К. Б. Гилфорд

Пять тысяч долларов

Казалось, адвокат должен знать, что, внося плату, лишь делаешь первый шаг, который неизвестно к чему приведет. Легко сидеть за столом и давать мудрые советы, при этом не имея прямого отношения к делу. И совсем другая ситуация, далеко не простая, когда рискуешь лично, стараясь защитить близкого тебе человека, особенно если этот человек – женщина.

– Пять тысяч сотенными, верно, мистер Хэннон? – раздался обращенный к нему голос, принадлежавший маленькой, как мышка, девушке в больших круглых очках.

Пять тысяч наличными, снятые со счета, который не превышал этой суммы, были достаточно большими деньгами.

– Все точно, пятьдесят банкнот, – подтвердил он.

Она пересчитала деньги, вложила их в коричневый конверт и передала ему через окошко. Он взял его, с каким-то виноватым видом тут же положил во внутренний карман и быстро вышел из банка.

Встреча была назначена в небольшом баре «Доминик», всего в двух кварталах ходьбы. Это было заведение, отделанное панелями красного дерева, которое днем служило местом встреч для бизнесменов. За столом у задней стены его ждал мужчина. Хэннон подошел к нему, засунул руку во внутренний карман и, не собираясь садиться, произнес:

– Я принес деньги, Траск.

Мужчина заулыбался:

– Давайте выпьем, мистер Хэннон.

– Нет, спасибо.

Собеседник, погасив улыбку, бросил обиженный взгляд и сказал:

– Хэннон, я делаю вам одолжение. Постарайтесь вести себя дружелюбнее, иначе сделка не состоится.

Хэннон сел. Ему не хотелось привлекать к себе внимание.

– Что будете пить, мистер Хэннон? – спросил его Траск.

– Виски.

Мэл Траск сделал заказ проходившему официанту и вновь улыбнулся. Притягивали взгляд его смуглое лицо со жгучими карими глазами, роскошные волнистые волосы и ослепительно белые, ровные зубы, которые он выставлял напоказ при каждом удобном случае. Это был щеголеватый молодой человек с атлетически широкими плечами и хорошо развитой мускулатурой. Вылитый дамский любимец, этакий шалопай без больших способностей и ума, но достаточно сообразительный, чтобы осознать свой единственный талант – нравиться женщинам.

– Ну, мистер Хэннон, вы решили, что ваша любовь к жене стоит пяти тысяч долларов?

Его голос был мягким и таким же приятным, как его внешность.

– Однако, я надеюсь, вы понимаете: эти пять тысяч гарантируют только то, что я исчезну из жизни Алике, а вовсе не то, что она вернется к вам.

– Да, я понимаю это.

– Так вы точно не питаете никаких иллюзий?

– Я уже сказал вам, что все понимаю.

Подошедший официант поставил перед Хэнноном стакан с виски. Траск поднял свой, как бы предлагая тост, и сделал небольшой глоток.

– А это неплохой ход, – сказал он, – даже при таких неблагоприятных обстоятельствах. Алике – стоящая женщина, и я должен сказать, что, пожалуй, следует выложить деньги, чтобы расчистить поле для последующих усилий.

– Траск, оставьте за мной право беспокоиться об этом.

– Хорошо, Хэннон, но есть еще одно обстоятельство, о котором мы пока не договорились. На какой срок мы заключаем сделку?

Хэннон напрягся.

– Что вы имеете в виду? – с недоумением спросил он.

– Ну, устранив меня со своего пути, вы постараетесь вернуть Алике. Но предположим, что это все чепуха и она не вернется. Давайте так условимся. Я даю вам три месяца, после чего вы тихо уходите в сторону. У вас будет шанс, за который вы заплатили, а у меня возможность все повернуть вспять.

Хэннон осторожно начал возвращаться к своему:

– Вы не ухватили сути моих слов, Траск. Я не покупаю у вас Алике за пять тысяч, я их плачу, чтобы она могла избавиться от вас. Это все равно как с зубной болью: платишь дантисту, чтобы излечиться от нее.

Траск пожал плечами, допил виски и, положив обе руки на стол, тихо произнес:

– Давайте деньги, Хэннон.

Передача денег произошла быстро и скрытно. Траск тоже положил конверт во внутренний карман и осторожно выбрался из-за стола.

– Однако зубная боль иногда возвращается, – сказал он и покинул бар.

Хэннон остался с расчетным чеком бара, в состоянии ярости и с неприятным чувством, которое испытывал еще до встречи, что, может, было бы разумнее все оставить как есть. Неизвестно, что он в конечном счете заварил и чем это кончится.

Безусловно, это был только его собственный просчет. Он вновь с горечью осознал это сразу же, как проснулся на следующий день. С этим скверным ощущением он просыпался каждое утро. Возможно, так было из-за того, что он подсознательно продолжал упорно верить, что в один из дней проснется, ощутив уход Алике, как нечто напоминающее лишь дурной сон, а на самом деле она по-прежнему находится в комнате, и ее голова покоится рядом на подушке.

Вся квартира была наполнена ее присутствием. С тех пор, как она ушла, он ничего не трогал и не менял. Поначалу он полагал, что она передумает и скоро вернется, а потом ему просто захотелось жить памятью о ней, чему способствовали следы ее пребывания здесь. Она не просила его переслать ей вещи, которые в спешке забыла. Он же сохранил их. Кругом были сотни вещей, постоянно попадавшихся ему в ящиках, туалетный столик с зеркалом, где теперь отсутствовало ее отображение, парфюмерные баночки, которые он открыл, наполнив их ароматом квартиру, чтобы теперь в ней витал запах Алике. Все здесь принадлежало ей, его жене.

Он потерял ее, но продолжал по-прежнему любить. Он желал ее возвращения. Он стал буквально ненормальным, не пытался искать никаких оправданий и извинительных обстоятельств. В конце концов, Алике была в отъезде, когда они с Крис Уорин в поте лица работали над делом Маккалмена. К тому же он не подозревал, что Крис была влюблена в него. Она была великолепным секретарем и действительно здорово помогла ему в том деле. Затем состоялось решение суда, Маккалмена оправдали, а он пригласил Крис отпраздновать эту победу. Крис выглядела особенно привлекательно. Они несколько раз заказывали напитки, а потом немного покатались на автомобиле. Ничего другого, кроме этого, не было. Не скажешь, что все выглядело невинно, но в то же время и не так пагубно, как могло показаться. Однако он вбил себе в голову, что что-то произошло, и извел себя мыслью о том, что они с Крис Уорин были там, где его могли увидеть и узнать. И никакое освобождение от Мэла Траска не могло изменить это обстоятельство.

