираясь из-под теплого одеяла и опуская ноги на холодный ковер.

Надев белую хлопчатобумажную рубашку и пригладив волосы, он подключил телефонную видеоприставку.

Увидеть на экране сногсшибательную брюнетку с восхитительной улыбкой и отчетливо читавшимся в глазах: «Я вскружу тебе голову, не сомневаюсь», Скотт никак не ожидал. Сердце застучало быстрее, и он почувствовал себя круглым дураком. Видела ли она, что смутила его? Следовало окончательно отделаться от сна, по возможности с достоинством. Он кашлянул, сделал вдох и выдох.

Брюнетка терпеливо подождала.

– Доброе утро, доктор Скотт. Я Сара Келси.

– Доброе утро, мисс Келси.

Черт, она определенно была более женственной, чем ему показалось, когда они разговаривали по телефону впервые.

Сара улыбнулась.

– Мне бы хотелось сразу перейти на «ты».

– С удовольствием, Сара, – ответил Скотт. – О чем ты спрашивала?

Сара курила сигарету. И казалась слегка настороженной.

– Я получила твой факс – перевод той надписи. Кем был Тот? Знаю, что это древнеегипетский бог, но добавить к этому практически ничего не могу, а за книжки засесть – нет времени.

Скотт покачал головой, наконец начиная мыслить ясно.

– Вы что, вытащили плиту?

– Успели насовершать и других подвигов.

Скотт включил настольную лампу. Собрался с мыслями и складно заговорил:

– Тот – греческое имя египетского бога Джехути. Изображался Тот в облике человека с головой ибиса или иногда – бабуина. Он был богом мудрости, Луны, учения, создателем письменности и календаря; повелевал хранилищами познаний. В легендах говорится, что Тот обучал людей искусству, наукам, арифметике, геометрии, геодезии, хирургии, медицине, музыке и письму.

– Какой умный.

– Так ведь он был божеством, – с улыбкой заметил Скотт. – Старшим сыном, постоянным спутником и советником Ра, бога Солнца.

Сара затянулась сигаретой.

– Понятно.

Скотт опустился на кровать.

– Некоторые легенды могут показаться тебе знакомыми, потому что люди, владевшие древнеегипетским значительно лучше, чем мы, когда-то многое позаимствовали из мифов, создавая Библию. Десять заповедей перешли в нее из Книги мертвых, только там это признания: «Я не убивал… Я чист». В Ветхом Завете то же самое изложено как список приказов.

У Сары за спиной пронзали темноту лучи фонариков. Скотт немного наклонился вперед, внимательнее присматриваясь.

– Тот был одинок? Или жил с какой-нибудь богиней?

Скотт на миг задумался, продолжая разглядывать происходящее вокруг Сары.

– Гм, согласно одним источникам, его женой была Сешат, богиня письма, согласно другим – Маат, олицетворение миропорядка и истины. А где ты находишься?

– Как они выглядели?

– Маат изображали сидящей женщиной со страусиным пером либо просто пером. Это ее символ.

– А вторую?

– Сешат? Женщиной в шкуре пантеры с семиконечной звездой на голове и луком. Она участвовала в одном обряде.

– Каком именно?

– Не помню. Это каким-то образом связано с астрономией. – Он уже сгорал от любопытства. Фонарные лучи освещали то плиты из песчаника, то что-то голубое, то странные фигуры. – Послушай, мне очень неудобно, но…

– Ничего не понимаю, – пробормотала Сара. – Неужели с женщиной-львицей Тота никто никогда не видел?

– Нет.

– А это, черт возьми, кто такая? – Сара направила камеру на высокую статую – изображение женщины с головой львицы и громадным солнечным диском на макушке.

Скотт тут же ее узнал, хоть она и стояла, не сидела. В одной руке богиня сжимала лук, в другой перо – напоминания о настоящих подругах Тота.

– Это же Сехемет!

– Кто?

– Сехемет, – ответил Скотт уверенно. – В переводе это слово означает «Та, в которой сила». Сехемет – олицетворение всего враждебного в женщине. Она была дочерью Ра, сестрой Тота. Сехемет – символ войны. Жестокости. Богиня уничтожения и восстановления.

– Если бы вся семейка собралась в одном месте, вот началось бы веселье!

– Сехемет считается оком Ра, то есть разрушительной силой солнца, – сказал Скотт. – Никогда прежде я не видел ее именно в таком изображении. Где ты находишься, Сара?

– Хочешь – верь, хочешь – не верь: под сфинксом.

– В принципе… – Скотт потер заднюю часть шеи. – Я верю.

Откуда-то из-за спины Сары внезапно послышался странный звук. Как будто заработала бензопила.

– А это еще что?

– Мотоциклы, – спокойно ответила Сара.

Сияние фар осветило волнующуюся водную поверхность. Мотоциклисты приготовились тронуться в путь. Клемменс застегивал шлем, сходя с ума от нетерпения.

Сара приблизилась к нему, стараясь не оступиться на неровном полу. От волнения у нее слегка дрожали руки. Вокруг, притихнув от крайнего удивления, суетились другие работники корпорации «Рола», протягивая провода и подсоединяя лампы.

– Эрик! – позвала Сара, перекрикивая шум. – Готовы?

Эрик натянул перчатки. И кивнул.

– Мы получили сигнал. Похоже, в самом конце пути нас ждет огромная залежь С-60.

– Что происходит?

Эрик резко повернул голову, теряясь.

– Кто это сказал?

Сара указала рукой на головной телефон, который был на ней – очки и торчащие из-за ушей «лапки» с шариками на концах. Один проецировал изображение Скотта непосредственно на сетчатку глаз Сары, второй служил микрофоном и одновременно камерой.

– Поздоровайся с доктором Скоттом! – сказала Сара. – Он сейчас работает в Швейцарии.

Эрик наклонился к Саре и помахал рукой.

– Здравствуйте! – крикнул он.

У Сары зазвенело в ухе.

– Эй, не так громко!

– Прости.

– По-моему, слишком опасно кататься по этим туннелям на мотоциклах, – проговорил Скотт. – Сооружениям тысячи лет. Стоит одному камушку обвалиться вам на голову, и ваше путешествие вмиг оборвется.

– Он будет крайне осторожен, – сказала Сара, заглядывая в утомленные покрасневшие глаза Клемменса и думая о том, что и у самых одержимых работой людей запас сил не безграничен. – Правда ведь?

Клемменс крикнул, заглушая голосом рев двигателя:

– Мы провели обследование. Этот туннель повторяет естественный изгиб Земли. По прямой нам предстоит проехать миль одиннадцать – одиннадцать с половиной.

– Думаете, там туннель не заканчивается?

– Точно пока не знаю. Если выяснится, что он вдвое длиннее, тогда мы открыли настоящее чудо света!

– Где-то непременно должен быть выход на поверхность, – произнес Скотт.

– Мы тоже так считаем, – согласился Клемменс.

Взглянув на приборы, он опустил щиток шлема, махнул рукой Саре и, разбрызгивая воду, первым тронулся с места. Два других мотоциклиста последовали за ним. Несколько мгновений спустя все трое исчезли из виду.

Сара смотрела им вслед, пока свет фар не поглотила тьма. Потом продолжила разговор со Скоттом, мечтавшим узнать о ее намерениях как можно быстрее и в подробностях.

– Бумага и карандаш у тебя под рукой? – спросила она. Эпиграфиста распирало от любопытства, точно мальчишку с чрезмерно пытливым умом. Он был идеалистом и, может, в чем-то слишком наивным, однако обладал и прирожденной мужественностью. В таких, как он, девчонки влюблялись в колледже, потом бросали, найдя себе какое-нибудь ничтожество.

С такими, как он, Сара никогда не сближалась – из-за нехватки времени и терпения, о чем потом нередко сожалела.

– Возможно, кое-что тебе захочется записать, – произнесла она со всей серьезностью.

– Нет-нет! Чуть-чуть назад! – воскликнул Скотт, лишь по прошествии секунды вспоминая, что его крик пронзает Саре голову.

Она шла вдоль стен туннеля, демонстрируя Скотту надписи на песчанике и углероде-60, стараясь двигаться как можно медленнее, но Скотт все равно то и дело просил ее сбавить темп.

– Просто не верится, – сказал Скотт на выдохе. – Такое впечатление, будто мы нашли Розеттский камень!

– Что тут написано?

Скотт торопливо переносил иероглифы в блокнот.

– Пока не имею ни малейшего понятия, – признался он. – С арамейским я работаю последние два года. Отдельные фразы хочу перепроверить. В любом случае, это древнеегипетский. Нет, нет, нет, нет, остановись. Да-да, тут. Просто постой. Вот так, очень хорошо. Я должен переписать все это…

Неожиданно распахнулась дверь в соседнюю спальню, и в комнату Скотта, кипя от возмущения, вылетела Новэмбер Драйден в длинной ночной рубашке. В руках она держала такой же видеотелефон, как у Скотта.

– Я разбудил тебя? – пробормотал он виновато.

– Не вы, а этот, – проворчала Новэмбер, демонстративно ставя вторую приставку рядом с первой. – Он меня разбудил.

Она нажала на кнопку, и на экране появилось лицо Джона Хаккетта. Увидев Скотта, тот просиял.

– Ричард! Ричард! Все никак не могу до тебя дозвониться…

– Я занят.

– Понимаю. Разумеется. Мы все сегодня очень заняты…

– Алло? – позвала Сара из второго аппарата. Она сдвинулась с прежнего места. – О черт!

– Я хотел переписать ту строчку…

– Перепишешь потом, – нетерпеливо ответила Сара. – Мы все здесь снимем, и я перешлю тебе запись. Ты, случайно, не с амазонской командой разговариваешь по второму телефону? – полюбопытствовала она как будто между прочим.

Скотт на миг замер, совершенно растерявшись. Хаккетт на экране мгновенно принялся о чем-то совещаться с толпившимися вокруг людьми.

– Сара, прости, – проговорил Скотт. – Ты сказала, «с амазонской командой»? Кто-то работает и в бассейне Амазонки?

Сара несколько натянуто улыбнулась, но ничего не ответила.

– Послушай, я, честное слово, ничего об этом не знаю. – Скотт развел руками.

Сара услышала, как чей-то голос в комнате Скотта потребовал рассказать поподробнее о работах, проводимых в Африке. Скотт не вздрогнул, его лицо не исказилось в многозначительной гримасе, которые были так характерны для людей типа Торна.

Не вполне уверенная, что поступает правильно, Сара решилась рискнуть.

– Нам надо срочно поговорить, – пробормотала она.

Хаккетт сосредоточенно смотрел в камеру. Скотт взглянул на Новэмбер. В подобные минуты она никогда не терялась.

– Ты не знаешь, как бы нам объединиться, чтобы побеседовать всем вместе?

Новэмбер закатила глаза, будто ей задали глупейший в мире вопрос.

– Естественно, знаю, – ответила она, тут же начиная колдовать над аппаратами.

Сара резко остановилась, замерев от испуга, когда изображение на ее сетчатке вдруг изменилось.

– Эй, что происходит? – требовательно выкрикнула она. – Я думала, вы хоть как-нибудь меня предупредите.

Теперь перед ее глазами плавали два изображения: Ричарда Скотта, по-прежнему сидящего в гостиничной комнате, и человека с более темными волосами.

– Итак, еще раз здравствуйте, – сказал второй вежливо, очаровывая Сару редким обаянием.

Его голосу вторило приглушенное эхо – неизменный спутник при совещании по телефону.

Сара стояла на удалении нескольких шагов от зала с нишами в стенах и громадиной-пирамидой посредине. Возвращаться в него ей пока не следовало. Тщательно подбирая слова, терпеливо, последовательно, ни на миг не забывая о том, что весь разговор может оказаться ловушкой, она рассказала людям в Женеве все, что знала об Амазонке, Китае и сейсмической активности.

– Неужели такое возможно? – спросила она, когда физик изложил ей свои догадки. – Чтобы Солнце порождало гравитационные волны на протяжении нескольких лет?

– Не просто возможно, – ответил Хаккетт, – а наиболее вероятно. Фиксировать гравитационные волны – наука занялась этим только сейчас. Опыта нет, знаний не хватает. Лет через сто, быть может, детекторы гравитационных волн и станут для человека обыденностью.

– Если у человека вообще есть будущее. – Хаккетт промолчал. – Какого же размера должен быть детектор, пригодный для измерения хотя бы незначительных гравитационных волн? Примерно как планета?

– По меньшей мере. Пока же для их изучения у нас есть единственный прибор – Земля.

– Вам что-нибудь известно об «эффекте Теслы»?

Хаккетт задумался. И ответил: да. Сара рассказала о работе Элен Пэрис и о пяти местах на земле, в которых сосредоточивались низкочастотные волны.

– По-моему, все предельно ясно, – заключила она.

– Что именно?

– Сколько времени у нас остается, – произнесла Сара ровным голосом.

Хаккетт вернулся в лабораторию, где проводили ЯМР-спектроскопию. А вместе с ним Мейтсон и Пирс, неся стопки бумаг, полученных в центре светового компьютера. Хаккетт сел за стол и попросил собраться всех химиков. У него из головы никак не шла Сара Келси, и он прилагал все усилия, чтобы не пялиться на ее изображение в видеоприставке.

Мейтсон набросал все, что едва успел узнать, на листе бумаги. Картина ужасала. Щелкнув пальцами, он покрутил головой.

– Глобуса не найдется? – Никто не ответил. – Тогда апельсина?

Минуту спустя кто-то передал ему лимон. Не спрашивая разрешения, Мейтсон взял маркер, нарисовал на желтой цедре изображения земных материков, отметил черными точками пять районов и показал свое художество Пирсу.

– Ричард, помнишь наш разговор о квантовой механике? – сказал между тем Хаккетт, обращаясь к Скотту. – Знаешь, какую она только что оказала нам услугу? Помогла обнаружить квантовую криптограмму. Код. Язык. Информацию, хранившуюся на атомном уровне. Там ее ничто не могло повредить. Мы все увидели! Внутри кристалла С-60.

– О чем ты говоришь? О компьютерных кодах? В углероде-60 какие-то данные?

Мейтсон наклонился и произнес, глядя в камеру:

– Их там целая пропасть. – Он поднял руку и показал собравшимся лимон. – Жаль, что не нашлось настоящего глобуса.

Скотт оторвал глаза от экрана. Над ним как будто издевались. Единственный лингвист в команде, ту минуту, когда загадку наконец разгадали, он банально проспал.

– Сара, ты слышала, что они сказали?

– Да. Ой, подожди, ладно?

Скотт взглянул на Новэмбер, желая убедиться в том, что не спит и не бредит. Неужели события развивались со столь сумасшедшей скоростью? Или он все же немного тронулся умом?

– Джон, может, объяснишь поподробнее… Джон?

Хаккетт смотрел не на экран. Точнее, на экран, но не на Скотта. На Сару, входящую в какой-то зал.

– А это еще что? – воскликнул он в изумлении.

Тут и там по всему залу были расставлены прочные деревянные ящики. На них чернели наспех выведенные по трафарету номера, изнутри выглядывала солома, напоминавшая о деревне и казавшаяся в подземелье, мягко скажем, не к месту. В каждом ящике лежал найденный в стенной нише артефакт. Крышки были закрыты.

Сара заглянула в один из ящиков, взяла и покрутила в руках похожую на орудие труда, которое ни разу не использовали, вещицу. Взглянула на прилагавшиеся документы, устраивая себе передышку от взволнованных ученых, которые все это время не переставали наблюдать за ней.

– Что это? – спросил Хаккетт у Скотта.

– Не знаю, – ответил тот. – Мне не видно. Она загораживает. Сара, что там?

– Не имеет значения, – пробормотала Сара, рассматривая вставленный в полиэтилен лист бумаги с адресом на одной из стенок ящика. На полиэтилене был штрих-код, как на посылке, доставленной «Федерал экспресс». Находки отправляли в Техас.

Сара вытащила лист, засунула его в карман и вставила вместо него другой: «Пункт назначения – Антарктика». Теперь она знала, что на уме у Торна, и желала сама изучить артефакты, а не уступать заслуженное ею право другим исследователям необъятной корпорации «Рола». Когда к ящику приблизились два рабочих-араба, чтобы забрать его, Сара с невинным видом отвернулась. Ей посчастливилось сменить адрес и еще на двух ящиках. Потом ее позвал Дуглас.

– А! – воскликнул Скотт, наконец-то улучая минутку, чтобы рассмотреть кристаллическую пирамиду посреди зала.

– Сара, мы приступаем к главному, – объявил Дуглас.

Вокруг уже стояли подъемники и прочее оборудование, но в ближайшей стене был выступ, из-за которого подобраться к пирамиде не представлялось возможным. Следовало подтащить ее к месту пересечения трех кристаллических балок на потолке, тянувшихся из туннелей.

Дуглас ударил ногой по основанию.

– Благодаря этой хреновине сдвинуть пирамиду к центру – пара пустяков, – заявил он. – Все очень просто. Зовешь двух рабочих, и считай, дело сделано. Просверлим ее или расколотим молотком, – там будет видно. Проблем, думаю, не возникнет.

– А мне кажется, возникнет, – возразила Сара. – Балки на потолке опускаются под углом вниз. По-моему, они должны каким-то образом соединяться с пирамидой. Тут слишком мало места, чтобы что-то затевать.

– Уж об этом-то я позабочусь сам, не переживай.

– А что с нашим хваленым экспериментальным орудием? Его надо было принести в первую очередь.

– Не знаю, – ответил Дуглас. – Говорят, оно на другом объекте.

Скотт встревожился:

– Вы что, собираетесь разбить пирамиду?

– У них ничего не выйдет, – ответил с другой линии Пирс. – Даже куска не отколют.

Под основанием пирамиды заканчивалась полоса С-60, тянувшаяся из спиралевидного туннеля. Сара подошла и, делая вид, будто просто еще раз все тщательно рассматривает, в деталях показала собеседникам и пол, и потолок, и саму пирамиду.

– Верно, – согласился Скотт. – У них и правда ничего не выйдет. Не хватит места.

– Знаю, – кратко ответила Сара.

Дуглас недоуменно взглянул на нее, и тут до него дошло.

– А, ты разговариваешь по телефону. С Торном?

– Можно сказать.

Дуглас помахал перед ее лицом рукой.

– Привет, Рип!

– Кто такой Рип? – спросил Хаккетт.

Мейтсон, отойдя куда-то в сторону, выругался.

– Знаете, что это за кристалл? – с чувством проговорил Скотт. – Камень Бен-Бен.

Новэмбер села на кровать и протянула ему чашку кофе. Скотт почувствовал исходившее от нее тепло.

– Что это за камень?

Взяв чашку, Скотт провел пальцем по кристаллику С-60 и сделал глоток.

– Священный камень Бен-Бен хранился в Гелиополе, «Городе Солнца». Согласно некоторым теориям, он и был «изначальным холмом», с которого началась жизнь. Другие считают, на нем поселились первые люди, уцелевшие после потопа. Есть и еще одно мнение: будто Бен-Бен – окаменевшее семя Ра. Ему приписывают чудотворные силы.

Хаккетт приоткрыл рот, собравшись что-то вставить.

– Какие именно, я не знаю, – проговорил Скотт поспешно. – Но рассказывают, что первые лучи солнца падали по утрам в Гелиополе именно на то место, где лежал Бен-Бен. В честь него на верхушку каждой пирамиды водружали позолоченный камень. Настоящий же Бен-Бен, из Гелиополя, которым украсили пирамиду Хеопса, исчез.

Бен-Бен произошло от слова, означавшего в переводе «возвышение». Отсюда же Бену, у греков считавшаяся фениксом – сказочной птицей, сжигавшей себя в старости и возрождавшейся из пепла. Бену – олицетворение Солнца. Оно разрушает и восстанавливает.

Хаккетт задумался.

– Возвышение… – произнес он протяжно. – Интересно, связано ли это каким-либо образом с отверстием в потолке прямо над камнем?

Сара мгновенно включила фонарь и осветила им потолок зала. Дыру она и не заметила.

– Идиотка!

Боб Пирс растерялся. Перед ним выстроилась целая шеренга экранов – в каждом происходило нечто непостижимое. Пачка выданных компьютером документов заметно померкла в его глазах на фоне видов найденного под сфинксом подземелья. И камня Бен-Бен.

Пирс принялся бормотать себе под нос, повышая и повышая голос и привлекая к себе все больше внимания:

– В девятом веке Ибн Абд Алхоким, арабский историк, а позднее Масуди, историк и путешественник, упоминали о древней мудрости, согласно которой Великую пирамиду построил египетский царь Сурид. Он жил за три века до Великого потопа. Считается, что все научные знания Сурид хранил в одном месте, которое якобы охраняли странные существа. Стражами их назначали жрецы. Обязанностью стражей было не допустить, чтобы знание попало в руки злодеев.

Мейтсон посмотрел на него вопросительно.

– Что это за существа?

Пирс пожал плечами.

– Не имею понятия.

Мейтсон окинул его неодобрительным взглядом.

– Боб, о чем это ты?

– О том, что слышал, представлял себе… – Его голос резко оборвался. – Да-да, вот этот зал… Именно таким он и возник в моем воображении…

Его никто уже не слушал. Мейтсон размышлял о другом. Склонившись к экрану вместе с Хаккеттом, он сосредоточенно наблюдал за тем, что происходит в подземном зале. Дуглас как раз велел команде рабочих двигать пирамиду к центру.

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил Хаккетт.

– Думаю, – негромко произнес Мейтсон, наблюдая за приступившими к работе людьми, – зря они это делают.

Хаккетт посмотрел на него, изгибая бровь.

– Взгляни на планировку зала, – сказал Мейтсон. – На эти балки. Они явно должны соединиться с пирамидой и с полосой на полу. Мы-то знаем, на что способен кристалл, Джон. Чертов спутник сумел заснять его сквозь лед толщиной в две мили. Они ведь сейчас замкнут круг. Если им так срочно надо вынести отсюда пирамиду, лучше бы придумали другой способ. Весь зал выглядит как какой-то механизм.

Хаккетт нетерпеливо потер рукой подбородок. Мейтсон был прав.

– Да, – сказал Хаккетт. – Вполне с тобой согласен.

В это мгновение зазвенели часы у него на руке.

Заметно помрачнев, он посмотрел на Мейтсона и произнес единственное слово:

– Солнце…

Сара молча слушала обсуждения ученых. Механизм? Что они имели в виду? И про каких таких стражей идет речь? На душе у нее становилось все неспокойнее.

– Кто эти стражи? – спросила она. – По-твоему, здесь водятся какие-то существа?

Пирс только собрался было ответить, но его перебил послышавшийся из рации шум.

– Сара? Это Эрик, – проговорил Эрик тихо, словно был сбит с толку. Даже растерян.

Сара поднесла рацию ко рту.

– Да-да, я слушаю. Продолжай.

Эрик ответил не сразу.

– Мы проехали одиннадцать миль. – Шипение. Треск. Приглушенные звуки. – Черт, тут как-то странно.

По спине Сары побежали мурашки. Она с первой минуты почувствовала, что в этих туннелях небезопасно, и давно мечтала подняться на поверхность.

– Что ты имеешь в виду?

Прошло несколько секунд.

– Надписи закончились мили две назад.

– Что вокруг вас теперь?

– Похоже на графики.

Сара с минуту размышляла.

– Что ты сказал?

– Графики, – повторил Клемменс. – И громоздкие сооружения из углерода-60. Размером с дома. Но…

– Эрик? – позвала Сара.

Эрик не откликнулся. Рация замолкла, будто умерла.

Одиннадцать миль

Клемменсу казалось, он внутри гигантского изогнутого кулака, в котором перепутаны все пальцы – громадные куски углерода-60. Кулак точно удерживал разряд молнии. Энергия носилась внутри С-60, будто пойманная в бутылку.

Туннель вел в камеру, созданную из соединенных друг с другом пластов С-60. Швы были отделаны горизонтальными продолговатыми кусками светящегося углерода и темного гранита.

Два других мотоциклиста установили лазерные радиолокационные станции в противоположном конце камеры. Риноли вновь сел на мотоцикл, задумав проехаться по кругу и понаблюдать за волной энергии, пульсировавшей в стенах, но не устремлявшейся в туннель, в направлении сфинкса.

– Такое ощущение, что она попалась в ловушку, – объяснил Клемменс, и только тут до него дошло, что рация не работает.

Повесив ее на пояс, он занялся подключением релейного устройства, молясь про себя, чтобы данные благополучно достигли установленного наверху компьютера.

Управившись, он поехал к товарищу, остановившемуся у входа в один из двух следующих туннелей. Огромных и мрачных. Пахло сыростью. Подземный воздух был холодный и необычный. Откуда-то дул ветер, сопровождаемый странными, напоминающими вздохи звуками.

Клемменсу было не по себе. Подъехав к Кристиану, он слез с «бета-трайалса» – мотоцикла класса «250сс», прекрасно подходившего для суровых местностей и более надежного, чем остальные модели.

Кристиан, умело управляя радаром, посветил вперед фонариком и произнес:

– Они одинаковые, оба туннеля. И тот и другой идут вниз под наклоном в семь градусов.

– Длину уже определил?

– Да, но тут, скорее всего, что-то не так.

– Сколько же получается?

– Три сотни миль. Один коридор идет на северо-восток. Второй – на юго-восток.

– Что?

– Оба заполнены водой. И – взгляни-ка, видишь? – Кристиан осветил фонарным лучом стены туннеля. – Никаких спиралей. Ничего. Углерода-60 больше нет.

– Значит, это нечто вроде колодцев? Уходят вглубь, и всё?

– Нет. Они меняют направление. В какую сторону, не определишь. Можно только догадываться.

Рев нарезавшего круги за их спинами мотоцикла Риноли начинал действовать Клемменсу на нервы. Резко развернувшись, он крикнул:

– Риноли! Может, немного поработаешь, черт побери? Хорош валять дурака!

Риноли, многословно ругаясь на итальянском, с явной неохотой остановился у входа во второй заполненный водой туннель. Клемменс облизнул пересохшие губы и попытался опять выйти с кем-нибудь на связь – сигнала по-прежнему не было.

– Видишь? – Кристиан взглянул на рацию и кивнул. – По-моему, это из-за того, что мы здесь. Идет какая-то помеха. Поеду к противоположной стене, там она работала.

Кристиан проводил Клемменса, севшего на мотоцикл и поехавшего к выходу в спиралевидный туннель, долгим взглядом. Загадочная энергия продолжала пульсировать в стенах камеры.

Риноли взял рацию. Просмотрел показатели, сбросил их на прибор Клемменса. И вдруг услышал доносящийся откуда-то из глубины, едва различимый грохот. Шагнув вперед, он наклонился, прислушиваясь к мраку туннеля и пытаясь понять, что это за звук.

Раздалось шипение. Тихое бульканье. На поверхность воды всплыли пузыри. Воздух заполнил омерзительный серный запах – вонь протухших яиц. Потом появился свет – маленькая точка. Туманная. Тусклая. Прямо посреди туннеля, где-то глубоко под водой. Точка постепенно увеличивалась.

Риноли улыбнулся: светлячок в воде. Что это было? Повернувшись, он по-итальянски обратился к приятелям, подумав, что надо бы их предупредить. И совершил роковую ошибку: о родном языке ему в этот момент следовало забыть.

Клемменс услышал крики Риноли, но не обратил на них внимания – он был слишком занят, пытаясь вернуть к жизни рацию.

– Сара?

Сара не ответила, а вопли Риноли уже оглушали. Резко вскинув голову, Клемменс проорал:

– Что там с этим итальяшкой?

Вообще-то он вполне терпимо относился к людям. И даже пожалел, что эти слова слетели с его губ. Тем более когда осознал, что они могли стать последними в его жизни.

«Ион» в переводе с греческого – «идущий». Неспокойная вода, к тому же перегретая, несла в себе электрический заряд и с удовольствием распрощалась с ним.

В то мгновение, когда Риноли отвернулся, вода, словно взбесившись, превратилась в гейзер – разделилась на кипящий смерч из пара и мелких брызг, вырвалась из туннеля и отшвырнула итальянца к противоположной стене. Электричество вонзилось в него сотней кинжалов, соединилось с энергией в стенах и закружило по полу со скоростью света.

Буквально на миг вся камера озарилась слепящим сиянием. Риноли бился в конвульсиях, горя на полу. Клемменс смотрел на него и ничем не мог помочь. Вода, словно живая, с умопомрачительной скоростью собиралась под потолком и у стен, образуя огромный полый шар. От шума, смахивавшего на рев реактивного двигателя, закладывало уши.

Шар двинулся в сторону. И поплыл прямо на Клемменса.

Они уже приготовились просверлить в камне Бен-Бен первую дыру, когда с ними связался лаборант с поверхности. Он следил за приборами и увидел явные признаки очередной гравитационной волны.

– Держитесь там, – предупредил он Дугласа по рации.

Скотт и Хаккетт даже не успели сообразить, что происходит, когда пульсирующая энергия ударила по кристаллической спирали в туннеле и отскочила рикошетом прямо в зал.

Дуглас сразу почувствовал, что волна ведет себя иначе, чем предыдущие. Она не рассеялась и не ушла в пол, как в последний раз.

Камень Бен-Бен стоял на удалении в несколько дюймов от свешивавшихся с потолка выгнутых дугами балках из С-60. Дуглас инстинктивно отшатнулся от пирамиды, криком предупреждая остальных.

Воздух наэлектризовался, сильно запахло горящей пылью. Сара почувствовала, как ее волосы вновь становятся дыбом.

Дугласу на ум внезапно пришла новая идея, потому как наполнившее зал сияние озарило то, чего прежде он просто не замечал. Нечто крайне важное. Тонкую трещину на камне Бен-Бен. У него вспыхнули глаза.

– Вот здесь! За работу, ребята! – проревел он, хватая дрель.

– Что происходит, Сара? – спросил Скотт, завороженный одним видом происходящего.

– Тут такое постоянно случается, – пояснила Сара, в смятении глядя на Дугласа.

Впрочем, было очевидно, что на этот раз все происходит совсем по-другому.

По граниту прокатился приглушенный рокот, за ним послышалось громкое завывание. Потом еще и еще одно. Артефакты как будто ожили. Два араба, которые как раз понесли один из ящиков к выходу, в страхе разжали руки, отпрыгнули и с дикими воплями умчались в темный туннель. Ящик, ударившись о пол, разлетелся на мелкие щепки, вибрирующий артефакт поскакал в сторону. Работники с дрелями застыли в оцепенении, и к камню Бен-Бен шагнул один Дуглас.

Сара попятилась назад, прижалась к стене и почувствовала, что та пульсирует. Волнообразно колеблется – стена из твердого камня!

– Выглядит просто пугающе, – пробормотал Скотт, наклоняясь ближе к экрану. – Кристалл нельзя придвигать к этим трем… штуковинам. – Он взглянул на Хаккетта.

Тот отчетливо произнес:

– Сара, попробуйте отодвинуть камень подальше.

– Что?!

– Отодвиньте камень от кристаллических балок.

Наблюдая за приближающейся к Дугласу Сарой, Новэмбер прижала ко рту ладонь. Дуглас наклонился вперед, пропуская слова Сары мимо ушей.

У Сары вдруг закружилась голова. Потом все тело наполнилось тяжестью – так бывает, когда катаешься на американских горках.

С Дугласом творилось то же самое – лицо его на секунду перекосило. У Сары свело желудок.

– И ты почувствовал? – прошептала она еле слышно, боясь, что ее вот-вот вырвет.

Скотт, Хаккетт, Пирс и Мейтсон тоже побледнели.

– Мы все почувствовали, – сказал Хаккетт.

– Что это? Землетрясение? – спросил Мейтсон.

Хаккетт взглянул на потолок. Здание начинало качать.

– Нет, – ответил он.

Где-то у них за спинами с грохотом полетели на пол приборы.

– Гравитационная волна?

Скотт приподнял бровь.

Хаккетт кивнул.

– Самая мощная. Такую невозможно не ощутить.

Скотт в смятении опять взглянул на экран. В подземном зале начиналось что-то кошмарное.

Разряды молнии отскочили от полоски С-60 на полу, выгнулись, приближаясь к камню Бен-Бен, и устремились к отверстию прямо под ним. Спустя несколько секунд из отверстия выплыла лента непроглядной тьмы. Она прикрепилась к углублению в дне Бен-Бена, на которое прежде никто не обратил внимания.

Дуглас попытался с лентой бороться, но тягаться со сверхсилой человеку было просто глупо. Когда долгожданный кусок Бен-Бена откололся и заскользил по окутанному энергией полу в сторону, Дуглас бросил дрель и поскакал вслед за ним, а настигнув осколок, наклонился и протянул к нему руку.

Охваченная ужасом, Сара, утирая слезы, закричала:

– Нет! Не трогай его!

Дуглас или не услышал ее, или не захотел слышать.

На миг зал искривился, как картинка на тонком куске резины. У Сары все перевернулось внутри, когда в момент соединения Бен-Бена с балками вверху из него вырвались электрические вспышки.

Тошнотворно запахло обуглившейся плотью, что-то зашипело и захлопало. Дугласа отшвырнуло к стене, а механизм посредине сам по себе встал на место и заработал.

Сара по-прежнему видела изображения ученых, но уже не понимала, кто есть кто. Чей-то голос закричал прямо у нее в ухе:

– Беги! Беги оттуда! Сию секунду!

Сара, повинуясь не голосу, а скорее инстинкту, бросилась прочь в надежде спастись.

ПЯТАЯ ВОЛНА

Звезды небесные и светила не дают от себя света; солнце меркнет при восходе своем, и луна не сияет светом своим… Сделаю то, что люди будут дороже чистого золота, и мужи дороже золота Офирского… Для сего потрясу небо, и земля сдвинется с места своего от ярости Господа Саваофа, в день пылающего гнева Его.

Книга пророка Исайи, глава 13

Гиза

«Апокалипсис» в переводе с греческого – «Откровение».

Эрик Клемменс такого откровения никак не желал. Его руки, ноги – все тело под промокшим насквозь спецкомбинезоном жгло и покалывало. Он взглянул на себя в боковое зеркало заднего вида. Кожа на окровавленном, вздувшемся лице тут и там висела рваными кусками. Надо выбраться отсюда. Как бы ни мучила адская боль, распускать нюни просто нет времени.

Вода затопила туннель впереди, и ехать получалось с трудом. Клемменсу то и дело казалось, что мотоцикл вот-вот выскользнет из-под него, и он держался за руль изо всех сил.

Кристиан, ослепший на один глаз, следовал за товарищем на менее высокой скорости. Внезапно туннель закачало, и оба мотоциклиста едва сумели восстановить равновесие. В зеркалах заднего вида показалась вторая волна – чудовищная, точно вылетевшая из пасти дракона смесь огня, электричества и воды.

Неистовыми потоками пронесшись мимо мотоциклистов, свет переметнулся на спираль из углерода-60 и закружил в безумном танце.

Клемменса охватил неудержимый страх. Он прибавил скорости, мечтая обогнать адскую струю, и помчался на ста милях в час.

Увидев впереди кусок песчаника, он резко дернул руль, чтобы перескочить препятствие, мотоцикл подпрыгнул слишком высоко, и считаные секунды спустя Клемменс почувствовал на себе его тяжесть и ощутил беспомощный ужас падения.

Удар, нестерпимая боль. Горло Клемменса сдавил приступ неслыханной ярости. В потрескавшихся зеркалах отражался слепящий свет, в спину дышал огненный жар.

Волна одерживала победу. Настигала жертв. Овладевала властью над каждым их движением. Надвигалось нечто чудовищное. Грандиозное. И неумолимое.

Клемменс приподнял голову, увидел падающего на него Кристиана и зажмурился.

Когда все стихло, на полу туннеля лежала лишь груда искореженного металла. Два наполовину заполненных бензобака взорвались, как только до них добрался огонь. Бушующая волна со злорадной радостью подхватила горящие машины и людей и помчалась вперед.

Чуть погодя скопившаяся на полу вода разделилась и растеклась по стенам, заполнив спиралевидные углубления.

Сара споткнулась, выскочила из зала Бен-Бен, и у нее вновь подкосились ноги. Она медленно осела прямо в воду, как выяснилось тут же – к счастью. Считаные секунды спустя над ее головой пролетела убийственная стрела энергии, готовая спалить все на своем пути.

Теплая вода на полу туннеля нагревалась. Собрав все силы в кулак, Сара вскочила на ноги и, держась стены, где глубина была меньше, побежала к выходу.

Запрыгало напряжение – лампы замигали, послышался треск. Выход был уже виден, до него оставалось всего несколько мучительных футов. Сара забралась повыше на изгиб стены и вдруг осознала, что с ней вместе поднялась и вода.

Не как во время прилива, а плавно передвинулась с обеих сторон, шипя и булькая, словно холодный лимонад с кусочками тающего льда.

– Сара!

Сара резко повернулась. Следом за ней бежал Дуглас. Удивительно, что ему вообще удалось спастись. Волосы расплавились у него на голове и блестели темным пятном. Он двигался неуклюже, сжимая в руке награду: осколок углерода-60. С противоположной стороны послышался грохот. На миг Сара растерялась, не зная, как быть. Но решение приняла незамедлительно: протянула Дугласу руку.

– Еще немного! – прокричала она. – Ты сможешь! Сможешь.

Вода поднялась уже настолько, что касалась ее запястья.

Следовало либо из последних сил действовать, либо проститься с жизнью.

Сара оттолкнулась от земли, прыгнула к ведущей наверх лестнице, приземляясь, упала, но тотчас вскочила и оглянулась. Хлынувшая с противоположной стороны гигантская струя слилась с поднявшейся водой за спиной Сары. Но, как ни удивительно, к основанию лестницы не пролилось ни капли. Дуглас был в нескольких футах. Туннели заполнял свет, с каждым мгновением становившийся все ярче.

– Дуглас! Живее! – что было мочи проорала Сара.

Дуглас как будто ускорил темп, но совсем немного. Спотыкаясь о собственные ноги, он не осознавал, что теперь бежит по поверхности воды.

Сара опять протянула ему руку.

И чуть не сломала пальцы.

Стена воды перед лестницей превратилась в лед. Увидев отразившееся на лице Сары ошеломление, Дуглас впал в панику. Стремительно бросившись к выходу, он ударился о ледяную толщу. И, сжав кулаки, принялся барабанить по ней.

– Помоги! Спаси меня! – донеслись до Сары его приглушенные крики. – Ради бога! Помоги!

В то, что последовало дальше, Сара не могла поверить.

Из воды за ледяной стеной поднялась рука. Идеальной формы, с пятью пальцами. Точно как у человека. Схватив Дугласа за лодыжку, рука потащила его в глубину. Прозрачная и сверкающая – казалось, что она была из кристалла, но ее движения и проворство ничем не отличались от настоящей руки, человеческой.

Дуглас отчаянно сопротивлялся, дергался и вопил, пытаясь одолеть грубую необоримую силу. Внезапно из воды поднялась вторая рука – она-то и вырвала из пальцев Дугласа драгоценный осколок С-60.

Когда за прозрачной стеной вспыхнул огонь, Сара ничего не могла поделать. Мгновение, и руки исчезли вместе с Дугласом.

Раздался жуткий скрип, вода заколыхалась. Мимо пронесся мощный поток энергии.

Что последует за ним, Сара не знала. И не желала знать.

Развернувшись, она стрелой помчалась вверх по винтовой лестнице, почти не чувствуя под ногами ступеней.

На поверхности ее встретили гробовым молчанием. Никто не желал знать, что Сара увидела. Неприятностей у всех хватало и без того.

Что-то сдавливало ей грудь. Было тяжело дышать. Воздух как будто загустел, превратился в нечто типа сиропа. Подступал кашель.

Откуда-то послышались крики и странный шум. Сара, едва находя силы шевелить ногами, побрела к главному лагерю. Фонари то и дело гасли, заставляя ее приостанавливаться. Продолжая путь, она непременно на что-нибудь натыкалась – генератор, булыжник, ограду. От мигающего света и так утомленные глаза начало щипать, поэтому, когда стеклянные шары фонарей в конце концов разбились и осыпались на землю дождем осколков, Сара даже вздохнула с облегчением.

Где-то приглушенно шептались, кто-то всхлипывал, земля вздрагивала, ни на секунду не прекращался отдаленный звук, со временем переросший в грохот.

Сара увидела, как закачалась табличка геофизиков на вбитом в почву алюминиевом столбике, на ней указывалось точное местоположение круглого туннеля. Закачалась и взлетела на пятьдесят футов в воздух, потом с шумом упала на землю. За первой последовала вторая, третья. Все, что не принадлежало священным местам, внезапно и с угрожающей скоростью отбрасывалось. Заборы. Указатели. Все взвивалось под воздействием таинственных сил.

Потом появился свет. Зловещая голубизна, прошедшая сквозь песок с такой легкостью, как будто его вовсе не было. Сияющий круг над подземным туннелем. Он возник быстро. Уверенно. И замер в ожидании.

Сара услышала, как ее собственное учащенное дыхание застряло в горле. Почувствовала едва ощутимое покалывание на коже, как во время грозы. И только сейчас осознала, что со всех сторон окружена пылью – песчинками, застывшими в воздухе, словно в каком-то созданном учеными растворе.

Земля продолжала покачиваться. В пирамидах что-то гремело. Сара не устояла на ногах и рухнула наземь. У нее под ладонью оказался камень. Она взяла его и с изумлением обнаружила, что он изменяется. Сохраняя обычный внешний вид, на ощупь камень становился похожим на пластмассу.

По округе разнесся грохот, земля задрожала сильнее, так, будто под ней что-то взорвалось. Раздался громкий крик, Сара повернула голову и увидела волнистые змеи молний, выплывающие из всех трех пирамид, словно электрические угри, обезумевшие от голода. Они ползли по стенам из известняковых блоков, устремляясь к вершинам.

Вскоре, превратившись на макушках в шары, под аккомпанемент пронзительного свиста, от которого едва не лопались барабанные перепонки в ушах, молнии осветили все плато Гиза.

Внезапно из каждой вершины пирамиды взметнулся ввысь гигантский, идеально ровный столб.

Будто пушки, направившие стволы вверх, гробницы дали залп и завизжали, празднуя победу. Они проснулись, продремав несколько тысячелетий. И пришли в ярость.

Планета Земля

Все началось внезапно.

12/03/20 04:02:48 36.32N 71.00Е 252.5 5.0МЬ Афгано-таджикская граница

Без предупреждения.

12/03/20 12:02:49 38.24N 26.64W 10.0 4.6МЬ Азорские острова

Несмотря на круглосуточную работу Космической обсерватории по изучению Солнца и гелиосферы, многочисленные исследующие Солнце спутники, массу установленных повсюду сейсморазведочных станций и специальные глубоководные сенсоры для своевременного оповещения о цунами.

12/03/20 03:03:12 57.33N 119.81Е 10.0 4.7МЬ Восточный берег озера Байкал, Россия

Несмотря на все принятые меры, мощность гравитационной волны, примчавшейся от Солнца со скоростью света, покоробившей и исказившей космическое пространство, оценить довелось только впоследствии. Когда стало ясно, сколько разрушений она за собой повлекла.

12/03/20 13:04:33 54.03S 132.18W 10.0 5.6МЬ Горные хребты тихоокеанского водораздела

12/03/20 10:06:43 39.57N 140.31Е 118.8 5.4Mb Восточное побережье Хонсю, Япония

12/03/20 18:06:12 31.10N 87.30W 10.0 3.7Lg Алабама

12/03/20 01:07:33 57.78N 152.33W 33.0 3.7MI Остров Кадьяк, США, штат Аляска

В Бенгальском заливе поднялся шквалистый ветер. И хоть это длилось всего минуту, он пронесся по восточному побережью Индии на такой бешеной скорости, что разорил несколько городов и деревень.

В районе Уральских гор сейсмические волны промчались по тундре со скоростью тринадцать миль в час. Почва в эту пору только оттаяла и была влажная. Крестьяне видели, как земля на их участках качалась, словно батут.

В Канаде, Аляске и на побережьях Чили, Японии, Гавайев и Южной Африки с гор обрушились оползневые массы, которые в отдельных районах пересекли расстояние в целых тридцать миль, перевалив хребты и прочие препятствия. А на Гавайях оползень остановился лишь в пятистах милях от места возникновения. Его сопровождало землетрясение, закончившееся колоссальным цунами.

На Филиппинах извергся вулкан Пинатабо, – раскаленная силикатная масса обрушилась на раскинувшиеся внизу долины. На Аляске заглохли двигатели уже подлетавшего к Международному аэропорту Анкориджа «Боинга-757», едва он вошел в то, что выглядело как обычный туман. Как выяснилось позднее, это был пепел, выброшенный одним из вулканов Алеутской островной гряды.

Самолет разбился. Не выжил никто.

В течение года в мире извергалось приблизительно пятьдесят вулканов. Только десять – с разрушительными последствиями. За сегодняшнюю ночь проснулось одновременно тридцать семь, двенадцать из них – в Америке, в центре США и на Алеутских островах.

Заняв у Господа сил для мщения, Мать-Природа собрала убийственную армию и начала методически разрушать человеческую цивилизацию на Земле.

Скотт

Ни на скрип стен, ни на пролившийся кофе Скотт не обратил ни малейшего внимания. Заметил он, что происходит нечто странное, только почувствовав, как под ним вдруг задвигалась кровать.

Он соскочил с нее в то мгновение, когда сотрясающиеся бетонные блоки загрохотали вдвое громче. В соседних комнатах завизжали, послышался топот выбегающих в коридор людей. Торшер у кровати с шумом упал на пол, лампочка взорвалась фонтаном осколков.

Новэмбер с громким воплем отпрыгнула к середине кровати. В это мгновение взгляд Скотта упал на рассекающую пол черную трещину. Ковер застонал, упорно борясь и явно проигрывая: две его половины держались друг за друга уже на последних нитях. Разрыв в полу неумолимо расширялся.

– Новэмбер! – крикнул Скотт, протягивая Новэмбер руку.

Та вытаращила глаза, не успев и пошевельнуться: кровать резко отъехала назад и врезалась в стену под окном.

– Доктор Скотт! – взвизгнула Новэмбер.

С потолка сорвалась стеклянная люстра. Краем глаза на одном из телефонных экранов Скотт заметил изображение пирамид, изрыгающих световые столбы. На втором экране Хаккетт и перепуганные работники ЦЕРНа уворачивались, кто как мог, от сыпавшихся отовсюду приборов. Внезапно связь оборвалась, а телефонные аппараты вместе с экранами несколько мгновений спустя с грохотом отъехали в сторону и, стукнувшись о стену, разбились.

Взвыла пожарная тревога. В окно за спиной Новэмбер ударил ледяной ветер, и стекло, лопнув под его напором, влетело в комнату потоком осколков. Если бы не тяжелые шторы, Новэмбер в эту минуту определенно не поздоровилось бы.

Она выбралась из-под навалившихся на нее одеял, и тут с потолка посыпалась штукатурка. Не имея понятия, откуда ждать следующей беды, до смерти перепуганная, Новэмбер замерла. Скотт подпрыгнул, схватил ее за руку, рывком сдернул с кровати, и они вместе отскочили в сторону буквально за миг до того, как пол в этом конце комнаты проломился и вместе с кроватью полетел вниз.

– О боже! Что делать?

– Бежим отсюда! – проревел Скотт, крепко сжимая руку Новэмбер и устремляясь к выходу.

Открыть дверь не получилось.

– В мою комнату! – быстро сообразила Новэмбер, уже мчась в соседнюю спальню.

К землетрясению в Швейцарии никто не был готов. Во всяком случае к такому. Едва не став жертвами обвалившейся с потолка бетонной глыбы, Скотт и Новэмбер подлетели к двери во второй спальне. Она тоже оказалась заблокированной.

– Освободи нишу! – приказал Скотт. – Я принесу матрас.

Считаные минуты спустя они уже лежали под матрасом, молясь о спасении.

ЦЕРН

Хаккетт в который раз нырнул под стол. Со свистом пролетев над столешницей, весившая добрых полтонны стальная деталь с грохотом врезалась в бетонный пол. Осмотрев лица прижавшихся к нему со всех сторон, трепещущих от ужаса людей, Хаккетт попытался улыбнуться.

– М-да, – произнес он. – Вот это потеха так потеха!

Мейтсон уселся поудобнее.

– Черт! Если уж в Египте такое творится, чего можно ожидать от Антарктики?

– Там будет хуже. Гораздо хуже, – уверенно ответил Хаккетт.

– Когда вокруг такой кошмар, не знаешь, что и делать, – прохрипел Мейтсон.

– Почему же не знаешь? – сказал, подползая к нему ближе, чтобы уступить место Хоксу, Пирс. – Под шквалом огня не бывает атеистов.

– М-м?

– Можно помолиться.

Священные места

В обычные дни закат в бассейне Амазонки не потрясал воображение, как сегодня. Впрочем, Балджер был здесь впервые, откуда он мог знать, аномалия это или типичное явление? Однако чутье подсказывало ему, что громадины-пальмы не должны раскачиваться подобно камышам, земля – то и дело сотрясаться, а густая сочная растительность на стенах пирамид – ни с того ни с сего возгораться.

Солнечный свет все время колебался, как пламя свечи на сквозняке, – пока не набежала тяжелая хмурая туча, пролившаяся на землю крупным дождем.

Команда едва успела разбить лагерь и собрать оборудование. Заслышав звуки разбушевавшейся стихии, даже остававшиеся в живых индейцы в испуге повыскакивали из своих укрытий и умчались в джунгли. Лишь некоторые отважились остаться и принять бой, и Балджер впервые взглянул на раскрашенного воина вблизи, когда тот выскочил из-за дерева и набросился на него.

С минуту они боролись, индеец укусил Балджера в предплечье и получил от Карвера пулю в затылок.

Мейпл тем временем стоял на прогалине и пристально смотрел на небо, словно бросая вызов самому Богу. Сохранять равновесие удавалось с трудом, однако Мейпл не сходил с места, будто, подобно ковбою, решившему участвовать в состязании на полудикой лошади, задумал выйти победителем из схватки с качающейся землей.

Наверное, им следовало догадаться, что грядет нечто страшное, еще в ту минуту, когда в джунглях все зловеще стихло. А за безмолвием последовали оглушающие крики диких зверей и скрип ломающихся деревьев.

Самым же удивительным происшествием вечера были образовавшиеся в земле дыры.

Глубокие и широкие, прямо у основания пирамид. Никто не имел понятия, что это: сохранившиеся с древности ловушки или же потайные входы. Карвер, очнувшись от потрясения первым, приблизился к самому краю дыры и принялся устанавливать оборудование.

Дождь усиливался, однако физиономия Карвера просияла, когда он взглянул на экранчик прибора и увидел первые результаты исследования:

– Углерод-60! Прямо подо мной! И под пирамидами тоже!

– Вот те раз! – крикнул Мейпл, набив в рот табака. – Все, оказывается, гораздо проще, чем мы думали! – Он тотчас велел остальным своим подчиненным бежать за техникой, расставленной под мокрым брезентом. Землетрясение или не землетрясение – они приехали сюда работать. – Связывайтесь с вертолетчиками! Пусть вылетают. К утру здесь не останется ни единого кристаллика!

Установив систему связи, Балджер занялся обработкой раны на руке, а люди Мейпл а засуетились вокруг устройства с надписью «Исследовательский центр корпорации „Рола“».

– Чудесно! – воскликнул Мейпл, когда кабели машины подсоединили к генератору. – Поехали!

Люди включили энергию, нацелились на дерево и нажали на кнопку. Раздался пронзительный вой, вспыхнул яркий луч света. Самое мощное в мире корпускулярно-лучевое орудие заработало – принялось кромсать и скручивать воздух, превращая дождь в облако шипящего пара, с легкостью резать на мельчайшие щепки ствол несчастного дерева. По лагерю разнеслись одобрительно-возбужденные возгласы.

Мейпл махнул рукой.

– Хорош дурью маяться! – рявкнул он. – Лезьте в чертовы Дыры и добывайте наш дорогой С-60! Заплатят за каждый килограмм, не забывайте! Получив денежки, я сразу же уволюсь.

Они нашли именно то, что должны были. Древнюю перуанскую пирамиду. И собирались разграбить ее, не прилагая особых усилий. Им еще и в голову не приходило, что, согласившись участвовать в этой афере, они ввязались в самую серьезную в жизни переделку.

ЭКСПЕДИЦИЯ

Неотъемлемая черта комплексного поведения – способность переходить из одного состояния в другое…

Илья Пригожий и Грегуар Николис, «Познание сложного. Введение», 1989 г.

В пути

– Это была рука! Говорю же, мы видели настоящую руку!

– Когда волна ударила по земле, чего только не произошло, – заметил Хоутон ледяным голосом. – Давайте не будем об этом.

– Она была живая, – проговорил Пирс. – Честное слово.

Юрист пожал плечами, явно не желая продолжать спор, и с сосредоточенным видом уставился в свои записи.

По крыше «форда-кэрриера» остервенело барабанили крупные градины. Хаккетт усмирял боль в порезе на щеке, прижимаясь ею к прохладному оконному стеклу. Скотт постоянно ерзал на сиденье.

– Интересно, что с Сарой? – пробормотал он наконец. – Кто-нибудь пытался еще раз связаться с Каиром?

Хоутон даже не оторвал от бумаг глаз.

– У нас все под контролем, – расплывчато ответил он.

– Надеюсь, она цела и невредима. И все остальные, кто спасся.

– Пять раз, – проворчал Хаккетт, – все живое на этой планете было практически уничтожено. Почти стерто с лица земли. В конце мелового, юрского, триасового и пермского периодов. Теперь же друзья мои, подходит к завершению и век космических полетов. Потрясающе.

Боб Пирс повернул голову.

– И что в этом забавного? Жизнь на Земле и правда вот-вот оборвется.

– Я сказал, она каждый раз была практически уничтожена. Это разные вещи.

Дауэр и Гэнт ехали впереди в отдельных машинах с тонированными стеклами. Хаккетт некоторое время наблюдал за ними из окна. По обе стороны дороги здания с покосившимися стенами и проломленными крышами хранили мрачное молчание. Женева серьезно пострадала.

– В конце пермского периода, который начался примерно двести восемьдесят миллионов лет назад и длился сорок пять миллионов, – сказал Скотт, – погибло восемьдесят процентов всего живого. Восемьдесят процентов. Исчезли трилобиты. Три основные разновидности рептилий: котилозавры, пеликозавры и терапсиды. Более плачевного завершения не знал ни один другой период земной эволюции. Тем не менее мы все еще здесь…

– Может, истребляя кого-то из нас, Бог доказывает, что никакой эволюции нет и в помине? – предположил Хаккетт.

– Если умирает восемьдесят процентов всего живого, значит, приходит конец жизни вообще, – простонал Пирс.

Хаккетт покрутил головой и протянул руку к «Волшебному экрану», на котором Новэмбер выводила какие-то фигуры.

– Можно на минутку? Спасибо. – Он взял игрушку и показал всем остальным. – Предположим, что это Земля. – Пирс кивнул. – По ней ударяет гравитационная волна. – Хаккетт неожиданно встряхнул «Волшебный экран», и рисунки, к большому неудовольствию Новэмбер, исчезли. – Итак, что у нас есть теперь?

– Ничего! – сердито выпалила Новэмбер. – Ничего. Все пропало.

– И я про то же! – воскликнул Пирс.

– Ошибаетесь, – возразил Хаккетт, постукивая пальцем по дешевенькому пластмассовому корпусу. – Остается сама Земля. Со всеми своими возможностями родить и вскармливать. Пройдет время и… – Он принялся крутить круглую ручку, и на экране появилось новое изображение. – Пройдет время, и жизнь опять расцветет. Как-нибудь по-новому. Правда, нас в ней больше не будет.

Новэмбер окинула печальным взглядом серое стекло, провела пальцем по царапине на руке, полученной вчера вечером, и пробормотала:

– Замечательно.

– Нет, не о конце света нам следует задумываться, – провозгласил Хаккетт. – А о прекращении рода человеческого. Жизнь сама о себе позаботится. Знаете, какую приносят пользу люди, выступающие за охрану окружающей среды? Утверждая, что, мол, спасая каких-нибудь славных пушистых тварей в бассейне Амазонки, они становятся ближе к земле, эти ребята сами себя надувают. На самом же деле благодаря им сохраняется пищевая цепь, поэтому идет своим ходом и историческое развитие живой природы, то есть эволюция, и поддерживается равновесие. Почему это настолько важно? Да потому что единственно нынешняя окружающая среда пригодна для нашего с вами существования. Три миллиона лет назад нас не было, а обстановка разительно отличалась от сегодняшней. Желаете спасти то-то и то-то, считая, что оно слишком чудесное? А какой смысл? Никакого. Нет же, вам хочется, чтобы все оставалось как есть, потому что вместе с этим выживем и мы. Значит, нам придется пойти против законов естества. Стать противоестественными. – Он усмехнулся. – Природа это бесплодие. Наследственные болезни. Голод и эпидемии. Природа – погодные явления, столь безжалостные, что трудно себе представить. Природа – это перемены.

– В Книге Исайи, – вставил Скотт, – Бог четко говорит, что он одновременно и добро, и зло.

Хаккетт многозначительно взглянул на него. Неужели они таки пришли к взаимопониманию?

Хоутон, ехавший на переднем сиденье, повернул голову.

– Эти показатели верные?

– Да, – ответил Хаккетт. Речь шла о стопке документов, которые он отдал сегодня Хоутону. – Пика солнечная активность достигнет в субботнюю полночь, на стыке двух священных дней отдохновения. Вы не работаете в субботу или в воскресенье?

Хоутон смутился.

– Признаться, я почти не верю в Бога.

Хаккетт пристальнее всмотрелся в его лицо. И чуть улыбнулся краем губ.

– Может, скоро поверите.

Хоутон кашлянул. Потер виски.

– Гм… Не пугайте. Если честно, я и не думал, что все это настолько серьезно, – признался он.

– Показатели в документах проверены несколько раз.

Голос Хаккетта прозвучал утомленно:

– Вот этот нескончаемый ряд цифр? Они из кристалла?

– Нет, – сказал Хаккетт. – Их мне продиктовала Сара Келси. По моим подсчетам, гравитационные волны наивысшей силы возникнут на Солнце на час и пятьдесят семь минут раньше, чем по предположению Сары. Иными словами, на полет от Солнца до нас со скоростью света у волн уйдет примерно восемь минут. Они ударят по земле, и резонанс ее ядра увеличится до предела. По соображениям Сары, волна пролетит сквозь планету и вернется назад за час сорок девять минут. За это время разрушится практически все.

Скотт с трудом разжал пересохшие губы.

– Когда, по словам Сары, земная кора уйдет у нас из-под ног?

– В три ночи, – ответил Хаккетт. – В воскресенье.

– Через два дня…

Хаккетт кивнул.

– Кора переместится, все материки сдвинутся с места. Людские игры закончатся.

Скотт потер лицо. Задумался.

– Черт, что же делать?

– Надо собраться вместе, когда прилетим на Мак-Мердо. – Пирс взглянул на антрополога. – Там есть церковь.

Хоутон кашлянул, чтобы вернуть голосу обычную уверенности. Глотнул кофе из дешевого пенопластового стаканчика.

– Прошлой ночью мы потеряли связь не только с семнадцатью спутниками, но и с китайской базой.

Ральф Мейтсон вскинул голову. Юристов он всегда недолюбливал. А этот и ведет себя как прохиндей, и даже чисто внешне не вызывает доверия. Когда такой делает тебе какую-нибудь пакость, так и подмывает тут же двинуть ему под дых. Наверняка Хоутон знал, какие вызывает в людях чувства, и, может, даже играл на них.

Поворот же нынешних событий не радовал и его.

– Что-что?

– Китайская база ни с того ни с сего замолкла. Почему – мы не знаем.

– Отлично. И как же нам быть? По закону мы обязаны предупредить их о своем появлении. Если придем как снег на голову, они просто откроют огонь и будут правы!

– Возможно и такое, – с неохотой подтвердил Хоутон.

«Форд» свернул направо, подъезжая к Дворцу наций. Сегодня его потускневший белый фасад не поражал великолепием, а бронзовые мифические животные, сброшенные с возвышения, лежали на боку наполовину в воде. Машины стояли как попало, даже на газонах.

«Форд» же, вопреки всеобщему ожиданию, не остановился у Дворца наций, а проехал дальше по прямой, следуя табличкам, указывавшим путь к аэропорту.

– Я думал, сначала мы заглянем сюда, – растерянно произнес Мейтсон.

– Планы изменились, – кратко ответил Хоутон. – После вчерашнего незабываемого вечера в Швейцарии китайская делегация улетела рано утром. Значит, переговоры, в которых мы собирались поучаствовать, отменяются.

– По-моему, все это несколько странно, – протянул Хаккетт.

– Совет Безопасности в Нью-Йорке предоставляет Соединенным Штатам право собрать команду инспекторов по собственному усмотрению. Положения Договора мы не нарушаем, а китайцев предупредили о наших намерениях заблаговременно. К тому же на нескольких континентах объявлено чрезвычайное положение. Мы можем поступать, как сами посчитаем нужным. Размолвка между Америкой и Китаем сейчас интересует кого бы то ни было меньше всего.

– Но ведь вы сказали, связь с китайской базой оборвана, – напомнил Скотт. – Их делегация преждевременно улетела отсюда. Как же мы сообщим им точное время нашего появления?

Мейтсон закатил глаза, все сильнее нервничая.

– Мне все это не нравится. Честное слово, не нравится.

Хоутон глубоко вздохнул.

– Остается предположить, будто китайцы, пользуясь тем, что мир переживает тяжкие времена, пытаются пренебречь международным законом. В этом случае у вас есть полное право нагрянуть к ним в сопровождении вооруженной охраны. Или выяснить, что их базы больше вообще не существует.

Мейтсон озадачился.

– Не понял. Уж это-то вы наверняка в состоянии проверить?

– Три наших основных спутника-шпиона прошлой ночью вышли из строя, – сообщил Хоутон.

Пирс беспокойно заерзал на сиденье.

– Но ведь я могу все узнать, – проговорил он, задыхаясь от волнения. – Почему вы не обратились ко мне?

Остальные обменялись недоуменными взглядами. Что он несет? Лишь Хоутон, судя по всему, ничуть не удивился.

– Еще обратимся, Боб, – ответил он рассудительно. – Еще обратимся.

Вопросов больше не задавали. У Пирса никто не потребовал разъяснений, как будто ничего не желая знать. Следовало бить тревогу. Сходить с ума от переживаний. Но они были до того измождены, что, войдя в зеленый самолет военно-транспортной авиации «Геркулес С-130», откинули сиденья, натянули до подбородков одеяла и все одиннадцать часов полета до Кейптауна в Южной Африке крепко проспали. Никто не проснулся, даже когда самолет сделал непродолжительную посадку в Каире, чтобы забрать еще одного пассажира.

Док в Кейптауне. Пирс №19

– Поосторожнее! Осторожнее!

Скотт внезапно проснулся. Как долго самолет стоял на земле? Это был изготовленный по особому заказу «Геркулес С-130» с герметичной кабиной и небольшим задним отсеком, откуда на малых высотах сбрасывались грузы.

Сейчас дверь кабины была настежь открыта. Внутренность самолета заполняли горячий вязкий воздух и яркий солнечный свет. До Скотта дошло, что он тут совсем один.

Где-то работало радио. Скотт прислушался и узнал знакомый голос. Президент США обращался из Ватикана к своему народу, пытаясь уверить его в том, что опасаться больше нечего. Чертов лжец. Скотт сел, на мгновение задумался о Фергюсе и тут услышал громкий стук, как будто где-то невдалеке уронили нечто тяжелое.

– Черт возьми! Я же сказала: осторожнее!

Скотт узнал и этот голос. Сильный. Звучный. Жесткий. И тем не менее притягательный.

– Сара?

Он отмахнулся от остатков сна, встал с кресла. Вышел в проход и, пропустив вернувшегося в кабину летчика, спустился на землю.

В нескольких футах от самолета стояли перевязанные веревками ящики. В Швейцарии Скотт их на борту не видел. Экипаж грузил оборудование в автомобили с безбортовыми платформами, выстроившиеся в ряд на раскаленной бетонированной площадке.

Руководила погрузкой загорелая стройная женщина в старых выцветших шортах. Воображение Скотта буквально потрясли ее умопомрачительно длинные ноги.

Кашлянув, он произнес:

– Привет, Сара. Я Ричард.

Сара медленно повернула голову, и ее лицо просветлело.

– Привет. Вот мы и встретились в реальности.

Скотт моргнул.

– Безумно рад, что ты жива, здорова. Что выбралась из чертова туннеля. Когда связь оборвалась… – он на мгновение замолк, тщательно подбирая слова, – я не знал, что и думать.

– Скучал по мне?

Скотт усмехнулся.

– Я тебя почти не знаю.

– Это точно, – мягко произнесла Сара.

Скотт улыбнулся. И почувствовал вдруг странное облегчение.

– Ну и деньки выдались!

Сара попыталась ответить ему улыбкой, но не смогла.

– Ужасно жаль Эрика и Дугласа, – пробормотал Скотт.

Сара кивнула. Скотт большим пальцем указал на самолет.

– Меня все бросили.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, может, дольше, чем позволяли правила приличия. Скотт засунул руки в карманы и приблизился на пару шагов.

Сара сказала:

– Ты разговариваешь во сне. Я сидела на соседнем кресле.

– Я очень рад, что ты выбралась из переделки, – повторил он.

Солнце палило нещадно, на горизонте отчетливо виднелась Столовая гора. Самолет приземлился на частном аэродроме, прилегавшем к докам. В двух шагах от пирса высились огромные здания. Высокие краны заполняли суда грузами.

Скотт прикрыл глаза рукой и взглянул на солнце.

– Трудно поверить, – сказал он, – в то, что помимо нестерпимого зноя и рака кожи оно в состоянии причинить нам и гораздо более серьезный вред.

Сара протянула ему лист бумаги, сплошь исписанный какими-то цифрами.

– Что это? – поинтересовался Скотт.

– Данные по землетрясениям, произошедшим за последние двадцать четыре часа. Остальным я уже все показала, ты последний. – Сара помолчала, давая Скотту возможность пробежать глазами по строчкам. – Помнишь световое представление в туннеле? – Скотт выразительно глянул на нее: как такое забыть? – Этой волне предшествовали четыре других, намного менее опасных. Одну из них я испытала на себе. Свет просто пронесся по туннелю и ушел. – Она протянула ему второй лист. – А это карта туннельной системы в Гизе…

– Они образуют замкнутое кольцо?

– Да. И, видишь, здесь, здесь и здесь? Три основных туннеля присоединяются к кольцу под углом в сто двадцать градусов. Один, в котором я была, идет с востока прямо в камеру сфинкса, где хранится камень Бен-Бен. Второй тянется с югозапада, третий – с северо-запада. С камерой сфинкса кольцо соединяется, судя по всему, лишь восточным ходом.

– К чему ты клонишь? – спросил Скотт мрачно. – Думаешь, землетрясения взаимосвязаны с энергетическими вспышками в туннелях?

– Именно, – подтвердила Сара. – Вот отрезки времени, в которые энергия носилась по камере сфинкса, а вот данные о произошедших примерно в этот момент землетрясениях.

– Цифры не совпадают.

– Не забывай, что и на дорогу сейсмической волне требуется определенное время. В среднем они проходят сквозь землю со скоростью тринадцать тысяч миль в час. Все зависит от глубины и размера волны. Смотри: один из энергетических потоков ворвался в туннель без двадцати трех одиннадцать. А буквально несколькими минутами раньше началось землетрясение в Чаде, удаленном от Гизы на тысячу миль. Получается, волна двигалась с приблизительной скоростью тысяча миль в четыре с половиной минуты. Чад затрясло в одиннадцать тридцать две, ровно за пять минут до происшествия в подземном ходе, эпицентр землетрясения находился строго на линии юго-западного туннеля.

Сара водила по соответствующим строчкам пальцем, Скотт смотрел и слушал предельно внимательно.

– Все землетрясения произошли в местах, расположенных на одной из трех осей, которые точно совпадают с туннелями. В Чаде, Италии, Греции, Ливане. Посреди Южной Атлантики.

– Интересно, какой фокус она еще выкинет? – в волнении спросил Скотт. – Эта адская машина. Что говорят остальные?

– Пытаются вычислить, каким образом сейсмическая волна преобразовалась в тепло и свет.

– Вычислят, не сомневаюсь, – проговорил Скотт. – Кстати, куда мы теперь направляемся?

– Должны были заправиться и лететь прямо на Мак-Мердо, но из-за нелетной погоды планы пришлось изменить. Нас посадят на ледокол береговой охраны вместе с командой ученых. Это вон тот, ярко-красный.

Они забрались на платформу одного из грузовиков и с очередной партией ящиков поехали к судну. Только сейчас Скотт заметил огромные шрамы на Столовой горе, некоторые шириной миль в двадцать.

– Оползень, – объяснила Сара. Погибло около трех тысяч человек. Кейптаун сидит без электричества. – Она на мгновение задумалась. – У них сейчас море проблем. Мародерство, массовые беспорядки, паника и все прочее. Потому-то мы и приземлились именно здесь – центральный аэропорт под завалом.

– Из-за оползня?

– Да. Люди стремятся уехать из города.

– Куда? – спросил со всей серьезностью Скотт. – Если не сумеешь убежать из Солнечной системы, спрятаться не сможешь нигде.

– Ваш церэушник сказал то же самое, – сообщила Сара. Скотт изумленно округлил глаза. – Боб Пирс.

– Боб Пирс из ЦРУ? Какого черта он для них вынюхивает?

Ящики переносили на борт судна портовые рабочие, грузы потяжелее – подъемные краны.

Ледокол «Полярная звезда» Института полярных и морских исследований имени Альфреда Вегнера был далеко не самым крупным в мире. Весил он всего тринадцать тонн, а в длину достигал каких-то трехсот девяноста девяти футов. Его корпус был ярко-красным, нос с обеих сторон украшали широкие белые полосы. Мостик блестяще-белый, мачта – черная с радиолокатором и изобилием прочих измерительных приборов.

Нет, «Полярная звезда» была не самой крупной, зато славилась исключительной выносливостью и бесстрашием. Наряду с «Полярным морем» она считалась мощнейшим неядерным ледоколом на планете. Скотту она показалась до странного знакомой.

До него вдруг дошло. «Полярная звезда», порт приписки Сиэтл. Скотт видел ее отчаливавшую от тридцать шестого пирса и возвращавшуюся несчетное количество раз. Еще в прошлом месяце в день открытых дверей он водил по ней Эмили. Его дочь обожала корабли.

Скотт и Сара прошли вниз взглянуть на свои каюты, где могли оставить вещи, когда навстречу им попался нервно теребящий бороду Ральф Мейтсон.

– Мы тут как будто в лагере, – пожаловался он. – У них есть место самое большее для двадцати пассажиров. Только представьте себе: придется ютиться в каютах по нескольку человек! Мальчикам сюда, девочкам туда.

Открылась дверь одной из кают, показалась голова Новэмбер.

– Сара! – воскликнула она. – Со мной поселили только тебя, больше никого! Наверное, нашлось не много женщин, желающих попасть в Антарктику.

Сара улыбнулась Скотту.

– Сегодня еще увидимся.

– Э-э… Постой, Сара!

Сара вновь повернула голову.

– Все хочу у тебя спросить… – Скотт в нерешительности помолчал. – Там, в туннеле… Дугласа схватила рука?

Сара задумчиво кивнула, прошла в каюту и закрыла за собой дверь.

Мейтсон покачал головой.

– А, черт! – Он принялся шарить по карманам. – Куда я подевал таблетки? – Лицо его исказилось, будто от приступа тошноты. – Вечно мучаюсь морской болезнью.

Скотт глубоко вздохнул, вошел в соседнюю каюту и положил сумку на верхнюю полку. Мейтсон проследовал за ним.

– Надеюсь, путешествие пройдет быстро. Какую выбираешь койку?

– Быстро? – переспросил Ральф. – Нам предстоит проплыть две тысячи миль. Это по меньшей мере три дня пути.

Скотт осмотрел свое временное жилище: лампа для чтения, занавески, больше, кроме коек, ничего. К тому же довольно тесно… Его вдруг осенило. Черт, и почему о самом главном он подумал в последнюю очередь? Хаккетт сказал, до полного кошмара остается два дня.

– К концу путешествия нас может не быть в живых, – произнес Скотт, повернувшись к Мейтсону.

