Наталья Резанова

Дорога Висельников

Посвящение Всеволоду Мартыненко -

он-то знает, как все стреляет и взрывается

Часть первая

ДО ДОРОГИ

Глава 1

Бастард

И почему это говорят, что пули свистят? Это стрелы свистят, а пули – нет, не слышал я. То есть, может, они и свистят, но как выстрел грохнет, так уши закладывает.

– Мимо, – лениво сказал Наирне еще до того, как рассеялся пороховой дым.

Мог бы промолчать, старый черт. Я и сам видел, что треснутый горшок, который Наирне назначил сегодня мишенью, даже не шелохнулся. А в стене позади него появилась очередная выбоина. Я уже перестал их считать. А на кухне перестали визжать при каждом выстреле, как в первые дни.

Так же лениво Наирне подошел ко мне и забрал у меня аркебузу.

– Говорил же я – эта штуковина не для твоих рук. Пока. Будешь из пистоли стрелять, глаз упражнять. И руку заодно. Окрепнешь – снова возьмешь аркебузу.

– Из пистоли каждый дурак сможет! – Ненавижу, когда меня называют слабаком. Конечно, я еще не такой сильный, как взрослые, но когда мне такое говорят, сразу морду бью. Только не Наирне. Он мой дядька, он воевал вместе с отцом и сам имеет право меня бить. И бьет иногда. Правда, не так часто. Во время занятий. – И вообще, этот огненный бой – для простой солдатни. Шпага – вот оружие благородного человека!

– Да? – Наирне усмехнулся. – Это кто ж тебе такое сказал? Не юный ли Рондинг в книжках своих вычитал?

Бран, сын полковника Рондинга, – мой приятель. Он еще младше меня, ему всего одиннадцать. И он, правда, больше читает, чем учится обращению с оружием. Из-за чего над ним многие смеются. И я их за это бью, если могу.

– Нет, не Бран… – Бранзард и впрямь не говорил ничего подобного. А слова насчет «благородного оружия» я слышал от друзей отца. – Так воины говорят… Я не вру!

– Да верю я тебе… я тоже знавал вояк, которые так говорили. И знаешь, кем эти вояки потом стали?

– Кем?

– Мертвецами, мальчик. Мертвецами… – Он со вкусом перезарядил аркебузу. Прицелился. Грохот выстрела прокатился над задним двором Веллвуда. Осколки горшка посыпались на траву. И лишь после этого Наирне закончил: – Из чего ты можешь понять, что твой отец никогда так не говорил.

Наирне – южанин, а южане любят выражаться заковыристо. Даже простолюдины. Сколько ему лет, я не знал, но он много старше отца. Он рассказывал, что воевал с юных лет, а с отцом познакомился во время германского похода, когда наш император посылал войска на помощь ихнему. Это давно было, лет двадцать назад. И так и остался служить Веллвудам. А что? У нас хорошо.

Наирне посмотрел в сторону кухни.

– Жрать хочется… Ладно. Продолжим после обеда. Посмотрю, как ты бегаешь с полным брюхом. А завтра, если господин Торольд не вернется, будет тебе бой. С благородным оружием.

– А если вернется?

– Тогда посмотрим…

Отец велел Наирне учить меня всему, что тот умеет. А умел Наирне много. Кроме стрельбы и фехтования, он учил меня метать ножи, бороться, лазать на стены и прыгать оттуда в ров, ну, и плавать, конечно. Он хоть из портового города, но солдат был, а не моряк, это моряки против того, чтоб учиться плавать, – примета плохая. А что он из портового города, я знал потому, что он учил меня еще и «несским пляскам». На самом деле это не пляски, а такое умение драться, каким владеют на Юге, в приморских городах, особливо в Нессе. И хоть это искусство точно не дворянское, это и сам Наирне признавал, отец не возражал.

Сейчас отец уехал, но мы ждали его сегодня-завтра. А пока замок Веллвуд жил своей жизнью. Это большой замок, хорошо укрепленный. Сейчас времена спокойные, разбойников усмирили, а последняя война, когда Веллвуд осаждали, была еще при Рупрехте Веллвуде. А отец укрепления подновил, это я уже помню, и полковник Рондинг это одобрил. Мало ли что времена спокойные, сказал он, кто знает, как еще все обернется.

Умывшись у колодца, я отправился на кухню. В отсутствие отца я обедал со старшими слугами, которые вроде бы и не совсем слуги. Это Рейнмар, управитель, и Наирне, и отец Гильдас, наш капеллан. У него раньше я тоже учился – грамоте, и счету, и молитвы читать, само собой. А года три назад отец, когда был в Тримейне, нанял лиценциата Ираклиуса, и тот уже преподавал мне историю и космографию. Только о прошлом годе, когда в наших краях гуляла какая-то лихоманка с кашлем и Давина всех поила своим травяным отваром, лиценциат этот отвар пить отказался. Сказал, что сие есть дремучий предрассудок и не подобает просвещенному мужу принимать снадобья неграмотной деревенской бабы. И умер. А мы все пили этот отвар и остались живы. Нового учителя отец не нанимал, и пока что я сам читал книги, которые остались от лиценциата.

Давина тоже сидела за этим столом. Раньше она была служанкой моей матери и моей нянькой. А теперь просто жила здесь. Пользовала, если кто заболеет. Хотя к ней не все обращались. Потому как считали ведьмой. Правда, ведьме вроде бы положено быть старой, тощей и скрюченной. Давина старая, но большая и толстая. И очень спокойная. Когда Эрп, конюх, грозился ее убить за то, что она навела на него порчу, Давина только посмеялась и сказала: «Попробуй. А еще лучше – господину пожалуйся». И Эрп заткнулся. Всем известно, что отец взял Давину под свою защиту. Он-то ничего не боится, и наплевать ему, ведьма она или нет. А я не знаю. Ни разу не видел, чтоб она колдовала или на шабаш летала. И с чего бы мне ее бояться? А Наирне всегда говорил: «Если ведьма, что ж такого, главное, что она за тебя, а не против». А отцу Гильдасу все равно. Старый он уже, служил через пень-колоду, а по большей части спал.

Вот так и вышло, что за столом приходилось сидеть с одним старичьем.

Рейнмар, правда, не совсем старый, но он самый скучный из всех. Наирне – тот не только боец славный, несмотря на свои годы, он еще и рассказывать складно может – про Южное пограничье, про войну и все такое. А Рейнмар знай себе зудит про всякую тоску – про сенокос, про скотину, про то, где что протекло или рухнуло, или крыс травить надо – даже когда отца нет в Веллвуде, и Рейнмару не надо показывать, какой он хозяйственный.

Вот Давина – она не болтлива, не то что другие старухи. Молчуньей ее тоже не назовешь, но говорит она, только когда к ней обращаются. И никого, кроме господина замка, над собой не признает. Ни Рейнмара, ни отца Гильдаса, ни начальника стражи. Ей что, она старуха, а не воин, и никто из стражи ей приказывать не может.

Ясное дело, ведьма она или нет, никаким своим колдовским-знахарским штукам Давина меня не учит. Это все не для мужчин. И Давина сказывала, что всему, чему могла, она уже научила Огиву, которая теперь знахарствует в округе. Даже хижину свою Давина Огиве оставила, когда перебралась жить в замок, – так я слышал.

Вот и все про Давину и прочих, с кем приходилось коротать время в отсутствие отца, когда я не был занят учебой.

Ну, не совсем. Можно было пойти в деревню, и среди дворни были у меня приятели. Но в последнее время, когда мы схватывались с Ловелом, сыном кузнеца, или Калебом, подручным Эрпа, я их всегда побивал, а о деревенских мальчишках и речи нет. И самое обидное – не было в том моей заслуги. Наирне разъяснил – это не оттого, что я такой сильный, а потому, что никого из них не обучали бою так, как меня. Не натаскивали, как он выражался. А из благородного сословия я дружил только с Бранзардом, а он младше и слабее, не особо с ним подерешься. А взрослого, обученного воина мне, по словам Наирне, пока нипочем не побить. И приходилось ему верить. Наирне, какой он ни есть старый хрыч, мне ни разу побить не удавалось. Ни на шестах, ни на шпагах – меча мне пока не доверяли, – ни в «несской пляске». А отца – тем более.

Отец упражнялся со мной в фехтовании, когда у него было время. И брал меня с собой в поездки – и по владениям Веллвуда, и в Тернберг. Но в этот раз не взял. И я ждал его возвращения, хотя жаловаться мне было не на что. Просто ждал, и все.

Он появился, когда солнце уже перешло на вторую половину дня. Наирне после обеда заявил, что приличные люди в это время спят, а Рейнмар только пробормотал, что вот, мол, годы берут свое. Но я знал, что на Юге и впрямь принято спать днем и у них об это время такая жарища, что из дому не высунешься. Мне Бран рассказывал, у него родня в Карнионе. Так что до того времени, как Наирне обещал меня погонять, оставалась передышка. Следовало бы по-хорошему почитать «Космографию», наследство покойного лиценциата, но уж больно не хотелось. Нет уж. Придет пора, поезжу по миру, сам все увижу.

Можно было взять на конюшне Лентяя – рыжего мерина, которого мне отдали два года назад, – и проехаться по окрестностям. Или пойти в оружейную. Ясно же, что те шпаги, на коих мы упражнялись, для подлинного боя не годятся и скоро мне позволят выбрать настоящее оружие. Конечно, меч для меня пока тяжел. Но теперь на мечах бьются все меньше – с этим и Наирне не стал бы спорить. Шпага для поединка, полуторный меч или сабля – для сражения. Вот как. Я еще не знал, какое оружие выберу, когда придет пора. Наверное, эсток, как у отца. Мы же не магометане, чтоб саблями махать. Хотя Наирне говорил, что в Германии и соседних с ней странах тоже сабли в ходу.

Но я не пошел в оружейную. Наирне сказал, что у меня слабые руки? Добро ему, буду их укреплять.

Я давно уже задумал это сделать, да все время мешал кто-нибудь. То возы с припасами придут, то Рейнмар с мужиками бранится, то Дан стражников вздумает муштровать не где-нибудь, а возле западной башни. А сегодня, может, из-за того, что жарко и разморило всех, прямо как на том Юге, место было свободно. И что важно – из Главной башни никто не увидит.

Там, в Западной башне, чего только не хранится. И фураж, и порох, и амуниция. И на втором ярусе под окном торчит балка, чтоб грузы поднимать – тюки там, бочки. Я и подумал – если балка эта такое выдерживает, то от моей тяжести всяко не треснет.

Хуже было, если б оттуда сняли канат. Тогда пришлось бы искать веревку, кто-нибудь наверняка бы и увидел и настучал Рейнмару, а тот бы приплелся и начал выпытывать-выспрашивать, зачем мне веревка нужна да почему… Но прочный соланский канат, колючий и пыльный, завлекательно свисал с балки. И я полез по нему наверх. Это оказалось не так уж трудно – Наирне заставлял меня проделывать нечто подобное не раз и не два. И лишь когда я преодолел половину пути, мне пришло в голову, что балка с веревкой очень похожа на виселицу. Я чуть не ругнулся хуже последнего из стражников. Вот же глупости лезут в башку. Ну кто же по виселичной веревке лазает, не бывает такого. Отогнав от себя нехорошее видение – висельник, вместо того чтоб спокойно болтаться в петле, ползет по веревке к перекладине, – я с удвоенным усердием продолжал подъем. А добравшись до балки, и не подумал слезать. Вовсе не оттого, что боялся ободрать ладони. Нет уж, укреплять руки так укреплять. Я подтянулся, уцепился за балку и, перебирая руками, двинулся по направлению к окну. Канат пришлось выпустить, и ноги у меня болтались в воздухе не хуже чем у того висельника.

Поначалу это показалось легко. То есть не совсем легко, но проще, чем лезть по веревке. Балка – она же толстая. И устойчивая. Но потом я понял, что руки у меня не такие сильные, как хотелось бы. А балка почему-то оказалась длиннее, чем я думал. Однако ничего не поделаешь, надо было продвигаться вперед. И пока я добирался до окна, услышал (увидеть не мог), как заскрежетали створки ворот, залаяли псы, загремели по мосту копыта верховых коней. Наверняка вернулся отец. А я тут болтаюсь.

К счастью, он сейчас тоже не мог меня видеть, а увидел бы… Ну, прибить не прибил, а высечь бы для острастки приказал.

Нужно было скорее заканчивать с этим дурацким упражнением. И чего меня дернуло сюда лезть, кому я что доказывал…

И тут меня ожидала очередная неприятность.

Окно, через которое я собирался проникнуть в башню, было прикрыто ставней.

И что теперь делать? Ползти назад задом наперед? Или звать, чтоб отперли окно?

Если б отца не было в замке, я бы, может, и позвал. Даже обязательно. Но сейчас… чем так опозориться, я бы лучше прыгнул вниз и разбился.

Нашел, чем порадовать отца, сказал я себе. Лучше думай, что делать, а потом сделай по уму. Нужно спуститься. Можно только по канату? Так и вернись к тому канату, но не на руках.

Стиснув зубы, я изо всех сил обхватил треклятую балку правой рукой, перевернулся и снова уцепился двумя руками, но уже сбоку. Из последних сил подтянулся, перебросил через балку ногу и уселся на ней верхом, как на коне. Так было лучше, гораздо лучше, чем висеть.

Поначалу я хотел встать и пройти по балке, но быстро смекнул, что сорвусь как пить дать. Сил у меня оказалось поменьше, чем я полагал, как ни обидно было это признавать. Так что пришлось доползать до каната, елозя на заднице. Зато по канату я съехал – любо-дорого, в считаные мгновения, Наирне бы не придрался.

Земля едва не ушла из-под ног, как только я на ней очутился. Пот заливал лицо, и я вытер его рукавом – с трудом, ибо руки мои тряслись.

И лишь слегка охолонув, я обнаружил, что рядом стоит Тина, младшая кухарка. Так небось и простояла все время, пока я мотылялся наверху, – с вытаращенными глазами и открытым ртом. Хорошо хоть не завизжала, дура.

– Расскажешь кому – убью! – сказал я по возможности сурово и побежал на главный двор.

С этими бабами иначе нельзя. Вечно они шепчутся у меня за спиной: «Это, мол, бес, а не мальчишка, и не просто так он на свет появился», а то и причитать начинают, пока Давина их не припугнет. Ну их совсем.

Отец уже спешился и шел к главному крыльцу. Будь он один, то есть если бы с ним не было никого, кроме оруженосцев и латников, я бы бросился к нему. Но вместе с ним приехал один из тех господ, что бывали в Веллвуде и прежде, на охотах и просто так. Я вспомнил его имя и титул – граф Гарнет. Напыщенный такой господинчик, ни в какое сравнение с отцом он не шел. Отец был высокий, красивый, сильный, а этот – тьфу, глянуть не на что, только строит из себя великого воина.

Но, поскольку он был здесь, я не подбежал, чтобы приветствовать отца. Изгваздался я, ползая туда-сюда, и рядом с прибывшими был сущее чучело. Но и стоять столбом не подобало. Я поклонился так, как надлежало приветствовать отца и сеньора. Он увидел меня и помахал рукой. Граф Гарнет тоже повернул голову в мою сторону, с некоторым недоумением – с кем это хозяин здоровается? Вряд ли он когда изволил меня замечать. А выглядел я, как уже сказано, не лучше дворовых.

Что ж, нужно было соблюдать учтивость. Меня ведь не только драться учили и молитвы зубрить. Я поклонился и ему, но уже по-другому – как гостю.

И тут этот надменный господинчик, расфуфыренный по последней тримейнской моде, в бархате и шелках, в берете со страусиными перьями и при шпаге в золоченых ножнах, – не то чтобы поклонился в ответ, но счел возможным наклонить голову, а для таких, как он, это верх вежливости.

Еще бы. Нет в нашей провинции человека, который не чтил бы, не уважал или не боялся моего отца.

А я – его единственный сын.

Незаконный.

Род Веллвудов владел этой землей и этим замком с незапамятных времен, еще когда не было империи, а в Тримейне сидели короли. И это был богатый и влиятельный род, хотя и нетитулованный. Притом что количество владений, находившихся под рукой Веллвудов, позволяло им претендовать на титул не ниже графского. Но Веллвуды этим пренебрегали. В империи Эрд-и-Карниона чем моложе знать, тем громче у нее титулы и замысловатее гербы – так сказал мне Бранзард, а он читал об этом в книгах и слышал от своего отца, и я ему верю.

То, что мой отец, Торольд Веллвуд, был первым человеком в провинции Тернберг, сомнению не подлежало. Но на чем строилось его влияние, я не шибко задумывался. Он умел подчинять себе людей. Его почитали. Боялись. А почему боялись, я не знал. Ко мне он всегда был добр, а если секли меня иногда, так то за дело. И вообще я не видел, чтоб он был жесток. Может, он прежде сделал что-то такое, чтоб его боялись? Я не думал об этом, я его любил. Тем более что он никому не отдал меня на воспитание, как было принято, и рос я при нем.

Я плохо помнил свою мать. Она умерла, когда мне было шесть лет. Помнил, что она была красивая и добрая. Говорили, что здесь она была госпожой во всем, кроме имени. Она была не из знатных, а из горожан, из семьи судейских, и только поэтому не стала хозяйкой Веллвуда. Конечно, я узнал об этом не от отца. Главным образом – от Давины. Она была единственная, кто открыто говорил со мной о матери. Дворня, если и болтала, при мне примолкала. Из страха перед отцом и Давиной. А я не подслушивал. Не подобает дворянину слушать кухонные сплетни.

Так или иначе, я с рождения жил в замке Веллвуд и дальше Тернберга никуда не выезжал. Я не знал, какую судьбу предназначил мне отец. Может, он собирался отправить меня в университет. Он ведь и сам учился в Тримейне. Я слышал, что университет – это для мещанских детей, но если отец не счел ниже своего достоинства там бывать, то и мне нечего из себя строить невесть что.

А может, он решил отправить меня служить? Это было бы лучше. Не то чтоб я когда-нибудь осмелился нарушить волю отца, но мне больше хотелось быть военным, чем занудой в профессорской мантии. И потом, отец не только учился, он и воевал. Правда, сейчас войны в Эрде-и-Карнионе нет, но кто знает, что будет через год, через два? И не обязательно воевать в империи. Мир большой, и где-нибудь война обязательно есть.

А возможно, вскорости она будет и у нас.

Что-то зачастили в Веллвуд важные гости вроде графа Гарнета. И не похоже, чтоб приезжали они ради развлечений. И отец стал чаще уезжать из замка. Старый император умер аккурат после Рождества, и на престол вступил принц Георг-Эдвин. А когда меняется власть, в государстве всегда происходит смута. Так говорится в книгах, которые достались мне от лиценциата Ираклиуса.

Но кругом вроде бы все обстояло как прежде. Мужики без страха выходили в поле, купцы ездили по дорогам. И отец, отбывая из Веллвуда, брал с собой не больше людей, чем обычно.

А на другой день после того, как граф Гарнет от нас уехал, отец сказал, что собирается навестить полковника Рондинга. И возьмет меня с собой.

Я обрадовался. Не то чтоб мне было так скучно в Веллвуде. Но побывать в городе всегда интересно, да и в крепости есть на что посмотреть. И с Бранзардом я был бы рад повидаться. Хоть он и слабак.

Наирне не ехал с нами. И при всем моем к нему уважении я радовался и тому, что несколько дней отдохну от его уроков. Да и он, наверное, чувствовал то же.

От нас до Тернберга два дня пути. Это если не гнать коней. А если гнать – и за день доберешься. Но нам особая спешка была ни к чему.

Мы уезжали на рассвете. И я удивился, когда, уже поднявшись в седло, увидел во дворе Давину. Странно. Старухи любят поспать подольше, а Давину к тому же никто не стал бы будить без особой надобности. И все же она поднялась ни свет ни заря и вышла проводить нас. Ни слез, ни причитаний разводить не стала. К чему бы? – уезжали мы ненадолго и недалеко, да и вообще за ней такого не водилось. Просто стояла и смотрела.

На меня.

А потом я обернулся и увидел, что отец это заметил. Давина тоже повернула голову, и взгляды их пересеклись.

На какой-то миг мне стало не по себе. Я и прежде видел, что они иногда вот так молча обмениваются взглядами, как будто понимают друг друга без слов… как будто им известно что-то, неведомое другим.

Я не понимал, что это такое и что может быть общего у такого человека, как мой отец, и старой знахарки, деревенской ведьмы, пусть она и живет в замке.

Но затем мы тронулись с места, и я как-то сразу успокоился. Ну, давно здесь живет Давина, привыкла, тревожится за нас, и отец про это знает… Вот и все.

Прежде чем ворота закрылись за нами, я забыл о ней.

Тернберг – город старый. Правда, новых у нас в провинции нету. Еще от других городов он отличается тем, что он не вольный, а имперский. В чем именно разница состоит, я не шибко понимал, ведь все города у нас признают власть императора. Бранзард что-то толковал мне об этом – каких-то вольностей нет, какие-то привилегии сверху, налоги, то-се – но я не запомнил. Это и неважно.

В Тернберге, в самом сердце города, стоит старая мощная крепость. Когда-то она, наоборот, была на окраине, но за столетия город расползся во все стороны. Гарнизоном крепости в настоящее время командовал полковник Рондинг. Он – друг моего отца и мой крестный. Они с отцом когда-то воевали вместе, потом отец покинул воинскую службу, а Аймерика Рондинга перевели сюда. Он родом не из нашей провинции, его владения ближе к столице, и еще родня в Карнионе. Я вот никогда не был в Карнионе, хотя это и не заграница. Ничего, когда-нибудь успею, заодно и проверю, хвастает Бранзард про тамошние чудеса или нет.

А еще в Тернберге есть рыночная площадь, где на праздники можно увидеть комедиантов с учеными зверями, и канатоходцев, и жонглеров, и разные лавки там понастроены, и гостиницы. Но мы там никогда не останавливаемся. Еще мой дед приобрел дом в Тернберге. Теперь так принято у благородных людей – не все время жить в замках, но иметь особняк в городе. Только отец не очень его любил почему-то. И если мы приезжаем в Тернберг, то чаще останавливаемся у Рондингов. И я не сомневался, что и в этот приезд будет так же.

А улицы в Тернберге узкие, немощеные, и воняет там изрядно. Но все равно мне там нравится. В городе все время что-то происходит, не то что у нас в Веллвуде – тишь да гладь сплошная.

Хотя когда происходит – не всегда это приятно и удобно. Когда мы поднимались к цитадели, то на улице, ведущей к площади, у какого-то возчика то ли колесо с оси слетело, то ли еще что. А воз был со скобяным товаром, его так просто с места не сдвинешь. И по улице (помнится, Глиняной она называлась, а может, и Песчаной) проехать стало затруднительно. Народ, конечно, сбежался, кто-то советы умные давал, как водится, кто-то ругался.

Конрад, один из отцовых оруженосцев, сказал, что дело дохлое, надо поворачивать и объезжать по другой улице. А другой, Рэнди, ответил, что не подобает благородному дворянину сворачивать с пути из-за мужичья, и он, Рэнди, сейчас разрубит этот воз к чертовой матери, и мы пройдем по клятому скобяному товару, как по трупам павших противников. Отец только улыбался, слушая эту похвальбу, – так, углом рта.

– Господин мой, – обратился я к нему. – Дозволь, я подойду посмотрю, что там происходит. Сдается мне, что там больше глотки дерут, что улица перегорожена, а на деле проехать вполне можно.

– Что ж, посмотри, – ответил он.

Я спешился, передал повод Лентяя Конраду и двинулся по улице. Хорошо, что дождя давно не было, а то бы в грязи утоп.

Если б я был во дворе Веллвуда, люди бы расступились, чтоб пропустить меня. Но здесь по большей части не знали, кто я. Да и одет я был не пышнее, чем Конрад с Рэнди, отец щегольства не поощрял. Поэтому пришлось проталкиваться, орудуя локтями и расправив плечи. Кто-то брякнул насчет «наглого щенка, который прет поперек приличных людей», но я уже ходил через городскую толпу и знал, что этим все и ограничится. Кошелек, конечно, срезать могут, но у меня не было с собой кошелька, и я без страха продвигался вперед.

Но мне так и не удалось увидеть, что там в точности произошло с возом, можно ли было его сдвинуть и оставалось ли места довольно, чтоб пропустить всадников.

Не знаю, что заставило меня повернуться в тот самый миг, когда что-то острое кольнуло меня в бок. Уроки Наирне, на тех самых боках проигравшего все возможные варианты ударов? Или промелькнувшее в памяти лицо Давины, смотревшей так, будто хотела о чем-то предупредить? Так или иначе, я дернулся, отпихнув того, кто был рядом, и лезвие, вместо того чтобы войти между ребрами, скользнуло по ним. А я успел схватить руку, державшую кинжал. И лишь потом увидел того, кто меня ударил.

Плотный мужчина на голову выше меня. Коричневый суконный кафтан, берет без пера и плащ, слишком длинный и плотный для такого солнечного дня.

А больше я ничего не успел рассмотреть, разве только что глаза у него были слишком близко посажены к переносице.

Сам не знаю, почему я не заорал и не позвал на помощь. Наверное, потому, что не привык бояться. А от Наирне во время наших учебных боев получал больно и основательно.

Однако этот кинжал был не учебный, не деревянный и не затупленный. Человек в плаще снова занес руку, несмотря на то что я не отпускал его запястья. Но он был уверен, что легко может меня стряхнуть. Ведь он был гораздо сильнее.

Я не думал тогда о наставлениях Наирне. Тот вколотил их в меня так, что думать не нужно было. Я просто делал так, как нужно было поступать, когда противник больше и тяжелее. Нырнуть, уйти в сторону, чтоб его тяжесть обернулась против него. Тогда, учил Наирне, нападающий может напороться на собственный клинок.

И случилось так, как говорил Наирне. Он только не говорил, как гнусно чавкает плоть, когда в нее погружается металл.

По самую рукоятку.

Человек в суконном камзоле и с кинжалом в животе сложился и упал в грязь у моих ног. И я вдруг почувствовал, что кругом свободно. Люди расступились. Но не разбежались. Как будто издалека я слышал:

– Мальчишка на почтенного господина напал!

– Зарезали! Господи, спаси и помилуй нас!

– Держи убивца!

– Что ты брешешь! У него и оружья-то нет!

– А что у него рука в крови?

Оружие у меня было. Тоже кинжал. Но я не вынимал его из ножен. А рука у меня и вправду была в крови. Но я не знал, чья эта кровь.

Лишь сейчас я ощутил по-настоящему, как дико болит располосованный бок и кровь пропитала рубаху и куртку и стекает по рукаву, в грязь, туда, где лежит убитый мной человек.

Отец уже был рядом, и Конрад бил кого-то по зубам, и Рэнди, кажется, рубил проклятый воз, прокладывая дорогу… А может, мне это примерещилось. Потому что больше я ничего не помнил.

Очнулся я уже в крепости. Было очень стыдно, что я потерял сознание, как балованная девица. Тем более что гарнизонный лекарь, который осматривал меня и наложил повязку, сказал, что рана, слава богу, неглубокая и завтра я уже буду на ногах.

– Если бы мальчик не вздумал драться после того, как его порезали, он бы не потерял столько крови и не лишился бы чувств, – добавил он.

– Если бы мальчик не вздумал драться после того, как его порезали, он был бы уже мертв, – ответил полковник Рондинг.

Отец промолчал. Но я понимал, что кругом перед ним виноват.

– Прости меня, господин мой. Я подвел тебя… втравил в беду… Если б я туда не пошел…

– Не говорил глупостей, – оборвал он меня. – Я сам разрешил тебе идти.

Больше он ничего мне не сказал, и я понял, что он на меня не сердится. Но он был мрачен.

А другие – те говорили много. И наши из Веллвуда, и люди Рондинга, и лекарь. Говорили, что мне повезло, как редко кому везет, потому что, не увернись я, лезвие дошло бы до сердца. А так – царапина. И что я оправдал свое имя – Сигвард, удачливый. И что я молодец, не каждому в мои лета удается завалить здоровенного грабителя. Интересно было бы послушать, что сказал бы Бранзард, но его не было в крепости, и в Тернберге тоже, он, оказывается, уехал с матерью к родственникам в Карниону.

В тот вечер мне дали выпить вина больше, чем обычно в Веллвуде. Лекарь сказал, что это полезно, потому что возмещает потерю крови. Может, он еще и намешал туда макового отвара или еще чего-нибудь, поскольку я очень быстро уснул.

Но если и намешал, то недостаточно. Посреди ночи я проснулся. Бок под повязкой сильно ныл и вдобавок чесался. Я лежал в комнате Бранзарда, она же осталась пустой на ближайшие месяцы. А в соседней комнате я услышал голоса. Отца и полковника Рондинга. Должно быть, пьют и беседуют, догадался я.

Подслушивать нехорошо, это всякому известно. Но если б я подал голос, это означало бы, что я жалуюсь на боль. И я решил промолчать.

– Какой, к черту, грабитель? – говорил отец. – Мы нашли за углом у коновязи нерасседланного коня, в седельных сумках – два заряженных пистолета. Много, ты думаешь, народу в Тернберге разъезжает с таким оружием по улицам?

– Но он не пустил его в ход?

– Думаю, сначала он собирался стрелять. Но этот дурак с застрявшим возом преподнес ему подарок. Да и я хорош – отпустил Сигварда одного. Тот и решил в толпе подобраться незаметно.

Последовало короткое молчание. Наверное, полковник разливал вино. Потом он проговорил:

– Да, нажил ты себе врагов, когда был лесным хозяином…

– Нет, Аймерик. Мои враги и покушались бы на меня. Какая им выгода от того, что Сигвард умрет? Ты сам знаешь, кому от этого будет выгода.

– Ты об Ивелинах?

– О ком же еще?

Полковник Рондинг еще помолчал, потом ответил непонятно:

– Я полагал, Веллвуд – майорат…

– Нет. Наша семья изначально следовала тримейнскому праву, когда глава рода по собственной воле назначает наследника, независимо от старшинства по рождению. Правда, последние сто лет наследовали старшие сыновья. Оттого Ивелины ничего и не получили.

– Но… случись что… они имеют право…

– Вот именно! – Что-то грохнуло, наверное, отец ударил кулаком по столу, и посуда подскочила. – Это все давно началось… Думаешь, я спроста все эти годы держал Сигварда при себе, хотя ему давно следовало получить надлежащее воспитание и обучение?

– Не сказал бы, что он надлежащим образом не обучен… Значит, сегодняшнее покушение было не первым?

– Нет. Он просто не знает. Только раньше мне удавалось их предупреждать. Правда, это было давно, и я решил, что Ивелины наконец унялись. Энид в это не верила. Во время своей последней болезни она твердила: «Женись, найди жену с влиятельной родней, и пусть у тебя будут законные дети. Пусть мой сын не станет наследником, зато останется в живых. Поклянись, что так и сделаешь!»

– И ты поклялся?

– Поклялся… чтоб успокоить ее. Каждая мать сходит с ума из-за своего ребенка и что угодно придумает, чтоб защитить его, и она к тому же была больна…

На сей раз Рондинг отвечал медленно, взвешивая каждое слово:

– Я знал госпожу Энид как женщину чрезвычайно разумную и рассудительную. И никакая болезнь не могла этого изменить. Полагаю, она была права.

– Да я и сам понимаю, что права. Но – что, я эту жену с влиятельной родней из шапки вытряхну? И нет у меня желания жизнь менять. Годы не те, я ведь старше тебя…

– Ничего. Сорок лет – не старость.

– Сорок два.

– Все равно. Подумай об этом. Наверное, когда парламент созовут, придется ехать в столицу, вот там и озаботься.

– А Сигвард?

– А что Сигвард? Парень сам способен о себе позаботиться и сегодня это доказал. Он – не то что мой Бран, которого мать избаловала до невозможности. Не век же ему у тебя под крылом сидеть. Хочешь, отдай его ко мне под начало. Или собираешься послать его учиться, как сам учился?

– Не знаю. Я своему отцу был послушен, хоть у него под старость голова была не в порядке. Меня в университет услал, проклятых братца с сестрицей в дом принял… Ладно, черт с ним, давай лучше выпьем.

Они снова чокнулись, потом отец спросил:

– Так ты уверен, что молодой император вновь созовет парламент?

– Ну да. Мне кузен Меран из Тримейна написал, будто император не раз заявлял, будто его кумир – великий Йорг-Норберт, а тот именно с созыва парламента начал свои реформы…

И они принялись говорить о политике и более ни о чем интересном не сказали. По крайности, пока я не уснул.

Утром я не признался отцу, что слышал их с полковником разговор. И вообще не признался. Как-то неловко было. И я был бы последним дураком, если б стал выспрашивать у отца, что и как. Да я и без того многое понял.

Ивелины – это двоюродные брат и сестра отца. Называть их так не совсем правильно. Беретруда Ивелин вышла замуж за видама Дидима и носила теперь его имя, и оставался лишь Эберо Ивелин. Но отец всегда называл их только так, не разделяя. Они были детьми младшего брата моего деда Рупрехта, а тот, как водится, не получил в наследство ничего. Но не стал служителем церкви, как обычно поступают младшие сыновья, а сумел найти жену из хорошей семьи и с приданым. Поскольку она была единственной наследницей, он принял фамилию жены и стал именоваться Ивелином. Потом старшие Ивелины умерли, а сирот взял под опеку дед Рупрехт. Так что Эберо и Беретруда выросли в Веллвуде. Они вроде бы были на насколько лет моложе отца, который, к слову сказать, был младшим из дедовых сыновей, просто старшие все поумирали во младенчестве. После того как отец унаследовал Веллвуд, Ивелины переехали в Тримейн, в дом, который остался им от матери. Это было задолго до моего рождения, и я их ни разу в жизни не видал. Не знаю, что произошло между Ивелинами и отцом. Я знал, что между ними существует вражда. Но не догадывался, что такая. А должен бы. Однако я никогда не думал о себе как о наследнике Веллвуда. В прежние времена бастарды наследовали имения, титулы и даже престолы, но те времена давно прошли, я это слышал и читал.

А Ивелины, выходит, так не считали. Иначе с чего им меня убивать? И они пытаются это сделать не впервые – так сказал отец. А я, дурак, и не замечал ничего. Тогда, наверное, отцу надо поступить, как он поклялся.

Была еще одна вещь, которой я не понял и о которой не решился спросить. Что значит «лесной хозяин»? Может, название какой-то должности, вроде смотрителя императорских лесов? Но близ Тернберга таких не было. Хотя это не обязательно должно быть в нашей провинции…

Моя рана заживала хорошо, и я попросил разрешения заниматься с полковым учителем фехтования. Он был хуже, чем Наирне, но нужно упражняться каждый день, верно? В город меня до самого отъезда больше не выпускали, и нужно было что-то делать. К тому же полковник Рондинг сказал отцу, что готов взять меня на службу. Правда, дворянских сыновей принимали в кадеты с пятнадцати лет, а мне еще и четырнадцати не исполнилось, но разве все кругом не твердили, что я сильнее своих сверстников?

Однако речи о воинской службе снова не возникало. Значит, все же университет…

В Веллвуд мы вернулись без всяких происшествий. А уж там шуму было! Конечно, слухи о моем приключении до замка дошли, и я надеялся, что к нашему возвращению они улягутся.

Не тут-то было! Женщины кудахтали, как целый курятник разом, да и от мужчин было шуму изрядно. Рэнди и Конрад так хвастались, будто мы все вместе уложили целую ораву разбойников.

Но Наирне и не подумал меня похвалить. Он сказал, что если б я не хлопал ушами, то не позволил бы убийце подойти близко и порезать меня, как барана. А больше всего ругал меня за то, что я убил того человека – надо было лишь ранить его, дабы отец и полковник Рондинг могли его допросить. Я уже знал, что при убитом не нашли ничего, что указывало на его нанимателей. Должно быть, это дошло и до Наирне. Но я не обижался на Наирне, к тому же он был кругом прав.

И вскорости все стихло и вернулось к обычному течению жизни – так думал я. Но забыть о случившемся не получилось. И вовсе не оттого, что меня тревожил призрак убитого. Случилось так, что я услышал разговор двух стражников, сменившихся с караула. Непреднамеренно. Они раздобыли пива, хлеба с сыром и устроились в одной из пустовавших кладовых. А там в стенах есть отверстия – Рейнмар объяснял, чтоб воздух проходил, – и иногда бывает все слышно. А я в это время шел по коридору. И, может, из-за того, что я услышал в ночь после покушения, мне уже не казалось, что подслушивать – такое уж преступление. Порой через это можно узнать нечто полезное. И я остановился.

– Нет, – говорил один, – бабьи сказки все это. И не след мужчине их повторять.

– А я тебе говорю – что-то в этом есть. Ты где-нибудь слышал, что мальчишка взрослого мужика в драке одолел? И посмотри на него! Его ножом пырнули, другой бы пластом лежал, а этот бегает как ни в чем не бывало! Говорю тебе, Вик, дело здесь нечисто.

– Тише ты, Ник! Господин за такие разговоры высечь может, а не то и повесить…

– А если б ничего не было, разве бы он за такое карал? Да и кто нас здесь услышит? Верно старые люди сказывают – его мать совсем хворая была, вот она ради того, чтоб сына родить и господина при себе удержать, с нечистой силой связалась. Тогда-то эта ведьма Давина в замке и появилась. Они вдвоем колдовские обряды творили, это те, кто тут тогда жили, точно знают.

– И господин это допускал? – ужаснулся Ник (или Вик?).

– То-то и оно, что допускал! А может, что и похуже было. Иначе с чего ему эту бабку деревенскую до сих пор в замке держать?

– Ты язык-то попридержи! Одно дело – про бабьи дела болтать, они завсегда сатане служат, городские ли, деревенские, знатные, простые, рожают там или нет – все равно. А другое – про господина!

И Вик (или Ник?) заткнулся. А я побежал прочь. Мне было не по себе. И даже не из-за того, что они говорили обо мне.

Я помнил свою мать доброй, тихой и спокойной. Ничем она не была похожа на тех, кто, как говорят, летает на шабаш и скачет вокруг костров. Но я был тогда так мал и так мало знал! А она так рано умерла! Неужели ради того, чтоб родить меня, она совершила что-то ужасное? И заплатила за это собственной жизнью?

А отец? Как он мог допустить такое? Или… все было наоборот? Именно он, а не мать, совершил сделку с нечистой силой? Иначе почему он не отослал Давину? Наверняка она колдовала для него… только зачем? Это беднякам и неудачникам да еще уродам нужно искать общества нечисти, чтоб урвать долю удачи. Но у отца все было от рождения и по праву! По праву рождения… а о моем рождении говорят, что здесь дело нечисто. И вовсе не потому, что родился я вне брака.

А ведь отец знал, знал об этих разговорах и делал все, чтоб они до меня не дошли! Эти дураки болтали, что если их услышат, то высекут или даже повесят. А если отец кого-то обещал повестить, он это сделает. Может, уже и делал прежде, потому что раньше я ничего такого не слышал.

А что б я сделал, если б услышал раньше, сопляком еще? Наверное, заплакал бы. А потом пошел бы к отцу и спросил: правда ли, что вы с матерью служили сатане и он за это послал вам меня?

Но я уже был почти взрослый, уже убил своего первого врага и кое-что начал понимать. Отец вызнал бы, откуда я про это прослышал, а я вовсе не хотел, чтоб Вик и Ник, какие они ни есть дураки, болтались на воротах замка. Хотя высечь их было бы полезно. Но для этого найдется другая причина. А если их повесят, люди уж точно поверят, что я – дьявольское отродье. Хотя, если б я был таким, отец Гильдас ни к мессе бы меня не подпускал, ни к причастию. А он очень давно живет в замке, еще со времен деда Рупрехта, был здесь, когда я родился, крестил меня, и матушка наверняка ему исповедовалась. А ее похоронили по-христиански, в освященной земле, пусть и не в родовом склепе. И отец исповедуется ему до сих пор.

Нет, исповедь есть тайна. И я не пошел к священнику. И к отцу тоже не пошел.

Кроме них, я мог узнать о том, как все было, только у Давины. Если она пожелает ответить. Впрочем, если не пожелает, это тоже будет ответ.

У Давины, единственной из женской прислуги, была своя комната – под самой крышей замка. Туда вела такая крутая лестница, что я изумлялся – как она при своих летах и толщине туда взбирается. А она отвечала: зато без дела сюда никто не потащится. Я у нее бывал не раз и знал, что никаких ужастей, каких ожидают от жилища ведьмы, там не водится. Никаких черепов, жаб, летучих мышей, черных котов и сушеных змей. Или это не ведьмам, а чернокнижникам положено? Если там и было что сушеное, так это травы, которыми пропахла вся комната. А Давина сидела за столом и разбирала их на кучки. И не подняла головы, когда я вошел.

– Давина, – спросил я, – ты – ведьма?

– А, – произнесла она спокойно, – до тебя наконец дошли эти слухи… Ведь говорила я твоему отцу – лучше тебе все рассказать, а не оберегать до бесконечности.

У меня подкосились ноги, и я опустился на скамейку у стены.

Давина оставила свои травы и посмотрела на меня. Но голос ее был так же спокоен.

– Знаешь, мальчик, что самое страшное на этом свете?

Вопрос ее застал меня врасплох, и я пробормотал в ответ нечто невразумительное.

– Самое страшное, мальчик, как убедилась я за свою долгую жизнь, – это дураки. А болтливые дураки, знать не знающие, о чем говорят, – худшие из них. Я не ведьма. Я лекарка и повитуха. Очень хорошая повитуха. – Давина с гордостью посмотрела на свои сморщенные руки. – Я спасла гораздо больше женщин и младенцев, чем целая толпа напыщенных болванов, которые носят мантии и бормочут по-латыни. А они заранее приговорили к смерти и тебя, и твою мать. Сказали, что женщина с таким слабым сердцем разродиться не сможет. Но у господина Торольда хватило ума послать к черту всю эту ученую братию и позвать меня. И потому ты родился живым и здоровым, а твоя матушка, светлая ей память, прожила достаточно долго, чтоб увидеть, как ты растешь. А те, кто ничего не смыслит в умении принять роды, назвали это колдовством. Вот все, что ты должен знать, и довольно об этом.

– А отец… – промямлил я.

– Что «отец»?

– Он правда ни при чем… к нечистой силе…

– Если защитить старую женщину от злых людей – это колдовство, то твой отец настоящий колдун и есть. А если тебе кто-то скажет что-то другое, можешь его избить. Разрешаю.

Я понял, что больше Давина мне ничего не скажет. Но этого было достаточно. И бредни Вика и Ника и им подобных сейчас казались мне глупостями, не стоящими внимания.

Рассказ Давины успокоил мою душу, но жизнь от этого спокойней не стала. Я неправильно истолковал происходящее – поездки отца, визиты соседей, встречи с полковником. Думал, что это означает близость войны. А речь шла о созыве парламента, каковой в Тримейне уже много лет не собирался.

В общем-то, я пока плохо представлял, для чего парламент нужен. Наверное, это мне должен был преподать лиценциат Ираклиус, но не успел. И меня ничуть не удивило, что представлять дворянство Тернберга в парламенте должен отец. Что меня удивило гораздо больше – его повеление ехать с ним в столицу. Я обрадовался. После возвращения из Тернберга отец как будто меньше стал обращать на меня внимания, как бы примерно я ни исполнял наставления Наирне. Я даже подумал, не прогневал ли я его чем-нибудь. Выходит – нет.

В имперской столице Веллвуды не имели собственного дома. А Ивелины имели. Даже два. Тот, который им достался по наследству и где теперь жил Эберо Ивелин, и особняк сестрицы его Беретруды, то есть не ее, конечно, а мужа ее, видама Дидима, про которого отцовы оруженосцы говорили такое, что повторять не след. Я не знал, где отец жил, когда учился в Тримейне. При университете есть целый большой квартал, настоящий город в городе. И Бранзард сказывал, что у них там свои законы, свои правила, хотя вольности им подрезали в сравнении с прежними временами. И жилье схоларам университет дает, но это уж для совсем неимущих, кто не может за кров заплатить. Так что вряд ли отец в этих казармах, или как их там кличут, обитал… Может статься, что как раз тогда он жил в доме Ивелинов. Это было до их ссоры, тем паче что братец с сестрицей, бывшие тогда немногим старше, чем я сейчас, состояли под дедовой опекой и жили не в столице, а, как я уже говорил, у нас в Веллвуде. Странно это теперь представить.

Так или иначе, к Ивелинам мы нынче ни за что бы не поехали. А гостиницы, как выяснилось, переполнены были – страсть! Благородные господа по трое-четверо в одну комнату заселялись. Гостинники и трактирщики цены задрали до небес. Но нас это нисколько не касалось. Отец принял приглашение полковника Рондинга. Как сказано, их род от начала был связан со столицей, и всегда они владели домом в Тримейне. Правда, тот, первоначальный дом, как Бранзард говорил, перестраивали-перестраивали, а лет двадцать назад совсем снесли и построили новый, большой и просторный. Так что места хватило бы и полковнику со всем семейством (только Бранзард с матерью еще не вернулись), и всем нам.

Полковник вовсе не должен был в парламенте сидеть, как отец. Хотя прибыл в столицу как раз из-за того парламента. Он сказал – император опасается, что при открытии могут быть беспорядки, потому что так уже бывало прежде и чернь выжигала целые кварталы. Поэтому часть гарнизона Тернберга, да и роты некоторых других полков перевели в столицу. Я не очень понимал, с чего чернь должна бунтовать и каким боком открытие парламента ее вообще касается, но не спрашивал, чтоб не казаться полным дураком. Так что полковника, хоть он и был нашим хозяином, я вообще не видел.

После того что случилось в Тернберге, я опасался, что отец будет держать меня под домашним арестом, чтоб уберечь от убийц. Ничуть не бывало. Одного в город меня не отпускали, это верно, но я довольно часто сопровождал отца и мог вдоволь насмотреться на столицу и ее красоты.

Столица империи – этим все сказано, наш Тернберг против Тримейна – сущая деревня, и сам я себе здесь казался неотесанным олухом. Утешало лишь то, что таких олухов съехалось со всех концов Эрда-и-Карнионы видимо-невидимо. В преддверии открытия парламента столица развлекалась вовсю, и я уже достаточно вошел в разум, чтоб понять: эти празднества устроены исключительно для того, чтоб выколотить золотую пыль из провинциальных дворянчиков. Но сие не мешало мне восхищаться пышностью зрелищ. Например, отец взял меня на знаменитое Турнирное поле, чтоб я мог увидеть нашего повелителя, императора Георга-Эдвина. Но мне хотелось увидеть и сам турнир, ведь в Тернберге ничего подобного и в заводе не было. Тем паче что турнир этот был не обычный, а па д’арм. То есть рыцари должны были не просто сшибаться между собой, а как бы изображая знаменитых героев древности или какой-нибудь книги. Если б устроители турнира выбрали сюжет про Троянскую войну, или Энея, или Александра, или про кого-нибудь из древних тримейнских полководцев, я бы понял, в чем дело, уж настолько-то отец Гильдас и лиценциат Ираклиус меня натаскали. Однако ж выбран был наимоднейший в ту пору роман «Рыцарь Зеленого Дракона», о котором я дома слыхом не слыхал, и я еще раз решил, что непременно расспрошу о нем Бранзарда при встрече.

Из того, что происходило на Турнирном поле, я понял, что этот самый рыцарь повстречал дракона, сразился с ним, победил, но убивать не стал, а сковал позлащенной цепью и повел за собой, так чтобы дракон помогал ему в разных приключениях. Дракон был как-то хитро устроен и выглядел почти как настоящий. Разве что не летал, зато огонь у него из пасти пыхал. Вспомнив некоторые чертежи осадных машин, я решил, что внутри там повозка и жесткий каркас, снаружи обтянутый кожей, а толкают ту повозку несколько человек, и есть у них факел. Но я в тот момент особо об этом не размышлял, а смотрел на поле. Там была выстроена башня, ее обороняли разные рыцари при щитах с девизами, которые, должно быть, что-то обозначали, а рыцарь с драконом, стало быть, с ними сражались.

Странно мне было. Я восхищенно следил, как горделивые рыцари в полных доспехах из полированной стали, украшенных золочеными насечками и чеканными орнаментами, в шлемах с роскошными плюмажами, на конях, крытых расшитыми попонами, доходящими до копыт, неустрашимо неслись друг на друга, целя в нагрудник или шлем длинными копьями, с жутким грохотом вылетали из седел. Одних оруженосцы уводили, а другие продолжали бой пешими – на мечах и топорах. Люди – и в ложах, и на скамьях, и толпившиеся на земле за загородками – вопили, выкликая имена лучших бойцов. Женщины бросали им шарфы и вышитые носовые платки. Я хоть не орал (отчасти и потому, что не все имена запомнил), но с трудом сдерживался. И в то же время мне казалось, что, будь среди сражавшихся Наирне или кто-нибудь из офицеров Тернбергского гарнизона, они закончили бы схватку гораздо быстрее, пусть и не так картинно. Должно быть, я чего-то в этой жизни не понимал.

Отец вовсе не был увлечен замечательным зрелищем, разворачивавшимся на поле. Почти с самого начала турнира он беседовал с каким-то почтенным господином в синем бархатном кафтане, подбитом куньим мехом. Вероятно, у них была назначена встреча, потому что старик был в ложе, когда мы пришли. Я поклонился ему, а он и не заметил меня – ведь важные господа никогда не замечают слуг и пажей. Меня и в Тернберге-то на улицах редко узнавали, я уже говорил про это, а в Тримейне у отца не было такой власти, как в Веллвуде.

И я продолжал смотреть на поле. Рыцарь Зеленого Дракона победил защитников крепости, правда, некоторые из них оставались на ногах. Ворота крепости распахнулись, и оттуда вышли дамы и девицы, все как на подбор рослые, стройные и румяные, в белых платьях и с золотыми кудрями. Они увенчали победителя турнира и тех, кто выказал особую доблесть, на дракона взамен золоченой возложили цепь из роз и увели его прочь. Я гадал, настоящие ли это дамы и девицы, и решил, что нет. Ни одна благородная особа не полезет на пыльное ристалище, все в лужах крови и выбитых зубах, а простолюдинок и не пустит никто. Наверное, это пажи переодетые… И пока я размышлял об этом, отец положил мне руку на плечо. Я удивился – в столице на людях он ничего подобного себе не позволял. Но отец ничего не сказал. А когда я повернул голову, то заметил, что он и не смотрит на меня.

Я проследил за его взглядом. Напротив нас в ложе разместилось несколько человек. Я не сразу разобрал сколько – так пестро они были разодеты. Камзолы из разноцветных тканей, в разрезах, с тесьмой и бахромой, плащи короткие, в блестках, на беретах – лес перьев. У нас в провинции и дамы так не одевались, а тут были сплошь мужчины. Придворные, видно.

И вот один из них на меня смотрел. Поначалу я решил – померещилось. Никто меня в столице не знает. Или этот господин меня с кем-то спутал? Далеко же…

Но нет. Он смотрел прямо на меня. А я мог рассмотреть его.

Я привык, что мужчины средних лет носят темные цвета – как отец и полковник Рондинг. Этот был в померанцевом камзоле с буфами и разрезами, сквозь которые проглядывала белая ткань, и алой шляпе с узкими полями. И борода у него была странной формы. Как будто он собирался запустить ее пышной и окладистой, а потом коротко остриг по всей ширине чуть ниже подбородка. Должно быть, такая была последняя столичная мода. А вот лицо, которое за этой бородой пряталось… Не то чтоб некрасивое, нет, вполне даже правильное. Но как будто чего-то в нем не хватало. То есть как бы пышно он ни рядился, как бы ни украшал себя – пресная у него была внешность. И его глаза – издалека они казались бесцветными – были устремлены на меня.

Глаза человека, заплатившего за мое убийство.

Эберо Ивелин.

Наверное, я произнес это имя вслух. Потому что важный старик, до того не замечавший меня, обернулся. Поглядел на отца, потом на Ивелина. И, что удивительнее всего, на меня. Словно он меня видел. И, что еще удивительнее, милостиво мне кивнул. Не так, как граф Гарнет, – из-за отца, а именно мн е.

Так закончилось наше посещение Турнирного поля и день па д’арма.

Да, о чем-то я еще забыл рассказать. Точно. Отец же взял меня туда, чтоб я увидел императора. Так я его увидел. Его императорское величество Георг-Эдвин оказался совсем молодым человеком, тщедушным и рыжим. Вот и все, что я запомнил в тот день.

В последующую неделю я почти не видел отца. И столицу тоже не видел, потому что из дому меня не выпускали даже с охраной. И не такой я был дурак, чтоб на это обижаться. Теперь Ивелины точно знали, что я в Тримейне. Если бы на меня снова напали в Тернберге, я сумел бы если не отбиться, так удрать. А столицы я не знал.

И, сидя в доме, вспоминал, как таращился на меня Эберо. Он же видел меня впервые в жизни! Впрочем, как и я его. И отец должен был знать, что Эберо приедет. Или хотя бы догадываться.

Видимо, так. И он нарочно взял меня с собой. Чтобы показать Ивелину, что я жив и под отцовской защитой. Или дело не только в этом?

Мало у меня опыта, чтоб распознать, какая игра тут ведется. Да и ума тоже.

А потом отец сообщил, что мы направляемся на праздник в дом барона Стенмарка. Барон – это и был тот старик, который находился рядом с отцом в ложе на Турнирном поле. И он отмечал день рождения своей дочери.

Как ни старался я теперь прислушиваться к разговорам старших, я пока мало уяснил, кто из столичных господ есть кто и у кого сила при дворе, в новоизбранном парламенте или в гвардии. И кем был барон Стенмарк и каково было его положение, я не знал. Но он был очень богатым человеком. Может, правда, это мне как провинциалу показалось и настоящей роскоши я еще не видал. Но дом барона выглядел подлинным дворцом. Полковник Рондинг – на сей раз он был вместе с нами – сказал мне, что у барона есть паи в торговых компаниях Карнионы. В бывшем королевском домене дворяне торговлей не занимались. На Юге – другое дело, там это за позор не считается. И даже наоборот: кто богат, тот и аристократ. И, стало быть, Стенмарк землями владел в бывшем королевском домене, а дела вел на Юге. А устраивать он собирался в один день – представление, пиршество и бал.

Мне было любопытно только представление посмотреть. На балах плясать – это не по мне, и не обжираться же я в столицу приехал.

А пока хозяин дома принимал гостей в большом зале, увитом гирляндами цветов похлеще, чем тот дракон на Турнирном поле. Кроме самого барона, там была дама, толстая и низенькая, в полосатом платье, малиновом с серебром, таком широченном и разукрашенном шитьем, что у нее, должно быть, ноги опухали таскать подобную тяжесть! А вместо чепца, какие в нашей провинции носят пожилые дамы, у ней на голове был берет, делавший ее похожей на гриб. Без сомнений, это была баронесса.

Дочка-именинница тоже стояла рядом с хозяевами. Эта была совсем другая – высокая, пышноволосая, красивая. Правда, не шибко молодая – лет двадцать, наверное. Но я на нее не очень смотрел, потому что среди гостей объявили видамессу Дидим с сыном. А мужа ее, того самого, про которого говорили такое, что я половину слов не понимал, не объявили. И Эберо Ивелина – тоже. Как будто брат и сестра нарочно ходили поодиночке.

Она смотрела в нашу сторону. Так смотрела, что я решил – сейчас подойдет. Сделает вид, что узрела любимого родственника, и поздоровается с ним. Но она так не поступила.

Беретруда была похожа на своего брата. Не так, как близнецы, они и не были близнецами, но по-родственному. И в то же время отличалась. Если Эберо был никакой, она… ну, как будто в эту преснятину подбросили перца. Не знаю, почему мне так померещилось. Она ведь такая же блеклая была с лица, как брат, да еще, по нынешней моде, у нее были брови выщипаны и волосы надо лбом то ли подбриты, то ли просто туго утянуты под золотую сетку. Поэтому лоб выглядел очень круглым и выпуклым, как у большой рыбины (нехорошо, конечно, благородных дам то с грибами, то с рыбами сравнивать, но что ж тут поделаешь). С ней был мальчишка, года на три младше меня. Весь из себя в кудрях – завивали, не иначе, – щеки румяные, камзол в буфах, штанцы в сборках и бантах – тьфу! Так бы и врезал. Но, во-первых, далеко, а во-вторых, меня учили, что нельзя бить мелких.

Короче, не знаю, как мелкий, а мамаша нас видела. Даже так, сдается мне: Эберо Ивелин свиделся с нами на турнире случайно, а вот сестрица его точно разведала, что мы здесь будем, и притащилась, чтоб на нас посмотреть. А сыночка своего прихватила не столь для приличия, сколь в отместку отцу. Мол, и они в роду не последние.

А вот что замышлял отец, мне неведомо. Спросить было неловко, и я решил дождаться, когда все прояснится само собой. Тем паче что и представление началось.

Я полагал, что тут меня вряд ли чем удивят – будут играть комедию или моралитэ. В Тернберг заезжали комедианты, и я пару раз видал, как они представляют. А в столице лицедеи разве что разряжены будут попышнее да музыкантов при них будет побольше, а в остальном – все то же самое.

И тут я дал маху. То есть, конечно, и комедианты были разряженные, и музыку играли, но это было не главное. Изображали они аллегорию (ну, любят в Тримейне аллегории), но совсем не такую, как на Турнирном поле. Называлась она «Семь планет правят страстями». Про семь планет и как они правят, я слышал – лиценциат Ираклиус успел меня просветить. А здесь это показали воочию.

В зале, отведенном для представления, сферы планетные двигались сами собой по хрустальным небесам. И я бы принял это за волшебство, но полковник Рондинг только посмеялся моему тупоумию и сказал, что все это делают нарочитые механические рычаги, что скрыты за сценой и под ней. Такие механические представления нынче в моде в Карнионе, он там и похитрее зрелища видывал.

Когда сфера оказывалась перед зрителями, то она чудесным, то есть механическим, способом раскрывалась, и из нее выходил как бы дух планетный. А на сцене появлялись люди, кои как бы под этой планетой родились, и хор пел, как ихние страсти планетой управляются. Скажем, когда висела перед нами планета Марс, то выбегали на сцену воины в шлемах и доспехах и начинали рубиться – не по-настоящему, конечно, а понарошку – воинственность свою показывать. А позади них вспыхивали огни – не знаю уж, как пожара не случилось, – восходили кровавые звезды и летали кометы.

А больше всего механического умения понадобилось, когда взошла планета Венера. Из нее вышла красавица в длинных золотых волосах и спела длинную песню (ария называется) про то, как она есть богиня и как красота ее блекнет, как блекнет свет ее планеты на заре, перед красою сегодняшней именинницы. А над планетами, пока она пела, и после – над залом самим – летал какой-то парнишка. Ей-богу, летал, хотя и без крыльев. Даже полковник Рондинг подивился и сказал, что не знает, как оно устроено, так хитро все механик придумал. Уж не знаю, что этот парнишка собою изображал, вроде бы духи свое уж отыграли. Кто-то по соседству сказал, что это гений эфирный, но мне это было непонятно. Я сначала решил, что он не живой, а вроде бы из бронзы сделанный и надраенный. Или там из меди.

Тут забили фонтаны, с потолка дождем посыпались цветы, а среди всего этого заплясали нимфы. Их танец повторяли два раза. А летучий парнишка завис аккурат над нами и скорчил мне рожу. Тоже мне, гений эфирный-бронзовый! Должно быть, механизм где-то заело, и планету с богиней не смогли сразу спустить на сцену. А надо было. Потому как Венера пропела, что она слагает с себя венец и отдает его прекраснейшей из прекраснейших Ориане Стенмарк. И вправду сняла с себя венец, подошла к хозяйской дочери и водрузила этот венец той на голову.

– Барон изрядно рисковал своим подарком, – сказал полковник, – комедианты либо механик могли подменить венец. Они, судя по тому, что мы видели, ловкачи изрядные. Впрочем, не мое это дело.

Потом все, кто представлял аллегорию, так завопили хором и заиграли на всех инструментах разом, что у меня уши заложило. Это называлось «апофеоз». На чем представление и кончилось. И все прошли в главный двор, потому что стол был накрыт там, а в зале нужно было махинерию убирать и к балу его готовить. Тепло же было, хотя и осень, можно и под открытым небом пировать.

За столом мне с почетными гостями, вестимо, сидеть не полагалось. Отправили меня к тем же пажам. Они на угощение, как псы голодные, накинулись, даром что все из благородных семейств. Ну, раз такое дело, стесняться было нечего, ухватил и я себе полцыпленка, да пирога с орехами, да вина хлебнул сладкого, тягучего, точно сироп, – у нас в Веллвуде такого не водилось. И правильно, потому что жажды оно совсем не утоляло, только в горле першило от него, и больше я пить не стал. А за почетным столом – там, конечно, здравицы возглашали, и за здоровье именинницы, и за родителей ее, и за гостей. За отца тоже – он рядом с бароном сидел. Но речей не говорил. Какой-то франт говорил: мол, нынче пиршество недолгое, потому как сегодня празднество в честь юности и красоты, а значит, не столько насыщенья требует, сколь танцев. Так что до ночи они засиживаться не стали, тем более что уже стемнело. Снова в дом пошли.

А я во дворе остался. Что мне эти танцы-пляски? И здесь еще праздновали – те из гостей, что попроще, и прислуга. Потешные огни они жгли, тоже плясали, но танцы не такие, что в зале, и не под арфы с виолами, а под свистульки и хлопанье в ладоши. Кое-кто и борьбу затевал. На это я и хотел посмотреть. Любопытно мне было, как оно в столице заведено. Вдруг чего нового увижу в сравнении с тем, что мне показывал Наирне? Если есть «несские пляски», то почему не быть тримейнским?

Те, с кем я за своим углом стола сидел, тоже по большей части здесь отирались. Кто-то из этой вечно голодной братии норовил еды стянуть, пока слуги не все прибрали, кто-то, как я, по сторонам глазел.

Тут же я увидал и того летучего парнишку. Теперь он уж не летал, конечно, а стоял, к ограде прислонясь, с пирогом в руке. Его, по-моему, никто, кроме меня, не узнал. Да и я бы не узнал, не сострой он мне прежде рожу. Он совсем еще малец был, меньше, чем мне в зале показалось. Наряд, в котором он гения представлял, он успел на простую одежонку поменять. И не медный-бронзовый он был, а рыжий. То есть совершенно. Куда там его императорскому величеству. Не только волосы, но и лицо, веснушками обсыпанное. Даже глаза у него были рыжие.

Мне, однако, хотелось расспросить его, как же ему удалось без крыльев-то летать. И я пошел к нему через двор. Вдруг слышу:

– А вот и пащенок веллвудовский!

Кто ж это, подумал я, среди пажей такой смелый выискался, что я его сейчас по камням размажу? А они расступились, и предстал передо мной во всей красе кузен Дидим. Сбежал, стало быть, от маменькиного надзора и захотел старшим показать, сколь он крут.

– Вот видно птицу по полету, а байстрюка по роже! – продолжал разливаться он. – То-то он в дом не идет, среди всякой швали ошивается!

Пажи, дураки, не смекнули, что это их швалью назвали, стоят, ржут, заливаются. Я было хотел поганцу врезать, но сдержал себя. Я же взрослого мужика убил, а этого сопляка, что мне в подмышку дышит, если размахнусь – одной рукой зашибу. Нехорошо это. А он и рад, голосит себе:

– И мать его, шлюха безродная, через обряды сатанинские своего байстрюка наколдовала!

А вот это он зря. Не стоило ему мою мать черным словом называть. О своей бы вспомнил.

И сказал я:

– Пусть я и байстрюк, зато хорошо знаю, кто мой отец. А ты своего ищи среди лакеев и конюхов, с которыми твоя мать по стойлам валялась.

Не подобает, конечно, о даме такие слова говорить, даже если они правдивы. Но уж слишком этот придурок меня разозлил. Я мог бы и про видама Дидима похлеще чего добавить. Но не успел. Дидим-младший не привык, как видно, чтоб его срезали и в лицо такое говорили. И еще пуще не привык, чтоб над ним смеялись. А пажи, что вокруг нас толпились, заржали громче прежнего и начали пальцами в него тыкать. Я б на его месте наплевал на разницу в возрасте и силе и с кулаками попер бы на противника. Или даже с кинжалом – у него на поясе висел, маленький такой, как игрушка. Только для него это игрушка и была. Побурел с лица кузен Карл… вроде так его звали… или Отто? – и заревел в голос, как девчонка. И бросился в дом – наверняка маменьке жаловаться на мое непотребное поведение. А прочие ему вслед засвистели и заулюлюкали.

Нехорошо я себя повел. Некрасиво. А с другой стороны, это всяко лучше, чем убийц подсылать. И отношения между Веллвудами и Ивелинами хуже уже не станут.

Всякое желание смотреть на борьбу и потешные огни у меня пропало. Оставался еще рыжий, с которым я поговорить не успел. Но тут, как черт в рыночном балагане, выскочил передо мной Рэнди:

– Вот ты где! А тебя господин к себе требует. Идем.

Пошел я за Рэнди беспрекословно, так и не узнав, как люди летают и не разбиваются. И с нелегким сердцем, признаюсь. Не иначе, подумал, поганец успел навонять и Беретруда требует моей головы. Головы моей отец, конечно, не отдаст, а приложить по этой самой голове может.

А потом решил: вряд ли отец станет сердиться из-за этого. Уж если он у себя в Веллвуде допускает такие разговоры про Ивелиншу и муженька ее, то и здесь вряд ли это его покоробит. А вот из-за чего он может и впрямь разгневаться, так из-за того, что я, как дурак, шляюсь один по чужому двору, когда кругом шныряют Ивелины и их прихвостни. Ведь в Тернберге напасть не побоялись средь бела дня, а тут сам Бог велел. Или дьявол.

И когда мы вошли в особняк, я склонился к тому, что отец будет меня честить именно за это. Никаких признаков скандала не было заметно. Кузен Отто (или Карл?) не ревел, маменька его не визжала, они вообще словно сквозь землю провалились, «расточились, как дым», как говорил лиценциат Ираклиус. Музыканты играли, дамы и кавалеры то кружили, то скакали попарно. Чисто птичий двор, только кудахтанья не слышно. Хорошо еще, на полу камышовые циновки уложили, а то бы топот музыку заглушал.

Рэнди к танцующим меня не повел, а двинулся к лестнице на галерею. Я и не ожидал, что отец будет танцевать, как-то не подобало ему это, хоть тут выплясывали кавалеры и постарше его. Мы поднялись и пошли дальше по галерее. Тут тоже в стенах крепились факелы, но было их поменьше, чем внизу, и музыка звучала в отдалении не так настырно.

Посреди галереи стоял отец с какой-то дамой, и они вели беседу. Я оглянулся на Рэнди, решив, будто тот что-то напутал, но тот уже отходил прочь. А отец сделал знак, чтоб я подошел. И сказал:

– Сударыня, я бы хотел представить вам своего сына Сигварда.

Вот незадача! Делать нечего, я поклонился (все виды поклонов освоил – и перед гостями, и перед хозяевами, и перед дамами), а она протянула мне руку, как взрослому. Это было испытание покруче, чем вздуть кого-нибудь. Я еще никогда не целовал руки дамам. Но вроде справился. А после посмотрел на нее.

Она была красивая. Лицо сердечком, волосы темные и глаза тоже. Платье лиловое, как то вино, что я во дворе пил, а на голове – венец из золотых бабочек. Тот самый, от богини Венеры.

Это была Ориана Стенмарк, именинница.

– Рада познакомиться с тобой, Сигвард, – сказала она.

Я промямлил, что, мол, тоже рад и счастлив.

А они продолжили беседу, которую прервало мое появление. Но отец не велел мне уйти, и единственное, что я мог себе позволить, – это шагнуть в сторону, дабы не маячить у молодой баронессы перед глазами.

– Но откуда же такая вражда между кровными родственниками? – спросила она. – Может, вы чем-то оскорбили их?

Отец усмехнулся.

– Они уже родились оскорбленными. Тем, что они – дети младшего брата. И полагают, будто за это оскорбление весь свет им что-то должен. Особенно я и мой отец, царствие ему небесное.

– Относительно вашего отца – я понимаю. Он не включил их в свое завещание, хотя честно исполнил долг опекуна. Но вы-то что им задолжали?

– О, здесь дело было еще хуже. Кузен Эберо решил наложить лапу на Веллвуд простейшим способом – окрутив меня со своей сестрицей. Только меня с юных лет тошнило от кузины Беретруды хуже, чем с похмелья.

Об этом отец мне никогда не рассказывал. Я мысленно перекрестился и вознес хвалу Господу за то, что он уберег отца. Ну, и меня заодно. Вот черт, я бы таким был, как этот убогий… Карлотта эта! А баронесса засмеялась, прикрыв рот веером, похожим на флажок.

– Да, это страшное оскорбление! Ибо нет худшего врага, чем отвергнутая женщина. Не удивлюсь, если она ненавидит вас еще больше, чем Эберо… особенно при таком муже… хоть предполагается, что мне и не положено знать подобных вещей. – Она опустила веер. – Но ведь и вы, господин Веллвуд, не ангел. В университетском квартале до сих пор ходят легенды о ваших буйствах. А послуживши императору мечом, вы стали одним из тех, кого называют «лесными хозяевами», при том что никакой нужды у вас в этом не было.

– Исключительно ради развлечения, сударыня… но пора таких развлечений давно прошла. А вы, как я вижу, наводили справки.

– Разумеется. Я не безмозглая кукла, как те, что прыгают внизу. И если решусь сделать шаг, то лишь хорошенько обдумав.

– Согласен. Я тоже считаю, что действовать надо с открытыми глазами. Оттого и не стал скрывать положение вещей.

И тут меня словно обухом по голове шарахнуло. Господи, какой же я тупица! Ведь Ориана – и есть та невеста, которую отец собирался искать после покушения. И у них, видно, уже все слажено – и с ней самой, и с родителями. Это отец и хотел показать Ивелинам – утритесь, ничего у вас не вышло! Вот они и бесятся.

Из-за этого открытия (а отец-то, наверное, полагал, что я давно все понял, вот позорище-то) я перестал слушать и совсем потерял нить разговора. И оказался застигнут врасплох, когда Ориана обратилась ко мне:

– А ты что на это скажешь, юный Сигвард?

Я понятия не имел, о чем она. Но переспрашивать было бы неучтиво, а стоять с открытым ртом – вдвойне. И я ляпнул:

– Скажу, госпожа моя, что, если благодаря вам Ивелины останутся с носом, я всегда буду вашим верным слугой.

Она снова рассмеялась – словно колокольчик зазвенел. А отец, как мне показалось, посмотрел на меня с одобрением.

– Мне нравится образ мыслей этого молодого человека, – отсмеявшись, сказала Ориана и взяла отца под руку.

Я посмотрел на них. Наверное, она – то, что ему надо. Молодая, красивая, богатая, родовитая. И вроде бы умная к тому же.

А маму не вернуть, и вообще не в этом дело…

И тут меня как будто кто-то дернул за язык, и я продолжал:

– Я счастлив буду угодить вам, сударыня. Только я, наверное, скоро уеду из Веллвуда, и вряд ли мы будем часто видеться.

– Вот как? – Она повернулась к отцу: – Намереваетесь отправить сына ко двору?

– Нет. Из Веллвудов никогда не получались хорошие придворные. Потомки младших сыновей – не в счет.

– Тогда, значит, армия?

Она уже собиралась вместе с отцом решать мою судьбу! Что ж, если она будет моей мачехой, то имеет на это право.

– Или университет, – ответил отец. – Выбор невелик, но это хотя бы выбор.

Странно, он и не собирался опровергать мои слова. Может, потому, что я высказал то, о чем он думал.

– А ты сам-то что предпочел бы? – обратился он ко мне. Впервые за весь день. И не только, если припомнить…

Наверное, у тримейнских студентов жизнь вольная и веселая. Но я почему-то чувствовал, что не нравится мне эта чертова столица. И мне уже почти четырнадцать, хватит дурака валять.

– Отец, я предпочел бы служить императору оружием.

– Значит, так тому и быть.

Глава 2

Солдат

– Капитан, опять!

Самая жара, из тех, что бывает в полдень в Южном пограничье. Воздух настолько раскален, что хоть в колодец полезай. И уж всяко не хочется вникать в дела. Но надо. Потому как Южное пограничье.

– Что «опять»? Рахманы границу перешли?

– Нет. Наши с барнабитами подрались, – сообщил лейтенант Менд, преданно лупая глазами.

– Убитые есть?

– Нету. Рядовому Букцелену сломали нос, рядовому Пикси помяли ребра. А у них, – в голосе офицера послышалась сдержанная гордость, – одному сержанту башку проломили, рядовому какому-то ноги поломали, и еще двоих без памяти унесли, не знаю, что с ними…

– Ребята погорячились…

– Так они первые начали! Вроде как они элита, рыцарский орден, а наши парни – отребье, в каждой бочке затычка.

– В кабаке было дело?

– Нет, на улице. Потому патруль утренний и подоспел быстро и разогнал всех.

– Значит, возвращались из кабака. Не они, так наши. И с чего было беспокоить меня, ежели все живы?

– Так они, господин капитан, грозились, что ихний командир на вас жаловаться будет!

– Ага. Рыцари жаловаться изволят. Так вот, передай: если кто придет от барнабитов, самолично возглавлю патруль и тех, кто подрывает здесь воинскую дисциплину, самолично же буду вешать, невзирая на чины и звания. Хоть последнего нашего конюха, хоть самого великого приора.

Менд просиял.

– Так и передам, если кавалер Фусбер пожалует! – И тут же снизил тон: – А не круто это?

Глаза капитана Нитбека смотрели равнодушно.

– Наплевать. Они у нас Эйсанский орден, верно? Вот и сидели бы себе в Эйсане, защищали побережье. А если вздумали капитанство в Крук-Мауре открывать, пусть живут по нашим правилам.

– А с нашими что, которые провинились?

– В дозор на границу вне очереди. Пусть, коли кровь играет, рахманов бьют, язви их в печенку… Свободен.

И верно. Одна морока с этими рыцарями святого Барнабы Эйсанского. На море они, может, и хороши, но здесь от побережья расстояние изрядное. Вдобавок город небольшой, а барнабиты, хоть и считаются орденом духовно-рыцарским, до вина и девок всегда были охочи, так что стычки неминуемы. Да еще жара эта окаянная. Жители империи, если только они не местные и не карнионцы, полагали службу на Южных границах заменой ссылке. Местные – они к жаре привычные, а карнионцам из века в век вдалбливалось, что именно они, именно здесь держат щит империи от басурманских нашествий.

Вообще-то это была правда. Только сейчас войны не было. Мира тоже. Так, пограничные инциденты. Но, ей-богу, капитан Нитбек предпочел бы настоящую войну, но в краях попрохладнее. Побывали мы и там, знаем…

А может, это и впрямь ссылка, сказал он себе. Когда после возвращения из похода его императорское величество Георг-Эдвин спросил, желает ли капитан Нитбек получить назначение в гвардию императорского дома, нужно было соглашаться. Но нет, черт дернул повторить слова отца – что в их роду не бывает хороших придворных. Что поделать, как не полюбил он Тримейн с самого начала, так и повелось. Вот и остался при своей ордонансной роте конных аркебузиров и отправился сюда. Собственно, он предполагал, что их направят охранять побережье Тримейнского округа, но ему было сказано, что с этим и адмирал Убальдин отлично справляется.

Слов нет, Теренс Убальдин, глава Морской Стражи и Лиги Семи Портов, – отличный моряк, но ему бы и поддержка с суши не помешала. Тем более что нападения мятежников с моря грозили перерасти в открытые военные действия. Но не дело солдата – обсуждать приказы. Им велено отправиться на Южную границу – так тому и быть.

Он даже в Веллвуд не успел заехать, повидаться с отцом. Когда же он в последний раз побывал в родных местах? Года три назад. И обнаружил, что тех, среди кого провел детство, нет в живых – Наирне, Давины, преподобного Гильдаса… Да и отец начал сдавать – или ему так показалось? Зато мачеха расцвела. Она родила троих детей: сначала двух девочек, а потом, к всеобщей, кроме Ивелинов, радости, – мальчика. Именно он, сводный брат Кенельд, имел теперь право носить имя Веллвуд. А Сигварду, перед тем как он поступил в кадеты, отец отписал во владение манор Нитбек. Как часто бывает, название имения стало фамилией владельца.

Он не скучал по замку Веллвуд, хотя вспоминал о нем по-доброму. Некогда было скучать и незачем. После отъезда из Веллвуда покушений на его жизнь больше не было. Возможно, Ивелины понадеялись, что вражеская пуля или клинок сделают то, чего не удалось кинжалу убийцы. Напрасно понадеялись. Его хорошо обучили защищать себя. А потом убивать его стало просто незачем. Теперь у боковой младшей ветви рода Веллвудов не было никаких шансов заполучить наследство. Отец все рассчитал правильно.

Теперь, когда его не ослепляло детское восхищение отцом, Сигвард гораздо больше узнал о нем, чем в годы, что провел с отцом рядом.

Торольд Веллвуд, вырвавшись из-под опеки сурового и глубоко религиозного родителя, своими буйствами оставил память не только в университетском квартале и злачных местах Тримейна. Из-за того же ему скучно показалось в действующей армии, и он стал «лесным хозяином». Это название, казавшееся когда-то Сигварду столь таинственным и внушавшим почтение, обозначало всего лишь рыцаря-разбойника, но не простого, а близкого к нынешним морским мятежникам – того, кто держит под своим контролем обширную территорию, тех, кто платит ему, берет под свою защиту и собственный преступный промысел подкрепляет воинской доблестью.

Так было до тех пор, пока в замке Веллвуд не появилась молчаливая женщина, тонкая, светловолосая, с холодными серыми глазами. Тогда Торольд и стал тем уважаемым и почитаемым человеком, которого помнил Сигвард. Люди, конечно, говорили, что Энид сумела утихомирить, смирить его. Но дело было не в этом.

– Она говорила, – рассказывал отец в то последнее посещение Веллвуда, когда они всю ночь просидели за кувшином вина, – «ты должен скрывать от всех свои подлинные чувства. Я не хочу, чтоб люди узнали, где твоя слабость, потому что туда они и ударят. А твоя слабость – это я».

Отец еще о многом рассказывал в ту ночь, и кое-что из услышанного явно можно было списать на выпитое и пристрастие приукрашивать воспоминания. Однако получалось, что Энид вовсе не была кротким и бессловесным существом, каким рисовала ее память. Пожалуй, у нее был даже более жесткий нрав, чем у Торольда. Но ее пожирала смертельная болезнь, и на нее вели охоту Ивелины. И от Ивелинов Торольд мог ее спасти, а от болезни – нет.

Возможно, теперь ее утешило бы, что все получилось по ее желанию. Торольд исполнил свою клятву, а сын, которого она так хотела спасти, был жив и благополучен. Ивелины же ныне заслуживали только презрения. Да и не было клана Ивелинов в прежнем составе.

Впрочем, по мнению Сигварда, презрения они заслуживали с самого начала, даже если бы не пытались сжить со свету его мать. В те времена, когда они после смерти опекуна переехали в Тримейн, там на престоле сидел старый император Теодор-Людвиг. И хотя он под тяжестью лет утратил интерес и вкус к жизни, окружение его вовсе не желало мириться с таким положением вещей. Не имевший в Тримейне связей Эберо Ивелин огляделся – и примкнул к свите весьма богатого и влиятельного в столичных кругах видама Онфруа Дидима, известного своими нетривиальными взглядами в выборе развлечений. При том что сам Эберо этих пристрастий не разделял. Каким образом ему удалось убедить своего патрона жениться на Беретруде, трудно сказать, но, скорее всего, причина была проста. Дидимы были родом старинным и знатным, еще в прошлом веке они носили титул видамов Тримейнских, пока не было сочтено, что для особ не королевской крови это чересчур. И такой род ни в коем случае не должен был прерываться. А молодые люди, с которыми предпочитал иметь дело Онфруа, дать ему наследника никак не могли.

Что ж, наследника он получил, каким образом – неважно. Вероятно, Беретруде пришлось изрядно потрудиться, дабы исполнить свой долг, если хоть часть того, что говорили о ней, было правдой.

Но вскоре после восшествия на престол императора Георга-Эдвина положение дел в столице изменилось. Молодой император вследствие хрупкого здоровья не был склонен к излишествам, получил стараниями матери и наставников строгое католическое воспитание, и всякие извращения природы ему претили. Получив поддержку новоизбранного парламента и Малого Совета, он принялся искоренять разврат. Многие приятели видама Онфруа по веселым игрищам нашли конец на костре или в узилище. Самого Онфруа древность рода уберегла от столь жестокого финала, однако он был выслан в имение, а церковный суд наложил на него строгую епитимью. Пребывавший долгие предшествующие годы в роскоши и изнеженности, видам не снес предписанных постов, бичеваний и молитвенных бдений и покинул земную юдоль.

Эберо Ивелину удалось доказать свою непричастность к развратным оргиям Дидима. Но доступ ко двору оказался для него закрыт, а влиятельные прежде друзья пали либо отвернулись от него. Крах всех надежд оказался для него непереносим, и Эберо скончался, не дожив до пятидесяти лет.

Странным образом опала не коснулась Беретруды. Возможно, император счел ее невинной жертвой порочных умыслов брата и мужа. Она по-прежнему проживала в столице. Однако влияния ни она, ни сын ее Отто-Карл в Тримейне не имели. Вроде бы отпрыск древнего рода Дидимов покинул империю, уехав к тем дворам, где неизвестно было о скандальном прошлом семьи.

Об этом Сигвард слышал не от отца, а от Бранзарда, также постоянно проживавшего в Тримейне. Друг детства не соблюл семейной традиции и не стал воином. Полковник Рондинг не мог осудить за это сына, ибо пал в сражении, защищая от пиратов Северное побережье. Но и будь он жив, вряд ли сильно разгневался бы на Брана – разве что для вида. Бранзард получил университетское образование, правда, не в Тримейне, а в Фораннане, в совершенстве изучил законы и стал едва ли не самым молодым за всю историю членом Большого императорского совета. Ему прочили блестящее будущее, и вдовствующая госпожа Рондинг, несомненно, уже видела свое чадо на посту канцлера. Тем более что нынешний канцлер Сакердотис был уже преклонного возраста. Кроме того, учеба и карьера не помешали Бранзарду жениться. Жену он себе взял из Карнионы – тут семейные традиции были соблюдены. Рондинги, хоть и были тримейнским родом, уже давно мешали свою кровь с южной. С другом детства Сигвард виделся редко – лишь тогда, когда дела службы призывали его в столицу, но они по-прежнему приятельствовали, и благодаря Бранзарду Сигвард мог узнавать, что творится не только на улицах и площадях Тримейна, но и во дворцах и судебных залах.

Только это его не слишком волновало, по правде говоря. За пятнадцать лет, минувших со дня его отъезда в армию, он отвык связывать себя и с Тримейном, и с Веллвудом. Он не думал, что когда-нибудь обзаведется семьей. Для того чтобы продолжить род Веллвудов, теперь имеются законные наследники. А его дело – служить. Сейчас он капитан, но, по сути дела, от полковничьих его полномочия мало чем отличаются. А через несколько лет он и станет полковником. Или раньше, если начнется война. Он мог бы купить себе звание, вряд ли отец отказал бы ему в деньгах, но Сигвард этого не хотел. Получит он полк и без того, и пусть говорят, что бастарду и сыну простолюдинки подобная гордость не пристала.

А дальше – как Бог положит. Если он проживет достаточно долго, может стать полевым маршалом – это высшее звание, которое может заслужить боевой офицер, не принадлежащий к знатнейшим семьям империи. Но об этом пока мечтать нечего. Нынешняя забота – Крук-Маур с его гарнизоном. Забота, которая, следует признать, существенно выросла после того, как в Крук-Мауре открылось капитанство ордена святого Барнабы Эйсанского.

Вот уж его, по мнению Сигварда, следовало отправить на Север, сражаться с пиратами – барнабиты славились прежде всего своим галерным флотом. Но адмирал Убальдин не желал иметь соперника в лице Великого Магистра, подобно тому как Лига Семи Портов соперничала с орденом святого Барнабы в борьбе за контроль над Южным побережьем. А потому Лига вытесняла барнабитов в глубь материка. Капитану Нитбеку по званию не полагалось быть осведомленным о таких материях, но он же был не слепой и не глухой. И если барнабиты появились в Крук-Мауре, так неспроста. И кавалер Фусбер, возглавлявший местных барнабитов, не иначе как стараниями адмирала оказался подчинен начальнику местного гарнизона, то есть ему, Нитбеку. Хороший удар по рыцарской гордости. Вдобавок за последние сто лет барнабиты привыкли, что они – первые герои и молодцы во всем Южном пограничье. Но и ребята Нитбека тоже были не новобранцы необстрелянные, и наличие двух орлов в одной берлоге постоянно приводило к стычкам наподобие нынешней.

И это еще была наименьшая из проблем.

А наибольшая – та причина, по которой их сюда направили. И по которой Крук-Маур, считавшийся прежде городом, далеко отстоящим от границы, нынче требовал укрепления обороны.

Причина эта в данный момент называлась Абдрахман ибн Хусейн ас-Дандани. Язык сломаешь, пока произнесешь это басурманское имя. Солдаты, не утруждаясь, именовали его просто Рахманом. А его головорезов – рахманами.

Бранзард, когда Сигвард рассказал ему об этом, в ответном письме сообщил, что по-арабски «рахман» вроде бы значит «милосердный».

Смешно.

Хотя вообще-то ничего смешного не было.

Как уже говорилось, формально между империей и эмиратом Зохаль был мир. А вышеназванный Абдрахман не занимал никаких постов ни в армии, ни при дворе эмира, и считалось, что набеги он предпринимает исключительно по собственному своеволию. А в действительности Абдрахман, будучи любимым племянником эмира, сыном его младшей сестры, вряд ли действовал без дядюшкиного одобрения.

Прибрежные города империи были хорошо укреплены. А вот на суше вдоль самой границы заставы были редки. Ибо христианские земли от басурманских отделяла естественная преграда – пустыня. Но Абдрахмана эта преграда не останавливала. Вот уж верно – бешеному псу вода ни к чему.

В отличие от других высокородных воинов Аллаха, в течение столетий точивших – и тупивших – свои сабли о Южную границу империи, Абдрахман приходил не затем, чтоб завоевывать. Для этого ему, прямо скажем, недостало бы людей. И уж конечно, не для того, чтоб насаждать среди неверных ислам. Неверные, по мнению Абдрахмана, годились только на то, чтоб их грабить. И убивать. Для этого у него хватало и сил, и желания.

У Сигварда тоже было свое мнение. Хватит отбрехиваться. Направить полный кавалерийский полк, усиленный артиллерией, да барнабиты с моря поддержат – этого хватит, чтоб дойти если не до аль-Хабрии, главного города эмирата, как это когда-то сделал легендарный предок Брана, то до Дандана, гнездилища рахманов, – и выжечь его.

Эмир открещивается от действий племянника (если слово «открещивается» применимо к мусульманину), так пусть слопает. И это было единственное, в чем взгляды Сигварда полностью совпадали с взглядами кавалера Фусбера.

Увы, приказ, полученный в Тримейне, толкований не допускал. Только обороняться. Впрочем, его величество тоже можно понять. При морских мятежниках, угрожавших Тримейну и Эрду, и усилившихся в последние годы протестантских волнениях в Карнионе он не желал рассеивать силы и вести войну на Юге.

Но если дела и дальше так пойдут, дождутся тримейнские политики того, кто объединит эти ханства, эмираты и княжества – и покатится волна до самой Древней земли…

Отличная мысль. Самое удовольствие для летнего утра. То есть это по-здешнему лето, а у приличных людей – ранняя весна. В лесах вокруг Веллвуда, поди, и снег не везде растаял. А тут настоящей весны и не бывает. Была-была зима – тоже ненастоящая, похожая на осень: гнилая сырость, пронзительный ветер с моря и дожди, а потом оглянуться не успеешь – начинает печь. А если ветер – то из пустыни, от которого голову ломит. Скельского, что ли, выпить? Здесь оно – не бог весть что, но жажду утоляет. Лучше бы пива с ледника, но в Крук-Мауре нет ни ледников, ни пива…

Выпить он не успел. Распахнулась дверь, и, отпихнув Ловела, вошел, шатаясь, лейтенант Бокехирн, командовавший второй полуротой, – долговязый, с лицом, битым оспой. Впрочем, его длинную физиономию это не слишком портило. Он был постарше Менда и повидал побольше. И по всему было ясно, что новости у него поважнее, чем те, что принес Менд.

– Рахманы?

– Да, – ответил Бокехирн, – и даже хуже.

– Что может быть хуже? Садись, выпей и докладывай.

Скельское, что так хорошо утоляло жажду, отправилось в глотку лейтенанта.

– Раньше как было? Набежали они, что смогли – разграбили и свалили. А теперь они взяли себе манер людишек в плен угонять. А кто идти не может, тех режут.

– Разведчики сообщили?

– Да не совсем…

– Что значит «не совсем»?

– То и значит. Часть народу, которых они через пустыню повели, сбежала. А они, рахманы, сволочь такая, обнаглели совсем, развернулись – и снова на наши земли. Догнали их и принялись рубить. Тут мы и подоспели. Кое-кого спасти удалось…

– А из рахманов кто уцелел?

– Прости, капитан. Я и сам понимаю, что нужно было кого-то оставить. Но не удержались мы. Там ведь дети были, среди беглых-то…

– Ладно. Прощу. А рахманы и впрямь обнаглели. Поднимай людей. Или… погоди, останешься здесь. Я сам поведу наших. Ловел! – крикнул он. – Зови вестового. Я напишу записку Фусберу. Посмотрим, так ли хороши барнабиты в открытом бою…

Все делалось быстро и привычно. Заполошный Менд орал во дворе, отдавая приказы. Трубили сбор. Седлали коней. В капитанстве барнабитов ударил колокол. Только бы не вздумали мессу служить, монахи чертовы…

Уже на выходе Сигвард спросил лейтенанта:

– Ты их с собой привез… тех, что уцелели?

– Нет. Торопились мы. Оставили их в Трех Тутовниках – это деревня такая.

– Знаю. По пути надо будет заглянуть туда, может, скажут твои спасенные что полезное.

– Это вряд ли. Они ж там от страха ошалели совсем.

Но Нитбек уже не слышал его.

Конечно, это могло быть ловушкой. Выманить глупых кафиров из города и захватить его, брошенный без защиты. Только капитан Нитбек оставлять Крук-Маур без защиты не собирался. В крепости после его ухода оставалось достаточно людей для обороны. Да и барнабиты не все бросились в погоню за неприятелем.

Бокехирн ошибся. Время, потраченное на то, чтобы заехать в Три Тутовника, не было потеряно зря. Нитбек узнал о том, сколько рахманов перешло границу и сколько их находится в пустыне (в погоню за беглецами бросилась лишь небольшая их часть), и главное – что набег возглавлял сам Абдрахман ибн Хусейн. Странное дело – сведения эти он получил не от кого-либо из выживших мужчин, а от девчонки дай боже десяти лет.

Сигвард понимал, что многие дети склонны врать, не сознавая собственной лжи, но что-то убеждало его – соплячка говорит правду. Она не плакала и не впадала в оцепенение, как бывает с людьми, перенесшими страшное потрясение, а четко рассказывала, что видела. Завершив свое повествование, она спросила:

– Вы возьмете меня с собой, капитан?

И прежде чем он успел ответить, малявка вытащила из-под покрытой лоскутным одеялом лавки, на которой сидела, рахманскую саблю.

Сигвард чуть не поперхнулся.

– Да ты и саблю-то не удержишь!

– Трудно, – согласилась она. – Я убила рахмана, потому что он упал. Иначе бы не вышло. Но я могу подрубать ноги их лошадям. Это я уже делала.

– Это правда, капитан, – подтвердил один из раненых, находившихся в той же лачуге.

Странные дети растут нынче в Южном пограничье. (Ему назвали имя девчонки – Грейне Тезан, однако Сигвард его тут же позабыл.) Но это еще не причина, чтоб перекладывать на них свои прямые обязанности. А то скоро здесь младенцы с саблями расхаживать начнут. Эх, где наше детство и детские глупости? Как там – «Мы не магометане, чтоб саблями махать… шпага – оружие благородного человека…». Впрочем, и тогда, не догадываясь, что попадет в Южное пограничье, Сигвард знал, что и по эту сторону границы освоены сабли. А шпагами, по местным понятиям, дерутся городские франты, сыновья несских патрициев и фораннанских купцов.

Сам Сигвард по-прежнему предпочитал прямой клинок. Эсток, как он в отрочестве и предполагал. Не тот, фамильный, отцовский, – он отойдет законному наследнику, братцу Кенельду. Нынешний меч был боевым трофеем, снятым с командира роты немецких пистольеров. Пистоль дал осечку, а вот аркебуза Сигварда – спасибо науке Наирне – не подвела. Сигварда привлекли отличные боевые качества меча, и не сразу он разглядел, что вдоль клинка шла гравировка «Soli Deo gloria»[1].

Абдрахману понравится, если ему снимут голову мечом с такой надписью. Если, конечно, его удастся догнать.

Из-за того что налетчики вели с собой пленников, передвигались они медленнее обычного. На Севере – хлебом не корми – рассказывали чудеса о зохальских конях, но Сигвард склонен был считать, что карнионские кони в резвости зохальским не уступят, а по части выносливости, пожалуй, и превзойдут. Не в лошадях дело, а в людях. Зохальцы лучше переносят эту треклятую жару и лучше знают пустыню. Но, слава богу, среди его солдат попадались и такие, что знали пути там, где путей, казалось бы, не бывает. Не иначе, бывшие контрабандисты. Но Сигварда их прошлое не волновало. Сейчас они нужны были как проводники и разведчики.

Они и сообщили, что рахманы встали на ночь лагерем в большой песчаной котловине. Отлично, погоня закончена. Но ударить сразу – наверняка обречь пленников на гибель. Сигвард достаточно знал о любимом племяннике эмира, чтоб не сомневаться: тот прикажет убить рабов, если понадобится спешно отступать, а попросту – бежать. Следовало дождаться, пока рахманы в лагере уснут, и окружить их. К счастью, часовых они выставили немного, да и те не блистали бдительностью. Единственное, в чем хороши были рахманы, – в нападении, в стремительном порыве. Впрочем, убегать они тоже умели хорошо – таким же порывом.

Рахманы нередко нападали ночью. Теперь им самим пришлось узнать, что есть ночное нападение. Тихо сняли часовых и ворвались в лагерь без воинственных кличей. Факелов не зажигали – отличить пленных от рахманов можно было и при свете луны. Она была сегодня большая и яркая.

Но, конечно, тишине тут же пришел конец. Визжали, плакали и бранились люди, и пронзительно ржущие зохальские кони метались меж выгоревших костров. Рахманы не любили сражаться пешими, и главное сейчас было, чтоб они пешими и остались. А еще лучше – лежачими. Пленных Сигвард брать не собирался.

Несколько раз ударили выстрелы, но стрелять, даже в лунную ночь, было неспродручно, и бой пошел врукопашную. Честнее было бы назвать этот бой резней. И что с того?

К рассвету все было кончено. Но когда осмотрели тела и расспросили спасенных, оказалось, что нескольким рахманам все же удалось бежать. И среди них самому Абдрахману. Он бросил своих людей, ускакав в Дандан с тремя телохранителями. Вероятно, их еще можно было настичь, но, поостывши, Сигвард решил, что не стоит этого делать, сколь бы удовольствия сие ни доставило. Убийство племянника заставит эмира очнуться от блаженной полудремы и двинуть войско на Крук-Маур. А Сигвард предпочитал находиться среди нападающих, а не обороняющихся.

А взять Абдрахмана в плен… оно, конечно, почетно, но слишком напоминало бы притчу о крестьянине, поймавшем медведя.

Сопровождавшие Сигварда барнабиты читали молитвы над убитыми. Они же были монахами, в конце концов. А вот похоронить тех же убитых не потрудятся – это ниже их достоинства, сразу вспомнят, что они рыцари. Да и некогда заниматься похоронами. Они находились на ничейной земле, и в Зохале были иные вооруженные отряды, кроме рахманов, жаждущие свести счеты с неверными. Рахманов и оставили лежать, где лежали, пусть ими единоверцы занимаются. Забрали только своих, благо трофейных лошадей было достаточно, чтоб перевезти убитых, а также тех из освобожденных, кто не мог идти сам. Остальным Сигвард предоставил добираться собственным ходом. Жалоб он не слушал. Свое дело он сделал – освободил их и перебил рахманов. А отстраивать сожженные деревни и кормить их обитателей не входит в его обязанности.

В общем, несмотря на то, что Абдрахмана они упустили, это был наиболее удачный рейд за предыдущие месяцы. Но возвращение в Крук-Маур было отнюдь не триумфальным. Пусть кавалеры святого Барнабы Эйсанского разводят церемонии, для капитана Нитбека эта была рутинная вылазка. Люди устали… Что ж, в Крук-Мауре много дешевого вина. И довольно мало свободных девиц. А это означает, что опять не миновать драк между гарнизонными солдатами и барнабитами.

Сигвард отправил Менда в увольнительную, рассудив, что так порядка в городе все равно будет больше. Не полезут же барнабиты драться с офицером, даже пьяным. Если, конечно, Менд сам не устроит потасовку. Хотя вряд ли успеет – для него и дама найдется, и вино получше и покрепче. Сам же, прежде отдыха, выслушал доклад Бокехирна и заодно его соображения по поводу происходящего.

Лейтенант был склонен созерцать грядущее в сумрачном освещении.

– Вот увидишь, Фусбер и это к счету припишет, когда опамятуется. Вроде как мы у них победу отобрали. Накатает слезницу Великому Приору, а тот – Великому Магистру, а тот – императору, и ушлют нас отсюда.

– Куда? Мы и так в пограничье. А ежели направят за пределы богоспасаемой нашей империи – ничего, развеемся.

– Зачем же за пределы? Вот пошлют в Карниону еретиков давить, они ж там в последнее время расплодились, хуже некуда… И что людям спокойно не сидится? Края богатые, вина – хоть залейся, так нет же, лезут проклятые протестанты, как клопы из-под перины.

Увы, Карниона, Древняя земля, была не так богата и щедра, как казалось со стороны, особенно из Эрдского герцогства. И мятежи городской бедноты, среди которой и впрямь было немало протестантов, следовали один за другим. Об этом Сигвард знал, равно как о том, что тамошние власти предпочитают расправляться с мятежниками с помощью имперских войск, не желая мараться самим. Но ему, как и Бокехирну, претило участие в карательных операциях, да еще внутри страны.

– Это вряд ли. Его величество нынче слушает то, что говорит адмирал Убальдин. А Убальдин сам южанин, из Нессы родом, и чужих в Карниону не пустит.

– Он приберегает огород для себя! – Бокехирн хохотнул. – Кстати, капитан, пока ты там с рахманами развлекался, гонец был из каких-то торгашеских агентов, привез письмо тебе. Из Тримейна. Прости, что сразу не сказал.

– Да бог с ним, вряд ли там что важное…

Из Тримейна ему писал только один человек – Бранзард, а тот нередко использовал служебное положение в личных целях, посылая письма с императорскими гонцами либо курьерами южных торговых домов, которые были попроворнее императорских. Так что письма Сигвард получал более-менее регулярно.

Печать на письме и впрямь принадлежала Бранзарду, и капитан Нитбек не стал торопиться его вскрывать. Сунул письмо за пазуху и прошел к себе. Тащиться сегодня в таверну решительно не было сил, и он послал Ловела на поварню за обедом. Поел, выпил скельского, принесенного из погреба, вновь пожалев об отсутствии пивоварен в Южном пограничье. Решил вздремнуть. И лишь стягивая рубаху, вспомнил о письме, поскольку оно само упало ему в руки.

…

«Сигвард! Не знаю, застанет ли тебя это письмо в Крук-Мауре, поскольку, возможно, ты уже получил известия из Веллвуда. Если же нет, спешу уведомить тебя, хоть радости в том нету. Мой человек, ездивший по делам в Тернберг, сообщил, что с твоим отцом случился удар и он более не встает. Не хочу предполагать худшего, но, если хочешь застать отца в живых, ты должен выехать в Веллвуд…»

…

Из завещания Торольда Веллвуда.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я, Торольд Веллвуд, владетель замка Веллвуд, а также поместий Лайсреан, Одарнат, Барэм, маноров Клайв и Карвен, а также примыкающих к ним земель, находясь в здравом уме и твердой памяти, но чувствуя приближение неминуемой смерти, изъявляю свою последнюю волю и завещание.

Я признаю Сигварда, рожденного мне Энид Маркхейм и доселе носившего фамилию Нитбек, своим сыном, и да не отнимет никто у него право носить родовое имя Веллвудов. Я прошу прощения у своего сына за то, что так долго медлил с его признанием.

В согласии с древним тримейнским правом, я объявляю своего старшего сына, Сигварда Веллвуда, наследником, которому отходит замок Веллвуд, а также владения Лайсреан, Одарнат, Барэм, Клайд и Карвен и все получаемые с них доходы.