Сделка с Траском тоже была ошибкой. Алике никогда не потянулась бы к другому мужчине против своей воли. Если бы она умышленно не хотела досадить мужу, то никогда не сошлась бы с таким потенциально опасным типом, как Мэл Траск. Алике начала отстаивать свою независимость, связавшись с богемой, кучкой сумасбродных людишек, которые считали интригующим, волнующим для себя посещение мест, где тусовались уголовные элементы. Поскольку Алике была красивой женщиной, не зависимой от мужа, но в то же время женой преуспевающего адвоката по уголовным делам, это привлекло к ней внимание Мэла Траска. Да, Хэннон понимал очевидность своей ошибки. Теперь ему оставалось только продолжать начатое и распутывать то, что запутал.

В полной апатии он встал, оделся и побрился, находясь в неведении относительно того, чем ему теперь придется заняться. В офисе Нэнси Диллон встретила его своей застенчивой и настороженной улыбкой. Нэнси была весьма обыкновенной девушкой, знавшей свое место и совершенно точно представлявшей, для чего ее наняли. Она принесла ему подборку материалов по делу Овертона, и он просидел с ними все утро, пытаясь сконцентрировать на них внимание. В час он сделал перерыв на ленч. Тут он и увидел сообщение полуденной газеты, в котором говорилось, что застрелен Мэл Траск, местный тип, находившийся на учете в полиции.

Следующие два дня Хью Хэннон буквально жил газетами. Конечно, его успокоило сообщение о смерти Траска: мертвый не придет снова за деньгами. Его также не заботило, кто убил Траска. Все его волнения были связаны с Алике. Однако газеты не упоминали о ней. Они поместили достаточно полную биографию убитого, сообщив о его трех арестах, осуждении за вымогательство, связях с бандой Росситера и дружбе с такими танцовщицами ночного клуба, как Гейл Грэй и Лиза Норман. Он был уверен, что если бы репортеры докопались до отношений покойного с Алике Хэннон, то эта новость была бы использована с лихвой, поскольку дело сразу приобретало политическую окраску: жена Хью Хэннона, вероятного претендента на пост министра юстиции, то есть молодого человека с большим будущим, – вдруг связалась с мелким жуликом. То, что газеты не напечатали эту пикантную подробность, доказывало, что они ею не располагали. А это означало, что Траск никому не разболтал про Алике. Хэннон недоумевал: безусловно, существовало несколько объяснений, и наиболее предпочтительным было то, что Траск верил в политическое будущее Хью Хэннона. Ведь если Хью Хэннон когда-нибудь достигнет высокого положения, то факт дружбы с миссис Хэннон можно использовать в качестве верного средства для получения выгоды. Дружба, которая известна всем, не стоит ничего, а вот тайная связь может иметь высокую цену. В пользу такой оценки была и сама фигура Траска, ведь он прибегнул к весьма необычному способу вымогательства.

Где же в таком случае те пять тысяч долларов? О них совершенно ничего не упоминалось. Основной факт, позволявший в качестве мотива убийства предполагать ограбление, заключался в том, как правильно отметила полиция, что в карманах убитого не было найдено денег.

«Возможно, это и ограбление», – подумал Хэннон.

Однако он не собирался давать информацию о том, что у убитого пропало по меньшей мере пять тысяч долларов.

Его, конечно, беспокоило то, что, если мотивом убийства послужило ограбление, тогда он сам по случайному стечению обстоятельств способствовал смерти Траска. Фактически это выглядело так, будто он заплатил кому-то пять тысяч за убийство Траска.

На третий день после убийства газеты сообщили, что полиция задержала подозреваемого. Им оказался мелкий мошенник по имени Фил Кули. Позднее в тот же самый день Хью Хэннону передали по телефону просьбу Фила Кули навестить его в городской тюрьме.

Хэннон до ареста Фила Кули никогда с ним не встречался и даже не слышал его имени, поэтому, когда одетый в форму сержант провожал его в камеру, он испытал одновременно и озабоченность и любопытство по поводу того, каков был этот человек, обвиняемый в убийстве Мала Траска. Его взору предстал маленький, похожий на хорька мужчина с худым, узким лицом, тоскливыми серыми глазами, прямыми тонкими волосами коричневатого цвета, которые свисали надо лбом и ушами. Его облик дополняли заурядные черты лица, лишь с той особенностью, что оно было разукрашено синяками, разбитой губой, кровоподтеком под левым глазом и двумя полосками пластыря, скрывавшими порезы.

– Я Хью Хэннон, – представился адвокат.

Кули, приняв подобострастную позу, протянул свою хилую руку и заискивающе произнес:

– Я знаю вас, мистер Хэннон. Я видел вашу фотографию в газетах.

– Чудесно, но я вас не знаю, – ответил Хэннон.

– Фил Кули. Это я застрелил Мэла Траска.

Хэннон, стараясь не показать своего крайнего изумления такой откровенностью, поправил его:

– Вы арестованы по подозрению.

– Да, верно. Но это я застрелил Траска.

– Пусть будет так, как вы говорите.

– Мне нужен адвокат, мистер Хэннон, а вы – лучший из них.

– Вам вовсе не требуется лучший адвокат, если вы совершили убийство и признаете это.

– Но я хочу спасти себя, я сделал это в порядке самообороны.

Сказав это, Кули как-то странно улыбнулся. Странно не потому, что порезы, синяки и опухшая губа делали улыбку кривой. Была в ней какая-то особенность: то ли таинственность, то ли скрытое превосходство. Как бы там ни было, но Хэннону она не понравилась.

– Вы намерены рассказать мне, что случилось, мистер Кули? – спросил он.

– А вы беретесь меня защищать или нет?

– Я взял за правило не принимать решения, пока все для себя не выясню.

Они сидели бок о бок на койке Кули. Тот спокойно и не спеша покуривал. Хэннон же отказался от предложенной сигареты.

– Начнем с меня, – приступил к своему повествованию Кули.

Нельзя сказать, чтобы он был совсем необразованным человеком, какими обычно являлись люди его типа. Вероятно, он при желании смог бы вести честный образ жизни, не награди его судьба от рождения особым складом ума, постоянно толкавшим на преступления.

– У меня репутация, мистер Хэннон, которая вряд ли окажет добрую услугу в ходе судебного разбирательства по делу об убийстве. На мне мелкие кражи со взломом, отдельные поручения боссов, картежные игры. Кстати, на последнем и залетел Мэл Траск, задолжав мне пару сотен.

– Картежный долг?