– Ледокол «Полярная звезда», на связи военный корабль США «Гарри С. Трумэн». Контр-адмирал Томас С. Дауэр благополучно прибыл на борт. Капитан порта Кейптаун дал добро на ваше немедленное отплытие. Экипаж «Гарри С. Трумэна» готов сопровождать вас до места назначения. Конец связи.

– Хорошо, «Трумэн», подтвердите отплытие. Примите благодарность от команды «Полярной звезды». Конец связи.

Капитан Крис Рафферти повесил рацию на держатель и кивнул лоцману. Им предстояло проплыть некоторое расстояние в сторону Столовой горы, потом выйти в открытое море.

Двое из двадцати членов экипажа были здесь же, на мостике. Пассажиров в списке значилось сто сорок три, но шестеро должны были сесть позднее. Рафферти, однако, волновало в основном благополучие майора Гэнта, который стоял сейчас рядом с ним.

– Времена меняются, – произнес капитан, сложив на груди руки и понизив голос. – Такой популярностью мы никогда не пользовались. – Гэнт не ответил. – Вам повезло, – добавил Рафферти. – В Кейптаун мы обычно не заглядываем, идем напрямую в Сидней. Сегодня же биологам, которых мы везем, понадобилось что-то здесь забрать.

– Спасибо, что согласились нас взять, – сказал Пирс.

Они с Хаккеттом тоже были здесь, наблюдали за столбами дыма вдали – последствиями паники и мародерства.

Гэнт сосредоточенно о чем-то размышлял.

– Я только что разговаривал с «Трумэном» и «Ингерсоллом». Обстановка накаляется. Погода может резко ухудшиться в любую минуту.

– Погода? – переспросил Рафферти. – Вы о гравитационных волнах? – Хаккетт кивнул. – Если следующая настигнет нас в пути, нам лихо придется. Мы ведь не авианосец. В схватке с пятидесятифутовой волной скорее проиграем. Этот ледокол создавали четыре года. Сквозь лед он пройдет, как никакой другой. Но в непривычных условиях… Несколько минут, и ему конец. – Он упер руки в бока, поправил бейсболку. – Это так, чтобы вы имели в виду. Антарктика и без того самый суровый на земле край. А с гравитационными волнами…

Энсин Варес, коренастый латиноамериканец из Пуэрто-Рико, воодушевленно обратился к Рафферти:

– Капитан! Связь со спутниками восстановлена.

– Замечательно. – Рафферти взглянул на Гэнта. – Можете приступать к работе, ребята.

– Конечно, – сдержанно ответил Гэнт.

– Слава богу! – Хаккетт оживился. – Сначала надо обновить данные из ЦЕРНа…

– Только не на палубе, – вставил Рафферти.

Хаккетт пожал плечами.

– Да где угодно.

Настроение майора Гэнта ничуть не улучшилось. А когда Объединенное командование ПВО североамериканского континента сообщило, что базы китайцев по-прежнему не видно, даже ухудшилось. Из нескольких спутников, которые имело смысл попытаться привести в норму, на что в любом случае ушло бы не менее тридцати двух часов, ближайшим был «ВиЭкс-17».

Пирс и Хаккетт обменялись взглядами. Церэушник облизнул губы.

– Для меня подготовили помещение?

Гэнт кивнул и повел его в недра ледокола.

В тринадцать ноль шесть Гринвичского времени «Полярная звезда» вышла в международные воды. Основную ответственность за ее безопасность несла боевая группа «Гарри С. Трумэна», в которую входили американский авианосец «Гарри С. Трумэн Си-Ви-Эн-75» класса «Нимиц» и восемьдесят семь самолетов Пятого авианосного авиакрыла. Их подстраховывали военные корабли США «Банкер-Хилл-52», «Моубайл-Бэй-53» и на некотором расстоянии несколько судов Пятнадцатой эскадры эсминцев. Всего десять кораблей.

Это была вторая боевая команда. Группа «Нимиц» под командованием мощнейшего надводного корабля среди авианосцев одноименного класса уже занимала позиции в антарктических водах.

На побережье Антарктики, по размерам вдвое превышающей Америку, постоянно проживали и работали до пяти тысяч специалистов. В состав «Нимица» входило три тысячи триста пятьдесят, а Пятого авианосного авиакрыла – две тысячи четыреста восемьдесят человек. В общей сложности пять тысяч восемьсот тридцать. С их появлением в Антарктике ее население за единственную ночь увеличилось аж вдвое. Численность группы «Трумэна» была приблизительно такой же, как «Нимица». Помимо них в Антарктику по указу президента отправилось еще восемнадцать судов, некоторые с отрядами сухопутных войск на борту, и команды ВВС. Антарктике грозило по меньшей мере нечто вроде внезапного демографического взрыва.

При этом никто не имел представления, что в Южной полярной области сейчас происходит, не знал, существует ли или в самом деле исчезла целая китайская база. Ответ на этот вопрос мог отыскать единственный человек. Роберт Эллингтон Пирс из Финикса, штат Аризона. Серийный номер А170044938-W9. Сотрудник Центрального разведывательного управления. Необыкновенно талантливый.

Наделенный способностью единственно силой мысли увидеть любое сооружение на расстоянии и с удивительной точностью дать его описание.

16.16

Боб Пирс стоял босыми ногами на снегу и смотрел по сторонам.

– Что ты видишь?

Рядом не было ни души. Пирс прижимал к уху сотовый телефон. Отвечая на вопрос, он смотрел на ступни и шевелил пальцами:

– Снег. Лед. Здесь безумно холодно.

– Что с базой? – продолжал расспрашивать Гэнт.

Пирс вскинул голову.

Прямо перед ним, буквально в нескольких дюймах, на гнезде пулемета лежали обуглившиеся останки китайского солдата. Искаженное лицо схватило морозом. Черные затылок, спина, задние части ног потеряли человеческие формы, будто изуродованные каким-то взрывом.

Груда обломков еще дымилась. Мачтовая буровая вышка лежала на раздавленной передвижной кабине. Вот что осталось от базы «Чжун Чанг».

– Все уничтожено, – доложил Пирс.

Потемневшие обломки устилали снег, будто черный перец – картофельное пюре на тарелке. Пирс разглядел человеческую руку, все еще сжимавшую патронную ленту. Половину туловища. Трепещущую на ветру поздравительную открытку.

– Пройти в глубь базы сможешь?

– Попробую. Только бы не наступить на одну из этих… гм… штуковин…

Пирс осторожно зашагал мимо кусков опаленной и замороженной человеческой плоти. Желудок затрясло и закрутило. Чем дальше он продвигался, тем запах гари и смерти становился несноснее, тем труднее и мучительнее было дышать.

– Я знаю, как выглядит Атлантида, – заявил Хаккетт, положил ноги на стол и принялся просматривать какие-то бумаги.

– Что это? – поинтересовался Скотт.

– Записи, сделанные во время «путешествий» Боба.

Они собрались в исследовательской лаборатории «Полярной звезды», чтобы проследить за Бобом по видеосвязи. Скотт придвинул стул и сел рядом с Мейтсоном. Хаккетт, расположившийся напротив, протянул Скотту несколько листов, тот раздал по одному остальным.

Сара внимательно наблюдала за Мейтсоном. Тот осмотрительно подключил соединительный провод сначала к небольшому устройству в пластмассовом корпусе, потом к компьютерной рабочей станции, прикрепленной к столу.

– Думаешь, сумеешь разобраться с этим прибором?

– Само собой, сумею, – ответил Мейтсон. – Я его разработал. – Он с отвращением смахнул со стола осыпавшиеся с устройства темные хлопья. – А это что такое?

– Кровь, – догадалась Сара. – Засохшая кровь Эрика Клемменса. И почему они не отчистили от нее все, что нашли?

– О боже… – пробормотал Мейтсон, кривясь от приступа тошноты. А он было хотел откусить заусенец.

– Немыслимо! – воскликнул Скотт, начиная читать вторую страницу.

– Почему это? Потому что не вписывается в твое представление о жизни? – ухмыльнулся Хаккетт.

Мейтсон повернулся и щелкнул расположенным у него за спиной выключателем. Послышалось приглушенное гудение, замигал единственный светоизлучающий диод – прибор работал. Введя команду «переслать в рабочий компьютер», Мейтсон воскликнул:

– Отлично! Сейчас все собранные в Гизе данные загрузятся в нашу машину.

Он вздохнул, весьма довольный собой.

– Глупо, – продолжал о своем Скотт, – утверждать, мол, ты знаешь наверняка, что где-нибудь в удаленном месте происходит то-то и то-то, если оно тебе всего лишь примерещилось.

– Боб направляет энергию в определенное русло, – сказал Хаккетт. – Мы ведь видим, как он это делает.

– Джон, – не сдавался Скотт, – ты же ученый. Да как ты-то соглашаешься верить в эту чушь?

– Ричард, законы квантовой механики мы по сей день понимаем не до конца, однако на сто процентов уверены, что без них не заработает телеэкран. Никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, согласно какой теории протекает наша каждодневная жизнь, но мы убеждены в том, что существует вселенная. «Небытия» нет. Если выкачать воздух из этой пластмассовой коробочки, выключить весь свет, частицы продолжат откуда-то появляться, понимаешь? Я знаю, что ты сидишь именно там. Задницей на стуле. И что мы плывем по океану. Но где, как ты думаешь, наше прошлое?

– Где прошлое?

Сара заинтересовалась.

– Ого! Любопытный вопрос.

– Ответь же, Ричард, – настойчиво потребовал Хаккетт.

Скотт с минуту размышлял и не вполне уверенно ответил:

– Прошлое в двух милях отсюда, прячется подо льдом. В Антарктике.

Он откинулся на спинку стула, сознавая, что практически не ответил на вопрос.

– Ладно, – продолжил мучить Хаккетт. – Скажи, сколько километров между добром и злом?

Скотт промолчал.

– Вполне вероятно, человеческий организм в состоянии улавливать то, что постичь мы еще не в силах. Потому что, к примеру, недостаточно развиты. Не исключено, что очень скоро у нас разовьется еще один орган чувств. Я спрашиваю у тебя: где прошлое, и ты в тупике, потому как не привык к таким вопросам. Хоть с точки зрения лингвистики он совершенно обыкновенный. – Скотт нехотя кивнул. – Может, к таланту Боба стоит всего-навсего подобрать нужные вопросы.

– По-твоему, он более развит, чем мы? – спросил Скотт.

Хаккетт не успел ответить.

– Ш-ш-ш! – возмутилась Новэмбер. – Из-за вас я не слышу, что говорит Боб!

Скотт повернул голову.

– Конечно, он может и ошибаться. Но другого способа узнать хоть что-нибудь об Антарктике у нас сейчас нет, – горячо произнесла Новэмбер.

– Мы люди науки, Новэмбер, – жестко ответил Скотт. – И не должны позволять вешать нам на уши лапшу.

Новэмбер, не добавив ни слова, вновь сосредоточила внимание на экране. Боб Пирс расположился в помещении, обставленном столом и стульями. Фимиамов, магических шаров или «музыкальных подвесок» вокруг не было. Сквозь опущенные веки он смотрел на зажженные впереди лампы. Выглядела сцена весьма странно.

Гэнт сидел напротив, держа в руках ручку, блокнот и лист бумаги с полученными из ЦРУ сведениями.

Пирс поежился.

– Я… м-м… Приближаюсь к очередной куче… Все вокруг разрушено. – Он резко прижал ко рту руку, как будто испугавшись, что его сейчас вырвет. – Тут… как будто взорвалась бомба. Куда ни глянь, всюду трупы. Убило всех.

– Ладно, Боб, верю, что картина чудовищная. А оружие? Фугасы?

– Да, вижу оружие. И вот еще… Только… Постой… Похоже, это второе они даже ни разу не заряжали.

Скотт в ошеломлении потер подбородок.

– Что он видит?

– Китайскую базу, – невозмутимо ответил Хаккетт. – Судя по всему, видит прекрасно.

Скотт уставился на изображение Пирса и тут заметил боковым зрением, что и в их лаборатории происходит нечто странное. Располагавшиеся вблизи открытого иллюминатора предметы покрывала тонкая серая пленка. Ледокол внезапно качнуло, а Боб Пирс на экране произнес:

– Тут что-то не то.

Из отверстий во льду, словно со дна кастрюли с переварившимся рисом, тут и там вокруг Боба Пирса заструились ленточки пара. Поднимаясь всего на несколько футов, пар превращался в снег и разлетался по ветру.

По льду пошли пересекающиеся трещины. Продвигаясь вперед по царству обломков, Пирс вдруг заметил, что почва потихоньку ускользает у него из-под ног. Прогалины на глазах разрастались, земная поверхность все больше и больше походила на кусок сыра. Вскоре Пирс увидел, что это входы в туннели, убегающие вглубь громадными извилистыми змеями.

Его внимание привлекло движение за изуродованным грузовиком впереди: что-то ударилось о землю и закачалось, приходя в равновесие. Нечто темное. Крупное. Растянувшееся на льду. Если бы только ему удалось до этого места добраться.

Послышался звук. Кто-то крикнул? Сдавленно. Словно издалека. Пирс осмотрелся, пытаясь понять, что это было.

– Повтори, – попросил Гэнт.

Пирс, не отвлекаясь на ответ, осторожно ступил в один из входов, наклонился, заглянул в крутой блестящий туннель из льда и в тот миг, когда мимо него промчалась морозная дымка, заметил что-то пробирающееся наружу – темное и взъерошенное.

Рванувшись вперед, он с изумлением увидел, что это солдат-китаец в рваном альпинистском костюме. На его проглядывавшей сквозь куртку спине темнели пятна – не от ожогов, от обморожения.

– Господи! Кое-кто уцелел! – воскликнул Пирс.

Наклонившись к человеку, он внимательнее рассмотрел его. Пареньку было лет двадцать, не больше.

– Совсем ребенок! – в ужасе добавил Пирс. – Вызывайте врачей! Немедленно!

– Не забывайся, Боб, – проговорил Гэнт. – Пока мы понятия не имеем, сможем ли связаться с врачами, если и проникнем-таки на вражескую территорию.

– Погибли все, за исключением этого мальчишки! – не унимался Пирс. – Спасите же его! Заберите оттуда! Ради бога, сделайте что-нибудь!

Изо рта почти обезумевшего юного бойца шел пар. Пирс раздвинул его веки и понял, что…

– Он видит меня!

– Исключено! – грубовато отрезал Гэнт. – Ты не там, Боб. Ты перенесся туда лишь мысленно. Оглядись вокруг. Он смотрит на что-то другое.

Боб не слушал его. Китайский солдат теперь пытался что-то сказать. Одной рукой указывая на оставшийся позади туннель, он делал все, что только было в его силах, чтобы произнести хотя бы слово. Боб Пирс наклонился ниже и, сознавая, что все равно ничего не поймет, на всякий случай приготовился повторить, что услышит.

Скотт провел пальцем по поверхности прибора и принялся рассматривать то, что осталось на коже. Новэмбер насилу подавила рвотный порыв.

– Что это за вонь? – воскликнула она, скривившись.

– Закройте иллюминаторы, – распорядился Скотт, наклоняясь к ближайшему окну.

Корабль опять покачнуло, на этот раз гораздо сильнее, как если бы внезапно разыгрался шторм. Сара, подойдя, стала тоже рассматривать серую вонючую пыль.

– Вулканический пепел, – заключила она. – Где-то поблизости извергается вулкан.

– Эреб – действующий, – сказал Мейтсон. – Это гора прямо за Мак-Мердо.

– Только этого нам и не хватало, – в отчаянии покачала головой Сара.

Скотт стряхнул с пальцев пепел, бормоча:

– Сера. Никогда не думал, что однажды…

– Эй, Ричард! – перебил его Хаккетт. – Ты китайский, случайно, не знаешь?

Скотт взглянул на него недоуменно.

– Немного. А что?

Хаккетт указал на монитор.

– Боб заговорил по-китайски.

Скотт прошел к компьютеру и прибавил громкость, вслушиваясь в бормотание агента ЦРУ.

– Яо е хейкодо! – повторял тот. – Яо е хейкодо!

У Скотта похолодели руки.

– Это кантонский диалект. Он говорит: там, внизу… Там внизу… оно живое.

СВЯЩЕННЫЕ МЕСТА

Пополь-Вуха больше нет… Оригинал был написан много лет назад, долго просуществовал, но теперь спрятан от искателя, недоступен мыслителю.

Пополь-Вух. Священная Книга гватемальских майя-киче. Оклахомский университет

Туннели Пини-Пини. Ночь

Шел ливень. Опять.

Ему сказали, во влажных джунглях не так уж и влажно, за исключением, быть может, сезона дождей. Солгали. Джек Балджер опустил откидное полотнище навеса, чтобы брызги не летели на компьютер.

Перед ним поблескивали девятнадцать аккуратно вырезанных и переправленных из подземных туннелей кубов углерода-60. Открепив штативную подставку и предметный столик, чтобы навести объектив непосредственно на поверхность, Балджер установил микроскоп прямо на кристалле.

Включив остальные лампы, он взглянул в окуляр. И мгновенно разглядел прожилки, нечто вроде волосных трещин драгоценных камнях. Изучая кристаллы в туннелях, в спиралевидных полосах, ничего подобного он не заметил. А теперь..

Это занятие изрядно действовало Балджеру на нервы. Его тянуло в подземные ходы, к настоящей работе, но он оставался в палатке, потому что так распорядился Мейпл. Спорить и скандалить опасно – ребята постоянно при оружии. Джек Балджер мог отличаться грубостью и резкостью, тупостью же не страдал никогда.

Механик Эдди суетился, подготавливая место для очередной партии С-60. Балджер подключил микроскоп к ноутбуку и сосредоточил внимание на экране. Разрешающая способность не особенно его заботила. Трещину он рассмотрел бы и при не очень четком изображении. За дефектные кристаллы и заплатить могли не столько, сколько обещали.

Закурив сигару и выпустив кольца дыма, он изменил масштаб.

И увидел какое-то движение.

Оторвав глаза от экрана, Балджер уставился в тубус. Может, он слишком устал или сделал что-то не так?

Его первой мыслью было: загрязнение. Проклятый дождь. Сколько из-за него проблем! Поднявшись со стула, Балджер поправил полотнище, протер поверхность кристалла, думая, что до нее долетели-таки дождевые капли, вновь сел и щелкнул мышью по кнопке «ПОВТОРНЫЙ АНАЛИЗ».

Опять движение.

– Черт бы побрал всю эту дрянь!

– Почему же дрянь, Джек? Красавцы! – Эдди уселся возле генератора и закурил сигарету. – Настоящие красавцы!

Балджер взглянул на светящийся в темноте огонек.

– Заткнись!

– Слушаюсь, – отозвался Эдди.

Балджер пристальнее всмотрелся в экран. Может, при таком увеличении система реагировала на сияние ламп? Искажая движение тени и света в подповерхностной структуре камня?

– Что-то не клеится? – полюбопытствовал Эдди.

– Не твое собачье дело, – ответил Балджер, садясь на стуле так, чтобы полностью загородить собой экран.

Эдди пожал плечами и занялся подъемником.

Изображение на экране испещряли тонкие нити, они-то, как казалось, и двигались. Неужели углерод-60 обладает капиллярной структурой? Способен впитывать жидкость значительно быстрее, чем остальные камни?

Балджер нажал на «УВЕЛИЧЕНИЕ». Изображение раздулось до непомерно крупных размеров, становясь смазанным и неточным. Балджера это не беспокоило. Теперь перед ним красовалось царство нанометрии.

Под линзами что-то определенно двигалось. Расплывшееся пятно. Черная вспышка. Еще и еще одна, будто тени на стекле. Ноутбук был сверхсовременный. Балджер нажал на «ЗАПИСЬ» и снял кусок цифрового фильма на скорости десять тысяч кадров в секунду. Совсем коротенький. Чтобы получить нужные сведения, и этого вполне достаточно.

Так оно и оказалось.

Пятна стали появляться с тысяча тридцать седьмого кадра, потом прекратились, но вскоре показались опять. На одном из фрагментов Балджер заострил внимание. Его-то и увеличил. И не поверил своим глазам.

Маленькие ручки. Бочкообразное тельце. Конструкция, каких Балджер не видывал во всю свою жизнь. Наполовину машина, наполовину организм. Нынешним уровнем развития тут и не пахло. То, что видел перед собой Балджер, было создано сверхцивилизацией.

Сигара выпала у него изо рта. Малюсенький механизм, размером с человеческую клетку, свободно плавал по углероду-60.

Балджер схватил сигару, пока она не прожгла в клавиатуре дыру. Объяснение напрашивалось одно:

– Нано…

Карвер поправил защитные очки, нажал на кнопку, и пучок частиц врезался в спираль из углерода-60, в обоих направлениях вившуюся вдоль подземного хода.

На кристаллической поверхности были выгравированы странные буквы, на каменных участках стены – глифы, напоминавшие надписи майя. Здесь совершенно неуместные, если Карвер ничего не путал. Древние майя обитали в Центральной Америке, никак не на Юге. В Перу никогда не бывали, хотя кто знает?

Пучок частиц, следуя установленной программе, вырезал из кристалла очередной куб и исчез. Куб соскользнул со стены и полетел вниз. Помощник Карвера, Гаррисон, быстро взял стоявшее у его ног ведро с водой и, подняв, опустил в него кристалл. Мимо, углубляясь дальше, в туннель, прошли два других человека из команды Мейпла. В их касках светились фонари.

– Мейпл спрашивает, сколько еще этого добра мы можем вырезать, пока не обрушится туннель, – бросил через плечо более высокий.

Теперь повсюду в стенах зияли квадратные дыры. Кое-где на потолке уже образовывались первые трещины.

Карвер не переживал.

– По-моему, волноваться пока не имеет смысла, – сказал он вслед удаляющимся людям.

Затрещала рация.

– Собирайте инструмент, – приказал Мейпл.

– В чем дело?

– Собирайтесь, – повторил Мейпл. Его голос звучал так, будто он стоял в пещере. – Камни в этих туннелях в сравнении с тем, что мы нашли сейчас, – цветочки.

Гаррисон вопросительно взглянул на Карвера.

– Какие указания? – спросил он.

– Сходи, выясни, что ему от нас надо, – угрюмо выдал Карвер.

Едва зашагавшего прочь Гаррисона поглотила тьма, туннель вдруг озарился вспышкой энергии. Коснувшись стены, из которой повырезали куски С-60, свет замер и задрожал. Потом проник в то, что осталось, и помчался вперед.

– Вот это да! – воскликнул стоящий у входа в туннель Эдди, увидев свет. – Ты только взгляни на это! – Он рассмеялся.

– Угу, – рассеянно промычал в ответ Балджер, занятый совсем другими мыслями.

Наноботы. Микромеханизмы. Роботы настолько малых размеров могли спокойно пробраться в чье-либо сердце и произвести там операцию. Перед Балджером красовалась первая из известных человечеству микроскопическая машина.

Он нетерпеливо передернулся. Черт, делиться открытием с людьми, которые работают с ним здесь, не следует. Они не только ни черта не поймут, так еще и заявят, что претендуют на часть прибыли. О них вообще не стоит сейчас вспоминать. Главная задача: решить, как поступить с полученными сведениями.

Оставить снятый фильм в компьютере он не мог. Но, прежде чем удалить его, должен был кому-то переслать. Кому? Себе? На собственный электронный адрес? Рассказывать о сногсшибательных машинах Хоутону не очень-то хотелось, но тогда не сегодня-завтра их загадку откроет кто-нибудь из работавших на «Ролу» ученых, ему и достанутся и слава, и деньги. А ведь С60 привез из Антарктики именно Балджер.

Впрочем, можно поступить хитрее. Побеседовать с Хоутоном. Получить денежки. А потом продать информацию на сторону, более щедрому покупателю.

Да-да, эта мысль пришлась ему особенно по вкусу.

Уже пытаясь дозвониться до юриста, он продолжил рассматривать кадры и тут сделал самое любопытное открытие.

Нано, в зависимости от того, какая перед ними стояла задача, действовали либо поодиночке, либо вместе, сознательно объединяясь. Образуя более крупное устройство.

Уму непостижимо. Ему светит стать чертовски богатым!

Карвер присвистнул. Он стоял прямо под входом, образовавшимся на поверхности во время землетрясения. Края дыры, размываемые проливным дождем, потоками вязкой грязи стекали вниз по стенам. Взглянув наверх и увидев рассекший небо зигзаг молнии, хоть в туннеле и было жутковато, Карвер даже порадовался, что прячется под землей.

Оглядевшись вокруг, он заметил выступающие из земли переплетенные корни дерева, все в блестящих узелках. И тварей, бегающих и ползающих у его ног. Какие-то мелкие насекомые, киша повсюду, хлопали газовыми крылышками. Карвер шевельнул ногой, прогоняя с ботинка странного паука – с прозрачным, будто стеклянным туловищем, необычайно крупного. Ему сделалось не по себе. Ладно, в любом случае тут сухо.

Сложив на поддон кристаллы, он потянул за цепь, поднес к губам рацию и произнес:

– Можешь поднимать.

Послышался отдаленный гул электроэнергии, заработали двигатели.

На Карвера накатила мечтательная радость. Камушки, из-за которых приходилось столько мучиться, обещали вот-вот превратить его жизнь в рай. В мечтах он уже кутил с девочками из Мехико, с целой толпой, не обращая ни малейшего внимания ни на устроившегося у него на плече прозрачного паука, ни на стеклянные трубы-коренья, почти прикоснувшиеся к его шее.

Когда поддон поднялся на нужный уровень, Карвер взялся за цепь и уже собрался было опять заговорить с механиком по рации, но вдруг услышал странный шум и замер.

Звук повторился. Кто-то как будто упал и сдавленно вскрикнул. Еле различимо. Там, куда прошли два его сотоварища, явно происходило нечто непредвиденное.

Карвер всмотрелся в темноту. Посветил фонарем. И позвал:.

– Хинкли? Джером?

Тишина. Ни единого звука.

Объятый страхом, Карвер снова нагрузил поддон, дернул за цепь, давая сигнал: можно поднимать. И, поднеся ко рту рацию, услышал отчетливый гортанный звук. Как будто кому-то внезапно выпустили кишки.

Карвер нащупал висящую на плече винтовку и произнес в рацию:

– В чем дело, ребята? Что за шутки?

В ответ раздалось лишь шипение. Карвер схватил винтовку, резко дернул за цепь. Потом еще раз, пытаясь дать им понять, мол, возникли проблемы.

Поддон дернулся, приподнялся до уровня глаз и замер.

Карвер вновь всмотрелся в темноту туннеля. Небо вверху озарилось очередной вспышкой молнии, и тут Карвер заметил, что кто-то движется в его сторону.

Недоразумение

Дверь лаборатории с шумом растворилась, послышался запоздалый громкий стук, и на пороге появилась рыжеволосая женщина в джинсах и футболке.

– Джона Хаккетта среди вас, случайно, нет?

Хаккетт сильно удивился.

– Есть. Это я.

– Здравствуйте. Я Ребекка Девон, микробиолог. По-моему, произошло какое-то недоразумение. В нашу лабораторию – в другом конце коридора – прислали данные. Нескончаемые потоки цифр.

Хаккетт поднялся со стула.

– Когда?

– Примерно час назад.

– Окончательные сведения о кристалле из ЦЕРНа. – Хаккетт сердито взглянул на Ребекку Девон и зашагал к двери. – Я давно их жду. Неужели нельзя было сообщить раньше?

– Гм… – Девон извияюще улыбнулась. – Дело в том, что эти показатели очень похожи на биологические.

Хаккетт резко остановился. Обвел многозначительным взглядом лица коллег.

– Я не ослышался?

– Комплексность – разгадка многих тайн, – подмигнул Скотт.

– Что? А, да. Наверное, ты прав, – согласился Хаккетт.

Мейтсон достал лимон, соединил точки. Нанес такие же на вращающийся в экране его компьютера глобус.

– Это какая-то машина, – пробормотал он.

Хаккетт посмотрел на монитор.

– Полагаешь, все эти места взаимосвязаны?

– Не сомневаюсь.

– Это головоломка. Общемирового масштаба.

– Можно подумать, древние понасочиняли загадок только для того, чтобы нам в предсмертный час было чем заняться, – устало произнес появившийся в дверном проеме Боб Пирс.

Извинившись, он потеснил Ребекку и вошел в лабораторию. Она натянуто улыбнулась.

– Здравствуйте.

Пирс не ответил. Приблизившись к Мейтсону, он взял со стола лимон.

– Эй, я еще не нарисовал на нем систему туннелей!

Скотт покачал головой.

– Нет, что-то здесь не так, – сказал он. – Чтобы эти ходы из Египта тянулись в Южную Америку и Антарктику… такое невозможно чисто физически.

– К тому же, – добавила Сара, – тектонические платформы постоянно смещаются. Туннели не просуществовали бы слишком долго: их непременно разорвало бы или затопило.

Пирс поднял лимон.

– Что касается головоломки… – волнуясь, проговорил он. – Пять отдельных мест и целая Земля. В сравнении с Солнцем мы с вами ничтожно малы. Блохи на брюхе слона, точнее, подергивания на блошиных задницах. Нас почти нет. Может, нам и вообще не дано понять, что же происходит на самом деле, увидеть всю картину.

– О чем вы толкуете? – поинтересовалась Ребекка.

Все, как по команде, взглянули на нее.

Хаккетт чуть наклонил в ее сторону голову и бесстрастно произнес:

– Может, продолжите заниматься прерванными делами? Я зайду к вам буквально через минуту.

Ребекка пробормотала слова извинения и удалилась. Хаккетт поднял руку.

– Успокойся, Боб. Связаны ли друг с другом эти места – физически либо как-то иначе, – мы не знаем. Но продвигаться к истине должны, полагаясь на науку. С общими рассуждениями далеко не уедешь.

Пирс потер лоб и содрогнулся, будто от холода.

– Возможно… Простите, я слишком устал…

– Неудивительно. На то, чем ты только что занимался, наверное, тратится уйма сил.

Пирс покачнулся и, когда Новэмбер взяла его под руку и усадила на ближайший стул, даже не попытался сопротивляться.

– Но несмотря ни на что, – пробормотал он, – Солнце – живое, дышащее существо. Просто на то, чтобы произнести единственное слово, не говоря уже о целом предложении, у него уходит четыре миллиона лет. По космическим меркам наша с вами жизнь длится всего мгновение. Мы по-другому воспринимаем реальность…

Хаккетт, на цыпочках продвигаясь к двери, посмотрел на Новэмбер.

– Сварите-ка ему кофейку, – шепотом посоветовал он. – И положите побольше сахара.

– Это Тед! – провозгласила Ребекка, представляя всех друг другу. – Тед, это Сара и Джон. Тед – специалист по биологии моря. Изучает медуз.

– Ух ты! – воскликнула Сара, улыбаясь. – Должно быть, Ужасно интересные животные.

– По сути, это не животные, – заметил Тед ледяным тоном. – А планктонные морские организмы. Протоплазма. – У Теда были длинные жирные волосы, он носил сандалии. И с первого мгновения производил впечатление человека, не умеющего следить за собой. Кроме того, ему, видимо, и в голову не приходило, что так продолжительно и сердито смотреть человеку в глаза – не совсем прилично, поэтому разговаривать с ним было весьма неловко. – Некоторые из них вообще не отдельные существа, а целый коллектив, который работает, живет и охотится совместно в форме желеобразного образования, то есть, как мы называем, медузы.

– Ага, – ответила Сара, надеясь, что Тед поймет: теперь ей все ясно.

– Тед немного не в духе, я права, Тед? – произнесла Ребекка, пытаясь скрасить холодность коллеги.

Остальные биологи вообще держались в стороне. У всех были длинные волосы, покрытые щетиной подбородки, каждого намного больше интересовали споры в стеклянных колбах, нежели лазутчики из соседней лаборатории.

– Мы когда-то тоже изучали С-60, – мягко и довольно громко сказала Ребекка, подавая сигнал сотоварищам: опасаться нечего, все в порядке. Она подошла к компьютеру и ввела команду «Переслать». – Процесс пошел.

– Спасибо, – ответил Хаккетт несколько снисходительно, может, из подсознательного желания покрасоваться перед Сарой. – А… гм… Вы сказали, что тоже изучали С-60? Но вы ведь микробиолог, вам-то это зачем понадобилось?

– Фуллерены, – охотно начала объяснять Ребекка, – в состоянии посеять жизнь повсюду в космосе. Вы разве не знаете?

С губ Сары слетел вздох.

– Нет, – сказала она, вспоминая руку в туннеле и ежась.

– О-о-о, – нараспев произнесла Ребекка, наблюдая за цифрами наэкране. – Углерод – элемент необыкновенный. А С-60 – воистину поразительная молекула.

– Верно, – согласился Хаккетт. – Он есть и в чернилах, которыми мы пишем, и в нас самих. Может быть газом и присутствовать в человеческом мозге, то есть участвовать в осмыслении самого себя.

– Что кажется особенно удивительным, когда задумываешься о том, насколько углерод ординарен, – добавила Ребекка. – Он входит в состав сотен тысяч соединений.

– Но почему именно углерод-60 в состоянии посеять в космосе жизнь? – спросила Сара.

– Потому что его молекула имеет форму футбольного мяча, – ответила Ребекка с таким видом, будто Саре давно следовало об этом знать.

Та покачала головой.

– Не понимаю…

– На Земле существует три разновидности углерода, – сказала Ребекка. – Какой из них поспособствовал развитию человека? Графит слишком хрупкий. На поверхности алмаза водородный монослой. А сажа, хоть в ней и нет примесей, не имеет формы. С чего же тогда зародилась жизнь? Ответ один: с какого-то иного углеродного соединения. Беспримесного, но в то же время достаточно прочного. С-60 именно такой.

– У вас есть доказательства? – спросила Сара недоверчиво. Недоверчиво, потому что боялась ответа. Боялась, потому как уже этот ответ видела.

– Двадцать лет назад Ципурский и Бусек обнаружили природные фуллерены С-60 и С-70 в шунгитах, – сообщила Ребекка.

Хаккетт изумленно повел бровью.

– Это докембрийский камень, порода, содержащая скрытокристаллический углерод, – пояснила Сара. – Существовал и шестьдесят пять миллионов лет назад, в ту пору, когда вымерли динозавры.

– Совершенно верно, – подтвердила Ребекка. – Вот мы и отправили кое-кого из наших ребят в Институт Макса Планка. Они заставили углерод-60 врезаться в твердую поверхность на скорости семнадцать тысяч миль в час, как если бы он прилетел на астероиде. И что вы думаете? С-60 отскочил от препятствия. Не разрушился, не видоизменился! Уцелел.

– Что же появилось сначала? – протянул Хаккетт задумчиво. – Курица или яйцо углерода-60?

Ребекка оглядела его с ног до головы, как будто внезапно Увидела в новом свете.

– Забавная шутка, – сказала она, усмехаясь. – Знаете, почему я приняла ваши данные за биологические? Потому что в них просматривается симметрия, очень похожая на симметрию Жизненных форм. Потом до меня дошло, что речь об углероде, и я все поняла.

– Симметрия? – переспросила Сара.

– Жизнь на Земле представлена в двух основных формах, – ответила Ребекка. – В виде двойной спирали – нити ДНК в хромосомах человека и высокоразвитых животных, и футбольного мяча – это вирусы. Конечно, есть еще и брюхоногие моллюски…

– Но ведь молекулы углерода-60 имеют единственную форму – мяча? – перебила ее Сара.

– Вовсе нет, – возразила Ребекка. – Если углерод-60 поместить в электрическое поле, образуются так называемые нанотрубки. Спиралевидные.

Две формы С-60. Две основные формы жизни на Земле. И то и другое возникло на основе углерода.

– Взгляните.

Ребекка прикоснулась к экрану, и на нем появилось изображение молекулы в виде футбольного мяча, рассматриваемой под криоэлектронным микроскопом.

– Это С-60? – спросила Сара.

– Нет, – ответила Ребекка. – Вирус.

– Какой именно?

– Герпетический. Вирус герпеса человека.

– Герпес?

– Угу. Выглядит точно так же, как С-60.

Кристалл и низшая форма жизни. Чем объясняется такое сходство?

– Углерод, из которого развились мы, – загадка, – сказала Ребекка. – Уголь, алмазы – на Земле их до сих пор полным полно. Теоретически и С-60 должен бы был встречаться повсюду. Но его нет. Почему? – Она помолчала. – На мой взгляд, его и теперь более чем достаточно. Просто он видоизменен. Это мы.

– Джером? Хинкли? Какого черта вы там делаете?

Небо опять осветилось молнией, и Карвер успел разглядеть: то, что к нему приближалось, хоть и походило по очертаниям на человека, не было ни Джеромом, ни Хинкли.

С каждым шагом оно разрасталось, точно затвердевающая жидкость. Становясь гигантом.

Карвер, попятившись назад, передернул затвор винтовки, спустил курок и полил противника огневым дождем. Пули отскочили, не причинив и капли вреда.

Гигант двинулся дальше.

Карвер в отчаянии взглянул на выход, загороженный поддоном, на котором лежал углерод-60. На кристаллической поверхности кишела тьма прозрачных пауков с усиками и трубчатыми ножками и гигантских стеклянных многоножек. Карвер ужаснулся, заметив, что все это полчище на глазах тает, превращаясь в единый комок. Буквально за несколько мгновений комок принял форму человеческой головы. Его головы.

Она медленно раскрыла глаза, посмотрела на Карвера, а мгновение спустя разжала челюсти и зашипела. Внезапно из прозрачного рта вывалился язык – на нем было выгравировано единственное слово.

Карвер и вскрикнуть не успел, как кристаллическая рука приблизившегося гиганта схватила его за шею и сжала пальцы.

Лицо Карвера побагровело.

Он в отчаянии сжал кулак и что было сил ударил по противнику. И почувствовал, что борется со стеной прочнейшего стекла.

Гигант никак не отреагировал на выходку Карвера. Сильнее сдавливая ему горло, он лишь внимательно смотрел на него.

Эдди на поверхности занервничал. Карвер будто затеял какую-то игру. Прошло почти пятнадцать минут.

С трудом пробираясь к входу в туннель, Эдди кривился: ужасно воняло гнилой травой и ветками.

– Эй, внизу! – прокричал он, заглядывая внутрь. – Что, черт возьми, происходит? – Тишина. – Ответьте же, мать вашу!

Оглянувшись на Балджера, с кем-то увлеченно разговаривавшего по телефону, Эдди опустился на колени и осмотрел цепь. Она внезапно дернулась. Всего раз.

– Ну, наконец-то! Замечательно.

Эдди вернулся к подъемнику и включил его.

Заревел двигатель, и цепь поехала вверх – почему-то слишком быстро. Вырубив машину, Эдди опять торопливо подошел к входу и рукой поднял цепь. Куба С-60 на поддоне не оказалось.

Швырнув его на землю, обескураженный Эдди зашагал к Балджеру, теперь со всех сторон обставленному ноутбуками, телефонами и спутниковыми ресиверами. Разыскав среди моря игрушек рацию, Эдди попытался выйти на связь с Карвером.

– Карвер, что там у вас? Какие-то проблемы? Мы теряем кучу времени. – Молчание. – Черт знает что такое! – Он повернулся к Балджеру. – Джек?

Балджер продолжал телефонный разговор.

– Джек?

Эдди коснулся плеча Балджера и страшно удивился, когда тот вздрогнул, будто напуганный ребенок.

– Чего тебе? – проворчал Балджер, озлобленно выпуская сигаретный дым.

Эдди большим пальцем указал на туннель.

– Я спущусь вниз. По-моему, у Карвера что-то стряслось.

– Хорошо, – ответил Балджер, отворачиваясь.

Эдди пробежал под дождем к отверстию в земле и полез в туннель.

Резиденция Папы. Второй этаж. Ватикан

– Говоришь, микроскопические роботы? А какие они выполняют задачи? И из чего сделаны, если настолько малы?

– Из углерода, – ответил Балджер, перекрикивая шум двигателей. – Они выполнят любую задачу, какую перед ними ни поставишь. Смогут вырезать раковую опухоль. Вылечить повреждение внутренних тканей. Собрать микросхему из отдельных атомов…

– Те, которые сейчас у тебя, умеют делать все, что ты перечисляешь?

– Нет, какие программы заложены в этих, я, конечно, не знаю, просто привожу примеры. Все, что от нас сейчас требуется, – это произвести над ними в лаборатории обратное проектирование.

– Не понимаю.

– Джей, найди видеоприставку, тогда я все тебе покажу, – грубо потребовал Балджер.

В офисе Папы Римского президент Соединенных Штатов, президент и главный исполнительный директор корпорации «Рола» Рипли Торн и только что прибывший руководитель Иерусалима беседовали за чаем. Сам Папа в блестящей мантии сидел за письменным столом.

Речь шла о гораздо более серьезных, чем микромашины, вещах. О том, что Атлантида грозила коренным образом изменить существующие устои. Сильных мира сего это пугало.

А голос Хоутона, слишком громко болтавшего по телефону в соседнем кабинете, разумеется, раздражал.

– Простите, мистер Хоутон, но, пожалуйста, говорите потише, – спокойно и терпеливо обратился к нему высокий священник. – Я отец Макрэк, один из помощников Папы.

– Он простит меня, – грубо отрезал Хоутон. Роджер Фергюс Макрэк в изумлении замер. – В конце концов, это его работа.

– Джей? Джей, ты меня слышишь? – хрипло произнес Балджер.

– Да-да, – ответил Хоутон.

Фергюс указал ему на письменный стол, удаленный от двери на несколько ярдов.

– Когда будете готовы вновь присоединиться к обсуждению, можете войти, – сказал он.

Хоутон даже не посмотрел на него. Стремительно зашагал к столу, на котором увидел приставку. Вскоре все его внимание сосредоточилось на изображениях необычных штуковин типа насекомых, появившихся на экране.

– Ну и где же роботы? – требовательно спросил он у Балджера.

– Ты смотришь на них.

– Это и есть роботы? Похожи на жуков. Какого они размера?

– Настолько маленькие, что на кончике иглы их уместится сотня тысяч.

– Понятно, – ответил Хоутон, качая головой. Весь смысл Балджеровых слов дошел до него лишь секунду спустя. – О черт!..

Камеры

Клиффорд Мейпл набил в рот свежего табака и взглянул на одного из подчиненных, тоже вошедшего полюбоваться подземной пещерой.

Подобно катакомбе под готическим собором, громадное пространство сохраняло первозданные размеры благодаря колоссальным каменным аркам на квадратных столбах со стороной в сорок футов – они удерживали на себе вес восьми огромных наземных пирамид. По залу вились восемь дорожек, поднимавшихся на десять футов. Каждая вела в отдельную кристаллическую камеру. Над камерами висело по исполинской пирамиде, тоже из С60.

На потолке над пирамидами виднелись спиральные каменные ходы, исчезавшие во мгле. Они уходили внутрь пирамид на поверхности.

– Такое ощущение, что я смотрю на кишки двигателя «Ви-8», – сказал Мейпл. – Странно.

В одной из камер уже суетились его люди, придумывая, каким бы образом открепить ее и опустить на пол. Находиться там было весьма опасно, тем более что земля вдруг опять содрогнулась.

Мейпл выплюнул пережеванный табак.

– Молитесь, чтобы эти хреновины не обрушились прямо на нас! – крикнул он.

Посередине каждой из четырех стен темнел вход в просторный туннель. Сквозь один команда Мейпла сюда и явилась. Теперь из каждого на пол катакомбы текла мутная вода, точно предупреждая, что грядет наводнение.

– Где запропастился чертов Карвер? – недовольно проворчал Мейпл, взглянув на часы. – Ну что, когда приступим к работе? – обратился он к людям в камере.

– Без корпускулярного пучка не обойтись, сэр. Эта ерунда слишком уж прочная, ничем другим ее не разрежешь.

Мейпл гневно почесал затылок. Когда его заставляли ждать, он постоянно выходил из себя.

– Ты и ты, идите, возьмите машину. Если Карвер завякает, двиньте ему пару раз по роже.

Повторять приказ не пришлось. Но едва люди, на которых он указал, ступили в туннель, один из них застыл на месте, а второй резко развернулся, явно увидев нечто странное.

– Может, сходим за ним попозже… К нам, кажется, гости…

В это мгновение, отодвинув его в сторону, в катакомбу шагнул голубой кристаллический человек.

– Что это за шут? – проорал Мейпл.

– Индеец, – прошипел один из латиноамериканцев.

– Индейцев мы перестреляли.

Одной рукой Мейпл схватился за винтовку, второй поднес к губам рацию.

– Карвер! – Треск. – Карвер, черт тебя подери! Отзовись! Нам нужна подмога.

Карвер не отвечал. Не мог ответить.

Безоружный, голый, просвечивающий насквозь громадина-человек, тяжело ступая, пошел к Мейплу, вокруг которого уже столпились его люди. Они смотрели на неприятеля и не верили собственным глазам. От него веяло страшной угрозой – лишь в этом не сомневался никто.

Как по команде люди сняли с плеч оружие и вместе открыли огонь, стреляя куда придется. Внезапно из-за ближайшего столба вытянулась рука. Схватив первого попавшегося наемника за плечо, она резко его развернула. Тот заметался, с ужасом глядя нападающему – второму кристаллическому человеку – в глаза. На лбу у чудовища красовались странные буквы. Он был чертовски здоров и силен.

«Петрификация» в переводе с греческого – «окаменение». У охваченного паникой наемника не умещалось в голове, что на него напал оживший камень. Монстр раздумывал недолго: одним движением руки обезглавил жертву, швырнул на пол и двинулся к бросившейся врассыпную толпе. Следом за ним из тени вышел третий гигант.

– Вызывайте вертолеты! – орал Мейпл, со всех ног несясь к ближайшему выходу. – Вертолеты! Сию секунду!

На земле никто не засуетился. Прийти на выручку попавшим в чудовищную переделку товарищам оказалось некому. Мейпл еще и еще раз взывал о помощи – тщетно! Выплюнув остатки табака, он вырвал из уха пластмассовый наушник, оросил его в сторону и вскарабкался в спиралевидный туннель.

Никто из спасающихся бегством и не подумал проверить, преследуют их или нет. Если бы хоть один повернул голову, то увидел бы, что троица прозрачных исполинов двинулась было за жертвами, но остановилась. Мгновение поколебавшись гиганты разошлись в разные стороны, туда, откуда появились. Туннель, в который устремился поток перепуганных людей, был владением не этих существ. Чего-то другого.

Что-то другое уже поджидало незваных гостей.

Точно только что написанный портрет, на котором еще не высохли краски, в полоске из углерода-60 темнела размазанная человеческая голова – сплющенная клубничина в банке с йогуртом.

Это была голова Карвера.

Мейплу сделалось дурно.

– Господи…

– Черт! Черт! – хватаясь за собственные виски, в приступе безумия завопил один из наемников.

Спираль содрогнулась, будто змея, проглатывающая грызуна. Голова Карвера вытянулась, словно резиновая, и стала растворяться, при этом обесцвечиваясь.

Мейпл больше не мог на это смотреть.

– Пошли, – приказал он, решительно разворачиваясь.

Они побежали к выходу, не замечая воды под ногами, будто ее вовсе не было. Не глядя на образующиеся в стенах выступы С-60, не видя их. А выступы все выдавались вперед. Заостряясь. Удлиняясь.

И превращаясь в копья.

Первыми жертвами стали два наемника, отбившиеся от толпы. Копья застали их врасплох. Вонзились на убийственной скорости им в бока, пригвождая к противоположной стене. Забившиеся в агонии жертвы разразились дикими воплями. Неумолимые копья продолжали работу: видоизменяясь, они принялись рвать наемников на куски.

Все произошло за считаные секунды. Мейпл в ужасе вытаращил глаза.

Команды у него почти не осталось.

– Смысл мысленного эксперимента Шредингера в том, – сказал Хаккетт, вернувшись в свою лабораторию, – что кошка, помещенная в закрытый ящик, жива и одновременно мертва.

Скотт взглянул на него.

– Как это так?

– Не имеет значения, – ответил Хаккетт. – Важно то, что жизнь – растянутый кристалл. Порядок означает жизнь. Кристаллы и клетки – одно и то же, и те и другие воспроизводятся. Какова основная характеристика бытия? Что делают все живые организмы? Размножаются. Из хаоса возникает порядок. Господь устраивает Большой взрыв. Большой взрыв создает углеродные кристаллы. Углеродные кристаллы порождают ДНК. А ДНК – клетки. Из клеток состоят люди. У людей развит интеллект. Интеллект придумывает Господа…

– Человек Господа и уничтожает.

– А Господь человека, – добавила Сара.

– Углерод-60 опять порождает жизнь, – заключил Хаккетт.

– На тебя что, – озадаченно проговорил Скотт, – так сильно повлияло путешествие в биологическую лабораторию?

– Возможно. Мы прекрасно знаем, что происходит, – сказал Хаккетт, – вот в чем парадокс. Знаем, но изменить ничего не можем.

– Подожди-ка, – перебил его Мейтсон. – К чему ты клонишь? Намекаешь на то, что, если жизнь на Земле погибнет, Атлантида ее возродит? Что она в состоянии это сделать?

– А ты в этом сомневаешься? Миллиарды молекул – им ничего не стоит создать организм вроде тебя.

Новэмбер разобрало любопытство.

– Неужели все живое произошло от углеродного кристалла?

Хаккетт кивнул.

– В доисламском Иране, – сказал Скотт, – авестийские арии веровали в Йиму, подобие Ноя. Во время потопа верховный бог Ахурамазда велел Йиме возвести Вар – квадратное подземное ограждение «со стороной в лошадиный бег», где можно было сохранить семя всего живого. После потопа это место сковал лед и засыпал снег. Оно не оттаяло до сих пор.

Джек Балджер наклонился вперед, ближе к камере, стараясь казаться не слишком веселым. И кое-что объяснил Хоутону. В 1956 году Джон фон Нейман, американский математик и физик, внесший большой вклад в создание ЭВМ, впервые заговорил о машинах, которые могли бы самовоспроизводиться. В 1986-м эту идею развил Эрик Дрекслер, окрестив ее нанотехнологией. Теперь же, в 2012 году, Джек Балджер обнаружил такую систему в действительности. Ему причиталась львиная доля будущего немыслимого дохода.

– Расскажи-ка, – попросил Хоутон, – как эти крошечные роботы себя ведут, когда объединяются? И какого тогда становятся размера?

– Я пока ни в чем не могу быть уверен, – заявил Балджер. – Вероятно, все зависит от того, насколько крепко они сцепляются. Можно предположить, что самая крупная система будет величиной с наперсток. Но это неточно.

– Разделиться они смогут в любую минуту?

– Наверное.

Хоутон сощурился, обмозговывая услышанное.

– Потрясающе!

– База ангелов, ответь! На связи Зубная фея! Балджер, тварь бездушная, чтоб тебя! Отзовись! – ревел в рацию Мейпл, наблюдая, как высшие силы расправляются с остатками его людей. – Балджер, если ты меня слышишь, сейчас же вызови вертолеты!

Несясь к выходу, он то и дело стрелял в темноту за спиной. Копья вонзились в последнего наемника. Удар о стену, фонтан крови, крик.

Мейпл не оглядывался.

Он еще мог избежать смерти. Отчаянно в это верил. Где-то там, впереди, лежала корпускулярно-лучевая машина. Следовало лишь добраться до нее.

Мейпл собрался с остатками сил и помчался быстрее. Сердце готово было выскочить из груди. Он видел вырастающие из стены копья, чувствовал, что смертоносная волна вот-вот настигнет его, но все еще уповал на спасение.

Нырнув вперед, Мейпл поджал ноги, втянул в шею голову и сделал перекат. Копья буквально за его спиной вонзились в стену. Вскочив, но не разгибая спины, Мейпл перевел дыхание, схватил орудие и нажал на заветную кнопку.

Грозный луч из частиц вырвался из недр машины по первому зову. Под его напором отряд копий, соединявших стену, тотчас рухнул. Услышав какое-то движение за спиной, Мейпл резко развернулся и выстрелил лучом по кристаллическим выростам с другой стороны.

На небе вспыхнула молния. В ее свете Мейпл увидел, что те места, откуда его люди успели вырезать кубы С-60, заполняются чем-то красноватым, медленно пульсирующим. Кристалл воспроизводился, подпитанный человеческой плотью.

Спираль выздоравливала.

Со стороны зала с камерами послышался шум бьющегося стекла. Мейпл лег боком на землю, взял орудие поудобнее, приготовился стрелять и еще раз попытался связаться с людьми на земле.

Рация затрещала, что-то щелкнуло, наконец-то согревая сердце Мейпла надеждой.

– Балджер! – проревел он. – Ответь же, мать твою! Брось мне веревку или что угодно! Включи двигатели, чтобы я смог подняться!

В ответ прозвучало нечто нечленораздельное. Может, Балджер вообще ничего не расслышал?

Звон зазвучал ближе, и вдруг прямо перед Мейплом откуда ни возьмись появился один из прозрачных гигантов. Мгновение он просто стоял, как будто раздумывая, как поступить, потом нерешительно шагнул вперед. В это-то мгновение Мейпл в него и выстрелил – провел лучом по кристаллическому туловищу, рассекая монстра пополам.

Радоваться Мейплу пришлось недолго. Верхняя часть его противника, едва упав на землю, поднялась, схватилась за одну из собственных ног, с молниеносной скоростью взобралась наверх и стала прилаживаться к прежнему месту.

Мейпл вскинул голову, увидел свисавшую с края дыры веревку, подпрыгнул, схватил ее, подтянулся и по-обезьяньи полез наверх. А удалившись от пола на приличное расстояние, оглянулся. Прозрачный исполин стоял прямо под ним и смотрел на ускользающую жертву словно в растерянности.

Мейпл опять поднес ко рту рацию.

В очередной раз послышался треск. Не из видеотелефона, а из рации – она валялась на столе среди прочей аппаратуры. Балджер, который поначалу упорно не обращал на шум внимания, потерял терпение.

Извинившись перед юристом, он вскочил с места, схватил рацию и, нажав на кнопку, раздраженно прокричал:

– Я занят, черт возьми! В чем дело?

До него донесся чей-то запыхавшийся голос, и связь вдруг оборвалась.

– Повтори, – велел Балджер.

– Вытащи – меня… – Треск. – Отсюда! – Балджер моргнул. Это был Мейпл. – Я на веревке!

Балджер резко повернулся и взглянул на вход в туннель. Укрепленная на краю дыры и опущенная вниз веревка покачивалась.

– Черт! – Балджер кивнул Хоутону в компьютерном экране и прокричал: – Оставайся на линии. Я скоро.

На ходу натянув перчатки, он подбежал к дыре, присел, ухватился за веревку и, стиснув зубы, потянул ее на себя. Безрезультатно, Мейпл был слишком тяжелый.

Аккуратно, чтобы не соскользнуть с края и не улететь вниз, он, светя фонариком, заглянул внутрь, однако рассмотреть так ничего и не смог.

– Мейпл? Это ты? Слышишь меня? Что там стряслось?

Мейпл ответил громко, но Балджер не разобрал слов.

– Мейпл, мне тебя не поднять. Слишком много весишь. Сам выбирайся.

Веревочная лестница! Точно! Балджер вдруг вспомнил, что они и ее захватили с собой. Опустив в дыру руку, он помахал темноте.

– Я скоро вернусь! Принесу лестницу!

Он нашел ее в черном пластмассовом ящике, под запасным куском брезента. И, не теряя ни секунды, понесся назад. В землю у входа в туннель был вбит металлический столбик, к которому крепилась веревка. Не долго думая, Балджер набросил на нее верхнюю ступеньку и швырнул лестницу вниз. Послышался всплеск воды внизу, лестница дернулась. Несколько мгновений спустя Балджер снова посветил в дыру фонариком и увидел панаму Мейпла.

– Ну и набегался я из-за тебя! – проворчал Балджер.

Торчать под дождем дольше у него не было ни малейшего желания. К тому же его ждал Хоутон. Не потрудясь спросить у Мейпла, что с ним приключилось, Балджер развернулся и торопливо зашагал к столу под брезентом.

– По-моему, пора закругляться, – сказал он юристу, тяжело опускаясь на стул и вытирая с лица влагу.

– Кто это такой? – спросил Хоутон, глядя на вылезающего из дыры вслед за Мейплом человека.

– Мейпл. Большего придурка, чем он, во всей «Роле» не сыщешь.

Хоутон изумленно расширил глаза, глядя на приближающегося гиганта.

– Да уж… Большего не сыщешь…

Балджер нахмурился и повернул голову. Перед ним стоял высоченный человек. Небо озарилось молнией, и Балджер увидел, что великан прозрачный.

– Он гораздо крупнее, чем наперсток, – невольно вырвалось у него.

Папский офис

Фергюс терпеливо сидел за письменным столом у дальней стены кабинета. Выводил в блокноте каракули, искусно прикидываясь, будто увлечен работой, хоть и знал, что всем известно, зачем он здесь. Фергюс был советником Папы и великолепно справлялся со своими обязанностями.

Увидев, что Хоутон устроился перед его видеотелефоном, Фергюс вставил в ухо наушник. Разговор, немым участником которого он тут же стал, оказался едва ли не настолько же интересным, насколько беседа Папы с гостями.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Папа.

– Я должен остаться на третий срок, – ответил президент. – Остаться на третий срок и ввести новый закон об оружии. Тогда народ научиться быть более послушным. А что я в состоянии сделать?

– Все, что в ваших силах. Необходимо спасти человечество и Землю. Но потом, когда вы окажетесь там, где прячется Атлантида, уничтожьте ее, – ответил Папа. – Слишком много она наделает шума. Истории надлежит покоиться в секретном месте, куда входить имеют право лишь единицы, избранные. В противном случае мы не скрывали бы от людей Священную Книгу более тысячелетия. Атлантида и все, чему она может научить, поднимет на смех современную религию. Общество без веры опасно. Мы обязаны удержать над ним власть, а ради этого должны пожертвовать кусочком знания. Но самое главное сейчас – уцелеть.

Спасти мир предстояло команде ученых, которые готовились под покровительством ООН проникнуть на территорию Атлантиды и разгадать ее секреты. Потом город следовало стереть с лица земли, дабы уберечь от удара умы добропорядочных землян.

Организованная религия была не вполне обычной сферой экономической деятельности и все же, по сути, ничем не отличалась от других. В ней совершались те же сделки и приходилось мошенничать.

Фергюс задумался над словами Папы, но его внимание все больше переключалось на разговор, который он подслушивал, точнее, на то, что видел на экране.

Кристаллический гигант взглянул на кубы С-60, посмотрел на Джека Балджера, опять перевел взгляд на углерод-60.

Завороженный юрист придвинулся к экрану.

– Спасибо, Джек. Здорово, что ты подвел его к телефону.

Внезапно великан схватил Балджера за плечо, с поразительной скоростью скрутил его, сломал ему спину. И наклонился к экрану, внимательнее всматриваясь в Хоутона. На лбу у чудовища юрист увидел загадочные буквы. Глифы из Атлантиды. Взяв Балджера за голову, гигант перетащил его к дыре, бросил вниз и прыгнул следом за ним.

Фергюс похолодел и в ужасе прижал ко рту руку. Неодушевленный человек, оберегающий свои владения. Автомат, выполняющий указания повелителя.

– Голем, – выдохнул Фергюс, вспоминая единственное существо, походившее по описанию на кристаллического исполина. – Боже праведный, помилуй нас…

Големом в еврейских преданиях был глиняный великан, исполнительный слуга, оживляло которого магическое слово либо имя одного из богов, каким-то образом выведенное у великана на голове. Остановить его можно было, лишь стерев это имя.

Фергюс встал, выключил компьютер, пробормотал слова извинения и вышел. Речь Папы и разговор, свидетелем которого фергюс стал, не на шутку испугали его. Теперь он ясно сознавал, что, скинув по указанию Папы своего друга Ричарда Скотта с занимаемой им должности, силами Господа или же человека собственноручно поставил жизнь Скотта под угрозу. Шагая по коридорам священного дворца, он вдруг твердо решил, что хоть на сотую долю исправит совершенную ошибку. Следует предупредить Ричарда. Ведь, по всей вероятности, он единственный человек на планете, кто мог расшифровать надпись на голове голема. Расшифровать и уничтожить ее.

– Я прекрасно знаю, на что смотрю, Ральф, – сказал Скотт. – И в то же время не знаю…

Столпившись вокруг компьютера Мейтсона, вся команда смотрела на вращающееся в экране трехмерное изображение египетской туннельной системы.

– Я проверил целых три раза, – сказал Мейтсон. – Результат все время одинаковый. Я исхожу из сведений, которые Сара привезла прямо из Гизы. Некоторые участки туннелей располагаются на поразительной глубине, до десяти миль. То есть над ними могли добывать полезные ископаемые – уголь, медь, алмазы – и даже не заподозрить, что глубже есть еще кое-что.

Скотт изумленно повел бровью.

– Какая точная картина. Каким образом ты это создал? Основываясь на одних только радарных показателях?

– Нет, не только. – Мейтсон нажал на кнопку. На экране появились остальные изображения туннелей, окрашенных в разные тона оранжевого. – Еще я измерил в углероде-60 сопротивление электрическому току.

– Как? Я и не думал, что такое возможно.

– Да ведь я сам разработал эти приборы, – проговорил Мейтсон скромно. – И прекрасно знаю, на что они способны. С их-то помощью я не только высчитал приблизительную длину туннелей, но и узнал, разделялись ли потоки, сливались ли с другими.

– Значит, речь идет о единой энергосистеме? – спросил Хаккетт.

– Именно, – подтвердил Мейтсон. – Собрав все, что у нас имеется, – радарные данные, электрические, сейсмические, я и получил примерный план туннелей в Гизе. По современным меркам…

– Современным меркам? – прервала его Новэмбер.

– Да, Новэмбер, по современным. Речь об обыкновенном переменном токе, частота которого шестьдесят циклов в секунду. Можно было принести в туннели телевизор, и он бы там заработал.

– Шестьдесят, – задумчиво пробормотал Пирс. – Опять эта магическая цифра.

– Не понимаю, – воскликнула Сара. – Для чего им понадобилось сосредоточить там столько электричества? Чтобы просто выстрелить им в небо?

– Выстрелив им в небо, пирамиды сыграли роль выпускных клапанов в пароварочном котле. И, в сущности, спасли море человеческих жизней. Землетрясение в Чаде было довольно сильное. Даже удивительно, что пострадавших не так много.

– В Атлантиде, по-вашему, происходит то же самое? – спросила Новэмбер.

– Вполне вероятно, – ответил Мейтсон. – С китайской базой мы ведь почему-то не можем выйти на связь? Вдруг они находились как раз в том месте, в котором приключилась такая же история?

Пирс закивал.

– Луч прорвал толщу льда, и база превратилась в кучу трупов и обломков. Я смотрел на все это собственными глазами. Да!

– Сначала мы увидели, что Атлантида впитывает энергию вспышек на Солнце. А теперь – что стреляет энергией же в космос. Одно другому противоречит. Почему она ведет себя так странно? – возбужденно произнес Хаккетт.

– Где-нибудь еще зафиксированы энергетические выбросы в воздух? – спросила Сара.

– По крайней мере, нам об этом не сообщали, – ответил Мейтсон. – Но ведь только в Атлантиде и в Гизе человек переборщил, насаждая новые порядки. И, может, невольно включил какой-то механизм.

– Но что объединяет Атлантиду и Гизу? – горячо произнес Хаккетт.

Мейтсон сочувственно посмотрел на Пирса.

– Если подходить к проблеме с научной точки зрения… Тогда мы наверняка найдем разгадку.

– Так, все! С меня довольно! – объявила Новэмбер.

Она с обеда и до самого вечера обрабатывала видеоматериалы. Сравнивала и приводила в соответствие записи, которые Сара сделала в туннеле специально для Скотта, и буквы, скопированные с привезенных в Женеву осколков.

Скотт подскочил к ней.

– Что получилось? – спросил он взволнованно. И гордо провозгласил: – Алфавит!

ПЕРВЫЙ ПРОТОКОЛ

(В древнекитайской культуре) человек, постигающий искусство письма, имеет дело не только со словами, но и с символами, и – посредством письма кисточкой – в некотором смысле с рисованием, и, таким образом, с миром в целом. Для истинного ценителя высокой культуры способ написания может быть не менее важен, чем содержание.

Дэвид Н. Кеитли, «Происхождение письменности в Китае». Очерк в сборнике «Происхождение письменности», под редакцией Уэйна М. Сеннера, 1989 г.

Первая стадия восстановления

Иероглифы, от греческого слова «ierolyphica», означают «священные письменные знаки».

Знаки на экране монитора на первый взгляд казались совершенно непонятными. Это была самая ранняя из всех когдалибо обнаруженных систем письменности: первый протокол. Она возникла еще до Вавилона, до того, как первоначальная, божественная речь Адама была раздроблена Господом на тысячи языков. Трудность понимания усугублял и тот факт, что в системе насчитывалось всего шестнадцать символов.

– Вот как? – удивилась Сара. – Не очень-то большой алфавит. Но разве такого количества знаков достаточно для изображения всех существующих в языке звуков?

– Для нашего языка их, конечно, недостаточно, – согласился Скотт, – но есть ведь и другие, не так ли? Например: скандинавские руны насчитывали только шестнадцать символов. И им этого количества вполне хватало. Древние германцы пользовались двадцатью четырьмя. Само слово «руна», между прочим, означает вовсе не «тайна» или «загадка», как ошибочно полагают некоторые мистики, а царапать, рыть, вырезать.

– Как скучно, – пробормотал Хаккетт.

– Так вы думаете, этот язык имеет какое-то отношение к рунам? – спросила Новэмбер.

– Нет, – уверенно ответил Скотт. – Руны произошли от латинских букв, тех самых, которыми мы пользуемся и поныне.

– Понятно. Руны слишком современны.

– Верно. А то, что они выглядят такими непохожими, объясняется способом их нанесения. Смотрите. – Он взял ручку и, раскрыв блокнот, изобразил несколько знаков. – Видите, это руны. Так называемое письмо футхарк[14].

– Ничего похожего на то, что мы видим на экране. Руны это прежде всего прямые линии, потому что их изображали на дереве или камне. Сам материал не очень-то подходит для изгибов и закруглений. Примерно то же самое представляет собой огам, язык древних ирландцев: точки и линии, вырезанные обычно в углах вертикально стоящих камней.

Он добавил еще несколько символов.

– Как видите, сначала проводится вертикальная линия, а уже затем боковые, число которых может достигать пяти с каждой стороны – это связано с языком жестов. Руны были также приняты обитавшими на Британских островах пиктами. Но их язык совершенно неизвестен, а потому и их рунические тексты до сих пор остаются нерасшифрованными, хотя отдельные буквы мы различаем.

– Но ведь С-60 – кристалл. Он твердый. Откуда же взялись изгибы, если их так трудно сделать? – спросила Новэмбер.

Хаккетту стоило немалых усилий удержаться в рамках вежливости.

– Именно об этом я и говорил, тогда, в лаборатории! Здесь нет ни малейших признаков того, что символы были вырезаны на кристалле. Скорее они представляются естественным побочным эффектом технологического процесса производства кристалла. Как бы частью дизайна.

– Неужели такое возможно? – усомнилась она. – Я имею в виду – вырастить кристалл определенной заданной формы:

– Конечно, – вмешалась Сара. – Этим давно и с успехом занимаются в авиастроении. Вращающаяся лопасть реактивного двигателя выращивается из единого кристалла металла. Таким образом достигается повышенная прочность, способность выдерживать давление и… – Она замолчала, поймав себя на слове. – Эй, а может ли быть так, что все те кристаллические структуры, которые мы обнаружили, выращены из единых кристаллов?

– Хотелось бы мне услышать толковое объяснение того, как им удалось сохраниться на протяжении тысяч лет да еще под несколькими милями льда, – кивнул Хаккетт.

Скотт не слушал его – всецело поглощенный текстом, он неотрывно смотрел на экран.

– Наверное, если возникала необходимость в изгибах и закруглениях, людям приходилось их рисовать, – высказала предложение Новэмбер.

– Что? А, да. Именно так делали китайцы. Демотическое письмо, сокращенная форма египетского иероглифического. Перейдя к рисованию, люди могли использовать закругления, картинки и все такое.

– Но картинки и закругления использовали уже в Египте, они есть на всех памятниках, – поправила его Сара. – Помните? Я и сама там была.

– Верно, они там есть, но служат только для украшения. Они большие. Чтобы познакомиться с содержанием какого-нибудь романа, пришлось бы перечитать целую библиотеку. В повседневной жизни такими большими символами никто пользоваться не станет. Все мало-мальски крупные египетские тексты написаны либо на стенах, либо на пергаменте. Знаки слишком сложны, чтобы изображать их на камне. Между прочим, самые ранние из известных китайских текстов вовсе не написаны. Они выцарапаны на глиняной посуде и представлены только прямыми линиями.

– Сколько же знаков было у них?

– Тридцать. Их обнаружили на глиняных дощечках у деревни Пан-по в Сиани, провинция Шаньси. Относятся примерно к пятитысячному году до нашей эры. Некоторые исследователи не считают их письмом на том основании, что они не являются пиктограммами. Они – абстрактны.

– Но ведь древние люди вроде бы не обладали абстрактным мышлением? – напомнила Сара. – Если символы не являются пиктограммами, их нельзя считать знаками письменности. Не слишком ли высокомерное утверждение? Может быть, пора пересмотреть теорию, а не отбрасывать имеющиеся факты?

Скотт согласно закивал.

– Послушайте, – сказала Новэмбер, – но разве вы сами не говорили, что раннее клинописное письмо более сложно и абстрактно, чем позднее? Как будто люди сначала продвинулись вперед, а потом стали утрачивать базу знаний?

– Так оно и есть. И то же самое происходило в Китае. Проблема состоит в том, что у нас слишком мало доказательств в пользу существования китайского пиктографического письма. Скептикам просто не на что опереться. Правда, есть интересные находки в регионе Шаньдун, в нижнем течении Янцзы. Тотемизм. Пиктографические знаки, которым тысячи лет. Изображение солнца и птицы. Читается как йень няо. Нектарница. Солнечная птица.

– Опять феникс, – заметила Новэмбер.

Скотт кивнул.

– В любом случае китайское письмо – логографическое. Вначале большое сходство с иероглифами. Китайцы использовали картинки, основанные на звуках, обозначающих то, что они хотели выразить. Например, вы можете нарисовать грушу, «pеаr», чтобы передать значение «пара», «pair», хотя у них нет вроде бы ничего общего. В данном случае важно сходство в звучании.

Говоря это, Скотт неотрывно смотрел на экран в надежде отыскать скрытый в символах смысл. Отвечал он автоматически, выдавая информацию в ответ на сделанный запрос: губы и язык делали одно, тогда как мозг был занят другим.

– Это так называемый принцип ребуса, когда пиктограммы заменяют буквы. Примерно то же самое, что и в случае с египетскими иероглифами, только на ином, более высоком и новом для нас уровне. Одно и то же слово можно ведь произнести по-разному.

– Непростое дело, – заметил Хаккетт.

– Но не для них. Для нас. Мы же в конце концов создали вокруг иероглифов целый мистический мир, просто потому, что не могли их прочитать. Например, придумали, что египтяне использовали символ «гусь» для обозначения понятия «сын», потому что, согласно их верованиям, гусь – единственная птица, которая заботится о своем потомстве. А на самом деле все объясняется куда проще: оба слова звучат одинаково.

Заинтригованная тайной письма, Сара приблизилась к лингвисту и негромко спросила:

– Так вы уже определили, как произносятся иероглифы в моем туннеле?

Скотт утвердительно кивнул и, подобрав оставленный у компьютера Новэмбер блокнот, торжественно прочел:

– «Узри! Вот язык Тота! Книга мудрости Великой Эннеады…»

– Великой Эннеады?

– Да, это все боги, вместе взятые.Типа Конгресса. «Узри! – продолжил он. – Какие тайны здесь лежат! Отчайся, потому как людям не суждено их знать!»

– Так и написано? – встревоженно спросил Хаккетт.

– Так и написано. И… а потом просто идет повтор… на целых две мили. С вкраплениями героических сказаний о царях, пытавшихся докопаться до сути и потерпевших неудачу.

– Отлично!.. – застонал Хаккетт. – Должен признаться, я ожидал услышать что-то другое.

Внезапно эпиграфист резко выпрямился и отпрянул от монитора.