Мой младший сын, Кенельд Веллвуд-и-Стенмарк, является наследником баронского рода Стенмарков. К нему должно отойти все, что приобретено мною в качестве приданого за его матерью, с тем условием, что он выделит из своего наследства достойное приданое для своих сестер, моих дочерей Герберты и Милдред.

Моя супруга, Ориана Веллвуд, урожденная баронесса Стенмарк, получает вдовью долю из наследства своих детей и право распоряжаться этим наследством до совершеннолетия младшего сына моего Кенельда.

Дано в Веллвуде, 5 мая сего 1548 года, в присутствии свидетелей – графа Адельма Гарнета, Константа Хольстера из Хольстерхейма, мэтра Леона Гиффера, председателя судебной палаты Тернберга, а также отца Бавона, веллвудского капеллана».

Комната была затянута черным. И даже если бы ее освещало более пяти свечей, чье пламя колебалось над подсвечником, она не стала бы от этого менее мрачной. Находились в комнате двое, также одетые в черное. Мужчина давно оставил позади лучшую половину жизни. Женщина находилась в зените лет и еще несколько дней назад выглядела пышной и цветущей, но сейчас казалась бледной и измученной, а веки ее покраснели. Однако, когда она заговорила, в ее голосе не было ни намека на слезы.

– Надеюсь, вы понимаете, граф, что завещание моего покойного мужа не имеет законной силы и ему не следует придавать значения.

– Но, – промямлил тот, к кому она обращалась, – оно уже получило огласку. Ведь ваш покойный супруг препоручил это дело мэтру Леону, уж не знаю, почему он не ограничился обычным судейским…

– Зато я знаю, – на лице женщины появилась тень презрительной усмешки, – хоть я и не уроженка этих мест. Мэтр Леон был другом адвоката Маркхейма, который приходился отцом небезызвестной Энид. И он отстаивает интересы внука своего приятеля… Неважно. Против ваших провинциальных юристов найдутся юристы столичные. Они без труда докажут, что завещание противоречит положениям моего брачного контракта. Для того чтобы начать тяжбу, я завтра же вместе с детьми выезжаю в Тримейн.

– Но к чему такая спешка?

– Я не хочу встречаться с так называемым наследником.

– Но Сигварду еще не известно о смерти отца.

– Да, мы не сообщали ему. Но это мог сделать кто-то другой. Уверена, что он скоро приедет. И я не хочу испытать унижение, будучи выставленной из собственных владений.

– Но, сударыня, может быть, не все так страшно. Сигвард никогда не питал к вам вражды.

– Я тоже не испытываю к нему вражды. Сигвард – славный юноша.

– Какой он юноша, ему под тридцать…

– Неважно, – она поморщилась.

– Да, неважно. Возможно, вы придете к соглашению…

– Никаких соглашений! Я не для того оставила столицу и двор и похоронила себя в глуши, чтоб заключать соглашения! Я спасла жизнь Торольду и его ублюдку – и что получила в награду? Меньше того, что унаследовала бы, останься в старых девах! Нет, я этого так не оставлю! Кенельд получит все! Кстати, – она внезапно успокоилась, – вы, граф Гарнет, будете сопровождать меня в этой поездке.

– Я?

– Разумеется. Вдова с детьми не может путешествовать без достойного спутника. Кроме того, на суде вы подтвердите, что мой муж был не в своем уме, когда диктовал завещание.

– Но Хольстер…

– Этот «боевой товарищ» Торольда – из породы вечно пьяных рубак, к нему не прислушаются. Вы – другое дело.

Поддавшись спокойному тону собеседницы, граф Гарнет заговорил увереннее и даже попытался перейти в наступление:

– Да с чего вы взяли, сударыня, что я это скажу? Конечно, у меня есть долг перед вдовой покойного друга…

– Друга? Вы думаете, я не знаю, где хранятся документы, с помощью которых Торольд подчинил вас себе? Ваша переписка с врагами короны – в надежном месте, и вас по-прежнему можно обвинить в государственной измене.

Лицо почтенного господина дернулось.

– Это Энид надоумила его… эта сука! Сам бы он ни за что не додумался!

– Ну, хоть за что-то я могу ее поблагодарить…

В дверь робко постучали, и на пороге появилась бледная девочка-подросток:

– Мама, Кенельд плачет!

– Ну, разумеется, он плачет, – резко сказала Ориана Веллвуд. – Он потерял отца и был бы бесчувственным выродком, если бы не оплакивал его.

– Но, матушка, он говорит, что не хочет уезжать… что должен дождаться брата…

– Ступай к нему, Милли, и скажи, что я скоро приду и все ему объясню, – твердо произнесла Ориана. Когда девочка вышла, вдова обернулась к графу Гарнету. – Вот, извольте видеть! Они еще не в состоянии оценить, какое счастье, что у них есть мать, которая о них заботится! Когда Сигвард в последний раз был здесь, Кенельд ходил за ним как на привязи, и, не будь меня, с мальчика сталось бы отказаться от своих законных прав в пользу так называемого брата. – Ее лицо смягчилось. – Не хочу сказать о Сигварде ничего дурного. Он всегда был почтителен ко мне… при других обстоятельствах я бы даже любила его. Но своих детей я люблю больше. И если Сигвард встанет между ними и наследством – я его уничтожу.

…

От вдовствующей видамессы Дидим -

генеральному судье Святого Трибунала империи

Эрд-и-Карниона Генриху де Сальса

…

«Ваше преподобие!

С тяжелым сердцем обращаюсь я к вам. И стыд за долгое молчание мешает мне прийти к вам и изложить устно то, что я хочу поведать. Хотя, видит Бог, неоднократно каялась я в этом своему духовнику.

Рано осиротев, я и мой брат Эберо, ныне покойный, воспитывались у нашего дяди Рупрехта Веллвуда. И немудрено, что впоследствии мы близко к сердцу принимали все, что связано с семьей Веллвудов. И нас не могли не печалить слухи о том, что наш близкий родственник Торольд Веллвуд попал под влияние людей, связанных со злыми силами. Это были – известная своими недобрыми деяниями и развратным поведением Энид Маркхейм из Тернберга и ее приспешница, несомненная ведьма Давина. Не желая верить этим слухам, мы с братом послали в провинцию Тернберг нашего верного слугу Мориса Крата, дабы он вызнал все доподлинно.

Он, под видом бродячего торговца, расспросил людей, проживавших во владениях Веллвуда, слуг и стражников из замка. К сожалению, их свидетельства подтвердили наихудшие подозрения. Отчет Крата приложен к моему письму, и вы, ваше преподобие, сможете сами сделать из него надлежащие выводы.

Увы, родственная привязанность не позволила нам тогда дать ход делу. Но недавние события заставили меня вернуться к тому, что, казалось, было забыто.

Скончавшийся весною сего года Торольд Веллвуд завещал свои родовые владения своему внебрачному сыну Сигварду. Правда, вдова Торольда, урожденная Стенмарк, опротестовала это завещание, но неизвестно, в чью пользу склонится чаша мирского правосудия.

Я не хочу даже думать о том, что душа моего двоюродного брата погублена навеки. Скорее он был обманут. Не зря же слышим мы, что ведьмы не могут иметь потомство от обычных мужчин, но лишь от дьявольского семени. Потому признать Сигварда Нитбека своим племянником и настоящим сыном Торольда Веллвуда я не могу. Тем более невозможно признать его наследником Веллвуда. Если кто и имеет право на владения Веллвуда, то только мой сын, Карл-Отто-Сигизмунд Дидим-и-Ивелин.

Не допустите, чтоб дьявольское отродье воцарилось в одной из благодатнейших областей империи!

Остаюсь верной служанкой вашего преподобия

Беретруда Дидим, урожденная Ивелин-и-Веллвуд».

…

Отчет Мориса Крата,

приложенный к письму Беретруды,

вдоствующей видамессы Дидим

«Сентябрь 1520 года.

Писано со слов Марты, кухарки в замке Веллвуд, Лизы, птичницы, Андреаса, стражника, Эрпа, конюха, да Руфуса из деревни Френ, что возит в замок зерно, и жены его Тины, и прочих.

О прошлом годе господин Торольд Веллвуд привез в замок девицу именем Энид и жил с нею греховно. Оная девица была – глянуть не на что, тоща как моща, и глаза как ледышки, не иначе опоила чем-то господина, приворожила к себе. Вдобавок здоровья она была никудышного. И как забрюхатела она, стал господин Торольд лекарей возить из Тернберга и из иных краев, но они ничего не могли сделать. Та Энид с лица спала совсем, телом ослабела, ноги ее не слушались, и всякому было ясно, что помрет она со дня на день. Тогда господин Торольд позвал Давину, что жила близ деревни Френ. Зовет она себя повитухой и знахаркой, а только добрые люди говорят, что ведьма она и дьяволу служит. По ночам молоко у коров крадет, узлы вяжет, чтоб мужской силы лишать, и на полях заломы делает, только так, чтоб не видел никто. И Давина пришла в Веллвуд, и говорила долго с господином Торольдом и с Энид, и никто не знает о чем. И почасту стала приходить в замок, а после и вовсе там поселилась. И хвори отошли от той Энид, и стала она пить-есть, и сил у нее прибавилось. А как пришло время ей рожать, закрылись у нее в спальне Давина, да помощница ее Огива, да сам господин Торольд. И не велел он никому входить под страхом смерти. И никто не слышал, что роженица кричала, как положено. И как народился младенец, никто, кроме матери его да тех троих, не видал. Его потом вынесли и людям показали, а в спальню Давина никого не впускала ни в тот день, ни в следующий, даже служанок. И Энид долго хворала, но поправилась, а младенец, нареченный Сигвардом, и вовсе ничем не болел, что чудно.

И люди говорят, что господин Торольд заключил сделку с нечистой силой, дабы сын его был жив и здоров».

Пометка Генриха де Сальсы

на полях письма видамессы Дидим

…

«Эта женщина распространяет нелепые суеверия. Злые духи бесплодны. Тем не менее следует распорядиться, чтоб представитель Трибунала в Тернберге провел расследование. Кроме того, необходимо установить наблюдение за Сигвардом Веллвудом, каковой недавно прибыл в Тримейн».

…

Из протокола допроса Огивы из деревни Френ,

что близ Веллвуда, проведенного следователем

Святого Трибунала в Тернберге

«Июль 1548 года.

Подследственная Огива: Господин! Не надо! Я все скажу! Я ни в чем не виновата, это все Давина…

Следователь: Рассказывай, женщина, ничего не скрывай, и облегчишь свою вину. Какие такие колдовские богопротивные действия совершали вы в Веллвуде при появлении ребенка у наложницы хозяина замка?

Подследственная Огива: Не было никакого колдовства, клянусь! Ее ж никто из докторов ученых не брался лечить, эту женщину. Всем же ясно было, что при родовых схватках сердце у нее остановится. Они ж не делали того, что Давина…

Следователь: Почему ты замолчала, женщина? Что делала Давина?

П. О.: Она умела так младенца принять, чтоб до схваток не доводить. Ежели женщину сонным снадобьем усыпить, а потом особым способом чрево ей рассечь и младенца извлечь…

С.: А известно ли тебе, что сия операция приравнена к языческим волхвованиям и проводить ее запрещено под угрозой смертной казни? Да еще с применением снадобий, что также карается смертью!

П.О.: Это не я! Это Давина!

С.: А Давине это было известно?

П.О.: Вот потому-то она и сказала господину Торольду – боюсь, мол, жизни лишиться. А он пообещал ей, что никто не узнает. Так и сделал. Сам на страже стоял, пока Давина младенца извлекала…

С.: А ты?

П.О.: А я что… я ничего… подавала, убирала… Все Давина сделала!

С.: Однако ж ты знала, что sectio caesarea[2] запрещено, и не сообщила о нем.

П.О.: Господин, я и слов-то таких не знаю!

С.: Не юли, женщина!

П. О.: Я боялась! Господин Торольд меня бы убил!

С.: Плату от него ты тем не менее взяла.

П.О.: Боялась, господин. Нельзя было отказаться, как Бог свят!

С.: Не марай грязным своим языком имя Господне, ведьма!

П. О.: Господа дорогие, будьте милостивы! Это все дела бабьи, повивальные, никакое не колдовство…

С.: Подследственная упорствует в своих заблуждениях. Предлагаю сделать перерыв. Уведите арестованную. Продолжим допрос завтра. Следует узнать, чему она научилась у наставницы своей в преступлениях Давины. Какие приемы применяла она для насылания и снятия порчи на детей и взрослых. А также для избавления от бесплодия и вытравления плода, а также для достижения согласия либо несогласия между супругами. Приносила ли она жертвы феям? Занималась ли предсказаниями и вызыванием душ умерших? Применяла ли чары и заклинания с помощью заговоров, плодов, растений, веревок? Что ей известно о собирании трав на коленях, с лицом, обращенным на восток, с воскресной молитвой на устах? А главное – кого еще она этому научила и кто был ее сообщником…»

…

Из протокола заседания Святого Трибунала в Тримейне, посвященного документам,

присланным из Тернбергского отделения

1 августа 1548 года.

Генрих де Сальса: Итак, после допроса с пристрастием у нас на руках достаточно материалов для начала процесса. И, в частности, для обвинения Торольда Веллвуда post mortem[3].

Отец Куно, судья: Куда катится мир? А я ведь знал еще покойного Рупрехта Веллвуда, он был известен своим благочестием…

Брат Петр из Солана, дознаватель: Но процесс, затрагивающий одну из самых старинных семей бывшего королевского домена, может вызвать недовольство при дворе.

Брат Гальбер Ру, судья: Нас не должны беспокоить суждения мирян.

Брат Петр: И даже если Торольд Веллвуд виновен, это еще не дает оснований считать, будто сын разделяет заблуждения отца. Не можем же мы полагаться на суждения вдовы Дидим, этой злобной бабы, свихнувшейся от жадности!

Генрих де Сальса: Я того же мнения о вдове Дидим. Но, к моему глубокому прискорбию, есть иная причина подозревать этого человека. Почему Торольд Веллвуд назвал главным наследником бастарда и пренебрег интересами законного сына? Не потому ли, что старший сын наследует вместе с владением что-то еще? Или это было условием некоей сделки…

Брат Гальбер Ру: Иаков, жаждущий отдать право первородства Исаву…

Отец Куно: Брат, опомнись! Подобного рода сравнения неуместны.

Генрих де Сальса: В любом случае мы должны очистить Веллвуд от сатанинской скверны, которая накапливалась там годами. На владения Веллвудов должен быть наложен арест. Брат Теодор, подготовьте соответствующие документы.

Брат Петр: А как поступить с этой… как ее… деревенской ведьмой?

Генрих де Сальса: Что ж, она полностью признала свою вину и раскаивается… Впрочем, приговор над ней – вполне в компетенции Тернбергского отделения. Не стоит отвлекаться на подобные мелочи. Сигвард Веллвуд – вот кем нам предстоит заняться.

Брат Теодор Фосс, секретарь: Осмелюсь спросить. А видамесса Дидим? Почему она в течение двадцати восьми лет скрывала от правосудия столь важные сведения?

Генрих де Сальса: Это хороший вопрос…»

В этот свой приезд он не стал останавливаться в доме Рондингов. Хотя Бранзард, разумеется, приглашал его, равно как и предлагал свою помощь при тяжбе. Но Сигвард решил, что обратится к помощи советника Рондинга лишь в самом крайнем случае. Сам же остановился в гостинице «Трилистник» на правом берегу Трима, неподалеку от Соляного рынка. На этом же берегу располагался Дворец Правосудия, где слушалось дело о наследстве, и там же, на Двухвратной улице, стоял родовой особняк Рондингов, где обитал советник с семейством.

Сигвард не хотел обременять Брана своим присутствием, и еще меньше – его жену и детей.

Все происходящее казалось ему бредом. Не смерть отца – это было тяжело, но понятно, а то, что за ней последовало.

Получив письмо Бранзарда, он, испросив отпуск, выехал в Веллвуд, однако не только не застал отца в живых, но даже не успел на похороны. И вдобавок его огорошило известие о том, что он унаследовал родовые владения. Немудрено, что мачеха с детьми поспешила покинуть замок – должно быть, почувствовала себя оскорбленной.

Выходить в отставку и заниматься делами Веллвуда и прочих поместий у Сигварда не было никакого желания. Он собрался вернуться в Крук-Маур, но тут последовало известие о том, что Ориана Веллвуд опротестовала завещание. Что удивительно, один из душеприказчиков, граф Гарнет, чья подпись стояла под этим самым завещанием, заявил, что Торольд Веллвуд был не в своем уме, когда его диктовал. Поскольку другой свидетель этого не подтвердил, тяжба должна разбираться в канцлерском суде.

Сигвард никогда не рвался обладать Веллвудом и мог бы отказаться от него. Но последняя воля отца была высказана, и не попытаться защитить ее было бы предательством. И Сигвард выехал в Тримейн.

Теперь он жалел об этом.

Разбирательство грозило растянуться черт знает на сколько времени. Вдобавок он отстаивал свои интересы без всякого рвения. Он не испытывал враждебности к сводному брату и сестрам и даже к Ориане, которая за все эти пятнадцать лет ни разу не проявила себя по отношению к пасынку с дурной стороны. Искать связей и покровительства при дворе ему претило (а мог бы: капитан Нитбек был известен самому императору – впрочем, у власть имущих память короткая).

Вообще вся эта судебная волокита не вызывала у Сигварда ничего, кроме тягостной тоски. Что странно, с усмешкой говорил он себе, учитывая то обстоятельство, что дед его с материнской стороны был адвокатом. Но кровь судейских проявляла себя лишь в рассудочности, неуместной в человеке благородного происхождения и воине. На войне безумие битвы никогда не захлестывало его целиком, на поединках он был холоден и расчетлив и с женщинами никогда не терял головы. И эта черта характера порой заставляла Сигварда задуматься – не был ли прав граф Гарнет? Что заставило отца написать такое завещание?

Во время последней их встречи – Сигвард еще не знал, что она станет последней, – отец ни словом не обмолвился о своем замысле. Хотя говорили они долго. Точнее, отец говорил, Сигвард слушал. Они пили, и отец вспоминал Энид.

– Ты совсем на нее не похож, – сказал он. – Разве что глаза…

Сигвард не ответил, но подумал: было бы странно, если бы взрослый мужчина походил на женщину, которая умерла, не дожив до зрелых лет.

Но отец продолжал:

– Я знал ее давно. Впервые увидел, когда приехал на вакации из Тримейна. Ей было десять лет. Она уже осиротела. Ее отец вел дела Веллвудов в Тернберге, и, когда он умер, Рупрехт решил облагодетельствовать сироту, взяв под свой кров. Он был, как ты слышал, сверх меры благочестив, особенно под старость, и радел о спасении души, совершая добрые дела.

– То есть она жила в Веллвуде вместе с Ивелинами?

– В том-то все и дело. Они возненавидели ее с первого взгляда. За то, что он уравнял их, своих племянников, с безродной сиротой. Не знаю, были ли они настолько глупы, чтоб опасаться, будто отец уделит ей что-то в своем завещании – в ущерб им, но с Эберо станется. Да, они ненавидели ее, а я… После она мне говорила, что я взял ее под защиту только для того, чтобы позлить Ивелинов. Может, она и была права. Мне нравилось видеть, как братца с сестрицей корежит. Но потом я уехал, отец умер, и Энид не захотела оставаться в Веллвуде. Когда что-то было не по ней, она просто уходила. Она всегда была решительной. А после я встретился с ней в Тримейне. У нее там была родня.

Сигвард не знал, что мать когда-то жила в столице, и слушал внимательно.

– Она долго не хотела меня. И не только во мне было дело… Но я тогда этого не понимал. Наверное, из-за нее и подался на лесные дороги. Но я всегда возвращался. Я должен был ее видеть, хоть изредка. Конечно, для наших родственничков это не осталось тайной. И когда однажды я приехал в Тримейн, то не нашел Энид. Она снова скрылась. Ее тримейнских родственников уже не было в живых, и никто не мог сказать, куда она исчезла. Я думал – из-за меня, но виной опять были Ивелины. Они пытались ее убить. Беретруда тогда еще не была замужем, и они понимали, что, пока жива Энид, я на Беретруде не женюсь. Я тогда знал одно: в бегах, со своим больным сердцем она долго не протянет. Искал ее повсюду. Но она как сквозь землю провалилась. И когда по пути в Карниону я остановился в Кулхайме и узнал, что там находится Перегрин, я пошел к нему…

– Перегрин? Тот, из Фораннана?

– Ты о нем знаешь? Он до сих пор жив?

– Был жив, когда я о нем слышал. Говорят, шарлатан первостатейный. Предпочитает жить в Фораннане, но иногда вояжирует по приглашению титулованных особ. Показывает прошлое и будущее в каменном кристалле.

– Так было и в те времена, – кивнул Торольд. – Говорили, будто он нашел в Открытых Землях осколок Зеркала Истины, уничтоженного в прежние века. А то и что похлеще… Но мне было все равно. Даже если б Перегрин был бесом, явившимся из преисподней. Мне больше не у кого было спросить об Энид.

Он замолчал. На сей раз Сигвард не стал переспрашивать. Дождался, пока отец продолжит сам.

– Только он оказался не шарлатаном. Я спросил у него, жива ли Энид, найду ли я ее и что нас ждет впереди. И Перегрин мне это показал. В своем кристалле. Я не хочу рассказывать все… но жить нам оставалось не больше года. Обоим… И погибли бы мы не своей смертью, и оба были бы в том виноваты. Я спросил Перегрина: «И ничего нельзя сделать?» Он ответил: «Я не знаю, что ты видел, но это может произойти. А может и не произойти. Если ты сумеешь угадать, в какой миг нужно поступить по-иному, и изменить будущее». Так и случилось. Я нашел Энид – именно там, где показал мне Перегрин. Рассказал ей то, что увидел. И убедил ее, что не хочу ей зла. И она сказала: «Если мы можем быть счастливы, то почему мы должны быть несчастны?» И осталась со мной. И прожила гораздо дольше того, что было предсказано. А я жив до сих пор.

«И после этого я должен верить, что оный Перегрин – не шарлатан?» – подумал Сигвард, но противоречить отцу не стал. И больше до самого отъезда Сигварда они к этому не возвращались. Но Сигварду эта история и тогда показалась странной, а теперь – тем более. Отец никогда не был суеверен, к предсказателям и чернокнижникам не обращался… но ведь Давину он пригрел же? Хотя она всегда отрицала, что имеет отношение к колдовству.

Не то чтобы Сигвард полагал, что отец лгал ему, но…

Прошлое всегда хочется видеть лучшим, чем оно было. Сигвард знал, что великая любовь к Энид не мешала отцу иметь после ее смерти любовниц в Тернберге. А может, и при ее жизни, учитывая, как часто она болела.

Другое занимало его в отцовском рассказе. Если Ивелины не только пытались убить Сигварда, но также преследовали Энид – почему отец не прикончил Эберо? Ну, ладно, Беретруда – женщина, хоть и сука еще та, а с Эберо что мешало разобраться? Неужели то, что Эберо хотел убить любовницу Торольда, сына Торольда – но не самого Торольда? Как бы ни ненавидели они друг друга, они всегда помнили о своем близком родстве. Впрочем, Каин и Авель были братьями.

Родными.

Или для отца было важнее унизить противника, чем убить его?

Неправильный подход к делу. Недаром отец не сделал военной карьеры. Врага нужно уничтожать. А уж потом торжествовать, если есть желание.

Хотя что теперь рассуждать об этом? Настоящую победу над Ивелинами одержал не отец, а император. А удар последовал оттуда, откуда не ожидалось. И это возвращало ход мыслей к исходной точке.

Наступила осень, темнеть стало раньше, и тому, кто ходил по улицам по вечерам, следовало подумать о своей безопасности. Тримейн всегда славился уличными грабителями. Но Сигварда это не слишком беспокоило. Вряд ли кто-нибудь из местных мазуриков рискнул бы напасть на боевого офицера, да еще в сопровождении ординарца. Ловел и безоружный способен был внушить трепет окружающим, да только без оружия он, как и его хозяин, последние пятнадцать лет из дому не выходил. Нет, ограбления Сигвард не боялся, пусть боятся те, у кого хватит дурости попытаться его ограбить.

Однако в последние дни, когда Сигвард шел по улицам, его не оставляло ощущение, что за ним следят. Независимо от того, было это днем или ночью.

Конечно, эта тяжба могла довести человека до того, что черти по углам начнут мерещится. Но только Сигварду ничего не мерещилось сроду. А на войне любая сторона засылает к другой лазутчиков. Сигвард в юности сам побывал таковым, потом вылавливал вражеских лазутчиков, потом сам снаряжал своих, так что кое-какое понятие о слежке имел. Но того, кто шпионил за ним теперь – если он существовал, – увидеть не мог. И это его бесило. И вместо того, чтобы пойти развеяться и выпить с приятелями в гвардейских казармах или в одном из многочисленных тримейнских кабаков, он пил в гостиничном номере в одиночестве (Ловел, храпевший в соседней каморке, не в счет). То есть он, может, и пошел бы вечером куда-нибудь, но нудный дождь отбивал всякое желание выходить на улицу. Три месяца назад, в убийственной жаре Южного пограничья, он был бы только рад такому дождю. А вот поди ж ты – успело это счастье надоесть хуже горькой редьки. И вот он сидел в «Трилистнике» наедине с кувшином скельского, потому что холодное пиво, по которому Сигвард скучал в Крук-Мауре, тоже ничуть не привлекало. Вообще он начинал скучать уже по самому Крук-Мауру. Там по крайней мере было ясно, кто твой враг и почему ты должен с ним сражаться.

Внизу, в общем зале гостиницы, почти ежевечерне играли в кости и даже в карты – эта забава, считавшаяся исключительно аристократической, проникла из придворных кругов в городские. Император неоднократно пытался запретить этот порок, но все попытки успеха не возымели.

Однако желания присоединиться к игре тоже не возникало. Хоть наплевать на все, препоручить дело какому-нибудь ловкому стряпчему (наверняка Бранзард укажет подходящего) и податься обратно в Южное пограничье.

В дверь номера негромко стукнули, и она тут же отворилась – прежде чем Сигвард успел что-то сказать. Зато храп Ловела прервался мгновенно, и ординарец ворвался в комнату, почти столкнувшись с человеком в симарре и широком берете без пера.

Сигварда, в отличие от Ловела, это внезапное явление не обеспокоило – человек с враждебными намерениями не стал бы стучать. Что до самого вошедшего, то сдвинутый на лоб берет затенял его лицо, а плащ скрывал фигуру. Впрочем, личность гостя тут же прояснилась. Берет небрежным движением отправился на табурет, и в колеблющемся свете свечи открылось лицо с тонкими чертами, аккуратно подстриженной бородкой и подкрученными усами. По темным волосам и глазам он мог бы сойти за карнионца, но для истинного южанина советник Бранзард Рондинг, проводивший теперь почти все время в Тримейне, был слишком бледен.

– Вот что, приятель, – он вложил в руку Ловела монету, – спустись-ка вниз, выпей пива, пока мы с твоим хозяином потолкуем.

Ловел обернулся к Сигварду, и тот кивнул. Но, когда ординарец скрылся за дверью, недоуменно спросил:

– С каких это пор тебе Ловел стал мешать?

– Бывают вещи, о которых слугам знать не надобно.

– Ловел не слуга, он – солдат.

– А мне без разницы… – Бранзард снял промокший плащ, и Сигвард присвистнул. Советник Рондинг был одет как один из тех записных игроков, что собирались внизу. Камзол с разрезами на груди и руках, рукава с широкими буфами – и то и другое отлично служило, чтоб прятать крапленые карты и кости, утяжеленные свинцом (во всяком случае, так говорили). Короткие штаны, украшенные рядами блестящих пуговиц, – заядлые игроки, спустив все деньги, имели обычай ставить такие пуговицы на кон. У пояса его висела короткая шпага и кинжал.

– Это что за маскарад? Вроде сейчас не Масленица. Или ты и впрямь стал играть? – Сигвард рассмеялся. – Влетит тебе от супруги, когда она прознает.

Молодая госпожа Рондинг была особой весьма темпераментной. Это способствовало быстрому увеличению семейства, но иногда создавало некоторые неудобства в домашнем быту.

– Ее нет в городе, я отправил ее и детей в замок Рондинг.

Бран явно не склонен был шутить.

– Да что с тобой случилось?

– Не со мной. С тобой. – Бран уселся на табурет, не обращая внимания на то, что берет оказался под его седалищем. – Полагаю, в ближайшие дни поступит приказ о твоем аресте.

Сигвард едва не воскликнул: «Ты что, спятил?» – но сдержался. Если человек в должности Бранзарда произносит слово «арест», он знает, о чем говорит.

– Неужели Ориана добилась этого у императора?

– Твоя мачеха тут ни при чем. Хотя, если бы эта глупая баба не затеяла тяжбу, может, ничего и не было бы. Нет, брат, в дело вмешался Святой Трибунал.

– Он-то здесь при чем? Я всегда был верным сыном церкви.

– Это ты так думал. – Из пресловутого разреза на камзоле Бран извлек несколько смятых листов бумаги. – У меня по старой памяти есть агент в Тернберге. Городишко провинциальный, там некоторые вещи скрыть нельзя. Вот почитай-ка его донесение.

Сигвард с трудом вчитался в писанину, придвинув к себе свечу. А вчитавшись, выругался.

– Бред собачий! Ну, ходили такие сплетни промеж дворни. Но мне, когда я еще мальчишкой был, Давина рассказала правду.

– Ага. Нам в Фораннане, в университете, знаешь ли, тоже объясняли, что такое sectio caesarea. Штука в том, друг мой, что церковь и впрямь строжайше запрещает эту операцию. И у женщины, ее совершившей, были все основания бояться за свою жизнь. А твой отец повинен в укрывательстве преступницы.

– Но они умерли!

– Для церковного суда это значения не имеет. К тому же эта баба, помощница повитухи, закладывает всех подряд. Впервые я порадовался, что отец не дожил до сего дня. Впрочем, сомневаюсь, что они потревожат его прах, равно как прах господина Торольда. Зачем, когда есть ты?

– Бран, что ты несешь? Даже если эта операция незаконна, я тогда новорожденным младенцем был!

– Ты и сейчас как младенец, право. Когда кого такие вещи волновали? Еще скажи, что на Юге ты защищал христиан от магометанской угрозы.

– А разве нет?

– Это будет сочтено особо хитрой уловкой коварного преступника. Так что если ты решил направиться ко двору, чтобы напомнить о своих военных заслугах, – не трать времени зря. У меня есть сведения, что там настроены против тебя.

– Барнабиты, язви их в душу! Так я и думал. Они не простили, что ходили у меня под началом.

– И напрасно думал. Ты ведь умудрился под конец с ними спеться, верно? Адмиралу Убальдину твой альянс с барнабитами совсем не по нраву. И он охотно согласился оказать услугу Генриху де Сальса. Спросишь – зачем? Он вовсе не испытывает к тебе ненависти. Но адмирал хочет быть единственной силой, на которую мог бы рассчитывать император. Между прочим, напрасные мечты – грядет царство чиновничества, и счетоводы в будущем будут цениться выше воинов. Но до его наступления еще далеко, и Убальдин убирает возможных конкурентов. – Бранзард тряхнул головой, прерывая риторическую фигуру. – Однако не исключаю, что именно благодаря Убальдину ты до сих пор на свободе. Ему же надо и по барнабитам ударить. Поэтому отправили по его совету агентов Трибунала в Крук-Маур. Собирать сведения на предмет твоих и рыцарей из тамошнего капитанства связей с басурманами и этими… рахманами.

– Что?!

– Не ори. Они там, в Трибунале, люди обстоятельные, захотят найти связь – найдут.

– А если б я заподозрил неладное и сбежал до ареста?

– Не считай Генриха де Сальсу глупее, чем он есть. Тебя не выпустят из Тримейна. Да и приглядывают за тобой, чтоб не сбежал.

– То-то мне все эти дни мерещилось… – сквозь зубы проговорил Сигвард. Но тут же его поразила внезапная мысль. – Погоди! Но, значит, и твой приход… Ты понимаешь, чем рискуешь?

– Понимаю лучше тебя. Однако следят за гостиницей, а не за номером. А «Трилистник» славен тем, что здесь играют. Вот тебе и ответ на вопрос, к чему этот маскарад. От тебя я спущусь в зал и в самом деле засяду за карты или шашки. А потом начнется драка. За нее хозяину заплачено особо. Хорошая драка, чтоб всех повыбрасывали вон. А когда посетители бросятся врассыпную, за всеми фискалы де Сальсы не уследят.

Сигвард считал себя хладнокровным человеком, но воистину до предусмотрительности Бранзарда ему было далеко.

– Ну хорошо. Ты предупредил меня об опасности и о том, что бежать никак нельзя. Эх, черт, была бы здесь моя рота, никакие бы преграды меня в городе не удержали. А я, как назло, один, Ловел не в счет…

– Но положение не так безвыходно. Главное – не тянуть. Из тюрьмы Святого Трибунала я тебя не вытащу, настолько мои связи не простираются. Нужно бежать до ареста.

– Ты же только что сказал, что бежать невозможно.

– Возможно. Если встать на Дорогу Висельников.

В другой ситуации Сигвард бы рассмеялся. особенно учитывая серьезность, с какой Бранзард это произнес.

– От кого угодно ждал я таких слов, но не от тебя! Бран, Дороги Висельников не существует! Тайное братство, спасающее от казни невинно осужденных… я перестал верить в эти сказки еще до того, как начал бриться.

Но Бранзард по-прежнему не склонен был шутить.

– Им выгодны обе эти версии. И то, что их не существует, и то, что они – спасители облыжно обвиненных. На самом деле бескорыстием они не страдают и спасать возьмутся далеко не всякого.

– Все равно не верю я ни в какие тайные братства. Для того чтоб вывозить осужденных из-под носа стражи и служителей церкви, нужно что-то посильнее банды. А Площадь Убежища выжгли полтораста лет назад, и с тех пор в столице нет крупных преступных сообществ.

– Но преступники-то остались, этого ты не будешь отрицать! И выжечь их никто никогда не может, особенно наш добрый государь. Но сейчас речь не о нем, а о тебе.

– Даже если ты прав и такое общество существует, какая им во мне корысть? За мной сейчас нет настоящей военной силы, нет влиятельной родни, да и наличных денег не так уж много – доходы с Веллвуда мне перекрыли…

Бранзард вздохнул.

– Предположим, я их попрошу.

Воистину, это был вечер открытий, и Сигвард очень плохо знал своего лучшего друга. И Бранзард предупредил слова Сигварда:

– Знаю я, что ты скажешь. «Ты, императорский советник, – и преступная банда?!» Но в столице жизнь сложная. И не все, кто связан с Дорогой, – шайка грязных оборванцев. Некоторые – вполне солидные люди. С виду, по крайней мере… И кое-кто из них мне обязан. Достаточно, чтоб я мог просить о взаимной услуге. Конечно, за это будет заплачено. Кроме того, будь готов, что услуги потребуют и от тебя.

– Какой еще, к чертовой матери, услуги?

– Если человека выводят на Дорогу, желательно, чтоб он принес пользу Дороге. От ученого могут потребовать, чтоб он поделился знаниями. От куртизанки – чтоб она соблазнила нужного человека. Ты хорошо владеешь мечом? Возможно, придется подраться.

– Все равно не нравится мне это.

– А Дом Трибунала тебе нравится? Впрочем, как знаешь. Обычно люди в затруднении ищут помощи у родственников, но твои родственники… вернее, родственницы… И как это тебя угораздило вляпаться во вражду сразу с двумя стервозными бабами? Ориана – еще ладно… кстати, в канцелярии Сакердотиса болтали, что ты был ее любовником…

– Типун тебе на язык!

– А что? Между вами на такая уж большая разница в годах, она всего лет на шесть тебя старше.

– Тогда с чего бы ей тягать меня к суду?

– Ну, постель – это одно, а наследство – совсем другое. Но тетка твоя – это нечто!

– Да. Ведь сука почти тридцать лет молчала!

– Как говорит один мой знакомый сутяга – большой мерзавец, кстати, – «Если хочешь укусить, нужно уметь долго лежать в канаве и ждать».

– Я уже думал, почему отец не убил ее.

– Наверное, потому, что он был старой школы и считал убийство женщины недостойным мужчины деянием.

– Надеюсь не повторить этой ошибки.

– Надеюсь, что у тебя будет такая возможность… Предположим, что тебе удалось вырваться из Тримейна. Куда ты подашься?

– Прочь из империи. Солдаты везде нужны.

– Это верно. Но нужно суметь покинуть страну. Сухопутных границ тебе вряд ли достичь – слишком далеко. А ближайшие порты держит под рукой Убальдин, и он расстарается, чтоб угодить своим союзникам.

– К чему ты опять клонишь?

– Есть только одна область империи, где Святой Трибунал не имеет власти. Открытые Земли. Там с властями вообще сложно.

– Но это далеко от все х границ империи.

– И тем не менее скрыться тебе будет легче именно там. Думаю, что Дорога выведет тебя в Открытые Земли. А потом, если погоня собьется со следа, тебя доставят в один из карнионских портов. Если ты решишься встать на Дорогу. А если решишься – тогда тебе нужно сделать вот что…

«Умеют ли мертвые проклинать? Если да, то ты, наверное, проклинаешь меня, Торольд. Потому что я думала, будто мщу ублюдку, а оказалось – тебе. Это правильно, ибо слишком долго приходилось мне проклинать тебя.

Ты сам виноват. И дядя Рупрехт тоже. Он чересчур много молился и не слушал Эберо, когда тот говорил ему: чтоб вернуть мощь семьи, нужно, чтобы две ветви рода Веллвудов соединились.

Я ничего не говорила. Я любила тебя с детства и надеялась, что ты все поймешь. А ты смотрел сквозь меня.

Тебяе не было в замке, когда твой отец привез эту страшную девчонку. Да, она была страшная – тощая, заморенная, с синюшными губами. И эти глаза… у детей таких глаз не бывает, от них мороз по коже шел. Ее никто не любил, никто. И дядя Рупрехт тоже. А я возненавидела ее, как только увидела.

А потом приехал ты. И сквозь нее ты не смотрел. Ты даже меня стал замечать. Потому что я не могла выносить, как ты подаешь ей за столом кусок пирога или яблоко (до твоего приезда ее не сажали за хозяйский стол), а ты видел это и смеялся. Тебе нравилось играть с людьми, управляя ими. Ты и не подозревал, что в этом умении тебе далеко до нее. Нам всем еще предстояло в этом убедиться. Через несколько лет. После того как ты вернулся с войны.

Когда мы узнали, что вас видят вместе, я сразу предложила убить ее. Бог свидетель, я была права! Но Эберо воспротивился. Он сказал, что ты быстро натешишься новой игрушкой и бросишь ее. Бедный Эберо, он всегда думал о людях лучше, чем они есть. Он и представить не мог, что игрушку сделают из тебя. Свою болезнь она превратила в оружие. Ты всегда помнил, что она может умереть, верно? Это тебя при ней и держало. А она развлекалась. Она играла и с тобой, и с нами. Ты даже не подозревал, на что она была способна.

Когда Эберо наконец понял, какую опасность она для нас представляет, и распорядился убрать ее, она исчезла. Как будто нечистая сила ее унесла. И знаешь, где она провела не меньше трех месяцев, пока наши люди искали ее по всей империи? В нашем собственном доме, в нашем тримейнском особняке! Она, в своей неизмеримой наглости, явилась туда и нанялась к нам кухаркой! Эберо держал открытый дом, у нас было множество слуг, не мог же он заглядывать в лицо каждой кухонной девке! Неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, если б я случайно с ней не столкнулась. Она изменилась со времен Веллвуда, но я узнала ее. Если б у меня хватило решимости сделать все самой… но меня не так воспитывали, чтоб пачкать руки, и я позвала Эберо. А она успела выскочить в окно. Толкнула меня, сука, так что я потом неделю отлеживалась, и выскочила. Никогда не забуду, как она скалилась при этом. Она развлекалась, да! Любая другая свернула бы себе шею, прыгая с такой высоты, но не она. Она убежала. И пропала. Эберо искал ее, но не нашел. Он уверял меня, что ей, должно быть, помогло какое-то тайное общество из тех, о которых вечно болтают, не то Дорога Висельников, не то Братство Причастившихся. Но я в это не верила. Это дьявол ей помог.

Однако о ней по-прежнему ничего не было слышно, и мы надеялись, что она наконец издохла. И тебя тоже не было. Если б ты оставался в Тримейне, я бы не вышла замуж. Но ты не приезжал, а Эберо настаивал на своем. Образ жизни, достойный нашего имени и происхождения, требовал денег, а их у нас не было. И я обвенчалась с Дидимом. Одна надежда поддерживала меня – она издохла.

Надежда оказалась ложной.

Говорили потом, что ты нашел ее умирающей, чуть ли не в канаве, и выходил. И она из благодарности перестала гнать тебя от своей постели. Может, и врали. Скорее всего врали. Она не способна была испытывать благодарность. Но в Веллвуд вы вернулись вместе.

Слышать сообщения о том, что происходит в замке наших предков, было невыносимо. Слуги, что прежде ненавидели ее – я же помню, ей без приказа куска хлеба бы никто не дал! – теперь пускали слюни умиления, рассказывая, какие между вами любовь и согласие. Любовь! Она по-прежнему играла, только игра была уже другая. И пока ты радовался, я была связана с человеком, который ненавидел всех женщин и которому я должна была дать наследника. Ты понимаешь, что я вынесла? Нет, этого никто понять не может.

Потом забрезжила новая надежда. Ей прочили смерть от родов, и лекари, привозимые тобой в Веллвуд, убегали, спасая свои шкуры. Но дьявол снова пришел ей на помощь. Ты сам призвал его, вступив с ним в сделку.

Когда мы узнали об этом, Эберо решил, что надо известить обо всем Святой Трибунал. Но я воспротивилась. Они бы забрали не только этих ведьм, но и тебя обвинили бы в соучастии. Может, тебя и не казнили бы, но ты бы все равно пострадал. Так что я спасла тебя, слышишь? Но ты и не узнал этого, и не оценил.

Но в другом я не могла спорить с Эберо. Я должна была дать наследника роду Дидимов. От этого зависело наше благополучие. Особенно теперь, когда на пути к наследию Веллвудов возникло новое препятствие. Эберо был прав. И я всегда слушала его. Почти всегда. Что бы ни говорили о нем, как бы его ни называли, он был единственным, кому я могла доверять. И он меня понимал. Почти всегда.

Поэтому я исполнила свой долг. Как – не буду говорить, тебя это не касается, но я это сделала. Не прибегая к колдовству и сатанинским ритуалам. И смогла вздохнуть с облегчением.

Бог дал мне еще одно облегчение. Даже дьявол не мог вечно выручать ее. Она умерла, когда мы уже перестали этого ждать. А я уже не способна была радоваться этому, как радовалась бы раньше. Слишком много пришлось мне испытать.

Но Эберо говорил, что надо избавиться от ублюдка. И он опять был прав. Однако ублюдок оказался так же живуч, как его мать. И дьявол не зря стоял у его колыбели. Эберо изобретал разные способы – снадобья в пищу ему или лошади, которая его возила, или другие, более действенные. Но все было напрасно. А потом стало не нужно.

Одно меня утешает. Свою жену ты тоже не любил. Ты просто хотел защитить своего ублюдка. Вот уж было для красотки Орианы открытие!

А я отомстила тебе. Вовсе не за то, что ты завещал ублюдку Веллвуд и все наши родовые владения. А за то, что ты умер.

За то, что ты опять с ней, а не со мной».

Император Георг-Эдвин отличался, как уже говорилось, высокой нравственностью и строгими принципами, а потому старался повсеместно искоренять разврат. Но притоны на Канальной улице даже он не пытался уничтожить. Это было бы покушением на одну из старых добрых тримейнских традиций, вроде казней на Дворцовой площади, рыцарских поединков на Турнирном поле и студенческих безобразий. Гулящие девицы облюбовали улицу вдоль канала, ведущего к реке Трим, в те времена, когда королевство Тримейн еще не сделалось сердцем империи. Как выглядела Канальная улица в ту легендарную эпоху, записей в городских анналах не сохранилось. А сейчас здесь был целый квартал борделей и питейных заведений, как относительно чистых, так и притонов самого низкого пошиба. Городская стража, патрулирующая улицы Тримейна, не слишком беспокоила дам с Канальной, а также их посетителей. Хотя говорили, и не без оснований, что стражи порядка поступают так не из лености или трусости, а потому, что получают с оных дам плату – деньгами и натурой.

Сигвард, разумеется, бывал на Канальной – и один, и с приятелями. Завсегдатаем, правда, не был. Не мог быть, даже если б захотел, – не так часто ему приходилось приезжать в Тримейн. И то, что он, офицер в отпуску, вдобавок холостяк, отправился поразвлечься на Канальную, подозрений не вызывало. Вернее, подозрительным выглядело бы, если б он вовсе пренебрег подобными развлечениями.

И все же он знал: тот или те, кто следит за каждым его шагом, отправятся за ним и в квартал веселых домов.

В дни после визита Бранзарда он убедился, что друг детства прав и слежка не мерещится с пьяных глаз или с недосыпу. Нужно было решаться.

Бежать очень уж не хотелось. Вся предыдущая жизнь отучила Сигварда бегать. Но из Дома Трибунала не бегут вообще. Не было такого случая за всю историю этого учреждения. И Сигвард решился.

Первоначально он сплавил из города Ловела. Брать его с собой Сигвард не собирался, а губить парня тоже не хотелось. Ведь после побега Сигварда, если Ловел при том будет в городе, его заметут в первую очередь. Поэтому Сигвард отправил Ловела с письмом к одному из старых армейских приятелей, проживавших в окрестностях столицы. Если за парнем проследят, да еще письмо вскроют – не страшно. Там пустые слова. А после – не пропадет Ловел, не младенец.

С собой он мог взять только деньги и оружие. Ничего иного дворяне при себе не носят. И одеться следовало так, как одевается человек, который отправляется на Канальную и не желает, чтоб его узнали. То есть одеваться-то можно как угодно, но сверху накинуть плащ подлиннее и попросторней да надвинуть шляпу на самый нос. А вот коня придется оставить в конюшне «Трилистника». Канальная – не та улица, куда ездят верхом.

Он вышел из гостиницы засветло. Нате, любуйтесь, пока зенки не лопнут.

Днем ни одно заведение на Канальной не работало. Труженицы отсыпались. А к вечеру, еще до того, как веселье вступало в свои права, двери гостеприимных домов начинали распахиваться.

С Канальной, помимо стражников, много народу имело навар. Посетителям же нужно было выпить, закусить, а то и отдохновением душу потешить – потому на Канальной еженощно отрабатывали свой хлеб музыканты и певцы. Ну а о тех, кто обирал на улицах пьяных гуляк, а также о своднях и сутенерах и речи нет.

Вообще же заведения на Канальной были на любой вкус, вернее, кошелек. От самых паршивых до сравнительно чистых, где и господа дворяне не брезговали проводить свой досуг.

То, куда направлял стопы свои Сигвард, называлось «Шалунья Пуцци» и официально считалось гостиницей. Вывеска, изображавшая красотку в самой зазывной позе и платье ядовито-апельсинного цвета, не оставляла сомнений в том, чем здесь на самом деле занимаются. Впрочем, переночевать и поужинать в «Шалунье» и впрямь можно было, тут содержатель заведения не врал.

Это был большой двухэтажный дом с черепичной крышей – большая роскошь, у большинства строений квартала крыши были соломенные. Изначально дом был выкрашен ярко-желтой краской, но та облупилась от сырости. Сказывалась близость канала. Когда-то, еще при королях, здесь была граница города Тримейна, и именно здесь, за городской чертой, велено было селиться гулящим девкам. Город с тех пор разросся, а Канальная осталась Канальной. Суше, правда, не стала. Мостить ее никто не собирался, разве что доски могли положить посреди улицы, чтоб дорогие гости в грязи не утопли.

Сигвард толкнул дверь и вошел в зал «Шалуньи». Внутри тоже были заметны попытки кое-как приукрасить помещение. Балки были увешаны пучками травы и цветов – жалкое подобие цветочных гирлянд, украшавших дома богатых городских особняков. Пол был вымыт – хотя не оставалось сомнений, что до утра его заплюют и заблюют.

Народу в зале было пока немного, и первые заспанные девицы только начали спускаться к гостям. Музыканты в углу – трое угрюмых испитых парней с мандолиной, виолой и флейтой – настраивали свои инструменты. Посетители, очевидно, полагали свои инструменты в полном порядке. Они, раскинувшись за столами, тянули пиво или вино. Табак не курили – эта зараза в Тримейн, в отличие от южных портовых городов, еще не проникла. Ставни были прикрыты, и зал освещали масляные плошки.

Сигвард сомневался, что тот, кто следовал за ним, рискнет сразу же войти в блудилище. Должно быть, станет караулить снаружи, присматривать за дверями. А вот потом, когда в зал набьется побольше народу, тогда и появится.

Ну так нечего тянуть.

Он огляделся.

За столом рядом с музыкантами сидел парень, года на три моложе Сигварда, в коричневом джеркине эрдского сукна и берете, обшитом выцветшей тесьмой. Его острый нос явственно был перекошен влево – неправильно сросся после сокрушительного удара. Усы и борода были коротко подстрижены, на столичный манер. На боку у него была рапира, и Сигвард не сомневался, что это не единственное его оружие.

Сутенер и сутенер. Плюнуть и растереть. Но Бранзард описал именно этого человека.

Сигвард направился к столу и сел напротив кривоносого. Тот осклабился.

– Желаете поразвлечься, благородный господин?

Он и говорил как сутенер, но во взгляде его, хищном и цепком, не было ни приниженности, ни подобострастия.

– Прежде чем развлекаться, я бы хотел знать, на верной ли я дороге.

– Тут без выпивки не разберешься, – ответствовал кривоносый. – Желаете эля? Настоящий, эрдский. Или пива? У нас лучшее пиво в городе.

– Лучше что-нибудь покрепче.

– Есть славный рейнвейн, только что доставили. И мускатные вина.

– Это пусть ваши девицы пьют. А я хотел бы чего-нибудь… чего не подают в других заведениях. – Сигвард был уверен, что мелет полную чушь. Но на этом настоял Бранзард. – Например, «крови мучеников».

Кривоносый посмотрел на него не мигая.

– Это дорогое вино.

– Я готов платить.

– И оно не всякому по силам.

– Ничего, у меня голова крепкая.

– Что ж… – Со стороны лестницы послышался шум, смешки и взвизгивания. Это очередная партия девиц спускалась к посетителям. – Эй, Минни! – крикнул кривоносый.

К столу поспешно приблизилась изрядно сложенная девица, светловолосая, нарумяненная, в низко вырезанном малиновом платье с темно-синими вставками, с дутыми браслетами на пухлых запястьях. Несмотря на румяна и прочие краски, покрывавшие ее лицо, было видно, что она еще очень молода.

– Что, сударь, хороша? – осведомился кривоносый.

– Недурна, – отозвался Сигвард.

– Вот, Минни, отведи благородного господина к себе и развлеки его так, чтоб ни на что не было жалоб. А я пока спущусь в погреб и посмотрю, нет ли в запасе того вина, которое господин заказывал. Вскорости я поднимусь к вам, оставлю вино и прослежу, чтоб вас никто не беспокоил.

И, не дожидаясь ответа, он легко поднялся с лавки и прошел по залу, расталкивая новоприбывшую публику.

– Пойдем со мной, красавец. – Минни протянула Сигварду руку. Ногти у нее были обкусаны. Говорила она несколько в нос, как многие простолюдинки в Тримейне, но голос у нее был приятный.

Музыканты наконец настроили инструменты и грянули моррис. Несколько пар сорвалось с места и с топотом ринулось в пляс, так что, пока Сигвард шел за Минни к лестнице, его едва не сбили с ног.

– Ну и пруха тебе, Минни! – крикнула худая черноволосая девица в полосатом платье. – Вечер только начался, а у нее уже клиент.

– И на всю ночь, Фина, – ответила Минни. – Ступай, здесь тебе ловить нечего.

Обиженная Фина с выражением «не больно-то и хотелось» на набеленном лице отошла, одернув платье на тощем заду, а Сигвард со своей путеводительницей поднялся на второй этаж.

Комнатушка Минни находилась в самом конце коридора. Там было темно, но Минни извлекла из складок юбки огниво, выкресала огонь и запалила сальную свечу, закрепленную в глиняной миске на колченогом столе.

– Ну, что стоишь? – сердито сказала она. – Скидавай скорей плащ и шляпу свою дурацкую.

Сигвард нахмурился, неуверенный, что правильно ее понял. Минни повернулась к нему. В полумраке она казалась даже лучше, чем прежде. Гладкая кожа, еще не успевшая испортиться от белил, румян и сурьмы, упругая пышная грудь, полная белая шея. В другое время он охотно поразвлекся бы с нею, но сегодня вроде нечто иное намечается? Или это тоже входит в услуги, предоставляемые Дорогой?

– Что выпялился? Ты же хвоста за собой привел как пить дать, – сердито пояснила Минни. – Вот и нужно обрядить человека под тебя, чтоб фискала от нас отвадить. Колин об этом позаботится.

– Колин – это… – Сигвард коснулся костяшками пальцев носа, – он, что ли?

– Нет, архиепископ Тримейнский! – бросила неласковая шлюха. – Кто ж еще!

Замысел был вполне разумен, ради него не жаль пожертвовать и плащом. Тем более что Сигвард собирался пожертвовать гораздо большим. Он швырнул шляпу на постель, покрытую лоскутным одеялом, и развязывал завязки плаща у горла, когда от двери раздалось:

– Воркуете, голубки? Я вина принес. Еще что понадобится, господин, только скажите, сей момент сбегаю!

Колин шагнул через порог, брякнул кувшин на стол. Зыркнул на Сигварда.

– Нечего копаться, парень. Или и впрямь решил поиметь Минни? Тогда ты выбрал неподходящую ночь.

– Сам-то болтай поменьше.

Плащ отправился вслед за шляпой. Колин подхватил их и спрятал за пазуху.

– Сейчас, господин, и ветчинка, и колбасы будут, только в погреб сбегаю! – заявил он, уже стоя на пороге, так чтоб его было слышно в коридоре.

Вернулся он действительно быстро. Но никаких яств не принес. Закрыв дверь, распорядился:

– Ну-ка, Минни, посвети.

Девица взяла со стола свечу, подняла повыше. Колин отдернул висевшее на стене пестрое полотнище, долженствующее изображать ковер. За ним обнаружилась еще одна дверь. Кривоносый распахнул ее.

– Все, идем. Минни, запрись на задвижку. Прости, подруга, что побеспокоили.

– Ничего. Хоть ночь просплю спокойно, без этих козлов. И не забудь про мой процент.

– Ну и кто сейчас воркует? – проворчал Сигвард.

Колин хмыкнул и шагнул в потайную дверь. Сигвард, пригнувшись, за ним.

Сразу за дверью начиналась лестница, узкая и крутая. Чтобы не поскользнуться на хлипких ступеньках, Сигварду пришлось держаться за стену. Кривоносый обходился без этих предосторожностей – наверное, привык. Столь же уверенно двигался он, когда они спустились и оказались в темном переходе. Сигвард пытался определить направление, в котором они двигались, но без особого успеха. Пахло сырой землей, под ногами чавкала глина. Еще хуже завоняло, когда Колин наконец открыл очередную дверь и они вышли из какого-то сарая на берег канала. А канал на Канальной, как известно, чистили чрезвычайно редко.

– Покойников тоже сюда спускаете? – спросил Сигвард, глядя на маслянистую воду.

– Соображаешь, – одобрил кривоносый.

Сигвард оглянулся, пытаясь определить, где они находятся. Огней с этой стороны не было видно, но сквозь тучи, обложившие ночное небо, порой проглядывали звезды. И даже их неверного света было достаточно, чтоб заметить – очертания здания, к которому примыкал сарай, ничуть не напоминали оставленный бордель.

– Мы порядком отошли от «Шалуньи», – пояснил Колин, угадавший мысли Сигварда. – А иначе зачем ходы рыть?

Сам он, ступив на хлипкие мостки, сноровисто отвязывал лодку, покачивавшуюся на грязной воде канала.

– Давай сюда! – скомандовал он, берясь за весла. Когда Сигвард ступил в лодчонку, Колин оттолкнулся, и мостки, сарай и близлежащие притоны поплыли назад.

Даже ночная тьма не могла скрыть всей неприглядности этой стороны Канальной улицы. Если с фасадов дома как-то старались содержать в порядке, то на берег канала лили помои, валили мусор, нараставший здесь годами. Какой-нибудь бродячий проповедник не преминул бы использовать это обстоятельство в качестве метафоры, напомнив, что за разукрашенной наружностью здешних девиц скрывается грязь их греховности. Однако Сигвард не был проповедником. По правде говоря, он не склонен был даже внимать проповедям.

– Ты что смурной такой? – полюбопытствовал Колин. – Жалеешь, что Минни не успел попробовать?

– Нет, «кровь мучеников».

– А! Это не расстраивайся. Дрянь редкостная, одна слава, что вино, а на деле – ровно настойка кошачьего корня какая. Голову, правда, туманит не хуже южной дури.

В лицо ударил ветер, разгоняя канальную вонь. Лодка вырвалась на простор. Днем по реке Трим сновали перевозчики, тянулись груженые баржи. Сейчас река была свободна и пуста. Прохожих, днем заполнявших мост, об эту пору не было. Или они сами стремились никому не попадаться на глаза.

Они плыли по широкой воде, и слева медленно проплывала громада Королевского острова. Там, над зубцами стен, окружавших древние башни крепости, впоследствии ставшей Старым Императорским дворцом, пылали факелы. Но стражникам, обходившим стены, не дано было увидеть лодку, терявшуюся в тени замка.

– Они сторожат на стенах и улицах, – проговорил Колин. – И в портах заправляет треклятая Лига. Но на реке свои законы… Главное – успеть!

– Гребешь-то ты, как бабка спицами, – сказал Сигвард. – Если и впрямь нужно спешить, я сяду на весла, а ты указывай дорогу.

– Не боишься благородные ручки натрудить? – хмыкнул кривоносый, но весла Сигварду передал. Он и в самом деле, несмотря на свой восторженный отзыв о реке и ее законах, гребцом был неважным. А капитан Нитбек не всегда служил в жарких безводных краях, и бывали времена, когда его жизнь зависела от умения грести.

Колин перебрался на нос лодки, вглядываясь в темноту. Сигвард полагал, что они плывут к речному порту или к торговым складам, где, как он подозревал, многое можно было укрыть от глаз закона. Но Колин направлял лодку мимо складов, спускавшихся рядами к причалам на берегу Трима. У причалов на темной воде покачивались барки, торговые и паломничьи. Их вид заставил невозмутимого прежде спутника Сигварда заволноваться. Он привстал, завертел головой, всматриваясь то в очертания речных судов, то вперед, в гладь воды.

– Если до рассвета не успеем, плохо, – сообщил, не уточняя, куда они должны успеть.

Между тем ждать до восхода солнца оставалось не так долго. Даже осенние темные ночи должны когда-то кончаться. И Сигварду даже показалось, что на востоке над рекой он различает блеклый зеленоватый отблеск.

– А, вот они! – радостно сказал Колин. Именно этот отблеск позволил рассмотреть барку посреди Трима. – Греби давай! Нам туда!

– Почему они забирают нас не в порту? – вопрос не помешал Сигварду налечь на весла.

– Ты что, тупой совсем? Я ж тебе сказал – на реке свои порядки. Досматривают тех, кто в порту садится, и грузы шмонают. А отчалил – и плыви себе. Правда, выпускают из города только после того, как рассветет.

Пока кривоносый произносил этот монолог, лодка успела приблизиться к барке. На борту кто-то махнул фонарем. Несомненно, это был сигнал. Колин прокричал в ответ несколько слов на «языке дорог», о котором Сигвард имел довольно смутное представление – тримейнские воры и бродяги, конечно, попадали в солдаты, но не так уж часто. А у южных контрабандистов, с которыми Сигвард имел дело в пограничье, жаргон был иной.

С барки сбросили канат.

– Полезай, я за тобой, – сказал Колин.

Это удивило Сигварда. Он предполагал, что, доставив его к барке, кривоносый отчалит.

Колин расценил колебания Сигварда по-своему.

– Да не бойся ты! Думаешь, подымешься на борт – а тебя по башке и в трюм? Конечно, каждый, кто не дурак, об этом думает. Но такое – не у нас, это на море… и вдобавок за тебя кто-то крепко поручился.

Разумеется, Сигварду приходила мысль, что Дорога Висельников может быть связана с работорговцами, и замечание Колина не отводило сомнений относительно невинности речников. Но Сигвард уже сделал свой выбор… и вряд ли те, кто там поджидают, сумеют легко с ним справиться.

Однако коренастый угрюмый тип в широких штанах, парусиновой куртке и войлочной шапке, встретивший Сигварда на борту, враждебных намерений вроде не имел. А вот спуститься в трюм все же пришлось. Барка была торговая, и пассажирские каюты в ней не были предусмотрены.

Колин, спустившийся вместе с ним, вольготно расположился среди бочек и тюков. Извлек из-за пазухи флягу, открыл, приложился. Протянул флягу Сигварду.

– Хочешь? Это тебе не «кровь мучеников» какая-нибудь. Тройной перегонки, из-за моря привезли…

После всех ночных происшествий выпить было не лишним, и Сигвард не стал отказываться. Может, превозносимую на Канальной «кровь мучеников» и гнали из кошачьего корня, но в этом напитке сок виноградной лозы точно отсутствовал. Хотя глотку он обжигал и кровь согревал изрядно.

Когда Сигвард вернул флягу Колину, наверху открылся люк.

– Прошли! – крикнули оттуда.

Колин шумно вздохнул и снова отпил из фляги.

– Все, цепь сняли, мы покинули богоспасаемую столицу империи. Не знаю, добрый человек, что и с кем ты не поделил, но до утра мы их от тебя отвели. После они, конечно, спохватятся, что тебя упустили, но к той поре, когда шум поднимется, мы уже будем далеко…

– Мы?

– Мне заплачено, чтоб я вывез тебя из Тримейна. Как только барка пристанет к берегу, я сойду. Лодчонку они пришвартовали, но я лучше пешим ходом потопаю, чем вверх по реке. Дальше у тебя будет другой проводник. Тебе скажут, куда двигаться и как расплачиваться. А сейчас можешь дрыхнуть спокойно, а можешь вылезти наверх, с Тримейном попрощаться.

Сигвард предпочел подняться. Он не был особо чувствителен, и Тримейн не был его родным городом. А вот наглость, с которой действовала Дорога Висельников, ему понравилась. И он решил покинуть Тримейн не прячась.

Барка шла вниз по течению и успела достаточно удалиться от окрашенных розоватым светом башен, обступивших реку. На ночь между этими башнями протягивали железную цепь, преграждавшую Трим, но сейчас ее уже сняли. Других преград не было. Хотя столицу окружали мощные укрепления, река Трим оставалась свободной. Речное судоходство было одним из источников благосостояния города. Тримейн столетиями не подвергался нападениям внешнего врага. Времена, когда эрды на лодках поднимались по Триму, грабили город и осаждали Королевский остров, давно канули в прошлое, и это заставило столичных жителей расслабиться. И совершенно напрасно, думал Сигвард. Но теперь это не его забота. Если б он согласился перейти в гвардию, когда приглашали, тогда, конечно… Тогда, возможно, все сложилось бы по-другому. Но что пользы думать о том, что могло быть? Ему никто не показывал будущее в хрустальном шаре, он не пытался обмануть судьбу, а просто жил.

Сигвард не жалел, что расставался с этим блестящим, грязным и жестоким городом. Единственное, чего было жаль, – это дружбы с Бранзардом. Неизвестно, увидятся ли они когда-нибудь. Дай бог, чтоб у Брана все сложилось благополучно и он не свернул себе шею. Слишком уж он склонен к риску. И дело не в его связях со столичными преступниками. Но поставить на кон карьеру ради друга, которого он годами не видел?

Вряд ли Бранзард станет канцлером.

Часть вторая

ПРИ ДОРОГЕ

Глава 1

Деловые люди Открытых Земель

Карниона Прекрасная, Древняя земля, слишком долго пренебрегала соседствующими Открытыми Землями.

Собственно, когда эти земли именовались Заклятыми и считались самым страшным местом в империи, называть это пренебрежением было нельзя. Тогда здесь творились вещи, которых по определению не могло быть, даже упоминать о них – значило нарушать божеские законы, что себе дороже. И не говорили. По большей части в империи делали вид, что Заклятых Земель попросту не существует. И впрямь забывали о них. Только совсем уж отпетые изгои да заведомые колдуны рисковали пересекать незримую границу. Но таких было немного.

Однако Карниона хранила слишком много преданий, забытых в других пределах империи. И жители ее предпочитали скорее поверить в невозможное, чем отказаться от того, во что верили их предки. И от хождений в Заклятые Земли их уберегал не страх перед Святым Трибуналом и гневом властителей, но убежденность: там действительно творится непостижимое. И чтобы ходить туда, тем более – жить там, надо обладать подлинной Силой.

А потом заклятие пало. Солнце, луна и стороны света, каковые в Заклятых Землях были обманными, вернулись на свои места. Все с ужасом ждали, что на обитаемые области ринутся чудовища, которых перестало сдерживать заклятие. Вместо этого Заклятые Земли покинули их немногие жители, опасаясь, что магия, охранявшая их от императорских солдат, исчезла.

И никто не спешил прийти им на смену. Путь был открыт, но никто не хотел им воспользоваться.

Но проходили годы и десятилетия, и прежние рассказы стали казаться сказками. Даже в Карнионе. И нашлись те, кто пожелал разведать, что происходит на обширных пространствах между Эрдским Валом и Древней землей.

Чудовищ они не нашли. Вымерли чудовища. Может, их и не было никогда.

Зато разведчики обнаружили в Открытых Землях богатые залежи железной руды, а в горах Эрдского Вала – жилы самоцветных камней.

Что это значит, в Карнионе понимали лучше, чем где-либо в империи. Покуда в бывшем королевском домене ломали копья на турнирах, в Древней земле нашли новое развлечение. Торговые компании росли, как грибы. Если раньше банки в Карнионе можно было счесть по пальцам одной руки, то сейчас их насчитывались десятки. В Древней земле имели хождение деньги самых разных стран. И на денежных ярмарках, проходивших в Фораннане и Скеле на Богоявление, Пасху, Михайлов день и День Всех Святых шестьдесят богатейших карнионских финансистов устанавливали обменный курс, а представители торговых компаний, желавшие войти в их число, предъявляли приходно-расходные книги.

Процветание не могло быть достигнуто только за счет привозных товаров, хотя внешняя торговля в Карнионе была весьма развита. Это здесь поняли давно, и мануфактуры в Древней земле также начали работать раньше, чем в других провинциях. Но этого было недостаточно. Открытые Земли являли собой новое обширное поле деятельности. Этим нужно было немедля воспользоваться.

И воспользовались.

Неверно было бы представлять карнионцев нацией торгашей, как это нередко делали в Тримейне и герцогстве Эрдском. Да, торговля и финансовая деятельность не считались в Карнионе низменными занятиями, недостойными благородных людей. Дворяне владели мануфактурами, держали паи в торговых компаниях. Спорные вопросы решал парламент карнионского нобилитата, а не ордалия на рыцарском ристалище. Но именно потому, что денежная знать была едина с родовой аристократией, за свои финансовые интересы они сражались с той же яростной решимостью, что их братья – с агарянами в Южном пограничье.

Благом – и одновременно бедой для Карнионы – было отсутствие единого правителя. Поэтому в свое время Карниона подчинилась тримейнским королям, что дало тем право именоваться императорами. Налоги исправно шли в Тримейн, отделения Святого Трибунала существовали по всей Карнионе, воины Древней земли служили императорам оружием, но в делах торговли и промышленности Карниона была самостоятельна. Поэтому экспансия в Открытые Земли карнионских магнатов не встретила препятствий. Напротив, благонравный Георг-Эдвин был даже рад, что пустующие области наконец заселяются, и готов был дать привилегии тем, кто способен извлечь из земель этих пользу и выгоду. А привилегии были необходимы. Для освоения Открытых Земель на новых шахтах и заводах (которые еще прежде надобно было построить) необходимы рабочие руки. А карнионские бедняки, в отличие от нобилей, вовсе не стремились в Открытые Земли. Им прибыли не светили, а покидать благодатную Карниону не хотелось.

Но если не было вольнонаемных рабочих, проблема решалась другими способами. Ибо в благодатной Карнионе рабство было официально узаконено. Никто не рождался рабом, испокон века в этих краях не было крепостных, но осужденных преступников, чьей участью была каторга, можно было купить. Если таковых рабов не вывозили в колонии, то использовали на особо тяжелых работах в самой Карнионе. Но никогда не было попыток отправлять их в другие области империи – ведь там действовали другие законы.

Однако благодаря привилегиям, данным Георгом-Эрвином карнионским промышленникам, впервые в империи появилась частная каторга. Вернее, каторги – ведь привилегии получил не один человек.

Император, безусловно, хотел как лучше. Возможно даже, его решение было правильным. Однако последствия его были неоднозначны. Каждый магнат полагал себя князем на завоеванной земле. Каждый конкурент был для него врагом и соперником. И коммерческое противостояние легко перерастало в вооруженное. Благо воинские отряды требовались промышленникам не только для борьбы с конкурентами. Каторжники – они и в Открытых Землях каторжники. Большинство из них были также карнионцами. Недавние мятежники, коими после восстаний в Скеле, Нессе и Фораннане были переполнены тюрьмы, благодаря указу императора отправились не на виселицы и галеры, а в рабство к тем же, против кого бунтовали. И только дурак не предположил бы, что они не попытаются бежать. И отомстить.

Карнионские промышленники дураками не были. Новопостроенные заводы и шахты сторожили изрядно. Но побеги все равно случались: необходимо было прокладывать дороги, рубить лес – и тут отчаянные люди всегда найдут возможность сбежать.

А вот дальше… Клейменному каторжнику, завезенному в глубь империи, покинуть Открытые Земли было ох как непросто. Было два выхода. Переметнуться к другому хозяину, стать из раба надсмотрщиком или охранником. Известны были такие случаи. Или податься в леса, прибиться к лихим людям. В Открытые Земли, еще когда они именовались Заклятыми, стекались беглые. Только разбойничать здесь было затруднительно. Разбойникам же нужно кого-то грабить. В те времена, когда здесь почти не было поселений, разбойники выходили на промысел за пределы Заклятых Земель, а здесь только скрывались. Теперь и поселения появились, и дороги прокладывали, и обозы по этим дорогам ездили. Только все это охраняли наемники, о которых говорилось выше. Так что чаще всего беглых, решивших попытать счастья в разбойном ремесле, снова захватывали, снова клеймили, пороли и – не пропадать же добру! – снова отправляли на работы. Чаще всего, но не всегда.

Леса лишь недавно начали вырубать, в горах имелись пещеры и ущелья – было где спрятаться, было откуда нанести удар. Учитывая это, вдобавок к постоянному соперничеству промышленников, обстановка в Открытых Землях была крайне неспокойная.

Многих это обстоятельство вполне устраивало. Одни предпочитают обогащаться под сенью закона, другие – в отсутствие такового.

Кроме того, имелись в Открытых Землях и другие силы, о существовании которых далеко не всякому было известно. А те, кто знал, искали способ использовать их к своей выгоде. Даже если это было очень опасно. И нарушало не только писаные законы. Ведь это были Открытые Земли, где дело – прежде всего.

Дорога вела к Уриарку, где недавно обнаружили залежи олова. Дорога пока что была старая. А со старыми дорогами творилось в Открытых Землях что-то странное. Прежде всего непонятно было, откуда вообще взялись дороги в краю без городов и деревень. Да еще вели они в никуда и обрывались то посреди леса, то среди чистого поля. Пробовали копать там, где они обрывались, – ничего не находили. Не особо по этому поводу смутились. Ясно было, что в любом случае новые дороги нужно будет прокладывать. А пока что лесом по дороге проехать можно, а дальше – полем придется без дороги.

Ехали, понятно, охранники. Рабочие – три десятка рыл – перли пехом. Без кандалов, что доказывало – эти бывшие ткачи, красильщики и чесальщики шерсти уже успели познакомиться с местной спецификой. Хозяева расстарались на мушкеты для охраны, но и простой плеткой тоже многого можно было достичь.

Охранники честно пасли свою паству, пресекая всякую возможность бунта, ежели таковая наблюдалась – или мерещилась. По сторонам не шибко глазели. Это был не торговый караван и не обоз с провиантом, на который в лесу могут напасть и средь бела дня. На конвой с работягами вряд ли кто покусится, предполагали они. И напрасно они так предполагали.

Снаряд взорвался, когда конвой огибал невысокий склон, почти сплошь заросший орешником. Поскольку затащить на высотку пушку, не прорубив эту чащобу, было невозможно, брошен он был наверняка человеческой рукой. И достаточно опытной. Взрыв явно носил предупредительный характер. Лошади охранников заржали, одна из них поднялась свечкой и сбросила седока, подконвойные сбились в кучу.

Последнее было совсем не тем, чего от них ожидали нападавшие.

– Разбегайся, братва! – раздался глас в буквальном смысле сверху – из зарослей над дорогой. – Шахты Уриарка без вас обойдутся!

Работа охранников особого ума не требует, и вряд ли кто из них подумал, что нападение было подстроено конкурентами их нанимателя. Но вот опыт – его не пропьешь (разве уж очень постараешься). Поэтому ответом на непристойное предложение стала мушкетная стрельба. Однако оравший тоже вряд ли был новичком в своем деле. Выкрикнув означенное предложение, он не остался на прежнем месте, а скрывшись под сенью орешника, дождался, пока охранники отстреляются, и явился перед глазами собравшихся.

– Чего сказано? Бей охрану, разбегайся! Дорога Висельников отвечает!

Он был коренаст и черняв, со щетиной на щеках и подбородке, отличающей тех, кто имеет склонность к бритью, но мало возможностей для удовлетворения этой склонности. Облачен он был в камзол из серой замши, некогда щегольский, а сейчас изрядно поистершийся, плисовые штаны и тупоносые сапоги. Шевелюру прикрывал суконным беретом. Что до возраста, то юношеский он давно миновал, но до старческого было ему весьма далеко.

Новый призыв возымел успех. Рабочие разделились. Одни кинулись врассыпную в лес, другие, у которых накипело на сердце, кинулись на охранников.

Довольный таким развитием событий, коренастый готов был также отступить, но не успел. Один из охранников предпочел пренебречь усмирением подконвойных и направил на него коня, выхватил из ножен кривой клинок наподобие сабельного. Возможно, храброго стража вдохновляло то обстоятельство, что никаких соратников у нападавшего не наблюдалось.

– Что ж ты какой упорный попался, – пробормотал коренастый. Но если он проявил достаточный гуманизм в начале заварухи, жертвовать собственной жизнью, дабы сохранить чужую, он не собирался. В лоб охраннику нацелился пистолет – игрушка в империи сравнительно новая и, в отличие от пистоля, довольно редко встречавшаяся в Открытых Землях. Не зря, как выяснилось. Пистолет был заряжен заранее, но то ли порох отсырел, то ли еще что – и последовала осечка. Коренастый с проклятием отшвырнул бесполезное оружие. В левой его руке словно бы из ниоткуда возникла дага, и он успел подставить ее под падающее сверху лезвие. Это казалось нелепым – парировать кинжалом рубящий удар. Но тут охранника поджидал сюрприз. Дага оказалась не простая. От главного лезвия откинулись два боковых, с помощью которых коренастому удалось схватить саблю, словно бы клещами, и сломать ее.

Однако он не видел, что сзади на него надвигается еще один страж конвоя – тот, что после взрыва упал с лошади, а теперь несвоевременно очухался и, не тратя времени на то, чтобы перезарядить оружие, решил воспользоваться прикладом как дубиной.

Но удар был упрежден выстрелом. На склоне появился новый участник событий. Он стрелял из короткоствольного мушкета – петриналя, прикрепленного к широкой нагрудной перевязи. Свалив охранника и убедившись, что сотоварищ, управившись с противником, исчез с поля битвы, он тоже рванул в лес. Бежали оба в самую чащу, но явно не потому, что впали в панику, а потому, что если бы кто-то из верховых рискнул за ними последовать, то вряд ли бы преуспел.

Они так дружно и слаженно ныряли в заросли, перескакивали буераки, умудряясь находить проходы там, где их, казалось, не было вовсе, что не оставалось сомнений – местность эти двое знали хорошо.

Впрочем, «дружно» – было определение неверное. Как только стало ясно, что погони нет, коренастый резко остановился, повернулся, схватил своего спутника за грудки и принялся его трясти.

– Ты, сволочь такая, уснул, что ли, у себя в засаде? Подставить меня решил, морда эрдская?

– Полегче, – флегматично отозвался тот, кого обозвали «эрдской мордой». – Не то мушкет выстрелит.

– Не выстрелит – ты перезарядить не успел, – быстро сказал коренастый, но на всякий случай отодвинулся. – Ты почему меня не прикрыл? Почему бомбу не бросил?

– Так нет их у нас, – преспокойно отвечал его сотоварищ. Он значительно превосходил ростом любителя бомбометания, шириной плеч не отличался, но, судя по легкости, с которой таскал тяжеленный петриналь, слабаком не был. Возраста он был примерно одного с коренастым. Носил короткую темно-русую бороду. Одет в коричневый шерстяной кафтан до колен с деревянными пуговицами и капюшоном. Сейчас капюшон съехал, открывая лоб с большими залысинами, придававшими владельцу обманчивый вид мыслителя. На поясе у него висели тесак и пороховница, а готовые патроны были закреплены на той же нагрудной перевязи.

– То есть как это нет?

– А очень просто. Кончились. Ты же и израсходовал, Ингоз. Ежели бы у вас в Карнионе сначала думали, прежде чем что-нибудь сделать…

– Это у нас в Карнионе не думают? Да у нас великие мудрецы были, и школы, и монастыри, когда вы у себя в Эрде в шкурах вонючих ходили и сырое мясо жрали!… Слушай, Пан, а что теперь? – спросил Ингоз совершенно иным тоном.

– Ну, не сам же я тебе эти игрушки сделаю.

– А надо… Мы, конечно, с тобой парни бравые, Пандольф, но надо же сохранять стиль. Мы не можем позорить Дорогу, действуя как простые разбойники.

– Ненавижу ваше карнионское выпендривание, – заявил Пандольф, усаживаясь на траву, чтобы перезарядить петриналь. – Тебе волю дай, ты на каждую пулю, на каждую бомбу будешь ставить клеймо «ДВ».

– А я ненавижу вашу эрдскую скупость, – не остался в долгу Ингоз, также плюхаясь на землю. – Небось каждую порошинку считаешь…

– Должен же кто-то считать то, что ты расходуешь. Прибытку-то нету.

– «Прибытку»! Мы не грабители! Мы работаем за идею!

– А какая у нас сейчас идея?

Этот простой вопрос поставил Ингоза в тупик. Он вытащил из ножен дагу и принялся ее рассматривать.

Не дождавшись ответа, Пандольф провозгласил:

– Так что идея у нас теперь одна – идти к Кружевнице.

– Неохота мне лишний раз пересекаться с этой помешанной.

– Мне тоже. И хотел бы я посмотреть на того, кому встреча с ней в радость. А только надобно выбирать: или, как ты выражаешься, не сохранить стиль, или идти к ней и получить новые бомбы и гранаты.

– И ругани тоже полный воз, ага… – Ингоз замолчал, продолжая обследовать дагу, затем рыкнул: – Святая Айге! Это сукин сын мне рычаг перерубил-таки. Теперь боковые клинки не откидываются. И еще пистолет бросить пришлось…

– Так не бросал бы.

– Ну, хрен с ним, пистолет не жалко. Легко пришло – легко ушло. А вот дага работы редкостной, здесь такую не добыть. Через торговый дом Брекингов заказывал… Видно, это судьба. Придется переться к Кружевнице.

– Ну так пошли тогда. Нечего рассиживаться. Два дня пилить, не меньше.

Пандольф оказался прав. Путешествие заняло именно два дня. У тех, кто не был знаком с Открытыми Землями, на плутание по глухим лесам и угрюмым оврагам ушло бы гораздо больше времени. Но Ингоз и Пандольф, служившие Дороге, умели прекрасно обходиться не только без дорог, но и без тропинок.

Впрочем, у дома, возле которого они во благовремении оказались, тропинка была, уводившая к журчавшей неподалеку реке – одному из притоков Ганделайна. Деревья и кусты поблизости от дома были выкорчеваны, причем не всегда при помощи топора.

– Что-то тихо подозрительно, – пробормотал Ингоз, взирая на дом на пригорке. – И дым из дымохода не идет.

– Может, дрыхнет? – предположил Пандольф.

– Вообще-то вряд ли она день от ночи отличает, но… как-то непохоже.

– Ну, если бы она вышла поупражняться, мы бы услышали.

– И то верно. – Ингоз снова с сомнением взглянул на дом. Несмотря на то что жилище было выстроено в лесу, оно не было деревянным, а сложено из большущих необработанных камней, наподобие построек на Южном побережье. И, как эти же постройки, дом был в один этаж, но весьма вместителен. Кроме того, рядом имелся сарай. Зато не было никаких признаков огорода и наличия в хозяйстве домашней скотины. – Ладно, пошли, что ли…

Они приблизились к дому, и Пандольф, даже не подумав постучать, рванул на себя дверь. Правда, уже с порога сообщил:

– Эй, Кружевница! Это мы! Так что не стреляй и ничем не швыряйся!

Никто не выстрелил. Вообще ничего не произошло.

– Эй! Сайль! Беглая! – продолжал Пандольф перечислять прозвища хозяйки. – Ты дома?

Молчание было ему ответом.

Ингоз тем временем озирался, хотя картина, представшая взору, была ему хорошо знакома.

Вместо очага, какой в обычае в подобных постройках, здесь была сложена печь, в данный момент холодная. Поскольку климат в Открытых Землях довольно мягкий, можно было догадаться, что печь здесь не только для обогрева. На полках вдоль стен выстроилась посуда, как-то не наводившая на мысль о кулинарии.

Посреди комнаты красовались, преграждая путь в глубь дома, верстак и токарный станок, а за ними – перегонный куб. Рядом был стол, никак не обеденный. Казалось, что на нем царил беспорядок, но это был беспорядок со сложной системой – разложенные стопками листы бумаги, густо исчерканные, инструменты, напоминавшие разом и о лавке ювелира, и о камере пыток, непонятно чему принадлежавшие металлические детали. У токарного станка лежала маска, отнюдь не карнавальная, но и не стеклянная, какие использовали алхимики и составители ядов. Она была из грубой кожи, закрывавшая все лицо, дабы уберечь его от ожогов и порезов. Судя по тому, в каком состоянии находилась маска, меры безопасности приходилось принимать не напрасно. Такой же вид имели брошенные рядом перчатки.

Прочую мебель составляли скамья и невесть как сюда попавшее резное дубовое кресло. Всякие намеки на постель и какие-либо личные вещи отсутствовали. Что не значило, будто их не было вовсе. За перегородкой была еще одна комната. Если там сейчас и находился кто живой, то либо спал мертвым сном, либо не желал выходить.

Пандольф соваться туда не стал, а терпеливо уселся на скамейку.

– Пить хочется, – с тоской произнес Ингоз.

– А ты возьми, там на полках бутылей много.

– Ага, нашел дурака. Слышал я, как залез сюда какой-то бродяга и приложился к бутылке с полки. И всю глотку себе сжег.

– А я тебе по старой дружбе железную глотку сделаю, – сипло прозвучало от порога. – Или даже серебряную.

Пандольф заржал. Ингоз всем своим видом выразил неодобрение дурному тону шутки. Впрочем, неизвестно, шутка ли это была. Тут никогда не следовало доверять сказанному.

Через порог шагнуло существо с бадьей воды в руках. Облачено существо было в холщовую рубаху с закатанными до локтей рукавами, парусиновые штаны и залатанную кожаную безрукавку до колен. Ноги существа, несмотря на осеннюю погоду, были босы. Волосы, неопределенного цвета, перемазанные сажей, были схвачены выцветшей тряпицей, чтоб не лезли в глаза.

– Привет, Кружевница! – провозгласил Пандольф.

Не отвечая, хозяйка дома поставила бадью возле печи, подошла к креслу, разместилась в нем, положив худые руки на подлокотники. И обвела пришельцев взглядом светло-карих глаз.

– Вот, Сайль, по делу мы к тебе… – начал Ингоз.

Она молчала. Черты лица у нее были правильные, но она как будто сделала все, чтобы лишить его всякой привлекательности. Природные веснушки были почти не видны из-за грубого загара. Зато отчетливо видны мелкие порезы и ожоги, полученные, несомненно, когда Кружевница забывала надеть маску.

– Ну, короче, – подал голос Пандольф, – припасы у нас кончились. Нам нужно…

– Им нужно! А у меня припасы не кончились?

– Не ври, Кружевница. У тебя пороху столько, что впору императорский дворец взорвать.

– Пороху! – Она фыркнула. – Так сами бы себе снаряды и мастерили. Дело-то плевое, проще, чем тесто раскатать. И как будто мне порох только нужен! Я вам в прошлый раз что сказала: бумаги мне принесите, чернил или грифели. Мне что, пальцем на стене писать? Опять же я на своем станке не всякую деталь сработать могу. Я вам список давала, что принести, – и где?

Пандольф открыл рот, готовясь дать отпор, но Ингоз его перебил:

– А кстати, у меня тут с дагой непорядок. Можешь посмотреть?

Совершенно забыв о злобных выпадах, Сайль выхватила оружие у него из рук.

– Рычаг менять надо.

– Это я и сам понял, уж совсем за дурака меня не держи…

– Прямо как дети маленькие. Дашь им хорошую вещь – обязательно поломанную принесут.

– Ты не ворчи, ты скажи – починишь или нет?

Сайль выбралась из кресла, положила дагу на стол.

– Ладно, починю. Но чтобы по моему списку все было!

– Договорились. Слушай, пить охота…

– Пей. Вон вода, ковш у печки.

Утолив жажду, Ингоз окончательно приободрился и спросил:

– А пожрать не найдется?

Вот этого ему говорить не стоило. Спокойствие, которое вселило в Сайль лицезрение даги, мигом испарилось.

– Ты, может, решил, что тут харчевня? Некогда мне всякой хренью заниматься! Если хотите жрать – приносите с собой! Или пусть вам бабы ваши готовят!

– Откуда же здесь бабам взяться, в Открытых Землях?

– Хоть какая-то польза от этих земель есть – что здесь бабья не водится!

Обстоятельство, что на много миль вокруг не обнаружить ни одной женщины, как будто улучшило ее настроение.

– Вот что. Я, пока вас не было, кое-что придумала. Сейчас покажу, как работает. Выметайтесь пока и снаружи подождите.

Ингоз и Пандольф не стали спорить. Оба знали, что Кружевница в рабочем настроении гораздо опаснее, чем в скандальном.

– Нет, она точно сумасшедшая, – пробормотал Пандольф, когда они вышли из дома.

– Воллер говорит – и отец ее такой же был.

– А он откуда знает?

– Получается, знает. Не в болоте же он такое сокровище на наши головы отыскал.

Голосов они не понижали, по опыту зная, что Сайль на такие слова не обижается.

Она показалась не из дома, а из пристроя – очевидно, имелась боковая дверь. Теперь Кружевница обулась в крепкие башмаки, на плече у нее висела кожаная сумка.

Ни Пандольф, ни Ингоз не предложили ей поднести сумку. Не потому, что были так уж дурно воспитаны. Оба знали: прежде времени она не отдаст. И неизвестно еще, что в той сумке лежит.

Кружевница уверенно двинулась в лес, приятели потопали за ней. Испытания при них проводились неоднократно, и удивляться было нечему. Но теперь Кружевница не испытывала творения рук своих в непосредственной близости от дома. Он, конечно, был каменный, но мог и не выстоять. Потому, после некоторых опытов, приходилось уходить подальше. Впрочем, не все опыты были вызваны чисто научным интересом. Просто не все бродившие по Открытым Землям сразу уяснили, что в этот дом соваться не следует. Возможно, история с выпитой кислотой была страшилкой, которой Пандольф с Ингозом запугивали собеседников, а за неимением таковых – друг друга, но она была вполне правдоподобна.

Шли они долго и остановились перед изрядной глубины оврагом. Не исключено, что в баснословные времена, когда Открытые Земли именовались Заклятыми, здесь пролегало русло реки. (Рассказывали, что тогда реки и дороги меняли направление, появлялись и исчезали, но теперь в это мало кто верил.) Теперь внизу плескалась только жидкая грязь, оставшаяся после дождей начала осени. Лягушек не было слышно, хотя в Открытых Землях об эту пору они еще не засыпали.

Сайль сбросила сумку и извлекла оттуда нечто напоминавшее кирпич. Только из кирпичей фитили не торчат.

– Это еще что? – полюбопытствовал Ингоз.

– Граната.

– Не похоже.

– Это для особо одаренных… Огня мне выкресай.

Ингоз извлек из кармана огниво, выбил искру, а Кружевница поднесла к нему фитиль, заметив:

– Отойдите-ка в сторону.

Ингоз и Пандольф отступили, а Сайль, убедившись, что фитиль не потухнет, размахнулась и швырнула свое творение в овраг.

Мгновение, пока граната летела, казалось, растянулось непостижимым образом. Затем раздался взрыв, отчасти обрушивший противоположную сторону оврага. Вверх взметнулись земля, мокрый песок, палые листья и ошметки тины, застревая на обнажившихся древесных корнях.

Тишина, наступившая после этого, пугала больше, чем грохот. Словно все живые твари, а не только лягушки спешили убраться прочь отсюда.

– Тесто, говоришь, раскатать… – неопределенно произнес Пандольф.

Ингоз тоже не смолчал.

– И много у тебя этих… э-э… штук?

– Пока немного. Надо будет – еще сделаю. Но это так, до ума еще не доведено. Вот кабы без фитиля обойтись было можно… честно говоря, уже и сейчас можно… – вдохновенно повествовала Сайль. – Если выстрелить по этой хреновине – взорвется. Проверено. А ну как осечка? Так что буду работать дальше. Чтоб от удара срабатывало, например.

– Это что – само в руках взрываться будет? – возмутился Ингоз. – Или в сумке?

– Ага! – Пандольф ухмыльнулся. – Представь, Кружевница, – несет он это в кошеле на поясе, споткнется о пень, бац! – и кишки наружу.

– Сам ты пень! Я тебе в мешок все заложу и полюбуюсь, как самого дорогого не останется… Сайль, ты не шибко увлекайся. Не нужны нам гранаты самовзрывающиеся. Давай какие есть.

– То нужно, то не нужно… капризные вы стали, хуже баб, – буркнула Кружевница, поворачивая назад. – Забирайте что есть и проваливайте. Но если вы опять с пустыми руками припретесь…

– Да ладно тебе… по второму-то кругу зачем? Все мы тебе принесем, что заказывала, святым Бреннаном клянусь, – пообещал Ингоз.

– И жратвы! – поддержал товарища Пандольф.

– Потому вас живыми и отпускаю… а то у меня тут, – она постучала пальцем по сумке, – всякая всячина есть… овраг, опять же, недалеко…

– Ну и шутки у тебя, Кружевница…

– А кто вам сказал, что я шучу?

Она не улыбалась. И глаза ее, при взрыве осветившиеся рыжим огнем, были тусклы.

Больше они не разговаривали до самого дома. И там, получив на руки новый запас гранат, Пандольф с Ингозом не стали заводить речи о том, чтоб здесь переночевать. Лучше в лесу у костра, чем в этом негостеприимном доме.

– Ну что за стерва! – ругался Ингоз, когда они отошли подальше. – Убить бы ее, а Воллеру сказать, что ее волки загрызли.

– Не поверит. Скорее она сама загрызет всех окрестных волков и перекусает змей.

В доме светилось окно и слышался металлический визг.

Глава 2

Кружевница

Сайль Бенар, иногда именуемая Кружевницей, с большим недоверием относилась к роду человеческому в целом. Мужчин она недолюбливала, но женщин не любила вовсе. И если поневоле приходилось общаться с людьми, то мужчины были предпочтительнее. Правда, Открытые Земли большого выбора по части общения не предоставляли. Женщин здесь было немного. За все годы, что Сайль обитала в этих краях, она не видела ни одной и склонна была считать это удачей.

Те, кто называл ее Кружевницей, полагали, что «Сайль» – тоже прозвище, ибо по-карнионски это слово означает «беглянка». Однако следует знать, что этим именем ее стали называть задолго до того, как она встала на Дорогу Висельников. Но, разумеется, не с рождения. А родилась она отнюдь не в Карнионе, но в Свантере, большом торговом эрдском городе, крещена в главном тамошнем соборе с соблюдением всех надлежащих обычаев и получила красивое и благопристойное имя Элисабетта. А уж много позже, когда семья ее осела в Нессе, ее имя на местный лад укоротили сперва в Сабет, а потом в Сайль.

Впрочем, своего первоначального имени она не любила. Разумеется, она не могла помнить ни Свантера, ни дома на Епископской площади, ни пышных крестин, где восприемниками малютки были наипервейшие тамошние богачи. Но об этом ей неоднократно рассказывала мать. А все связанное с матерью Сайль вспоминать не желала.

Родители ее приложили для этого все усилия.

Отца ее звали Лоренс Бенар. Откуда он был родом и где получил образование, он никогда не распространялся, а Сайль не спрашивала, но, судя по некоторым его замечаниям в их позднейших разговорах, учился он за пределами империи Эрд-и-Карниона. Предположительно в Италии и Германии. Но до того, как обзавестись семьей, он вернулся в империю и переезжал из города в город, то поступая на службу к какому-нибудь просвещенному вельможе, то предлагая услуги магистратам и гильдиям. Деньги мастера Лоренса не слишком волновали. Гораздо больше его привлекала возможности претворить в жизнь тот или иной замысел. А замыслы у него бывали самые разные. От вполне созидательных до весьма разрушительных. Он был из тех немногочисленных людей своего века (правда, прежде их было еще меньше), кто полагал, будто точные и естественные науки должны находить немедленное приложение в повседневной жизни и сие есть отражение замыслов Господних, ибо Вселенная есть не что иное, как хорошо отлаженный механизм.

Одним покровителям мастера Бенара нужны были новые мосты и укрепленные стены, другим – заводные игрушки. Он делал и то и другое. Иногда его осыпали золотом, иногда – спускали на него собак, и приходилось срываться с насиженного места, ища приюта на другом конце империи. Таким образом Лоренс Бенар очутился в Свантере, где обрел очередного просвещенного вельможу. Граф Свантерский держал при своем дворе астролога, алхимика, медика, художника, почему бы не быть и механику? Кроме того, развлекала графа труппа комедиантов, собравшихся из разных провинций, ибо в герцогстве Эрдском своих актеров, а тем паче актрис не водилось.

Главную актрису и признанную красавицу труппы звали Верина. Лоренс Бенар влюбился в нее со всем пылом, на какой способен немолодой человек, мало знающий о том, что происходит за пределами его мастерской, и не замедлил предложить ей руку и сердце. Любила ли она его? Бог весть. Но, несмотря на молодость, в некоторых областях жизни познания ее были больше, чем у Бенара. Поклонников у Верины было много, иные были и красивы, и богаты, и щедры, но никто не предлагал ей законного брака. А желание иметь семью временами посещает даже самых легкомысленных женщин. Поэтому золотоволосая красавица, не чинясь, приняла предложение Лоренса. Они обвенчались, и в положенный срок у них родилась дочь. А потом домашние актеры надоели графу, и он прогнал их прочь. Скитания труппе были не вновь, трагедии они ломали на подмостках, а не в жизни, не стали устраивать их и сейчас.

Они покинули Свантер, и Лоренс Бенар вместе с ними. Его-то никто не трогал, но он не собирался расставаться с женой и дочерью. При различных дворах империи и во дворцах знати вошли в моду представления с участием сложных театральных машин – почему бы ему не попробовать себя в этом? Благодаря мастеру Лоренсу во время представлений летающие колесницы, влекомые крылатыми конями, несли олимпийских богов, драконы изрыгали пламя, били водометы, разверзались пещеры и пропасти – и во всем том искусственном мире обитала Сайль, тогда еще Элисабетта.

Ее начали выпускать на сцену в раннем детстве – в образах ангелов, эльфов, духов и в прочих ролях, где требовался малый рост, а пуще того – малый вес и большая ловкость. В актерских семьях принято сызмальства приучать детей к ремеслу, и Верина не видела причин, почему она должна поступать иначе. Сайль не возражала, хотя призвания к актерскому ремеслу у нее не было. Она играла, потому что для нее это и была игра, только игрушки в ней были побольше, чем у других детей. Еще интереснее было узнавать, как действуют эти летающие колесницы и огненные драконы. Отец охотно объяснял ей, обнаружив, что дочь, при всем малолетстве, слушает его внимательнее, чем жена (хотя неизвестно, что Сайль из его рассказов понимала). В сущности, каждый из родителей тянул ее в свою сторону, но в ту пору противоречий между ними не возникало.

Росшая среди материнских нарядов, масок и бутафорских корон, а также отцовских чертежей, циркулей и реторт, Сайль была довольно странным ребенком. Например, имелись у нее проблемы с чувством страха, точнее, с его отсутствием. Многие дети не в состоянии понять, что такое реальная опасность, но у Сайль это непонимание доходило до крайней степени. Она могла пройти по узкому карнизу или краю скользкой крыши (просто так, захотелось, и все), забраться на дерево и спрыгнуть оттуда (по той же причине), в последний миг ухватившись за ветку, или спружинить в кустарнике. Ибо полеты на тонких, почти невидимых тросах и в божественных колесницах начисто убили в ней страх высоты. Дело усугублялось тем, что никто с ней не нянчился и не цацкался (мать не хотела, а отец не умел), и значительную часть времени она была предоставлена самой себе, видя и слыша то, чего не следовало бы.

В общем, для нее это были счастливые годы. Но мастера Лоренса скитания изрядно утомили, и он уговорил жену – без особого труда, ибо ей надоела бродячая жизнь – бросить труппу и осесть в Карнионе. Местом жительства он выбрал Нессу – тоже большой приморский город, только не на Севере, а на Юге. Там же он купил дом с мастерской. Постоянные заказчики, которых он нашел в Нессе, платили ему достаточно, чтоб вести жизнь состоятельного горожанина. Верину прельщала перспектива стать из комедиантки дамой. В Карнионе это было вполне возможно – при наличии денег и хороших манер. Деньги зарабатывал муж, а манеры она, переиграв без счета королев и богинь, приобрела такие, что знатные дамы могли бы позавидовать.

Но идиллия продолжалась недолго. Перед кем она могла бы блеснуть этими манерами? Ходить в гости к соседкам надоело, и все они дуры безмозглые, никогда не бывавшие дальше собственного околотка. К знати было не подступиться. Комедиантка, пусть и презираемая, могла быть звана во дворцы, а жена ремесленника, пусть и уважаемая, нет. Карнавалы, коими славилась Карниона, и Несса в том числе? Да насмотрелась она с юных лет на всяческие ряжения, тошнит уже!

Дочь Верину тоже разочаровала. С тех пор как с нее, вместе с именем Элисабетта, сошла, как змеиная кожа, миловидность, свойственная малым детям, стало ясно, что материнской красоты Сайль не унаследовала. Она стала нескладной и неуклюжей, и, что хуже всего, это ее нисколько не волновало. Какие там хорошие манеры! Вместо того чтобы обучаться тому, что могло придать ей хоть сколько-нибудь привлекательности, она предпочитала торчать в мастерской отца. Верина терпела существование этой мастерской, поскольку та служила источником дохода, но порога ее не переступала. Ее музыкальный слух не в силах был перенести металлического скрежета, и, кроме того, там воняло разными химикалиями. Сайль словно бы ничего этого не замечала, а Лоренс и не думал употребить отцовскую власть, чтобы наставить дочь на пусть истинный.

А сам Лоренс… годы шли, он старел, и с этим ничего нельзя было поделать. В мужья красивой женщине, которая много моложе его, он уже не годился. В этом, вероятно, и была настоящая причина того, что Верине постыло благополучное существование в Нессе. А раздражение из-за дурно воспитанной дочери и глупых соседок – лишь следствие. Она поговаривала о том, что слишком рано вышла замуж, что могла найти себе кого-нибудь получше Бенара – он же не единственный мужчина на свете!

Если б она просто завела любовника, это еще полбеды. Лоренс бы этого, скорее всего, не заметил. Но она с этим любовником убежала из Нессы, прихватив кое-что из мужниных сбережений.

История обычная, в Нессе она не произвела особого впечатления. Но не для мастера Бенара. Он в людях, в отличие от механизмов, не разбирался, и предательство жены стало для него страшным потрясением. Вероломная сущность женской натуры предстала перед ним во всей своей низости. Что ж! Лживая развратница обманула его, но зато она не сумеет развратить невинную душу дочери. Даже лучше, что ее теперь нет, говорил он Сайль.