– Вот именно. Он проиграл мне с месяц назад. Я дважды напоминал ему о долге, а он всякий раз говорил, что у него нет денег. Как видите, он не торопился рассчитаться со мной, поскольку задолжал мне, а не какому-нибудь боссу. В конце концов, когда на днях я обратился к нему еще раз вечером, он, как я понял, был при деньгах. Дело происходило в баре «Томасо», где Траск угощал двух своих девок. Я попросил его вернуть мне две сотни, а он послал меня. Я бы стерпел, если бы он был на мели. Но ведь он послал меня, когда я собственными глазами видел, что у него есть деньги, а он не желает платить. Поэтому я продолжал клянчить у Траска долг и тащился за ним до самого его дома, намереваясь вытянуть свои две сотни из его пачки деньжищ, когда он напьется до потери сознания.

– И не больше? – вставил Хэннон.

Кули вновь улыбнулся. Сбоку его улыбка выглядела еще более нелепой. Она мелькнула на распухшей губе и побежала выше, делая его лицо похожим на безобразно деформированный шар.

– Кто знает, что бы я сделал, представься мне шанс. Но ведь у меня его не было. Траск никак не напивался, а только становился все более мерзким и требовал, чтобы я вытряхивался из его квартиры. Я сказал, что не уйду, пока не получу своих денег. Тогда он полез драться.

Кули загасил сигарету и повернулся к Хэннону лицом, на котором отчетливо различались следы побоев.

– Траск ведь значительно больше меня, поэтому выглядел внушительно со своими кулаками. Сначала я даже несколько раз попытался выскочить из дома, но Траск не давал мне это сделать. Я оглядывался вокруг в поисках того, чем бы можно было огреть его, однако он всегда оказывался проворнее, блокируя мои действия. Вдруг я увидел пистолет во внутреннем кармане его пиджака и тут же выхватил его, собираясь отскочить назад. Я не хотел стрелять в него, но в тот момент, когда я выхватывал пистолет, Траск тоже успел схватиться за него. При выстреле дуло было направлено в сторону Траска, и он словил пулю вместо меня.

Хэннон отвел взгляд от разбитого лица и некоторое время обдумывал услышанное. Рассказ Кули довольно хорошо вписывался в то, о чем писали газеты: в квартире Траска сохранилось достаточно много следов борьбы, баллистическая экспертиза подтвердила, что Траск был застрелен из собственного пистолета, найденного тут же на ковре.

– Как же они вышли на вас, Кули?

– На пистолете остались мои отпечатки пальцев. Я слишком разволновался и забыл подумать о том, чтобы уничтожить их. Они сверили отпечатки со своей картотекой и вышли на меня.

– И вы не пытались уехать из города?

– Нет, я скрывался, но они нашли меня.

– Вы сообщили им о своей борьбе с Траском?

– Я ничего им не сообщал. Они все равно ничему не поверили бы.

– Хорошо, но у вас есть следы побоев, которые доказывают факт борьбы.

– Да, это лицо кое-что может доказать, – усмехнулся Кули.

– Во всяком случае, это было бы не труднее сделать, чем теперь доказать факт самообороны.

– Если не учитывать одного обстоятельства, мистер Хэннон.

Кули медленно закурил вторую сигарету.

– Какого обстоятельства?

– Денег.

– Каких денег? Ваших двух сотен?

– Нет, пяти тысяч.

Хэннон почувствовал, как подступает тошнота. Он совершенно забыл о пяти тысячах. Однако так ли важно для правосудия, откуда у Траска оказались пять тысяч? Нужно ли всем знать, что Хью Хэннон заплатил ему эти деньги за то, чтобы тот оставил в покое его жену?

– Вы имеете в виду пять тысяч, принадлежавших Траску? – слишком поспешно спросил он.

– Почему Траску?

– Вы же заявили, что у Траска была большая пачка денег.

– Но ведь я не сказал, сколько именно.

– Верно, не сказали.

– Я не знаю, сколько у Траска было.

– Хорошо, вы не знаете.

– Я имею в виду мои пять тысяч, мистер Хэннон. Именно столько было у меня, когда меня схватили.

– Где же вы взяли пять тысяч? Вы же сказали, что спорили с Траском о каких-то двух сотнях.

– Верно. Но я их сам заработал. Вот где я взял пять тысяч. И ничего больше. Сэкономил. Разве это преступление, иметь пять тысяч?

– Разумеется, нет.

– Но именно это обстоятельство полиция и ставит мне в вину.

– А те деньги, которые были у Траска?

– Я не прикасался к ним, мистер Хэннон.

– Газеты ничего не писали про то, что у убитого были хоть какие-нибудь деньги, поэтому я подумал, что их вообще не было. Но раз вы говорите, что в руках у Траска мелькнула пачка денег, то тогда где они?

– Откуда мне знать? Прикиньте, мистер Хэннон. Я оставил труп в квартире в середине ночи, где-то в два-три часа. Тело же обнаружили около восьми утра. Прошло пять или шесть часов. Любой мог взять деньги Траска. Многие их видели у него. В конце концов, это могла быть подружка Траска, которая обнаружила убитого, и даже кто-нибудь из полицейских.

Хэннону не понравились эти рассуждения, но он не мог доказать обратное.

– Оставим это на время, – сказал он. – Есть еще что-нибудь, что вы хотели бы сообщить мне?

Кули скорчил на своем маленьком безобразном лице глубокомысленную гримасу:

– А что именно, мистер Хэннон?

Хэннон постарался придать своему следующему вопросу как можно более безразличное звучание:

– Траск сообщил вам, где он достал деньги?

Хитрая улыбка вновь появилась на лице Кули.

– Он что-то такое говорил. Когда мы сначала пришли к нему домой, понимаете, он не сразу стал избивать меня. Он, как я уже сказал, выпил и расхвастался. Дескать, теперь у него новый маленький рэкет, который не по силам таким дуракам и уродам, как я. Здесь необходимы соответствующая внешность и мозги.

– В чем заключался рэкет?

– Женщины. Замужние женщины. Траск обольстил и привязал к себе нескольких замужних женщин, а один из мужей заплатил ему за то, чтобы он оставил его жену в покое.

Хэннон задержал дыхание, скрестив руки на груди, чтобы Кули не видел, как они дрожат.

– И он назвал вам имя этого мужа?

Кули некоторое время не отвечал. Оба мужчины повернулись друг к другу лицом. Хэннон пытался понять хоть что-нибудь, глядя в тусклые глаза собеседника, и ему не понравилось то, что он в них увидел.

– Нет, он не назвал мне имени, – наконец произнес Кули.

– Тогда это мало чем может вам помочь, – резюмировал Хэннон. – А с деньгами проблема – и с пропавшей пачкой денег Траска, и с вашими пятью тысячами.

Кули улыбнулся.

– Я знаю, – сказал он, – если бы это было так просто, то я бы не обратился к вам, мистер Хэннон. Но заметьте, я сказал, что у меня есть пять тысяч. Они ваши, все до цента, если вы выиграете дело.