– Вот оно! – воскликнул он. – По крайней мере, теперь понятно, чего здесь нет. – Скотт провел пальцем по стеклу экрана. Вспомнил то, что изучал еще на последнем курсе. – Как сказал в тысяча девятьсот семьдесят пятом Сол Уорт, «картинки не умеют говорить „нет“!»

– О чем это вы?

– Пиктограммы и иконограммы. Картинки. С их помощью почти невозможно передавать времена глаголов, наречия и предлоги. И уж определенно нельзя выражать небытие того, что изображают. Если у вас появится желание пообщаться с людьми будущего, вы не станете пользоваться пиктограммами. – Он ткнул пальцем в круг с крестом. – Об этом забудьте. Это исключение. Но посмотрите на остальные. Что они вам напоминают? Стол? Стул? Мешок с картошкой?

Новэмбер покачала головой.

– Ничего. Они не похожи ни на что.

– Вот именно! – воскликнул Скотт. – Потому что они абстрактные. Значит, перед нами либо буквы, либо слоги.

Хаккетт наклонился к монитору.

– Или цифры, – предположил он.

– Только не цифры, – уверенно ответил Скотт.

– Откуда вы знаете?

– Просто знаю.

– Надо задавать правильные вопросы, я правильно понимаю?

Скотт промолчал. Повернулся к Новэмбер.

– Эта штуковина может рассчитывать проценты? Мне надо знать, сколько раз встречается в тексте каждый символ.

– Конечно. – Новэмбер тут же взялась за дело. – Вам нужно что-то вроде таблицы частотности? И что это нам даст?

– В нашем языке одни буквы встречаются чаще, другие реже. Например, буква «Е» используется намного чаще, чем «Z». – Он переглянулся с Сарой. Со стороны могло показаться, что она готова расцеловать его.

Вместо этого Сара положила руку ему на плечо.

– Вы большая умница, Ричард Скотт.

– Спасибо, – с гордостью ответил лингвист, но, повернувшисьь к компьютеру, наткнулся на хмурый взгляд Новэмбер.

– Что такое? – с видом невинного ребенка поинтересовался он.

Новэмбер опустила глаза.

– Ничего, – пробормотала она.

– Что? – уже настойчивее повторил он.

Девушка только покачала головой.

Скотт откатился от компьютера и, словно ища поддержки, посмотрел на Хаккетта. Однако физик лишь пожал плечами.

– Играем с огнем, – прошептал он. – Играем с огнем.

Компьютер настойчиво, раздражающе запищал, завершив расчет частотности.

– Ага, – обрадовался Скотт, внимательно следя за действиями своей ученицы.

На экране выстроились два столбика символов и цифр. Напротив верхнего знака стояло 6,36%, напротив нижнего – 6,17%. Средний показатель равнялся 6,25% . Именно столько и получается при делении 100 на 16. Другими словами, частота появления в тексте каждого символа была практически одинаковой. А потому и определить, какой из них обозначает согласный звук, а какой гласный, не представлялось возможным.

– Черт! – раздраженно бросил Скотт. – Чтоб его!

Сара наградила лингвиста сочувственным взглядом, но он не нашел сил даже на благодарный кивок.

– Возможно, вам будет легче, – заметил Хаккетт, – если я скажу, что язык, по-видимому, был именно так и разработан.

Скотт недоуменно посмотрел на физика.

– Хотите сказать, что язык искусственный? Что он не сформировался естественным путем, как язык аймара?[15]

– Очевидно, – подтвердил Хаккетт. – Если бы знаки были случайными, частота распределения не могла бы быть одинаковой. Не такой, как в случае с естественно развивающимся языком – иначе вы смогли бы распознать модель и взломать шифр, – но все равно имело бы место неравное распределение. Для равного распределения случайных букв необходимо неопределенное число букв, которых у вас просто нет. Ясно, что тот, кто изобрел этот язык, имел в виду именно такое распределение.

– Проблема в том, – сказал Скотт, – в каком именно языке наблюдается совершенно равное употребление букв. Трудно представить, чтобы Z встречалась так же часто, как А или Е. Я, по крайней мере, такого языка не знаю.

Море: бурное. Погода: сила ветра – 4 балла, с резкими усилениями

В половине восьмого прервались на обед, но аппетита у непривычных к качке обитателей суши не было.

Хаккетт работал над обнаруженным в кристалле зашифрованным посланием, но, как ни старался, код упорно сопротивлялся. Текст, казалось, представлял собой беспорядочную последовательность знаков без какой-либо видимой системы. Да, число «пи», рассчитанное до восьми миллионов знаков, тоже не поддавалось осмыслению, но оно имело важное значение в математических расчетах, например при строительстве. Может быть, и эта последовательность являлась всего лишь неким подобием «пи» в случае с кристаллом С-60? Компьютерный расчет показал, что это не так. Не соотносилась она и с каким-либо другим стандартным математическим числом.

Характерной чертой чисел является то, что они независимы от людей. Даже пришельцы способны вести счет так, как это делают земляне. Числа вплетены в ткань пространства и времени. Два всегда будет два, даже если в иной культуре это число носит другое название. Хаккетт полагал, что проблема расшифровки требует лишь времени и концентрации – рано или поздно тот, кто смотрит на текст долго и внимательно, поймет, что именно представляют собой знаки.

Но решения требовали и другие проблемы. Он обратил внимание на гравитационные волны и с тревогой обнаружил, что получил довольно-таки точный прогноз событий на следующие два дня.

Ученый передал полученную информацию Гэнту, предупредив, что результаты требуют дополнительной проверки. Потом, решив подышать свежим воздухом, вышел на палубу, где увидел Скотта – тот, кутаясь в плотную желтую куртку, смотрел на устремляющиеся навстречу судну громадные волны. Выслушав жалобы Хаккетта, лингвист сочувственно кивнул.

– Индейцы майя пользовались особыми числами для измерения времени. Сто сорок четыре тысячи, семь тысяч двести, триста шестьдесят, двести шестьдесят, двадцать. Но самым важным числом было девять. В их письменах говорится о циклах «девяти повелителей ночи».

– То есть планет?

– Может быть. Но я бы не стал кричать об этом на каждом углу – обязательно найдется кто-то, кто потребует доказательств, – сухо проговорил Скотт. – Число сто сорок четыре тысячи, появляющееся в Апокалипсисе, связано со временем. Одним из наиболее часто встречающихся является число семь. Семь печатей. Семь смертных грехов. Семь труб, трубящих семь раз. Падение стен… сотворение мира. Число восемь ассоциируется с реинкарнацией, а двенадцать так и вообще со многим – двенадцать колен Израилевых, двенадцать апостолов, число лет в китайском цикле. Сто пятьдесят три упоминается в связи с «просветленными». Ученики поймали сто пятьдесят три рыбы, что в нумерологии является суммой чисел от одного до семнадцати. А если сложить один, пять и три, то получится девять.

– Нумерология, – повторил Хаккетт под неуклюжий крен корабля. – Что это такое? Связываем слова с цифрами, перемешиваем и выдаем некий скрытый ответ – это нумерология?

– Людей всегда будет привлекать скрытое.

– У природы тоже есть особые числа, – сказал физик. – Например, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять, восемьдесят девять. У лилий их три, у лютиков пять, у дельфиниума восемь, а у ноготков тринадцать. Двадцать один, конечно, у астр.

– О чем речь?

– О лепестках на цветках.

– То есть в этих числах есть некая закономерность?

– Разумеется. Складываем два предшествующих и получаем результат последующего. Три плюс пять равно восьми, восемь плюс пять равно тринадцати и так далее. Это так называемая шкала Фибоначчи, по имени Леонардо Фибоначчи, жившего в тринадцатом веке и установившего названную последовательность при изучении популяций кроликов. Шкала являет нам число «фи»… не путайте с «пи». «Фи» помогает в расчете всевозможных пропорций, начиная от пропорций человеческого тела и до спиралей семян подсолнечника.

«Полярная звезда» встретилась с огромной волной, и на мгновение мужчин закрыло пеленой брызг и пены.

– Господи! – воскликнул Скотт, пытаясь восстановить дыхание и вытирая мокрое лицо.

Хаккетт зябко поежился и указал на горизонт.

– Смотрите, наш первый айсберг.

Несколько секунд оба молча смотрели на высящуюся вдалеке зазубренную гору замерзшей воды, потом физик заметил:

– Думаю, нам лучше спуститься.

Скотт сплюнул и согласно кивнул.

– Не знаю… А вы что думаете? Как по-вашему, успеем вовремя? Честно?

Хаккетт сунул руки в карманы.

– Честно? Понятия не имею.

Скотт принял ответ стоически.

– Должен признаться, вы начинаете мне нравиться, профессор Хаккетт. Вы смелый человек.

Некоторое время Хаккетт молчал, явно застигнутый врасплох таким комплиментом.

– Что ж, я… вы тоже начинаете мне нравиться, профессор Скотт. Как насчет того, чтобы повторить путешествие, когда это все закончится?

– Ну уж нет.

Вернувшись в лабораторию, мужчины увидели, что Сара и Новэмбер сидят у компьютера. Обе были поглощены изучением символов Атлантиды и заметно смутились, обнаружив, что они уже не одни.

Новэмбер толкнула Сару в бок.

– Ты ему расскажешь?

– О чем это вы собираетесь мне рассказать? – поинтересовался Скотт.

Геолог опустила глаза, потом отпила кофе.

– О… черт!.. – Она вскинула голову и пристально посмотрела на мужчин. – А вы не станете обижаться и все такое, если предложение о помощи поступит от женщины?

Скотт ухмыльнулся.

– Ну, вот если бы я заблудился и остановил вас на улице… Здесь совсем другое. Валяйте.

Мейтсон отвернулся от своего компьютера, чтобы послушать, что она скажет, и даже Пирс, сидевший в углу, завернувшись в одеяло, как будто встрепенулся.

Сара решительно, как бы говоря: «ладно, так и быть, я скажу», встала со стула и провела пальцем по экрану.

– Ральф, можешь показать план расположения пирамид Гизы? Тот вид сверху?

Мейтсон кивнул и вывел на экран то, что просили. Развернув монитор так, чтобы все видели, Сара отступила чуть в сторону.

– Так. А теперь посмотрите на этот знак. В упрощенном и стилизованном виде он напоминает планировку Гизы. Я особенно об этом и не думала, пока Новэмбер не упомянула, что, по вашему мнению, символ не просто представляет солнце, но и напоминает Атлантиду.

– Совпадение? – пожал плечами Хаккетт, но тон, которым это было сказано, свидетельствовал, что сам он так не думает.

Сара глубоко вздохнула и продолжила:

– Я бы и сама так решила, но вот этот символ напоминает схему расположения пирамид в Перу.

Скотт прищурился, всматриваясь в изображение, и задумчиво кивнул.

– Интересно.

– Никогда не был в Перу, – мрачно прокомментировал Пирс.

– Скажите-ка мне вот что. – Скотт подул на чашку со свежим дымящимся кофе и повернулся к Пирсу. – Как вы это делаете?

Пирс еще плотнее завернулся в одеяло. Он выглядел таким усталым, таким морально и физически опустошенным.

– Вы имеете в виду мое так называемое «дальновидение»? Должен признаться, даже не знаю. Я просто попадаю туда.

– Вам нужно для этого сконцентрироваться, верно?

– Не то чтобы сконцентрироваться, но определенно сосредоточиться. Не совсем в том смысле, о каком вы думаете. Я как бы ощущаю все, что меня окружает, все сразу. И мне приходится во всем этом ориентироваться. Некоторые называют это вхождением в духовную плоскость – что-то вроде пространственного среза, – но мне такое определение всегда казалось немного глуповатым. То есть, кто скажет, что все это не у меня в голове, так ведь? Дело в том… уф, не знаю, как описать. – Он на мгновение задумался. – Ладно, попробую. Книжную страницу можно прочитать двумя способами. Можно читать слово за словом, с начала до конца, так сказать, в линейной развертке. А можно вырвать все страницы, разложить их одна за другой и увидеть все сразу. Увидеть и понять за один прием. Где начало и где конец. Можно снова и снова возвращаться к тексту. Или нырнуть в него и вынырнуть в любой точке…

– Понятно, – живо отозвался Хаккетт. – Вы описываете фотографическую память.

– Да, – согласился Пирс. Замечание Хаккетта, похоже, придало ему уверенности. – Да, наверное, так. Хорошее сравнение. Это всего лишь другой способ мышления. Иной метод приобретения знаний. Наша современная система знаний фрагментарна. Она активно мешает нам видеть всю книгу. Мы приучены мыслить категориями слов и понятий. Специализируемся в узких областях. Ограничиваемся теми или иными разделами, вместо того чтобы охватывать целое, всю науку или все искусство. Полагаю, в древних цивилизациях люди мыслили иначе, чем мы сейчас.

– Возможно, вы и правы, – согласился Скотт. – Далее в наше время лингвисты не могут прийти к согласию в определении понятия слова. Что это такое? Звук? Цепочка звуков? Комбинация первого и второго? Или что-то еще? Звучит, может быть, слишком высокопарно, но вопрос действительно по-настоящему важен и имеет реальное, практическое значение.

– Например, когда ученые расшифровали линейное письмо Б, представляющее собой раннюю, архаическую форму греческого языка, они вдруг обнаружили, что не могут пользоваться нынешними современными представлениями о суффиксах и префиксах для объяснения найденных в тексте языковых моделей. Другими словами, буквы в начале слов, вроде «без» в слове «бездействие», или в конце, как «less» в слове «motion–less», это либо префиксы, либо суффиксы. Они играют роль детерминатива и могут быть добавлены к любому слову, даже к имени собственному.

– В любом случае, – продолжал Скотт, – добавление детерминатива не ведет к созданию двух слов. Он сливается с исходным словом, создавая новую форму слова. Но в линейном письме Б префиксы и суффиксы не были детерминативами. Они были артиклями, словами вроде определенного и неопределенного артиклей английского языка. Поэтому лингвисты сочли существование таких слов, как «theking», «thetown», «agift», признаком иного, существенно отличного образа мышления. Единственным лингвистом, которому удалось прочитать два древних письма, ронго-ронго Восточного острова и Фестский диск, стал доктор Стивен Роджер Фишер. Он указал на то, что наши предки мыслили категориями «единиц высказывания», что их подход к языку был совершенно другим. – Скотту все представлялось ясным. – Чем дальше в глубь истории мы заглядываем, тем более холистический подход к языку наблюдаем.

– Холистическое мышление? Вы имеете в виду передачу целостной идеи посредством одного символа? Означает ли это, что мое предположение все же достойно внимания? – спросила Сара, возвращая Скотта к таинственным знакам.

– Возможно. Сэр Артур Эванс, потерпев неудачу в расшифровке линейного письма Б и Фестского диска в начале двадцатого века, выдвинул гипотезу о том, что символы имеют двойное значение: во-первых, фонетическое, а во-вторых, религиозное.

– И что, он оказался прав?

– Относительно первой части теории – да. Что касается второй… Нет. Хотя это не означает, что вы ошибаетесь. Дело в другом: почему создатели данного языка пожелали привлечь наше внимание к определенным географическим пунктам? Они рассчитывали на нечто совершенно очевидное, но на что именно? Поясню на примере. Я показываю фотографию Москвы – что первое приходит вам на ум?

– Водка.

– Картошка, – вставил Мейтсон, чем привлек к себе недоуменные взгляды присутствующих. Инженер смущенно пожал плечами.

– Ленин, – сказала Новэмбер.

– Сталин. Коммунизм. Анастасия. Красная площадь. Как видите, перечень можно продолжать и продолжать. Но наши ассоциации социально и культурно обусловлены. Они закреплены в сознании благодаря средствам массовой информации. Они представляют некую идею, изложение которой занимает буквально тома. То есть для нас они вплетены в определенный контекст. Но через тысячу лет многое, если не все, из выстроенного вокруг идеи образа забудется. Вот почему, если они пытаются общаться с нами таким способом, это бесполезно. Остается надеяться, что все обстоит иначе.

– Так что вы все-таки хотите сказать? – несколько растерянно спросила Сара.

– Ученые редко говорят прямо, предпочитая окольный путь. Так вот я пытаюсь сказать, что вы, похоже, напали на что-то интересное. Предположим, эти пункты, эти города каким-то образом связаны между собой, как часть некоей глобальной машины. Но в чем назначение этой машины? Думаю, вы правы. Этот символ вполне может обозначать Перу, точно так, как другой обозначает Атлантиду. Но мне нужно больше. Мне нужно знать «почему».

– Что такое Фестский диск? – спросила Новэмбер.

– Плоская круглая глиняная табличка размером с блюдце, найденная тридцатичетырехлетним итальянским археологом Луиджи Пернье в Фестском храме на Крите третьего июля тысяча девятьсот восьмого года, – монотонно-траурным тоном проинформировал Пирс.

Скотт удивленно посмотрел на него. Моргнул.

– Спасибо.

– Фотографическая память, – объяснил Пирс, лениво потягивая кофе. Судя по выражению лица, он так и не вышел из близкого к депрессивному состояния. – На табличке обнаружилось сорок пять отдельных пиктограмм, которые употреблены в общей сложности двести сорок один раз и составляют шестьдесят одну группу или «слово». Сто двадцать два знака на стороне А и сто девятнадцать на стороне В. Интересно то, что текст идет по спирали, начинаясь с внешнего края и заканчиваясь в центре.

– По спирали? – Хаккетт напрягся. – Не хотелось бы констатировать очевидное, но текст в Египте тоже написан по спирали. Хотя он и больше.

– Верно, – согласился Скотт. – Однако на Фестском диске имеются разграничительные линии, отделяющие «единицы высказывания» друг от друга. Символы же в Атлантиде идут сплошной цепью, без какой-либо очевидной структуры. Как английский, если убрать пробелы и пунктуационные знаки.

– Но ведь, наверное, есть какой-то язык, который строится точно так же, а? – поинтересовался Мейтсон.

– Есть, – ответил за лингвиста Пирс, пока Скотт допивал кофе.

– Да, есть, древнееврейский. Иврит, – сказал Скотт. – В иврите, на котором написана Тора, знаки пунктуации отсутствуют. Как и пробелы между словами. Просто поток букв. И еще… В иврите каждая буква имеет числовое значение.

Осознав вдруг важность сказанного, он посмотрел на Хаккетта. Оба, лингвист и физик, словно по команде, снова повернулись к своим компьютерам. Мейтсон поднялся. Новэмбер последовала его примеру.

Числа. Буквы. Спирали. Модели… Города.

– Вы еще не догадались, что означает эта числовая последовательность? – негромко спросил Скотт.

– Хм… Я думал, что, может быть, здесь скрыт какой-то алгоритм. Но полной уверенности у меня нет.

– Между ними должна быть связь.

Хаккетт сложил руки на груди.

– Какая?

Скотт глубоко вздохнул.

– Фишеру понадобилось семь лет, чтобы расшифровать ронго-ронго, письменность, существовавшую у обитателей Восточного острова. Майкл Вентрис потратил на прочтение линейного письма Б пять или шесть лет. Дэвид Стюарт перевел письмена майя в возрасте десяти лет, но затем посвятил изучению этого языка всю жизнь. Он выяснил, что язык современных майя похож на древний и что символы имеют фонетическое значение. То, что написано в храме Солнца в Паленке, Стюарт прочел за один день, тогда как до него ученые тратили на это годы. Язык очень сложный. Такому стоит посвятить жизнь. Я бьюсь над нашей проблемой всего два дня, и в моем распоряжении осталось – сколько? – максимум двое суток. У тех было на что опереться, точка опоры. Некий родственный, пусть и искаженный, современный язык или схожий, уже переведенный текст… или хотя бы опыт столетнего исследования за спиной. А что, черт возьми, есть у меня?

Спокойно выслушав лингвиста, Новэмбер ответила:

– У вас есть слова.

– Что?

– Почему бы вам не попытаться взглянуть на все с иной точки зрения? – предложила она.

Скотт промолчал.

– Доктор, в своей лекции вы говорили, что в начале было слово… логос.

– Да, но… то было некоторым образом упрощение. «Логос» означает также «соотношение», «причина», «рассуждение», даже «мнение».

– Ричард, вы сами знаете, что напали на что-то. Мы все это чувствуем, – поддержала ее Сара. – Вы упомянули о слове в действии. У вас есть слова. И для того, чтобы прочитать их… что нужно сделать?

Скотт задумчиво смотрел на экран.

– Там, в Швейцарии, у меня было слишком мало информации. Эти куски камня дают лишь часть текста. Мне нужно увидеть, как он выглядит на плоской поверхности.

Хаккетт, похоже, следил за ходом мысли лингвиста достаточно внимательно.

– Глубинная система?

– Да. Эй, Ральф, эта штука… она ведь недалеко отсюда, верно? Ею можно управлять дистанционно?

– Совершенно верно. Ее именно так и сконструировали.

– Значит, вы можете ее включить? На ней же есть камера?

– Конечно.

– Свяжитесь с мостиком, – сказал Скотт. – Скажите, что нам нужно подключить передатчик – или как там это называется. И еще скажите, что мне необходимо… крайне необходимо увидеть, что там внизу.

Корабль ВМФ США «Гарри Трумэн». 1,524 морской мили к северу от пролива Мак-Мердо

На взлетно-посадочной палубе услышали натужный звук моторов пробивающегося сквозь тучи вулканического пепла «Ф-14». В кают-компании шла подготовка заседания оперативной группы, а на мостике контр-адмирал Дауэр и капитан Хендерсон ожидали возвращения эскадрильи, когда кто-то из членов команды громко крикнул:

– Это капитан Райман, сэр. У него только что отказал двигатель!

Бросившиеся к иллюминаторам старшие офицеры увидели стелющийся за «Ф-14» густой хвост черного дыма. Один из лейтенантов, поняв, откуда исходит дым, вздрогнул и опустил бинокль, и в то же мгновение в небе прогремел громкий взрыв. Второй двигатель взвыл, пытаясь компенсировать потерю мощности, но всем было ясно, что шансов у летчика мало.

– Слишком густой пепел, капитан, – негромко заметил лейтенант. – Рекомендую отказаться на время от патрульных полетов.

Хендерсон мрачно кивнул и отдал соответствующий приказ.

– Есть, сэр. Переключаемся на вертолеты.

Пока с корабля наблюдали за самолетом, капитан Джефф Райман из Айовы, возвращения которого дожидались дома жена и двое маленьких детей, мужественно боролся за спасение боевой машины и собственной жизни. В какой-то момент самолет, словно в ответ на его молчаливую молитву, поднял нос, но тут отказал и второй двигатель. Катапультироваться из-за малой высоты капитан уже не мог – парашют все равно не успел бы раскрыться, – а дотянуть до посадочной палубы не хватало сил. В конце концов Райман превратился в кувыркающийся над океаном огненный шар.

Хендерсон отвел глаза.

– Никогда не терял людей в свою вахту, – пробормотал он. – Никогда. Бедняга… какая смерть. Эта чертова погода всех нас добьет.

К капитану подбежал молоденький офицер.

– Капитан Хендерсон, сэр! – Лейтенант четко козырнул, получив в ответ усталый кивок. – На связи майор Гэнт с «Полярной звезды». Просит разрешения воспользоваться передатчиком гидролокатора.

– На кой черт? – рявкнул капитан, шаря по карманам в поисках жевательной резинки.

Офицер начал объяснять насчет камеры, установленной на глубинной буровой системе, но его остановил Дауэр.

– В чем дело, Ларри? – спросил контр-адмирал, поднося к губам микрофон.

– Они хотят взглянуть на стену Атлантиды, сэр. Причин много. У инженера своя, у геолога своя. В районе наблюдаются признаки активности противника? – бесстрастно спросил он.

– Противник не обнаружен, майор. И вот что… Поблагодарите от меня мистера Пирса. Предоставленная им информация оказалась, как мы и ожидали, точной. Сейчас у нас две группы, каждая находится на расстоянии семидесяти пяти километров от «Чжун Чанг». Согласно данным разведки, база оставлена. Возможно, уничтожена.

– Я передам ему, сэр.

Внимание Дауэра привлекло движение в рубке. Один из двух дежурных офицеров переключился на радиосвязь.

– Мак-Мердо на связи!

– Секунду, майор, не отключайтесь, – бросил в микрофон Дауэр и выжидающе посмотрел на связистов.

Молодой офицер торопливо записал сообщение в блокнот, потом подчеркнул что-то карандашом.

– Сэр! Есть окно! Мак-Мердо сообщает о перемене погоды. В нашем распоряжении четыре часа для доставки всей группы по воздуху. Мак-Мердо просит дать подтверждение на случай установления воздушного моста. – Он развернул кресло и посмотрел на капитана. – Что ответить, сэр? Чем дольше мы на связи, тем больше вероятность того, что китайцы сумеют подключиться к нашей линии.

Дауэр повернулся к Хендерсону.

– Капитан, что у нас есть для переброски людей на полторы тысячи миль?

Хендерсон взглянул на своих офицеров.

– АВВП, – осторожно ответил один из лейтенантов.

Капитан покачал головой.

– Какая у них дальность полета?

– Прицепим к малюткам по паре дополнительных топливных баков, и все будет в порядке, капитан. Гарантирую.

АВВП – аппараты вертикального взлета и посадки. Они взлетают, как вертолет, но летят со скоростью самолета с неподвижным крылом. Однако, несмотря на все достоинства этих воздушных судов, Дауэр колебался.

– У них нет необходимого радиуса действия.

– Если мои люди уверены, значит, долетят.

Связист нетерпеливо переступил с ноги на ногу и наконец, набравшись смелости, вмешался.

– Извините, сэр, но Мак-Мердо ждет ответа.

– Сколько времени у них уйдет на сборы? – спросил контрадмирал.

– А сколько вам нужно АВВП?

– Два. Один для группы, один на багаж.

– Тогда сорок пять минут.

– У вас есть полчаса! – отрезал Дауэр и поднял микрофон. – Майор, вы слышали?

– В общем, да, сэр.

– Перенесите весь груз на палубу. На «Полярной звезде» ведь есть вертолет «Дельфин»?

– Так точно, адмирал.

– Хорошо. Начинайте переброску на «Трумэн».

– Как насчет запроса относительно подключения через сонар, сэр?

– Скажите Хаккетту, что в его распоряжении пятнадцать минут. Пусть смотрит все, что ему надо, но через полчаса группа должна быть на полетной палубе, или у него будут неприятности.

– Есть, сэр!

Дауэр собирался уже покинуть мостик, когда один из связистов осторожно тронул его за рукав.

– Э, сэр? Опять тот парень… на другом канале. Говорит, что звонит из Ватикана. Ему нужно срочно поговорить с профессором Скоттом.

– Скажите, что Скотт переезжает. Пусть свяжется с ним на Мак-Мердо через… – адмирал бросил взгляд на часы, – через четыре часа.

Грузовой отсек

– Чем это вы здесь занимаетесь?

– Собираю вещички.

– Но они же сказали, что доставят все сами.

– Кое-что я всегда беру с собой. Кроме того, я им не доверяю, – процедила сквозь зубы Сара, налегая на ломик, с помощью которого она надеялась вскрыть упаковочный деревянный ящик.

Крышка хлопнула и раскололась, и Сара, опустив руку, достала трубку, которую привезла с собой из Египта.

Пирс удивленно наблюдал за ней. Положив трубку в рюкзак, Сара перешла к следующему ящику.

– Ну, так и будешь стоять или все-таки поможешь? – спросила она, отбрасывая обломки и подсовывая ломик под крышку.

– Вы не перестаете преподносить сюрпризы, Сара Келси.

– Стараюсь, – пыхтя, ответила она.

– А что это такое?

– Понятия не имею. Просто подумала, что может пригодиться. Мне все может пригодиться. Конечно, лучше было бы перебрать содержимое на палубе вместе с остальными, но у нас слишком мало времени.

– Что делают остальные?

– Насколько я знаю, разговаривают с Мак-Мердо. Послушай, Боб, тут такая суета. Так и будешь ковыряться пальцем в заднице или все-таки поможешь?

Пирс поднял с пола подходящую по размерам железку и начал отрывать доски с соседнего контейнера, но уже в следующий момент порезал большой палец и негромко выругался.

Все были заняты эвакуацией лаборатории: складывали в коробки кассеты и блокноты, сворачивали карты, переписывали информацию с компьютеров на диски емкостью в один терабайт для отправки на станцию Мак-Мердо. Со стороны это выглядело так, как будто начальство закрыло целый факультет университета, но профессора отказались расходиться по домам.

Рядом с Мейтсоном, пытающимся пробудить от спячки буровой узел, прыгал на одной ноге Ричард Скотт – ярко-оранжевый спасательный костюм, в котором лингвист намеревался совершить последний бросок к Антарктиде, упорно сопротивлялся всем усилиям профессора натянуть его на себя.

У Ральфа такая же операция заняла несколько секунд, как будто он проделывал ее уже тысячи раз. Новэмбер проверяла, не забыто ли что-нибудь в спешке. Что касается Хаккетта, то физик просто сидел перед монитором, напряженно всматриваясь в пелену помех, словно его мысленные усилия могли помочь сигналу пробиться через них.

– Есть соединение, – сказал наконец Мейтсон. – Еще секундочку…

Скотт взглянул на часы.

– У нас осталось шесть минут, Ральф, а потом надо подниматься на палубу.

– Что мне делать, док, когда появится картинка?

– Фотографируйте. Сделайте как можно больше снимков. С самым высоким разрешением. Проанализируем потом.

Возможность увидеть первоначальный язык человечества не давала ему покоя. По последним подсчетам, на Земле существовало, начиная с самых ранних времен, около шести тысяч разных языков. Почему единый язык распался? Почему языки так разошлись? Ответа не знал никто. В Коране утверждается, что расхождение произошло естественным путем. В Библии рассказывается о Вавилонской башне и том, как Бог смешал языки, наказав людей за попытку добраться до небес. Истинная же причина оставалась неизвестной.

Язык Книги Бытия.

Возможно ли такое?

– Приготовьтесь, доктор Скотт. Мы подключились, – взволнованно объявил Мейтсон. Его пальцы танцевали по клавиатуре, вводя команды и рассылая распоряжения. – Включаю камеру. Даю освещение… Есть!

Вся группа инстинктивно подалась к столу. И никто не увидел то, что рассчитывал увидеть.

Прежде всего, это было совсем не то, что они уже видели.

Тот эпизод, который Мейтсон показывал Скотту, являл ученым картину широкомасштабной катастрофы: рассеченный древний кристалл, открытое водное пространство за ним и неясный намек на что-то еще, какие-то другие структуры.

Сейчас на экране появилось нечто совершенно иное, а именно прекрасно сохранившаяся кристаллическая стена. Без дыр. Без каких-либо следов повреждения. Даже без трещин.

– А где разломы? – растерянно спросил Скотт. – Вы уверены, что это оно? Мы не попали случайно куда-то еще?

На всякий случай Мейтсон проверил показания, хотя сделал это скорее ради Скотта – лично он никаких сомнений не испытывал.

– Другого бура у нас нет, только этот. Но будь я проклят, если понимаю, что происходит.

Новэмбер прищурилась, стараясь разобрать письмена. Вода была немного мутная, и возле объектива плавали мелкие частички.

– Что же это за стена, которая сама себя восстанавливает? – спросила она.

– Боб сказал, там есть что-то живое, – шутливо заметил Хаккетт.

Мейтсон недоверчиво уставился на коллегу.

– По-вашему, кто-то спустился туда и привел все в порядок? Чепуха. Кристаллическую стену невозможно восстановить.

– Не кто-то, а что-то. Как сказал солдат-китаец, там есть нечто живое. Не кто-то. Не человек вроде вас или меня. Но что-то искусственное.

– Джон, – испуганно проговорил Мейтсон, – иногда вы сообщаете такое, что становится не по себе.

– Я вас пугаю? – бросил на ходу Хаккетт, направляясь к выходу. – Вам не меня следует бояться, а той штуки, которая привела в порядок стену. Я поднимаюсь на палубу. У вас есть две минуты. На вашем месте я бы начал фотографировать.

Мейтсон сделал в общей сложности тридцать пять снимков. Потом записал их на диск, а диск положил в верхний карман спасательного костюма. Он даже успел распечатать фотографии на глянцевой бумаге, чтобы члены группы смогли рассмотреть их во время полета, и, уже поднимаясь по трапу на палубу, передал одну фотографию следовавшему за ним доктору Скотту.

В расположении символов на плоской поверхности стены определенно просматривалась система: они образовывали взаимосвязанные и постоянно пересекающиеся спирали.

Более всего знаки напоминали то, что каждый наблюдал в природе: семена на головке подсолнуха. Вот так просто и оттого поразительно.

Уже на борту вертолета, во время короткого перелета на корабль Скотт показал снимок Хаккетту. Физик не смог скрыть изумления. Система, объяснил он, сама по себе является характерным признаком сложности теории.

Действительно, расположение знаков вполне согласовывалось со шкалой Фибоначчи. И как раз в этом мог крыться ключ к разгадке всей тайны.

АВВП

– Время! – крикнул Хаккетт, спрыгивая на палубу из кабины ревущего вертолета. – Предсказания! – Он огляделся и, заметив стоящего в стороне Тома Дауэра в раздувающейся от ветра парке, зашагал к нему через взлетно-посадочную палубу. – Они показывают, когда именно последует следующий удар гравитационных волн Солнца!

Выхватив из руки физика листок, Дауэр повернулся спиной к яростно завывающему ветру, дующему с такой силой, что порывы его пронзали толстые слои термопрокладки с легкостью проходящего сквозь масло ножа. Общаться приходилось криками.

– Плюс восемь минут, за которые они дойдут до Земли! – добавил Хаккетт.

– Здесь сказано, что следующей гравитационной пульсации следует ожидать через пять часов! – проревел Дауэр.

– Вот именно. – Хаккетт поднял руку и показал адмиралу на часы. – Я уже и будильник установил. Предупредите флот! Сообщите правительству!

К двум застывшим в передней части палубы АВВП уже бежали матросы. Из подвешенных к их серым бокам дополнительных баков с горючим тянулись черные топливопроводы. В кабины спешно перегружались деревянные ящики.

– Должен предупредить еще кое о чем, адмирал, – добавил Хаккетт. – Сара говорит, что существует серьезный риск смещения земной коры. Вы готовы к такому развитию событий? У вас есть запасной план? Бог приказал Ною построить ковчег. А вы? Как вы собираетесь защищать будущее человечества?

– Мы принимаем во внимание возможность смещения земной коры, – подтвердил Дауэр, – и обсуждали данный вопрос. Наши лучшие умы говорят, что это – плод некорректного мышления. Вероятность смещения крайне мала. Земная кора ведь не покоится на океане расплавленной лавы. Ей просто не по чему скользить. У этой теории нет сторонников.

Адмирал положил руку на плечо Хаккетта, направляя его к трапу.

– А как насчет запасного плана? Как насчет спасения человечества?

– Наш план – вы. – Дауэр похлопал физика по спине. – Наша проблема – китайцы, доктор Хаккетт. Китайцы и тот город. И еще найденный ими источник энергии, от которого наши экраны и сейчас вспыхивают, как рождественские елки.

Перед тем как подняться на борт светло-серого АВВП «HV-22A Скопа», уже стоя на последней ступеньке трапа, Хаккетт повернулся и еще раз посмотрел на адмирала.

– А вы знаете, что Альберт Эйнштейн был сторонником теории смещения земной коры? Альберт Эйнштейн!

Дауэр не ответил и, помахав на прощание рукой, направился к высоченной, не ниже пятиэтажного дома, командной башне громадного корабля, длина взлетно-посадочной палубы которого почти равнялась высоте Эмпайр-стейт-билдинг.

Заняв свое место, Хаккетт стащил через голову спасательный жилет и позволил Новэмбер помочь ему пристегнуться.

– Знаете, по-моему, они даже не представляют, что происходит. Власть предержащие настолько зациклились на собственном политическом уничтожении, что скорее предпочтут изыскать способ, как это сделать, чем станут тратить время на поиски решения.

Новэмбер скорчила гримасу, затягивая ремень.

– И что, вас это удивляет? – цинично поинтересовалась она.

Физик резко посмотрел на девушку.

– Никогда не теряйте способность удивляться и изумляться. Не позволяйте себе пресыщаться жизнью. Тогда однажды, когда случится что-то по-настоящему масштабное и важное, вы сможете это понять и оценить.

– Постараюсь не забыть.

Она села рядом, а Хаккетт прижался к окну, глядя на только что начавшие вращаться винты.

Новэмбер оглянулась на устроившихся вместе в задней части кабины Скотта и Сару. Неподалеку, по другую сторону прохода, вцепившись в подлокотники кресла, сидел Мейтсон.

– Вот и мы, – напевал он, – вот и мы, Антарктида…

ПРОЛИВ МАК-МЕРДО

Богов великих потоп устроить склонило их сердце.

…Настало назначенное время:

Утром хлынул ливень, а ночью

Хлебный дождь я увидел воочью.

Я взглянул на лицо погоды –

Страшно глядеть на погоду было.

…Ходит ветер шесть дней, семь ночей,

Потопом буря накрывает землю.

«Эпос о Гильгамеше», 3000 г. до н. э.

Полночь

Над морем Росса летели на небольшой высоте. Солнце висело над горизонтом, и, хотя до наступления полярной ночи оставалось еще четыре недели, свет уже начал меркнуть, превращая день в подобие вечных сумерек. Зима, приближаясь, ускорила бег, и море быстро замерзало – каждую минуту льдом покрывалась огромная площадь в двадцать два квадратных километра. Но корка была еще тонкой, около шестнадцати дюймов в большинстве мест, а потому то тут, то там появлялись трещины и шифтинговые льдины, и над всем этим висел непроглядный туман, называемый иногда морским дымом. Тепло, приносимое глубоководными, приходящими из тропиков течениями, поднималось вверх, выходило через трещины и вставало огромными столбами пара, энергии которых вполне хватило бы на то, чтобы рассеять туманную мглу светом стоваттных лампочек, по одной на каждый квадратный метр морского дыма.

Через эту завесу и пробивались, оставляя за собой клубящийся след, два АВВП. Сидевшая рядом со Скоттом Сара вытянула шею, стараясь разглядеть из иллюминатора приближающуюся станцию – несколько разбросанных по берегам острова Росса ярких строений.

Когда самолет накренился, заходя на посадку, она различила две отдельные взлетно-посадочные полосы. Но стоило туману рассеяться, как Сара увидела и нечто куда более важное. По растянувшемуся на сотни миль белому пространству льда и снега шли густые черные пятна, напоминавшие синяки на бледной коже или пятна на шкуре далматинца. Причина их появления могла быть только одна…

– Эребус, – выдохнула Сара. – Смотрите, он курится!

Жерло вулкана находилось на высоте 3794 метра. За ним растянулись широкой лентой Трансантарктические горы. Температура в кратере вулкана составляет, как известно, 600 градусов по шкале Цельсия, что создает благоприятную среду для существования бактерий и водорослей, питающихся производимым им паром.

Лед вокруг вулкана поднимался под напором образовывающей от таяния воды и напоминал готовый вот-вот лопнуть гигантский пузырь. Вдали также виднелись похожие черные пятна-заплаты, свидетельствующие о вулканической активности, энергия которой еще не достигла поверхности. Ясно было одно: с Антарктикой не все в порядке. И все же не это беспокоило Сару больше всего.

– Альбедо понизился, – хмуро заметила она. Скотт непонимающе посмотрел на нее. – Отражательная способность, – пояснила Сара. – Обычно она здесь очень высока. Солнечный свет отражается от снега и льда и уходит в космическое пространство, тем самым остужая планету. Вулканический пепел, оседая, абсорбирует солнечные лучи, способствуя сохранению тепла. Отсюда повышение уровня океана. Потоп. Вы, наверное, знаете, что если все льды Антарктиды растают, то уровень воды поднимется в среднем на шестьдесят метров, почти двести футов. Остается только надеяться, что смещение земной коры действительно лишь миф.

Из-за дующего над проливом Мак-Мердо сильного бокового ветра посадка получилась довольно жесткой, и оба аппарата еще долго скользили по льду.

На земле прибывших встречали члены группы ААП. Штабквартира Ассоциации антарктической поддержки находится в Денвере, Колорадо, а на станции ее отделение исполняет функции, близкие к тем, которые в Штатах лежат на плечах службы шерифа. С нарушителями порядка ААП поступает просто: отправляет их домой.

Гостей уже ожидал внушительных размеров специализированный вездеход на гусеничном ходу. На его дверце кто-то вывел краской устрашающую надпись «Иван Грозный». Звук работающего вхолостую двигателя напоминал угрожающее ворчание.

– Боже всемогущий! – охнул Скотт, отворачиваясь от ударившего в лицо убийственно холодного ветра.

– Все в машину, побыстрее! – скомандовал один из встречающих. – О, да у нас дамы… Круто.

Он пересчитал всех, сверяясь с полученным списком.

– Что это за запах? – поинтересовался, прикрывая лицо, Хаккетт.

– Машинное масло, горючее… – беззаботно ответил один из парней ААП, прислоняясь к бочке. Сотни других таких же, серых и черных, стояли в стороне от взлетной полосы. – Привыкнете.

– А разве нельзя ставить эти бочки куда-то еще?

– Эти? Так в них не масло и не горючее. Моча и дерьмо.

Новэмбер судорожно вздохнула.

– Извините?

– В этих бочках замерзшая моча и дерьмо, – повторил парень из ААП. – Оставлять говно здесь запрещено. По закону мы должны отправлять все домой. – Новэмбер побледнела и скривилась, чувствуя, что ее вот-вот вырвет, и поспешила в машину. – А горючее и масло мы держим совсем в другом месте, – крикнул он ей вслед. – Под горой.

Прибывшие уже заняли свои места, когда дверца со стороны водителя открылась, и они увидели еще одного представителя ассоциации.

– Леди и джентльмены, послушайте основные правила, которыми вам придется руководствоваться здесь. Напьетесь – вас отправляют домой. Подеретесь – вас отправляют домой. Если у вас обнаружат даже разрешенные препараты, о которых вы не уведомили нас заранее, – вас отправляют домой. Попадаете на льдину – вас отправляют домой. Выращиваете растения, чуждые местной флоре, – угадайте, что с вами делают? Правильно – отправляют домой. Уровень преступности здесь низкий, и у нас есть желание таким его и сохранить. Проблема только с велосипедами и верхней одеждой – их воруют. Если у вас есть велосипед, не оставляйте его без присмотра. У нас нет судьи, нет полиции и нет тюрьмы. Создаете проблему… любую проблему – и отправляетесь домой. А в общем, – он широко улыбнулся, – добро пожаловать на Мак-Мердо!

Скотт, как ученик, поднял руку.

– Знаете, планы немного поменялись. У нас мало времени, и я не думаю, что мы останемся здесь надолго.

– Не останетесь, если нарушите правила.

– А вы вообще знаете, кто мы? – несколько растерянно поинтересовался Хаккетт.

– Конечно, – отрезал человек из ААП. – Как и все прочие эковоины из блока шесть, вы здесь для того, чтобы спасать планету. Желаю удачи!

Он захлопнул дверцу.

Разгрузка второго АВВП уже заканчивалась, и старший группы связался с кем-то по радио.

– О'кей, у нас здесь шесть мензурок. Отправляем их к вам, встречайте. Кстати, Дейв, у тебя найдется что-нибудь горячее для этих замечательных ребят? Я насчет перекусить.

В ответ донеслось что-то невнятно утвердительное.

– Извините, а что вы имеете в виду под «мензурками»?

Человек из ААП повернулся и оказался лицом к лицу с майором Гэнтом, который, к всеобщему удивлению, прилетел на втором АВВП.

– Мензурки? А вы не знаете? Это, говоря слэнгом, ученые. Здесь выражение в ходу, так что вы услышите его еще не раз.

– Я офицер Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов Америки, мистер! – едва сдерживая ярость, процедил Гэнт.

Собеседник равнодушно пожал плечами, спокойно посмотрел на него и поднес к губам рацию.

– Встречайте шесть мензурок и одного придурка.

Гэнт прошел мимо и залез в машину. Новэмбер наклонилась к нему.

– А вы что здесь делаете?

– Вы же не думали, что начальство отправит вас сюда одних и без поддержки, верно?

– Вообще-то, майор, мы именно так и думали, – отозвался Хаккетт.

Гэнт оставил реплику без внимания, и как раз в этот момент один из встречающих занял место водителя и «Иван Грозный» встрепенулся, развернулся и помчался к поселку Мак-Мердо. В момент разворота смотревшая в окно Новэмбер заметила на горизонте, на самом краю замерзшего моря корабль.

– Чей это? – с невинным видом спросила она.

– Названия не знаю, – ответил Гэнт, – но корабль китайский. Стоит там уже целый день.

– Нас ведь с него не достанут?

– Милочка, – усмехнулся майор, – они достали бы нас даже в том случае, если бы мы летели над их базой, что в четырех часах лета отсюда. Такой у их ракет радиус действия.

Не ожидавшая такого ответа Новэмбер откинулась на спинку сиденья, оставив майора в покое. Вот так-то… моча и дерьмо.

– Одна палатка. «Гималайский отель». Оранжевая.

– Есть. Отметил.

– Один утепленный спальный мешок «куаллофил».

Мейтсон снова кивнул и, приняв сверток, сделал пометку в списке.

– Один вещмешок «Б.А.Д.». Солнцезащитные очки «Вуарнет». Один компас «Силва». Наручные часы «Йема». Одна спальная подушка. Один шерстяной пуловер. Одни шерстяные брюки. Одна шерстяная шапка и один шарф. Синий. Одна парка «Гортекс» и пара брюк. Один комбинезон «Гортекс». Красный. Одна утепленная куртка «Термолит».

– Есть.

– Два комплекта термобелья «Дуофолд термакс». Две пары носков «Дуофолд термакс». Еще две пары нижнего белья «Дамарт термакс». Две пары носков «Фокс-Ривер холлофил». Одна пара стелек «Шурфут инсьюлатор». Неопреновая защитная маска для лица. Одна пара перчаток «Грандо гортекс». Одна пара рукавиц «Штайгер дизайнс». Одна пара сапог «Гортекс». Муклуки[16], одна пара.

– Есть.

– Распишитесь здесь, сэр, и с вами все, – сказал клерк.

Мейтсон расписался, положил ручку и, настороженно посматривая на Гэнта, собрал полученные вещи. Майор взял очень мало.

– Почему вы почти ничего не берете?

– Предпочитаю пользоваться своим, – ответил Гэнт. – кое-что самодельное, но все же лучше этого.

– Что же, например? – полюбопытствовал Мейтсон.

– Одежда из меха котика и шкуры карибу. Такой пользуются эскимосы. Самая лучшая.

С этими словами Гэнт направился к жилому блоку, оставив Мейтсона наедине с клерком ААП.

– А у вас из шкуры карибу что-нибудь есть?

Периодичность

Скотт торжествующе выложил на стол увеличенные фотографии.

– Букв не шестнадцать, – объявил он. – Их шестьдесят.

Пока все остальные, взволнованные открытием, собирались вокруг стола импровизированной лаборатории, Хаккетт равнодушно посмотрел на часы, после чего уставился в окно.

– До следующей пульсации осталось двадцать три минуты, – констатировал он.

– Пусть это вас не беспокоит, – сказала Новэмбер. – Проблема здесь.

Она указала на снимки.

Взяв со стола красный маркер, Скотт обвел то, что он уже по привычке называл символом Атлантиды: круг с заключенным в нем крестом.

– На всех поверхностях, которые я видел, этот символ всегда остается на одном и том же месте. Не меняют положение и еще четыре знака.

– Это символ Гизы, – заметил Пирс. – А тот южноамериканский.

– Верно. И я предполагаю, что два других тоже обозначают какие-то крупные объекты.

– Но где они расположены?

Скотт повернулся к молча сидящему в углу Гэнту.

– Майор, может быть, власть предержащие смогут дать спутникам задание на обнаружение двух мегалитических структур, под основанием которых залегает С-60?

Гэнт пожал плечами.

– Кто знает, – не отставал Скотт, – не исключено, что это поможет спасти планету Земля.

Майор поднялся и подошел к столу.

– Как выглядят эти объекты?

Лингвист указал на два символа.

– Поиск С-60 начался в Китае, – добавила Сара. – Думаю, один из знаков напоминает планировку Вупу. Это там же, в Китае.

– Пусть так, но как тогда быть с пятым?

– Северный полюс, – мрачно пробормотал Хаккетт.

– Вы уверены? – живо поинтересовался Мейтсон.

– Не уверен. Это всего лишь предположение. Но если бы мне поручили строительство мегалитических структур в соответствии с электромагнитным полем Земли, я бы выбрал Южный полюс, определил еще три точки на экваторе или вблизи него и, следуя логике, расположил пятую на Северном полюсе.

Скотт повернулся к Гэнту.

– Вам такой информации достаточно?

– Для начала, – согласился майор.

В дальнем углу лаборатории, возле компьютера, стоял видеофон, и Гэнт сразу же набрал номер Дауэра.

Скотт постучал карандашом по столу.

– Так или иначе, эти пять символов положения не меняют. Но, изучая фотографию, я обратил внимание на то, что есть еще одиннадцать знаков, вращающихся совершенно неупорядоченно и беспричинно.

– Что вы имеете в виду? – спросила Сара.

– В некотором смысле это напоминает написание буквы «а». Ее изображают то в привычном нам положении, то лежащей на боку, то перевернутой с ног на голову. Такое наблюдается в некоторых ранних языках, и это никак не влияет на то, как вы ее читаете. Конечно, следует учитывать и способ чтения. Английский читается слева направо. Арабский справа налево. Но в некоторых ранних языках существовало явление «бустрофедон», что в буквальном переводе означает «как бык пашет». Например, первая строчка читается справа налево, тогда как следующая, идущая ниже, уже слева направо. Третья – опять справа налево. Взгляд ходит по странице как бы зигзагом.

– То есть по спирали.

– Да. Так можно читать и текст, написанный в одну строчку. Нужно лишь знать, откуда начинать.

– Но что это может означать? – спросил Хаккетт. – Одиннадцать изображенных по-разному букв – это уже пятьдесят пять букв. Прибавьте пять гласных. Интересно, что и говорить, но что они означают?

Скотт вдруг напрягся.

– Вы сказали «гласные»?

– Конечно.

– Почему? Почему вы так сказали?

– Потому что их только пять.

Скотт задумался.

– Не знаю. Может быть, они и гласные. Во многих древних языках, например в египетском, гласные опускались. Читающий вставлял их автоматически. Возможно, эти пять символов представляют именно их. Пропуски, которые нужно заполнять гласными.

– Но какими гласными? – не унимался Хаккетт. – Шестьдесят букв… вы представляете, каким должен быть язык, в алфавите которого шестьдесят букв? Возможные варианты буквенных последовательностей практически почти бессчетны.

– О чем это он? – простодушно спросила Новэмбер.

– Назовите мне какой-нибудь язык.

– Итальянский, – буркнул Гэнт, отворачиваясь от видеотелефона.

Хотя он и сидел в дальнем углу, в пустой комнате была отличная слышимость.

– Сколько в нем букв?

– Двадцать одна.

– О'кей. Для того чтобы узнать число перестановок буквенных последовательностей для двадцати одной буквы, нужно знать факториал двадцати одного. Это будет… один умножить на два умножить на три умножить на четыре и так далее, до двадцати одного. – Он ненадолго замолчал, беззвучно шевеля губами. – Приблизительно пятьдесят один с восемнадцатью знаками…

– То, что вы сейчас описываете, – сказал Скотт, – это темура. – Сара недоуменно взглянула на него. – Темура используется в каббале для расчета возможного числа анаграмм слова при определенном количестве букв.

– А что такое каббала?

– Само слово «каббала» переводится как «традиция». Сторонники ее полагают, что в Библии содержатся скрытые послания. Темура – искусство составления анаграмм, с помощью которого можно расшифровать эти тайны.

– Я к тому, – добавил Хаккетт, – что… черт, у кого-нибудь есть калькулятор? – Мейтсон бросил ему маленький «касио». Хаккетт пробежал пальцами по кнопкам. – Факториал двадцати равен 2432902008176640000. Это количество перестановок буквенных последовательностей в языке, алфавит которого содержит двадцать букв. При шестидесяти… черт, полная тайна… машинка не рассчитана на такие величины. – Он швырнул калькулятор на стол. – И с чего, Ричард, вы хотите начать поиск решения при таком изобилии вариантов?

Скотт лишь пожал плечами.

– Я с самого начала пытался вам всем объяснить, что не имею об этом ни малейшего представления. А с чего, профессор, вы так разволновались?

Хаккетт неуклюже заерзал, глядя в окно на безбрежное пространство снега и льда.

– Не ожидал, что здесь так чертовски пустынно.

– Так есть люди, считающие, что в Библии скрыты тайные послания? – спросила Новэмбер. Скотт кивнул. – А как насчет тех, которые не скрыты? Может, им стоит сначала прочесть их?

– Думаю, тех, кто ищет скрытое, не привлекает общеизвестное. Но я еще не все рассказал. Для отыскания зашифрованных посланий Бога каббалисты применяли особый прием, нотарикон, позволявший читать слова не только с начала, но и с конца. Пользовались они и гематрией, основанной исключительно на древнееврейских текстах, поскольку, как известно, все буквы в иврите имеют также и числовое значение. Каббалисты полагали, что все слова, сведенные к одному числу, связаны между собой неким таинственным образом. – Теории каббалистов, похоже, не находили у Скотта большого сочувствия, а потому он поспешил закончить: – В итоге они пришли к выводу, что у Бога есть семьдесят два имени.

– Так вы все это к чему?

– А вот к чему, – попытался объяснить лингвист. – В шестнадцатом веке Бруно провел интересный опыт с концентрическими колесами, которые были разделены на сто пятьдесят секторов. Каждое колесо содержало тридцать букв: двадцать три латинских и нескольких греческих и древнееврейских, передававших отсутствующие в латинском звуки. Вращая колеса, он получал тройные комбинации в надежде открыть с их помощью первоначальный, совершенный язык человечества. Получилась полная чушь, но изобретение Бруно впоследствии вошло в арсенал средств нового искусства, криптографии.

– И с тех пор мы общаемся друг с другом через тайные послания, – добавил Пирс.

– В конце концов начали делать вот что: полоску бумаги или другого материала оборачивали вокруг цилиндра наподобие спирали, затем на ней, вертикально по стороне цилиндра, писали текст, и, когда ленту разворачивали, зашифрованный текст представал в виде случайного набора букв. Оставалось только заполнить промежутки какой-нибудь чушью.

– А, цилиндр и лента? – спросила Сара, в которой рассказ лингвиста пробудил воспоминание о чем-то полузабытом. – Был такой геолог, француз по имени… как же его звали… Шан.. да, точно, Шантуркуа. Жил где-то в тысяча восьмисотые. Так вот, он тоже размещал химические элементы по спирали на цилиндре. Элементов тогда было, по-моему, двадцать четыре. И вот тогда Шантуркуа заметил периодичность их свойств… ну, вы это сами знаете. Он обратил внимание на то, что похожие элементы встречаются после каждого седьмого. Это была одна из первых попыток построить периодическую таблицу.

Хаккетт, похоже, тоже что-то вспомнил, но его опередил Мейтсон.

– Может, и нам попробовать? Порежем фотографии на спирали и наклеим на цилиндр.

– Разве не то же самое уже делали в Гизе? – поинтересовался Пирс.

– Джон Ньюлендс, – перебил его Хаккетт. – Английский химик. Он проделал такую же работу в девятнадцатом веке и подтвердил существование некоей числовой модели. Только Ньюлендс взял за сравнение музыку. В музыкальной гамме семь нот, а с восьмой мы переходим на следующую октаву. Но в том же году Майер открыл в ритме периодичности и более сложную структуру. – Хаккетт улыбнулся, как человек, знающий, о чем говорит. – Восьмой и шестнадцатый элемент – это всегда как бы подъемы, пики, а потом ритм смещается на восемнадцать элементов вместо семи. По периодической системе словно проходит волна… Между прочим, осталось семнадцать минут.

– По периодической системе проходит волна?

– Да, – кивнула Сара. – Это означает, что можно предсказать, где, в каком месте таблицы, появятся следующие стабильные элементы. Существует что-то вроде Атлантиды, некий элемент, проходящий параллельно общепринятой таблице, который еще предстоит открыть. Где-то в группе с атомным числом от ста пятнадцати до ста восьмидесяти.

– Орихалк, – подсказал Пирс.

Сара моргнула.

– Извините? Не поняла.

– Платон. Описывая в первый раз Атлантиду, он отмечал, что ее стены покрыты драгоценными металлами. Золотом, серебром. И самым ценным из всех был загадочный красновато-золотистый металл, называемый им орихалком. В книге сказано, что он светился, как огонь.

– С-60 в чистом виде тоже имеет красновато-золотистый цвет, – напомнила Сара.

– Но орихалк не камень, а металл.

– В Южной Америке, – задумчиво заговорил Скотт, – как гласит одна легенда, когда четыре главных бога выполнили свою миссию, то, прежде чем уйти, они поместили все свои знания и всю свою силу в некий дар, одновременно почитаемый и внушающий страх. Дар этот существовал в виде камня. Камня Накцит.

– Моисей, отправившись на гору, чтобы получить десять заповедей, увидел там камень, на котором они были начертаны пальцем Бога, – напомнила Новэмбер. – И камень отливал голубым. От камня исходил такой жар, что Моисею обожгло лицо, и потом ему до конца жизни пришлось скрывать шрамы.

– Древние камни… древние металлы… – пробормотал Скотт, снова рассматривая фотографию и потирая ладонью щеку. – Периодичность. Скачкообразная последовательность. Я что-то упускаю. Но что?

Гэнт поднялся со стула. Все это было выше его разумения и, откровенно говоря, изрядно раздражало.

– Спутник сейчас переориентируют, – сказал он. – Специально для вас. Хочу посмотреть, как идет заправка самолетов. И позвоню еще раз китайцам, сообщу, что мы собираемся вылетать.

– Каким китайцам? – спросила Сара.

– Всем, кто слушает. Для начала тем, что на корабле.

– А если никто не ответит?

– Тогда останется только помолиться, чтобы нас не подстрелили. Потому что полетим в любом случае.

Майор уже дошел до двери, когда Хаккетт, выглянув в окно, увидел направляющееся к берегу огромное серое десантное судно-амфибию Военно-морского флота США.

– Это еще что такое? – спросил физик, наблюдая за тем, как подбежавшие к машине морские пехотинцы выгружают что-то напоминающее плоский черный гроб. – Что они делают? – Подхватив ящик, моряки поспешно понесли его к базе.

– А, это… Наша тактическая ядерная боеголовка, – с видом знатока объяснил Гэнт.

Он застегнул парку и вышел, а Хаккетт перешел к Пирсу и Новэмбер.

– Хочется надеяться, что орихалк не окажется ураном, потому что в противном случае мы можем навсегда остаться в Атлантиде.

– И что же вы собираетесь делать? – сердито спросила Новэмбер.

– Складировать бомбу, – холодно ответил Гэнт, пропуская пехотинцев с грузом через переднюю дверь.

– В часовне?

– А у вас есть идея получше? Китайцы никогда не оправдаются перед международным сообществом, если обстреляют мирно молящихся американцев.

Сидевшие на скамье неподалеку от алтаря и рядом со стеклянным пингвином Хаккетт и Скотт повернулись. Повозившись с ящиком, моряки в конце концов довольно бесцеремонно бросили его на пол.

– Где-то я это уже видел, – заметил Хаккетт. – Наверное, в «Планете обезьян».

Сара опустилась на скамью около лингвиста. Скотт задумчиво грыз карандаш и напряженно смотрел на фотографию.

– Сколько осталось?

Скотт взглянул на Хаккетта. Физик посмотрел на часы.

– Три минуты.

Скотт громко выдохнул и шлепнул себя по губам. Потом посмотрел на крест за алтарем.

– Черт возьми, когда знаешь, что грядет, на многое начинаешь смотреть иначе.

Сара взяла его за руку и нежно сжала пальцы.

– Откуда вы, Ричард?

Он вздохнул.

– Из Сиэтла. Знаете, есть такой милый город. В нем все как бы сжато, уплотнено. Никаких пригородов фактически нет, так что ты всегда близок к природе. Можно ходить в походы, кататься на велосипеде, плавать под парусом. Повсюду, куда ни посмотришь, горы и озера. Леса… темно-зеленые, густые леса, очень красиво. – Сара согласно кивнула. – Дугласовы пихты. Широколистные клены. Ликерные рябины. Кизил. Можно выйти из города, погулять, вернуться, выпить кофе в «Старбаксе» и при этом чувствовать себя так, словно вы действительно побывали где-то далеко. У нас в Сиэтле двести пятьдесят восемь мостов, самых разных, какие только можно представить. А все потому, что вокруг озера. Есть даже два понтонных. Одни говорят, что в городе слишком много дыр и брешей, как в топографическом, так и в социальном смысле, но, по-моему, мостов так много оттого, что люди не любят сидеть на одном месте. И их ничто не останавливает. – Он помолчал, подумал. – Мне будет всего этого недоставать, если вдруг…

Рядом с усталым стоном пристроился Мейтсон.

– Я однажды ездил в Сиэтл. Всю неделю лило как из ведра.

– А вы откуда? – спросила Сара.

– Из Сан-Франциско. Вы?

– Стил-Уотер, Висконсин. – Сара взглянула на Хаккетта, казалось, целиком погруженного в свои мысли. – А что вы, Джон?

– Я? – Она кивнула. – Я родился на военной базе в Германии. Провел пару лет на Гавайях, потом в Японии. Мы много переезжали. Последние полгода живу в Нью-Йорке, три месяца в году провожу в институте в Санта-Фе. Путешествия… Я часто путешествую. Мне будет недоставать самолетов.

– Но не пищи, – пошутила Сара.

– Да, не пищи, – легко согласился Хаккетт. – Простая пища это… хм… это нечто иное. Но им надо отдать должное… они стараются… благослови их Бог.

Он снова посмотрел на часы, но ничего не сказал.

Сзади к ним подошли Пирс и Новэмбер.

– Когда мне было четырнадцать лет, я всем рассказывал, что видел, как у нас на заднем дворе приземлился НЛО. Даже в школе этим хвастал. За что и получил. Но дело-то в том, что я говорил правду. Та штука действительно летела и, на мой взгляд, выглядела совершенно неопознанной. Откуда, черт возьми, мне было знать, на что похож метеозонд? В шестнадцать лет я поцеловал королеву школы. И снова получил. За вранье. Но я не лгал.

– К чему это вы? – удивилась Новэмбер. – Вам будет не хватать тех, кто вас поколачивал?

– Нет, – объяснил Боб. – Тех, кто мне не верил.

К ним присоединился Скотт.

– О, насчет неверующих не беспокойтесь, они никуда не денутся. Это же не какая-нибудь речушка в Египте.

Симпатичная ассистентка улыбнулась, заметив, что Скотт и Сара держатся за руки, но комментарии оставила при себе. Внезапно боковая дверь отворилась, и в часовню хлынула толпа ученых и техников, по большей части мужчин, с бледными, утомленными лицами и внушительными бородами. За ними следовал священник. Подойдя к алтарю, он осторожно, как некую почитаемую икону, поставил на него видеотелефон, после чего, заметно нервничая, обратился к собравшимся. Пожалуй, впервые за все время гости почувствовали себя приезжими в каком-то далеком пограничном городке.

– Известия поступают со всего света, – заговорил священник. – Предупреждение уже дано. Власти начали эвакуацию крупных городов. – Его голос дрогнул. – Но безопасных мест больше нет, и идти некуда.

Мейтсон наклонился к Скотту, сидевшему по другую сторону от Хаккетта.

– Кстати, – прошептал он, – мне показалось, что вы не веруете в Иисуса?

Лингвист заерзал.

– В данный момент я готов к любой дискуссии.

Священник наклонился к видеотелефону и нажал кнопку.

– Мы присоединимся сегодня к службе, которую проводит сейчас в Ватикане отец Макрэк.

Скотт резко вскинул голову.

– Фергюс?

Он был далеко от экрана, и его не услышали.

Фергюс – на экране были видны его хорошо освещенные плечи и голова – пристально вгляделся в собрание.

– Леди и джентльмены. Позвольте мне пригласить вас всех в часовню Мак-Мердо. Я благодарю власти, позволившие католической церкви принять участие в сегодняшней службе. Через минуту мы склоним головы в молитве и попросим Господа…

Сара наклонилась к Скотту и прошептала:

– Я только что подумала… Какой сегодня день?

– Пятница, – ответил после недолгой паузы лингвист.

– Страстная пятница, – добавила, тоже шепотом, Новэмбер. – День смерти Иисуса. А в воскресенье мы все воскреснем.

Скотт не смог скрыть удивления. Неделя выдалась такая суматошная, что он совсем забыл о Пасхе. Все вдруг поднялись и, следуя указаниям Фергюса, открыли сборники церковных гимнов. Помещение наполнили звуки органной музыки, и в этот самый момент будильник в часах Хаккетта тревожно пискнул.

– Время, – сказал он и присоединился к поющим.

– Пребудь со мной…

Солнце

Гелий получил свое название от имени греческого бога Солнца, Гелиоса.

В центре солнечного ядра, диаметр которого составляет 320 000 километров, под невообразимым давлением, огромное количество разогретого до 14 миллионов градусов по Цельсию водорода превращалось в ходе термоядерных реакций в гелий.

Окружающий ядро радиоактивный слой водорода всегда готов поставить необходимое топливо. И именно там, в самых глубинах солнечного сердца, случилась беда, положившая начало целой цепи событий.

Дело в том, что ядро Солнца вращается вокруг своей оси быстрее, чем окружающий его слой водорода. И сдерживающие массивное тело щупальца магнетической силы уже растянулись, переплелись и напряглись.

Реагируя на магнитную интерференцию снизу, восходящие и нисходящие потоки конвекционной зоны в находящемся выше слое радиоактивного водорода тоже начали меняться. На поверхности ядра стали появляться огромные пузыри, в два-три раза превосходящие размером Землю. А поскольку само ядро продолжало вращаться, эти пузыри начали выполнять роль лопастей в блендере, перемешивая внутреннюю массу солнца и тем самым нарушая сложившееся равновесие.

Одни участки конвекционной зоны оставались ненормально горячими, другие быстро остывали. Конвейерный пояс конвекции лопался, распадался. А в фотосферу и корону полетели сравнительно холодные массы плазмы.

Первые появились в 40-х широтах – относительно холодные темные пятна, известные как тень, и окружающие их более светлые – полутень. Вместе взятые они получили название солнечных пятен. Они виднелись уже по всей поверхности Солнца, там, где температура упала до 7200 градусов по Цельсию. Что касается самих солнечных пятен, то они еще холоднее – до 2000 градусов.

Некоторые из них были маленькие, до 1500 километров в поперечнике. У других этот показатель достигал 5000 километров. Однако напряжение их магнитного поля колебалось от 100 до 4000 гауссов по сравнению с 0,5 гаусса на Земле.

Сейчас солнечные пятна собирались вместе, стягиваясь постепенно к солнечному экватору. Из-за этого нарушалось естественное восприятие солнечного света, а само оно как будто мигало.

Магнитное поле и гравитация, видимый свет и ядерные силы, все они были вовлечены в семейный спор, как живущие вместе братья и сестры. Спор перешел в ссору, которая шла как на видимом, так и на невидимом уровне. Как цари природы, они стучали кулаками и потрясали свой дом, не замечая, что их ярость разрушает космос.

Сохо-3

На гало-орбите, в полутора миллионах километров над Землей, в точке, где уравновешивают друг друга силы притяжения Солнца и Земли, батареи двадцати одного телескопа и многочисленных сенсоров, размещенных на борту разведывательного спутника «Солар гелиосферик-3», внезапно активировались, уловив всплеск активности на поверхности находящейся на расстоянии девяноста двух миллионов миль от них звезды.

Появившиеся вдоль восточного края солнечные пятна выглядели необычайно темными и крупными, каждое из них в триста раз превышало размеры Земли. И между ними, то растягиваясь, то свиваясь в петли, прыгали, точно попавшие в бутылку мухи, щупальца сверхраскаленной плазмы. В какой-то момент звезда стала похожа на огненный шар, болтающийся на ниточке галактических весов.

Ошибки быть не могло – знаки прочили беду. Как трубы герольдов, возвещающие о начале гонки на колесницах.

Солнце находилось на грани взрыва.

После того как оно повернулось, стало ясно, что речь идет не об одной, а о восьми вспышках. Сначала внутри солнечных пятен стали видны пятнышки поменьше и поярче, потом, распространяясь со скоростью лесного пожара, они разрослись, охватив сотни тысяч квадратных миль. И вдруг начали выстреливать, выбрасывая в пространство миллионы тонн вещества. Само же Солнце, словно захваченное врасплох, как будто дрогнуло…

А на самом деле оно испустило еще одну гравитационную волну.

ИНИЦИАЦИЯ ПРОТОКОЛА БЕЗОПАСНОСТИ НОМЕР ОДИН

Такая команда была загружена в компьютеры спутника несколько дней назад. Теперь благодаря бортовым ионным двигателям «Сохо-3» мог оставаться на гало-орбите каждый раз, когда его приборы фиксировали гравитационную пульсацию.

Тот факт, что спутник зафиксировал выброс, означал, что гравитационная волна, распространяющаяся со скоростью света, прошла через него.

Спутник уже сбился с орбиты. Он должен был срочно вернуться на место. Восстановить связь. Передать предупреждение.

Самая быстрая из ранее отмеченных ударных волн распространялась со скоростью два миллиона миль в час.

Эти доселе невиданные волны преодолевали за то же время десять миллионов километров.

До подхода первой оставалось чуть более девяти часов.

И она была огромная.

Распространение

Их называли продольными волнами, волнами давления или Р-волнами. Именно их первыми обнаруживали сейсмографы, когда начиналось землетрясение.

Включившиеся по всей планете мониторы сравнения и подтверждения синтетической сейсмограммы подали звуковой сигнал тревоги, сообщая о самом худшем сценарии развития событий при глобальной сейсмической катастрофе. Поступающая отовсюду действительная информация соответствовала теоретическим расчетам.

Планета Земля вляпалась в дерьмо по самые уши. Как ни греби – не выберешься.

Собранные за весь двадцатый век статистические данные говорили о том, что если свести воедино силу всех подземных толчков, то менее чем за час такого землетрясения на планете погибнет два миллиона человек.

Сейсмическая активность последних трех дней продолжалась пятнадцать минут и уже стоила жизни пятистам тысячам.

В данный момент двадцать один процент земной поверхности испытывал на себе силу подземных толчков и их последствий. Семь процентов этих землетрясений приходилось на перенаселенные области. Из восьми миллиардов обитателей Земли девятьсот миллионов жили в городах, расположенных в сейсмически опасных областях.

В Сан-Франциско разлом земной поверхности сопровождался резким звуком, напоминающим ружейный выстрел. Земля просто раскололась – бум! – и ушла вниз на пятьдесят футов.

В течение следующих тридцати секунд лопнули магистральные водопроводы, взорвались газопроводы, стекла треснули и разлетелись во все стороны, осыпая осколками разбегающихся туристов. По всему городу вспыхнули пожары, а пожарные вдруг обнаружили, что у них нет воды. Эстакады рухнули. Прохождение сейсмической волны отозвалось резонансом в зданиях определенной высоты, и они, содрогнувшись, развалились.

Через полминуты от большей части района залива Сан-Франциско остались только воспоминания, а пронесшийся по руинам необычайный силы ветер превратил пожары в бушующие огненные бури.

В Национальной лаборатории по изучению торнадо в Нормане, штат Оклахома, сигнализация сработала одновременно за всеми столами, как будто компьютеры превратились в игровые автоматы, выдавшие джек-пот. Только выдали они не серебряные доллары, а сообщения о мощных торнадо, обрушившихся на все штаты Среднего Запада, причем ширина некоторых смерчей достигала мили.

В Новой Зеландии зашевелилась гора Руапеху, добавив себя во все возрастающий список внезапно пробудившихся вулканов. Но в отличие от других, где дело ограничилось сходом нескольких лавин, здесь грохотнуло так, что звук был слышен на расстоянии трех тысяч миль. Нечто похожее произошло в 1883 году, когда вулкан Кракатау похоронил целый остров. Выброшенная в воздух пыль распространилась на сто шестьдесят миль во все стороны и превратила день в ночь.

На станции Мак-Мердо люди приготовились к тому, что их вот-вот затопит вода, собравшаяся в огромном ледяном резервуаре у основания Эребуса.

Но потоп так и не наступил.