Девочке было лет двенадцать, когда это случилось. Раскаялась ли Верина в своем поступке, пыталась ли вернуться к мужу или благополучно забыла о брошенной семье, Сайль так никогда и не узнала. Отец об этом не говорил. Зато охотно распространялся о порочности и подлости женщин. Возможно, в молодости он и читал трактат достославного Корнелия Агриппы «О достоинстве и превосходстве женского пола», но сейчас был бы солидарен с тем, кто обвинял автора в ереси.

Сайль отцу верила. Почему бы ей не верить? Он и раньше имел на нее влияние большее, чем мать (так же, как в мастерской ей было интереснее, чем на подмостках), сейчас же стал непререкаемым авторитетом. Школу Сайль не посещала (в просвещенной Карнионе, единственной из всех провинций империи, имелись школы для девочек помимо монастырских), но училась более старательно, чем монастырские пансионерки, – потому что училась тому, чему хотела. Она не способна была вдеть нитку в иголку или подобрать простейшую мелодию на клавикордах, оставшихся от Верины, зато успешно осваивала основы математики и естественных наук. Лоренса успехи дочери несказанно радовали. Теперь у него был помощник и продолжатель дела… ладно, помощница и продолжательница.

Было бы неверно думать, что Лоренс Бенар являлся человеком чрезмерно рассеянным или, хуже того, не вполне в своем уме. Нет, он прекрасно сознавал, что Сайль – дочь, а не сын, что ей нужно вести себя, как подобает девице из хорошей семьи, общаться с себе подобными, пристойно одеваться, посещать церковь, принимать гостей, а в перспективе, когда-нибудь, лучше позже, чем раньше, – выходить замуж. И он старался, чтоб все надлежащим образом соблюдалось. Если не забывал, конечно, и не был слишком занят работой. А Сайль подчинялась. Но, вернувшись с мессы или из гостей, с наслаждением стаскивала ненавистные наряды, переодевалась в удобное старье и удирала в мастерскую.

Сложнее обстояло с подругами. Лоренс считал, что у дочери они должны быть. Его благоприобретенное женоненавистничество не распространялось на девочек, и некому было сказать ему, что женщина – всегда женщина, от колыбели до могилы. Но при характере Сайль обзавестись подругами было трудно. Дочери соседок, столь нелюбимых, но привечаемых Вериной, посещали дом Бенаров скорее из вежливости и лишь по большим праздникам вроде Рождества и Пасхи.

Исключение составляла Мажента ди Кабра. Назвать ее соседкой было бы не совсем верно. Она обитала за два квартала от Бенаров, на берегу реки Ганделайн, там, где были дома несских аристократов. Ди Кабра и были аристократами, но давно обеднели, а отец Маженты проиграл в кости последнее, что имел, включая собственный особняк, и был заколот в стычке, возникшей при неудачной попытке отыграться. Это случилось незадолго до приезда Бенаров в Нессу. Мать девочки умерла еще раньше, и Мажента жила в доме тетки – женщины суровой, порицавшей склонность жителей Нессы к легкомыслию, распущенности и чревоугодию. В доме Бенаров, по сравнению с теткиным, не то чтоб царило веселье, но было не в пример свободнее, и Мажента пропадала там часами, по собственному признанию отдыхая душой, а заодно и отъедаясь. У тетки стол был аскетический, а Бенар любил вкусно поесть и держал хорошую кухарку, потому что от Сайль на кухне толку было мало. Мастеру Лоренсу угощенья было не жаль, и он был скорее доволен, что у дочери есть компания, – если, конечно, замечал присутствие Маженты, а это бывало далеко не всегда.

Сама Мажента являла собою полную противоположность Сайль. Маленького роста, темноволосая, миловидная, она была отменной рукодельницей, способной с помощью яркой ленты или полоски кружев оживить старые тусклые платья, доставшиеся ей из гардероба суровой тетки. Сайль благодаря щедрости отца имела множество нарядов, но была к ним абсолютно равнодушна и нередко под любыми предлогами дарила их подруге. Для работы в мастерской эти платья не годились, а значит, были бесполезны.

Так проходили годы, достаточно благополучные и спокойные. Мастер Лоренс сдавал все сильнее, его мучила одышка, он становился по-стариковски многоречив и склонен к философствованию. Темы его бесед с дочерью оставались все те же – подлая женская натура и устройство мироздания, замысленного Господом как идеальный механизм.

Трудов своих он, однако, не оставлял. И потому, что они приносили доход, и потому, что был искренне ими увлечен.

Но однажды в дом пришла стража Святого Трибунала и увела мастера Бенара. Он почитал себя добрым католиком, еретиков и вольнодумцев осуждал и мысли не допускал, что может быть к ним сопричислен. Но у Трибунала было на сей счет другое мнение. Бенар, поглощенный своими занятиями, церковь не посещал, у исповеди не бывал – одно это давало обильную пищу для подозрений. А его суждения стороннему уху могли показаться вполне еретическими.

Неизвестно, как дальше бы повернулось дело. Инквизиция в Карнионе не свирепствовала так, как в Тримейне, и обычно жестоко преследовала лишь протестантов и упорствующих в еретических заблуждениях. Возможно, Лоренс Бенар отделался бы тюремным заключением. Или штрафом и публичным покаянием. Но мастер был не в том возрасте и не в том состоянии здоровья, чтоб выдержать допросы, даже те, что проходят без применения специальных средств. Он умер от удара в самом начале следствия, и это было сочтено достаточным основанием для признания его виновным. Края были цивилизованные, посмертно в Карнионе не казнили. Но обстоятельства смерти не позволяли хоронить его на кладбище. Тело не было выдано дочери, и труп мастера Бенара был закопан во рву вместе с останками других преступников.

Во всем остальном суд проявил достаточно милосердия. Сайль не была арестована. То обстоятельство, что она по воле отца вынуждена была соблюдать внешние приличия и являлась доброй прихожанкой, сыграло свою роль.

Возможно, также было сочтено, что женщина, тем более – юная девица, слишком глупа и невежественна, чтоб ученый еретик стал делиться с ней своими воззрениями. Поэтому решено было оставить Элисабетту Бенар в подозрении, но на свободе. Кроме того, имущество Бенара не было конфисковано, как полагалось бы в случае, если б он был осужден. Правда, на него был наложен арест. Вывезены были все деньги и ценности, а кроме того, все, что могло служить уликами при следствии. То есть фактически жилище было разграблено, но Сайль из дома никто не выгонял.

Никто никого не выгонял. Кухарка сбежала сама. Соседи, друзья и знакомые не переступали порога дома. Сайль этого не замечала. Отец был для нее единственным по-настоящему близким человеком. Лишившись его, она словно бы выпала из жизни. И сочувственные слова в этом случае лишь усугубили бы горе. Но никто и не думал выражать ей сочувствия.

Из дому она не выходила. Чем питалась – не помнила: наверное, в погребе что-то оставалось. Часами сидела в пустой мастерской, тупо уставясь в одну точку. Здесь и нашел ее человек, благодаря которому это бессмысленное существование изменилось.

Надобно наконец сказать, чем занимался в Нессе мастер Бенар. А также кто были его работодатели. Это были не городские чиновники, не богатые купцы и не просвещенные аристократы, хотя в Нессе имелись и те, и другие, и третьи. Большой был город Несса, приморский и весьма торговый. И не такие там были мягкие нравы, как могло показаться со стороны. До таких мощных мятежей, как в Фораннане, дело не доходило, знаменитая «кровавая Масленица» случилась более ста лет назад. Но – противоборство промышленников и торговых компаний. Но – стычки между местными дворянами, барнабитами и людьми адмирала Убальдина. Но – религиозная рознь. Но – разрешенное рабство, корабли, уходящие в Дальние Колонии, и пути, уводящие в Открытые Земли. И это – под жарким южным солнцем и полито горячей кровью, которая, как известно, в жару играет сильнее. Короче, в Нессе всегда находились люди, которым необходимо было встать на Дорогу Висельников. А следовательно, и люди, готовые туда вывести.

Для своих операций Дорога Висельников должна была быть оснащена лучше, чем ее противники. На Дороге никогда не могло работать много людей, а противостоять приходилось если не армиям, то весьма многочисленным отрядам. Стало быть, нужно было оружие, с которым можно с ними справиться. И люди, способные такое оружие придумать и изготовить.

И Дорога Висельников обратила внимание на мастера Бенара. Его также увлекла поставленная задача.

Все время, прожитое в Нессе, за исключением разве что первого года, Бенар работал на Дорогу Висельников. Совершенствовал готовые образцы пистолей и мушкетов, изобретал новые, экспериментировал со взрывчатыми веществами. Если не мог чего-то изготовить в своей мастерской, ограничивался чертежами и описаниями и передавал их представителям Дороги.

Бенар не считал, будто поступает дурно. Прежние высокопоставленные заказчики зачастую требовали от него чего-то в том же роде. Только они были капризны, невежественны, сами не знали, чего хотели, и в денежных расчетах на них нельзя было полагаться. А Дорога хорошо платила тем, кто был ей полезен. Хотя из одной корысти Бенар работать бы не стал.

Разумеется, мастер не был столь наивен, чтоб не понимать, что его покровители стоят вне закона, и никому не говорил о них. Даже Сайль, помогавшая отцу в последние годы, не знала, на кого он работает. Хотя заказчиков знала в лицо, а кое-кого и по именам. Но кто они – не ведала, да ее это и не волновало. Заказы забирают, деньги приносят – и ладно.

Человека, который курировал мастера Бенара, звали Фелимид Воллер. И когда Бенара арестовали, ему, мягко выражаясь, было крайне не по себе. Да, Бенара взяли не за связь с Дорогой, иначе дела повернулись бы совсем по-другому. Однако старик вряд ли выдержал бы допрос с пристрастием, а знал он довольно много. Дороге Висельников пришлось бы сворачивать всю свою деятельность в Нессе, Воллеру и его связным – срочно уносить ноги.

Но Воллеру повезло, даже вдвойне повезло. Лоренс Бенар умер, не успев ни в чем сознаться. А очередной заказ у него забрали незадолго до ареста. Химикалии, перегонные кубы, токарный станок и всяческий инструментарий в мастерской вполне могли проходить по ведомству «ересь». Чертежи и наброски Бенара также были приняты за проявление игры развращенного ума. Тех, кто вел следствие по делу Бенара, технические нововведения не волновали.

Воллер, что называется, залег на дно и какое-то время не высовывался. Но у него в Нессе было достаточно связей, чтобы довольно скоро узнать о развитии событий и их подоплеке. И этого времени хватило, чтобы обдумать последствия.

Дорога Висельников лишилась своего оружейника и инженера. С этим надо было что-то делать. Воллеру было известно, что Бенару во многом помогала дочь. Он неоднократно видел Сайль и, будучи человеком проницательным, понимал, что она собою представляет. Вряд ли она смогла бы стать полноценной заменой отцу, но надо работать с тем, кто есть. А жизнь на Дороге Висельников отучила Воллера от многих предрассудков по части женских слабостей.

Приняв определенные меры предосторожности, он посетил Сайль. Воллер умел разговаривать с самыми разными людьми, и ему удалось вывести Сайль из прострации, в коей она пребывала. Он рассказал ей о Дороге Висельников и о том, какую работу выполнял для Дороги Лоренс. Девушку это, в общем, не слишком удивило. Затем Фелимид открыл ей, кто донес на ее отца.

Разумеется, Святой Трибунал сохранял имена осведомителей в тайне, но Воллеру благодаря пресловутым связям удалось выведать правду. А Сайль могла бы и сама догадаться, если бы не была так погружена в свое горе.

Конечно же, доносчицей была Мажента ди Кабра. Она не забыла ничего, что сделали ей Бенары, и ничего не простила. Все дареные платья, плащи, платки и перчатки, все обеды и ужины, съеденные в этом доме («ешь, ешь, а то дома небось голодом морят»), все шуточки в ее адрес и дружеские подзатыльники (Сайль была и на такое способна) были поставлены в счет. Она, дворянка древнего рода, вынуждена была играть унизительную роль приживалки в доме подозрительно богатого ремесленника, компаньонки при его неуклюжей, отвратительно воспитанной дочери. Она замечала также – хотя ни за что не призналась бы себе в этом, – что на прогулках или в церкви мужчины задерживают взгляды не на Маженте, такой миловидной и утонченной, а на нескладехе Сайль, веснушчатой и столь рыжей, что даже в глазах у нее словно бы отсвечивала рыжина. (Правда, с возрастом волосы Сайль потемнели, стали каштановыми, а не медными, глаза же, наоборот, посветлели, но это к делу отношения не имело.) Все эти оскорбления годами кропотливо складывались в копилку памяти, бережно там хранились и регулярно проверялись – не потускнели? не потерялись ли? – пока наконец копилка не переполнилась.

Об отношениях Бенара с Дорогой и вообще о существовании Дороги Мажента понятия не имела. Но вот рассуждения Лоренса Бенара насчет Бога – идеального механика, надлежащим образом записанные и преподнесенные компетентным инстанциям, могли возыметь далеко идущие последствия. Дурой Мажента отнюдь не была, образование стараниями свирепой тетки кое-какое получила и не сомневалась, что сумеет правильно составить письмо в Трибунал. При этом она вовсе не желала Бенару смерти. Конфискация имущества – вот что было для нее главным. Пусть теперь Сайль походит в обносках и подбирает объедки с чужого стола! Пусть знает свое место! А она, Мажента, получит законную треть от имущества Бенаров. Трибунал принимал к рассмотрению и анонимные доносы, но желающим претендовать на долю в конфискате следовало заявить о себе. Так она и сделала (и потому Воллер о ней узнал). Ей очень нужны были деньги. Хоть небольшое, но приданое. И чтоб она при этом могла заказывать платья у портных, а не горбиться часами, перешивая чужие – поскольку фигуры у них с Сайль были совсем не схожи. По своему происхождению она могла бы бывать в лучших домах Нессы, даже во дворце адмирала Убальдина, который, говорят, роскошью немногим уступал императорскому, но она стыдилась. Ибо в любом дворце встречают не только по родословной, но и по одежде. Теперь же, при деньгах и нарядах, Мажента, безусловно, найдет себе мужа.

Правда, с деньгами получилась неувязка. Как известно, имущество Бенаров было арестовано, а не конфисковано. То есть Сайль его все равно лишилась, но законная треть Маженте была недоступна. Все же, надо полагать, какие-то деньги Мажента получила. Святой Трибунал трудился не корысти ради и не оставлял вниманием тех, кто верно ему служил.

Этих подробностей Фелимид Воллер не рассказал своей слушательнице. Потому как не знал. Да и не было в этом необходимости. Ибо даже краткое его сообщение вывело Сайль из ступора. С единственным желанием – прикончить бывшую подругу. Собственными руками.

Однако Воллер сумел ее остановить, для начала доходчиво объяснив, что значит «оставить в подозрении». Выжить в таком положении можно было лишь тому, кто желает быть тише воды и ниже травы, – и то удача не гарантирована. Дело даже не в том, что прежние знакомые будут шарахаться от Сайль как от зачумленной, состояния отцовского она лишилась, и замуж ее никто не возьмет. Главное – отныне за каждым ее шагом будут следить и любой ее промах будет рассматриваться как преступление. Даже если она не совершит ничего противозаконного, ее шансы остаться на свободе ничтожны. И уж конечно, она никогда не сможет заниматься тем, чем хочет. И всякие мысли о мести следует выкинуть из головы. В Трибунале трудятся не дураки, большая ошибка – считать их дураками. Потому любая попытка Сайль даже встретиться с Мажентой будет пресечена. Ах, она не ценит свою жизнь? Но отцу вовсе не понравилось бы, если б она бессмысленно погибла. Самое разумное – покинуть Нессу по Дороге Висельников. Все другие дороги для Сайль сейчас закрыты. А Дорога найдет для нее возможность жить свободно и продолжить дело отца. А в качестве возмещения за труды Дорога отомстит за нее. Что, непременно собственными руками? Тогда придется подождать. Несколько лет, ничего не поделаешь. Месть – это блюдо, которое следует подавать холодным. Но когда в Нессе о ней забудут, Сайль сможет вернуться, изменив обличье, и совершить задуманное.

Воллер сумел ее убедить. Если б он не умел убеждать, вряд ли он занял бы свое место в иерархии Дороги и продержался в таком городе, как Несса. И он действительно собирался сдержать свое обещание. А если он при этом хотел извлечь сколь возможно выгоды – что ж, Дорога Висельников не занимается благотворительностью.

Таким образом Сайль и оказалась в Открытых Землях. На этой территории у Дороги было несколько убежищ, но, поразмыслив, Воллер решил не селить свою протеже вблизи обитаемых мест. Ибо Сайль с воодушевлением принялась за работу, а от работы этой было слишком много шуму.

Само собой, одинокой девице жить в глухом лесу, по которому бродят дикие звери и беглые каторжники, которые хуже зверей, было небезопасно. Потому Воллер приказал Пандольфу и Ингозу, направлявшим действия Дороги в Открытых Землях, за ней приглядывать. Но со временем выяснилось, что работа, каковой она занималась, сама себя защищает.

Безусловно, Сайль была не так одарена, как ее отец, ее знания были меньше, кругозор – уже. Лоренс Бенар занимался самыми разными вещами – от часов до театральных декораций. Сайль сосредоточилась только на оружии. Особенно привлекало ее все, что взрывается. Как будто неосуществленная месть переродилась в страсть к разрушению. Бомбы, снаряды, гранаты – все это выходило из рук Сайль, совершенствуясь раз за разом. Кому-то из здешних остряков пришло в голову, что клочья и обрывки, свисавшие с балок и ветвей после очередного взрыва, напоминают кружева. И Сайль стала Кружевницей. Шутка была не слишком хорошего тона, но Сайль не обращала на это внимания. Она мало на что обращала внимание теперь, кроме работы. По правде сказать, она почти забыла о своем желании вернуться в Нессу и отомстить, а Воллер не стремился ей об этом напоминать, остальные же не знали. Жизнь, которую Сайль ныне вела, ее вполне устраивала. Не нужно было притворяться, одеваться и вести себя как требовали приличия. Если бы кто-нибудь сказал ей, что, еще не вполне утративши человеческий облик, облик женский она потеряла точно, это доставило бы ей величайшее удовольствие. Ибо все женское в себе она с наслаждением уничтожала. Впрочем, вряд ли она делала это целенаправленно. Она была слишком занята. И все отвлекавшее ее от работы было ей ненавистно. Например, необходимость готовить еду. Смекнувший, что к чему, Воллер приказал Пандольфу и Ингозу доставлять ей съестные припасы. Но они не всегда могли это делать, а иногда просто забывали. Однако Кружевница ни за что бы не стала менять из-за этого свои привычки и озаботиться разведением овощей или приобретением домашней скотины. Если угроза голодной смерти приближалась вплотную, она могла наловить рыбы в реке, подстрелить какую-нибудь птицу и с грехом пополам ее приготовить. Но со злобой и ожесточением, ибо это время могло быть потрачено с пользой.

Так проходили годы. Сколько – Кружевница не считала, ибо не видела в этом нужды. Сейчас ей было, вероятно, около двадцати двух лет, но об этом она тоже забыла. Очень многое время вымыло из ее сознания. То, что она жила в лесу и почти не общалась с людьми, этому способствовало. Ее не интересовало положение дел и в Открытых Землях, и за пределами, кто с кем здесь воюет и дружит и кого лишают жизни изготовленные ею «игрушки». Честно говоря, она предпочла бы вообще ни с кем не видеться, но люди Дороги приносили ей то, что было необходимо для работы, и – хотя бы иногда – съестное. Поэтому она была согласна их терпеть. Но не более того. Пандольф с Ингозом испытывали по отношению к ней совершенно те же чувства. И если бы не Воллер, предпочли бы предоставить Сайль ее судьбе.

Так обстояли дела с плетением кружев в Открытых Землях осенью 1548 года.

Глава 3

Подрядчик и клиент

Если Ингоз и Пандольф вовсе не думали скрывать, откуда они родом, то где появился на свет человек, отдававший им приказы, в Открытых Землях никто не знал. Имя Фелимид нередко встречается в Карнионе, фамилия Воллер была самая что ни на есть эрдская, но кто бы поклялся, что она – настоящая? Внешность Воллера также была вполне эрдской – крепкого сложения, светловолосый, круглолицый, курносый, с выцветшими бровями и ресницами, – разве что глаза были темные, почти черные. Держался он, однако, и говорил как прирожденный карнионец. Как принято на Юге, он коротко стригся и чисто брился, а будучи вполне привлекателен, с лицом открытым, даже простодушным, казался человеком молодым, едва ли не юношей. Но моложавость эта была столь же обманчивой, как простодушие. Простодушные люди не попадали на Дорогу Висельников даже в качестве клиентов. А юноша не смог бы занять довольно высокое положение в иерархии Дороги и долго на нем продержаться. Ибо муторное это было занятие, требующее терпения, осторожности и изворотливости, а это не те достоинства, что свойственны молодости. То, что главным полем деятельности Воллера была Несса, где правила игры, помимо властей, светских и церковных, устанавливали купеческие и ремесленные гильдии, Лига Семи Портов, адмирал Убальдин, контрабандисты и работорговцы, свидетельствовало о многом.

При таком раскладе часто покидать Нессу он не мог. Но и отказываться от работы в Открытых Землях не хотел. Среди резидентов Дороги, работавших в крупных городах, был распространен взгляд на Открытые Земли как на своеобразный отстойник, где можно продержать клиента перед тем, как сплавить его за границу. Но Фелимид был дальновиднее их. Не зря же Открытые Земли привлекали внимание самых энергичных промышленников империи. Эти края следовало разрабатывать, так же как Дальние Колонии, пока они не превратились в обычную провинцию и пока в здешних законах зияли такие прорехи, что через них мог пройти груженый караван. Или проплыть боевая галера, если кому-то подобные сравнения больше нравятся.

Но не хватало людей. У Дороги Висельников везде их не хватало, а здесь – в особенности. Казалось бы, окинь взглядом толпу местных каторжников, бродяг и разбойников и вербуй кого хочешь. Но Воллер был не только дальновиден, он был переборчив. Уголовная публика, разумеется, использовалась, но это были одноразовые инструменты. Те, кому можно было доверить сложную задачу, попадались редко. Оставалось прибегнуть к давней тактике Дороги. Задолго до Воллера было придумано – полезный клиент расплачивался не столько деньгами, сколько услугами, и постепенно клиент превращался в человека Дороги. Воллер успешно провернул этот маневр с Кружевницей. Она даже не сознавала, какую пользу приносит Дороге, и Воллер не собирался ее на сей счет просвещать. Впрочем, обижать ее он тоже не собирался. Но – получилось же, почему бы не попробовать еще раз? Рискованно, конечно, но Дорога вообще предприятие рискованное. Да что Дорога? Добропорядочный лавочник рискует, припозднившись в кабачке, на темной улице получить нож под ребро от грабителя. Добропорядочный ремесленник рискует, когда с голодухи поднимает мятеж, и вступившие в город имперские войска изничтожают всякого, кто подвернется под руку. Добропорядочный купец и того больше рискует, ибо его товар в море могут захватить пираты, а на суше… да кто угодно, хоть рахманы, прорвавшиеся в Южное пограничье. Даже тишайшая из женщин, никогда не противоречившая супругу, – и та рискует, рожая очередного младенца. Так что на Дороге нечего жаловаться на чрезмерную опасность. Нужно лишь уметь просчитать, как эту опасность встретить во всеоружии.

Отчасти об оружии, в прямом смысле слова, и собирался побеседовать Воллер с Кружевницей по прибытии в Открытые Земли. Ибо его интересовали не только взрывные устройства. В прошлый раз он попробовал подтолкнуть Кружевницу к размышлениям по части стрелкового оружия. Насколько он мог судить, ее идея увлекла. А то, что она не сможет изготовить в своей мастерской, сделают другие – была бы задача внятно изложена.

Но прежде, чем Воллер добрался до жилища Кружевницы, связной передал ему записку, несколько озадачившую Фелимида. Послание было от человека, знавшего Воллера по Нессе. То есть в Нессе у Воллера было множество знакомых. Но лишь немногие знали, кто он такой. Даже среди клиентов. Лишь клиент постоянный, крупный и денежный имел возможность узнать кого-то помимо связных и проводников.

Этот человек был как раз из подобного разряда – постоянных, крупных и денежных. Проводники ему не были нужны, ибо жизни его ничего не угрожало. Но деловой человек превыше жизни ценит благосостояние, и потому он прибегал к услугам Дороги. Оттого Воллер и был удивлен – почему клиент не связался с ним в Нессе? Ну, разве что припекло внезапно… и очень сильно. Бывает. Даже с самыми богатыми и влиятельными.

Передав через того же связного Пандольфу, где его искать, Фелимид Воллер направился в Галвин. Это был шахтерский городишко в виду Эрдского Вала, окруженный лесом. Лес, правда, активно вырубали. Это было необходимо и для нужд производства, и для построек в городе и на шахтах.

Воллер бывал здесь раньше, и не раз, и отметил, что с прошлого приезда городишко, обнесенный бревенчатым палисадом, изменился мало. Все тот же грохот топоров и визг пил, черная ругань каторжников и еще более изощренная ругань вольнонаемных, вонючие столбы дыма – в общем, обычная для подобных поселений картина. Впрочем, изменения все же были. Похоже, местные власти не желали довольствоваться пресловутым палисадом. В Галвине начали возводить настоящие укрепления, а с гор продолжали идти подводы с камнем. Благо власть здесь представлял владелец каменоломен, шахт и рудных разработок Джиллиард Роуэн.

Фамилия эта была известна многим в Карнионе, а в Нессе, наверное, каждому. Роуэны если и не принадлежали к древнейшей, овеянной фантастическими преданиями исконной аристократии Карнионы – «старым семьям», то были родом весьма и весьма старинным. Что в данном случае вовсе не тянуло за собой, как это нередко бывает, эпитет «почитаемый». Репутация у этого благородного семейства была довольно мрачная. Предания вокруг них тоже клубились. И, независимо от того, сколько в них содержалось истины, упоминались там жестокие убийства, насилия, кровосмешения и всяческие извращения естества. Еще в прошлом веке представители старшей ветви семейства отчасти взаимно истребили друг друга, отчасти сложили головы на плахе, а младшие Роуэны, лишившись родовых земель, каковые после казней были конфискованы, и титулов, обратились к торговле и предпринимательству. В чем и преуспели. Обо всем этом Фелимид, проживая в Нессе, разумеется, был осведомлен. Что же до нынешнего главы рода Роуэнов, тот, насколько известно было Воллеру, никаких извращенных наклонностей от предков не унаследовал, напротив, был в этом отношении вполне благополучен и являлся примерным семьянином. А мрачную репутацию рода использовал как оружие в борьбе с конкурентами, которым при каждом удобном случае напоминали: от Роуэнов можно ждать чего угодно.

Однако конкуренты тоже попадались всякие, особенно среди тех, кто окопался в Открытых Землях. Сюда люди с деликатной душою не совались. Поэтому Джиллиард и наладил связь с Дорогой, пользуясь этим для решения своих проблем.

Но переговоры всегда велись в Нессе, где Роуэн проводил значительную часть своего времени – там располагалась главная его контора, там же проживала его семья. Отчего же именно теперь ему понадобилось разыскивать Фелимида Воллера в Открытых Землях?

Воллер не случайно предупредил своих людей, где его искать в случае чего. Жизнь отучила его доверять кому бы то ни было, и менее всего он был склонен доверять Роуэну. А ну как промышленник вознамерился получить какие-нибудь льготы от властей, выдав им головой не последнего человека на Дороге Висельников? Или он решил просто убрать Воллера, дабы никто не смог в дальнейшем связать его честное имя с преступной организацией?

Разумеется, оба поступка были одинаково бессмысленны. Здравомыслящий человек должен был понимать, что Дорога этого так не оставит и отомстит любыми доступными способами.

Вот именно.

Здравомыслящий.

Несмотря на уравновешенность и расчетливость Джиллиарда Роуэна, Фелимид не забывал, из какой семейки тот родом. А ну как скажется кровь полоумных предков? Кто знает, какие фокусы способен выкинуть благополучный несский промышленник?

Подобные размышления не означали, будто Воллер собирался уклониться от встречи с клиентом. Он просто принял некоторые меры предосторожности. Вот и все.

Остановился он на постоялом дворе – город таковым уже обзавелся, – но понимал, что Роуэн туда не придет. Положение обязывает. В письме, переданном Воллеру, он назначал встречу в конторе при своем галвинском доме. Что ж, в конторе так в конторе, Воллер знал, где это.

Галвин – не Несса, где у Роуэнов имелся особняк, но и в Галвине человек его положения не мог жить в хибаре. Воллер видел его дом – первый этаж каменный, второй деревянный со сланцевой крышей. Но жить в этом доме в мире и спокойствии вряд ли было возможно. Рядом рыли яму под фундамент какой-то более внушительной постройки и вбивали сваи.

Воллер обошел груды песка, глины и щебенки, миновал рабочих с тачками и лопатами, ни разу ни с кем не столкнувшись. Никто не обратил на него внимания, хоть и был он здесь человек посторонний.

Если в Нессе Воллер одевался с определенным франтовством, коего требовали южные обычаи, сейчас он был в скромном дублете табачного цвета, дорожном плаще – недлинном, до колен, чтоб по земле не волочился, простеганных штанах до колен, сапогах, обильно припорошенных пылью. Голову же он прикрывал шляпой с узкими полями и без пера. Разумеется – при шпаге. В Тримейне бы косо посмотрели на человека, похожего на приказчика из солидного торгового дома или подрядчика, прицепившего благородный клинок, но в Открытых Землях все было по-другому.

А Фелимид, в общем-то, и был подрядчиком, независимо от того, какие услуги предоставляла клиенту его фирма. И ничуть не переживал от того, что в контору Роуэна его проводили с заднего крыльца.

Жилые комнаты были на втором этаже, контора расположилась на первом. В Нессе подобное же помещение в резиденции Роуэнов было отделано с определенной роскошью. Здесь хозяин счел это излишним. На обитых деревянными панелями стенах не было ни ковров, ни гобеленов, ни картин. Панели предохраняли помещение от холода, что было как нельзя более кстати, так как в конторе не имелось ни печи, ни камина. У стены – секретер, возле него пюпитр, на котором были разложены переплетенные в тисненую кожу тетради и письменные принадлежности. Напротив – новомодное изобретение мебельщиков, кабинет – подобие шкафа, поставленного на стол, разделенное по ширине на три отделения, с множеством выдвижных ящиков. Еще находились здесь две пары стульев с высокими спинками, обитые тафтой.

В общем, вполне пристойно, но мрачновато.

Слуга, впустивший Воллера, видно, успел доложить кому следует, и к тому времени, как гость вошел в контору, хозяин успел спуститься.

– Добрый день, господин Роуэн, – вежливо сказал Воллер, сопроводив свои слова учтивым полупоклоном.

– Надеюсь, что добрый… – неопределенно ответствовал тот.

Джиллиард Роуэн был мужчина средних лет и среднего сложения, с мясистым, гладко выбритым лицом. Темные прямые волосы его, не тронутые сединой, были несколько длиннее, чем дозволялось модой и южными обычаями. Брови, сросшиеся над переносицей, были настолько густы, что напоминали полоску меха.

Он был облачен в длинный оливково-зеленый кафтан без рукавов, но с высоким воротником, поверх шафрановой рубахи из тонкого полотна.

Роуэн явно только что вошел в контору и едва успел закрыть за собой дверь.

– Надеюсь, добрались благополучно? – осведомился он.

– Вполне. Рад видеть вас в добром здравии. – На этом Воллер счел обмен любезностями законченным. – Чему обязан столь неожиданным приглашением?

– Обязан? – Роуэн посмотрел на него пристально. – Пожалуй, вы употребили верное слово. Вероятно, вы – лично и ваше сообщество в целом – не сочтете лишними сведения, которые я собираюсь сообщить вам.

Воллер ничем не выдал удивления. Какие еще сведения? Он считал себя во многих отношениях более осведомленным, чем несский промышленник.

– Садитесь, – Роуэн указал на стул. Открыл одно из отделений шкафа, извлек графин и два бокала из слоновой кости, отделанной серебром. Самолично – не стал звать слугу – разлил вино. – Для начала выпьем за встречу.

У карнионцев была репутация людей, излишне склонных к внешним эффектам. Роуэн, похоже, не был исключением, стремясь подольше выдержать драматическую паузу.

После того как вино – золотистое несское – было выпито, Роуэн наконец произнес:

– Известно ли вам, что парламент готовит обращение к императору с просьбой ввести войска в Открытые Земли?

Под «парламентом» Роуэн, как и подобает южанину, разумел не общеимперский парламент в Тримейне, а парламент карнионского нобилитата, собиравшийся в Скеле.

– Нет, ни о чем подобном я не слышал. – Это действительно было важное сообщение. Но Дорога Висельников имела своих осведомителей в Скеле, в том числе – в достаточно высоких кругах, и то, что принятие столь важного решения ускользнуло от их внимания, вселяло подозрения. – Сведения точные?

Роуэн кивнул.

– Вижу, вы мне не верите. Это можно понять. Выгоды, приносимые разработками в Открытых Землях, отчасти основаны на том, что мы здесь не зависим от властей в Тримейне.

– И даже в Скеле.

– Верно. Но некоторые из наших собратьев готовы поступиться независимостью ради безопасности. Разумеется, все должно быть сделано так, чтобы интересы Карнионы не пострадали. Люди, затеявшие это, хотят видеть здесь тримейнских солдат, но не тримейнскую администрацию. Поэтому все обсуждается в условиях строгой секретности.

– Но вы, господин Роуэн…

– Не избран в скельский парламент? Так. Но я вхожу в Совет Двадцати Девяти. – Двадцать девять самых богатых и влиятельных граждан Нессы фактически правили городом с тех пор, как прежние сеньоры, графы Несские, окончательно упустили власть из рук. – А без консультаций с правительствами крупных городов парламент в Скеле не примет такого постановления. Большинство в Совете Двадцати Девяти проголосовало «за». Сразу после этого я выехал в Галвин.

– Если такое решение действительно будет принято, – медленно сказал Воллер, – это существенно осложнит наши действия в Открытых Землях.

– Оно будет принято, но это произойдет не сегодня, не завтра и даже, скорее всего, не в этом году. У нас будет время подготовиться.

– У нас?

– Именно. Или вы собираетесь немедленно сворачиваться и уносить ноги?

– Конечно же нет, – раздраженно ответил Воллер. И ответил искренне. Поступить так – значило бы поставить крест на многолетних усилиях, а также подтвердить правоту своих собратьев, считавших Открытые Земли бесперспективным местом. Разумеется, дальнейшие планы нужно будет строить с учетом полученных сведений. Но не только же ради того, чтоб их сообщить, Роуэн его пригласил! – Я полагаю, сударь, что в обмен на то, что вы сообщили, вам потребна какая-то услуга.

– Угадали. Вы прекрасно понимаете, что в ближайшие месяцы здесь будет весьма неспокойно. Не исключено, что стычки между людьми соперничающих промышленников перерастут в небольшую войну.

– Но чтоб обезопасить свои владения и свое имущество, вам не нужна помощь Дороги. Достаточно опытных наемников.

– Я и не собираюсь привлекать вас к охране. И сворачиваться не собираюсь… как некоторые. Я намерен расширять дело. Видите стройку? Здесь будет литейный завод. К тому времени, когда сюда дотянется власть императора, он будет построен. И я собираюсь получить заказ непосредственно из Тримейна. Его императорскому величеству нужны пушки, разве нет?

– Очень интересно, – пробормотал Воллер, прикидывая, в свою очередь, каким образом будущий завод может быть полезен Дороге и ему самому.

– Новые шахты я тоже собираюсь открывать. Богатства здешних земель во многом пропадают втуне. Вы когда-нибудь были в Междугорье?

– Даже названия такого не слышал. – Воллер был несколько сбит с толку. Роуэн вещал так, будто банковский кредит собирался просить. Но не в этом же дело!

– Это за Эрдским Валом, дальше, к Востоку.

– Никогда не был. Там вроде бы не живет никто? Хотя… погодите. Вроде бы где-то там проходит единственная горная дорога, соединяющая Эрд и Карниону. Но по ней мало кто ездит. Разбойники, беглые каторжники, обвалы…

– А вот я там был, – перебил его Роуэн. – Однажды. Там и вправду нет поселений, и дорогой редко кто пользуется, несмотря на все ее явные выгоды. Только и разбойники, и обвалы здесь ни при чем. У этих мест слишком дурная репутация.

– Кажется, я не вполне вас понимаю.

– Бросьте, Воллер. Вы не живете здесь постоянно, но все же, бывая наездами, вы должны были уяснить, какие истории связаны с Заклятыми Землями.

– Ах, это… – Воллер едва удержался, чтоб не отмахнуться, что было бы проявлением неуважения к клиенту. – Бабьи сказки, в которые давно никто не верит.

– В общем-то да. Особенно на равнине и в городах. То есть делают вид, что не верят. А в глубине души – ох как сильны эти старые суеверия! Чего только не слышал я от собственных служащих и охранников, не говоря о простых рудокопах! Да и люди повыше их рангом нет-нет да помянут Темное Воинство и чудовищ, опустошавших эти земли, и прочую чушь. Кстати, вы не думайте, что я отвлекся. Это имеет прямое отношение к цели нашей беседы. Итак, в Междугорье есть сломанный мост. Реликт эпохи Темного Воинства.

– Вот уж не ожидал от вас, сударь. Вы же только что назвали Темное Воинство чушью.

– Назвал. Мост тем не менее существует. Он до сих пор внушает такой страх, что о нем предпочитают не говорить. Так что многие из жителей Открытых Земель, особенно из недавних переселенцев, о нем попросту не знают. А те, кто знает, боятся приближаться. Я, однако, не побоялся. И, как видите, ничего со мной не случилось. Это было довольно давно, я только начинал дела в Открытых Землях. В поисках руды и цветных камней разъезжал по Эрдскому Валу. И услышал про мост. Будто бы по нему чудовища из иного мира проходили в наш.

– И?…

– Не знаю, куда этот мост вел в прежние времена, сейчас он никуда не ведет. Да еще и сломан вдобавок. Зрелище, признаться, жуткое. Но не более того. И я долгое время не мог придумать, какое этому мосту найти применение.

– А сейчас придумали?

– Да. Не знаю, какие силы сломали мост, но я хочу, чтоб вы довели дело до конца. Доломали, обрушили, взорвали…

– Но зачем? – недоуменно спросил Воллер.

– Этот мост сделан не из простого камня. Не скажу, чтоб из драгоценного, однако… материал очень похож на вулканическое стекло, но я никогда не видел его в таком количестве. На этом можно сделать хорошие деньги.

Воллер кивнул. Это он понимал. Не понимал он другого.

– Но мы-то вам для чего? Уж в чем, в чем, а в порохе недостатка ваше предприятие не испытывает. Взорвать его – и все дела.

– Это может оказаться не так просто. Мост, даже полуразрушенный, простоял не меньше тысячи лет. Такое возможно, если материал отличается особой прочностью. Или… ну, ладно. Для того чтобы его взорвать, нужны большие знания. А у вас в распоряжении есть люди, занимающиеся взрывным делом.

Воллер не ответил. Любопытно, подумал он, знает ли Роуэн о Кружевнице. И что он о ней знает.

– А кроме того, – продолжал Джиллиард, – не всякий из моих людей к этому мосту вообще подойдет. А уж взорвать его тем более вообще никто не решится. Решат, что это навлечет на них проклятье.

– А Дороге, стало быть, проклятье нипочем.

– Вот уж не ожидал от вас, сударь… – Роуэн уловил скрытую в словах Воллера иронию и отвечал в том же духе. Но ирония тут же исчезла. – Не беспокойтесь. Я не собираюсь скрывать, по чьему распоряжению взорван мост. Напротив, как только это будет сделано, постараюсь, чтоб об этом стало известно в Открытых Землях и за их пределами. Так что если кто-то и навлечет на себя проклятие, так это я.

Нечто в его голосе насторожило Воллера.

– Вы как будто радуетесь этому.

– А если и так? Радуюсь тому, что узнают. Я говорил вам – люди боятся. И если они узнают, кто приказал взорвать дьявольский мост, и не просто взорвал его, и не на продажу пустил – для нового дома своего употребил, – а я так и сделаю, клянусь! – они поймут, кто хозяин в Открытых Землях. Нанять крепких парней с мушкетами способен кто угодно, можно даже пушчонки пригнать, ежели деньги имеются, но решиться на деяние, на которое никто не осмелился за тысячу лет, могу только я. И все, кто здесь о себе лишнего мнит, будут у меня вот где! – он сжал кулак.

Ничего себе, подумал Воллер. Похоже, Роуэн именно ради этого дело и затевает, а выгода – так, побоку. Что там в Нессе болтали о Роуэнах? Что безумие растворено у этого рода в крови? Ничего подобного Фелимид раньше за своим собеседником не замечал, однако кто его знает… Тогда и проклятие не страшно.

Однако какие бы демоны ни терзали душу промышленника, это не помешало ему завершить речь следующим образом:

– Разумеется, если вы согласитесь, услуга будет надлежащим образом оплачена. Часть денег вы получите авансом, остальные – по исполнении поручения в одном из отделений моего торгового дома в Карнионе.

Воллер обдумал его слова.

– Идет. Но я должен подобрать людей. И, полагаю, будет разумно, если сначала они совершат вылазку и посмотрят, что там можно сделать.

Увы, Кружевницу придется за шкирку вытаскивать из мастерской. Если там действительно могут возникнуть какие-то затруднения, пусть разберется на месте. Но, конечно, отпускать ее одну нельзя, одна она в трех соснах заплутает. Стало быть, Кружевница, кто-нибудь, хорошо знающий Открытые Земли, и… Ах, черт, если верить Роуэну, в обозримое время здесь может начаться заваруха. Некстати. Ничего, это вопрос решаемый…

О своих затруднениях он рассказывать Роуэну не собирался. И в особенности о Кружевнице. Переманит еще, учитывая, какие у него планы насчет завода. Она-то, может, и перебежит с радостью – на заводе ей могут дать мастерскую, и лучше оборудованную. А то, что у Роуэна голова не в порядке, ее не испугает – она на этот счет ему фору даст. Но с чего Дороге разбрасываться людьми?

А может, и не перебежит. Двое сумасшедших в одном деле – это уже перебор.

Словно бы отвечая его мыслям, Роуэн сказал:

– Людей вы, конечно, будете подбирать сами. Но к партии должен присоединиться еще один человек.

– Вы мне не доверяете?

– Вы меня совсем не поняли, Воллер. Этот человек совсем иной. Его советы могут быть чрезвычайно полезны.

– Сударь мой, я же не советую вам, как управлять торговым домом и расширять его!

– Не ерепеньтесь, Воллер. Возможно, к его советам и вы прислушаетесь. Не знаю, знакомы ли вы лично, но имя его наверняка слышали. Его зовут Перегрин.

– Вот, значит, как… – пробормотал Воллер. – Стало быть, Перегрин…

Глава 4

Общий сбор

Какие бы мысли ни посещали Фелимида во время разговора с клиентом, он держал их при себе. И был намерен выполнить обещание. Уговор есть уговор, тем более что аванс он получил.

Первым делом он посетил Кружевницу и провел с ней беседу. Удивительно, но уговаривать ее не пришлось, и на то, что ее отвлекают от предыдущей задачи, она не жаловалась. Наоборот, новая задача показалась ей интересной.

По правде, Воллер, считая, что Сайль заблудится, едва отойдя от дома, заблуждался сам. Ей довольно много пришлось ходить по окрестностям – в поисках пропитания, а также испытывая свои устройства. Так что не пропала бы она в лесу. А вот в горы ей забираться не приходилось. Не было такой необходимости. И уж конечно, не забредала она в Междугорье.

Трудность была в том, что не только Сайль, предпочитающая безвылазно торчать у себя в мастерской, – никто из тех, кто работал здесь на Воллера, туда не ходил. Но, по крайности, хоть кто-то должен был знать, что находится в том направлении. Об этом Фелимид поговорил со своими доверенными – Ингозом и Пандольфом. Заодно узнал свежие новости с Дороги из Тримейна. Услышанное оказалось весьма кстати. Новоприбывший вполне мог пригодиться в задуманном предприятии. Даже наверняка.

Но оставалась еще одна заноза. Перегрин. Фелимид ни разу его не встречал, но слышал о нем. Перегрин не прибегал к услугам Дороги Висельников, что было довольно странно. По всей империи с большим или меньшим рвением преследовали колдунов и ведьм. Перегрина же Святой Трибунал не беспокоил. Может, у него были могущественные покровители. Или маг, каковым считался Перегрин, стоял выше простых колдунов? В Фораннанском университете, правда, уточнили бы, что Перегрина следует именовать ученым словом «спекулятор» – так обозначаются маги, способные предсказать будущее с помощью зеркал или кристаллов, но Фелимид от академических кругов был далек.

Воллер не видел, в чем, по большому счету, разница между Перегрином и ярмарочными гадалками. И тот и те зарабатывали на жизнь, предсказывая будущее. Но Перегрина принимали во дворцах князей и прелатов и платили ему золотом. Желавшие сохранить свое общение с магом в тайне – а среди них, говорят, были и титулованные дворяне, и богатые купцы, и прекрасные дамы – не брезговали дойти до Перегрина сами. Обитал он по преимуществу в Скеле, но иногда срывался с места и разъезжал по империи, а то и отбывал за границу. Имея славу провидца, Перегрин никогда не занимался врачеванием, не изготовлял зелий и талисманов, не вызывал духов, не проводил никаких магических ритуалов, чем отличались другие известные чародеи. Может быть, поэтому его имя не было замешано ни в одном скандале и власти были склонны закрывать глаза на его деятельность.

Воллер, будучи человеком практичным, ни в какую магию не верил и Перегрина почитал за безусловного шарлатана. Что нисколько не умаляло его уважения к прорицателю. Перегрин был, без сомнения, шарлатаном очень высокого класса, не опускавшимся до пошлых фокусов. И головы клиентам он дурил более умело, чем торговцы любовными зельями и заклинатели духов. Был у него стиль, что ни говори. Воллер не сомневался, что именно Перегрин подтолкнул Роуэна к решению взорвать проклятый мост. Роуэн принадлежал к тому самому кругу, с которого собирал денежную жатву скельский предсказатель. Что ж, каждый добывает деньги как может. Но то, что хитрый старикашка (а Перегрин должен быть старикашкой, он морочил голову людям не первый десяток лет) собирался вмешиваться в дела Дороги и собственные дела Воллера, совсем Фелимиду не нравилось. Черт побери! Сколько ни бывал Воллер в Открытых Землях, ни разу не слыхал ни про какой мост, ни про связанные с ним ужасти. Наверняка про него все сто лет как забыли, один Перегрин еще помнил. А страшные истории выдумал и наплел Роуэну, чтоб его подогреть.

Может, и нет там никакого моста, а все затеяно, чтоб задурить Роуэну голову. Хотя… Роуэн же рассказывал, что сам его видел, чуть ли не руками трогал. Точно – на полное и беспардонное вранье Роуэн бы не клюнул. Какие бы тараканы у него в голове ни водились, он же не дурак.

Ну ладно, притащится Перегрин в Открытые Земли, чтобы держать промышленника под контролем и соблюсти свою выгоду. Но на кой ляд ему понадобилась Дорога? Высокие покровители изменили и маг заранее готовит пути к отступлению? Или просто хочет поделить сферы влияния? Хорошо, коли так. Если Перегрин с помощью магических штучек собрался влиять на Дорогу, тут уж не легкой формой безумия, как у Роуэна, пахнет – это форменным сумасшедшим надо быть. А нам сумасшедшие ни к чему, у нас свои есть. Кружевница, к примеру.

Если бы не Перегрин, Воллер бы ограничился указаниями своим людям и отбыл в Карниону. Но он не хотел оставлять никаких неясностей и потому задержался, дабы лично проводить исследовательскую партию в рейд.

Сбор был назначен не у Роуэна. По мнению Воллера, Джиллиард, сделав заказ и уплатив аванс, выбывал из игры до следующей выплаты.

В жилище Кружевницы непроверенных людей тоже тащить было ни к чему. Но в Открытых Землях у Воллера было несколько убежищ. И одно из таких убежищ, как ни странно, было вполне официальным.

Вскоре после того, как поселения в Открытых Землях стали хотя бы отдаленно напоминать города, появился и первый в этих местах монастырь. Говаривали, правда, что в баснословные времена были здесь какие-то скиты, но кто знает, кому в этих скитах поклонялись?

Покровитель, точнее, покровительница новопостроенного монастыря была известна. Обитель возвели во имя святой великомученицы Евгении. Когда она жила на свете и кто ее мучил, Фелимид имел представление смутное. Гораздо важнее было то обстоятельство, что монастырь был карнионского устава и обладал правом убежища. При первых своих визитах в Открытые Земли Воллер встретился с настоятелем, отцом Джеремией, и побеседовал с ним задушевно.

Настоятель поведал, что, согласно обычаю, монастырь обязан предоставлять убежище всем, кто его просит. И посетовал на то, что иные люди понимают право уж слишком широко, полагая, что благодаря ему могут безнаказанно грабить обитель и обирать монахов. Монахи готовы дать им отпор, но, увы, они немногочисленны и почти безоружны, так что приходится терпеть бесчинства разбойников и беглых каторжников.

Фелимид понял настоятеля совершенно правильно. И пообещал обители защиту и, по возможности, материальное подспорье. Взамен монастырь должен был предоставлять приют людям Дороги – что, в общем-то, он и так обязан был делать. Но так или иначе за несколько лет у Святой Евгении успели понять, что услуги, оказываемые Дороге, вовсе не обременительны в сравнении с пользой, которую приносит это сотрудничество.

И на сей раз отряд, направляемый к приснопамятному мосту, Воллер намеревался сформировать в монастыре. Туда должны были прибыть все, кто ожидался, – по разным тропинкам, вливавшимся в Дорогу.

Кроме того, Фелимид не преминул сообщить настоятелю о вероятном переходе Открытых Земель под управление тримейнского назначенца. Отец Джеремия ответил, что обратится к императору с прошением, дабы сохранить за обителью право убежища. Его величество в делах веры известен своим добросердечием, так что вероятность благоприятного ответа довольно велика.

Что ж, как говорится – все раскроено, осталось только сшить. У Воллера были еще кое-какие дела в Уриарке, а по возвращении он сразу направился в монастырь. Там ему сказали, что один из гостей уже прибыл. Это был как раз тот, кого доставили из Тримейна. Согласно полученным Воллером отчетам, это был офицер, которого угораздило вляпаться в темную историю с наследством, куда вдобавок примешалась инквизиция. Единственное, что в нем интересовало Воллера, – это его воинские навыки, ибо на данный момент он из клиента становился человеком Дороги.

Означенный Сигвард Нитбек оказался мужчиной лет под тридцать, с обветренной физиономией, серыми глазами и русыми волосами – прежде коротко остриженными на карнионский манер, но успевшими несколько отрасти. Явно не из столичных гвардейцев, которые великолепно дуэлируют на площадях и перекрестках Тримейна, но в Открытых Землях бесполезны. Это несколько успокаивало. Что настораживало – так это его спокойствие. Конечно, люди всякие бывают, но мало кого оставит равнодушным потеря состояния, положения в обществе, не говоря уж о смертельной опасности. А этому вроде было что терять. Но, казалось, это его совсем не волнует. Так что он либо в совершенстве владеет искусством притворства, либо ему в высшей степени наплевать на свою и чужую жизнь. Неизвестно, что хуже.

Воллер рассказал ему вкратце про историю с мостом, что не вызвало никакого удивления.

– Вам это не кажется странным? – спросил Воллер.

– Насколько я понимаю, это задание следует расценивать как приказ.

– Верно.

– Так какого черта я буду обсуждать приказы?

Это могло прозвучать как шутка, но взгляд у Нитбека был пристальный, что-то в нем было даже неприятное.

– После того как заказ относительно моста будет выполнен, возможно, вам еще придется поработать на нас… некоторое время. По вашей воинской специальности. Потом мы переправим вас за границу империи. В Европу или в Дальние Колонии.

– Ясно.

Решительно, этот тип был непрошибаем. Может, так оно и к лучшему.

– Вот еще что. До того, как появятся остальные, надо уговориться, как вас называть. Чем меньше людей будет знать вашу настоящую фамилию, тем лучше.

– Согласен. Пусть будет… например, Маркхейм.

Фамилия была не дворянская, а в Тримейне человек низкого происхождения не добился бы офицерского звания. Но Воллер не стал ломать над этим голову. В конце концов, у него здесь не регулярная армия.

Зашел отец Джеремия – бодрый старец в коричневой рясе. Он был высок, но несколько сутулился от возраста. Лысина успешно заменяла ему тонзуру – только на затылке имелся небольшой венчик волос, зато брови были представлены в изобилии. Тут он мог даже с Роуэном поспорить. Бросив на беседующих взгляд из-под этих бровей, он благодушно кивнул:

– Вижу, вы пришли к согласию, дети мои. Надеюсь, так будет и впредь.

– Я тоже надеюсь… когда подойдут остальные. Кстати, забыл предупредить – среди них есть женщина. Взрывы – это ее работа.

Если данным сообщением Воллер надеялся поразить Сигварда, то тут он промахнулся. Капитан и глазом не повел, как будто женщины, посвятившие жизнь взрывам, раньше попадались ему десятками. Зато настоятель возмутился:

– Сын мой, сдается мне, это уже чересчур. Я не подозреваю вас в дурных намерениях, но здесь все же мужской монастырь!

– Ну-ну, – поспешил успокоить его Воллер. – Эта женщина не из тех, кто способен смутить мужской покой. Разве только в обратном смысле, если вы понимаете, о чем я… – Фраза приобретала уж слишком двусмысленный оттенок, и Фелимид не стал ее заканчивать. – Короче, отец, можно не волноваться за вашу братию. – Ему хотелось поскорее оставить скользкую тему, и он, дабы заставить настоятеля забыть о визите женщины, добавил: – И еще будет человек, присутствие которого может прийтись вам не по нраву… мне – так придется. Это пресловутый Перегрин.

Воллер предполагал, что маг в монастырских стенах возмутит отца Джеремию еще сильнее, чем женщина. Напрасно. Настоятель был родом из Карнионы, где служители церкви издревле смотрели сквозь пальцы на занятия магией, и он никак не проявил неудовольствия.

Зато Нитбек, то бишь Маркхейм, который на протяжении предшествующего обмена репликами посматривал в окно гостевых покоев на лес, подступавший к самой ограде монастыря, повернулся к Воллеру.

– Перегрин? Он еще жив?

Воллер несколько удивился. Перегрин был не из того разряда людей, что связываются с армейскими офицерами.

– Жив, говорят. Вы с ним знакомы?

– Ни разу в жизни не видел. Слышал кое-что.

– Ну, так у вас будет возможность проверить эти слухи.

Маркхейм кивнул, и более о предполагаемых попутчиках в тот день ничего сказано не было. А на другой день попутчики стали прибывать.

Первой заявилась задушевная пара – Ингоз и Пандольф. При всех своих недостатках они прекрасно знали, что такое точность во всех смыслах слова. Монахи хорошо их знали и пропустили беспрекословно.

Столь же свободно пропустили Кружевницу – по той, вероятно, причине, что привратник у Святой Евгении не распознал в ней женщину. Она не соизволила как-либо изменить свой облик, разве что в башмаки обулась, и ее вполне можно было принять за погорельца, спасшего из погибшего дома последнее имущество. Или за бродягу-мародера, успевшего поживиться на пожаре. Последнее представлялось более вероятным – она даже сажу с лица не потрудилась смыть, не говоря о том, чтоб одежду почистить. Зато за спиной у нее был увесистый тючок.

Первым делом, войдя в гостевые покои, она брякнула этот тючок на скамью и лишь потом воззрилась на собравшихся. Обнаружив среди них Ингоза, буркнула:

– А, тебя-то мне и надо… – и принялась в своем тючке рыться. Извлекла оттуда трехклинковую дагу. – На, держи.

Ингоз нажал на пружину.

– Гляди-ка, работает…

– Это ты сделала? – спросил Маркхейм.

– Починила. А что?

– Мне говорили, ты по бомбам и гранатам работаешь.

– По большей части. Но умею всякое. Тебе что, тоже такой кинжал надо?

– Нет. Я подобными игрушками не пользуюсь. Красиво, конечно, но толку – чуть.

– Вот правильно! – обрадовалась Кружевница. – Всегда я говорила, что ничего путного впереди у этих фокусов с откидывающимися клинками нету.

– Вы только посмотрите на них! – Ингоз явно обиделся за любимую дагу. – И поздороваться не успели, а уже спелись! Нашли друг друга, понимаешь…

– Заткнись, Ингоз, – перебила его Сайль. – Учился бы лучше стрелять по-человечески, тогда бы и фокусы не понадобились.

Пандольф ухмыльнулся:

– Это верно. Вечно у него осечка в решающий момент. Уж не знаю, с пистолями только или еще с чем…

Прежде чем беседа перешла в общую свару, Фелимид заявил:

– Хватит! Побалагурили. Ингоз прав в одном. Не мешало бы представиться. Друзья мои, капитан Сигвард Маркхейм, человек с большим опытом в делах войны, пойдет с вами к мосту. А вас, капитан, пусть не вводят в заблуждение вид и манеры этих людей. Все они умеют обращаться с оружием, даже Кружевница.

– Даже! – оскорбленно фыркнула Сайль.

– Твое мастерство – в изготовлении, а не в использовании, не станешь же спорить?

Она спорить не стала.

– Итак, чтобы экспедиция была успешной, вам прежде всего нужен проводник. Пандольф с Ингозом уже давно живут в Открытых Землях и, надеюсь, неплохо знают места, куда вы направляетесь.

– Это верно. Мы тут посовещались, и я решил, что идти нужно мне, – провозгласил Ингоз. – Был я у этой дороги через перевал. Ничего, правда, ни про какой мост не слышал. Но если он там поблизости, я его найду.

– Отлично. Пандольф выйдет с вами и, если понадобится помощь, отправится за ней.

– Я не мальчик на побегушках – туда-сюда носиться! – возмутился Пандольф.

– Не мальчик. Но никто лучше тебя не знает, как найти и собрать нужных людей. Ну вот, со всем разобрались.

– Нет, не разобрались, – мерзкий нрав Кружевницы не позволил ей согласиться. – Капитан командует, Ингоз ведет, я смотрю, что и как надо взрывать, Пандольф на подхвате. Но, скажите на милость, какого черта нам сдался этот Перегрин? – Про вероятное участие мага Воллер сам рассказал ей, на свою голову.

Воллер и сам не уставал задавать себе это вопрос. Но авторитет руководителя требовал пресекать сомнения и возражения.

– Клиент полагает, что нас могут подстерегать опасности не вполне материального характера. Поэтому в экспедиции присутствует человек, наделенный магическими талантами.

– Чушь собачья!

– Не скажи, – возразил Ингоз, в котором вновь проснулся карнионец – последний, впрочем, никогда особо крепко и не засыпал. – Слышал я, что в этих горах и лесах много такого водилось в прежние времена, чего лучше к ночи не поминать. Сейчас оно вроде все убралось или повымерло… а ну как мы его потревожим? А в Карнионе водились люди, которые знали, как с этим злом справляться.

– Был бы тут отец настоятель, – съязвил Пандольф, – он бы тебе сказал, как с этим злом нужно справляться. Молитвой и постом, вот как!

– А вы что скажете, капитан Маркхейм? – обратился Воллер к предполагаемому командиру отряда.

– Мне пока сказать нечего. Посмотрю, на что способен этот маг, тогда и буду судить о нем.

– Мудрое решение. Думаю, на войне вы были удачливы.

Эти слова произнес голос, которого доселе никто в комнате не слышал. Все как один повернулись к дверям, а Ингоз с Пандольфом похватались за оружие.

В дверном проеме стоял высокий худой человек. Он был одет в темный кафтан с меховой опушкой и шапку с наушниками, какие носили университетские преподаватели и городские чиновники. Он бы и походил с первого взгляда на магистрата или профессора, однако те обычно отличаются бледностью либо, наоборот, румяным полнокровием. А у этого кожа имела темно-оливковый оттенок. Возможно, не от загара, а от природы.

– Позвольте представиться. Меня называют Перегрин.

– Явление, как на театре, – буркнула Сайль.

Это был редкий случай, когда Воллер склонен был с ней согласиться. Он воззрился на вошедшего с подозрением, ибо, вопреки его представлениям, Перегрин никак не выглядел стариком. Молодым – тоже. Скорее его можно было назвать человеком без возраста. Окладистая седая борода – непременный атрибут мага – тоже отсутствовала. Перегрин был чисто выбрит.

Но высказывать свои сомнения вслух Фелимид не собирался.

– Итак, вы посланы нашим клиентом, – безразлично произнес он. «И именно ты подал Роуэну дурацкую идею взорвать мост», – добавил он про себя. Эта мысль приходила в голову Воллеру не впервые, но высказать ее вслух он не решился.

Перегрин перешагнул через порог, вошел и сел на свободный табурет. Только после этого ответил:

– Если вы имеете в виду господина Роуэна – да, я прибыл сюда по его рекомендации.

Воллера этот ответ несколько покоробил. В его кругу не было принято во всеуслышание называть имена клиентов. Разумеется, все собравшиеся, за исключением, может быть, Маркхейма, знали, кто финансирует экспедицию. (Впрочем, он допускал, что Кружевница, как особа не от мира сего, вообще не помнит имени Роуэна.) Но зачем же так прямо-то!

– И я вижу, у некоторых ваших друзей возникли сомнения по поводу необходимости моего пребывания здесь, – продолжал Перегрин.

– Не у некоторых, а у меня, – у Кружевницы, конечно, не хватило ума промолчать.

– Барышня не верит в магию?

И Перегрин тоже хорош. Хотя откуда ему знать, что Кружевница за такое обращение может и в глаз двинуть? Хотя – он провидец, должен бы догадаться.

– Барышни верят в магию. Только я не барышня и всякой хренью не заморачиваюсь.

– Во что же вы верите?

– В натурфилософию, математику, механику и химию. И в Бога, конечно.

– Однако большинство людей не видит разницы между магией и любезной вашему сердцу натурфилософией. Немало механиков и алхимиков было осуждено Святым Трибуналом за колдовство и ересь. И для простонародья слово «математик» является синонимом колдуна.

– Я за чужое невежество не ответчица! А насчет Святого Трибунала… – (Вот напрасно, напрасно помянул его Перегрин, подумал Воллер) -… если вас, в отличие от честных механиков, он не трогает, вы, стало быть, с ними в дружбе!

Неизвестно, что бы она еще ляпнула, но Маркхейм положил ей руку на плечо, явно стремясь успокоить. Она к такому не привыкла и в озадаченности умолкла.

– В том, что я шпион, меня еще никто не подозревал…

– И напрасно. – Сайль, спохватившись, дернула плечом, стряхнув руку капитана.

– Извините, мэтр, – вступил Ингоз. – Никто вас ни в чем не подозревает, это просто у Сайль нрав такой поганый. Не может, чтоб не полаяться. Известное дело – если баба со взрывными устройствами балуется, разве можно ожидать, чтоб у нее голова была в порядке?

– Так это вы будете готовить взрыв моста? – Перегрин взглянул на Сайль с новым интересом.

– Ну? – ощерилась она.

Однако Перегрин продолжил без всякой враждебности:

– В таком случае ваша недоверчивость понятна. И я ни в чем не стану вас убеждать. Если с нами в пути не случится ничего способного разрушить ваше предубеждение, я буду только рад.

– Славно сказано, мэтр! – подхватил Пандольф. – И складно. Спросит с нас клиент – а что это в рейде маг делал? – ответим: радовался.

И этот туда же. Не успела Сайль заткнуться, так его словно черт за язык потянул.

– А вы, юноша, тоже занимаетесь натурфилософией? – Похоже, Перегрина наскоки лишь забавляли.

Пандольф на «юношу» обиделся не меньше, чем Сайль на «барышню».

– Ни черта я ни в каких философиях не смыслю. А только как меня прежде ни пугали Открытыми Землями и всякой чертовщиной, что там с незапамятных времен застряла, я за все годы, что здесь живу, ничего страшней Кружевницы не видал.

Кружевница, взъярившаяся из-за безобидной «барышни», довольно осклабилась. Не иначе, восприняла заявление Пандольфа как комплимент.

– Напрасно вас пугали. Застрять здесь, как вы изволили выразиться, с незапамятных времен вряд ли что могло. А вот прорваться сызнова – вполне способно. Уверяю вас, это случалось и на моей памяти. И я могу разглядеть опасность, которую вы все можете не заметить, несмотря на жизненный опыт.

Убедительно врет, с одобрением подумал Воллер. Еще немного – и они все ему поверят.

– С помощью хрустального шара? – спросил Пандольф.

– Если вам так неймется, молодой человек, можете осмотреть мои сумки и проверить, есть ли там хрустальный шар или нет.

Пандольф не нашелся что ответить, зато вступил молчавший все это время Маркхейм:

– Может, вернемся к тому, ради чего собрались? Пешком мы отправимся или верхами? Сколько времени займет дорога? Будет ли возможность пополнить провиант?

– Слава богу, хоть у кого-то голова на месте, – проворчала Кружевница.

– Можно подумать, не ты свару начала, – огрызнулся Ингоз, но Воллер прервал его, не позволив скандалу развернуться вновь:

– Капитан задал действительно важный вопрос. Ингоз, прекрати валять дурака. Ты утверждал, что хорошо знаешь эту местность.

– Ну, знаю… Если по горным тропам, то путь можно спрямить. Дней десять, думаю, займет до перевала. Но лошади там не везде пройдут. Так что если верхами, то в обход получится. Времени уйдет поболее, но не сильно. Теперь насчет пожрать. В горах народу мало живет, да и с живностью там плохо. Так что большей частию провизию надо переть на себе, а нет – так спускаться придется.

– Стало быть, выгоднее ехать обходным путем, – подытожил Воллер. – Разница во времени сократится, если не придется отвлекаться на добычу провианта. Кроме того, у Сайль с собой тюк, который изрядно весит. Его, как и припасы с едой, доверим вьючным лошадям.

– Ничего, и сама дотащу, не сломаюсь! – В сознательном возрасте Кружевница садилась в седло, лишь когда добиралась из Нессы в Открытые Земли. И она справедливо полагала, что верховая езда доставит ей мало удовольствия. – И без обжираловки как-нибудь обойдемся, а немного и на своих плечах допрем!

Воллер совершенно верно истолковал причину ее возражений.

– Сайль, если ты сутками забываешь поесть, это не значит, что другие ведут себя так же.

– А лошади? Где мы их возьмем? – поинтересовался Ингоз. Без особого, впрочем, волнения – он знал, что лошадей и оружие Дорога раздобудет везде.

– Мы обсуждали этот вопрос с отцом Джеремией. Он согласен ссудить лошадей из монастырского хозяйства. – Еще бы настоятель не согласился. Ведь и лошади у обители появились благодаря попечению Воллера. – И господин Перегрин, полагаю, не пешком сюда прибыл.

– Так, – кивнул маг.

– Тогда, надеюсь, все вопросы решены. Завтра отправляйтесь в путь. Я с вами расстанусь, а свяжусь после того, как задание будет выполнено.

Никто не возражал, и Воллер уже поздравил себя с благополучным завершением беседы, когда снова вылез Пандольф:

– А все-таки жаль, что господин маг не прихватил с собой хрустального шара. Мог бы предсказать, что с нами будет.

Воллер чуть не выругался. Такой выходки он мог ждать от Сайль, в крайнем случае от Ингоза, несмотря на все его карнионские суеверия, но Пандольф скоро лысый будет, а туда же. Не зря его Перегрин юношей обозвал.

Но маг в долгу не остался:

– Для этого хрустальный шар не нужен. Ясно предвижу, что наше ближайшее будущее будет весьма беспокойным.

ИЗ РАБОЧИХ ЗАПИСЕЙ ПЕРЕГРИНА

«Два ключевых момента встречи.

Девушка Сайль вышла из себя при упоминании о Святом Трибунале.

Человек, которого назвали капитаном, вступил в разговор, когда я заверил всех, что при мне нет хрустального шара. Вообще он слушал очень внимательно. К нему следует приглядеться особо.

Этот человек мне о чем-то напоминает. Но о чем – не помню. Мы определенно ранее не встречались. Впрочем, неудивительно… (далее тщательно зачеркнуто)».

Глава 5

Экспедиция

Утро не обошлось без очередного скандала. Небольшого.

Монастырь выделил путешественникам четырех лошадей. Трех верховых и вьючную. Перегрин приехал верхом и привел с собой мула с поклажей.

При таком раскладе один человек, а именно Пандольф, оставался без средства передвижения. Тот возмутился и заявил, что раз уж его заставляют быть на подхвате, идти пешком он не намерен. Ингоз не преминул уесть напарника и высказался в том смысле, что Пандольфу надлежит быть мальчиком на побегушках, а не на поскакушках. Приятели сперва разлаялись, потом решили воззвать к Воллеру, но оказалось, что тот уже отбыл.

В несвойственной ей роли миротворицы выступила Сайль. Она была только рада возможности уступить своего коня (вернее, кобылу) Пандольфу и заметила, что, мол, не такая неженка, как некоторые, и пешком ей идти куда как удобнее. На чем и согласились, иначе выход из обители отложился бы до полудня.

– Устанешь – скажи, – предупредил Маркхейм. – Я тебя к себе подсажу.

– Скорее эти клячи устанут, чем я на своих двоих. Тоже мне, нашли скакунов в монастырских стойлах!

Ингоз заржал не хуже той лошади, очевидно трактуя слова Кружевницы не в самом пристойном смысле. Хотя она, скорее всего, ничего такого в виду не имела. И преувеличивала, обозвав монастырских лошадей «клячами». Они были крепкие, кормленые. Но ни красотой, ни резвостью не отличались. Зачем это в монастырском хозяйстве? Отец Джеремия не был такой уж затворник и порой выезжал по делам, и кто-то из братии его сопровождал, благо обитель Святой Евгении не принадлежала к монастырям того устава, что предписывают монахам только ходить пешком либо ездить во имя смирения исключительно на ослах и мулах. Но ни настоятель, ни его подчиненные не были из числа священнослужителей, что обожают гарцевать на кровных конях не хуже кавалеристов.

Кстати о кавалеристах – в недавнем прошлом капитан Нитбек взял бы у ремонтеров таких лошадей лишь для обоза. За многие годы службы он избавился от некоторых предрассудков, усвоенных в отцовском имении, – например, что в бою под седлом должен быть только жеребец, а не мерин или, хуже того, кобыла. На Юге на ком только не ездили, особливо по ту сторону границы – вон махди, то бишь лжепророк, пришествия которого ожидали рахманы, вообще должен был явиться на белой боевой верблюдице. Однако военные условия предъявляли свои требования. Боевые кони, помимо выносливости, должны были отличаться и резвостью, и нравом, а офицерские – тем паче.

Но никогда со времени детства Сигварду не приходилось садиться на коня, столь схожего с крестьянским.

То же самое можно было сказать о лошадях, доставшихся Ингозу и Пандольфу. Несколько лучше обстояло дело с теми, которые принадлежали Перегрину. На чем передвигаются маги, ходят разные толки, однако у Перегрина под седлом был высокий рыже-чалый мерин, несомненно с примесью зохальских кровей, хотя и несколько тяжеловатый. Так ведь не скачки же он здесь собрался устраивать. Поклажу мага вез крепкий мул.

В Карнионе и Южном пограничье мулы и лошаки в последнее время при грузовых перевозках все больше вытесняли вьючных лошадей. Из-за этого возникали склоки между разными торговыми гильдиями. Ибо распространение мулов удешевляло сухопутные перевозки, и это вело к тому, что перевозки по морю сворачивались. Тут, конечно, еще и страх перед пиратами сыграл свою роль. Естественно, судовладельцы и Лига Семи Портов старались прибегнуть к мерам, препятствующим разведению мулов. В Нессе был даже принят закон, запрещавший городским патрициям запрягать мулов в кареты, и болтали, будто за законом этим стоит не кто иной, как адмирал Убальдин.

Но до Открытых Земель такие страсти не докатились. Напротив, можно было ожидать, что если мулов все же запретят в прибрежных городах, то здесь, в глубине страны, их количество только увеличится. Возможно, это обстоятельство могло в перспективе сказаться на делах Дороги Висельников, но задумываться об этом впору было Воллеру, а не тем, кто туманным осенним утром выехал, а также вышел из ворот монастыря Святой Евгении.

– Что ж, молодой человек, – обратился Перегрин к Ингозу, – показывайте дорогу, и посмотрим, удобнее ли она той, что знаю я.

Ответил, однако, не Ингоз, а Пандольф, точнее, задал встречный вопрос:

– Так вы что, почтеннейший, там были?

– Разумеется, был.

– Тогда на кой черт Воллеру понадобилось искать проводника? И почему вы вчера промолчали?

«Потому что Воллер вовсе не был уверен, что Перегрин когда-либо бывал у искомой цели», – мог был ответить ему любой из присутствующих, кроме разве что Кружевницы, которую подобные материи не интересовали.

Перегрин объяснил действия Воллера и свои более дипломатично:

– Потому что я путешествовал в горах, а вчера этот путь был отвергнут. Дорога через лес мне неизвестна, я шел по другой. Вдобавок это было очень, очень давно.

Ингоз кашлянул, напоминая, что вообще-то обращались именно к нему.

– Там не сплошь леса, кое-где вполне даже открытая местность, особенно ближе к перевалу. Но поначалу – верно. Пробираться будем лесом. Езжайте за мной, я покажу. – И он тронул поводья.

Пандольф, может, был бы и рад указать сотоварищу на ошибку – не туда он ведет, но пока что не мог этого сделать, поскольку и сам точно не знал, куда они движутся.

Хотя Ингоз вывел караван на малозаметную тропу, перейти на рысь не было возможности. Так что Сигвард напрасно опасался за Кружевницу. Сложив свой тючок на вьючную лошадь, она топала вполне бойко, не выказывая никаких признаков усталости. И если вначале капитан собирался предложить ей взяться за стремя, если уж так не хочется подниматься в седло, то, поглядев на нее, решил, что это лишнее.

Двигались они так: впереди Ингоз, за ним Перегрин, – его мул, то ли находившийся под действием чар, то ли просто хорошо обученный, следовал за мерином. Далее пешая Сайль и конный Сигвард. Пандольф был замыкающим и вел в поводу вьючную лошадь. Возможно, следовало бы вручить повод Сайль, но Пандольф почему-то в этом отношении ей не доверял.

Первый отрезок пути преодолели молча. Ингозу и Пандольфу, а может, и Кружевнице надоело изощряться во взаимных издевках. А новых своих спутников они не знали, равно как и того, где у них слабые места, по которым можно врезать. Сайль, наверное, это не смутило бы – если она начинала хамить, то делала это с изысканностью артиллерийской батареи. Но сейчас она была не в разговорчивом настроении. Вероятно, ее увлекла новая цель, и она не чаяла, как побыстрей до нее добраться. Перегрин и Сигвард тоже не торопились заводить разговоров. Возможно, к этому располагала лесная тишина.

Первым, кто нарушил молчание, против всяких ожиданий, был Сигвард.

Произошло это на привале. Если некоторые люди могут двигаться весь день без остановки, то лошадям требуется отдых. Впрочем, люди тоже были не прочь передохнуть, по крайней мере, Ингоз с Пандольфом. Вот тут Сигвард и воспользовался тем, что задушевная пара расслабилась.

– От кого потребовалась Перегрину вооруженная охрана? – спросил он. – Кроме беглых?

– А с чего ты взял, что здесь, кроме беглых, еще кто-то есть? – угрюмо полюбопытствовал Пандольф.

– Вряд ли бы меня отправили сюда ради приятной лесной прогулки. По тому, как ваш Воллер вел себя, намечается заваруха со стрельбой. Вот я и хочу знать, в кого стрелять.

– Может, будет заваруха, а может, и нет. – Ингоз успел заглотить утащенную с монастырской поварни лепешку с сыром, и это сильно улучшило его мироощущение. – И стрельба для нас дело обычное, и не только стрельба, оттого-то мы это чучело и терпим. – Он оглянулся, без особого интереса, чтобы посмотреть, как поведет себя Кружевница в ответ на «чучело», не обнаружил ее в поле зрения и продолжал: – А насчет стрельбы… ну, могут быть и беглые… да ты и сам-то кто?… или вот она… Но заметь себе, тут каждый заводчик или хозяин рудников собственную охрану имеет. Вот эти молодцы зачастую между собой и воюют. А хозяева еще и нас нанимают. Нам что, мы идем, отчего ж не пойти, ежели платят…

– И у Роуэна, конечно, таких молодцов хватает.

– У него-то больше всего.

– Отчего же он их не послал вместе с нами?

– Ты, малый, совсем тупой или притворяешься? – вмешался Пандольф. – Ясно же – заказчик хочет до поры до времени сохранить тайну. Не знаю я, зачем ему понадобилось взрывать эту хрень. Но какую-то выгоду поиметь с этого он собирается. А с этими парнями какая же тайна? Это все равно что в трубы трубить – слушайте, мол, кто еще не слышал, мы идем!

– Вдобавок лесных троп они не знают, – Ингоз не мог позволить, чтоб у него отобрали сольную партию, – поперлись бы открыто. А ты не думай – раз здесь народу негусто и поселений мало, так никто ничего не видит. И нашлись бы те, кто перехватил бы мэтра Перегрина – просто так, сведенья полезные получить. Выходит, без нас никак.

– Стало быть, если я верно вас понял, основную опасность – и сейчас, и в будущем – для нас представляют наемники конкурентов нынешнего клиента.

– В общем, верно… – Ингоз впал в кратковременную задумчивость, начал было загибать пальцы на обеих руках, потом плюнул и прекратил это занятие. – Короче, если не брать в расчет разную мелочовку, которая разбежится от одного взрыва, три крупные компании нам могут угрожать. Служат соответственно Орану, Куаллайду и Траудету. Это те, которые, по карнионским понятиям, на стороне порядка.

– А на стороне беспорядка – беглые?

– Ну да. Или просто отродье всяческое, которое в шайки сбивается. Хотя нынче говорят, этих поменьше стало. Теперь-то, раз здесь появилась каторга, то появились и охранники. А раньше – я-то уж этого не застал – сюда ворье сбивалось чуть ли не со всей империи. Погуляют на больших дорогах, а после в Заклятых Землях прячутся.

– Как мы теперь.

– Тоже сравнил! – обиделся Ингоз. – У нас порядок, дисциплина, и вообще… мы не прячемся. Мы, можно сказать, сами направляем события. А эти сидели в горах, на Эрдском Валу. Там раньше укрепления старые были, теперь от них, почитай, ничего не осталось.

– Зато теперь новые построят, – снова подал голос Пандольф.

– Построят. И строят уже. Только на равнине, а не в горах… Ну что, ответил я на твой вопрос?

– Да. Общим счетом: наемники, беглые и просто бандиты.

– Точно, а больше в Открытых Землях опасаться нечего.

– Ошибочная точка зрения, – негромко заметил Перегрин. – Хотя и весьма распространенная. Люди склонны к крайностям. Прежде они чрезмерно боялись этих краев, а теперь спешат изгнать из памяти все непонятное и слишком страшное. Ваша Дорога, господа, – не исключение. Но эти земли, как их ни называть, и в особенности Эрдский Вал и Междугорье, слишком долго были ареной противоборствующих сил, о которых большинство людей не имеет понятия. И было бы верхом наивности полагать, что они так легко согласятся уйти.

– Полная дурь! – Кружевница, обретавшаяся где-то за деревьями, вышла на поляну. – Сказки для баб и простачков. Хороший бы пороховой заряд под хвост этим таинственным силам! Или вот зажигательная смесь… как только доведу ее до ума…

– А может, заказчик именно этого от нас и добивается? – спросил Сигвард. Неизвестно, к кому он обращался, но и Кружевница, и Перегрин взглянули на него со вниманием.

– А не пора ли нам двигаться дальше? – заявил Ингоз, ибо для него сей аспект беседы интереса не представлял.

Никто не стал с ним спорить. Отряд вновь двинулся в путь, и более до вечера ни происшествий, ни задушевных бесед не было.

Место для ночевки выбирал тоже Ингоз. Он снова подтвердил правильность кандидатуры проводника, отыскав ручей, из которого можно было набрать воды для ужина и напоить лошадей. Там же встали лагерем – если это можно было так назвать. Палаток не разбивали. Распределили, кому в какой черед сторожить. Пандольф потребовал, чтоб Сайль от стражи освободили – не потому, что она, черт побери, дама, а из-за ее полной безответственности. Ей, конечно же, будет плевать, если остальным перережут глотки у нее под носом. Сайль не протестовала. Зато Перегрин вызвался нести стражу наряду с остальными. Сказал, что его мучает бессонница и если уж не спать, так с пользой для дела.

Развели костер, Пандольф с Ингозом занялись ужином – ясно было, что от Сайль помощи не дождешься. Впрочем, сегодня в распоряжении имелись припасы из монастыря, и сильно напрягаться не пришлось.

Перегрин, сидя у костра, что-то черкал на своих табличках. Сигвард вел о чем-то беседу с Кружевницей. Ингоз прислушался.

– Кто тебе сказал? Каменные ядра только рахманы нынче применяют. У имперских войск – чугунные и свинцовые. Говорят, что немцы – первые в этом деле, но императорский пушечный двор в Тримейне недаром деньги от казны получает. Хотя тоже мудрят, бывает. Полевые орудия пятидесятого калибра – представляешь себе?

– Это зачем?

– Говорили, для дальности выстрела. Черта с два!

– Слушай, а вот сейчас многоствольные орудия, слышала я, появились – у вас они были?

– Ты не путаешь? Тяжелый мушкет о трех стволах – ландфус называется – это я видел. Стрелять, конечно, можно только с сошкой.

– Нет, это точно не мушкет. Тяжелое орудие, его еще «органным» называют, потому что у него стволов – как труб у органа. Я читала, но там мало написано…

– Таких у нас не было. А если где-то их и пользуют, так только при осадах, а не в поле.

– А вот еще насчет точности прицела…

– Вы только посмотрите на них! – вмешался Ингоз. – Воркуют, голуби! И о чем! Собрались, что ли, этот мост – если он существует – из пушек расстреливать? Так уж поверьте мне – не дотащите вы туда пушку по горам.

– Отчего ж непременно туда? – возразил Сигвард. – Никто из нас вроде не собирается умирать после этой экспедиции. А вот что будет потом… может, артиллерия и понадобится.

– А ты, Кружевница? Это ж не твое – пушки там, кулеврины… Или тебя заводят разговоры о ядрах и длинных стволах?

Ингоз даром потратил цветы остроумия – Сайль шутки не поняла.

– Ну, я не собираюсь оставлять то, что задумано. И гранаты, и зажигательную смесь. И легким стрелковым оружием Воллер просил заняться. Однако ж точность прицела – тоже интересно. У отца была книга по этому вопросу… кстати, ее не немец написал, а вовсе даже итальянец. Ты не читал? – обратилась она к Сигварду.

– Нет, я свои знания не из книг получал.

– Ты что, у себя в лесу пушки собралась клепать, что ли? – не унимался Ингоз.

– А ты тупой! Пушки уже сто лет никто из полос не клепает… ну не сто, а полста точно. Только отливают.

– Для того-то в Открытых Землях литейные заводы и строят, – буркнул Пандольф со своего места.

– Точно! Именно Роуэн и строит! Только сейчас дошло! Эй, Кружевница, ты, выходит, к Роуэну на службу перебежать собралась?

– Ее не возьмут, – уточнил Пандольф. – Не берут баб в мастера на литейные заводы.

– Да на кой мне сдался этот ваш завод! Мне и так хорошо.

– Если подумать, она и так у него на службе, – сказал Сигвард. – Как и все мы.

– Да ни черта! – оскорбился Ингоз. – Мы на службе у Дороги. И только у нее! Заказчики меняются, Дорога остается.

– А мне без разницы, Дорога там, не Дорога, – заявила Сайль. – Мне моя работа важна, а кто дает возможность ею заниматься – наплевать.

– Да никто, кроме Дороги, тебя к такой работе не допустит, дура!

Перегрин молча смотрел на них из-за языков пламени.

ИЗ ЗАПИСЕЙ ПЕРЕГРИНА

«Может ли девушка принадлежать ко второму поколению? Или даже к третьему? Времени прошло достаточно. Это бы объяснило пристрастие к столь нехарактерным занятиям, а странности в поведении – искажением памяти. Если все обстоит так, это бы весьма облегчило задачу. Нет ли определенной закономерности в том, что ее притянуло именно сюда, именно в это время?

Но вряд ли я сумею проверить это, прежде чем мы достигнем цели. Впрочем, следует попытаться…»

В Открытых Землях, защищенных от северных ветров Эрдским Валом, осенью, если дожди не зарядят, тепло держится долго. Но это все же осень, не лето, и тем, кто спит на земле, у костра, лучше закутаться в теплый плащ, иначе под утро, к тому времени, как огонь умрет и ляжет роса, холод начнет пробирать до костей. Все путешественники так и сделали, кроме Кружевницы, которая завалилась спать как была.

Сигвард заметил это уже утром, когда успел умыться у ручья, а Сайль только продрала глаза.

– У тебя что, плаща нет? Нашли бы…

– Чепуха, – она зевнула. – Я никогда не мерзну.

– Это правда? – с неожиданным любопытством спросил Перегрин, складывавший свои вещи в сумку.

– Правда-правда, – вместо Сайль ответил Ингоз. – Я сам видел, как она по снегу босиком шастает – тут иногда, мэтр, зимой снег все же выпадает.

– По снегу – это что, – авторитетно заявил Пандольф. – Эдак каждый эрдский нищеброд может. Вот если бы она по раскаленным углям босиком шастала…

– Бывает и такое, – заметил Сигвард. – Цыгане в Южном пограничье во время представлений по углям босиком пляшут. Фокус, никакого чуда в этом нет…

– Вот именно, – подвела итоги Сайль. – Мне холодно не бывает, а у них пятки дубленые. Никаких чудес.

Вероятно, последняя фраза адресовалась Перегрину, но он не обратил на нее внимания.

Они быстро перекусили и снова собрались в путь. Пока седлали лошадей, Перегрин спросил у Сигварда:

– Господин Маркхейм, с чего вы взяли, будто Роуэн с помощью нашей экспедиции собирается закрыть врата в иные миры?

Сигвард не сразу сообразил, о чем речь, потом припомнил разговор на вчерашнем привале.

– Ничего я не знаю ни про какие врата и ни про какие миры. Вам бы об этом с людьми учеными толковать, не со мной. Но если наш заказчик верит в то же, что и вы, то компания подобралась подходящая. Как раз для того, чтобы уничтожить сверхъестественную опасность всеми возможными способами. С помощью колдовства, искусства и науки. Да еще и вышли мы из монастыря…

Перегрин задумчиво кивнул.

В пути Пандольф продолжал просвещать Сигварда насчет обстановки в Открытых Землях. Собственно, спровоцировал его на это сам Сигвард. Он сказал, будто понял, кто здесь противники Дороги. А кто союзники?

– Вот ты идешь с нами, чтобы в случае опасности отправиться за помощью. Но к кому?

– А не много ли хочешь знать? – пробурчал Пандольф.

– Не хочешь – не говори. Сам разберусь. Во-первых, люди Роуэна – так? И на кого из промышленников вы еще, кроме Роуэна, работаете – думаю, Ингоз в крайности запираться не будет.

– Думает он… больно умный выискался. – Пандольф подъехал ближе. – Кой-чего ты угадаешь, а многого не сможешь. Тут, в Открытых Землях, только мы связаны с Дорогой всеми потрохами и на всю жизнь. Остальные – за услугу отслуживают вроде тебя и знают только то, что им положено. Ну, если где отсидеться надо, пожрать, еще чем снабдиться… это тебе Ингоз скажет, если Воллер еще не потрудился сказать. Но вот те, которые вместе с тобой драться пойдут, – этих ты так просто не найдешь. Мы тебе вчера толковали, что приложили руку к тому, чтоб беглых в Открытых Землях стало больше…

– Вот ты о чем.

– Людишки там разные, хотя, конечно, все – рвань каторжная. А с кем не бывает? Со всяким бывает. Но есть такие, от которых ни толку, ни благодарности, а есть люди с понятием. Таких и можно созвать, ежли что…

– Они надеются, что Дорога спасет их от виселицы во второй раз?

– Всякое бывает… если заслужить. Но как ты уже догадался, у этих парней лежки не на самом видном месте. По большей части в горах. Говорят, раньше там такие пещеры были – чуть не армию спрятать можно… но теперь из-за разработок всяческих сильно это дело потревожили. Но есть места заповедные, куда рудокопы еще не добрались…

– Вроде того, куда мы идем.

– Это ты хватил, там вообще камень голый, а людям все же пить-есть надо. Так что совсем в дебри они не забираются. Найду я их.

– Стало быть, главное – не перепутать, кто из этих молодцов наши враги, а кто, скажем так, союзники.

– Для тебя – да. Уж я-то не спутаю.

– А вообще никому верить нельзя – ни врагам, ни союзникам, – донесся голос Кружевницы. Оказывается, она слушала. – Ни вот этим долболобам.

– Ага, только тебе верить можно.

Но она не поддалась на подначку Пандольфа.

– Мне тоже не надо верить. А только, – она обращалась к Сигварду, – с тех пор как я в лесу живу, ко мне всякие забредали. И противники, и подельники… Вот оружие – оно ни разу не подводило. Ему и доверяй.

– Взялась учить ученого! – съехидничал Пандольф. – Маркхейм – человек военный, он в оружии больше твоего смыслит.

– Как пользоваться – верно, больше, – согласился Сигвард. – А как сделать – вряд ли.

– Так тебе и не надо делать. На то есть оружейники.

– Делать не надо, думать надо.

ИЗ ЗАПИСЕЙ ПЕРЕГРИНА

«А если это не девушка, а капитан? То-то мне лицо его показалось знакомым. Но это было бы слишком просто…»

– Не нравится мне все это, – заявил Ингоз на четвертый день пути.

– Что тебе не нравится? Хорошо идем.

– Вот это и плохо, что слишком хорошо! На нас никто не нападает. Жратва есть. Кружевница нашла с кем потрепаться и не лается. Даже дождя не было, а ведь осень!

– Вот не сглазь насчет дождя. Да и жратва кончается.

– Ты, что ли, все сметал, проглот эрдский?

– На себя бы посмотрел, морда карнионская! Устроился, понимаешь, на монастырских харчах…

Впрочем, переживать из-за недостатка провизии Ингоз не стал.

– Ну, это я вас в деревню выведу, как обещал…

– Значит, придется выйти из леса? – спросил Перегрин.

– Иначе провиантом не запасешься. Можно, конечно, подстрелить какую-нибудь живность. Но это нас задержит в пути.

– Если только вы, мэтр, дичь не приманите, -хмыкнул Пандольф.

– Отчего же вам сразу не попросить меня наколдовать вам еды?

– Наверное, потому, что колдовскую еду жрать невозможно.

– Можно. Только она не насыщает. Так что не стоит и стараться.

– Мэтр, это же вроде не по вашей части, – осторожно заметил Ингоз.

– Верно, юноша, я предсказатель. Но коль скоро я могу показать человеку его будущее, показать ему, скажем, бараний бок тоже не составит труда.

– И будущее будет таким же призрачным, как бараний бок, – сказал Сигвард.

– А это уже не по твоей части! – Ингоз опасался оскорблять мага и предпочел бы, чтоб спутники тоже этого не делали.

Но Перегрин вовсе не обиделся.

– По-всякому бывает. Не каждому будущему дано осуществиться. Меня сейчас больше волнует прошлое…

Перегрин как будто ждал от Сигварда вопроса – что он имеет в виду. Но Сигвард заговорил о другом:

– Значит, выходим к деревне. Мы-то можем продержаться охотой, так и о лошадях подумать надо.

– А может… это… я лучше в лесу подожду? – подала голос Кружевница.

– Что, испугалась? – злорадно спросил Ингоз.

– Нет. Только неохота мне что-то к людям идти. Отвыкла я от них.

– А мы что, не люди? – оскорбился Ингоз.

– Ну, вы… – она махнула рукой.

– Надеюсь, мы там не задержимся. – Перегрин не позволил разгореться ссоре. – Вся надежда на вас, господин Ингоз.

Ингоз, не понятый приятелем и обиженный Кружевницей, приободрился и захорохорился. Но, согласно его же собственным объяснениям, ближайшего поселения они должны были достичь не раньше завтрашнего дня, и ночевать все равно пришлось в лесу.

Когда встали на ночевку, Ингоз внезапно спросил у Перегрина:

– Мэтр, а почему вы сказали, что вас больше интересует прошлое?

Перегрин, противу ожидания, не осерчал, что его оторвали от записей.

– Многое. Это места с очень богатым прошлым, от которого, возможно, зависит успех нашей экспедиции. Признаюсь, я полагал, что людям вашего сообщества больше об этом известно. Учитывая происхождение Дороги Висельников…

– Чем это вам происхождение наше не нравится? – набычился Пандольф.

– Напротив, напротив… А вам известно, юноша, как появилась Дорога Висельников?

– Ну… – протянул Пандольф. – Дела эти давние… Никто не помнит…

– Более давние, чем вы можете себе представить. Название «Открыватели Путей» вам что-нибудь говорит?

Ингоз с Пандольфом недоуменно переглянулись и отрицательно замотали головами.

Перегрин удрученно вздохнул.

– Уж если такие опытные люди, как вы, и, несомненно, посвященные во многие тайны Дороги, этого не знают, чего ждать от других?

– Расскажите, мэтр! – Подвижная физиономия Ингоза приобрела сходство с лицом ребенка, которому пообещали сказку на ночь. Тем более что ночь и впрямь наступила.

– Ну, то что в прежние времена Открытые Земли именовались Заклятыми и творились здесь дела странные и страшные, вам, надеюсь, известно?

– Эти сказки все знают, – проворчал Пандольф.

– Значит, известно. Только это чистая правда. Не все, что происходит в баснословные времена, есть баснь. Итак, тогда власть королей, а впоследствии императоров не простиралась над Заклятыми Землями и отчаянные люди искали здесь приюта.

– Прямо как сейчас.

– Однако тогда их здесь никто не искал и не ловил, – поправил Ингоза Перегрин. – Дурной славы этих земель было достаточно. И что особенно важно, обитали здесь не одни изгои – а таковыми были не только преступники, но также люди, пожелавшие искать тайных знаний и практиковать магические занятия вдали от всевидящего ока церкви. У Заклятых Земель не осталось исконных обитателей, все они погибли при нашествии Темного Воинства. Но древнейшей общиной, известной в этих краях, были Открыватели Путей. Никто не знает точно, когда они здесь поселились, но можно с уверенностью утверждать, что это было до возникновения империи. Эти люди не причисляли себя к колдунам, хотя многие их умения сочли бы сверхъестественными. Может быть, Открыватели были правы – тогда здешняя земля и все стихии, господствовавшие на ней, были пропитаны магией, а Открыватели лишь научились ее использовать. Ведь единственное, что умели делать, – открыть путь в окружающем хаосе, пройти там, где никто другой пройти бы не сумел.

– А зачем это было нужно? – спросил Пандольф.

– Но ведь я уже говорил. Открыватели здесь жили постоянно. Остальные сюда стремились. Одним нужно было убежище, другим – сокровища, истинные или мнимые, третьи искали подвигов и славы. И наконец, были те, кто алкал потаенных знаний. Но там, где реки ежедневно меняли русла, а горы – очертания и даже светилам небесным нельзя было доверять, они в лучшем случае заплутали бы, а в худшем – погибли. Поэтому они прибегали к помощи Открывателей Путей.

– Что же – это были просто проводники?

– Да. Причем их обычаи запрещали пользоваться тем, чего искали и порой находили пришельцы, – и сокровищами, и знаниями. Но Открыватели не были и бескорыстными подвижниками. Некоторые утверждают, что они требовали изрядной платы и благодаря этому скопили большие богатства. В прошлом веке предпринимались попытки эти богатства отыскать – тщетно. Лично я не верю, что Открыватели за свою помощь взимали деньги. Деньги в ту пору здесь не имели никакой ценности. Я полагаю также, что правы те, кто утверждает, что Открыватели ввели в обычай принимать услугу за услугу.

Пандольф многозначительно хмыкнул.

– А потом, как уверяют нас, Заклятие пало. Как это произошло и в чем заключалось, трудно сказать. Вероятнее всего, древние чары, делавшие эти земли заклятыми, истончились от времени и развеялись сами собой. Тропы перестали уходить из-под ног, пропасти – разверзаться на ровном месте. Горы не меняли своего положения, солнце и луна следовали предначертанным им путями. Необходимость в Открывателях отпала.

Перегрин замолк. Ингоз подождал некоторое время, недовольно ерзая, потом вопросил:

– Что, и это все?

Маг с неподвижным лицом смотрел на костер. То ли он задумался, то ли хотел подогреть интерес слушателей.

– Достоверно известно, что тогда – примерно полтораста лет назад – Открыватели покинули эти места, и более о них ничего не было слышно. А через несколько десятилетий, вскоре после основания Лиги Семи Портов, возникла тайная организация, именуемая Дорогой Висельников. Традиции которой до некоторой степени схожи с традициями Открывателей.

– Это что же, – возмутился Пандольф, – вы хотите сказать, что нашу Дорогу эти самые Открыватели и сотворили?

– У меня есть основания так считать. А подробности, господа, я надеялся услышать от вас. Сами понимаете, в книгах о таком не пишут, однако бывает, что устное предание сохраняет больше, чем книга и рукопись. В Карнионе так случалось нередко. Но, похоже, те, кто продолжил дело Открывателей, утеряли не только их умения, но и память. Впрочем, это можно сказать не только о них…

– А зачем вам их умения? – спросил Сигвард. Он, оказывается, тоже слушал. – Вы же сами сказали, что после падения Заклятия они бесполезны.

– Я этого не говорил. И вообще, бесполезных знаний не бывает. Люди только не всегда могут угадать, когда и при каких обстоятельствах они могут быть полезны. А что касается Заклятия… Я уже пытался объяснить вам. Заклятые Земли, Эрдский Вал и Междугорье слишком долго служили вместилищем чуждых человеку сил, чтоб эти силы сразу исчезли.

– Это как болезнь? – предположил Ингоз.

– Остроумное сравнение, друг мой. Но болезни бывают разные. Вот оспа – если человек не умер, то никогда уже больше не заболеет этим недугом. А здесь скорее может служить примером желтая лихорадка.

– Никогда не слышал, – с сомнением сказал Пандольф.

– Я слышал, – откликнулся Сигвард. – В Южном пограничье эта напасть бывает… слава богу, не в то время, когда я там служил.

– Верно. В северные края желтая лихорадка почему-то не проникает. Тогда вам должно быть известно, что это болезнь тяжелая, но не столь губительная, как чума или оспа. Однако и по выздоровлении человек не избавлен от возвратных приступов, иногда – в течение всей жизни.

– Нашли с чем сравнивать. – Пандольф сплюнул. – Чума, лихорадка, оспа… еще бы холеру вспомянули. Вы лучше скажите, откуда это вам известно? Это же давно было. И говорите, в книжках не пишут, а люди не помнят.

– Я говорю о том, что видел сам, – медленно произнес Перегрин. – Нет, я не имею в виду, что жил здесь в те времена, когда свершился исход Открывателей, хоть я и старше, чем кажусь. Когда я помогаю людям увидеть будущее, оно иногда неразрывно связано с прошлым. Но эти картины неясны. Вот почему неполны мои знания.

– Ну все, полилась лапша на уши, – прошипела Кружевница. – А Пандольф с Ингозом, дураки, наживку заглотали… И этот… тоже мне, мудрец великий, в Нессе такие десятками на каждом мосту сидят…

Глянув на нее, Сигвард заметил, что она едва не задыхается, руки ее, сложенные на коленях, сжаты так, что суставы побелели. И это при том, что она явно не привыкла сдерживать свои чувства. Внезапно Сигвард догадался, что выпад против Перегрина был только предлогом. И чувством, владевшим ею, была не злость.

– Почему ты так боишься идти в деревню?

Она даже не стала спорить.

– Не знаю… отвыкла. Рожи чужие. Бабы. Ненавижу. Твари.

После недавних событий Сигвард не склонен был отстаивать достоинства женского пола.

– Но ведь в монастыре ты не боялась. А что монахи, что бабы – один черт.

Ее как будто отпустило.

– А верно. Как-то я об этом не подумала.

– И людей там будет вряд ли больше, чем в монастыре.

– Наверное… И будем мы там недолго. – Сайль вздохнула. – Теперь можно и сказочки послушать.

– А ведь он путается в этих сказочках, – тихо произнес Сигвард. – Помнишь, в монастыре он говорил, что всякие страсти прорывались в Открытые Земли на его памяти? А теперь выясняется, что он видел все только в чужих воспоминаниях, а сам как бы и ни при чем.

– Нет, я такую фигню не запоминаю вообще, – призналась Сайль. – На кой оно мне? Или он, может, это самое и имел в виду?