Хэннон вновь ощутил всю остроту ситуации. Он заплатил пять тысяч Траску, имея дурное предчувствие. Теперь Кули, признавшийся в убийстве Траска, предлагает ему, похоже, те же самые пять тысяч.

Хэннон ушел от Кули, не дав ему определенного ответа. Он собирался как следует обдумать то, что в пылу откровенности сообщил ему этот коротышка. А обдумать предстояло многое. Прежде всего необходимо вычленить все правдивое из того, что поведал Кули. Действительно ли тот убил Траска в порядке самообороны? Траск сильно избил Кули, и вряд ли кто сможет доказать, что это не так. Мэл Траск был грязный тип, способный практически на все, поэтому Хэннон мог поверить словам Кули о том, что Траск убил бы его.

Настоящая проблема заключалась в том, стоит ли вообще браться за защиту Кули. Этически, может быть, да. Много говорило за то, что Кули рассказывал правду, когда дело касалось обстоятельств выстрела. Вряд ли Кули застрелил Траска с умышленным расчетом, то есть преднамеренно. Поэтому на Кули не лежало вины за убийство.

Полиция, кажется, не раскрыла отношений между Траском и Алике. Что будет, если они узнают о них? Если начисто отрешиться от обстоятельств, связанных с карьерой Хью, то Алике, без сомнений, вызовут в суд в качестве свидетеля. У Хэннона были враги в судебных органах. Уж они бы нашли какой-нибудь предлог выставить Алике свидетелем в суде. Хэннон содрогался при мысли о том, какие вопросы ей бы задали и что бы она на них ответила. Наконец он понял, что вынашиваемое им решение – это лучший предлог попытаться увидеться с ней, то есть осуществить то, к чему он уже давно стремился. Поэтому он быстро, пока его не покинула решимость, схватил телефон.

Она сняла квартиру в Шелли Плаза. Ее телефона еще не было в справочнике, но он узнал его и запомнил, повторяя всякий раз, когда намеревался позвонить ей и не осмеливался сделать это. Теперь он набрал номер и стал вслушиваться в гудки, потом прозвучал ее голос:

– Алло.

– Это Хью, – выпалил он. – Мне нужно немедленно переговорить с тобой. Это очень важно, дело касается Мэла Траска.

Она молчала в течение нескольких секунд, и в первый момент он лишь удивлялся тому, как на нее повлияла смерть Траска. Она, должно быть, его действительно любила!

– Что касается Мэла?

Ее голос звучал для него прекрасной музыкой, однако то, что она произносила, было как нож в сердце: не Траск или Мэл Траск, а просто Мэл.

– Я не могу говорить об этом по телефону, – стал объяснять он. – Но это важно для тебя, Алике. Ради всего святого, не упрямься.

Она опять замолчала и, наконец, неохотно произнесла:

– Хорошо.

– Я сейчас буду, – сказал он и повесил трубку, не давая ей возможность передумать.

Он сбежал по лестнице, взял такси и через десять минут уже был в Шелли Плаза. По пути он пытался обдумать, что скажет ей, но при этом заранее знал, что забудет все, когда увидит ее.

Ее квартира располагалась на четвертом этаже. Он не стал вызывать лифт и взбежал по лестнице. У порога остановился отдышаться, но когда позвонил и она почти сразу открыла дверь, у него перехватило дыхание, и он застыл в благоговейном страхе. Он не забыл, как выглядит его жена, но сейчас смотрел на нее так, как будто видел впервые. Кожа цвета камеи, затуманенный взгляд зелено-голубых глаз, медные, как закат солнца, волосы – все было новым и прекрасным для него!

– Входи, Хью, – сказала она.

У нее был низкий, ровный голос, совсем не такой, как прежде. Он прошел в небольшую гостиную, но не сел. Алике закрыла дверь и обернулась к нему.

– Что ты должен сказать мне? – без всякого обмена любезностями, переходя сразу к делу, спросила она.

Он продолжал удивляться, глядя на нее. Все же он был ее мужем, но она держалась настороженно и постоянно контролировала себя. Может быть, она боялась собственной слабости?

– Ты знаешь, – начал он, пытаясь растопить ее холодность, – что мне известно о тебе и Траске.

– Да, Мэл сообщил мне, что говорил с тобой, когда встретил тебя неподалеку от моего дома.

– Я вижу, ты была без ума от Траска.

Она вызывающе взглянула на него.

– Мэл был моим другом, и давай остановимся на этом. Теперь скажи, зачем ты пришел?

– Ты, должно быть, слышала, что некто по имени Фил Кули арестован за убийство Траска. Кули попросил меня защищать его в суде.

– И ты пришел ко мне за разрешением или еще зачем?

– Нет, я только хотел получить информацию. В газетах назывались имена людей, которые были связаны с Траском, но твоего имени среди них нет. Была ли твоя связь с Траском тайной?

– Да, это была тайна, – ответила она неохотно. – Мэл считал, что так будет лучше. Он говорил, не вдаваясь в подробности, что была еще одна женщина, которая преследовала его, поэтому мы виделись не часто.

Она говорила так, как будто не желала, чтобы он знал обо всем этом, а он не понимал, почему она так поступает. Может быть, он преувеличивал отношения, существовавшие между Алике и Траском? Может, у них не было ничего серьезного? А что, если инсинуации Траска и его собственное воображение явились причиной всей этой выдумки? Теперь ему в голову пришли новые мысли по поводу того, почему Алике сблизилась с Траском. Например, потому, что Траск был другим… а она скучала… хотела насолить мужу… желала поиграть с огнем, но, во всяком случае, у нее не было серьезных намерений на этот счет. Кто может сказать, что движет женщиной, когда она находится под влиянием эмоций? Во всем этом, возможно, еще оставалась для него надежда…

– Послушай, – выпалил он, – если я и буду защищать Кули, то только из-за того, чтобы твое имя никак не ассоциировалось с именем Траска.

Она вдруг засмеялась, и ее смех напугал его. Над чем это она смеется, причем с такой иронией?

– Дорогой, – сказала она, – не считай меня дурой. Ты заботишься о моем имени только потому, что это еще и твое имя. Тебя беспокоит то, что тебе никогда не попасть в Капитолий штата, если столь драгоценное имя – Хэннон – будет упомянуто невыгодным образом.

Он испытал острую боль от ее обвинения.

– Ты что, в душу мне заглядывала, а? Ты не хочешь верить, что я все еще люблю тебя!

Ее глаза вспыхнули.

– Только не говори о любви, – насмешливо бросила она. – Ты готов защищать человека, убившего того, кто любил меня.

Это было уже слишком.

– Разве ты что-нибудь знаешь? В тот день, когда был убит Мэл Траск, он получил от меня пять тысяч долларов за то, что бросит тебя!