Как будто их молитвы были услышаны. Беда прошла стороной, и у Скотта появилась возможность поговорить со своим старым другом, Фергюсом.

24 ЧАСА

Мы живем в упорядоченной Вселенной. Каждую ночь по небу кружат звезды. Каждый год повторяются сезоны. В природе не существует двух абсолютно одинаковых снежинок, но все они следуют одной и той же симметрии. Определенной модели подчинены полосы у зебр и тигров, пятна у леопардов и гиен. Океанские волны при всем их многообразии схожи с песчаными дюнами пустынь… С помощью математических методов… мы открыли великую тайну: структуры и модели природы есть не только предмет восхищения, они являются важным ключом к пониманию законов, управляющих природными процессами.

Йен Стюарт, «Числа природы», 1995 г.

Встреча

– Никогда бы не подумал, что снова увижу тебя в церкви.

– Мир меняется, – бесстрастно ответил Скотт, и голос его эхом раскатился по опустевшей часовне. – Ты отыскал меня даже здесь. Что-то случилось, Фергюс? Меня хотят восстановить в университете?

Фергюс смущенно улыбнулся. Скотт передвинул стул поближе к алтарю, на котором стоял видеотелефон.

– Нет, о восстановлении речь не идет.

– Тогда что? – Лицо священника омрачилось, как будто на него наползло облако. – Ты знаешь об Атлантиде, верно?

– Да, – признался Фергюс, бросив нервный взгляд через плечо. – Знаю. Мой босс… хочет, чтобы Атлантида была уничтожена. Любой ценой. Считает, что сведения об Атлантиде окажут нежелательный эффект на состояние общества. Дестабилизируют политическую опору.

– Бог хочет уничтожить Атлантиду? – усмехнулся Скотт. – Он сам тебе об этом сказал?

– Не Бог, – сердито бросил священник, – а Папа. И сейчас не самое подходящее время для шуток. Твоя жизнь в опасности, Ричард. И опасность очень серьезная. Папа договорился с Соединенными Штатами. Я имею в виду, насчет Атлантиды.

Скотт рассмеялся.

– Фергюс, ты – параноик.

– Он думает, что открытие древней продвинутой цивилизации выставит в нелепом виде все христианство. И папа не одинок, он уже встречался с другими религиозными лидерами.

Теперь нахмурился уже Скотт.

– Тогда то, что я делаю, вдвойне правильно. И ты это знаешь.

– Ричард, пойми, главное сейчас то, что твоя жизнь под угрозой. Ты даже не представляешь, что вас ждет в Атлантиде.

Скотт скрестил руки.

– Ну так просвети меня.

На экране появилось что-то незнакомое.

– Ты ведь слышал о мифическом големе?

3.14 ночи

Удивительно, как помогает умственной концентрации недостаток времени. Только использование нанотехнологий позволяло объяснить внезапное появление в туннеле Гизы смертоносной для Дугласа руки.

Представленная Фергюсом видеоинформация из Пини-Пини наводила на самые мрачные мысли. В Атлантиде им предстояло встретиться с машинами, превосходящими все нынешние технические возможности и при этом созданными рукой древнего человека. Похоже, современному человеку предстояло не столько многому учиться, сколько многое открывать заново.

Вернувшись в лабораторию, Скотт внимательно изучил выгравированные на «лице» голема знаки. Знаки из Атлантиды. Тот факт, что они обнаружились на лице злобного мстителя, уверенности не добавлял.

– И как работают эти нано? – спросила Сара. – Как я понимаю, они напоминают маленьких роботов, верно? Но что служит источником энергии? Может, у них на спине крошечные батарейки? Или что?

– Когда Дрекслер выдвинул свою теорию, – объяснил Мейтсон, – он предположил, что нано питаются звуковой энергией. Проходящие между ними звуковые волны переносят энергию, образуя нечто вроде звуковой сети, не требующей никаких проводов и обходящейся лишь передатчиками и приемниками звука.

– Если так, то как они становятся единым существом? – недоуменно поинтересовался Скотт. – Одним целым?

– В том-то все и дело. Они не образуют единого целого. То, что получается, представляет собой не существо, не вещь, не организм, а нанорой.

– Так они существуют по отдельности?

– Их тысячи, но, взаимодействуя, они способны становиться любой вещью, любым существом. Сотни тысяч, миллионы, объединяясь, ведут себя как единое целое.

– Неужели такое возможно?

– Конечно, возможно! – возбужденно перебил его Хаккетт. – Что такое, по-вашему, медуза?

– Разве медуза не единое целое? – удивилась Новэмбер.

– Медуза – это армия, время от времени отправляющаяся на войну.

– Но как? – спросила Сара. – Для того чтобы действовать как единое целое, нужно очень быстро обмениваться информацией. Миллионы отдельных частей просто не в состоянии достичь необходимой координации. Такой организм – или механизм – обязательно развалится.

– Медузы же не разваливаются, – возразил Хаккетт. – Такое явление называется биологической синхронизацией. Как в случае с расчетами землетрясений, все дело в резонансе. Изобретатель маятниковых часов, голландский физик Христиан Гюйгенс, живший в семнадцатом веке, лежа во время болезни в постели, обратил внимание на то, что когда двое часов стоят рядом, их маятники раскачиваются последовательно, один за другим. Если их сбить, они через некоторое время возвращаются к прежнему ритму. Если их разнести – быстро сбиваются. Такая же синхронность наблюдается у светлячков, у волокон, регулирующих работу сердца, у сбившихся в стайку птиц, когда они вдруг меняют направление, у косяков рыб. Такое решение нельзя назвать осознанным, оно – фактор окружающей среды, тонкая математическая нить, применять которую можно и на социальном уровне. Обратите внимание, религии и секты ведь неким образом привязаны к определенной географической среде. Баптисты – на юге. Англиканцы – в Англии. Ислам – на Ближнем Востоке. Индуизм – в Индии. Религия – это ведь тоже некая реакция на окружающую среду.

– Если так пойдет дальше, эта окружающая среда скоро всех нас убьет, – прокомментировал Гэнт, входя в лабораторию вместе с лейтенантом Ройбэком. Вслед за ними в помещение ворвался пронизывающий холодный ветер. – Введите и нас в курс дела. – Он бросил на стол карту и начал ее разворачивать. – Чего еще следует ожидать в Атлантиде?

– Прежде всего, – поправил майора Пирс, – Атлантида – остров, величина которого равнялась величине Ливии и Азии, вместе взятых. У города же было другое название – Посейдон.

– Какая разница, – пожал плечами Гэнт. – В каком месте в него лучше всего проникнуть? – Он взял карандаш и заштриховал черным территорию, занятую китайской базой. Потом, перевернув карандаш, отметил красным обнаруженные спутником структуры. – Пользовались ли они какими-то ловушками? Легко ли там было передвигаться? Что за люди создавали город? Знали ли они толк в войне?

– Атлантида была укреплена. Платон пишет, что атланты воевали с Афинами. Центральную часть города окружали, повидимому, огромные, заполненные водой каналы. Платон замечает, что они напоминали колеса со спицами. Они располагались на равном удалении друг от друга и соединялись между собой мостами и туннелями. Еще один, большой – триста футов в ширину и сто в глубину – канал соединял их с морем. Там же стоял весь их флот.

– Что еще?

– Ну, они строили дома из разноцветного камня. Внешний земляной вал был покрыт, как бы облицован, бронзой. Средний вал закрывал слой жести, а здания в центральной части города, включая акрополь, место, где проводились религиозные обряды, выкладывали орихалком. В городе было много храмов, на центральной колонне из орихалка были высечены законы страны, и там, возле нее, каждые пять или шесть лет встречались десять правителей провинций, выражая тем самым свое уважение равно четным и нечетным числам.

Скотт и Хаккетт обменялись многозначительными взглядами.

– Ах да, вот что еще… Стена храма Посейдона была из золота.

– Вот как? И это все, что у нас есть? – Гэнт раздраженно бросил карандаш на стол.

– Это все, что есть? – взорвался Пирс. – Это все, что написал Платон. До конца он рассказ не довел. Как и любой современный писатель, написавший три главы книги, не привлекшей внимания Голливуда, парень выбросил полотенце и засел за что-то другое.

– То, что вы здесь сообщили, никак не помогает с определением нового источника энергии. Через девять часов, ребята, на нашу планету обрушится солнечная буря, которая может запросто лишить нас атмосферы. Если находящаяся подо льдом машина все еще функционирует, у нас есть шанс не дать ей испариться. Я должен знать, что, черт возьми, мне предстоит взорвать.

Собравшиеся вокруг стола ученые удрученно молчали, словно придавленные свалившейся на их плечи ответственностью. Это, правда, не относилось к Скотту, проделавшему путь на край света вовсе не для того, чтобы проигрывать.

– «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезды Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод; потому что они стали горьки».

Взгляды всех сошлись на лингвисте.

– О чем это вы? – нетерпеливо спросил майор.

В глазах Новэмбер вспыхнули огоньки.

– Он цитирует Откровение, глава восьмая, стихи десятый–одиннадцатый.

– Почему?

Ответ знал Хаккетт.

– На Украине, – с улыбкой объяснил физик, – к северу от столицы, Киева, растет типичная для этого района трава, которая называется полынь.

– И что?

– Попробую зайти с другой стороны. Майор, что такое звезда?

– Я не понимаю…

– Звезда – это по сути растянувшийся на миллионы лет ядерный взрыв.

– Когда я еще учился в школе, – подхватил Скотт, – в том районе, где растет трава полынь, произошла катастрофа на атомной электростанции. Подобно упавшей с неба звезде, взрыв на станции отравил воду и землю радиацией. Название места стало синонимом ядерной катастрофы.

– Знаю, – поспешно продолжил Гэнт. – Чернобыль.

– Верно, – сказал Скотт. – А Чернобыль в переводе на английский и означает полынь.

– С пророчествами у нас все в порядке, профессор Скотт, – мрачно заговорил майор. – Но какое отношение это имеет к Атлантиде?

– А вот какое. Описание Атлантиды Платоном очень похоже на то, что говорится в Книге Откровение о городе, где человечеству предстоит провести последнюю битву.

Теперь военные обратились в слух.

– В двадцать первой главе Откровение автор, как бы глядя на мессианский Иерусалим с горы, сравнивает город с сияющим бесценным бриллиантом кристальной чистоты с двенадцатью вратами. Внешняя стена сложена из ясписа, то есть яшмы, а сам город из чистого, как ясное стекло, золота. Основание города облицовано драгоценными камнями. Сначала идет яспис, потом сапфир, далее халкидон, смарагд, сардоникс, сердолик, золотой хризолит, берилл, топаз, хризопраз, гиацинт и аметист. Двенадцать ворот – это двенадцать жемчужин, и каждые сделаны из единой жемчужины. Главная улица города – чистое золото, но при этом прозрачное, как стекло. Ни солнце, ни луна ему не нужны, потому что город освещен сиянием славы Господней.

– Звучит впечатляюще, как мечта геолога, – прокомментировала Сара.

– А мне это напоминает Атлантиду, – заметил в изумлении Мейтсон.

Скотт наклонил голову.

– Единственная проблема с данной аналогией в том, что тот новый Иерусалим имел в основании квадрат, а Атлантида была идеально круглой.

– Но чем это все поможет нам? – со всей серьезностью спросил Ройбэк.

– В девятой главе Откровения говорится о пятом ангеле. Когда он вострубил, с неба упала еще одна звезда, которой был дан «ключ от кладезя бездны».

– Господи! – выдохнул Ройбэк. – Похоже на атакующие вертолеты «Апаш».

– А что делает эта «бездна»? – поинтересовался Гэнт.

Скотт пожал плечами.

– Не знаю. Но имя ангела на древнееврейском звучит как Абаддон, а на греческом – Аполлион. – Он посмотрел на рисунок голема. – Если стереть со лба голема священное слово, он обратится в прах. – Лингвист снова посмотрел на майора. – Вопрос вот в чем: каким же мощным должен быть источник энергии, чтобы спалить ваши спутники? Что, если Атлантида расположена на вулкане?

– То, что мы зарегистрировали, не классифицируется как вулканическая активность.

Мейтсон подался вперед.

– Да, но объект в Гизе использовал преобразованную геотермальную энергию. Здесь, возможно, происходит то же самое, только в большем масштабе. А то, что он находится на полюсе… Возможно, земля выполняет роль магнитной динамомашины? Невероятно! С таким количеством энергии просто не справиться.

– И как тогда мы ее выключим?

– Полагаю, сэр, надо закрыть чертову бездну, – небрежно бросил Ройбэк.

– Пятый ангел, – кивнул Пирс. – Пятый объект. Объект с бездной… источник энергии.

Хаккетт покачал головой.

– Мы будем выглядеть полными идиотами, если в конце концов попадем туда и обнаружим громадного зайца с батарейкой «энерджайзер».

Никто не рассмеялся.

– В египетской Книге мертвых, – предупредил Скотт, – упоминается одно место, посещение которого душой необходимо для выживания человека в другом мире. Высеченное в скале, оно называется Палатой испытания или Палатой главного огня.

– Отлично.

– Значит, нам нужно попасть в центр города, – сделал вывод Гэнт. – Найти эту палату, эту… бездну.

Скотт снова посмотрел на фотографии. С лица его не сходило недоуменное выражение.

– В Книге Откровение Бог сравнивает себя с алфавитом. Если помните, в начале было Слово. Теперь же Господь говорит, что он альфа и омега, начало и конец. Первый и Последний. Снова и снова все возвращается к словам. – Лингвист обвел глазами сидящих за столом. – Бог также предупреждает тех, кто может не пожелать войти в город, и называет тех, кто туда не попадет. Псы… чародеи…

Пирс покачал головой.

– Что ж, мне пригласительного билета точно не видать.

– Прелюбодеи. – Сара немного покраснела. – Убийцы.

Гэнт заерзал на стуле.

– На войне всякое случается.

– Идолопоклонники.

Взгляд Скотта остановился наконец на Хаккетте.

– Полагаю, я в некотором смысле поклоняюсь… науке, – робко признал физик.

– И всякие любящие и делающие неправду, – закончил Скотт. – Что включает в себя всех остальных.

– Да, – пробормотала Новэмбер. – То-то будет весело.

Сара повернулась к майору.

– Теперь, когда вы знаете, что может ждать нас подо льдом, расскажите, чего ожидать на поверхности.

Гэнт коротко и наглядно обрисовал ситуацию.

– Ничего хорошего ждать не приходится. К нам поступает информация о вражеской активности здесь, здесь и здесь. Их база взята в кольцо. Даже если бы мы располагали временем, добраться до места по суше невозможно. Единственная альтернатива – попасть туда по воздуху, но наши АВВП не любят такого холода. Мы пробовали их адаптировать, но проблемы остаются. Я уже отправил их на «Трумэн».

– И что же мы будем делать? – настороженно спросил Мейтсон.

– Есть «Геркулес С-130», готовый принять нас на борт. Похож на тот, на котором мы летели из Женевы.

– Но они же слишком большие и тяжелые, – запротестовал Пирс. – «С-130» просто не сможет совершить там посадку. Там нет посадочной полосы и пункта дозаправки.

– Я ничего не сказал о посадке, – возразил майор.

– Но тогда, – растерянно спросил Скотт, – как мы попадем на землю?

«Геркулес»

Геркулес – романизированное имя греческого героя Геракла, сына Зевса и Алкмены. В наказание за убийство жены, Мегары, и детей, совершенное в приступе насланного на Героя безумия, ему было предписано совершить двенадцать подвигов. Геркулес убил Лернейскую гидру, похитил пояс царицы амазонок Ипполиты, поймал бешеного Критского быка и добыл золотые яблоки в саду Гесперид на краю света. В римской мифологии этот могучий, харизматичный герой избавлял людей от опасности.

В армии Соединенных Штатов все обстояло наоборот – он нес их навстречу опасности.

Ричард Скотт стоял у иллюминатора в хвостовой части самолета и растерянно рассматривал ремни и застежки опутывавшей его сбруи.

– Давайте все-таки кое-что уточним, – негромко сказал он – Вы собираетесь выбросить меня из самолета на высоте всего лишь тысяча футов над землей?

– Вы будете не один, – перекрикивая рев двигателей, объяснял Гэнт. – И вы, и все остальные. Прыжки вдвоем – совершенно обычное дело. Ваш напарник лейтенант Ройбэк. Он позаботится о том, чтобы парашют открылся. Все, что от вас требуется, это пристегнуться к нему – иначе могут быть неприятности.

– Ну, не знаю, – простонал Скотт, как будто у него еще оставался какой-то выбор. – Тысяча футов? Это ведь чертовски низко, верно?

– Такова минимальная высота, требуемая для раскрытия парашюта, – уверенно заявил Ройбэк. – С такой высоты прыгают начинающие. Ну, знаете, те придурки, которые любят бросаться с крыш. Не беспокойтесь, профессор. В воздухе вы пробудете недолго. Все закончится через десять секунд. Не успеете и глазом моргнуть, как окажетесь на земле.

– Этого-то я и боюсь.

– Запомните главное, – продолжал Ройбэк, беря лингвиста за руку и отводя в сторону для инструктажа, пока Гэнт представлял напарника Саре. – При ударе согните ноги. Не держите их выпрямленными – можете что-нибудь сломать. И не разводите в стороны. Вот так, видите? Потом сложитесь и откатитесь.

– В какую сторону?

– Это я вам скажу уже на месте. При ударе я вас освобожу. Вы падаете на бок и перекатываетесь. Когда захотите остановиться, выбрасывайте в стороны руки. Знаете, что такое перенос энергии, да? Больно почти не будет.

– Вы слишком часто повторяете слово «удар», – пожаловался Скотт.

Стоящий у соседнего иллюминатора Мейтсон молча наблюдал за уходящими ледовыми полями – самолет развернулся и уходил теперь в глубь материка. Всего пару недель назад он видел только донный лед, хаотично движущиеся кристаллы, образующиеся в бурной воде, сбивающиеся вместе в длинные полосы, похожие на нефтяную пленку. Сегодня картина была другая: блинчатый лед быстро сбивался в ледниковый щит. Блинчатый лед формировался в области неспокойных вод; некоторые пласты его достигали десяти футов в поперечнике и походили на гигантские ледяные кувшинки для гигантских ледяных лягушек. По мере приближения зимы эти пласты сбивались вместе и в конце концов смерзались, образуя бескрайние поля.

Но сейчас это все уходило, удалялось, сменяясь голыми, негостеприимными снежными равнинами, обдуваемыми жестокими ветрами, порывы которых время от времени устремлялись вверх и злобно встряхивали самолет.

Впереди скоро должен был показаться хребет Трансантарктических гор. Между ними лежали Сухие долины, места столь засушливые, что там никогда не идет снег, потому что любая попадающая в воздух влага моментально застывает, и умершие существа подвергаются сублимационной сушке. Температура здесь периодически падает до минус 52 градусов по Цельсию, и земля промерзает на глубину в полмили. Природно-климатические условия настолько экстремальны, что НАСА регулярно тестирует здесь свои роботы-зонды перед отправкой их на Марс.

Место это вселяло в Ральфа Мейтсона ужас. В Антарктике жизнь человеческая не просто ничего не значит, она совершенно неуместна.

Кто-то сунул ему в руку чашку горячего чая. Морские пехотинцы раздавали дымящийся кофе и батончики «Марс».

– Пейте как можно больше горячего. Это поможет сохранить тепло. Но за час до выброски рекомендую посетить туалет. В ближайшее время такого комфорта вам никто не предложит. Если захотите сделать пи-пи на земле, то помните, что жидкость там замерзает на лету. И если не поступит других распоряжений, вам придется подбирать отходы своей жизнедеятельности и таскать с собой. В Антарктике не мусорят. Ешьте высококалорийную пищу. Путешествие по снегу требует больших затрат энергии – вы к такому не привыкли. Батончики «Марс» хороши, потому что в них много глюкозы. Имейте в виду, что там, внизу, у вас будет только то, что вы возьмете с собой и что мы сможем раздобыть у китайцев.

Десять морских пехотинцев, в полном снаряжении и готовые к выброске, спокойно поглощали шоколадки и пили горячий кофе, болтая о мелочах и даже подшучивая друг над другом, как будто их ожидала легкая прогулка, а не рискованная операция на чужой территории.

– Мы окажемся в потенциальной зоне боевых действий, – негромко продолжал Ройбэк. – Забудьте про «есть, сэр», про начищенные сапоги – мы не на смотровом плацу. Скажу откровенно, мне чертовски страшно. И если мне не будет странно, это должно вас насторожить. Желания стрелять в кого-то у меня не больше, чем у вас, но разница между нами в том, что такова моя работа.

Прежде чем проглотить горячий, сладкий напиток, Мейтсон вдохнул поднимающийся над кружкой теплый пар.

– Ладно, – сказал он, поднимая стоящий у ног ноутбук. – Нам предстоит провести еще три часа в этой жестянке. Давайте поработаем.

Первая стадия восстановления

– Вы это пытаетесь расшифровать?

Скотт поднял голову и буркнул что-то неразборчивое. Он сидел у подрагивающей зеленой переборки, вцепившись одной рукой в волосы и сжимая в другой фотографии с символами из Атлантиды.

– Извините, – сказал Ройбэк, отступая в сторону и разворачивая еще один батончик «Марса». – Наверное, вам лучше не мешать.

Скотт заставил себя встряхнуться и, пригласив молодого офицера сесть рядом, протянул ему один из снимков.

– Взгляните, если хотите, – предложил он и, оглядевшись, спросил: – Кому-нибудь из вас есть за тридцать?

Ройбэк ухмыльнулся.

– Военные выбирают себе молоденьких, сэр.

Странные иероглифы вовсе не смутили лейтенанта, что немного удивило Скотта. А очевидное внимание, с которым лейтенант принялся рассматривать загадочные письмена, даже оживило отчаявшегося лингвиста.

– Те самые, верно? – спросил Ройбэк, указав на пришпиленный к фотографии листок с изображением трех горизонтальных линий, средняя из которых состояла из символов.

– Верно.

– А что это за цифры вверху?

– Когда стараешься прочитать язык, то сначала присваиваешь каждому знаку какое-то число, по своему усмотрению. Потом сводишь текст к серии чисел и пытаешься найти в них модель, – объяснил Скотт. – Мы называем это первой стадией восстановления. Здесь строка текста, сведенная до чисел. Дальше я не продвинулся.

– А цифры внизу? Тоже какой-то текст?

– Нет, – сказал Скотт и коротко объяснил, какую надпись они обнаружили внутри кристалла.

– Понятно, – кивнул Ройбэк. – Теперь мне ясно, что вы сделали. Превратили текст в числовую последовательность. Но при этом никакие комбинации не дали совпадения с числовой последовательностью.

– Именно так. Вы что-нибудь здесь видите? Знакомы с дешифровкой?

– Ну, вроде как… – признался Ройбэк. – Помните, мы поддерживали с вами связь, когда вы были в Женеве? Я был тогда на проводе. Как раз перед Рождеством пришлось заниматься на курсах по шифровке и расшифровке информации.

Вон оно что, подумал Скотт и снисходительно кивнул.

– Ага, компьютерные коды. Да, не хотелось бы вас огорчать, но здесь совсем другое – это язык. Не код, а язык.

– Что в некоторых отношениях лишь облегчает нашу проблему, сэр, – бесстрастно ответил лейтенант, даже не заметив, что только что нанес серьезный удар по репутации лингвиста в глазах его коллег. Сара и Новэмбер прыснули от смеха. Ройбэк бросил на них смущенный взгляд. – Если мне, конечно, позволительно так сказать, сэр. Не обижайтесь.

– Я и не обижаюсь. – Скотт распечатал батончик и, откусив добрую треть, продолжал уже с набитым ртом: – Итак, расскажите, почему, по-вашему, с языком иметь дело легче.

– Ну, прежде всего, логично предположить, что никто не пытался скрыть информацию. Вероятнее всего, в тексте содержится некое предупреждение из прошлого, и в таком случае авторы его должны были оставить ключи, чтобы облегчить расшифровку.

Казалось бы, мысль совершенно элементарная, но Скотт знал – в том, что говорит лейтенант, есть смысл. Может быть, ему давно было нужно изменить подход к проблеме, не ограничивать анализ только лингвистикой.

– Криптография, – добавил Ройбэк, – это шифровка и расшифровка. Значит, вам нужен ключ. Вполне вероятно, они сознавали, что время само по себе, естественным образом зашифрует текст, что оригинальный язык изменится, а поэтому взяли в качестве ключа что-то неподвластное времени.

– Вы очень проницательны, лейтенант, – с воодушевлением перебил его Хаккетт. – Жаль, что растрачиваете свой талант в армии. – Он повернулся к остальным. – Частью фундамента теории комплексности является представление о стреле времени. Некоторые законы физики подчиняются ей, другие нет. Энтропия есть количество беспорядка в системе. Действует она только в одном направлении. Если повернуть время вспять, разбитые чашки снова становились бы целыми. Однако такие вещи, как гравитация, неизменны вне зависимости от направления хода времени.

Ройбэк пожал плечами.

– Разумно.

– Итак, у вас есть какая-нибудь идейка относительно того, что может быть ключом к нашей маленькой, хм, проблеме?

– Черт возьми, профессор, я не знаю, – усмехнулся лейтенант. – Это уж ваше дело. Ключом может быть закон физики или математики. Некая константа. Или физическое явление. Я мало чего знаю о шифровании. В семидесятые, это еще до меня, существовал информационный шифровальный стандарт, ИШФ, шифровальная машина, использовавшая шестнадцать перестановочных и подстановочных дисков.

– Что?

– В принципе, для того, чтобы зашифровать или расшифровать текст, требовался чип ИШФ. Или некая невероятная компьютерная программа. Но ключ был всего один, и без него расшифровка не получалась. Стоило ключу попасть в чужие руки, как вся система становилась непригодной для употребления секретными службами. К девяностым появилась асимметричная, двухключевая криптосистема. При этом система шифрования открыта для публичного использования, но второй ключ, ключ к расшифровке, сохраняется в тайне. Все это делается на компьютере. В основе – некий алгоритм, который и шифрует и расшифровывает. Возможно, данная числовая последовательность и есть алгоритм, нечто вроде ключа.

– Только не алгоритм, – сказал Хаккетт. – Можете мне поверить, я пробовал.

– То, что это не алгоритм, не означает, что это не ключ, – ответил Ройбэк. – Числа должны иметь какое-то значение, иначе зачем было их писать?

– Не хотите ли вы сказать, – пробормотал, приподнимаясь и беря ручку, Скотт, – что ключей может быть несколько?

– Ну да, а почему бы и нет? – сухо заметил лейтенант. – Если они хотели предупредить людей будущего, если хотели установить контакт с технически развитой цивилизацией, то могли попытаться сделать это на нескольких уровнях. По крайней мере, я на их месте так бы и поступил.

– Возможно, они попробовали создать универсальный язык для преодоления временных и расовых границ. Возможно, они даже его изобрели. Черт возьми, не исключено, что ключ это нечто совершенно простое, вроде формы здания. Скрытая здесь модель рассчитана на способность человеческого глаза различать модели. Похоже, для них особенно важны спираль и дуга.

Все вдруг сошлось. Сразу. Изобретенный язык. Скотт задумался. Почему он не пошел по этому пути дальше?

Мейтсон поднялся. Неужели сходится? Он прошелся и снова сел, поставив рядом ноутбук.

– Что, если Ройбэк прав? Что, если те мегалитические сооружения созданы, чтобы передать нам какое-то сообщение?

– План здания в качестве ключа? – спросила Сара.

– В Гизе расположение пирамид и сфинкса соответствует картине неба в десять тысяч пятисотом году до новой эры. Как бы зеркальное отражение. Это примерно время первого потопа. Думаю, что тамошние туннели тоже могут нести какое-то послание.

Скотт кивнул.

– Как гласит египетское герметическое изречение, «что вверху, то и внизу». Но послание, скрытое в плане здания?

Мейтсон вытащил из кармана ручку и блокнот.

– Эти люди – мастера звука, верно? – Остальные закивали? – Как выглядит звуковая волна? – Он начертил на бумаге извилистую линию.

– А как будет выглядеть туннель в Гизе, если посмотреть на него сбоку? Спираль, помните? Сара, вы стояли в выложенной в камне звуковой волне.

– Подождите. – Сара скептически покачала головой. – Минутку. Звуковая волна… Вы уверены? Какова длина слышимых звуковых волн?

– Она может быть любой, от двух сантиметров до двадцати метров, – автоматически, почти не думая, ответил Хаккетт.

– А как измеряется длина волны? – поинтересовалась Новэмбер.

– Каждая волна имеет гребень и подошву, пик и впадину, высшую и низшую точку, – объяснил Мейтсон. – Как и настоящая океанская волна. Длина ее измеряется расстоянием между двумя пиками.

– Волна в туннеле не может являться идентичным отображением световой волны?

– Ни в коем случае. – Хаккетт решительно покачал головой. – Длина видимой световой волны составляет 0, 00000055 метра. То есть она очень, очень мала. Примерно такую же длину имеют и радиоволны.

– Не все, – поправил его Ройбэк.

Сара подалась вперед.

– Ладно, в таком случае какова длина волны спирали в туннеле?

– Ровно десять метров, – ответил Мейтсон, – согласно нашей информации. Такой результат можно получить, если разделить самую длинную на самую короткую: двадцать метров на два. Средняя длина для слышимых звуковых волн. И атлантические знаки появляются только на спиральном отрезке углерода-60, который, как нам известно, может производить стоячие волны в жидкостях, так как квазикристаллы… Господи, вот оно! Вот оно! – Он принялся что-то рисовать. – Вот как работает сеть! Вот как связаны эти пять объектов. Выходящие из них туннели спускаются до уровня подземных вод. Если они имеют выход к побережью, то тогда все пять объектов связаны между собой через океаны. Звук распространяется в воздухе со скоростью триста сорок метров в секунду, а в воде его скорость достигает тысячи пятисот метров в секунду. Давление и температура различаются на разных глубинах. Этим, в частности, пользуются киты, общающиеся друг с другом на огромных расстояниях с невероятной быстротой. С увеличением давления возрастает и скорость звука. В плотном слое звуку просто ничего не остается, как проходить большое расстояние.

– Почему?

Мейтсон повернулся к Ройбэку.

– Извините?

– Почему? – повторил вопрос лейтенант. – То есть я, конечно, не сомневаюсь в вашей правоте. Наши субмарины регулярно ловят в океанах акустические сигналы, которые невозможно объяснить. Уверен, что упомянутая вами сеть действительно существует. Единственный вопрос: почему она существует?

Мейтсон опустился на корточки и обвел взглядом остальных членов группы.

– Лейтенант, – сказала Сара, – вы задаете вопрос, который мы сами задаем себе с самого начала.

– Лейтенант Ройбэк, – осторожно начала Новэмбер, – мы ведь не соблюдаем сейчас радиомолчание?

– Нет, – ответил офицер. – Командование хочет, чтобы китайцы знали, где мы находимся.

– Что, если Ральф даст вам карту, на которой отмечено местонахождение пяти объектов, а вы свяжетесь с несколькими подводными лодками? Может быть, им удастся обнаружить существование этой сети?

– Новэмбер, – укоризненно заметил Мейтсон. – Мы ведь еще не знаем, где находятся два оставшихся объекта. Надо дождаться подтверждения от Гэнта.

– Вы же умный парень, Ральф, – улыбнулась молодая женщина. – Постарайтесь угадать.

Сложив руки на груди, Гэнт слушал объяснения склонившегося над расстеленными под лампой картами Ройбэка.

– Итак, «Коннектикут» и «Джимми Картер» находятся сейчас в Северной Атлантике.

– Лодки класса «Морской волк»?

– Э… да, сэр. Джексон говорит, что предоставит в наше распоряжение «Вирджинию». На два часа. Она в Южной Атлантике.

– И это все, о чем они просят?

Ройбэк смущенно кивнул. Поддержав предложенный учеными план, он и сам взял на себя огромную ответственность. Снять на два часа с боевого патрулирования одновременно несколько субмарин было невероятным риском.

– «Луисвилль», «Олимпия» и «Джефферсон-Сити» несут дежурство где-то в Тихом океане. Где именно, командующий флотом не говорит, но уверяет, что им вполне по силам покрыть весь названный Ральфом район. Тамошние субмарины постарее, класса «Лос-Анджелес». А в Индийском океане можно задействовать «Трепанг».

– «Трепанг»? Это ведь тренировочная подлодка, верно? Старушка класса «Осетр»?

– Так точно, сэр.

– Черт, я и сам помню эту лодку. Ей ведь сейчас должно быть около сорока, если не все пятьдесят.

– Говорят, все готовы к работе. У нас есть также «Кентукки». И «Дельфин» в случае чего поможет.

Подводная лодка «Дельфин» была исследовательским судном, используемым как Военно-морским флотом США, так и различными гражданскими службами. Главным ее достоинством считалась способность опускаться на рекордную для оперативных субмарин глубину. В данный момент «Дельфин» находился подо льдами Арктики, к юго-западу от Северного полюса, где занимался поисками давно затонувшего объекта. Он мог легко переключиться на выполнение другого задания.

– Десять кораблей, – подытожил Гэнт. – Это много. Дауэру будет нелегко получить разрешение на такую акцию. Ладно, я с ним свяжусь.

– Мне нужно сообщить им, сэр, когда можно ожидать ответ.

– Через два часа, – ответил майор. – А это означает, что мы будем уже на земле.

Лейтенант хотел повернуться, чтобы идти, когда один из пилотов позвал майора, обращая его внимание на расстилающийся за иллюминаторами плотный слой серых облаков.

– Похоже, погодка там не самая лучшая. Если хотите, можем попытаться обойти.

– Нет, – со вздохом отозвался Гэнт, передавая составленный Ройбэком запрос инженеру-связисту Джо Додсону. – У нас нет времени.

– Понятно.

Додсон пробежал взглядом по листку. Старая фотография какого-то странного сооружения. Несколько рядов цифр и знакомые волнистые линии внизу. Нацарапанные ручкой координаты, глубины, акустические частоты. Все это следовало передать на десять подлодок, которым и предстояло заняться поисками.

– Э… майор? – с невинным видом спросил Додсон, прерывая обсуждение метеоусловий. – Вы хотите, чтобы я перевел это в волновые файлы и отправил вместе со всем остальным?

Гэнт прослушал, что сказал связист, и попросил повторить.

– Эти маленькие волны. Вы хотите, чтобы я прогнал их через компьютер и передал на субмарины их частоты?

Майор ничего не сказал. Он просто схватил молодого человека за шиворот и рывком поднял на ноги.

– Скажите им то же самое, что сказали мне.

Скотт поднял голову – перед ним, вытирая нос, как нашкодивший ученик перед строгим учителем, стоял паренек в военной форме.

– Я только сказал, что эти маленькие значки похожи на волновые файлы, и спросил, хочет ли он, чтобы я определил частоты и передал информацию на подлодки. Думал, что это важно.

Гэнт выставил палец в направлении Скотта. Получилось довольно угрожающе.

– Это вам поможет?

Все, на что оказался способен лингвист, это открыть и закрыть рот. Беззвучно. Как рыба.

– Что вы имеете в виду под волновыми файлами? – спросил вместо него Хаккетт.

– Записывая на компьютер аудиосигнал, – с некоторым раздражением пояснил Додсон, – вы можете отобразить его несколькими способами. Например, в виде волнистой линии. Или как серию пиков. Скажем, один клик создает очень маленький волновой файл, потому что сам звук очень короткий. Вот и все.

Скотт снова схватил одну из фотографий. Присмотрелся. Боже! Может ли такое быть? К нему подошла Сара. Они переглянулись. Все замерли в ожидании ответа лингвиста. Решения принимал он. Скотт вдруг вскочил, словно его подбросило пружиной.

– Кто-нибудь, принесите компьютер с микрофоном. Быстро! Это не фонетические символы! Эти знаки не изображают звуки! Это – сами звуки! – Он повернулся к Додсону. – Парень, ты гений, черт бы тебя побрал. Дай пожать руку. Как тебя зовут?

– Э… Джо, – растерянно ответил застигнутый врасплох связист. – Джо Додсон.

– Джо? Рад познакомиться с тобой, Джо. Это ведь сокращение… а полное имя?

– М-м-м… Джозеф.

Скотт рассмеялся, и раскрывший ноутбук Мейтсон удивленно посмотрел на коллегу.

– Что смешного?

– Джозеф, – сказал Скотт. – Вот что смешно. В Ветхом Завете Иосиф стал визирем при фараоне и получил имя Цафнаф-панеах! – Додсон непонимающе уставился на ученого. – На древнееврейском это означает «расшифровщик»!

Вторая стадия восстановления

– Попробуйте еще раз, – посоветовал Пирс, бросая предостерегающий взгляд на остальных – посторонний шум мог помешать попытке.

– О'кей, о'кей, – раздраженно согласилась Сара, пользуясь паузой, чтобы затянуться сигаретой. – Бу… ба…

Сражающийся со стихией самолет то и дело подрагивал, как будто кто-то снаружи швырял в фюзеляж кирпичи, что-то звякало, стонало и скрипело. Сара глубоко вздохнула и повторила попытку. Они уже решили, что каждый символ атлантического текста представляет звук человеческого голоса, и теперь оставалось только найти нужный тон. Несколько предыдущих попыток оказались успешными – издаваемые Сарой звуки совпали со значками. Каждый раз, когда она говорила, компьютер анализировал форму звуковой волны и сравнивал ее поочередно с имеющимися символами. Дело шло медленно. Но по крайней мере оно не стояло на месте.

Скотт, едва сдерживая нетерпение, расхаживал взад-вперед. Определив некоторое количество звуков, можно попытаться соединить их в предложения. Теоретически все выглядело именно так. Но какой язык получится на выходе? С уверенностью можно было сказать одно: это будет не английский.

На данной стадии восстановления Скотт ожидал увидеть повторяющиеся компоненты – узнаваемые группы символов, повторяющиеся в тексте. К тому он времени он уже должен был бы определить, что это за повторяющиеся группы. Например, предлоги, вроде слова «и».

Но повторяющихся компонентов не было. На какой бы текст Скотт ни смотрел – символы из Гизы или знаки на фотографии, – все представлялось полной бессмыслицей. Он видел только случайный, бессистемный набор иероглифов.

Хаккетт молча, сложив руки, стоял в стороне, тогда как Мейтсон и Новэмбер пытались помочь лингвисту.

– В силлабическом письме, – объяснял Скотт, – гласные стоят отдельно только в начале слова. После они всегда образуют пару с предшествующим согласным. Согласные никогда не стоят отдельно. Но здесь я ничего такого не замечаю. Вероятно, потребуется какое-то время, чтобы определить, имеем ли мы дело с билабиальными и задненебными взрывными согласными.

– Что?

– В некоторых языках, например в линейном письме Б, одни и те же символы представляют звуки «пи», «па», «по» и «би», «ба», «бо». Так экономичнее. У многих культур, за исключением разве что китайской, принцип экономии играет важную роль. Максимум информации через минимум усилий. Но набор звуков…

– Ричард, – перебил его Мейтсон, – в чем наша проблема?

– Проблема? – почти удивленно переспросил Скотт. – То есть чем я тут занимаюсь? Играю в трехмерные игры. Складываю пазлы. Возможно, у меня ничего не получится. Не исключено, что письменный язык никак не связан со звуковым рядом. Тогда я просто не смогу понять ни одного произнесенного слова.

Сара посмотрела на него и улыбнулась.

– Мы готовы. Все совпало. Хочешь послушать? Скотт передал Пирсу «предложение» для перевода.

– Насчет тех пяти объектов, – сказал Пирс. – Никаких совпадений. Они остаются загадкой, поэтому все, что у нас есть, это пятьдесят пять визуально совпадающих символов. Ну, это вы и сами знаете.

Он ввел отобранные знаки и стал ждать, когда компьютер переведет их в аудиофайл.

Слушать чужие, разрозненные звуки, произносимые знакомым голосом Сары, было как-то странно.

– Ди – джу – хо – ме…

Что в переводе на английский означало: полная чушь.

Именно так и сказал, не скрывая огорчения, Скотт:

– Полная чушь.

Опасения подтвердились. Причем самые худшие.

Зона высадки

Решительно поднявшись по металлическому трапу, Гэнт втиснулся в навигационную рубку. Джозеф Додсон вопросительно посмотрел на майора, ожидая дальнейших распоряжений, и, получив их, повернулся к пульту в заднем конце кабины и снова передал сообщение по всем известным китайским каналам. Только на сей раз на английском. Предыдущие неоднократные попытки результата не дали. Возможно, его китайский просто оказался недостаточно хорош.

– Я офицер морской пехоты Соединенных Штатов Америки. Говорю от имени Организации Объединенных Наций. Нас попросили доставить инспекционную группу ООН в район Антарктики, где, как известно, расположен китайский военный объект. Просим предоставить безопасный воздушный коридор. Прием. Повторяю. На борту находится инспекционная группа ООН. Прошу обеспечить безопасный пролет и дать подтверждение. Прием!

Додсон откинулся на спинку кресла и вытер выступившие на верхней губе капельки пота. Выглядел он немного бледным.

– Продолжать, сэр?

Гэнт уже собирался ответить, когда его остановил звук внезапно сработавшей сигнальной системы. По панели запрыгали красные предупредительные огоньки. Второй пилот в переднем левом кресле повернул голову.

– Майор Гэнт, китайцы взяли нас на прицел. Предпринять маневр уклонения?

Майор быстро поднялся.

– Нет-нет. Никаких действий, которые могли бы увеличить риск. Стоит что-то сделать, как они решат, что от нас исходит опасность. Продолжайте следовать прежним курсом. Никаких изменений полетных характеристик.

Второй пилот посмотрел на капитана, с трудом удерживавшего самолет в схватке с боковым ветром, и положил руки на штурвал.

– Сделаем все возможное, сэр, – только и сказал он.

Темноволосый связист нервно потер небритый подбородок.

– Я бы попробовал еще раз, сэр. На китайском. Может…

Его перебил знакомый свист и завывание пробивающегося радиосигнала. Пальцы Додсона забегали по панели, ловя сообщение.

– Включите громкую связь, – приказал Гэнт. – Пусть все услышат.

Он промчался по зеленой металлической шкуре самолета, эхом отскакивая от ребер фюзеляжа, жесткий голос далекого китайского офицера, говорящего с безжалостным и ужасающим английским акцентом. Голос, казалось, прорезал шум ледяного ветра, осыпающего внешнюю обшивку градом пуль.

– От имени Китайской Народной Республики и Народной армии отказываю в предоставлении воздушного коридора вашему самолету и отклоняю приглашение ООН произвести инспекцию вашего объекта. Приказываю оставаться на вашей нынешней высоте. Любая попытка снизиться будет расценена как акт агрессии, и вы будете обстреляны. Не пытайтесь совершить посадку на базе «Чжун Чанг». Вам дается пять минут на консультации с вашим начальством. Если после истечения данного времени вы не измените курс, то будете обстреляны. Инструкции повторяться не будут. В переговоры не вступаем. Все. Конец связи.

Все, включая военных, побледнели. У Мейтсона нервно дрожала нога, и он ничего не мог с собой поделать.

– Чтоб им! Черт, это ж Третья мировая война, будь она проклята!

А затем пришло подтверждение, которого все ждали с тревогой и страхом.

– О'кей, все в порядке. Приготовьтесь. Будем над зоной высадки через две минуты.

Скотт первым неуверенно поднялся на ноги. Схватившись одной рукой за поручень, он помог встать Саре, и в этот момент они услышали…

Началось с низкого гула, стона оживших электродвигателей. Потом лязгнуло. Громко и гулко. Замки открылись.

И яркая вспышка света.

Тонкая полоска по верхнему краю заднего грузового люка. Через эту белую щель внутрь самолета ворвался вместе с ослепительным светом оглушающий грохот внешнего мира.

Скотт инстинктивно вскинул руку, закрывая глаза, но они уже наполнились слезами. Сара, не растерявшись, натянула на лицо маску и быстро опустила капюшон.

– Очки! – крикнула она. – Очки!

Скотт опустил солнцезащитные очки и на краткий миг почувствовал себя почти в безопасности, но уже в следующую секунду к нему подошел Ройбэк. Лингвист повернул голову. Морские пехотинцы пристегивались к своему живому грузу. Все уже натянули поверх утепленных комбинезонов белый нейлоновый камуфляж. На снегу он должен был сделать их буквально невидимыми, но пока люди больше походили на привидения.

– О' кей, профессор, – быстро сказал лейтенант. – Осталось только пристегнуться вон к той веревочке над головами, и мы готовы. Если вы подойдете на шаг… вот так…

Последние шесть шажочков… словно последний путь… в забвение. Каждый раз, когда самолет вздрагивал, Скотт напрягался и застывал от страха. Но каждый раз лейтенант, словно улавливая ужас ученого перед бездной, оттаскивал его от края.

– Все в порядке, профессор, я с вами!

– А вы знаете, что легендарная родина инков, Ацтлан, в буквальном переводе означает «белое место»?

– Нет, я этого не знал.

– Да, именно так! – нервно забормотал Скотт, неотрывно наблюдая за белым вихревым следом, рвущимся вслед за самолетом. – Существует чилийская легенда о волшебном городе на берегах горного озера, местонахождение которого и поныне неизвестно. Улицы и дворцы города были выложены чистым золотом. Так вот, согласно легенде, этот золотой город, известный как город царей, станет видимым перед концом света.

Пронзительный вскрик клаксона сопровождался вспышкой красной лампочки над открытой рампой. Лампочка мигнула три раза и уже не гасла. Скотт почувствовал, как в желудке у него как будто что-то повернулось. То был его внутренний сигнал, требующий проделать последние три шага по вибрирующему металлическому трапу. За спиной дышал Ройбэк.

Продвигаясь вперед, к краю, Гэнт бережно обнял Новэмбер. Два шедших перед ними морпеха несли ядерную боеголовку в ящике с привинченными к днищу полозьями. Еще дальше стоял Хаккетт, так и не успевший пристегнуться к своему напарнику.

– Видимость за бортом отвратительная, майор! – жаловалась Новэмбер. – В двух шагах ничего не видно! И как, по-вашему, мы отыщем друг друга, когда приземлимся?

Гэнт еще раз проверил крепления у нее на спине.

– Вот этот замок, – объяснил он, – соединен с эластичным шнуром, который в свою очередь привязан ко мне. Хотя я и отпущу вас, когда мы упадем, чтобы не покалечить друг друга, более чем на десять футов вы от меня не уйдете.

– А остальные?

– У нас есть маяки, – успокоил девушку майор.

Хаккетт вертелся возле своего напарника.

– Знаю, вы должны меня обнять, – пытался шутить физик, – но разве обязательно так крепко?

– Сэр, это ради вашей же безопасности.

Хаккетт смерил его взглядом.

– Мама всегда предупреждала, что всем хорошим мальчикам нравятся матросы. Только вот относится ли это и к морским пехотинцам?

Морпех жалобно посмотрел на Гэнта.

– Сэр, мне обязательно прыгать с этим чокнутым?

Майор ухмыльнулся.

– Выше голову, солдат!

– Эльдорадо? Это означает «Золотой город» или город солнца? – на одном дыхании пробормотал Скотт и резко вздохнул. – В самом центре Салар де Койпаса есть деревушка Компаса. А к северу от нее живут индейцы чипайя. Их язык совершенно не похож на язык кечуа и аймара! Самые близкие к нему в лингвистическом отношении – это арабский и языки некоторых североафриканских племен и арабский…

– Профессор Скотт?

– Да?

– Вы заговариваетесь.

Скотт коротко оглянулся на остальных. Стоявший следующим Мейтсон отвел глаза. За ним неловко переминались с ноги на ногу Пирс и Сара. Может, он и заговаривается, но на то есть свои причины.

Еще один сигнал.

Скотт повернулся. Зеленый! Свет сменился с красного на зеленый. Он задержал дыхание, готовясь к рывку вперед, и с опозданием осознал, что Ройбэк уже схватил его и тащит к трапу.

Скотт едва не проглотил язык, когда вытяжной трос вырвал парашют из сумки на спине Ройбэка.

Лингвист готовился к холоду, к леденящему ужасу, который высосет жизнь из его конечностей, но не к оглушающему реву мощных двигателей и плотному, пропитанному запахом отработанного топлива воздушному потоку, бросившему их беспомощные тела в серую пропасть. Вынести это было выше его сил.

Он ничего не видел. Ни неба, ни земли – только бесконечную стену вихрящейся белизны. То была пустота, заполнить которую затруднился бы и сам Создатель.

Внутренности его как будто сместились, поднялись к горлу, так что дышать стало неимоверно трудно. Бьющаяся в ушах кровь обрела собственный голос, голос толпы, требующей его смерти и…

Бум! Боль от неожиданного удара пронзила колени, моментально превратив ноги в раскисшее желе. Что-то щелкнуло, его швырнуло в сторону, и в следующую секунду Скотт вступил в плотный контакт с замерзшей твердью. Он услышал сухой, похожий на треск полистирола звук крошащегося под его весом смерзшегося снега и попробовал перекатиться, но обнаружил, что беспомощно скользит по ледяной корке.

Он попытался крикнуть, но не успел, потому что путь преградила невесть откуда взявшаяся пара сапог. Скотт врезался в них, продолжая скольжение, и тут же его резко, рывком остановила веревка.

Он лежал на спине, кашляя и хрипя, стараясь понять, что случилось. На земле и жив! Это было самое главное. Лингвист еще раз откашлялся. Рот наполнился желчью, но сплюнуть было некуда, а маску он не снял бы ни за какие деньги. Сморщившись, он сглотнул. Потом Скотт заставил себя сесть. Пришлось повозиться – снаряжение затрудняло движения. Он начал приходить в себя и воспринимать окружающее. Ветер дул с такой силой, что снег не падал, а несся горизонтально земле.

Скотт попробовал встать, но буря оказалась сильнее – невообразимой силы порыв ударил в грудь и бросил его на землю. Он повторил попытку. И снова безуспешно – руки и ноги скользили по насту. Лингвист снова упал. И только тогда ощутил слабое подергивание веревки. Издалека донесся приглушенный крик…

– Помогите! Профессор, вы меня слышите?

Скотт обернулся, стараясь определить, откуда его зовет Ройбэк, но ничего не увидел. Совершенно ничего. Веревка опять натянулась. Есть! Вот оно, направление!

– Лейтенант? Держитесь! Я иду! – Он снова попытался встать, но смог лишь приподняться на четвереньки и проползти несколько футов.

Веревка, закрепленная где-то на спине, дернулась так сильно, что его развернуло. Бедро прострелила острая боль. Скотт схватил нейлоновый канат и рванул к себе, надеясь хоть немного ослабить натяжение, но сила сыграла против него, и он заскользил в направлении, противоположном выбранному.

Лед под ним затрещал, встречая падающее тело острыми краями. Издалека снова долетел крик, и веревка натянулась еще сильнее.

Не придумав ничего лучше, Скотт засунул руку в карман и схватил то единственное, что нащупали пальцы. Это была позолоченная ручка «паркер», подарок жены на его последний день рождения. Выхватив ручку, он изо всей силы воткнул ее в снег. И остановился.

Его ноги оказались над обрывом, а ниже, на расстоянии примерно десяти футов, раскачивался на нейлоновом канате лейтенант Ройбэк. Распростершись на выступе голубого льда, несчастный звал на помощь, безуспешно стараясь зацепиться за что-то и избавиться от парашюта, стропы которого обмотались вокруг его шеи.

Лейтенант, конечно, не мог видеть, что ручка, за которую пытался удержаться Скотт, медленно, очень медленно прорывает снег и лед, оставляя за собой глубокий белый шрам.

И с этим ученый уже ничего не мог поделать.

ЧЖУН ЧАНГ

Поселок Ан-Янь, провинция Хунань, Китай

Надписи на гадальных костях, буквально «чай-ку вен» или «письмена на панцире черепахи или кости животного», датируются 4000 г. до н. э. Кость чиньхуа 4, дошедшая до нас из времени правления By Тина, рассказывает о двуглавом змее, испившем из Желтой реки, после чего наступило продолжавшееся неделю ненастье. Радуга или змей с головами на обоих концах тела часто встречаются в ранней китайской литературе и считаются дурным знамением. На кости Йи-пьен 3380, датируемой периодом правления династии Хань, изображен двуглавый дракон, сражающийся с духами ветра и дождя.

Отрывок из книги «Сказания о потопе: глобальный отчет о культурном самовоспроизводстве в мифах сотворения». Доктор Ричард Скотт, 2008 г.

Время до солнечного максимума: 19 часов 23 минуты

Скотт скрипнул зубами и громко, во весь голос, позвал на помощь. Он держался из последних сил, зная, что, если упадет, погибнут они оба. Стекла очков затуманились. При каждом выдохе выходящий изо рта пар поднимался вверх и кристаллизовывался на охлажденной поверхности.

– Помогите! – крикнул Скотт. – Кто-нибудь! Помогите нам!

Он услышал треск, негромкий металлический треск, и, повернув голову, увидел, что из ручки вытекают и расплываются по льду напоминающим кровь пятном темно-синие чернила.

– Доктор Скотт! – слабеющим голосом позвал Ройбэк. – Профессор?

– Держитесь, лейтенант! – крикнул в ответ Скотт. – Это приказ!

– Транспондер… В верхнем кармане на вашем левом рукаве! – Голос был едва слышен. – Активируйте транспондер, чтобы нас могли засечь!

Левый рукав? Легче сказать, чем сделать. Правой рукой Скотт держался за ручку, так что достать левый рукав он не мог. Попытка добраться до кармашка левой рукой оказалась напрасной. Он выворачивал кисть и так и этак, но пальцы только скребли по заледеневшему камуфляжу.

Сообщить о своих трудностях Ройбэку Скотт не мог. Он бросил взгляд через плечо. Расщелина, проглотившая лейтенанта, расширялась. Если так пойдет дальше, лед под ним обвалится, и тогда пропали они оба. Морпех прав – надо как-то добраться до транспондера. Теперь их спасение или смерть зависели только от этой маленькой коробочки.

Скотт оттянул вниз закрывающую шею шерстяную муфту и попытался достать кармашек зубами. Пронизывающий ураганный ветер словно ввинчивал ледяные кристаллики в поры кожи. Вцепившись пальцами левой руки в снег, он выгнул шею и… Мимо. Еще раз… и еще… На пятой попытке зубы стиснули коробку, и вспыхнувший красный индикатор дал знать, что прибор включен и подает сигнал.

– Ройбэк? – Ответа не было. – Ройбэк, я его включил! Транспондер включен!

Молчание.

– Лейтенант, отзовитесь!

– Уф, профессор… Думаю, вам лучше оглянуться и посмотреть, – донесся наконец словно придушенный голос. – Мы не одни.

С другой стороны ледяной расщелины, из-за занесенных снегом холмов возникли две неясные фигуры в полном боевом облачении. Густые комья снега упали с плеч – солдаты передернули затворы и подняли оружие.

Это были китайцы.

Ройбэк уже был близок к тому, чтобы распутать сжавшие горло парашютные стропы, когда им на помощь пришел холод. Все, что он мог делать теперь, это болтаться на ветру. Слава богу, стена расщелины служила хоть каким-то укрытием. Разгулявшаяся наверху буря создавала двум китайцам немалые проблемы, но они держались стойко.

Наверное, прятались где-то в снегу, эти двое. А потом подползли к расщелине. Один кричал по-китайски что-то неразборчивое, другой достал рацию, но, похоже, никак не мог выйти на связь.

Веревка задергалась – наверху зашевелился Скотт. Лейтенант попытался расслабиться.

– Как вы там, профессор?

– Не очень… хорошо… – пыхтя от напряжения, прохрипел ученый.

Ройбэк прищурился, стараясь разглядеть что-либо за спинами китайцев. Немного гранита. Много льда.

– Попалив лузу, – пробормотал он себе под нос. – Они тоже отрезаны.

Лейтенант медленно поднял руки в понятном всем жесте, одновременно убирая опутавшие шею стропы, но даже этого вполне невинного движения оказалось достаточно, чтобы один из солдат едва не впал в истерику – он закричал что-то по-китайски.

– Эй! – отозвался Ройбэк, стараясь не повышать голос. – Я только хочу убрать это, ясно? Мне нужно убрать это. Хорошо?

Почти такую же реакцию вызвал у китайца и Скотт, чьи неуклюжие маневры на краю обрыва вызвали небольшой ледопад.

– Что там такое? – забеспокоился лингвист. – Что происходит?

– Ничего особенного, профессор. Вам беспокоиться не о чем. Просто один из этих парней полный придурок. Но все в порядке, он же видит, что мы ничего не предпринимаем.

Ройбэк показал на зажатые в другой руке стропы.

– Я собираюсь их бросить, понятно? Выпустить из пальцев. Они упадут. О'кей? На счет три. Приготовьтесь, профессор. Раз, Два… три!

Китаец напрягся. Стропы выскользнули из пальцев, натяжение ослабло – парашют висел теперь свободнее, хотя и оставался пристегнутым к спине морпеха. Ветерок тут же пробрался в свернувшуюся ткань купола, который всколыхнулся, расправляясь…

И почти сразу же с обрыва долетел крик Скотта.

– Я не могу больше держаться! Черт, не могу держаться! Что вы там делаете?

Пока второй китаец бился с рацией, первого колотил приступ ярости. Похоже, он был сильно чем-то недоволен. Ройбэк снова поднял руки.

– Хорошо! Хорошо! Мне только надо отстегнуть стропы здесь, впереди, и одну сзади.

Лейтенант не знал, понял его китаец или нет, но дожидаться подтверждения не стал. Не обращая внимания на орущего солдата и стараясь не слушать отчаянные вопли сползающего к краю обрыва Скотта, Ройбэк отстегнул левую стропу, потом правую и протянул руку за спину. Противник привстал. Освобожденный парашют полетел вниз…

Китаец облегченно вздохнул.

Ройбэк улыбнулся. Враг ответил тем же. Но улыбка тут же соскользнула с его лица, когда он увидел в руке морпеха направленный на него автомат…

Бах! Пуля попала китайскому солдату между глаз, и его мозги взлетели в воздух маленьким фонтанчиком. Однако еще раньше первый китаец, отреагировав на изменение ситуации, бросил рацию в снег.

Ройбэк снова выстрелил, но автомат дал осечку, и китаец получил преимущество – его оружие было укрыто от холода специальным чехлом. Болтающийся на веревке лейтенант представлял собой отличную мишень – нашпигованное пулями тело дернулось и замерло.

Ручка выскользнула из пальцев, и Скотт вскрикнул, сползая еще ближе к краю.

– Ройбэк? Ройбэк, вы там?

Выстрелы не смолкли, пули били по обрыву, и в конце концов одна прошила навылет его бедро и взорвала девственно-белый снег. Профессор снова вскрикнул, теперь от боли, и взмахнул руками. Он уже скатывался в расщелину, когда появившаяся неизвестно откуда рука схватила его и удержала от падения.

Скотт в ужасе поднял голову и увидел Гэнта.

Майор поднес палец к губам, приказывая молчать. И в этот же момент так же внезапно, как и началась, стрельба прекратилась.

Тишина.

С другой стороны расщелины послышался далекий голос.

– Мы его взяли, сэр.

Повернувшись, профессор успел увидеть, как второй китаец с перерезанным горлом падает в пропасть.

– Замрите! – приказал майор и уже громче добавил, обращаясь к кому-то невидимому: – Целься.

Скотт посмотрел на него широко открытыми глазами.

– Что с Ройбэком?

– Лейтенант убит, – сухо ответил майор. – Ничего не поделаешь. Горячая голова… превратил мелкую стычку в войну на уничтожение. Первое правило войны: выведи противника из строя, но не убивай. Пусть они вытаскивают раненых, тратя на это время и силы. Те парни знали, что делать. Поэтому вас и ранили в ногу. Теперь мы теряем в скорости.

Он поднял вверх большой палец.

Морпех на другой стороне расщелины выстрелил всего один раз, но пуля оборвала веревку, и тело Ройбэка, кувыркаясь, устремилось вниз, вслед за убитым китайцем. Гэнт же, повернувшись к пропасти спиной, потащил Скотта от края.

– А вы молодец, доктор. Я не ожидал. Сохранили голову под огнем, не запаниковали. Сейчас обработаем вашу рану и двинемся дальше.

Майор помог ученому подняться.

Сделав пару неуклюжих шагов, Скотт вдруг обнаружил, что они не одни и что все остальные уже собрались вокруг него. Новэмбер встретила его невеселой улыбкой, а Сара, сорвавшись с места, поспешила на помощь Гэнту. Повинуясь внезапному импульсу, они поцеловались. Страстно.

– Я уже думала, что мы тебя потеряли, – дрожащим голосом сказала Сара.

– Похоже, мы думали об одном и том же.

Скотт ничуть не смутился, приняв романтическую ситуацию как должное. Новэмбер попыталась не выдать огорчения.

– Где мы? – спросил лингвист, поворачиваясь к Гэнту. – Разве на базе «Чжун Чанг» кто-то остался?

– Они получили подкрепление. В такую бурю мы могли попасть в самый центр нового лагеря и ничего не заметить. Надеюсь, эти двое были всего лишь разведчиками.

Как выяснилось впоследствии, он сильно ошибался.

От дальнейшего разговора майора отвлекло ожившее вдруг радио.

– Сэр, это Майклс. Мы на месте.

– Хорошо, – ответил Гэнт и с беспокойством огляделся – буря начала стихать. – Видимость улучшается. Прием.

– Отлично. Трогаемся.

– Э нет, сэр. У нас тут проблема. Не поверите, куда мы угодили.

Подкрепление

Пока Гэнт с биноклем устраивался на покрытом снегом и льдом пике горного хребта, санитар его отряда, плотный учтивый мужчина из Айовы по имени Джон Брандс занялся раной Скотта. Внизу, в нескольких сотнях метров от их позиции, лежала китайская военная база, обеспеченная боевыми машинами пехоты, танками и противовоздушными батареями. В выстроенных рядами палатках расположились солдаты. Много солдат. Имелась даже воздушная поддержка, представленная четырьмя вертолетами.

– Чтоб меня! – пробормотал Гэнт.

– Не ожидали увидеть здесь такое? – спросил Хаккетт, посмотрев почему-то на Боба Пирса, который только пожал плечами. Он-то, черт возьми, здесь при чем?

– По крайней мере не такое. – Майор сполз ниже и оглядел свою команду. – Что ж, о нашем присутствии они, похоже, не догадываются. Хоть в чем-то повезло.

Он повернулся, чтобы продолжить наблюдение, случайно задев при этом ногу Скотта.

– Ух! – Ученый вздрогнул от боли и тут же закрыл рот ладонью, с опозданием вспомнив о необходимости соблюдать тишину. Морфий еще не подействовал.

– Вы счастливчик, – сказал Брандс, накладывая на рану тугую повязку. – Пуля прошла навылет.

– Да уж, везет так везет, – сухо отозвалась Сара.

– Вы не могли бы поторопиться? – стуча зубами, спросил Скотт. – Я замерзаю.

Ему пришлось расстегнуть комбинезон и вытащить ногу из штанины. Новэмбер спешно вытирала с одежды кровь и накладывала водонепроницаемый пластырь на пулевые пробоины.

Медик кивнул.

– Готово.

Скотт торопливо оделся.

Все выстроились перед Гэнтом, повернувшись спиной к ветру и опустив головы, тогда как майор, расхаживая перед группой, удрученно качал своей.

– Просто не знаю, – недовольно бормотал он. – О чем только они думали, отправляя вас в этих дурацких стандартных красных комбинезонах. Я же говорил, что нужны белые. Это же цвет ООН, черт бы их побрал. Ричард, вы читаете по-китайски?

– Немного.

– Ладно, подойдите сюда. И пусть кто-нибудь прикроет его чем-нибудь белым, о'кей? Не хотелось бы, чтобы наш профессор превратился в мишень.

Накинув на плечи белый брезент, который только что маскировал боеголовку, Скотт поднялся по склону и осторожно выглянул из-за гребня. Майор передал ему бинокль.

– Линзы не отсвечивают? – спросил ученый, высказав общую озабоченность.

– Нет, если держать его неподвижно.

Объяснение не успокоило Скотта.

– Куда смотреть?

– Влево и вниз. Туда, где над большой палаткой развевается флаг. Я заметил там парочку плакатов.

– Так… нашел. Седьмой бронетанковый дивизион. Это вам что-нибудь говорит?

Гэнт кивнул.

– Что еще?

– Народная… элитная гвардия…

Майор скатился с горки, увлекая за собой профессора.

– А, черт! – Кое-что Гэнт уже понял. По крайней мере, понял, что дело серьезное. – У них это лучшие. Так-то вот. – Он потер подбородок и снова посмотрел на ярко-красные комбинезоны ученых. И как, черт возьми, провести незаметно столько народу? – Ладно. Нам нужен план.

– На каком мы расстоянии от лагеря? – спросил Хаккетт.

Они обступили Гэнта, рисовавшего на снегу какую-то схему.

– Около трех миль. База находится от нас почти строго на юг. Это напрямик не меньше часа. Лагерь немного в стороне от нашего маршрута, но все равно слишком близко к нему. Придется обходить его с востока, вот здесь.

– Что, если порезать парашюты и завернуться в них? Чем плохой камуфляж? – предложила Новэмбер.

Пара морпехов с интересом посмотрела на изобретательную девушку, но Гэнт с ходу отверг такой вариант.

– Нет, не пойдет, – сказал он, – материал слишком тонкий. Вы станете не белыми, а розовыми.

Смахнув с бровей сосульки, Сара внимательно посмотрела на китайскую базу. Почему они не высадились прямо туда? Чего им бояться? И тут в голове у нее шевельнулась новая мысль. Пока остальные обсуждали, как бы проползти мимо вражеского лагеря и не получить пулю в задницу, Сара обратила внимание на некую странность в поведении китайских солдат. Они совсем не смотрели в их сторону. Хотя буря почти прекратилась и ветер ослаб, их внимание, похоже, по-прежнему приковывало главным образом небо. Чего они ждали? Внезапного нападения с воздуха? Или появления на горизонте боевых машин? Китайцы то и дело проверяли данные РЛС дальнего радиуса действия. Причем двое были одеты в красное. Возможно, вспомогательный гражданский персонал?

– Они не ждут, что кто-то придет пешком, – прокомментировала Сара.

Мейтсон недоуменно взглянул на нее.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что мы здесь посреди снежной пустыни. – Она пожала плечами. – Кто, скажите на милость, припрется пешком на китайскую базу в тысячах миль от цивилизации? Никто.

Скотт осторожно поднялся, стараясь не опираться на больную ногу.

– Ты предлагаешь просто пройти через нее?

– А почему бы и нет? Если они чего и ожидают, так это того, что кто-то попытается проползти мимо. Кто выглядит подозрительно, к тому и отнесутся с подозрением. Эти парни наверняка уже отморозили себе задницы и думают только о том, как бы согреться. К черту. Держу пари, если мы пройдем через лагерь у них на виду, как будто имеем на то полное право, они посчитают нас за своих и просто не обратят нас никакого внимания.

– А вы не спятили? – хмыкнул Пирс. – Рассуждение в духе псевдопсихологии. Признаюсь, такого я еще не слышал.

Мейтсон улыбнулся.

– Да, лихо придумано. Они ничего такого не ожидают. К тому же Ричард говорит по-китайски. Если что, сумеет отговориться, придумает что-нибудь.

– Но… – попытался было возразить Скотт, однако его никто не услышал.

– А что? – покачал головой Мейтсон. – Вполне может сработать.

Гэнт тоже оживился.

– Да, смелое решение. Но это только половина плана.

– Насчет того, что я говорю по-китайски, – снова подал голос Скотт. – Я умею читать, но разговаривать…

Его перебил Брандс.

– Сэр, разрешите? На нас стандартный камуфляж американской армии. Они сразу поймут, кто мы такие. Наш единственный вариант – пройти по внешнему периметру и встретиться со второй группой по другую сторону лагеря. Проползти на животах, конечно, приятное занятие, но только если группа невелика. К тому же у нас есть это. – Он указал на лежащую на санях боеголовку. – С ней что будем делать?

– Мне нужен он. – Майор кивнул в сторону Скотта. – Профессор, вы знаете язык. Так что вам придется идти. – Он посмотрел на Сару, потом на Пирса и наконец остановил взгляд на Новэмбер. – Вот что, милая, раздевайтесь. – И, взглянув на Сару, добавил: – И вы тоже.

Сара тут же вспыхнула.

– Да пошли вы…

Гэнт откинул голову, не зная, как вести себя с женщиной в столь взрывоопасном состоянии.

– План мой, – бросила Сара. – Я и пойду.

– Позвольте мне внести в это дело полную ясность, – сказал Мейтсон, поправляя лямки тяжелого рюкзака. – Мир запрограммирован на гибель. Мы здесь находимся в зоне боевых действий. И я собираюсь пройти через вражескую базу, таща за собой на саночках четырехсотпятидесятифунтовую ядерную боеголовку.

– Примерно так, – тяжело вздохнула Сара, плечи которой оттягивал такой же рюкзак.

Шедший впереди Скотт повернул голову.

– Давайте потише, ладно? Если они услышат, что мы говорим не по-китайски, нас ждут большие проблемы.

– Думаю, ты еще легко отделался, получив пулю в бедро, – заметила Сара, сочувственно наблюдая за тем, как он приволакивает ногу.

Рядом с профессором шел Гэнт, не без труда натянувший на себя красный комбинезон Новэмбер. Майор, а также капрал Хиллман и Майклс, поменявшиеся одеждой с Бобом Пирсом и Хаккеттом, то и дело настороженно посматривали по сторонам.

Оружия ни у кого не было – гражданским оно не положено. Военные имели при себе только ножи. Острые и надежно спрятанные.

Даже находящемуся в отличной форме человеку понадобилось бы не менее ста дней, чтобы преодолеть расстояние в 1657 миль между побережьями Антарктики, таща санки с грузом в 450 фунтов. В начале двадцатого столетия экспедиции Скотта, Амундсена, Шеклтона и Моусона – имена этих людей давно стали легендой – пытались проделать этот путь в борьбе со стихией. Капитан Скотт и его команда погибли. Не случится ли нечто подобное и с ними? Так, наверное, думал каждый.

Они нервничали. Все без исключения. Возможно поэтому издалека небольшой отряд походил на шествие пингвинов, с опаской перебирающихся к новому месту.

Самым рискованным был последний отрезок пути в пару сотен ярдов. В любой момент из засады мог выскочить и открыть огонь часовой.

Однако часовых не было.

Приближаясь к первому ряду черных палаток, они слышали только унылое завывание ветра да изредка хлопок брезента. База казалась городом мертвых или привидений.

Оглядываясь по сторонам, Скотт заметил проявление уникального феномена, встречающегося только в Антарктиде и известного как «алмазная пыль». Воздух был такой сухой, а температура такая низкая, что снежинки на лету соединялись в крохотные шестиугольники с гало вокруг них и чем-то вроде креста в середине, образованного солнечными лучами.

Мейтсон глубоко вздохнул. И еще раз. Дышать становилось все труднее. И это стало для него шоком. Он считал себя хорошо подготовленным для такого рода испытаний.

– Все в порядке, Ральф, – успокоила его Сара. – Это из-за высоты. Антарктида в среднем в три раза выше всех прочих континентов. Мы сейчас на высоте около трех километров над уровнем моря. Тебе просто не хватает кислорода. Так что дело не в холоде.

– Чувство такое, что легкие вот-вот разорвутся, – прохрипел Мейтсон.

Скотт снова бросил на них предостерегающий взгляд, заодно проверив, у всех ли на месте солнцезащитные очки. В конце концов, достаточно кому-то увидеть их глаза, и китайцы сразу все поймут, а их игра будет окончена.

Первый ряд палаток миновали без задержек. Останавливаться не стали – пока удача на твоей стороне, ею надо пользоваться.

Минуя второй ряд, они услышали негромкие голоса. Низкие, отрывистые звуки эхом отскакивали от пустых деревянных ящиков, составленных пирамидами и наспех укрытых запорошенным снегом брезентом.

Внезапно из ближайшей палатки вышли два китайских солдата с заброшенными за спину автоматами. Свернув к командной палатке, они мельком взглянули на небольшой отряд, однако не проявили к чужакам ни малейшего интереса.

Скотт остановился. Остальные последовали его примеру.

Наклонившись и сделав вид, что поправляет застежки на сапогах, профессор осторожно заглянул в палатку и увидел нескольких китайских солдат, курящих и играющих в карты около небольшого обогревателя. Один из китайцев недовольно посмотрел на него.