– Его память, чужая память… Он не мог выудить свои знания из памяти этих самых Открывателей – ему всяко не сто лет. И если бы он мог это сделать – на кой черт ему пытать на сей счет Ингоза с Пандольфом? Где-то он врет, Сайль. А где-то говорит правду. Если бы знать где.

– А ты спроси у него.

Сигвард отрицательно покачал головой.

Деревня, точнее, поселок, куда Ингоз собрался вести отряд, носила название Орешина. Наверное, здесь когда-то в большом количестве росли лесные орехи, да теперь заросли повырубили. Поселок не был шахтерским, как большинство нынешних поселений в Открытых Землях. На одной привозной провизии население бы не продержалось. Кому-то нужно было пахать землю и держать домашний скот. Так возникла Орешина, где были поля, огороды, даже небольшая пивоварня. Сюда вело сразу несколько дорог, и появление чужаков не должно было вызывать удивления.

Выбравшись на дорогу, путешественники двигались несколько часов, прежде чем почуяли близость жилья – в прямом смысле слова. Пахло дымом и навозом.

– Они тут свиней держат, коз, птицу разную, – эпически повествовал Ингоз. – И постоялый двор тут есть. Народ то на рудники едет, то оттуда…

И правда, когда они вошли в поселок, на них таращились если и больше, чем на свиней и коз, то не пристальней, чем на любых путников, прибывших в маленькое поселение. Но и не меньше. Урожай уже сняли, и жители должны были заниматься домашним хозяйством, однако находили время высунуться на улицу, заодно приглядывая за бродящими там гусями.

– Похоже, богато люди живут, – отметил Перегрин. Какой бы он ни был маг, но в облаках не витал и, несомненно, имел возможность сравнить.

– Да уж получше, чем в Тримейнском округе, – с гордостью откликнулся Ингоз, как будто благосостояние местных жителей было заслугой Дороги и его лично. Хотя неизвестно, бывал ли он в окрестностях столицы, чтоб такое изрекать.

– Палисада нет, – сказал Сигвард. – И не видно, чтоб кто-нибудь этот поселок охранял. А кругом, по вашим словам, разбойники и беглые каторжники.

– Улавливаешь, – благосклонно отозвался Ингоз. – Конечно, жить спокойно и хозяйство разводить можно, если кто-то тебя прикрывает.

– Снова Дорога?

– Ну, если бы Дорога брала под защиту каждый поселок… нет, на сей раз не мы. Там выше, в горах, не так давно построил шахту Куаллайд из Нессы. Вот он Орешину под руку и взял. Конечно, его охранники здесь пить и жрать могут даром. Тоже жителям убыток. Но есть к кому бежать, если что.

– Куаллайд? Вроде он конкурент вашего клиента.

– Но не наш. У Дороги нет конкурентов.

Сигвард не ответил. Кружевница тоже молчала. Она топала, угрюмо глядя перед собой, как будто домов по сторонам улицы не существовало, равно как хозяек, лущивших бобы или сбивавших масло у порогов, степенно беседующих хозяев и шнырявших туда-сюда детей.

Наконец они подошли к постоялому двору.

– О! – обрадовался Ингоз. – Чуете? Кабанчика забили. Жарят-парят вовсю.

– Зажрались, – без особого осуждения сказал Пандольф. – На Севере-то раз в году синей бьют. И то чтоб окорок был к Рождеству. А тут – как у богатеньких.

– Вода… – без всякой связи с предыдущим произнесла Кружевница.

– Какая еще вода и зачем? – удивился Ингоз. – Ты ж умываешься не чаще, чем в Эрде свиней режут.

– Поселок. Постоялый двор. Без палисада они проживут, а без воды нет. Я колодца не вижу.

– А зачем им здесь колодец? Река поблизости.

– Ганделайн вроде бы западнее, – сказал Перегрин.

– Так тут помимо Ганделайна реки есть. В горах ключей полно. Ниже одни иссякают, а другие в реки вливаются… Ага, пришли.

Компания остановилась у здания, крытого соломой. Запахи, доносившиеся из-за приоткрытой двери, дым, валивший из трубы, и суета во дворе – помимо прислуги, тут болтались еще и любопытствующие – подтверждали слова Ингоза насчет грядущего пиршества.

– Иди уж, быстрее договаривайся, – сказала Кружевница, пока остальные спешивались.

Напрасно она торопила Ингоза – он и так уже в три прыжка преодолел расстояние до двери и скрылся за нею. Вернулся тоже быстро.

– Чего ждете? Лошадей в стойла – эй, парень, иди сюда! – окликнул он малого в грязной рубахе. – Пошли в дом. Здесь праздник какой-то, и нас приглашают.

– Вы предполагаете ночевать здесь? – спросил Перегрин.

– Конечно. Пока пообедаем, уже стемнеет. Что нам, ночью по горной дороге тащиться?

– На ночевке могли бы пожрать, – возразила Кружевница. – И не так уж мы высоко поднялись.

– Если людей не жалеешь, так хоть лошадей пожалей, им отдохнуть надо.

– С чего им отдыхать, шагом шли! И вообще, мы что, развлекаться приперлись?

– Не нравится – не развлекайся. И здесь не ты командуешь, а капитан. – Он повернулся к Сигварду, явно рассчитывая найти в нем союзника.

– Кто-то мне тут недавно травил насчет сохранения тайны, – негромко произнес тот.

– А что за праздник? – внезапно спросил Перегрин. – Урожай, кажется, давно собран, а до ночи Всех Святых еще есть время.

– Да не знаю я. Какой-то обычай, то ли здешний, то ли рудокопы занесли.

– Давайте останемся, капитан, – обратился Перегрин к Сигварду, не взяв во внимание возмущенное фырканье Кружевницы. – Один вечер ничего не изменит, а меня интересуют местные обычаи.

Придя к согласию, путешественники расседлали лошадей, – Пандольф и здешний слуга отвели их в конюшню, – и проследовали на постоялый двор. Заведение было более чем скромного пошиба. Для постояльцев отгорожены две клети – отдельных комнат не было предусмотрено. В клетях было холодно, но предполагалось, что в каждой может ночевать с полдюжины народу – надышат, согреются. Путники заняли одну из клетей, перетащив туда же вещи. Сайль тут же сварливо заявила, что раз ее не послушались, никуда она сейчас не пойдет, а жратву ей пусть сюда принесут. Заодно имущество посторожит, еще потом спасибо ей скажут… И тут же завалилась на сенник, брошенный на козлы, – такие здесь были постели. Спорить с ней ни у кого не было желания, пошли обедать. Или ужинать – кому как больше нравится.

Большую часть помещения занимал зал, занятый не столько посетителями, сколько чадом, пробивавшимся с кухни – готовили здесь на открытом очаге. Впрочем, всем присутствующим приходилось видать и похуже, поэтому кривиться никто не стал.

Ингоз, оставив карнионскую утонченность в запасе для других случаев, затребовал пожрать – получше и побольше, а Пандольф присовокупил:

– И пива!

Хозяин, медлительный, медвежеватый, с копной седеющих черных волос и узкими пристальными глазами, спросил:

– Благородные господа едут на рудник к господину Куаллайду?

– Может, к нему, – ответил Ингоз, – а может, и нет, просто на праздник пришли повеселиться. Тебе что за печаль? Нынче в гости его ждешь?

– Его-то нет, что ему здесь делать?

– Ну так и тащи еду, нечего тут базар разводить.

Посетителей в зале было больше, чем можно ожидать, учитывая, что других путников в поселке новоприбывшие не видели. Очевидно, под кров постоялого двора пришли местные жители, привлеченные ожидаемым пиршеством.

– Странно, – Перегрин произнес это так, что слышали лишь его спутники. – на сельские праздники обычно приходят семьями, а тут…

Действительно, за столы усаживались только взрослые мужчины и молодые парни.

– Ничего странного, – отвечал Ингоз. – Скоро перепьются все – к чему им бабы и дети? А как начнут морды друг другу бить – тут бабы и набегут, мужиков унимать. Не раньше.

Его рассуждения были прерваны явлением мисок и кружек. Подавал на стол не хозяин, а плотный белобрысый парень, немного почище того, что прислуживал при конюшне, но во всем остальном похожий на него. Брат, наверное.

Обед – он же и ужин – состоял из жареной свинины, разварной репы и пива, к которому незамедлительно припал Пандольф.

– Хорошо! – крякнул он, вытирая губы. – Даже не ожидал, что здесь варят такое крепкое.

– Это нарочно, для праздника, – пояснил белобрысый.

– А что за праздник-то? – спросил Пандольф.

– А вы разве не знаете? – удивился подавальщик. – Кобольдова ночь нынче. Неупокоенные души гонять будем. Я думал, вы для того и пришли.

– Уж будь покоен, парень, погоняем кого надо, в стороне не останемся.

– Что-то я про такое не слышал, – с сомнением сказал Пандольф, когда белобрысый отошел.

– Я слышал про кобольдов, когда путешествовал, – в задумчивости заметил Перегрин. – Это нежить, обитающая в шахтах и рудниках. Разное про них говорят, но большинство верит, что это грешные души. Кто-то утверждает, будто принадлежат они язычникам, блуждающим в глубинах гор без надежды на спасение, другие – что это рудокопы, засыпанные и забытые в шахтах без надлежащего погребения. Но я никогда не слышал о подобных верованиях в связи с Открытыми Землями. В Германии, в Богемии – да. Но не здесь.

– Это просто, мэтр! – Ингоз оторвался от миски. Он был доволен, что может что-то объяснить самому Перегрину. – Здесь же в прежние годы не было шахт. Да и народ по большей части пришлый. Нагнали рудокопов из других провинций, а мастера-то горные иногда и вовсе иностранцы.

– Вы совершенно правы, друг мой. Несомненно, суеверие это привнесено сюда сравнительно недавно.

– Но если это суеверие рудокопов, – сказал Сигвард, – какого черта празднуют в деревне? Добро бы еще на руднике Куаллайда…

– Мужичье, – пожал плечами Ингоз. – Темнота! Им лишь бы нажраться да напиться. – И, подхватив кружку, чокнулся с Пандольфом.

Больше в зале так никто не делал. Хотя пили весьма старательно. Но, как показалось Сигварду, будто бы исполняя повинность. Черное пиво, которым заливали жаркое, черпали из большого бочонка, и было оно, как справедливо отметил Пандольф, крепче обычного.

– Не вижу особого веселья, – заключил Сигвард, обведя взглядом празднующих. Он не повышал голоса, его, однако, услышали.

– А вот сейчас придут, все и начнется, – откликнулся широкоплечий, длиннорукий парень из-за соседнего стола.

– Кто придет? Кобольды? – Ингоз плеснул себе еще пива.

– Типун тебе на язык! Господа рудные мастера… Ну, и прочие.

– В портовых городах Карнионы есть обычай «прогонять старуху», то есть зиму, – сказал Перегрин. – Люди всю ночь носятся по улицам, визжат, орут, бьют в сковородки и барабаны, трещат в трещотки, дуют в свистульки, так что шум стоит адский. Должно быть, нынче ожидается нечто подобное. Женщин и детей отправили по домам, возможно, чтоб они думали, будто пресловутые кобольды реальны. Это уже другой обычай, более древний…

Ингоз хохотнул.

– Кружевница-то угадала, когда решила не высовываться! Вот ведь вредная девка! Кстати, мэтр, вы какие-то записи делали, так напрасно вы их в комнате оставили. У Кружевницы ни стыда, ни совести, пока нас нет, она нос туда сунет.

– Непременно, – подтвердил Перегрин. – Любопытно будет узнать, что из этого получится.

Сигвард не разделял исследовательский интерес Перегрина.

– Значит, ожидаются люди с шахт Куаллайда. Они могут вас опознать?

– Рудничные мастера – нет, – Ингоз был настроен благодушно. – А кабы и могли, какая разница? Они к нашим делам – никаким боком. Вот если бы охрана… были промеж нас кой-какие споры…

Он не успел развить тему. Хозяин постоялого двора, уже некоторое время топтавшийся возле двери, глянул наружу и выдохнул:

– Идут!

– Сейчас несу, хозяин! – с готовностью откликнулся белобрысый.

Миру был явлен поднос со свиными ребрами и буханками хлеба. Его водрузили на пустовавший стол у самого входа.

– Еще бочонок кати! – цыкнул хозяин.

Дверь открылась, и один за другим появились с полдюжины мужчин. Мрачные бородатые люди в рабочих робах мало были похожи на жданных гостей, пришедших повеселиться.

– Трещотки и барабаны? – прошептал Пандольф. – Что-то я ничего такого не вижу.

Сигвард сделал ему знак помолчать.

Хозяин и один из вошедших, надо думать старший, поклонились друг другу.

– Угощенье на столе, – сказал хозяин. Голос его внезапно стал хриплым, словно бы осел. – Пусть никто не скажет, будто мы дурно вас приняли и оставили голодными.

Старший мастер кивнул и сказал остальным:

– Ешьте, пейте и вынесите угощенье тем, кто во дворе. – В его речи слышался акцент, но какому языку он принадлежал, трудно было определить. Затем он обратился к хозяину: – Среди вас чужаки.

– Это гости. Они пришли на праздник по своей воле.

– Они знают правила?

– Они не знают правил. Но мы им скажем.

Возражений не последовало. Горняки принялись за еду. В отличие от деревенских они, кажется, и впрямь были голодны и спешили насытиться. Но все равно это мало напоминало сельское пиршество на осеннем празднике. Хотя пили много, никто не чокался и не произносил тостов. Две компании – местная и пришлая – не смешивались, как вода и масло.

– Их там не меньше двадцати, – тихо сказал Сигвард Ингозу.

– Кого?

– Тех, что во дворе. И это те, кого я смог разглядеть.

– Ясное дело, тут и так полно народу, все бы не втиснулись.

– Не нравится мне это, – сказал Пандольф.

Перегрин промолчал.

Наевшись, гости поднялись из-за стола.

– Вы исполнили первую половину уговора, – сказал старший мастер. – Исполните и вторую. Расскажите пришлым правила, а мы будем ждать. И помните, – он повернулся так, чтоб его угрюмую физиономию видели все собравшиеся, – в эту ночь дома сидят только дети, бабы и дряхлые старики. Мужчины изгоняют зло. И вы поклялись не мстить за тех, кого эта ночь заберет.

– Мы поклялись, – откликнулись сидевшие за столами.

Горняки вышли, и хозяин подскочил к пришлым.

– Правила такие, – сообщил он. – Обещались из пистолей и мушкетов не палить. Вы свои пистоли, смотрю, в комнате оставили, так что все верно. В дома не забегать. Ежели кого поранят – того сюда. Это все.

– А, так они здесь стенка на стенку ходят! – догадался Пандольф, когда хозяин отошел.

– Что ж, можно и поразвлечься, вряд ли мы деремся хуже, чем эти увальни, – сказал Ингоз, на что Перегрин заметил:

– Похоже, не так все просто.

– Вам бы, Перегрин, лучше остаться здесь, – сказал Сигвард, глядя, как мужчины поселка топают к выходу.

– И правда, мэтр, лучше бы вам… – Ингоз продвигался к двери, но, выйдя наружу, осекся.

Там было светлее, чем можно ожидать по этому времени суток. Ибо во дворе пылал высокий костер.

– Чем выше огонь, тем правильней, – промолвил кто-то из крестьян. – Он отпугивает зло.

Пламя освещало тех, кто стоял по другую сторону костра. Лица некоторых из них казались в неверном колеблющемся свете черными. И вовсе не потому, что на руднике Куаллайда работали эфиопы. Просто они вымазали лица глиной. Неизвестно, было это сделано ради соблюдения некоего ритуала или для того, чтоб их не узнали.

– У них кайла и лопаты, – сообщил Пандольф.

– А у нас шпаги и кинжалы. – Ингоз уже оправился от замешательства. – Что тут сказали? Только стрелять нельзя. Остальное все можно. Это мужикам впору бояться рудокопов. Но черт меня побери, если эти придурки с лопатами сладят с такими парнями, как мы!

Сигвард знавал людей, умевших в бою управляться с молотом, клевцом, от которого кайло не слишком отличается, да и с той же лопатой не хуже, чем с мечом или пикой, но спорить не стал – был настороже. До этого момента все предшествующее грядущей драке было благопристойно. Слишком благопристойно для сборища крестьян и рудокопов. Они соблюдали ритуал… что у них там положено дальше?

Дальше следовала перебранка. Что вполне обычно и для боя, и для простой потасовки. Один за другим крестьяне, стоявшие рядом с пришлыми, начали подавать голоса:

– Шлюхины дети!

– Черномордые!

– Псиное отродье!

Ингоз все еще усмехался. Он слышал в городах гораздо более заковыристые ругательства, чем те, которые способно было изобрести скудное воображение поселян. Было бы любопытно, чем ответят горняки. Но рудокопы молчали. Сигвард услышал, как Перегрин бормочет за его спиной:

– Кобольдова ночь… они хотят изгнать зло, которое приходит с гор… это рудокопы приходят вместо кобольдов… игра, притворство… но жертва должна быть настоящей.

– Какая жертва? – спросил Пандольф.

Перегрин не успел ответить. Когда из толпы крестьян раздалось отчаянное:

– Сдохните! Сдохните все! – рудокопы ринулись вперед.

Местные жители не были такими уж рохлями. Оружие им не было положено, но почти никто не явился во двор с голыми руками. Большинство были вооружены дубинками. При сидении в зале их прятали под одеждой. Кое-кто похватал заготовленные заранее вилы и грабли. И Сигвард готов был поручиться, что есть у них и ножи. Хотя в подобной драке пускать их в ход вроде бы не принято.

Но гадать было некогда. Рудокопы бежали на них. Теперь они вопили, даже выли. И те, кто прятался сейчас по домам, вероятно, верили, что в поселок и впрямь нахлынула орда злых духов. И это было к лучшему. Потому что горняки вели себя как те самые кобольды, коих они стремились изгнать. И слабым лучше было им не подворачиваться.

Сигвард быстро сообразил, что деревенские будут стараться выгнать рудокопов из поселка, а те, наоборот, – загнать здешних обратно на постоялый двор. А драк в тесноте он страсть как не любил. Поэтому без зазрения совести вытащил меч и перерубил черенок лопаты у того, кто первым попытался к тому присунуться. Убивать он никого не собирался, однако правила позволяли себя защищать. А лучшая защита, как известно, – это нападение. Он выбивал оружие у нападавших, оглушал их, бил рукоятью меча по зубам. Его спутники предлагали «развлечься», но для Сигварда это было не развлечение, а работа, привычная, в каком-то смысле рутинная. Впрочем, и Пандольф не выказывал восторга, он привык рассчитывать на огневую поддержку, хотя и рубился неплохо. А вот Ингоз развлекался вовсю, стремясь поиздеваться над противником: ставил подножки, отвешивал пинки, распарывал одежду, так чтоб неудачливый поединщик запутался в собственных штанах.

Они втроем владели оружием лучше, чем кто-либо в поселке, потому неудивительно, что как-то само собой оказалось, что Сигвард, Ингоз и Пандольф возглавили оборону. Перегрина нигде не было видно. Очевидно, он, последовав совету Сигварда, убрался в дом. Перейдя в наступление, обороняющиеся прокатились по улице. Воодушевленные крестьяне вопили, перекрикивая горняков.

Улица, в сравнении с двором, была черна. Нынешней ночью в домах не жгли огней, а окна были наглухо закрыты ставнями. Так что в поселке было чуть светлее, чем в лесу, охватившем его кольцом. Лишь отблески высокого костра позволяли различать очертания домов, и где-то вдалеке – зубцы Эрдского Вала. Горы как будто вздыбились, нависая над Орешиной. Вот почему, наверное, в прежние времена люди верили, что горы здесь движутся. Но от гор не следует ждать обмана. Обманывать способны только люди.

Вдохновившись успехом, жители Орешины рассеялись по улице. Сигвард остановился. В конце концов, это была не его игра. Кобольды – не кобольды… неважно, чем прикрывается и за какими обрядами прячется простое и незатейливое желание намять бока ближнему своему. А лучше дальнему.

Но он ошибся.

Кто-то из вырвавшихся вперед селян снова завопил. И это был крик боли, не торжества. В густом сумраке, где метались черные тени, трудно было разобрать, что происходит, но Сигварду показалось, что два человека попадали на землю, а остальные отчаянно ищут, где скрыться.

– Засада! – бросил он. – Они прятались за домами!

Сигвард быстро отступил к ближайшему строению, чтобы иметь возможность укрыться самому. Пандольф с Ингозом последовали за ним.

Пока Пандольф отпыхивался, привалясь к бревенчатой стене, Ингоз не преминул высунуться из-за угла. В ближайшую дверь молотили кулаками двое подбежавших мужчин. Но им не отпирали. Может, верили, что кобольды приняли облик их родных, а может, те же родные строго-настрого запретили им отпирать до утра. Потом один охнул и сполз, цепляясь за двери, на крыльцо.

– Чего-то я не по… – начал было Ингоз, но Сигвард, ухватив его за шкирку, оттащил назад, и арбалетная стрела вонзилась в стену.

– Задворками – обратно, – приказал Сигвард. – Берем пистоли, гранаты – тогда, может, отобьемся.

– Но это ж не по правилам…

– Проснись, какие тут правила!

Что происходит, он не знал, но ясно было, что происходящее вышло за пределы ритуального мордобития.

– Чтоб я сдох, – пыхтел Пандольф, едва поспевая за Сигвардом, – если рудокопы здешние умеют стрелять из арбалетов.

Сигард в таких местных тонкостях не разбирался, но, с учетом засады, в Орешину могли прибыть не только рудокопы. Однако высказать эту мысль он не успел.

– Мэтр! Кружевница! – заорал Ингоз, когда в отсвете костра обрисовалась крыша повыше других. – Кружевница, мать твою! Хватит дрыхнуть! Тащи все оружие!

Только глухой способен был спать этой ночью, однако от Кружевницы можно было ждать чего угодно, поэтому Ингоз решил предупредить события.

– И лошадей выводи! – благоразумно добавил Пандольф.

Оба приказа были вполне правильны. Задачей отряда было не защищать жителей поселка от ополоумевших горняков. Следовало уходить, по возможности быстро.

Но те, кто устроил засаду на другом конце улицы, поспели и здесь. Вход был блокирован, причем людей во дворе было не меньше десятка. Одного из них нетрудно было опознать. Это был старший мастер, тот, который привел рудокопов в поселок. С ним были и те, кто ужинал нынче со своими будущими противниками, были и другие – под жуткой раскраской кто их разберет? Вдобавок сейчас глина на лицах размазалась от пота.

Стоявший рядом с мастером внезапно расхохотался. Смех был хриплый, словно у пьяного.

– Какая встреча! Что, не ждали, вояки?

– Гархибл, ты, что ли? – Пандольф был неподдельно удивлен. – Ты как в это вляпался?

– Это ты вляпался. – Человек, названный Гархиблом, оскалился. На лице, вымазанном глиной и освещенном костром, зубы казались белыми и острыми, хотя, вероятно, в действительности были совсем не таковы. – И приятель твой тоже.

– Знаешь его? – спросил Сигвард у Пандольфа.

– Начальник охраны у Куаллайда. – Пандольф прищурился. – Эй вы, рожи немытые! Против кого попереть решили? Твой хозяин что, свихнулся?

– Значит, охранники. Не рудокопы, – сказал Сигвард. – Прохлопала Дорога такие дела.

Гархибл не обратил на него внимания.

– Дурак ты, Пандольф, дураком был и помрешь таким. И ты, Ингоз, как ни хитри, такой же дурак.

– А не заигрался ли ты, приятель? – огрызнулся Ингоз. – Думаешь, хозяину твоему это так сойдет?

Гархибл захохотал, его смех подхватили другие.

– Это ты про Куаллайда, что ли? Нет, братец, здесь другое…

– Ага, кобольдов гоняли. И людей гробили между делом.

Гархибл отсмеялся.

– Умный, да? Все знаешь? Только главного не знаешь…

Старший мастер – черт его знает, принимал ли он участие в ночной охоте или все время был во дворе – возвысил голос:

– Этот год плохой. Обвалы. Скрепы рушатся. Люди гибнут. Это кобольды. Они голодные. Нужно накормить их. Полить землю кровью.

– Слышал, что мастер сказал? – снова вмешался Гархибл. – Нежить злобствует и не уйдет, покуда не нажрется. И не так, как в прежние года!

– Много накормить, сытно. Чтоб ушли, – подтвердил мастер. – Чужая кровь спасет нашу.

– Да вы тут язычество развели! – сообразил Ингоз. – Святого Трибунала на вас нет!

– А вот нет его и не будет… Все, хватит, поболтали. Кончайте их, парни, – приказ Гархибла в качестве завершающей ноты перешел в пронзительный крик.

Пока длился дуэт начальника охраны и мастера, Сигвард подобрался к костру, выхватил оттуда головню и швырнул в лицо Гархиблу. Швырнул удачно – Гархибл взвыл, зажимая обоженные глаза руками. Один из рудничных охранников выстрелил, но Сигвард этого ожидал, и болт прошел над его головой. Пандольф с Ингозом, отнюдь не собираясь удобрять землю своей кровью, действовали быстрей и слаженней, чем их противники. Пандольф выхватил шест из ограды, перехватил его за середину и принялся серьезно гвоздить всех, кто не успевал увернуться. Ингоз, не отличавшийся подобной силой, прибег к привычному оружию, в том числе к столь вовремя починенной даге. Сигвард тоже решил, что сражаться с вооруженными охранниками – совсем не то, что участвовать в драке крестьян и рудокопов. Теперь он старался не выбить оружие у противника, а прикончить его. Если кобольдам требовалась кровь на земле, они могли быть довольны.

Полоснув противника дагой, Ингоз отступил, зацепился за что-то ногой и упал. Рядом с ним на земле валялся конюх. Должно быть, он не ушел с остальными мужчинами. Теперь его белые волосы казались черными из-за пропитавшей их крови.

Падение и уберегло Ингоза. Гархибл, озверев от боли, вытащил из-за пояса пистоль. Должно быть, определенные правила запрещали пускать огнестрельное оружие в ход, но ему было уже не до правил. Из-за ожога он не видел, в кого целился, а может, Гархиблу было все равно, кого убивать.

Разозленный Пандольф, урча, как медведь, бросился на него и едва не нарвался на чей-то палаш. Сигвард успел упредить удар, отрубив руку вместе с палашом.

– Убейте! Убейте всех! Так говорю я! – кричал старший мастер, воздевая руки. И так, с воздетыми руками, рухнул головой в костер.

– Неужто старого козла удар хватил? – пробормотал Ингоз.

Однако Сигварду показалось, что он различает в дверях темный силуэт. Перегрин. Но у него не было никакого оружия. Да и в спине мастера не торчало ни стрелы, ни клинка.

Но и Гархибл в схватке с Пандольфом решающего удара избежал. Хрустнула под ударом шеста челюсть, но то была челюсть сотоварища начальника охраны, не его самого. А Гархибл завопил:

– Отомстим за мастера! Палите здесь все к чертовой матери!

Послушные приказу, соратники Гархибла принялись раскурочивать костер, явно намереваясь забросить пламя на соломенную крышу.

– Святая Айге! – в отчаянии крикнул поднявшийся с земли Ингоз. – Там же Кружевница со своим мешком! Рванет так, что весь поселок снесет…

И словно в ответ – на крыше постоялого двора появилась фигура – как черт из ярмарочного вертепа. Раздалось пронзительное:

– Наши – от костра!

Времени на подробные разъяснения не было, но Ингоз с Пандольфом, хорошо знавшие Кружевницу, сразу поняли, что она собирается делать. А Сигвард не знал, но догадался. Поэтому никто из них не увидел, как Сайль швырнула гранату в костер, поскольку все трое рванули за конюшню. Зато грохот, воспоследовавший за этим, был слышен не только им, но и всем жителям Орешины. А может, и тем, кто оставался на рудниках. И полыхнуло, казалось, до самого неба. Таким образом было соблюдено еще одно условие ритуала – высокий костер. Грохот еще не утих, когда сопроводился криками и стонами, перекрываемыми бранью. Любопытный Ингоз опять попробовал было высунуться – посмотреть, сколько врагов пало, но Пандольф на него прицыкнул. Сигвард, задрав голову, пытался разглядеть на крыше Сайль, однако ничего не увидел. Как в том же балагане, когда ярмарочный черт, отыграв свою роль, проваливается под сцену.

Кто-то тронул его за плечо. Сигвард резко обернулся. Это был Перегрин.

– Помогите мне вывести лошадей, пока сюда еще не добрался огонь.

– Но… – заикнулся возникший рядом Пандольф.

– Мы уже все вынесли из клети и погрузили. И ваше оружие – тоже. Сайль – очень благоразумная девушка.

– Где она? – спросил Сигвард. Маг на пару с Кружевницей вполне могли измыслить какой-нибудь фокус.

– Сейчас подойдет. Скорее же!

Перегрин был прав. Разметанный костер мог подпалить конюшню и постоялый двор. Лошади уже начали беситься, и потребовалось немало сил, чтоб успокоить их и вывести наружу. Впрочем, у Сигварда был опыт, да и Перегрин, похоже, при случае мог вести себя как заправский конокрад.

Ингоз и Пандольф, убедившись, что маг не солгал, бросились к своим лошадям и своему оружию.

Тут же вынырнула неведомо откуда Кружевница – физиономия еще грязнее, чем обычно, и украшена свежими царапинами, на волосы и безрукавку налипла солома.

– Что так долго? – рявкнул Пандольф, успевший нацепить перевязь с петриналем. – Ползком ты по крыше ползла, что ли?

– Да, а что? Я тебе не попрыгунчик, с верхотуры прыгать…

Сигвард пресек очередное препирательство. Он был уже в седле и протягивал руку Кружевнице.

– Хватит разговоров! Дом уже занялся.

– И здешние не станут разбираться, кто прав, кто виноват, – подхватил Перегрин.

Его правота была очевидна. Кружевница даже не стала отстаивать преимущества пешего хода. Пыхтя, она подтянулась и уселась позади Сигварда, вцепившись в его поясной ремень.

Так они покинули Орешину, еще недавно столь гостеприимную. Как раз вовремя – ибо местные жители, позабыв про запреты, правила и ритуалы, устремились тушить пожар, пока он не перекинулся на соседние дома, а заодно добивать деморализованных рудничных.

Путники не хотели уезжать вечером, а пришлось убегать ночью. Правда, не в полной темноте. Зарево освещало путь.

– Ничего себе, сходили на праздничек! – пробормотал, оглянувшись, Ингоз.

Никто ему не ответил, да и не нужен был ответ.

Глава 6

Вода и камень

Когда они снова удалились в лес и стало ясно, что погони нет, остановились передохнуть. Кружевница сползла на землю и тут же завалилась спать. Остальных подобная наглость скорее порадовала. Не пришлось выслушивать рассуждений на тему: «Говорила же я!» Но прочим, прежде чем спать, нужно было решить, что делать.

– Худо у вас разведка поставлена, – укорил Сигвард представителей Дороги.

Возразить было трудно, но Ингоз все же возразил:

– Да не было у них прежде ничего подобного! Иначе мы бы знали!

– Возможно, и не было, – сказал Перегрин. – Я слышал, как этот… мастер говорил о плохом годе и что жертвы нужны не такие, как раньше… Или что-то в этом духе. Не исключено, что прежде они обходились мордобоем и возжиганием костров.

– Вот, и мэтр подтверждает…

Но Сигвард не дал себя сбить:

– Если раньше Куаллайд не был, согласно вашим утверждениям, врагом Дороги, то теперь врага мы нажили. Даже если владелец рудника во всю эту хрень с кобольдами не верит, мы лишили его старшего мастера.

– Да старый козел сам сдох!

– Это ты Куаллайду будешь доказывать. Или охранникам его.

– Наплевать! Что они без Гархибла смогут!

– А ты уверен, что Гархибл погиб? Я этого не видел.

Ингоз промедлил с ответом, придумывая, как получше уесть Сигварда, чем дал возможность высказаться Пандольфу:

– Помер Гархибл, не помер, разницы нет. Помер – так парни его еще злее будут. Это вот все она виновата! – Пандольф ткнул пальцем в сторону мирно спящей Кружевницы. – На кой черт ей понадобилось гранату бросать?

– Вообще-то она спасала вам жизнь, – уточнил Перегрин, но для Пандольфа это прозвучало неубедительно.

– С какой стати? Без нее бы справились. Нечего было лезть, только хуже все сделала. Говорю я – все зло от баб!… Так о чем бишь я? В общем, сядут они нам на хвост, как пить дать.

– Нечего каркать! – укорил напарника Ингоз.

– Я не каркаю. А сдается мне, пришла пора, ради которой я с вами и потащился.

– Идти за помощью?

– Верно. Может повернуться так, что придется вас прикрывать. А то и отбивать.

– Мы тебе не мяса шматы, чтоб нас отбивать, – не сдержался Ингоз.

– Пока еще. Но будете, если вовремя не подоспеть. А кроме того, ежели здесь такая пакость творится со смертоубийствами, надобно, чтоб Воллер об этом знал.

– И то, – на сей раз Ингоз согласился. – Пожалуй, надо ему сообщить.

– Что ж, поезжай, – сказал Сигвард. – Поскольку сейчас мы будем продвигаться лесом и путать следы, искать ты будешь не нас, а наших преследователей – если они будут.

– В точку. Вы пойдете тихо, а вот они наверняка двинутся с шумом и треском. Если, конечно, Кружевница допрежь ничего такого не учинит. Ладно, устал я, наутро ехать надо, а до утра всего ничего…

– А то другие не устали! Меньше оглоблей надо было махать!

– Это не оглобля была, слепота карнионская!

– Спите! – приказал Сигвард. Именно приказал, а не предложил. Перебранки Ингоза и Пандольфа утомляли его больше драк и погонь. – Я посторожу.

– А я сменю вас, – предложил Перегрин. – Все равно ведь не засну.

Спустя несколько минут Ингоз и Пандольф уже дрыхли. Перегрин тоже улегся, завернувшись в плащ, а Сигвард остался сидеть. Но усталость брала свое, и через некоторое время он почувствовал, что глаза начали слипаться. Чтоб стряхнуть сонливость, он встал и прошелся кругом, прислушался и осмотрелся. Ничего не было слышно, кроме фырканья лошадей и храпа сотоварищей. У Пандольфа получалось густо и басовито, а у Ингоза с присвистом. Спящая Кружевница не казалась порождением преисподней, несмотря на сажу на лице. Может, как раз из-за этого вид у нее был совсем беззащитный. Сигвард почему-то вспомнил младшего брата. Но брат сейчас был на вражеской стороне, и он прогнал эти воспоминания.

А вот Перегрин, как и грозился, не спал – глаза у него были открыты. Когда он заметил взгляд Сигварда, то приподнялся и сел.

– Отдыхайте, капитан. Вы это заслужили. Вам нынче пришлось приложить немало сил, чтобы спасти наши жизни.

– Не мне одному. – Сигвард сел рядом с Перегрином. – И прежде, чем я передам вам стражу… Я не верю, что старший мастер загнулся сам в такой подходящий момент. В убийство посредством волшебства я тоже не верю. У меня не было времени разглядывать покойника, но все же – чем вы таким в него запульнули?

– Откуда в вас такая недоверчивость, капитан? Вроде бы молодой еще человек…

– Просто я буду спокойней спать, зная, что на часах – человек не безоружный. А никакого оружия при вас я прежде не примечал.

– Ну, если взглянуть с этой точки зрения… – Перегрин вытащил из-за пазухи предмет, который большинство людей приняли бы за флейту. Но Сигвард к большинству не принадлежал.

– Не знал, господин Перегрин, что вы разделяете развлечения тримейнских придворных щеголей.

– Вам известно, что это такое?

– Сарбакана, бласрор или граватана. Духовая трубка, одним словом. Бьет мелкими стрелками.

– …а в Италии ее называют сербоната. Удивлен вашими познаниями, капитан. На войне – по крайней мере в европейских войнах – это оружие совершенно бесполезно, а к придворным развлечениям вы вряд ли причастны.

– У меня был друг, которому приходилось путешествовать по Италии и Испании, а также бывать при дворе. Он и рассказал.

– Да, вероятно, в Тримейн эти игрушки завезли из Италии либо Франции. Но придумали сербонату не утонченные синьоры, а заморские дикари. У них это – настоящее оружие.

– Вы бывали в Дальних Колониях?

– Вы бы удивились, узнав, где я бывал… И как много жестокосердных людей пытались ограбить беззащитного старика.

– Стрелы, надо думать, отравлены?

– Вообще-то я использую шипы акации. В крайнем случае терновника. Но – да, отравлены. Пробовать стрелять самому не советую: дело требует определенных навыков.

– Как всякое оружие. И подозреваю, оно у вас не единственное.

– Случай покажет.

На рассвете Пандольф уехал. Все было обговорено ночью, поэтому церемоний прощания разводить не стали. Он забрал лошадь, на которой приехал, и даже Сигвард, обычно защищавший интересы Кружевницы, возражать не стал, хотя изначально лошадь предназначалась ей. Сайль тоже не возражала, ибо продолжала спать, а продрав глаза после отъезда Пандольфа, возмущения не выразила.

Нужно было определиться с продолжением пути, но Ингоза с утра интересовало иное.

– Ах ты, черт! Мы же в эту проклятущую Орешину за жратвой потащились. А купить-то ничего не успели. Надо пропитание добывать.

– Сегодня – не надо. – Кружевница вытащила на обозрение кожаный мешок, который ночью служил ей подушкой. – Пока вы вчера в поселке дурью маялись, а колдун сказал, чтоб я вещички собирала, то я заодно и на кухню заглянула. Хозяин-то перетрухнул, в погребе спрятался. Вот я и думаю – чего добру пропадать? На, лопай. И вы, господа, милости прошу.

– Кружевница! – несмотря на то что вчера Ингозу удалось наесться досыта, наличие припасов исполнило его ликованием. – Ты, конечно, жуткая стерва и вообще полоумная, но временами я тебя люблю!

– А я тебя – нет, – без тени шутки ответила она, запуская руку в мешок. – Вы вчера жрали-пили до упада, а мне ни вот столько не принесли.

– Нам некогда было! – Ингоз оторвал зубами полоску мяса с ребра. – Ты-то ведь, когда заваруха началась, в доме пряталась, а мы тот дом защищали!

– И много вы там назащищали? – осведомилась Кружевница, но Ингоз пропустил эту реплику мимо ушей.

– И нечего жаловаться! Ты себя не обидела. Могла бы, между прочим, раньше сказать! Пандольф вон голодный уехал!

– А нечего было говорить, что я во всем виновата и вы бы без меня обошлись! Пусть и обходится.

– Так ты не спала! Ты притворялась!

– Вот в следующий раз, когда кости мне перемалывать будете, хорошенько подумайте – сплю я или нет?

Настояв на своем, она взялась за лепешку, еще вчера бывшую свежей, и принялась за еду. При ее манерах можно было ожидать, что Сайль станет жадно, давясь, заглатывать пищу, но нет – она ела весьма деликатно, даже с некоторым изяществом. Возможно, сказывались остатки полученного некогда воспитания. Хотя некоторым животным в данных обстоятельствах также свойственно определенное изящество.

Перегрин и Сигвард присоединились к трапезе. Перегрина, правда, еда не слишком интересовала, он был погружен в свои мысли.

– Изгнание злых духов посредством кровопролития… человеческие жертвы в нынешних цивилизованных Открытых Землях… а ведь такого не было никогда. Даже в те времена, когда заклятие еще не было снято.

– Мэтр, да откуда вам знать, что творилось в те времена! – возразил Ингоз. – Может, как раз тогда язычество самое мерзкое здесь и развели.

– Что ж, во времена язычества, наверное, что-то подобное было. Достоверно известно, что эрды приносили людей в жертву… такая смерть считалась почетной… а владычество эрдов простиралось как раз до здешних гор. Но это было слишком давно. Сохраниться такие обычаи не могли, поскольку их просто некому было сохранять. Ведь нынешние поселения сравнительно новые, им пара десятков лет, а то и меньше.

– Стало быть, вы угадали, что все дело в суевериях рудокопов, – сказал Сигвард.

– Вот! – подхватил Ингоз. – Нагнали хозяева, понимаешь ли, иностранцев, а мы потом мучайся. Старый хрен этот, мастер, всем мозги замутил, втравил в свои ритуалы сатанинские и рудокопов, и охранников, и деревенских. Хорошо, что конец ему пришел.

– Это верно. Но важнее другое. Что он со своими доморощенными ритуалами успел натворить?

– Вы про убийства? – уточнил Сигвард.

– И про них тоже. Наши друзья высказали предположение, что прежде их не было. Я не согласен. Вряд ли те, кто желает умилостивить злых духов, удовлетворились бы кровью из разбитых носов. Но убийства были редки.

– И жители поселка на это соглашались?

– Полагаю, их убедили в том, что это необходимо. Чтоб земля лучше родила, чтоб скот плодился. Цель жертвоприношений обычно в этом и состоит, и сельские жители могут в это поверить. К тому же в деревнях обычно народ скрытный, посторонних в свои дела не посвящает, поэтому на Дороге ничего не знали. Лишь в нынешнем году решено было снять человеческую жатву побольше – без ведома тех, кто должен был пасть. Похоже, сама судьба привела нас вчера в Орешину.

Ингоз, повышенный до ранга судьбы, приосанился.

Перегрин продолжал:

– Но я не об этом. Меня тревожат последствия оных действий.

– Меня тоже, – отозвался Сигвард. – Так просто они от нас не отцепятся.

– Вы неверно меня поняли. Во многих других краях грядущая опасность была бы… как точнее выразиться? – внешнего характера. Но Эрдский Вал – очень непростое место. Покойный мастер и его последователи своими ритуалами могли разбудить силы, о которых даже не подозревали.

– А нам что до этого? – Сайль проглотила последний кусок лепешки. – Нет таких сил, с которыми нельзя было бы справиться с помощью пороха и зажигательной смеси.

– Хотел бы я в это верить. К сожалению, порой я убеждаюсь в ином.

– В любом случае хватит рассиживаться, – сказал Сигвард. – Ингоз, дальше мы должны двигаться неприметно. Есть соображения?

Ингоз почесал в затылке.

– Я тут прикинул кое-что. Раньше мы вроде предполагали, что пойдем по пустоши. Но после прошлой ночи как-то неохота на открытое место высовываться.

– Согласен.

– Стало быть, прижмемся к Эрдскому Валу – там, где все еще лес. Тут поблизости должна быть речонка – двинемся вверх по течению и почти до места доберемся.

– А поселок? – спросила Кружевница.

– Какой поселок?

– Где вчера были. Ты говорил, что поселок возле реки.

– А Орешина – ниже по течению, чучело! Там река петлю делает.

– Припоминаю, что неподалеку от нашей цели есть каскад небольших водопадов, – в задумчивости произнес Перегрин. – Должно быть, оттуда вытекает и упомянутая вами река. Что ж, Ингоз, я также склонен согласиться с вашим предложением.

Сайль своего мнения высказывать не стала, поскольку, скорее всего, оного не имела. И вообще помалкивала до тех пор, пока путешественники не собрались трогаться с места. Проблема, как и следовало ожидать, возникла из-за способа передвижения. Сигвард велел ей прекратить придуриваться и ехать, как все. Сайль напомнила, что лошадь забрал Пандольф и, стало быть, она может идти пешком с чистой совестью. И, как вчера, вместе с Сигвардом она не поедет.

– Не могу же я всю дорогу за тебя цепляться! – добавила она.

– Не можешь. Надо было нам вчера из конюшни хозяйскую лошадь увести, – ответил Сигвард. Подобно Сайль, он не был склонен шутить. – Мой недогляд. А пока что можешь ехать на муле господина Перегрина.

– Он же и так нагружен! – Сайль с надеждой воззрилась на Перегрина, ожидая, что он возразит.

Напрасно.

– Выдержит, – ответствовал Перегрин. – А вы не так много весите.

К вящему расстройству Сайль, он извлек из своего багажа одеяло, сложил его и пристроил вместо седла. Нашелся и ремень на место подпруги.

А поскольку Кружевница всем своим видом являла сомнение по поводу устойчивости этой конструкции, Сигвард просто подхватил ее, поднял и усадил на мула, благо животина ростом была поменьше лошади.

– Ну ты гляди! – Ингоз не преминул съехидничать. – Кружевница нынче путешествует как знатная дама. Господа офицеры и ученые маги ей прислуживают. Еще бы рожу умыла хоть раз – была бы прямо принцесса!

– От принца слышу, – буркнула она, сжимая поводья.

Этот день, в отличие от предыдущего, столь насыщенного событиями, выдался удивительно мирным. Разве что дождь пошел, но был он несильным, а ехали они под деревьями, так что останавливаться и искать укрытия не стали. С пути не сбились. Как и обещал Ингоз, вскоре он вывел их к реке, узкой и быстрой. Лучше было бы переправиться, но здесь берег был высок, и с лошадьми это не представлялось возможным. За весь день признаков погони не замечалось. Некоторые неудобства возникли только под вечер, когда сырость все же дала знать о себе, несмотря на то что дождь прекратился. Чтобы согреться, нужно было развести костер, а это никак не удавалось сделать. Ингоз принялся ныть и сетовать на судьбу. Казалось, угроза простуды удручала его больше, чем вчерашняя смертельная опасность. Сигварду за почти пятнадцать лет военной карьеры приходилось ночевать и в худших условиях, Сайль, согласно ее утверждениям, не знала, что такое холод. Можно было ожидать, что Перегрин, нередко поминавший свой почтенный возраст, обеспокоится о дряхлеющих костях и суставах. Но нет – это его как будто совсем не волновало. А вот Ингоз, вроде бы привыкший к местному климату (достаточно мягкому, по правде сказать) и по образу жизни совсем не неженка, вдруг вспомнил, что он вообще-то карнионец, а в Карнионе сейчас тепло, даже жарко, и полная благодать, не то что здесь.

Он попробовал было подольститься к Перегрину:

– Мэтр, а вот говорят, что есть люди, способные добыть огонь из воздуха…

– Есть, – спокойно ответил Перегрин. – Некоторые его даже изрыгают. Они называются – ярмарочные фокусники.

– А что, магия такого не может?

– Может. Но ее не растрачивают по мелочам.

– Какие мелочи, если мы тут простудимся, заболеем и умрем?

– Говори за себя, – заметил Сигвард.

– Ну и что? Куда вы без проводника? Кто вас до места доведет? Кружевница?

– Задолбал уже! – Кружевница с кряхтением поднялась на ноги и не без труда доковыляла до своего заветного тюка (не зря отказывалась она ехать). Порылась там, извлекла флягу.

– Вот это дело! – обрадовался Ингоз. – Не ожидал от тебя…

– Заткнись. – На негнущихся ногах Кружевница подошла к печально дымящему костру и плеснула на него из бутыли. («Совсем девка спятила», – прокомментировал Ингоз.) Закупорила бутыль, убрала ее в карман безрукавки, взамен достала кремень и кресало, добыла огонь и подпалила сухой хворост. Пламя побежало по веткам, словно никакого дождя в помине не было. Вскоре костер пылал высоко, с треском, не хуже, чем вчера в Орешине.

– Однако! – заметил со своего места Сигвард. – Это и есть зажигательная смесь, о которой ты упоминала?

– Заготовка для нее. Одна из возможных.

– Что-то вроде греческого огня? – уточнил Перегрин. – Я читал о нем.

– Я тоже. Фигня ваш греческий огонь, хлопот от него больше, чем пользы. Рецепт мой собственный, прост и дешев.

– Пахло как будто аквавитой, – глубокомысленно произнес Ингоз.

– Имеет место быть. Сама получаю; зря, что ли, перегонный куб пришлось соорудить. Но пить все равно не советую – туда кое-что примешано.

– Ну, я еще не настолько простыл, чтоб аквавиту пить. Это Пандольф может, в Эрде, при морозах тамошних, еще и не то лакать приучишься, чем эту настойку аптекарскую. А ты, капитан, пил аквавиту?

– Пил. Немцы и голландцы нынче вовсю пьют ее вместо вина. Хорошо согревает. Да и в Тримейне кое-кто не пренебрегает.

Ингоз на некоторое время впал в задумчивость, терзаемый смутными сомнениями – то ли утянуть бутылку у Сайль и попробовать согреться изнутри, то ли все же внять предостережениям.

Перегрин тоже внес свою лепту в обсуждение:

– Во Франции мне доводилось пробовать виноградное вино двойной перегонки. Божественный напиток! Не чета тому, что нынче проникает и в Тримейн. Но тамошние виноделы держат способ его приготовления в строжайшей тайне. Если бы Сайль удалось эту тайну раскрыть, можно было бы заработать большие деньги.

– Эх, мэтр, не травите душу! – вздохнул Ингоз. – Вино! Может, господа заводчики тут его и пьют, и то сомневаюсь. Пиво, пиво, сплошное пиво. А ведь в Карнионе не зря говорят: «Пиво пить – все равно что покаяние приносить». Я тут покаянья принес лет на десять вперед. От Кружевницы, конечно, толку никакого…

– Гляди-ка, он уже не мерзнет. – Сайль плюхнулась на землю. – Пакости говорить начал, стало быть, простуда миновала.

– А все-таки хорошо, что ты вчера свой тюк до пожара вытащить успела. – Ингоз пригрелся у костра и стал добрее. – У тебя ж там не только аквавита с добавками. Ты быстро сработала. И еще жратвы прихватила. Хотя мало, конечно, – тут же добавил он, спохватившись, что переборщил с похвалами. – Еще день – и придется снова еду добывать. Рыбу, что ли, начать ловить?

– Зачем ловить? Можно гранату в реку бросить, рыбы наглушить, – предложила Крудевница.

– А что? – оживился Ингоз. – Так быстрее будет.

– И заодно всем сообщим, где мы. Мало вам Орешины? Ну ладно Сайль, но ты бы, Ингоз, должен соображать, – сказал Сигвард. – И как вашу лавочку раньше не расхлопали?

– Но-но! Где бы ты был, если б не «лавочка»? – возмутился Ингоз. – На виселице болтался бы.

– Короче. Идем прямо к цели, не задерживаясь и не отвлекаясь.

– Правильно! – поддержала Сигварда Кружевница. – Взорвем, что надо, к чертовой матери – и по домам.

– Если взорвем, – уточнил Ингоз.

– Неважно. Не взорвем – так замеры сделаем. Вон господин Перегрин все прежде писал что-то – так пусть и это себе запишет.

Согревшись, можно было смириться с непогодой. Огонь, еще вчера являвший омерзительную угрозу и сопровождавший сатанинские игрища, сегодня воплощал некое подобие уюта. И даже подозрительные зелья Кружевницы, выпустившие пламя на свободу, не мешали этому.

– Вот что, – неожиданно предложила Сайль. – Пандольфа нет, давайте я тоже посторожу.

– Никак совесть проснулась? – патетично вопросил Ингоз.

– Нет, просто ноги болят.

– Хорошо, – согласился Сигвард. – Твой черед – первый, затем Ингоз, я и Перегрин.

– Ладно. Хотя, по правде, не понимаю я, зачем нужны эти игры со стражей. Мы не на войне.

– Мы – хуже чем на войне. Там обычно ясно, чего ждать. И раздолбаи в солдатах долго не живут.

Сигвард вообще-то метил в Ингоза, но Сайль приняла «раздолбаев» на свой счет.

– Да я же не отказываюсь!

– Герой! – хохотнул Ингоз. – Заставить Кружевницу сторожить – это уметь надо. Только что она будет делать, если на нас нападут? Пока она будет рыться в своем тюке, нас прирежут.

– Я просто подпалю тебе пятки, чтоб ты всех распугал своими воплями.

Ингоз счел шутку вполне добродушной.

– По нынешней сырости я бы, может, и не возражал. Не у всех такая рыбья кровь, как у тебя. Порядочным людям тепло надобно. Лучше бы от солнца, а нет его – и от костра.

– Верно, Святой Трибунал заботится, чтоб люди согрелись. Особенно те, кто на кострах.

После этого замечания Кружевницы Сигвард искоса посмотрел на нее – и перехватил взгляд Перегрина.

А Ингоза это не покоробило. Он принялся укладываться поближе к огню, приговаривая:

– А ты сиди, сиди, смотри по сторонам. Если только не отчебучишь чего, чтоб не заснуть. Вон как вчера мы решили, что ты непременно в записки мэтра бы заглянула, если бы не пожар.

– А я и заглянула. Однако хитер твой мэтр. Ни черта не разберешь в его записях. Язык неизвестный. А может, шифр. Короче, не поняла я.

Они разговаривали тихо, но Перегрин услышал. И отозвался:

– И очень жаль, что ты ничего не поняла.

Сигвард отметил, что Перегрин впервые обратился к Кружевнице на «ты».

Дрыхла ли Сайль на посту или пыталась расшифровать записи Перегрина – значения не имело. Ночь прошла спокойно. Туманный промозглый рассвет сменился солнечным утром, таким ярким, словно посреди осени вновь наступила весна. Костер за ночь прогорел. Наспех перекусили остатками вывезенных из Орешины припасов и отправились в путь. Ингоз, правда, немного позанудствовал на тему «чем будем кормить лошадей» и поругал Кружевницу, что она перед пожаром не озаботилась утащить из конюшни по мешку овса и ячменя. Кружевница была не в настроении переругиваться. По всей вероятности, боль в мышцах поутихла, и она беспрекословно взобралась на мула.

– Чем скорей мы туда приедем, тем скорей оттуда свалим, – объяснила она свои действия.

– Разумно, – согласился Перегрин.

Теперь установился следующий порядок. Вел, как обычно, Ингоз, за ним Перегрин, далее Сайль, и Сигвард был замыкающим.

– Нужно найти переправу, – сказал он Ингозу.

– Найдем. Это тебе не великая река Эрд, которая, если верить Пандольфу, с море шириной.

– Там паромы есть на переправах, – сказала Кружевница.

– А ты что, была там? – удивился Ингоз. Он совсем забыл, что Сайль не всю жизнь просидела в лесу.

– Была когда-то в детстве. Ехали мы из Эрденона в Тримейн… А может, из Тримейна в Эрденон… не помню… Помню только, как через реку на пароме плыли. – Она махнула рукой, словно отгоняя воспоминания, и при этом движении чуть не свалилась с седла.

– Поострожнее, – предупредил ее Сигвард, а затем обратился к Перегрину: – А через какую реку перекинут ваш мост?

– Там вообще нет реки. Мост над ущельем.

– И зачем понадобилось его строить – вдали от дорог и поселений?

– Когда-то эти горы, насколько я понял, считались если не источником, то вместилищем сил, чуждых людям и зачастую враждебных им. Возможно, поэтому чужеземные представления о кобольдах – злых духах, таящихся под горами, – нашли здесь благодатную почву. Но нынешние жители предгорий пытаются – пусть на неправильный, уродливый лад – изгнать зло. Те же, кто обитал здесь прежде, пытались найти места средоточия этих сил… проложить к ним дорогу.

– Вы не ответили на мой вопрос, Перегрин.

– Это и был ответ.

Подобные рассуждения могли восхитить Ингоза, ценившего красноречие, как большинство южан, но на Сигварда они наводили скуку. Похоже, Перегрин решил поморочить ему голову – низачем, без всякой практической пользы, просто чтобы не потерять сноровки.

– В любом случае ни постов, ни паромов мы здесь не найдем, – сказал он.

– А нам и не надо, – заявил Ингоз. – Там, выше… как это называется, когда река как бы ступеньками течет – то ровно, то водопад?

– Каскад, – ответил Перегрин.

– Вот именно. Так там между водопадами, там, где ровно, – мелко совсем. То есть просто по колено. Там и перейдем.

– Ага, а течение нас на водопад и снесет, – предположила Кружевница.

– Да что ж ты трусливая какая! Если боишься вброд идти, за руку тебя переведут.

– Ты переведешь! Ты еще и подножку поставишь!

– Тихо! – одернул их Сигвард. – Думал я – Пандольф уйдет, меньше ругани будет. Так нет. Короче, идем к каскадам и переправляемся.

– Согласен, – сказал Перегрин и почему-то добавил: – Говорят, нечистая сила не может переправиться через текучую воду.

Кружевница, оказавшаяся в меньшинстве, промолчала. Впрочем, ей нечего было предложить в качестве альтернативы.

Когда они стали подниматься вдоль реки, Кружевница спешилась. Двигались все равно шагом, и ей идти пешком было удобнее, чем трястись на спине мула.

Так постепенно они добрались до пресловутых каскадов. Тем, кому много пришлось странствовать, могли бы взглянуть на здешние водопады с пренебрежением. Ибо с потрясающими воображение могучими водяными стенами, что рассыпают облака брызг, застилающие солнце, эти не в силах были сравниться. Таких сокрушительных, грохочущих на Эрдском Валу вообще не было. Водные струи, катящиеся в серых гранитных складках, не производили сильного впечатления. Но человек, знающий горные реки, не стал бы относиться к безымянному потоку с пренебрежением.

Деревья здесь отступили от воды, и без привычного уже покрова ветвей было на удивление светло. Солнце словно стремилось взять реванш за вчерашний сырой и дождливый день. Но это было осеннее солнце. Вода, пронизанная им до такой степени, что галечник на отмелях сверкал, как россыпи самоцветов, казалась особенно холодной.

Ингоз тщательно выбирал место для переправы. Ибо, как ни язвил он Кружевницу за трусость, Ингоз прекрасно понимал опасности, которые могли ожидать их из-за слишком быстрого течения или каменистого дна. Первый порог его не устроил, он велел остальным подниматься к следующему, туда, где струи потока особенно бодро звенели о валуны.

Здесь на путешественников и обрушилась новая напасть. Обрушилась в прямом смысле слова. Их поджидали в засаде наверху, за камнями, и камни же полетели вниз, только чудом не причинив никому вреда. Зато лошади, какими бы смирными они ни были прежде, от такого града поневоле забесились. Лучше всего пришлось Кружевнице, которая была пешей. Ингоз, чья лошадь наподдала задом, подскочил и едва не вывалился из седла, но сумел удержаться, распластавшись самым жалким образом. Сигвард спрыгнул на землю, и вовремя – ударил выстрел.

Покуда не было видно нападавших и как они вооружены, нужно было срочно искать укрытие.

– За мной! – Сигвард потянул коня за повод. Он был далек от представлений, что не подобает прикрываться верным животным. Но укрытие, куда он вел своих спутников, было иным. Под каменный козырек за водяной завесой – вот куда следовало поспешить. Вода помешает врагам и видеть всю компанию, и целиться.

Никто не замешкался, только Кружевница что-то пропыхтела насчет «все отсыреет» и умудрилась на бегу стянуть с себя безрукавку и набросить на свой драгоценный тюк. Благодаря этой благотворной поспешности все четверо оказались за водной преградой до того, как выстрелы загремели вновь – огнестрельное оружие было по меньшей мере у двоих нападавших.

Ингоз в свою очередь извлек свой пистоль, прицелился, но выстрела не последовало.

– Накаркала, стерва! Порох отсырел!

Атакующая сторона, однако, потеряла первоначальное преимущество. Теперь нападавшим пришлось выбраться из укрытия. Пока они спускались, была хорошая возможность снять кого-то выстрелом, но пистоль Ингоза подвел (впору было вспомнить подначки Пандольфа, да некогда), а Сигвард за свой даже браться не стал. Те тоже больше не стреляли – они проиграли бы во времени, перезаряжая оружие, когда дело можно было решить рукопашной. Их было пятеро. Против четверых – не такой уж сильный перевес. Но при такой ситуации от Кружевницы пользы в бою не было, да и Перегрин со своей сербонатой ничего сделать не смог бы – отравленные колючки просто унесла бы вода.

– Сайль, Перегрин! Берите лошадей – и на тот берег!

Это был единственный выход. Кто не может помочь – пусть хотя бы не мешает. И Кружевница с Перегрином, поняв это, подчинились.

– Ну что, врежем гадам? – Ингоз, как обычно, первым рвался в бой.

– Погоди.

Нападавшие не сразу разберут, что из-под водопада выходят не все, тем более что Перегрин и Сайль уводят всех лошадей. Стрелки они неважные. Стало быть, бросятся по отмели вдогон. Этого Сигвард объяснять Ингозу не стал. Если умный – сам поймет, а дуракам долго жить ни к чему. Ингоз, однако, сообразил – удвинулся вглубь, в тень каменного карниза.

И верно – преследователи, сбитые с толку, поспешили догнать уходящих и зашлепали по воде, криками подбадривая себя. Голоса их гулко отдавались под каменным навесом. И когда они ступили за водяную завесу, Сигвард с Ингозом бросились на них. Надо и самим нападать из засады, не все же быть жертвами нападения.

Преследователей на тот момент было четверо – один оставался на берегу. Внезапность нападения ненадолго повергла их в растерянность, что позволило быстро сократить четверку до пары. Остальные отчаянно сопротивлялись.

Сигвард не знал, кто эти люди, и было не до расспросов. Враги есть враги, главное – знать, на что они способны и какое у них оружие. Мастерства они были среднего, зато ярости и напора имели предостаточно. Вооружены они были палашами. Что-то с этим оружием недавно было связано… черт, позавчера в Орешине перед ним валялась отрубленная рука с палашом… он сам ее отрубил.

Стало быть, не грабители. Так просто не отделаться. Что ж, тем важней убить их.

Охранники Куаллайда – если это были они, – продолжая отбиваться, отступили назад, к берегу, где оставался их сотоварищ, который вполне мог успеть перезарядить оружие.

Но сейчас оставаться в укрытии не было смысла. Противник уже разобрался, что к чему, сменит позицию и расстреляет их под водопадом. Следует опередить его. Только бы Кружевница не вздумала палить с того берега. Еще не хватало оказаться меж двух огней.

Где он, пятый… то бишь уже третий? Ага, вон там, притаился за валуном. Видно дуло мушкета. Что ж, надо сделать так, чтоб не оказаться на линии огня. А вот пусть противник там будет.

Шпага Ингоза и меч Сигварда не знали отдыха. Ингоз особенно рвался на берег – драться на скользкой гальке было неудобно, а на твердой почве у карнионца при его ловкости будет несомненное преимущество. Ему уже удалось пару раз полоснуть противника дагой, и у того рукав и пола кафтана были запятнаны кровью. Но нападавший оказался крепок, и раны не вывели его из строя. Ингоз мог помотать его в ожидании, пока тот истечет кровью и ослабеет, но терпения на это у карнионца не хватало.

Сигвард, тесня «своего» выходца с рудников, не забывал и том, который засел в камнях. Тот медлил с выстрелом, опасаясь попасть в сотоварища. Но до бесконечности это продолжаться не могло. Грянувший выстрел не был фатален ни для кого из сражавшихся, но пуля зацепила противника Сигварда. Он, ругнувшись, инстинктивно обернулся, чем позволил Сигварду вогнать клинок ему в бок.

Незадачливый стрелок с проклятием выскочил из укрытия. Мушкет он схватил за ствол, намереваясь использовать тяжелое оружие как дубину. Устремился он не к Сигварду, а к Ингозу, который все еще не управился со своим противником. Нужно было двигаться на помощь карнионцу. И Сигвард подоспел раньше, чем приклад мушкета опустился на голову Ингозу. Но и парень с мушкетом обернуться успел и весьма удачно замахнулся, – Сигвард парировал удар в последний миг, но мушкета не выбил. Нет, пора с этим заканчивать. Сигвард отступил вниз по тропе, сделав обманный финт. Если б нападавший дрался палашом, как прочие, прием, может, и не сработал бы. Но при такой позиции соблазн раскроить череп врагу очень силен. Он, сжимая ствол обеими руками, занес мушкет над головой, полностью открывшись, и острие клинка вошло ему под подбородок.

– Сзади! – раздался вопль от реки.

Кричала Сайль. Нарушила все-таки приказ, вернулась. Сигвард поспешно выдернул клинок из оседавшего тела и развернулся.

В лицо ему смотрели человеческий глаз и дуло пистоля. Причем дуло выглядело привлекательней. Глаз располагался на жуткой физиономии, наполовину замотанной тряпками, пропитанными сукровицей. Между бинтами багровели волдыри.

Гархибл. Значит, выжил. Ждал в засаде, дождался. Он выстрелит раньше, чем Сигвард доберется до него.

Это понял Ингоз, уделавший наконец своего противника, и дернулся в сторону Гархибла. Но Сайль упредила его.

Она стояла по колено в воде неподалеку от берега. Сигвард не разглядел, что именно она бросила. Но в лоб Гархиблу ударил какой-то предмет, и по лицу начальника рудничной охраны потекла какая-то густая темная жидкость, распространяя острый, почти аптекарский запах.

Если она хотела отвлечь внимание Гархибла, то добилась своего. Он перевел прицел на нее. Сигвард приготовился вышибить пистоль из рук Гархибла, но тут произошло такое, из-за чего Сигвард невольно отшатнулся.

По лицу Гархибла, по грязным повязкам и заляпанной темной жидкостью одежде побежало пламя. Огонь точно преследовал этого человека. Сначала Сигвард ударил его горящей головней, потом его опалило при взрыве, и вот теперь он непостижимым образом превратился в живой факел. Он с воем кружился на месте, пытаясь сбить пламя, а Сигвард с Ингозом, оцепенев, глядели на него. Потом он побежал к реке. Всякий предположил бы, что Гархибл бросится под водопад или просто упадет, дабы пламя смыло водой. Но ярость этого человека была равна его живучести. Как ни пытался он потешить злых духов или собственную жестокость, до сих пор ему не удавалось убить никого, кроме мирных жителей поселка. Но сейчас ему представился случай отомстить за причиненную боль, и ради этого он готов был пожертвовать собственной жизнью.

Кружевница, увидев, что Гархибл бежит на нее, поспешила прочь, к краю отмели, однако Гархибл догнал ее и облапил, словно в порыве страсти. И это была действительно пламенная страсть – страсть убийства. Кружевница пнула его под колено. На берегу это вряд ли бы возымело последствия. Но они были в реке, на скользких камнях, в опасной близости к обрыву, и Гархибл вместе с Кружевницей плюхнулись в воду.

Взлетевшие брызги, шипение пламени, обратившегося в дым, руки и ноги, бьющие по воде, короткий вскрик – и все. Зацепиться было не за что. И Гархибла и Кружевницу потащило течение. Они перевалились через обрыв, в нижний водопад, и поток увлек их вниз. Сигвард, подбежавший к обрыву, уже ничего не увидел.

– Сайль! – крикнул он. И не получил ответа.

– Все, – сказал Ингоз. – Конец. – Он уселся на камень, вытер пот – или водяные брызги – с лица. – Жалко девку. И чего она вечно лезет… лезла. – Затем он встал. – Уф, нечего рассиживаться. Дел полно.

– Да. – Сигвард снова выбрался на берег. – Пойдем искать. Тут невысоко. Вряд ли она разбилась.

– Невысоко… а внизу камни. И течение сам видел какое. Нет, капитан. Спешить нечего. Мы ее, конечно, найдем и похороним честь по чести. А пока нужно осмотреться. Вдруг еще кто здесь прячется? Опять же, не пешком же они сюда пришли, если нас обогнали?

В болтовне Ингоза имелся определенный смысл. И все же бросать Кружевницу, живую или мертвую, в холодной горной реке…

– Эй! – окликнул их Перегрин с другого берега. Он вернулся, когда крики и выстрелы прекратились. Разумная осторожность. – Что у вас тут?

– Кружевница и Гархибл, – сказал Сигвард и указал вниз.

Лицо Перегрина выразило скорее раздражение, чем огорчение, но он произнес:

– Я пойду поищу.

– Вы по тому берегу, я по этому.

– Вот! – подхватил Ингоз. – А я тем временем разведаю, как и обещал. Должен же кто-то и о безопасности подумать! Опять же и мертвяков из воды вытащу. Нам эту воду, между прочим, пить – больше нечего. Хотя им-то повезло: смерть от железа – она быстрая, чистая…

Это далеко не всегда обстояло так – уж Сигвард на войне навидался. Но смерть от огня, конечно, хуже. Впрочем, возможно, Гархибл успел до того захлебнуться или убиться о камни.

А Кружевница? Впору было согласиться с Ингозом – зачем она вмешалась? И почему не стреляла? Ах да… порох отсырел. А в эту безумную башку скорее придет мысль воспользоваться каким-то адским зельем, чем попросту насыпать на полку порох из пороховницы.

Он спускался тем же путем, каким они поднимались не так давно. Река бежала вниз – шумела, словно издевалась. Нигде ни признака тел – ни мертвых, ни живых. Убил бы эту проклятую девку своими руками! Если она не разбилась о камни, то могла просто утонуть. Вряд ли Кружевница умеет плавать… умела. А если даже умела – вода в горных реках ледяная даже летом, а сейчас осень… судороги скрутят и хорошего пловца.

Несмотря на столь веские доводы в пользу того, что Сайль не могла остаться в живых, Сигвард отказывался повернуть назад, и упрямство его было вознаграждено. Первым увидел Кружевницу он. А не Перегрин, хоть она и была на другом, пологом берегу.

Кружевница не только не погибла – она даже не удосужилась потерять сознания. Она сидела на берегу, скинув башмаки и обхватив колени руками.

– Сайль! – окликнул он ее.

Она вскинула голову.

– Ага! А вы уж обрадовались, что избавились от меня. – Голос ее звучал несколько сдавленно – должно быть, воды она все-таки нахлебалась.

– Ты не ранена?

– Руки-ноги целы.

– А… этот?

– Утоп. Я проверила. И дальше по воде спустила.

Подошедший Перегрин бросил ей свой плащ.

– Держи. Скидывай свои тряпки и закутайся.

– Нашли тоже себе зрелище…

– Было бы на что смотреть. Но никому не нужно, чтоб ты простыла и задержала нас в пути.

– Да говорила же я, что не мерзну!

– Да, а руки у тебя от жары трясутся… Капитан, переправляйтесь там же, где и мы. Я приведу лошадей. Ингоз сам нас найдет.

Хотя приказывать – это вроде была привилегия Сигварда, он не стал возражать Перегрину. Поскольку тот пока предлагал самое разумное.

Каждый из своей одежды отдал что-то Сайль, на время, пока ее собственная одежда не высохнет. Ну и безрукавка, прикрывавшая багаж от воды, пришлась к месту.

Вопреки утверждению о немерзлячестве, Сайль, казалось, сильно побледнела. Потом Сигвард вгляделся и понял – это была вовсе не бледность. Просто с ее лица смылись сажа и копоть. И это делало облик Кружевницы несколько непривычным.

Затем воспоследовало еще одно открытие. За это время ее волосы успели немного подсохнуть, приобретя свой естественный оттенок, и Сигвард удивленно заметил:

– Так ты рыжая!

– Имеешь что-нибудь против рыжих? – огрызнулась она.

– Ничего. Так тебе даже лучше.

Тут их беседа (не вполне соответственная времени и месту) была прервана появлением Ингоза. Вполне триумфальным появлением, надо сказать, ибо он вел за собой двух загруженных лошадей.

– Я нашел их лагерь! Забрал только этих двух, а остальные – клячи хуже монастырских, я их отпустил. Повезет им – разбойников встретят, не повезет – волков. И кое-что из жратвы нашел, а то некоторые хвастались добычливостью своей… – Взор его пал на Сайль. – О! Кружевница! Тут было предположение, что ты померла. – Он скромно умолчал, что предположение это исходило от него. – Но такое… э-э-э… существо, как ты, наверняка не утонет.

– Думаешь, мне суждено быть повешенной? Что ж, должна же Дорога Висельников как-то оправдывать свое название.

Перегрин тем временем занялся костром, набрав хвороста. Ингоз выложил трофеи – хлеб и солонину. Не бог весть что, но все слишком устали, чтоб привередничать.

Сайль, убедившись, что ее рубаха и штаны по-прежнему сырые и еще долго не высохнут, снова села и принялась раздирать космы пятерней.

Перегрин протянул ей гребень, который носил на поясе. Она покосилась на этот предмет обихода с подозрением.

– Причешись как следует, – с нажимом сказал Перегрин. Что вызвало вполне оправданный ответ:

– Я не собираюсь, как всякое бабье, перед мужиками охорашиваться – патлы взбивать, чтоб прельщать дураков!

– Ты ведешь себя гораздо хуже. Всем своим видом и своим поведением ты говоришь: «Ах, я несчастное, замурзанное дитятко! Позаботьтесь обо мне, накормите меня, вытрите мне нос!» И находятся люди, включая присутствующих, которые на это покупаются.

– Полегче! Я сроду ни у кого на шее не сидела! Дорога получает от меня в сто раз больше, чем дает.

– Я не о работе, а о повседневной жизни. Ты не заботишься о себе, значит, желаешь, чтоб о тебе заботились другие. Как неразумный ребенок. Если хочешь, чтоб тебя считали взрослой, – веди себя соответственно.

Она с угрюмым видом взяла гребень.

– Что, уели тебя? – усмехнулся Ингоз.

– Знаешь что? В следующий раз, когда вас будут убивать, я поступлю, как мне только что посоветовали. Позабочусь о себе.

С этими словами Кружевница встала и пошла прочь. Как будто ей не причесываться предстояло, а заново раздеваться донага.

– Вы поосторожнее, мэтр, – предупредил Ингоз. – А то это «несчастное дитя» нас всех взорвет, когда уснем. С нее станется.

Сигвард спорить не стал, хотя Перегрин косвенно задел и его. Он не мог не признать, что в словах старика была правда. Однако в данный момент он обратил внимание на другое. Перегрин не то чтобы стал хуже относиться к Сайль – но разговаривал с ней не в пример менее учтиво, чем в первые дни.

– Что бы ни случилось, войну с Куаллайдом мы Дороге обеспечили, – сказал Сигвард, ни к кому не обращаясь.

– Он может натравить своих людей на нас, но не попрет против Дороги.

– Мы все служим Дороге. И мы перебили его охрану. Кто первым начал – значения не имеет.

– Боюсь, капитан, что вы правы, – откликнулся Перегрин. – Мы понапрасну потратили полдня. До темноты не так уж много времени. И я за то, чтобы до ночи продвинуться дальше.

– Мэтр, в лагере никого не осталось! – возразил Ингоз. – А если даже кто-то и удрал, раньше чем через три дня до рудников Куаллайда он не доберется. За это время мы уйдем далеко.

– Ваш друг Пандольф вряд ли раньше соберет людей. Я не хотел бы, чтоб очередная потасовка снова задержала нас на пути к цели.

– А что будет на обратном пути, вас не волнует? – спросил Сигвард.

Вернулась Кружевница, молча протянула Перегрину гребень. Он покачал головой:

– Оставь себе.

Возможно, в будущем ей предстояло восстановить сноровку в обращении с гребнем, но сейчас как следует причесать волосы она не сумела – или не захотела, – и они рыжеватым облаком окружали голову. Лицо казалось каким-то чужим, словно прежнее речная вода смыла вместе с сажей. И это лицо не то чтоб было неприятным – оно было правильным, с четкими чертами и россыпью веснушек, почти сливавшихся с загаром, – но к прежнему Сигвард успел привыкнуть.

Кружевницу, кажется, это тоже смущало, и она старалась на спутников своих не смотреть.

– А мэтр говорит, чтоб мы дальше ехали, – незамедлительно сообщил ей Ингоз.

– А у меня одежда еще не высохла.

– Ничего, поедешь в той, которая на тебе сейчас, – сказал Перегрин. – И желательно, на одной из тех лошадей, что достались в добычу.

– Чего это он распоряжается? – вопросила Кружевница. – Кто у нас вообще командир?

Хотя вопрос был обращен в пространство, ясно было, что обращается она к Сигварду. Но он на провокацию – если таковая имела место – не поддался.

– Он прав, Кружевница. Тебе что, так важно, во что ты одета?

– Неважно. Но мне чужого не надо!

– Вернешь после. Собирай свои вещи, и едем. – Он посмотрел на лошадей, приведенных Ингозом: саврасого мерина и невысокую кобылку со шкурой цвета золы и темно-бурыми гривой и хвостом. – Пожалуй, вот эта тебе подойдет.

– Да я уж на том длинноухом приспособилась.

– Мул принадлежит Перегрину. А лошадь будет твоя.

Для Сайль это был довод.

– Ладно. Только заберу свой тюк, а то скотина нашего колдуна хребет сломает.

– И ты должна научиться седлать и чистить лошадь.

– Лучше б я шла пешком…

Ингоз забулькал от смеха, совсем забыв, что недавно советовал Перегрину не раздражать Кружевницу понапрасну. Но она была слишком занята и не обратила на это внимания.

Кобыла фыркала и крутила головой, когда Сигвард помогал Сайль перетянуть подпругу, но позволила перегрузить пресловутый тюк и свернутую одежду.

– Я назову ее Зола, – объявила Сайль, натягивая башмаки. Те были еще мокрыми, но она уже осознала, что в стременах босым ступням будет хуже.

Никто не поддержал почина. Ингоз и Сигвард понимали, что лошади, попавшие к ним, вряд ли долго будут оставаться в их владении, и потому не тратили воображения на клички. А Перегрин не счел нужным сообщить, как именует лошадь и мула.

Так они снова двинулись в путь. Тропы никакой не было, но лес на склоне был не столь плотный, как внизу, и можно было передвигаться верхами. Хоть Ингоз и твердил, что без него, как проводника, никуда, – теперь проводником скорее стал Перегрин, по его словам, припоминавший эти места.

– И для чего мы тогда нужны? – попрекнул Ингоз Перегрина. – То есть я.

– Нам не удалось купить еды.

– Ага, мародерствуем понемногу. Ну и что?

– Возможно, еще придется охотиться – тут вам и пистоль в руки.

Ингоз обдумал перспективы.

– Какая сейчас охота! Вот раньше, говорят, была… да. На пустошах сайги бегали, в лесах кабаны, олени. А как стали поселения строить – жрать-то надо? Вот первым делом крупную дичь и повывели. Одна мелочь осталась. Оленя еще изредка встретишь, а кабанов при мне уже не было.

– Ты еще «медведей» скажи, – хмуро бросила Кружевница.

– Про медведей врать не стану. Не видел, не слыхал. Может, эти… Открыватели… перебили. А вот волков и сейчас полно. Сама небось знаешь. Только нам же охота для еды нужна, а не для удальства. Разве что зайцев настреляем или птицу будем бить.

– Волки, стало быть, есть? – полюбопытствовал Сигвард.

– Точно. Сейчас-то они сытые, а зимой, бывает, наглеют, – сообщил Ингоз.

– И как же ты одна в лесу с этой напастью справляешься? – Сигвард через его голову обращался к Кружевнице.

– Как с любой другой. Ты же видел. Волки мой дом стороной обходят. Я их гоняю – само получается… когда одну задумку провернешь, другую…

– А эта дрянь, которой ты бедолагу прикончила… вроде не та, что для костра… это и есть твоя новая зажигательная смесь? – припомнил Ингоз давний разговор. – Та, что сама собой вспыхивает.

– Нет, – она с досадой развела руками так, что выпустила поводья, но, спохватившись, снова вцепилась в них. – Этой не получается. Похоже, без земляного масла не обойтись. А его ни здесь, ни в ближайших провинциях не добывают.

– Только в Зохале, – подтвердил Перегрин.

– Это что еще такое? – Ингоз не столько был заинтересован, сколько готов вступиться за честь Открытых Земель, где, оказывается, кроме вина, еще чего-то недоставало.

– Нафта. Природное вещество, исключительно горючее. В некоторых странах ее используют вместо масла для светильников.

– Так почему ж эта вонючка и без нафты загорелась?

– К бутыли фитиль был прикреплен. Ты просто не разглядел. – По тону Кружевницы было слышно, что она сама недовольна подобным объяснением смертоносного фокуса.

Сигвард благодаря службе на границе знал, что такое нафта. И ему оставалось возблагодарить Бога за то, что среди рахманов не нашлось умельца, который додумался бы применить это вещество в военных целях, а не только для плошек и факелов. С другой стороны, если бы такой умелец был при императорских войсках…

Однако стемнело, и даже Перегрин – каким бы зрением он ни обладал – не решился прокладывать путь дальше. Они остановились на ночлег, причем Кружевница отнеслась к требованию расседлать лошадь со всей серьезностью. Зрелище было не для слабонервных. Если б со взрывчатыми веществами она обращалась так же, как с седлом и упряжью, дом в лесу давно бы взлетел на воздух, а лес выгорел.

Перегрин с Ингозом развели костер, и к тому времени, когда Кружевница закончила бороться с поводом, огонь уже разгорелся.

– Если мы не будем спускаться в долину, то дальнейший путь будет очень неудобен, – предупредил Перегрин. – Правда, и короток. Думаю, до старой дороги осталось дня два.

– Мэтр, там же и черт ногу сломит, не то что конь! Скалы, осыпи и все прелести путешествия в горах.

– Надо было пешком идти, я что говорила! – Кружевница принялась за свою вечную песню.

– Мы обсуждали это в монастыре. Но тогда большинство высказалось за обходной путь – в низине.

– Ну, провидец здесь не я…

– Кружевница, не заводись. – Ингоз решил вступиться за Перегрина. – Может, мы тем путем еще будем возвращаться, лошади пригодятся.

– Если они раньше не сдохнут. Коли дальше скалы и осыпи – что они жрать будут?

Подобные разговоры Сигварду уже приходилось слышать. И в прошлой жизни, и здесь, в Открытых Землях. Но нужно было подумать и о другом.

– На этом отрезке пути есть поселения?

– Нет, – ответил Перегрин.

– Только в низине, – уточнил Ингоз.

– Экспедиция получилась еще та. Мы ввязываемся в дурацкие переделки, наживаем врагов с каждым днем и движемся как раз тем путем, который изначально отвергли.

– А ведь командовать поставили тебя, – не преминул заметить Ингоз.

– Верно. Поэтому прекословить мне здесь никто больше не будет. Если кому-то нравится стрелять и взрывать, будет делать это только по приказу. Сайль, это и тебя касается.

– Напоминаю, капитан, – сказал Перегрин, – что наша цель – не стычки с людьми Куаллайда или кого-то ему подобного, а мост.

– Безусловно. И если мы хотим дойти до него, вы будете меня слушаться.

Кружевница молчала, возможно обдумывая очередную пакость. Ингоз вздохнул.

– Ладно, дня два… а там, если мы найдем треклятый мост и взорвем его, Пандольф нас услышит.

– И не только Пандольф, – ответил Сигвард.

Несмотря на свою склонность к преувеличениям, Ингоз не соврал. Предшествующее путешествие, если не считать отдельных неприятностей с убийствами, было сущим удовольствием в сравнении с тем, что ожидало их впереди. Даже Перегрин не казался столь уверенным в себе, как обычно.

– Я был здесь, – бормотал он. – Точно был, но… Вон за той скалой должна быть большая расселина… или нет? Может, это следующая скала…

Расселина была на месте, и приходилось идти в обход, спускаться и снова подниматься, камни сыпались из-под копыт и подошв, и спокойные монастырские лошади начинали рваться с поводьев, как норовистые жеребцы.

Лишь к вечеру судьба смилостивилась над путешественниками, послав им небольшую долину, окруженную холмами, густо поросшими кустарником. Из-за того что пространство было защищено, трава не успела пожухнуть, и можно было не опасаться, что лошади падут от голода – по крайней мере, сегодня. Имелся здесь и ручей. Ингоз выказал умение, которое редко наблюдалось у южан, – он наловил раков. В имуществе Перегрина нашелся котелок, Сигвард нарубил веток для костра, и вся компания отужинала если не сытно, то вкусно.

Общую идиллию нарушила, как обычно, Кружевница. Может, она просто не любила раков. Или ее раздражало то, что ее собственная одежда до сих пор не высохла (она развесила одежду на кустах, а сырые башмаки сбросила, как только путники встали на привал).

Устроившись у костра – очевидно, вид пламени настраивал ее не на мирный лад, а совсем наоборот, – она принялась рассуждать о возможностях, каковые предоставляет наука для развития военного дела, не забывая при этом пнуть суеверные представления о магии. Мол, все заклинания на свете не стоят хорошего бочонка с порохом. Всем было ясно, что метила она в Перегрина, но ответил ей Сигвард:

– Когда я был в германском походе, то слышал рассказы о маге Абрамелине из Вюрцбурга. Говорят, он привел две тысячи рыцарей-призраков на помощь саксонскому курфюрсту, и тот одержал победу в войне. Это было давно, но не так чтоб в незапамятные времена. Лет сто назад.

– И его не сожгли? – с подозрением спросила Сайль.

– Какой же правитель позволит сжечь такого полезного мага? Говорят, к нему и папы, и кардиналы обращались, и граф Уорвик – тот, которого прозвали Делателем королей, – без его помощи не обошелся. А сам Абрамелин – тут по-разному рассказывают – не то помер от старости, не то просто исчез.

– Мудрец гулял вместе со своим учеником по берегу ручья. Внезапно ручей поднялся со своего русла, образовал в воздухе некое подобие арки. Мудрец прошел под ней, после чего ручей вернулся на свое место, а изумленный ученик увидел, что его наставник исчез, – в задумчивости поведал Перегрин.

– Никогда не слышал такой развязки этой истории.

– Это другая история… другой мудрец и другая страна. Я много путешествовал и слышал много странных историй.

– Сказки! – бросила Кружевница.

– Некоторые – безусловно. Другие столь же безусловно являются правдивыми. Впрочем, это уж дело каждого – кому во что верить, – добавил Перегрин, предупреждая следующую реплику Кружевницы.

– А мне вот любопытно знать, – сказал Ингоз, – что стало с призраками?

– С какими призраками?

– Ну, которых вызвал этот… Абрам, или как его там?

– Наверное, отправил туда, откуда вызвал. Если б по Германии до сих пор шлялась армия из двух тысяч призраков, люди бы об этом знали.

– Только если бы люди догадались, что это призраки. И если бы эти тысячи по-прежнему держались вместе. – Перегрин произнес это так, что Сигвард вовсе не был уверен, будто маг шутит. – Не исключено, что они разбрелись в разные стороны. И до сих пор ищут возможности вернуться.

– В ад?

– Кто знает, откуда они явились? Примерно то же говорили о Темном Воинстве, когда-то опустошавшем земли Эрда-и-Карнионы. Кстати, Темное Воинство было изгнано – или устремилось к себе на родину – где-то поблизости от этих мест.

– Еще одна сказочка, – пробурчала Сайль.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда мы дойдем до цели.

– Я бы сама хотела побыстрей добраться до этой цели. Мне надоели байки и недомолвки. Если там действительно что-то есть – взорву с превеликим удовольствием. Чтоб потом заняться настоящим делом.

– То есть опять заготовкой всего, что взрывается! – подхватил Ингоз. – Все бы ей играть. Вы правы, мэтр, это не баба, это обезьяна с гранатой.

Сайль и не подумала обидеться, сравнение, кажется, ей польстило.

Сигвард в глубине души был с ней согласен – в том, что касалось цели путешествия. Этот поход годился лишь как рекогносцировка местности. И еще в одном Кружевница права. Пожалуй, Перегрин перебарщивает по части недоговорок и умолчаний.

Конечно, магам положено напускать на себя таинственность. Но вокруг не его клиенты… или Перегрин так привык притворяться, что ему это без разницы?

О том, что он слышал от отца, Сигвард предпочитал не вспоминать. А если и вспоминал, это не убеждало его, что Перегрин – не шарлатан.

Кружевница вызвалась нести самую худшую стражу – предрассветную. Как выяснилось, это понадобилось ей, чтоб без помех переодеться в свое, и, когда остальные проснулись, она вручила вещи законным владельцам. Кроме того, ее борьба с собственной шевелюрой закончилась временной победой, вернее, перемирием. Ей удалось кое-как причесать волосы, прежде чем повязать их выстиранной косынкой. Впрочем, женственности это ей не прибавило. Ингоз даже воздержался от вполне ожидаемых шуток на тему – кого из мужчин она собралась соблазнять.

День предстоял не менее тяжелый, чем предыдущий. Кроме того, как отметил Сигвард, эти уединенные долины и скрытые расселины уж очень годились для засад.

– Это верно, – сказал Перегрин. – В прежние времена мало кто отваживался путешествовать по Эрдскому Валу. Лишь особо отчаянные купцы из Карнионы порой пренебрегали дурной славой этих земель, чтобы попасть в Эрд по дороге через перевал. И как раз здесь их подстерегали засады. Вот почему старая дорога оказалась заброшена – да вы и сами увидите.

– А сейчас?

– Это уж нашему другу видней.

– Нету здесь никого, – успокоил остальных Ингоз. – Дорогу, как мэтр подметил, забросили, рудничных разработок не имеется, поселенья – они к югу или к западу, так что разбойникам здесь ловить нечего.

– Ты и в Орешине опасности не ждал, – напомнила Сайль, – и у реки…

– Ну и что? Мы ведь живы, или нет? А грабители… разве что они прячутся или на отдыхе тут. Так это ж не засада!

После оврагов и буераков они выбрались на плоскогорье, и ехать стало гораздо легче. Потом обнаружилась и пресловутая старая дорога. Судя по отсутствию следов, и впрямь давно заброшенная.

Но это была действительно дорога. По ней мог проехать не только конный, но и груженая повозка.

– И она тянется до самого герцогства Эрдского? – спросил Сигвард.

– Да. Правда, здесь она идет по открытой местности, а на эрдской стороне спускается в ущелье, а там нередки обвалы и снеговые лавины.

– Предположим. Но это еще не причина, чтоб бросать дорогу. Черт побери, при военных действиях ей же цены нет!

– А я, знаешь, как-то рад, что, когда ткачей в Фораннане громили и заодно весь город пожгли, эрдский тот вояка про эту дорогу ничего не ведал, – сказал Ингоз. – Хотя, конечно, могли, напротив, и южане по Эрду ударить…

– Если помнишь, твои сородичи южане не воевали с императором. Именно карнионские нобили и призвали войска против бунтовщиков, – ответил Сигвард. – Я на границе был, и то про это слышал. И как раз карнионские купцы должны про дорогу знать – они же ее и проложили.

– Никто не знает, кто проложил ее, – уточнил Перегрин. – Может быть, Открыватели Путей – ведь они ходили там, где не ходил никто. Но, скорее всего, это действительно были карнионцы. Не те, что нынче обитают в пределах Карнионской провинции. А древние. До Нашествия. Тогда от моря до моря была единая страна и опасаться было нечего.

Кружевница, которая внимательно прислушивалась к разговору с тех пор, как была упомянута полезность старой дороги для военных действий, возразила:

– Это ж было тысячу лет назад! Всякая дорога, которой не пользуются, за это время полностью заросла бы!

– Она права, Перегрин, – сказал Сигвард. – Если б здесь были голые скалы, я бы с вами согласился. Но тут же кругом трава растет, кусты…

– А дальше и деревья будут. Да, конечно, обычная дорога зарастет, и не за тысячу лет, а за гораздо меньший срок. Но, возможно, сказалась близость сил, проявлявшихся здесь. Кроме того, я слышал, что древние карнионцы владели знаниями, недоступными их нынешним потомкам. Недаром в хрониках их называли народом магов. Сохранность дороги они могли обеспечить с помощью сильного заклинания. Такого сильного, что оно пережило и тех, кто его сотворил, и саму Карниону Прекрасную. За Эрдским Валом сила заклинания слабеет, оттого-то обвалы и снежные заносы вершат свое дело.

– Вымыслы и домыслы! Знания – не в прошлом, а в будущем, и принадлежат они не магии, а механике и химии. Вот что я вам скажу – наверняка здесь кто-то тайком шастает, а все разговоры о заклинаниях-заклятиях-проклятиях – для отвода глаз.

– И кто же, по-твоему, пользуется этой дорогой, не оставляя следов?

– Да мало ли кто. Контрабандисты, например.

– Нет, – вмешался Ингоз. – Это, конечно, ребята ушлые и следы заметать умеют, но без ведома Дороги Висельников они бы сюда не сунулись. Мы бы знали.

– Как же! Вы и у Куаллайда безобразия на руднике прохлопали!

Ингоз побагровел от злости. Обвинение было серьезное. Более серьезное, чем себе представляла Кружевница. Одно дело – не заметить языческих игрищ, а другое – допустить на территорию конкурентов. Потому что если здесь напрямую был налажен обмен товарами между Эрдом и Карнионой, это затрагивало кровные интересы Дороги Висельников.

– Да что ты понимаешь, дура-девка! Это ты сидишь в лесу безвылазно, а мы повсюду разъезжаем! Никто бы сюда от Карнионы не добрался незамеченным, разве что на крыльях. Лес-то позади остался. Там же пустоши в южной стороне и даже селенья, а в селеньях – наши люди…

Несмотря на оправдания Ингоза, Сигвард по-прежнему находил резон в словах Кружевницы. Но и к доводам Ингоза следовало прислушаться. Регулярное сообщение между Карнионской провинцией и Эрдским герцогством, да еще с грузами, не осталось бы незамеченным. Поэтому он бы не стал делать ставку на контрабандистов.

Эрдское побережье страдало от нападений пиратов – фактически там на море шла война. Это всякому было известно. Однако Бран говорил, будто есть основания полагать, что северные пираты получают поддержку из Карнионы. Странное предположение, учитывая, что Лига Семи Портов держала под контролем морские сообщения между Эрдом и Карнионой, а эскадрой, ведущей бои с пиратами, командовал карнионец, уроженец Нессы – легендарный адмирал Убальдин. Но не стоило сбрасывать версию Брана со счетов. Что, если оружие доставляют, к примеру, в Вальграм или Камби не морем, а сушей?

А предупредить Бранзарда вряд ли удастся… К тому же Сигвард больше не состоит на императорской службе, напомнил он себе.

Его спутников это не слишком интересовало, хотя Перегрин вполне способен был прийти к тем же выводам. Но, похоже, Кружевнице удалось-таки оскорбить его в лучших чувствах. Правда, следует признать – на сей раз она не очень старалась.

– Барышня Сайль не верит в магию. Барышня утверждает, что нечто достойное внимания и долговечное можно создать только сугубо утилитарными способами, – произнес он как бы в сторону.

Теперь Кружевницу даже «барышня» не задела, а значение слова «утилитарный» было ей известно, при том что Ингоз счел его за особо изощренное ругательство.

– У меня не было причин усомниться в этом. Все, что невежды почитают проявлением колдовства, имеет логическое объяснение.

– Тогда посмотрим, что ты скажешь завтра…

– Когда мы достигнем цели нашего путешествия? Бросьте, Перегрин. Целью является мост. Что может быть мистического в мосте? Это постройка, которую одни возвели, а вы хотите разрушить. И если бы для разрушения вам потребна была магия, на кой черт тогда нужна взрывчатка?

– Это вы все поймете завтра.

Сигварда ответ Перегрина не убедил. Напротив, рассуждения Сайль были вполне разумны, и он не видел в них изъянов.

Кроме одного.

Доводы Сайль имели силу, если Перегрин действительно намеревался взорвать мост. Иногда Сигвард в этом сомневался. Тем более что Перегрин сам утверждал – возможно, этот рейд является первым, разведывательным.

А если это ловушка, то для чего она затеяна?

– Завтра, говорите? – переспросил Сигвард.

– Думаю, да. Дальше будет дубрава, там мы можем переночевать. Так что не будем медлить на дальнейшем пути.

Перегрин, хоть и не потерял уверенности, не выказывал стремления продолжать разговор. Ингоз также умолк и несколько пришипился – вероятно, свойственная карнионцам приверженность суевериям давала себя знать. Кружевнице, казалось, все было нипочем. Она уже не так отчаянно цеплялась за поводья и позволяла себе осматриваться, не опасаясь рухнуть под ноги коню. Какие бы ужасы ни были связаны с этой местностью, ее это не волновало.

Сигвард никогда прежде не слышал легенд про Междугорье, а об историях про Темное Воинство и разные прочие напасти имел представление смутное. Но он не склонен был сбрасывать эти истории со счетов, пусть и не верил в колдовство. На рудниках Куаллайда болтовня о злых духах привела к реальному кровопролитию. Кто знает, откуда возникли разговоры, что здесь, мол, нехорошее место и кому нужно, чтоб в это верили?

Они пересекли ручей, запаслись водой. Но на ночлег останавливаться там не стали – ветрено было на открытом месте, и они поспешили к предсказанной дубраве. Под защитой могучих деревьев они и разбили лагерь.

– Здесь можно неплохо поохотиться, – сказал Сигвард.

– Это вряд ли, – ответил Перегрин, ничем не объяснив этого утверждения. Против того, чтоб развести костер, он, правда, не возражал.

– Должны быть здесь и кабаны, и волки, – попытался развить охотничью тему Ингоз, но как-то вяло. – Здесь же их не трогают. Вот и мэтр говорит…

Мэтр, однако, молчал.

– Красиво здесь, – сказал Сигвард. Чем-то ему эта дубрава напомнила леса вокруг отцовского замка, где он провел детство. Но владения Веллвудов были на равнине, а здесь, даже в роще, чувствовалось, что они забрались высоко в горы – таким пронзительно чистым был воздух.

– Удивляюсь я, что деревья здесь еще не вырубили, – заметила Кружевница и сама это явление для себя пояснила: – Наверное, возить далеко, неудобно. Хотя – дорога рядом, отчего ж не возить?

– Ничего святого у бабы. – Ингоз с надеждой на поддержку оглянулся на Перегрина, но тот был погружен в свои мысли.

– А что я такого сказала? – искренне удивилась Сайль.

Ингоз и сам не знал, что напугало его в рассуждениях Кружевницы. Он был карнионцем, а те, в отличие от эрдов, не почитали дубовые рощи. Да и сами-то эрды сотни лет назад покинули свои священные дубравы, а затем и повырубили их. Но все древнее и овеянное легендами внушало Ингозу благоговение. Сайль не то чтоб не была способна на это чувство, но испытала бы его перед каким-нибудь примечательным достижением механики. Казалось бы, Ингоз должен был к этому привыкнуть, ан нет. А Перегрин мог бы снова повторить, что завтрашнее зрелище скажет за себя.

Если б захотел.

Сигвард никогда не видел кошмарных снов. По правде говоря, ему вообще редко что-либо снилось. Но он был готов признать, что зрелище, открывшееся перед ними, вполне могло привидеться в бреду. Видел он прежде мосты и мощные, и величественные – особенно там, где простиралась власть Римской империи. Но никогда прежде ему не приходилось видеть сооружения столь бессмысленного.

Черный мост нависал над ущельем, непристойно зияя прорехой посередине. Впрочем, Перегрин изначально предупреждал, что мост сломан. Но бессмысленность его заключалась не в этом. Мост вел в никуда. Противоположный его конец упирался в скалу. На кой черт тогда было его строить?

Перегрин выдвинулся вперед, словно позабыв о спутниках. Что до них, то Ингоз выглядел еще более подавленным, чем вчера. Лицо Кружевницы выражало крайнюю заинтересованность. Если Перегрин предполагал, что обещанное зрелище заставит ее устыдиться своего неверия, то он просчитался.

– В древности были лучшие инженеры, чем я думала, – сказала она.

Перегрин спешился и направился к мосту. Сигвард последовал его примеру, не сомневаясь, что Сайль поступит так же.

Вблизи мост выглядел еще больше и нелепее, чем издали. Инженером Сигвард не был, но всегда считал, что каменный мост должен держаться на опорах, быках, или как там это называется. Здесь их не было. И парапетов тоже не имелось. Они не были разрушены, а отсутствовали изначально. Поверхность моста была ровна, как язык.

Перегрина это не смутило. Он ступил на эту черную арку и пошел вперед все так же решительно. Полы его длинной одежды развевались на ветру.

Сигвард двигался более осторожно. Но мост был вполне устойчив, и он рискнул вслед за Перегрином подойти к разлому.

Кружевница тоже подошла. Опустилась на колени. Причиной тому был не страх высоты. Она постучала по камню кулаком, провела раскрытой ладонью, разве что на зуб не попробовала.

– Как Воллер и говорил… похоже на вулканическое стекло. Но чтоб в таком количестве? И откуда оно здесь?

– Место исхода Темного Воинства описывается как жерло потухшего вулкана, – невыразительно произнес Перегрин.

На Кружевницу это не произвело впечатления.

– Тогда понятно… хотя никакого вулкана вблизи я не вижу… Эй, а это что такое? – Она оказалась на самом краю разлома. – Смотрите-ка! – Сайль свесилась вниз. Похоже, понятие «головокружение» было ей неизвестно. – Тут же все оплавлено!

Сигвард убедился, что она права. Камни как будто подтаяли от жара невероятной силы.

– Черт возьми, Перегрин, как такое могло быть?

– Здесь действовали силы, неведомые нынешним людям.

– Угу. Применялась зажигательная смесь значительно мощнее тех, что удавалось сделать мне. – В голосе Кружевницы послышалась зависть, потом тон ее стал мечтательным. – По крайней мере, есть на что равняться. – Она легко поднялась на ноги и, балансируя на краю, пристально воззрилась на противоположную сторону. С сожалением произнесла: – Далеко. Не допрыгнуть. Но интересно, интересно… у этих строителей были замечательные инструменты. Обсидиан, знаешь ли, очень плохо поддается обработке.

– А зачем понадобилось строить мост, который упирается в скалу, это тебе не интересно?

Это сооружение, решил Сигвард, заслуживает, чтоб его разрушили.

– Ну… – она пожала плечами.

– Я говорил вам, – сказал Перегрин, – этот мост построен не людьми. И не для людей.