Он не хотел говорить про сделку. Это слетело у него с губ из-за того, что он был зол, страдал от обиды и потому, что любил ее. Но теперь он жалел, что сказал это. Он прочитал неподдельное удивление на ее лице. Ведь она действительно верила в то, что Мэл Траск любил ее. Красивой женщине уже достаточно одного того, что какой-то мужчина от нее без ума. И вот теперь она услышала, что обманывалась. Возможно, и она любила Траска…

– Пять тысяч, – тихо повторила она в каком-то оцепенении. – Ты пытался купить меня за пять тысяч?

– Нет, – возразил он.

Но как он мог объяснить ей?!

– Да, это так, я заплатил Траску пять тысяч, но вовсе не собирался сообщать тебе об этом. Извини. Похоже, мы способны только больно ранить друг друга. Прощай, Алике. Я больше не стану искать встречи с тобой.

Он брел по улице и удивлялся тому, что ее гордость была уязвлена той мизерной ценой – всего пять тысяч, – на которой они сошлись с Траском в отношении ее персоны.

– Пять тысяч – это вам не куриный паек, мистер Хэннон, – сказал Кули, покуривая сигарету. Он развалился на спине, приподнявшись сбоку на локте. Его глаза сузились и, казалось, буравили собеседника. Такая манера разговора определенно свидетельствовала о его самонадеянности.

– Я назначал и гораздо большие гонорары, – невозмутимо ответил Хэннон.

– Да это смешно, мистер Хэннон. Я полагал, пять тысяч – как раз та сумма, которая вас заинтересует.

Это уже был хитрый намек с угрозой. Все же как много Кули знал? Он слишком откровенно старался шантажировать. Если бы он хорошо представлял себе профессию юриста, то ему полагалось бы знать, что Хэннон не сможет взять дело под угрозой шантажа и что свои угрозы необходимо выражать, избегая прямых и многословных выражений. Но шантаж ли это? Как Хэннон мог убедиться в этом? Пока он боролся с сомнениями, Кули наблюдал за ним своим прищуренным, пристальным взглядом. Может быть, лучше принять дело до того, как он перейдет к прямым угрозам? Ведь он брался за дело, чтобы вывести из-под удара Алике, разве не так?

– Хорошо, – наконец решился Хэннон. – Я буду защищать вас, Кули, и назначаю плату в пять тысяч.

В ходе судебного разбирательства быстро обозначились вопросы, по которым развернулось противостояние сторон. Винс Барриоз, главный прокурор, который сам вел дела штата, даже не открывал слушаний по поводу того, что обвиняемый был сильно избит Траском. Хотя за прошедшие несколько месяцев побои Фила Кули и зажили, однако фотографии и показания двух врачей позволили точно установить факт избиения. Для справки также было установлено, что, кроме фатального пулевого ранения, на трупе не обнаружено никаких других увечий.

– Обвинение допускает, – заявил Барриоз, – что убитый Мэл Траск ночью 14 апреля нанес сильные побои Филипу Кули.

Кроме этого, не вызвало на суде никаких задержек рассмотрение заключения баллистической экспертизы о том, что Траск был убит пулей, выпущенной из его же собственного пистолета, на котором остались отпечатки пальцев Фила Кули.

Основной же спор развернулся вокруг денег.

На второй день судебного разбирательства Хью Хэннон обнаружил в зале среди присутствующих свою жену, точнее говоря, теперь уже свою бывшую жену. Он не видел ее с того кошмарного дня, когда судья объявил об их разводе. Его глаза, как будто намагниченные – из-за того, что он ожидал найти ее здесь, – шныряли по залу суда и наконец поймали солнечный блеск ее волос. В течение нескольких минут он даже не слышал, о чем говорили Барриоз и свидетель.

В этот день шло долгое и нудное заслушивание свидетелей. Барриоз представил нескончаемый поток барменов, пьяниц, жуликов, и все они в один голос сообщили, что в ночь убийства видели у Мэла Траска пачку денег. Хью Хэннон ни одному из них не устроил перекрестного допроса. Он даже не проронил ни слова, когда сыщик, занимавшийся расследованием, показал, что у убитого в момент обнаружения его полицией не было найдено никаких денег.

У Хэннона были подготовлены свои свидетели, которых он пропустил перед присяжными на следующий день. Алике и в этот раз присутствовала в суде. Он упорно продолжал проводить свою линию. Его свидетелями были персонажи того же рода, что и у Барриоза. Они все так или иначе показали, что Фил Кули имел определенные источники дохода и они либо сами когда-то платили ему за что-то, либо видели у него деньги. Таким путем Хью Хэннон пытался доказать, что у Филипа Кули вполне могли быть пять тысяч долларов без ограбления убитого.

На четвертый день Алике снова присутствовала на заседании суда. Хэннон и в этот день вел дело не лучшим образом. Он допрашивал Кули, строя линию защиты на оправдательной версии самообороны обвиняемого. Во время перекрестного допроса Барриоз не смог опровергнуть версию о смертельной борьбе между обвиняемым и убитым. Однако, когда Кули стал утверждать, что из его пяти тысяч ни цента не принадлежало Траску, Барриоз заявил, что Кули зарабатывал на жизнь незаконным путем или действиями, находящимися на грани нарушения закона, поэтому нельзя доверять его показаниям. Несколько раз Хэннон заявлял протест по поводу вопросов, которые задавал Барриоз, но эти протесты не касались ключевых моментов. Он чувствовал, что находится не в лучшей форме, и причиной тому была Алике.

В тот день он покинул зал заседаний в сконфуженном и удрученном состоянии, буквально ощущая приближение беды. Он только не знал, с какой стороны она придет и в чем будет выражаться. Когда он увидел поджидающую его в коридоре Алике, то подумал, что знает, о чем она собирается говорить с ним.

– Хью, я хотела бы потолковать с тобой, – сказала она.

Он остановился в нескольких шагах от нее, и она подошла к нему ближе. В своем бледно-зеленом костюме она выглядела просто великолепно.

– Хорошо, – согласился он. – Где ты хотела бы побеседовать: здесь или где-нибудь в другом месте?

Всю инициативу он передал ей, не собираясь сам предлагать что-либо.

– Я думаю, лучше в каком-нибудь баре, если ты ничего не имеешь против.

– Не возражаю, тем более что хотел бы немного выпить.

Они прошли пешком четыре квартала в поисках подходящего места и, наконец, устроились напротив друг друга в тихом углу одного из баров.

– Хью, – начала она, – если дела пойдут так и дальше, то Барриоз добьется признания виновности обвиняемого.

– Но это тебе на руку, – ответил он.

– Совсем нет, – возразила она.

Он был слишком удивлен, чтобы ясно мыслить. Он пытался прочесть ответ на ее лице, а она старалась скрыть от него свои мысли.