Скотт кивнул.

Китаец поспешно задернул клапан.

Выпрямившись, профессор стряхнул с колен снег и молча кивнул. Потом бросил взгляд в сторону периметра, как будто надеялся обнаружить кого-то из остальных.

Через некоторое время они вышли к месту, определенному Гэнтом для встречи. За ветроломами стояли выстроенные в ряд сверкающие, как новенькие, снегоходы, по меньшей мере двадцать штук. Рядом с ними БМП, а еще дальше вертолеты, за которыми…

Скотт повернулся и едва не столкнулся с буквально вылетевшим из палатки китайским солдатом.

Китаец ошеломленно уставился на незнакомца, потом смерил его недоверчивым взглядом и, рявкнув что-то, попытался было пройти мимо, но тут Скотт сделал то, что делать, вероятно, не следовало. Сделал, потому что испугался.

Он улыбнулся и кивнул, как будто понял.

Солдат шагнул назад и, схватив ученого за воротник, бросил что-то резкое и совершенно непонятное.

Сара и Мейтсон обменялись встревоженными взглядами. Почему Скотт не отвечает солдату? Почему просто смотрит на него, улыбается и кивает, как идиот?

Пирс приподнялся на истертых чуть ли не до крови локтях, стараясь разглядеть, что происходит в лагере и почему первая группа не вышла к месту встречи. Скотт и остальные, выглядевшие крохотными красными точками на белом квадрате базы, должны были показаться из-за последнего ряда палаток несколько минут назад, но так и не показались.

Их вообще не было видно.

Приказав всем оставаться на месте, он достал бинокль.

– Господи… Ричард, что ты делаешь?

– Что там? – забеспокоился Хаккетт.

Скотт отвел руку… сжал пальцы в кулак… размахнулся…

Удар в солнечное сплетение оказался настолько сильным и неожиданным, что солдат согнулся от боли и рухнул на снег. Гэнт удивленно покачал головой.

– Впечатляет. И за что же вы его так?

– Проклятая нога! – Скотт повернулся к застывшим от изумления спутникам. – Я же говорил, что умею читать, но ни черта не смыслю в разговорном китайском! Ну же, пошли!

Словно очнувшись от транса, Гэнт торопливо оттащил солдата за палатку и уже выхватил нож, чтобы перерезать несчастному горло, когда его остановил Мейтсон.

– Что вы делаете?

Майор раздраженно отмахнулся, но спорить было некогда. Китайца поспешно связали, с него сняли оружие, а рот заткнули первой попавшей под руки тряпкой. Все это заняло несколько секунд. Впрочем, и на то, чтобы уйти, у них оставались считаные секунды. Стоило кому-то наткнуться на связанного солдата…

– Но ты же переводил с китайского, – напомнила Скотту Сара. – Когда Боб…

– То был кантонский диалект, – объяснил Скотт. – А этот парень говорит на мандаринском.

Гэнт ткнул пальцем в БМП.

– Вот что, Мейтсон, заводите-ка эту птичку. Сможете?

Физик утвердительно кивнул.

– Думаю, что да.

– Думать не надо, – приказал майор, – надо заводить.

– Так, значит, существует два китайских языка? – спросил сбитый с толку Майклс.

Скотт кивком показал на боеголовку.

– Идемте. И не забудьте это.

– Черт, черт, черт! – шепотом вскрикнул Пирс. – Черт, они сняли часового!

– План в этом и заключался, – пробормотал, подползая к нему Хаккетт.

– Да, в этом, только они сняли не того часового. Посмотрите.

Подняв бинокль, физик направил его на вражеский лагерь. Задняя дверь БМП была уже открыта, и двое морпехов загружали в машину боеголовку. Проникший в кабину Мейтсон вскрыл панель и соединял провода, надеясь завести мотор. Через секунду-другую из задней выхлопной трубы появился дымок.

Двигатель ожил. Знакомое ворчание долетело даже до укрывшейся в снегу второй команды. Из-за стоявших чуть поодаль тягачей появился еще один солдат. Второй часовой. Тот, которого они и должны были снять.

И он шел прямо к ним.

Хаккетт повернулся на спину и знаком подозвал Брандса.

– Что у вас есть помощнее автоматов?

– Вы имеете в виду что-то вроде гранат или минометов?

– Да.

– Они и есть. – Брандс пожал плечами. – Гранаты и минометы.

Хаккетт ткнул пальцем в сторону базы.

– Тогда я на вашем месте действовал бы побыстрее. Им вот-вот потребуется отвлекающий маневр.

В этот самый момент со стороны лагеря долетел звук выстрела. Пирс окаменел.

– Охо-хо.

Китайский солдат просунул дуло автомата в окно кабины, не заметив, как сзади к нему подкрадывается Гэнт. Мейтсон сделал вид, что не слышит приказа выйти из машины, но второй выстрел в воздух заставил его повернуться. Стоящий за спиной китайца Гэнт дал знак: не шевелись.

Майор сделал еще шаг. Часовой прокричал что-то, а из палаток уже выходили, привлеченные криками и выстрелами, другие солдаты. Из командной машины выпрыгнул, раздраженно накидывая на плечи телогрейку, офицер. За ним появились еще двое. Стоявший позади БМП Майклс взглянул на замершую у дверцы Сару и предостерегающе поднес палец к губам. Рядом с ним стояли Скотт и Хиллман. Боеголовку успели загрузить, осталось только запереть задние двери.

Повернувшись к Саре, Майклс тихо прошептал:

– Скажите Ральфу, пусть трогает.

Она кивнула в ответ и, обменявшись тревожным взглядом со Скоттом, закрыла дверцу.

Между тем солдаты, похоже, так и не понявшие, что происходит, приближались. До Скотта вдруг донеслось несколько фраз на кантонском, который он понимал.

– Он думает, что мы дезертиры, – объяснил лингвист. – Думает, мы хотим украсть бронетранспортер и сбежать на нем.

– Правильно думает, – хмыкнул Хиллман.

Ничего больше он сказать не успел, потому что по всей шеренге черных палаток пронесся огненный шквал. Солдат подбросило в воздух. Тут же начали детонировать боеприпасы, отозвавшись несколькими последовавшими друг за другом сериями разрывов.

Воспользовавшись моментом, Гэнт метнул кинжал в китайского часового.

Лезвие вошло в левую глазницу, причем бросок был такой силы, что торчать осталась только рукоятка. Майор повернулся к Мейтсону.

– Трогай!

Инженер рванул рычаг, и бронетранспортер скакнул вперед и понесся, снося на ходу палатки и оставляя за собой разрушения и смерть. Гэнт прыгнул к убитому, схватил его автомат и выпустил длинную очередь по врагу, прикрывая Хилмана и Скотта.

– Быстрее, профессор! – Морпех схватил лингвиста за руку. – Вы, может, и много чего знаете, но умеете ли кататься на этих штуках?

Он показал на снегоход. По счастью, как раз это Скотт умел. Вскочив в седло, он включил зажигание, выжал газ и сорвался с места. За ним последовали Хилман, Майклс и Гэнт.

Ненамного отстал и Седьмой гвардейский дивизион.

– Стреляй еще! – крикнул Брандс.

– Но там же наши! – крикнул рядовой, только что выпустивший мину по лагерю. – Они на линии огня!

– Так стреляй над головами!

Морпех подчинился, и в следующую секунду вражеская машина превратилась в оранжево-красный огненный шар. Но то, что случилось вслед за этим, превзошло все их ожидания. Земля под лагерем вдруг расступилась, и ледяная равнина исчезла, провалилась, а на ее месте образовалась бездонная рифтовая долина, из глубины которой вырвался вулканический пар.

Мейтсон переключил скорость.

– Вот вам и объяснение! – бросил он через плечо.

– Объяснение чего? – спросила Сара, хватаясь за поручень, чтобы не упасть, – бронетранспортер словно подпрыгнул на какой-то неровности.

– Того, почему китайцы не устроили лагерь поближе к базе «Чжун Чанг». Судя по снимку со спутника, город достигал нескольких миль в поперечнике, то есть был размером с Манхэттен. Мы сейчас находимся прямо над ним, хотя до «Чжун Чанг» далеко. По моим представлениям, лед треснул на много миль. Когда Атлантида ожила, он стал подтаивать снизу.

– Отлично, – отозвалась Сара. – Значит, она может снова затонуть.

– Проклятье, – выругался Мейтсон. – Мне это и в голову не пришло. И что, черт возьми, будем делать, если не сможем туда попасть?

Догнать бронетранспортер не удалось – путь преградили трещины. Пришлось сбрасывать скорость и отыскивать узкие места, чтобы перепрыгивать их с ходу. В конце концов им, Скотту и остальным, удалось выбраться на другую сторону.

Не успели морпехи разобрать миномет, как подлетевший бронетранспортер остановился, ломая ледяные торосы. Сара распахнула задние двери.

– Сюда!

Подгонять никого не пришлось. Первыми на посадку устремились ученые. Солдаты прикрывали их огнем.

Хаккетт устроился на переднем сиденье.

– Как мило, – пробормотал они только тогда обратил внимание на глухие хлопки и взлетающий справа по борту снег. – Эй, да по нам стреляют!

– Как это ты догадался, Шерлок! – зло бросил Мейтсон.

– Ух! – пискнул, отдергивая руку, Пирс.

Новэмбер повернулась к нему, чтобы помочь, и увидела, что из раны на предплечье сочится кровь.

– Живей! – крикнула морпехам Сара. – Влезайте побыстрей! Надо уходить!

– Нет! – рявкнул в ответ Брандс. – Мы остаемся. Надо прикрыть ребят – иначе им крышка!

– Залезайте! Сейчас же! Иначе крышка вам!

Едва она сказала это, как прогремевший рядом взрыв качнул машину и отбросил в сторону двух солдат.

Что делать? Сара не знала. Она была в шоке. Застыв от ужаса, она опомнилась только тогда, когда Брандс захлопнул задние двери прямо перед ней и повернул ручку снаружи.

Бронетранспортер снова вздрогнул. Еще один взрыв.

Мейтсон оглянулся через плечо.

– Что происходит? Нам конец?

Хаккетт бросил взгляд на лежащего на полу Боба Пирса – кровь уже хлестала из раны.

– Давайте уходить! – заорал он.

Мейтсон дернул рычаг, и машина рванулась вперед.

Скотт пытался вести машину зигзагами, краем глаза ловя бегущих вражеских солдат, но скоро понял, что прорываться по прямой, невзирая на препятствия, гораздо легче.

Мчавшийся слева от него Гэнт врезался в солдата, вырвал из рук у него автомат и, повернувшись, дал по преследователям несколько длинных очередей.

Просто чудо, что они сумели не только прорваться, но и не понести потерь. Вскоре Скотт увидел следы бронетранспортера и свернул к ожидающим их морпехам.

– Брандс! Джексон! Всем на борт! Живо! – скомандовал Гэнт.

Хиллман оглянулся – китайцы приближались. На снегоходах и бронетранспортерах. Мало того – вдалеке уже готовились к взлету два вертолета.

– Господи! Парни, поспешите! Надо сваливать отсюда к чертовой матери!

Морпехи наконец-то зашевелились, но выполнить приказ командира они уже не могли. Им суждено было остаться здесь. Навсегда.

Мало того что их убили – китайцы еще и использовали их тела в качестве прикрытия.

Первым это понял Майклс, чей снегоход отбросил в сторону его мертвого товарища и налетел на укрывшегося под ним китайского спецназовца.

Они пролетели мимо заснеженного холмика, даже не заметив расположившихся на его вершине двух ошеломленных китайцев, которые, получив сигнал по радио, с некоторым опозданием вскочили на снегоходы и устремились в погоню.

– Куда? – спросил Мейтсон, с трудом удерживая под контролем несущуюся на полной скорости боевую машину.

Хаккетт развернул карту, покрутил ее, но так ничего и не понял.

– Черт, здесь все на китайском, – пробормотал он. – Не разобрать. Когда надо, нашего лингвиста никогда нет под рукой.

– Должны же у них быть какие-то обозначения для сторон света и всего такого. Они же везде одинаковые.

Хаккетт сунул карту Мейтсону под нос, чтобы тот смог удостовериться сам.

– Везде, да только не в Китае. Ты разбираешься в этих закорючках?

– Эй, у Боба сильное кровотечение, – крикнула Новэмбер. – Кто-нибудь видит аптечку?

Хаккетт огляделся.

– Нет, ничего. А что, серьезно?

Пирс попытался поднять руку и скрипнул зубами от боли. В предплечье торчал острый почерневший осколок.

– Да! – прохрипел он. – Серьезно, мать твою!

Сара присмотрелась внимательнее и вздрогнула.

– Сильно сказано, Боб. Мы что-нибудь придумаем.

– Извините, – вмешался Мейтсон.

– Что?

Мейтсон ткнул в ветровое стекло.

– Направление? Куда?

Вокруг, куда ни посмотри, лежала голая заснеженная равнина.

– Черт, не знаю. Может, вперед? – предположила Сара и, заметив свисающий с переборки небольшой чемоданчик с красным крестом, поднялась на ноги.

Мейтсон свернул в сторону, объезжая ледяную глыбу. И только тогда он заметил то, что видел всего лишь несколько недель назад: громадные волнообразные сполохи, прочертившие темный участок неба в том месте, где заряженные частицы солнечной бури попали в магнитное поле земли. Южное полярное сияние.

Только на сей раз вихрящаяся зеленая масса не просто раскачивалась в небе, но как будто собиралась в некое подобие образующейся при урагане воронки. Все как в древнекитайском мифе – гигантский двухголовый дракон, сражающийся со стихиями ветра и дождя.

Захваченные этой зеленой воронкой, миллионы тонн заряженных частиц устремлялись вниз, к земле, по выстроенной невидимыми силами самой Вселенной высоченной, в шестьдесят или даже более миль трубе.

Как будто Вселенную и Мать-Природу связывала сияющая пуповина. Пуповина, питающая Атлантиду.

– Господи! – пробормотал Мейтсон. – Похоже, я нашел базу «Чжун Чанг».

Плохо было то, что на снегоходах отсутствовали зеркала заднего вида. Из-за этого невозможно было определить, отстали преследователи или подобрались совсем близко. А бросить взгляд через плечо Ричард Скотт не решался. Во-первых, потому что его переполнял страх, а во-вторых, сложный рельеф просто не позволял даже на мгновение отвести от него глаза.

Он знал только одно: в него стреляют. Держат под огнем. И этого ему вполне хватало. Мимо уха с визгом проносились пули, где-то на краю периферийного зрения мелькал уходящий вперед Гэнт. И вдруг…

Бум! Земля как будто взорвалась перед ним, выбросив фонтан снега и огня. Снегоход подбросило и развернуло так, что в какой-то момент машина удерживалась только на одной гусенице. К счастью, именно это и помогло Скотту совершить лихой маневр и не угодить в образовавшуюся при взрыве воронку, уже нацелившуюся на него острыми кусками камня и льда.

Едва ученый пришел в себя и более-менее совладал с ситуацией, как впереди появился уходящий в сторону овраг. Скотт на мгновение сбросил скорость и позволил себе оглянуться.

Лучше бы и не оглядывался.

На него надвигалась целая шеренга китайских снегоходов, путь которых отмечали серые клубы выхлопных газов, а вверху висели вертолеты. И с них стреляли.

– Черт, что они делают? – вскрикнул профессор, хотя все было ясно и так – китайцы пытались убить его.

Внезапно белая равнина впереди, там, где должен был бы находиться антрополог, если бы не остановился, раскололась, рассеченная черной полосой, которая возникла после залпов двух вертолетов.

Скотт дал полный газ и тут же с ужасом обнаружил, что лед вокруг него трещит и что если он не поторопится, черная трещина впереди преградит ему путь. Снегоход несся вперед, и полоса бежала наперерез. Глубокая и страшная. С острыми ломаными краями. Расширяясь, она испускала пар, и Скотт понимал, что рано или поздно не эта трещина, так другая пересечет его курс и поставит точку в его путешествии.

Черная полоса метнулась вдруг к нему, и профессор сбросил газ и закрыл глаза, надеясь сам не зная на что.

Однако ничего не случилось.

Трещина оказалась слишком узкой, чтобы поглотить снегоход, но ситуация отнюдь не стала лучше, потому что китайцы уже почти взяли его в кольцо.

Впереди, из-за развороченных глыб льда, появился бронетранспортер, силуэт которого отчетливо выделялся на фоне сияющей зеленой воронки. Скотту показалось, что он видит пулемет на крыше боевой машины.

Конечно!

Он скользнул взглядом по приборной доске. Нашел радио. Включил.

– Гэнт, вы меня слышите?

Майор ответил. Хорошо. Значит, они на одном канале.

– Это я, Скотт. Свяжитесь с бронетранспортером. У них есть пулемет. Пусть кто-нибудь воспользуется им. Да побыстрее!

Устроившись на узком, тесном сиденье, Сара развернула пулемет назад. На панели башни было что-то наподобие циферблата, и, когда стрелка указала на «шесть», Сара остановилась и обернулась к Мейтсону, вскрывавшему ящик с боезапасом.

– Это все, что у нас есть, так что будь поэкономнее, – посоветовал он.

Сара пропустила его слова мимо ушей – она слушала инструкции Гэнта. Нашла плоскую продолговатую пластину на верхней части пулемета. Нашла две защелки по бокам. Сдвинула их. Откинула пластинку. Увидела под ней какое-то шарнирное устройство. Похоже, именно туда следовало заправить пулеметную ленту. Хаккетт уже протянул ее Саре. Каждый патрон был размером с палец. Заправив ленту в гнездо, она вернула на место пластину, о чем тут же сообщила Гэнту.

– Все в порядке! – быстро ответил майор. – Вы его зарядили. Главное – не упускайте цель, держите ее в перекрестье прицела. И не снимайте руки с гашетки. У него сильная отдача. Стоит дать слабину, и вас развернет.

Дальнейших инструкций Сара ждать не стала. Поймав в прицел первый вертолет, она сжала пальцы.

И ничего не произошло.

– Черт! В чем дело? Почему эта штука не стреляет?

– Предохранитель! – Хаккетт показал на крючок сбоку. – Сними его с предохранителя!

Чувствуя себя полной идиоткой, Сара опустила руку и сдвинула крючок предохранителя. Быстро прицелилась.

И дала первую очередь.

Скотт завопил от радости, когда спаренный пулемет на крыше бронетранспортера выплюнул первую порцию свинца. Жаль только, что стрелок из Сары был никудышный.

Вертолеты увернулись, разошлись в стороны. Снегоходы рассыпались и пошли дальше зигзагом. Преследователи сразу поотстали, однако погоню не прекратили.

Совершенно внезапно, как и началась, стрельба прекратилась. Кончились патроны. Перед ними уже встали грозные останки базы «Чжун Чанг». Добрались. Скотт понимал, что наступает самый трудный момент. Стоит им остановиться, как они превратятся в мишени. И что, черт возьми, тогда делать? Сзади накатывала безжалостная военная машина. Еще несколько секунд…

Впереди, прямо перед ними, зияла пропасть. Ни свернуть, ни спрятаться, ни укрыться. Они попали в западню.

Только вот что это за черные металлические штыри, торчащие прямо изо льда? Бронетранспортер уже подкатил к ним и даже прошел мимо, но Скотт безнадежно отстал, и теперь дорога оказалась заблокированной. Он остановил снегоход и медленно поднял руки.

Прямо на него смотрело дуло пулемета.

То, что показалось на первый взгляд пулеметом, обернулось маленьким передвижным орудием. Скотт осторожно, стараясь не делать резких движений, слез с сиденья. Меньше всего ему хотелось, чтобы в него стреляли.

Похоже, орудие управлялось автоматически. Оно было установлено на чем-то вроде длинной металлической руки, которая в свою очередь крепилась к тому, что скрывалось под снегом. На станине Скотт заметил крошечную камеру. По-видимому, весь комплекс управлялся на расстоянии.

Зловещий гул за спиной становился все громче, но страх сменился удивлением, когда из динамика устройства вдруг послышались хриплые звуки.

– Имя? – спросил негромкий голос с американским акцентом.

Профессор растерянно пожал плечами.

– Э… Скотт. Ричард Скотт. Лингвист. Член инспекционной группы ООН.

Пауза. Затем:

– О, вы Скотт. Не будете ли вы так добры пригнуться, сэр? Вы у меня на линии огня.

Никакого желания задавать вопросы у профессора не было. Раскинув руки, он мешком рухнул на снег как раз в тот момент, когда устройство, на котором монтировалось орудие, заворчало и стало выбираться из-под снега.

Мало того. Вдоль всего вала, перед которым стоял Скотт, выныривали из окопов такие же орудия. Их было пятнадцать, и, вытянувшись в линию, они напоминали цепь миниатюрных танков. Орудия, как и первоклассная аппаратура слежения, система тепловидения и прочие технические штучки, устанавливались на модернизированных вездеходах «Ямаха бриз» с гусеницами вместо колес. И конечно, при всех прочих достоинствах этих машинок, главными были их броня и боеготовность, их пушки и ракеты.

Машины эти создавались для войны. И на боку каждой виднелась надпись: ННР – наземное наблюдение и разведка. Последнее достижение военной мысли. Новейшее средство современной «дистанционной» войны. Сюрприз для врага.

Именно о них говорили Гэнт и Дауэр. Именно их имели в виду, когда упоминали о кавалерии.

Зажужжали сервоприводы, системы наведения захватили цели, орудия изготовились к бою. И уже в следующую секунду ураган огня швырнул на землю один из китайских вертолетов и разметал атакующую шеренгу снегоходов.

Враг, однако, не был остановлен, и тогда боевые роботы, проанализировав ситуацию, дали второй залп. На сей раз снаряды легли перед противником полумесяцем, создав непреодолимый барьер в виде широкой трещины, преодолеть которую можно было только с помощью инженерных средств.

Китайцы остановились, не понимая, что делать дальше.

Скотт же заполз за ближайший вездеход и в изнеможении упал на снег.

НИСХОЖДЕНИЕ

(После нескольких лет изучения теории комплексности): «Изучать комплексные системы невероятно трудно».

Джек Д. Коуэн, биолог и математик. Чикагский университет, сооснователь института Санта-Фе, 1995 г.

Корабль ВМФ США «Джефферсон-Сити ССН-759»

– Капитан, у меня что-то есть.

Произнесено это было без особенного нажима, просто и ясно, как и положено на борту атомной субмарины класса «Лос-Анджелес», водоизмещением 6900 тонн.

Пенуа был очень спокойным человеком и относился к тому типу капитанов, которые говорят настолько мало, что когда все же открывают рот, то их обычно внимательно слушает вся команда.

Мичман Дж. Г. Тиммс замер в ожидании распоряжений капитана.

– Подтверждаю, – сказал он.

Они шли в указанный район со скоростью двадцать узлов, опускаясь временами на максимальную глубину в 450 метров. Область Тихого океана, которую их попросили обследовать, находилась на куда большей глубине, недоступной для подводной лодки любого класса, такой глубине, где давление просто раздавило бы их.

И вот теперь капитан Пенуа дал приказ остановиться и развернуть систему прослушивания на всю длину, составляющую 2600 метров. Субмарина была оснащена сотнями прослушивающих устройств. Ее сонар, к примеру, располагался в носовой части, что же касается траловой системы слежения, то ее, как явствует из названия, лодка тащила за собой, как трал, находясь в режиме поиска противника.

Когда субмарина остановилась, тралу не оставалось ничего иного, как затонуть, опустившись при этом в мутную глубь Тихого океана.

Скорость звука в воде меняется. Иногда она достигает 1600 метров в секунду. Иногда падает до 1400 метров в секунду. На этот показатель влияют много факторов, но главными являются три: температура, соленость и давление. Так, при возрастании температуры воды на один градус Цельсия скорость звука увеличивается на 4,5 метра. С ростом солености, а следовательно и плотности, на один процент скорость также растет на 1,3 метра. И наконец, с погружением на сто метров показатель скорости растет на 1,7 метра.

В данном случае главным фактором служило давление. В более глубинных слоях звуковые волны носились подобно молнии.

Тиммс прижал наушник, прищурился, подстраивая показатели на экране, и показал капитану большой палец.

– Там определенно что-то есть, сэр.

– Можно хотя бы приблизительно сказать, что именно?

Тиммс снова покрутил ручку настройки.

– Можно сказать, чего там нет, если это, конечно, поможет.

– И чего же там нет?

– Ну, это определенно не киты. Волны слишком ритмичные… И совершенно вне зоны человеческого слуха. Я преобразовал их до частоты, на которой они слышны. Если хотите, сэр, выведу на динамики.

Пенуа кивнул. Тиммс протянул руку и щелкнул переключателем.

Находившиеся в рубке услышали несколько коротких пульсов, за которыми последовал длинный. Потом последовательность повторилась.

Несколько коротких и длинный.

Тиммс провел замеры.

– Это трубчатая волна, сэр. Она идет по прямой. С очень небольшим рассеиванием. Направление на север. Дальность может достигать нескольких тысяч миль. Передавать?

Капитан задумчиво кивнул.

– Да. Похоже, это именно то, что они искали. Что ж, наверное, они правы. – Он повернулся к помощнику: – Подняться до шестидесяти футов. Поднять перископ. Остаетесь на мостике, лейтенант.

Пенуа козырнул и направился к выходу.

Девяностая широта

– Это еще что за чертовщина? – спрашивали друг друга собравшиеся у мониторов на наблюдательной палубе боевой рубки военного корабля «Дельфин».

Видеоряд, поступающий с глубоководного аппарата «Кусто», поражал воображение. Ориентируясь на ритмические звуковые сигналы, «Кусто» проследовал к точке, находящейся в трех милях под Северным полюсом, в которой, как казалось, сходились звуковые волны. Нечего и говорить, что солнечный свет на такой глубине становится не более чем воспоминанием.

Спроектированная специально для глубоководных и придонных акустических исследований, миниатюрная подлодка была наилучшим из всех имеющихся средств для изучения данного явления.

Капитан Рейчел Макниколь выгнула шею. То, что она видела на экране, представляло собой растянувшуюся на сотни метров круговую конструкцию, состоящую из каменных пирамид. Уходя вдаль, они терялись во мраке, рассеять который не могли мощные лучи прожекторов.

Кроме капитана в рубке находились еще пять офицеров, столько же ученых и двое матросов. Короче, в рубке было слишком много народу, так что Макниколь пришлось поднять руку, чтобы свести до минимума взволнованный гул голосов.

– Господи, да что же это за хрень?

– Тише! – рявкнула Рейчел. – Тише! Дженсен, вы можете показать, что именно делают звуковые волны?

Сидевший за компьютером Дженсен кивнул и, осуществив соответствующие манипуляции, с удивлением обнаружил, что покрытые илом и грязью конструкции…

– Вибрируют! Они вибрируют! Капитан, эти штуки не просто принимают сигналы, но и передают их дальше по тому же направлению.

– Как?

Дженсен пожал плечами.

– Понятия не имею. Могу лишь предположить, что в данном случае они выполняют ту же функцию, что и бумажные конусы в динамиках стереосистемы. Те вибрируют, и эти тоже. Только те из бумаги, а эти… каменные.

«Кусто» продвинулся вперед, проплыв над расставленными в геометрическом порядке сооружениями. Внезапно темносерый с черными пятнами фон как будто рассеялся, и люди увидели нечто напоминающее мерцающий водоворот.

Не дожидаясь команды, Дженсен ткнул пальцем в панель, и подлодка резко остановилась. Никто из присутствующих не произнес ни слова – все в полном изумлении смотрели на экран.

Наконец Рейчел провела ладонью по волосам.

– Поднимайте аппарат. Передайте всем, кто находится вблизи Северного полюса, чтобы сматывали удочки и уходили. Немедленно.

– Капитан, – воскликнул Дженсен, – вы не поверите, но вода вблизи этих звуковых потоков густеет, как будто уплотняется.

– Вода?

– Так точно, мэм. И она нагревается.

«Трумэн»

– Это целая система, адмирал.

Лейтенант раскатал прозрачную двухметровую карту мира по освещенному дисплею.

На карте были показаны все звуковые потоки. Где они начинались и куда направлялись. Каждый обозначался красной линией, и эти линии покрывали карту подобно маршрутам авиалиний в предлагаемых пассажирам проспектах крупных компаний.

– Объектов большее пяти, адмирал.

Нацепив на нос очки, Дауэр тщательно изучил информацию.

– Но центральных, по-моему, все же пять. Или вы не согласны?

– Да, сэр, конечно, – согласился офицер. – Крупных действительно пять. Но есть еще по меньшей мере сотня других, различных по размерам, которые как бы включены в систему.

– И что она делает?

– Мы не знаем.

– Попробуйте удалить из системы один из объектов поменьше. Что произойдет со всей системой?

Лейтенант пожал плечами.

– По-видимому, ничего, сэр. Звуковые волны просто изменят направления. А вот если убрать один из пяти крупных объектов, тогда совсем другое дело.

Дауэр наградил офицера взглядом, из которого следовало, что ему мало предоставленной информации и что просить дополнительной он не намерен.

– По нашим оценкам, если убрать из системы один из четырех объектов, шансы на то, что она удержится, равны пятидесяти пяти против сорока пяти. Но если убрать Атлантиду, тогда…

– …тогда?

– Все рушится.

– Вы сказали, что это трубчатые волны. Значит, они самогасящиеся?

– Так точно, сэр. Но если изменить их угол, чтобы они распространялись в нормальном режиме, во всех направлениях, как круги от брошенного в воду камня, то сигнал, который они несут, примут все воды Мирового океана.

– Адмирал, океаны нагреваются. Отмечено таяние ледяных шапок. Возможно, именно так все было в последний раз. Мы не знаем, что за цивилизация возвела эти структуры и с какой целью, но побочный эффект заключается в том, что они притягивают энергию Солнца и перекачивают ее в океаны. Лед на полюсах растает, и вода затопит сушу.

– Свяжитесь с майором Гэнтом, – распорядился Дауэр. – Передайте ему приказ приготовиться к подрыву боеголовки.

Иглу

Все зависело от прочности первых блоков. Подогнанные с трех сторон и поставленные каждый на предназначенное место, именно они определяли размер и форму иглу. По мере того как стены росли вверх, кристаллы льда сцеплялись все прочнее, так что в итоге блоки оказались соединены так же прочно, как если бы их промазали суперклеем.

Законченное иглу представляет собой настолько прочное сооружение, что на его крыше можно прыгать. При этом температура внутри достигает нуля градусов по Цельсию даже тогда, когда снаружи минус сорок.

Иглу в «Чжун Чанг» проектировали два брата-эскимоса, инженеры по профессии, Лей и Хэм Кадлу. Их спешно доставили в Анкоридж, где дали всего пару часов на общее ознакомление с возможностями и способностями находящихся за тысячи миль, в далекой Антарктике, дистанционно управляемых роботов ННР. Связь обеспечивал спутник.

Подходя к снежному жилищу, Ричард Скотт споткнулся. Ногу пронзала глухая, пульсирующая боль, и, чтобы отвлечься, он постарался сосредоточиться на чем-то другом. Например, на том, что ходьба по снегу в чисто звуковом отношении напоминает ходьбу по пенопласту.

База «Чжун Чанг» выглядела именно так, как ее описывал Боб Пирс, если не считать одной детали. За обугленными, почерневшими руинами лагеря, совсем неподалеку от уничто-женных жилищ и перемешанных кусков машин, небо и землю соединял гигантский зеленый, напоминающий перекрученную пуповину, столб энергии. Столб этот, упирающийся в кажущийся бездонным кратер, походил на громадную, ввинчивающуюся в лед отвертку в невидимых руках самого Бога.

Внутри иглу мерцали огоньки. Прислушавшись, Скотт услышал голоса. Кто-то говорил на английском, причем используя медицинскую терминологию.

Однако, войдя в снежное жилище, он обнаружил не людей, а какие-то машины, обступившие нечто окровавленное на операционном столе. Сделав пару шагов, профессор узнал в окровавленном теле Боба Пирса. Дистанционно управляемые роботы-врачи занимались его ранами. Дистанционно управляемые руки прочищали раны. Механические пальцы осторожно вытирали кровь.

Услышав шаги, Пирс поднял голову и едва заметно улыбнулся.

– А, Ричард, привет.

Скотт стащил с лица маску, с изумлением наблюдая за происходящим.

– Лежите смирно, Пирс, – приказал один из механических медиков. – Мы еще не закончили. Эй, Ник, ты не мог бы повернуть немного вон ту лампу?

– Конечно.

Другая механическая рука поправила галогенную лампу, тогда как все остальные продолжали заниматься своим делом. Несколько камер на мгновение повернулись в сторону Скотта, наверное затем, чтобы оценить его состояние.

– Как нога, доктор Скотт?

– Немного ноет. Кто вы?

– Капитан Кит Престон, военный хирург, Пенсакола.

Зажатая между двумя механическими пальцами игла чуть дрогнула между стежками.

– Майк Эверти. Шейла, вы где?

– В Чикаго, Майк.

– Как у вас там с погодой?

– Не спрашивай.

Скотт посмотрел на Пирса.

– Они чувствуют, что делают?

– Здесь двусторонняя связь. Так что они ощущают все то же самое, как если бы находились не в своих операционных, а здесь и ковырялись в моей руке своими собственными пальцами. Ловко, а?

Скотт покачал головой.

– Чудно.

– Вы бы сами попробовали.

– А где все остальные?

– Внизу.

Профессор пожал плечами, словно спрашивая, что это значит. Пирс указал пальцем вниз. Во льду был высечен уходящий вниз туннель.

– Они там. С китайцем.

– Перестаньте шевелиться, – снова призвал его к порядку один из медиков. – Вы же не хотите, чтобы мы сделали что-то не так.

Пирс как будто и не слышал. Иглу, объяснил он, было построено как укрытие для китайского солдата. Роботов выслали на место специально для того, чтобы сохранить ему жизнь для допроса. В конце концов, китаец представлял собой бесценный источник информации. Он знал, что может ожидать их там, внизу.

Спуск по нейлоновой лестнице дался Скотту тяжело, но, к счастью, сделать пришлось всего пару шагов. Кто-то подал руку, и он кое-как добрался до твердой поверхности.

– Добро пожаловать, – приветствовала его Сара.

В туннеле профессор с удивлением обнаружил еще одну медицинскую группу, занимавшуюся молодым китайцем. Солдат сидел, неловко прислонившись к ледяной стене и держа в руках чашку с дымящимся кофе, который приготовила ему Новэмбер.

Скотт опустился на корточки рядом с ней.

– Что с ним?

– Кажется, ничего серьезного.

– Боб был прав. Черт возьми, Боб был прав.

– И Ральф тоже. – К антропологу с улыбкой подошел Хаккетт. – Рад вас видеть, Ричард.

Он кивнул в сторону Мейтсона, сидевшего в дальнем углу туннеля с прижатым к уху наушником. Через оставленные в потолке дыры были видны кусочки серого неба. Слушая инструкции, Ральф торопливо писал что-то на наспех нарисованной в блокноте карте мира.

– Сеть из звуковых волн… она действительно существует. Военные обнаружили звуковые потоки, охватывающие всю планету. Дауэру только что позвонили британцы. Подтверждение пришло сразу с двух кораблей.

Скотт огляделся.

– Эй, а где Гэнт? С ним ведь ничего не случилось?

– Гэнт, Майклс и Хиллман, – сказала Сара. – Больше у нас никого не осталось. Они ушли обследовать туннели. Надеются найти спуск.

Скотт перевел внимание на китайца.

– Как вы себя чувствуете? – осторожно спросил он на кантонском.

Солдат не ответил и даже не посмотрел на лингвиста, хотя по глазам было видно – понял.

Скотт взглянул на Новэмбер.

– Разговорчивый парень, да?

– В самом начале, когда мы только попали сюда, он все время повторял два слова «Янь Нинь». Вам это что-нибудь говорит?

– Янь Нинь? Хм, это не выражение. Имя… женское имя.

– Моя девушка, – сказал вдруг солдат, дуя на горячий кофе.

– Вы хорошо говорите по-английски, – заметил Скотт и назвал себя.

– Не зря же я до армии два года проработал в «Макдоналдсе» в Пекине, – ответил солдат и тоже представился: – Рядовой Чоу Юнь.

Профессор подошел ближе.

– Послушайте, Юнь, нам требуется ваша помощь. Мы хотим знать, что там, подо льдом. Нам известно, что там город, но в каком он состоянии – неизвестно. Какова его планировка?

– Я ничего не могу сказать.

– У меня была стычка с вашими товарищами, – резко бросил Скотт, ощупывая рану на ноге. – Меня подстрелили, видите? Так что я не в том настроении, чтобы уговаривать.

Китаец молчал.

Скотт потер лицо. Может быть, попробовать другую тактику? Военный устав, конечно, не позволяет солдату разглашать секреты.

– Скучаете по вашей девушке? – уже мягче спросил он.

– Да, – заметно нервничая, ответил Юнь.

– Наверное, будете рады, когда все это закончится и вы сможете вернуться к ней.

– Я уже никогда не смогу к ней вернуться. Когда я увидел ее там, в городе… – Он посмотрел Скотту в глаза. Итак, город все-таки был. – Когда я увидел ее… Это было страшно.

– Не понимаю. Она была в городе?

– Да. Янь Нинь была в городе.

– Она тоже служит в армии?

– Нет. Она умерла. Шесть месяцев назад. Но я видел ее там.

– М-да, это не то, что я хотел услышать, – с кислым видом прокомментировал Хаккетт, поворачиваясь к подошедшей Саре. – Придет Судный день и восстанут мертвые? Нет. Я это слушать не желаю.

– Вы ему не верите? – спросила Сара, наблюдая за продолжающим строчить что-то в блокноте Мейтсоном.

– Я не сказал, что не верю ему, – поправил Хаккетт. – Просто не хочу об этом слышать.

– Тогда что, по-вашему, он в действительности видел? Может быть, одного из големов в обличье его подружки?

– И что? Тот прочел его мысли?

– Не исключено.

– Всякое может быть. Знаете, мне пришло в голову, что четыре всадника Апокалипсиса – это земля, ветер, огонь и вода. Землетрясения, ураганы, вулканы и наводнения.

– Ну вот! – тихонько воскликнула Сара. – Теперь и вы проникаетесь нужным духом.

– Знаете, от вас не помощи не дождешься.

Сара улыбнулась и повернулась к Мейтсону.

– Ральф, что там у нас?

Мейтсон поправил наушник. Провел в блокноте еще одну линию.

– Если так пойдет дальше, у меня кончатся чернила.

– Я имею в виду, в глобальном смысле.

Он вздохнул и повторил:

– Если так пойдет дальше, у меня кончатся чернила.

– Температура воды быстро повышается, – заговорил Хаккетт. – Если мы не сможем отключить эту штуковину, то, думаю, Ральфу придется помогать парням готовить к подрыву нашу бомбу.

– Согласно китайской традиции, – объяснил Юнь, – духи мертвых злобные и завистливые. Если потревожить место их последнего упокоения, они возвращаются для того, чтобы уже не дать покою вам. Мы нарушили усыпальницу в Вупу, и духи мертвых воздали нам за это бурей и землетрясением. Вот почему мы не могли позволить, чтобы кто-то еще потревожил Вупу. Опасность была бы еще больше. Вот почему корпорацию «Рола» заставили уйти.

– Тогда что заставило вас прийти сюда, в Антарктиду? – спросил Скотт.

– Дело в картах, – сухо ответил Юнь и, заметив озадаченное выражение на лице лингвиста, пояснил: – Карты Вупу. Вы ведь знаете о них? Или нет?

Скотт переглянулся с коллегами.

– Нет.

Юнь рассказал о картах. То, что он сообщил, полностью совпадало с тем, что они сами узнали в последние дни. Оказывается, в Вупу обнаружились выгравированные в кристаллических памятниках карты мира, демонстрирующие связи между разбросанными по планете древними строениями, самым почитаемым из которых было находящееся в Антарктиде.

Теперь стало ясно, что подсказало хозяевам корпорации «Рола», где именно нужно искать.

– Когда мы потревожили духов Вупу, они вернулись, чтобы преследовать нас. Потревожить духов Антарктиды означает потревожить духов мира. И воздаяние, доктор Скотт, будет слишком велико. Мы здесь не потому, что считаем Антарктиду нашей. Мы здесь для того, чтобы не дать вам совершить ошибку.

Скотт хлопнул себя по голове.

– Будь прокляты все религии! – Он твердо посмотрел на солдата и заговорил: – Чоу, я думаю, что мы совершим ошибку, если не спустимся туда. Вы знаете, что может нас там ждать. Идемте с нами. Проведите нас.

Чоу Юнь отвел глаза.

– Я туда больше не пойду, – ответил он по-английски.

– Нам нужна ваша помощь.

Китаец отпил кофе. Похоже, встречаться с профессором глазами ему не хотелось. Никто не знал, удастся ли им склонить его на свою сторону.

Донесшийся из-за угла туннеля звук шагов предупредил их о приближении Гэнта.

– Всем приготовиться, уходим, – крикнул майор. – Займитесь страховкой.

Юнь вскинул голову.

– А как же я? Вы оставите меня здесь?

Гэнт с безразличным видом пожал плечами.

– Вас никто не задерживает. Можете уйти, если хотите. Я бы даже хотел, чтобы вы рассказали своим о том, что здесь происходит. Сделать вы уже ничего не успеете – мы выполним приказ.

Скотту все это не понравилось, как и другим, и он выразил майору свое мнение. Но больше его интересовал китайский солдат, не пожелавший поделиться с ними информацией.

Профессор подсел к Юню и тихо, чтобы не смутить солдата, спросил:

– Вы много читаете?

– Конечно.

– Я тоже много читаю. Постоянно. Все, что попадает под руку, от комиксов до философских работ. Люблю слова. – Юнь молчал, похоже, не понимая, к чему клонит собеседник. – Вы читали Сунь-цзы?

– Да, читал, – ответил солдат. – Сунь-цзы. «Искусство войны».

– Этого китайского стратега и философа, жившего более двух тысяч лет назад, до сих пор читают политики, бизнесмены и военачальники по всему миру. Как говорил Сунь-цзы? Он советовал держать врагов под рукой. – Юнь медленно кивнул. – Искусство войны заключается в том, чтобы приспособиться к тому, что проявится в сражении. Вы уже не прошли первое испытание, первыми открыв огонь. В панике вы обнаружили и свою силу, и свою слабость.

– Мастер Сунь учил не рассчитывать на то, что противник не нанесет удар, но готовиться к тому, чтобы отразить его.

– Верно, – согласился Скотт, хорошо помнивший тот раздел, о котором говорил солдат. – Он также советовал не полагаться на то, что противник не станет атаковать, но рассчитывать на то, что не может быть атаковано. Мы нашли брешь в вашей обороне и сейчас идем туда, где вы не сможете нас атаковать.

– А почему вы думаете, что мы не укрепили оборону города?

Скотт медленно и со значением улыбнулся и, поймав взгляд китайца, неспешно поднялся.

– Спасибо, Юнь. Вы сказали мне все, что я хотел услышать.

Солдат торопливо, едва не поскользнувшись, вскочил.

– Я ничего вам не сказал!

– Вы сказали все. Это вы – последняя линия китайской обороны. Нам нечего там бояться, кроме самого страха.

– Там есть существа!

– Не сомневаюсь. Но они не китайцы. А значит, нам нужно готовиться к неизвестному.

– Спускаться туда – самоубийство.

– Но мы будем контролировать то, что нельзя атаковать. У нас будет преимущество. Конечно, если вы попытаетесь держать противника под рукой… то, может быть, когда-нибудь сумеете изменить ситуацию в вашу пользу.

Некоторое время Юнь молчал, словно снимания некое внутреннее противоречие. Потом неохотно кивнул.

– Наверху у меня припасы, – угрюмо пробурчал он. – Мне надо их забрать.

Скотт вопросительно посмотрел на него.

– Ну, новая обувь. Без нее я далеко не уйду.

Гэнт кивнул Хаккетту.

– Сходите вместе с ним.

Хаккетт повел китайца туда, где хранилось обмундирование.

– Неплохо, доктор Скотт, – похвалил ученого майор. – Сунь-цзы? Думаю, вы посвятили себя не тому занятию. Не служили в армии?

– Сказать по правде, – признался Скотт, – в военном искусстве я полный профан. Просто помню, что было написано на каком-то листке. Слова можно повернуть как угодно.

– Что ж, проводник у нас есть. Выкачайте из него побольше информации. Нам надо побыстрее туда спуститься. Но ответьте мне на один вопрос, профессор: откуда вы знаете, что он не уведет нас к черту на кулички?

– Я и не знаю, – ответил Скотт, поправляя крепления на сапогах.

Ледовые туннели

– Все неправильно, – тихонько простонал себе под нос Мейтсон.

Они спускались по ледовому туннелю, а так как он шел непосредственно за Гэнтом, то бесконечное бормотание, похоже, успело порядком надоесть и без того раздраженному майору.

– Я здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Мое дело – исполнять приказы.

– Ну, может быть, у вас все же появилось желание спросить кое о чем, – провокационно предположил инженер, – и у нас появится возможность прожить чуточку дольше.

– А может, нам и не суждено выбраться отсюда живыми, – холодно отрезал майор.

Остальные члены группы изо всех сил старались не обращать внимания на мрачные комментарии Гэнта, эхом разносившиеся по ледяному коридору.

– Я просто знаю, что есть и другое решение, – упрямо протянул Мейтсон и, неожиданно поскользнувшись – не помогли даже шипы на сапогах, – рухнул на подтаявший лед.

Группа остановилась.

– Боже! – воскликнул он. – Вы только посмотрите – лед голубой! Вода голубая! Я даже не заметил лужи. Воду не отличить ото льда.

Гэнт оглянулся. Маленький отряд растянулся. Хаккетт и Пирс едва тащились, тогда как Юнь и Новэмбер, молодые и полные сил, не испытывали никаких трудностей.

Туннель, по которому они шли, имел в диаметре около девяти футов, и по дну его, медленно пробивая путь во льду, стекал тонкий, едва заметный ручеек. Не приходилось сомневаться, что со временем вода превратит туннель в расщелину.

– Ладно. У меня их немного, но, похоже, пришла пора воспользоваться.

Гэнт засунул руку в карман штанов и вытащил маленький серебристый контейнер. Мейтсон, все еще бормоча что-то, не без труда поднялся из практически незаметной лужи, растекшейся по замерзшему дну коридора.

Гэнт перевернул продолговатый цилиндр и повернул крышку. Потом вытащил из днища длинный серебристый болт и, поставив контейнер на лед, придавил его ногой.

Эффект последовал незамедлительно. Шипучая светящаяся зеленоватая краска смешалась с водой, ясно выявив русло ручейка и заодно осветив туннель.

Мейтсон постучал ногой по снегу, давая понять, что готов продолжать путь.

– Я в порядке, – сказал он.

Гэнт покачал головой, с трудом скрывая нетерпение.

– Майклс и Хиллман уже ушли вперед. С боеголовкой. И даже без цветовых маркеров.

– Что ж, они молодцы, – буркнул Мейтсон.

– О чем думаешь? – тихонько спросила Сара и, достав из внутреннего кармана парки сигарету, щелкнула зажигалкой. – Все молчишь и молчишь.

– О чем думаю? Вспоминаю Лейбница и его «Лингва генералис», – признался Скотт.

– Ну конечно, о чем же еще, – сухо прокомментировала Сара.

Он обернулся и, увидев сигарету, поморщился.

– Знаю, знаю, – сказала Сара. – Это то, что меня убьет. Слава богу, конец света близок, так что рака можно уже не бояться.

Скотту ее ответ вовсе не показался смешным.

– Думаешь, ты такая крутая?

– Что? – удивилась Сара.

– Ну, ты же ведь играешь, – заметил Скотт. – Ты не только умная, но и крутая. Мужчины для тебя – ерунда. Ты полностью контролируешь ситуацию и саму себя. При этом ты то и дело даешь промашку, и человеческая сущность, которая так глубоко скрыта в тебе, постоянно вылезает наружу. И тебе нравится задавать вопросы вроде «О чем думаешь?»

Какой он настырный. Какой напряженный. Обычно такого типа мужчины не вызывали в ней ни малейшего интереса, но в Ричарде было что-то такое, что притягивало ее к нему, вызывало желание раскрыться. Или, может, все дело в разыгравшихся гормонах. Так или иначе, но сказанное им задело за живое. И, похоже, он понял это по ее глазам.

– А ты думаешь, что все на свете знаешь.

– В том-то и проблема, что не все, – ответил Скотт, в равной степени уязвленный ее замечанием. – Но хотелось бы.

– Предлагаю пари, – сказала Сара. – Ты расшифруешь язык раньше, чем расколешь меня.

– Принято, – согласился Скотт.

Туннель делал резкий, S-образный поворот, и лингвист, чтобы удержаться, попытался вонзить в стену ледоруб. Кусочки льда разлетелись во все стороны.

Стены туннеля то сжимались, то расходились. Кое-где из них торчали острые как бритва осколки. Полосы голубого льда сменялись белыми полосами. Странно. Непривычно. Иногда создавалось впечатление, что они смотрят вовсе не на лед. Все дело в преломлении света, объяснила Сара. Он может доходить до невероятной глубины, так что если им повезет, то тьмы не будет даже тогда, когда они спустятся на целую милю.

Вспомнив ответ Скотта, она спросила:

– Лейбниц, это ведь философ, верно? Жил в семнадцатом веке? – Скотт кивнул. – И что?

– Он связывал буквы с цифрами.

– Неужели?

– Сводил все человеческие знания к простым идеям. Идеи представлял в виде чисел. Предложил систему, в которой согласные выступали как целые числа, а гласные как десятые.

– И что это значило?

– Ну, возьмем, скажем, число 81,374. Его можно транскрибировать как «mubodilefa».

– Боюсь, я не совсем понимаю. Какой во всем этом смысл?

– Смысл в том, – попытался объяснить Скотт, опуская детали, – что Лейбниц не стремился создать универсальный язык и не исследовал происхождение языка. Посредством создания научного языка он пытался найти истину. Убрать из языка предвзятое понимание значения и растворить базовые темы и идеи в языке, им созданном.

– То есть ты определенно решил, что символы Атлантиды – это научный язык?

– Чем больше я об этом думаю, тем больше склоняюсь к тому, что так оно и есть. – Скотт поскользнулся, неуклюже взмахнул руками, но все же ухитрился удержаться на ногах. – Эти люди, – продолжал он, – знали толк в инженерном деле, астрономии, физике и акустике. Вполне естественно, что они стремились и общаться научным способом. Лейбница интересовал такой язык, который обеспечивал бы единственно обмен идеями. Шестьдесят четко разделенных типов звука вполне покрывают весь спектр голосовых способностей человека. Вот почему я предполагаю – только предполагаю, – что те, кто хотел сообщать идеи, должны были, создавая язык, брать в расчет все другие существовавшие в ту пору языки.

– Это же невероятно сложно.

– А построить город из кристалла углерода-60? Тем не менее если сделанные со спутника фотографии верны, то это им удалось.

Он замолчал, сосредоточив все внимание на том, чтобы сделать следующий шаг. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Впереди шли другие. Спотыкались, поскальзывались, но все равно двигались вперед. Гэнт, Мейтсон, Хаккетт, Пирс, Юнь и Новэмбер… Четыре американца, потом китаец. Потом три американца… Так, четверо говорят на английском. Потом китайский. Потом снова английский и…

– Это же скачкообразная последовательность, – понял вдруг Скотт. – Вот оно что! Вот как это работает! Скачкообразная последовательность, основанная на переключении языков!

Взволнованная открытием, Сара изо всех сил старалась не отставать от Скотта.

– Но мне казалось, что мы уже отказались от этой идеи, разве нет?

– Да, мы отказались от классической идеи скачкообразной последовательности, – согласился Скотт. – До изобретения компьютера люди, желавшие спрятать какие-то сообщения, иногда вставляли их в тексты. Внешне все выглядело как обычный рассказ или, например, письмо. Но тот, кто занимался расшифровкой, отмечал последовательно, скажем, каждую четвертую букву и получал тайное послание.

– Но в этом языке такое не сработало, – напомнила Сара. – Мы пытались. И ничего не получилось.

– Верно, не получилось, – потому что мы пробовали применить классическую скачкообразную последовательность. Принцип был верен, только мы не угадали с типом последовательности. Ключ в числовом ряде. Все дело именно в числовом ряде. Держу пари на что угодно. Чтоб мне помереть…

Раньше других отреагировал Хаккетт.

– Ричард, все это очень благородно. Только в данном случае вы рискуете не одной своей жизнью, а и нашими тоже.

– Вот увидите, я прав, – настаивал Скотт.

– Так как же она работает, ваша система? – подал голос шедший во главе отряда Гэнт.

– Каждое число в числовом ряду соответствует некоему известному языку. Возьмем число четыре – это будет английский. Пять – возможно, арабский. Шесть – к примеру, русский. В каждом языке используются по сути одни и те же звуки, только с собственными вариациями. Поэтому получается как бы наложение звукового употребления. Вот почему определенные числа могут ассоциироваться с одним и тем же символом. Но я забегаю вперед…

А работает она так. Вы записываете числовой ряд. А над ним пишете символы в том порядке, в каком они представлены на известных нам памятниках. Потом выбираете язык, берете назначенное ему число и идете по числовому ряду. Каждый раз, когда вам попадается, скажем, число четыре, вы отмечаете оказавшийся над ним символ. Таким способом текст шифруется на избранном вами языке. Другими словами, вы производите расчет скачкообразной последовательности.

– И сколько же, по-вашему, языков скрыто в этих символах? И почему? – спросил Пирс. – По-моему, получается чересчур сложно.

Взгляд Скотта уперся в затылок Хаккетта, занесшего ногу для очередного шага по опасной тропинке.

– Я бы говорил не о сложности, а о комплексности.

Физик склонил голову в знак согласия.

– Подумайте сами. Мы говорим о цивилизации, существовавшей двенадцать тысяч лет назад и говорившей на языке, совершенно не похожем на наш. Как и сейчас, в то время люди пользовались многими языками. Они не знали, какие языки сохранятся, а какие исчезнут. Вот почему выбрали шестьдесят наиболее многообещающих и ввели их в некую систему, которую смогли бы расшифровать люди будущего.

– Но обнаружить числовой ряд мы смогли только с помощью компьютера, – напомнила Новэмбер.

– Науку эти люди знали лучше, чем знаем мы ее сегодня, – мрачно заметил Хаккетт. – Полагаю, они понимали, что бесполезно и бессмысленно сообщать нечто сложное тем, кто не способен это понять. Представьте, что вы посадили неандертальца в «Боинг-767». Первым его побуждением будет попробовать на вкус кресла. Ему и в голову не придет, что на самолете можно летать. – Он посмотрел на остальных. – Вряд ли они хотели, чтобы мы начали поедать кресла.

– Шестьдесят различных чисел, – рассуждал Скотт. – Они представляют шестьдесят различных языков, соответствующих шестидесяти различным символам. Если мы считаем, что заслуживаем спасения, то должны решить эту загадку.

– Все, что от нас требуется сейчас, это выяснить, какие они выбрали.

– Ну, по крайней мере английского среди них точно нет, – сказала Новэмбер. – Он существует всего-то несколько сотен лет. Мы же имеем дело с языками, которые возникли тысячи лет назад. Древнеегипетский протянул пару тысяч.

– К тому же, вопреки современным теориям, он как будто появился совершенно ниоткуда, – согласился Скотт. – Но нет, древнеегипетский слишком молодой язык. Возможно, нас устроил бы его предок. В общем, надо искать древние языки. Понастоящему древние.

– Как насчет финикийского? – спросил Пирс.

– Большинство ныне живущих языков, вроде иврита и арабского, происходят от арамейского, который в свою очередь является прямым потомком финикийского, – ответил Скотт. – Это верно. Но есть язык еще более древний, тот, от которого произошел финикийский, и язык этот – протоханаанский. Кстати, читать и писать на нем можно в нескольких направлениях.

– Вам не кажется странным, – задумчиво пробормотал Хаккетт, переступая ширящийся по мере увеличения крутизны спуска поток фосфоресцирующей воды, – что числа языкам присвоены произвольно? Почему один язык получил число четыре, когда ему с таким же основанием можно дать число двадцать четыре или шестнадцать? Что лежит в основе такого числового распределения?

– Возможно, ключ стоит поискать в мифах и легендах, – предположил шедший впереди Гэнт.

– Интересная идея, – отозвался Скотт. – Можете чем-нибудь ее подкрепить?

– Вообще-то я думал о Библии, – неуверенно сказал майор. – Ну, вроде того, что мир был создан за семь дней. Стены Иерихона рухнули после того, как трубы протрубили семь раз.

– Но на строительство ковчега у Ноя ушло сорок дней и сорок ночей, – тут же возразила Новэмбер. – Так что нашим числом может быть сорок.

– А у майя самым почитаемым было число девять. Например, девять повелителей ночи, – с готовностью добавил Пирс. – Вот вам и еще одна возможность.

– Таких возможностей шестьдесят, – заметил Скотт. – Предлагаю дать потрудиться компьютерам. Может быть, они выдадут что-то такое, что я смогу распознать.

Юнь внимательно слушал рассуждения ученых. Трудно сказать, все ли он понял или только часть, но по крайней мере важность предмета обсуждения была очевидна. Когда Новэмбер достала карманный компьютер, китаец незаметно подошел к ней.

Как раз в этот момент на связь с Гэнтом вышел Майклс, чей голос с трудом пробился сквозь завесу статических разрядов.

– Майор, мы добрались до первой развилки и не знаем, куда идти дальше. Что там наш пленник? Ничего не говорит?

– Э… нет, – ответил Гэнт, бросив недовольный взгляд на китайского солдата. – Оставайтесь на месте и ждите нас. А пока проведите предварительную разведку. Осмотритесь и будьте готовы представить три варианта дальнейших действий.

Последовала короткая пауза, после чего Майклс сказал:

– Сэр, мы не видим никаких вариантов. Вам надо самому на это посмотреть.

Огонь и лед

Они стояли на краю пропасти, на ледяном выступе, нависшем над невероятной глубины провалом. Но то был не обычный провал, а огромная, зияющая острыми краями впадина, в которую уходил извивающийся зеленый столб небесной энергии. Перед ними предстало что-то вроде огромного калейдоскопа, искрящегося потрескивающими, сталкивающимися ионизированными частицами. Но больше всего поражала жутковатая, противоестественная тишина. Лишь изредка слышалось легкое шипение, с которым взрывались заряженные частицы. Общее же впечатление было такое, как будто они столкнулись с неким непонятным видением. Воздух ощутимо дрожал. Словно при легком ветерке. То было электричество в его чистом виде. Может быть, даже сама жизнь в ее исходной сути.

Жутко и страшновато.

Заглянув в бездну, Хаккетт почувствовал, как по спине пробежал холодок. Они спустились примерно на полмили, но только сейчас осознали, какая опасность угрожает оставшемуся вверху миру. Здесь, внизу, они видели истинную структуру льда. И эта структура не выглядела стабильной.

Они были, как мухи, оказавшиеся внутри замерзшего швейцарского сыра. Вокруг поднимались высоченные, словно небоскребы, ледяные арки, соединяющиеся или отходящие от других колонн. За ними лежали уходящие в неизвестность туннели. Некоторые выглядели голыми и безжизненными, напоминая голубые артерии в теле мертвого великана. Но другие казались куда более зловещими и опасными, потому что испускали пар и дым и давали некоторое представление о том, что находится под ними.

Хаккетт опустил голову, наблюдая за мерцающим потоком, который, пробегая у него под ногами, с шумом устремлялся с обрыва в черную бездну. Иного слова для описания того, что лежало перед ними, у него не было.

– Черт! – вздохнул физик.

– Куда дальше? – Гэнт резко, с трудом скрывая злость, повернулся к Юню. – Как туда спуститься?

Китаец медленно шагнул вперед, с опаской поглядывая на ящик с боеголовкой. Оглядел туннели. Добраться до них можно было только одним способом: каким-то образом перебросить канат через страшную пропасть.

– Пути больше нет.

– Хватит! – рявкнул майор. – Куда идти? Ну?

Юнь просительно, словно ища поддержки, взглянул на Скотта, но тот, как другие, ждал ответа. Китаец показал на туннель, расположенный прямо напротив, примерно в тридцати футах от обрыва и чуть ниже. Из него шел пар, как будто в туннеле спал огнедышащий дракон.

– Великолепно, – пробормотал Мейтсон. – То есть нам надо пройти через столб плазмы, верно?

– Верно, – согласился Майклс, снимая рюкзак и передавая его Новэмбер.

Из рюкзака морпех достал веревку с якорем на конце.

– Хиллман, у тебя есть гарпун? – спросил вдруг майор.

– Так точно, сэр.

– Пристегни к нему веревку и выстрели. Не думаю, что твой якорь, Майклс, сможет зацепиться за ледяную стену.

– Думаю, нам понадобится несколько веревок, сэр, – спокойно ответил Майклс, – для распределения груза. Я готов переправиться на ту сторону и закрепить канаты.

Хаккетт покачал головой.

– Вы что, тронулись?

– А вы видите другие варианты?

Гэнт достал пару необходимых для переправы шипов, привязал их к нейлоновой веревке и начал забивать в лед первый шип. Второй конец он привязал к поясу Майклса и похлопал морпеха по спине. Хиллман прицелился и выстрелил гарпун.

Умчавшаяся со свистом стрела глубоко вонзилась в лед в самом начале туннеля по ту стороны пропасти.

Дернув несколько раз за веревку, морпех убедился, что гарпун засел прочно. Гэнт принялся забивать второй шип, а тем временем Майклс проверил крепление и опустился на колени.

Рассчитывать смельчаку приходилось всего лишь на тонкую веревку, протянутую над бездной, но ничего другого ему и не требовалось. Крепко ухватившись за нее руками и ногами, он отправился в короткое, но рискованное путешествие.

Новэмбер нервно переступила с ноги на ногу – Майклс был уже совсем близко от энергетического столба.

– Что эта штука может с ним сделать? – спросила она.

Сара покачала головой.

– Даже не представляю.

– У него нет заземления, – тихо сказал Хаккетт. – Не знаю, что за энергия здесь проходит, но теоретически повредить ему она не должна.

Гэнт тяжело посмотрел на физика.

– Теоретически, – повторил Хаккетт.

Добравшись до середины пути, Майклс остановился перед стеной магнетизированной энергии. Было видно, что он напряжен. Тем не менее морпех протянул руку и… дотронулся до вихрящегося калейдоскопа.

– У меня как будто все волоски на теле поднялись! – взволнованно крикнул Майклс. – Если не считать этого, ничего больше не чувствую. Попробую пройти.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы сдвинуться с места, приблизиться и начать погружаться в ионизированную массу. Вскоре он полностью исчез в ней.

Все замерли, неотрывно наблюдая за продвижением отважного морпеха. Никто не издал ни звука, если не считать встроенного в наручные часы Хаккетта крошечного механизма. Он вдруг подал сигнал. Физик проверил время, и лицо его заметно помрачнело.

– На что ты их поставил? – спросил Пирс. – Надеюсь, не на побудку?

– Нет, Боб. – Он повернулся ко всем. – Солнечная буря. Шторм достигнет земли примерно через пятнадцать минут. Его сила необычайно велика, причем основной ее поток пройдет именно здесь, в этом самом месте.

– Пятнадцать минут? – ахнула Сара. – Но мы же не успеем перебраться на ту сторону.

– Посмотрим, – ответил Гэнт, отдавая Хиллману приказ перебросить третий канат.

Они вместе пристегнули ящик с боеголовкой сразу к двум канатам, и морпех, не обращая внимания на то, что веревки опасно натянулись под весом бомбы, а воткнувшиеся в лед якоря предостерегающе заскрипели, соскользнул с обрыва и начал переправу, подталкивая перед собой раскачивающийся контейнер.

Остальные с напряжением и страхом наблюдали за тем, как человек и груз медленно ползут над пропастью. Каждый раз перед тем, как продвинуться вперед, Хиллман останавливался, повисал на одной руке, толкая другой боеголовку.

Не спуская глаз с солдата, майор наклонился к Хаккетту.

– Как по-вашему, она не сработает, когда окажется рядом с таким сильным потоком энергии?

– Надеюсь, что нет, – неуверенно ответил ученый.

Гэнт состроил недовольную гримасу.

Хаккетт пожал плечами. А что еще он мог сделать?

Тем временем Хиллман снова остановился и, отцепив от боеголовки один конец веревки, швырнул его Майклсу, который ловко поймал канат и стал тащить груз в одиночку. Освободившись, Хиллман быстро добрался до края и, закрепив третий канат, поспешил на помощь товарищу.

– Вот и ответ на ваш вопрос, – сказал Хаккетт. – Никакая энергия на боеголовку не подействовала.

Гэнт не ответил, зато похлопал по спине троих, стоявших рядом.

– Хорошо. Новэмбер, Сара, Ральф – приготовиться. Пойдете вместе, по одному на каждый канат.

Солнечный шторм

Раньше всего его заметили в небе над Индонезией.

Громадный оранжево-огненный шар становился все больше и больше, пока все небо – куда ни посмотри – стало напоминать охваченный пламенем купол.

Почувствовав, что атмосфера словно набухает и расширяется от жара, наблюдатели на земле впали в панику. Тысячи простых людей, испытавших вдруг трудности с дыханием, поддавшись страху, с криками устремились на улицы Джакарты.

На островах Тихого океана, измученных небывалыми землетрясениями и засыпанных вулканическим пеплом, жители столкнулись с новой бедой, когда сверху на них хлынул вдруг горячий дождь.

Игравшие во дворах школьники северной Австралии и Новой Гвинеи с плачем ринулись под крыши с обожженными небесным кипятком лицами. Многие получили ожоги второй и даже третьей степени.

Работавшим на полях фермерам ничего не оставалось, как искать спасения под навесами и в амбарах, откуда они с бессильным отчаянием наблюдали за гибнущим прямо на их глазах скотом.

Промчавшиеся над австралийскими равнинами ветры принесли тошнотворный запах печеного мяса, проникающий, казалось, во все самые укромные уголки.

Ворвавшийся в верхние слои атмосферы ионный хаос спровоцировал грозы, подобных которым на планете не видели уже миллионы лет. Проносящиеся между сушей и небом с невероятной скоростью электрические разряды оставляли на земле обугленные проплешины, напоминавшие следы яростного артиллерийского обстрела.

Казалось, еще немного, и ничего живого в мире уже не останется.

Без спутников связи, сбитых со своей орбиты, точно легкие булавки прокатившимся по дорожке боулинга шаром, каждая страна оказалась в изоляции, без надежды на какую-либо помощь в борьбе с натиском безжалостной стихии. Первыми наладили обмен информации НАСА, Европейское космическое агентство и Российское космическое агентство, договорившиеся взять под наблюдение разные части неба.

Но прошло еще совсем немного времени, и стало ясно, что сбываются самые пессимистические прогнозы ученых.

Энергия солнечной бури как будто всасывалась магнитными полюсами земли.

Затем маршрут бури начал меняться. Конечная цель: Южный полюс. Антарктика.

По всей Земле

День превращался в ночь.

Миллионы тонн кипящей лавы вырвались из жерл пробудившихся по всему миру вулканов.

От штата Вашингтон до Монтаны, от северной Калифорнии до южной Мексики тучи обжигающего пепла, поднявшись на высоту двадцать, а то и тридцать миль, закрыли небо.

Сто четыре миллиона гектаров плодородной американской почвы едва ли не в одно мгновение превратились в пепелище, скрытое толстым слоем пемзы. Самая могучая в мире экономическая держава внезапно, словно по мановению волшебной палочки, понесла урон в миллиарды долларов.

В пострадавших от вспышки вулканической лихорадки районах тысячи людей хлынули в переполненные больницы с ожогами, порезами и язвами. У одних болели глаза, у других горели легкие. Третьи погибли. Четвертые пропали без вести.

В 1945 году японский город Нагасаки исчез с лица земли после взрыва двадцатикилотонной атомной бомбы, что было эквивалентно 20 000 тонн динамита.

Каждое из вызванных солнечной бурей пяти катастрофических извержений превысило мощность в один миллион килотонн. Как будто разом содрогнулись пять Кракатау.

Извержения были слышны во всех уголках земного шара. Казалось, это бьется в предсмертной агонии погибающая планета.

Проблема

У Сары заело замок.

Он дернула его еще раз. И еще. Бесполезно. Каким-то непонятным образом канат, по которому она ползла через бездну, попал в защелку страховочного троса. И ни туда ни сюда.

Она оглянулась по сторонам, но Мейтсон уже добрался до противоположного края и спускался к туннелю, а Новэмбер была слишком далеко впереди, чтобы оказать действенную помощь.

– Все в порядке, – заверила ее Сара. – Двигайся дальше. Сейчас я все распутаю.

Девушка неохотно двинулась дальше, медленно перебирая руками, оставив Сару висеть над пропастью в самом центре энергетического столба. Скотт прищурился, стараясь разобрать, что случилось с Сарой.

– Что она делает?

– Заело замок, – первым догадался Пирс.

– Не самое лучшее время, – озабоченно заметил Хаккетт, поглядывая на часы. – Чертов столб вот-вот превратится в пылающую колонну вроде тех, о которых упоминается в Библии.

– Я, пожалуй, пойду, – объявил, пристегиваясь к канату, Гэнт, однако Скотт остановил его.

– Нет, – вмешался он. – Пойду я. А вы переправите на ту сторону Юня. Не думаю, что он попытается сбежать, зная, что вы сзади.

Замечание явно пришлось Юню не по вкусу. Оба торопливо пристегнули к канатам страховочные веревки и поползли к другому берегу.

Через несколько метров китаец холодно посмотрел на ученого.

– Почему вы мне не доверяете? Я же сказал, что пойду с вами. Я не трус, чтобы убегать.

– Я и не называю вас трусом, – ответил, пыхтя, Скотт. – Но время от времени каждый имеет право изменить точку зрения.

Юнь пополз дальше, а Скотт остановился возле Сары, которая, увидев его, выразительно закатила глаза.

– Прекрасно. Этого мне только не хватало. Доблестный рыцарь приходит на помощь попавшей в беду даме.

– И тебе привет, – ответил Скотт, вытягивая руку и хватаясь за ее канат. – Знаешь, у меня никогда не было желания поступить в цирк и сделаться канатоходцем.

– У меня тоже. Ты видишь, что там случилось?

Продолжая держаться на одной руке, Скотт повернул защелку.

– Да, вижу. Страховочная веревка захлестнулась вокруг защелки, а потом затянулась под действием веса. Так что у нас получился довольно-таки тугой узелок.

– Сможешь распутать?

Скотт почувствовал, что рука уже начинает уставать. Распутать? Хороший вопрос. Сможет ли он распутать узел? От напряжения на лбу уже выступил пот.

Он потянул за узел.

– Знаешь, в древние времена у египтян особенно почитались те жрецы, которые знали толк в узлах. Узлы имели особое значение. Они ассоциировались с силой, энергией.

Сара взглянула на бесконечный поток падающих с неба заряженных частиц.

– В магии узлов главным числом считалось число семь.

Они посмотрели друг на друга. Снова семь. Может быть, именно это число поможет проникнуть в тайну языка атлантов?

– Ричард, это все замечательно, и узлы, не сомневаюсь, достойны уважения, но не пора ли что-то сделать?

Скотт бросил взгляд на Хаккетта, уже подползавшего к ним по третьему канату. Юнь добрался до края и вылезал на ледяную кромку.

– Изучение узлов, – пропыхтел он, – предшествует физике теории циклического пространства.

– И какое это имеет отношение к моей ситуации? – поинтересовалась Сара, с любопытством глядя на вставшие дыбом волосы на голове Хаккетта.

– Циклическое пространство связано со временем. А вот его у нас нет. Так что сейчас самое ценное – время.

Внезапно бездна под ними вспыхнула, что-то защелкало, как будто на тропу войны вышло целое полчище гремучих змей, весь энергетический столб запульсировал, по нему забегали яркие вспышки.

Все трое громко вскрикнули.

– Господи! – в ужасе взревел Скотт, чувствуя, как по коже прокатилась невидимая волна энергии. Сунув руку в боковой карман, он выхватил нож. – Ничего не остается, как вспомнить проверенный старомодный способ. Александр Македонский и гордиев узел.

– Тогда у меня не будет страховки! – запротестовала Сара.

– Так пристегнись ко мне, – предложил Скотт, разрезая страховочный трос.

– Пошел! – скомандовал Гэнт, защелкивая страховочный замок на веревке Пирса.