Первая половина фразы не слишком удивила Сигварда. В разных странах могут похвалиться мостами, построенными чертями или троллями, захваченными в плен могучим воином, или по приказу святого отшельника (или – захваченным святым отшельником, который прежде в миру был могучим воином). Но – не для людей? Хотя верно, люди по таким мостам не ходят. Если они в здравом уме, конечно.

– Ладно. – Кружевница развернулась. – Будем работать. Иначе для чего мы сюда тащились?

– Что ты собираешься делать?

– Для начала спущусь, посмотрю. Вот же черт, и закрепить веревку на этом мосту нельзя. Ну да ничего, тут рядом какие-то хилые деревца есть. Кольев понаделаем.

– И то, не возвращаться же в рощу. Я срублю подходящее, а ты готовь, что тебе нужно.

Ингоз сидел на земле. Он один из всей компании так и не вступил на мост – и не выказывал желания сделать это в дальнейшем.

– Что-то мне нехорошо, – проговорил он, когда Сигвард проходил мимо. И, похоже, он не притворялся. На ущелье он взирал так, словно оттуда немедля должны полезть порождения сатанинские, а на мост вовсе старался не смотреть. Что странно – карнионец отнюдь не отличался робостью. А тут у него явно подгибались ноги.

Перегрин, стоя на мосту, наблюдал за действиями Кружевницы. Она извлекала из тюка веревки, молоток и сверло. Ни гранат, ни смесей пока трогать не стала. Оружие, кроме ножа, тоже выложила на землю. Когда Сигвард принес колья, она выбрала место на обрыве, закрепила веревку и обвязалась ею сама. И это тоже было странно. За то время, что Сигвард ее знал, Кружевница выказывала редкостную неуклюжесть. Сейчас же она действовала четко и сноровисто, не допуская ни одного лишнего или неверного движения. Поэтому Сигвард не стал ее останавливать, лишь немного подстраховал, когда Сайль стала спускаться. Она скользнула вниз легко и ловко, словно подобное было ей не в диковинку.

Перегрин наконец соизволил покинуть мост и подошел к Сигварду.

– В последние дни я высказал Сайль немало резкостей, – негромко произнес он. – Но должен признать, что в нашем случае Сайль с ее отсутствием воображения – именно тот человек, который нам нужен.

Вероятно, эту мысль внушил Перегрину Ингоз, от которого сейчас не было никакой пользы. Сигвард вовсе не считал, что Перегрин прав относительно Сайль, но возражать ему не стал. Он смотрел вниз. Некоторое время он различал макушку Сайль, затем она исчезла. Сигвард попытался разглядеть дно ущелья, но не увидел ничего, кроме нагромождения камней. Они казались черными, но не такими, как мост, – возможно, на них просто падала густая тень.

Сайль на дно спуститься бы не смогла – длины веревки не хватит. Но она и не пыталась достичь дна – по крайней мере сейчас. То ли зависла, то ли укрепилась где-то на стене ущелья. Снизу доносился стук молотка, скрежет железа о камень. Длилось это довольно долго. Сигвард уселся на землю, так же как Ингоз, не забывая, впрочем, прислушиваться и присматривать за веревкой. Несколько раз она подозрительно дернулась, потом натянулась.

Он крикнул:

– Эй, ты как? Вытаскивать?

– Нет пока, – голос Сайль был спокоен, что бы она ни вытворяла. – Я осматриваюсь.

– Да сколько можно осматриваться! – в сердцах произнес Перегрин. Но тут же добавил: – Хотя она наверняка делает замеры. Это требует времени. Но ведь скоро стемнеет…

– Вам не хочется ночевать здесь?

Перегрин посмотрел на Сигварда искоса.

– Да, но не потому, что я жду зловещих событий. Мы на открытом месте, и, кажется, приближается гроза.

– Здесь осенью гроз не бывает, – отозвался Ингоз. Упоминание о вещах житейских несколько улучшило его самочувствие.

– Я тоже не слышал грома, – сказал Сигвард.

– Вряд ли слух это уловит.

– А, ваш дар предвидения… – больше Сигвард ничего не успел добавить.

Веревка снова натянулась – Сайль без предупреждения взбиралась, отталкиваясь от скалы ногами. Чертыхнувшись, Сигвард потащил ее наверх.

Выбравшись, Кружевница вытерла ладони о безрукавку и сообщила:

– Так я и думала. Не может быть сплошного монолита. И совсем без опор мост не может держаться. Он утоплен в породу, довольно основательно. Похоже, заливали каким-то неизвестным мне раствором, который со временем окаменел. А опорой служит гранитная стена ущелья.

– И можно его взорвать? – осведомился Перегрин.

– Взорвать можно что угодно. Вопрос только, что для этого понадобится.

– И что же?

– Я бы рекомендовала пробить отверстия в скале и заложить туда заряды, – сказала Кружевница тоном лекаря, прописывающего больному снадобья. – Тогда, полагаю, эта часть моста рухнет.

– Это можно сделать сейчас?

– Сверло у меня есть. И порох в моих гранатах получше качеством, чем тот, что поставляют в армию. Но, боюсь, его все же недостаточно. Можно, конечно, произвести пробный взрыв, – добавила она, заметив, что Перегрин разочарован ее выводами. – Неплохо бы также переправиться на ту сторону и посмотреть, что там.

– Ничего, – сухо произнес Перегрин.

– Что значит «ничего»? – осведомился Сигвард.

– Нагромождения камней. Голые скалы. И так – миля за милей.

– Откуда вы знаете? – спросила Сайль.

– Я там был. Давно.

– Так что будем делать?

– Не торопись, – вмешался Сигвард. – Даже если ты начнешь сверлить стену прямо сейчас, до темноты все равно не управишься.

– Вот именно. – Перегрин вдруг вскинул голову. – Но если необходимо сверлить камень, почему бы не заложить заряды непосредственно на мосту? И спускаться не придется.

– Вряд ли это хорошая мысль. Обсидиан очень прочен. Потому я и хочу взорвать не мост, а ту часть скалы, что его поддерживает. Впрочем, есть и другой вариант.

– Какой?

– Пригнать подводу, груженную бочками с порохом, затащить на мост… – Неясно было, всерьез она это предлагает или издевается.

– В крайнем случае я так и поступлю. – Перегрин сел на землю.

– Мэтр, мы что, так и будем тут торчать? – подал голос Ингоз. – Ночью… возле провала этого… опять же, есть хочется…

Перегрин ответить не соизволил, за него это сделал Сигвард:

– Так шел бы в дубраву и добыл что-нибудь. А то ты нынче не перетрудился.

– А что, я так и сделаю. – Неизвестно, что послужило причиной сговорчивости Ингоза – страх перед зловещим ущельем и мостом или голодуха.

Кружевница о пище не беспокоилась, беспокоилась о другом:

– Все-таки стоило бы перебраться. Пока я еще веревку не отцепила.

– И охота тебе по стенам, как мухе, ползать…

– Нет, не по стенам. Прямо через провал.

– Не вижу здесь подходящей лесины. Разве что дерево в роще срубить и приволочь сюда. Потому как летать ты вроде не умеешь. Даже те древние колдуны, о которых Перегрин рассказывает, и те не умели.

– Ну, если бы ты удержал веревку, я бы все же постаралась допрыгнуть. Хотя, конечно, лучше бы веревку как-нибудь закрепить.

– И что бы ты стала делать на той стороне?

– Надо же исследовать… Кстати, летать мне уже приходилось. И не раз. И без всякой магии.

– Что, с крыши сваливалась?

– Я сказала «летать», а не «падать». Во время представлений, на тросе. Отец мой придумал такой хитрый блок, что просто скользил по балкам. Давно это было…

Сигвард провел рукой по лбу.

– Черт! Что-то такое я когда-то видел… нет, не помню.

Но Кружевница уже отвлеклась от полетов.

– А землетрясения здесь бывают? – Она оглянулась. – Ах да, Ингоз ушел…

– С чего ты спрашиваешь?

– Да мне как будто показалось… – Она замолчала.

– И верно, показалось. Если б земля тряслась, мы б заметили.

– Да не тряслась, но что-то такое… – Она прищелкнула пальцами, не в силах подобрать правильных слов. – Как будто громыхнуло.

– Перегрин говорит – гроза.

– Не гроза. Другое.

– Померещилось тебе. Ты же молотком лупила, вот в ушах и отдавалось.

– Понимаешь, этот гром не в небе был. А как бы под скалами. И я не услышала его, а… не знаю, как сказать… почувствовала.

Сигвард пожал плечами. Наверное, когда висишь на веревке над пропастью, да еще орудуешь молотком и сверлом, еще и не то померещится.

– Пора возвращаться, – сказал Перегрин.

– В рощу?

– Назад. В монастырь. К заказчику.

– То есть как? – Сайль вытаращилась на него с недоумением. – Мы же только начали работать! На той стороне не были! Пробного взрыва не сделали!

– Но вы… ты… можешь сделать расчеты, по которым мост возможно уничтожить?

– Ну… наверное. Для верности стоило бы промерить все… и на той стороне тоже.

– Измеряй. Перебираться на ту сторону не стоит – ширина моста та же. И уходим. Сегодня же.

Перегрин напуган, решил про себя Сигвард. Или не то чтобы напуган, но чего-то опасается. Он не Ингоз, чтобы бояться мрачного моста и связанных с ним преданий. Но что заставило его столь поспешно отступить от заветной цели? Ожидаемая гроза? Или землетрясение?

Самое диковинное, если старик после всех этих дней испугался Кружевницы.

Но такое, конечно, невозможно.

Глава 7

Вечерние посетители

– Какое, к чертям собачьим, землетрясение! Сколько лет живу здесь, ни о чем подобном не слышал. А я, между прочим, не в лесу сижу, как некоторые!

Ингоз сердился скорее для вида. На самом деле он был рад, что отряд уходит, не потревожив моста, и даже ночевать возле пропасти не придется.

– Это ж надо такое брякнуть! Ну точно, Кружевница, мозги у тебя набекрень. Ты б еще сказала – в Карнионе землетрясение…

– В Карнионе такое случалось, – сухо заметил Перегрин. – Правда, давно.

Кружевница слова Ингоза пропустила мимо ушей. Она была погружена в размышления, а то и вычисления.

Никаких записей делать не стала. При всей рассеянности в определенных отношениях память у нее была отличная. А перспектива грядущего разрушения захватывала ее, как другую женщину – возможность блеснуть роскошным нарядом на придворном балу.

Переночевали они в дубраве. Без ужина. Ингоз блистательно провалил поручение добыть съестное.

– А я виноват? – оправдывался он. – Там кругом одни только белки скачут, не по ним же стрелять!

– Если здесь годами никто не бывает, куда же дичь подевалась? – спросил Сигвард.

– А я знаю? Я вообще-то не охотник, повадки всякого зверя знать. Хотя, конечно, надо что-то делать. Иначе оголодаем.

– Надо решить, куда идти. Возвращаться прежним путем или двигаться, как собирались вначале. Через пустоши.

Ингоз оглянулся на Перегрина, ожидая, что клиент выскажет свои пожелания. Но Перегрин предпочел промолчать.

– Пандольф не догнал нас. А ведь мы двигались не так уж быстро, да еще застряли из-за нападения.

– Значит, не нашел подмоги.

– Не нашел. Или его нашли. Всяко может быть. Я бы вернулся в лес. Там нас будет труднее найти.

– Но и Пандольф, если он жив, не будет знать, где мы. Мост не тронут, взрыва не было.

– Пандольф найдет нас в монастыре. Все равно придется туда идти. Сдается мне, что Воллер пришлет весть через отца Джеремию. Я предлагаю вот что: за старой дорогой пойдем по плоскогорью, потом спустимся, часть пути срежем по пустоши – и снова в лес.

– Наверное, так лучше, – согласился Перегрин.

– А вы разве направитесь не к Роуэну?

– Направлюсь. Но позже. Возможно, настоятелю больше известно о происходящем.

– Кружевница?

– А, вам что умное ни посоветуй, все равно все сделаете наоборот…

Так они двинулись в обратном направлении. Был еще один веский довод – заканчивалась также и вода, а на плоскогорье были родники. А дальше, говорил Ингоз, когда они спустятся, то пойдут вниз по реке, и уж тогда-то рыбы, рыбы, рыбы наловят, а то в прошлый раз не дали.

Слушать этот голодный бред было утомительно. Сам поход не так разочаровал Сигварда, как Перегрина и, вероятно, Кружевницу. Затея с уничтожением моста была ему чужда, а возможность испытать новую взрывчатку наверняка еще представится. В целом же рейд можно было рассматривать как разведывательный, и в этом смысле – и только в этом! – его можно было счесть удачным. Конечно, его спутники имели довольно смутное понятие о дисциплине, но прежде под началом Сигварда бывали люди и хуже. Гораздо хуже.

За старой дорогой, однако, не стоило благодушествовать. То, что они не наткнулись в прошлый раз в тамошних буераках на беглых или разбойников, не означало, что теперь все будет так же благополучно. При первом же привале – когда нашли воду – решено было, что Сигвард с Ингозом осмотрят окрестности, а Перегрин с Кружевницей останутся при лошадях.

День был смутный. Осеннее небо, где с каждым днем свинец вытеснял голубизну, висело как-то особенно низко. Если бы шел дождь, было бы похуже, чем в лесу. Но дождя, а тем паче грозы, вопреки предсказаниям Перегрина, не наблюдалось (и это поколебало бы веру в предсказательские способности мага, буде таковая у Сигварда имелась). Зато ветер усиливался. Холодный, пронизывающий ветер, напоминавший о том, что Междугорье, хоть и южнее Эрдского герцогства, все же достаточно далеко от Древней земли.

Ветер и донес до слуха Сигварда голоса. На расстоянии они казались отрывистыми, взлаивающими.

По-дурацки попадаться не было никакого смысла. Сигвард обернулся, чтоб приказать Ингозу помалкивать. Карнионец, только что тихо нывший о запеченной рыбе по-несски, об утке с грибами, каковую чудесно готовят в Фораннане, о слоеном пироге его матушки, о дивных вишнях в окрестностях Скеля и хорошем куске жареной свинины с кружкой пива, каковые можно получить в любом пограничном трактире, вмиг замолчал и подобрался.

Люди были недалеко, но ветер и нагромождение камней мешали определить, где именно и сколько их. Нужно было подойти поближе. Скрываясь за валунами, они двинулись туда, где ветер то относил голоса вдаль, то приближал их.

Определенно, по пути к мосту они здесь не были. Кустарник оставался нетронут, за ним можно было спрятаться, но он же цеплялся за одежду и норовил хлестнуть по лицу.

Людей в открывшейся низине было только двое. Оба вели за собой лошадей. Судя по всему, заняты они были также поисками или разведкой – невелика разница. Они озирались и временами начинали препираться, размахивая руками, как будто не могли определить, в какую сторону идти.

Ингоз, прежде державшийся позади Сигварда, высунулся вперед, а затем выпрямился в полный рост.

– Это же Пандольф! Право слово, он! Только переоделся, мерзавец!

Присмотревшись, Сигвард и сам опознал Пандольфа, действительно сменившего пострадавшую в Орешине куртку на дублет из толстого синего сукна.

Прежде чем Сигвард успел остановить его, Ингоз покатился по склону навстречу напарнику и его спутнику.

– Пан! Ты где шлялся, чтоб тебя разорвало! Нас тут всех чуть не убили!

– Тебя убьешь, как же, – хладнокровно отозвался Пандольф. Особой радости по поводу встречи он не выказывал. – Сами-то по каким щелям прячетесь? Мы тут с ног сбились, вас ища!

Ингоз упрек проигнорировал.

– Привет, Айден.

– Здорово, коли не шутишь, – отвечал второй человек. Стало быть, они с Ингозом были знакомы и скрываться не было необходимости.

Сигвард двинулся к остальным.

– День добрый, капитан, – приветствовал его Пандольф. – Все живы?

– Все.

– Рад слышать. А то этот шут гороховый такое наврет…

– Вот, ей-богу, нисколько не вру!

Традиционный дуэт Ингоза и Пандольфа грозил немедленно возобновиться. Но Пандольф продолжал:

– Вы идете к мосту?

– Нет, уже возвращаемся.

– Но мы не слышали взрыва.

– Потому что его не было. А ты, как я посмотрю, нашел помощь?

Вопрос был не лишним. Спутник Пандольфа явно не принадлежал к числу бескорыстных воителей. Это был коренастый широкоплечий мужчина с бочкообразной грудью. Поверх заношенной фуфайки на нем была куртка из конской кожи. Штаны с разрезами были словно сняты с какого-нибудь ландскнехта и фасоном напоминали басурманские шаровары, подвязанные у самых башмаков. На поясе висел тесак, сопровождаемый парой ножей. Возможно, одним из этих ножей владелец пытался подравнивать соломенную бороду. Сама же борода была призвана скрыть клеймо на правой щеке, но оно все равно виднелось.

– Это вот Айден, – представил его Пандольф. – А это капитан Маркхейм, я тебе говорил…

Что говорил Айдену Пандольф – неизвестно. Но Сигварду и без рассказов было ясно, откуда взялся новый знакомец. Даже если бы тот не был клеймен.

– Слышали мы, охрана с рудников Куаллайда сорвалась вслед за вами, – продолжал Пандольф.

– Они нас догнали, – ответил Сигвард.

– И что?

– Ты что, тупой совсем? – возмутился Ингоз. – Ежели мы повстречались и мы живы, то они, стало быть, наоборот.

Айден повернулся к нему. Из-за того что шея у него была толстая и короткая, создавалось впечатление, что смотрит он набычившись.

– Так это вы, значит, рудники без охраны оставили? – голос у него был низкий, даже гнусавый.

– А как же! – с гордостью ответствовал Ингоз.

– Без начальника охраны, – уточнил Сигвард. – Наверняка там охранники остались.

– Уже нет, – сказал Пандольф. – Потому-то мы с Айденом вас и искали. Его ребята тут, неподалеку.

– Это ты к чему клонишь? – нахмурился Ингоз.

– К тому, что, когда часть охранников в Орешине полегла, а Гархибл собрал самых ярых и за вами в погоню рванул, каторжники взбунтовались и прочих охранников перебили.

– Ну, дела…

Сигвард уже понимал, о чем будет дальнейшая речь Пандольфа. Но не перебивал.

– Может, кто-то из них попытается из Открытых Земель смыться, да вряд ли это им удастся. А прочие сколотились в ватаги – в лесах и в горах…

– И вы заторопились, чтобы предупредить нас. Очень благородно, – ухмыльнулся Ингоз.

– Нечего ржать. Ты, конечно, крут, и капитан тоже, но с толпой каторжников вам не справиться. Порежут вас, как курят.

Вот тут Сигвард все же вмешался:

– С тех пор как мы повстречались с Гархиблом и его людьми, прошла едва ли неделя. Как это вы умудрились узнать, что там случилось, да еще сюда подоспеть?

– Подозрительный ты, Маркхейм… хотя оно понятно… но они успели на пару поселков напасть… опять же, с рудников кое-кто из недобитков скрыться успел. Так что новости разносятся, будь уверен.

– А их хозяин? Куаллайд?

– Его не было на руднике, – ответил Айден, не Пандольф. – Но он узнает. Скоро.

– Верно. И вот что, Айден. Ты ведь сам из беглых.

– Угадал. И что с того?

– Ты беглый, и они беглые. С чего тебе воевать с ними? Если б собрались вместе, стали бы сильнее.

– Хитер ты, а все же прост. Недавно здесь, так? Ни черта еще не понял. У нас тут вроде бы свобода, а вроде бы все поделено. Мы знаем, куда можно соваться, а куда нет. Нам не нужны такие, которые нам мешают.

– И Дороге не нужны такие, кто играет не по правилам, – добавил Пандольф.

Значит, Айден – один из должников Дороги, отметил про себя Сигвард. Нынешние беглецы освободились сами и ничем Дороге Висельников не обязаны. Естественно, Дороге это не выгодно, и она поспешит избавиться от нарушителей правил. Вот для чего Пандольф нашел Айдена и разыскивал заплутавший в Междугорье отряд.

– Мы хотели вас перехватить до того, как в леса уйдете, – пояснил Пандольф. – Нынче лучше быть за стенами.

– Стало быть, не прямиком в монастырь двинемся?

– В Монзуриан. Там могут быть вести.

В Монзуриане Сигвард еще не был, но слышал о таком. Очередной городишко, возникший по воле очередного карнионского промышленника, очевидно не враждебного Дороге.

– Что ж, я к своим возвращаюсь, – сказал Айден Пандольфу, – а ты к своим. В низине встретимся. Проводим вас… и посмотрим заодно, что кругом делается.

– А пожрать у вас есть? – тут же возник Ингоз.

Но Айден уже повернулся спиной и, косолапя, пошел к своему коню, прежде явно возившему колымагу какого-нибудь купца.

– У нас сейчас будут заботы покруче, чем жратва, – сказал Пандольф. – Заказ не выполнен. Роуэн откажется платить Дороге. А Воллер снимет за это стружку с нас.

– Да не бери в голову! Мэтр сам распорядился, чтоб не взрывали. Вот капитан не даст соврать. А Роуэну, ежели все обстоит так, как ты говоришь, будет не до того, чтоб ссориться с Дорогой. Да и не до всех этих глупостей с мостом. И знаешь что? Я этому рад. – Ингоз вздохнул. – А жрать все равно хочется.

Но тут судьба послала Ингозу утешение. Когда трое вернулись к месту стоянки, там трещал костер, а Перегрин потрошил окровавленную тушку. На земле валялась серая шкурка и отрубленная ушастая голова.

– Перегрин зайца подстрелил, – пояснила Кружевница. Она бездельничала – вероятно, мэтр не доверил ей такую ответственную работу, как приготовление обеда.

– Надеюсь, стрела была не отравленная, – усмехнулся Сигвард. С его точки зрения, после всех рассуждений об охоте это был довольно жалкий итог. Впрочем, как у всего похода. Но Ингоз так не считал.

– Вы великий человек, мэтр! – воскликнул он.

Перегрин, оторвавшись от разделки зайца, обратился к Пандольфу:

– Так вы, юноша, нашли тех, кого искали?

– Нашел. А вы все могли бы найти много неприятностей на свою… э-э… голову.

– Если ты про тех охранников… – начала было Сайль, но Пандольф перебил ее:

– Да уж нагеройствовали вы, нечего сказать! Все теперь расхлебывают… Погоди-ка! Что это у тебя с лицом? Неужели умылась?

– Она в реку свалилась, – подсказал Ингоз.

– А, тогда ясно. Короче, мы могли бы круто навернуться…

Перегрин поднялся, вымыл руки в ручье.

– Ингоз, полагаю, вы сумеете и сами пожарить мясо…

– Конечно, мэтр!

– …а вы, Пандольф, рассказывайте.

Поскольку Ингоз уже знал о произошедшем, процесс приготовления еды был для него гораздо увлекательнее. Он насадил разделанную тушку на обструганные ветки и устроился у огня, облизываясь в предвкушении.

Перегрин внимательно выслушал рассказ Пандольфа, затем повернулся к Сигварду:

– Вы понимаете, что теперь произойдет?

– Догадываюсь. Куаллайду нужно уничтожить бунтовщиков и восстановить порядок на рудниках.

Перегрин кивнул.

Может, он купит наемников сам. А может, обратится за помощью к парламенту Карнионского нобилитата. Они там не заинтересованы, чтоб мятеж распространился по Открытым Землям. В любом случае появится много вооруженных людей извне.

– Воллер говорил, что в любом случае начнется заваруха, – сказал Пандольф. – Стало быть, она начнется раньше. Только и всего.

– Только и всего, – повторил Перегрин. – Думаю, мы действительно не должны возвращаться сейчас в монастырь. В Монзуриан, говорите? Не лучше ли направиться в Галвин?

– Монзуриан ближе. Но мы получим известия из Галвина.

Сигвард думал, в Галвине резиденция Роуэна, патрона Перегрина и официального клиента Дороги. И конкурента Куаллайда. Если мятеж распространится, возможно, Роуэну это только на руку.

А что, если Куаллайд также прибегнет к помощи Дороги Висельников?

– Эй! – Кружевница сдвинула брови. – Мне что, тоже в этот Монзуриан тащиться?

– Похоже, что так.

– А может, я лучше к себе вернусь? Что мне там делать?

– Это глупо, Сайль. – Сигвард не стал расписывать, что ждет одинокую женщину там, где опасно отряду вооруженных мужчин. Сама должна сообразить.

– Да ты и пути-то не найдешь, – добавил Пандольф.

Она мрачно понурилась.

– Ну ничего же хорошего не получается, когда я в поселение попадаю. Сами видели.

В том, что случилось в Орешине, Сайль была повинна меньше всего, но такая мысль ей в голову не приходила.

Ингоз позволил себе отвлечься от наблюдения за жарким:

– Ты совсем тупая? Люди же ясно сказали – будет заваруха. Со стрельбой. А значит, твои умения понадобятся. Кто нам гранаты делать будет?

– Так мастерская ж у меня…

– Позаботится Воллер о мастерской! Может, и впрямь при заводе каком-нибудь.

– А и правда. – Кружевница посветлела лицом. – У меня еще остались всякие штуки… Может, по пути их употреблю…

– Мост, – напомнил Перегрин. – Не забывайте, что задание не выполнено. Вы все еще работаете на меня.

– На Роуэна, – уточнил Пандольф.

– Пусть так. Но, возможно, нынешнее положение дел для меня – и для вас – даже выгодно. Взрыв моста можно будет объяснить боевыми действиями.

– Да, – согласился с ним Пандольф. – Порядочный человек выгоды своей упускать не должен. Вы тут, смотрю, без меня обогатились даже, лошадей у Куаллайда свели… Что ж, давайте поедим – и в путь.

Его единодушно поддержали. Впервые за много дней все были довольны.

Перегрин и Пандольф, при всем несходстве характеров, довольны были открывающимися перспективами, Сигвард – тем, что заканчивается всякая мистическая чушь и начинаются действия, ему привычные, Ингоз – тем, что пока они удаляются прочь от проклятого моста, а Кружевница – возможностью найти применение своим разрушительным талантам. А грядущий обед, пусть и не такой сытный, как хотелось бы, эту всеобщую гармонию усугубил.

В обители Святой Евгении готовились приступить к вечерней трапезе, когда к воротам приблизился всадник. Время было не слишком позднее, но по осенней поре уже стемнело. Накрапывал мелкий дождь, и безжалостный ветер гнул верхушки деревьев.

Отец Джеремия медитировал над миской перловой похлебки, пока брат Йодок читал отрывок из жития святого Симеона Столпника. Брат Панкрас, апокризиарий, закончил раздавать братии первое блюдо и готовился подавать главное.

Стараниями монахов, занятых по хозяйству, а также доброхотными даяниями разных друзей обитатели монастыря отнюдь не голодали. Но устав святого Бенедикта, а также особенности Открытых Земель накладывали на их питание определенные ограничения. Как и положено, мясо разрешалось только больным, остальным же – по большим праздникам, а рыба – ее ловили в окрестных реках и разводили в монастырском пруду – три раза в неделю, включая воскресенье. Можно было отлично обойтись и без этого. В достатке имелись сыр, яйца, молоко, различные овощи. Но изысков, свойственных монастырской кухне Карнионы, не было и в помине. Прежде всего здесь отсутствовало оливковое масло, которое в Древней земле добавляли чуть ли не в каждое блюдо. Вместо него были бараний жир или свиное сало. Фрукты приходилось заменять лесными ягодами, благо лесная малина, черника и земляника произрастали здесь в изобилии. Хлеб выпекался из смеси ячменной и ржаной муки, пшеничная сберегалась для праздников.

Что до напитков, то, как и большинство жителей Открытых Земель, монахи ежедневно пили пиво, и к ужину каждому подавалось по пинте. Как справедливо было замечено ранее, в Карнионе потребление пива приравнивалось к умерщвлению плоти, и подобная диета могла быть сочтена за проявление особой строгости. Однако братия привыкла.

Но освежиться пивом отец настоятель не успел. Привратник сообщил ему, что некий человек просит защиты у обители по праву убежища.

– Он на хорошем коне, по виду дворянин, – добавил привратник, хотя настоятель его ни о чем не спрашивал.

По правде, отец Джеремия был озадачен. Сообразно обычаю, обитель должна была давать убежище всем, кто оного просил. Но в последние годы посторонние не появлялись в монастыре без предупреждения.

Господь помилуй! Он успел позабыть, что многие из тех, кто ищет убежища, слыхом не слыхали о Дороге Висельников. А ведь обитель изначально есть приют для тех, кто в беде… К тому же пришелец вполне может оказаться посланником Воллера.

– Впусти его и приведи в гостевую келью, – распорядился отец Джеремия. – Принеси поесть. Потом я сам его навещу.

Пожалуй, это было правильное решение. Если пришелец задержится здесь и будет вести себя пристойно, его можно будет приглашать в трапезную. Но сейчас ему надо прийти в себя, отдохнуть. Пусть разместится и утолит первый голод в одиночестве.

И настоятель вернулся к трапезе, ибо пищу подобало вкушать благочестиво и достойно, не отвлекаясь на разговоры и не заглядывая в чужие миски.

Лишь когда монахи перевернули опустевшие кружки, отец Джеремия сделал знак завершить ужин и чтение. Братья поднялись из-за стола, произнесли благодарственную молитву, поклонились друг другу и разошлись по кельям. Вновь они должны были встретиться на ночной службе. Пока же могли поспать. Исключение составляли те, чья очередь была работать на кухне, а также настоятель. Пришла пора побеседовать с новоприбывшим.

Вопреки ожиданиям, пришелец еще не успел покончить с едой. Похлебка была отставлена в сторону, и он уныло ковырялся в миске, где старательный кухарь сложил порцию сыра, репу и четыре вареных яйца.

– Ешь, ешь, сын мой, – сказал настоятель.

– Я… не очень голоден, – прерывисто ответил человек.

Что ж, бывало и такое. Усталость вполне способна отбить аппетит – это настоятелю было известно. А если приезжему кажется излишне грубой монастырская пища – что ж, другой нет.

На столе горела единственная свеча, но у отца Джеремии было достаточно хорошее зрение, чтоб разглядеть гостя и при таком скудном освещении. Он был еще молод, лет двадцати пяти или около того (что ж, когда и совершать роковые ошибки, как не в молодости!), и показался настоятелю довольно бледным. Отец Джеремия давно отвык видеть бледные лица. В Открытых Землях климат этому не способствует, летом по крайней мере. И даже у монахов, которые, по идее, должны проводить время в молитвах и посте, физиономии были обветрены – из-за немногочисленности братии все они были вынуждены работать на свежем воздухе. А этот… или он нездоров, или просто северянин, не успевший загореть за время дороги. В лице у него было нечто детское, несмотря на бороду и усы – они, как и волосы, были от природы русыми, но от пота и грязи приобрели грязновато-серый оттенок. Глаза… отец Джеремия затруднялся определить их цвет в полумраке.

Одет он был в кирпично-красный кафтан на стеганой подкладке, с металлическими пуговицами и разрезами на груди, широкие штаны до колен и сапоги из мягкой кожи. Суконный талар он скинул и бросил на постель.

Подобную одежду в Карнионе могли носить и дворяне, и состоятельные горожане. Но этот, предположительно, не южанин. И привратник не ошибся – он дворянин.

– Я – отец Джеремия. Господь доверил мне эту обитель. Назови и ты свое имя, сын мой, а также скажи, что привело тебя сюда.

Порой прибывающие скрывали свое имя. Порой просто врали. Но даже ложь позволяет сделать полезные выводы.

– Мое имя – Отто Ивелин… – голос у него был довольно высок и дрожал от волнения, -…и я прошу у вас убежища.

Фамилия ничего не говорила настоятелю. Она могла быть настоящей, могла быть вымышленной. Не это сейчас волновало его.

– Я понимаю, – мягко сказал отец Джеремия. – Но убежища не ищут без причины.

– Вы считаете меня преступником, – с горечью произнес Ивелин. – Что ж… наверняка все, кто являлся сюда прежде, такими и были. Но клянусь вам, я ни в чем не повинен!

Настоятель потерял счет, сколько раз он слышал эти слова.

– Рассказывай.

– Это чудовищная история, отец мой. – Ивелин встал и принялся расхаживать по келье. – Я принадлежу к древнему и почтенному тримейнскому роду… хотя и не занимал положения, достойного моих предков… но я сейчас не об этом. – Он глубоко вздохнул, нашарил на столе кружку с пивом, глотнул. – Не стоит углубляться в дела давние… Достаточно и этого злосчастного года. Был судебный процесс… имущественный. Спор между ветвями одного рода. И люди, которых я имею несчастье называть своими родственниками, подвергли меня оговору перед властями. И я не только лишился всего, что имел, но и жизнь моя оказалась в опасности.

Он говорил искренне – и все же ничего не сказал по существу.

– В чем тебя обвиняют, сын мой?

Отто Ивелин поморщился. Неприятное воспоминание? Или сам вопрос?

– В том, что я обманно посягал на чужие владения. Но это ложь! Владения принадлежали моим предкам!

– Я не так хорошо знаю имперское право, – сухо произнес отец Джеремия, – но даже мне в моем уединении известно, что за подобные проступки дворянина жизни не лишают. Даже если обвинение правдиво.

– Я не совсем точно объяснил. Владения были конфискованы. И враги мои заявили, будто я посягаю на права тех, кто стоит несоизмеримо выше других дворян. Это также была ложь. Ибо конфискация произошла после того, как я предъявил свои права. Однако…

– Тебя обвинили в государственной измене.

– Вы сказали, отец настоятель. Хоть мне и не хотелось этого произносить. Клянусь, что ни единым словом не солгал, – добавил он, вытащив за цепочку из-под одежды золотой крестик и поцеловав его.

Выслушав за свою жизнь великое множество исповедей, отец Джеремия довольно точно мог определить, когда человек лжет. Этот и впрямь не лгал. По крайней мере он был уверен, что говорит правду. Но в этой правде зияли такие прорехи…

– И ты, стало быть, от самого Тримейна бежал до нашей маленькой обители.

– Нет, не так. Я бежал в Карниону. Стерегли меня не слишком строго, но я боялся, что враги мои сумеют подкупить охрану и избавиться от меня – с помощью кинжала или яда. Поэтому я подкупил охрану первым. Я ехал по Белой дороге, но в Кулхайме узнал, что пути на Юг перекрыты и меня ищут. А Кулхайм, отец настоятель, это такое поселение, где останавливаются купцы, в том числе и те, что торгуют… не совсем по закону.

– Я знаю, что такое Кулхайм. И что же дальше?

– Там в трактире мне рассказали про монастырь с правом убежища. – Он сглотнул. – И я решил, что, может быть… Короче, я повернул в Открытые Земли. Мне повезло. Тем, кто следит здесь за порядком, нет до меня дела, а что до разбойников, так я был вооружен. Но здешний привратник потребовал, чтоб я отдал оружие при входе.

Он, несомненно, был оскорблен этим обстоятельством. Ох уж эти дворянские предрассудки насчет оружия…

– Таков обычай, сын мой. Мы предоставляем кров всем просящим приюта. Но не все просящие благородны, а мы – лишь беззащитные иноки. Поэтому нам должно обезопасить себя.

Ивелин сел. Порыв, подбросивший его на ноги, угас.

– Я понимаю… и жду вашего решения.

Последовала пауза. Отец Джеремия выдерживал ее отнюдь не ради вящего драматического эффекта. Обитель видела в своих стенах грабителей, насильников и убийц. Рядом с их деяниями то, что сделал – или не сделал – этот человек, было ничтожным. Всякое бывало. Мирское правосудие несправедливо. Иначе убежища не возникли бы, а власти не стали бы их терпеть. И все же что-то Ивелин скрывал. В этом настоятель был уверен. Но был уверен и в другом – даже самый закоренелый злодей поостережется дать заведомо ложную клятву на распятии. Тем более – в стенах монастыря.

Он принял решение:

– Оставайся, Отто Ивелин. Я отпишу в Тримейн и узнаю, нет ли благополучных изменений в твоем деле. Если ответ будет неблагоприятен, мы подумаем, как изыскать для тебя способ покинуть империю.

– Благодарю, святой отец.

– Теперь отдыхай и не тревожься. Но помни – живя в монастыре, ты должен уважать наши правила. Разумеется, ты не обязан соблюдать устав в полной мере, но трижды в день следует посещать церковь. Если пребывание твое здесь затянется – ты должен каждый месяц причащаться и исповедоваться. А также помогать братьям по хозяйству. Это для твоей же пользы – дабы не впасть в уныние.

И, благословив гостя, отец Джеремия покинул келью.

Вряд ли от этого пришельца в хозяйстве будет много пользы, подумал он. Но вот на исповеди… на исповеди он скажет все, о чем умолчал сейчас. Обязан будет сказать.

И настоятель удалился со спокойным сердцем. Гость тоже, кажется, успокоился. Он, хоть и с некоторым напряжением, доел остывший ужин и улегся на постели, не раздеваясь. Правда, в келье изрядно сквозило, а одеяло было отнюдь не из меха и пуха. Свечу он не затушил – но некоторые люди не любят спать в полной темноте. Он, однако, не спал, при том что тьма за окном сгущалась все больше.

Для монахов это не было помехой. Те, кто ненадолго вздремнул после ужина, успели проснуться к повечерию, чтобы потом с чистой совестью вновь отойти ко сну. По городским понятиям, до ночи было еще довольно времени, но у монастырей свои правила. Поздней осенью время для сна назначено, когда совсем стемнеет. Как сейчас.

Когда из церкви послышалось глуховатое, но слаженное пение, Отто Ивелин откинул одеяло и спустил ноги на пол. Посидел несколько мгновений, глядя на оплывающую свечу. Потом встал и покинул келью, но вовсе не для того, чтобы присоединиться к молящимся. Он шел в противоположном направлении. В том, по которому его сюда привели.

Единственный из братии, кто в этот час не присутствовал на мессе, был тот, чей черед был нести иную службу – у монастырских врат. В его каморку и постучался гость.

Привратник отозвался немедля. Он честно бодрствовал, а не пользовался возможностью урвать вечерней порой час отдыха.

– Что нужно?

– Добрый брат… у меня к тебе просьба. Я не осмелился тревожить настоятеля…

– Какая просьба? Если живот прихватило или там зубы ноют – к лекарю иди, а не ко мне.

– Я ходил, не нашел…

– Ну так все же сейчас на службе. – Скрипнула задвижка, пожилой тощий монах показался в дверном проеме. – Так что у тебя – брюхо или зубы?

– Зубы… сил нет. – Ивелин приложил ладонь к щеке.

– Погоди… что-то у меня тут было… травки… сырость, она, понимаешь, хуже, чем морозы, и зубы, и суставы мучает… – Привратник шагнул внутрь каморки, Ивелин – за ним и, когда монах зашарил на полке у стены, отнял наконец руку от щеки и ударил привратника под левую лопатку.

Тот рухнул, сложившись пополам и ударившись лицом о лавку.

Ивелин вытер о рясу стилет и снова спрятал его в рукав.

– Отбираешь оружие, а не обыскиваешь, – укорил он поверженного. Затем, брезгливо сморщившись, отцепил от пояса привратника ключи. Прихватил масляный светильник со стола и побежал к воротам. Там он со всей возможной скоростью отпер замок, а после вытащил поперечный брус, припиравший створки. Приоткрыл ворота, поднял светильник над головой.

В лесу, без сомнений, ждали его сигнала. Отто Ивелину пришлось посторониться, ибо всадники, выехавшие на монастырский двор, могли сбить его с ног. В темноте было трудно разглядеть, носят ли они какие-нибудь отличительные знаки на одежде, но плотные плащи одинакового кроя, крепкие кони и короткоствольные мушкеты свидетельствовали за то, что это не простые разбойники.

Отто протянул ключи человеку, замыкавшему кавалькаду:

– Путь свободен. Все монахи в церкви.

– Вами будут довольны, Ивелин. Вы исполнили то, что должны.

– Я никому ничего не должен, – прошептал Отто-Карл. Но только тогда, когда его не могли услышать.

Часть третья

НА ДОРОГЕ

Глава 1

Совет в Монзуриане

Как и ожидалось, в Монзуриане они получили известия. Но вовсе не от Воллера и не от Роуэна. Известия также оказались непредвиденными.

Но прежде пришлось двигаться вместе с Айденом и его ватагой, а это было не самое большое счастье даже в спокойные времена. Это была публика другого пошиба, чем Ингоз с Пандольфом; в прошлом – осужденные на рабские работы, в настоящем – лесные грабители. Айден добился среди них главенства, потому что был самым отпетым – до рудников побывал еще на галерах. Об этом он распространяться любил, а вот за какие такие заслуги был спасен от каторги Дорогой – помалкивал. В Открытых Землях он и дюжина его парней грабили обозы промышленников и переселенцев. Когда припекало, они растекались по городкам либо отсиживались в горах. Но это бывало редко. О грядущих опасностях Айден получал оповещение от Дороги или от других ватажников, с которыми имел соответственную договоренность. Так что он и его подельники больше опасались зимних холодов (весьма умеренных в здешних краях), чем солдат или рудничных охранников.

Нынешние события грозили нарушить эту добрую традицию. Во-первых, потому, что те, кто придет сюда по призыву Куаллайда, не станут отличать «правильных» грабителей от «неправильных», а примутся за всех подряд. Во-вторых, Айден со товарищи (а также подобные им) не имели привычки грабить поселки. Там они могли найти приют на зиму, там у многих были женщины. А озверевшие каторжники, вырвавшиеся с рудника, не стали сидеть в засаде, поджидая обоз, а прогулялись по ближайшим поселкам. И кто после такого окажет гостеприимство честному разбойнику, кто?

Короче, Айден был зол, а ватага искренне разделяла его чувства. Все они грозились при встрече порубать каторжную рвань (предпочитая не вспоминать, что сами когда-то были такой же рванью). То, что беглецов было наверняка больше, их не останавливало.

Сигвард хорошо знал подобных людей, ибо они не слишком отличались от тех, кто составлял значительную часть имперских солдат. Судьба повернулась немного по-иному, и они оказались не на военной службе, а в разбойничьей шайке. И что в шайке, что в армии такие люди вели себя одинаково. На войне он умел с ними справляться, здесь же над ними верховодил Айден.

Пока.

Если бы они действительно столкнулись с мятежниками, обстоятельства могли перемениться.

Догадывался об этом и Айден. И с большим бы удовольствием при случае перерезал Сигварду глотку. Или лучше пырнул ножом под лопатку. Так надежнее. Но воздерживался. Может, присутствие Ингоза с Пандольфом мешало. Или еще не решил, будет ли ему это выгодно. Он следил за Сигвардом, а тот – за развитием событий. Если б Айден только потянулся за ножом с известной целью, тут бы его пребывание в бренном мире и закончилось. Скорее всего. Но Сигвард предпочел бы не убивать Айдена без необходимости.

Еще одну проблему могла создать Кружевница. Айден знал, кто она такая, хотя раньше они не встречались. Надо думать, Ингоз наболтал. На Дороге Кружевницу ценили исключительно за ее оружейные таланты. Но в мире Айдена женщина, даже такая, как Сайль, годилась только для одного занятия. Правда, по тем же понятиям, не принято было трогать женщину, принадлежащую другому – если этот другой был достаточно силен, разумеется. Отобрать имущество слабого не возбранялось. Поэтому, прежде чем они присоединились к ватаге, Сигвард велел Кружевнице держаться к нему поближе, делать вид, что она – его собственность, если для пользы дела придется ее полапать – взрывов и разрушений не устраивать. Она поначалу пофырчала-порычала насчет того, что не собирается вести себя как безмозглая баба, но потом сумела оценить положение вещей и вела себя как надо.

Перегрин с этой бандой сошелся как-то очень быстро, при том что к нему поначалу отнеслись с большим подозрением. Но он сумел завоевать доверие ватажников. Что ж, опытный шарлатан умеет найти общий язык с любым – что с титулованными особами, что с уголовниками. Иначе долго в своем ремесле он не продержится. А тут много ли надо? Монету у кого-то из уха достать… угадать, как упадет игральная кость… и все ватажники уже счастливы, как невинные дети.

Любопытно – на фокусы, подобные тем, какими потряс воображение грабителей, он в прежней компании усилий не тратил. Знал, что не подействует? Или ему было все равно?

Спустившись с гор, они пересекли пустошь – здесь проложили новые дороги, и те, кто сделал ставку на грабеж, могли поджидать путников. Но вырвавшиеся с рудников – вряд ли. Они либо укрывались в лесах, либо нападали на деревни. Впрочем, всякое могло быть. Стихийные бунтовщики вряд ли мыслят логически. Пандольф, выбрав этот путь, надеялся, что на мятежников они не наткнутся. Айден, похоже, мечтал об обратном. Сигвард допускал обе возможности. Его спутники насчет своих соображений помалкивали, но Сигвард догадывался, что Перегрин был скорее солидарен с Пандольфом, а Ингоз и Кружевница – с Айденом. Хотя Сайль бы в этом не призналась. Она вообще молчала почти всю дорогу. Не из страха. Парни Айдена были не теми людьми, которых она боялась. Подобных – и только таких – она привыкла видеть в последние годы. И в ее искаженном восприятии именно они и были нормальными людьми, а возвращение к обычному человеческому обществу повергало ее в уныние. Но она, похоже, смирилась с тем, что придется сделать. Быть может, надежда испытать оставшиеся гранаты придавала ей душевные силы. И пока парни Айдена бахвалились на привалах, угрожая расправиться с конкурентами, она лишь посматривала на заветный тючок.

В ближайшем поселении драка чуть было не случилась – но не с мятежниками, а с местными жителями. Они уже прослышали про события на рудниках, и, завидев пришельцев, мужики похватали кто что мог, готовясь оказать сопротивление. Но битва при Орешине не повторилась – Айден здесь кое-кого знал и сумел убедить, что они – «хорошие» разбойники, а не «плохие».

Их снабдили провизией, но в поселок не пустили. Что более важно – здесь рассказали, что беглые вроде бы объявились вблизи Уриарка. А это было значительно западнее Монзуриана. По этой причине решено было, что Айден и его ватага уйдут на поиски беглых, а остальные продолжат путь в прежнем направлении.

Похолодало. А может, так казалось, потому что путники вышли из-под защиты леса и гор на открытую ветрам равнину. Еще не так давно здесь была только высокая трава, в которой шныряла всякая мелкая живность (впрочем, попадалась и живность покрупнее). Теперь поселенцы осваивали эти земли, и немало их было распахано. Тут росли рожь, ячмень, вокруг поселений были огороды. Об эту пору урожай был уже собран, поля голы, и зрелище они являли весьма унылое. Но никто из путников не обладал достаточно чувствительной душой, чтоб из-за этого удручаться. Были другие заботы. А потому они поспешали вперед, благо местность позволяла. Кружевница настолько освоилась в седле, что не задерживала остальных.

Монзуриан был самым южным из городов в Открытых Землях и ближе всего к Карнионе. Как и другие здешние города, он находился под патронатом промышленника, в данном случае – Палази Траудета из Фораннана. Он извлекал выгоду из добычи цветных камней (в чем конкурировал с Роуэном) и поставок корабельного леса. По крайней мере внешне город выглядел более укрепленным, чем Галвин. Помимо обычного для здешних поселений деревянного палисада, были возведены приземистые каменные башни. Но пуще стен, каменных и бревенчатых, охраняли Монзуриан и стражники на службе Траудета, и вооружившиеся для защиты города ремесленники. И у всякого желавшего пройти в ворота, ежели он показался этой страже подозрительным – а у кого из путешествующих по Открытым Землям не подозрительная рожа? – спрашивали документ, удостоверяющий личность. А у Перегрина такой документ имелся, а всех ему сопутствующих он объявил своими охранниками и слугами. Поэтому в Монзуриан их пропустили беспрепятственно. На вопрос о цели прибытия Перегрин не моргнув глазом сообщил, что приехал закупать поделочный камень, выказав в этой области немалые знания. Впоследствии он объяснил, что камни используются предсказателями. И не только хрусталь, как думает большинство людей. Поэтому каждый опытный спекулятор обязан разбираться в самоцветных камнях.

Итак, они проникли в Монзуриан и проехали по городу свободно и не прячась. В городе на них смотрели скорее одобрительно – если стража их пропустила, стало быть, не бандиты, а в случае нападения вооруженные люди будут здесь полезны.

Монзуриан казался не только более укрепленным, но и более оживленным, чем Галвин. Пожалуй что был и побольше размером. Если в тех поселениях, что вырастали при заводах и шахтах, жили почти исключительно мужчины, то сюда вольные рабочие привезли семьи.

Кружевница таращилась на женщин и детей на улице как на редкостную диковину. Здесь было не то что в Орешине, здесь они по домам не сидели – ходили в церковь или по лавкам. Был здесь и рынок. С рынком, предупредил Ингоз, придется познакомиться поближе. В здешней гостинице готовить не принято. Платишь деньги хозяину, и он забирает еду у лавочников. Или сам покупаешь на рынке. Никто по этому поводу не возмущался. Было дело, попировали в Орешине.

В гостинице Перегрин снял две комнаты. По нынешней погоде было приятно переночевать под крышей – впервые после выхода из монастыря, – в Орешине им ведь так и не удалось поспать. Ингоз, правда, бухтел, что вот, мол, нету здесь тех удобств, которые предлагают постояльцам карнионские гостиницы. И постели здесь приличной не увидишь – одни сенники, клопы табунами бегают, и щели в стенах такие, что дует, как на море в бурю, потому что даже паршивого коврика на стенах нет.

– Может, тебе еще и горячей воды в номер подать? – Голос Пандольфа не в силах был передать всю меру порочности такого рода требования.

– А что? Я не против. Я, знаешь ли, не из тех, кто умывается только тогда, когда в реку случайно свалится.

Приятно было бы и поесть как следует, а не то, что похитили или подстрелили.

Хлеба и сыра купили еще по пути в гостиницу. Пивом можно было-таки снабдиться на месте. А когда расположились, Ингоз побежал в город – прикупить чего посытнее, а заодно узнать у верных людей, что в мире делается.

И узнал. Только дела происходили не в миру, а, наоборот, в монастыре.

О том, что обитель Святой Евгении предательски захвачена, стало известно вот каким образом. Привратник, брат Форгал, при нападении был сочтен убитым и брошен без присмотра. Однако ж удар, нанесенный ему, оказался не смертельным. Монах пришел в себя и, воспользовавшись темнотой и суматохой, сумел выскользнуть за ворота и скрыться в лесу. Там он кое-как перевязал рану и, добредя до ближайшего поселения, сообщил о нападении. Оттуда весть долетела до Галвина (он был ближе всего), а дальше – по всем Открытым Землям.

Ингоз воротился в гостинцу, позабыв даже про исключительной нежности жареную свинину, которую он намеревался приобрести у одной вдовушки, что свидетельствовало если не о потрясении, то о сильнейшей озадаченности. Пандольф, услышав о произошедшем, чувства товарища в полной мере разделил. Нет, конечно, людишки в Открытых Землях попадались всякие, были и такие, что способны и на святую обитель покуситься. Те же беглые с рудников. Но они бы поперли прямо на стены, а стены там крепкие, так что, скорее всего, ничего бы у них не вышло. Водились и такие, что могли захватить монастырь хитростью – только зачем было это делать? Если голова варит – должны соображать, что не нужно трогать убежище. И, наконец, были такие, которых отец Джеремия, человек опытный и не склонный к излишней доверчивости, сам впустил бы внутрь – только они, эти люди, сейчас сидели в этой гостинице.

А если не все они, то кто?

– Брат Форгал запомнил имя того сукина сына, что пырнул его ножом, – сказал Ингоз. – Ивелин.

– Откуда он узнал?

– А он назвался, когда убежища просил. Врал наверняка, – мрачно заключил Ингоз. – С чего б ему настоящее имя называть?

– Может, и врал, – Пандольф впал в задумчивость, – а имечко я такое слышал. Давно. Не упомню уж, по какому случаю… Вроде Тримейн там поминался.

– Верно, – подтвердил Перегрин. – Ивелины – тримейнский дворянский род, не из самых первых в столице, правда. Но, как вы справедливо изволили заметить, юноша, о них давно ничего не было слышно. Я полагал, что последний из рода… как же его звали? Эберо Ивелин, да… умер, не оставив наследника, но, должно быть, ошибся.

Ему не ответили. Даже болтливый Ингоз притих. Сигварда, казалось, беседа нимало не занимала. И уж тем более – Кружевницу. Она по прибытии выпросила у Перегрина несколько листов бумаги, грифель и, примостившись у подоконника, где было несколько светлее, увлеченно что-то царапала.

Потом Пандольф хлопнул себя по лбу:

– Точно! Вспомнил я, где я слышал про Ивелинов… Хотя и не встречался с ними никогда. Это еще до того было, как я сюда перебрался… Я тогда в учениках ходил, можно сказать. А учителем моим был Дональд Гримстон, Косой Дон…

– Слышал про такого, – отозвался Ингоз.

– Вот. Он с молодых лет в Тримейне работал и часто про эти времена вспоминал. И как-то рассказывал – пришла к нам, на Дорогу то есть, одна девица. Сама, заметьте, нас нашла, никто не навел. Нужно ей было выбраться из Тримейна и на несколько месяцев укрытие. И вовсе не для того, для чего бы вы, похабники, подумали. Убить ее хотели. Эти самые Ивелины.

– Это что же, их много было? – удивился Ингоз.

– Двое. Брат и сестра. Наши-то сперва засомневались. Как-то не по правилам получалось. От властей ей ничего не угрожало, а в семейные дела мы не мешаемся. Но она предложила сделку. Вместо платы она выкладывает все, что знает об Ивелинах, а также их друзьях-приятелях при дворе. Прикиньте – пока они ее по всему Тримейну искали, чтоб прирезать, она у них же в дому служила и многое про них выведала. Тут наши восхитились прямо – на такую наглость и на Дороге не всякий осмелится. Хотели даже, чтоб она на нас работала. Только хворая она была, сердце с пороком или что-то там такое… Она и говорит: какая вам польза, если я в любой момент загнуться могу? И отпустили ее, когда из столицы вывезли, не стали удерживать. И даже, рассказывал Дональд, не в этой хвори было дело. «На старости лет признаться могу, – говорил, – боялся я ее. Сам не понимаю почему. Вроде и красивая девка, и молодая совсем, а что-то в ней такое было… как глянет, так будто под свинцовую плиту попал».

Ингоза, однако, в этой истории взволновало другое.

– Ты лучше скажи – что-нибудь полезное для Дороги там вскрылось? С Ивелинами этими?

– Вроде да. Какие-то пакости там водились. А употребили эти сведения на Дороге в дело или нет – сказать не могу. Давно это было, лет двадцать… нет, больше… пожалуй, что и все тридцать лет назад.

Перегрин смотрел на Пандольфа с крайним вниманием, точно ожидая продолжения истории. Сигвард отвернулся от окна.

– Красивая сказка, хоть сейчас в балладу перекладывай. Только нам что с того? Не о том толкуем. Этот Ивелин, или как его там… в монастырь не один пришел. И вряд ли сам по себе. Кто послал этих ублюдков? И зачем? Будь это вольный отряд, они бы разграбили монастырь, подожгли его и ушли. А они там закрепились. Значит, есть какая-то цель.

– Может, они зиму пересидеть хотят, – сказал Ингоз, но уверенности в его голосе не было.

– Я сам думал об этом, – Перегрин продолжал с некоторой неохотой, как бы по необходимости, – но пока не пришел ни к какому определенному выводу. Кроме одного – эти люди знают о том, что скоро в Открытых Землях будет весьма неспокойно.

– Если они не явились для того, чтоб начать заваруху.

– Да, вероятно, вы правы. Их целью было подтолкнуть события. Но кому это выгодно… и какова судьба монахов…

– Об этом я, признаться, не думал. – Сигвард умолчал о том, что, сколько он помнил, если уж военные отряды захватывали святые обители, монахам милости ждать не приходилось (а монахиням – тем более). То, что Форгал остался в живых лишь по недосмотру, также заставляло предположить, что жребий братии плачевен.

Перегрин как будто угадал ход его мыслей.

– Нет, я полагаю, если б захватчики решили перебить всех монахов, они действовали бы иначе. Более жестко. А если б им нужно было только укрепленное убежище – перезимовать, они просто выгнали бы монахов. На мой взгляд, они собирались превратить монастырь в ловушку. Потому и не было штурма. Никто не должен был знать, что обитель захвачена.

– Ловушку – для кого? – озадачился Пандольф.

– Пока не знаю. Возможно, для нас.

– Тогда с чего вы решили, что монахи живы? – спросил Сигвард.

– Оттого, что в дальнейшем могут понадобиться заложники. У отца Джеремии найдутся заступники и в Открытых Землях, и за их пределами.

– Вот мы, например, то есть Дорога… – начал перечислять Ингоз. – Может, кое-какие промышленники – здесь и в Карнионе. И потом, он же лицо духовное. Ему должны помочь собратья церковники.

– Если только эти собратья не служат Святому Трибуналу, – сказал Сигвард.

– Странно, что вы об этом упомянули. Я лично не вижу причин, по которым Святой Трибунал стал бы захватывать обитель Евгении-мученицы. Но мысли и действия служителей Трибунала с помощью формальной логики постичь невозможно.

Кружевница оторвалась от своих вычислений и подняла голову, прислушиваясь к разговору.

– Они, слышал я, обычно действуют открыто, – сказал Пандольф.

– То в городах, – возразил Ингоз, – а здесь, приятель, обычаи иные.

– Итак, я не стал бы сбрасывать Святой Трибунал со счетов. Но с тем же успехом можно предположить, что это кто-то из карнионских промышленников, желающих занять ведущую позицию при новой расстановке сил.

– Ивелин, – напомнил Сигвард, – он из Тримейна. Какого черта ему делать в Карнионе? И служить тамошним промышленникам?

– Ну, Карниона от Тримейна не за семью морями. И мы не знаем, каковы его личные обстоятельства. Вот вы раньше служили императору, а теперь служите Дороге. Почему бы тримейнскому дворянину не служить южному промышленнику, если дворянин без гроша?

– Они там лучше на большую дорогу пойдут, – бросил Ингоз.

А Пандольф заметил:

– Не такие уж они нищие были, судя по тому, что Косой рассказывал. Особняк в столице, при дворе приняты, то-се…

– Тридцать лет назад… С тех пор многое могло перемениться.

– К тому же никто не доказал, что это не самозванец, – напомнил Ингоз. – Я б в таком деле пакостном собственным именем не назвался, нет.

– У иных собственное имя хуже клички, – отозвался Сигвард.

– Это ты к чему?

– Может, в чем-то таком парень замазан, – начал рассуждать Пандольф, – что ему лучше другим замазанным прикрыться… или наоборот… тьфу ты, черт, сбился…

– Возможно, что за всем этим стоит кто-то из Тримейна… некто, желающий распространить свое влияние на Открытые Земли. Но втайне от властей, отсюда такая неясная интрига.

Ингоз глубоко вздохнул. Набрался решимости.

– Мэтр, вы меня простите… но тут такое дело… чем голову ломать, не могли бы вы прибегнуть к своему дару и посмотреть, что за поганец против нас работает.

Перегрин ответил очень мягко:

– Мой друг, пресловутый мой дар состоит в том, чтоб дать человеку увидеть свое будущее… можно увидеть и прошлое, но за этим ко мне, как правило, не обращаются. Для этого я погружаю их в своего рода сон… Впрочем, подробности не имеют значения. В любом случае для работы мне необходимо близко видеть человека. А если нам удастся заполучить в свое распоряжение кого-то из захватчиков, возможно, мой дар и не понадобится.

– Это точно, – подтвердил Пандольф. – Тут другой дар надобен… навык скорее.

– За чем же дело стало? – Кружевница толкнула по столешнице лист бумаги, который заполняла в предшествующие минуты. Ни букв, ни цифр на нем не было. А был на листе чертеж монастыря Святой Евгении. Схематичный, но точный. Сайль посетила обитель только раз и провела там меньше суток, но глаз у нее был наметан, и память служила идеально, хотя избирательно. – Если подложить запал сюда… и сюда… – она ткнула в чертеж пальцем, – от стен ничего не останется. Это вам не гранит. Гранаты в мины я могу переделать хоть сейчас. И – вперед!

– Недурно, – сказал Сигвард. – Одну только мелочь упускаешь. Взорвали мы стены, ворвались внутрь. Вшестером. И сколько народу нас там встретит? Этого ваш брат Форгал не сказал? – Он оглянулся на Ингоза с Пандольфом.

Те ответили хором:

– На этот счет сведений нет.

– Да уж наверняка побольше, чем нас…

Затем Ингоз произнес:

– А может, наплевать? Разве не приходилось нам драться против тех, кого было гораздо больше? Вон в Орешине… Или вот, помню, пару месяцев назад мы с Паном…

– Придурок, – прервал его Пандольф. – Мы тогда знали, с кем имеем дело. Да и подконвойные нам тогда пособили.

– Это что же получается? Чтоб взять монастырь, нам придется ставить в ряды Айдена и его парней? – Ингоз вещал тоном оскорбленного художника, которому вместо кисти предложили воспользоваться шваброй.

– Может, Айдена, может, и кого другого, – сказал Сигвард. – Ваш Воллер с самого начала предполагал создать военные отряды в Открытых Землях, иначе бы он не направил меня сюда.

– Тогда какого черта мы откололись от Айдена? Это ты сказал, что нужно идти в Монзуриан, а ради чего? – обрушился на напарника Ингоз.

– Если бы мы не направились в Монзуриан, то, скорее всего, двинулись бы в монастырь и угодили бы в ловушку, – уточнил Перегрин.

– Выходит, не только вы здесь обладаете даром предвидения, – съехидничала Кружевница.

– Ничего смешного, барышня, здесь нет. Этим даром обладает больше людей, чем принято считать. Только они этого не сознают. Хотя… не будем отвлекаться.

– Не будем, – согласился Сигвард. – Итак, наша задача – узнать численность противника, после чего выбить его из монастыря и освободить монахов. Если они живы.

– И выяснить, кто стоит за нападением на монастырь, – добавил Перегрин.

– Эй, для начала нужно обо всем известить Воллера, – спохватился Ингоз.

Кружевница постучала грифелем по столу.

– То есть мы не сразу побежим освобождать монастырь?

– Ты что, не слушала? Надо сызнова отыскать Айдена, отправить сообщение по Дороге…

– Я именно что слушала. И делала выводы. Пока вы будете заниматься всей этой чепухой, я могу подготовить то, что нужно для боевых действий. Не здесь, конечно. Вернусь к себе. Только предварительно сделаем кое-какие закупки. Раз уж теперь есть лошади, их можно загрузить.

– Какие такие закупки? На какие такие средства? – взвился Ингоз.

– Это твои сложности. Средства бери где хочешь. Я ж мины не из песка лепить буду, а на запалы последнюю рубаху не пущу.

– Кажется, у нас шла речь, чтоб привлечь тебя к работе в мастерских Роуэна, – напомнил Перегрин.

– Ну, мало ли что до этого может случиться…

– С тобой тоже много чего может произойти, если ты уедешь одна, – сказал Сигвард. – Сидеть здесь всем и дожидаться погоды – тоже смысла не вижу.

– А давайте – ко мне! – предложила Сайль. – Ну его, к дьяволу, этот Монзуриан.

Перегрин, против ожидания, идею поддержал, хотя и не полностью:

– Может, лучше разделиться. Я отправлюсь в Галвин. Согласитесь, мой наниматель имеет не меньшее право знать о происходящем, чем Воллер.

– Я провожу вас до города, мэтр, – сказал Ингоз.

– Тогда мне, как и прежде, выпадает искать Айдена, – вызвался Пандольф.

– Стало быть, мы с Ингозом отвезем Кружевницу к ней домой, – сказал Сигвард. – А там уж займемся разведкой.

– Заметано. Только надо договориться, где встретимся.

– А чего мудрить? У меня же и встретимся. – Кружевницу мысль о новом визите в город вовсе не прельщала. – Сейчас вот списочек составлю, что приобрести перед отъездом. Говорите, здесь отделочные ремесла процветают? Тогда некоторые нужные мне компоненты в здешних лавках должны быть.

– И жратвы! – спохватился Ингоз. – Не забыть о провианте. И как следует поесть перед отбытием. А то неизвестно, когда удастся пообедать по-человечески в следующий раз.

– Тебе – в Галвине, – ответил Пандольф, – а нам и впрямь неизвестно где. Ты еще пожалеешь, капитан, что не вызвался в Галвин вместо Ингоза. Я всегда считал, что для бабы умение готовить – все равно что ходить или говорить. Но это не про Кружевницу.

– А то! – с гордостью подтвердила Сайль.

– Ничего, в походах и похуже приходилось.

– А кстати! Хорошо, что ты будешь рядом, когда я начну работать. Может, что по делу присоветуешь…

Очевидно, авторское самолюбие было ей чуждо. А может, она обрадовалась лишней возможности потолковать на близкие ей темы.

– Все это хорошо, да как бы нам не разминуться, – засомневался Ингоз. – Может, лучше все в Галвин подадимся? На кой нам мэтра опять по лесам таскать?

– Нашим друзьям нужно идти, как вы выразились, по лесам затем, что в городах они Айдена не найдут. И Сайль свои бомбы лучше стряпать подальше от поселений. Мне же, помимо прочего, нужно побывать в Галвине, чтоб узнать, можем ли мы рассчитывать на вооруженную поддержку охраны Роуэна. Из-за несчастья с монастырем мы позабыли о мятеже и о беглых. Не исключено, что Роуэн сочтет, будто это важней, чем освобождение монахов.

– Так же, как здешний заводчик – Траудет, верно? Но монастырь далеко от Монзуриана и гораздо ближе к Галвину. Если его заняли какие-то чужаки, это может представлять угрозу для Роуэна.

– Так, – Перегрин кивнул. – В любом случае, как только будут вести, я найду вас. В доме на берегу.

– Откуда вы знаете, что дом Кружевницы стоит возле реки? – удивился Ингоз. – Вы же там никогда не были.

– Был. Только очень, очень давно.

Глава 2

Визит дамы

Джиллиарда Роуэна в Галвине не оказалось. Приказчик сообщил, что хозяин уехал в Скель и ожидается только после Рождества. Он, однако, оставил письмо для господина Перегрина и велел приготовить для него комнаты.

Ингоз был бы совсем не против расположиться в господском доме, но при всей своей любви к уюту и даже роскоши (когда позволяли обстоятельства) он понимал, что это не по правилам, и отбыл догонять Сигварда и Кружевницу. Перегрин же смог в полной мере насладиться благами цивилизации – вымыться в горячей воде, побриться как следует, переодеться в чистое, съесть обед, превосходивший все, чем приходилось перебиваться последний месяц, и выпить золотистого скельского. (Приказчик предлагал и фораннанского, но Перегрин отказался.)

И только после этого Перегрин развернул врученное письмо с гербом Роуэнов на печати. В Карнионе многие промышленники причисляли себя к знати, но герб Роуэнов был не золотом приобретен, а восходил к титулованным предкам. Затем написал ответ и передал приказчику. Тот заверил Перегрина, что завтра же отошлет письмо вместе с одним из своих подчиненных – таковы были распоряжения хозяина.

– А ты не боишься отправлять гонца в столь неспокойные времена? – спросил Перегрин. – Эти беглые, которые шатаются по лесам и нападают на мирные поселения…

Приказчик – долговязый южанин с длинным лицом, битым оспой, и короткими седеющими волосами – пожал плечами:

– Опасно, конечно. Так здесь всегда опасно. За то хозяин нам здесь и платит больше, чем в Нессе. Потому и выполняются его приказы без задержки. И потом, посыльный ведь не один поедет. Обоз идет в Нессу, так что до границ Открытых Земель охрана будет, а в Скель сам доберется.

Перегрин терпеливо выслушал эти рассуждения.

– Стало быть, часть охранников с обозом уйдет. А ведь говорят, тут поблизости новая напасть объявилась.

– Вы, ваша милость, про злодеев, которые божью обитель захватили?

– О них самых. Насколько я помню, от Галвина до монастыря – меньше дня пути.

– Верно, так и есть. Здесь многие засуетились, как об этом услышали. Но на Галвин нападать не решились. У нас стены крепче, чем у монастыря, а народу побольше.

– Побольше, чем монахов или злодеев?

– И тех, и других, – вывернулся приказчик.

– Это точно известно?

– Ну… думается, так. Если б у тех злодеев людей было вдосталь, они бы, наверное, вылазку сделали. А так – боятся.

– Или у них какие-то другие планы… – пробормотал Перегрин. – Получается, вы о них ничего не знаете, а вот они к вам запустить своего соглядатая вполне могли…

– Вы о чем, ваша милость?

– Ни о чем. Как тебя – Серк? Так вот, Серк, отправляй послание своему господину. А я вздремну, пожалуй. Надеюсь, в эту ночь на Галвин никто не нападет. В моем возрасте сон – лучшее лекарство, и не хотелось бы, чтоб он был потревожен.

Отчасти пожелания Перегрина сбылись. Ночью Бог уберег Галвин от нападения. И все же сон мага потревожили, причем не кто иной, как Серк. Правда, произошло это не ночью и даже не вполне утром. Перегрин, разумеется, несколько преувеличивал, напирая на свои старческие слабости, но удобная постель с мягкой периной и пуховыми подушками и тепло от камина заставили мага разнежиться, и он спал долго, тем более что окна были плотно прикрыты и свет ему не мешал. Проснулся он лишь от неуверенного стука в дверь. На вопрос «Что случилось?» ответом стало явление Серка.

– Прошу прощения у господина… но тут с визитом…

– С визитом? Который час?

– Да уж скоро полдень.

– Шутить изволишь?

– Как можно? – Серк подошел к окну и отдернул тяжелую занавесь. В господском доме, принадлежавшем карнионскому магнату, могли позволить себе роскошь застеклять окна. И сквозь переплет оконной решетки было видно, что солнце, на зимний лад блеклое, давно взошло.

– Ах, как нехорошо… Что ж ты меня раньше не разбудил?

– Так вы же и не велели.

– И верно. Кто же прибыл?

Серк смутился. А меж тем вчерашние разговоры о непосредственной опасности, угрожавшей его собратьям по служению Роуэну, да и всему Галвину, не могли поколебать его уверенности в себе.

– Так это… дама.

Перегрина трудно было удивить, но Открытые Земли как-то не связывались с представлением о дамах. И если подобное явление озадачило умудренного жизнью мага, то приказчика должно было просто выбить из колеи.

– По правде говоря, не знаю… имени не назвала. Но видно, что дама, а не какая-нибудь. Спросила господина Роуэна. Я ей сказал, что он в отъезде. Она спрашивает: может, господин Перегрин здесь? Здесь, говорю. Тогда она и попросила ее принять.

Губы Перегрина сжались, на лицо набежала тень. Свою поездку к Роуэну он не афишировал. Более того – на прошлой неделе он и сам не знал, в какой день прибудет в Галвин. Откуда же об этом узнала таинственная незнакомка? У нее тоже дар предвидения? Или…

Тут могут быть разные варианты.

– Попроси даму подождать. Я сейчас оденусь и выйду. И… вот что. Скажи на кухне, чтоб подавали завтрак.

Затем Перегрин поспешно привел себя в порядок. Не затем, чтоб произвести впечатление на даму. Он всегда стремился следить за собой. Умывался и по возможности брился даже в походных условиях. Благодаря вчерашнему купанию приготовления не заняли много времени. Потом Перегрин развязал одну из своих походных сумок, которые предварительно приказал перенести к себе в спальню. Достал костяную шкатулку, извлек оттуда несколько мелких предметов и переложил их в поясной кошель. И направился туда, где его ждали.

Встреча происходила не там, где Роуэн принимал Воллера, а в столовой, где было поуютнее. На полу лежали зохальские ковры, стены украшали штофные обои и круглое зеркало, величиной с изрядное блюдо, в причудливой бронзовой раме.

Фигура, стоявшая перед этим зеркалом, была облачена в мужскую одежду, но принять ее за мужскую мог бы только слепой. К тому же – это Перегрин видел по отражению – лицо, обращенное к зеркалу, было прикрыто полумаской. Мужчины в карнионских городах носили маски в пору карнавалов. Женщины до недавнего времени – тоже. Но теперь у дам из хорошего общества вошло в обычай путешествовать исключительно в масках – и для сохранения инкогнито, и для того, чтобы уберечь лицо от безжалостных лучей южного солнца.

Парадокс состоял в том, что в Открытых Землях не было необходимости соблюдать этот обычай. При отсутствии дам из хорошего общества закрытое лицо скорее привлекало внимание, а солнечные ожоги, особенно зимой, никак не могли угрожать.

Что ж, вероятно, молодая особа (а судя по фигуре и осанке, иной она быть не могла) либо являлась строгой пуристкой, либо оберегала кожу не столько от солнца, сколько от ветра и пыли.

Сейчас она поправила лиловый бархатный берет, сдвинутый набок. Удовлетворившись тем, как сидит головной убор, она повернулась к вошедшему. Может быть, стремилась проверить, не шокирует ли почтенного мага ее мужской наряд, хорошо приспособленный для дальнего путешествия, но притом достаточно щегольской. Прорезной дублет из остерлина с мысом спереди поверх рубашки цвета пепельной розы с отложным воротником, штаны с буфами (именно такие носили вояжирующие дамы, потому как в них удобно было разместить кошелек, зеркальце, игольник, ножницы и прочие полезные для жизни мелочи) поверх вязаных трико, сафьяновые сапожки. Завершал все это короткий плащ, подбитый беличьим мехом.

– Добрый день, сударыня, – сказал Перегрин. – Прошу прощения за то, что заставил вас ждать.

– Я имею удовольствие видеть знаменитого мэтра Перегрина?

Звонкий музыкальный голос. Безупречный карнионский выговор – впрочем, иного Перегрин и не ждал. Вместо ответа он вежливо склонил голову.

– К сожалению, хозяин этого дома в отъезде, и я сам здесь всего лишь гость. Но это не дает мне права быть неучтивым. Вы, очевидно, только что с дороги, сударыня?

Он не выделил слова «дорога», но предполагал, что упоминания достаточно.

– О, я прибыла вчера и провела ужасную ночь на этом ужасном постоялом дворе… и там услышала, что вы здесь.

– Но ехали вы к господину Роуэну.

Поскольку она медлила с ответом, Перегрин спохватился:

– Ах, что же это я! Собирался быть учтивым, а даже не предложил даме сесть… старческая забывчивость, не иначе. Располагайтесь, сударыня, сейчас принесут завтрак… правда, время уже ближе к обеду.

Она уселась в кресло как-то боком, словно в дамском седле. Есть в маске было бы затруднительно, и гостье следовало либо снять маску, либо отказаться от угощения. Подумав, она предпочла первое. Изящным жестом приподняв руки, распустила завязки на затылке. Маска упала на колени.

На Перегрина глянули темные глаза, затененные ресницами. Миловидное лицо казалось бледным скорее от волнения, чем от усталости. Она была молода, но пору ранней юности оставила позади.

– Мы с вами прежде встречались? Простите мне мою старческую забывчивость. В последние годы я плохо помню лица, даже такие прелестные, как ваше.

– Увы. Все знают, что великий Перегрин избрал своим домом Скель, а я до недавнего времени жила в Нессе.

– Мне довольно часто приходится бывать в Нессе.

– Может быть, вы знакомы с адмиралом Убальдином?

– Тут уж я вынужден сказать «увы». Прославленный флотоводец никогда не обращался ко мне за советом. Мы встречались лишь мимолетно, и назвать это знакомством я бы не рискнул.

Гостья вздохнула – но с горечью или с облечением, определить было трудно.

– Вы состоите в родстве с адмиралом?

– Нет. Но я имею… имела… некоторое касательство к его семье.

– Сударыня, я вижу, здесь какая-то тайна. Если вы не хотите говорить об этом и не желаете называть свое имя, я не стану настаивать.

Прежде чем она ответила, появился Серк в компании одного из слуг.

– Госпожа будет обедать со мной, – сообщил им Перегрин, – так что подавайте два прибора.

Трапеза вряд ли была рассчитана на присутствие дамы. Еды, разумеется, хватило бы и на полдюжины гостей, но она была основательна и тяжеловата, зато сласти, фрукты и печенья отсутствовали вовсе. Для начала был подан свиной студень, затем последовал бульон, жирный и обильно наперченный, яичница с красным уксусом и жареная рыба, присыпанная петрушкой и кольцами репчатого лука. Сему сопутствовал хлеб грубого помола. Скорее всего, то же самое ели на кухне приказчики и старшие слуги Роуэна. Разве что вино на господском столе было получше – белое, из окрестностей Нессы, где у Роуэнов имелись свои виноградники.

Гостья, однако, не стала отказываться ни от одного из принесенных блюд, ибо в любом случае они были лучше тех, что можно попробовать в придорожных гостиницах. Она стянула перчатки, расстегнула плащ, отбросив его на спинку кресла, чтобы не мешал, вытерла руки льняной салфеткой, поданной вместе с прибором, и решительно придвинула фаянсовую миску со студнем.

По старинному обычаю, все блюда ставили на стол одновременно, после чего обедающие могли выбирать их в том порядке, в каком пожелают. Серк, который все же был приказчиком, а не лакеем, к этому моменту покинул комнату, и Перегрин сам налил даме вина. Протестовать она не стала. После того как на щеках гостьи – от вина или от горячей пищи – заиграл румянец, она отставила бокал и произнесла:

– Вы угадали, господин Перегрин… впрочем, для вас это было совсем не трудно… У меня есть основания скрывать свое имя. Но вам его я открою. В равной мере полагаюсь на вашу мудрость и деликатность.

– Почту за честь.

– Мое имя – Аглавра Тионвиль. – Темные глаза, похожие на мокрые виноградины, вновь обратили свой взгляд на Перегрина.

– К сожалению, никогда не слышал.

– Это несский род, старинный и почтенный, но давно утративший богатство и влияние. Отец мой принадлежал к свите адмирала Убальдина. Когда он захворал и понял, что с одра болезни не встанет, то попросил в качестве награды за верную и беспорочную службу, чтоб адмирал позаботился о моем будущем. Ибо я тогда была совсем ребенком.

Она смолкла, и Перегрин был вынужден несколько подогнать развитие беседы:

– И что же адмирал? Он отказался исполнить просьбу?

– Напротив. Он стал моим опекуном. Не то чтобы я воспитывалась вместе с дочерьми адмирала, но была принята в его доме и получала от него небольшой пенсион. До недавнего времени мне не на что было пожаловаться. – Вновь последовала пауза. Рука, лежавшая на столе, сжала салфетку. – Вам, вероятно, неинтересны такие мелочи… но девушке, какого бы благородного происхождения она ни была, невозможно выйти замуж, если у нее нет состояния или влиятельной родни. Мне родню заменил адмирал, но я не смела беспокоить его просьбами по части замужества. К несчастью, он озаботился этим сам.

– К несчастью?

– Он решил выдать меня замуж за одного из своих капитанов. За Джеймса Пентикоста.

– Это имя я слышал. Он возглавлял эскадру, снявшую осаду с Камби, верно?

– Именно так. Адмирал сказал, что хочет вознаградить героя. Мной. Но я бы лучше умерла, чем вышла за Пентикоста!

– Ваше сердце было отдано другому, – понимающе сказал Перегрин.

Аглавра с досадой отмахнулась, так и не выпустив салфетки:

– Ничего подобного. Достаточно и отвращения, которое внушает мне Пентикост.

– Я полагал, девушки любят героев.

– Герой! – с презрением произнесла она. – Омерзительный урод, пьяница… вы хоть раз видели его? Если да, то не задавали бы подобных вопросов. Мое сердце свободно. Я смирилась бы, будь он человеком немолодым, некрасивым, но достойным. Но это же настоящее чудовище! Наверное, в бою с пиратами его жестокость вполне уместна, но не в семейной жизни. Вдобавок… предполагается, что девушкам не положено знать такие вещи, но об этом говорили совершенно открыто… Привыкши иметь дело с портовыми девками, Пентикост заразился от них дурной болезнью… Однако из-за своих успехов на войне он стал правой рукой адмирала. А поскольку происхождения он самого низкого, адмирал, дабы ввести его в хорошее общество, решил обеспечить его женой благородной крови. Я сказала адмиралу, что отказываюсь от столь сомнительной чести. Но Убальдин не из тех людей, что склонны терпеть возражения. Он ответил, что заставит меня подчиниться. Я все еще лелеяла надежду, что мы живем в цивилизованной стране и право силы осталось в прошлом. И готова была отстаивать свои права в суде – ведь я совершеннолетняя не только по карнионским, но и по имперским законам и вольна выйти из-под опеки. Но… – Она потянулась за графином с вином, Перегрин предупредил ее движение и наполнил бокал. Аглавра сделала большой глоток. – Но судьи слишком боялись адмирала. А сам он заявил, что если я не признаю его опекунской власти, то должна возместить ему все деньги, которые он мне выплачивал. Если же я не смогу этого сделать, то со мной поступят так, как поступают с несостоятельными должниками. Продадут в рабство…

Она не договорила. Но Перегрин ее понял. В Карнионе Прекрасной несостоятельные должники становились рабами. Однако если мужчин отправляли в колонии, на рудники и заводы, то женщин – если они были молоды и привлекательны – продавали в публичные дома.

– Девушку благородного происхождения? И он бы осмелился?

Вопрос был не праздный. Перегрин никогда не слышал, чтоб подобная судьба постигла кого-либо из представительниц знати, пусть и захудалой.

– Нет сомнения, – мрачно ответила Аглавра. – Адмирал – человек весьма могущественный и привык, что все покорствуют его воле. Никто не смеет ему противоречить. Я попыталась найти заступничество у супруги адмирала. Но она также велела мне подчиниться. Тогда я вспомнила, что моя покойная матушка, урожденная Керлиан, была кузиной супруги господина Роуэна. Я не встречалась с нею, так как знала, что Роуэны и Убальдины недолюбливают друг друга. Но сейчас эта вражда меня лишь радовала. Я сделала вид, что смирилась, а сама бежала сюда, надеясь на помощь дома Роуэнов.

– Но семья господина Роуэна проживает не здесь! Чтобы добраться до нее, не нужно было покидать Нессу.

– Ах, сударь, я прекрасно знаю, где живет моя тетушка! Но это известно и адмиралу. Оттого-то я и не направилась ни в резиденцию Роуэнов, ни в загородное их поместье. Там бы меня сразу нашли. Поэтому я устремилась в земли, прежде именуемые Заклятыми. Здесь господин Роуэн в силе, адмирал же власти не имеет.

– Умно, – похвалил ее Перегрин. – К сожалению, вы попали в эти края не в лучшие времена. Открытые Земли на грани военных столкновений… мятеж, поднятый беглыми каторжниками… Я восхищаюсь вашей храбростью, барышня Тионвиль. Благородная девица, одна, среди стольких опасностей…

Она опустила глаза.

– Вообще-то я не совсем одна. Прежний слуга моего отца последовал за мною, дабы охранять и защищать.

– Рад слышать, что верность – еще не забытое слово в Карнионе. Серк!

Голова приказчика просунулась в дверь.

– Проследи, чтобы слугу госпожи провели на кухню и накормили.

– Да он уж сам туда приперся, – хмыкнул Серк. – Холодно, говорит, дождь того и гляди пойдет…

– Да, Галвин встречает меня безрадостно, – грустно произнесла Аглавра. – После столь отвратительного пути, когда я скрывалась от соглядатаев адмирала, ночевала на голых досках, голодала и была лишена общества, подобающего моему полу, – и лишь для того, чтобы узнать, что господина Роуэна нет в Галвине!

– Если вы о женском обществе, то здесь, увы, помочь нечем – в этом доме нет женской прислуги. Что до прочего, то вы можете отправить Джиллиарду Роуэну послание. Серк – тот молодой человек, которого вы только что видели, – позаботится, чтобы хозяин получил его как можно быстрее.

– О господин Перегрин, вы утешили меня! Но… меня здесь никто не знает… и пристойно ли будет, если я останусь с вами в этом доме?

– Насчет этого не стоит опасаться. Я уже достаточно стар, и мое соседство не может бросить тень на репутацию молодой девицы.

– И все же… оставаться здесь в отсутствие хозяина… это, право, нехорошо. Меня станут осуждать.

– Кто? Здесь не Несса, сударыня, нравы в Галвине гораздо проще.

– Я слышала, здесь поблизости есть монастырь с правом убежища, может быть, там…

– Это никак невозможно. Было невозможно даже раньше, поскольку это мужской монастырь. Но… разве вы не слышали о том, что случилось с аббатством Святой Евгении?

Аглавра нахмурилась.

– Я слишком спешила, чтобы прислушиваться к пересудам.

– Монастырь захвачен неизвестными злоумышленниками.

– Что? – Она вздрогнула. – Вы упоминали каторжников, бежавших с рудника Куаллайда. Это они?

– Нет. От тех мы, по крайней мере, знали бы, чего ожидать.

Аглавра смотрела на Перегрина в неподдельной растерянности.

– Лучше подумайте вот о чем, – пришел он ей на помощь. – Вы сказали, что не поддерживали отношений с Роуэнами… вероятно, и не предупреждали о своем приезде.

– Именно так.

– У вас есть что-нибудь, способное удостоверить ваше родство? Какие-нибудь письма, портреты?

– Но… разве моего слова не достаточно?

– Простите, если это звучит жестоко, но господин Роуэн – промышленник, а подобные люди недоверчивы. Ему понадобятся доказательства. Хотя бы фамильное кольцо, например.

– Кольца нет, но есть медальон с гербом Керлианов – он достался мне от матушки. – Аглавра вытащила из-за ворота цепочку с медальоном. Расстегнуть замок было затруднительно, а просто снять цепочку мешал берет, по-прежнему украшавший голову гостьи. Поэтому Перегрину пришлось придвинуться, чтобы рассмотреть рисунок на медальоне.

– Да, надеюсь, этого будет достаточно.

– И снова вы утешили меня! Надеюсь, этот медальон окажется моим счастливым талисманом.

– Хорошо, когда есть счастливый талисман, – многозначительно улыбнулся Перегрин.

– А у вас он есть?

– Возможно. Вот, например. – Он вынул из кошеля черную резную фигурку, изображавшую зверька с острой оскаленной мордой и пушистым хвостом.

– Лисичка! Какая прелесть! – Аглавра взяла в руки фигурку, повертела перед глазами. – Или это кошка?

– Это гулон, сударыня. Здесь этот зверь не водится. Есть у нас, стариков, причуды – тащить из дальних краев вещицы, ничего не стоящие, но дорогие… как память.

Аглавра положила талисман на стол и придвинула его к собеседнику.

– Итак, что вы посоветуете мне, господин Перегрин?

– Обычно люди приходят ко мне, чтобы узнать будущее. Зная ваши обстоятельства, я мог бы попробовать прочитать его… не требуя платы.

– Благодарю вас за великодушие, но… – Она помрачнела. – Я не могу принять ваше предложение. Не сочтите меня неблагодарной, однако я верю, что пытаться узнать сокрытое – грех. Все что делается, делается по воле Божией, а ее нельзя предугадать.

– «И к гадателям не ходите», верно?

– Что?

– Я имел в виду – это противоречит вашим религиозным принципам.

– Вы подобрали нужные слова. Но во всем остальном я готова следовать вашим советам.

– Ваши вещи остались на постоялом дворе?

– Да.

– Скажите своему слуге, чтоб он перевез их сюда. А я тем временем поговорю со здешней прислугой, чтобы вас разместили до возвращения Роуэна. А там уж он сам решит, что делать дальше.

– О, как мне вас благодарить!

– Ни слова об этом. Зовите слугу.

ИЗ ЗАПИСЕЙ ПЕРЕГРИНА

«Она не прошла испытания. Так что ее осведомленность имеет причины, которые (зачеркнуто).

Но не прошла испытания и Сайль. Почему же она сумела ощутить линию силы? Или я ошибаюсь и способности второго-третьего поколения проявляются избирательно?

Я должен найти их. Другой возможности может не представиться. Впрочем, есть еще те, в монастыре…»

– Это кончится когда-нибудь или нет?! – возопил Ингоз.

– Уж больно ты нежен. – Сигвард появился в дверях. – То тебе станок спать мешает. То зельями воняет, отравиться боишься. Любая девица тебе позавидует.

– У нас, у карнионцев, душа утонченная, натура деликатная, не то что у некоторых… – Ингоз выпрямился. Его лицо раскраснелось – не от горячности, а от жара костра. В эти дни на него легли все заботы по приготовлению пищи. Ибо Сайль, по определенным причинам, была потеряна для человечества. – А ты б сообразил… глухаря подстрелил, так уж и герой…

– Ну, не одной же рыбой давиться.

– Так уж вы и давились. Жрали так, что за ушами трещало… но я не про то! Там же порох в пристройке. Точно знаю, сам привозил! И не только порох! А она там с огнем сидит. Нас же в клочья разнести может!

– Ты, между прочим, свой костер возле той же пристройки палишь.

– А что я могу сделать, ежели в доме готовить никак невозможно? Не трогай в очаге того, не двигай сего… скажите спасибо, что я и на открытом огне справляться мастер… Эх, черт, из-за тебя чуть все не выкипело! – он добавил воды в котелок.

Сайль высунулась из пристройки – рыжие волосы стянуты платком, на рубахе пятна копоти, взгляд отсутствующий.

– Ага, как жратвой запахло, сразу очухалась! – приветствовал ее Ингоз.

Она не обратила на него внимания.

– С кислотой примерно тот же результат. Приходится выбирать. Вот что лучше для махины – кислота, от которой запал может сработать, или пружинный механизм? – с надеждой обратилась она к Сигварду.

– А ты сама как думаешь?

– Нет полной уверенности ни в том, ни в другом случае.

– А полной уверенности и с обычным стрелковым оружием нет. Ни с мушкетом, ни с пистолем. То осечка, то порох отсырел, то еще что… я по молодости и глупости считал, что доброго клинка в жизни достаточно.

– Мне бы сейчас лучше всего сгодился механизм от часов, – мечтательно произнесла Кружевница. – Я уже Воллеру про это говорила. А он – нету часов такого размера, чтоб их в твое устройство запихнуть. А сама я его изготовить не сумею. По крайней мере, в ближайшие месяцы. Так и придется что-то другое использовать. К примеру, колесцовый замок…

– Да хватит уже! – Ингоза подобные рассуждения изо дня в день порядком утомили. Он снял котелок с огня. Костер почти прогорел, и заливать его не пришлось. – Пошли обедать.

– Сейчас… – Кружевница направилась к реке. – Я это… умоюсь.

Жилище Кружевницы в последние дни приобрело вид не то чтобы более уютный, но менее устрашающий. В большой комнате расчистили место, где можно было спать. Перегонный куб и кое-какие непременные атрибуты своей работы Сайль перетащила в пристрой. Зато вытащила из своей комнаты тюфяк (который тут же узурпировал Ингоз) и пару теплых одеял. Ей пришлось прибраться на столе, выгородив пространство, чтоб там можно было есть, ибо время года не располагало к трапезам на свежем воздухе. Нашлась и посуда, не совсем загубленная химическими опытами. Ее общими усилиями отдраили речным песком и отмыли. Ингоз попытался сунуться и в комнату Кружевницы, но был обруган и более попыток не повторял, подозревая, что там она проводит самые жуткие и опасные опыты, каковые нельзя показать даже товарищам по оружию.

Сейчас Ингоз был настроен вполне благодушно, разливая похлебку по мискам. Сигвард снисходительно наблюдал за ним, пока Сайль не крикнула от реки:

– Кто-то едет!

Сигвард, перескочив через скамью, выбежал из дома, но тревога оказалась ложной. Вдоль берега ехал Перегрин. Когда Сигвард сообщил об этом Ингозу, тот хмыкнул:

– Тут кто-то еще сомневается, что мэтр – провидец? Как раз к обеду подоспел.

Сигвард сомнений не выразил – он наблюдал, как маг спешивается и ведет лошадь и мула к коновязи, которую сам же Сигвард и соорудил. Конюшни при доме не было, лошадей – двух монастырских и одну трофейную – решили пока оставить.

– Если вы за махиной, то она еще не готова, – предупредила Сайль. – Но скоро будет.

– Посмотрим, посмотрим…

– Что, важные вести? – спросил Сигвард.

– С чего вы решили?

– Вы же собирались сидеть в Галвине и ждать Роуэна. Или Ингоз напутал?

– Появились новые обстоятельства… Пандольф не возвращался? Хотя что же я спрашиваю… – Он снял с седла сумку и пошел в дом. Сигвард и Сайль последовали за ним.

У порога Перегрин окинул взглядом мастерскую, затем извлек из сумки две бутылки вина и поставил на стол:

– Вот. Красное фораннанское. Из личных запасов Джиллиарда Роуэна.

– Мэтр, не устаю вами восхищаться! – восторженно возопил Ингоз. – Хорошее вино редко попадает в эти края, и мы, карнионцы, истинные ценители божественного напитка, вынуждены довольствоваться пивом либо той бурдой, что называют вином трактирщики. Садитесь к столу, и порадуемся жизни!

Никто не заставил себя упрашивать. Ингоз, довольный развитием событий, продолжал править обедом, как опытный штурман – кораблем. Описал Перегрину в цветах и красках все благие изменения, которые произошли с восселением мужчин в доме, и как Кружевница этим изменениям противилась, а посему процесс приготовления пищи был связан с трудностями и даже опасностями.

– Но, коль скоро это вино привезли вы, мэтр, – разглагольствовал он, когда все выпили, – я могу не опасаться, что оно отравлено.

– Я бы не был в этом так уверен, – меланхолически заметил Перегрин.

Ингоз едва не подавился.

– Не надо так шутить, мэтр! – заявил он, отфыркиваясь. – Я еще понимаю – Кружевница, но вы…

– А теперь – к делу, – сказал Сигвард. – Вы ведь не потому приехали, что в Галвине вам пить не с кем. Что-то слышно про монастырь?

– Не больше, чем в первые дни. Однако события, можно сказать, сами постучались в дверь. – Он поведал остальным о приезде Аглавры Тионвиль.

– Всего-то? – Ингоз пожал плечами. – Я бы только порадовался обществу хорошенькой девицы.

– Не сомневаюсь. Но вы, друг мой, невнимательно слушали. Она точно знала, что я буду в доме Роуэна. А я, отбывая из Скеля, не рассказывал всем и каждому, куда еду.

– Но вы, мэтр, человек известный.

– Не в Открытых Землях. Далее. Детина, сопровождавший эту барышню, вовсе не напоминает старого преданного слугу, доставшегося от покойных родителей. Он больше похож на наемника. А наемник бесплатно работать не будет. А сама Аглавра – в маске, в щегольском наряде, который скорее способен привлечь внимание… девушка, желающая во что бы то ни стало скрыться от преследования, так бы одеваться не стала.

– Так ведь дура, – процедила Сайль.

– У меня не создалось такого впечатления. Может, эта девушка, в отличие от некоторых, в механике и натурфилософии не разбирается, но она знает, о чем говорит. И о ком. Джеймса Пентикоста, например, она описала правильно.

– Убальдин, – произнес Сигвард. – Не в него ли все упирается?

– Вы знакомы с адмиралом?

Сигвард ответил не сразу.

– Встречал его. Он вполне способен начать рискованную игру. И еще он – большая сволочь.

– В Карнионе его считают великим человеком. Величайшим с тех пор, как Древняя земля была присоединена к империи.

– Одно другому не мешает.

– Адмирал не стал бы тратить время и силы, чтоб припугнуть девчонку, – вмешался Ингоз. Он, будучи карнионцем, счел себя обязанным вступиться за тамошнего героя.

– Думаешь, девица клевещет на адмирала?

– Ну, сама она вряд ли сплела бы такую историю. Или ее кто-то подослал, или…

– Или это правда, – закончил фразу Перегрин. – Убальдин действительно не терпит противоречий и ради достижения своей цели пойдет на все. Но я согласен с вами, друзья мои, – это для него как-то мелко.

– Мэтр, вы полагаете, это происки врагов Убальдина?

– Если бы мы сейчас находились в Скеле или Тримейне, я, скорее всего, так бы и подумал. У адмирала множество врагов, которые рады будут его свалить любыми способами. Только в Карнионе это Совет Двадцати Девяти и Кортеровский банк, не считая врагов в парламенте. Еще больше противников у него в Тримейне, где опасаются влияния Убальдина на императора. Взять хотя бы канцлера Сакердотиса… или Берндта, начальника галерного флота… Но распространять клевету на адмирала здесь, в Открытых Землях? Не вижу смысла.

– Если он не сам это затеял, – сказал Сигвард.

– Ты что, с ума соскочил?

Перегрин, в отличие от Ингоза, не выразил возмущения.

– У адмирала могут быть здесь планы, которых мы не знаем. И так называемая Аглавра может в эти планы умещаться.

– Значит, вы не допускаете, что ее история правдива?

– Допускал бы, если б не знал, что она врет.

– Только потому, что она отказалась от предсказания будущего?

– И потому тоже. Я знаю, что вы относитесь к предсказаниям с недоверием. И не стану убеждать вас в том, что, погрузив человека в транс, можно с разным успехом, но в равной мере направить дух его как в будущее, так и в прошлое.

– Ваши клиенты знают, что вы копаетесь в их прошлом?

– Не копаюсь. Но могу узнать о нем больше, чем они хотят. Отвечая на ваш вопрос, капитан, – обычно я сообщаю им об этом. Каждому есть что скрывать, вы ведь не станете спорить? Но если они так хотят знать будущее, то идут на жертвы.

– Эта девушка пойти на жертву не захотела.

– Да. Хотя исходя из того, что она рассказывала, стыдиться ей было нечего, а заглянуть в будущее – весьма полезно. И если бы она говорила правду, я только уважал бы ее за верность принципам. Но поскольку я знал, что она лжет, я позволил себе немного подыграть ей. Дал понять, что у меня плохая память на лица. На самом деле я помню не всех, кого когда-либо видел, но довольно многих. А ее я определенно видел. И действительно во дворце Убальдина. Я не солгал – великий адмирал никогда не прибегал к моим услугам. Что довольно странно: моряки, как правило, люди суеверные. Но ко мне обращался секретарь адмирала, и благодаря ему я побывал несколько раз на приемах во дворце. Теренс Убальдин, как вы, вероятно, слышали, устраивает у себя пышные праздники, которым нет равных в Карнионе. Балы, фейерверки и прочее. Гостей там великое множество, и среди них нетрудно затеряться, что мне, надеюсь, и удалось. Так вот, среди гостей адмирала я и видел эту девушку. Секретарь назвал мне ее имя – Маджента ди Кабра. Но он не упоминал о том, что адмирал является ее опекуном или что ее отец когда-либо служил Убальдину.

– Черт бы тебя побрал, Кружевница! – ругнулся Ингоз. – Смотреть же надо… и горячо… Руки кривые!

Сайль в это время собиралась добавить в миску похлебки, но выронила ложку, и брызги полетели Ингозу в лицо.

– И что из этого следует? – спросил Сигвард. – Она не врала насчет того, что была принята в доме Убальдина. И, находясь в бегах, не всякий назовет настоящее имя.

– Она назвала имя, только когда уверилась, что я не помню ее. А главное – именно благодаря вымышленному имени она собирается занять место в доме Роуэнов. Кстати, герб, который она мне продемонстрировала, действительно принадлежит семейству Керлиан. И медальон, надо полагать, не подделка.

Кружевница встала из-за стола, обогнула его, едва не споткнувшись о станок, и ушла к себе в комнату.

– Нет, что за свинство! – прокомментировал ее действия Ингоз. – Нажралась и спать, даже спасибо не сказамши! Хоть бы посуду вымыла!

– Исходя из этого, – продолжал Перегрин, – я пришел к выводу, что реальная Аглавра Тионвиль, свойственница Роуэнов, действительно существует… или существовала. Но наша прелестная гостья ею не является. Вот почему она выбрала такой кружной путь для встречи с родственником. Если бы она появилась в резиденции Роуэнов в Нессе, то могла бы там встретить людей, знающих, кто она на самом деле. И тут я возвращаюсь к вашему замечанию, Маркхейм, что эту аферу, возможно, спланировал сам Убальдин. Адмирал пытается диктовать свою волю Совету Двадцати Девяти, Совет отстаивает собственные интересы. А Джиллиард Роуэн состоит в Совете.

– Вы клоните, мэтр, к тому, что адмирал заслал в дом Роуэна свою шпионку?

– Может быть, шпионку. Возможно, ей поручено какое-то другое задание. Она привлекательна, а Роуэн еще далеко не стар…

– И вы позволили ей оставаться в доме Роуэна? – озадачился Ингоз.

– А почему бы нет? Ведь сам Роуэн сейчас там отсутствует. Зато я знаю, где она находится. Но вот Джиллиарда я обязан предупредить. Я все же на него работаю. Поэтому я и поторопился приехать к вам. Нет у меня уверенности, что письмо, отправленное с курьером Роуэна, не будет перехвачено.

– Вот даже как? Тогда и Воллера немедля следует предупредить, какая зараза завелась в Открытых Землях. Давайте-ка, мэтр, свое письмо. И я тоже напишу, а завтра выеду и передам их верному человеку.