– Почему нет? – спросил он, изумленно глядя на нее.

– Это судебное разбирательство раскрыло мне глаза… ну… на Мэла Траска.

Он должен был почувствовать себя счастливым, услышав ее признание, но она уже не была его женой, и освобождение от иллюзий отнюдь не могло вернуть ее к нему.

– Да, Траска нельзя назвать хорошим человеком, – согласился он.

– И я могу теперь понять, почему ты решил откупиться от него. Это действительно моя вина, что Траск мертв, что Кули совершил убийство и то, что ты вынужден его защищать.

Он был готов взять ее за руки, чтобы успокоить, но не мог.

– Если уж вернуться к прошлому и проследить за развитием событий, то ничего из случившегося не произошло бы, не соверши я глупости с Крис Уорин.

Она опустила ресницы, пряча от него глаза.

– Я, честно говоря, пришла сюда не для того, чтобы обсуждать прошлое.

Он ждал. Она уже сказала гораздо больше, чем он мог ожидать, и с гораздо большим согласилась, поэтому он не торопил ее.

– Меня беспокоит этот Кули, – наконец сказала она. Он вновь был удивлен.

– Почему?

– Это хитрый и ловкий человечек, Хью.

Она посмотрела на него своим честным взглядом.

– Он знает, где Траск взял деньги? Знает ли он, что это ты заплатил Траску?

– По его словам, нет.

– Но ты не уверен. Именно поэтому ты взялся за это дело, разве не так? Потому что ты боялся, что Кули все знает. Возможно, ты не захочешь признаться себе, но Кули путем шантажа втянул тебя в свою защиту. Как он поступит, если поймет, что дело складывается не в его пользу? Или что он предпримет, если присяжные признают его виновным? Он заговорит, я уверена в этом. Хью, я не хочу видеть, как будет рушиться твоя карьера.

– Потому что это все, что у меня осталось?

– Пожалуйста, не будем уходить от темы разговора.

– Я с большим желанием поговорил бы о нас, а не о Кули.

– Кули – это сейчас главная проблема, и я намерена говорить именно о нем.

Он старался представить себе, что она некрасивая, что она не была его женой, а он не любил ее. Он пытался вообразить, что она одна из его коллег, с кем он мог логично и рационально обсудить технические стороны проблемы.

– Ладно, – ответил он. – Что мы будем делать с Кули?

– Ты его обязательно оправдаешь. Он отвратительный тип, но все же убил Траска в порядке самообороны, и, если ты его оправдаешь, он будет молчать.

– Но ведь я пытаюсь добиться его оправдания.

– Ты делаешь это плохо.

– В чем моя ошибка? Я хочу услышать от тебя честный ответ.

– Я довольно долго была женой адвоката, во всяком случае, достаточно для того, чтобы усвоить некоторые вещи. И я полагаю, ты нарушаешь основное правило.

– Какое?

– Требуется доказать, что подозреваемый виновен. Предоставь это делать Барриозу, а сам лишь внушай присяжным, что он не в состоянии доказать виновность Кули. Все факты по делу говорят в твою пользу. И еще одна деталь. Кули должен защищаться по обстоятельствам непреднамеренного убийства в порядке самообороны, а не по факту грабежа.

– Что ты имеешь в виду?

– Я исхожу из того, что даже если Барриоз докажет, а пока он это не смог сделать, что Кули взял деньги после убийства Траска, это все равно не говорит о том, что он убил из-за денег. Может быть, этот тип – животное, питающееся падалью, шакал, но ни в коем случае не убийца. Фил Кули никогда не осмелился бы напасть на Мэла Траска с целью ограбления, но уж обобрать труп он мог в любое время.

Хэннон смотрел на нее с восторгом.

– Я хотел бы расцеловать тебя!

Она снова отвела взгляд в сторону, но при этом не сказала, что не желает, чтобы он ее поцеловал.

Присяжные, просовещавшись всю ночь, вынесли свой вердикт в десять часов утра. И в тот же день после обеда Филип Кули, свободный человек, заявился в офис Хью Хэннона. Хью как раз пытался дозвониться до Алике и сообщить новость, но у него ничего не получалось. Он обескураженно положил трубку в тот миг, когда Нэнси Диллон, украдкой просунув голову в дверь, объявила о приходе Кули.

Кули вошел с наглой улыбочкой и осторожно прикрыл за собою дверь. Затем он, покопавшись в кармане, извлек коричневый конверт и бросил его на стол.

– Фараоны вернули мне мои пять тысяч, – небрежным тоном сообщил он.

Хэннон не был ошеломлен ни поведением Кули, ни деньгами в коричневом конверте. Наоборот, он старался выглядеть деловым.

– Вы можете передать их моему секретарю, – сказал он. – Она пересчитает и оприходует их.

– Погодите звать ее, – резко произнес Кули.

Палец Хэннона задержался у кнопки звонка. Его встревожил жесткий тон Кули. Он снова сел в свое вращающееся кресло и застыл в ожидании.

– Прежде чем вы начнете транжирить эти деньги, мистер Хэннон, – продолжал Кули, – я собираюсь кое-что сообщить вам.

Он без приглашения уселся в одно из кожаных кресел, и его пальцы забегали по подлокотникам, изучая их качество. Затем он бросил короткий взгляд на окружающую обстановку.

– Чудесное местечко у вас здесь, – сделал он свое заключение.

– Ладно, – сказал Хэннон, – вы уже достаточно продемонстрировали свою вежливость. Так что вы мне намеревались сообщить?

– Ого, вы хотите сразу перейти к делу?

– Вот именно, меня ждут другие клиенты.

– Хорошо, мистер Хэннон, постараюсь не злоупотреблять вашим драгоценным временем. Я все скажу быстро. Я убил Мэла Траска не в порядке самообороны.

Вот оно. Мозг Хэннона полностью включился в работу. Фактически он подсознательно был готов к этому с того самого момента, когда впервые увидел Фила Кули. Он заставил себя поверить в обратное, но его мысль неосознанно крутилась вокруг того, что сейчас становилось явью. Теперь он был готов и даже желал знать все худшее.

– Почему вы говорите, что это не была самооборона? – спросил он, придав своему голосу оттенок спокойного любопытства. Он был обязан сохранить спокойствие.

Однако такая невозмутимая манера разговора отнюдь не расстроила планов Кули, который в свою очередь спросил:

– Вы позволите прокрутить события немного назад?

– Как вам угодно.

– Отлично. Помните, я сказал, что вместе с Траском пришел к нему домой, пытаясь получить деньги, которые он мне был должен, а он начал избивать меня? Так вот, до этого момента все было правдой, а последующие события развивались несколько другим образом.

– Как другим образом?