– Джон еще не переправился! Канат может не выдержать двоих! И что тогда?

– А это ты видишь? – рявкнул майор, указывая на меняющийся на глазах энергетический столб. – Хочешь спорить – спорь с ним, а не со мной! А теперь – вперед! И пошевеливайся!

Теперь слышали все: низкий, раскатистый гул, напоминающий раскат грома. Он нарастал, становился сильнее, как будто приближались тысячи грузовых поездов. От раскатов сотрясались даже стены из спрессованного тысячелетиями льда.

Скотт напрягся из последних сил. Слева и справа падали снежные глыбы и громадные куски льда. В какой-то момент ему стало жарко от выброшенного в кровь адреналина. И тут же ногу прострелила острая боль. И все-таки он справился с ней. Справился, потому что иного выхода не было.

До Сары долетали крики. Ободряющие, пронзительные, тревожные крики тех, кто собрался на другой стороне. Но она не смотрела на них, стоявших у спасительного входа в туннель, сосредоточив взгляд на медленно удаляющейся кромке. Голоса звучали приглушенно, теряясь в оглушающем реве стремительно накатывающей беды.

– Рука! Проклятая рука! – вырвалось сквозь стиснутые зубы, и Пирс на секунду остановился, повиснув на раскачивающемся канате.

Внезапно он почувствовал, как его тянет в сторону, засасывает невидимым водоворотом.

– Эй, кто-нибудь! – крикнул охваченный паникой Пирс. – Кто-нибудь, помогите!

Но кто мог ему помочь? Никто. Сара и Скотт закончили переправу, и им помогали подняться.

– Я не могу удержаться! – завопил он, бросая крик в безумие нарастающего хаоса. – Не могу удержаться!

Гэнт оценил ситуацию со спокойствием человека, привыкшего не только принимать решения, но и действовать. В то время, когда остальная группа, сняв Сару и Скотта с канатов, поспешно отступала под арку ледяного туннеля, майор обратил внимание на то, что происходило вверху, в полумиле над их головами.

Энергетическое щупальце дрожало и извивалось в конвульсиях, как змея, проглотившая крысу и теперь пытающаяся переварить ее целиком. Оно раскачивалось из стороны в сторону и, по мере того как объем низвергающейся из космоса энергии увеличивался, расширялось под узким выходом, не способным пропустить такое количество ионизированного вещества.

Внушительные ледяные арки, поддерживавшие верхние слои, начали дрожать и крошиться. Потом зашатались. Сверху полетели глыбы размером с грузовик. У основания колонн отчетливо проступили трещины.

Застывший от ужаса Боб Пирс не мог больше держаться и разжал пальцы поврежденной руки.

Гэнта словно толкнули в спину. Прыгнув на средний канат, он выхватил нож и одним движением перерезал веревку. Уже на лету майор отшвырнул нож и, вытянув руку, с первой попытки поймал падающего Пирса.

В следующий момент оба уже летели вниз…

Прежде чем что-то случилось, страховочный трос остановил их падение.

Секунду-другую они просто висели, переводя дыхание, а затем сохранивший присутствие духа Гэнт привлек внимание ученого к тому, что творилось над ними. Громадные потрескивающие щупальца электричества вылетали из напряженно дрожащего столба и били по стенам из слежавшегося снега с силой парового молота.

– Обрежь трос, – приказал майор. – Я тебя держу. Просто обрежь трос.

Пирс не шевелился, парализованный страхом. Оба ощущали мощь набирающей силу бури, необузданную ярость космической стихии.

– Перережь чертов трос, или мы поджаримся!

Пирс встрепенулся. Ужас проник в каждую клеточку его тела. Медленно и неуверенно он протянул руку за ножом и перерезал веревку.

Они снова падали, пока не ударились о ледяную стену пропасти. Держа одной рукой Пирса, а другой канат, Гэнт поднял голову и громко крикнул:

– Вытащите нас отсюда!

Канат натянулся еще сильнее, и они, словно соревнуясь в скорости с улиткой, поползли наверх. То, что творилось вокруг, не давало оснований радоваться. Вылетающие из гудящего калейдоскопа молнии били во все стороны, круша стены и выжигая новые туннели.

Вверху громыхнул взрыв, столб резко расширился, раздался, полыхнул живым огнем, и в тот же миг входное отверстие увеличилось десятикратно, и люди увидели ползущее к краю основание «Чжун Чанг».

Палатки и машины, тяжелые орудия и мотосани посыпались в пропасть, подталкиваемые громоздящимися, наползающими друг на друга глыбами льда и наваливающейся стеной снега…

– Бежим! – рявкнул Скотт, помогая затащить Гэнта и Пирса в туннель. – Быстро!

Не задавая лишних вопросов, мужчины вскочили и рванулись к ледяному укрытию со всей скоростью, на которую оказались способны. Врезавшись в стену, они обогнули дальний угол под оглушающий, рвущий барабанные перепонки грохот крушащихся снежных и ледяных утесов.

Но это был еще не конец. Им не удалось даже передохнуть – взрывался уже сам туннель.

Мчавшийся впереди Майклс, к поясу которого были пристегнуты сани с лежащей на них боеголовкой, успел миновать пару перекрестков, когда кто-то схватил его за руку, заставив остановиться. Морпех оглянулся.

– Какого черта? Что ты делаешь?

Китаец – а это был именно он – даже не потрудился ответить. Вместо этого Юнь раскинул руки, останавливая остальных. И, как выяснилось, вовремя.

Ш-Ш-ШУ!

Мощная струя кипящей воды пробила стену туннеля и, ударившись о другую, раскатилась по коридору.

– Здесь сильная вулканическая активность, – предупредил китаец. – Надо быть осторожней.

Впереди и позади уже били, заполняя туннели паром и водой, шипящие гейзеры.

– И как нам через все это пробиться? – жалобно спросил Хаккетт.

Юнь указал на боковой проход, который раньше никто почему-то не заметил. Имея всего несколько футов в поперечнике, коридорчик отличался от других тем, что уходил вниз под углом в сорок пять градусов.

– Вы пытались подняться по такому же туннелю, – сказал китаец. – Спускаться будет намного легче.

– Насколько легче? – восстанавливая дыхание, спросил Гэнт.

– Мы скатимся.

– Ты что, рехнулся?

– Майор, – выступил вперед Скотт, – путь к отступлению отрезан, а идти вперед – значит свариться заживо. У нас есть другие варианты?

– Это безумие, профессор. Мы понятия не имеем, куда нас приведет спуск. Не удивлюсь, если свалимся в какой-нибудь овраг.

– Риск – неотъемлемая часть игры, – стоял на своем Скотт. – Вы сами сказали.

Свободное падение

На взгляд Гэнта, то было самое плохое из всех когда-либо принятых им решений – вверить жизнь своих людей врагу. Но что он мог им предложить?

С тревогой и страхом вступили они в туннель. Последний шаг требовал невероятной смелости, однако часы тикали, а терять было нечего.

Первыми, как всегда, его сделали Майклс и Хиллман, прихватившие с собой боеголовку. За ними последовали Скотт и Хаккетт, потом Юнь. Последним был Гэнт, который пропустил перед собой двух женщин. Впрочем, никакой тактической ценности это не имело, потому что спуск по ледяному желобу со скоростью сорок миль в час не давал никому никакого преимущества.

Они просто беспорядочно летели вниз.

Глядя на проносящиеся мимо стены туннеля, Сара заметила, что лед становится даже не голубым, а синим. Темно-синим. Синий лед формируется при огромном давлении, существовавшем на протяжении тысяч лет, в течение которых верхние слои давили на нижние.

Невероятно. Еще несколько секунд назад полы и стены были гладкими, как стекло, но теперь по ним, разъедая лед, катились свистящие потоки кипящей воды, согретой напирающей снизу расплавленной магмой. Стараясь не обращать внимания на бурлящий в нескольких дюймах от нее кипяток, Сара откинулась на спину и вручила свою жизнь силе гравитации.

С открытым ртом и остекленелыми глазами она летела вниз молча, потому что пробравшийся внутрь ее страх мертвой хваткой сжал голосовые связки.

Трясясь на ледяных ухабах, они ощущали дрожь земли. Наткнувшись на очередное препятствие, ящик с боеголовкой подпрыгнул и едва не перевернулся. Майклс и Хиллман услышали, как натужно заскрипели удерживающие тяжелую крышку металлические замки и петли.

А потом туннель внезапно кончился, и их вынесло в огромную, широкую пещеру, пол которой напоминал волнистый склон, усеянный вмерзшими кусками льда.

Буря наверху только усиливалась, и ледяная крыша кряхтела и постанывала. Влетев в каверну вслед за боеголовкой, Хиллман зацепился за острый выступ, взрезавший куртку с легкостью острого ножа. Спуск слегка замедлился.

БУМ! Громадный, в рост человека, сталактит сорвался с потолка и грохнулся прямо перед ним.

Хиллман метнулся в сторону, едва избежав встречи с острым, как копье, нижним концом гигантской сосульки, которая легко вошла в лед.

Морпех облегченно вздохнул – на такой скорости столкновение со сталактитом грозило переломом спины. Более того…

– А-а-а!

Повернувшись, Майклс успел заметить, как его товарищ, словно отброшенная капризным ребенком тряпичная кукла, взлетает в воздух.

Хиллман летел лицом вниз и при этом вращался. Безобидный холмик оказался вдруг краем замаскированной снегом пропасти, открывшейся слишком поздно, но уже успевшей наполнить сердце ужасом.

Он летел над ней, не зная, что ждет его на другой стороне. Не зная даже, есть ли она, другая сторона.

Майклс инстинктивно выбросил руку, чтобы схватить товарища, но пальцы сжали пустоту, а в следующий миг его самого поглотил очередной туннель.

Ни о каком контролируемом спуске не могло быть и речи – Скотт мчался по желобу, усыпанному крохотными, острыми, как битое стекло, осколками льда. Как выпущенная из ружья пуля, он вырвался из туннеля и попал в ледяную пещеру с застывшими, подобно сказочным окаменевшим деревьям, сталактитами. Но самым страшным было то, что громадные сосульки продолжали падать.

Изменить маршрут движения Скотт не мог; ему ничего не оставалось, как вертеться, изгибаться и надеяться. За спиной слышались крики остальных.

Земля снова содрогнулась, стряхнув с потолка подземного зала несколько здоровущих сталактитов. Словно брошенные могучей рукой дротики, они вонзались в пол, разбрасывая, как шрапнель, тысячи осколков замерзшей воды.

Безумная бомбардировка продолжалась до тех пор, пока пол наконец не провалился. Разверзшаяся бездна легко приняла в себя всю небольшую группу.

Остановиться он не мог. Не было на земле силы, которая помогла бы Бобу Пирсу остановиться. Перескочив через край, он устремился вниз, по напоминающим соты пчелиного улья ледяным туннелям, уносящим его в неизвестном направлении, в темноту, куда уже не проникал солнечный свет.

Все вокруг кружилось и вертелось, словно в водовороте, смешиваясь в неясное пятно.

Пирс смутно сознавал, что рядом с ним катится Новэмбер, тоже превратившаяся в пятно, мелькающее на фоне пролетающих мимо стен подземного коридора. Оглянувшись, он врезался в какой-то выступ и отлетел в сторону.

В какой-то момент Пирс почувствовал, как хрустнула раненая рука, но тут же забыл о боли – сила инерции вернула его в желоб и понесла дальше по выбоинам и кочкам, будто оставленным неким великаном, ковырявшим лед горячей ложкой.

Уклон стал меньше. Комбинезон порвался, и голую спину царапали то камушек, то щепка, высовывавшиеся из-под тончающего ледяного покрытия.

В конце концов он все же остановился, ударившись головой обо что-то твердое, крепкое и похожее на лед.

Однако это был не лед.

КУДУРРУ

Читай!

Во имя Господа твоего, который сотворил – сотворил человека из сгустка.

Читай!

И Господь твой щедрейший, который научил каламам, научил человека тому, чего он не знал.

Коран. 96. 2-6

Время до солнечного максимума: 13 часов 37 минут

Оно было примерно двух футов в высоту и имело иглообразную форму.

Миниатюрная версия тех гигантских монументов в Египте, которые возводились в честь фараонов. Квадратный в основании с пирамидальной вершиной. Крохотные символы, атлантические знаки, покрывали его практически полностью, переплетая одной неразрывной лентой. И еще он был теплым на ощупь. Снег вокруг него растаял, и основание уходило в серый галечник. При этом сам предмет походил на тускло мерцающий кристалл, внутри которого на некоем молекулярном уровне проскакивали электрические разряды.

Два фута высотой. И сделан из углерода-60.

– Черт! – простонал Пирс, с трудом отрывая голову от твердого камня и пытаясь сесть. Он потер раненую руку и только тогда с удивлением обнаружил сидящего рядом Скотта. Лингвист смотрел на него. Точнее, он смотрел мимо него…

Пирс повернулся, чтобы тоже посмотреть на то, с чем столкнулся, и замер с отвалившейся челюстью.

– Господи…

Скотт подполз ближе. Пирс попытался стереть кровь с предмета. Сделать это было не так-то легко, потому что она успела затечь в высеченные знаки. Он смочил слюной палец и хотел было повторить попытку, но лингвист придержал его за руку.

– Не надо. Так даже лучше.

Пирс пожал плечами. Тем временем Скотт опустился возле артефакта на корточки и достал портативный мини-компьютер.

У другой стены пещеры поднялась, потирая бока, Сара. К поясу у нее был пристегнут мощный фонарик, но включать его она не стала.

– Почему здесь так светло?

Рядом с ней встала Новэмбер.

– Это, наверное, из-за дыр во льду, – объяснила она. – Солнечный свет отражается от гладких стен и проникает на глубину.

Хаккетт, покачав головой, предложил другую идею.

– По-моему, свет идет из того кристаллического пенька. Держу пари, здесь есть и другие.

– Плевать я… на них… хотел, – простонал все еще лежащий на полу Мейтсон.

– Держитесь.

Юнь протянул руку, помогая инженеру подняться.

Мейтсон настороженно посмотрел на китайца.

– Разве вы не знали, что приведете нас сюда?

– Сюда? – Солдат огляделся. – Раньше туннель выходил в другом месте. Не здесь.

– Интересно, почему меня это не удивляет? – скептически бросил Гэнт. Пройдя мимо, майор расстегнул свою парку из шкуры карибу и стащил с головы капюшон. – Кстати, это только я так разогрелся или здесь действительно тепло?

Хаккетт проверил показания термометра.

– Тепло. Около минус двух.

Внезапно где-то поблизости что-то зашуршало, заскреблось, и тут же пещеру заполнило эхо тяжелого падения. Гэнт резко обернулся.

– Мои парни… где они? – прорычал он, обводя пещеру взглядом. – Хиллман? Майклс?

Ответом был чей-то приглушенный голос. Человек, похоже, находился за толстой ледяной стеной. Что-то ударило. Резко. Как будто стучали молотком.

– Где ты, черт побери? – крикнул майор.

– Там! – первым сообразил Юнь.

– Хиллман, ты где?

И снова приглушенный, неразборчивый ответ.

– Что он сказал? – выгибая шею, спросила Новэмбер.

– Он сказал: отойдите, – смекнул Гэнт и, схватив девушку за руку, отдернул в сторону. Остальные едва успели отступить, как пущенная над их головами короткая автоматная очередь разнесла лед на мелкие кусочки. Потолок вдруг подался, раскололся, рухнул на пол, а следом за ним и Хиллман.

Оглушенный, морпех секунду лежал неподвижно, потом шевельнулся и поднял голову.

– Да, – прохрипел он. – Это что-то…

Над ним уже склонился Гэнт.

– Где Майклс? У него бомба.

– Так его здесь нет?

– Нет. Мы его потеряли.

– Тогда не знаю, сэр. Понятия не имею.

– Ох… – состроил гримасу Пирс.

Между тем Сара, как будто вспомнив о чем-то, перевела взгляд на Скотта. Вид у лингвиста был такой, словно он, забыв обо всем на свете, ушел в некий одному ему ведомый, удивительный мир.

Подобно ДНК, язык организуется цепочками, и читать его следует в определенном направлении. Подобно ДНК, в языке есть стартовые элементы и набор команд.

Язык – живое существо. Животных можно приручить, если попытаться их понять.

В семнадцатом веке розенкрейцеры решили, что они поняли. Тайное общество анонимных членов, они утверждали, что открыли древний, первоначальный совершенный язык человечества. Основываясь на работе печально известного каббалиста Лалла, они пользовались такими символами, как круг, обозначающий солнце, полумесяц, как знак луны, и крест для обозначения сторон света. Розенкрейцеры были твердо убеждены в том, что эти лингвистические символы неким образом связаны с геометрией.

Группа так засекретила себя, что в конце концов прекратила существование, а их работа сохранилась преимущественно в форме слухов.

И вот теперь Ричард Скотт мог с полной определенностью сказать, что, хотя так называемый совершенный язык оказался, по всей вероятности, жульничеством, символизм розенкрейцеров, символизм, мерцавший сквозь тысячелетия мифов и легенд, оказался в общем-то верным.

Круг и крест. Солнце и стороны света.

То были стартовые элементы, которые вывели Скотта на путь, ведущий к расшифровке загадочного набора команд Атлантиды. Теперь оставалось только ввести число. Одно-единственное число. Остальное сделает компьютер. На экране уже проносились выстроенные в цепочку символы с кристаллического постамента. Компьютер выбирал те, которые соответствовали местоположению некоего числа, повторявшегося в числовом ряду кристаллов, которые они изучали в ЦЕРНе.

– Какое число выбрал? – негромко спросила Сара, опускаясь на колени рядом с ним.

– Ну, начал я с того, что попытался определить, какие числа следует исключить, – ответил Скотт.

– И какие же?

– Майя, имя которых, между прочим, означает «немногие», возможно потому, что лишь немногие из их предков выжили после Великого потопа, точно не знаю, так вот они поклонялись богу числа «четыре». Этот же самый бог представлял у них солнце.

– Так, может быть, четыре и есть наш кандидат?

– Может быть, – согласился Скотт и, понизив голос, добавил: – Проблема в том, что я не очень хорошо говорю на их языке. Если здесь язык майя, если мне придется его читать, у нас ничего не получится, и тогда выяснится, что они ошиблись в выборе, когда взяли меня для расшифровки текста.

Сара не клюнула на наживку – Скотт был в слишком хорошем настроении.

– Но ты ведь все-таки расколол орешек, не так ли?

Он кивнул.

– Думаю, что да.

– И каким же числом воспользовался?

– Семь, – прошептал лингвист. – На седьмой день Бог отдыхал. Надеюсь, мы тоже до этого доживем.

Компьютер подал звуковой сигнал. Расчеты завершились. Задача была выполнена.

Обменявшись с Сарой настороженным взглядом, лингвист дал команду предъявить результат. Вокруг уже столпилась вся группа.

Компьютер заурчал. Снова подал звуковой сигнал и лишь затем, скомпоновав нужные звуки, подвел итог голосом Сары Келси:

– Ка… ду… ру…

И тут до него дошло.

– Боже! – воскликнул Скотт. – Господи! Точно! Вот оно! КУДУРРУ! КУДУРРУ! Это же древнешумерский! Тот, кто отмечает границы! Мильный камень! Значит… Мы в городской черте! Мы сделали это! Боже… мы сделали это!

– К черту ваш мильный камень, – взорвался вдруг Пирс. – Как насчет кристаллов? Тех камней, что притащил Ральф?

Скотт быстро ввел новую команду, дав компьютеру поработать над уже известным текстом. Результат ошеломил всех. Ученый сам прочитал вслух полученный перевод.

За этими стенами лежит сила вечных небес.

Люди мертвы.

Дух жив.

За этими стенами лежит…

– А это не слово Назарет? – тихонько поинтересовалась Новэмбер.

– Нет, не Назарет, – поправил ее Скотт. – Назару, что означает «защищать».

За этими стенами лежит то, что защитит сынов сыновей, дочерей дочерей.

Детей тех, что были первыми.

Наших детей.

Прочти их вслух.

Пусть прогремят подобно грому.

Ибо они заставят людей содрогнуться.

Прочти их вслух.

Пусть прогремят подобно грому.

Если ты способен понять.

За этими стенами – надежда и ужас.

Но на этих стенах – знание и сила.

Пойми их. Произнеси их. Используй их!

Кто не сможет следовать указанию – погибнет!

Сила нуля должна быть освобождена!

АТЛАНТИДА

Нет тайны, скрытой так, чтобы ее нельзя было раскрыть, нет голоса, заглушённого настолько, чтобы его нельзя было услышать.

Доктор Ставен Роджер Фишер, директор Института полинезийских языков и литературы, Новая Зеландия, «Расшифровщик символов», 1997 г.

Пределы города

– Майклс, ответь. Майклс! Ты меня слышишь? Ну же, Рэй. Если ты меня слышишь, подай какой-нибудь сигнал.

Хиллман посмотрел на Гэнта и уныло покачал головой. Где бы ни находился сейчас Майклс, радиосвязь с ним отсутствовала. Дав знак остальным остановиться, военные вместе с Чоу Юнем отправились на разведку.

Китаец увидел что-то. Что-то важное.

Дождавшись, пока разведчики исчезнут за ледяным выступом в дальнем конце пещеры, Хаккетт опустился на корточки рядом со Скоттом.

– То, что вы сделали, это великолепно… нет-нет, действительно великолепно. Берете алфавит из шестидесяти букв, записываете число возможных метатез, получаете что-то близкое к пяти или шести триллионам… Да только на то, чтобы записать это, тысяче человек понадобилось бы около тридцати лет.

– Найти среди такого моря иероглифов нужное слово, слово со смыслом, – взволнованно добавил Пирс, – случайность. Но получить три страницы текста с точностью около девяноста восьми процентов? Нет, Ричард, говорите что хотите, но для меня такой результат – почти чудо.

Новэмбер отвела глаза от компьютера и настороженно взглянула на своего наставника. Неужели ей это не снится?

– Профессор, посмотрите, здесь постоянно повторяется одна и та же фраза. «Сила нуля должна быть освобождена!» Сила нуля? Что это может быть?

Скотт пожал плечами.

– Я уже сказал тебе, что не нахожу в этой фразе никакого смысла.

Если для лингвиста фраза и не имела смысла, то с физиком дело обстояло иначе. Произнесенные Новэмбер слова пробудили в нем глубоко укоренившееся любопытство.

– Сила нуля должна быть освобождена, – задумчиво повторил он. – А там есть что-нибудь еще о нуле?

– Что именно?

– Не упоминается, например, о какого рода нуле идет речь?

– Джон, ничего это ничего, – упрекнула его Сара. – Есть только одного рода нуль.

– Нет, – не согласился с ней Хаккетт. – Это не так.

Теперь уже Скотт поднял голову.

– Что вы хотите этим сказать?

– Попробуйте найти что-то такое, что могло бы быть определением этого нуля.

Лингвист неохотно вернулся к тексту документов.

– Нет же, говорю вам, это бессмысленно. Чепуха. Или загадка. – Он провел пальцем по появившейся на экране строчке. – Ага, вот оно. Послушайте. «Освободите силу нуля. Дух ничего присутствует во всем. Ничто есть все. Сила нуля…»

– Стоп. Остановитесь здесь, – попросил Хаккетт, удерживая его руку. – Да, здесь. Вот оно. Это и есть наш источник энергии. То, что показывают наши спутники. То, от чего загорелись глазки у военных и корпорации «Рола». Святой Грааль. Теперь ясно, о чем идет речь. Об освобождении энергии.

– Так для вас это имеет какой-то смысл?

– Абсолютный смысл, – ответил физик. – Это так называемая нулевая энергия. Буквально говоря, что-то из ничего. Видите ли, ученые девятнадцатого века верили в существование субстанции под названием «эфир». По их мнению, это некая материя, повсеместно встречающаяся во Вселенной и, в частности, объясняющая волновое распространение света. Два парня, Михельсон и Морли, даже провели получивший известность эксперимент по обнаружению эфира и потерпели полную неудачу. Сейчас неважно, поймете вы то, что они сделали, или нет. Важно другое – вы должны знать, что ученые очень давно ищут это таинственное вещество.

Остальным ничего не оставалось, как поверить ему на слово!

– В какой-то момент они решили, что обнаружат нечто вроде «эфирного ветра», возникающего в результате прохождения Земли через этот самый эфир. В общем, эксперимент не удался, и Эйнштейн сразу же ухватился за этот факт, чтобы обосновать свою теорию относительности, являющуюся краеугольным камнем всей современной физики. Эйнштейн придерживался той точки зрения, что в космосе ничего нет, но математические расчеты привели его к открытию квантовой механики. После длительных споров, которые шли на протяжении тридцатых годов прошлого века, ученые, занимавшиеся квантовой механикой, вывели математическую формулу для описания основного квантового состояния колебательной системы и назвали его энергией нулевой точки, или нулевой энергией. Под нулевой точкой понимается температура: ноль градусов по шкале Кельвина.

– Хорошо, но что именно это все значит? – поинтересовалась Сара.

Вместо Хаккетта ей ответил Мейтсон.

– Это значит, что энергия существует даже в отсутствие тепла, энергия – неотъемлемая составляющая самого пространства.

– Более того, – с улыбкой подхватил Хаккетт, – плотность энергии, объем имеющейся энергии нулевой точки, подключиться к которой можно в любом пункте пространства, бесконечен.

– Шутите.

Хаккетт покачал головой.

– Поверьте мне, многие базовые положения квантовой механики без такой энергии просто не работают. Дирак первые доказал, что пара электрон-позитрон возникает при вакуумных флуктуациях, и таким образом открыл квантовую электродинамику. Согласно принципу неопределенности Гейзенберга, системы в квантовой механике «заимствуют» энергию из электрической флуктуации нулевой точки. Для определения энергии нулевой точки как функции частоты Бойер воспользовался постоянной Лоренца и…

– Джон, что вы хотите нам сказать? – перебил физика Пирс.

– Если вы сумеете найти способ высвободить нулевую энергию и взять ее, – объяснил Хаккетт, – то подключитесь к личному генератору самого Господа Бога. Представить такое количество энергии просто невозможно. – Он ткнул пальцем в направлении уже исчезнувшего из виду майора. – По сравнению с ней та бомба просто пукалка. И если там, внизу, именно она, если то, что обнаружили спутники, действительно является машиной, подключенной к источнику нулевой энергии, то взрывать ее – далеко не самый лучший вариант. Нулевая энергия – это энергия самой Вселенной. Когда вы хотите отключить воду, то поворачиваете кран, а не грохаете по нему кувалдой. Если Гэнт взорвет машину, мы можем столкнуться с катастрофой невиданного масштаба. Не удивлюсь, если исчезнет вся Солнечная система.

Хаккетт замолчал, предоставив остальным поразмышлять над последствиями.

– А о какой машине идет речь?

На этот раз ответил снова Мейтсон.

– Был такой ученый в тысяча восемьсот девяностых, Никола Тесла, который считал, что можно построить беспроводной электрический мотор, подключенный к тому, что он называл «энергией природы». Тесла уверял, что доступ к этой энергии существует на очень высоких частотах. В конце концов ему удалось создать мотор с одним-единственным проводом, но без обратной цепи.

– Похоже, он вышел на правильный путь, – сказала Сара.

– Да, у этого парня было много великолепных идей, – с восхищением отозвался Мейтсон. – Тесла открыл переменный ток и радио, радар и…

– Минутку, – вмешался вдруг задумчиво молчавший Хаккетт. – Переменный ток. Его ведь нельзя было получить без изобретения асинхронного электродвигателя, верно? Без переменного магнитного поля…

– Совершенно верно, – согласился Мейтсон.

– Южный полюс можно рассматривать как одну из сторон магнита.

– Не только, – добавил Мейтсон. – Южный полюс известен также самой большой концентрацией погодных фронтов низкого давления. Тесла пришел к выводу, что газы при низком давлении становятся сильными проводниками. Тот же принцип, благодаря которому работают неоновые лампы.

– Минутку, – вторгся в разговор Пирс. – Не вы ли говорили, что сверхпроводники и полупроводники лучше всего работают при крайне низких температурах?

– Так оно и есть, – кивнул Хаккетт. – Так что лучшего места для строительства вышеназванной машины на земле не найти.

– Тогда получается, – ошеломленно заключила Новэмбер, – что это место было выбрано только из-за исключительно благоприятной среды и тех условий, которые обеспечивают наилучшее функционирование машины?

– Дело не только в машине, – ответил Хаккетт. – Есть и кое-какие другие необходимые условия, чтобы подключиться к нулевой энергии. – Он взял ручку и начал вычерчивать на снегу какой-то план. – Вот так выглядит Атлантида, верно? Три огромных концентрических круга, да?

Остальные закивали.

– А что, по-вашему, представляет собой тот ускоритель частиц в ЦЕРНе?

– Джон, – остановил его Скотт, – вы уже опередили нас шагов на восемь. А меня так и еще больше, потому что я только что отступил на пару.

– Хорошо, Ричард, я буду краток, – сказал физик, заканчивая свой чертеж. – Думаю, Ральф был прав в своем первоначальном предположении. На мой взгляд, весь город, вся Атлантида представляет собой одну гигантскую машину, созданную для подключения к нулевой энергии.

– Три концентрических кольца из углерода-60, между ними два кольца воды, в центре соединяющая все это плазменная колонна… Улавливаете? – Он обвел взглядом окружавших его членов группы. – Существует несколько теорий насчет того, как можно подключиться к нулевой энергии. Первая – теория ионно-акустических колебаний. Когерентные колебания ядра в плазме, как, скажем, при солнечной буре. Ее сторонники считают, что если вызвать колебания ядра в плазме, то плазма станет вырабатывать тепло, что по нынешним законам физики невозможно. Делаем еще шаг вперед, и вот уже теория гласит, что то же самое происходит и с кристаллами.

– А в тысяча девятьсот девяностых русский физик Немецкий утверждал, что ему удалось подключиться к нулевой энергии плазмы. Но его метод заключался в том, что частицы плазмы разгонялись по кругу. Он получил плазмоид вихревого кольца, то, что еще известно как шаровая молния. Если же подойти к этому делу более масштабно, сконструировать устройство типа ускорителя частиц, то появится возможность взять под контроль и получаемую энергию. – Хаккетт провел ручкой по кругу нарисованного на снегу чертежа. – Согласно той же теории, представляется возможным вызвать циклоидное движение и в ядре твердого вещества. В этом случае находящийся в твердом состоянии предмет пульсирует, испуская акустические волны свободной энергии. Особенно хороши для этой цели именно кристаллы.

Хаккетт снова взялся за ручку, привлекая внимание остальных к нарисованным на снегу кругам углерода-60.

– Тем не менее Шаубергер, изучавший водяные завихрения, обнаружил, что если пропустить воду через особой формы спиральные трубы, возникает энергетическая аномалия – голубоватое сияние в центре воронки. – Физик указал на два кольца воды на своем плане. – Здесь у нас представлены одновременно все три варианта. Похоже, те, кто строил Атлантиду, были очень предусмотрительные люди и не желали рисковать.

– Я слышал об одном инженере, вроде бы создавшем машину, подключавшуюся к нулевой энергии, – сказал Мейтсон. – Его звали… да, Джим Криггс. Инженер из Джорджии. Изобрел насос, превращавший воду в пар без нагревания.

– Не может быть, – возразила Новэмбер. – Я сама живу на Юге и ни о чем подобном не слыхала.

– По слухам, парень занимался водопроводом и обнаружил трубу с холодной водой, от которой шел пар. Все дело было в проходящей по трубе ударной волне. Он построил какое-то устройство, воспроизводившее этот эффект. Взял барабан, насверлил в нем отверстий разного диаметра, вставил барабан в большую трубу, а потом, когда в трубу подали воду, принялся этот барабан вращать. Ударные волны разогрели воду. Штука работала настолько хорошо, что ее тут же прибрало к рукам НАСА. Исследования продолжаются уже десять лет. Пока никакого подвоха обнаружить не удалось. Энергия на выходе больше, чем на входе.

– Вода вообще обладает наилучшим энергетическим потенциалом, – согласилась Сара. – Сама по себе она безвредна, но состоит из двух самых взрывных элементов, кислорода и водорода.

– Насколько мне известно, – открыл тайну Пирс, – военные уже испытывали электрическую винтовку. Вместо пули использовалась вода. Выстреливали ложку воды в алюминиевую пластинку толщиной в три четверти дюйма, и ее пробивало словно лазером.

– Один кубический дюйм пространства, – заметил Хаккетт, – обладает таким запасом энергии, что миру хватило бы ее и на миллиард лет.

– Чтобы подключиться к нулевой энергии, – сказал Скотт, – нужно, чтобы что-то вращалось. Мы на Южном полюсе, на днище Земли, – здесь проходит ось, вокруг которой и вращается планета. Это что-то значит?

– Конечно, – холодно ответил Хаккетт. – Это очень многое значит. Один физик, Лейтуэйт, как-то заметил, что помещенный вдоль циклоидной траектории прецессионный гироскоп отмечает признаки инерционной и/или гравитационной аномалии при контакте с нулевой энергией. – Он сделал небольшую паузу, давая остальным время на осмысление сказанного. – Прецессирование есть по сути качание. Именно это происходит с нашей планетой. Другими словами, Земля и есть тот самый гироскоп. Но при этом она еще и совершает циклоидное движение – движется по орбите вокруг Солнца. И колеблется относительно своей оси. Полный цикл совершается за двадцать шесть тысяч лет. Поэтому-то тысячи лет назад, например, созвездие Орион находилось на небе в другом положении, и Полярная звезда занимала совсем другое место. Она была Драконом и ассоциировалась с Люцифером, падшим ангелом.

– Гравитационная аномалия? – спросил Пирс возбужденно. – Может быть, антигравитация? Антигравитационная волна, защищающая Землю от Солнца?

– Боб, вы мне нравитесь, но я не хотел бы, чтобы вы работали с дробноатомными частицами. От гравитации Землю защитить невозможно. Так не бывает. Можно защититься от света, электричества, магнетизма. Но защититься от гравитации невозможно.

– Вы в этом уверены? – спросила Сара.

– Нет, – мгновенно ответил Хаккетт. – Кроме того, описанные Лейтуэйтом эффекты имели еще одну особенность. Вблизи аномалии менялся ход времени.

– Вот черт! Что называется, попали между молотом и наковальней, – пробормотал Пирс. – Уничтожим машину – погибнем. Будем сидеть сложа руки – тоже погибнем. Остается, пожалуй, сделать то, что советуют авторы текстов. Выполнить инструкцию и освободить энергию нуля.

– И подключиться к неисчерпаемому источнику энергии, – вздохнула Сара. – К частной электростанции Господа Бога. И зачем это было нужно Атлантиде? Энергию ведь берут не для того, чтобы накапливать. Ее берут для того, чтобы сделать что-то. Что?

– «И седьмой ангел вострубил… и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясения и великий град».

Все повернулись и посмотрели на Новэмбер. Девушка на мгновение задумалась, вспоминая Писание.

– «И услышал я голос с небес, как шум от множества вод и как звук сильного грома… И увидел я иное знамение на небе, великое и чудное… И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнем…» – Она улыбнулась, зная, что привлекла всеобщее внимание. – Книга Откровение. «Стеклянное море». Море походило на замерзший кристалл – как мой стакан кока-колы в лаборатории, помните?

– Боже, что это? – с беспокойством спросил Мейтсон. – Может ли такое быть? Все эти звуковые струи гонят по океанам акустические волны. Достаточно какого-то смещения частоты, чтобы перейти к стоячим волнам. И тогда океан превратится в один громадный квазикристалл.

Поразмышляв над возможным сценарием развития событий, Хаккетт поднял руку.

– Может быть, и так, – спокойно сказал он. – Может быть. Нельзя защититься от гравитационной волны как таковой. Но можно принять меры предосторожности. Что вы делаете, когда хотите защитить яйцо? Правильно, кладете его в специальный контейнер. Хотите остановить наводнение? Хотите не дать океанам разлиться и затопить континенты? Заморозьте океаны.

– А как быть с мантией? – спросила Сара.

Скотт закивал головой.

– Верно. Смещение земной коры. Поверхность Земли создана таким образом, чтобы скользить по жидкому расплавленному ядру.

– А почему вы решили, что они и об этом не подумали? А если квазикристаллические волны передаются также и в земное ядро? – предположила Новэмбер. – Для того, чтобы на один короткий миг вся планета превратилась в твердое вещество?

– Да, это нулевая энергия, – согласился Скотт. – Похоже, атланты все же подключились к ней.

Пирс восхищенно посмотрел на Новэмбер.

– А знаете, юная леди, вы, возможно, гений.

Девушка благодарно улыбнулась.

– Я вижу только одну проблему, – продолжал Скотт. – Если мы закачиваем в систему так много энергии, то что делаем с ней потом? Она же не исчезнет сама по себе, ее надо куда-то перебросить. Иначе неприятности будут не меньше, чем от гравитационной волны.

Сидевшая на корточках Сара приподнялась, чувствуя, что ответ где-то рядом.

– Ну конечно… – прошептала она. – Пирамиды!

Мейтсон нахмурился.

– Пирамиды? Да! Сара, вы правы!

Хаккетт потребовал объяснений. По глазам остальных было видно, что того же ждут и они.

– Помните, в Африке случилось землетрясение? Как раз перед тем, как я вошла в туннели под пирамидами в Египте. Сейсмическая энергия была каким-то образом трансформирована в световой и электромагнитный импульс. Этот энергетический импульс циркулировал по системе Гизы, пока пирамиды не выстрелили энергию в космос.

– Пирамиды не что иное, как выпускной клапан! – воскликнул Мейтсон. – Как на скороварке.

– Но одних египетских пирамид недостаточно, – заметил Хаккетт. – Нужно что-то еще.

– Есть и другие, – уверенно ответил Скотт. – В Амазонии. В Китае. На планете хватает пирамид.

– То есть машина – это не только город, – изумленно проговорил Мейтсон. – Мы имеем дело с машиной, которая покрывает всю Землю!

– И вполне возможно, что Атлантида находится в режиме готовности, – добавил Скотт. – Возможно, гравитационные волны Солнца предупредили город о новой опасности. Разбудили его. Возможно, город построили именно для того, чтобы помочь нам. И тогда нам нужно не выключать машину, а догадаться, что с ней делать!

Далеко впереди Юнь увидел пулеметную установку. Она лежала на боку, куча ни на что не годного металла. Юнь побежал к ней по ледяному туннелю, однако успел сделать всего лишь несколько шагов.

– Полегче, – мрачно предупредил майор, вставая между ним и пулеметом. – Ты же ничего такого не надумал, а?

– Вы не понимаете, – попытался объяснить китаец. – Здесь оставался мой отряд.

– Хотел завести нас в западню, а? Похоже, кто-то побывал здесь раньше.

Изучив искореженные детали, Хиллман поднялся.

– Стрелять из него уже нельзя, сэр.

– Что здесь случилось? Боевое столкновение?

– Хм… – Морпех пнул попавшую под ноги железяку. – Есть следы когтей. Или клыков.

Гэнт шагнул к пулемету – лишняя проверка никогда не помешает. И верно, на черной поверхности ствола отчетливо виднелись три глубокие царапины.

– На нас напали духи, – пролепетал Юнь, со страхом оглядываясь по сторонам.

Гэнт даже не удивился.

– Големы.

– Называйте как хотите.

Дыхание у китайца перехватило – по туннелю пронесся порыв холодного ветра, а вслед за ним послышался звук, напоминающий глухой зевок просыпающегося после долгой спячки зверя.

Юнь резко повернулся.

– Они уже здесь…

Время до солнечного максимума: 10 часов 13 минут

Сара почувствовала, как по всему телу, легко касаясь кожи, пробежали тысячи крошечных букашек. На мгновение она как будто вернулась в туннели под пирамидами Гизы.

– Мне знаком этот звук, – едва шевеля губами, сказала она. – У нас гости.

И в тот же миг запищала рация Скотта.

– Собирайте вещички и снимайтесь, – приказал Гэнт. – Пора трогаться.

Спорить никто не стал. Следующим после Сары постороннее присутствие почувствовал Боб Пирс. За ним и остальные. Воздух в пещере словно наэлектризовался. Все инстинктивно поняли – они не одни, за ними наблюдают.

Гэнта познакомили с последней теорией уже на ходу. Двигались быстро, с оружием на изготовку: впереди майор, в арьергарде Хиллман. Отставать никому не хотелось.

Как ни удивительно, Гэнт воспринял объяснения Пирса вполне спокойно, без лишних вопросов, ни на мгновение не теряя из виду петляющую тропинку. Прежде чем высказывать свое мнение, майор был намерен выслушать рассуждения Пирса.

– Хорошая работа, – коротко прокомментировал он. – Логично. Похоже, вы ничего не упустили.

– Спасибо.

– У меня только один вопрос.

– Спрашивайте.

– Если Атлантиду построили именно для этого, почему машина не сработала? – Пирс растерянно посмотрел на майора, и Гэнт добавил: – Смещение земной коры. Оно все-таки произошло. Сушу залило. Верно?

Скотт на миг закрыл глаза и покачал головой. Черт, никто из них об этом даже не подумал. А ведь вопрос очевиден: почему Атлантида не спасла Землю в тот, последний раз?

– То, что вы сказали, звучит вполне убедительно, – согласился Гэнт, – но разве вам не пришло в голову, что эта штука, которую построили атланты, сработала не так, как было задумано? Что они сами от нее пострадали? Похоже, благие намерения в очередной раз обернулись сами знаете чем.

– Ну, возможно все, – согласился Пирс. – Конечно, могло быть и так, но…

– В том-то и дело, – отрезал Гэнт. – Вот почему необходимо найти Майклса и вернуть бомбу.

Пирс оглянулся на идущих сзади. Хаккетт в ответ пожал плечами.

– Во всем отряде только один умеющий думать морпех, и тот куда-то подевался. Конечно, мы должны его найти.

Сара потянула физика за рукав, призывая помолчать, – чем дальше, тем больше ей становилось не по себе.

– Я тоже это чувствую, – прошептала Новэмбер. – Жутковатое ощущение.

Помимо прочего, сами стены туннеля выглядели как-то непривычно, странно. Нет, они не пострадали от непогоды и не подверглись эрозии, но казались более плоскими. Мучимый любопытством, Мейтсон в конце концов не выдержал и, сделав шаг в сторону, присмотрелся получше.

Действительно, лед был прозрачный. И тонкий. Как будто прикрывал что-то. Что-то более теплое, что-то, плавившее лед и придававшее ему сходство со стеклом.

Воспользовавшись висевшим на поясе небольшим ледорубом, Мейтсон отколол кусочек льда. Совсем небольшой. И тут случилось неожиданное. Лед рассыпался крошками, обнажив твердую, испещренную символами поверхность некоей структуры, состоящей целиком из углерода-60.

– Чтоб меня!..

Пройдя чуть дальше, он увидел участок более темного льда, как будто прикрывавший вход в какое-то углубление или даже, может быть, другой коридор.

Вот так удача!

Остальные уже ушли вперед на несколько шагов, так что пришлось окликнуть.

– Эй! Эй! Подождите! Я нашел кое-что! Думаю, мы пришли!

То ли никто не услышал, то ли все очень спешили, но оглянулся только Хиллман.

– Мы это знаем, Ральф, – на ходу бросил морпех. – Но надо найти более безопасное место. Юнь считает, что здесь у нас могут быть проблемы, и я склонен с ним согласиться. Так что догоняйте.

Мейтсон неохотно опустил ледоруб и отступил от своей замечательной находки. Так и не заметив, что под тонкой коркой темного льда шевельнулось и приблизилось на пару дюймов бледное, почти призрачное лицо, затуманенное замерзшей водой.

Глаза уставились вслед инженеру.

И моргнули…

Постепенно расширяясь, туннель вывел их на открытую площадку.

Напоминая пещеру, она все же никак пещерой не была. Под пещерой понимается некое пусть и большое, но ограниченное пространство. Здесь же крыша уходила, казалось, в бесконечность. Сверкающая белая арка словно устремлялась в другое, невидимое, но еще более просторное помещение. А прямо перед ними, преграждая путь, высилась пятидесятифутовая отвесная ледяная скала, занимавшая все пространство от одной стены до другой.

К скале вели бесчисленные колонны ледяных наростов, сталактитов и сталагмитов. Казалось, отряд попал в выставочный зал, заполненный самыми необычными, самыми причудливыми ледяными скульптурами, к созданию которых была причастна только лишь природа. Напоминающие соляные столбы или недоразвитые, анемичные деревца, они выглядели тем более странно, что ведущая к скале дорожка уже начала покрываться зеленым мхом и лишайником.

Подойдя ближе, они увидели, что подо льдом скрывается нечто огромное, явно искусственного происхождения и мерцающее, как первый обнаруженный ими монумент.

Рассмотреть что-либо было бы трудно из-за покрывающего загадочное строение толстого слоя замерзшей воды, но, к счастью, поверхность освещалась пульсирующими вспышками света. И только благодаря этим вспышкам люди поняли, что именно они видят.

Подобно башне огромного средневекового замка, перед ними стояла, уходя в высоту, мерцающая огнями внешняя стена города Атлантиды. Короткие вспышки яркого света на мгновение выхватывали ту или иную ее деталь, открывая опоясывающую башню спираль символов. Громадные внутренние арки напоминали готические. Храм?

Его основание выглядело неколебимым. Его размеры впечатляли. В самом центре стены стояли широкие, около двадцати футов в высоту ворота. И они были закрыты.

– Ну и ну! – выдохнул Мейтсон, поглаживая заледенелую бородку.

Его слова эхом разлетелись по пустому пространству зала и тут же утонули в шуме бегущей воды. Где-то близко. Но за стеной замершего города.

Скотт застыл с открытым в изумлении ртом, но быстро взял себя в руки, наткнувшись взглядом на Гэнта и Хиллмана. Похоже, явившееся их глазам удивительное зрелище оставило морпехов совершенно равнодушными. Они настороженно оглядывались по сторонам, как люди, чувствующие близкую опасность.

Остальные же, словно попав в волшебную страну, так и не смогли избавиться от чувства почтительного восторга и даже переговаривались почти шепотом.

– Боже! – вздохнула Новэмбер. – Неужели это и впрямь она?

– Атлантида! – благоговейно произнес стоящий рядом с ней Пирс. – Именно такой я ее и видел.

И только военным было не до восторгов.

– Идем, – приказал, взглянув на часы Гэнт. – У нас мало времени.

– Интересно, что чувствовал Шлиман, раскопав Трою? – пробормотал Скотт, когда они возобновили путь, взяв направление на возвышающиеся перед ними ворота.

– Не думаю, что он чувствовал то же, что и мы, – ответила Сара.

Ей никак не удавалось избавиться от впечатления, что что-то не так.

– Уверяю вас, что, по крайней мере, столь волнующий момент не был увенчан бессмертными словами «Ну и ну!», – сухо заметил Хаккетт, взглянув на Мейтсона.

Инженер, однако, не обиделся.

– Мне это не нравится, – снова и снова повторял Хиллман, с опаской посматривая на приближающиеся ворота. – Мне это совсем не нравится.

Гэнт повернулся к Юню. Китаец уже не мог скрыть нарастающего возбуждения.

– Перестань. Это только воображение.

Впрочем, произнесено это было без особой уверенности – майор, как и все остальные, чувствовал, что усиливающееся ощущение тревоги не просто игра нервов.

И только Мейтсон, все еще пребывавший в некотором оцепенении от увиденного, похоже, не замечал опасности.

Ворота были громадные. Необъятные. Устрашающие. И, подойдя ближе, они почувствовали, как по коже побежали мурашки.

Как будто это место было живое.

Пирс оглядел ворота.

– Что будем делать?

Хаккетт, как всегда, оценил ситуацию объективно.

– Повернем ручку? – предложил он.

Церэушник так и сделал.

– Закрыто.

– Отлично. – Хаккетт повертел головой. – Никто не видел привратника? Может, он оставил ключ под ковриком?

Ответить никто не успел – все заметили, что Мейтсон отстал от группы и бредет вдоль стены.

– Ральф, – сердито окликнула его Сара. – Куда это вы, черт возьми, собрались?

Сделав несколько шагов, инженер остановился и отколол ледорубом кусочек льда. Стоявший неподалеку Хиллман непрестанно поворачивался, вслушиваясь в доносящиеся из-за стены странные звуки. Время от времени с потолка падали и разбивались разных размеров сосульки.

– Это плохо… плохо, – бормотал Хиллман, беспокойство которого достигло предела. – Это очень, очень плохо.

– Хиллман! – рявкнул Гэнт. – Успокойся, черт возьми! – Он бросил взгляд на Юня. – Так было и тогда?

Китаец кивнул.

– Да. Сначала беспричинный, неконтролируемый страх, а потом они напали.

– Ральф! – воскликнула Сара.

– Все в порядке, – отозвался инженер. Отколов от стены кусок льда побольше, он усмехнулся, отбросил его в сторону и приложил ладонь к ровной, гладкой стене. – Хм, теплая. – Мейтсон прижался к поверхности ухом и с удивлением добавил: – Вибрирует. Точно. Я чувствую.

Когда Эйлер математически доказал, что синусоида влияет не только на гитарную струну, но и на любую двумерную поверхность, родилось волновое уравнение. Математический инструмент, применяемый повсюду, от электричества до магнетизма, от гидродинамики до акустики.

– Влияние звука на человеческую душу многообразно, – едва слышным шепотом прокомментировал Хаккетт. – Музыка неразрывно связана с математикой, от одного инструмента до целого оркестра. Она заставляет вас улыбаться, смеяться или плакать. Монгольские и тибетские речитативы даже помогают исцелять недужных. Возможно, продуцируемая кристаллом вибрация призвана внушать страх, который мы все сейчас испытываем. Возможно, это что-то вроде предупреждения на некоем инстинктивном уровне.

– Вот как? – саркастически усмехнулась Сара. – Что ж, в таком случае у них это отлично получилось.

– А как насчет того, что эта самая вибрация, о которой вы говорите, используется для подключения к нулевой энергии? – спросил Пирс, отступая от инженера вместе с остальными.

Похоже, ни у кого не было желания находиться рядом с Мейтсоном.

– Не исключено, что вариаций вибрации может быть много, – задумчиво сказал Хаккетт. – Почему бы и нет? – Он повернулся к Скотту, но обнаружил, что лингвист пристально рассматривает ворота. – Хотите взломать замок?

– Я бы попробовал. Но дело в том, что здесь нет замочной скважины. Видите?

Еще одна гигантская сосулька сорвалась с потолка и с грохотом разбилась о пол. Хиллман отреагировал моментально и, резко обернувшись, вскинул автомат. Но, как оказалось, если он хотел защитить группу, то смотрел совершенно не в том направлении.

Пройдя чуть дальше вдоль стены, Мейтсон нашел еще несколько любопытных темных пятен и с энтузиазмом взялся скалывать лед, уверенный в том, что наткнулся на нечто важное. Может быть, это даже какой-то боковой вход. Еще два-три удара, и он…

Полость в стене была темная, и из нее шел какой-то странный запах. Просунув руку поглубже, инженер еще несколько раз ударил ледорубом и в результате расчистил довольно обширный участок. Заглянув в дыру, он, к своему изумлению, едва не столкнулся с чем-то напоминающим кристаллическую статую.

– Боже!

Мейтсон отшатнулся.

Его товарищи обернулись на вскрик и тут же пожалели об этом.

Со статуей что-то происходило. Она меняла форму и очертания, а потом вдруг обрела знакомое всем лицо одного из руководителей корпорации «Рола». Голем, который был пониже и поплотнее Ральфа Мейтсона, открыл глаза, достал кристаллическую сигару и затянулся.

– Рад снова вас видеть, Ральф. – Статуя икнула, неестественно, механически подражая реальному Джеку Балджеру. – Давненько не виделись.

ГОЛЕМ

НАНОРОЙ

Тот, кто борется с демонами, должен быть осторожен, чтобы самому не стать демоном… Когда смотришь в бездну, бездна тоже смотрит на тебя…

Фридрих Ницше (1844-1900)

Цепная реакция

Мейтсон не успел ни о чем подумать – его реакция была чисто инстинктивной. Вскинув автомат, тот самый инструмент власти, который он высмеивал всю свою жизнь, инженер выпустил в двойника Джека Балджера едва ли не целый магазин. Крича при этом от ужаса.

Голем пробил во льду еще одну дырку и попытался вырвать оружие.

– Перестань, Ральф, – спокойно сказал он. – Разве так общаются со старыми друзьями. Лучше расскажи мне о Венди.

Внезапно из ледяных ниш, расположенных через равные промежутки по обе стороны от главных ворот, стали высовываться кристаллические руки и ноги. Другие големы пытались выбраться из заточения, и помощь людям вряд ли входила в их планы. Десять… пятнадцать… двадцать… И они все лезли и лезли, разбивая лед, не спуская глаз с маленького отряда.

Стражи, персонажи многих мифов и легенд, проснулись по-настоящему.

Дико вскрикнув, Хиллман открыл бешеный огонь по тем, кого нельзя было назвать людьми. Но пули по большей части просто отскакивали, те же, которые проникали в кристаллические тела, не причиняли существам никакого заметного вреда.

– Самое время открыть эти чертовы ворота! – крикнул Хаккетт лингвисту.

– А вы знаете, как это сделать? – зло отозвался Скотт, выпуская очередь по наступающим на Мейтсона големам.

Шедший впереди зловещей команды Джек Балджер вздрогнул, однако не остановился. На лице его появилось выражение недовольства и раздражения. Сделав несколько шагов под непрекращающимся огнем, он достал пистолет, зарядил его кристаллической пулей и прицелился. Тем временем из стены появлялись, ломая лед, все новые големы. Балджер уже собрался было выстрелить, как вдруг увидел Сару и остановился.

– Ну и ну… наша красотка, – сказал он.

Ошеломленная происходящим, Сара все же собралась с духом, чтобы ответить.

– Привет, Джек. Я думала, ты где-то на Амазонке. Поговаривали, что ты умер.

Двойник не сразу нашелся что сказать. Реплика, похоже, каким-то образом сбила его с толку. Будь это настоящий Джек Балджер, Сара подумала бы, что он смутился.

– Я… я теперь повсюду, – наконец пробормотал он.

Это небольшое происшествие навело Скотта на мысль, что с существами возможно договориться. Почему бы и нет? Может быть, они способны мыслить? Он уже приготовился вступить в переговоры, когда выражение лица фальшивого Балджера изменилось, не предвещая ничего хорошего.

Балджер выстрелил.

Пуля вошла в левое плечо Сары и вышла с другой стороны. Кровь брызнула Скотту в лицо.

Сара пошатнулась и тяжело осела. При этом ее рюкзак зацепился за висевший на поясе лингвиста ледоруб. Ткань треснула, и содержимое рюкзака, главным образом коллекция артефактов, рассыпалось по льду – найденные в туннелях под пирамидами Гизы странные предметы, о которых все давно забыли. Скотт тут же опустился на колени перед раненой женщиной.

– О боже, нет! – вскрикнул Юнь, в страхе закрывая лицо руками – за спиной Балджера появилась миниатюрная девушка с восточными чертами лица, явно созданная из голубого кристалла.

Она улыбнулась.

– Чоу. Наконец ты вернулся.

Хаккетт встал между ней и несчастным китайцем.

– Так это Янь Нинь. Рад с вами познакомиться, мисс Нинь.

– Как, черт возьми, они это делают? – заорал в отчаянии Мейтсон, глядя на плачущую от боли Сару. – Читают наши мысли?

– Вы разве не помните, что сказано в Писании? – стуча зубами от страха, пробормотала Новэмбер. – В Судный день восстанут мертвые…

– Пусть бы только восстали, – прорычал Хаккетт. – Но этот сброд явно нацелился на то, чтобы разделаться с нами.

Расстреляв магазин, Гэнт потянулся за вторым, однако тот оказался пустым.

– Черт!

Майор выхватил пистолет и сделал несколько выстрелов. Но патроны кончились и в пистолете, о чем оповестил сухой щелчок.

И вот тогда они вдруг поняли, что окружены.

Линия фронта. Антарктида

Наводя свой радар наземного наблюдения на эскарп у хребта Хавола, капрал Питер Бартон никак не ожидал, что придется так скоро выходить на связь с «Трумэном». Пришлось.

Подтверждая самые худшие прогнозы, мощная колонна китайских сил продвинулась вдоль линии Форрестол, Нептун, Патуксент и двигалась в направлении горы Маккелви. Именно там, вокруг Кинг-Пика и Тиельских гор, возводилась сейчас главная база для прибывшего подкрепления.

Китайцы не хуже самих американцев знали об обрушившихся на Соединенные Штаты природных бедствиях, а потому высшее военное командование пришло к однозначному мнению: перейти к активным действиям и дать противнику понять, что Америка все еще обладает силой, с которой необходимо считаться.

На западе, неподалеку от «Чжун Чанг», американские войска уже сосредоточивались на базе Харт-Хиллс, тогда как колонна танков и тяжелой артиллерии устремилась через хребет Огайо в направлении на север. Прибывающие силы поддержки принимали на станции «Амундсен-Скотт» на Южном полюсе, где они выстраивались для дальнейшего выдвижения к горе Маккелви.

Подготовка шла и на море, где к запуску уже были готовы 200-250 крылатых ракет «томагавк», главная сила первого удара.

Китайцы, однако, тоже не сидели на месте и, согласно предварительной оценке, располагали примерно такой же боевой мощью.

Стремясь к первенству, Соединенные Штаты бросили Китаю прямой вызов. Заявление прозвучало предельно коротко и ясно: не подходите к базе «Чжун Чанг». Наши специалисты проводят инспекцию объекта. Любое выдвижение сил к указанному пункту будет расцениваться как акт агрессии.

Ответа не последовало.

Этим в первую очередь и объяснялось внимание капрала Бартона и его команды к эскарпу Хавола. Их целью было наблюдение за активностью китайцев и отслеживание перемещения сухопутных частей.

Несколько раз капрал пытался дозвониться через спутник до жены и детей в Филадельфии, но все каналы были заняты, а когда линия наконец освободилась, пришло время посылать сообщения на «Трумэн».

Бартон едва успел переслать очередной пакет информации, когда его позвали взглянуть на кое-что любопытное. Он неуклюже – полярное снаряжение мешало свободе движений – устроился в кресле перед панелью управления, куда поступали данные со всех установленных на крыше антенн и «тарелок». На мониторах наблюдалось движение.

Скрытно сосредоточившаяся за горами Эллсуорт массивная колонна тяжелой артиллерии противника разделилась на две фаланги, первая из которых медленно двинулась к хребту Херитадж, обошла его с востока и выходила на позиции, вполне подходящие для нанесения артиллерийского удара по Харт-Хиллс. В то же время вторая колонна, шедшая на запад, обогнула хребет Сентинел и угрожала двум американским центрам связи: Скай-Хай и Сайпл.

Захват этих двух баз создал бы серьезные проблемы для тех частей флота, которые находились в море Беллинсгаузена, и помешал бы оказывать воздушное прикрытие наземных войск в Харт-Хиллс.

В результате такого маневра американские сухопутные войска оказались как бы зажатыми в клещи, что делало их крайне уязвимыми. Потеря центров связи заставила бы американцев отступить, что создавало бы весьма серьезную угрозу и для станции «Амундсен–Скотт».

Загнанное в угол, верховное командование было вынуждено принимать скорое решение. Может быть, пришло время выдвинуться к горе Маккелви. Конечно, это означало бы послать войска в зону боевых действий, но времени для проведения разведки уже не оставалось.

Китайцы сделали свой ход.

И теперь очередь была за Америкой.

Ключевое решение

Скотт замер.

На лбу каждого голема отчетливо проступали характерные, слегка изогнутые символы. Словно окаменев, он смотрел на приближающихся существ, обнимая истекающую кровью Сару.

Убедившись в том, что ошибки нет, лингвист опустился на колени, случайно задев при этом один из валяющихся на земле артефактов, который откатился на пару футов.

Ближайший из големов увидел незнакомый предмет и в нерешительности остановился.

Остановился всего на секунду, но и этого хватило, чтобы Скотт заметил его реакцию. Не спуская глаз с кристаллического существа, он погладил стонущую Сару по голове.

– Милая, что это за штуки, которые ты привезла из Египта?

Сара попыталась собраться с силами, чтобы не потерять сознание.

– Какие штуки?

Расстреляв все патроны, отряд сбился в кучку.

– Господи! Что же это такое? Черт! Черт! – сыпал проклятиями Хиллман.

Его крики лишь усиливали панику.

Наверное, только Скотт сохранял относительное спокойствие, позволявшее ему не терять контроль за ситуацией. Продолжая смотреть на голема, он осторожно повернул голову Сары так, чтобы в поле ее зрения попала цилиндрическая, выточенная на вид из камня трубка. Всего этих трубок было четыре, и все они выглядели примерно одинаковыми.

Скотт наклонился и поднял одну из них.

– Что это?

Сара закусила губу и едва слышно пробормотала:

– Я… не знаю. Надеялась, что мы… выясним это вместе. – Она с трудом сдержала стон и указала на големов. – Смотри.

Стражи вдруг как по команде остановились. Даже тот, который уже протянул руку, норовя схватить Хиллмана за горло. Скрюченные пальцы замерли в паре дюймов от шеи морпеха.

Воспользовавшись моментом, Хиллман поспешил отступить.

Голем опустил руку. И тоже замер, ожидая, что будет дальше.

– Что вы сделали? – негромко спросил Хаккетт.

– Сам не знаю, – растерянно ответил Скотт и, осторожно посадив Сару, поднялся, держа артефакт, как оружие, в вытянутой руке. – Просто взял одну из этих штуковин.

Другой подсказки Хиллману и не требовалось. Быстро наклонившись, морпех схватил костяную трубку и направил ее в сторону ближайших големов – те тут же попятились.

– Что? Мы уже не такие крутые, а?

– Аминь, – одобрил решение подчиненного майор, в свою очередь вооружаясь трубкой. – Что это такое, профессор?

Последний артефакт забрал Пирс. Скотт внимательно рассмотрел новоявленное оружие.

– Понятия не имею.

Непонятного назначения предмет слегка подрагивал в руке, будто включенная в сеть электробритва или поставленный на вибрацию пейджер. Проведя по нему пальцем, лингвист снова посмотрел на символы, начертанные на лбах големов. И вспомнил. Конечно!

– Священное слово на лице голема, – процитировал он. – Убрав это слово, можно деактивировать чудовище.

Скотт выставил ладонь перед устройством и тут же почувствовал, как рука напряглась, как будто замерзая. Или кристаллизуясь. Он уже открыл рот, чтобы объявить о своем открытии, как вдруг увидел, что Пирс использует прибор совсем по другому назначению, пытаясь открыть с его помощью двери.

Делать это не следовало, потому что големы мгновенно поняли, что пришельцы не знают, как именно пользоваться находкой.

Скотт поспешно шагнул вперед.

– Нет! – крикнул он, поднося трубку к губам, как микрофон.

Големы снова остановились.

Хаккетт покачал головой.

– Здорово, – восхищенно пробормотал он. – Но, думаю, распевать нам сейчас некогда. К тому же у этих молодцов напрочь отсутствует чувство ритма.

– Это ключ к воротам, – сказал Скотт. – В трубку надо говорить.

– И что вы собираетесь сказать? Сезам, откройся?

Скотт пожал плечами, словно не заметив иронии.

– Мифы не берутся ниоткуда. – Он повернулся лицом к воротам, поднес устройство ко рту и громко и отчетливо произнес на древнешумерском: – Двери, откройтесь!

Что-то лязгнуло и заскрипело. Громко и натужно. Тысячелетиями находившийся без движения механизм сработал, и главные ворота Атлантиды распахнулись перед пришельцами.

– Все туда, живо! – рявкнул Гэнт. – Шевелитесь!

Отряд поспешно ринулся к воротам, совершенно не думая о том, что могло поджидать за ними.

Сара, которую затащили внутрь в первую очередь, вскрикнула от боли и залилась слезами. Убедившись, что она в безопасности, Скотт повернулся к воротам и посмотрел на столпившихся у входа големов.

– Двери, закройтесь!

Голос эхом разнесся по кристаллическому залу, и механизм, скрытый где-то в неведомых глубинах города, снова отозвался на приказ человека.

Тяжелые створки сдвинулись с места и мучительно медленно поползли навстречу друг другу.

– Быстрее, быстрее! – закричала, подгоняя их, Новэмбер, чем на мгновение отвлекла Скотта от големов.

И в то же самое мгновение двойник Янь Нинь сорвался с места. Решительно шагнув вперед, миниатюрная китаянка встала между створками и раскинула руки. Послышался громкий, режущий уши скрип – механизм пытался справиться с возникшим препятствием. Земля под ногами ощутимо задрожала. Големы бросились к воротам, но, уткнувшись в спину Янь Нинь, столпились за ней. Не имея возможности сдвинуться с места, Янь Нинь бросала на людей полные ненависти взгляды. Рядом с ней, безмятежно попыхивая незажженной сигарой, встал Джек Балджер. Что касается Юня, то он смотрел на свою давно умершую подругу с выражением печали и ужаса.

– Боже, вы только посмотрите на эту девушку! – сказал, подходя к солдату, Пирс, а когда китаец не ответил, тронул его за руку. – Интересно, как она умерла? Ну, в первый раз.

Юнь устало понурился.

– Она была археологом, – пробормотал он. – Работала в Вупу.

– Ах да, конечно, – кивнул Пирс. – Должно быть, вступила в контакт с углеродом-60, и микроскопические нано проникли в организм. Впрочем, это не объясняет, как она и остальные оказались здесь.

Джек Балджер склонил голову набок и посмотрел на Пирса.

– Новости, знаете ли, разлетаются по свету. А хорошие залетают особенно далеко. Мы ведь и сами в некотором смысле информация. Код. Устройство, состоящее главным образом из углерода и воды. Здесь, – он постучал себя пальцем в грудь, – те же самые кирпичики, только проект другой, вот и вся разница. Как «Лего».

Мейтсон в изумлении уставился на него.

– Что вы такое говорите?

– Вы ведь инженер, Ральф, могли бы и сами догадаться. Меня переварили, малыш. А потом воссоздали заново. То, что вы видите, похоже на трехмерное телевидение. – Балджер помахал перед Мейтсоном пистолетом. – Он вернулся, и он очень зол.

Инженер понял.

– Звуковые потоки. Как Интернет. Все те древние постройки связаны друг с другом.

– Точно, как Интернет, – подтвердил Балджер. – Извини, Ральф, но для тебя хороших новостей нет. Не повезло.

Мейтсон покачал головой.

– Досадно.

Хаккетт никак не мог отвести глаз от Янь Нинь. Какая удивительная, какая страшная сила. Потом перевел взгляд на собственную руку.

– Эти нано размером с молекулу. Мы все контактировали с углеродом-60. Теоретически нано могли проникнуть и в нас. Пройти через кожу и попасть в кровь.

– Какой догадливый, – усмехнулся Джек Балджер. – Неприятная вещь – разложение.

– Мы умираем? – запаниковала Новэмбер.

– Не надо рассматривать это как смерть. Вы просто… подвергнетесь изменению. Во всем есть хорошая сторона. Планета обречена, а вы по крайней мере получите бессмертие.

– Ну, умирать мы не собираемся, – прорычал Скотт, пристально всматриваясь в иероглифы на лицах големов.

Одни и те же символы. Почему? А если…

Переведя взгляд на лингвиста, Джек Балджер с изумлением обнаружил, что тот смотрит на него без всякого страха.

Пришло время проверить догадку.

– Священное слово, – сказал Скотт, – у тебя на лбу. На древнееврейском – Эммет. «Эм» переводится как «истина». «Мет» означает «смерть». Истина и смерть.

– И что? – Балджер пожал плечами. – Почему бы тебе не выйти сюда, чтобы мы могли уладить спор, как подобает мужчинам. Хотя мужчина – только ты. Я – творение Создателя.

– Тогда почему бы тебе не пройти сюда?

Балджер нахмурился.

Скотт улыбнулся.

– Не можешь, да? Ты физически не в состоянии пройти через ворота. В этом-то и кроется самый большой изъян големов. Вы воспринимаете приказы слишком буквально. Вас создали как стражей, поставили задачу охранять священную территорию и препятствовать проникновению чужаков. Но теперь мы внутри, и ваша миссия завершена. Вы не справились и должны быть деактивированы. Боишься умереть?

Балджер направил пистолет на ученого.

– Кто же не боится?

– Для того чтобы вас деактивировать, – продолжал Скотт, – мне нужно перевести то слово, что у вас на лбу. Перевести его на язык, понятный телу.

– Невозможно.

Скотт поднял свой мини-компьютер.

– А вот и возможно. Я уже расшифровал один из шестидесяти базовых языков. – Балджер насторожился. – Но чтобы определить, что именно написано у тебя на лбу, Джек, мне не надо даже заглядывать в записи.

– Что вы собираетесь делать, док? – негромко спросил Гэнт.

– В шумерском языке «уш» и «нам-уш» означают «смерть». А «нанам» переводится как «истина».

Балджер снисходительно усмехнулся.

Скотт тоже ухмыльнулся в ответ и продолжил:

– Однако «уг» означает также «смерть». Во множественном числе это слово принимает форму «мару», производное от «хамту», имеющего значение «повторенный». «Зи» или «зид» также переводится как «смерть». Но при этом может переводиться и как «истина».

Лицо Балджера потемнело.

– Вспомни легенду о фениксе, умирающем и возрождающемся. В смерти воскрешение, повторение, редупликация. В истине – вера. Если соединить два этих слова, Джек, то получится – «зихамту».

Произнося последнее слово, Скотт знал, что акустическое устройство сработает. Как знал и то, что Балджер выстрелит. Сам голем мог и не проникнуть за ворота, а как насчет пули?

В тот же миг, когда Балджер выстрелил, из звукового прибора в руке лингвиста вырвалась видимая ударная волна. Оба – и человек, и голем – прыгнули в сторону, и тогда же волна нашла цель, ударив в нанодвойника Янь Нинь.

Голем содрогнулся в конвульсиях, как будто сунул палец в электрическую розетку. На миг взгляд кристаллического создания встретился с взглядом ученого, а потом произошло то, что, как гласит миф, случилось с его предшественником: существо распалось, исчезло в густом, тяжелом облаке пыли. Миллиарды наночастиц превратились в туман, как только связь между ними оборвалась.

Прочие големы отступили от ворот, которые наконец захлопнулись с оглушающим грохотом.

Люди все еще с недоверием смотрели на двери. Они были спасены.

– Как вы угадали? – заорал Гэнт, хватая Скотта за воротник и тряся так, словно намеревался вытряхнуть из него душу.

Лингвист захрипел от боли и, скрипнув зубами, схватился за раненую ногу.

– Я не угадывал, – запротестовал он. – Я знал.

– Знал! Черта с два! Вы должны были перевести то, что написано у них на лбу, а не угадывать! Вы едва не погубили всех нас!

– Успокойтесь, приятель, – вмешался Мейтсон. – Все получилось, нам ничто не угрожает.

– Компьютер мне просто был не нужен, – добавил Скотт, убирая руку с ноги. На пальцах осталась кровь. – Черт, похоже, рана открылась…

Новэмбер поспешила на помощь лингвисту, тогда как другие занялись Сарой и ее раной в плече.

– Ух!

Скотт моргнул от боли, когда пальцы девушки нащупали что-то под кожей.

– Ваша старая рана в порядке, доктор Скотт, она не открылась. Просто он вас подстрелил.

– Попал в то же место?

– Боюсь, что да. И на мой взгляд, сделал это намеренно.

– Я не смогу ходить.

– Я заставлю вас ходить, – пообещал Гэнт. – В следующий раз будете внимательнее. Надо же было думать, какой язык понимают эти твари.

– Все зависит от языка, – сказал Скотт, пытаясь сесть. – Что бы вы делали, если бы они понимали только язык тела?

Гэнт сделал неприличный жест.

Ученый посмотрел на возносящиеся вверх величественные стены, испещренные символами, непрерывная спираль которых покрывала каждый квадратный дюйм необъятной площади.

– Не позволяйте никому, кроме математиков, читать мои труды, – пробормотал он.

– Глубокомысленное замечание.

– Не мое – Леонардо да Винчи. Он пользовался языком цифр. – Скотт взглянул на майора. – Дело не в этом языке. И вообще не в каком-либо языке в общепринятом смысле слова. Я говорю о языке мифологии, религии и суеверий. Все дело в фольклоре, в расшифровке мифов, легенд, сказаний, которые передаются из поколения в поколение на протяжении тысяч лет. Все это надо собрать вместе, а потом выбрать общие факторы.