Пока Перегрин с Ингозом увлеченно обсуждали доставку писем своим работодателям, Сигвард поднялся, пересек комнату и толкнул дверь, ведущую к Кружевнице. Ингоз, за все годы ее проживания в доме ни разу здесь не побывавший, предполагал, что в глубине жилища таится сверхмастерская, уставленная невообразимыми механизмами для создания смертоубийственного оружия. И ошибался. Версия, что там просто жуткая берлога, куда Кружевница сваливает все, что мешает ей работать, тоже была неверна.

Как ни странно, это была обычная жилая комната. Единственное окно было прикрыто ставней, но не плотно, так что свет пробивался внутрь и позволял ее разглядеть. Особой уютностью и тем более роскошью комната не отличалась. Обстановку составляли шкаф из грушевого дерева, старинный сундук, покрытый тканым ковриком, и кровать. На сундуке стоял простой деревянный ларец, в каких обычно хранят личные бумаги. Ни стола, ни стульев не имелось, но это объяснялось тем, что комната была довольно тесной. На полу лежал ковер из зеленой саржи. На стене – старая гравюра с изображением святой Урсулы Скельской, которую считали своей покровительницей карнионские механики. Постель представляла собой не козлы с брошенным поверх сенником, как на большинстве постоялых дворов. Нет, это была настоящая кровать, правда, без полога, но при матрасе, набитом шерстяными оческами, в бумазейном чехле и с парой подушек. Одеяла, как уже было сказано, отошли в распоряжение Ингоза и Сигварда, поверх простыни было брошено стеганое покрывало. А Сайль сидела на кровати, уперев локти в колени и обхватив голову ладонями.

– Так плохо? – осведомился Сигвард.

Она подняла голову.

– Хорошо. – Выражение ее лица никак не соответствовало этому заявлению. – Мне тут напомнили, зачем я вообще ступила на Дорогу… а я и думать перестала об этом. – Она отвела глаза. – Ладно. Ты ступай давай, а то мне собираться пора.

– Куда?

– В Галвин.

– Хочешь повидать эту девицу, которая приехала к Роуэну?

– Мне ее видеть не нужно. Я ее и не глядя убью.

Сигвард и не подумал уходить.

– И как ты это себе представляешь?

– Хоть пулей, хоть гранатой. Без разницы.

– Славно. А в город как проникнешь? Он по нынешним временам охраняется.

– У меня запасов хватит, чтоб ворота этого чертова Галвина разнести вместе со стражей.

– Не проще ли подождать немного и поехать вместе с Перегрином? Он приведет тебя прямо к цели.

– А я уже ждала. Так долго, что позабыла, чего я жду.

– Послушай. Я не знаю ничего о твоем прошлом, но верю, что у тебя есть причины желать ей смерти…

– Эта сука сдала Трибуналу моего отца.

– Вот как. – Он помолчал. – Не мне тебя останавливать. Но все же: кто-нибудь еще об этом знает?

– Воллер. Он мне и рассказал.

– Уже неплохо. Если ему известна эта девица ди Кабра, он сможет выяснить, кто ее подослал.

– Да плевать мне сто раз на то, кто ее подослал! Это Перегрин интриги плетет, это ты стратегические планы строишь, а мне того не нужно. Пусть сволочи получат по заслугам, и гори оно все огнем!

– Согласен. И по возможности помогу тебе. Но и ты не действуй сгоряча.

– Знаю я, что ты скажешь. Много раз слышала это от Воллера. «Месть – это блюдо, которое следует подавать холодным». Блюдо не то что остыло, а уже и подпротухло.

– Тебе не по нраву интриги – мне тоже. Но с ходу кидаться в драку – тоже пользы мало.

– Ты и на войне так же осторожничал? Не кидался в драку?

– Кидался. И других посылал. Но тебя бы и там удержал.

– Из-за того, что я, – она скривилась, – женщина?

– Из-за того, что ты хороший мастер. Таких в атаку не гоняют.

– Ну, предположим, я тебя послушаю. И что теперь делать?

– Во-первых, закончить то, что начала. Адскую свою махину. В любом случае пригодится. А там отправимся все вместе. И сказала бы ты лучше правду Перегрину. Если девица – агент Трибунала, а не Убальдина, дело может обернуться хуже, чем он думает.

– «Правду скажи»… По-твоему, это легко?

– Нет. Никто из нас здесь не сказал всей правды. Тебе, может быть, расскажу. Но после.

Все они, однако, ошибались, полагая, что так называемая Аглавра Тионвиль станет наслаждаться относительным покоем в доме Роуэна, дожидаясь возвращения своего предполагаемого родственника. Нет, она, конечно, позволила себе пару деньков отдохнуть, привести в порядок свой гардероб и как следует откушать (проинструктированный Перегрином Серк предоставил в ее распоряжение одну из жилых спален на втором этаже, но при этом бдительно следил, чтоб она не прошла в контору или кабинет хозяина). Но, похоже, у нее были причины прервать сладкое ничегонеделание. И по меньшей мере одна из этих причин воплощалась в «старом верном слуге», сопровождавшем барышню от Нессы. Слугу из хорошего дома он напоминал не больше, чем Айден или кто-либо из его компании. Само по себе это ни о чем не говорило: бывает, что у человека рожа как у тюремного завсегдатая, а сердце золотое. У Роуэна тоже не херувимчики служили. Итак, в те дни, что его госпожа вкушала заслуженный отдых (а также добротную домашнюю стряпню), этот малый – звали его Эбль – ушел из дома, и были основания считать, что город он покинул, ибо ночевать не явился. Госпожа никакого беспокойства по этому поводу не выразила, несмотря на тревожные недавние события. И действительно, сутки спустя Эбль вернулся живым и здоровым. Незамедлительно проследовал к госпоже, не заглянув даже на кухню, и они с Аглаврой имели приватную беседу за закрытой дверью. О чем – Серку подслушать не удалось. После чего Аглавра заявила приказчику, что в силу сложившихся обстоятельств вынуждена отлучиться из дома. А Серк уговаривать ее остаться не стал. Не то чтоб он был заядлым женоненавистником – просто присутствие Аглавры в доме нарушало обычный порядок. Все же здесь привыкли жить сугубо мужской компанией, благо супруга хозяина не стремилась ревизовать семейные владения в Открытых Землях.

Эбль оседлал лошадей (Перегрин, разумеется, снова задался бы вопросом, откуда бедная девушка, жившая в Нессе на пенсион, выплачиваемый опекуном, и не имевшая собственных средств, взяла деньги на лошадей, и не самых плохих). И госпожа со слугой выехали из Галвина. Была ли Аглавра при этом расстроена или нет, трудно сказать – ее лицо вновь было прикрыто маской. Так она защищалась от ветра, а о защите иного рода позаботился Эбль. Ибо он был вооружен на зависть: топор-пистолет и еще два пистоля при седле, сабля и целый арсенал ножей у пояса.

Была ли вооружена сама барышня Аглавра, стороннему глазу определить было невозможно – она плотно куталась в свой подбитый белкой плащ. И то – день выдался ясным, холодным и ветреным. Но хоть Эбль и прибыл с Юга, это ему было нипочем. Вопреки тому, что он жаловался на холод Серку. Плоский суконный берет он сдвинул на затылок, кафтан расстегнул. Кафтан, впрочем, был плотный, простеганный не ради щегольства. Такая ткань не могла заменить настоящий доспех, но неплохо защищала от скользящего удара.

Аглавра, перехватив поводья, нагнала его.

– Скоро уже? – раздраженно спросила она.

– Если будем вот так ползти, как беременные вши, до завтра доберемся. А если рысью поедем, то до вечера.

Это был вовсе не тот тон, каким слуги разговаривают с хозяевами. Впечатление усугублялось тем, что голос у него был грубый и глухой.

– Я вообще не понимаю, зачем мне нужно ехать на эту встречу. Все так хорошо сложилось… старик ничего не заподозрил…

– Он, может, и не заподозрил. Но тебя не к нему посылали, а к Роуэну.

– Ну и что? Про то, что Перегрин может быть там, тоже было сказано.

– Перегрин смылся. И мы не знаем куда. Ты даже не сумела узнать, что он накорябал в своем письме. Ну, этим займутся другие…

– Зато я сумела достать бумаги Роуэна. Пришлось насыпать сонного зелья этому дылде-приказчику, так что он храпел, как зарезанный.

– Да, – Эбль смягчился, – по чужим шкафам и шкатулкам шарить ты умеешь, этого у тебя не отнимешь.

– Вот видишь! Спокойно дождались бы Роуэна, а дальше бы все было, как задумано.

– Ничего не поделаешь. Этот тип из Тримейна желает говорить только с благородными господами. Вот ведь дурь у этих столичных! А я за благородного никак не сойду. Придется тебе потрудиться.

– Все равно! Опять тащится в такую даль, по холоду… у Роуэна, по крайней мере, в доме тепло и постель приличная… хотя и кормят, как у мужичья. А тут… монастырь, представляю себе! И еще беглые каторжники кругом…

– Прекрати ныть, Маджи. Пенсион господина адмирала нужно отрабатывать. Бояться тебе нечего. Аглавра Тионвиль померла очень ко времени, верно? Да ее в Нессе и не знал никто, она ж носу из дому не высовывала. Об остальных, ежели кто будет мешаться, позабочусь я. Так что действуй. Если не поленишься пошевелиться, и приданое дадут. Ничего, может, тебе еще и понравится…

Он слышал, что в прежние времена монастыри отапливать не полагалось. Печь была только на поварне и, может быть, в бане – там, где позволял устав. Оттого-то монахи и заслужили славу толстяков и обжор. Они не только ели и пили в три глотки, чтоб согреться, а еще и стремились поддеть под рясу с десяток одежек. Но те времена остались в прошлом. К тому же аббатство Святой Евгении было обителью карнионского устава. Свободного от многих северных строгостей.

Это, кстати, одна из причин, по которой он оказался здесь.

Карнионский устав.

Так или иначе, в настоятельских покоях, которые он занял, камин имелся, и он приказал развести огонь. Ему нужно было разобрать книги отца Джеремии. Пока что осмотр этих книг, а также монастырской библиотеки ничего не дал. Он, по правде говоря, и не ожидал ничего иного. Если здесь действительно есть что-то важное, вряд ли оно будет храниться открыто. Но сейчас у него появился предлог побыть в одиночестве, не видеть этих мерзких рож…

Просто посидеть у огня.

Может, покои отца Джеремии особой роскошью и не отличались, но всяко были уютнее той конуры, каковую старик выделил ему первоначально. Здесь, например, было удобное кресло с широкими подлокотниками. Правда, без подушек.

Человек, с которым он беседовал незадолго до отъезда из Тримейна, восседал примерно в таком же кресле, но на подушках, обтянутых малиновым скельским бархатом и обшитых серебряной бахромой. Сейчас, у камина, он вспоминал лицо этого человека – круглое, румяное, с мягкими щеками, за которыми прятались прищуренные глаза. Он был безбров и лыс. Впрочем, лысину венчала круглая бархатная скуфейка – это дома, а в официальных случаях ее прикрывал подбитый куницей берет. Также и мантия в таких случаях должна была укрывать в своих складках весьма упитанное тело, дома же ее сменял длинный, как приличествовало возрасту, распашной кафтан цвета жухлой травы. Толстяк, которого не волнует ничего, кроме вкусных яств, – так подумал бы каждый, кто увидел бы его впервые. Но этот человек был слишком хорошо известен в империи, и те, кому выпало встретиться с ним лицом к лицу, в подобные заблуждения не впадали.

– Что же, что же… я прочитал ваше послание, господин… э-э-э…

Его голос был так же маслянист, как и губы.

– Ивелин, – подсказал тот, кто сейчас сидел у камина в настоятельских покоях, а тогда стоял перед креслом толстяка. Он знал, что сесть ему не предложат. Хотя аудиенция и давалась неофициально.

– Что ж, стремление пользоваться этим именем понятно. Оно, в отличие от имени Дидим, не навевает… таких уж дурных воспоминаний.

– Я ношу фамилию Ивелин совершенно законно, ваше превосходительство. Мой покойный дядя, Эберо Ивелин, не имея собственных детей, назначил меня наследником, но с условием, что я приму его имя.

Ромуальд Сакердотис, канцлер империи Эрд-и-Карниона, смотрел на посетителя, благодушно щурясь. А может, щурился он от бликов свечей на оконных стеклах и мраморных стенных панелях.

– Зато другой ваш дядя, Торольд Веллвуд, кажется, обзавелся детьми в чрезмерных количествах, что не помешало вам предъявить права на наследство… Я, сударь мой, человек дотошный и решил узнать, что вы собою представляете. Поэтому затребовал материалы вашего процесса. И получил их… за исключением тех разделов, что находились в ведении Святого Трибунала.

– Я полностью оправдан, господин канцлер.

– Мне это известно. Даже странно, что Святой Трибунал вынес решение так быстро, – обычно они не склонны к спешке, предпочитают обстоятельный подход. Вашу мать приговорили к церковному покаянию за недонесение, а вот вы признаны невиновным в сообщничестве.

– Но это же естественно – в то время, когда она… впала в это прискорбное заблуждение, меня еще не было на свете.

– А вот вашего кузена невиновным не признали, хотя основания к тому вроде были те же самые… Но довольно об этом. Вы предлагаете свои услуги, в том числе и за пределами столичного округа. Оно и понятно. Несмотря на оправдательный приговор, человек, попавший в поле зрения Генриха де Сальсы, вряд ли может чувствовать себя в безопасности в Тримейне. То, что вы пишете о своих познаниях в языках и по части редких книг, – правда?

– Вы можете навести справки, illustrissime. В юности, лишенный доступа ко двору, я посещал лекции самых просвещенных ученых мужей – здесь и в Эрденоне. Я никогда не гнался за ученой степенью, ибо это не подобает человеку моего происхождения, но входил в общество «Эордия».

– Это нечто вроде частной академии в Эрденоне, не так ли? Если ваши познания и впрямь таковы, возможно, у меня найдется для вас задание. Мне, Отто-Карл-Сигизмунд Дидим-и-Ивелин, служит множество людей. Одни из них образованны, другие – решительны. Но эти два качества редко сочетаются.

– О моей образованности пусть судят другие, но душа моя преисполнена решимости.

– Тогда вам представится возможность послужить на благо империи. В своем письме вы указали, что изучили труд Корнелия Агриппы De Occulta Philosophia, так что мой рассказ не повергнет вас в полное изумление, как многих на вашем месте. Итак, его императорское величество, в неуклонных заботах о благе подданных, решил обратиться к опыту славного прошлого, в частности к деяниям великого императора-реформатора Йорга-Норберта, какового весьма почитает. Впрочем, это общеизвестно. Я же был готов ему в этом всячески споспешествовать. Он приказал отыскивать в государственных архивах все документы, связанные со свершениями его предка. Но поскольку его величество физически не в состоянии читать всю эту прорву старых бумаг, документы сперва просматривал я. Меня чрезвычайно заинтересовал один эпизод, связанный со временем, когда Йорг-Норберт еще не взошел на престол, а был принцем-регентом в пору болезни и немощи своего отца. Тогда ему фактически удалось спасти империю от развала и гражданской войны. Мятеж принца Раднора… да вы, вероятно, слышали об этом?

– Да, ваше превосходительство. Его, кажется, четвертовали, этого принца.

– Обезглавили, Ивелин. Племянник императора, даже преступный, не может быть четвертован. Йорг-Норберт не только подавил мятеж, но и лично провел процесс над злоумышленниками по всем правилам юриспруденции. У него уже тогда, несмотря на молодость, были данные выдающегося легиста. И, кстати, он также часто пользовался архивными данными, именно там находя решение сложных проблем. Об этом писал советник Вайфар, многие годы служивший императорским референдарием. Так вот, записки Вайфара – едва ли не самое ценное, что мне удалось обнаружить в архиве Дворца Правосудия. Он принимал живейшее участие в следствии по делу принца Раднора. И указывал, что ключевой фигурой в заговоре был не принц, а некий доктор права Лозоик Поссар. Этот ученый муж, оказывавший принцу услуги весьма зловещего свойства, был, помимо прочего, связан со Святым Трибуналом. Но когда выяснилось, что он повинен не только в государственной измене, но и в занятиях черной магией, церковь от него отказалась. Сам Поссар на допросах, хоть и признал свою вину, не сказал ничего заслуживающего особого внимания. Он, похоже, перемудрил в своих занятиях и к моменту ареста был почти невменяем. Но его сообщники – от самых знатных до самых ничтожных – сообщили достаточно, чтоб познакомить доктора с виселицей и костром. Однако, сообщает императорский секретарь, они не сумели в точности описать, каким образом доктор подчинял себе души людей и с помощью этих плененных душ мог убивать врагов, узнавать будущее и видеть то, что творится на больших расстояниях. Возможно, прояснить это мог бы Трибунал, но, сетовал Вайфар, святые отцы бывают крайне консервативны в некоторых вопросах, объясняя все происками дьявола и отказываясь употребить плоды своих изысканий на пользу государству. Далее референдарий пишет, что, помимо официального, принц-регент провел собственное расследование и не оставил его даже после того, как участники процесса были казнены. Но итогами его с главой своей канцелярии не поделился. Лишь упоминал, что существуют люди, которым известно гораздо больше, чем записано в протоколах, и следы их ведут в Заклятые Земли…

– В Открытые…

– Это было до снятия Заклятия. В другой раз Йорг-Норберт упоминал, что записи, связанные с сокровенными знаниями, таятся в некоем монастыре карнионского устава. Заметьте – он не сказал «в карнионском монастыре».

– Я весь внимание, ваше превосходительство.

– То, что узнал император Йорг-Норберт, осталось тайной для современников. Но мы знаем, что его правление было одним из самых удачных в нашей истории. И если существует некая сила, которую можно употребить не во вред, а на пользу государству, почему бы этого не сделать?

– Этот Вайфар… не оставил больше никаких указаний?

– Увы, правление Йорга-Норберта было отмечено не только блестящими реформами, но и эпидемией Черной Смерти, выкосившей пол-Европы. Одной из жертв чумы стал референдарий. Он не довел до конца свои записи. Но совсем недавно в мою канцелярию поступило прошение из монастыря Святой Евгении в Открытых Землях. Настоятель его, некий отец Джеремия, просит в будущем, когда Открытые Земли перейдут под власть губернатора из Тримейна, сохранить за обителью право убежища. Особо напирая на то, что монастырь сохраняет карнионский устав. Улавливаете мою мысль?

– Да, ваше превосходительство. Открытые, в прошлом Заклятые Земли и монастырь карнионского устава.

– Вот именно. За пределами Карнионы таких монастырей – наперечет. А в Открытых Землях – всего один. Да еще с правом убежища для тех, кто скрывается от правосудия. Так что нам известно, где искать.

– Я вас правильно понял, ваше превосходительство?

– Надеюсь. В моем распоряжении достаточно преданных людей, способных захватить этот монастырь…

– Захватить? Почему бы просто не потребовать необходимое?

– Те, у кого в руках подобные ценности, добровольно их не выдадут. Станут лгать и изворачиваться. А может, им неизвестно, что у них хранится. Господи помилуй, да нам самим это в точности не известно! Поэтому я и хочу послать человека, способного в этом разобраться. К тому же нет необходимости, чтоб это поручение исполнял государственный чиновник. Обстановка там достаточно сложная…

– Я постараюсь оправдать ваше доверие, господин канцлер.

– Да уж постарайтесь. Вас прикомандируют к воинскому отряду, но ваша задача – по возможности обойтись без кровопролития. Цель вашей поездки должна сохраняться в тайне. Вы ведь уже беседовали с судьями Святого Трибунала и вряд ли захотите встретиться с ними вновь. Исполните мое поручение как следует, и я подумаю о постоянной должности для вас… Отто-Карл Дидим… то бишь Ивелин.

И вот теперь он здесь. Все прошло как по маслу, за единственным исключением – рукописи, которой вожделеет Сакердотис, здесь нет и быть не может. Старый дурак! Кичится своей осведомленностью, а простейших вещей сопоставить не способен. Император Йорг-Норберт правил двести лет назад. А этот монастырь основан тому назад лет двадцать. Какой бы монастырь ни имел в виду император – только не здешний. Но это не важно. Он придумает, что преподнести старому ослу под видом сокровенных знаний. Он годами зубрил оккультные трактаты; у сильных мира сего этот товар нынче в моде. Еще что-нибудь вытрясет из монахов. Или сыщет на стороне. Не зря же в этих краях, как в отстойнике, веками оседали всякие мерзавцы, в том числе выдававшие себя за адептов тайных знаний. Что-нибудь да отыщется. Он нашел способ, как поймать на крючок Ромуальда Сакердотиса (ну, предположим, подсказали, и что с того?). Он побеждал и худшие преграды. Сумел же он подняться после того, как все казалось потерянным из-за глупейшего плана, придуманного матерью?

Должен признаться – поначалу этот план показался ему разумным. При том что матери он никогда не доверял полностью даже в детстве, когда она имела на него огромное влияние. Уже тогда это влияние было отравлено. Как она ни старалась, до него доходили обрывки разговоров, будто при таком муже она спала с лакеями и конюхами, да что там, со всей мужской прислугой, и даже, войдя в охоту, тайно посещала притоны на Канальной, обслуживая посетителей. В те времена она никогда не опровергала подобных сплетен. Когда он стал старше, она поклялась, что это клевета и гнусная ложь, распространяемая врагами Дидимов. Он поверил. Потому что хотел поверить. Но осадок остался. И он так и не решился спросить, кто был его отцом. Боялся услышать ответ. Ибо чьим бы сыном он ни был, он не мог быть сыном Дидима. Это знали все. Но первым, кто осмелился сказать ему это в лицо, был тот наглый ублюдок, сын Веллвуда. Никого в жизни Отто-Карл не ненавидел больше, чем его, хотя видел лишь раз. У него не было законного имени, но держался он так, словно сам император ему ровня. Он чудовищно оскорбил Отто, и никто, никто не вступился за него, все только ржали, даже те, кто только что подлизывался к нему: и дворня, и пажи, и самая низкая тварь – мальчишка-комедиант с нахальной рыжей мордой, – для всех Отто, по вине веллвудовского пащенка, в единый миг стал посмешищем. Поэтому, когда мать поделилась с ним своим замыслом, Отто его одобрил. Наказать ублюдка! Не только отобрать у него то, что по праву принадлежит законной ветви рода, но и уничтожить его! Подумать только, уже третье поколение дожидается своего наследства! Еще дед Отто, Рамбальд Веллвуд-и-Ивелин, надеялся получить его, потому что дети брата Рупрехта умирали один за другим. Но младший, Торольд, выжил. Эберо и Беретруда совершили ту же ошибку. Они не уничтожили Торольда. Они ждали.

Больше этого не повторится. Хватит деликатничать. Веллвудовский пащенок должен умереть, и не просто умереть, а в страхе, боли и мучениях.

Но все повернулось не так. Вернее, не совсем так, как было задумано. Ублюдок, разумеется, умрет, может быть, несколько позже, чем хотелось бы, но уготованная участь его не минует. Так было обещано Отто. А вот с мыслью о владениях Веллвудов придется расстаться. До времени. Одно утешение – эта жадная баба, вдова Торольда, и ее отродья тоже пока остались ни с чем. Замок и земли переданы под опеку короны, вплоть до дальнейшего рассмотрения дела. Эта сука, конечно, рассчитывает, что убрала всех соперников, но если решать будет Сакердотис, все еще может измениться…

А сейчас есть более насущные проблемы. В одном старый дурак не ошибся. Здесь сейчас многое будет решаться, и выиграет тот, кто окажется в Открытых Землях вовремя. Только игроков больше, чем предполагал Сакердотис. Кое-кто из них уже объявился. Главное – дать понять этим наемным слугам и шпионам, что он им не ровня. Южане давно разучились различать, в чем истинное благородство крови, при этом заносчивости в каждом как в принце.

Вошел Клаттербак – капитан отряда, приставленного к Ивелину канцлером. Он, правда, упорно считал, что это Отто приставлен к отряду. Приходилось постоянно ставить его на место. Клаттербак и по физиономии, и по имени, и по выговору был явным выходцем из тримейнских низов. И в императорской армии, где офицерами могли быть только дворяне, он бы карьеры не сделал. Но в наемном отряде, с прискорбием приходилось признать, под высоким званием можно было обнаружить любую шваль. И теперь главное было – не дать ему перехватить ведущую роль в разговоре.

– Что, Клаттербак? Настоятель решил образумиться и все рассказал?

Сказано это было более для порядка. Допрашивать Клаттербак умел – в этом Отто-Карл убедился, когда близ Кулхайма на них напали разбойники и Клаттербак решил проверить, не подослали ли их враги канцлера. Однако он был в курсе повеления «по возможности без крови», и пока что Ивелин был не склонен отменять в монастыре это распоряжение (привратник не в счет, и вообще, если бы не он, крови пролилось гораздо больше). Да и допрашивать монахов Отто-Карл предпочитал сам.

– Нет. Приехали двое. Тот парень, что был раньше, и с ним дамочка, по виду из благородных.

Ага! Посланцы адмирала! В Тримейне Убальдин держал себя как вельможа из вельмож, знатнейшие придворные пресмыкались перед ним, заслуженные воины и видные чиновники, словно робкие юнцы, толпились у него в приемной, а Отто-Карла, не имевшего ни чинов, ни званий, к нему и близко не подпустили бы. А теперь адмирал вынужден вести переговоры не с кем-нибудь, а с Отто. И его посланцы будут выполнять то, что он им скажет.

Вот этот, который был прежде, – наверняка до того, как поступить на службу к Убальдину, глотки резал в темных переулках или пиратствовал, а кротко, как ягненок, подчинился, когда Ивелин сказал, что будет разговаривать только с особой высокого происхождения. То, что эмиссаром Убальдина оказалась женщина, Отто не очень удивило. От карнионцев, с их врожденной склонностью к извращениям, можно ждать чего угодно. Было бы даже забавно помучить эту высокомерную южанку, заявив, что он не снизойдет до беседы с женщиной… или сказать, что он занят, пусть поторчит во дворе, на ветру и в холоде… Но потом он передумал.

– Что ж, примем их. Пусть подождут в трапезной.

– Заодно и пожрем. – Эта скотина Клаттербак не мог думать ни о чем, кроме нужд своего брюха. – Позову Панкраса, пускай служит.

Хэл, отрядный кашевар, едва ли не в первый день здесь возопил, что он не в силах прокормить такую прорву народу. Врал, конечно, – с готовкой для сотни солдат справлялся, хотя назвать эти помои едой было весьма затруднительно. Но Клаттербак, вместо того чтоб выпороть мерзавца, пошерстил монахов (это Отто-Карл мог ему позволить) и выудил из них брата Панкраса. Тот помогал Хэлу на кухне и заодно кормил своих плененных собратьев. Правда, Хэл на этом не успокоился, а ныл, что монастырские припасы скоро закончатся и надо добывать провиант. Но это уж забота Клаттербака.

На миг Отто-Карл задумался, не принять ли посетителей здесь, а не в трапезной, которая не выиграла от пребывания там солдатни. Однако отогнал эту мысль. Принять их в собственной комнате, пусть даже это временное пристанище, значит установить определенную близость между переговорщиками. Много чести.

Он выждал еще некоторое время, как Клаттербак ушел. Привел себя в порядок, расчесал волосы и бороду (по прибытии он подумывал о том, чтоб ее сбрить, но решил оставить, а то выглядело бы, что он подражает южным обычаям). Нет, он не готовился произвести впечатление на эту южанку, и все же его отличие от простолюдинов, и в первую очередь от Клаттербака, должно быть сразу заметно.

Клаттербака хорошо бы на встречу не допускать. Но не получится. Это покажется тому слишком подозрительным. Придется позволить ему присутствовать хотя бы на первой встрече. Все равно он будет слишком занят жратвой.

Когда он вошел, гости уже были в трапезной. Эбль развалился за столом, и, кажется, ему не было дела до того, что его заставляют ждать. Даму Ивелин заметил не сразу. Она примостилась в самом темном углу, на скамье у стены. Несмотря на то что она была в мужской одежде, ее лицо скрывала маска. Что ж, по крайней мере в этом она соблюдала приличия. И не начинала разговор первой.

– Представь нас, – велел Отто-Карл.

– Ну… – лениво протянул Эбль, – этот парень из Тримейна…

Идиот словно не имел понятия о том, что нужно сказать.

– Отто-Карл Ивелин, сударыня, – он предпочел представиться сам. «Дидим» по привычке опустил. Женщина была из Карнионы, не могла знать этой фамилии, но мало ли что? – Посланник канцлера.

– Аглавра Тионвиль.

Голос ему понравился. Но он не отказал себе в удовольствии съязвить:

– Имя, я полагаю, вымышленное?

– Каким бы ни было мое имя, та, что его носит, принадлежит к одному из благороднейших семейств Карнионы.

Он бы мог спросить, что занесло носительницу благородного имени в эту глухомань с не подобающей ее положению миссией, но она могла ответить тем же, и Отто-Карл предпочел воздержаться. Она же, наконец решившись перейти из тени в свет, встала и сняла маску. Как и ожидал Ивелин, она была темноволоса и темноглаза, но гораздо бледнее, чем подобает южанке. Пожалуй, она не солгала насчет благородного происхождения – у простолюдинки не могло быть такой белой кожи. Хотя, возможно, это игра теней… На столе стояли зажженные светильники, но трапезная была слишком велика, чтоб эти плошки могли осветить ее полностью.

Аглавра совлекла перчатку и протянула ему руку. Пришлось поцеловать. Рука была маленькая, как у ребенка, не испорченная работой. Пожалуй, действительно аристократка.

– Полюбезничали, и хватит, – грубо сказал Клаттербак. – К делу… покончим с этим, пока не принесли обед.

Кто о чем, а этот о жратве.

– Обед – это славно, – отозвался Эбль. – И все же – на кой ляд людям канцлера понадобился этот монастырь?

– А кой черт сюда принес людей адмирала? Открытые Земли вроде не имеют выходов к морю.

– Воздержимся от взаимных оскорблений, – призвал Ивелин. Он, впрочем, был уверен, что собеседники, за исключением, может быть, Аглавры, на это неспособны. – Я не обязан отчитываться в подробностях, почему мы избрали для своей дислокации именно это место. Достаточно и того, что канцлер Сакердотис направил нас сюда, ибо считал, что события в Открытых Землях важны для империи.

– Вот именно, – внезапно поддержал его Эбль. – Кто будет держать рычаг в Открытых Землях, ну… когда заводы будут построены и шахты развернутся, тот будет диктовать цены Карнионе. А Карниона – прочим провинциям. Господин адмирал это очень хорошо понимает.

– Да не он один умный такой, – возразил Клаттербак. – Тут все заводчики сейчас в глотки друг другу вцепятся.

– Оттого-то господин адмирал и послал нас сюда, – сказала Аглавра. – Чтобы по возможности оказать воздействие на некоторых из них.

– Без кровопролития, – усмехнулся Ивелин. Он вспомнил канцлера, но она об этом не знала.

– Если удастся. – Ее темные ресницы затрепетали, затеняя блестящие глаза.

– Так чтоб совсем без крови, оно никогда не получается, – сказал Клаттербак. – Вот каторжники эти взбунтовались и по лесам прячутся…

– Если кто-то из промышленников, хотя бы Роуэн, выставит достаточно солдат, раздавят их, – ответил Эбль.

– Верно. Но нужно ли нам это? – Реакция собравшихся была именно такой, какой ожидал Отто-Карл. Они уставились на него с недоумением. Даже Аглавра. – Послушайте, господа, – последнее слово он произнес с чувством ни с чем не сравнимого превосходства. – Адмирал хочет утвердиться в Открытых Землях. Той власти, что он имеет на побережье и в столице, ему недостаточно. Что ж, его можно понять… Но должность его не такова, чтоб сделать это открыто. Поэтому он ищет пути влияния на тех, кто здесь укоренен. Для этого вы сюда и прибыли, не так ли, госпожа Тионвиль? Но сдается мне, великий адмирал допустил ошибку. О нет, я не о том, что силы вашего очарования недостаточно, прелестная госпожа. Но мы только что из столицы, я знаю настроения при дворе, я имел приватные беседы с канцлером. И вот что я скажу вам – правительство не допустит чрезмерного усиления карнионских промышленников. Человек, который будет контролировать доходы, приносимые Открытыми Землями, должен быть из Тримейна.

Клаттербак кивнул:

– Если выбросить всяческую словесную шелуху, так оно и есть.

– И что, по-вашему, великий адмирал так просто уступит власть чужаку? – не сдавался Эбль.

– А я не сказал «уступать». Губернатор, наместник, или как еще он будет называться, станет представлять здесь Тримейн. Правительство империи. Но без поддержки из Карнионы он закрепиться не сможет. А кто принадлежит в равной мере и Карнионе, и Тримейну, как не великий адмирал? Убальдина столько же видят при дворе, сколько в Нессе.

И Эбль, и Клаттербак хмурились – сказано было для них слишком витиевато. Зато Аглавра сразу сообразила, к чему клонит Ивелин.

– Вы полагаете, что адмирал может косвенно управлять Открытыми Землями через наместника из Тримейна?

– Да, если этот человек будет достаточно умен, обладать необходимыми полномочиями и в состоянии разделять сферы влияния. К тому же у адмирала нет здесь собственных предприятий, и его интересы не будут ущемлены.

– Зато те, у кого здесь предприятия имеются, так просто на переговоры не пойдут, – возразил Эбль. – И куска своего не уступят.

– Так вспомните же, с чего я начал! – Отто-Карл досадливо поморщился. – Пока в Открытых Землях относительный порядок, карнионские промышленники могут диктовать свои условия адмиралу и канцлеру. Если здесь воцарится хаос – все будет наоборот. Я не ставлю под сомнения боевые качества людей моего друга Клаттербака, но их слишком мало. Однако этот глупейший мятеж нам как нельзя более на руку.

– Погоди-погоди! – прервал его Эбль. – Это что ж получается – ваши люди должны объединиться с мятежниками?

– Это был бы удачный ход. И еще лучше, если б мятежи вспыхнули на других шахтах и заводах.

Возможно, Ивелину показалось, но в черных глазах Аглавры мелькнуло восхищение.

– Канцлер приказал нам по возможности воздерживаться от кровопролития, – напомнил Клаттербак.

– Он имел в виду здешних монахов. Мы не причинили им вреда. Он ни словом не упомянул о карнионских толстосумах или беглых каторжниках.

Клаттербак молчал. Честно признаться, указание не проливать крови изрядно стесняло его. И хотя он не склонен был воспринимать навязанного ему Ивелина всерьез, слова последнего проливали бальзам на его душу.

Тот еще подбавил:

– Черт побери, Клаттербак! Когда на нас напали разбойники, вы не колебались, проливать кровь или нет. Здесь то же самое.

Эбль размышлял об ином.

– Поднять мятеж на рудниках… Там по большей части вкалывают государственные рабы, а это в прошлом – воры и бандиты. Взбунтовать их не составит особого труда. Но чужакам из Тримейна туда не проникнуть, а я один не сумею этого сделать.

– Если рудники поднимутся один за другим, вам не понадобится бывать везде. Но для этого мятежники должны одержать серьезную победу. А без поддержки профессионалов им это вряд ли удастся.

– Стало быть, нам следует объединиться и разгромить людей Роуэна или этого, как его… с чьей шахты они сбежали?

– Куаллайда, – подсказал Эбль.

– Мне лично глубоко плевать на то, кто там будет из этих торгашей… я должен позаботиться о своих людях. Провиант и в самом деле кончается, а сейчас зима. Если мы погуляем по владениям заводчиков…

Клаттербак не закончил, но Эбль его прекрасно понял. Сколько бы канцлер ни заплатил вперед, наемник никогда не откажется от добычи, если сможет ее взять. Эбль не видел причины препятствовать этому. Он служил адмиралу, а Убальдин при таком раскладе никаких убытков не понесет. Скорее наоборот.

В дверном проеме показалась фигура монаха с подносом, и Эбль осклабился.

– Может, припасы у вас и кончаются, но пока что не закончились.

Брат Панкрас, исполнявший при новых хозяевах все те же обязанности раздатчика блюд, был слишком сосредоточен на своей задаче, чтоб откликаться. Он расставил миски по липкому столу (никто теперь не следил, чтоб столешницу тщательно мыли), а потом начал раскладывать по ним из горшка горячую гороховую кашу с солониной – это была вершина кулинарных способностей Хэла. Еще имелись: хлеб, вяленая рыба монастырского еще приготовления и хмельное пиво. Брат Панкрас был приучен к порядку, каковой не допускал за столом посторонних разговоров. Но когда взгляд его упал на Аглавру, он едва не вывалил кашу мимо миски и запричитал:

– Грешники! Охальники! Мало того, что отца настоятеля с братией в узилище ввергли, так еще девок привозят, святой обители в посрамление!

Эбль хохотнул, и не подумав защитить госпожу. Она тоже находила возмущение монаха забавным, обнажив в улыбке остренькие зубки.

Апокризиарий еще больше вскипел:

– Девку, мужиком ряженную, притащили! Грех-то какой! Те, прежние, тоже так делали, но она хоть в трапезную не лезла и не насмехалась над братией…

– Какие еще прежние? – осведомился Эбль.

Монах, сообразив, что ляпнул лишнее, замялся:

– Ну, это просто так… ничего не значит… приходили тут…

– Это ж убежище, тут всякое жулье отсиживалось, – напомнил собравшимся Клаттербак.

– Но не женщины! – Эбль вскочил из-за стола, схватил монаха за грудки и встряхнул: – Кто еще тут был?

– Да мало ли, – Клаттербак по-прежнему не слишком беспокоился, – ну, решили длиннорясые позабавиться…

Эбль не слушал его. Он вытащил нож и приставил острие – не к горлу, а к глазу монаха. По опыту он знал, что это производит более сильное впечатление.

– Еще будешь запираться, вырежу зенки. Кто тут был, откуда, какая такая девка?

– Да не знаю я! – Брат Панкрас всхлипнул. – Мы и правда убежище, люди приходят и уходят. И эти – день побыли и ушли. С отцом настоятелем толковали… А девка – сроду бы не подумал, что это девка, если б не услышал, как они меж собой переговаривались. Тощая такая, рожа в веснушках, парень парнем. Они ее Кружевница называли, я еще подумал – неужто такое чучело умеет кружева плести?

– Кружевница, значит. – Эбль выпустил монаха. – Такую несуразицу придумать невозможно. Стало быть, не врет.

– Да, Кружевница. А еще Сайль… Ушли они, господа хорошие, ушли и не возвращались. Еще и лошадей наших забрали, отец настоятель повелел, они ж безлошадные были…

– Сколько их было?

– Пятеро. Четверо мужчин. Один пожилой, приличный такой господин. Остальные, может, и раньше бывали, я их что, всех в лицо упомню? И еще эта девка, Сайль.

– Похоже, что здешний настоятель в свои игры играет, – сказал Клаттербак. – Надо бы сызнова побеседовать с ним… задушевно.

Ивелин, все время предшествующего разговора сохранявший невозмутимость, доел кашу и отложил ложку.

– Скорее всего, вы напрасно беспокоитесь. Из-за права убежища монастырь обязан предоставлять приют преступникам, может быть, и преступницам. Но проверить не помешает.

Клаттербак опростал кружку пива, выбрался из-за стола и подхватил монаха:

– Пошли, братец. Не трясись. Жаль будет, если придется Хэлу другого помощника искать.

– Я с вами, Клаттербак. Прошу прощения, сударыня. Мой спутник иногда увлекается и нуждается в присмотре… – Не договорив, Ивелин последовал за наемником и братом Панкрасом.

Эбль собирался сделать то же самое, но не успел. Его схватили за рукав. Он обернулся и удивленно вытаращил глаза (благо в них никто тыкать ножом не собирался). Его товарка, о присутствии которой Эбль успел позабыть, дрожала как в лихорадке.

– Ты что?

– Сайль…

– Что «Сайль»?

– Я думала, она померла…

– Погоди, что ты тут плетешь?

– Была одна девка… Сайль Бенар… Она знает, кто я… Она давно пропала, я думала, ее нет, а она здесь…

– Не рано ли затряслась? Сайль – это не имя, это кликуха, да и свалила она отсюда со своими подельниками.

– Нет! Это она! Мерзкая, рыжая, конопатая уродина… она ненавидит меня, она предаст, как только увидит! – Она всхлипнула.

Эбль поднял со стола кувшин – не стал размениваться на то, чтоб перелить пиво в кружку, хлебнул вволю, опровергая расхожее мнение, что карнионец всегда предпочитает вино.

– Не скули, Маджи. Может статься, что перетрухнула ты зря и эта девка давно отсюда убралась. Но лучше бы тебе пока в Галвин не возвращаться. А уж если мы объединимся с беглыми каторжниками и тримейнскими наемниками, то я сумею найти эту Кружевницу, или как ее там. Найти и прикончить.

Глава 3

Заваруха со стрельбой

– Вам всем нужно от меня одно! – орала Сайль. – Только одно! Новая взрывчатка, и как можно больше!

Ингоз при начале фразы как-то странно булькнул, а потом так расхохотался, что едва не подавился.

Но Пандольф был настроен серьезно и был непреклонен. Он умудрился не только отыскать Айдена, но и связаться с Воллером. Известия, привезенные им, были малоутешительны, но вполне ожидаемы. Мятеж за это время не только не сошел на нет, но и распространялся. Бунты потянулись по другим рудникам, как огонь, брошенный на солому.

– Воллер велит, чтоб я помог Айдену покончить с каторжниками. Кружевница, тебя я забираю с собой, займешься бомбами и гранатами. Маркхейм, тебе надо разобраться с теми, кто засел в монастыре. Ингоз найдет тебе людей.

Кружевница с таким решением согласиться не желала. Тем более что на Перегрина приказы Воллера не распространялись и он мог передвигаться свободно.

– Никуда я с тобой не пойду. Я в Галвин с Перегрином пойду, у меня там дела поважнее, – заявила она.

– Нет у тебя дел важнее, чем служить Дороге.

– Я и служила, за что мне плата была обещана. И теперь я эту плату требую!

Сигвард убедил Кружевницу, что она не должна скрывать, кем на самом деле является Аглавра Тионвиль.

– Получишь. Но позже.

– А эта сука тем временем смоется!

– Не смоется она, ей же Роуэна надо дождаться.

– Я не исключаю, что Роуэн появится раньше, чем мы ожидали, – сказал Перегрин. – В своем письме он предупреждал, что едет в Скель, на сессию парламента. Сам он не избран, но намеревается продавить нужные ему решения. Но, узнав о происходящем в Открытых Землях, вряд ли Роуэн там задержится.

– Вот видите! А я в это время черт-те где буду! Лучше здесь останусь, дожидаться стану.

– Хватит уже глупости молоть, – сердито произнес Пандольф. – Времена меняются. Это раньше ты могла безвылазно здесь сидеть, и никто тебя не трогал. А если уж забредал какой-нибудь совсем больной на голову, ты могла с ним разобраться. Нельзя тебе оставаться одной.

– Ну, предположим, нельзя. А почему мне нельзя с капитаном и Перегрином пойти?

– Потому что Воллер так велел.

В поисках поддержки Сайль посмотрела на Сигварда. Он спросил:

– Тебе так уж необходимо самой убить ее? Собственными руками?

Она замялась.

– Не знаю. Было бы не худо, чтоб она поняла, за что ее прикончат, а так…

Ингоз перебил общий разговор неуместным вроде бы замечанием:

– Странное дело. Полжизни мы этих каторжников опекали-выручали, а теперь, стало быть, изничтожать должны?

– Каторжник каторжнику рознь, – пресек его рефлексии Пандольф. – Мы выручали тех, кто был полезен Дороге.

– Ты еще скажи, что мы не благотворительная организация.

– Когда мы были в Монзуриане, я сразу предложила разнести к чертям этот монастырь, – не унималась Кружевница. – А вы сказали: впятером этого не сделать. Теперь, выходит, вдвоем его будете брать?

– Да что ты заладила! Никаких «вдвоем» не будет. Помнишь Кремешка, Ингоз?

– Это который под Мейнером ходил? Помню.

– Я его тут встретил. Мейнер и сам беспокоится, что за колючка в боку засела. Я сказал, чтоб они лазутчика к монастырю подослали, а Мейнер со своими нас по пути встретит. Кремешок и сам хотел пойти – он уже шнырял там вокруг.

– Мейнер – тоже вожак ватаги? – уточнил Сигвард.

– Ага. Только он не из каторжников, как Айден, а, наоборот, из охранников. Что-то он там со своим хозяином не поделил.

– Кобольдов, наверное, гонять отказался, – предположил Ингоз. Из-за того, что события хоть как-то разрешились, он был слишком весел. В противовес Кружевнице, которая была мрачна больше обычного.

– Ладно. Пошли, я тебе передам, что успела сделать. – Она обращалась к Сигварду. – Уж если я уеду, то ни пушинки пороха здесь не оставлю, ни склянки с горючим. А эти долболобы потом пусть все мне возмещают.

Они вышли из дому, остановились у двери в пристройку. Сигвард взглянул на серое небо:

– Зима… Здесь снег бывает или нет?

– Бывает, а как же. Иногда. Однажды целый месяц пролежал. Я-то, до того как сюда попасть, снега с детских лет не видела, когда мы в Тримейне жили… или в Эрденоне… А ты с чего спрашиваешь?

– С того, что от метелей и заносов на войне многое зависит. Здесь получается – снег мятежу не помеха. Но и солдаты тоже сюда без труда доберутся.

– Из Карнионы. Из Эрда сюда зимой не ездят, дороги заносит… – Она отперла дверь и нырнула внутрь. На сей раз, один за другим, вытащила два упакованных тюка. – Махину, разумеется, я тебе не дам. Там еще доводка требуется. Черт, никогда не дадут поработать, когда нужно. Ведь была у меня одна штуковина… я ее из компаса переделала, забыла зачем… все равно не взрывалась… еще Пандольф ее уволок, сказал, что сгодится как игрушка для его сына.

– У него сын здесь?

– Нет, семья его в Эрде… Вот, бери. Здесь только пороховые, зажигательные смеси я себе оставила. А вообще не нравится мне эта затея, не хочу уходить.

– Мне и самому не шибко нравится. Но Пандольф прав – оставаться тебе нельзя. У Айдена тебя уже знают и тронуть поостерегутся. А кто таков этот Мейнер, мне пока что неизвестно. Поэтому с собой тебя не зову.

– Да ты не понял! Я не из-за того огорчаюсь, что боюсь! Не боюсь я вовсе…

– Я понял. Ты хочешь разобраться с Маджентой.

– Не обязательно самой… ты тут спрашивал… но чтоб она знала – за что и почему.

– Это я постараюсь устроить. И Перегрину передам, если он встретит ее раньше.

Когда Эбль собрался покинуть обитель Святой Евгении, между ним и Клаттербаком возник спор, сколько людей отправить поднимать шахты. Вообще-то всем наемникам, включая Клаттербака, прискучило сидение в монастырских стенах, «зимние квартиры». Но тут воспротивился Отто-Карл, напомнив, что негоже бросать плененных монахов без охраны и вообще оставлять обитель, которую им приказано было занять. Кроме того, он побеседовал и с Эблем, и с Клаттербаком тет-а-тет. Эблю он дал понять, что тримейнский наемник, человек грубый и решительный, вполне может прикончить посланца адмирала, дабы тот не смог сообщить своему патрону о подлинных итогах рейда – ни о возможных потерях, ни о возможной добыче. Клаттербаку же сообщил, что карнионец, явная каторжная сволочь, не преминет устранить конкурента, переманить отряд на свою сторону и там уж пограбить вволю. Эбль и Клаттербак, и без того не доверявшие друг другу, остервенели и при ближайшей встрече высказали взаимные подозрения без обиняков, разве что в глотки не вцепляясь при этом. В конце концов сошлись на том, что с Эблем уйдут три десятка человек, остальные, включая Клаттербака, пока останутся в монастыре – до получения известий. Тогда Клаттербак должен идти на соединение с мятежниками либо, наоборот, – запереть ворота и держать оборону. Это изначально и замышлял Ивелин и, оставаясь в тени, вышел победителем. Только так и следовало поступать с людьми подобного сорта. Разделять и властвовать.

Аглавра своего мнения не высказывала, да им никто и не интересовался. Она вообще не показывалась на глаза, затворившись в келье, которую ей отвели.

Но когда отбывавшие бурно радовались возможности поживиться (неважно как – пустить кому-то потроха, грабануть конторы при шахтах, где водятся наличные, и сами шахты, где водятся самоцветы, гульнуть по поселкам, где есть бабы), Клаттербак впал в озадаченность. Может быть, ему все же следовало наплевать на все и отправиться с ними? Ножом в спину пырнет? Не на таковского напал… или все же стоит выждать?

Отто-Карл не мог не замечать его сомнений, и они развлекали Ивелина. И это ничтожество смело считать, что сможет им командовать! Ничего, скоро он станет мягким как воск, игрушкой в умелых руках. И сделает все, что прикажет ему Отто-Карл, когда станет здесь наместником. А в том, что станет, он не сомневался.

Конечно, Открытые Земли – глушь, населенная бандитами и торгашами, – не лучшее место для блестяще образованного потомка древнего рода. Но то, что эта глушь скоро станет золотым дном, Отто-Карл сознавал. А для того чтобы восстановить дом Ивелинов, залечить раны, нанесенные ему злой судьбой, и заткнуть грязные рты, нужны деньги. Большие деньги. И еще большая власть.

Правда, были еще те, кого следовало убедить, что на этом посту он будет им крайне необходим. Ничего, он убедит. Его дар убеждения замечательно помог и с канцлером, и со здешними мерзавцами.

К сожалению, дар убеждения не срабатывал в случае с отцом Джеремией. Тут мешала определенная сложность ситуации. Если б настоятель и впрямь скрывал от него местонахождение каких-то важных документов, Отто-Карл кликнул бы Клаттербака, и тот с помощью своих средств убеждения эти сведения бы получил. Даже без пролития крови… при ожогах ведь кровь не идет, верно? (Но в эту тему Отто-Карл предпочел бы не углубляться.) Трудность состояла в том, что таковых документов в монастыре не было – в этом Ивелин успел убедиться.

Трудность, но не катастрофа. Если человек ничего не скрывает, сие не значит, что ему нечего скрывать. И вдобавок здесь он вступил в ту область, где можно предложить гораздо больше того, что имеешь. Уж это Отто-Карл знал точно. Что ж, настоятель подскажет ему, какие «тайные знания» можно найти в этих краях. Он давно живет здесь, какие-нибудь бредни, бродившие в Заклятых, то бишь Открытых Землях, до него доходили. На худой конец прикажет своим монахам сфабриковать что-нибудь в нужном духе. Они обязаны это уметь. Но лучше, конечно, найти что-нибудь подлинное, а монахи внесут завершающий штрих.

В обители не было настоящей темницы, но были строгие кельи, где проштрафившиеся монахи получали возможность подумать о своем поведении.

В одну из них был помещен отец Джеремия, но только он удостоился отдельной кельи. Остальных впихнули, сколько поместилось, а не поместившихся посадили в пустующий погреб. Кормить и убирать за ними был приставлен все тот же брат Панкрас. Но Ивелин пообещал настоятелю, что, если тот будет сговорчивей, часть монахов из погреба выпустят. Отец Джеремия и рад был бы облегчить положение братии – даже ему в нетопленой келье было холодно, в погребе же – гораздо хуже, а многие монахи не отличались молодостью и здоровьем. Если бы их выпустили из вони и сырости – хотя бы рубить дрова или работать на кухне и в прачечной, это бы помогло. Но отец Джеремия не находил в своей памяти ничего такого, что могло бы сойти за «тайные знания». Да, он был карнионцем, а склонность карнионцев к суевериям сама по себе уже стала легендой. Но именно отец Джеремия в этом смысле являлся исключением. Он был прежде всего священнослужителем, достаточно образованным, весьма практичным, а все явления сверхъестественного порядка, если они не были подкреплены авторитетом Святого Писания, его попросту не интересовали. Хотя, как истинный карнионец, он вполне терпимо относился к их существованию.

– Что вы ко мне с этим привязались? – сказал он, вконец измученный вопросами о тайнах Открытых Земель. – Ловили бы Перегрина, он наверняка знает…

– Перегрина? – Отто-Карлу, в силу его оккультной подготовки, было известно это имя, хотя лично он с магом не встречался. – Он тут при чем? – Внезапно Отто-Карл вспомнил, как брат Панкрас упоминал о «пожилом приличном господине», посещавшем монастырь. – Он был здесь?

Отец Джеремия колебался. После того как он совершил ужаснейший промах, впустив Ивелина в монастырь, любой ответ мог привести к печальным последствиям. Но Перегрин не принадлежал ни к братии, ни к Дороге Висельников, которая, к слову сказать, тоже оказалась не на высоте, допустив захват монастыря. Перегрин и люди Дороги собирались вернуться сюда, однако судя по тому, что они не появились вновь, им известно, что в монастыре чужие. Значит, они способны позаботиться о своей безопасности.

– Был, еще осенью.

– Зачем он приезжал сюда? – Перегрин, прославленный маг из Нессы, допустил ту же ошибку, что и канцлер? Или – Ивелин вздрогнул – это вовсе не ошибка? Что, если здесь действительно что-то есть?

– Встречался здесь со своей охраной. – Несмотря на то что Дорога подвела, настоятель решил не подставлять ее людей. Все еще могло измениться.

– С охраной? – саркастически уточнил Отто-Карл. – Включающей девиц?

– Я в своем сане девиц не разглядываю, а Перегрин волен делать все, что угодно. Он мирянин.

– И куда он с этой охраной направился?

– В горы. – Ответ был дан с легким сердцем. Эрдский Вал велик, затеряться там нетрудно.

– И что ему делать в горах, да еще зимой?

– Подозреваю, что он ищет эти самые «тайные знания». Он же маг. – Подразумевалось, что, если бы маг искал золото или самоцветы, ему проще было бы найти их в карманах у клиентов. – Именно у Эрдского Вала было изгнано Темное Воинство. Сие даже в Тримейне должно быть известно. Вот Перегрин, наверное, исследует, как это произошло.

Истории про Темное Воинство давно перешли из разряда «тайных знаний» в разряд «бабкиных сказок», а бабушка когда-то у настоятеля была и сказки ему рассказывала.

Отто-Карл, в общем, тоже кое-что про это слышал и призадумался. Вроде бы события эти было принято относить к временам гораздо более ранним, чем правление Йорга-Норберта. И все же Перегрин… Перегрин наверняка знает много полезного. Только вот ведь какая неприятность – Эбль и компания отправились мутить рудокопов в том же направлении. Еще прикончат старого негодяя ненароком…

– Перегрин не говорил, когда он собирается покинуть Открытые Земли?

– Он говорил, что собирается вернуться.

– Сюда, в монастырь?

– Может, в монастырь, может, в Галвин. Он где-то там останавливался.

Это было уже лучше. Тащиться в горы по зимней погоде ужасно не хотелось. Это для типов вроде Эбля и Клаттербака. Конечно, было бы славно, если бы Перегрин сам пришел в руки, но такие удачи редко случаются. Хотя – кто знает…

Теперь в истории с «тайными знаниями» появился какой-то просвет. Перегрин, безусловно, затевал свою игру – возможно, прослышал про интерес канцлера к тайнам Открытых Земель и решил лично снять с этого сливки. Не выйдет. У Ивелина воинский отряд, а охрана Перегрина состоит всего из трех человек (девка не считается). Он вынужден будет согласиться сотрудничать.

Подбодренный этими мыслями, Ивелин посетил и остальных монахов (на сей раз озаботившись охраной) и, не обращая внимания на их нытье о том, что Рождество пришлось провести в узилище, продолжил допрос. Про Перегрина никто ничего не знал (или они так утверждали), кроме того, что он здесь был. И хотя тут Отто-Карл вынужден был прибегнуть к помощи охранников, монахи упорно стояли на своем. Насчет же прочего они были довольно разговорчивы, но извлечь что-либо путное из их болтовни можно было с огромным трудом. Уверяли, что всякие маги и колдуны действительно приходили, и селились в этих краях, и жили в лесах и горах, но после снятия заклятия поразбежались, а с тех пор, как был построен этот монастырь, их и вовсе не осталось. В основном несли всяческую чушь про изгнание Темного Воинства, про чудовищ, которые якобы здесь водились, но были побеждены святыми и героями. И даже напели пару баллад авторства святого Хамдира, что вызвало у Отто-Карла острый приступ раздражения. В герцогстве Эрдском, где он прожил довольно долго, святой Хамдир был весьма почитаем, несмотря на то что авторитетные богословы давно доказали – такого святого вообще никогда не существовало. И если даже на подступах к Эрдскому Валу и водился дракон, победил его наверняка кто-то другой (отрицать существование драконов авторитеты не решились, ибо это поставило бы под сомнение деяния признанных святых).

После этого Отто-Карл решил уйти – в погребе и впрямь было сыро и вдобавок воняло. Так что он оставил монахов там, где они находились, – ведь отец Джеремия не открыл ему сведений, ради которых их следовало отпустить, – и прошел на поварню. Обычно он обедал у себя, но сейчас хотелось согреться у большой печи. Кулинарным шедевром Хэла, поданным ему, оказалась овсяная каша – главным и, пожалуй, единственным достоинством которой было то, что она почти обжигала. Отто-Карл съел это варево, не поморщившись. В том же Эрденоне, когда запаздывало денежное содержание от матери, он, бывало, неделями питался пустой кашей. И хотя Отто-Карл никогда по-настоящему не голодал, умение переносить невзгоды он считал одним из своих достоинств. Да.

Отобедав, он вернулся к себе, продолжая размышлять. Необходимость найти Перегрина представлялась очевидной.

За этими насущными заботами и размышлениями он ни разу не вспомнил об Аглавре. А вот она о нем не забыла.

Когда Отто-Карл, растянувшийся на постели, увидел в дверях силуэт в монашеской рясе, он, проклиная небрежность охраны, схватился за стилет. Единственный из братии, кто имел право ходить по монастырю, был брат Панкрас, а этот монах ростом был несколько выше, а в плечах шире.

Но прежде, чем Отто-Карл успел пустить оружие в ход, капюшон рясы упал, и Ивелин увидел бледное лицо и темные кудри барышни Тионвиль.

– Что за странные шутки, сударыня? – с досадой спросил он.

– Вы имеете в виду, что эта одежда не подобает моему полу? Но та, в которой я сюда прибыла, подобает еще меньше. Я нашла эту рясу там, где меня поместили. К счастью, она была чистой, и, коротая время в затворничестве, я по возможности перешила ее.

«Ну и продолжала бы коротать дальше», – едва не сказал Отто-Карл, но это было бы слишком грубо. Не стоило уподобляться Клаттербаку.

К тому же…

– Вам к лицу, – заметил он, не покривив душой. В этом сочетании грубой рясы и явной женственности было нечто привлекательное.

– Это не тот комплимент, который мечтает услышать женщина, – парировала она, и Отто-Карл с опозданием понял, что его фраза прозвучала двусмысленно. Аглавра продолжала: – Увы, монашеская одежда – единственная защита, на которую женщина может полагаться, когда она оказывается в окружении множества воинственных мужчин, а человек, призванный ей помогать, уехал.

Ивелин мог бы возразить, что, как правило, в этой ситуации ряса женщин не спасает. Мужчин, впрочем, тоже. Вместо этого он задал вопрос:

– Но если ваше положение так опасно, зачем вы вообще согласились сюда приехать?

Она села на табурет у стола. Черт побери, проклятая ряса сбивает с толку, иначе он сам предложил бы ей сесть.

– Выказывать трусость не к лицу дворянке. А вот почему адмирал поручает опасное задание женщине, пользуясь тем, что она ему обязана, – это другой вопрос.

Ивелин приподнялся и сел. Пожалуй, она сделала очень тонкое замечание. Убальдин обладает собственными слабостями, на которых можно сыграть, – в этом он никогда не сомневался. Но какими – он может узнать от Аглавры. Ради этого, вероятно, она и пришла сюда.

– Вы храбрее, чем я предполагал.

– Увы! – она печально улыбнулась. – В этом жестоком мире иначе нельзя. Но как бы ни была женщина отважна, она всегда остается слабой женщиной, которой нужен защитник.

Вот, значит, какова ее цена. И, глядя на нее, Отто-Карл вдруг понял, что защита, о которой говорит Аглавра, имеет вовсе не метафизическое значение. Что бы там она ни сотворила с рясой, складки одежды подчеркивали прелести ее фигуры и непременно подводили к мысли – есть под рясой что-либо еще? Он предположил, что хотя бы сорочка есть – ее нежная кожа должна была страдать от соприкосновения с грубой шерстью. А что кожа нежна, он убедился, когда при знакомстве брал ее руку для поцелуя.

Ивелин не особенно увлекался женщинами. Для этого, считал Отто-Карл, он слишком хорошо их знал. И гордился тем, что вступал с ними в отношения только тогда, когда это приносило ему практическую выгоду. В Эрденоне это бывало довольно редко. Приезжая в Тримейн, он, напротив, заводил как можно больше связей с женщинами самого разного толка – горожанками, которым льстило внимание дворянина, шлюхами – тем было все равно кто, лишь бы платил, скучающими дамами, посещавшими его мать, – и старался, чтоб об этом стало известно. На случай, если у кого-то в ушах еще застряли слухи о Дидиме-старшем. И верно, никто не упрекнул бы его в противоестественном пороке… но стоило ли оно таких трудов?

Однако сейчас можно было потрудиться и ради собственного удовольствия. Тем более что принцип практической пользы все равно не будет нарушен.

Как бы читая его мысли, она положила ногу на ногу. Щегольские сапожки, бывшие на ней по приезде, Аглавра сменила на легкие башмачки. Уж эти она никак не могла переделать из монашеской обуви. Должно быть, привезла их в багаже. Интересно, что она еще там привезла?

– Значит, защитник? И я, по-вашему, гожусь на эту роль?

– Я не встречала никого, кто годился бы на нее больше.

Он и сам был сейчас в этом уверен.

– Но я многого потребую… за свою защиту.

Она провела языком по губам.

– Как вы могли заметить, меня не так-то легко напугать.

И в этом он был уверен тоже. Но, прах побери! Овладеть женщиной, одетой в монашескую рясу, на постели, принадлежавшей настоятелю монастыря… в этом есть нечто настолько извращенное, что Дидим-старший просто жалок со своими пошлыми развлечениями. И сознание этого возбуждало, пожалуй, больше всего.

Мейнер являл во многом противоположность Айдену. Прежде всего, как и предупреждали, он не был беглым каторжником. А был он прежде солдатом, потом сержантом. Родом он был откуда-то из Тримейнского округа, с юных лет служил императору, а покинув армию после ранения, поступил охранником на одну из шахт в Открытых Землях. Здесь таких привечали. Но вскоре крупно не поладил со своим работодателем (он не уточнял, кто это был, но не составило труда узнать, что Палази Траудет) и подался в леса – не без помощи Ингоза с Пандольфом.

Человек невысокий, жилистый, флегматичный, он бывал, как предупреждал Ингоз, временами неожиданно и страшно вспыльчив. Возможно, виною тому была пресловутая рана в голову (из-за нее он предпочитал в любую погоду носить теплую шапку, а под шапку еще наматывал платок). В Сигварде он сразу признал офицера и, опять-таки в отличие от Айдена, не стал из-за этого доказывать, кто в стае вожак. Привычка к воинской субординации впиталась слишком глубоко, и Мейнер был готов признать власть старшего по званию. В его ватаге соблюдалась относительная дисциплина, и выглядели они боеспособней, хотя людей у него было меньше, чем у Айдена.

Задача изгнать из монастыря невесть откуда взявшихся захватчиков казалась ему привлекательной. Во-первых, это были конкуренты, а конкурентов Мейнер не терпел – это его с Айденом роднило. Во-вторых, он, как многие подобные ему, мог сколь угодно грешить, годами не бывать в церкви, но притом считал себя добрым католиком. То, что какие-то чужаки захватили монастырь, на который за все годы его существования не покусился никто из разбойников Открытых Земель, оскорбляло его лучшие чувства. Уничтожить богохульников было бы несомненно благим делом, а если при этом удастся взять какую ни на есть добычу, так кто сказал, что одно мешает другому?

Сигвард, в общем, был с ним согласен, но предпочел, прежде чем вести людей к монастырю, выслушать парня, которого Мейнер посылал проследить, что там делается.

Кличка его была Кремешок, и прозвали его так отнюдь не за твердокаменный нрав. Работал он раньше также у Палази Траудета, но не в шахте, а в мастерских, и там кто-то всучил ему невзрачного вида камешек с дыркой за талисман от пули и ножа. Верил ли он в это или нет, а таскал кремешок этот, продев шнурок сквозь дырку, на шее, не снимая. Сам же был довольно мелкий, но коренастый, годами не старше двадцати пяти, с темно-русыми лохмами и приплюснутым носом.

Он повествовал:

– Я поспрашивал сперва в поселках, что у дорог, – может, кто что видел. И видели их. У страха, конечно, глаза велики, да они и считать-то толком не умеют. Но до ста там сейчас точно не наберется. Вполовину или около того. А вот что я, братцы, видел сам – пару дней назад выехала из ворот целая орава, человек тридцать верхами, и двинулась в сторону гор. Крепкие такие…

– Кто – парни или лошади? – полюбопытствовал Мейнер.

– И те и другие. Мушкеты у них…

– А ты, малый, ничего не путаешь? – спросил Ингоз.

– Что я, мушкет от дубины не отличу?

– Нет, я про то, куда они поперлись. Что им делать в горах, да еще верховым?

– Или я вру, по-твоему?

– Он не врет, – сказал Сигвард. – Только не в горы, а к рудникам они поехали. К каким – не знаю.

– Думаешь, кто-то из промышленников новую охрану нанял?

– Наоборот.

– Что-то не пойму я тебя, капитан.

– А что такое «ловить рыбку в мутной воде», ты понимаешь?

Ингоз наморщил лоб. Для него был мучителен не мыслительный процесс – его угнетало чувство, что кто-то разобрался в ситуации быстрее его.

– То есть эти ребята хотят разворошить гадюшник? Поднять каторжников?

– Верно. Они, может, и сами бы поднялись, но кто-то решил поторопить события. И сдается мне, что уши здесь торчат из Тримейна.

– Угу, – согласился Ингоз. – Будь они из Карнионы, Перегрин бы через людей Роуэна что-нибудь проведал, а с Севера сейчас не доберешься. И что теперь делать?

– То, что собирались. Вычистить захватчиков из монастыря. Заодно узнать, кто их прислал. – Сигвард снова обратился к Кремешку: – Стражу они выставляют?

– Снаружи – нет.

– А стены там – палисад обычный…

– Что ж, рванем их с четырех сторон? – предложил Ингоз.

– Глупостей не повторяй. Кружевнице такое простительно, а тебе нет. Не верю я, чтоб они часовых не выставляли, хотя бы на ночь. На стенах или во дворе.

– И что?

– Мейнер, нужно с полдюжины парней половчее. Забраться по веревкам на стены, снять часовых, открыть ворота. Найдутся такие?

– Найдутся. А лучше сам выбери, тебе виднее.

– Больно просто у тебя все получается, – сказал Ингоз, в голосе его слышалось некоторое разочарование. Он ждал чего-то более эффектного.

– Дай бог, если все просто пройдет, – ответил Сигвард. Он вовсе не был в этом уверен.

Согласно всему услышанному, люди, захватившие монастырь, были хорошо вооружены и хорошо обучены. И тот, кто их возглавлял, был достаточно хитер, чтоб захватить монастырь без единого выстрела. И даже теперь, когда они разделились, силы их все равно превосходят те, что в распоряжении Мейнера. Разбойники же, сколь бы отважны они ни были, могут противостоять воинскому отряду только в одном случае – при полной внезапности нападения. Сигвард неоднократно имел возможность в этом убедиться, только находился он тогда на другой стороне. Со временем, конечно, и эту банду можно было натаскать настолько, чтоб они могли сравниться с настоящими солдатами, да только времени не было. И даже если удастся без лишнего шума избавиться от охраны, то дальше без сопротивления наверняка не обойдется. И тут подарок Кружевницы придется как нельзя кстати. Там, правда, сверх того, что может понадобиться. Но и стычка эта не последняя, что предстоит в ближайшие дни.

По возвращении в Галвин Перегрина ожидали два известия, которые вполне могли пошатнуть его репутацию провидца. Ибо он не ждал их так скоро. Аглавра Тионвиль покинула дом Роуэна, зато в один день с Перегрином туда заявился хозяин. Но Перегрина никто не думал попрекать. Дворня во главе с Серком была довольна. Дамочка, что внесла смятение в распорядок домашних дел, исчезла и не возвращалась более. А Роуэн всегда разрешал любые трудности. Так они считали.

Но Джиллиард Роуэн никак не успел бы сюда добраться из Скеля с тех пор, как Перегрин отправил свое письмо. Разве что он умел летать или, скажем, магически сокращать расстояния, подобно легендарным Открывателям Пути. Но, насколько было известно Перегрину, карнионский промышленник такими способностями не обладал.

Все разъяснилось довольно быстро.

– Я выехал из Скеля сразу же, как узнал о беспорядках в Открытых Землях, – сообщил Роуэн. – И ваше письмо, мэтр Перегрин, застало меня уже в пути.

– Узнали – от кого, если не секрет?

– От Куаллайда, разумеется. Он тоже был в Скеле.

– Куаллайда, конечно, происходящее больше всего затрагивает. Но, насколько я помню, у вас были не самые лучшие отношения.

– Были. Мы и сейчас не питаем взаимных теплых чувств. Но при нынешнем положении дел на шахтах общие интересы важнее.

– Однако на ваших рудниках все благополучно.

– Пока. Лучше предупредить возможность бунта, чем потом с ним бороться.

– Согласен с вами. Куаллайд тоже вернулся?

– Нет, он остался в Скеле, дабы через парламент добиться скорейшего перевода в Открытые Земли солдат из императорских гарнизонов в Карнионе.

– Я знаю людей, которым такое решение проблемы не слишком понравится.

– Вы о Дороге, не так ли? Это одна из причин, по которой я поспешил сюда приехать. Будут здесь солдаты, нет ли, и когда они будут – неизвестно. Но эти… с Дороги Висельников – могли бы что-то сделать сами. Я отправил письмо Воллеру, но ответа от него еще не получал. Вам известно, как найти здесь его агентов?

– Да, по крайней мере некоторых. Они не в Галвине, но достаточно близко. Я ведь упоминал о происшествиях в монастыре?

– Если бы не ваше письмо, я бы решил, что Серк и прочие слуги без меня тут пьянствовали или баловались «южной дурью», – такого я тут наслушался. Таинственные злодеи в монастыре! Таинственная красотка у меня в доме!

Перегрин заверил Роуэна, что Серк ничего не придумал, после чего хозяин помянутого Серка вызвал и распорядился насчет обеда. Кушанья жарились и парились на кухне с того момента, как Роуэн прибыл, и обед был явлен с завидной быстротой. Беседа была продолжена за столом.

– Аглавра Тионвиль… – в задумчивости произнес Роуэн. – Моя супруга действительно происходит из рода Керлиан, и у нее, кажется, была двоюродная племянница, носившая фамилию Тионвиль, которая вела уединенный образ жизни и прежде к нам не обращалась. Так что, если бы не ваше предупреждение, я бы съел этот пирожок, – и в подтверждение метафоры Роуэн откусил от горячего пирога со свининой, поданного к луковому супу.

– За то время, что прошло с отправки письма, удалось выяснить ее настоящее имя. Она – уроженка Нессы, и зовут ее Маджента ди Кабра.

– Ди Кабра, ди Кабра… – Обильные брови Роуэна сдвинулись к переносице. – Не припомню… хотя нет! Знавал я в молодости некоего ди Кабра. Совершенно никчемный был тип, игрок, мот, не знаю, что с ним сталось. Но это было давно, и я много лет уже не слышал его имени. Вряд ли он до сих пор жив.

– Возможно, это ее родственник. А вот насчет того, кто ее подослал… есть два предположения. Скажите, мой друг, вам не случалось привлечь к себе внимание Святого Трибунала?

– Упаси Господи! С чего вы взяли?

– Кое-кто из моих информаторов утверждает, что эта дама… или девица… замешана в доносительстве. Хотя женщины там штатными фискалами не бывают, я не исключаю, что отдельные поручения они исполнять могут. А ваш интерес к мосту в Междугорье мог быть неправильно истолкован…

Джиллиард Роуэн резко помрачнел, но Перегрин продолжал:

– Однако более вероятно, что Святой Трибунал не имеет к этому никакого отношения – у его судей полно забот в больших городах. А патроном нашей красавицы является адмирал Убальдин.

– Ах вот как! Эта водоплавающая сволочь и сюда лапы протянула?

– У меня пока нет доказательств, но Аглавра-Маджента так чувствительно пыталась его очернить…

– Еще бы! Ей даже не надо было особо стараться. Этот вельможный мерзавец хотел подгрести под себя Совет Двадцати Девяти, а я этому воспрепятствовал.

По всему было заметно, что любое злодеяние, какое Аглавра могла приписать адмиралу, нашло бы в душе Роуэна живейший отклик и было бы принято им на веру. Джиллиард и сам спохватился, добавив:

– Если кто и мог заслать ко мне шпионку, так Теренс Убальдин.

– И все-таки она убежала отсюда, не дождавшись вашего приезда. Почему?

– Не знаю. Может, испугалась, что вы, Перегрин, ее разоблачите?

– В таком случае она умнее, чем мне показалось. Или, что более вероятно, человек, именующий себя ее слугой, препоручил ей какое-то другое задание.

Вошел Серк с новым графином вина – в присутствии хозяина пива на стол не подавали.

– А кстати, юноша, – обратился к нему Перегрин, – наша недавняя гостья не оставила никаких указаний, куда она поехала?

– Вообще-то, сударь, она собиралась вернуться через день-другой. Но прошло гораздо больше времени, а ее нет. Признаться, у нас тут никто не расстроился. – Он хохотнул. – Лем, конюх, говорит, что слышал, как этот, с позволения сказать, слуга, поминал монастырь Святой Евгении. Это ж надо быть таким болваном, чтоб туда попереться в нынешнее время! Может, их там уже и прибили…

– А может, и приветили. Но в ближайшее время прибить могут. Я еще не говорил вам, Джиллиард… те люди, с которыми я имел дело, собирались заняться монастырем.

– И отлично.

– Да, но если им повезет… – Перегрин подумал, что Сигвард без зазрения совести убьет Мадженту. Просто в порядке дружеского одолжения Кружевнице. – Сколько трудностей создают женщины! – Он не уточнил, кого из женщин имеет в виду. По всей вероятности, обеих.

Но Роуэну было известно только об одной, и он живо подхватил:

– Да, было бы неплохо допросить эту даму и ее слугу до того, как им перережут глотки. Если они связаны с бандой в монастыре и если те не обычные наемники… Я должен точно знать планы своих врагов и кто эти враги.

– В таком случае я выезжаю немедля. А что до допросов… у меня свои методы.

– Слышал, как же. И знаете что? Если вам повезет выведать что-то заслуживающее внимания – я не только о дамочке, – везите этих пленных сюда.

– Наверное, я так и сделаю. Для моей работы нужны спокойствие и уединение, а в походных условиях этого трудно добиться.

– Договорились. Серк, проследи, чтоб мэтра Перегрина снабдили в дорогу всем необходимым, и передай городской страже, чтоб Перегрина и его спутников впускали и выпускали беспрепятственно. И вели Лему оседлать коня.

– Да, мула я пока оставлю у вас. И часть поклажи тоже. Поскольку, в отличие от нашей Аглавры-Мадженты, и впрямь намереваюсь вернуться.

– Честно говоря, Перегрин, – сказал Роуэн, когда Серк направился исполнять приказания, – мне неловко загружать такого человека, как вы, дополнительными трудами…

– Оставьте. Вся эта нынешняя суета мешает мне в той же степени, что и вам. Ибо отдаляет достижение нашей главной цели. Вы думаете, я позабыл о ней? Нисколько. И чем скорее мы покончим с этими шпионами и головорезами, тем скорее я смогу вернуться к мосту.

…Может, Клаттербак и не блистал сообразительностью, но был не глухой и не слепой. И выразился по поводу того, что Ивелин «спутался с карнионской шлюхой», с истинно солдатской прямотой. Если он думал этим смутить Отто-Карла, то глубоко ошибся.

– Неужели вы считаете, что я делаю это ради собственного удовольствия? – холодно спросил он.

Клаттербак именно так и считал. Сказать по правде, он не понимал, зачем еще нужно спать с женщиной. И не нашелся с ответом.

– А как, по-вашему, еще можно войти к ней в доверие и выведать все, что ей поручено? Где еще женщина будет разговорчивей, чем в постели?

Клаттербак хмыкнул. Возразить, в общем, было нечего.

– Ребята недовольны, – сказал он. – Они тоже хотят поразвлечься.

– Если им так неймется, пусть поищут девок в соседней деревне.

– Здесь поблизости нет деревень.

– Так наведите порядок! Командир вы или нет?

Командир, как же. Клаттербак привык иметь дело с дешевыми шлюхами или деревенскими бабами, и он просто завидует, что другому досталась женщина получше. Однако Отто-Карл говорил правду насчет того, что он стремился выведать у Аглавры подробности ее задания (по крайней мере, он в это верил). И прилагал для этого все усилия. А усилий требовалось больше, чем с какой-нибудь холодной толстомясой дворянкой из Эрденона, которая должна была оплатить торжественный обед для академии «Эордия», или девкой с Канальной, считавшей, лежа на спине, мух на потолке. Он даже не подозревал ранее в себе таких способностей. И вынужден был признать, что у южанок не зря сложилась определенная репутация. Она умела не только пробудить в мужчине силы, но и поддержать их. Проводя долгие часы в келье Ивелина, она немало заботилась о его удобствах, и даже безвкусная стряпня с кухни Хэла, после того как она попадала в руки Аглавры, приобретала определенную пикантность. Так что эти труды были не лишены приятности, совсем не лишены. К тому же они принесли определенные плоды. Она призналась ему, что здесь носит вымышленное имя, и открыла настоящее – Маджента ди Кабра. Поскольку Отто-Карл не разбирался в южных родословиях, она пояснила:

– Ди Кабра принадлежат к числу старых семей. Вы знаете, что это значит?

Он не знал.

– Это что – какое-то южное выражение?

– О да. Такое понятие существует только в Карнионе. Это издавна самые почитаемые семьи Древней земли. Они ведут свое происхождение от коренных жителей Карнионы Прекрасной, обитавших здесь задолго до прихода эрдов и до того, как был заложен Тримейн, тысячи лет назад. В их жилах течет самая чистая кровь, ибо никогда она не смешивалась с кровью простолюдинов. Разумеется, с течением столетий старых семей становилось все меньше, и сейчас их почти не осталось. И, увы, в нынешней Карнионе, где больше всего ценят деньги, старые семьи вынуждены были уйти в тень.

– Они не богаты?

– В какой стране достойные люди бывают богаты? Вернее, их богатство заключено не в деньгах. Старые семьи сохраняют свое влияние… и обычаи.

Последнее слово она произнесла с особым нажимом.

– Обычаи?

– Люди из старых семейств обладали знаниями… совсем особыми знаниями… некогда из-за этого считалось, что они одарены волшебными талантами. В особенности этому обучали женщин из старых семейств. Таков обычай. Вот почему адмирал так старался привлечь меня к своим делам в Открытых Землях.

Конечно, Отто-Карл не мог оставаться в долгу. Он рассказал ей о Веллвудах-Ивелинах, блистательном старинном семействе придворных и дипломатов. О кознях побочной ветви рода, из-за которых Ивелины лишились некоторой части владений. О том, что это не помешало Отто-Карлу возвыситься при дворе и сделаться доверенным лицом канцлера. А возможно – очень возможно, – он займет вскоре еще более высокую должность.

Он нисколько не преувеличивал. Может быть, самую малость приукрашивал действительность. Но не мог же он, в самом деле, допустить, чтоб Ивелины в чем-то уступали ее кичливой южной родне. А связями этой родни надо воспользоваться, непременно надо…

И не только связями. Кое-что в рассказе Аглавры, то бишь Мадженты, зацепило внимание Отто-Карла. Похоже, он нашел свои «тайные знания» там, где и не думал искать. И он их получит. Не зря же он так старался, не зря она не может ни в чем ему отказать.

В крайнем случае он заключит с ней сделку.

И устроит так, что условия сделки будут для него самыми выгодными.

События пошли не совсем так, как предусматривал план. Наверное, это свойство всех планов. То есть поначалу, как договаривались, Сигвард с Мейнером выбрали пять человек, способных осуществить изначальный замысел – перелезть через стену и убрать часовых. Возглавить их должен был все тот же Кремешок. Затем Сигвард и остальные должны были ворваться в монастырь. Прикрытие полагалось обеспечивать Ингозу и Мейнеру. Оба хорошо владели оружием и умели обращаться с гранатами.

Однако лезть на стену не пришлось.

Ночь, выбранная для штурма, благоприятствовала тому, чтоб можно было подобраться вплотную к стенам. Тучи, затянувшие небо, скрывали и луну, и звезды. Только слышно было, как неизменный зимний ветер гуляет в ветвях деревьев. Но затем послышался другой звук. Открылась калитка в воротах, оттуда выбралось несколько человек, и из привратницкой (прибежища несчастного брата Форгала) донеслось:

– Ну, смотри, Джок, ты обещал! Не будет дури – все Клаттербак узнает!

Окошко привратницкой захлопнулось. Покинувшие монастырь – их было шестеро – устремились по тропинке в сторону Галвина.

– Берем сукиных детей? – шепотом спросил Мейнер.

– Пусть подальше отойдут, – ответил Сигвард.

Он велел Кремешку и еще десяти разбойникам следовать за ним, остальные должны были ждать.

Шестеро – беглецов? дезертиров? – поспешали по тропинке, переговариваясь на ходу.

– …а что? Мы типа на разведку пошли… И разве нет?

– А если спросит – почему ночью? Почему не сказались?

– Кто же днем на разведку ходит. А потом, он сам разрешил. Сказал, пусть ищут себе девок в ближайших поселениях. А ближе Галвина тут ничего нет.

– Нет, парни, как так? Это убоище столичное бабу тянет и винище из поповской заначки хлещет, а нам ни гульнуть, ничего? А там, прикинь, город цельный, там и кабаки есть, и девки…

Похоже, у осатаневших от праведной жизни мужчин создалось несколько превратное мнение о Галвине. Но разочароваться в своих представлениях они не успели, их повязали гораздо раньше. Как только Сигвард решил, что шум не услышат в монастыре. Выстрелы – те услышали бы точно, но нападение свершилось так быстро – и Сигвард не зря людей взял побольше, – что никто из шестерых (мушкеты, правда, были только у трех), выстрелить не успел. Убивать без необходимости он не велел. Впервые представилась возможность узнать, с кем свела их судьба, и грех было бы такой возможностью пренебречь.

Тот, кто подначивал остальных, – его и звали Джок, сообразив, что сразу не прикончат, начал было хорохориться.

– Ты, морда заводская, на кого лапу задираешь! – Очевидно, он счел, что Сигвард – охранник кого-то из здешних промышленников. – Мы его светлости канцлера личное поручение выполняли… стало быть, все законно, вам же хуже будет.

– Канцлера? Или, может, императора самого? Кремешок, покажи этому придурку, чей здесь закон.

– Сейчас, только пасть заткну, а то орать будет, – бодро откликнулся разбойник, разматывая с шеи пропотевшую тряпку, служившую ему шарфом.

Он отнюдь не был намерен шутить и честно изготовился перерезать Джоку глотку. Джок это тоже понял, но сказать уже ничего не мог – рот был забит. Заговорил другой, более осторожный («а почему ночью?»), прикинув, что если от Джока ничего не добьются, то примутся за него. Следом запели и остальные, включая Джока, справедливо рассудившего, что при таком раскладе молчать нет никакого смысла.

И Сигвард услышал немало интересного. Хотя вроде бы и нелепого.

Вернувшись к Мейнеру, он решил внести некоторые изменения в первоначальный план, что остальные восприняли с энтузиазмом. Ясно было, что хотя бы один человек у ворот бдит, хоть бы и в мечтах о «южной дури». Этим и решили воспользоваться.

Кремешок поскребся в окно привратницкой.

– Это я, Джок. Слушай, тут дело такое… купеческий обоз на дороге, надобно вернуться…

Привратницкая монастыря с недавних пор явно стала несчастливым местом. Кремешку не удалось перерезать горло Джоку, но с охранником у ворот он не сплоховал. Далее он открыл ворота, и разбойники просочились внутрь.

Но, как и предвидел Сигвард, повторить операцию «без единого выстрела» не удалось. Наемников взять врасплох было труднее, чем монахов, и оружие у них было под руками. Одно хорошо – Сигвард примерно представлял, где и что там находится. Отчасти по памяти (и рисунку Кружевницы), отчасти по тому, что наболтали пленные. Он знал, что большинство монахов заперто в погребе и, следовательно, не пострадают, если только не начнется общий пожар (впрочем, его это не слишком волновало). Что Ивелин занял настоятельские покои и там же ночует Маджента. Эту пару желательно было извлечь. Сие он препоручил Кремешку, уже доказавшему свою сообразительность. А пока что надо было заняться делом.

Оружием людей Мейнера были по преимуществу тесаки, дубинки, длинные ножи – весь обычный разбойничий арсенал. Имелись арбалеты, но в рукопашной от них было мало толку. Огнестрельного оружия существенно недоставало, а то, что было, уступало в эффективности тому, чем был вооружен отряд, именовавший себя «канцлерским», – Сигвард видел трофейные мушкеты. Будь дело днем и на открытой местности, нападавших бы просто смели. Но темнота и внезапность сделали свое дело, а в узких коридорах с мушкетами не слишком развернешься. И все же те, кто успел опомниться, сумели прорваться во двор и, вероятно, смогли бы проложить дорогу к воротам, если б там не поджидали Ингоз с Мейнером. У карнионца наконец появилась возможность испробовать новые гранаты, и он воспользовался ею сполна. Хорошо, что у него был не весь запас, иначе б он его извел, а фейерверк было бы видно даже в Галвине. Мейнер был осторожнее – ему пожар там, где еще оставались его люди, вовсе не был нужен.

Сигвард видел это, стоя у главного входа. И захваченный мушкет, и собственный пистоль уже были разряжены, и не зря – теперь пришлось браться за меч. Благо при взрывах гранат стало заметно светлее и перепутать своих с чужими можно было не опасаться.

Давненько не слыхал он такого грохота. Недавние недоразумения с охранниками Куаллайда проходили с меньшим шумом. Но пальба, крики, треск и гром не помешали Сигварду расслышать подбежавшего Кремешка:

– Нету там никого! Пусто в настоятельских! Ни мужика, ни бабы!

– Спрятались, значит. Ищи!

– Да как я их узнаю?

– Баба здесь одна!

Как выглядел нынче Отто-Карл Ивелин, Сигвард понятия не имел и вовсе не предполагал, что тот будет держаться возле своей подруги. Ничего, главное – не выпустить никого отсюда, а там найдется. Сейчас нужно было справиться с другими проблемами.

У атакованных было две возможности – забаррикадироваться внутри монастыря и держать оборону либо, положившись на численный перевес, сомкнуться и снова попробовать пробиться наружу. Они предпочли вторую. На сей раз напор был отчаянней, чем прежде. Сигвард едва увернулся от удара долговязого и жилистого предводителя наемников, смахивавшего на обитателя тримейнских трущоб, принаряженного в приличный кафтан. Это оказалось не единственной его примечательной особенностью. Его манера драться весьма напоминала знакомые с детства «несские пляски». Для уроженца Тримейна это было совсем нехарактерно. Но следовало не гадать, где… – как же этого парня называли? Клаттербак – научился карнионскому единоборству, а отвечать по существу.

Когда-то, много лет назад, Наирне рассказывал Сигварду, что «несские пляски» возникли в портовых городах Юга из матросских драк. Тамошние моряки махались с чужеземными, по преимуществу с эрдами. А эрды чаще бывают тяжелей и мощней худых и подвижных карнионцев. «Мясом давят», – пояснял Наирне. Вот и выработались приемы с подножками да подсечками, рассчитанные на то, чтоб свалить более тяжелого и крупного противника да отпинать его от души. А ежели с ног собьют тебя самого – так не вставая, теми же ногами врага – и в брюхо, и в пах, и в челюсть. Потом эти приемы оценили солдаты и соединили их с фехтовальными. Правда, это в основном касалось тех, кто служил в пограничных ротах. Столичные военные брезговали – как можно-с, это подло, ногами и по ногам бить! Однако, судя по Клаттербаку, на офицеров из простонародья это представление не распространялось. Одними «несскими плясками» опытного фехтовальщика не одолеть, но вот кто сам с клинком в руке и «плясовую» ведет, тот вдвойне опасен.

Сигварду помогло то, что сам он был похож на карнионца еще менее, чем Клаттербак. Тримейнский наемник счел его за одного из тех выучеников императорской гвардии, что могут виртуозно владеть клинком и только клинком – в классической стойке, а уклоняться – ни-ни. Так что ни сбить Сигварда, ни поразить его мечом Клеттербаку не удалось. Попытка новой подсечки – а вот ответной он никак не ожидал и уж тем паче не ожидал, что противник будет так же сочетать «несскую пляску» с боем на мечах, причем умеет делать это лучше.

Когда острие клинка Сигварда ушло под подбородок Клаттербака, народу во дворе существенно прибавилось. Грязные, изможденные монахи высыпали наружу. Довольный жизнью и собою, брат Панкрас едва ли не приплясывал на пороге. Поскольку захватчикам стало не до охраны погреба, он сшиб замок и выпустил своих плененных собратьев. А те, хлебнув вольного воздуха после вони и сырости, на время позабыли и преклонные лета свои, и хворобы старые и приобретенные, а главное – присущую их званию кротость и бросились (либо заковыляли) сводить счеты с обидчиками. Не зря говорят, что воздух свободы пьянит, ибо решиться на такое можно было только во хмелю. Супротив крепких, хорошо вооруженных наемников, пусть даже утомленных предшествующим боем, – монахам, погрязшим в мирной жизни и ослабевшим от голода, в большинстве – немолодым и вместо оружия похватавшим что под руку подвернется – от скамеек до кухонной утвари. Однако ж они это сделали, внеся свою лепту в общее побоище.

Оказавшись меж разбойников и озверевших чернецов, наемники несколько поутратили боевой задор – чему способствовала и гибель их предводителя. Но в сполохах от взрывов и выстрелов (а кое-кто из монахов догадался вытащить и зажечь светильники) Сигвард не мог разглядеть настоятеля.

Он появился вовсе не с той стороны, что остальные монахи. И не по своей воле. Его выволокли.

У входа в монастырскую церковь стоял невесть откуда взявшийся человек в простеганном кафтане и таларе хорошего сукна, бледный (или так казалось ночью в отблесках огня), с негустой бородкой. Он цепко держал отца Джеремию в отнюдь не дружеских объятиях, приставив стилет к его горлу. И, перекрывая общий шум, крикнул:

– Пропустите меня, или он умрет!

Теперь в замешательство впали уже монахи. Они привыкли почитать настоятеля, и зрелище угрожающей ему опасности поколебало их воинский дух. Почувствовав их настрой, Отто-Карл – а это, разумеется, был он – продолжал:

– Расчистить дорогу! И вывести коня! – Для наглядности он кольнул старика стилетом так, что тот охнул.

Однако во дворе было слишком много людей и слишком мало света. Отто-Карл не мог охватить взглядом всех и не заметил Кремешка, подобравшегося к нему сзади. Расторопный разбойник держал в руках трофейный мушкет и угостил прикладом Отто-Карла по затылку. Тот рухнул, выпустив настоятеля.

Сигвард шагнул к Ивелину, чтобы взглянуть, жив ли он, но тут кое-что отвлекло его внимание. Вернее, кое-кто. Монашек, пробиравшийся мимо упавшего Отто-Карла и красовавшегося перед соратниками Кремешка. Нечто в фигуре и походке чернеца заставило его насторожиться. Он прыгнул вперед, цапнул монаха за капюшон – из-под которого при этом выбились черные кудри. Довольно хмыкнул:

– А, вот это кто…

Женщина, превратно истолковавшая его замечание, произнесла самым проникновенным голосом, какой можно представить:

– О сударь! Я вижу – вы благородный человек! Спасите меня, и благодарность моя будет безмерна!

Сигвард вытащил из-за пояса пистоль.

– Могу оказать услугу – пристрелить, пока сюда не добрались мои приятели. – Затем он с досадой вспомнил, что не успел перезарядить оружие, рубить же девицу мечом было как-то неприятно. Вдобавок он обещал Кружевнице – доносчица должна узнать, за что ее убивают. – Привет от Сайль Бенар, Маджента.

Он разжал руку, державшую капюшон. Маджента не успеет убежать, прежде чем он выстрелит.

Она и впрямь не успела, хотя и отшатнулась. Выстрелить Сигварду помешал отец Джеремия, до того пребывавший в оцепенении:

– Не надо! Не стреляйте!

– А вы, святой отец, не вмешивайтесь!

Но настоятель, упорствуя в добродетели, загородил женщину собою, встав перед дулом пистоля.

– Я… не позволю… убивать… сейчас… – Он говорил с трудом. Кровь стекала из пореза, и он, машинально проведя рукой по шее, еще больше ее размазал.

Этого Сигвард никак не мог понять. С какой стати отцу Джеремии вздумалось защищать пособницу врага? Да и против убийств поднимать голос было поздновато. Объяснять это настоятелю он не собирался, просто намеревался оттолкнуть того с линии прицела.

Не дожидаясь, пока священник примет грудью предназначенную ей пулю, Маджента кинулась прочь, подхватив рясу, чтоб не путалась в ногах. И попала в объятья человека, целенаправленно пробиравшегося по двору от ворот. А ворота, вопреки приказу Сигварда, оказались открыты.

– Кажется, я вовремя, – сообщил Перегрин. – Капитан, прошу вас, не стреляйте.

– Да что вы как сговорились! – с досадой сказал Сигвард.

Ингоз, впустивший Перегрина, переминался у ворот, ожидая развития событий.

Маджента, всхлипнув, вцепилась в мага.

– Господин Перегрин, спасите меня от этого чудовища!

– Безусловно, дорогая моя, безусловно. – Он повысил голос так, чтоб и Сигвард мог слышать. – Тем более что Джиллиард Роуэн, с которым вы так жаждали встретиться, прибыл и ждет вас.

Сигвард опустил пистоль. Допрос – это был довод, это он понимал. А Перегрин, прежде чем Маджента успела спохватиться, быстро развернул ее и скрутил ей руки, для чего извлек невесть откуда прочный шнур, наподобие тех, какими в Зохале душат провинившихся царедворцев.

– Вот увидите, все еще разрешится ко всеобщему удовольствию, – мягко проговорил он. Остальные были вольны толковать его слова как угодно.

Отец Джеремия, кряхтя, склонился над упавшим, перевернул его.

– Жив? – осведомился Сигвард.

– Да, только оглушен.

Обретавшийся рядом Кремешок готов был это исправить, но Перегрин остановил его.

– Это и есть человек, называвший себя Ивелином?

Настоятель кивнул – не подумавши, какую боль это ему причинит, и едва не зашипел.

– Он… но командовал другой… – Отец Джеремия обвел взглядом двор, где затухало сражение. – Не вижу его…

– Не этот? – Сигвард указал на убитого «плясуна».

– Да. – Настоятель почему-то удержался на сей раз от осуждения смертоубийств.

Перегрин тоже решил, что тут ничего уже не поделаешь.

– Этот мне тоже нужен для допроса, – он указал на Ивелина, – а с остальными поступайте как знаете.

Ближайшее время ушло у Сигварда на это самое «как знаете». Бой был выигран, и к рассвету все стихло. Оставшиеся наемники сложили оружие, и нужно было решать, что с ними делать. Для начала под радостное гиканье и гыканье монахов (что со стороны святых отцов было несколько неприлично) их загнали туда, где монахи недавно находились. В дальнейшем их можно было перевешать без суда за нападение на святую обитель, но Сигвард с этим не торопился, подозревая, что вернувшийся Роуэн предпочтет прибрать бесхозных парней к рукам.

Людям Мейнера пришлось исполнять несвойственные им роли охранников. Впрочем, это их скорее развлекало, чем возмущало. Вдобавок образовалась возможность провести сколько-то времени под крышей и в тепле. Зимой постоянно мыкаться по лесу даже при здешнем мягком климате не слишком приятно. Вдобавок были раненые, были и убитые – и с той и с другой стороны. И нужно было позаботиться и о тех и о других. Монахи занимались этим, хотя еле двигались от усталости. Сильные чувства, захлестнувшие их после освобождения, сошли на нет, а вместе с чувствами отступили и силы. Разбойники были повыносливей, но тоже притомились, и Сигварду пришлось найти тех, кто пободрее и мог бы нести стражу, иначе бы все немедля завалились спать.

И поговорить с Перегрином он собрался, когда уже вовсю светило солнце. Но сделать этого не пришлось.

– А уехал он, – сообщил сонный Кремешок. Он сидел у ворот, прикладываясь к кувшину с пивом… оказывается, наемники вылакали не весь запас. – Уехал и бабу с собой забрал, и того хмыря, которого я по башке шарахнул. Поперек седла загрузил, как куль, и увез…

– Что, один?

– Зачем один? С этим парнем, с Дороги… И еще с ним пара мордоворотов была. От Роуэна, он сказал. Он и поехал к Роуэну, в Галвин. И тебе велел сказать, чтоб приезжал, как освободишься. Сказал, тебя пропустят.

Услышанное не порадовало Сигварда. Маг и его работодатель провели всех. Заставили потрудиться на себя, а сами сняли сливки…

И еще. Пленные.

Судьба Мадженты сейчас не очень волновала Сигварда. Весьма сомнительно, что нынче Роуэн соблазнится ее женскими чарами, а выжать сведения из нее он сумеет.

Но Отто-Карл… «кузина Карлотта»… какого черта ему занадобилось в Открытых Землях? Сигвард столь охотно принял поручение очистить монастырь, потому что надеялся услышать это лично. Без посредства Перегрина.

Теперь не получится.

Значит, надо ехать в Галвин.

Подошел Мейнер, уже осведомленный о произошедшем.

– Если мы тут задержимся, даже ненадолго, надо бы провиантом разжиться, – сказал он.

– Это в любом случае надо. Попробую выбить припасы из Роуэна, раз уж мы на него сработали. – Он подумал, что не стоит ограничиваться провиантом. Мейнер и его люди совершили благой поступок, но не следует полагаться на благородство разбойников. За работу надобно платить. Особенно при нынешнем положении дел.

Похоже, Мейнеру пришла в голову та же мысль. Он многозначительно усмехнулся:

– Поезжай. А мы тебя здесь подождем.

– Старые семьи? Убей меня бог, что за бред!

– Но ведь они существовали, друг мой Джиллиард. – Перегрин убрал черный кристалл в кошель и разминал затекшие пальцы.

– Кто бы усомнился! – Несмотря на язвительность тона, Роуэн был явно зол. – Существовали, но в течение столетий их становилось все меньше, пока они не вымерли совсем. Любой, кто сейчас заявит о своей принадлежности к старым семьям, – не более чем наглый самозванец. Наш род мог бы претендовать на имя старой семьи, ибо Роуэны известны в Карнионе свыше тысячи лет. Но истинные карнионцы знают: старая семья не значит только «родовитая», древности крови недостаточно, нужно обладать определенными способностями…

– Об этом мы поговорим позже, – Перегрин не дал ему закончить фразу. – А этот человек всего лишь повторяет то, что услышал от девицы.

– Еще бы! Только житель Тримейна может отличаться таким невежеством, и провести его нетрудно. – Роуэн постепенно успокаивался. – Что касается девки, то с ней все ясно. Как только Серк обнаружил, что конторка взломана, я понял, что Трибунал не имеет к девице никакого отношения. Им понадобилось бы нечто иное, чем мои деловые бумаги.

– Склонен согласиться. Подозреваю, что настоящим агентом Убальдина был человек, именующий себя слугой, а Маджента ди Кабра была всего лишь его подручной.

– Это верно. Потом я решу, что с ней делать. Сейчас у меня есть заботы поважнее.

– Но Ивелин… он сказал много интересного… а еще интереснее то, чего он не сказал. Об оккультных увлечениях Сакердотиса мне и раньше было известно, но не мог ли этот тип в своих поисках натолкнуться на что-то важное? Значения чего он не понимал?

– А что вы сами думаете о наследии императора Йорга-Норберта?

– Тут канцлер и ошибался, и был прав. Сам император к тайным наукам отношения не имел, хотя в его окружении они практиковались. Причем я имею в виду как противников императора, так и сторонников. Верно также, что подобные адепты в то время селились в Заклятых Землях. Но их убежищем служил вовсе не монастырь, коего и впрямь тогда не существовало, – тут наш пленник прав.

– Вы говорите с такой уверенностью, как будто знаете, что это было за убежище.

– Разумеется, знаю. Я там бывал. Впервые – еще в молодости. Тогда я и нашел там рукопись одного из таких адептов, по имени Джаред Сновидец, откуда и почерпнул то, о чем сейчас вам поведал. А в последний раз был там совсем недавно. Это жилище также унаследовала Дорога Висельников, не ведая об этом. Уверяю вас – нынче от прежних обитателей там не осталось ничего, кроме крыши над головой. И хотя я не стану утверждать, что там нет никаких тайн, это не те тайны, которые нужны канцлеру. Или нам.