– А вот так. Я ничего не предпринимал, когда он бил меня, а только пытался убедить его, что он может оставить мои две сотни себе. Но он меня даже не слушал и лупил до тех пор, пока не выдохся. Вы слышите, мистер Хэннон? До тех пор, пока не выдохся.

Потом он сел и снова выпил. Он прихватил с собой из последнего бара целую бутылку. Так я валялся на полу, пытаясь перевести дыхание, чтобы попытаться встать и улизнуть из квартиры. В общей сложности я провел на полу пятнадцать или двадцать минут. За это время Траск еще три или четыре раза прикладывался к бутылке, становясь все пьянее и пьянее. Наконец он заснул тут же на стуле. Тогда я поднялся, немного походил вокруг. Я ведь не был так плох, чтобы у меня не осталось сил двигаться. А Траск по-прежнему спал, сидя на стуле, и, широко открыв рот, храпел.

– Вы взяли все деньги, которые у него были, – высказал предположение Хэннон.

– Верно, – улыбнулся Кули. – Все, как я говорил раньше: любой мог прийти и обобрать убитого. Я подумал, что за побои, которые нанес мне Траск, заслужил эти деньги больше, чем кто-либо другой.

– Возможно, вы заслужили их, – осторожно заметил Хэннон. – Так вы ограбили его, пока он был пьян, а потом он проснулся и…

Кули злобно загоготал.

– А вы настоящий адвокат, мистер Хэннон. Всегда пытаетесь изобразить вещи более удобно для клиента, нежели это есть на самом деле. Но вы ошибаетесь. Когда я полез в карман Траска за деньгами, то обнаружил там пистолет. И я выстрелил в него.

После сказанного наступило длительное молчание. Кули улыбался, наслаждаясь произведенным эффектом. Хэннон же лихорадочно напрягал мозги, пытаясь все хорошенько понять. Он подозревал, что Кули обобрал труп, но никак представить себе не мог, даже подсознательно, что выстрел произошел иначе чем в борьбе.

– Так вы его хладнокровно застрелили?

– Совершенно верно, мистер Хэннон. Это было сделано не в порядке самообороны, как вы утверждали, а вполне сознательно.

– Но почему? Почему? Разве вы так сильно возненавидели Траска за то, что он избил вас?

– Опять вы все формулируете в выгодном для меня свете, а, мистер Хэннон? Безусловно, я ненавидел Траска, но уж не настолько сильно. Нет, я убил его потому, что это входило в разработанный мною план.

Хэннон не решался спросить, что это был за план. Он молчал, ожидая теперь услышать худшее.

– Видите ли, – продолжал Кули, – Траск рассказал мне о своем маленьком рэкете с замужними женщинами. Но он заявил, что я слишком глуп и уродлив, чтобы заниматься тем же. И он был прав. Я уродлив и ничего не могу с этим поделать. Но я не глуп. Я перепробовал различные формы мелкого шантажа, но ни один из них не принес мне много денег. Я нуждался в чем-то более значительном. И тут вспомнил, что Траск рассказал мне о вас.

– Обо мне? – вырвалось у Хэннона.

– Да. Разве я забыл сказать вам, Траск сообщил мне, что вы тот самый муж, который заплатил ему пять тысяч?

Хэннон даже не вздрогнул, именно этого момента своих отношений с Кули он подсознательно ждал с самого начала.

– В том-то и заключался мой план. Я должен был убить Траска, а потом начать шантажировать вас. Подождите, сейчас все объясню. Траск сказал мне, что вы взяли со счета в банке пять тысяч долларов и заплатили деньги ему, чтобы он оставил в покое вашу жену. Что касается меня, то я знал, кто вы. Вы молодой, с блестящей перспективой, а я простой парень, который осведомлен о том, о чем вы не хотели, чтобы знали все. Но одного этого было совсем недостаточно. Если бы я пришел к вам и сказал, что мне известно о ваших денежных отношениях с Траском, вы тут же вышвырнули бы меня из своего офиса. Любой другой, кому бы я сообщил о вас, вероятно, не поверил бы мне. Поэтому я придумал другой ход: завладел пятью тысячами. Предположим, вы мне дали эти деньги, чтобы я убил Траска? Вот теперь дело выглядит иначе, и уж это-то я теперь могу спокойно говорить людям, мистер Хэннон. Вы заплатили мне пять тысяч за убийство Траска, который преследовал вашу жену, и обещали стать моим защитником, если меня схватят. Ну, как вы находите мой план?

Хэннон наполовину вылез из своего кресла.

– Я могу сообщить полиции, что вы сознались в убийстве.

Кули глубже сел в своем кресле, его улыбка стала шире.

– Я допускаю, что вы можете накапать на меня фараонам, но они не смогут снова привлечь меня к суду за убийство Траска, так как это запрещено законом. Разве не так?

Хэннон лихорадочно соображал в поисках выхода из создавшегося положения.

– Ступайте и растрезвоньте всем об этом, Кули, – почти прокричал он. – Вы думаете, вам кто-нибудь поверит? Думаете, меня привлекут к ответственности за наем вас для совершения убийства?

Кули поморщился.

– Возможно, дело и не дойдет до суда. Конечно, ваше слово авторитетнее моего. Но разве не забавно, что вы защищали человека, который убил парня, путавшегося с вашей женой? Я не знаю, что с вами будет, если дело все же дойдет до суда. Во всяком случае, для бизнеса и политики вы живой труп. Вам придется искать подходящий рэкет для себя.

Кули лениво поднялся из кресла.

– Это мой маленький план, который я разработал, когда убил Траска. Безусловно, я немного рисковал, но я знал, что если заполучу вас как адвоката, то буду фактически спасен, ведь у вас великолепная репутация.

Хэннон встал, готовый пойти на врага, но у него не было оружия.

– Вернемся к рэкету, Кули. Какая ваша цена?

Коротышка поднял со стола коричневый конверт и положил его во внутренний карман.

– Пять тысяч в качестве первого взноса, – ответил он. – Затем регулярно еще понемногу, как продажа в рассрочку. У вас талант. Я думаю, вы вполне справитесь с тем, чтобы содержать нас двоих.

Сказав это, Кули покинул офис, и Хью Хэннон был не в состоянии остановить его.

Хэннон направился со своим горем к Алике. Он ждал ее у дверей квартиры, пока она не пришла домой. Они прошли внутрь, и он ей все рассказал.

– Я знал, что поступаю плохо, и когда дал Траску деньги, и потом, когда сделал Кули своим клиентом, – заканчивал он свое повествование. – Оба эти поступка никчемные и аморальные. Теперь я получаю то, что заслужил. Я попал в ловушку, и ты оказалась в ней вместе со мной.

– Я тоже заслуживаю этого.

Она сидела на диване и плакала, закрыв лицо руками. Ее плечи вздрагивали от рыданий. Он хотел успокоить ее, но не знал как.