Майор закатил глаза.

– Он бредит. Заштопайте его поскорее, пока я не дал ему тумака.

– Общий фактор, например, упоминание льва, – продолжал Скотт, но Гэнт уже не слушал. – В своей четвертой инкарнации индуистский бог Вишну принял облик человека-льва.

– Ну и что?

– Сфинкс тоже имел форму льва, и оба символа ассоциировались с эпохой Льва. Эти две культуры едва соприкасались, и тем не менее в их мифах много общего. В южноамериканских мифах тоже есть сходство с индийскими. Почему?

– Почему с индийскими?

– Нет! – раздраженно бросил Скотт. – Почему сходство? – Теперь к нему прислушивались и другие. – К размышлениям меня подтолкнул Джон, когда сказал, что при вращении Земли ее ось смещается и это явление называется прецессией. Тогда-то я и вспомнил об одной любопытной детали, которую, насколько мне известно, никто так и не смог объяснить удовлетворительно. Почему зодиакальные эпохи, в которых мы живем, имеют такое поразительное сходство с доминирующими в наше время религиями?

– Что вы имеете в виду? – спросил Пирс, пытавшийся стянуть с Сары парку, чтобы заняться ее раной.

– Он прав, – согласился Хаккетт. Даже явно расстроенный случившимся китаец прислушался к разговору. – Представьте Солнце в фиксированном положении в центре страницы. Нарисуем вокруг него круг, который обозначает орбиту Земли. И еще один, на котором обозначены созвездия. Единственный движущийся предмет на этой схеме – Земля, верно? – Все согласились. – Хорошо. Если утром, перед рассветом, вы смотрите на восток, то заметите, что каждый месяц в этой части неба появляется новое созвездие. У нас есть «Плейбой», а у неба Скорпион, Лев, Весы и так далее. Про Солнце говорят, что оно находится в том или ином созвездии. Дело в том, что Земля еще и вращается вокруг своей оси против часовой стрелки. Медленное конусообразное движение земной оси, вызванное гравитационным влиянием Луны и Солнца на нашу планету, приводит к перемещению точки весеннего равноденствия по эклиптике к западу. Это явление называют прецессией, то есть предварением равноденствия. В результате прецессии за несколько тысячелетий заметно изменилось положение земного и связанного с ним небесного экватора относительно неподвижных звезд; поэтому изменился годичный ход созвездий по небу. Точка весеннего равноденствия за прошедшие с античных времен два тысячелетия переместилась из созвездия Тельца через Овен в Рыбы. Это привело к кажущемуся смещению всего зодиакального ряда созвездий на два положения. На повседневную жизнь такое движение почти не влияет, но если наметить в движении созвездий некий исходный пункт, как это делали древние, то положение созвездий меняется. Каждый временной период принято называть эрой. Сейчас мы находимся в самом начале эры Водолея. Но во времена потопа была эра Льва.

– А что взято за исходный пункт? – спросил Мейтсон.

– Весеннее равноденствие. Когда день равен ночи. Сейчас в день весеннего равноденствия первое созвездие, которое мы видим перед рассветом, это созвездие Водолея. За ним поочередно, меняясь через каждый месяц, идут остальные. Но из-за того, что земная ось постепенно смещается, через две тысячи двести лет на небе в день весеннего равноденствия появится другое созвездие. Не помню, какое именно.

– Козерог, – превозмогая боль, подсказал Скотт.

– Неважно.

– Интересно то, – заключил Скотт, – что религии неким образом совпадают с этими эрами. Так, в эру Льва был построен сфинкс и появились соответствующие боги. В эпоху вызванных солнечной активностью потрясений цивилизация была еще слаба, но тем не менее мы располагаем археологическими свидетельствами существования культа краба и еще более очевидными – культов богов-близнецов, что и неудивительно для эры Близнецов. Во времена Тельца цивилизация охвачена жаждой мести. В Египте поклоняются богу Апису, на Крите возникает культ быка и миф о Минотавре. Корова становится священным животным в Индии и Ассирии. Приходит эра Овена, и мы читаем в Ветхом Завете о жертвоприношениях в виде овец, а в Египте люди поклоняются Амону. Следующие на очереди Рыбы. И что же? Здесь мы обнаруживаем человека, который ходит по воде, кормит голодных хлебом и рыбой, называет себя «ловцом человеков». Многие секты первых христиан использовали рыбу в качестве символа своей веры наряду с крестом и гало, представляющим Солнце.

Остальные, ошеломленные, молчали.

– Сейчас у нас эра Водолея. Символ воды. И наша главная проблема – потоп. Почему? Созвездия – всего лишь картинки, полученные из произвольно проведенных между светящимися точками линий. И ничего больше. Никакого другого значения в них нет. Наша проблема с потопом – результат идущей к Земле гравитационной волны. Что же тогда? Простое совпадение? Думаю, нет. Заглянуть в будущее с помощью магии невозможно. Но предвидеть будущее посредством науки – да. И передать предупреждение через века тоже можно. Надо лишь вплести информацию в живую ткань общества. Как? С помощью мифов. А еще надежнее – с помощью религии. Все, что нам нужно знать, было подготовлено заранее и переходило через наши же собственные тексты и писания из поколение в поколение. Люди, создавшие это удивительное место, лучше нас понимали, как работает человеческий ум. Они знали, как сохранить идею, как не дать ей умереть, и надеялись, что нам хватит сообразительности отыскать скрытое послание. Так что, как видите, дело не в языке. Мы не могли расшифровать текст, пока не расшифровали миф. А к тому времени, когда расшифровали, уже поняли, что нам надо знать. Конечно, надписи на этих стенах позволят заполнить все пробелы, дадут необходимую научную информацию. Я уверен. Но главное, то, что нас спасет, мы уже знаем.

– Ну, что вы думаете, майор? – спросил Пирс.

Гэнт не ответил – он изучал высящиеся вокруг строения.

Они все расположились на полу, прозрачном, как стекло, и твердом, как мрамор. Напротив стояли еще одни массивные ворота, примерно такие же, как первые, но по обе стороны от них располагались винтовые лестницы, ведущие на другие, более высокие уровни, где виднелось еще множество дверей и коридоров. Сейчас Гэнта больше всего заботило это.

Надо быть очень внимательными и осторожными, чтобы не заблудиться.

Майор внимательно осмотрел свое акустическое устройство.

– Куда нам надо попасть в этом городе?

Скотт пожал плечами.

– Не знаю. Думаю, в центр.

– Тогда нам нужен самый короткий маршрут. – Гэнт протянул руку. – Полагаю, придется пройти через вторые двери.

Лингвист кивнул – вполне разумное предложение.

Майор показал на прибор.

– Как пользоваться этой штукой? Я смогу?

Скотт рассказал все, что знал сам. Как правильно произносить шумерские слова, необходимые, чтобы открыть и закрыть двери. Как избавляться от големов.

Спеша проверить свои способности, майор направился к кристаллическим воротам, тогда как Хиллман, найдя все необходимое, занялся плечом Сары.

Первым делом он достал острый как бритва складной нож. Настоящий швейцарский. Осторожно разрезал толстый слой одежды. Тем временем остальные напичкали Сару и Скотта болеутоляющими. Морпех сделал крестообразный надрез и, отвернув края, тщательно закрепил их серебристой клейкой лентой.

Прежде всего нужно было убрать кровь, но Хиллман, ловко управляясь с ножом, оказался не так ловок с тампоном. Он просто слишком нервничал. Так что его место занял Мейтсон.

– Все будет хорошо, – несколько раз повторил он.

– Надеюсь, – пробормотала Сара. – Эта рука для тенниса.

– Ты играешь в теннис?

– Нет. Но если бы играла, то именно этой рукой.

Мейтсон улыбнулся, вытирая засохшую кровь, которой было почему-то удивительно мало. Заинтригованный этим любопытным обстоятельством, он переглянулся с теми, кто стоял рядом. Почему так мало крови?

Пирс подался вперед.

– Нам надо немного тут поковыряться. Посмотреть, можно ли найти пулю.

Сара покачала головой.

– Зашивайте поскорее, – твердо сказала она. – Разберемся потом, когда вернемся. Не хочу, чтобы вы задели артерию.

– Это займет всего пару секунд.

– Вы хоть понимаете, что делаете?

Пирс не ответил, но взял фонарик и осторожно развел края раны. И вот тогда, сняв мизинцем засохшую корку, почувствовал это. Пуля засела глубоко и была твердой на ощупь. Он приподнял фонарик и заглянул в рану.

И почти сразу же пожалел о том, что сделал.

– Нашли пулю? – выдохнула Сара. Пирс прикрыл ладонью рот и кивнул. – Я же говорила, что она вошла глубоко. Я это чувствую.

Но впечатление на Пирса произвело другое. Он передал фонарик кому-то рядом и, с трудом сдерживая дрожь, отвернулся.

– Что такое? В чем дело? – слабым голосом спросила Сара и, повернув голову, перехватила встревоженный взгляд, которым Новэмбер, обрабатывавшая рану на ноге Скотта, обменялась с другими.

Скотт тоже склонился над лингвистом, чтобы посмотреть получше.

– То же самое, – хмуро сказал он.

Скотт резко выпрямился, оттолкнув руку Новэмбер.

– Что? Что то же самое? – спросил он, сгибая ногу, чтобы увидеть рану самому. И тут же воскликнул: – О господи! Что с моей ногой?

Законный вопрос. Как и у Сары, рана перестала кровоточить, и кристаллическая пуля вошла слишком глубоко, чтобы ее можно было удалить. Мало того, она уже успела срастись с прилегающей тканью, будто пересаженная кожа.

Два опухолевидных комка углерода-60 стали частью и Скотта, и Сары. И они разрастались. Как рак.

Защитные механизмы

У Сары не получалось рассмотреть рану. Как ни выгибала она шею, застрявший в плече кристалл в поле зрения не попадал.

Запаниковав, Сара схватила Пирса за руку.

– Воспользуйтесь той трубкой! Скажите в нее, что надо. Деактивируйте эту дрянь в моем плече!

Сара понимала, что пуля из углерода-60 на самом деле представляет собой скопление наночастиц, размножающихся за счет ее плоти, но ей недоставало смелости думать об этом.

Рука Пирса дрожала. Он попытался сделать то, о чем просила Сара, но не мог произнести слова правильно. На помощь Скотта рассчитывать не приходилось – лингвист колдовал с собственной ногой.

Ничего не получалось. Акустическое устройство не срабатывало. Оно деактивировало голема, но не могло остановить другую программу.

Сара посмотрела на Хаккетта.

– Сколько мне осталось? – дрожащим голосом спросила она.

Хаккетт отвел глаза.

– Я бы сказал… меньше суток. Потом… это съест вас заживо.

Сара сделала глубокий вдох, пытаясь осмыслить услышанное. И откуда-то из глубины души поднялась холодная решимость. Она повернулась к Хиллману.

– Режьте.

– Вы что, рехнулись?

– Возьмите свой нож и вырежьте эту дрянь из моего плеча. Прямо сейчас.

– Нет. Я могу так вырезать, что вы потеряете руку.

– Пусть потеряю. Дайте мне нож! Дайте его мне! Я сама вырежу! Не хочу стать такой, как те!..

Хиллман перевел дыхание. Наклонил голову. Выпрямился.

– Ладно. Но будет больно.

Она уже не думала о боли.

Нож, выбранный морпехом для операции, отличался от того, которым он разрезал ее одежду. Это был большой охотничий нож, один вид которого нагонял страх.

Хиллман протянул ей кусок толстой веревки с висевшего у него на поясе мотка. Сара сжала его зубами. Несколько человек взяли ее за руки.

Морпех еще раз осмотрел рану, определяя, с чего начать, и решительно воткнул лезвие в покрасневшую плоть вокруг углеродной наномассы.

Сара закричала от боли, но Хиллман, стиснув зубы, продолжал кромсать ее плечо. Она изо всей силы сжала челюсти и вдруг почувствовала слабую вибрацию. Как будто рой наночастиц атаковал клетки на молекулярном уровне.

Конвульсии сотрясли ее тело, и Сара с опозданием осознала, что чужеродное вещество внутри нее впитывает энергию из соседних структур, что она служит ему чем-то вроде конденсатора. Сара открыла глаза, чтобы предупредить Хиллмана, попросить его остановиться, однако веревка во рту не позволяла говорить.

Хуже того, весь мир, как и само время, как будто замедлил свой ход. Сара чувствовала приближающуюся опасность и свою полную беспомощность противопоставить что-то надвигающейся катастрофе.

Оранжевое пламя катилось по внутренним стенам Атлантиды. Пламя это, словно живое, наделенное сознанием существо, соединялось с огромной сверкающей сферой, которая как будто взорвалась внутри себя, ощутив присутствие Сары, и сконцентрировалось на кристаллической пуле, вплавленной в ее плечо.

Она снова содрогнулась, и в этот момент нарастающая сила сферы преобразовалась в обжигающее копье энергии, которая вырвалась из пули, с треском промчалась по лезвию охотничьего ножа и ударила морпеха с такой силой, что он отлетел футов на сорок в сторону.

Операция была невозможна. Ничто на свете не могло вырвать нанообразования ни из плеча Сары, ни из ноги Скотта. Теперь это было ясно всем.

Мейтсон склонился над морпехом и увидел, что одежда на нем обгорела и еще дымится.

– Чтоб меня!.. – прохрипел Хиллман.

– Это не вариант, – произнес Гэнт.

Все посмотрели на него. Майор уже открыл вторые ворота и стоял перед плотной, непроходимой стеной слежавшегося снега и льда.

Потом Гэнт повернулся к своему отряду, похоже, так и не поняв, что произошло, и опустил в карман акустическое устройство.

– Надо искать другой путь.

Процедура вторжения

Болело так сильно, что не оставалось сил бороться. Тем не менее Скотт шел, точнее, тащился вместе с остальными по высокой кристаллической лестнице, на вершине которой они заметили свет.

Он заклеил дыру в комбинезоне серебристой лентой, но это не помогло – в ноге пульсировала боль. Каждый раз, делая очередной шаг, лингвист ощущал в бедре сдвиг постоянно увеличивающегося твердого комка, его давление на мышцы и нервную ткань.

Залы внутренней части города поражали величием. Высоченные арки и колонны поддерживались громадными балками и тяжелыми потолками, которые не обрушивались, казалось, только чудом.

Архитектурный стиль отличался многообразием. Здесь можно было заметить и что-то византийское, и что-то готическое. Некоторые детали заставляли вспомнить орнаменты майя, в других прослеживалось влияние ольмеков. Отчетливо проступали черты греческой и египетской культур. Но главное, архитектура города представлялась доведенной до совершенства, причем в таком масштабе, о котором нынешним строителям можно было только мечтать и который свидетельствовал о способности обрабатывать самые прочные материалы.

Создатели города определенно знали, что их творению суждено быть погребенным под двухмильной толщей льда и снега, и рассчитали все так, чтобы оно выдержало будущие испытания. Мало того, как указала Сара, материал, выбранный ими для строительства, углерод-60, был одним из немногих известных науке, которые со временем не изнашиваются, а, напротив, становятся прочнее.

Молекулы углерода-60, как известно, прочнее алмаза. Но фуллерен, чистая желтовато-коричневая кристаллизованная форма С-60, сам по себе довольно мягок. Тем не менее в условиях постоянного и невероятного давления он трансформировался, достигнув прочности, недоступной даже алмазу.

Атлантиду спроектировали так, чтобы со временем она только крепчала.

Скотт взглянул на часы. Они добрались до самого верха и теперь стояли перед темным, уходящим в неизвестность коридором. По расчетам Хаккетта, в запасе оставалось шесть часов. Шесть часов до того момента, когда Солнце достигнет высшей и последней фазы активности и выбросит такой поток энергии, который обернется для планеты Земля неслыханными разрушениями, после чего оно снова погрузится в спячку на ближайшие двенадцать тысяч лет.

– Жаль, что так мало времени, – с грустью заметил он. – Хотелось бы изучить это место как следует.

Свет, проникавший, похоже, через невидимые вентиляционные отверстия, представлял собой необычную смесь красновато-оранжевого и зеленого. Судя по всему, где-то вверху были свободные ото льда и снега окна, которые и позволяли рассматривать город.

Вступая в следующий зал, одни взяли на изготовку автоматы, другие сжали акустические устройства.

Пол раскрывшего перед ними помещения украшали сложные, переливающиеся светом узоры. Прыгающие вспышки заключенной в глубине решетчатой инфраструктуры кристалла энергии позволяли увидеть самые разные геометрические формы, начиная от простых, вроде квадратов и окружностей, и заканчивая невероятно замысловатыми.

Сара потерла плечо. Тупая боль не стихала, но, продолжая пульсировать, проникала все глубже в нервную систему. Она скрипнула зубами и переглянулась со Скоттом. В какой-то момент показалось, что каждый винит в случившемся другого.

Прежде чем пройти вперед, подчиняясь приказу майора, Хиллман проверил магазин. Свой акустический прибор он отдал кому-то, потому что, говоря откровенно, не мог считать его оружием, не готов был на него положиться.

Морпех осторожно двинулся вперед. За ним, с интервалом в несколько шагов, последовал Гэнт.

Ничего…

Звук шагов эхом отскочил от твердых стен и запрыгал по коридору.

Хиллман повесил автомат на плечо. Прислушался.

Ничего.

Он пожал плечами и повернулся к командиру.

– Чисто.

Струящийся сверху свет, чередующиеся светлые, теплые, и темные, холодные, уходящие в бесконечность промежутки вызывали захватывающее дух ощущение перспективы и глубины.

По закруглению зала Хаккетт и Мейтсон рассчитали длину окружности внешней стены Атлантиды и получили результат – примерно семьдесят пять миль при условии, что стена идет одной непрерывной линией.

– Ни хрена себе стена!.. – восхищенно присвистнул Хаккетт.

Они шли по громадному залу, придавленные его величием, чувствуя себя карликами под высоченным потолком. Под ногами вспыхивали зигзагами мечущиеся и исчезающие бесследно молнии.

– Невероятно… невероятно… – беспрестанно повторял Пирс.

– Вы это видели? – спросил Хаккетт, имея в виду те сеансы «дальновидения», которые Пирс устраивал для ЦРУ.

– Не совсем. Это лучше.

Однако Мейтсон, везде и в любых условиях остающийся прежде всего инженером, заметил кое-что, не поддающееся объяснению. В нишах и под арками, устроенными по всей стене, стояли непонятного предназначения трубчатые конструкции и еще какие-то предметы, более всего напоминающие бутыли. Никакой конструктивной нагрузки они не несли и походили на сосуды, содержащие и, возможно, испускающие что-то.

– А это что еще такое? – вслух спросил он.

Остановиться и изучить загадочные сосуды не позволил Гэнт, напомнивший о необходимости спешить.

– Где-то должен быть спуск в город. Не может быть, чтобы его не было. Надо найти дверь.

Но странные предметы уже привлекли всеобщий интерес, а Скотт и Сара просто сгорали от любопытства.

Они остановились.

– Да, ты права, – сказал вдруг Скотт, отвечая на какое-то замечание. – В этом несомненно есть смысл.

Со стороны казалось, что он разговаривает с невидимкой.

– Э-э… Ричард? – Хаккетт тронул лингвиста за рукав. – Не хотелось бы вмешиваться, но вы всех нас чертовски пугаете. – Скотт непонимающе уставился на него. – С кем вы разговариваете?

Профессор махнул рукой, как будто ответ на вопрос был очевиден. Он даже взглянул на Сару, словно желая получить от нее подтверждение, и она согласно кивнула.

– А разве вы их не слышите? – спросил он.

Гэнт поднял руку, призывая всех остановиться.

– Слышим? Кого?

Скотт пожал плечами.

– Голоса.

Наверное, говорить об этом не следовало.

– Нет, Ричард, – с легкой иронией ответил Хаккетт. – Голосов мы не слышим.

Вар

Порыв холодного ветра пронесся по залу, и Гэнт с поразительной быстротой выхватил акустическое устройство. Они уже успели привыкнуть к тому, что любое движение воздуха в громадном кристаллическом дворце служит прелюдией к какой-то неприятности.

На сей раз майора остановила Сара. Сделав шаг вперед, она мягко коснулась его плеча.

– Не беспокойтесь, все в порядке. Они просто пытаются связаться с нами.

– Кто? – тут же поинтересовался Хаккетт. – Кто пытается с нами связаться? Вы можете объяснить?

– О боже… – пробормотал Пирс. – Смотрите.

Посмотреть было на что – весь огромный пол вдруг осветился, превратившись в калейдоскоп оживших образов.

Они как будто оказались на стеклянной палубе, под которой, хаотично кружась и мелькая, открылся другой мир. Картинка была не плоской, двумерной, как в телевизоре, но объемной, четкой и кристально ясной. Казалось, если бы где-то рядом находилась скрытая дверца и ее удалось открыть, то можно было бы спуститься туда или даже подать руку и помочь людям выйти.

Потому что именно это они там видели. Людей. Бесконечный океан лиц, теснящихся, старающихся пробиться поближе и заглянуть за стекло, разделяющее два мира. Прижатые, слегка приплюснутые носы и щеки тех, кто оказался впереди. Внимательные глаза других, предпочитающих смотреть издалека. Все они молча наблюдали за стоящей над ними маленькой группой.

Большинство немного напоминали призраков. Бледные. Как будто на их лица падал отсвет голубоватого кристаллического пола. Но мелькали и лица более живых тонов, с яркими глазами и сияющими волосами. Мужчины и женщины. Старые и молодые. Дети и матери. Отцы и деды. И все открывали рты и шевелили губами, словно разговаривали с пришельцами. Их голоса отозвались сначала слабой вибрацией стен, потом дуновением ветра, который все крепчал по мере усиления вибрации.

И затем, как только отдаленный рокот прокатился эхом по залу, множество голосов слились в мощнейший гул, напоминающий рев моря, волну за волной бросающего на прибрежные камни.

Хаккетт недоверчиво покачал головой и протер глаза, словно не мог поверить самому себе.

– Вот вам и духи машины, – прохрипел он.

Не все отреагировали так же. Мейтсон, с застывшим на лице выражением детского восторга, опустился на колени и прижался к прозрачной преграде, как будто стремясь прикоснуться к прошлому. Новэмбер, стоя на месте, поворачивалась во все стороны, с изумлением наблюдая за прибывающими со всех сторон зрителями того мира, вслушиваясь в неясный шум тысяч, миллионов голосов.

Юнь просто дрожал, без конца повторяя на своем родном языке:

– Я же вас предупреждал! Я предупреждал! Вот чего я боялся! Видите? Это духи умерших. Они вернулись, чтобы покарать нас!

Скотт попросил его успокоиться, но молодой солдат оставался безутешным.

– Ричард, что здесь происходит? – спросил Пирс, не дождавшись ответа от Сары.

Лингвист с широкой улыбкой повернулся к церэушнику.

– Познакомьтесь с прежним населением Атлантиды.

Но едва профессор произнес эти слова, как улыбка сползла с его лица.

Что-то было не так.

Началось все в тот момент, когда он услышал смех ребенка, маленькой девочки. Уши уловили звук ее шагов – девочка бежала к ним через зал. Но вокруг никого не было. Девочка снова хихикнула, словно знала, что смутит его своим внезапным появлением, а потом шепнула на ухо.

Когда Скотт оглянулся и увидел, что никого рядом нет, он инстинктивно понял, что если что-то и слышит, то только в своей голове.

Проходя с остальными по залу, лингвист все более отчетливо сознавал, что само помещение представляет собой сложнейшую и совершеннейшую из всех известных акустических систем. Каждый голос, каждый звук передавался в любой кубический дюйм пространства, сохраняя все свои характеристики.

Более того, каждый его шаг словно вызывал к жизни новые и новые голоса. Они накладывались друг на друга, и вскоре Скотт как будто стоял посреди заполненного до отказа стадиона, но при этом совершенно четко слышал каждого отдельного человека.

Одного этого вполне хватило бы, чтобы свести кого угодно с ума. Скотт почти физически ощущал, как его мозг переполняется, грозя вот-вот взорваться от перегрузки. Углерод-60 соединился с его нервной системой, врос в нее, подключив ученого к Древу знаний Атлантиды, и он ничего не мог с этим поделать.

И все же больше всего беспокоил отчаянный хор слившихся воедино голосов. Их окаменевшие воспоминания и полуоформленные слова, большей части которых Скотт просто не понимал, казалось, проникали в душу напрямик, на некоем столь глубоком уровне, где сами слова уже ничего не значили, потому что куда более значимым был ужас того, что пытались донести до него люди Атлантиды.

Все это заняло долю секунды. Шквал информации, чувств и эмоций. Сумасшедший призыв. Безжалостный штурм его мозга.

И все же главное было ясно: Атлантида подверглась нападению со стороны тех, кого сама создала. Сам смысл ее существования оказался под угрозой.

Хаккетт и остальные бросились вперед, потому что Скотт свалился на пол, содрогаясь всем телом, как будто у него начался эпилептический приступ. Изо рта и носа потекла смешанная со слизью кровь. Лингвиста трясло так, что некоторые из его спутников остановились поодаль.

– Они знают, что мы здесь, – сбивчиво объясняла Сара, опускаясь рядом с ним на колени. – Они слышат его и слышат меня.

– Что такое они делают с ним, чего не делают с вами? – озабоченно спросил Хаккетт.

– Они слышат нас обоих, но только он один может говорить на их языке. Меня они игнорируют. Не замечают. – Она добавила, что попавший в плечо углерод-60 сросся с нервной системой и, используя волны низкой частоты, установил связь с залом. – На самом деле их не существует, – продолжала Сара. – Все эти люди – только оживленные воспоминания о реальных людях. Компьютерная программа.

Новэмбер погладила ее по голове.

– Сделай так, чтобы они остановились. Ему же больно.

В ее глазах блеснули слезы.

Гэнт махнул рукой.

– Но как их остановить?

Обдумав услышанное, Хаккетт решил посоветоваться с Мейтсоном и Пирсом.

– Что вы об этом думаете? Чтобы закодировать одного только человека, потребуется немыслимый запас компьютерной памяти. А сколько же ее надо для хранения информации о целом обществе?

– Эти люди научились управлять молекулами, – напомнил Мейтсон, не сводя глаз со стонущего профессора.

Хаккетт согласно кивнул. На определенном этапе миниатюризация электронных компонентов создала серьезную проблему. Хаотично движущиеся электроны забили провода, как холестериновые бляшки – артерии. Транзисторы едва функционировали. Чтобы справляться с возрастающим потоком информации, требовался переход на новый тип схем, основанных на использовании эффектов квантовой механики. В компьютерах следующего поколения следовало применять либо световые переключатели, либо решетчатые структуры кристаллов, либо химические реакции, близкие к тем, которые происходят в мозгу человека.

И тут до Хаккетта дошло. Что, если они имеют дело с машиной, которая использует оба принципа? С машиной, работающей со скоростью света, но при этом имеющей химические элементы и по сути функционирующей так же, как мозг. Если машина использует Скотта, тогда единственный способ спасти его – убрать из машины.

Пирс шел по полу, осторожно посматривая под ноги.

– Значит, то, что под нами, это как бы голограммы? Оптические иллюзии, верно?

– Верно, – подтвердил Мейтсон.

Мирное течение беседы нарушил Хаккетт.

– Давайте искать дверь! У нас мало времени, так что возвращаться назад некогда. Нужно идти вперед. Необходимо как можно скорее вынести Скотта из зала. Разорвать его контакт с этой машиной. – Он ткнул пальцем в акустическое устройство Пирса. – Если вы знаете, как пользоваться этой штукой, попытайтесь сделать что-нибудь.

Все разбрелись вдоль стены в поисках выхода, однако как ни старались, какие команды ни отдавали, ничего не помогало. Мейтсон даже провел пальцем по какому-то ободку, отдаленно напоминавшему дверную раму. Ничего. Отступив на шаг, он внимательно посмотрел на темный силуэт «двери».

И вот тогда это случилось.

Бутыли и кристаллические емкости, тысячами стоявшие в нишах, внезапно задвигались, словно занимая некие предписанные им позиции.

– Ральф? – простонал Пирс. – Что вы на этот раз сделали?

– Ничего! – запаниковал Мейтсон. – Я ни до чего не дотрагивался.

– Что происходит? – забеспокоился Гэнт. – Что это вообще за место?

Искаженное страданиями лицо Скотта немного прояснилось. Конвульсии прекратились, как будто ему удалось взять тело под контроль. Он осторожно сел, вытер с лица пот и, несколько раз глубоко вздохнув, заговорил. Однако голос его звучал тихо и напряженно, выдавая продолжающуюся внутреннюю борьбу. Взгляд профессора скользнул по собравшимся.

– Двери закрыты, потому что я их закрыл.

– Зачем, Ричард? Зачем вы это сделали? – не скрывая подозрительности, спросил Хаккетт.

– Потому что это Вар, – последовал ответ.

– Вар? – Гэнт огляделся, словно ожидая незамедлительного появления новой опасности. – Что еще за Вар, профессор?

– Вы в порядке? – поспешил удостовериться Хаккетт.

Скотт не спешил с ответом, как будто оценивая свое состояние.

– В Ветхом Завете говорится, что накануне потопа Бог приказал Ною построить ковчег, корабль, на котором могли бы спастись по паре всех живых существ. Согласно же более ранней ближневосточной традиции, таким человеком был Йима, который построил Вар. В одних источниках говорится, что Вар – это подземный дворец, соединенный с четырьмя углами земли. В других описание Вара напоминает скорее крепость.

– Но животных и туда приводили парами, так? – поинтересовался Хиллман.

– Нет. – Скотт покачал головой. – Вар был рассчитан на хранение семени всех живых существ.

– Семени? – удивленно переспросил Мейтсон. – То есть что-то вроде образцов ДНК? Или даже яйца и сперма? – Инженер метнулся к стоящим у стены сосудам. – Боже… значит, все, что мы уничтожили за последние тысячи лет… все это можно восстановить? Мастодонтов, токсодонтов, мамонтов, саблезубых тигров… все, что исчезло за прошедшие двенадцать тысяч лет… даже додо. Мне всегда нравились додо. – Он посмотрел на остальных. – Вы понимаете, что это значит?

Но Хаккетт уже предостерегающе качал головой.

– Нет-нет, Ральф, это не такая уж хорошая идея.

– Почему?

– Подумай сам. Земля – постоянно развивающаяся биосфера. Предположим, мы продержимся еще несколько часов и высвободим то, что там находится. Но, во-первых, никто не знает точно, что именно хранится в этих сосудах. А что делать с болезнями и вирусами, с которыми человечество не сталкивалось тысячелетиями и против которых у него нет иммунитета? Мы же сами себя уничтожим.

Его поддержала Новэмбер.

– Когда в Америке высадились конкистадоры, много местных индейцев умерли именно от болезней, а не от пуль и сабель.

– Во-вторых, – продолжал Хаккетт, – мы можем воссоздать насекомых, которые безобидны сами по себе, но способны нарушить пищевую цепочку. Нельзя просто открыть сундучок и сказать: «Эй, нате-ка вам мамонта». Надо думать о последствиях.

– Если я правильно понял, – вмешался в разговор Гэнт, – то вы хотите сказать, что даже если мы прорвемся и останемся в живых, это местечко все равно будет тикающей бомбой?

– Ну вот, – заворчал Мейтсон. – Уже ищем предлог взорвать что-нибудь.

– Помолчите! – рявкнул Скотт, пытаясь подняться.

Попытка закончилась тем, что он снова оказался на полу.

Профессор нахмурился – через пол на него смотрели бледные лица.

Новэмбер помогла ему подняться. Лингвист пошатнулся – воздуха не хватало, как будто кто-то ударил его в живот.

– Просто помолчите. Хватит спорить. Послушайте меня. Вы же не слушаете!

Ноги подкашивались, но он все же заставил себя удержаться на ногах. Остальные выжидающе смотрели на него. Скотт еще раз вдохнул и закашлялся. Мейтсон пододвинулся к ученому.

– Скажи, Ричард, что нам делать. Просто скажи, а мы сами все сделаем.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – заговорил Скотт. – Выслушали и поняли, что если только я открою двери, то все мы вряд ли выберемся отсюда живыми. Этот зал – нечто вроде Древа Знаний, хранилище всевозможных вещей, физических и метафизических. В данный момент я подключен к огромному, необъятному банку информации, доступ к которому возможен на мысленном уровне. Я знаю все, что знали эти люди. Я знаю все о них самих.

Вар служит двуединой цели. В случае, если человечество преуспеет, если достигнутый прогресс позволит ему понять, как использовать это место после последней Большой Катастрофы, наши знания могут безгранично расшириться, и мы получим доступ к сокровищам, которые по праву принадлежат нам.

Но если нам не удастся отдать центральному командному пункту нужный приказ, который убережет человечество от гибели, машина примет на себя другую роль. Она пустит в ход весь запасенный генетический материал, восстановив таким образом жизнь на этой планете. Но кое-что случилось. Те самые существа, которых люди Атлантиды создали для защиты города, изменили правила игры. Те нано, они живы. И они не хотят умирать. Они ждут нас за этой дверью и, когда я открою ее, попытаются нас убить.

Эволюция

– Они уже пытались нас убить, – раздраженно бросил Гэнт.

– Доктор Скотт, вы начинаете меня пугать. – Новэмбер уже тряслась от страха. – Вы даже говорите не так, как обычно.

– Я вас пугаю? – Почти смешно, подумал Скотт. – Новэмбер, обо мне надо беспокоиться в последнюю очередь.

– Ричард, по-моему, вы не так уж и больны.

Лингвист повернулся к Хаккетту.

– В чем дело, Джон? Завидуете, что голоса разговаривают со мной, а не с вами?

Едва он произнес это, как лица под кристаллическим полом снова зашевелились, задвигались, поползли по стенам. Не прошло и минуты, как перед пораженными людьми предстал народ Атлантиды в своем истинном виде. Лица дополнили тела, облаченные в одежды своего времени, со всеми подобающими эпохе украшениями. Теперь они стояли молча, напряженно, как зрители, наблюдающие за концом Времени. Целое море заключенных в тесную камеру душ.

Скотт принялся объяснять, как с наибольшей эффективностью пользоваться акустическими устройствами для защиты от ожидающих за дверью врагов.

– Нано, – объяснял он, – были созданы для того, чтобы поддерживать в рабочем состоянии все подобные центры на планете. В силу необходимости их снабдили ограниченным искусственным интеллектом. А также способностью к коллективным действиям и репродукции.

Хаккетт уже понял.

– И они стали развиваться, – подхватил он. Скотт молча кивнул. – Согласно теории биологической комплексности на создание человеческого глаза природе нужно пятьдесят тысяч лет. Этим существам вполне хватило двенадцати тысяч лет, чтобы превратиться в хитроумных мерзавцев.

– Верно, – согласился Скотт. – И они хотят эволюционировать дальше. Хотят завладеть Землей. По их мнению, человечество не использовало свой шанс и должно освободить место.

Хиллман загнал в автомат новый магазин.

– Как говорится, ничего не кончено, пока не пришел конец. Мы еще побарахтаемся.

Хаккетт задумчиво потер лоб.

– Ловко придумано.

К Скотту подошел Юнь.

– Значит, в прошлый раз все так и случилось? Машины взяли верх?

– Случилось другое, – хмуро ответил лингвист. – Они просто не успели закончить сеть. – Он обвел взглядом окруживших его товарищей. – Да, работа не была доведена до конца. И они это знали. Знали, что не успевают. Вот почему включили в свой план религию и мифы. Выяснили, как работает человеческая психика, и придумали способ сохранения идей и знаний для будущих поколений. Разбили всю информацию на кусочки и поместили в легенды, писания и прочее с, тем чтобы люди когда-нибудь собрали их вместе. Группы ученых были отправлены в самые разные места, чтобы, пережив катастрофу, воссоздать цивилизацию и закончить создание всепланетной сети.

– То есть теперь работа закончена? – с надеждой спросил Пирс. – Было бы слишком грустно проделать такой путь и узнать, что система не работает.

– Она работает, – заверил его Скотт. – После потопа оставшиеся в живых довели дело до конца. Разбились на группы и вернули цивилизацию людям. Они – подлинные отцы-основатели. Согласно одному южноамериканскому мифу, цивилизацию принес Кецалькоатль, Бородатый. У тамошних аборигенов волосяной покров на лице отсутствует – с чего бы вдруг они придумали именно эту деталь? Индейцы генетически устроены так, что волосы на лице у них не растут. Должно быть, они видели бородатого человека. Клемент Александрийский и Тертуллиан, жившие в третьем веке новой эры, Лактант, Зосим и римский император Юлиан – все они рассказывают одно и то боги в обличье людей принесли знания из страны, погибшей при потопе.

Скотт вытер стекавшую из носа кровь.

– Строительство Атлантиды было завершено. Главные сооружения возвели до катастрофы, оставалось лишь связать их. Это обеспечивали даже примитивные знания и технологии – как поднимать камни, рыть каналы и тому подобное. Они все продумали. Умные были люди. Умнее нас с вами.

Пирс тронул лингвиста за плечо.

– Вы знаете, куда идти?

– Да, знаю.

– Неужели? Откуда?

– Я был там, – просто ответил Скотт. – Я видел.

Пирс невесело усмехнулся.

– Вот как? Видели? Извините, но я вам не верю.

Скотт не стал его разубеждать. Да и не успел бы, потому что у Гэнта тоже появились вопросы.

– Что нужно делать, когда мы туда попадем? Этот центральный пункт, как он выглядит?

– Вы все увидите сами, – пообещал Скотт. – Уверяю, мимо не пройдете. И не волнуйтесь, я сам вас туда отведу. А когда доберемся до места, мы с Сарой узнаем и остальное.

Он взял ее за руку. Казалось, они общаются на каком-то недоступном для других уровне. Может быть, мысленно, посредством передаваемых машиной электрических импульсов.

– Что потребуется сделать, когда мы туда попадем? – с нажимом повторил майор, не привыкший говорить одно и то же дважды.

– Просто поверьте мне. Если я скажу сейчас, вам это не понравится.

– Мне это уже не нравится.

Все собрались вместе, держа оружие наготове. Скотт стиснул зубы и закрыл глаза, словно снова вступил в схватку с невидимыми силами, атакующими его мозг. Через несколько секунд он устало поднял веки и уставился на стену прямо перед собой.

– Готовы?

Они были готовы.

Скотт кивнул, и дверь начала открываться.

ОТКРОВЕНИЕ

У индейцев хопи есть два бога-близнеца, Покангхойя и Палонгохойя, хранители соответственно северной и южной земной оси. Их главная обязанность состоит в том, чтобы обеспечивать нормальное вращение планеты. Однажды племянник Создателя, Сотукнани, приказал близнецам оставить свои посты, чтобы уничтожить второй мир, народ которого предался злу. Оставленный без должного контроля, мир потерял равновесие и перевернулся. Горы погрузились в море. Моря и озера затопили сушу, вся земля покрылась льдом. Первый мир был уничтожен огнем, а третий – водой.

Джеффри Гудман, «Поколение землетрясения», 1979 г.

Внутренний город

Сначала внизу, у основания стены, там, где дверь соединялась с полом, появились тонкие лучики света. Потом зазор стал постепенно расширяться – громадная пластина поползла вверх. И тут же в помещение, где находился отряд, ворвался раскаленный воздух.

Они как будто стояли у духовки.

Мейтсон и Хаккетт обменялись беспокойными взглядами.

– Что там, черт возьми, происходит?

Дверь продолжала медленно, с натугой, словно преодолевая сопротивление, подниматься. Хлынувший в проем свет был таким ослепительно ярким, что Новэмбер невольно заслонила глаза ладонью и лишь потом шагнула в открывшийся за дверью вестибюль.

Она прищурилась, давая глазам время привыкнуть к новому освещению, а когда открыла их, то увидела нечто, лучше всего характеризуемое прилагательным «библейский».

Вдали сияющими иглами уходили ввысь шпили Атлантиды.

Громадные кристаллические колонны, казалось, держали на себе потолок ледяного подземелья, в котором раскинулся город Атлантида. Само подземелье – называть его пещерой у нее не поворачивался язык – имело несколько десятков километров в ширину и по меньшей мере полкилометра в высоту. Его поверхность представляла собой волнообразную, деформированную потоками речушек и ручьев равнину. С потолка спускались гигантские сталактиты; одни висели свободно, другие достигли пола или смерзлись с многочисленными зданиями, составлявшими древний город.

Но как ни величественен был вид подземелья, он бледнел по сравнению с самой Атлантидой.

Отряд остановился на насыпной дороге, напоминавшей длинный, почти бесконечный балкон и выполнявшей роль верхней обзорной площадки, опоясывавшей весь город внешней стены.

В пятидесяти футах под ними стояли наполовину скрытые снегом восхитительные каменные здания и простирались прямые улицы и переулки. Некоторые дома были свободны от снега и демонстрировали зрителям великолепные росписи и фрески, украшавшие их стены. Крыши многих зданий представляли собой цельные листы какого-то блестящего золотистого материала. Другим кварталам повезло меньше: дороги были блокированы миниатюрными ледниками, дома напоминали причудливые ледышки.

Там, внизу, царило запустение. Город-призрак, покинутый, заброшенный. Неживой. Как напоминание о великой катастрофе. Каждый из пришедших чувствовал: спустись туда, пройди по улице, загляни в окно и увидишь только уныние и застывшее горе.

Лежавшая под ними часть города выглядела сумрачной, словно покрытой синеватой тенью. Замерзшей во времени. Она напоминала картины Помпеи, городка, раскопанного через многие века после того, как его поглотили хлынувшие из Везувия потоки лавы. И все же это не был археологический памятник – здесь все еще таилась, вибрировала жизнь. Сохраненный льдом, город сберег то, что составляло его суть.

Он спал, пребывал в том состоянии, которое называют стасисом, или анабиозом. Причем в совершенно буквальном смысле – в криогенной заморозке. Город ждал, пока по его улицам снова пройдут люди. Он заслужил это.

Отряд двинулся к центральной улице шириной с футбольное поле, ровной линией ведущей к самому сердцу Атлантиды. К тому самому сердцу, в которое ввинтился, пробив путь через пласты снега и льда, небесный столб плазмы.

О масштабах города говорил такой простой факт, что только путь к началу главной улицы занял не менее получаса. И лишь достигнув ее, путешественники смогли по-настоящему оценить открывшийся вид.

Из-за окутавшей их дрожащей дымки жара сверкающие башни Атлантиды отливали живым, вибрирующим оранжевым блеском, как будто весь город стоял под лучами вечного заката. Даже снег казался раскаленным из-за бушующего где-то вдалеке и скрытого льдами Антарктиды вулкана. Прошедший немалый путь, этот пугающе живой огненный отсвет прыгал и замирал, мерк и снова вспыхивал. Картину дополняли вырывающиеся из трещин в стене обжигающие клубы пара, который наполнял воздух запахом серы. Более тяжелые частицы оседали на город в виде легкого тумана, тогда как более легкие слои поднимались к потолку, где повисали над башнями небоскребов, как настоящие облака.

Но на этом шоу не кончалось.

Представьте себе Эмпайр-стейт-билдинг с громоотводом. И добавьте к нему еще шесть таких же небоскребов. Теперь представьте, что все они стоят вокруг строения, несколько напоминающего Великую пирамиду Гизы, которое поднято над землей, поскольку опирается на четыре поддерживающих пилона, каждый из которых превосходит размером Статую Свободы и имеет форму того или иного сказочного зверя.

Если вы вообразили все это, то полученная картина дает некоторое представление о том, как в действительности выглядит город Атлантида.

Через отверстие в середине потолка пещеры спускался вниз тот самый вихрящийся водоворот принесенных из космоса зеленых ионов. Теперь, набрав силы, он представлял собой кружащуюся массу кипящей энергии, похожей на гигантского, танцующего на хвосте змея.

А вот в самом низу хвост этот напоминал растрепавшийся на пучки канат. Всего таких пучков было семь. Каждый, будто щупальце, тянулся к одному из семи массивных обелисков, служивших, по всей вероятности, молниеотводами, направляющими энергию куда-то в сторону для неких неведомых целей.

В свою очередь каждое кристаллическое строение в городе потрескивало и пульсировало электричеством, от внешней стены Атлантиды до самых далеких внутренних стен, главной улицы и каждого дома за ней. Небесная энергия не только вернула город к жизни, но и открыла двойное предназначение этих семи построек – они имели двери и окна, за которыми угадывались жилые комнаты.

Да, город строился для людей, однако при этом в самом конце он должен был послужить и высшей цели.

Только идя по главной улице, люди в полной мере осознали масштабность Атлантиды – минуты складывались и умножались, а пункт назначения никак не становился ближе. Одно дело – рассматривать сделанные со спутника фотографии, на которых город представлялся чем-то вроде Манхэттена, совсем другое – видеть его воочию.

– «И от престола исходили молнии и громы и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих; и перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу, и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади», – задумчиво процитировала Новэмбер.

Хорошо знавший этот отрывок Скотт указал на колоссальные опоры, на которых стояла пирамида.

– «И первое из животных было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему». Очень хорошо, Новэмбер. Книга Откровение, глава четвертая.

Поддерживавшие статуи действительно полностью соответствовали приведенному в Библии описанию. Новэмбер кивнула в сторону энергетического столба.

– А это, наверное, представляет семиголового змея. Левиафан. По-шумерски – Тиамат. Семиголовый морской змей и символ мощи Бога-Творца.

Пирс нервно облизал пересохшие губы.

– Что еще там сказано на эту тему?

Он ожидал ответа от Новэмбер или Скотта и немало удивился, услышав голос Гэнта.

– «И седьмой ангел вострубил, и раздались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков… И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле… И город великий распался на три части, и города… пали…» – Майор застенчиво пожал плечами. – Не только вы знаете Библию.

Так они и шли, держа наготове оружие.

Главная улица походила на мост или эстакаду. И подобных ей в городе было несколько.

Замыкавший шествие Хиллман то и дело подносил к глазам бинокль. Его интересовал план города. Как ни странно, то, что видел морпех, с удивительной точностью совпадало с изображениями, полученными со спутника, и с описаниями Платона.

Пересекающиеся под прямым углом магистрали делили Атлантиду на кварталы, тогда как настоящим центром города был несомненно перекресток под пирамидой, до которого, впрочем, еще предстояло дойти. Исходя из обрывочных наблюдений, Хиллман сделал вывод, что город имеет, по-видимому, четыре входа и, следовательно, четыре главные магистрали, сходящиеся в одной точке.

По мере приближения к центру дома по обе стороны улицы становились все выше. При этом росли они не строго пропорционально, подчиняясь некоей установленной закономерности, а хаотично, непоследовательно, как в настоящем городе.

Идти между высокими зданиями с темными, безжизненными окнами, но освещаемыми яркими вспышками стенами было не очень приятно. Примерно то же самое чувствует водитель, в одиночку катящий по восьмиполосной автостраде.

Бросив взгляд на очередное здание, которое они только что миновали, Хаккетт подтолкнул Новэмбер.

– Не думала, кто может наблюдать за нами из этих окон?

– Перестань, – упрекнула его девушка. – Здесь и без того жутко.

Она была права. Боб Пирс и сам чувствовал себя не в своей тарелке – в голову лезли тревожные мысли, и он даже бормотал себе под нос всякую ерунду, чтобы хоть немного успокоить нервы.

Планировка города обычно дает некоторое представление о его обитателях. Дома же без людей говорят о смерти, одиночестве, разобщенности. Дома без людей пугают. Это страшные места. Никто не заводит разговор о привидениях на рок-концертах или автострадах, в баре, на парковке или пляже. Призраки обитают на чердаках и в задних комнатах, в подвалах или пустующих спальнях. Призраки и места их обитания могут многое рассказать о человеческой потребности заполнять пустоту, о глубоко укоренившейся психологии существ, не переносящих «ничто».

Приписать призрака к конкретному месту значит выразить свое отношение к его архитектуре, потому что дом, в котором живут призраки, а не люди, не выполняет свою главную функцию. Посредством простых линий и геометрических узоров многие здания просят, умоляют, требуют контакта с человеком. Здесь, в Атлантиде, эта теория подтверждалась на каждом шагу – весь город взывал к людям.

Выслушав рассуждения Пирса, Хаккетт воздержался от комментариев и только сказал:

– Да, думаю, призраки Вара согласились бы с вами.

Пирс собирался добавить что-то еще, но тут отряд остановился. Путь оказался блокированным.

Выглядело это так, словно какой-то великан опрокинул огромное ведро ванильного шербета и содержимое расплылось по Пятой авеню. Все пространство между домами справа от магистрали было залито густой, гладко текущей массой плавящегося льда. Масса затопила дорогу и теперь медленно раскатывалась по другую сторону от нее.

К счастью для отряда, ничто не указывало на то, что этот поток невозможно преодолеть. Вернувшийся с разведки Гэнт сообщил, что лед уже подтаивает.

– Все в порядке. Думаю, я смогу вас провести.

– Это хорошо, – взглянув на часы, прокомментировал Хаккетт, – потому что времени у нас в обрез.

– Как будто я сам не знаю, – раздраженно ответил Гэнт и нетерпеливо замахал остальным. – Ну же, скорее! Идите сюда! Помогите мне!

Шли трудно и медленно, петляя и останавливаясь, местами пробиваясь вперед с помощью ледорубов или просто ступая по льду, такому тонкому и хрупкому, что он с трудом удерживал собственный вес.

– Осторожнее, – предупредила Сара. – Не исключено, что пещера может обрушиться.

В конце концов они все же выбрались на свободную от льда магистраль. Открывшийся вид был привычно величествен, но при этом являл и некоторые новые детали, а именно широкую дугу двух концентрических каналов, о которых писал Платон. Первый из них был таким широким, что когда-то в нем помещался весь флот Атлантиды.

Заполненный талой водой, канал как будто приблизился к уровню улицы, по которой двигался отряд.

Мейтсон, не переставший восторгаться инженерными чудесами города, немедленно заинтересовался этим.

– Так и есть! – воскликнул он, подходя к краю дороги. – Должно быть, весь город построен на холме, и чем ближе к центру, тем ближе нулевой уровень. До уровня воды здесь не более пятнадцати или двадцати футов…

Голос у него дрогнул.

– Боже… Майклс!

Наживка

И действительно, в нескольких сотнях ярдов от того места, где они стояли, на середине канала лежал, неподвижно раскинувшись, Майклс. Ничего чудесного в этом не было, потому что вода в канале замерзла. Но замерзла не вследствие естественного процесса, потому что, хотя канал поблескивал, как будто в нем струился живой, чистый поток, лежал морпех не на льду – вода под ним застыла в результате феномена, известного как квазикристаллизация.

Выстроенные из углерода-60 стены канала в какой-то момент испустили стоячие волны, и вода остановилась во времени вместе со слабой рябью на поверхности, более заметной по краям, откуда начался процесс квазикристаллизации.

Гэнт первым нашел то, что искал, – черный ящик, лежащий на боку в нескольких футах от Майклса. В следующую секунду майор уже снимал с пояса моток веревки.

– Бомба, – только и сказал он.

– К черту бомбу! – бросил Пирс. – Мы должны ему помочь. Майклс! Эй, ты меня слышишь? Майклс? Ты в порядке?

Морпех, похоже, шевельнулся и, застонав, приподнял голову, но тут же снова завалился на спину. Губы его вроде бы шевельнулись, однако никто ничего не услышал.

– Рация, – подсказал Юнь. – Воспользуйтесь рацией.

Пока Хиллман доставал рацию, Гэнт уже привязал веревку к какому-то древнему столбу и бросил второй конец вниз.

– Рэй, – твердо произнес Хиллман, подкручивая ручку настройки. – Рэй, ты меня слышишь? Мы идем к тебе, приятель. Не беспокойся.

– У нас нет времени, – с отчаянием пробормотал Хаккетт.

– Мы его не оставим, – прорычал в ответ Хиллман.

– Отлично, тогда спускайся и займись им, а мы пойдем к командному центру.

– Пойдем все вместе! – рявкнул Гэнт.

Лежащий внизу Майклс шарил по груди рукой. Может быть, искал рацию? Он как будто отбрасывал что-то. Или показывал, чтобы к нему не подходили?

Да, точно, Майклс прогонял их.

– Черт, что он делает?

Хиллман снова поднял бинокль.

– Проклятье! Сэр, у бедняги сломаны обе ноги. Я вижу. Кости торчат в стороны.

Юнь тут же снял свой моток веревки и бросился к столбу.

– Что ты задумал? – остановил его майор.

– Я помогу.

– Черта с два…

– У нас нет времени устраивать здесь идиотские разборки! – перебила его Новэмбер. – Я сама ему помогу. Да, я. Чем быстрее мы его вытащим, тем быстрее пойдем дальше.

Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, она ухватилась за веревку и стала спускаться.

Гэнт посмотрел на Скотта.

– Горячая она у вас, а?

Лингвист пожал плечами.

Майор отправился вслед за девушкой, а к профессору подошел Хаккетт.

– Что с вами?

– Я скоро умру, – просто, почти с улыбкой ответил Скотт. – Это немного меняет перспективу.

Хаккетт явно не ожидал услышать такое и хотел спросить о чем-то еще, но подбежавший Хиллман сунул ему в руки свой рюкзак.

– Вот, подержите. Я мигом. Туда и обратно.

Когда три солдата и ассистентка профессора спустились в канал, Скотт вдруг нахмурился, как будто привычный ход его мыслей был прерван поступившим прямиком в мозг срочным сообщением.

– Что-то не так, – тихо сказал он и, подойдя к краю магистрали, стал внимательно вглядываться в горизонт.

К нему тут же присоединилась Сара.

– Вон там! – Она вытянула руку.

И тогда это увидели все.

Засада

Прижав к груди раздробленную руку, Майклс застонал от сводившей с ума боли и приподнял голову. Лицо покрывала корка запекшейся крови. Нос был разбит, как и вся левая сторона. Сломанная берцовая кость левой ноги торчала под прямым углом. Он также подозревал, что сломанное ребро пробило одно легкое.

И вдруг, откуда ни возьмись, на периферии затуманенного зрения – кавалерия.

Других слов описать это у него не нашлось. Сил уже не оставалось, но он все же выдохнул через пересохшее горло:

– Долбаные идиоты…

Голова завалилась назад.

Хиллман побежал к Майклсу.

– Мы уже здесь, дружище! Мы здесь! Сейчас мы тебя вытащим!

Единственным, кто сразу не бросился к морпеху, был Гэнт. И неудивительно – его в первую очередь заботила бомба. Майор взвалил ящик на сани.

– Цела, – облегченно выдохнул он. – Слава богу!

– Благодарите фирму «Самсонит», хорошие у них чемоданы, – усмехнулся Майклс.

– Что с тобой случилось? – спросил Хиллман, торопливо оглядывая товарища.

Майклс закашлялся.

– Что случилось? А как ты думаешь? Свалился с гребаного неба…

– Тебе еще повезло, что остался жив.

– Повезло? Что-то я не чувствую себя везунчиком. – Он сказал это в шутку, но ему было не до смеха. Выпустив перебитую руку, которая безжизненно упала на снег, морпех здоровой схватил Хиллмана за воротник. – Вам надо уходить, поскорее. Пока они не вернулись. Слышишь, уходите.

– Что ты несешь? – не понял Хиллман. – Мы вытащим тебя отсюда. Мы…

Он замолчал, пораженный выражением страха на лице товарища. В налитых кровью глазах блестели слезы. Казалось, еще немного, и морпех расплачется как ребенок.

– Черт побери! Поздно. Они уже здесь. Проклятие, мы все сдохнем.

Все повернули головы, и в этот момент Майклс увидел Хаккетта и других стоящих на мосту людей.

– Меня оставили как приманку, – пробормотал, всхлипывая, Майклс. – И вы попались на нее. – Усилие отняло слишком много сил, и он откинул голову. – Слишком поздно. Я же говорил… я вас предупреждал…

Новэмбер и Юнь медленно поднялись. К ним подошел, таща за собой сани, Гэнт.

– О, черт…

– Что будем делать? – спросила Новэмбер.

Спросила, не ожидая получить ответ.

За широкой гладью канала, на набережной с ее пустыми причала и доками, на всех прилегающих улицах древнего города стояли големы.

Не один и не два. Даже не сотня. Тысячи. Возможно, десятки тысяч.

Сначала они стояли неподвижно, словно ожидая приказа, потом по лесу застывших кристаллических фигур как будто прошла волна, и уже через несколько секунд големы раскачивались, неуклюже тряся тяжелыми головами и переступая с ноги на ногу, словно исполняя зловещий ритуальный танец.

Хиллман оглянулся.

– О нет…

Этого короткого, но выразительного комментария оказалось достаточно, чтобы все поняли – путь назад отрезан. Более того, выстроившиеся широким полукругом вдоль ближнего берега канала големы были явно настроены на более решительные действия.

Передние сделали шаг вперед, одновременно выбросив правую руку. Внезапно из сжатых в кулак пальцев выросли острые, похожие на стилеты кинжалы. Секунда-другая – и стилеты превратились в кристаллические сабли. Звук, похожий на тот, что издает скребущее по ученической доске лезвие бритвы, но при этом помноженный на несколько тысяч, резанул уши. То был звук смерти, звук, ясно дающий понять, что рассчитывать чужакам не на что.

– Мать вашу! – вскрикнул Хиллман.

Пока, однако, големы просто стояли, глядя на людей через разделяющее их пространство. Как будто взвешивали все «за» и «против». Просчитывали варианты.

– Как по-твоему, сколько их здесь? – прохрипел Майклс.

– Какая, к черту, разница? – рыкнул Гэнт. – В любом случае численный перевес за ними.

– Сто сорок четыре тысячи, – мрачно ответила Новэмбер. – Вот их сколько. Такое число указано в Библии. Армия последней битвы.

– Нам надо добраться до моста. – Гэнт проверил акустическое устройство и отвязал бомбу. – Какое там слово?

– Зихамту, – напомнила Новэмбер.

Гэнт кивнул и, поднеся трубку ко рту, громко и отчетливо повторил:

– Зихамту…

Возможно, делать это и не стоило. По шеренгам обеих группировок пронесся низкий угрожающий ропот, свидетельствующий о готовности големов перейти в наступление.

Лежавший на земле Майклс беспокойно зашевелился.

– Сэр, не думаю, что это была такая уж хорошая идея.

Хиллман поднял автомат.

– Вот как они реагируют на одно только простое слово, а? Что ж, у меня найдется для них кое-что еще. «Хеклер-Кох»! Или лучше – «глотни свинца», а? А как насчет «сдохни, сука!»?

– Ладно, пошли, – скомандовал Гэнт.

– Сэр, – запротестовал Хиллман. – А как же Майклс? Сэр, мы же не можем оставить его так.

Гэнт вынул пистолет и протянул лежащему морпеху.

– Держи, сынок. Тебе он нужнее, чем мне.

При этих словах големы по обе стороны канала ступили на кристаллизованную воду.

– Уходите! – умоляюще прошептал Майклс. – Уходите, или мы все здесь поляжем.

– Я останусь с ним, – неожиданно сказал Юнь. – Нельзя оставлять человека одного.

– Чушь! Я с ним останусь! – запротестовал Хиллман. – Ты с ним не служил! А я служил!

– Хватит препираться, солдат! – взорвался Гэнт, заметив, что обе группировки уже движутся в их направлении. – Если вы оба готовы остаться с ним, то берите его и несите. Живо!

Новэмбер быстро пристегнулась к санкам с бомбой и вместе с майором потащила их к мосту, откуда уже неслись призывы поторопиться.

Это был самый лучший план, потому что големы тоже прибавили шагу.

И еще они стали меняться.

– Боже! Они не успеют! – закричал Пирс. – Бегите!

Мейтсон уже перекинул ногу через ограждение, но его остановил Скотт.

– Ты что?! – вскрикнул, вырываясь, Мейтсон. – Мы должны что-то сделать!

– Самый безопасный вариант – оставаться здесь, – твердо сказал Скотт.

– Что?

– Подумайте сами, – холодно ответила Сара. – Видите? Они даже не пытаются забраться на мост. Потому что он из углерода-60. В городе уже идет сражение за контроль над этими тварями. При контакте с мостом возникнет обратная связь. Они погибнут!

– Вы двое так многое знаете, что это уже начинает меня беспокоить, – бросил Пирс. – Странно…

Скотт начал обвязываться веревкой.

– Надо будет поднять их.

– Только бы добрались.

Новэмбер буквально слышала, как стучит в груди сердце. Сил почти не оставалось, а мост, к которому они с Гэнтом тащили боеголовку, никак не приближался.

Она не смотрела по сторонам, но ощущала приближение толпы, катящейся с обеих сторон, будто волна битого стекла. Острия сабель царапали кристаллизованную воду, производя такой раздирающий душу скрежет, что казалось, сотня грузовых поездов одновременно сбросили тормозные колодки, чтобы избежать лобового столкновения.

Крик застрял в горле комком стопроцентного ужаса.

В конце концов Новэмбер не выдержала и повернула голову, и в тот же миг ближайшие к ней големы вскинули длинные тонкие сабли, изготавливаясь к последней, смертельной атаке.

Она сама не знала, как ей удалось сохранить присутствие духа. Просто что-то подсказало – пора воспользоваться последним имеющимся в запасе средством. Девушка выхватила акустический прибор, поднесла к губам и, не меняя ритма бега, прокричала в трубку:

– Зихамту! Зихамту! Зихамту!

Передняя шеренга разъяренных, размахивающих саблями големов как будто взорвалась, оставив после себя облачко наэлектризованной пыли.

Но за первой шеренгой атакующих показалась вторая. Големы выставили оружие, показывая, что намерены нанизать ее на острия сабель.

Хиллман стрелял и стрелял, посылая пули в самую гущу врагов. Он знал, что не сможет перебить их и даже убить. Знал только, что должен свалить на землю как можно больше этих тварей, задержать их и тем самым выиграть время для Новэмбер и Гэнта.

– На-ка! Хлебни свинца! Не нравится?

– А-а-а! – страшно взревел Майклс, так что оба несших его мужчины вздрогнули.

Майклс пытался перенести вес тела на ноги, даже зная, что они все равно его не удержат. Ничего не получалось. Хиллман и Юнь не могли нести его дальше, им нужно было остановиться. Остановиться, чтобы кто-то один взвалил раненого на спину.

Команду дал Хиллман. Сунул автомат в руки другу.

– Вот, держи, ладно?

Юнь знал, что делать дальше. Он помог Хиллману и пошел вперед.

Нести Майклса было тяжело, он висел на плечах мертвым грузом, но Хиллман не мог оставить товарища.

– Стреляй! Мочи тварей!

И Майклс стрелял, бил длинными очередями, круша шеренгу за шеренгой. Но этого было мало. Хиллману просто не хватало скорости, чтобы не дать големам приблизиться. Еще несколько секунд – и волна накрыла их.

Паника – плохой помощник. Хиллман поскользнулся и упал на колени, но, несмотря на прострелившую колено острую боль, ухитрился удержать груз на спине.

Да только что толку…

Патроны кончились.

– Ты как, дружище? – хрипло спросил он. – В порядке?

– Угу, – последовал ответ.

Ничего больше Майклс сказать не успел. Последним, что он увидел, подняв голову с плеча товарища, был громадный голем и тонкое, зазубренное лезвие, которое с удивительной легкостью прошло между глаз морпеха.

Юнь больше не слышал их. Двух друзей.

Он знал, что не должен оглядываться, но видел, что Новэмбер и Гэнт еще не добрались до моста. Нужно помочь, задержать врага. Отвлечь его на себя.

Китаец остановился. Как всегда, решение было принято не в спешке, а сознательно, обдуманно. Он опустил автомат, и големы тут же отреагировали, изменив курс, чтобы атаковать его.

Стоявшие на мосту не могли поверить глазам. Пирс ухватился за перила моста и громко крикнул китайцу, чтобы тот поспешил, но ответа не было. Юнь уже все решил для себя. Он повернулся лицом к преследователям.

Он знал, что будет страшно, но не думал, что настолько.

Юнь не увидел всего, застав лишь окончание жуткой расправы – отрубленные головы обоих морпехов катились по застывшей поверхности канала.

И солдат закричал.

Отряд големов тут же свернул в сторону, устремившись к Юню, как стая почуявших добычу хищных рыб. Только вот гнаться за ней не пришлось – Чоу Юнь не убегал, но готовился сам встретиться со своими демонами.

С ужасом наблюдал солдат за тем, как передний голем неспешно подошел к нему и, как-то странно сморщившись, принял вдруг облик Янь Нинь.

Как она оказалась в городе?

– Пора, мой милый, нам воссоединиться, – бесстрастно объявила его мертвая любовница.

Он издал последний, дикий предсмертный крик и выпустил длинную очередь в приближающуюся женщину. Но все, что ему удалось, это остановить ее на короткое мгновение. Кристаллический двойник Янь Нинь улыбнулся и сделал еще один шаг вперед.

Удар сзади застал солдата врасплох – тонкое и острое кристаллическое лезвие вошло ему в спину, пробило живот и уткнулось в подбородок.

– Зихамту! – крикнул Гэнт. Глупый боевой клич. Непривычный. Однако желаемый результат был достигнут. – Зихамту!

От удара звуковой волны враги рассыпались на месте, осыпая преследуемых дождем серой пыли. Время от времени тот или иной сообразительный голем успевал увернуться, теряя только руку или ногу.

Добежав до моста, парочка увидела свисающие сверху веревки.

Отстегнув замок, Гэнт привязал к одной из них ящик с боеголовкой, потом повторил эту же операцию с канатом Новэмбер и махнул рукой.

– Поднимайте!

– А вы? – крикнул Мейтсон.

– Поднимайте!

Пятерка на мосту прекратила споры и взялась за дело. Тяжелый контейнер взлетел вверх, где его подхватили и перебросили через перила три пары рук.

Одну веревку тут же бросили вниз, со второй пришлось повозиться, но через несколько секунд и она последовала за первой.

Големы быстро приближались.

Новэмбер ухватилась за первый канат и крикнула, чтобы ее поднимали, предоставив Гэнту отбиваться в одиночку. Самый ловкий из нападавших прыгнул к ним с расстояния в несколько ярдов, занеся над головой саблю с явным намерением разрубить обоих.

Новэмбер успела крикнуть в трубку и отвести угрозу, но пример оказался заразительным. На Гэнта бросились сразу трое, и майору ничего не оставалось, как вступить в рукопашную.

Уложив первого голема ударом ногой в голову, он воспользовался им как трамплином и, подпрыгнув, ухватился за ногу Новэмбер.

Не зная, кто ее схватил, девушка взвыла от ужаса и едва не выпустила веревку. Пальцы соскользнули на несколько дюймов, но она все же удержалась.

Гэнт скрипнул зубами и, заметив выступающую из-под моста балку, оттолкнулся от нее ногами и тем самым дезориентировал следующего противника. Голем налетел на кристаллический выступ и повис на нем. Тело его задергалось и задрожало, а потом просто слилось с кристаллом.

Големы внизу в замешательстве остановились, жадными взглядами провожая ускользающую добычу. В последнее мгновение один из них, недовольный таким поворотом событий, подпрыгнул и, махнув саблей, ухитрился срезать подошву с сапога майора.

Но не только. Гэнт вскрикнул, почувствовав, как лезвие рассекло стопу и из раны хлынула кровь, однако не растерялся: все же выбрался на мост и, перевалившись через ограждение, упал рядом с обессиленной Новэмбер. Перекатившись на спину, он схватился за ногу и услышал сочувственный голос Пирса:

– Больно?

Сара проверила боеголовку и контейнер. Что-то было не так, она чувствовала это, но что именно, понять не могла. Присмотрелась к замкам – они были взломаны, причем изнутри, словно кто-то забрался внутрь и раздался так, что металл не выдержал. Сара осторожно открыла их, откинула крышку…

И вздрогнула от удивления.

Гэнт со стоном поднялся на ноги.

– В чем дело? – хмуро спросил он и подковылял ближе, оставляя за собой кровавый след.

Кучка проводов, сломанные части, обгоревшая панель управления – боеголовку вывели из строя.

– И это стоило трех жизней? – пробормотал, выглядывая из-за его плеча, Хаккетт.

Майор, молча присев, принялся перебирать груду никчем-ного хлама.

– Я бы ничего здесь не трогала, – предупредила Сара, но он как будто и не слышал.

– Что с ней? Что случилось с моей бомбой? Черт возьми, я так на нее рассчитывал! – Голос майора дрожал от огорчения.

Не успел он подняться, как из мусора стали выползать крохотные стеклянные паучки. Пользуясь длинными, похожими на иголки ножками, они пробежали по полированным стальным компонентам и устремились в атаку на Гэнта.

Майор вскрикнул от боли и, махнув рукой, отбросил маленьких злобных тварей в сторону. Сара вспомнила, что видела подобных в туннеле Гизы, только те были куда миролюбивее. Шагнув к контейнеру, она решительно его опрокинула, и содержимое рассыпалось по кристаллическому полу.

Крошечные насекомые пронзительно запищали и попытались разбежаться, но были настигнуты низкочастотными волнами, которые испускала сама улица. Серия последовавших за этим хлопков напоминала взрывы китайских хлопушек.

Гэнт опустил голову.

– Я все провалил, – в отчаянии пробормотал он. – Мы не выполнили приказ. Облажались.

Однако у Скотта, который все еще стоял у перил, спиной к остальным, глядя на сгрудившихся внизу големов, было на сей счет иное мнение.

– Все будет хорошо, – уверенно заявил он. – Я знаю.

С этими словами профессор вставил акустическое устройство в одно из многочисленных углублений, устроенных по всей длине стены, и пробормотал вполголоса что-то неразличимое.

С опозданием поняв, что он делает, големы кинулись врассыпную. Те, кто находился ближе к берегу, успели спастись. Другие, почувствовав опасность, стали прыгать на выступающие под мостом балки, о чем пожалели почти сразу же, потому как вода под ними, пребывавшая до того в кристаллизованном состоянии, внезапно задрожала, заблестела и обрела привычную текучесть.

Те из големов, кто еще оставался внизу, мгновенно пошли ко дну.

Хаккетт покачал головой.

– Так и не научились плавать. – Скотт никак не отреагировал на шутку. – Впрочем, однажды этот город уже затапливало, верно? Наверное, они были внутренне готовы к чему-то такому.

Профессор даже не улыбнулся.

Вода внизу была на удивление спокойной, почти неподвижной и такой чистой, такой прозрачной, что, присмотревшись, можно было увидеть дно, на котором не без труда угадывались темные фигуры погрузившихся големов.

Они не утонули! Более того, оказавшись отличными пловцами, чудовища снова собирались вместе.

Скоро это поняли все, хотя первым опасность оценил Мейтсон.

– Идея-то оказалась не такой уж и отличной, профессор. Нет-нет. Пожалуй, нам лучше уйти отсюда побыстрее.

Сидевший на земле Гэнт поднял голову.

– И куда вы предлагаете направиться?

Мейтсон ткнул пальцем в Скотта.

– Туда, куда он скажет.

– А поточнее?

– Понятия не имею. – Мейтсон пожал плечами. – Но уходить действительно надо. – Он оглянулся на увеличивающийся рой големов. – Эти ребята явно что-то замышляют.

Майор тяжело поднялся. Опираться на раненую ногу было больно, но Гэнт не подал и виду и даже поправил одежду.

– А о чем нам беспокоиться? Попросите своего приятеля сделать что-нибудь, раз уж он так много знает об этом городе. И почему вы думаете, что он уже не превратился в одного из них и не заведет нас в ловушку?

– Перестаньте! Что вы такое говорите! – запротестовал Пирс.

Скотт успокоил его, взяв за руку.

– Я в порядке, – сказал он совершенно бесстрастно. – Послушайте, майор. Я подключен к городу. Я поддерживаю постоянную связь с машиной. Однако мне понятны не все детали. Я лишь знаю, куда нам идти и что делать, потому что спросил об этом.

Гэнт резко шагнул к лингвисту и схватил его за воротник.

– Хватит с меня этой космической ерунды! Наслушался! Вы сейчас же скажете, что там, впереди, или, клянусь богом, я отправлю вас на корм вон тем рыбкам. Итак, куда мы идем?

Остальные беспокойно переглядывались, не зная, что делать, но на Скотта выпад майора не произвел, похоже, особенного впечатления.

– Мы идем туда. – Он указал рукой на громадную пирамиду, опиравшуюся на четыре статуи. – Там контрольный центр.