– И все же вы считаете, что Ивелина нужно допросить еще раз.

– Да. Быть может… с более глубоким погружением.

– Согласен. Но у меня нет больше желания спускаться в подвал. Пусть его приведут сюда. И вот еще о чем я подумал. Если здесь все же будет находиться императорский гарнизон – а этого вряд ли избежать, – после того как будет выстроен завод, я позабочусь о том, чтоб в Галвине появилась хорошая, прочная тюрьма. Это избавит нас от многих затруднений.

Перегрин не стал возражать, и Роуэн отдал распоряжения. Отто-Карлу пришлось на собственной шкуре испытать то, что недавно перенесли плененные им монахи. Домашней тюрьмы при жилище Роуэна не имелось, какие бы легенды о жутких нравах его предков ни ходили в Карнионе. Если кто-то из его подчиненных совершал проступок или преступление – рудники и завод были рядом, а там всегда не хватало рабочей силы. Но Отто-Карла, понятно, туда не отправили, а сидел он в погребе. Правда, в отличие от монахов, в одиночестве. Мадженту поместили не в те апартаменты, которые она занимала в качестве гостьи, а в одну из пустующих каморок под кровлей. Допрашивали их также по отдельности, во избежание сговора. Маджента, убедившись, что ни пытки, ни насилие ей не грозят, говорила много и охотно, но не сказала ничего такого, о чем Перегрин не догадался бы ранее. Перегрин, который, как и Роуэн, пришел к выводу, что его версия о причастности к ее приезду Святого Трибунала была ошибочной, потерял к ней интерес. Утверждение Сайль он не подвергал сомнению. Но после смерти механика Бенара Трибунал более не прибегал к услугам Мадженты ди Кабра. Зато она попала в поле зрения адмирала Убальдина. Кстати, имя Сайль не было упомянуто в разговоре ни той, ни другой стороной. Маджента не знала, что Перегрин знаком с ее бывшей подругой, и в любом случае предпочла бы умолчать об этом деле. А Перегрин оставил Кружевницу как дополнительное средство устрашения, если дама почему-либо начнет упрямиться.

А вот с Ивелином было сложнее. Поначалу Перегрин опасался, нет ли у того сотрясения мозга. Но череп у Отто-Карла оказался крепким, и его состояние не вызывало опасений. Тем не менее Перегрин, сообщив пленному, что тому необходимо определенное лечение, усыпил его и задал несколько вопросов. Ответы он получил, но они скорее озадачивали. Очевидно, Ивелин не лгал, утверждая, что является посланцем канцлера. Так же несомненно, что Сакердотис предпочитал не афишировать свои дела в Открытых Землях, иначе направил бы сюда человека, имеющего официальный чин. И до какой степени Ивелин был посвящен в замыслы Сакердотиса? То, что Ивелин намеревался канцлера обмануть, для Перегрина не имело значения.

Когда Отто-Карла привели в контору Роуэна – ибо промышленник не собирался допускать пленника в жилые комнаты, – держался тот без страха. Чем это объяснялось – уверенностью в том, что он сумеет вывернуться в любой ситуации, или сознанием, что у него есть сильный заступник, – Перегрин пока не мог сказать.

Пока он вновь отчеканивал, что представляет в Открытых Землях его светлость канцлера и всякое посягательство на его особу будет рассмотрено в Тримейне как вмешательство в государственные дела, Перегрин молчал и размышлял. Во время своих предсказаний он заставлял людей смотреть в хрустальный шар, где они видели свое прошлое и будущее. Видения не были ложны, но шар вовсе не был необходим. Просто в Эрде-и-Карнионе считали его непременным атрибутом мага. Путешествуя по разным странам, Перегрин убедился – для тех же целей можно использовать другие средства – ритмичную музыку либо просто перестук барабана или бубна, завораживающие движения, блестящие предметы. При недавнем допросе он воспользовался методом зохальских «дервишей сна», о которых впервые узнал из найденной им в Открытых Землях рукописи. Согласно данным там рекомендациям, следовало вращать или раскачивать перед глазами клиента отполированные камни. В сущности, те же хрустальные шары, только маленькие. Правда, тут теряется иллюзия, будто человек видит разворачивающиеся события реально, а не в глубине сознания. Что ж, ради достижения этого эффекта нужно заставить его посмотреть на огонь… а вот огня-то и нет. В конторе не топят.

– Друг мой, – вежливо обратился он к Роуэну, – не распорядитесь ли вы зажечь свечи?

Было еще довольно светло, но Роуэн привык, что Перегрин ничего не делает спроста.

– Это необходимо? – уточнил он.

– Это было бы полезно.

Роуэн кликнул слуг и велел принести огня. Для этого подошел бы любой из дворни, но явился Серк, поскольку имел в запасе сообщение.

– Хозяин, тут приехали… – Он замялся, не зная, как приезжих определить.

– Очевидно, это капитан Маркхейм, – подсказал Перегрин.

– Тот самый, что отбил монастырь? Очень хорошо. Зовите его сюда.

– Прямо сейчас?

– А что? – Роуэн обратился к Перегрину: – Полагаю, он нашему разговору не помешает, скорее наоборот.

Отто-Карл в углу переступил с ноги на ногу.

– Я еще раз говорю, что вы удерживаете меня незаконно. И крупно за это поплатитесь. Я ни в чем не виновен, а все насильственные действия по отношению к монахам были совершены Клаттербаком.

– Нож в брата Форгала тоже Клаттербак воткнул? – осведомился Перегрин. – Он, знаете ли, выжил и способен дать показания.

Но Ивелин и глазом не повел. Показания привратника были явно не тем, что способно его напугать. Роуэн взял это на заметку.

Вошел Сигвард. Перед отъездом из монастыря он выспался, умылся, побрился и был готов к встрече хоть с Роуэном, хоть с чертом, хоть с самим адмиралом Убальдином.

– Капитан Маркхейм? Слышал о вас немало похвального. Надеюсь, сегодня за бокалом вина мы поговорим о наших совместных действиях.

– Я и прибыл, чтоб это обсудить.

Вслед за Сигвардом появился слуга с маленькой жаровней. Он вытащил щипцами уголек и принялся зажигать свечи.

– Прежде всего я хотел спросить вас: что вы сделали с пленными? – поинтересовался Роуэн, когда слуга вышел.

– Они живы. В большинстве – здоровы.

Отто-Карл не дал ему продолжить:

– Господин Роуэн! Я должен вас предупредить: этот человек вне закона! Отдайте его Святому Трибуналу, и вам простится все, что вы сделали!

– Вне закона? – переспросил Роуэн. Человека, сведущего в том, кто попадает на Дорогу Висельников, такое разоблачение могло лишь позабавить, но Ивелин об этом не знал.

– Его зовут Сигвард Нитбек, лживо присвоивший себе благородное имя Веллвудов! Трусливо бежавший от суда Святого Трибунала!

– Ах вот как. Веллвуды и Ивелины, – очень тихо проговорил Перегрин.

Но Сигвард его услышал. Правда, обратился он не к Перегрину:

– Что, кузина Карлотта? Не оставил привычки чуть что плакаться и бежать с доносом?

– Как ты смеешь! Я дворянин!

– Слизняк ты. И всегда был слизняком.

Отто-Карл бросил взгляд на Роуэна, точно ожидая поддержки, но промышленник промолчал.

В ярости Ивелин продолжил:

– Вы хоть понимаете, с кем вы связались? Эта тварь… он же вообще не человек, а порождение сатанинское!

– Как это – не человек? – спросил Перегрин.

– Патер де Сальса так сказал!… – сообразив, что сболтнул лишнего, Отто-Карл осекся.

Перегрин повернулся к Роуэну:

– Друг мой, я отказываюсь от своего первоначального замысла. Если вас не затруднит, прикажите вернуть пленного обратно.

Роуэн был не слишком доволен.

– Тогда зачем вообще надо было притаскивать его сюда?

– О, это принесло несомненную пользу.

Вызванный Серк вместе со слугами взяли Отто-Карла под руки.

– Но я же выдал вам Нитбека! – возмущенно воскликнул тот.

– Конечно, конечно… – рассеянно отозвался Перегрин.

– Кто такой патер де Сальса? – хмуро осведомился Джиллиард Роуэн, когда дверь за пленным захлопнулась.

– Генеральный судья Святого Трибунала.

– Вот как…

– Как видите, нет необходимости погружать его в сон. Он уже выдал то, что утаил при прежнем допросе.

– Но не все, – сказал Сигвард. И уточнил: – Я ведь не один приехал, а с отцом Джеремией. Но он не захотел входить в контору – дескать, не желает мешаться в дела мирские, а ждет на крыльце. А перед этим ваших слуг благословлял, беседы с ними водил…

– Ох уж эти святые отцы с их капризами! – в сердцах заявил Роуэн. – Все равно пришла пора обедать. Надеюсь, сесть за стол с нами настоятель не побрезгует. Идемте, господа.

Сигвард отметил, что услышанное не произвело на промышленника сильного впечатления. Просвещенный карнионец отличался тем, что не восставал против Святого Трибунала, но относился к некоторым выдвигаемым им положениям со скепсисом и даже брезгливостью.

А вот Перегрин, когда они переходили из конторы на жилую половину, промолвил:

– Вам не следовало скрывать, что вы знаете Ивелина, капитан.

– Это не то родство, которым хвастаются. Кроме того, мы виделись лишь однажды, лет пятнадцать назад.

– Странно, что он вас узнал.

Сигвард не ответил. Может, Отто видел его в Тримейне при начале следствия. А может, знал фамилию Маркхейм от старших Ивелинов. Не стоило называться фамилией матери. Но в данном случае его больше волновало другое.

Отец Джеремия, появившийся в столовой, выглядел несколько подавленным. Обстановка в доме была не настолько пышной, чтоб его поразить, его угнетало обилие событий, свалившихся на его голову.

– Не откладывайте, отец Джеремия, расскажите им то же, что и мне, – подбодрил его Сигвард.

Настоятель откашлялся. Коснулся повязки на шее.

– Вы оба, капитан и мэтр Перегрин, видели, что произошло в ночь освобождения монастыря… возле церкви…

– Да. А некоторые и участвовали, – прокомментировал Перегрин.

– Так речь о том, почему я… мы… там оказались. После нападения я сидел под замком. Отдельно от братии. Но в ту ночь Отто-Карл Ивелин вывел меня из кельи и провел в церковь. И потребовал, чтоб я обвенчал его с присутствовавшей там же женщиной, которую он назвал Маджентой ди Кабра.

– Она была против?

– Нисколько. Она даже настояла на том, чтоб я сделал запись о венчании. Поскольку свидетелей не было, она хотела иметь возможность подтвердить законность таинства.

– Любопытно, – сказал Перегрин. – И вы обвенчали их?

– Да… А потом начался бой… Ивелин потащил меня к выходу… дальнейшее вы видели. Вот почему я помешал капитану убить ту женщину. Я не мог допустить… ведь я только что совершил обряд венчания.

– У вас слишком чувствительная душа для служителя церкви, – проворчал Роуэн.

– А что стало с записью о браке?

– Капитан так и говорил, что вы спросите. Он настоял, чтоб я сделал копию и чтоб ее подписали свидетели. И привез сюда.

– Я не знал, что вы так искушены в делах закона, капитан, – сказал Роуэн.

– Я – нет. Но у меня был друг, который в этом смыслил.

– Сдается мне, что этот документ и свидетельство отца Джеремии могут принести нам выгоду, – произнес Перегрин. – Я еще не знаю, в чем тут дело. Но почему ни он, ни она ни словом не обмолвились, что являются мужем и женой?

– Кому же приятно проводить так медовый месяц? – хохотнул Роуэн. – Впрочем, сие забавное обстоятельство может послужить нам, и вы правильно сделали, отец мой, что привезли сюда этот документ.

– Я, собственно, не только ради этого приехал. Обстоятельства вынуждают меня обратиться с просьбой. Монастырь разорен, все припасы его разграблены. Между тем до конца зимы еще далеко, и братия обречена голодать. И если б только братия! У нас разместилось на постой немало мирян… мы обязаны дать им приют, они нас освободили. Но если мы не получим вспомоществования…

– На этот счет не беспокойтесь. Вряд ли постояльцы у вас задержатся. Но это мы обговорим с капитаном, а с вами обсудим, какую посильную помощь я смогу оказать монастырю. Но сперва подкрепимся сами.

После обеда отец Джеремия приступил к обстоятельному изложению нужд обители. Роуэн счел необходимым призвать на помощь Серка и настоял, что ради расчетов нужно вернуться в контору. На сей раз настоятель супротив мирских дел и конторы протестов не изъявлял.

И только оставшись наедине с Сигвардом, Перегрин сказал:

– Много лет назад меня посещал человек по имени Торольд Веллвуд. Он разыскивал девушку, которую любил… и спрашивал меня о ее и своей судьбе.

– И вы предсказали им смерть в течение года.

– Показал. И сказал, что это весьма вероятно, если он не найдет ключевой точки, в которой можно переменить судьбу. И поскольку мы с вами сейчас беседуем, полагаю, он ее нашел.

Сигвард не ответил.

– Я понимаю вашу недоверчивость по отношению ко мне. И все же – почему вас преследует Трибунал?

– Спросите Ивелина. Он расскажет вам много занимательного. Насколько «кузина Карлотта» причастен, я не знаю. Встал на Дорогу раньше, чем за мной пришли.

– Стало быть, вас предупредили об аресте?

– Стало быть, да. А причина доноса была в том, что отец имел неосторожность сделать меня главным наследником. Если бы владения Веллвудов перешли к его законным детям, Ивелины бы, наверное, смирились. Вот и вся история.

– «Он не человек»… За что кузен вас так ненавидит?

– Я же сказал – спросите у него. Меня это никогда не волновало.

Он без труда выдержал пристальный взгляд мага.

Перегрин налил себе вина, благо слуги его не убрали.

– Что ж, у меня будет такая возможность. Интересно бы знать, как там дела у наших друзей?

– У каких?

– У Пандольфа и Кружевницы. А вы о ком подумали?

– О Воллере, – помедлив, ответил Сигвард. К искреннему удивлению Перегрина.

Но он в самом деле подумал о Воллере. И о Бранзарде. В первую очередь – о Бранзарде. Брану Сигвард был обязан более, чем кому-либо. И Бранзард Рондинг входит в императорский совет, возглавляемый Сакердотисом. Посланцем коего именует себя Отто-Карл. И случайно – либо намеренно – проговаривается о де Сальсе. Так где он лжет и где говорит правду?

В любом случае Брану угрожает опасность. А Сигвард привык платить долги. Разумеется, Бран и сам не кроткая овечка. Он хитер и даже коварен, иначе не сделал бы такой карьеры. И, по всей вероятности, его связь с Дорогой Висельников была прочнее, чем он рассказал Сигварду. И все-таки не помешало бы предупредить Брана о делишках Отто-Карла. Единственный человек, способный это сделать, – Воллер. Он предпочитает пребывать в Карнионе, но должен знать нужных людей в Тримейне.

Разыскивать Воллера Сигвард не мог, дожидаться его не было времени. Оставался Ингоз, который знает, как переслать весть. Пожалуй, так и следует сделать.

Ингоз также счел, что с Воллером нужно снестись как можно скорее, и собрался этим незамедлительно заняться. Он согласился передать послание Сигварда. Тот, в свою очередь, постарался составить письмо, нигде не упоминая своего имени, на случай, если оно будет перехвачено.

Но это был еще не конец деловых переговоров в доме Роуэна. Предстояла еще обстоятельная беседа с хозяином.

Воллер не делился ни с кем соображениями о том, в своем ли уме Джиллиард Роуэн. Но что бы ни думал Сигвард о человеке, в смутное время занятом таким странным замыслом, как взрыв никому не нужного моста, они довольно быстро нашли общий язык. Как предвидел Сигвард, Роуэна интересовало, готовы ли ему служить бывшие люди Клаттербака, а также боеспособность ватаги Мейнера. Тут Сигвард мог дать ему исчерпывающий ответ, ибо за минувшие дни вдосталь пообщался и с теми, и с другими. Клаттербак был не из худших командиров, и подчиненные жалели о нем. Но он проиграл, а для подобных людей это главное. Проиграл, потому что послушался Ивелина, которого в отряде на дух не переносили. Теперь они готовы были идти за победителем, конечно, при условии, что им за это будут платить. К тому же всем до черта надоел этот дурацкий монастырь. Хотелось свалить туда, где есть настоящая жизнь – хотя бы и под угрозой смерти.

Что касается беглых… они, конечно, подались в леса ради вольности. Ради барыша – верно, но и ради вольности тоже. Но у Мейнера собрались не дураки, и они понимали, что если в Открытые Земли введут войска, лучше заранее пойти под крыло к какому-нибудь работодателю, если им простятся прежние грехи. Об этом Мейнер прямо сказал Сигварду.

Роуэн был услышанным весьма доволен:

– У меня большие планы, и я не собираюсь от них отказываться. В первую очередь это касается литейного завода, строительство которого уже идет, но я намереваюсь его ускорить. Затем я собираюсь расширить разработки в горах. Поэтому я нанял большое количество новых мастеров и опытных рабочих. Не каторжников, заметьте. А чтоб карнионец захотел добровольно переселиться в этакую глушь, ему нужно предложить приличную плату. Итак, эти люди собираются в Нессе, а у границ Открытых Земель их надобно встретить и препроводить сюда. Моя собственная охрана нужна мне, чтоб следить за порядком здесь, и кое-кого я заберу с собой, ибо мне необходимо ехать в Скель, завершить начатое… С вами я пошлю Серка, дабы мои несские приказчики не приняли вас за самозванцев.

Роуэн ни словом не обмолвился, что караван повезет из Нессы наличные деньги, необходимые для пресловутой «приличной оплаты». В Открытых Землях банков еще не пооткрывали, аккредитивы были не в ходу. Поэтому для каравана необходим был большой вооруженный конвой, а что там он будет конвоировать, лучше не говорить, дабы не вводить в искушение. Что ж, если Роуэну было угодно держать Сигварда за простака…

Не за такого уж простака. Роуэн тут же завел речь об оплате и, естественно, о провианте. Сказал даже, что сам съездит в монастырь, чтобы полюбоваться на свое приобретение. Правда, словно испугавшись, что Сигвард со товарищи на его харчах будут изнывать от безделья, поспешил добавить, что по возвращении следует отправиться на рудники, на случай, если мерзавцам, несмотря на принятые во благовремении меры, удастся взбунтовать шахтеров.

Сигвард не видел причин не согласиться. Он по-прежнему служил Дороге, ибо у Дороги Висельников здесь был договор с Роуэном. А то, что предлагал Роуэн, напоминало прежнюю привычную жизнь. Возглавить воинский отряд – не лучше ли, чем та невнятица, которой они занимались по милости Перегрина?

А Отто с Маджентой… Роуэн не собирался их выпускать, это ему самому невыгодно. Пусть себе пухнут под замком. Возможно, Кружевнице еще представится возможность лично совершить свою месть.

Отец Джеремия также засобирался в путь, дабы свершить его в безопасности – в компании Сигварда, Роуэна и его охранников. Он также уговорил сопроводить его до монастыря еще и Перегрина. Все-таки обитель понесла немалый урон. Помимо прочего, взрывы при штурме оказались не столь безобидны, хоть и не разрушительны. Часть стены была повреждена, ворота едва держались. Перегрин, имеющий славу мудреца, мог дать полезный совет по благоустройству.

Перегрин согласился, хотя его, кажется, состояние монастыря Святой Евгении не слишком волновало. Он как будто о чем-то не договорил с Сигвардом, но о чем – изъяснялся весьма туманно.

Итак, они отбыли – вместе с подводами, груженными провиантом для обитателей монастыря – и монахов, и мирян. Роуэн отправил груз ячменя, овса, гороха (так что рацион не слишком менялся), а также солонины и пива. Всю скотину в хозяйстве захватчики успели забить, но Роуэн выделил деньги, на которые можно было приобрести коров и свиней.

Из-за обоза ехали медленней, чем обычно. Да еще на день Роуэн задержался в монастыре, ведя беседы с Сигвардом и Мейнером, изучая, что за людей он приобрел.

Затем заново сформированный отряд с Серком в качестве проводника покинул монастырь, а Роуэн с Перегрином повернули назад. Роуэн, как он упоминал раньше, собирался далее в Скель.

– Мне нужно застать там Куаллайда, – пояснил он в приватном разговоре с Перегрином. – Он дал понять, что, если дела будут складываться не в его пользу, готов продать свои рудники в Открытых Землях. Я не желаю упускать подобную сделку. Вас же прошу остаться здесь и ждать известий.

Перегрин согласился. В его намерения не входило покидать в ближайшее время Открытые Земли.

Но в Галвине их ожидали неприятные вести.

Слуга, оставленный надзирать за домом в отсутствие Серка, рухнул в ноги Роуэну, словно и не карнионец был, а какой-нибудь крепостной.

– Господин! Простите! Виноват! Все виноваты! Сошлите на рудники, только не казните!

– Что случилось?

– Сбежали! Сбежали они… и девка, и тот, из подвала…

– Что, оба? Как это произошло?

– Ну, девка жаловаться стала, что холодно ей, попросила молока горячего или вина. Кампон – тот, который при кухне, мальчишка молодой, вина не дал. А молока не водится у нас. Он пива разогрел – горняки простуду горячим пивом лечат. Принес он ей, она отпила немного. А потом говорит – не годится девице пить одной, выпей со мной. Он, дурак, и выпил, решил – какой вред от пива? Глотнул – а после, говорит, не помнит ничего, только на другой день его разбудили.

– А Ивелин? Только не ври, что он такой же трюк провернул.

– Нет, это все она… ведьма, как есть ведьма. Погреб Фино сторожил. Рассказывает – идет, вся в черном, глазищами зыркает – а потом как швырнет какой-то дряни ему в лицо, он и отрубился. Ведьма, обереги Господь!

– Что скажете, мэтр? – Роуэн повернулся к магу.

Тот покачал головой:

– Колдовство ни при чем. Есть порошки, способные дурманить, если их вдохнешь. Мы недооценили эту особу. Она оказалась решительнее, чем ее… кхм… муж.

– Обыскивать ее надо было как следует! – бросил Роуэн. Раздражение не помешало ему снова обратиться к слуге: – Так ищите их! Им в Галвине не спрятаться!

– Искали! – плаксиво ответил тот. – Их уж нет в городе… Стражники видели, как они уходили.

– Какого черта они их пропустили?

– Так вы же сами велели всех впускать и выпускать, кто по вашим делам идет…

Роуэн внезапно расхохотался.

– Нет, вы слышали? Впрочем, не так уж они опасны. Следует сообщить нашим друзьям с Дороги, чтоб приняли меры, а я уже взял с них все, что хотел. Кампона и Фино я, конечно, посажу в колодки… нет, лучше отправлю на завод, пусть расхлебывают, что заварили. Но я был прав. Тюрьма в Галвине – насущная необходимость.

Таким образом, Сигвард не узнал о побеге Мадженты и Отто-Карла. Узнал бы – может, и вернулся, наплевав на договоренность с Роуэном, ради того чтоб их поймать. Но он пребывал в неведении.

Глава 4

Плетение кружев

– Не нравится мне это, – пробормотал Пандольф. Он не рассчитывал на ответ. Но Айден отозвался:

– А кому это, кроме черта, понравится?

Желающих возразить не нашлось.

Если жители поселка на пути к Монзуриану сумели отстоять свои жилища, здесь такого сделать не удалось. Ватажники застали остывшее пожарище. Поселок выгорел столь основательно, что если здесь после нападения остались выжившие, никто из них не стал восстанавливать дома.

Ни одной живой души не приметил отряд на развалинах. Вот свежие могилы они видели.

Парни Айдена, изрядно уставшие и оголодавшие, не сразу утратили надежду хоть что-то найти. Может, какая мелкая скотинка избегла лап мародеров? Или птица какая домашняя? Может, погреба не все очищены?

Они отправились рыться на пожарище. Лучше бы они этого не делали. Можно было все как есть оставить, а так пришлось новые могилы копать. Не звери ведь – людей без погребения бросать.

Пандольф повторил:

– Не нравится мне это.

Душа у Пандольфа была не то чтоб нежная и чувствительная. И в жизни он всякого повидал. По империи, как на Юге, так и на Севере – прокатывались войны и мятежи, оставляя за собой огонь, кровь, невинные жертвы. Тому Пандольф не раз был свидетелем, а порой и участником. Но все это было за пределами Открытых Земель. Нет, и в Открытых Землях жизнь отнюдь не являла собою тишь и благодать. Здесь постоянно кто-то с кем-то дрался, чему Дорога Висельников и лично Пандольф немало поспособствовали. Но – стараниями той же Дороги все держались определенных правил, не было здесь зверств и душегубств, присущих цивилизованным провинциям империи. Последний раз Пандольф видел нечто подобное в Карнионе, когда имперские войска подавляли восставших ткачей. Но там жгли и резали солдаты, а здесь, наоборот, – бунтовщики.

Воллер велел покончить с ними. И это было правильно.

И все равно было от этого как-то не по себе.

– И что теперь? – гнусавый голос Айдена неприятно отдавался в ушах. – Парни устали, всем жрать охота, а теперь вот еще и это. Во что ты нас втравил, Пан?

– Никто тебя силком не гнал. И тебя, и всю банду твою. Сами хотели посчитаться с живорезами. Не удержать было.

– И что с того? Мы драться шли, а не могилы копать, да еще с пустым брюхом! Не было такого уговора!

– Струсил? Ищешь, как свалить отсюда? Только учти: в Карниону вам всем путь заказан, а в Эрд вы сейчас не доберетесь. Разве что по старой дороге…

Айден сплюнул через левое плечо и сделал знак от дурного глаза. Относительно старой дороги он был так же суеверен, как все жители Открытых Земель.

– Мы драться не отказываемся. Только и ты от ответа не увиливай! Тебя спросили: что делать? Куда теперь?

Пандольф вздохнул. Готового ответа у него не было. В который раз он пожалел, что рядом нет Воллера или Сигварда, чтобы переложить решение на них. Впервые в жизни он был близок к тому, чтобы спросить совета у Кружевницы. Но Кружевница, с тех пор как они покинули дом у реки, кажется, вообще не произнесла ни слова. До недавнего времени это Пандольфа даже радовало. Теперь начинало тревожить.

Он поискал ее взглядом и увидел среди развалин. Бродившие там ватажники успели перемазаться в саже и были чумазы, как Сайль после затяжной работы в мастерской. Она ничего не делала, просто стояла и смотрела куда-то в сторону. Хлопья копоти с развалин, потревоженных пришельцами, носились по ветру, кружились в воздухе, словно черный снег, и падали ей на голову и плечи. Она не отмахивалась. Да и зачем ей? Рожу и отмыть можно, а одежа ее не такова, чтоб бояться ее испачкать, – большинство парней Айдена гляделись рядом с Кружевницей просто щеголями. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

Пандольф отвернулся от Сайль. Надо было отвечать на вопрос Айдена. Надо было решать, что делать.

– Наши беглые могут оказаться такими придурками, что ломанутся в города, – размышлял он вслух. – Только был я в Монзуриане, а Ингоз в Галвине, и видели мы, что там творится. Укрепились сейчас города, ощетинились. Не взять их… разве что все рудники в Открытых Землях поднимутся. И то… – В родном для Пандольфа Эрде все мятежи достигали какого-либо успеха, когда поднимались крестьяне. В Открытых Землях крестьян было мало, и восставать они не собирались. И при нынешнем раскладе были бы против бунтовщиков, а не за них. А где найдутся люди, которые будут за бунтовщиков? – На рудники они пойдут, не иначе.

– Они же сбежали оттуда, какого хрена им обратно переться?

– Не туда, откуда сбежали. На другие. Там, где можно каторжников поднять и пограбить.

– Пограбить? – Слово прозвучало для Айдена заманчиво. – Может, оно и так.

– Какой рудник отсюда ближе всего?

– Траудета.

– Вернее всего, туда они и двинулись. И если мы хотим догнать их, нужно двигаться туда же.

– Да мы еще их обгоним, язви их в печенку! Не знаю, кто у них там за главного, но вряд ли эта сволочь знает предгорья лучше меня! Проведу такой тропой, что им сроду не догадаться!

Пандольф знал за Айденом склонность прихвастнуть – вероятно, это склонность всех людей подобного толка, но спорить не стал. Главное, с направлением определились. А там как Бог пошлет. Он снова взглянул на Кружевницу. Она была на прежнем месте, и теперь Пандольф, кажется, догадывался, куда она смотрит столь пристально.

В сторону братской могилы, куда закопали погибших жителей поселка.

Ничто никогда не идет так, как было задумано. Эбль был достаточно опытен, чтоб в этом убедиться. Поначалу все пошло по плану. Удалось отвязаться от этих тримейнцев, которые – каждый по-своему – считали, что могут ему указывать. А уж как хорошо-то было сбросить с загривка такую обузу, как крошка Маджи! Великий адмирал навязал ее Эблю, полагая, что она способна втереться в доверие к Роуэну, если понадобится – соблазнить его, а в крайнем случае – отравить. Что ж, на такое женщины годятся. Но пока что, кроме нескольких уворованных листов со счетами и деловыми письмами, пользы от нее никакой не было. А нытья-то! Можно подумать, в Нессе она во дворцах жила, а не входила в эти дворцы с черного хода.

Те люди, которых удалось увести из монастыря, живо смекнули, что к чему, и никто вроде препон чинить Эблю не собирался. После сидения в монастырских стенах их тянуло разгуляться, а Эбль знал, где это можно было сделать.

Это был не первый визит Эбля в Открытые Земли, хотя он не стал бы утверждать, что исходил их вдоль и поперек. Однако некоторое представление, где чьи шахты и каменоломни, он имел. Единственное, что внушало ему опасение, – как бы каторжники при встрече не приняли тримейнских наемников за карателей. Никто, конечно, карательные отряды таким малым числом не посылает, но с перепугу чего не померещится. Оставалась надежда на то, что Эбль имел представление о воровском языке, да и того, что общие знакомцы у него с каторжниками найдутся, исключать не приходилось.

Так оно и случилось на пути к Эрдскому Валу. «Каторжная рвань» уже успела к тому времени разжиться награбленным в поселках добром, и облачены были беглые не в рванье. Но с зажиточными поселянами, чью одежду и обувку они нынче носили, их бы и слепой не спутал. А вот оружием-то они не шибко обогатились помимо того, что доступно в крестьянском обиходе. Были при том, что удалось им добыть у охранников Куаллайда. Так что, дойди дело до стычки, тримейнские наемники, хоть и были в меньшинстве, нанесли бы им изрядный урон. Но – не дошло.

Вовремя Эбль их окликнул. И словами правильными. Перетерли по делу. Встали на ночлег по соседству, и, хотя посматривали друг на друга волками, этим и ограничилось. А главари и выпили вместе, и закусили у костра.

Предводителя каторжников звали Пупар, и был он в прежней жизни в Фораннане уличным грабителем. Пойман был и клеймен, при том что, по справедливости говоря, клейма на нем было негде ставить. Собирались его послать на галеры, да, на свое несчастье, выкупил его вместе с партией других каторжников Куаллайд для своих рудников. О чем Пупар повествовал, похохатывая и обнажая стершиеся почти до корешков зубы. Был он ростом мал, но в плечах широк, снятый с охранника кафтан был ему длинен, а в швах расходился. Волосы его, некогда черные и кучерявые, а нынче тусклые и поредевшие, покрывала крестьянская войлочная шапка. Клочковатая борода украшала косо срезанный подбородок.

Он охотно и с подробностями поведал Эблю, как ухватил фарт – воспользовался тем, что Гархибл, начальник охраны на руднике, свихнулся («ну, он и без того был пес бешеный») и увел с собой компанию своих подчиненных. Бараки, почитай, никто не сторожил – тут-то каторжники на волю и вырвались. Охранников голыми руками порвали, мастеров и десятников в плавильные печи побросали. Что не смогли сожрать-выпить-на себя напялить – сожгли либо поломали.

– А иначе нельзя, – сказал Пупар. – Отвести душу надо. Или мы не заслужили? Сами корячились, сами волю вырвали. От Дороги Висельников пользы нам что от козла молока.

– Так ведь нет никакой Дороги Висельников, – сказал Эбль. – Враки все это.

Пупар чуть не поперхнулся сидром, который тянул из плетеной бутылки.

– Ну ты даешь, кореш! Об чем у вас там в Нессе соображают? Может, там, конечно, ее и нет, а в Открытых Землях есть. Только связываться с ними – все равно что в кабалу идти.

Далее Пупар поведал, что, спохватившись, как бы не нагрянули вернувшиеся охранники, бунтовщики подались прочь. В ближайший поселок не сунулись – там незадолго до того какая-то заваруха была, взрыв аж на руднике слышен был.

Рванули, стало быть, когти – и пошли гулять по Открытым Землям. Была мыслишка прочь податься, да только звону-то уже пошло кругом – в Карнионе, даже если тайно пробраться, по всем тропам небось солдатня дожидает. А в Эрд зимой, говорят, через горы не пройдешь. А по лесам нынче не рассидишься. Пошли по поселкам – где взяли свое вволю, где не вышло. Хотели было еще рудник грабануть, двинулись к Роуэну, да там у него охраны полно, мышь не пробежит. Так что пришлось сызнова за хавкой к сиволапым подаваться, а те оборзели совсем и на братву поперли. Так что пришлось им жару дать, – тут Пупар снова расхохотался, – выжгли, значит, их совсем. Потому как иначе нельзя.

По первоначальному плану Эбля желательно было поднять каторжников именно на руднике Роуэна. Но если там уже знают о возможном нападении и хорошо подготовились, план следует подправить.

– Ты, может, и хорошо задумал, да не с того начал, – сказал он.

– Это кто ж ты такой, чтоб меня учить?

– Погоди, не кипятись. Верно, бить надо по рудникам. Но спервоначалу – не в лоб. Пока мало народу у тебя, нужно заслать человека в бараки, чтоб там подымались. А как хвост охране подпалят, как завертится она, тогда и ударим.

– А тебе с этого какой прок?

– Так ведь и я хотел по рудникам погулять, порастрясти казну тамошнюю. Но меня каторжники не послушают. А вот своего брата беглого – да.

– И то верно. Мы тут как раз Траудета потрепать шли, он ближе всего – на нем и опробуем.

– Близко, говоришь? Если из поселка, который вы пожгли, кто-то жив остался, они небось туда и побежали. Смекаешь? Там ждут вас.

– И что, хвост поджать?

– Нет, нужно провести их. Объявиться там, где не ждали. Вот… – Эбль припомнил то, что знал о рудниках возле Эрдского Вала, – шахты Грофа. Не так чтоб вдалеке, но в другой стороне. Обманем хозяев, поднимем своих, а у Траудета той порой расслабятся. Тогда-то мы их и возьмем. А потом можно будет и Роуэна разнести.

– Всем ватагам ватагу соберем! Вся каторга за мной пойдет!

– А то. Пупар Освободитель – как тебе такая кликуха? По Открытым Землям прогремит, в Карнионе отзовется. А как целую армию сколотишь – тут можно и условия ставить. Не все же и тебе, и корешам твоим здесь париться. А если все рудники будут под тобой и сил немерено, тут все воротилы местные готовы откупиться будут, чтоб Освободитель ушел. А тогда можно будет и в Эрд податься. Там здешние законы не действуют. Будем жить – кумовья королю, братья императору.

– Сладко поешь, – пробурчал Пупар. – А ну как не выгорит?

Но видно было, что титанические планы Эбля пришлись ему по вкусу.

Что ж, изменение плана, может, и к лучшему. Армию этот придурок, конечно, не сколотит, но намутить воды может порядочно. Если его в верную сторону направлять да мыслишки подкидывать. Самому, конечно, тоже изрядно потрудиться придется. И взвоют хором и заводчики, и мастера, и горожане, и торговцы, и крестьяне – все те, кому эта смута поперек глотки встанет. Кому угодно сдадутся и отдадутся, чтоб их от беды освободили.

И освободитель придет.

Только звать его будут адмирал Убальдин.

У Пандольфа – хоть он и не ведал об этом – были те же сложности, что у Эбля. Он опасался, как бы у Траудета союзников не приняли за противников. Дорога Висельников не числила Траудета во врагах, но Пандольфа сопровождала ватага. Хорошо еще, что не Мейнера, который со службы от Траудета сбежал. Но и Айден у добропорядочных граждан доверия не вызовет, и парни его – тоже.

Пандольф также не верил в похвальбу Айдена, будто тот выведет их к шахтам Траудета одному ему ведомыми тропами, и был готов к тому, что они в любой час могли столкнуться с каторжниками. Но Айден не соврал.

Говорили, будто бы впервые выход залежей самоцветов нашли, еще в прошлом веке, охотники, погнавшиеся за горным бараном. Баран стал карабкаться по крутому склону, из-под копыт у него посыпались и покатились вниз камни, и охотники заметили, что средь обычных бурых и серых попадаются цветные и пестрые. Он стали собирать камешки, а баран убежал.

Так это было или по-другому, но дичи нынче в этих местах было не сыскать, зато горный баран красовался на флаге, который ветер трепал над стеной, окружавшей шахты.

– Плохо дело, – сказал Айден. – Они поднимают эту тряпку, когда приезжает хозяин.

Пандольфу и самому это было известно. Но не отступать же теперь, когда они наконец пришли?

Палисад вокруг владений Траудета был помощней, чем монастырский. Кроме того, было и некое подобие земляного вала. Создавалось оно не нарочно, землю вываливали из штолен, но при случае эти отвалы могли послужить и оборонительным целям.

Был ясный день, и на стенах их наверняка заметили. Так решил Пандольф – идти при свете дня, чтоб у Траудета отряд не заподозрили в дурных намерениях.

Но это вовсе не означало, что, если им не припишут стремления тайно подкрасться, открытый проход не будет принят за прямую угрозу.

Пандольф, в отличие от своего приятеля-напарника, не любил во всеуслышание заявлять о своей принадлежности к Дороге Висельников, но сейчас не видел иного выхода.

– Ждите здесь, – сказал он остальным.

Спешился (ездил он на том же монастырском мерине, которого когда-то позаимствовал у Кружевницы) и пошел к воротам. Белого парламентерского флага при нем не было. Хотя бы потому, что во всем отряде не нашлось бы ничего похожего на белый флаг или платок. Он знал, что со стены в него наверняка целятся. Что ж, жизнь – она такая.

Подойдя вплотную к воротам, он приложил ко рту ладони рупором и крикнул:

– Я – Пандольф с Дороги Висельников! Хочу говорить с Палази Траудетом или тем, кто его замещает. – Немного подумав, он добавил: – Мы не враги, мы – союзники!

Он вовсе не был уверен, что Траудет – если он действительно здесь – лично выйдет на переговоры. Даже Роуэн, прочно связанный с Дорогой, общался только с Воллером, и то в крайнем случае. Но, видимо, и тут пришел крайний случай. Пандольф достаточно давно жил в Открытых Землях, чтоб знать, как выглядят владельцы шахт и заводов. Человек, показавшийся в бойнице над воротами, несомненно, был Траудетом.

Он был значительно старше Пандольфа – лет пятидесяти, не меньше, полный и круглолицый. Физиономия в бойнице, с несколько обвисшими уже щеками, как бы требовала курносости, однако нос у Траудета был длинный и заостренный. Он был тщательно выбрит, но, как у многих темноволосых людей, на подбородке его словно лежала тень. Пандольф знал, что Траудет почти лыс и лысину его по бокам украшают венчиком остатки пышных, некогда кудрявых каштановых волос. Но при нынешней погоде мало кто ходил с непокрытой головой, и Траудет не составлял исключения. Лысину его согревал обычный для карнионца берет.

Пандольф тоже рано начал лысеть, но вряд ли этого обстоятельства было достаточно, чтоб вызвать у Траудета чувство солидарности.

– Назвался волк союзником барана, – сказал тот. Голос у него был звучный, хотя несколько неприятный. – Почему я должен тебе верить? Дорога Висельников покровительствует ворам и бандитам.

– Хоть у тебя на гербе и баран, Палази Траудет, зачем тебе иметь бараньи мозги? – Пандольф был не такой мастак поговорить, как Ингоз, но знал: когда с тобой соглашаются разговаривать, шанс победить всегда есть. – Мы не строим из себя праведников, это так. Но смекни сам: с тех пор как мы здесь, разве хоть на одном руднике был мятеж? Разве мы жгли дома, убивали женщин и детей? Те, кто так делает, враги и нам, и вам.

Насчет того, что они не жгли дома, Пандольф сказал не подумавши. Пожар в Орешине вполне можно было вменить в вину Дороге. Но Траудет об этом не знал, а может, его такие подробности не волновали.

– Ты еще скажи, что Дорога устанавливала здесь порядок, – не без яда заметил он.

– А разве не так? Мы блюдем свою выгоду, так же как ваш брат промышленник. А те, кто устроил резню в поселках, – просто бешеные кровопийцы.

– И что с того?

– А то, что они идут сюда!

– С какой стати?

– А куда им еще податься? Подумай головой – хватит у вас сил отбиться? А вместе мы сможем это сделать.

Некоторое время сверху ничего не было слышно. По всей вероятности, Траудет совещался с теми, кто был рядом. Потом он снова окликнул Пандольфа:

– А откуда мы знаем, что это не ловушка? Может, вы войдете, а сами откроете им ворота.

Пандольф про себя вынужден был признать, что на месте Траудета тоже бы так подумал.

– Придется поверить, – хмуро сказал он. – Вот мы все перед тобой, сверху небось видно. Оружие мы не сложим, и не надейтесь. Если не впустите нас, будем драться с каторжниками в чистом поле. А ты сиди за стеной и жди, пока твои работнички не поднимутся и в спину тебе не ударят.

Вообще-то это был блеф. Айден бы на такое ни за что не согласился. Но приходилось играть теми картами, которые в наличии.

Снова последовала продолжительная пауза. К Траудету подтянулись те, у кого здесь было влияние. Им предстояло решить, что делать с нежданными союзниками. Потом здешний хозяин объявил:

– Вы можете войти. Но мы требуем, чтоб вы разрядили мушкеты и пистоли – так, чтоб мы видели.

Про бомбы и гранаты Траудет не знал, а Пандольф попридержал эти сведения. Он вернулся к своим, чтобы передать условия. Ворота тем временем открыли, но не настежь, чтоб пришельцы не могли ворваться, но шли медленно и оставались под прицелом.

Но это было еще не самое неприятное, что их ожидало.

Перед воротами, кроме охранников Траудета, толпилось еще много народу. И среди них те, кого на шахтах быть не должно, – женщины и дети. Вряд ли они принадлежали к семьям мастеров – слишком у них был умученный и оборванный вид. А использовать в шахтах женский и детский труд в Открытых Землях было не в обычае. Не по доброте – это считалось дурной приметой.

И вывод тут напрашивался один. Траудет принял тех, кто уцелел после набега на поселок. От них Пандольф никаких подлостей не ждал, а именно оттуда они и воспоследовали.

Какая-то бабенка истошно завопила:

– Это ж бандиты! Бандиты и разбойники! Такие, как те, что нас убивали и грабили!

Остальные подхватили:

– Те же самые!

– Душегубы проглятые! Убийцы!

– Рожи разбойные! Они еще в саже от домов наших! Там не дограбили, сюда пришли…

Вопли и проклятия сделали свое дело – если раньше вошедших просто держали под прицелом, то теперь явно готовы были открыть стрельбу. Пандольф лихорадочно соображал, что предпринять – воззвать к здравому смыслу или отступать с боем.

В этот миг внезапно вперед выдвинулась Кружевница. Сколько знал ее Пандольф, она все трудности готова была решать исключительно устроением очередного взрыва. Тем более сейчас – гранаты были при ней. Но она поступила по-иному.

– Эй, бабы! – пронзительно крикнула она. – Посмотрите на нас! Посмотрите на меня! – она стащила с головы косынку. В последние месяцы Сайль не стригла волосы, они несколько отросли и хотя бы условно обозначали ее принадлежность к женскому полу. – Посмотрите и скажите – есть среди нас те, кто жег и душегубствовал у вас в поселке?

В толпе зароптали.

Сайль пошла прямо на женщину, поднявшую крик:

– Ну, смотри же, смотри! Вспоминай! Побожиться можешь, что узнаешь меня? Поклясться можешь?

Пандольф не ожидал, что эта уловка сработает. Глупая баба одной руки от другой не в силах отличить, не то что одного ватажника от другого. Но напор и уверенность в голосе и словах Кружевницы возымели действие.

– Нет, – слабо пролепетала женщина.

Кружевница продолжала:

– Эти парни пришли сюда вам помочь, тех, кто обидел вас, – изничтожить! А что рожи и руки у них в саже – так это оттого, что хоронили они по-божески тех, кого вы под развалинами оставили!

Последнее заявление доконало слушательницу. Она бросилась к Сайль, обняла ее и заревела, уткнувшись ей в плечо. Сайль несколько оторопела, но женщину не оттолкнула.

За спиной у Пандольфа со свистом выдохнул Айден. И то – похоже, напряжение спало, охранники уже не держали мушкеты на изготовку, во взглядах, устремленных на пришельцев, больше не читалось страха и ненависти.

Траудет, успевший спуститься со стены, прошел вперед. Он был в серо-синем камзоле, подчеркивавшем его отнюдь не геройскую стать, просторных штанах и невысоких мягких сапогах. Пистолет, вероятно недавно нацеленный в лоб Пандольфу, он заткнул за пояс.

– Эй, девица, – обратился он к Сайль, – ты вообще что тут делаешь?

Кружевница, неловко отстранив рыдавшую женщину, повернулась к промышленнику. Вопрос она истолковала буквально и так же отвечала:

– Бомбы и гранаты. Могу чинить мушкеты, пистоли, аркебузы, ежели в этом есть необходимость. Не знаю, есть ли у вас пушки, но, полагаю, и с этим справлюсь.

Траудет перевел взгляд на Пандольфа:

– Она врет?

– Нет. Вот если б говорила, что умеет пироги печь или пряжу прясть, – тогда бы точно врала.

Траудет не засмеялся в ответ, даже не улыбнулся. Хотя физиономия у него была в целом добродушная, маленькие карие глаза смотрели пристально и жестко.

– Сейчас вам покажут, где разместиться, – сказал он. – С голоду пока, слава богу, не мрем, так что и перекусить найдется. А после ты, ты и ты, – он ткнул в Пандольфа, Кружевницу и Айдена, – приходите ко мне в контору. Надо потолковать.

На сей раз замысел Эбля был воплощен наилучшим образом. Рудник Грофа был разграблен и сожжен. Перебить, как мечталось Пупару, всех охранников, мастеров и вольнонаемных не удалось. Но Эблю этого и не было нужно. Если уцелевшие разнесут по Открытым Землям страшные вести, по возможности преумножив число бунтовщиков, так даже лучше. Теперь во всех городах, на всех рудниках будут ждать нападения, и никто не будет знать, откуда оно последует. А пока что на очереди Траудет.

Они шли туда, рассыпавшись по равнине. Для этого пришлось снова сделать крюк, но лесные тропы для толпы уже не годились. С рудника свели немало лошадей – из тех, что тянули подъемники и откачивали воду из штолен. Но большинство все же шло пешими. Ездить верхом они все равно не умели, а повозок не хватало. У Грофа также можно было взять достаточно провианта, но эта публика не способна была подумать о том, что провизию надо сохранять. Им бы сразу нажраться-напиться до блевоты, а там хоть трава не расти.

Эбль не собирался проповедовать среди каторжников воздержанность. Они должны были рыскать в поисках добычи, а не сидеть на месте.

Хотя Эрдский Вал защищал предгорья от ледяного ветра с севера, январь и здесь оставался январем. Жгли костры, чтоб согреться, но топлива тоже не хватало, при том что лес был рядом. Но каторжники поначалу артачились – кончено, мол, довольно горбатились, мы тебе не лесорубы. Жгли сухую траву, кидали в огонь все, что под руку подвернется, ломали повозки. Потом все же на собственной шкуре восчувстововали, что этого недостаточно.

Пупар наорал на своих молодцов и стал гонять их в лес за хворостом и дровами – хорошо, что не все повозки успели сжечь. Но из леса притащили, помимо дров, еще и другую добычу.

Это были мужчина и женщина, изрядно пообтрепавшиеся, но все же явно не принадлежавшие к бродячему братству. Они ехали вдвоем на жуткой кляче – на таких обычно не ездят, даже не пашут, а вот на шахтах клети такие порой таскают.

Когда их схватили, женщина подняла крик, беспрестанно поминая Эбля и что они, мол, к нему с важным донесением. К нему их и доставили.

Для Эбля встреча с Отто-Карлом и Маджентой не стала приятным сюрпризом. А по их виду он сразу понял, что обстоятельства в монастыре переменились, и не в лучшую сторону.

– Это что за маскарад, Маджи? – грубо спросил он. – Здесь тебе не дворец Убальдина, да тебя бы и не пустили туда этаким пугалом.

Монашеская ряса, ушитая Маджентой по фигуре, теперь топорщилась – и не мудрено. Под нее были поддеты фуфайка, нижняя юбка и шерстяные рейтузы, все разнокалиберное и подхваченное отчасти в доме Роуэна, отчасти с бельевой веревки.

– Так холодно же! А надеть больше нечего! Такое несчастье… все пропало! – патетически воскликнула она. – И мой прекрасный теплый плащ, и белье, и дорожный костюм, и…

– Мы ничего не брали, – поспешил уведомить один из каторжников. – На кой ляд нам бабские тряпки?

– Что еще у вас пропало? – угрюмо спросил Эбль. – Кто вас вышиб из монастыря?

– На нас вероломно напали, – с достоинством заявил Отто-Карл. – Монастырь был захвачен, а сам я ранен, и нас взяли в плен. Но нам удалось бежать.

– Надо же! – известие не особо расстроило Эбля. – И кто сыграл с вами такую шутку?

– Это были настоящие чудовища! – Маджента хотела добавить «разбойники и бандиты», но, оглядевшись вокруг, решила эту подробность опустить.

– Они были на службе у некоего Роуэна, – сказал Ивелин. – Карнионский промышленник, претендующий на благородство происхождения, – и шайка грабителей! Это омерзительно.

– С чего вы взяли, что там замешан Роуэн? – Эбль насторожился. – Часом, не перепутали чего?

– Ошибиться было невозможно, – ответил Отто-Карл. – Нас доставили к нему в дом, и этот негодяй не устыдился появиться сам. Так что все творилось с его ведома.

– Роуэн здесь? И он вас видел? А ну-ка, дорогуша, побеседуем-ка с глазу на глаз. – Эбль схватил Мадженту за руку и потащил прочь от костра, под ржание каторжников, истолковавших его намерения превратно.

– Как ты смеешь так обращаться с благородной дамой! – возмутился Ивелин, но Эбль, не оборачиваясь, бросил:

– Уймись, не убудет от подружки твоей… – Оказавшись там, где другие их не слышали, он остановился. – Ну! Язык проглотила?

– Это был Роуэн, – подтвердила Маджента.

– Тогда какого черта ты сбежала? Клиент подоспел, тебе им надо было заниматься.

– Боюсь, что ничего бы не получилось…

– Кого волнует, чего ты боишься?

– Ты не понимаешь! Он уже знал… ну, про меня… – Маджента всплеснула руками. – Это все она! Ее происки! Она везде меня преследует…

– Прекрати эти бабские визги и вопли! – Эбль ухватил ее за плечи и встряхнул. – Кто «она»? Чьи происки?

– Я же говорила тебе… Сайль Бенар.

– Кто? Погоди… эта девка из компании Перегрина? Она-то здесь при чем?

– Я ведь объясняла… Это страшная женщина! Она натравила на меня своего любовника, он пытался меня убить…

– Коли любовник имеется, не такая, значит, страшная… И с чего ты взяла, что это все из-за тебя?

– Он сам сказал! Он и еще целая банда убийц…

– Откуда там банда взялась?

– Не знаю… они все про каких-то висельников говорили… и правда, как есть висельники… И еще Перегрин там был… Он с ними заодно, а притворялся, что…

– Заткнись. – Эбль сопоставлял сведения. – Стало быть, Роуэн, Перегрин… и Дорога Висельников… если она и впрямь существует. Хорошенькое дельце! Слушай, Маджи, на кой хрен ты вообще здесь нужна? Задание ты провалила, в Открытых Землях тебя, похоже, каждая собака знает… Может, мне лучше самому тебя пристрелить?

– Да как ты… – Она задохнулась. – Адмирал Убальдин тебя не простит!

– Простит-простит. Ты со своим дружком с чего на свободе, а? Может, ты с Роуэном в сговоре, навести его на нас хочешь?

– Дурак! – Она гордо вскинула голову. – Я, может, одежду и потеряла… какой плащ был, какой плащ… но снадобья мои всегда при мне! Я с ними не расстаюсь, все так припрятано, что эти глупцы и не догадались ни о чем… Или, думаешь, я тупого охранника усыпить не смогу?

– Уж этого я не думаю.

– Еще бы! Ты бросаешь меня в беде, я сама освобождаюсь из вражеского плена и спасаю Отто-Карла, несмотря на тысячу смертельных опасностей, добираюсь до тебя, чтобы сообщить важнейшие сведения, – и что я слышу в ответ? О небо! Ни слова благодарности, напротив, злобный навет!

– Ишь, раскудахталась. Даже если ты не врешь, больно подозрительно все это. Может, они нарочно вас выпустили, чтоб проследить, куда вы пойдете…

Эбль, однако, не был уверен в собственных умопостроениях. Их встреча с Маджентой была случайной, если б не поход за дровами, парочка вполне могла бы проехать мимо…

Но и Маджента, утверждая, что нарочно стремилась отыскать Эбля, тоже была, мягко говоря, не совсем близка к истине. Причиной ее решимости и изворотливости, как это нередко случается, был страх. Она не могла забыть, как тот кошмарный бандит едва не пристрелил ее по наущению Сайль. Тогда Мадженту спасло чудо. Но злодей мог вернуться (Отто наговорил про него таких ужасов!), что еще хуже – к Роуэну могла заявиться сама Сайль, а тогда бы уже ничего не помогло. (Но какова мерзавка! Как жаль, что Маджента не встретила этого мужчину до того, как Сайль успела на нее наклеветать! Уж Маджента бы сумела объяснить ему все правильно. Они ведь с Отто родственники, хоть Отто-Карл и не любит об этом говорить. Но почему все лучшее всегда достается этой рыжей стерве?)

Итак, она решилась бежать, но продвигаться одной в этих опасных краях было совершенно невозможно. Вдобавок нужно было подумать о будущем. А будущее мог ей обеспечить Отто-Карл Ивелин.

Но, успешно миновав городские ворота Галвина, спутники никак не могли прийти к согласию относительно дальнейшего направления.

Маджента хотела отправиться в столицу, где Отто-Карл занимал, по его словам, видное положение при канцлере, а следовательно, при императорском дворе. Ивелин, проявляя непонятное упрямство, настаивал на том, что они должны сначала прибыть в Карниону, где им помогут адмирал и родственники Мадженты. Вдобавок оба не знали Открытых Земель, в конце концов заплутали и на каторжников наткнулись случайно. Хорошо, что Маджента не растерялась. Этот глупец Эбль думает, что он ее использует. На самом деле она использует его.

– Что стало с Клаттербаком?

– С каким Клаттербаком? А… этим тримейнским хамом? Кажется, его убили.

– А остальные наемники?

– Откуда я знаю? Говорю же я тебе – нас взяли в плен и увезли в Галвин. Только нас двоих. Больше никого я не видела.

Эбль выругался, затем крикнул:

– Эй, Отто-как-тебя-там! Иди сюда! – Когда тот неохотно приблизился, Эбль спросил: – Что собирается делать Роуэн?

– Можно подумать, это он был у меня в плену, а не наоборот. Он своими замыслами со мной не делился.

– Но уши-то у тебя есть? Или только язык? Вот не поверю я, чтоб он все время молчал.

– Конечно, он не молчал. Но этот негодяй думает только о своей выгоде и совершенно глух ко всем прочим доводам.

– Это понятно, что о выгоде… твоего дружка Клаттербака, стало быть, прикончили. А куда Роуэн остальных наемников подевал?

Отто-Карл этого не знал, и судьба починенных Клаттербака его вовсе не волновала.

– Судя по тому, что Роуэн держал в плену лишь нас двоих, остальных он приказал перебить.

Эбль ему не поверил. Никакой карнионский промышленник никогда не поведет себя столь расточительно. Скольких-то наверняка убили при штурме, но вряд ли там имело место свирепое побоище, при котором не оставляют пленных. Роуэн всяко приставит выживших к делу. Отправит на завод или на рудник или перетащит к себе в охрану. Последнее вероятнее всего. Но это неважно. Кажется, появилась возможность слегка подогреть тримейнцев. А то, понимаешь, после первых успехов ведут себя как баре, обленились, с каторжниками говорят через губу, мол, вы рвань, а мы украшение императорской армии… Заодно и эта Дорога, которую Пупар так ненавидит, в общую похлебку приправой пойдет…

Забыв про Мадженту с Отто-Карлом, он подошел к костру, у которого вечеряли наемники.

– Дурные вести, братья. Тех, кого мы оставили в монастыре, больше нет в живых. Эх, поверил бы мне Клаттербак, пошел бы со мной – и парней бы не положил, и сам бы жив остался.

Как он и ожидал, последовали яростные вопли – когда, кто, почему, да как сумели? Но при всем возмущении они не очень верили.

– Жирная карнионская сволочь (Эбля нимало не смущало, что он сам был карнионцем, и не слишком худым), хозяева заводов и шахт, спелись с бандой, именующей себя Дорога Висельников! – Эбль возвысил голос, чтоб Пупар со товарищи тоже его слышали. – Они хотят заграбастать Открытые Земли и все их богатства, наложить на них лапу и ради этого продадут черту душу! Или карнионским толстосумам, которые хуже черта! А крутых парней, которые могут не подпустить их к кормушке, они убивают, как подлые предатели! Вот свидетели! – он махнул рукой в сторону Мадженты и Отто-Карла. – Они видели, как по приказу Роуэна кровопийцы с Дороги перерезали наших парней! Они взяли их врасплох и убили спящими! Но больше такого не будет. Теперь нас много, а будет еще больше. Отомстим Дороге и заводчикам!

Ему ответил нестройный хор множества глоток. Орали и наемники, и каторжники.

Ну, вот и славно, вот и хорошо пошло. А к тому времени, когда они узнают, что никакой резни не было, Эбль будет уже далеко отсюда. Если же нет – под рукой есть лжесвидетели, на которых можно свалить вину. Пожалуй, не стоит их пока убивать. Еще пригодятся.

Как-то сложилось, что в просторечии все горные разработки в Открытых Землях называли рудниками. Что неправильно. И по отношению к шахтам Траудета в первую очередь.

Ибо, строго говоря, рудой именуется порода, содержащая металлы, у Траудета же добывались цветные камни. Но если какие строгости и соблюдались в Открытых Землях, то не словесные.

Поначалу залежи, как свидетельствовала легенда о горном баране, подходили к самой поверхности земли, но эти времена остались позади, и приходилось рыть штольни. Некоторые из них были выработаны и пустовали. Но месторождение отнюдь не исчерпало себя, и Палази Траудет до нынешней зимы мог относить себя к процветающим промышленникам. Нынче принято было в империи возводить не столько укрепленные замки, сколько городские дворцы и особняки. А для строительства и украшения оных в больших количествах были потребны малахит, лазурит, порфир и серпентин. Люди не столь богатые, чтоб отделывать свои жилища панелями из подобного камня, украшать им потолки и лестницы, но все же достаточно состоятельные, охотно покупали изделия поменьше калибром – от ваз до пуговиц, изготовленных мастерскими в Монзуриане. Траудет мог позволить себе и откупать у государства каторжников (в основном используемых на работах, где не требовалось особых умений, но нужна была физическая сила), и нанимать вольных рабочих. Однако его шахты, как и другие, зависели от поставок продовольствия – как из равнинных поселков, так и из Карнионы. В обычное время с этим затруднений не было и провиант закупался вдосталь и впрок. Сейчас же ближайший поселок был разорен, а подвоз со стороны прекратился. Народу же на руднике было гораздо больше, чем в обычное время. Разумеется, пока что рудник не был в осаде, можно что-то добыть и в лесу, и в поле, но это – сущие мелочи, а хлеб сам собой в штольнях не растет. И это было еще не все, что беспокоило Траудета.

Он принимал Пандольфа и Айдена у себя в конторе. В отличие от Роуэна, который четко разграничивал «домашнюю» и «деловую» жизнь, Траудет и конторе желал блеснуть определенной роскошью обстановки, а может, хотел продемонстрировать потенциальным деловым партнерам все возможности своего промысла. Мебель в конторе была инкрустирована пластинами порфира и розового шпата. Здесь можно было видеть вазы из алебастра и блюда из агата и серпентина. Но настоящей гордостью Палази Траудета были большие напольные часы в виде пирамиды, поставленной на скалу. Ее поддерживали три фигуры грифонов, вырезанные из горного хрусталя и отделанные позолоченным серебром. Ценность тут состояла не в материале, а в самих часах. Хотя они не были такой уж безумной редкостью, даже в Карнионе многие состоятельные люди предпочитали солнечные часы механическим, а вне дома полагались на башенные куранты или церковные колокола. Траудет заказывал часы в Тримейне, у славного мастера Альдо Раусса, известного тем, что он поставляет к императорскому двору механические самодвижущиеся игрушки. Принимая тех посетителей, Траудет, надо думать, и одевался франтовато, и на угощение не скупился.

Теперь же Траудет был в домашнем полукафтане из козьего пуха, на его фигуре весьма напоминавшем бабью кофту. А угощения и вовсе не было подано, ибо не для того он Пандольфа с Айденом позвал.

– Похоже, вы здорово подставили меня, – сказал он. – Нашли, понимаешь, место, где можно с удобством перезимовать…

– Ты о чем? – Обычно Пандольф соблюдал должную дистанцию в разговорах с людьми, занимавшими высокое положение, и не фамильярничал зря, но с Траудетом они как начали с момента встречи обращаться друг к другу на «ты», так и продолжали.

– Вот не прикидывайся, Пандольф. День идет за днем, неделей прирастает, а где те бунтовщики, которыми вы нас стращали?

– Радоваться надо, что их нет.

– Я бы радовался, если бы нас тут не обжирали.

Обиженный Айден приготовился было разразиться защитительной речью, но Траудет не дал ему и слова сказать:

– Может, они давно из Открытых Земель свалили, разбойники эти, и где-нибудь на Белой дороге или на Южном тракте промышляют, а мы тут сидим, как улитка в домике, высунуться боимся. А бояться-то нечего!

– Ты сам в это не веришь, Палази Траудет, – с неожиданным для себя хладнокровием возразил Пандольф. Он видел, что промышленник как-то излишне храбрится.

Тот не стал отпираться:

– Ну, не верю. А знаешь, чего я на самом деле боюсь? Что когда бунтовщики и вправду придут, каторжники мои им ворота откроют. Вольные и мастера драться будут, а эти – нет.

Пандольф был вынужден согласиться, что это вполне вероятно.

– Что ж ты не уехал отсюда, когда понял, к чему дело идет? – хмуро осведомился он. – В Монзуриан хотя бы.

– Сам себя каждый день спрашиваю… Монзуриан и без меня отобьется, а рудник вряд ли. А ежели рудник разорят, и Монзуриану не жить. Опять же беженцы эти на мою голову свалились, я вроде как защищать их должен…

– А может, выгнать их, и дело с концом? – предложил Айден. – Рты-то лишние, а в драке от них никакой пользы не будет.

Айден, никогда не бывавший на войне, предложил выход, к которому нередко прибегали в осажденных крепостях. Всех неспособных держать оружие – за стены.

Но Пандольфу, который в отличие от Айдена настоящую войну повидал, это совсем не понравилось.

– Лучше уж каторжников выгнать, – сказал он. – Не будем опасаться, что они в спину ударят.

– Ну ты даешь, Пан! А еще с Дороги! Это что ж получится – мы сами своих врагов усиливаем? Ведь, ежели их выгнать, они к тем душегубам беспременно прибьются!

– Ну не перебить же их прямо в бараках, в самом деле?

– Отчего ж нет?

Лицо Траудета при этом диалоге выражало глубокую задумчивость. Но принять решение ему помешал посторонний шум.

Явилась Сайль. Причем не одна.

Выступление Кружевницы в день прихода на рудник принесло ей неожиданную популярность. В первую очередь у тех, чьего общества она прежде всячески старалась избегать, – у женщин. Она не могла показаться на людях, чтоб ее не окружили беженки и жены мастеров с жалобами и просьбами. Насколько знал ее Пандольф, это не могло не раздражать Кружевницу. Но та ни разу не устроила скандала, терпеливо выслушивала все сетования, а когда ее просили что-либо посоветовать – отвечала уклончиво, но не грубо. Хотя ей-то было нужно совсем другое. В первую очередь – спуститься в штольни.

Поначалу горняки не хотели об этом и слышать. Как уже было упомянуто, женщина в шахте предполагалась еще большим злом, чем женщина на корабле. В кобольдов тут не верили, а в то, что женщина может разбудить любую нечисть, живущую под горой, – вполне. Но Кружевница с грехом пополам объяснила им, что не собирается спускаться в действующие штольни – только в выработанные. Это во-первых. А во-вторых – как раз для злого дела, так что она тут годится как нельзя лучше.

Так у Кружевницы, кроме беженок, появилась еще одна группа сторонников – горные мастера. О том, что предыдущая встреча горняков и Кружевницы прошла не очень успешно (в особенности для горняков), она не рассказывала. То ли хватало осторожности, то ли успела благополучно позабыть.

Сейчас она и мастера пришли, чтоб поговорить, каким образом Кружевница решила заминировать штольни, если враги прорвутся на территорию рудника. Собственно, рассказывали от этом мастера, перебивая друг друга, а Кружевница поначалу помалкивала, пялясь на часы в углу конторы. Траудет отметил, что она и в первый свой визит обратила на часы внимание, но счел это за восхищение редкой и роскошной вещью. Наконец Сайль оторвалась от часов и перевела взгляд на их владельца.

– Это-то уже, считай, сделано, – сказала она, – а есть еще вот какая задумка. Пушек у тебя нет, я тут с людьми потолковала и сообразила, как это можно исправить.

– Ты спятила! – возопил Траудет, выслушав ее предложение.

Пандольф от замечаний воздержался, поскольку и без того считал Кружевницу сумасшедшей, и это нисколько не мешало ему пользоваться плодами ее безумных идей.

Кружевница, также привыкшая к обвинениям в сумасшествии, не сочла нужным вступать в спор по этому вопросу.

Траудет обратился к мастерам – троице крепких мужиков, отнюдь не воспринимавших услышанное как шутку или бред:

– То, что она говорит, можно сделать?

– Отчего ж не попробовать, хозяин? Труды небольшие. Тут главное – клепать попрочнее, а обручей железных у нас в достатке.

– И древесина должна быть плотной и вязкой. Лиственницы тут есть, нет? Казенная часть должна быть металлической, но с этим мы справимся, – уточнила Сайль.

– Все равно, ядро такой ствол разорвет.

– Не обязательно. И к тому же, скорее всего, лучше картечь. И вообще, давайте сделаем несколько образцов. Хотя бы пару, а? И еще у меня есть одна идея… то есть она давно была, но для нее кой-чего не хватало. А теперь я вижу чего. Отдайте мне свои часы, я тогда такую махину сотворю – в аду позавидуют!

– Не позволю! – отрезал Траудет. Он с Кружевницей познакомился недавно, но кое-что в ее характере уловил верно. – «Несколько образцов»! Тебе волю дай, ты все здесь разнесешь, никаких врагов не понадобится. – Он взял себя в руки. – Только один образец! И то потому, что никто не знает, получится ли!

– А если получится, – вкрадчиво спросила Сайль, – вы позволите продолжить?

– Да!

– А часы можно будет забрать?

– Черт с тобой! Но только если все получится, и не раньше.

– Идет.

– А говорила: пушки теперь только отливают, все прочее, мол, дикость и отсталость. – Настроение Пандольфа немного улучшилось, и он мог позволить себе съязвить. – Нас с Ингозом тупицами обзывала…

– Это к Роуэну. Когда он построит свой завод, – при определенной рассеянности некоторых вещей Кружевница не забывала.

– Если он его построит, – не без скепсиса добавил Траудет – Роуэн все же был конкурентом.

– И если мы все к тому времени будем живы, – завершил Айден.

…У Грофа их не ждали. У Траудета – должны ждать. Поэтому заслать своих людей, способных слиться с рабочими и поднять каторжников на бунт, вряд ли удастся. Но это и не важно. Теперь народу достаточно, и все в должной мере полны воодушевления, чтоб ударить в лоб. А стоит ворваться на рудник, как сразу образуется подмога.

Прежде чем лес остался позади, согласились, что было бы неплохо срубить несколько деревьев помощнее и сделать таран, чтоб высадить ворота. Так и сделали, погрузив новоприобретенное оружие на телегу. Эбль и Пупар рассудили между собой, что также полезно было бы поджечь стены, и по этой причине были приготовлены хворост и какая ни нашлась из награбленного ветошь. Но для этого к стенам нужно было подобраться. Будь воинство Пупара менее шумным, стоило бы с этой целью обойти рудник и осуществить диверсию со стороны Эрдского Вала. Но Эбль достаточно уже знал эту публику, чтоб не сомневаться: их обнаружат.

Итак, воинство Пупара пойдет в атаку, а бывшие наемники, лучше всего в этой компании вооруженные, прикроют их огнем. Затем высаживаются ворота, а далее все пойдет как по маслу.

Пупар рвался в бой, и Эбль не собирался ему в этом мешать. Каторжник всерьез уверовал в свою миссию освободителя и был настроен самым геройским образом. Сам Эбль также не собирался уклоняться от сражения, но благоразумно предполагал вступить в него, когда исход будет предрешен. Вовсе не из трусости. Главная роль в представлении предназначена Пупару, так зачем отбирать радость у человека?

А вот Отто-Карл ясно дал понять, что не дворянское это дело – участвовать в низкой драке одних простолюдинов с другими. Оно и к лучшему. Меньше от него беспокойства будет. Пусть отсиживается в стороне вместе с Маджи.

Эбль предполагал, что у Траудета на стенах будут стрелки. Так и вышло. Хуже оказалось то, что стрелков оказалось больше ожидаемого. Траудет, похоже, выставил к бойницам всю свою охрану. Не страшно. Чем больше их здесь, тем меньше охраняет бараки. Пупар, вероятно, думал так же. А может, вообще ничего не думал, это не было ему свойственно. Просто, хрипло крича и размахивая обретенным у Грофа палашом, гнал вперед свою рвань. Каторжники, пыхтя, стащили таран с телеги и повлекли его к воротам. Наемники били из мушкетов по бойницам. Теперь все зависело от того, удастся ли им подобраться к стенам. Если нет – новая атака будет лишь отвлекающей, а обходной маневр может иметь успех.

А вот чего Эбль не ожидал – что ворота откроются сами и защитники рудника выйдут в поле. И это, черт побери, были не солдаты, присланные карнионскими властями или нанятые за деньги. Эти люди и по виду, и по вооружению не слишком отличались от нападавших.

Айден наконец дорвался до драки. В конце концов, ради чего он послушался Пандольфа? Не так уж нужна ему была Дорога Висельников, он хотел разобраться с теми, кто нарушил привычное течение жизни в Открытых Землях. С начала зимы противник ускользал. И теперь терпение лопнуло. Они ждали – и дождались.

– Бей ублюдков! – орал Айден, ватажники подхватили этот клич, и с другой стороны отвечали тем же.

Завязалась рукопашная. Несмотря на то что нападавшие имели численный перевес, защитники, казалось, одерживали верх. В ход шло все – дубины, тесаки, ножи. За время, проведенное на руднике, кое-кто обзавелся пращами, благо отработанной породы было кругом хоть отбавляй. Таран, предназначенный крушить ворота, был брошен на землю.

Нападавших теснили. Пора было вмешаться.

Эбль повернулся к наемникам:

– Эта рудничная сволочь обнаглела. Надо их проучить. У них нет ружей, только палки да камни. Так что за мной, ребята!

Бывшие подчиненные Клаттербака после первых залпов успели перезарядить мушкеты и теперь поднялись в седла. Ставка здесь была не на стрельбу – на клинки. То же сделал и Эбль. Верховому рубить удобнее, чем пешему.

Они поскакали вперед. Теперь в тылу оставалось лишь несколько человек – хворые и Маджента с Ивелином. Они с увлечением следили, как всадники, рассыпавшись, останавливают отступление. Картина эта разворачивалась под сумрачным небом. Солнце почти не пробивалось сквозь набрякшие тучи. Среди белого дня, казалось, настали сумерки, и тучи словно служили отражением пороховому дыму, стлавшемуся над полем.

Теперь теснили уже защитников крепости. Да что там – под напором наемников они побежали, не оказывая сопротивления. Вся масса нападавших, сомкнувшись, устремилась за ними ко все еще открытым воротам. Эбль вырвался вперед и первым заметил то, чего в горячке боя не увидел никто из атакующих. То, что выкатили из ворот, прежде скрытое фигурами убегающих (теперь они успели проскочить внутрь).

Эбль не мог определить, что это было. Да и мало кто мог бы. Поначалу ему показалось, что это тоже таран, воздвигнутый на колеса. Здоровенная деревянная дурында, окованная железными обручами. Но когда это диковинное сооружение развернули и направили на толпу нападавших, на Эбля глянуло темное жерло. Как у пушки.

Но пушки не бывают деревянными!

Это была последняя мысль в его жизни.

Деревянная пушка, разумеется, не могла бить с такой мощностью, как орудие, вышедшее из императорских литейных мастерских, и сумела сделать всего два выстрела. Но пока что больше и не потребовалось. Маневр, благодаря которому большинство нападающих удалось подманить под прицел, полностью оправдал себя. Урон, нанесенный им картечью, был значителен, но еще сильнее была паника. Эти люди не были трусливы, но мало кто способен сохранять хладнокровие под артиллерийским огнем. Даже из такой самоделки.

Маджента сжалась в телеге, глядя на фигуру с фитилем в руке. Было слишком далеко, чтоб различать лица, и мешал пороховой дым, но ей казалось, что она видит рыжие волосы, выбившиеся из-под косынки.

Господи Боже! Неужели все было напрасно? Она бежала из Галвина, спасаясь от Сайль, приложила для этого столько усилий – и лишь для того, чтобы выбежать именно на ту, от которой пыталась скрыться?

И сейчас Сайль будет стрелять. В нее. Из пушки. В упор.

Отто-Карл прервал ее оцепенение, сдернув с телеги:

– Что сидишь? Бежим? Все бегут…

И верно. Они бежали, бросив убитых и раненых.

Пандольф выбрался из траншеи, куда благоразумно залег еще до того, как грянул первый выстрел, и ни один осколок его не задел. Глянул окрест. Видимость была плохая: наконец пошел снег – сухие, крупные хлопья. Кружевница, не обращая внимания на снегопад, осматривала свое произведение. Ствол, по счастью, не разорвало, древесину подобрали достаточно плотную, и обручи сделали свое дело, но годно ли еще это орудие к бою – неясно.

Из ворот вышел Айден. Он хромал – не от раны, просто подвернул ногу, пока бежал. Подобрал откатившийся медный шлем кого-то из охранников. Доковылял до Кружевницы и водрузил ей на голову.

– Побереги башку. Пригодится еще. А то ведь они вернутся.

К сожалению, Айден оказался прав. Победа, мнившаяся полной и безоговорочной, стала лишь передышкой. Несмотря на то что Эбль, вдохновитель нападения, погиб. Он погиб, а Пупар выжил и даже не пострадал.

Безусловно, Пупар прежний, каким он был до встречи с Эблем, столкнувшись с упорным сопротивлением, плюнул бы на все и свалил со всей бандой. Но Эбль успел сделать свое дело. Он столь успешно обработал Пупара, что тот сохранял веру в собственное величие и предназначение освободителя и завоевателя даже тогда, когда Эбля не стало. Только он, Великий Пупар, мог собрать разбежавшихся в страхе людишек, которые из армии (ну ладно, военного отряда) вмиг превратились в никчемных бродяг. И он это совершил, хотя пришлось не только прибегнуть к кулакам, но и стрелять в непокорных. А собрав, следовало покарать мерзавцев, посмевших противостоять Пупару Освободителю.

На руднике не знали о настроениях, царивших в лагере Пупара, но и без дела не сидели. Популярность Кружевницы после успешного дебюта деревянной пушки увеличилась еще больше. Траудет вынужден был согласиться на ее предложения, какими бы бредовыми они ни казались. Кружевница, прекрасно понимая, что подобное оружие долго служить не может, изготовила еще несколько пушек разных калибров, в том числе и такие, что можно было установить на стенах. Теперь стало проще – здешние мастера ухватили общий принцип и большую часть работ производили сами. Так что Сайль могла посвятить основное время изготовлению давно задуманной взрывной махины, благо часовой механизм Траудет ей отдал. Он, конечно, был мужчина корыстный, но прекрасно понимал, что новые часы он купить сможет, а вот жизнь вряд ли.

Маджента и Отто-Карл пока что оставались вместе с Пупаром. Оба понимали, что надо бежать, но пока что не представляли как. Гибель Эбля, казалось бы, принесла облегчение, но именно благодаря влиянию Эбля у них здесь было место у костра и хоть какая-то еда. Теперь они были практически пленными. Каждый из них про себя проклинал свой побег из Галвина. В доме Роуэна, что бы их ни ожидало впереди, по крайней мере кормили регулярно и была крыша над головой. Маджента, зная теперь, что Сайль заперта осадой на руднике и к Роуэну не нагрянула бы, могла лишь сетовать на ужасное стечение обстоятельств. Отто-Карл пребывал в некоторой растерянности. В монастыре он сумел найти подход к Эблю и понять, как им управлять, – или ему так казалось. С Пупаром он не знал, как справиться. Ну что, позвольте, делать с сумасшедшим?

Пупар, разумеется, сумасшедшим не был, но и утверждать, будто он полностью отвечает за свои действия, тоже не приходилось. Он и сам не понимал, почему не выгонит или не убьет Отто-Карла с Маджентой. Они не были ему нужны. Но они остались ему в наследство от Эбля. А Эбль говорил и делал полезные вещи – этого Пупар забыть еще не успел. Следовательно, эти двое тоже могли оказаться полезны. Вне всякого сомнения, если бы Отто-Карл вздумал противоречить Пупару, тот бы с ним расправился. Но Отто-Карл пока помалкивал.

Февраль выдался холоднее обычного. Снег, правда, не ложился, но ветер дул пронизывающий, и над пожухлой травой гуляла поземка. Выдержать это в чистом поле было очень трудно. Приходилось окапываться, делать землянки, ставить палатки. Но от холода они спасали плохо – и особенно обидно было, что на руднике-то зимуют в тепле. Поэтому толпа в ярости бросалась на стены – как будто это был единственный способ согреться. Защитники рудника, напротив, силы берегли и больше с того достопамятного штурма в поле не выходили. Самодельная пушка могла произвести столь сокрушительный эффект только при условии внезапности. Впрочем, в последующих, усовершенствованных образцах – тех, которые были установлены на стенах, – Кружевница внесла некоторые изменения в первоначальную конструкцию. Благодаря им можно было стрелять не только картечью, но и ядрами. Что и было сделано, когда Пупар попытался совершить то, от чего Эбль изначально отказался, – обходной маневр. Попытка завершилась для нападающих полным провалом.

Продлись эта ситуация еще несколько дней, и либо упрямство Пупара лопнуло бы под напором обстоятельств и он увел бы своих людей искать более легкой добычи, либо сами эти люди взбунтовались против своего главаря, покончили бы с ним и с этим бесплодным сидением и расточились на просторах Открытых Земель. Траудет и Пандольф, собственно, на это и рассчитывали. Айдену было достаточно того, что противник оказывался раз за разом бит.

Но все снова изменилось во время очередного неудачного штурма, когда каторжники под напором Пупара топтались в поле, не особо стремясь приблизиться к стенам, а оттуда отстреливались почти лениво. Но и этой стрельбы было достаточно, чтоб заглушить звуки, которые в Открытых Землях не слыхивали уже давно. Может быть, никогда. Бой барабана и посвист флейты, сопровождающие передвижения регулярных войск.

Когда же услышали, было слишком поздно. Солдаты приближались. Их было не так чтоб слишком много – в составе полуроты. Однако, конные и пешие, двигались они боевито, и пара пушек, которые они везли с собой, были хоть и небольшого калибра, но отнюдь не деревянные.

На стенах их увидели раньше и разразились радостными воплями.

– Каратели из Карнионы! – разнеслось среди нападавших. Впрочем, нападавшими их более нельзя было называть. Они оказались в ловушке между солдатами и рудником.

Пупар хрипло выругался. Он видел, что его воинство готово разбежаться, и никак не мог этому помешать. Но его внезапно стиснули за плечо.

Это был Отто-Карл.

– Стой! Я знаю, что делать!

– Спятил, козел?

– Говорю тебе, я знаю! – Выражение лица у Отто-Карла было такое, что его и впрямь можно было счесть повредившимся рассудком. Или, наоборот, преисполненным вдохновения. – Прикажи своим не нападать. А я сумею их убедить. Только вы, главное, не противоречьте, соглашайтесь со всем, что я буду говорить.

Пупар медлил всего мгновение.

– Братва! Стойте! Опустите оружие!

– Мадам, – обратился Отто-Кал к Мадженте, – вы мне понадобитесь. У вас ведь есть платок? Ну и давайте его сюда.

В отличие от горняков, для солдат символика переговоров имела значение. Даже при том что платок Мадженты весьма условно можно было считать белым. Отто-Карл выхватил его у Мадженты и замахал над головой.

Командир, сидевший верхом на крепком саврасом коне, заметил знак переговорщика и, похоже, приказал солдатам остановиться.

– Идемте, Маджента. Вы нужны, чтоб подкрепить мои доводы.

Голос Отто-Карла звучал столь убедительно, что Маджента подчинилась.

Отто-Карл двинулся вперед. Голова у него кружилась от голода, но шагал он уверенно. Наконец-то настал его час! Эти низкородные ничтожества могут сколько угодно потрясать своим жалким оружием и бессмысленно шуметь. Никто из них не способен в решающий момент принять судьбоносное решение. Как бы ни унижали его всякие Пупары, Эбли, Клаттербаки, господин – он, Отто-Карл. И всегда им будет.

Маджента плелась рядом, не понимая, что он задумал. Но надеялась, что сумеет вывернуться. И пойдет на что угодно, чтоб не погибнуть вместе с этими ворами и бандитами. Достаточно и того, что она вынуждена была среди них прозябать.

Офицер неприятнейшим образом напомнил Отто-Карлу Клаттербака – и ростом, и сложением. Только физиономия у него была бита оспой. Правда, густой загар делал этот недостаток не столь заметным.

– Сударь! Я пришел сообщить вам… – начал Отто-Карл.

– Передай своим головорезам, – перебил его офицер, – если бросят оружие, их не повесят.

– Или не сразу повесят! – радостно подхватил один из кавалеристов.

– …дайте договорить! Вы совершаете ужасную ошибку, принимая нас за бунтовщиков.

– А кто же вы? Или вы вокруг рудника хороводы водите?

– Бунтовщики именно там, за стенами. А я – Отто-Карл Ивелин, посланник его светлости канцлера Сакердотиса.

– Ага, а я – Великий Магистр ордена барнабитов.

Солдаты засвистели и заулюлюкали. Вероятно, у них с орденом святого Барнабы Эйсанского были какие-то свои счеты.

– Мой вид не должен давать вам повода для веселья. Осенью я был откомандирован сюда его светлостью с особой миссией, разглашать которую не имею права. В моем распоряжении был сформированный в Тримейне военный отряд под командованием лейтенанта Клаттербака – возможно, вам знакомо это имя. К сожалению, в этот период в Тримейне разразилась смута, о коей, вероятно, уже известно в других провинциях, иначе бы вас здесь не было. Смута была организована преступным сообществом, известным как Дорога Висельников. И, что самое прискорбное, ее поддержали некоторые карнионские промышленники. Из-за их предательства мы попали в ловушку, лейтенант Клаттербак и значительная часть моих солдат погибли. Но нам удалось сохранить часть сил, затем к нам примкнули те, кто не желал поддерживать убийц и предателей. Означенные же преступники с Дороги Висельников засели на руднике, каковой мы и осаждаем.

Офицер уже не смеялся, слушая Отто-Карла.

– У вас есть документы, удостоверяющие, кто вы есть?

– Увы, нет. Все погибло, когда мы были захвачены злодеями, от которых с трудом вырвались. Но здесь находятся люди из отряда Клаттербака. Вы и отсюда по виду отличите их от простых горняков. Они подтвердят мои слова. – Чувствуя, что это заявление возымело действие, Отто-Карл постарался развить успех: – И это еще не все! Рядом со мной – благородная дама из Нессы, доверенное лицо адмирала Убальдина. Она расскажет вам о прочем.

Маджента, стоя возле Отто-Карла, внимала каждому его слову и в должный момент приосанилась, откинула капюшон, встряхнула кудрями и бросила на офицера проникновенный взгляд. К сожалению, она не была уверена в достигнутом эффекте, ибо в последние недели была лишена элементарных удобств, без которых гибнет красота.

– Маджента ди Кабра из Нессы, – представилась она, решив, что «Аглавра» в данном случае не годится. Хорошо хоть, простуда не повлияла на голос (Мадженту мучил насморк) и тот звучит чисто и в нужном тембре.

Офицер откашлялся. Возможно, ему было неловко, что он не распознал благородную даму, а может, он просто удивился.

– Лейтенант Бокехирн из императорских аркебузиров. Какого черта, сударыня, вас занесло в эту компанию?

– Как уже поведал этот дворянин, я представляю здесь особу великого адмирала Убальдина. Он давно подозревал, что в Открытых Землях зреет заговор с целью отложить их от империи. Здешние промышленники вступили в сношения с врагами государства, теми самыми преступниками, с которыми адмирал ведет беспощадную борьбу на северном побережье. Чтобы добыть доказательства этого сговора, адмирал послал меня и еще одного верного человека. И адмирал оказался прав!

– Вы что-то путаете, мадам. Именно здешние промышленники приложили силы, чтоб нас перевели сюда с Южного пограничья. Эти… как их… Роуэн и Куаллайд.

Замечание пришлось как нельзя более кстати. Маджента совсем было собралась обличить Роуэна как главу заговора. Но при таком раскладе это было бы преждевременно.

– Вы не знаете, лейтенант, всего коварства этих преступников, – сказала она. – Возможно, некоторые уважаемые люди были вовлечены в заговор обманом или угрозами. Во всем виновата эта ужасная Дорога Висельников, а из ее прислужников – Сайль Бенар, мерзкая негодяйка, порочная до мозга костей. Это она подтолкнула людей на руднике к вооруженному мятежу!

– Женщина? – с недоверием переспросил Бокехирн.

– На самом деле Дорога Висельников держит за стенами целый отряд, – уточнил Отто-Карл, – и у него несколько главарей. Эта женщина – лишь одна из них. Умоляю вас, господин лейтенант, объединим наши усилия и сметем это гнездо порока и преступлений!

Бокехирн не сразу поддался на уговоры. Отто-Карл не вызывал у него особого доверия, но сам он был чужаком в Открытых Землях и расположения здешних сил не знал. Прежде до него доходили какие-то смутные слухи о Дороге Висельников, но он не склонен был относиться к ним серьезно, полагая, что это байки, какие для развлечения рассказывают в походе у костра. Но осаждавшие дружно утверждали, что Дорога Висельников существует, составляют ее самые отпетые злодеи со всей империи и вот именно они захватили рудник Траудета. Наемники Клаттербака подтвердили рассказ Ивелина («Говорите, что я здесь главный, и все останетесь живы», – пообещал он им). Даже Пупар вынужден был, скрипя зубами, точнее, тем, что от его зубов осталось, поддакивать Отто-Карлу.

На руднике не понимали, что происходит и почему прибывшие к ним на помощь солдаты не уничтожают бандитов. Связаться с Бокехирном у них не было возможности, они бы не докричались.

И Бокехирн решился. Предприятие не представлялось ему сложным. Ну и что, что рудник не могли взять раньше, – от этой публики многого ждать не приходится. Людей у него было достаточно, чтоб справиться с толпой бунтовщиков, но он не собирался рисковать ими прежде времени. Сначала пусть пушкари потрудятся проделать брешь в стене. Палисад – не то что каменные укрепления в крепостях Южного пограничья. Особо стараться не придется.

По его сигналу оба орудия грянули по бревенчатому частоколу. И, убедившись, что ядра сделали свое дело, он скомандовал атаку.

Совершенно напрасно.

Вместе с солдатами, готовясь отвести наконец душу, к проломам ринулись и каторжники. И когда огонь полыхнул у них из-под ног, земля взметнулась вверх, и грохот смешался с треском, они шарахнулись назад, налетев на своих союзников, давя их и топча. Те, разумеется, которых не сбила взрывная волна и не спалило пламя.

Соратники Пупара, самые первые, еще от Куаллайда, вспомнили слухи, из-за которых все и началось, и завопили о кобольдах и их мести. Паника задушила атаку.

На самом деле кобольды здесь были совершенно ни при чем. Это была работа Кружевницы. Под ее началом подходы к стене были заминированы на случай внезапного прорыва. Здесь были и пороховые бомбы, и огненное зелье, а запалы под землей уходили под стены. Никто в лагере Пупара не догадывался, что на руднике ведутся земляные работы, а Бокехирн не успел узнать.

Он понял одно – мятежники на руднике оказались гораздо опаснее, чем он предполагал. А рисковать своими людьми попусту не хотел. И приказал отступать.

Осада рудника начиналась по второму кругу.

Проломы в стене они восстановили за ночь. Но боевого духа это не прибавило. Настроение колебалось от уныния к отчаянию. Траудет не больше, чем последний из его рабочих или темная баба-беженка, понимал, почему солдаты встали на сторону противника. Зато понимал: теперь они не выстоят. Одно дело – противостоять толпе каторжников, другое – солдатам регулярной армии. Черт побери! Им не надо даже штурмовать стены. Теперь у них хватит людей, чтобы плотно взять рудник в кольцо и заморить его обитателей голодом.

Однако Бокехирн вовсе к этому не стремился. Его солдатам тоже надо было есть и укрываться от непогоды – наступившая оттепель принесла промозглую сырость.

Чтобы сберечь людей, нужно было выпутаться из положения с наименьшими потерями. В отличие от Пупара, он не горел желанием захватывать рудник. Да и зачем? Но уйти, не наказав преступников, тоже не подобало.

Пока он раздумывал, что делать, судьба послала ему подарок. Через пару суток был схвачен первый дезертир с рудника. Один из охранников Траудета ночью перелез через стену и попытался удрать. Будь здесь только Пупар с каторжниками, ему бы удалось прошмыгнуть, но солдаты его схватили и притащили к своему командиру. Бокехирн продрал глаза – с величайшей неохотой, ибо крепко спал, – и принялся чинить допрос.

Шум разбудил также Мадженту и Отто-Карла – те уже привыкли вскакивать от любого шороха. Так что они подоспели как раз вовремя (или невовремя – это как посмотреть), и допрос получился с комментариями.

Из него Бокехирн узнал, что болтовня о Дороге Висельников – чистая правда, банда, сопричастная ей, находится на руднике и главари ее бывают в доме хозяина. А по части оружия действительно заправляет женщина по прозванию Кружевница. Это она устроила подлянку с минами у стен.

– Вот видите, мадам, – заметил Бокехирн, – вы все же перепутали. Ее не так зовут, как вы сказали.

– Неважно, какие клички она на себя всклепала! Это она! Бомбы этой мерзавки убивали ваших солдат! Нужно ее уничтожить! Отдать на потеху каторжникам, четвертовать, а потом сжечь!

– Ну зачем же, – поморщился Бокехирн. Ему такие крайности были чужды – слишком уж отдавали дамской истерикой. – Повесить ее, вот и весь сказ. – И он снова принялся выспрашивать пленного.

Тот уже расписал во всех красках Пандольфа и Айдена, но Бокехирна больше интересовало, какое касательство ко всему происходящему имеет Траудет. Картина получалась неясная. Из рассказа охранника непонятно было, является ли Траудет и впрямь бунтовщиком или это какие-то местные разборки между хозяевами шахт и их рабочими.

Но это можно было проверить.

На следующее утро перед воротами появился парламентер. Палази Траудету, обвиняемому в поддержке бунтовщиков, был предъявлен ультиматум.

Если Траудет согласится выдать властям наиболее опасных преступников и зачинщиков беспорядков, а именно: Пандольфа с Дороги Висельников, Айдена-каторжника и Сайль Бенар по прозвищу Кружевница, а также возместить ущерб, причиненный им, Палази Траудетом, и его сообщниками путем злостного сопротивления представителям императорской армии, как деньгами, так и провиантом, то его вина будет прощена.

Если он будет упорствовать, то рудник будет уничтожен, а все, кто впредь окажет сопротивление солдатам лейтенанта Бокехирна, будут казнены без суда.

Палази Траудет выслушал все это, стоя на стене, с каменным лицом.

– Сроку на размышление – до захода солнца! – крикнул парламентер.

(Бокехирн сначала подумал – не дать ли сроку до утра, но потом решил: не велика птица этот Траудет, и вообще, очень хочется заночевать под крышей.)

Народа у ворот, с трепетом внимавшего парламентеру, собралось немало. Но когда Траудет обернулся, ища взглядом тех, кто перечислен в ультиматуме, то не увидел никого из них.

Приказав немедленно разыскать Пандольфа, Траудет отправился к себе домой. Где этого самого Пандольфа и обрел. Причем никто из слуг не видел, как тот вошел, и хозяина не предупредил. Так что, узрев в гостиной Пандольфа, сидящего за пустым столом, Траудет едва не получил удар. Но справился с собой, не заорал, а сел напротив. В горле пересохло, но поблизости не было ни кувшина, ни бутылки.

– Выдать нас хочешь?

Этот вопрос, поставленный в лоб, не позволял увиливать. Только оправдываться.

– Ты же слышал! Иначе они всех нас перебьют!

Пандольф промолчал.

– Ты знаешь, я тебе не враг. И прочим тоже. Но вы сами виноваты. Если б не вы, на нас бы не напали! Это ты меня во все это втравил! Они ж рудник сожгут! Я свою жизнь за вашу не продам! Не вы бы – так несчастья б нас обошли!

Он забыл, что если бы не Пандольф и его люди, рудник, скорее всего, был бы уже уничтожен. А если и помнил, это уже не имело значения.

Никакого.

Пандольф перегнулся через стол.

– Я знал, что ты нас предашь, Палази Траудет. – Он смотрел собеседнику прямо в глаза. – Предашь и продашь, как только на тебя надавят. Так что напрасно ты не выпустил каторжных, когда тебе предлагали. Айден сейчас в бараках, и он им такого напоет, что мало тебе и твоим охранникам не покажется.

– Мы ворота откроем! Они вас из пушек расстреляют! Не помогут вам ваши деревяшки…

Пандольф снова откинулся назад, опершись на спинку стула.

– И с этим не торопись… Ты же позволил Кружевнице по пустым штольням шастать… пороха ей выдавал вдосталь. Ей, знаешь, стоит только пальцем шевельнуть, чтоб весь твой рудник разнести к чертовой матери.

– Врешь!

– Хочешь испытать?

– Вам самим тогда не выжить!

– Зато помрем, как сами хотели. И вас собой прихватим.

Пандольф не врал. Но он от всей души надеялся, что до крайности не дойдет. Если Траудет дрогнет, они смогут вырваться с рудника. И, дай Бог, пробьются сквозь солдат. Он не боялся смерти, но умирать вовсе не хотел. Айдену и Кружевнице терять нечего, а у него семья (Пандольф редко о ней вспоминал, но это был как раз тот случай).

Но и Траудет не собирался сразу сдаваться. Даже если Пандольф говорит правду, рассудил он, Айден и Кружевница не совершат своих разрушительных действий без его приказа. Уничтожить Пандольфа – и можно будет вздохнуть. А лейтенант, хочется верить, не обидится, если Пандольфа ему доставят не целиком, а по частям. Голову – отдельно.

– Если ты задумал кликнуть охрану (именно это Траудет и задумал), то учти – у меня в руках пистоль и направлен он тебе в брюхо, – сказал Пандольф. – Выстрелить успею. Потом меня, правда, повяжут, но ты этого уже не увидишь.

– Сволочь ты…

– Какой есть.

– Так что же делать?

– Выпустить нас. Всех. С оружием в руках.

– Вас же перебьют!

– Это не твоя печаль. Если такое предложение не устраивает – думай. До вечера еще есть время.

Пандольфу и в самом деле хотелось, чтоб Траудет нашел какой-нибудь выход. Он был приучен выживать, иначе бы не продержался столько лет на Дороге. Но прирожденным интриганом и дипломатом вроде Воллера не был. И сознавал это.

А тем временем судьба этого дня еще не закончила вывязывать замысловатые узлы.

Бокехирну, ожидавшему известий с рудника, доложили, что приближается еще один отряд. Он не сильно обеспокоился – предположил, что из Карнионы прибыло подкрепление. И все же, как человек дисциплинированный, велел своим занять оборону и взять оружие на изготовку. Тем более что по мере приближения стало видно – к императорской армии прибывшие вряд ли принадлежат. Но и на публику из компании Пупара они не были похожи. Скорее уж наемники. Не достигнув расстояния выстрела, они остановились, и из рядов выехал человек, направляясь к лагерю осаждавших.

И когда Бокехирн увидел, кто это, он побежал ему навстречу.

– Капитан! – орал он. – Ты жив! – Добежав, он отпыхнулся. – А я слышал… – Он замолчал. То ли дыхание осеклось, то ли не хотелось распространяться, что он слышал.

– Жив, как видишь. Ты как здесь?

– Нас из пограничья перевели. Парламент Карнионский. Капитаном теперь Менд, его пока что в Крук-Мауре оставили, до тех пор пока из Тримейна другую роту не пришлют. Да что там! Барнабитов убрали из Крук-Маура, кавалера Фусбера под суд хотели отдать, вроде как он рахманам продался, еле-еле его Великий Приор отмазал… Загубили гарнизон… эх! С тех пор, как ты…

– Я не о том, Бокехирн. Что вас сюда бунтовщиков усмирять прислали, это ясно. Так какого дьявола ты с теми бунтовщиками спелся? Помнится, ты ткачей в Карнионе подавлять не желал, так тут тебе не ткачи, а каторжники.

– Погоди, капитан… Мне сказали – бунтовщики там, на руднике. Дорога Висельников какая-то… – Бокехирн нахмурился. – А ты сам… – Он не решился довести вопрос до конца, но Сигвард его понял.

– Я в охране Роуэна. Слышал про такого? Или тебе грамоту показать? У меня есть.

Отто-Карл не отрывал взгляда от Бокехирна и Сигварда, хотя глаза болели от резкого февральского солнца и напряжения. Он не слышал, о чем они говорят, но догадывался – веллвудовский ублюдок сейчас с легкостью разрушит все, что Ивелин с трудом построил.

Оставался единственный выход… ни стилетом, ни шпагой ублюдка было не достать, а вот пуля…

Он обернулся к наемникам. Они его знали, они признали его главным – они сами так сказали. И еще они были вооружены мушкетам.

– Стреляйте! Стреляйте в него – это приказ!

– В кого?

Отто-Карл недоумевал. Как можно быть такими придурками? Неужели не ясно, кто их враг?

– В того, который на коне! Он сейчас уговорит лейтенанта нас всех убить!

Ближайший наемник поднял мушкет, прицелился… и не выстрелил.

– Куно, это ты, что ли? – заорал он. – И ты, Мисселден, рожа твоя прохиндейская!

С другой стороны засвистели.

– Привет, парни! Что пялитесь, как мыши на крупу?

– А нам говорили, вас порешили всех! – Наемник развернулся. – Ты что же, сволочь этакая, плел? Будто наших перерезали! А они живы-здоровы, небось при деньгах…

– Да как ты смеешь…

Отто-Карл не договорил. Очевидно, в Открытых Землях ему было предначертано получать прикладом по голове.

– Измена! – откликнулся Пупар. – В ножи, братва!

И на истоптанной мокрой земле завязалась драка между наемниками и каторжниками – жестокая и нелепая.

– Глянь, что у тебя в лагере творится, – сказал Сигвард Бокехирну.

– Непорядок, – согласился лейтенант. И признался: – Только неохота мне своих в это дело мешать. Хоть бы они сами друг друга перебили, все хлопот меньше.

– Не хочешь своих мешать, тут другие есть. Они справятся. – Сигвард скомандовал: – Мейнер, берись за дело. Наемников не трогать, каторжников – бить.

– А ежели сдадутся?

– Тех – вязать.

И охрана Роуэна, в прошлом – ватага Мейнера и отряд Клаттербака, целеустремленно двинулась наводить порядок.