– Я так желал, чтобы мы снова были вместе, – с горечью произнес он. – Я собирался просить у тебя прощение за Крис Уорин, после чего намеревался сделать предложение. Но что я теперь могу предложить тебе? Жизнь с человеком, который находится в руках шантажиста, с человеком, который не знает, сможет ли он завтра удовлетворить требования рэкетира? Это был бы великолепный союз, не правда ли? Жизнь с постоянным ощущением беды…

Она вдруг перестала плакать и посмотрела на него. На ее лице со следами слез каким-то неистовым сиянием горели глаза.

– Ты этому всему сейчас же положишь конец, Хью! – уверенно произнесла она.

– Каким образом?

– Ты заплатил Траску, потом Кули. Это не может продолжаться бесконечно.

– Но что я могу сделать? Рассказать полиции то, о чем поведал мне Кули? Кули прав, он не будет дважды привлекаться к ответственности за одно и то же преступление, поэтому я не могу засадить его за решетку.

– Но ты не должен больше ему платить. Больше не плати ему, Хью. Так и скажи ему, что дальше не намерен платить. Скажи, что все его слова – ложь!

– Алике, этот человек совершил убийство в расчете на шантаж, он не лжет.

– Хорошо, пусть он все расскажет. Засудить тебя не смогут, это будет только конец твоей карьеры, но мы ведь можем все начать сначала! Лучше уж сделать это сейчас, чем позже.

Она сказала «мы»?! Наверно, это случайно слетело с ее губ! Однако, глядя ей в лицо, он почувствовал, что она не оговорилась. Они были вместе, они оба противостояли беде! Его мозг, окрыленный надеждой, заработал четко и продуктивно. Урок, преподанный Траском и Кули, не прошел даром, теперь он знал, что и как нужно делать.

Он обязательно должен был застать Кули в каком-нибудь вертепе. Он не мог ждать, когда тот сам придет к нему.

Начав «охоту» за этим субъектом еще до обеда, он около полуночи все еще продолжал свои поиски. Но, несмотря на это, его стесняло только одно обстоятельство: он был вынужден бродить по незнакомым и малоприятным местам. Однако решимость не покидала его. Кули был где-то здесь, поблизости. Кули должен быть найден!

Он не запомнил название последнего бара, поскольку обошел их так много, что у него все смешалось в голове. Возможно, он уже пошел по второму кругу. Все они выглядели одинаково, как снаружи, так и внутри. Те же тусклый свет, табачный дым, приглушенные голоса и одна и та же музыка. Только этот последний бар чем-то отличался от других. Кули был там.

Он сидел за маленьким столиком в окружении двух смазливых девочек. Одна из них была брюнеткой, у другой волосы были окрашены в ярко-рыжий цвет. Хэннон вспомнил, что вечером перед убийством Кули тоже нашел Траска в баре в компании двух девиц. Раньше только Траск мог позволить себе такую роскошь, как красивые женщины. А вот теперь это же был в состоянии позволить себе и Кули, которого Траск обозвал «глупым и уродливым». Траск уже мертв, а вот Кули был среди девочек. Теперь он всегда будет в компании красивых женщин, имея в своем кармане пока только в виде задатка пять тысяч. Остальные он намеревался получить через неделю, месяц, год… и так будет тянуться вечно. Да, сейчас Кули вел свою ловкую, суровую, опасную игру и ощущал себя победителем!

Хэннон прошел к столику. Он не стал садиться. То, что он собирался сказать, должно было прозвучать коротко и четко. Он не собирался открывать дискуссию. Кули не замечал Хэннона, пока тот не оказался прямо перед ним. Увидев его, он вытаращил глаза и начал облизывать губы.

– Кули, – произнес Хэннон, – сделка отменяется.

В первый момент Кули успел только испугаться. Затем в его водянистых глазах появилась ненависть, отчаянье и смертельная тоска. Он смог только тупо пробормотать:

– Я пойду во дворец правосудия…

– Ступай, – сказал Хэннон.

Он весь дрожал, но отнюдь не от страха. Его заполняли надменность и уверенность в том, что уж теперь-то он поступает правильно. При этом он говорил ненатурально громким голосом.

– Я сделаю это, клянусь, я сделаю, – продолжал бормотать Кули. Он начал вставать, уставившись на Хэннона свирепым взглядом. Из внутреннего кармана его пиджака торчал уголок коричневого конверта.

Глаза Хэннона сверкнули справедливым гневом.

– Ты можешь оставить эти пять тысяч себе! – буквально прокричал он. – Я не хочу их видеть. Запомни, Кули, эти деньги приносят несчастье!

Поспешным и виноватым движением коротышка схватился за конверт и начал судорожно заталкивать его глубже в карман. Казалось, он забыл про Хэннона. Он пугливо оглядывался вокруг заполненного дымом зала. Его правая рука, засунутая во внутренний карман пиджака, продолжала сжимать конверт с деньгами. Хэннон покинул бар, оставив Кули в этой позе.

На чайном столике лежала развернутая газета. Ее центральный заголовок, подобно глазам с фотографии, неустанно преследовал его по всей комнате, куда бы он ни двигался – вперед или назад. Алике сидела на диване со строгим лицом. Время от времени она бросала взгляд то на Хэннона, то на газету.

– С фактами не поспоришь, – наконец заговорил он. – Фактически это я убил его. Я пришел туда и заявил во всеуслышанье, что у Кули в кармане пять тысяч. Уверен, это все и решило. Кто-то из бара пошел за ним следом и пристукнул его на той аллее. Я знал, что так и будет. Такой заморыш, как Кули, с полным денег конвертом в кармане, да еще в этом притоне. Там наверняка были такие субъекты, которые решились бы на убийство и за гораздо меньшие деньги. Всевышний тому свидетель, его конец был предрешен.

– Я думаю, – заметила Алике, – мы оба причастны к случившемуся. Не возводи все упреки только на себя. Да и вообще, какая может лежать на тебе вина! Ты оказался со всех сторон загнанным в угол, испытал всю мерзость двойного шантажа. В конце концов это просто несправедливо, чтобы, не преследуя корыстных целей, а лишь защищаясь, по всем векселям платил только ты. Жизнь сама исправила эту ошибку, и больше не терзай себя.

– Это непостижимо: все время случалось то, чего я постоянно пытался избежать. Для меня главным было оградить от неприятностей твое доброе имя.

Она встала и, обойдя чайный столик, на котором лежала газета, застенчиво бросилась ему в объятья. Среди ее слез и поцелуев он услышал, как она шепнула:

– У меня есть только одно имя, доброе или плохое, – миссис Хэннон.

Content

К. Б. Гилфорд
Пять тысяч долларов