Гэнт сжал пальцы.

– И что мы будем делать, когда попадем туда?

– Вы – ничего. А я войду внутрь и… умру.

Жертвоприношение

– Ричард, вы войдете в эту камеру и уже не выйдете? О чем вы, черт возьми, говорите! А ваша дочь! Подумайте о ней!

Скотт сдержанно улыбнулся.

– Ральф, если кто-то не войдет туда, моя дочь умрет. Все наши дети погибнут. – Он принужденно усмехнулся. – На самом деле все очень просто.

– У нас тридцать минут, – заметил Пирс, посмотрев на часы. – И что, это и есть самое лучшее, что вы можете предложить? Почему вы должны умереть? Не понимаю. – Он схватил Гэнта за руку. – Отпустите его, черт бы вас побрал! Уберите от него свои гребаные руки. Ричард, что это нам дает?

– Мне нужно подключиться к этой штуке. Стать с ней одним целым. Единственный способ дать ей знать, что мы, человеческий род, пережили последний потоп и успешно развивались, это физически соединиться с машиной. Сделать это должны двое. Дать ей познать нашу сущность. Машина свяжется со мной на субатомном уровне. Получится что-то вроде сплава. При этом я утрачу видимую человеческую форму, но на короткое время останусь человеком. В моем распоряжении будут все ресурсы и знания, накопленные человечеством за тысячи лет. Представьте, я получу доступ к наследию бесчисленных цивилизаций. Моим вкладом в эту сокровищницу знаний станет та информация, которой располагает человек двадцать первого века: главные центры обитания, состояние экосистем, положение в зонах, требующих защиты. Я смогу контролировать всю глобальную сеть и распределять неисчерпаемые запасы энергии. Задача машины – превратить нашу планету в один гигантский кристалл. Моря, воздух, жидкое внутреннее ядро – все станет твердой, неподвижной массой. На одно короткое мгновение Земля предстанет образцом порядка в Солнечной системе хаоса. Я предотвращу катастрофу. На одно мгновение я… я стану Богом… а потом умру.

– Пути назад не будет. Я распадусь на частицы. Сделаюсь частью этого… устройства. – Он выдержал паузу, давая остальным время обдумать услышанное, затем добавил: – Близится Пасха, древний праздник жертвоприношения и возрождения. Так сказано во всех мифах – будущее человеческой цивилизации основано на идее жертвоприношения. – Он улыбнулся, и его улыбка, спокойная улыбка мудреца, рассеяла сомнения и страхи. – Помните, что я сказал, когда мы встретились в первый раз? Ральф? Боб? Библию нужно принимать целиком, а не частями. Точно так же я принимаю все мифы и легенды. Целиком, а не частями. Тысячи лет назад было написано, что для спасения человечества кто-то должен умереть. Этим «кем-то» могу быть и я.

– Вы сказали, что сделать это должны двое… войти в камеру. – Хаккетт пристально посмотрел на лингвиста. – Кто второй?

– Вы заметили, вот как?

– Я все замечаю.

– В камеру должны войти двое – мужчина и женщина. – Скотт повернулся к Саре. Протянул руку: – Что ты думаешь? Не хочешь стать Евой?

Сара посмотрела на протянутую руку, но колебалась только секунду. Она просто не могла противиться нарастающему в ней желанию испытать то, что можно было назвать только чудом.

Медленно, нерешительно она вложила свою руку в его. И тут же ощутила тепло и покой.

– Эй, минутку! – взорвался Пирс. – Здесь что, все с ума посходили?

– Знаете, действительно забавно, – задумчиво потирая подбородок, заметил Хаккетт. – Согласно некоторым исследованиям, самоубийцы, перед тем как вышибить себе мозги или порезать запястья, испытывают ощущение, близкое к эйфории. Такое состояние может длиться несколько часов и даже дней. Оно сродни экстазу. Человек знает, что наконец-то все кончится. Он принял решение.

– Что за чушь! – заорал Пирс. – Какие еще жертвоприношения? Спятили? Если дело в той штуке, что застряла у вас в ноге, то мы ею займемся. Вырежем! Пусть даже вы потеряете ногу, зато останетесь живы.

Хаккетт подошел к Саре и Скотту. Он, похоже, был согласен с Пирсом.

– Не сходите с ума. Вам еще жить да жить. А вот я мог бы…

– Вы?

Это прозвучало почти оскорбительно. Но Хаккетт не обиделся.

– Джон, – мягко произнес Скотт, – для вас все происходящее, как обычно, игра. Загадка. – Его взгляд словно проник в душу физика. И, проникнув туда, профессор восхитился своим другом, его любознательностью, искренностью и честностью. Да, в эту последнюю минуту он понял, что может назвать Хаккетта другом. – Для меня же, Джон, на первом месте всегда было знание. Абсолютное знание. Теперь я получу ответ. Я буду знать, кто мы такие и откуда пришли. – Хаккетт опустил голову. – А вас ответ не удовлетворит. Вам нужна загадка.

Физик улыбнулся – той самой улыбкой, что всегда, с самого начала так раздражала Скотта. И доставляла такое удовольствие ему самому. В голове Хаккетта вертелись тысячи вопросов, но он оставил их при себе.

Скотт оценил этот жест уважения.

– Двадцать минут, – объявил Мейтсон, поглядывая на воду. – Ребята, надо поторапливаться. То, что я там вижу, мне совсем не нравится.

Вода забурлила, вскипела, и над ней показался огромный кристаллический плавник, быстро движущийся прямо к мосту. За ним другой. И третий. Потом появилось и все существо – с громадными, в три грузовика зубами и переливающейся радужной чешуей.

Подобно библейскому змею, воплощению Сатаны, морское чудовище раскрыло страшную пасть, щелкнуло челюстями и, метнувшись к людям, издало оглушающий рев.

Двадцать минут

Они бежали так, как не бежали никогда в жизни.

Достигнув моста, Левиафан Атлантиды выпрыгнул из воды, а когда попытка не удалась, ушел в глубину, чтобы вынырнуть уже с другой стороны.

Разъяренное чудовище испустило жуткий рев и снова бросилось в атаку.

Мимо. Когти размером с каноэ рассекли воздух в нескольких дюймах над головами людей. Похоже, зверь понимал, что не может взлететь и, рухнув на мост, раздавить их, как мошек. Разгорающаяся злоба снова и снова толкала его вперед.

С седьмой попытки Левиафан взлетел над мостом в расчете на то, что люди испугаются и разбегутся, собьются с верного курса.

Но именно этого они не сделали. А сделали нечто совершенно другое. Несколько человек направили на чудовище акустические приборы и со всей силой, которая еще оставалась в легких, прокричали священное слово.

Огромные куски кристалла отвалились с груди зверя, принявшего на себя силу ударных волн. В конце концов они остановили его. Масса отхлынувшей воды ударила о берег и устремилась назад, к мосту, угрожая смыть бегущих по нему людей.

Добравшись до застроенной высокими кристаллическими зданиями улицы, они не остановились, а поспешили к пирамиде, инстинктивно понимая, что по крайней мере на этом участке пути им ничто не угрожает.

Однако у Левиафана были другие планы. Заметив, что дорога покрыта льдом, как изоляционной прокладкой, чудовище вылетело на выстланную гранитом соседнюю улицу и устремилось в сторону дока. Расставив острые как бритва плавники, оно прокатилось несколько десятков метров и с ревом врезалось в стену.

Десятки тысяч массивных кусков кристаллического вещества шрапнелью обрушились на дорогу. Запрыгали. Завертелись. И, используя преимущество силы инерции, трансформировались в десять тысяч големов, которые на полной скорости бросились в погоню.

Первым неладное почувствовал Мейтсон. Дорога выровнялась, и улица напоминала внезапно опустевший, населенный только призраками Манхэттен. Оглянувшись, он успел заметить несущихся по параллельной улице големов.

Они явно опережали людей и, по всей вероятности, рассчитывали перехватить их у какого-нибудь перекрестка.

Мейтсон посмотрел вперед и ощутил тепло от разносимого кровью адреналина.

Глыбы льда перекрывали дорогу; пройти между ними можно было только зигзагом, стараясь при этом не отклониться слишком от цели, потому что сама пирамида скрылась из виду.

И тут случилось самое страшное. То, чего все боялись и о чем предпочитали не говорить и даже не думать.

Сама кристаллическая дорога, по которой они бежали, исчезла подо льдом. В некоторых местах толщина ледяного покрова составляла всего лишь несколько дюймов, но эти дюймы были тем самым, что отделяло жизнь от смерти.

И големы знали это.

Из боковых улочек стали появляться небольшие группки разведчиков.

Зихамту! Зихамту! Зихамту!

Препятствия быстро устранялись, однако было ясно, что долго так продолжаться не может и рано или поздно удача отвернется от людей.

Достигнув второго канала, гораздо более узкого, чем первый, они облегченно вздохнули – здесь лед сыграл на их стороне, закрыв от наблюдателей и позволив беспрепятственно пересечь открытое пространство и выйти к центру.

До того момента, когда Солнце выбросит последнюю гравитационную волну, оставалось десять минут. Оставшиеся в живых члены антарктической группы спустились к улицам внутреннего кольца Атлантиды и уже проходили мимо внушительных статуй, поддерживающих гигантскую кристаллическую пирамиду, поднимающуюся над их головами примерно на двести футов.

Пробираясь между ямами и отсвечивающими красным нагромождениями ледяных глыб, люди невольно поворачивали головы к вихрящемуся столбу солнечной плазмы, каскадом низвергающейся с неба и обвивающейся вокруг семи кристаллических башен.

Прямо на льду стояла сияющая кристаллическая платформа квадратной формы. Пульсирующий свет делал ее похожей на сказочный ковер-самолет, готовый унести гостей к вершине пирамиды.

Вот только подойти к платформе было невозможно.

Потому что между ними и спасением стоял целый легион големов. Терпеливо ждущих. Вооруженных. Настроенных на последнюю схватку. Они не спешили нападать, потому что знали – время на их стороне. Вокруг валялись покореженные и обожженные останки китайской базы «Чжун Чанг», словно напоминая людям, что и те могут стать частью этого зловещего кладбища.

Лучше всех общее чувство выразил Хаккетт.

– Уж и не знаю, как мы из этого выберемся без божественного вмешательства.

Божественное вмешательство.

Именно это они и получили.

Божественное вмешательство

Земля содрогнулась.

Толчок был такой силы, что Новэмбер сбило с ног. Казалось, ударил гром. А в следующую секунду на город упал кровавокрасный отсвет ближайшего вулкана.

– Что? Уже началось? – запаниковал Мейтсон.

Хаккетт покачал головой.

– Нет, это только подготовка к главному событию. Незначительные гравитационные колебания. Вот когда он взорвется по-настоящему…

У Новэмбер больше не было сил сдерживаться. Поднявшись с помощью Скотта, она неожиданно для себя всхлипнула.

И тут все увидели это.

Интенсивное белое сияние, темнеющее до желтого, а потом оранжевого по мере разрастания. Оно поднималось, расползаясь по небу, захватывая ближайшие ледники.

Неожиданно в воздух взлетели огромные темные столбы горячей вулканической пемзы – поток хлынувшей из вулкана раскаленной лавы, остужаясь на ходу, ножом разрезал антарктический лед.

Совсем рядом из земли, разбрасывая камни, ударила мощная струя пара. Группа бросилась к укрытию. И все же их положение было несравнимо лучше положения стоически оставшихся на своих позициях големов. Тяжелая черная пемза била в их толпы со всех сторон. Воздух наполнился едким, удушающим запахом серы.

Земля вновь содрогнулась, еще сильнее прежнего. К катящемуся по льду камнепаду добавился выплеснувшийся из разверзшегося неба каскад серы. И все это обрушилось на армию големов, сметая, давя, засыпая, разбрасывая как кегли.

Тогда-то Скотт понял, что у них есть шанс. Сейчас или никогда. Он разжал объятия, отстранился от Новэмбер, осторожно убрал упавшую на лицо прядь и нежно поцеловал в лоб.

– Мне будет не хватать тебя.

Она посмотрела ему в глаза. Открыто. Искренне. Спокойно.

– Мне вас тоже.

Мейтсон постучал по циферблату часов.

– Идите! Мы постараемся вас прикрыть! И… Ричард?

Скотт оглянулся.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что считаешь нас достойными спасения.

– Кто бы подумал, – хмыкнул Хаккетт. – Мы, чокнутые, и впрямь унаследуем планету.

Скотт кивнул и передал свой акустический прибор Новэмбер. Им с Сарой оружие было уже ни к чему.

– Берегите себя, – сказала Сара. – Вы все.

Они двинулись вместе, как по команде, пятерка оставшихся, прокладывая дорогу между преграждавшими путь големами для Скотта и Сары.

Воздух пульсировал от бьющих во все стороны ударных волн. Всесокрушающие басовые тоны отдавались в легких. И вдруг…

Шшшш!

Едва Скотт и Сара ступили на платформу, как она устремилась вверх, возносимая силами, которые так и остались тайной для других. Несколько секунд, и летающая платформа исчезла под пирамидой.

Хаккетт посмотрел на часы. Сверился с Пирсом. Тот кивнул.

– Две минуты.

Големы стягивали кольцо окружения, вскинув сабли, – целое воинство, готовое подчиниться любому приказу Ангела Смерти.

А затем лица ближайших големов начали меняться. Процесс мутации занял несколько секунд, и, когда завершился, Мейтсон увидел перед собой двойников тех, кто работал на корпорацию «Рола» в прошлом. Тех, кто служил наемниками в Южной Африке. Безжалостных, хладнокровных убийц.

Мейпл, Карвер и прочие.

Две минуты. Целых две минуты. У них были все основания считать, что так долго они не проживут.

Контрольный центр

Было тихо.

Платформа беспрепятственно поднялась в пирамиду и бесшумно пристыковалась. Казалось, весь остальной мир остался где-то внизу, отделенный звуконепроницаемой перегородкой.

Помещение было просторное, но при этом невыразительное. И хотя покрытые иероглифами стены уходили высоко вверх, где смыкались под пирамидальной крышей, сама пирамида, в отличие от египетской, выглядела совершенно пустой.

В сгустившейся под крышей темноте виднелись еще несколько платформ, а в центре стояли с полдесятка панелей и подиумов. Два углубления, расположенные друг против друга, предназначались, судя по их форме, для Сары и Скотта.

У них перехватило дыхание. Одно дело демонстрировать решимость перед товарищами, и совсем другое – остаться наедине с неизвестностью. Они уже обменялись друг с другом мыслями и знали, что чувствует каждый.

– Жаль, что я не познакомился с тобой раньше, – сказал Скотт.

– Мне тоже, – ответила Сара.

Оба вздохнули и закрыли глаза, наслаждаясь последним мгновением необыкновенной близости…

– Ах, как мило, – язвительно произнес кто-то.

Сара и Скотт разомкнули объятия – от дальней стены к ним шел Джек Балджер. Шел по полу из углерода-60, смело ступая в снятых с мертвого Майклса сапогах.

Подойдя ближе, он ухмыльнулся.

Море. Корабль ВМФ США «Маккейн Д.Д.Джи-56»

«Удача сопутствует смелым» – таков был девиз корабля.

Шестой эсминец класса «Арлей Берк» был построен так, чтобы одновременно вести операции против наземных, воздушных, надводных и подводных целей. Система вооружения «Иджис» и многофункциональный радар AN/SPY-ID позволяли команде отслеживать сотни потенциальных целей.

Экипаж «Маккейна» состоял из двадцати двух офицеров и трехсот пятнадцати матросов, мужчин и женщин. Все его девяносто крылатых ракет «томагавк» были уже подготовлены для беглого огня, что обеспечивала система вертикального запуска.

Ждали команды, и она последовала.

Будучи головным судном эскадры, «Маккейн» взял на себя руководство операцией. Управляемые дистанционно солдаты-роботы должны были оттянуть китайские силы, а танки и пехота совершить фланговый маневр и зайти противнику в тыл. В тот момент, когда наземные части выйдут на позиции, «Маккейн» даст ракетный залп, цель которого – заставить китайцев отступить. Если план сработает, противник попадет в устроенную ему западню.

Рискованно? Да. Но риск есть всегда. Командованию план представлялся вполне надежным.

Собравшиеся на мостике терпеливо ждали приказа с «Трумэна», когда в динамике прозвучало сдержанное: «Все ракеты наведены на цель, сэр».

Капитан Ларри Бельведер молча кивнул.

И вот наконец с авианосца поступило сообщение. Войска заняли исходные позиции. К экипажам кораблей поддержки обратился лично адмирал Дауэр:

– Президент Соединенных Штатов только что заявил, что китайцы отказываются отвести свои силы и, следовательно, мы вправе открыть огонь.

Волна «томагавков» сорвалась с палубы «Маккейна» и исчезла из виду. Американские и китайские войска обменялись первыми выстрелами на ледяных просторах Антарктиды.

Война началась.

Последняя битва

Кулак у Джека Балджера оказался крепким как камень, и ударил он так быстро и сильно, что ученый пролетел через всю комнату и врезался в стену в дальнем углу.

– Я разочарован, – расцвел улыбкой Джек и посмотрел на ноги, обутые в сапоги, которые предохраняли его от смертоносного контакта с углеродом-60. – С таким нетерпением ждал встречи, а получается совсем неинтересно. Для прогулок сапоги, – пропел он. – И именно это я сейчас сделаю.

Балджер снова размахнулся, метя в Сару, но она уже была готова к нападению и ловко отступила в сторону.

– Неужели ты думаешь, что тебя оставят в живых?

Балджер пожал плечами.

– Ну, жизнью это назвать трудно, но все же и не смерть.

– Ты для них ничего не значишь, – возразила Сара. – Они всего лишь микроскопические психопаты. В новом мировом порядке места для тебя не предусмотрено. Сделаешь то, что им надо, выполнишь миссию, и тебя сотрут.

Такая постановка вопроса Балджеру не понравилась. Совсем не понравилась. Взревев от ярости, он выбросил руку и вцепился в парку Сары с такой силой, что материал не выдержал и треснул. В следующий момент голем швырнул ее на пол и пнул в живот.

Тем временем лежавший в дальнем углу Скотт пришел наконец в сознание. Перед глазами у него плыло, челюсть была сломана, и он чувствовал, как ходит под кожей кость. Тем не менее лингвист встал и даже попытался помешать Балджеру.

Големы приближались, замыкая круг.

Те, у кого было звуковое оружие, старались держать врага на расстоянии, тогда как Гэнт взял на себя общее командование обороной. Однако противнику не понадобилось много времени, чтобы понять свою ошибку и сменить тактику, перейдя от разрозненных атак к крупномасштабному штурму.

Наносущества соединились.

Их встретил звуковой залп. Но големы, принявшие облик Карвера и Мейпла, проявили хитрость. Наступая, они прикрылись своими павшими товарищами, используя их в качестве щита.

Отступив сначала на шаг, потом на другой, Новэмбер заметила, что к одной опасности грозит добавиться вторая. Один из мини-ледников подтаял, и из него уже бежал слабый пока ручеек. Вскоре к первому добавился второй. Потом третий.

Она услышала, как трещит, ломаясь, лед. Сама структура пещеры не выдерживала боевых действий.

– Здесь сейчас все рухнет! – крикнула девушка. – Посмотрите! – Она протянула руку.

Вся находящаяся в двух милях от них задняя стена пещеры выгнулась под тяжестью просевшего льда. Давление скопившейся сверху воды усиливалось, и стена уже не могла его выдерживать. Она стонала и кряхтела, а тем временем трещин становилось все больше, и они разбегались все дальше, пока наконец лед не поддался. Стена словно взорвалась, дав выход миллионам тонн талой воды.

Теперь уже все начало ломаться. Громадная волна поднялась вдалеке, неся на себе ледяные глыбы, и устремилась прямо к ним. Некоторые айсберги налетали на здания и лопались с жутким треском, осыпая людей и големов, как шрапнелью, ледяными осколками.

Часть расположившейся вдалеке армии была смыта стремительным потоком, многим просто снесло голову.

– Бежим! – крикнул Гэнт.

– Бежим? Куда? – запаниковал Мейтсон.

– Куда угодно! Если не выберемся из-под пирамиды – погибнем!

Но едва они сорвались с места, как еще один поток воды пробил подмытую стену и, вырвавшись на свободу, сбил их с ног и увлек за собой.

Теперь каждый был сам по себе, и каждый барахтался в пенящемся озере ледяной воды. Хаккетта швырнуло на кусок льда, острый край которого располосовал лицо от глаза до скулы. Он вскрикнул от боли.

К нему, лавируя между льдинами, подплыл Гэнт.

– Где остальные? – дрожа от холода, спросил физик. Майор слышал, как у него стучат зубы. Он знал, что если они проведут в воде еще несколько минут, то неминуемо погибнут. Повертев головой, Гэнт что-то заметил.

– Там айсберг!

Оглянувшись, Хаккетт увидел, как Новэмбер вытаскивает из воды Мейтсона. Сама она уже забралась на льдину и теперь использовала ее в качестве плота.

Борясь с водоворотами и течениями, успевшими образоваться в кружащем по замкнутому пространству потоке, они поплыли к айсбергу. Силы быстро уходили, а тело начало коченеть.

Но еще страшнее было то, что големы снова перешли в наступление.

Балджер бил и бил, вкладывая в удары нечеловеческую злобу, и Скотт слышал, как у Сары ломаются кости. Но даже понимая, что рискует своей жизнью, он заставил себя подняться и встать перед големом.

– Разве ты не сознаешь, что они делают? – заговорил ученый. – Они ведь не участвуют в войне сами, а заставляют нас убивать друг друга. Убивать себя. А ради чего? Скажи, Джек, что ты собираешься делать с этими кристаллами, когда все закончится? Их ведь просто некому будет продать.

Двойник Джека Балджера не ответил, он отступил на шаг и выбросил из руки саблю, похожую на те, которые профессор уже видел у других големов.

Уровень воды поднимался так быстро, что от некоторых зданий остались только крыши. Было ясно – если так пойдет и дальше, то вскоре затоплено будет все, весь город.

Гэнту удалось поднять Хаккетта над водой, а Мейтсон и Новэмбер подхватили физика и вытащили на льдину.

– Осторожнее! – предупредил Мейтсон. – Не двигайтесь, а не то эта штука может перевернуться.

Между тем Новэмбер опустилась на колени и, вцепившись в плечо майора, пыталась помочь ему выбраться из воды.

– Ну! Живее!

Повторять дважды не пришлось. Големы успели перестроиться, приняв вид довольно гротескных акул с устрашающим набором зубов. Вцепившись в лед немеющими пальцами, майор неуклюже вскарабкался на край льдины. И вовремя – две акулы, щелкая зубами, врезались в льдину, которая завертелась на месте.

Гэнт поднялся на ноги.

– Где Пирс? – отдуваясь, спросил он. – Кто-нибудь видел Боба?

Балджер сделал выпад, метя острием сабли прямо в голову Скотту. Но на пути его клинка совершенно неожиданно возникла тонкая голубая кристаллическая рука, которая и парировала удар.

Рука принадлежала Саре.

Стянув с себя парку, она обнаружила, что с ее телом происходят необычные изменения. Сделав круговое движение рукой, Сара выхватила у противника саблю и отшвырнула ее в сторону. Оружие упало на углеродный пол и мгновенно растаяло в нем.

Балджер замер в полном недоумении.

– Из-за тебя я теперь меняюсь, – сообщила Сара и взглянула на Скотта. – Представляешь, даже и не почувствовала.

Он кивнул и, осененный какой-то мыслью, посмотрел на свою ногу. Интересно, происходят ли и в нем какие-то изменения? Выяснить это можно было только опытным путем. Скотт отвел ногу и пнул Джека Балджера.

Удар получился столь невероятной силы, что двойник отлетел к противоположной стене.

Сара и Скотт повернулись – Балджер врезался в стену и как будто прилип к ней. Он вертелся, крутился, махал руками, а потом, охваченный паникой, закричал. Через несколько секунд от него осталась только пара черных солдатских сапог, которые с шумом упали на пол.

Они проиграли – Хаккетт, Новэмбер, Мейтсон и Гэнт. Да, они держались до конца, стойко защищая последний плацдарм, но, как ни крути, големов просто было слишком много.

Из воды вынырнула голова Мейпла, сросшаяся с телом возникшего под айсбергом и продолжающего увеличиваться гигантского морского существа. Тварь нависла над льдиной и схватила Гэнта за горло, совершенно не обращая внимания на град обрушившихся на нее ударов. Одновременно другой зверь почти небрежно задел Новэмбер рукой, и девушка, упав, покатилась к краю.

Открыв глаза, она успела увидеть Боба Пирса, которого тащило в глубину еще одно чудовище.

Исследовательская группа потерпела поражение. Никто даже не услышал, как сработал будильник на часах Хаккетта, оповещая о том, что время пришло.

ПУЛЬСАР

Бог управляет электромагнетизмом по понедельникам, средам и пятницам с помощью волновой теории… а дьявол управляет им посредством квантовой теории по вторникам, четвергам и субботам.

Сэр Уильям Брэгг, лауреат Нобелевской премии по физике, 1915 г.

Час Ноль

Пульсары – часы Бога.

Когда звезда расходует все свое топливо, с ней происходит коллапс, после чего остается два варианта: она либо превращается в черную дыру, либо взрывается сверхновой. Пульсар же, как полагают, возникает после сверхновой.

Все, что остается, весь звездный материал со временем снова становится звездой, только звездой совершенно иного типа. Протоны, соединяясь с электронами, образуют нейтроны. Нейтроны крайне нестабильны, и от коллапса звезду спасает только давление вырождения плотного нейтронного вещества.

Сражаясь между собой, эти две силы в конце концов достигают равновесия. Образуется мощное магнитное поле, превосходящее земное в десять в двенадцатой степени раз. Как и любая другая, нейтронная звезда начинает вращаться. Но, в отличие от Солнца, у которого один оборот вокруг оси занимает тридцать дней, у нейтронной звезды он может продолжаться от долей секунды до нескольких недель. Магнитные силовые линии спутываются, и радиоволны разбегаются по космосу, как лучи вращающегося прожектора на маяке.

Так гласит теория. И это означает, что ничего подобного не может происходить на обычной звезде, вроде Солнца. На звезде, у которой осталось вполне достаточно топлива, чтобы светить еще пятьсот миллионов лет. На звезде, которая очень далека от того, чтобы стать нейтронной.

Хорошая, убедительная теория.

Но она оказалась ошибочной.

Все звезды были пульсарами, в той или иной форме.

Они подвержены колебаниям, резонансу – им присущ ритм. Как и всему в природе. Прилив и отлив. Зенит и надир.

Хаос и порядок.

Такова суть вещей.

Всему присущ ритм, четкий, точно отмеренный. Однако у всего есть и временная шкала, которой измеряется этот ритм. Жизнь звезды длинна и непроста. Ее временная шкала слишком велика, слишком непредсказуема в понимании людей.

Солнце было пульсаром.

Нет, оно не было нейтронной звездой. Оно не испускало радиолучи через равные промежутки времени и не вертелось как сумасшедшее. Но в нем тоже переплетались и закручивались силовые магнитные линии. Возможно, для того, чтобы стать пульсаром, Солнцу предстояло пройти долгий путь… и все же его движение по этому пути началось.

По мере того как оно вращается вокруг собственной оси, узлы и петли силовых линий сталкиваются и сцепляются, перепутываются и стягиваются. Так продолжается до тех пор, пока поверхность кипящего клубка ядерных реакций уже не может выдержать напряжения.

Через каждые двенадцать лет с Солнца как будто сдирают кожуру. Оно набухает и расширяется. Вызванная потерей вещества нестабильность приводит к колебанию и временному изменению формы внутренней массы. Плотность ее меняется, и меняется воздействие на материю космоса. Само пространство дрожит, как выбиваемый коврик, и идущая по нему гравитационная волна несет во все стороны шелуху звездной материи.

Именно это и случилось сейчас.

Скотт и Сара

Они заняли предназначенные им места и приготовились ждать.

Ждать пришлось недолго.

Мозг каждого наполнился вдруг мыслями и образами. Обрывками идей. Полуоформленными словами и понятиями. Как будто…

Бац!

Скотт ничего не мог с собой поделать. Он приподнял голову и оглядел комнату. Посмотрел на руки. Туловище. Пальцы уже начали вплавляться в стену. Он попытался оторвать их, но не смог. И запаниковал. Он ничего не чувствовал, потому что начавшийся процесс, по-видимому, предусматривал прекращение передачи нервных импульсов к мозгу, и все-таки инстинктивно поддался страху.

Сара стояла с закрытыми глазами, и Скотт видел, как она физически сливается со стеной. Становясь при этом бледно-голубой. Как лед.

То же происходило и с ним.

И тут страх прошел. Он снова услышал голоса. Они успокаивали, снимали напряжение.

Ученый еще раз обвел взглядом кристальные поверхности, откинул голову и закрыл глаза.

Зуд. Он начался где-то в районе пальцев ноги. Сара попыталась пошевелить ими и вдруг ощутила теплое прикосновение песка, за которым возникло другое, не менее странное, ощущение глубины, движения и жидкости.

Она поняла, что находится под землей, в расплавленном ядре планеты, где исследует плотность геологических слоев и наблюдает конвекционные потоки мантии. Чем ближе к центру, тем плотнее породы. Когда эти слои смещаются, эффект сдвига еще сильнее проявляется на поверхности, где лежит кора. Движение конвекционных потоков в трех измерениях – явление невероятно сложное, тем не менее она понимала каждый нюанс, каждую грань внутренней работы планеты. Для квазикристаллизации мантии требовалось по меньшей мере семь разных типов стоячих волн.

Откуда-то слева ударил ослепительный свет. Скотт повернул голову, протянул руку и понял, что взаимодействует с неким устройством, находящимся в джунглях. Может быть, Южная Америка?

Он протянул другую руку, осознав, что контактирует с подобным же устройством, расположенным в глубине России.

Ощущение было такое, будто он перемещает целые кристаллические пирамиды, расставляет их в определенном порядке, переустраивает кристаллические балки, чтобы замкнуть цепи.

Глобальная машина. Глобальная сеть планетарного масштаба. Земля явилась ему единой системой, частью которой был и он, Скотт.

Он открывал Атлантиде все свои знания об этой сети, ее потенциале и возможностях, и Атлантида, в свою очередь, узнавала его. Они быстро учились понимать друг друга.

Находясь в сердце Атлантиды, Сара и Скотт совершили молниеносное путешествие по глобальной сети. Они получали затребованную информацию, так что в конце концов узнали все.

Все пятьдесят девять закодированных в атлантических символах языков открылись им, поведав утраченную, неведомую историю человечества. Каждый язык сопровождали легенды и мифы, собранные цивилизацией.

Им открылась великая тайна.

Одновременно кристаллические устройства, спрятанные в подземных анклавах по всему миру, включались и сообщали о готовности. Обмен информацией возрастал. Потерянные монументы были обнаружены и подключены к сети.

Внезапно выяснилось, что делать больше нечего. Сара и Скотт исполнили свою миссию. Теперь сеть действовала в автоматическом режиме, и ее ответ определялся характером действий Солнца.

А Сара и Скотт оказались на холме, с которого открывался вид на всю Атлантиду, ту Атлантиду, какой она была двенадцать тысяч лет назад. Сияющий камень в живописной долине, пейзаж, стертый временем, но сохранившийся в памяти.

И у ворот этого великолепного города, памятника достижениям человека, собралась десятитысячная толпа людей, ждущих Сару и Скотта и приветствующих их на пороге нового дома. Солнце сияло, и его лучи отражались от неподвижных вод каналов затонувшего города. Скотт и Сара переглянулись, взялись за руки и стали спускаться к тем, кто встречал их внизу.

В контрольном центре Атлантиды остались только несколько консолей и две пустые ниши.

Ничего больше. Если не считать пары черных кожаных сапог и ощущения ожидания.

Солнечная буря

Слово «планета» в переводе с греческого означает «странник».

Планеты постигла беда.

Через две минуты крошечный шар из сверхраскаленной скальной породы, известный под именем планеты Меркурий, был полностью охвачен солнечной бурей. По причине того, что его поверхность не в состоянии поддерживать какую-либо жизнь или атмосферу, урон, нанесенный этому мирку, трудно поддается расчету. Возможно, произошло смещение орбиты. Возможно, увеличился его год. Возможно, легкое ускорение осевого вращения привело к уменьшению дня и ночи. В любом случае для людей Земли эти перемены не имели никакого значения.

Однако распространение коронарного выброса по Солнечной системе продолжалось еще добрых пять минут, и следующей жертвой катаклизма стала Венера.

По иронии судьбы планета, названная в честь римской богини красоты и любви, совершенно лишена соответствующих названию качеств.

Год на Венере продолжается 240 дней. Вокруг своей оси она вращается в противоположную по сравнению с Землей сторону, так что Солнце там восходит на западе. Магнитное поле на ней очень слабо, а форма планеты более близка к сферической, что дает основание предполагать наличие более плотного, чем у соседки, ядра. Атмосфера на 96,5% состоит из углекислого газа, а в верхних слоях присутствует значительное количество серной кислоты. К тому же атмосфера в девяносто пять раз плотнее земной и, благодаря наличию углекислоты, удерживает столько солнечных лучей, что средняя температура на поверхности составляет 480 градусов по Цельсию. Даже в прохладный год на Венере достаточно жарко, чтобы плавился свинец.

В прочих отношениях она очень похожа на Землю.

И следовательно, влияние солнечного выброса на них почти идентично.

Для венерианского ландшафта, как и для земного, характерны вулканические черты, разломы и кратеры. Но если на Земле они зачастую пребывают в тени жизни, то на Венере вулканы предстают во всей своей красе. Во многих местах, как видно по фотографиям, сделанным спутниками, одни слои лавы накладываются на другие. В высокогорном регионе, известном как Терра Иштар, имеется заполненный лавой резервуар размером с Соединенные Штаты Америки.

На Венере нет воды и слаба ветровая коррозия, а потому линия разломов выражена очень рельефно как результат смещения коры. Вместе с тем чрезвычайная жара на Венере ослабляет скальные породы, приводя к растрескиванию коры, что препятствует формированию тектонических плит.

Громадные разливы лавы, наблюдаемые по всей планете, указывают на еще одну необычную черту. Время от времени огромные пространства Венеры плавятся полностью, как будто планета пытается вывернуться наизнанку. Механизм такого явления пока еще не изучен.

По крайней мере не был изучен до самого последнего времени.

Охарактеризовать пульсарную волну, ударившую по Венере, как проявление чистой ярости, было бы недооценкой силы гравитационной волны.

Волна прошла верхние слои атмосферы за микросекунды. Удар был настолько жестоким, что внешние слои оказались унесены ею, словно с апельсина содрали кожуру.

Возникшая в результате компрессия вызвала воспламенение имеющихся в атмосфере горючих газов, что положило начало цепной реакции, на милю проникшей в венерианскую атмосферу. Огромные количества углекислого газа нагрелись до такой степени, что молекулы начали распадаться. Атомы кислорода отрывались от атома углерода.

Изменился весь внешний слой планеты. Внезапно он вспыхнул и превратился в пламя.

И тут же по легкомысленной Венере ударил несшийся от Солнца корональный выброс. На целую секунду планета превратилась в огненный шар. В этом водовороте пламени невозможно было разобрать, где вспыхнувшая Венера, а где настигшая ее солнечная волна.

Все смешалось в огне.

Ко всему прочему добавилась, разумеется, и гравитационная волна.

Она пронеслась через планету в мгновение ока, но гравитационные импульсы успели вызвать в недрах Венеры геологическую бурю.

Если бы кто-то смог сравнить геологическую информацию со всех планет Солнечной системы, он проследил бы некую повторяющуюся модель и, в частности, отметил бы, что кризис, вызванный на Земле вулканической активностью и землетрясениями, характерен для всех членов этой семьи.

Однако таких наблюдателей не нашлось. А к тому времени, когда свет от Венеры достиг бы нашей планеты, дав таким образом представление о том, чего ожидать землянам, сама волна уже пришла бы и ушла.

Потому как скорость света есть скорость света, и в гонках ей саму себя не перегнать.

Так что никто из жителей Земли не увидел, как вогнулась и выгнулась поверхность Венеры. Никто не увидел взлетевших в воздух, как подброшенные на сковородке блинчики, громадных, величиной с континент кусков коры. Никто не увидел, как вся венерианская суша за несколько секунд разогрелась и расплавилась. Никто не увидел, как куски звездного вещества и подброшенного волной мусора раскаленными градинами ударили по поверхности, прокладывая в ней новые долины.

Если бы на Земле нашелся кто-то, кто, пережив следующие три страшные минуты катастрофы, смог увидеть Венеру, она предстала бы перед ним вспыхнувшей яркой звездой.

К счастью для человечества, на Земле существовала сила, которой не требовалось видеть катастрофу, чтобы понять, что нужно делать. Потому что система раннего предупреждения, созданная Атлантидой, не полагалась на свет. Не полагалась она и исключительно на математические предсказания. Система обнаружила изменения в самой ткани пространства, основываясь на том разделе физики, который человечество лишь недавно открыло заново.

Атлантида подключилась к тем кратчайшим путям Вселенной, которые позволяют мгновенно связывать две точки галактики. Она знала, что, как в случае с цунами, если человек увидел приближающуюся волну, то спасаться уже поздно.

Атлантиде не нужно было ждать волну – она уже все знала.

Фаза I. Эффект Казимира

Первое открытие сделал голландский физик Хендрик Казимир в 1948 году.

Если два незаряженных проводника поместить в вакуум, то они под воздействием квантово-вакуумных флюктуации электромагнитного поля неизбежно притянутся друг к другу, несмотря на отсутствие какой-либо подводимой мощности.

Эффект Казимира доказал существование нулевой энергии, которая непосредственно связана с пространственно-временными искажениями. Другими словами, если вызвать волновое движение космического вещества, то, в частности, последует высвобождение нулевой энергии.

В Атлантиде это означало одно. Естественное взаимодействие между нулевой энергией и гравитацией через пространство означало, что источник энергии, использовать который город рассчитывал для спасения планеты, служил также системой раннего предупреждения о близком и неизбежном гравитационном нападении.

Именно этот сигнал система и принимала сейчас. Ее командный центр проверил и перепроверил поступающие данные. Все необходимые подтверждения были налицо.

Теперь она могла инициировать ответные меры. Пришло время защитить Землю, используя стоячие волны для кристаллизации всех видов материи.

Фаза II. Квазикристаллизация

Гэнт терял сознание. Голем так сильно сдавил дыхательное горло, что язык у майора сам собой вылез изо рта между зубами.

Все остальные были не в лучшем положении. В положении полной беспомощности. Воздуха в легких не осталось даже на то, чтобы предупредить Хаккетта, который, отбиваясь от наступающих прямо на него големов, совершенно не замечал тех, что подкрадывались сзади.

И именно в тот момент, когда подобравшийся с тыла враг схватил физика и потащил в сторону, теряющий сознание Гэнт заметил нечто странное, некое движение, начавшееся вдалеке, но охватившее город по всему периметру. Что-то, напоминающее блеклый, мерцающий свет, появилось на границе пригородов, у внешнего канала и двинулось к центру. Миллионы тонн вырвавшейся из заточения воды поднялись и хлынули стремительными, вихрящимися потоками навстречу друг другу.

Впечатление было такое, словно все они попали в глаз обрушившегося на город урагана, в самый центр хаоса. Выше и выше поднималась вода, а между тем и над головами людей разрасталась энергетическая воронка.

Все это Гэнт увидел в самый последний момент, когда в глазных яблоках уже лопались кровеносные сосуды и мозг больше не получал необходимого кислорода.

И вот тогда все круто изменилось.

Воздух вдруг загустел и сделался похожим на сироп. Движение замедлилось. Издалека пришел гул. Как будто все вокруг подверглось бомбардировке низко– и высокочастотными звуковыми волнами.

Даже воспринимаемые человеческим слухом звуки стали глохнуть, пока все вокруг не заполнилось свистящим шумом, который все уже слышали в ЦЕРНе, когда стали свидетелями кристаллизации кока-колы в стакане.

Медленно и постепенно… мучительно медленно и постепенно… все остановилось. Весь мир остановился и застыл. Кристаллизованный. Как будто замерло само Время.

В Южно-Китайском море три энергично атаковавших белую акулу-людоеда дельфина внезапно остановились и отступили; их сонары уловили приближение чего-то огромного и плотного. Животные резко развернулись и бросились наутек, но то непонятное и страшное, то, с чем они еще не сталкивались, двигалось быстрее.

В тысяче футов под ними шесть китайских подводных лодок, высланных на помощь Антарктическому флоту, столкнулись с тем же самым феноменом. Радары зафиксировали быстрое приближение невероятно большой плотной массы. Все выглядело так, словно некая стена, поднявшаяся от морского дна до поверхности воды, наступает на них со всех сторон.

Все вдруг застыло. Окаменело. Само море вокруг них превратилось в кристалл. И внутри этого кристалла повисли и твари морские, и творения человеческих рук.

Экипаж флагманского военного корабля с пронзительными криками подался прочь от стальной обшивки, подвергшейся воздействию небывалых напряжений. Один из моряков, дотронувшийся до вибрирующей металлической переборки, почти моментально превратился в кристаллическую статую.

Его охваченные паникой товарищи бросились бежать, но были остановлены проникшими внутрь корабля стоячими волнами самой разнообразной частоты. Падающие со столов стаканы с водой, чашки с кофе и тарелки с недоеденной пищей застыли в воздухе, так и не успев разбиться. Все остановилось, все замерло. В том числе и сами моряки.

Как будто кто-то, смотрящий видеофильм, нажал кнопку «пауза». Только «пауза» эта проявилась во всех трех измерениях и на всех уровнях, от низшего до высшего.

Постепенно эффект кристаллизации распространился по всей планете. Само явление по природе своей не способно распространяться со скоростью света. Его скорость равна скорости звука. А скорость звука определяется плотностью вещества, в котором движутся звуковые волны.

Это сложный процесс. Но человеку он представляется мгновенным.

Океаны быстро превратились в обширные кристаллические пространства, вглядываясь в которые можно было бы изучать застывший в неподвижности подводный мир. Реки перестали течь. Родники замерли. Гейзеры остановились.

А потом вся земная поверхность содрогнулась. И столь сильна была вибрация, что, казалось, еще немного, и планета рассыплется.

В следующее мгновение волна кристаллизации пронеслась и по воздуху.

Птицы замерли в полете. Водопады превратились в застывшие нити брызг. Самолеты повисли в небе, словно налетев на невидимую каменную стену. Все, что не было закреплено, устремилось вперед, к пилотской кабине. Люди, одеяла, книги и игрушки, будто выброшенные мощной катапультой, взлетели в воздух, но не долетели до цели, застыв на полпути.

На полях сражений Антарктиды остановились в сотне футов над землей выпущенные в противника крылатые ракеты. Шеренги пехотинцев замерли, как игрушечные солдатики. Пули повисли, едва вылетев из дул автоматов.

Но это был еще не конец.

Глубоко под земной корой скрывается изменчивый и подвижный мир. Мир расплавленной горной породы. Мир огромной плотности и невыносимого жара, измеряемый миллионами лет и проявляющий себя в давлении. Этот мир неподвластен законам внешних влияний, но даже его затронул эффект квазикристаллизации.

Реакция эффекта зависела от плотности составляющих пород. Рассчитать ее невероятно трудно из-за конвейерной природы конвекционных потоков в мантии, приводящих к постоянному смещению расплавленной породы. Часть более плотных материалов не остается при этом на своем первоначальном уровне, а выбрасывается к поверхности.

В данном случае эффект квазикристаллизации напоминал продолжительную бомбардировку скрытого в глубине мира стоячими волнами различной частоты, продолжавшуюся до тех пор, пока все пребывавшие в расплавленном состоянии слои не кристаллизовались и затвердели.

Было, однако, в подземном мире кое-что такое, что не кристаллизовалось и, если уж на то пошло, не остановилось. Вообще, успех плана Атлантиды зависел как раз от того, чтобы оно продолжало свое движение. Речь идет о твердом внутреннем металлическом ядре планеты. Именно оно, вращаясь подобно ротору, создает магнитное поле Земли. По сути оно представляет собой громадный асинхронный двигатель.

И он предъявил гравитационной волне свои условия.

Теория комплексности посвящена взаимосвязанности всего сущего. Суть ее в осмыслении бессмысленного.

В обнаружении порядка в хаосе.

На одно кратчайшее мгновение порядок снизошел на планету Земля. Это случилось впервые за ее долгую историю. Впервые на Земле ненадолго воцарился покой. И по странной иронии, именно в этот момент впервые познавшая мир система стремительно приближалась к состоянию полного уничтожения.

Удар

Они находились на орбите над Северной Африкой, когда увидели это. На глазах у астронавтов международной космической станции Солнце сначала как будто замигало, а потом сделалось ярче.

Они попытались связаться с Хьюстоном, но Хьюстон не отвечал. Не отвечал вообще никто. Не работала радио– и телесвязь. Молчали даже радиомаяки.

Не было ничего. Полная тишина.

И в то же время что-то странное творилось и на самой планете, вокруг которой вращалась станция. Земля как будто заледенела, превратилась в гигантский стеклянный шарик. Солнечный свет, вместо того чтобы отражаться от поверхности океанов, отражался от атмосферы.

Но еще прежде, чем астронавты успели обменяться мнениями об этом загадочном явлении, ситуация на Солнце повернула к худшему.

Солнце стало расширяться. Раздуваться.

Потом оно как бы содрогнулось, и его центральная часть вернулась в прежнее состояние, тогда как внешняя приняла вид увеличивающегося гало.

Экипаж быстро сообразил, что к ним приближается ударная волна. Через полторы минуты станция должна была оказаться в тени Земли, и тогда планета сыграла бы роль заслонки, защитив их от угрозы. Полторы минуты – это все, что им требовалось. Но они не располагали даже этим временем.

Огибая Землю, международная космическая станция приближалась к сумеречной зоне, когда ее настиг огненный шквал. Накрыл, взрезал, как консервную банку, и умчался, оставив после себя искореженный, обгоревший мусор.

Приняв удар, внешние слои атмосферы мгновенно разогрелись и взорвались с силой, намного превосходящей подобное явление на Венере. Но эффект квазикристаллизации предотвратил глубокое проникновение ударной волны в атмосферу планеты и возникновение цепной реакции.

Огненная буря полыхнула и тут же угасла, унесенная умчавшимся в глубины космоса разрушительным валом.

Приняв на себя ударную волну, планета как будто вытянулась, напряглась, но уже в следующее мгновение обрела прежнюю форму. Последствия солнечного удара проявились на Земле в относительно слабой форме.

Не было землетрясений. Не взорвались лопнувшие нефте– и газопроводы. Не вышли из берегов реки, не разлились океаны. Все было тихо на планете Земля. Все было спокойно.

Совсем иначе обстояли дела на Луне. Там не было атмосферы, и принесенный из космоса мусор шквалом прокатился по опаленной поверхности спутника. Раскаленные булыжники зарылись в грязную шкуру планеты, тогда как от кристаллизованной земной атмосферы они просто-напросто отскочили.

Уже через несколько секунд стало ясно, что Земля выжила в постигшей Солнечную систему грандиозной космической катастрофе. Корональный выброс умчался дальше, а отраженные им солнечные лучи осветили темную сторону планеты. На несколько секунд голубовато-зеленый стеклянный шарик как бы повис в том уголке космоса, который не знал ни звезд, ни ночи.

Оазис тишины и спокойствия в бушующем море, Земля повернулась вокруг своей оси и оказалась по другую сторону от прокатившегося через нее испепеляющего вала.

Освещенной оказалась и вечно скрытая от жителей Земли другая сторона Луны, что вызвало бы немалое волнение в среде ученых, будь они в состоянии наблюдать редкостное явление, случившееся впервые за последние двенадцать тысяч лет. Но поскольку все находившиеся в космосе приборы наблюдения были уничтожены, никто так ничего и не увидел, и тайна осталась тайной.

А жаль, поскольку, случись иначе, многие были бы удивлены открывшейся картиной.

В следующий момент все уже кончилось.

Завершив двенадцатитысячный цикл, Солнце вернулось в свое обычное состояние, и процесс начался заново.

На Земле, однако, история имела продолжение, поскольку всемирной атлантической сети предстояло выполнить еще одну работу, причем выполнить ее как можно быстрее, прежде чем энергия, защитившая планету, высвободится и погубит то, что совсем недавно спасла.

Фаза III. Продувка системы

Разбросанные по всей планете и настроенные на специфические частоты кристаллические туннели и сооружения мгновенно пришли в действие, поглощая оставшуюся после процесса квазикристаллизации избыточную энергию.

Снова ожили и вспенились океаны, зашумели реки. Подули ветры, и населяющие биосферу Земли существа избавились от сковавшего их оцепенения. Но это ни в коем случае не было возвращением к нормальному состоянию – скорее, подготовкой к следующей стадии процесса. Процесса, начавшегося в Атлантиде.

Поднявшаяся из внешнего канала стена воды, окружавшая весь город, внезапно обрушилась. Остававшиеся до сего момента темными здания осветились, вспыхнули. Потоки энергии, будто вызванные из недр самой Земли, устремились по проводникам древней системы к семи башням, чтобы электрическими дугами подключиться к центральной пирамиде.

Пирамида заискрилась и зашипела, по поверхности ее запрыгала, побежала змейками энергия. Сооружение задрожало, сотряслось и превратилось вдруг в громадный энергетический столб, который выбрасывал заряженные частицы в космос, направляя их в ту самую дыру, через которую с неба пришел первый энергетический смерч.

Та же энергия, которая не попала в пирамиду, скачивалась в туннели, соединенные с всемирной системой, сыгравшей свою важнейшую роль в квазикристаллизации планеты.

Со стороны это выглядело так, словно Землю обернули громадной пылающей лентой. Энергетические потоки возникали в самых невероятных местах и разбегались со скоростью света. В одних местах огненные языки раздвигали воды, в других пробивались из подземных глубин. Невидимая система, по которой прежде проходили лишь звуковые волны, превратилась теперь в проводник для чистой энергии. Всемирная сеть Атлантиды выполняла последнюю работу.

У побережья Йонагуни, маленького японского островка, внезапно вспыхнул огромный подводный монумент, построенный примерно за десять тысяч лет до новой эры, во времена, когда уровень океана находился гораздо ниже. Пирамидальное сооружение высотой с шестиэтажный дом внезапно содрогнулось. Многочисленные борозды, вырубленные в камне строго прямыми линиями, что невозможно без лазерных приборов, начали заполняться энергией, отводить ее и конденсировать. В то же время над пирамидой появился водоворот, который, углубившись и расширившись, впервые за тысячелетия обнажил вершину сооружения.

Через несколько микросекунд вся накопленная пирамидой энергия соединилась воедино, слившись в мощный, ревущий, устремленный в небо огненный столб.

Дабы не уничтожить Землю, все количество энергии, закачанное в систему для нужд квазикристаллизации, необходимо было отвести в космос, и в исполнении этой масштабной задачи участвовало около тысячи стравливающих клапанов. Принцип стар, как мир; гораздо меньше известно другое: именно молния, ударившая с небес, положила начало жизни на Земле. Теперь молнии били вверх.

Впечатляющая картина и безукоризненное исполнение.

Но не везде все проходило одинаково.

В Мексике находится один из высочайших в мире действующих вулканов. Эль-Попо, или Попокатепетль, достигает высоты в 17 802 фута и регулярно изрыгает из себя раскаленные газы, породу и пепел, которые, смешиваясь с дождем и талой водой, низвергаются вниз смертоносными потоками селя. Индейцы нахуатль прозвали вулкан «вечно курящим». И в период солнечной бури Эль-Попо убедительно доказал, что носит такое имя не зря.

Чем поставил в затруднительное положение священников католической церкви, построенной на расположенной поблизости пирамиде. Об этой «рукотворной горе», Тлачихуальтепетль, было известно лишь то, что при сходе селевой лавины лучшего места не найти. Когда началось извержение, деревенские жители, естественно, поспешили укрыться на ней, однако места на всех не хватило. Заботясь о собственной безопасности, священники допустили внутрь только мэра, нескольких ростовщиков и прочих влиятельных лиц, принадлежащих к местной элите.

Через десять секунд все они погибли.

Когда собравшиеся у стен церкви крестьяне очнулись после странного сна, земля снова задрожала. Воздух наполнился электрическими разрядами, от которых волосы на голове вставали дыбом.

А потом католическая церковь взорвалась.

Столб пламени ударил из вершины Тлачихуальтепетля, уничтожив стоявшее на его пути сооружение.

Крестьяне разбежались, благодаря высшие силы за чудесное спасение.

По всей Центральной и Южной Америке католические церкви, построенные на древних памятниках, либо сгорели, либо испарились, когда под ними открылись стравливающие клапаны, через которые в космос выбрасывалась избыточная энергия.

Затерянные в тропическом лесу восемь пирамид Пини-Пини выстрелили в небо столбы пламени. Их примеру последовали затопленные строения Бимини. Лунная пирамида, пирамида Солнца и пирамида Крылатого Змея выбросили туда же мощные энергетические заряды. К ним присоединились и три пирамиды Теотихуакана в центральной Мексике, примечательные тем, что своим расположением, если смотреть сверху, напоминают Пояс в созвездии Ориона и в точности соответствуют расстановке трех великих пирамид Гизы в Египте.

В Орландо, штат Флорида, где на месте древнего индейского захоронения опрометчиво построили магазин «Уол-март», две секции оказались буквально стерты с лица земли, а заполнявшие их сантехнические изделия разлетелись на огромные расстояния. В газетах писали, что местные жители еще долго собирали туалетные бачки, причем некоторые из них долетели аж до Гейнсвилля.

В Европе ожили захоронения саксов. В графстве Кент, что в южной Англии, столб пламени вырвался из-под земли на месте древней стоянки, расположенной на краю меловой скалы.

Стравливающие клапаны открылись в Арктике, в Ангкоре, в Африке и на Ближнем Востоке. Огненные языки взметнулись в небо в Индии, Пакистане и Китае.

В течение нескольких минут система избавлялась от накопленной энергии, а потом внезапно, как и началось, все затихло.

Древние монументы смолкли.

Земля была спасена.

Остальным планетам Солнечной системы предстояло заботиться о себе самим.

КОДА

Внутренний анализ знаковых последовательностей вскрывает модели распределения знаков и таким образом – структуру, по которой можно распознать природу языка. Занимаясь этим, ученый познает мыслительные процессы и логику общества и народа. Неизбежным следствием этого становится понимание закономерности всего случившегося в истории народа.

Ричард Скотт, антрополог и лингвист (1970-2012)

Потом

Рука Мейпла, только что сжимавшая его горло, внезапно рассыпалась в пыль, и Гэнт смог наконец хватить воздуха открытым ртом.

Через несколько секунд поверхность воды покрыла целая волна мусора – судьба Мейпла постигла остальных големов, чьи нанотела также распались на мельчайшие частицы.

Свет, без которого люди уже не представляли себе Атлантиду, внезапно задрожал, померк и полностью погас, оставив их в темноте. Взгляды всех невольно обратились к пирамиде, которая вместе с остальным городом превратилась в мертвый камень. Ее жизненная сила ушла, ее космическая кровь исчерпалась.

Атлантида погрузилась в сон.

Новэмбер оглянулась. Теперь, когда единственным источником освещения остался теряющий силу, затихающий вулкан, ориентироваться стало невероятно трудно. Она включила фонарик. Полоска света пробила завесу повисшей в воздухе пыли, но уже в следующую секунду лампочка мигнула и погасла. Новэмбер наградила фонарик парой шлепков, но это не помогло. Айсберг, на котором они все сидели, лениво колыхался на тихой воде.

– Боб! – крикнула она.

Они звали его через каждые несколько секунд, но до сих пор никто не ответил.

Едва они выплыли из-под пирамиды, как в воду упало несколько огромных сталактитов.

Между тем уровень медленно, но верно поднимался, и вскоре стало ясно, что если не найти Пирса в ближайшие минуты, его ждет верная гибель. Стены пещеры сужались, воздуха становилось все меньше. Если не поспешить, единственным выходом будет та самая громадная дыра, через которую в Атлантиду хлынул поток космической плазмы.

– Боб! – снова позвала Новэмбер и, не получив ответа, села на краю айсберга, наблюдая за уходящей под воду пирамидой.

Внезапно, в тот самый момент, когда исчезла вершина, девушка заметила исходящее из глубины слабое свечение. Сначала она подумала, что имеет дело с обманом зрения, что ее собственные глаза играют с ней злую шутку.

Но нет – с глазами все было в порядке.

Слабеющие искорки энергетических разрядов стали ярче, а потом соединились в некое призрачное видение. Вглядываясь в глубь темной воды, Новэмбер с изумлением узнала в видении лицо. Заключенное в пирамиду, оно в свою очередь смотрело на нее снизу вверх. Девушка невольно подалась вперед, и айсберг опасно накренился.

– Полегче! – предупредил Гэнт.

– Смотрите! – Новэмбер вытянула руку. – Это же доктор Скотт!

И действительно, в непроглядной глубине заполняющей пещеру воды появилось бледное, призрачное лицо, напоминающее души Вара. Ричард Скотт как будто пришел попрощаться с ними. Рядом с ним была Сара. Лиц становилось все больше. Тысячи. Миллионы. Каждое появилось лишь на миг, и все они, соединяясь, образовали настоящий каскад света. На несколько секунд опустившийся под воду город вспыхнул, словно в луче мощнейшего прожектора.

И только потому, что Атлантида осветилась, они вдруг заметили покачивающееся на воде безжизненное тело Боба Пирса.

– Быстрее, быстрее! Ему нужен воздух! – закричала Новэмбер, как только они вытащили церэушника на ледяную платформу.

Впрочем, Гэнт и сам знал, что делать. Прежде всего он прочистил дыхательные пути, потом проверил пульс и начал делать искусственное дыхание рот в рот, одновременно массируя сердце.

Изо рта Пирса выплеснулся фонтанчик воды, как у всплывающего на поверхность кита; он закашлялся, перекатился на бок и, выплюнув остатки воды вперемешку с желчью, судорожно задышал.

– Похоже, ты все же предпочел бы застрелиться, – заметил склонившийся над ним Хаккетт.

Пирс икнул.

– Где мы?

– На льдине, – ответил майор.

– И у нас проблемы, – поспешил добавить Мейтсон.

– Вот тоже, сообщил новость, – проворчал Пирс, пытаясь сесть.

Это оказалось не так-то просто, поскольку места на льдине не хватало.

Между тем айсберги сбивались вместе, наползали друг друга, поднимаясь вместе с водой все ближе к потолку пещеры. Футах в двадцати или тридцати от них одна льдина уже находилась непосредственно под дырой в потолке.

– Надо перебраться на нее, – предложил Гэнт.

В отсутствии другого варианта им ничего не осталось, как последовать его совету. Один за другим, перепрыгивая с льдины на льдину, люди перебрались на поднимающийся айсберг. К тому моменту, когда очередь дошла до Хаккетта, ее край уже находился на уровне его подбородка.

Пришлось прыгать. Хаккетт оттолкнулся, но льдина у него под ногами ушла под воду. Между тем айсберг, на котором стояли остальные, уже почти достиг потолка.

– Ну же, давай! Постарайся хотя бы ухватиться за край, а мы тебя вытащим!

Легко сказать, да трудно сделать. Ноги Хаккетта скользили по льду, а паника только мешала ему собраться. Льдина содрогнулась.

– Прыгай!

Он прыгнул, отчаянно выбросив руки вверх, и на сей раз удержался. Гэнт и Новэмбер быстро втащили его на льдину. В последний момент Хаккетт едва успел подтянуть болтавшиеся над водой ноги. А уже в следующую секунду давление воды и соседних льдин вытолкнуло их из пещеры.

В полутора милях над ними сияло голубое небо, тогда как слева и справа скрежетали, стонали и трещали, наползая одна на другую, подпираемые снизу льдины.

Давление нарастало, и люди инстинктивно сгрудились на середине айсберга, края которого крошились при столкновении со стенами шахты.

Очередной толчок снизу поднял льдину еще футов на десять. За ним последовал другой. И еще один. Они как будто поднимались в кабине лифта, болтающейся на изношенных, растрепанных тросах. Единственное отличие было в том, что опасность могла прийти не снизу, а сверху. Подобно муравьям, попавшим на пробку бутылки с шампанским, им оставалось только ждать.

Бум!

Все пятеро, не удержавшись на ногах, рухнули на лед. Повернув голову, Гэнт успел увидеть громадный кусок льда, разлетевшийся от удара в паре футов от него. Он посмотрел вверх – стены шахты дрожали, как и стены самой пещеры, из которой они только что выбрались.

Бум!

Другой ком льда грохнулся уже ближе. А сверху уже летел третий. Секунды казались минутами, минуты часами. Подъем замедлился…

Ледяная платформа дрогнула и остановилась.

Путь наверх был заблокирован льдом. В нескольких футах от поверхности.

Затаив дыхание, все смотрели вверх. Лежа на спинах, они знали, что должны как-то выбраться из шахты, но ни у кого не хватало смелости сделать первый шаг.

И тут над краем пропасти появились лица.

Солдаты.

Все члены исследовательской группы инстинктивно подняли руки, показывая, что сдаются. Но солдаты и не собирались стрелять – они начали сбрасывать веревки.

Даже в такой ситуации Гэнт не забыл об осторожности.

– Кто вы? – крикнул он. – Американцы?

– И китайцы, – последовал ответ. – На вашем месте я бы пошевеливался. Эта штука, на которой вы лежите, вот-вот треснет.

Дважды повторять не пришлось. Но едва они вскочили, как льдина снова шевельнулась. Одновременно и ледяная пробка задрожала и сдвинулась вниз по шахте.

– Похоже, внизу образовался воздушный карман. – Все повернулись к нему. – Ладно, не важно. Надо выбираться. И поскорее.

Льдина под ногами опустилась на пару футов.

– Понятно, – буркнул Гэнт и, ухватившись за веревку, полез вверх.

Его примеру последовали остальные. И как раз вовремя, поскольку лед под ними, потеряв опору, с шумом устремился вниз.

Не успели спасшиеся перевести дух, как воздух прорезал свистящий шум падающего снаряда.

– Берегись! – крикнул кто-то. – Еще одна!

Люди метнулись к укрытию, и в тот же миг упавшая с неба крылатая ракета «томагавк» врезалась в лед, но, по счастью, не взорвалась.

– Какого черта? Что еще здесь у вас происходит? – Гэнт поднялся с земли и огляделся.

Трудно сказать, что удивило майора больше – падение ракеты или вид китайских и американских солдат, дружески общающихся друг с другом.

– Непонятного происхождения электромагнитный импульс, – объяснил подошедший молоденький лейтенант. – Все электронное оборудование в радиусе пятидесяти миль вышло из строя. С неба что только не валится. У нас осталась всего одна работающая рация. Мы просто не можем воевать, сэр.

По краям громадного кратера, образовавшегося на месте «Чжун Чанг», расположились солдаты двух едва не вступивших в войну армий. Пока члены исследовательской группы вникали в ситуацию, к ним, размахивая единственной работающей рацией, подбежал солдат.

– Среди вас есть профессор Ричард Скотт?

Они переглянулись и опустили глаза.

– Он остался там, – сказал Хаккетт.

– Жаль. Адмирал Дауэр хотел поздравить его лично.

Никто не проронил ни слова, и вся группа направилась к ближайшему грузовику. Толпившиеся за их спинами военные, еще не оправившиеся после всех странных событий последних часов и минут, с опаской заглядывали в кратер.

Внезапно земля задрожала.

– Сейчас взорвется! – крикнул кто-то.

И не ошибся.

Пасхальное воскресенье

Землю ожидали напасти.

Нашествия саранчи, москитов, мух. Болезни. И много чего другого.

Таковы неизбежные следствия прокатившегося по планете солнечного шторма. Разрушений, причиненных извержениями вулканов, – в некоторых районах погибли сельскохозяйственные угодья площадью с небольшое государство. Продовольственные запасы резко сократились, в результате чего насекомые стали собираться в громадные полчища. Истории известны случаи, когда ведомый инстинктом голодный рой нападал даже на спящих детей. На этот раз все указывало на то, что подобные ситуации повторятся в куда более значительном масштабе.

В библейском масштабе.

И предотвратить эти беды не могла никакая машина. Даже размером с Атлантиду.

Все, кто находился на борту военного вертолета «Си-Хок», понимали, что человечеству потребуется некоторое время, чтобы перегруппироваться и перестроиться.

Странную картину наблюдали они сверху: две армии, только что противостоявшие одна другой на ледяном поле битвы, просто развернулись и, собрав вещички, убрались восвояси. Странно было видеть, как американские и китайские солдаты, совсем недавно готовившиеся пустить в ход смертоносные арсеналы вооружений, помогают друг другу.

Земля вступила в период перемен.

Понаблюдав за всем этим, Хаккетт посмотрел на часы. По привычке. Часы были снабжены всем необходимым в походных условиях, даже компасом, пользоваться которым ему еще не приходилось. В конце концов, маловероятно, что ты заблудишься и потеряешь ориентацию по пути из бара домой.

Но, взглянув сейчас на стрелку компаса, он улыбнулся.

Экипаж вертолета жаловался на сбои в работе навигационного оборудования, списывая ошибки приборов на последний электромагнитный импульс из Атлантиды, близкий по последствиям к взрыву атомной бомбы. Однако Хаккетт знал, что дело совсем в другом. Знал, потому что был, пожалуй, единственным, кто удосужился посмотреть.

Посмотрев в иллюминатор, физик пожевал губами и, имитируя голос и интонации профессора Скотта, произнес:

– Галактика, от греческого «галаксос», что означает молоко. Млечный Путь…

Боб Пирс натянул на плечи синее одеяло и, сделав глоток горячего шоколада, взглянул на Мейтсона и Новэмбер. Те уже повернулись к Хаккетту.

– Я читал о том парне, Уильяме Тиффте. До недавнего времени работал в Аризонском университете. Четверть века потратил на изучение красного смещения. Вы, конечно, знаете, что такое красное смещение?

– Понятия не имею, – зевнул Мейтсон.

– Когда какой-то яркий объект удаляется от нас, он кажется нам красным. Когда приближается – фиолетовым. Красное и фиолетовое смещение. Тиффт изучал красное смещение звезд и галактик. Оставаясь на точке зрения теории Большого Взрыва, мы должны ожидать, что скорость, с которой эти объекты удаляются от нас, не одинакова.

– Дальнее будет «но», – вздохнула Новэмбер.

– Но ничего подобного он не обнаружил, – не обращая внимания на реплику, продолжал Хаккетт. – Тиффт выяснил, что, в зависимости от типа галактики, показатели красного смещения разные даже у тех, что находятся в одной и той же части неба. У спиральных галактик показатель красного смещения выше, чем у эллиптических. И возрастание показателя происходит как бы квантовыми скачками. А именно на сорок пять миль в секунду.

Гэнт потер лицо и сорвал с головы шапочку. Уснуть не получалось.

– Ну и что? – рявкнул он. – Кому от этого какой прок?

Хаккетт даже обиделся.

– Мне. Вы хоть понимаете, что означает эта информация? Она означает, что вселенная не расширяется. Что не было никакого Большого Взрыва. Что все знания, которыми так гордилась космология двадцатого века, можно выбросить в мусорную корзину. Нет случайности – не было взрыва. И если не было Большого Взрыва, то откуда взялась Вселенная? Вы мне скажете, что ее сотворил Бог. Но Бога нет, думаю, мы это доказали. Бог – миф, сочиненный для того, чтобы спасти наши задницы.

– К чему ты нам все это рассказываешь? – поинтересовался Мейтсон. – К чему ведешь? В чем фишка?

– Нет никакой фишки, – вздохнул Хаккетт. – По крайней мере в том смысле, как ты это понимаешь. Я лишь хочу сказать… Может быть, нам всем следует привыкнуть к мысли, что отныне нас ждут кое-какие перемены. Многое из того, что мы принимали как данность, изменится. Точнее, теперь мы взглянем на это по-другому. Увидим то, чего раньше не замечали. Теперь у нас есть доказательства…

Он выпрямился. Обвел взглядом товарищей. Постучал по часам.

– У меня здесь компас. И сейчас стрелка указывает на север.

– Ну и что?

– Ну и что? Она указывает туда, где мы только что были. Север теперь на Южном полюсе.

Если кто-то и удивился, дальше улыбок дело не пошло.

– Сара говорила, что полюса часто меняются. Последний раз такое случилось около двенадцати тысяч лет тому назад. Это геологический факт, – пожала плечами Новэмбер.

– Сара много чего говорила, – заметил Мейтсон. – Уж такая она была.

Пирс поднял кружку с горячим шоколадом.

– За Ричарда и Сару.

Разговор стих. Сил у членов экспедиции осталось ровно столько, чтобы смотреть в иллюминаторы.

Сегодня же Пасхальное воскресенье, вспомнил вдруг Хаккетт. Древний праздник, зародившийся еще в дохристианские времена. Праздник, символизирующий смерть, жертвоприношение и новое начало.

Неплохо было бы раздобыть яйцо, подумал он.

Путь к Мак-Мердо занял большую часть дня. Еще несколько часов ушло на дозаправку вертолета.

Они уже вылетели из Мак-Мердо, взяв курс на дожидающийся их авианосец «Трумэн», маленькое красное пятнышко на горизонте, когда в бухту вошел ледокол «Полярная звезда».

Он опоздал, и если бы они остались на его борту, то тоже опоздали бы. И все же, несмотря на это, было приятно наблюдать за тем, как, в подражание неукротимому, не знающему преград человеческому духу, мощный нос корабля сокрушает лед, прокладывая новую дорогу вперед.

Оно прошло путь от начала до конца, как и было начертано.

Древнеегипетская мудрость

Примечания

1

Арйана Вэджа (авест.) – буквально «арийский простор», в иранской мифологии (в «Авесте») родина ариев (древних иранцев). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Штат магнолий – неофициальное название штата Миссисипи.

3

«Ю-Даб» – Вашингтонский университет (от англ. The University of Washington, или UW, U-Dub).

4

Библейский пояс – территория на Юге и Среднем Западе США с преобладанием приверженцев протестантского фундаментализма. Библия до сих пор основная настольная книга во многих фермерских семьях.

5

Ошибка автора. Библиотека Наг-Хаммади найдена в 1945 г.

6

Quelle (нем.) – источник, первоисточник.

7

CERN – Conseil Europeen pour la Recherche Nucleaire (фр.). Европейская организация по ядерным исследованиям, международный исследовательский центр со штаб-квартирой в Женеве.

8

u-кварк – «верхний» кварк (англ. up).

9

d-кварк – «нижний» кварк (англ. down).

10

«Красивый» кварк – b-кварк (англ. beauty).

11

НОРАД – (англ. NORAD North American Aerospace Defense Command) Объединенное командование воздушно-космической обороны североамериканского континента (США и Канада).

12

Мамлюк – воин-раб в Египте в период Средневековья.

13

На-дене – макросемья индейских языков, распространенных от Аляски до Юго-Запада США; включает континентальную семью на-дене и язык хайда.

14

Футхарк (futhark) – система письменности неопределенного происхождения, использовавшаяся германскими народами Скандинавии, Ритании, Северной Европы и Исландии в период с III no XVI-XVII вв. Названа так по звучанию первых букв.

15

Язык аймара – южноамериканский индейский язык, распространенный в Перу, Боливии, Чили и Аргентине. Основная масса говорящих на нем сосредоточена в районе оз. Титикака.

16

Муклуки – эскимосская обувь из тюленьей кожи.

Content

Стэл Павлоу
КОД АТЛАНТИДЫ

ТЕП ЗЕПИ ПЕРВЫЕ ВРЕМЕНА

АНТАРКТИКА

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

ВЗАИМОСВЯЗИ

ЦЕРН

КАИР

АМАЗОНКА

ЧТО ВВЕРХУ, ЧТО ВНИЗУ – ВСЕ ОДНО

ПРОРЫВ

ПЯТАЯ ВОЛНА

ЭКСПЕДИЦИЯ

СВЯЩЕННЫЕ МЕСТА

ПЕРВЫЙ ПРОТОКОЛ

ПРОЛИВ МАК-МЕРДО

24 ЧАСА

ЧЖУН ЧАНГ

НИСХОЖДЕНИЕ

КУДУРРУ

АТЛАНТИДА

ГОЛЕМ НАНОРОЙ

ОТКРОВЕНИЕ

ПУЛЬСАР

КОДА

Примечания