– Эй, ребята, пропустить их! – успел крикнуть солдатам Бокехирн во избежание еще большей неразберихи. – Эх, капитан, не лезь ты туда. Без нас управятся.

Сигвард и сам это понимал. Тем временем к нему подъехали еще три всадника – благоприличный господин, похожий на ученого, носатый южанин и пожилой монах, неловко сидевший на муле.

– Это еще кто? – подозрительно спросил Бокехирн.

– Позвольте представить вам знаменитого мэтра Перегрина, – сообщил южанин. – А это вот брат Форгал из монастыря Святой Евгении.

– Они что, тоже из охраны Роуэна? – недоверчивость Бокехирна усугубилась, ибо имя Перегрина ему ни о чем не говорило.

– Они догнали нас в пути, – пояснил Сигвард. – И суток не прошло.

– А ты сам-то кто? – спросил лейтенант у южанина.

– Я – Ингоз с Дороги Висельников, – не без гордости ответствовал тот.

– Значит, Дорога Висельников все же замешана…

– Замешана, – подтвердил Перегрин. – Может быть, благодаря ей здешний бунт не развернулся в кровавую войну.

– Пока что в мордобой он развернулся.

Замечание Бокехирна было не лишено смысла. До боя происходящее недотягивало. На руднике также с недоумением следили за нежданным явлением, расколом в стане врагов и последующей рукопашной.

Побежали доложить Траудету. По счастью, крики о том, что «вражины наши с кем-то дерутся», достигли ушей Пандольфа прежде, чем тот успел спустить курок. Он кивнул Траудету (ощутив при этом, как занемело все тело):

– Идем, поглядим, что там творится. Но учти: пистоль никуда не делся у меня…

И они прошествовали к воротам, гораздо медленнее, чем можно было в этом случае ожидать, почти торжественно. Каждый опасался другого, каждый понимал, что любое резкое движение может быть превратно истолковано. Однако торжественность закончилась, едва Пандольф поднялся на стену.

– Это ж наши! Ингоз, скотина! Где тебя носило? Капитан! Мы здесь!

Обычно сдержанный, Пандольф вопил, как девица, – сказывалось лопнувшее напряжение. Траудет молча выдохнул.

Бокехирн выждал, когда враг – он же кратковременный союзник – будет повержен, и лишь тогда приказал своим солдатам согнать в кучу и связать пленных. Большинство каторжников, осознав, что победа им не светит, предпочли сдаться. В конце концов, что их ждало впереди? Та же каторга. А на каторге они и прежде жили… некоторые (с опозданием признали они) и не так чтоб плохо жили, пока разных дураков не послушались…

Но Пупар сдаваться не хотел. Он – недавний вождь, Освободитель – и снова на каторгу? Да и не отделался бы он каторгой. Наверняка соратники свалили бы на него всю вину, и ждала бы его виселица, а может, и кое-что похуже. Не исключено, что промышленники не пожалели бы денег, чтоб выписать из Карнионы палача, способного провести образцово-показательную казнь.

Только этому не суждено было осуществиться. Еще до того, как бунтовщики стали бросать оружие, Пупар выбил из седла одного из наемников, вскарабкался на коня и поскакал прочь.

Ему стреляли вслед, но добились лишь того, что перепуганный конь, поддав задом, сбросил седока. Пупар упал, перевернулся через голову, вскочил и побежал, петляя. Из-за того что местность была неровная, получалось даже прытче, чем верхом, тем более что наездник Пупар был невеликий.

– Капитан, может, разомнемся, поймаем сукина сына? – предложил Ингоз.

Сигвард ничего не имел против. И они рванули в погоню.

Макушка Пупара выныривала среди буераков, как среди бурных волн. Ингоз выстрелил, но проклятый душегуб был словно заговоренный – он успел пригнуться. Ингоз ругнулся и потянулся за шпагой, хотя было и далековато. Он пришпорил лошадь.

– Капитан, ставлю крону, что проткну мерзавца!

Сигвард не ответил, но вообще-то с Ингозом был согласен – пора было прикончить каторжника и возвращаться. У него было гораздо больше шансов снести голову беглецу, чем у Ингоза с его легким клинком.

Но и этого он сделать не успел.

Пупар ткнулся лицом в грязь. Но на сей раз не пригибаясь, не прячась. Просто упал, как будто его что-то подкосило.

Сигвард обернулся. Справа всадников объехал Перегрин, также присоединившийся к погоне.

– Снова ваши ядовитые колючки?

– На такое расстояние они не бьют, – промолвил Перегрин. Духовой трубки в его руках не было. И вообще никакого оружия.

Но когда всадники подъехали к телу и Сигвард спешился, дабы убедиться, мертв ли Пупар, он обнаружил в шее каторжника короткое лезвие, напоминающее уменьшенный серп. Где-то Сигвард его видел…

– Не изволите ли вернуть, если не побрезгуете? – Перегрин протянул руку.

Сигвард вытащил лезвие и опознал в нем половину поясной пряжки Перегрина. Заточенную до бритвенной остроты.

– Вы полны сюрпризов, Перегрин. Что у вас еще приспособлено в качестве оружия?

– Так, есть кое-что. Трудно угадать, какие невзгоды ждут бедного ученого, но приходится быть к ним готовым.

Брат Форгал, оставленный спутниками без присмотра, двинулся к солдатам, сгонявшим пленных, и углядел, что волокут бесчувственного Отто-Карла. Монах кинулся к Бокехирну.

– Вот он – злодей, предатель! Вот кто святую обитель на поругание отдал! Мэтр Перегрин сказал, что я его здесь найду – уж я-то, коли понадобится, обличу мерзавца.

– Разберемся… жив он? – окликнул лейтенант подчиненного.

– Жив, оклемается…

Пандольф также успел появиться в лагере. Перекинулся приветствиями с Мейнером и Кремешком и направился к подъезжавшим.

– Жив, старый черт! – Ингоз огрел его по плечу.

– Да уж не твоими стараньями… Ты где был?

– Посланья передавал… потом в монастыре… а потом у мэтра видение было, мы и выехали. Вчера капитана нагнали, он же с отрядом в Карнионе был…

– В Карнионе? – зная за напарником некоторую склонность прилгнуть, Пандольф обращался к Сигварду.

– Роуэновский обоз охраняли. А потом прослышали, что у вас творится, – никаких видений не понадобилось.

– Но как? Вы бы нипочем не успели обернуться.

– По старой дороге – успели.

– По ней же не ездит никто!

– Мы проехали.

Перегрин, не отвлекаясь на приветствия, вглядывался в военных.

– Лейтенант, вот этого человека надо тщательно стеречь. Он опасен. А лучше всего передать его на попечение монастыря Святой Евгении. И с ним еще должна быть женщина.

– Была здесь какая-то баба, я велел ее не трогать. Вопила, что она из благородных, что здесь в плену, что за нее выкуп заплатят.

– Верно. То есть верно велели, все остальное – ложь. Ее тоже нужно охранять.

До ночи рядом с рудником и на самом руднике царила суматоха. Траудет, обрадованный донельзя тем, что опасность для жизни миновала, предоставил приют для солдат и высвободил барак для новой партии каторжников (подсчитывая, как они возместят тот убыток, который причинили). Он даже немного укорил своих спасителей за то, что убили главного бандита, но тут уж ничего нельзя было поделать. Мейнер, памятуя о своей застарелой вражде с Траудетом, хоть и числился сейчас в законопослушных гражданах, на рудник входить отказался. Сигвард, по собственным соображениям, его поддержал, и весь их отряд стал лагерем в поле, благо ни дождя, ни снега не было, а ветер поутих. Им же были переданы Маджента и Отто-Карл.

Маджента первое время могла осознавать лишь одно – она жива! Она спасена! Отто-Карл, как Эбль, как все другие, оказался бесполезен, однако кругом много других мужчин, а ими легко управлять.

Но потом она увидела, как из ворот рудника выходит Сайль.

Она появилась позже всех, вынырнув откуда-то из шахты. Шлем, который ее заставлял носить Айден, она зашвырнула подальше, и рыжие космы ее были заметны даже в сумраке.

Маджента ужасалась тому, что Сайль сейчас подойдет к ней… что она скажет и сделает… и в то же время ждала этого. Но Сайль прошла мимо, направляясь прямо к тому человеку, который хотел убить Мадженту в монастыре. Они смеялись и о чем-то говорили, не обращая на Мадженту внимания.

Неужели не узнала? Да, с тех пор, как они встречались, миновали годы, и Маджента после перенесенных испытаний была непохожа на себя, но… так же нельзя! Так нечестно!

Она тихо заплакала.

Про Эбля никто не вспомнил. А ведь он, по крайней мере, был верным слугой.

Они встретились на следующий день, чтоб обсудить дальнейшие действия. Но Бокехирн хотел побеседовать с Сигвардом приватно.

– Мы тут останемся на пару дней, покуда все не уляжется. А там – по обстоятельствам. Если все спокойно будет, расквартируют нас в Уриарке и Галвине. А эту парочку, которая языками как помелом метет, парни с Дороги обязались доставить в монастырь. Однако… – его лицо помрачнело, – дело не в них.

– Во мне?

– Соображаешь. Не я один слышал, что ты вне закона. И не то чтоб кто-то из парней доносить побежал… да здесь и доносить-то некому! Но сболтнут что-нибудь по пьяни или по глупости, то-се, узнают, что ты жив… Короче, лучше б тебе исчезнуть с глаз долой, и побыстрее… Дорога там, не Дорога…

– Пожалуй, что ты прав, – сказал Сигвард.

Он говорил негромко, но Перегрин как будто услышал его:

– Капитан, я хотел напомнить вам о нашей первоначальной договоренности. Я искал вас, потому что время пришло. Кроме того, я побеседовал с Траудетом. Он дает необходимые припасы.

– А Роуэн?

– Что Роуэн? Ведь это его заказ, верно? Так что лучше нам отправиться не мешкая.

– Идет. А охраной Роуэна пусть командует Мейнер. У него неплохо получится.

– И еще девка эта, – подхватил Бокехирн, – она сейчас на нашей вроде стороне, но люди болтают – это она мины подложила, на которых мы все чуть не подорвались. Так что лучше ей тоже убраться.

– Она уйдет, – ответит Перегрин.

Когда Пандольф сообщил Кружевнице, что ей предстоит отправляться в путь вместе с Сигвардом и Перегрином, она не выразила неудовольствия.

– Это правильно. Надоело мне здесь. И Траудету мне неохота на глаза попадаться. Покуда он про кое-что не вспомнил.

– Ты про подлость, которую он чуть не совершил?

Она поглядела на него недоуменно.

– Ты о чем? А… нет, я про часовой механизм.

Глава 5

Вид с моста

– В сущности, нечто подобное уже было, – сказал Перегрин. – Самые первые бомбарды, о которых сейчас и не помнят, были именно деревянными.

Кружевница фыркнула.

– Вас хлебом не корми, только бы обругать все, что без помощи магии сделано.

– Отнюдь. Ваши пушки гораздо лучше тех бомбард. Они были крайне неуклюжи, не отличались дальнобойностью, а для того чтобы сделать единственный выстрел, требовался час, а то и больше. Оттого-то они и не получили широкого распространения.

– Я ни о чем таком не слышал, – сказал Сигвард.

– Это было давно, больше ста лет назад. Так что наша молодая приятельница, заново додумавшись до создания деревянных пушек, снабдила их усовершенствованиями, каковые дозволяет нынешнее развитие механики…

Они ехали по равнине, ибо горные тропы сейчас не подходили даже такому маленькому обозу. Повозка была нагружена бочонками с порохом, полученными от Траудета (порох используется в горных работах, а потому на руднике его хватало). Там же разместила Кружевница свое произведение, доведенное до ума в перерывах между боями. Все было укрыто от дождя холстиной. Дождя, впрочем, не было, хотя воздух, как обычно ранней весной, был напоен влагой. Везли повозку две лошадки, также прихваченные от Траудета. Возможно, со временем промышленник пожалел бы о своей щедрости, но сейчас он хотел одного – побыстрее избавиться от гостей всех мастей.

Место возницы занимали по очереди, пока остальные ехали верхом. Кружевница, что удивительно, не настаивала, чтоб идти пешком.

– Ты изменилась, – сказал ей Сигвард.

На козлах сидел Перегрин и погонял старательно, так что Сигвард и Сайль несколько приотстали.

– Что, опять рожа неумытая и рубаха в саже?

– Нет. Я видел: ты от людей не шарахаешься. Ходишь себе спокойно. И еще… ты даже не спросила про ту женщину…

– Про Мадженту? Я ее видела.

– И ты уже не жаждешь убить ее?

Сайль ответила не сразу.

– Как тебе объяснить… Ты много где был и многое повидал. А я – почти ничего. Сидела в лесу и думала, что знаю все самое важное. Но когда мы попали в тот сожженный поселок, когда я увидела убитых… мирных людей, которые ни в чем не были повинны… мне вдруг стало ясно, как все это глупо – мои счеты с Маджентой, то, что я говорила раньше… Есть более важные вещи. И если Воллер придумает, как использовать ее, – пусть так и будет.

Перегрин также вел себя по-иному. Иногда он был разговорчив, как прежде, и даже несколько велеречив, но чаще надолго умолкал. Он явно спешил. При том что заказчик, то бишь Роуэн, никак не давал о себе знать, и, возможно, ему было все равно, будет ли пресловутый мост взорван сейчас или, скажем, через месяц.

Зачем? Почему он настоял на том, чтоб отправиться немедля и только с двумя спутниками? Предположим, мятеж был подавлен, но это вовсе не означало, что на Открытые Земли снизойдут порядок и спокойствие. И если уж солдаты сюда пришли, они так просто не уйдут.

Как-то раз, когда Перегрин не был настроен молчать, они с Сигвардом рассуждали о будущем Открытых Земель и скоро ли ждать конца смуте.

– Все зависит от того, согласятся ли нынешние хозяева уступить часть своей области представителю императора, как бы он ни назывался, – утверждал Перегрин.

– Согласятся, если это будет военный, а не делец.

– Мне кажется – наоборот. С дельцом им будет проще договориться.

– А им не нужно, чтоб с ними договаривались. Им нужно, чтоб их охраняли. Любопытно, поймут ли это в Тримейне. Если не поймут, то, что здесь происходило в эти месяцы, сойдет за легкое развлечение.

Но Перегрин снова ушел в себя. С Кружевницей же беседовать о таких материях было бесполезно. Несмотря на некоторую перемену во взглядах, в политике Сайль совершенно не разбиралась, точнее, вообще не понимала, что это такое. Так что в основном они разговаривали о других вещах, тем более что Перегрин, как правило, от разговоров устранялся. Сигвард рассказал ей, по возможности кратко, об Отто-Карле и том, что связывало его с Маджентой.

– А я-то огорчалась, что у меня нет родных, – отметила она. – Выходит, иногда лучше их не иметь.

– Да я сам полжизни не вспоминал, что у меня есть такой родственничек.

– Это что ж получается – если они женаты, так и Маджента тебе вроде как родственница… Повезло тебе, нечего сказать!

– Если ты права и вдобавок передумала ее убивать, возможно, мне самому придется заняться этим…

Они расположились на ночлег. Темнело теперь позже, но ночи были холодными, и приходилось разжигать костер. Учитывая, какой у них был груз, – разводили огонь подальше от повозки. Зато спать Кружевница укладывалась к повозке поближе, было бы места достаточно – она бы, казалось, в обнимку со своей махиной спала.

Пока же спать не хотелось, Сигвард и Сайль сидели у костра, Перегрин – несколько в стороне. Если во время первого путешествия он вел какие-то записи, то теперь их забросил.

– Айден не обижал тебя? – спросил Сигвард.

– Нет. Когда он понял, что я и вправду могу всех взорвать…

– А взорвала бы?

– Я сказала, что могла бы. Но не говорила, что у меня было такое желание.

Тут бы самое время и Перегрину вставить какую-либо колкость, и в прежнее время он бы так и сделал, но сейчас он сидел, запрокинув голову.

– Чего это он? – прошептала Сайль.

Сигвард проследил направление взгляда Перегрина.

– На луну смотрит.

– Ага. – Сайль также искоса поглядела на ночное светило. – И верно, луна вроде какая-то неправильная.

– Луна обычная. Только растет. Полнолуние скоро.

– Тебе виднее. Я что в городе, что в лесу на луну и звезды смотреть не привыкла, когда там у них полнолуние-новолуние бывает, не знаю. Да и не видно этого из мастерской. А все же, – рассудила она, – что-то не то с луной.

– Это тебе после сидения в штольнях мерещится.

После недель, насыщенных событиями сверх меры, эта поездка словно отторгала любое нарушение планов Перегрина. Впору было поверить в его предсказательские способности. Но Сигвард не склонен был этим обольщаться. Если Перегрин и мог угадывать будущее, предвидя его или просто вычислив наиболее вероятную возможность, он замечал там лишь наиболее важные события. И кто знает, что ему покажется важным? Побега Мадженты и Отто-Карла из Галвина он не предвидел. Или счел это событие слишком незначительным? То, что Перегрин ведет своих спутников неостановимо и целеустремленно, не означает, что их не попытаются остановить. Прошлая поездка тоже вполне спокойно начиналась – и что потом? А это было до того, как каторжники толпами стали бегать с рудников, а по Открытым Землям – маршировать императорские солдаты.

Перегрин вновь оживился, когда они достигли старой дороги.

– Стало быть, вам удалось провести отряд по старой дороге. Но ведь все здешние ее до смерти боятся. Как вы смогли заставить их?

– Половина людей была из Тримейна и сроду об этой дороге не слыхала. Как и я, пока сюда не попал.

– И вы не боялись. А если не боится командир, перестают страшиться и остальные.

– И не увидели мы ничего такого, чего следовало бояться. Если оно там было, то давно ушло. И вот еще что – не верю я, что эта дорога – такая уж заброшенная. Наверняка находятся в Карнионе отчаянные люди, которые ради своей выгоды готовы рискнуть и попасть в Эрд скрытым и скорым путем. А если впредь в Карнионе воцарятся новые порядки и сюда прибудет много народу из тех, что местных слухов не ведают, охотников воспользоваться этой дорогой станет еще больше.

– Это верно, – услышанное нисколько не обрадовало Перегрина. – В таком случае у нас есть повод поторопиться.

Но чтобы выбраться к мосту, им предстояло проехать по этой дороге еще не меньше двух дней, причем в гору. Иначе путь преграждали скалы. Однако по дороге даже вверх можно было двигаться побыстрее, чем прежде.

Места были угрюмые, и можно было понять тех, кому изломы скал, нависших над дорогой, навевали мрачные фантазии. Неизвестно, чего ждал от них Перегрин, поскольку страха он и в прошлый раз не выказывал. Сигварду оставалось лишь надеяться, что недавно проехавший здесь воинский отряд отпугнул от старой дороги беглых и разбойников лучше всякой нечистой силы.

Перегрин все же выказал намерение разведать, нет ли какой опасности, и проехал вперед.

Кружевница правила повозкой.

– Чего-то он недоговаривает, – сказал Сигвард, глядя в спину удалявшемуся магу. – Или просто врет.

– Все мы врем или недоговариваем…

– Это в мой огород камень? За «кузину Карлотту»?

– Нет, в собственный. Ты вот слышал небось, что я холода не чувствую. Так это я вру, чтоб от всяких дурацких вопросов избавиться. А на самом деле я, с тех пор как из Нессы приехала, почти всегда мерзну. Приучила себя к холоду, и все.

– Это совсем другое.

– А какая разница?

На сей раз их не волновало, где добыть еды для себя и лошадей: Перегринов мул – маг забрал его из конюшни Роуэна – был нагружен всем необходимым. Правда, на обратный путь могло и не хватить, но об этом предстояло заботиться на обратном пути.

Но Сайль как будто передалось беспокойство Перегрина. Когда стемнело, она указала наверх:

– Говорила же я, не все в порядке с луной! Неужели ты не видишь? Не такая она! Луна белая должна быть! А она рыжая!

– Это ты – рыжая. А я в пустыне много раз видал, что луна желтая бывает.

– Здесь не пустыня. И луна не желтая.

Сигварду не особо хотелось с ней соглашаться. Почему бы пустынное место не назвать пустыней? А луна, предположим, какая-то… словно ржавчиной покрылась. Какое это имеет значение?

Но Перегрин, похоже, так не думал. Он, услышав замечание Кружевницы, так вперился в нее взглядом, словно хотел выпытать нечто важное. Сам-то он что плел во время прошлой экспедиции… ложные луны… горы и реки, меняющие местоположение, Открыватели, мать их, Пути… В этот раз он ничего такого не говорил. Хотя основание было.

На следующую ночь цвет ржавчины, окрашивающий луну, приобрел явственный багровый оттенок. К этому времени они уже перебрались с дороги, ибо скалы, напоминавшие иззубренную крепостную стену, остались позади. Дубовую рощу, через которую проезжали в прошлый раз, пришлось обогнуть – там повозка не прошла бы. А вот ручей обогнуть не получилось бы никак. Форсировали, благо ручей был неглубок. Кружевница, совершенно позабыв про вчерашние признания о мнимой нечувствительности к холоду, спешилась, скинула башмаки, закатала штаны и пошла вброд, держась за борт повозки (правил Перегрин), готовая подхватить свое сооружение, если повозка не дай бог накренится. Кобылка, поименованная Золой, трусила следом.

– Простудишься! – с неодобрением сказал Сигвард.

– А! В штольнях холоднее было, а сейчас солнце припекает. Вот если в механизм вода попадет, тогда плохо будет.

Солнце и впрямь пригревало уже по-весеннему. Или так казалось после того, как его перестали заслонять скалы. Словом, все отлично было с солнцем. А вот луна, выплывшая из-за верхушек деревьев, вид имела самый зловещий.

Странно, но теперь Кружевницу это не волновало. Убедившись, что изменения светила ей не мерещатся, она успокоилась. Помогла Сигварду распрячь и накормить лошадей. Проявленные усилия, вероятно, привели к тому, что она после хождения по ледяной воде даже не чихнула. Зато проявила желание выспаться.

– Завтра будет много работы, – пояснила она.

Перегрин нарушил молчание:

– Это может быть опасно… то, что будет завтра.

– Мы знали об этом и раньше, – ответил Сигвард.

– Да. Поэтому я и взял вас с собой. Только вас двоих… – Он ненадолго прервался. – Я постараюсь сделать все возможное, чтобы с вами ничего не случилось. Если вы проявите достаточную осторожность.

– Да уж постараемся. – Кружевница, лежа на земле, куталась в холстину с повозки. – Я тут на шахте инструменты прихватила. Хорошие. И сверло, и кирку, и молоток побольше моего, и канат специальный – тяжести поднимать. Думаю – это получше магической защиты будет… – Она зевнула. – Ладно, вы как хотите, а я спать собираюсь.

Но Сигварду не спалось. И поскольку сон сморил даже Перегрина, он единственный из троих увидел, как на разбухшую багровую луну стала надвигаться тьма, постепенно поглощая ее. Как будто у багровой луны появился черный близнец и стал выползать вперед, заслоняя ее собой, пока не настала полная тьма. Она висела над миром несколько томительных мгновений. Потом во мраке прорезалась кромка света – серп, рассекающий антрацитовую завесу, – и постепенно луна обрела прежний вид. Осталось лишь ощущение ноющей боли в сердце. Но к утру и оно прошло.

О том, что произошло в высших сферах, наутро не было сказано ни слова. Кружевница благополучно все проспала, а Перегрин если что и видел, то промолчал. Хотя вообще-то был сызнова говорлив. Но разговоры его касались исключительно грядущего предприятия.

Когда они подкатили к мосту, все настроены были исключительно деловито. Благо на сей раз с ними не было Ингоза, чтобы впасть в благоговейный (или какой-либо иной) страх.

– Я просмотрел ваши расчеты, – сказал Перегрин (он снова обращался к Кружевнице на «вы»). – Уверен, что для лучшего эффекта нужно заминировать мост и на другой стороне. И я намерен сделать это сам.

– Как переправляться будете? – Кружевница с сомнением посмотрела на мага. – Если прыгать, не уверена, что это у вас получится. А если на дно ущелья спускаться, а потом снова подниматься – так это же черт-те сколько времени уйдет! Может, лучше мне?

– Нет. Я все предусмотрел. Не только вы запаслись подходящим инструментом. У меня есть веревки с крюками, наподобие якорных. Мы перебросим их через разлом и сделаем нечто вроде подвесного моста. Сначала я переберусь на ту сторону, а потом вы переправите мне пороховой запас.

Хотя Перегрин временами проявлял неожиданную ловкость, в том числе в обращении с оружием, Сигвард был согласен с Сайль. Одно дело – ножи швырять, пусть и необычной формы, а другое – перебираться через пропасть. Перегрин – не дряхлый старец, за которого порой любит себя выдавать, но, несомненно, человек немолодой. Подобные трюки – не для него, рассудил Сигвард.

И оказался не прав.

Кружевница, у которой «когти» Перегрина не вызвали особого доверия, все-таки еще попрепиралась:

– А ну как не закрепится? Лучше я веревкой обвяжусь для страховки и отсюда прыгну. На той стороне клинья вобью, канаты натянем, и тогда и вас переправим, и порох.

Но Перегрин настоял на своем. И действительно, крючья оказались достаточно остры, а глазомер Перегрина – достаточно точен. По канатам он, разумеется, не пошел, а пополз, но так, будто это ему не раз приходилось делать, – быстро и сноровисто, как матрос по вантам. И во благовремении оказался по ту сторону пролома.

Дальше все пошло как задумано. Еще раньше было решено отправить на другую сторону два бочонка, предварительно загрузив каждый в мешок и прицепив к особым канатам, позаимствованным Кружевницей на шахте – снабженным блоками и противовесами.

На это ушло изрядно времени и сил, но весь груз без потерь достиг цели, где Перегрин извлек один бочонок за другим, а Сигвард вытянул канаты назад.

– Эй! – крикнула Кружевница. – Если все получится, как вы назад переберетесь?

– Пусть вас это не беспокоит.

– И в самом деле, – сказал Сигвард. – Ежели он так ловко ползком по веревке перебрался, может, и через ущелье переберется. Вот что: прежде чем тебя спускать будем, давай-ка я лошадей подальше отведу. Когда рванет, они же взбесятся.

– Тебе виднее.

Пока Сигвард отгонял лошадей к дубраве, Сайль вытащила из повозки ящик, в который была помещена ее механическая бомба. По замыслу Сайль, часовой механизм должен был сработать так же, как колесцовый замок в огнестрельном оружии, но с большей силой, и не сразу, а по прошествии определенного времени после того, как запущен в действие. Именно эту бомбу она собиралась поместить вниз, присмотрев для того при первоначальном обследовании подходящее место. Оставшиеся два бочонка с порохом предполагалось разместить на самом мосту. Собственно, если взрывная махина сработает в полную мощность, они могут и не понадобиться. Но Кружевница решила подстраховаться. Первое испытание все же.

Теперь, когда у нее был набор инструментов для горных работ, она чувствовала себя достаточно уверенно. Как и прежде, с помощью Сигварда, страховавшего ее, она спустилась туда, где гранитная опора моста граничила со стеной ущелья, и при посредстве сверла и кирки принялась расширять в стене отверстие для бомбы.

Сигварду совсем не нравилось то обстоятельство, что большинство трудов на этом этапе работы пришлось выполнять Сайль (одно дело – оружие мастерить, а другое – киркой махать… прямо скажем, не для женских рук занятие), но он не был уверен, что сам справится лучше. Вдобавок в случае чего он Сайль сумеет вытащить, а она его – вряд ли.

Времени на это ушло довольно много, сколько – они не считали. Оставалось надеяться, что Перегрин за эти часы сумеет разобраться со своей частью работы.

Потом Кружевница крикнула, чтоб Сигвард спускал ей драгоценный ящик. Гнездо для бомбы было вырублено. Близилась заветная минута. Учитывая, что важнейшая часть механизма была позаимствована от часов, – в прямом смысле слова.

Но прежде чем установить время, Кружевница позвала:

– Эй, Перегрин! Вы как там? Мы скоро будем готовы!

Ей не было видно Перегрина из-под моста, а Сигвард не очень-то следил за магом. Тот показался из-за каменного выступа, которого Сигвард прежде не замечал. Голос его звучал глухо, возможно, от утомления, и все же можно было разобрать:

– Я тоже… скоро буду…

Прошло еще некоторое время, до того как Сайль крикнула:

– Давай! Помоги мне!

Похоже, она слишком притомилась, чтоб лезть по стене без посторонней помощи.

Сигвард на всякий случай – вдруг проклятая махина рванет раньше срока – потянул веревку изо всех сил, вытаскивая Сайль, как рыбу из воды. Когда она показалась на краю обрыва, подхватил под мышки и втащил наверх.

Лицо и рубаха Сайль были в каменной крошке, она набилась бы и в волосы, но голову Кружевница предусмотрительно повязала рабочей косынкой.

– Фитили! – сипло проговорила она. – Фитили к бочонкам нужно приготовить…

– Сделал я уже. Не в первый, знаешь, раз.

– Тогда давай отойдем. Скоро рванет, лучше нам быть подальше.

– Пошли. Там есть рытвина глубокая, сойдет за окоп.

Сайль сделала несколько шагов и пошатнулась. Рванула ворот рубахи.

– Давит что-то… наверное, гроза будет.

– Какая гроза в марте?

Впрочем, припомнил он, в Карнионе грозы и зимой бывают, а здесь хотя и не Юг, но все же теплее, чем в Эрде или Тримейнском округе. Так что, может, она и права.

Выискивать признаки надвигающейся непогоды было некогда, он взял Сайль за руку и довел до присмотренного углубления в земле. И они залегли там, ожидая взрыва. По едва пробившейся траве бежали тени от облаков. Сигвард, как предполагал он раньше, совсем было привык к виду моста, но отсюда эта надломленная черная арка казалась такой же устрашающей, как в первый раз.

– Перегрина видишь? – спросил он.

– Нет. Тоже залег, наверное.

Кружевница в ожидании кусала губы. Еще бы! Она так возилась с этой своей игрушкой, ей жизненно важно было ее испытать. Наверное, только ради такой возможности она ввязалась в эту авантюру, потому что при достаточном количестве пороха мост можно было подорвать и без затей.

Тем огорчительней будет, если опыт закончится провалом. А она, без сомнения, учитывала и эту возможность.

Но сейчас Кружевница, похоже, так не думала.

Она ткнула Сигварда локтем:

– Уши заткни!

Сама она это уже сделала.

Сигвард внял совету, и вовремя. Грохот из ущелья ударил не только по ушам. Содрогнулась земля, и это чувствовалось даже здесь, в стороне. Это рушилась гранитная плита, служившая мосту опорой. Из-за края ущелья взметнулся огненный язык, и Сигвард, плотнее зажав уши, уткнулся лицом в траву. Ясно было, что поджигать фитили не придется. Сайль, в отличие от него, старалась не упустить ни одной детали разворачивающегося зрелища. Она смотрела, как пламя охватило бочки с порохом и как в облаке дыма исчезает черная арка моста, а потом над этим облаком взметаются в небо и рушатся в пропасть десятки и сотни каменных обломков.

– Триумф техники над магией! – провозгласила Сайль, хотя никто не мог бы ее услышать.

Словно в ответ на ее слова, показался Перегрин. Сигвард, приподнявший голову, также его увидел.

Перегрин стоял над скальной стеной, в которую упирался дальний конец моста, еще уцелевший. Ветер трепал полы широкой одежды мага.

– Какого черта он выделывается? Если сейчас…

Сигвард не договорил. Перегрин вскинул руки, словно подавая сигнал, и грянул новый взрыв. Темная пелена не позволила разглядеть, сбило ли Перегрина с ног, как предполагал Сигвард.

И это было лишь началом того, что последовало дальше.

Гром взрывов и грохот падающих камней сменился гулом – низким, глухим, но таким всеобъемлющим, что он поглощал все живые звуки. Земля всколебалась, словно в судорогах, пошла волнами, а затем от края ущелья вширь в зеленой траве поползли черные трещины, змеясь, превращаясь в разломы, в которые сыпались валуны и вырванные с корнем кусты.

Сигвард скорее угадал, чем услышал полувопрос-полувыкрик Сайль:

– Это я сделала?

– Нет! – крикнул он.

Он пытался разглядеть, что происходит на той стороне, но противоположный край ущелья, содрогаясь, терял очертания. Небо потемнело, и все кругом утопало в колеблющихся тенях. Было ли это следствием наступившей катастрофы или же они просто не заметили, как настала ночь? Внизу вспыхивали сполохи – это загорелись деревья и кусты или вырвался наружу подземный огонь?

Нет, это не могло быть вызвано обычным взрывом. Но был ли обычным взрыв?

Надо было вскакивать и бежать к лесу. Однако они не успели. Почва продолжала колебаться, разломы по краям ущелья добрались до укрытия и, срывая пласты земли, вместе с оползнем увлекли за собой Сигварда и Сайль.

Кружевница попыталась уцепиться за Сигварда, но не сумела. И тогда, сползая вниз по склону, задыхаясь от сыплющейся в лицо земли, она впервые в этот день по-настоящему испугалась. Нет, впервые с тех пор, как ступила на Дорогу Висельников. Когда рудник осаждали каторжники, когда Бокехирн требовал у Траудета ее головы, нельзя сказать, чтоб она совсем не боялась, но тогда она могла что-то сделать. Сейчас она была полностью бессильна. И, полуослепшая от ужаса, она заорала то, что не произносила даже шепотом:

– Ой! Мама!

Она не могла понять, сколько после этого прошло времени, но, кажется, гул прекратился, трясти перестало – и она все еще не умерла. Кашляя, отплевываясь, Кружевница приподнялась, села, счистила налипшую глину с лица. Вместо крутого обрыва ко дну ущелья теперь спускался пологий склон, усеянный валунами, сколами гранита, маслянисто блестящими обломками моста. Ниже по склону она увидела Сигварда. Он пытался встать на ноги и, судя по тому, как он двигался, не был ранен. О том, ранена ли она сама, целы ли руки-ноги, Кружевница в этот миг не беспокоилась – такая радость ее охватила. Однако это чувство длилось недолго. Потому что Кружевница глянула вперед.

Оказалось, что не все еще потрясения были пережиты.

Их сторона ущелья пострадала, сползла вниз. Но противоположной стороны ущелья просто не было. Не в том смысле, что она разрушилась. Она исчезла – по крайней мере там, куда упал взгляд Кружевницы. А что ее заменило – Сайль не могла бы объяснить.

Радужная завеса вздымалась до края небес, трепеща и колыхаясь, не принимая определенных очертаний. Иногда казалось, что в ней сплетаются языки белого и синего огня, но жара от этого пламени не исходило. А потом синева словно омывалась кровью, и по алому бежали золотые отблески.

И перед этой завесой стоял Перегрин.

Невозможно понять, как спустился он с вершины скалы на дно ущелья. В этот миг допустимо было все. Да и было ли оно, это ущелье? Перегрин находился у границы чего-то, не имевшего к этим камням и скальным уступам никакого отношения.

Он мог торжествовать. Мог бы кричать о триумфе магии над техникой. Но не это было его целью. Кружевница, даже в том ошеломлении, в каком она сейчас пребывала, способна была осознать – да, Перегрин находился у границы, но он желал эту границу переступить.

Он что-то выкрикнул, но Кружевница не поняла ни слова. Читая книги по механике, она выучила несколько языков, но этот был ей незнаком. Должно быть, смутно сообразила она, это был тот язык, на котором Перегрин вел свои записи.

Повинуясь его голосу или по какой-то другой причине, завеса дрогнула, и в ней образовался проход – черная прореха в радужной ткани. И эта прореха становилась все шире, образуя некую арку. За аркой виднелся туннель.

Кружевница не знала почему, но ей показалось, что туннель этот имеет бесчисленное множество ответвлений. Однако Перегрин не боялся заблудиться. Он ступил под арку и уверенно двинулся вглубь.

Но прошел он немного.

Золото и синь исчезли из завесы, прахом и пеплом подернулась она. А тьма, окружавшая Перегрина, начала сгущаться – не в переносном, в исконном смысле слова. Он остановился, словно налетев на преграду. Нет – преграда его отшвырнула. И тьма облекла его, словно путы, развернула и принялась мять и душить. Кружевница отчетливо различала его побелевшее лицо, отверстый в безмолвном крике рот. И пока оковы тьмы медленно сдавливали Перегрина, завеса стала истаивать, как туман, обнажая вновь угрюмую стену ущелья.

Сигвард, успевший спуститься по склону, бежал к проходу ловушки.

«Стой!» – попыталась крикнуть Сайль, но не смогла выдавить ни слова – не было голоса. Шатаясь, она поднялась, чтобы догнать его, хотя понимала: не успеет.

Сигвард ворвался в проход, схватил Перегрина и поволок его за собой назад. Это заняло лишь несколько мгновений, но Сайль они показались часами, и каждая минута в этих часах была исполнена ужаса.

Потом два человека вывалились наружу, и проход сомкнулся за ними. И больше не было следов каких-либо чудесных явлений. Изуродованное ущелье и валяющиеся на дне его груды черных камней, недавно бывших мостом.

У Сайль болела каждая мышца, каждый сустав ныл, но она добрела до упавших. Прежде чем она успела склониться к Сигварду, он приподнялся сам. Вгляделся в лицо, перемазанное глиной и копотью.

– Глаза целы? – голос его звучал совершенно как обычно.

– Да, – прохрипела она. – А вот насчет зубов я не уверена… Ты сам как?

– Поживу еще…

Перегрин застонал.

Небо по-прежнему было черным. Вдали громыхало. Вероятно, собирался дождь.

Вдвоем они кое-как выволокли Перегрина. Он не приходил в себя, хотя видимых увечий на его теле не было. Дождь собирался-собирался, да не собрался, и они, выбравшись наверх, свалились, чтобы отдышаться и отдохнуть. И только после этого занялись насущными делами.

Взрыв и землетрясение отнюдь не способствовали красоте окрестностей – но все безобразия, представшие глазу, были безобразиями естественными.

Перепуганные лошади нашлись, но не все. Одна из рудничных убежала, другую убило упавшим деревом. Повозка где-то сгинула безвозвратно – к счастью, все существенно нужное было в седельных сумках.

И еще одна удача – ручей не ушел в землю. Сигвард и Сайль смогли умыться и напоить лошадей.

Громыхание вокруг утихло, небо прояснилось. Но с места они пока не трогались. Внушало опасение состояние Перегрина, да и сил, по правде говоря, не было.

Кружевница, несмотря на все пережитые страхи, ко всему произошедшему отнеслась на удивление спокойно. Дело было сделано, мост взорван. Ну, тряхнуло. Ну, заряд оказался мощнее, чем она рассчитала. Все живы. А что попутно примерещилось – не суть важно.

Иное дело Сигвард. При всей его склонности воспринимать события как есть (что со стороны могло казаться полным безразличием) увиденное – и испытанное – слишком уж выбивалось из общего ряда.

– Про луну багровую – это я вспомнил, – сказал он, когда они сидели у огня – обычного огня, ничем не угрожающего. – На Юге мне говорили – такое бывает перед землетрясением. Забыл вот, а теперь – вспомнил. Но все остальное… Он, выходит, знал, что так будет. Знал – и все равно шел.

– И нас тащил.

– Нам он не позволил перейти мост. Говорил – это будет опасно. Выходит, не взрыв он имел в виду.

– Я не знал… про вас… не был уверен… – послышался надтреснутый голос Перегрина. – Вы оба не прошли испытания… не смогли бы… но, значит, я ошибся?

– Бредит, – констатировала Сайль. – Вот, выпейте воды. – В лекарствах она не разбиралась и других снадобий, кроме воды наружно (при ранениях и ожогах) и внутренне (при лихорадке), не применяла. Обычно это помогало. Помогло, кажется, и на сей раз.

Перегрин жадно припал к фляге. Когда отвалился, дыхание его несколько выровнялось и стало не таким сиплым. Впрочем, он все равно выглядел тяжело больным. И его пристрастие поминать свой преклонный возраст не казалось сейчас причудой. Он и впрямь был стариком.

Кружевница потрогала его лоб – он горел.

– Пойду-ка я тряпку намочу, лицо вам оботру, – сообщила она. Встала и направилась к ручью.

Перегрин не стал ее останавливать. Перевернулся на бок, обратился к Сигварду:

– Что… там?

– Мост рухнул.

– Я не про то… проход исчез?

Сигвард кивнул.

Перегрин закрыл глаза. Несколько мгновений лежал, собираясь с силами. Потом вдруг резко приподнялся, опираясь на локоть. Уставился на Сигварда.

– Но вы… ты сумел войти! И остался жив! Как это может быть? Ты все-таки один из нас? Но я ведь встречал твоего отца, он был здешний. Разве что мать… но это противоречит…

Вернулась Кружевница. Поскольку вся холстина сгинула вместе с повозкой, ради компресса для Перегрина она пожертвовала собственной косынкой.

– Вот что, – сказал Сигвард, пока Сайль пристраивала мокрую косынку на лбу мага, – вы долго морочили нам голову. Может, хватит уже?

– Я объясню… мне и самому важно выяснить про вас… но немного позже. Скоро. Я быстро поправляюсь.

По крайней мере насчет этого он не солгал. Несколько часов сна – не забытья, – и он был способен если не двигаться, то разговаривать.

– Ну и отстал бы ты от него, – сказала Сайль Сигварду. – Морочить голову – это у него ремесло такое. Откуда ты знаешь, что он и сейчас не солжет?

– Я и прежде не лгал вам, – откликнулся Перегрин. – Чтобы понять, что произошло, вы должны наконец поверить: все, что я говорил вам, – правда. О Заклятых Землях, об Открывателях Путей, о чудовищах, прорывавшихся из иных миров…

– Но вы ведь человек, Перегрин.

– Здесь я вынужден быть человеком. То, что у вас считают моей магией, – смешно. У меня нет и десятой доли прежних способностей.

– У нас? – переспросила Сайль. – А вы что же – оттуда, из страны по ту сторону завесы?

– Там не страна. Там целый мир. Где обладающие Даром могут летать, менять облик, заглядывать сквозь пространство и время.

– Так зачем же вы пришли сюда? – с недоверием спросил Сигвард.

– Мы не пришли. Нас сюда выслали… за мятеж, если пользоваться вашими словами… выбрали для ссылки мир, где магические способности не вполне исчезают, но ограничены.

– Вас что же, много?

– Несколько человек… мужчин и женщин. Не опасайтесь за свой мир – здесь мы мало что можем. Вдобавок такой переход пагубно действует на память… правда, потом отчасти она восстанавливается. Но я до сих пор не помню, где мы впервые оказались, перейдя границу… где-то в Заклятых Землях, но точного места я так и не нашел.

– Вот почему вы возвращались в эти края.

– Да. Я искал.

– А остальные?

– Мы были врагами. И даже в изгнании оставались ими. Поэтому разошлись в разные стороны. Но потом я понял, что это была ошибка… Если мы хотим вернуться домой, если хотим восстановить свою память полностью, нам следует держаться вместе. И я принялся искать своих соплеменников. Я не нашел их… но у них могли быть дети. На детей я возлагал даже большие надежды. Изгнанникам было запрещено возвращаться, но на их детей запрет не распространялся. В поисках я объездил империю и другие страны…

– Маг-предсказатель…

– Да, это была удачная личина. «Перегрин», конечно, не настоящее имя. Это распространенный псевдоним, которым пользуются местные маги. Я выбрал его, потому что он, случайно или намеренно, совпал с одним старинным юридическим термином. Так назывался чужеземец, не имеющий полных прав гражданства. Но я отвлекся… Была вероятность, что среди тех, кто приходил ко мне и открывал передо мной свое сознание, обнаружатся мои соплеменники. Были и другие способы. Видите ли, у нас есть некое свойство… память пробуждается при виде вещей, связанных с нашим миром. Это может быть любая мелочь… игрушка, талисман, какая-то личная вещь, принесенная с собой, или надпись на родном языке. О, я широко раскидывал сети! Когда мне пришлось жить в Эрденоне, я был причастен к постройке одного из зданий на главной площади города – площади Розы – и сумел сделать так, чтоб нужные мне надписи и изображения находились на барельефе, украшавшем фасад этого здания. Если кто-то из изгнанников и их детей появился бы в Эрденоне, он вряд ли миновал бы площадь Розы. И он бы пробудился. Но если это и было так, меня пробудившийся не нашел. Однако я не отчаивался. Принялся искать свидетельства о переходах между мирами. И нашел. В аббатстве Тройнт, крупнейшем хранилище рукописей в Эрде, в некоторых частных архивах… Там я нашел упоминание о том, что последний раз прорыв Темного Воинства был осуществлен на этом мосту. Здесь было сражение, которое описано весьма смутно… но это и неважно. Достаточно знать, что в тот раз граница между мирами была запечатана. Но она была обозначена, эта граница.

– Это ущелье?

– Не совсем так. Даже в мире, столь скудно наделенном магией, как ваш, есть местности, исполненные Силы. Ваши люди – те, кто о подобном знает, – по-разному истолковывают это явление. Одни считают, что это обиталище древних богов или духов…

– Кобольдов.

Перегрин насмешки Сигварда не принял.

– Да хоть кобольдов. Современные натурфилософы утверждают, что так действуют природные законы. Но я полагал – и не ошибся, как выяснилось, – что они, возможно, обозначают границы соприкосновения разных миров. Но эти силы действуют не всегда, так же как, вероятно, не всегда миры притянуты друг к другу. Я засел за вычисления и пришел к выводу, что если пробудить силы… раскачать их… проход можно открыть. Вы говорили, что мост никуда не вел. Когда-то мост действительно был Мостом, соединяющим миры. Уводя во врата, которые были разрушены. Но я не хотел восстанавливать те самые врата. Подобное ведет к подобному. Уничтожение материальной границы должно было уничтожить границу магическую.

– И вы двинулись охмурять Роуэна.

– Можно сказать и так. Это было нетрудно сделать. Карнионцы весьма склонны верить в магию, а Джиллиард Роуэн – более чем кто-либо, при всей своей практичности. И не говорите мне, что это обман. Он бы получил за свои деньги то, что хотел. Мне нужно было лишь объяснить ему, чего именно он хочет.

– А вы хотели сделать то же, что наши приятели с рудников. Сбежать с каторги.

– Когда все было подготовлено, я отправился в Открытые Земли. И тут появились вы. – Перегрин умолк, потом снова заговорил: – Я еще не оставил надежды найти кого-то из детей изгнанников. И заподозрил, что это кто-то из вас. Кто – я не знал. По возрасту могли быть оба. Прошло много лет с тех пор, как мы пришли сюда… когда эти земли еще назывались Заклятыми… но мы живем долго и дольше не стареем. Так что могло появиться и второе поколение, и даже третье. Сначала я предполагал, что это Сайль. Но она сильно меня разочаровала, не пройдя испытания.

– Какого еще испытания? – проворчала Сайль.

– Я оставил на виду записки, которые вел на михале… на родном нашем языке. Наследственная память должна была как-то проявиться. У меня есть также несколько личных вещей, которые принесены оттуда. Вид или прикосновение к ним… действует как удар… или ожог. Но никто из вас ничего не почувствовал.

– Ничего, – подтвердила Сайль.

– И все же я не был уверен до конца! Когда Сайль заговорила о землетрясении… это было предвидение, верно? Я не желал сбрасывать вас со счетов.

– Еще бы, – бесстрастно сказал Сигвард, – вы собирались послать нас вперед. Чтоб мы проложили дорогу.

– Или для проверки, – подхватила Сайль. В ее голосе не было и тени осуждения. – Мне на руднике рассказывали: если есть подозрения, что в шахту ядовитые испарения просочились, туда кошку запускают. Или собаку.

– Да. Но потом… я не решился. Слишком вероятно было, что вы погибнете, а вы мне зла не сделали. Я не знал точно, может ли кто-то пройти через врата, кроме детей изгнанников. В тех рукописях, что я читал в аббатстве Тройнт, на этот счет были разные предположения, порой самые бредовые. Но одно я запомнил: туда не может пройти человек, рожденный в этом мире. Поэтому я велел вам оставаться. И пошел один. Но не сумел… А вот ты, – он пристально посмотрел в лицо Сигварду, – сумел. Так что я совершил очередную ошибку.

– Не было никакой ошибки. Я, слава богу, прекрасно знаю, кто были мои родители – Торольд Веллвуд и Энид Маркхейм. И Сайль также знает.

– Но как же она предвидела землетрясение?

– Ничего я не предвидела. Я чувствовала, как земля колеблется… где-то там, в глубине.

– Вот. Бывают люди, которые заранее чувствуют землетрясения, так же как другие чуют воду и указывают, где копать колодцы. Вполне человеческое свойство. А что насчет вашего условия – так оно вполне ко мне подходит. Про кесарево сечение слышали когда-нибудь? Только так моя мать, которой вы предсказали смерть в течение года, сумела этой смерти избежать. Так что верно вы решили не отправлять нас на гибель. Добрые дела окупаются. Иногда. На Дороге Висельников хорошо это понимают. Мы сумели вас спасти. Но побег ваш с каторги не удался.

Перегрин молчал. Возможно, в глубине души он еще лелеял надежду повторить попытку. Но разъяснение Сигварда лишило его этого упования.

Сайль попыталась его ободрить:

– Ну, вы же сказали, что долго будете жить. Может, еще встретите кого надо.

– Вряд ли. Даже если я проживу еще сто лет, есть вероятность, что я пройду мимо нужного человека и не узнаю его. Единственное, что я могу сделать, – дополнить свои записи и оставить их там, где их попытаются найти. В хранилище аббатства Тройнт, например. Но это мало утешает. У меня нет детей. Не знаю, с чего я так уверился, что у других изгнанников они есть…

Больше он в ту ночь ничего не говорил. Ибо он не знал о странной девочке Грейне Тезан из Южного пограничья, а Сигвард забыл о ней и ничего не рассказал Перегрину.

Может быть, зря.

А может быть, и нет.

Глава 6

Дураки и дорога

Из докладной записки советника Бранзарда Рондинга, представленной императору Георгу-Эдвину

(апрель 1549 г.)

«…что касается высказанных в парламенте пожеланий назначить в Открытые Земли интенданта, то я не рискну назвать их злонамеренными, но необдуманными – безусловно. Согласно закону, соблюдения которого ваше императорское величество неукоснительно требует, интендант, представляющий власть Тримейна в провинции, ни военными, ни полицейскими силами не располагает, но распоряжается лишь финансами и торговлей. Между тем порядок – вот что прежде всего надо установить в Открытых Землях. Места эти ни в коей мере не стоит сравнивать с Карнионой, они лишь осваиваются, и ни торговля, ни промышленность не достигли там того уровня, чтоб ими можно было управлять из Тримейна. Позвольте карнионским промышленникам и финансистам сделать эту работу, и доходы императорской казны многократно увеличатся. Но сему может помешать склонность оных к соперничеству и интригам (для развития торговли оно и полезно, но в меру). Внушают тревогу также известия о недавнем сокрушительном землетрясении в Карнионе, которое частично задело и Открытые Земли. В свете этих обстоятельств предлагается для укрепления порядка назначить представителя императора в Открытых Землях из военного сословия, возможно – из числа офицеров ордонансной роты, недавно переведенной в Открытые Земли из Южного пограничья по просьбе парламента карнионского нобилитата…»

На документе собственной Е. И. В. Георга-Эдвина рукою пометка: «Одобряю».

Выбравшись из леса, путники узнали, что земля колебалась не только в Междугорье. Особенно заметно это было ближе к границам с Карнионой. В горах были обвалы, в поселениях рушились дома. Впрочем, судя по тому, что рассказывали встречные, – страху было больше, чем подлинных разрушений. Люди в городах и поселках были заняты тем, что восстанавливали свое хозяйство, думали лишь о том, как возместить убытки, а о том, что произошло где-то там, за старой дорогой, никто не слыхивал. Можно было бы обидеться – столько усилий, а не заметили. Но никто из троих не обиделся.

О том, что случилось, они больше не говорили. Если на свете и существовали врата в иные миры, они остались позади, впереди же лежали заботы насущные.

Народу по путям, проложенным в Открытых Землях, продвигалось больше обычного. Говорили, что в Карнионе землетрясение было куда как сокрушительнее, чем в здешних краях. И те, кто в одночасье лишился крова над головой и работы, решили попытать здесь счастья, нанявшись на рудники и заводы. Учитывая, как широко замышлял строиться Роуэн, в этом, наверное, был смысл.

Зато не было нынче смысла прятаться по лесам и полям. Опасный груз исчез в пропасти, а среди переселенцев вряд ли кто обратил бы внимание на почтенного, но весьма скромно одетого господина в сопровождении охранника и слуги. Поэтому ехали открыто. Идея была высказана Перегрином, который постепенно возвращался к своей обычной манере поведения. Сайль, напротив, была исключительно молчалива. Может, с трудом привыкала к мысли, что отрицаемая ею магия все-таки существует. Но, скорее всего, она уже придумала объяснение всему произошедшему с точки зрения законов механики. А сдержанность ее объяснялась тем, что, несмотря на события на руднике Траудета, она все еще не могла привыкнуть к людскому обществу.

Сигвард предполагал, что Перегрин решил ехать не скрываясь, потому что среди встречной публики могли оказаться связные Дороги. Сам он не видел необходимости пересылать вести Ингозу или Пандольфу – в монастыре с кем-нибудь из них они непременно столкнутся.

Но, как выяснилось, Перегрин в монастырь ехать не собирался.

Он сказал об этом при остановке в одном из поселков, когда пути до обители оставалось дня три. Здешний трактир был поменьше и поплоше, чем достопамятное заведение в Орешине, но это искупалось тем, что здесь не собирались проводить никаких подозрительных ритуалов. Еда также не баловала разнообразием, но она там была, да и пива было неплохо выпить после долгого периода трезвости.

– Дальше я с вами не поеду, – сказал Перегрин, когда они утолили голод и жажду. – Я связан прежде всего с Роуэном и должен рассказать ему о том, что его задание выполнено. Поэтому отсюда я отправлюсь прямиком в Галвин. Роуэн, возможно, уже завершил свою сделку с Куаллайдом и вернулся. Если нет – отправлю ему письмо. Вам я сейчас не нужен.

– Это мы вам больше не нужны. – Нарушив молчание, Кружевница проявила бестактность, коснувшись темы, на которую был нарушен негласный запрет.

Но Перегрин и тут не обиделся.

– Кто знает? Закончена глава, но не вся повесть. События в Открытых Землях еще не пришли к завершению, и не исключено, что нам еще придется действовать вместе.

– Мэтр! Капитан! – послышался знакомый голос. – Я их повсюду ищу, а они спокойно сидят себе в углу, пиво хлещут…

Замечание было несправедливым. Пили умеренно, а Кружевница – та вообще едва пригубила из кружки. Но от Ингоза никто не ждал точности формулировок.

– Что стряслось? – спросил Сигвард, когда Ингоз плюхнулся рядом с ними за столом.

– Да ничего тут, кроме земли, не тряслось… а вообще-то я получил вести от Воллера. Он приезжает, остановится в монастыре.

– Я только что говорил моим молодым друзьям, что отсюда поеду в Галвин.

Ингоз не рискнул спорить с магом.

– Хорошо, мэтр, если надо будет, я к вам приеду. У вас вообще… – он налил себе пива, выпил, – как дела?

Очевидно, он не хотел ставить вопрос прямо.

– Мост взорван, – сказал Сигвард.

– Ну и ладно. От Роуэна, кстати, вестей нет. Только сдается мне, просчитался он со своей задумкой. Он же хотел всех здесь напугать этой выходкой, верно? Показать, сколь он крут. И в другое время это бы ему удалось. Но сейчас народ только и говорит, что о землетрясении. Здесь-то еще ничего, а в Нессе, болтают, форменное светопреставление.

У остальных собравшихся за столом были свои соображения о том, как выглядит светопреставление, но никто их вслух не высказал.

– Ах да, о чем бишь это я… – спохватился Ингоз. – Поезжайте, мэтр. Воллер вообще-то дал понять, что капитана хочет видеть. Сдается мне, будет он решать, что с пленниками нашими делать. Обсудить надо.

– А они по-прежнему в монастыре?

– Там. Содержатся со всей строгостию. То есть голодом отец Джеремия их не морит, он не зверь, а вот из подвала их не выпускает. Для их же, кстати, пользы. Братия зла на эту парочку, может позабыть про чин ангельский и навалять так, что мало не покажется. А вот тебе, Кружевница, лучше туда не приезжать. Мужской все же монастырь.

– Раньше это Воллера не слишком смущало, – заметил Сигвард.

– Раньше там этой… как ее… не было. Одна баба в мужском монастыре – это исключение или заключение. Две – уже непотребство.

– Когда-то Воллер пообещал мне голову Мадженты в качестве платы за работу на Дорогу, – пояснила Сайль. – Слова своего он не сдержал, вот и хочет отложить объяснение. Так ты передай ему, ради бога, то, что я тебе про нее говорила.

– Передам, – согласился Сигвард.

– Ну вот и решили, – довольно заявил Ингоз. – Сейчас поедим и поедем. Я тебя, Кружевница, пожалуй, провожу до дому. Хоть ты за эти месяцы и помоталась по Открытым Землям больше, чем за все прежние годы, а все же нет у меня к тебе доверия. Заблудишься еще или в неприятности вляпаешься.

Сигвард подумал, что тот прав. Не следовало отпускать Сайль без провожатого. Но, как выяснилось, у Ингоза были и другие соображения:

– А лошаденку-то я твою сведу, как тебя доставлю. Ты же ее голодом заморишь.

– С чего ты взял?

– Как будто я тебя первый день знаю. Ты о еде для себя никогда не заботилась, мы тебя всегда кормили…

– Ага, закормили, аж лопаюсь!

– …а о бедной животине тем паче не подумаешь. Странно, что она у тебя раньше не сдохла. Хотя, конечно, рядом другие были, на них ты могла заботы переложить…

Слушая их взаимные препирательства, Сигвард пришел к выводу, что жизнь явно приобретает привычный оттенок. Время чудес закончилось, пора решать насущные вопросы.

Перегрин кивнул, как бы отвечая его мыслям:

– Раз наши друзья сейчас уедут, так тому и быть. Хотя я предполагал, что мы здесь заночуем, и пожитки велел перенести в комнату.

– Может, я и заночую. Если Воллер еще не приехал, спешить некуда.

Таким образом, Ингоз присоединился к обеду. Его желание подкрепиться оставалось столь же постоянным, как стремление обругать достоинства местной кухни в сравнении с карнионской. Впрочем, для полноценного процесса получения удовольствия от свар ему недоставало Пандольфа, за что приходилось расплачиваться Кружевнице. До отъезда он еще дважды успел с ней полаяться, по каким таким причинам – Сигвард не особо вслушивался. Кажется, Ингоз настаивал, чтоб Сайль что-то опять ему починила, она отбрехивалась, но как-то вяло: «Что я тебе, кузнец?» В другой раз разговор снова скакнул на лошадиную тему, а потом спорщики вышли к коновязи – на предмет освидетельствования неоднократно помянутой Золы: морила ее Кружевница голодом или нет.

Все это порядком набило оскомину, и Сигвард предпочел бы выспаться, чем выслушивать эти беспредметные перебранки. Потому он ушел в комнату, нанятую Перегрином (очередной сарай, тюфяки с сенной трухой, сваленные на полу пожитки), но расположиться на отдых не успел – за своей сумкой вернулась Кружевница.

– Уезжаешь?

– Ага. – Она закинула опустевший тюк на плечо. – А Перегрин где? – И оглянулась, словно маг мог заползти под тюфяк.

– В зале сидит, пиво допивает.

– Может, оно и к лучшему. Я вообще попрощаться хотела. – Она произнесла это как-то слишком серьезно, и Сигвард насторожился.

– К чему церемонии? Скоро снова увидимся.

– А может, и не увидимся… полагаю, раз тебя здесь опознали, не судьба тебе в Открытых Землях оставаться.

На что она намекает? Что приглашение Воллера может быть ловушкой?

– Думаешь, прикончить меня хотят?

Ее брови изумленно приподнялись.

– Нет, что ты! На Дороге так не поступают с людьми… от которых может быть выгода. Тебя переправят в другую провинцию… или вообще за границу империи… вот. – Сайль опустила глаза. – Я и хотела сказать, пока успею… Знаешь, с тех пор, как я здесь живу, до меня никогда никому не было дела… не до того, чем я занимаюсь, а до меня… вообще-то и раньше никому не было, кроме отца, но отец и есть отец. Черт, я не о том собиралась… Ты не думай, я ничего просить не буду. Только рядом с тобой я поняла… что мне не стыдно и не тошно жить на этом свете. Я люблю тебя… все. – Она сделала шаг вперед, поцеловала его в губы, отступила и поспешно вышла, прежде чем он успел ее остановить.

Он, впрочем, и не пытался.

В его жизни это был не первый случай, когда женщины приходили к нему сами (полковые шлюхи не в счет), в том числе и невинные девицы. Но Сигвард очень рано научился понимать, когда его используют. На войне как на войне, это правило для всех. Разумеется, женщина или девица всегда предпочтет занять место в постели офицера и под его защитой, чем достаться солдатне. Сигвард находил такое поведение вполне естественным, и оно его устраивало. Но здесь было другое. Сайль ничего не боялась и не просила у него защиты.

Неужели этого достаточно, чтобы выбить человека из колеи?

Оказалось, что да.

Он стоял и тихо ругался, не думая о том, кого проклинает – себя, Сайль или дурацкое устройство Вселенной.

– Я был в Тримейне, – сказал Воллер.

Это прозвучало многозначительно и весьма не понравилось Сигварду. Правда, в последнее время он вообще был зол.

Как было договорено, расставшись с Перегрином, он направился в монастырь. Воллер опередил его всего лишь на день. При этом он как-то исхитрился по пути повстречаться с Бокехирном, не открывая ему своей принадлежности к Дороге, и кое-что выведал у него на предмет отношения к данной организации.

В монастыре кипели работы. Землетрясение, к счастью, почти не причинило ему вреда (рассыпался только старый птичник, который все равно собирались разобрать на топливо). Хотя бы эта напасть в череде злосчастий, постигших обитель, была смягчена, и монахи трудились с воодушевлением, несмотря на возраст и хворобы. Однако отец Джеремия вид имел угнетенный. На вопрос Сигварда об узниках махнул рукой и выразился не вполне благочестиво. Затем, правда, испросил прощения и у Господа, и у гостя за свою невоздержанность и пояснил, что беспокоят его отнюдь не узники (будь они неладны) и не состояние дел в монастыре (благослови Бог доброхотных даятелей). Он опасался, что с наплывом поселенцев с прежней спокойной и уединенной жизнью будет покончено, а обитель привлечет к себе излишнее внимание церковного начальства. Но, что бы ни случилось, добавил настоятель, он заранее покорен воле Божией и лишь надеется, что те, кто долгое время пользовался гостеприимством святой обители, сумеют разрешить трудности до того, как события примут необратимый характер.

Воллер, напротив, был полон энергии, при том что предшествующие месяцы отнюдь не сидел на месте, а успел побывать в столице, о чем и сообщил Сигварду.

– Там хоть землетрясения не было? – хмуро осведомился тот.

– Нет. Да и к чему? В столице и при дворе такие интриги плетутся, такие страсти кипят подспудно, что, ежели рванет, последствия будут похлеще, чем от землетрясения.

Это могло быть просто красивой метафорой. Но Сигвард почему-то в этом усомнился.

– Может, не будем ходить вокруг да около?

Воллер вздохнул. Вероятно, он предвидел подобное развитие беседы.

– Хорошо. У нас не принято называть имена влиятельных людей, которые как-то связаны с Дорогой, но одного вы и сами знаете…

– …поскольку это он направил меня сюда.

– Да. Вы послали ему письмо. Это также не совсем согласуется с нашими правилами, но оказалось нам полезно. А вам, наверное, любопытно получить вести из Тримейна.

Письмо было запечатано, но Сигвард был убежден, что Воллер знаком с содержанием, и сломал простую сургучную печать без колебаний. Подписи, разумеется, не было, почерк изменен, но в авторстве Сигвард не сомневался – не зря они столько лет общались.

«Не лишены интереса сведения об известном господине, поручении, каковое он, по его словам, исполнял в Открытых Землях, и в особенности о его женитьбе. Ибо в прошлом году, в разгар злополучного имущественного процесса, сей господин был арестован Святым Трибуналом. В чем состояло выдвинутое против него обвинение, в точности неизвестно… – Сигвард на миг прервался и задумался. Отто-Карл ни словом не обмолвился о своем аресте. И с чего бы его вдруг взяли? Неужели мачеха решила нанести удар по родственничкам их же оружием? Или надеялись через кузена выйти на него, Сигварда? Хотя, возможно, дальше последует объяснение. – До суда, по всей вероятности, дело не дошло, во всяком случае, о нем ничего не было слышно. Хотя известно, что матушка арестованного вызывалась в Дом Трибунала для дачи показаний, а с началом зимы затворилась в монастыре Сестер Строгой Жизни, как утверждают злые языки – не вполне добровольно. Наш же герой беспрепятственно покинул стены Дома Трибунала и спустя короткое время был замечен в окружении канцлера Сакердотиса».

Сигвард снова отложил письмо.

– Значит, его выпустили из тюрьмы.

– Ну, в настоящей тюрьме Трибунала он наверняка не был. Так, предварительное заключение с задушевными беседами. И тем не менее…

– Генрих де Сальса проявил милосердие?

– Вы правы, на него это не похоже. Он очень расчетлив, – в голосе Воллера слышалось неподдельное уважение, – и не совершает необдуманных действий. Ваш друг считает, что генеральный судья Трибунала хотел запустить своего человека в окружение Сакердотиса. Но канцлер тоже не дурак, и кандидатуру приходилось подбирать с осторожностью, предварительно обработав и снабдив сведениями о слабостях Сакердотиса.

– То есть Ивелин работал в действительности не на канцлера, а на Трибунал?

– Точнее, и на канцлера, и на Трибунал.

– Ни в жизнь не поверю, чтоб де Сальса не оставил в руках нити, за которую его можно потянуть назад.

– Я тоже не поверил. То, что его мать фактически оказалась заложницей, меня не убедило. Ивелин, насколько я о нем слышал, вряд ли является любящим сыном. А к документации Трибунала нет доступа ни у императорского Совета, ни даже у Дороги Висельников. Единственное, что мне удалось выяснить, – Отто-Карл принес церковные обеты и стал облатом[4].

Сигвард присвистнул.

– Это что же, его женитьба…

– Не является законной ни с какой точки зрения.

– На что же он рассчитывал?

– Я тут немного с ним побеседовал… похоже, он надеялся, что найдет предлог не возвращаться в Тримейн. По правде говоря, ему просто некуда возвращаться. Как рассказал мне ваш друг, Ивелины хоть и утратили после опалы Дидима некоторую часть состояния, до начала процесса были людьми отнюдь не бедными, скорее даже наоборот. Правда, Дидим не оставил завещания, но по условиям брачного контракта вдова получала в наследство не только вдовью долю, но и управление всеми доходами с владений Дидимов, независимо от наличия детей в браке. По словам вашего друга, которому удалось видеть копию этого контракта, это в своем роде шедевр казуистики и, несомненно, был составлен в свое время покойным Эберо Ивелином. Но сейчас все их имущество конфисковано церковью. А владения Веллвудов, на которые они рассчитывали, перешли под опеку короны.

«Бедняга Кенельд, – подумал Сигвард, – не миновать ему сызнова судиться, когда подрастет».

– Так что Отто-Карл остался нищ. И виновна отчасти в этом его матушка – если б не вздумалось ей писать донос, не пал бы на Ивелинов взгляд Генриха де Сальсы. Потому Отто вряд ли будет заботить ее судьба. И жить в Тримейне Ивелину не на что, кроме как служа своим господам. Но это его отнюдь не прельщает. И он решил поправить свое положение выгодной женитьбой – ведь в Нессе о его пострижении никто не знает.

– Выгодной? Разве у Мадженты есть состояние?

– Никакого. Она бедней церковной мыши. Только Ивелин об этом не знает. Весьма забавно – эти двое старательно дурачили друг друга, но каждый, прибегая к обману, и в мыслях не допускал, что его также обманывают. Что до Мадженты ди Кабра, то она как раз и служила Теренсу Убальдину в надежде получить приданое.

– Стало быть, Маджента также была двойным агентом? Трибунала и Убальдина?

– Нет, она работала только на адмирала.

– Сайль была иного мнения. – Сигварду не хотелось сейчас упоминать Сайль, но это было необходимо.

– Что думает Сайль, мне известно.

– Вряд ли. – По крайней мере, появился повод передать Воллеру соображения Сайль о судьбе Мадженты.

Воллер, похоже, был удивлен:

– Я не знал, что Кружевница способна на такое проявление благоразумия. Это правда – Маджента донесла на старика Бенара и косвенно является виновницей его смерти. Но более Трибунал не прибегал к ее услугам.

– Стало быть, она не разыскивала здесь Сайль?

– Это очень сомнительно. У меня вообще создалось впечатление, будто дама внушила себе, что это Сайль ее преследует и гоняет по Открытым Землям.

– К чертям ее внушения! Трибунал разыскивает Сайль?

– Нет. Вначале, после смерти отца, за домом, несомненно, присматривали. Но я постарался, чтоб до некоторых людей дошли сведения, будто Сайль уехала на Север, к матери. Если Сайль решит вернуться в Нессу, неприятных вопросов не избежать, но специально ее никто не разыскивает. Особенно теперь, после землетрясения.

– Ладно, мы отвлеклись. – Сигвард сам прервал рассуждения Воллера, ибо они неизбежно подводили к вопросу: «Тогда почему Сайль до сих пор прячется?» А это был дурацкий вопрос. Да и письмо оставалось недочитанным.

«Итак, возникает любопытная ситуация, в которой предательство на предательстве едет и оным же погоняет. Не зря в Святом Писании сказано, что нельзя быть слугою двух господ. Ибо всегда остаются свидетельства, что один из господ был предан в пользу второго. Насколько я понимаю, остались они и в данном случае. Генеральный судья, вероятно, предоставил своему агенту свободу действий, но вряд ли он будет доволен, что этой свободой распорядились подобным образом. Нарушение церковных обетов в таких обстоятельствах есть преступление, а учитывая, что нарушитель и раньше находился под следствием, может рассматриваться как рецидив. Всякий, кто знаком с каноническим правом, понимает, что это значит.

С другой стороны, канцлер, возможно, спокойно отнесся бы к гибели своих солдат, если бы это уравновесила какая-нибудь важная находка или полезные сведения. Но вот то, что в его окружении оказался шпион, сумевший сыграть на его увлечениях, никакая находка не способна искупить.

Таким образом, перед мудрым человеком встает проблема – как с наибольшей пользой употребить эти сведения.

Не беру на себя смелость что-либо советовать, но надлежит помнить, что в качестве временного союзника канцлер может выступить, глава же Трибунала по самой сущности своей никому союзником быть не может.

Что касается прочих дел, то мнение относительно будущего наместника в Открытых Землях склоняется в пользу военного сословия. Имя на данный момент еще не названо, но высказывалось соображение, что это не будет представитель одной из знатных фамилий. Достаточно, если это будет верный его величеству офицер».

– Хотя бы это радует.

– Вы о будущем назначенце? Да, особенно удачно будет, если это окажется один из уже прибывших в Открытые Земли офицеров. Не надо будет сызнова вводить в курс дела.

– Что, Менд тоже прибыл? Что ж, они с Бокехирном – люди с опытом, способны навести порядок. Ведь вы это хотели от меня узнать?

– И это тоже. А также обсудить то, что в письмо, по понятным причинам, не вошло.

– А что, история с мостом вас не волнует?

– Я рад, что с этим покончено. Затея принадлежала Роуэну. Ему и следовало бы спрашивать о судьбе моста. Задача Дороги – добиться, чтоб за ваши труды последовало соответственное вознаграждение. Но сейчас, после землетрясения, возникли определенные трудности… Нет, я о другом. Как по-вашему, кто сейчас из власть имущих способен доставить Открытым Землям наибольшие неприятности? Я не императора имею в виду, – уточнил Воллер.

Сигвард размышлял недолго.

– Адмирал Убальдин.

– Вы полагаете?

– Канцлер тоже протягивал сюда руки, но у адмирала больше возможностей надавить на здешних промышленников. В Карнионе, и не только. Работают-то здесь по большей части каторжники. А частная работорговля разрешена только в Карнионе.

– А рабские рынки контролирует…

– …все тот же Убальдин. Он же у нас главный борец с пиратами, а пленных сбывает на каторжные работы.

– И выгодное, скажу вам, это дело. Убальдин – один из богатейших людей в Нессе, хотя своих рудников, в отличие от некоторых, не имеет.

– И что помешает ему под видом каторжников наводнить Открытые Земли своими людьми? И если уж снова дойдет до военных действий… Убальдин, конечно, привык воевать на море, но всяко смыслит в этом больше, чем Сакердотис.

Услышанное произвело заметное впечатление на Воллера и вынудило к следующему признанию:

– В некоторых столичных кругах также высказываются против адмирала. По другим, правда, причинам. Есть предположения, что значительная часть средств, выделяемых казной на войну на море, оседает в подвалах адмиральского дворца в Нессе. Да и ход кампании вызывает некоторые сомнения…

Он не признался, кто высказывает эти сомнения и предположения. Но Сигвард вспомнил, что при последней встрече в Тримейне Бранзард отзывался о Теренсе Убальдине не лучшим образом. Однако и Сакердотису чрезмерное возвышение адмирала должно быть словно кость в глотке. Вот где советник Рондинг и канцлер Сакердотис могут оказаться союзниками, хотя бы и временными.

Может, он ошибся насчет будущности Брана и тот со временем все же станет канцлером?

– Итак, – сказал Сигвард, – что дальше?

Воллер махнул рукой:

– Я еще должен подумать. А вы не забивайте себе голову, отдыхайте. Завтра договорим.

Сигвард не стал спорить. Если есть возможность отдохнуть, надо ею воспользоваться. Но отдых как-то не выстраивался, покой не приходил. О Сайль он думать не желал, и чем больше не желал, тем больше думал, а это приводило в раздражение. И такое противоречие заставило его забыть, что Воллер упомянул Джиллиарда Роуэна в прошедшем времени.

Между тем Воллер если и умолчал о чем-то в разговоре с Сигвардом (и даже о многом умолчал), но не солгал ему. Он еще не принял решения. Хотя теперь, пожалуй, был близок к этому. Сведения, полученные и здесь, и в столице, позволяли представить обозримое будущее. Роуэн, при всем своем безумии, был прав, торопясь с постройкой литейного завода и перекупая шахты у конкурентов. При том что смута здесь завершилась довольно быстро, а в Карнионе после землетрясения положение простонародья ухудшилось, поток переселенцев увеличится, города станут расти вдвое быстрее, а тех, кто будет строить и работать на заводах, надо еще и кормить – стало быть, вырубка лесов под пахотные земли также пойдет быстрее, оживятся торговые связи с другими провинциями… Открытые Земли и сейчас живут не бедно, а возможно, станут одной из богатейших провинций в империи (то, что в богатой провинции будут отнюдь не богатые жители, Воллера не волновало). Разумеется, при таком раскладе новые беспорядки неминуемы, но теперь бороться с ними будут императорские солдаты, а не посланники Дороги Висельников. И опять же, разумеется, промышленники станут прикармливать их, ибо если кто-то по глупости мог отказаться от услуг Дороги, вряд ли он будет настолько глуп, чтобы ссориться с тримейнскими властями. Вопрос: что при изменившихся обстоятельствах делать Дороге и как не упустить свою долю выгоды? Надо, надо приспосабливаться, но как? Корни проблемы – в Тримейне, и не исключено, что там и придется с ней разбираться.

С этой мыслью он и заснул, а с утра пораньше, как следует подкрепившись (подали ему яичницу, уснащенную зеленью, но Воллер не был слишком капризен), отправился побеседовать с заключенными – под выжидательным взглядом отца Джеремии, которому эта пара успела до смерти надоесть. С настоятелем Фелимид тоже переговорил, причем отец Джеремия был высказанным пожеланием крайне недоволен и твердил, что лгать ему не позволяют ни сан, ни возраст. На что Воллер возразил, что ложь во спасение человеческой жизни есть грех простительный и что этим настоятель, вероятно, избавит монастырь от многих неприятностей. Сей довод оказался решающим. Неприятностей монастырю хватило на годы вперед. И отец Джеремия, вздохнув, согласился.

С Сигвардом Фелимид встретился за обедом, причем не в трапезной, а сам пришел в келью, где Сигвард ночевал, и притащил с собой то, что удалось исхитить у отца эконома. На сей раз нашлось кое-что посущественней яичницы и вечной каши, которой зимой угощались незваные гости: и мясо, и сыр, и свежий хлеб, и кварта темного пива.

– Я обдумал то, что вы мне вчера сказали. И решил: было бы расточительством уничтожать то, что можно использовать. Особенно если само в руки попало.

– Вы о чем?

– О нашей паре, естественно. Я тут им объяснил, насколько неблагоразумно было бы сейчас возвращаться в Нессу. Обрисовал им масштабы разрушений… кстати, разрушения и впрямь велики, но большей частью они затронули окраины Нессы. Дворец Убальдина, например, не слишком пострадал, да и то адмирал уже затеял его перестройку. Но это так, к слову. Итак, единственная возможность для них прожить безбедно – это вернуться в Тримейн.

– В объятия канцлера? Или Святого Трибунала?

– Полагаю, обоих. У Дороги, как вы сами видели, в столице людей достаточно. Но в окружении Сакердотиса нам человек не помешает. А уж получить доступ к документации Дома Трибунала – такого нам еще никогда не удавалось.

У Сигварда это заявление восторга не вызвало.

– Не много ли самонадеянности? Я понимаю, что Дорога Висельников привыкла использовать людей… но этот… он же предает как дышит!

– Верно. Он постоянно лжет, в том числе и себе. Но это свойство тоже можно использовать, верно? Пусть лжет тем, кому надо. А если попытается предать, у нас будет возможность сделать так, чтоб он умер долгой и мучительной смертью. Причем не от наших рук. Можно многое сказать о генеральном судье, но он – не лицемер, и церковные обеты для него – не пустой звук. Поэтому достаточно, чтоб он ознакомился с брачным свидетельством. Но я постараюсь, чтоб Отто-Карл своею рукою написал некоторые письма, изобличающие его перед обоими господами. Ну а прелестная Маджента… грех разлучать такую чудную пару. Они будут следить друг за другом, запугивать друг друга, бояться друг друга, доносить друг на друга. Полагаю, жизнь в змеиной яме покажется раем рядом с такой семейной идиллией.

– Предположим. Но у Сакердотиса может возникнуть желание сразу с ним расправиться. Ведь «кузина Карлотта» провалил задание.

– Ах, это… сущие пустяки. Что там канцлеру было нужно – тайные знания? Сделаем мы ему тайные знания. У Дороги всякие умельцы есть. К тому же Перегрин вроде бы не собирается сейчас покидать Открытые Земли. У него совета спросим. Он, конечно, шарлатан, но чтоб создать качественную видимость магии, и нужен шарлатан.

На сей раз Сигвард не стал возражать, но Воллер истолковал его молчание по-своему:

– У вас, конечно, есть все основания говорить о предательстве и доносительстве. Вас бы он выдал с огромным удовольствием и даже позабыл бы ради такого случая, чем это ему угрожает. Только вас, капитан, уже нет в живых. Я рассказал ему о вашей гибели при землетрясении. Со всеми подробностями. А отец Джеремия это подтвердил. Честным словом священника.

– И вы думаете, он поверил?

– Ну, офицеры ордонансной роты, до сведения которых я собираюсь довести эту трагическую новость, может, и не поверят. А вот Ивелин поверил безусловно. Потому что весть эта была сладка для его ушей. Он ею упивался. Вот еще одна причина отправить его в Тримейн. Он поспешит порадовать Генриха де Сальсу сообщением о гибели преступника. Может, даже расскажет генеральному судье, что это он сам вас убил. Да, скорее всего, именно так он и сделает.

Вряд ли это известие де Сальсу так уж обрадует. Его главной задачей было спасение души грешника, а не его физическое уничтожение. Впрочем, возможно, Отто-Карл в качестве монаха был наделен правом отпускать грехи… А что, подумал Сигвард, затея не такая уж глупая, как показалось вначале. Конечно, одурачить Трибунал чрезвычайно трудно, и если бы в столицу не поступали известия о гибели людей и разрушениях в Открытых Землях, черта с два бы де Сальса своему облату поверил. Но это проклятое землетрясение пришлось как нельзя кстати.

– А Сайль? – спросил он. – Она тоже погибла?

– Надобно подумать. Поскольку она не находилась в розыске, в сообщении о ее смерти нет особой необходимости. Но если учесть, что в момент землетрясения она была с вами… ах да, у нас есть еще один свидетель вашей гибели. Перегрин. Надо будет, когда он приедет, обсудить с ним это. Уж после его колдовских фокусов Ивелин с Маджентой будут верить, что сами видели, как все произошло. – На губах Фелимида против воли появилась улыбка, но он тут же посерьезнел. – Посему у меня к вам просьба – на время оставить монастырь. Я собираюсь попридержать здесь наших пленников и поработать с ними. Вдобавок могут появиться посторонние… кто-то из тех самых офицеров ордонансной роты, например. Лучше, чтоб вас здесь не видели. Я найду вам убежище в Открытых Землях, где наши люди смогут с вами связаться.

Сигвард пропустил мимо ушей начало фразы. Его позабавило очередное упоминание о Перегрине. Это ж надо – настоящий маг, выдающий себя за шарлатана, выдающего себя за настоящего мага! Но потом до него дошло, о чем говорит Воллер.

– Не стоит, – ответил он. – Я достаточно давно здесь, чтоб самому найти такое убежище.

Глава 7

Весна в Открытых Землях

Ясно было, что заслуженная безрукавка этого года не переживет. Она разъезжалась уже не только по швам, но и мимо швов. Не говоря уж о том, что прожжена в нескольких местах. Того и гляди рассыплется – слишком много выпало на ее долю. Но пока что это Сайль не очень беспокоило. Было уже тепло, даже жарко, и можно ходить просто в рубахе и штанах. И, конечно же, босиком.

А вот вода в реке прогреться еще не успела. Хотя здесь не горный поток, где вода как лед в любое время года. Это Сайль ощутила, как говорится, собственною шкурою, когда купалась. А искупаться, она, несмотря на ненависть к холоду, поспешила сразу по возращении. После всех событий последних двух месяцев – спуск в шахты, стрельба, ползание по скалам, взрывы и обвалы – вымыться было жизненно необходимо. А искупаться в реке было проще, чем таскать воду в дом и греть ее на очаге. Тем более что Сайль не простудилась и чувствовала себя теперь гораздо лучше. Телесно, во всяком случае. Во всех других отношениях она ощущала себя полностью потерянной. Опыты свои забросила, заметок не делала. Правда, выбралась к песчаному оврагу, где проводила прежние испытания, но, придя туда, обнаружила, что совсем забыла, зачем это ей понадобилось. А возвращаясь, прошла по берегу и, понуро шлепая босиком по отмели, сообразила, что воды бы все-таки надо принести и что-нибудь приготовить. Так не в горстях же воду нести! Надо было вернуться домой за бадьей. Это она и сделала.

Поднявшись по склону, Сайль, по-прежнему понурив голову и не глядя по сторонам, вошла в мастерскую. От порога двинулась в угол, где стояла пустая бадья, но ее остановил голос:

– И где тебя носит?

Сигвард занял ее хозяйское кресло и смотрел на нее в упор.

Сайль приросла к месту. Она как бы увидела себя его глазами – рукава рубахи закатаны, штанины подвернуты, лохмы свисают ниже лопаток… Вообще-то это был ее обычный вид. Но ей стало так стыдно, что она готова была провалиться сквозь землю. Точнее, сквозь доски пола. Но она не могла этого сделать. Так же как не могла произнести ни слова.

– Подойди, – сказал он.

Этот приказной тон подействовал – подчиняясь, она сумела сделать несколько шагов. Когда она оказалась в досягаемости, он схватил ее за руку, рванул к себе, так что она оказалась у него на коленях, и поцеловал. Только это больше смахивало на выпад в драке, на борцовский прием – так чтоб кости хрустели и противник не мог перевести дыхания. Настолько, что она высвободилась, хватая воздух ртом.

– Ты что? Больно же!

– А мне не больно? Ты объясняешься мне в любви, потом сбегаешь и шатаешься черт-те где по лесам – и что я должен думать?

– Но я не уверена…

– В чем?

– Ни в чем… Понимаешь… я раньше никого не любила… – Она хотела сказать, что пыталась разобраться, не приняла ли за любовь благодарность за то, что он все время ей помогал, но у нее не было в запасе таких слов, и вдобавок ее пугала ярость в его взгляде.

– Значит, ты мне солгала?

– Нет!

Он снова наклонился, чтоб поцеловать ее, но теперь она была к этому готова, и на выпад нашлась контратака, против нападения – защита. И когда она ответила ему, это был уже не поединок, а настоящий поцелуй, долгий и жадный. Она прижалась к его груди, его руки блуждали по ее телу под рубахой. Потом он отстранился сам.

– Почему? – прошептала Сайль.

– Потому что если мы сейчас не остановимся, мы вообще не остановимся.

– И не надо… останавливаться.

– Теперь ты уверена?

– Да, – выдохнула она.

Они опять припали друг к другу. Но Сигвард еще что-то соображал и помнил, где в этом доме что расположено. Не выпуская Сайль, он выбрался из кресла и повел ее прочь из мастерской.

Окно в спальне было закрыто ставней. Было довольно темно, но это не мешало. Добраться до постели можно было и на ощупь, для того чтоб избавиться от одежды, свет тоже не был нужен. Но Сигварду приходилось помнить, что он старше и опытнее. И о том, что она никого не любила прежде.

– Ты еще ни с кем не была?

– Нет… но я не такая наивная! – почти с обидой заявила она. – Я знаю, как это делается! Я слышала…

– Ты еще скажи – в книгах прочитала.

– А что – есть такие специальные книги? – с интересом спросила Сайль.

При других обстоятельствах он бы рассмеялся. Но сейчас, когда их не разделяла даже ткань рубахи, уже не смеяться хотелось. Все же он попытался продолжить наставления:

– В первый раз и правда может быть больно. Но я постараюсь…

Что именно – навсегда осталось тайной. Больше не было ни слов, ни голоса. Было тонкое сильное тело в его объятиях… то, чего они оба желали с самого начала – но потребовалось больше полугода, чтоб это понять.

А воды-то она вчера так и не принесла. И обед не приготовила. Это никуда не годится.

Тихо, чтоб не разбудить Сигварда, Сайль выскользнула из постели, оделась и, подхватив бадью, отправилась к реке. Заодно и умылась, размышляя о еде. У нее еще оставалась половина утки, подстреленной на этой самой реке и тушенной с диким луком, но этого явно недостаточно. Рыбы, что ли, наловить… но это позже. Зачерпнув воды, она побежала к дому. В мастерской, стараясь не шуметь, развела огонь. И услышала:

– Никогда больше так не делай!

Сайль не сразу поняла, о чем он, догадалась лишь, что Сигвард снова сердится. Она заглянула в спальню. Сигвард распахнул окно, и теперь там было так же светло, как в мастерской. Сам он сидел на постели.

– Не уходи, не сказавшись!

– Я только за водой…

– Тебя не было… я решил, что тебе было со мной плохо… и ты снова сбежала.

Она подошла и села рядом. Но в лицо ему не смотрела.

– Мне не было плохо. Мне было хорошо. Я… – она помедлила, словно вспоминая, как это слово произносится, – счастлива. И я не уйду. Я не знаю, как сказать… но пойми… ты ничем не связан и ничего мне не должен. Даже если ты сейчас уйдешь и никогда не вернешься, я все равно всегда буду помнить, что мне несказанно повезло. Какая бы я ни была дура невежественная, но знаю, что нашей сестре редко выпадает удача стать женщиной с любимым мужчиной. И этого достаточно.

– Ты что, со мной прощаешься?

Она испугалась, сообразив, что опять ляпнула что-то не то.

Сигвард продолжал:

– Какого черта ты решила, что я непременно должен уйти? Ведь получается – ты меня выставляешь?

Сайль наконец решилась посмотреть ему в лицо.

– Просто я подумала: когда слишком хорошо, так долго не бывает. И решила: лучше уж заранее быть готовой.

– И напрасно ты это решила. У нас и без того есть враги, так не стоит быть врагами самим себе. Ничего не бойся. Я с тобой, а ты со мной. Если мы можем быть счастливы, почему мы должны быть несчастны?

– Господин Перегрин! – Голос Серка звучал сдавленно, но маг расслышал его, несмотря на то что за окном стоял сильный шум.

Здание завода теперь было видно со всех концов Галвина, но оно было еще не достроено. Плотники и каменщики с наступлением весны, казалось, удвоили усилия, за которыми Перегрин и наблюдал. На зов Серка он повернулся – и нахмурился. Приказчик был бледен, губы его тряслись.

– Что случилось, Серк? Опять каторжники бунтуют? Или вновь земля разверзлась?

– Хуже… – Дрожащей рукой Серк протянул Перегрину лист бумаги.

Маг увидел сломанную печать с гербом Роуэнов, но почерк был ему незнаком. Он взял письмо.

– Это от молодого господина… – пояснил Серк.

Но Перегрин уже читал.

…

«Если слухи еще не дошли до Галвина, извещаю – великое несчастье постигло всех нас. Мой отец покинул этот мир. Увы, несчастен был тот день, когда он решил вернуться в Нессу, дабы завершить свою сделку с Куаллайдом, о чем предварительно они договорились во время зимней сессии скельского парламента. Большая часть бумаг была уже подписана, и отец направился на виллу Куаллайда, дабы решить последние вопросы, – но это было в тот самый проклятый день, когда земля всколыхнулась и Несса оказалась в руинах. Пострадал и наш городской дом (мы с матушкой и сестрами в тот день были в загородном). Но судьба догнала отца и в дороге. Балка рухнувшего дома, мимо которого он проезжал, тяжело ранила его, и неделю спустя он скончался, не приходя в сознание.

Теперь, схоронив отца, я собираюсь довести до конца все его начинания. Шахты Куаллайда перейдут в собственность Роуэнов. Но этого недостаточно. В ближайшее время я приеду и сам займусь делами. Я слышал, что императорские солдаты уже в Открытых Землях. Нужно добиться, чтоб гарнизон разместили в Галвине, поскольку наша личная охрана по-прежнему необходима на рудниках и при конвое. Кроме того, мне известно, что отец распорядился взорвать старый мост в Междугорье. К сожалению, он не упоминал, с какой целью, но, несомненно, причина у него имелась. Если тебе она известна, ты должен сообщить мне о ней. Исполнено ли отцовское приказание? Не медли с ответом, дабы я мог решить, что предпринять дальше.

Аспремонт Роуэн».

– Весьма предприимчивый молодой человек, – заметил Перегрин. – И верный сыновнему долгу.

Серк закивал в ответ:

– Да, да… И что теперь делать, господин Перегрин?

– Как – что? Исполнять приказания нового хозяина.

– Но я не знаю, зачем нужно было взрывать этот мост! Что я ему скажу? Это только господин Роуэн знал… покойный… Может быть, вам известно?

– Кое-какими соображениями Джиллиард Роуэн – мир праху его! – со мной делился, – неторопливо произнес Перегрин. – Камень, из которого был сделан мост, довольно редок, он может быть использован и для продажи, и для отделки строений. Сдается мне, что твой прежний хозяин хотел создать нечто незабываемое… нечто такое, что прославило бы Роуэнов. Наверняка ведь будет перестраиваться и этот дом. Вряд ли Джиллиард Роуэн имел в виду особняк в Нессе. Он не знал о землетрясении, и вдобавок доставка туда каменного лома встала бы в слишком большую сумму. Нет, речь, безусловно, шла о Галвине. При нынешних обстоятельствах постройка из подобного камня не будет иметь равных в Открытых Землях… да что там, по всей империи. Так и скажи молодому хозяину. Этими самыми словами.

Серк снова кивнул.

– И передай ему также, что каменный лом необходимо вывезти из ущелья как можно скорее. Из-за землетрясения в здешних краях пока что не знают о взрыве и разрушении моста. Но со временем эта новость все же расползется, и конкуренты твоего хозяина могут захотеть присвоить эти камни. А они больших денег стоят.

Серк совершенно успокоился. Такой язык он понимал.

– Я немедля напишу об этом хозяину. И охрану вышлю к ущелью, чтоб гоняла всяких там… – Он спохватился: – А как же с офицерами? Они меня не послушают.

– Я побеседую с лейтенантом Бокехирном. Объясню ему, в чем состоит выгода предложения господина Роуэна. А дальше уж пусть они договариваются между собой.

– Не знаю, господин Перегрин, как вас благодарить! Пропали бы мы без вас!

– Не пропали бы. А я и без того здесь засиделся. Нужно будет еще посетить монастырь, узнать, как там дела…

ИЗ ЗАПИСЕЙ ПЕРЕГРИНА

«Возможно, это глупая выходка. А возможно, правильная мысль. Это действительно будет памятник, но не суетным амбициям Джиллиарда Роуэна (хотя – и им тоже). Окажет ли он такое же действие, как барельеф на фасаде торговой палаты на площади Розы в Эрденоне? Не знаю. Но я на это надеюсь.

Надежда – это все, что мне осталось».

– Разумеется, я уже знал об этом, – сказал Воллер. – Даже при большом количестве жертв смерть такого человека, как Роуэн, не могла пройти незамеченной. Глупо, не правда ли? Он привык рисковать и жизнью, и состоянием, а погиб от нелепой случайности, направляясь на встречу, где ему ничто не угрожало.

– Такое может случиться с каждым из нас. Но мне интересно вот что – успели ли вы полностью получить деньги за мост?

Они прогуливались у стен монастыря. Воллер заявил, что благочестивая атмосфера начинает его угнетать в той же мере, как суета, сопутствующая ремесленным работам. И Перегрин склонен был с ним согласиться. Погода, как бы в возмещение за прочие страсти, держалась отменная. Пару раз прошелестели дожди, но их сменило жаркое солнце, пробуждая все вокруг к яростному цветению и росту. Окружающий обитель лес, зимой казавшийся таким зловещим, теперь, одевшись в новую зелень, радовал взор. Но Воллер вышел на прогулку не для того, чтоб любоваться красотами. Тем более что вид этот был ему знаком в любое время года.

Вопрос Перегрина заставил его нахмуриться.

– Нет, – с некоторым раздражением ответил он. – Черт побери, Перегрин, если вы и впрямь ясновидец, как говорят, почему не предвидели гибели Роуэна? Ведь это и по вашему кошельку наверняка ударило.

Перегрин предпочел отмолчаться, и Воллер счел это знаком согласия. Это несколько улучшило его расположение духа.

– Вот одна из причин, по которой я до сих пор здесь. Землетрясение землетрясением, а Дорога не должна нести убытки. Я собираюсь дождаться молодого Роуэна и получить расчет.

– И в каком качестве вы собираетесь ему представиться? Насколько я понимаю, в отличие от отца, он вас не знал?

– В том качестве, в каком выступал, – как подрядчик. Устроивший взрывные работы.

– Что ж, я готов подтвердить перед ним ваши слова. Это выгодно нам обоим.

– Верно. А если юный Аспремонт заупрямится, у Дороги есть средства напомнить, что Роуэны в долгу перед ней. Но, думаю, в них не будет необходимости. Насколько я слышал, Аспремонт – исключительно благоразумный молодой человек. К тому же его отягощает множество забот, и ему могут понадобиться услуги Дороги. Предприятие, которое затеял его отец, а он будет продолжать, – дело прибыльное, но требующее значительных мер безопасности.

– И здесь вы намереваетесь использовать капитана Маркхейма?

– Нет, Мейнера. Он неплохо себя показал в последнее время. Тем более что Роуэны как были, так и остаются конкурентами Траудета. А Мейнер не слишком любит своего бывшего патрона.

– Кстати, из-за чего они враждуют?

– Мейнер не любит об этом распространяться. Палази Траудет – тем более. Но, насколько я знаю, повод для ссоры был пустяковый. Траудет высмеял привычку своего надсмотрщика держать голову в тепле – тот после контузии вечно башку кутает, вот Траудет и сказал: ходит, мол, как баба в платке. Мейнер взбесился, полез в драку… и пошло-поехало. Ну да бог с ними. А Маркхейма я собираюсь отправить для начала в Эрд, а потом, возможно, и дальше.

– В каком смысле – дальше?

– В прямом. Или вы подозреваете меня в чем-то дурном?

– Отнюдь. Просто, вероятно, это тайна Дороги, которой не делятся с непосвященными.

– О, все очень просто. Не только карнионские промышленники прибегают к нашей помощи. Один эрдский купец, ведущий обширную морскую торговлю, пожелал закрепиться в Дальних Колониях. А там бывает весьма опасно. И ему нужны люди, сведущие в военном деле.

– Вы случайно не Арно Брекинга имеете в виду?

Воллер укоризненно покачал головой – не любил, когда имена назывались вслух.

– Вы, Перегрин, может, и не провидец, но осведомлены весьма и весьма.

– Просто я тоже не все время сижу в Карнионе. Бывал я и в Эрде, и с семейством Брекингов неплохо знаком.

– Неужто и они обращались к вам за предсказаниями?

– Нет, все дело в том, что мне было любопытно с ними встретиться. В Карнионе человек знатного рода, занимающийся торговлей или владеющий, например, мануфактурой, – явление обычное. Но в Эрде это исключение. А чтоб дворяне с почти тысячелетней родословной стали купцами, да еще успешными, – это уж совсем из ряда вон. Случись это сейчас, к ним бы относились как к изгоям или сумасшедшим. Но поскольку Брекинги сменили рыцарские доспехи на торговые корабли еще в прошлом столетии, они пользуются уважением.

– А вы лучше осведомлены о семействе Арно Брекинга, чем я… – Воллер, несомненно, обдумывал, как получше применить эти сведения. – Я не знал, что он из такого старинного рода. Правда, он человек рисковый, но всякий, кто отправляет корабли в море, должен быть таким, и неважно, были его предки рыцарями или нет… А вообще-то, если верить вашим словам, Брекинги получаются чем-то вроде эрдских Роуэнов, так?

– Никогда не смотрел на них с этой точки зрения. Да, наверное, основания для сравнения есть. Но я не слышал, чтоб в прошлом Брекингов творились такие ужасы, как у Роуэнов. Разве что очень давно, в варварские времена эрдского нашествия.

– Да, и вдобавок Брекинги всеми этими «древними тайнами» не увлекаются. Впрочем, я уже говорил, что и молодой Роуэн от этого далек. – Воллер вздохнул. – Они-то люди трезвомыслящие, а другие… Собственно, именно это я и хотел с вами обсудить. Вы ведь знаете, что Сакердотис послал сюда Ивелина за тайными, будь они неладны, знаниями.

– Да, слышал от самого Ивелина. И могу вас заверить, что хотя бы в этом отношении он не лжет.

– Вот как? У меня тоже сложилось такое впечатление. Рад слышать, что вы это подтверждаете. Но я хотел бы посоветоваться – какие именно тайные знания мы можем предложить канцлеру. Кому, как не вам, знать в этом толк.

– «Мы»?

– Дорога. Разумеется, я не предлагаю вам помогать нам бесплатно. Ведь ваш последний работодатель умер, а молодой Роуэн, возможно, не станет прибегать к вашим услугам.

– Сказать по правде, я не слишком нуждаюсь в деньгах. Но от предложения вашего не стану отказываться. Может быть, Дорога мне тоже кое в чем поможет. Карниона сейчас – слишком беспокойное место для старого человека. Вероятно, мне следует перебраться в Тримейн или герцогство Эрдское.

– В этом вам будет оказано содействие.

– А я подумаю, что может заинтересовать канцлера. Кроме того, хотелось бы немного поработать с пленниками. Вы, конечно, вольны не верить в предсказания, но в данном случае я ничего предсказывать и не собираюсь. Просто мне известны некоторые приемы, когда, усыпив человека, можно до определенной степени подчинить его волю – так чтоб он не говорил лишнего. Вы можете посмотреть, как это будет происходить.

– Да? Любопытно. А я тем временем пошлю одного из своих людей к Маркхейму, пусть скажет, что тому пора на Север.

– Не Ингоза, часом? Я встретил его по пути в Галвин.

– Нет, Ингоз сейчас как раз отправился в Эрд – там хоть и не такая благодать, как здесь, но снег уже стаял и дороги открылись. Что ж, пойдемте… э-э-э… мэтр. Мы недурно прогулялись, и я проголодался. Надеюсь, святые отцы угостят нас чем-нибудь помимо молитв.

– А твоя первая женщина? Какая она была? Ты сильно ее любил?

– Ты уверена, что хочешь это услышать?

– Нет, правда. Ты рассказал про родителей, про историю эту с завещанием и доносом, а про любовь – ничего. Или ты думаешь, что я сцены ревности буду устраивать? Обещаю, что не буду.

– Хорошо, слушай. Я в армию попал, когда мне и четырнадцати не было. Не рядовым, конечно, а кадетом – уж тут отец позаботился. Первый офицерский чин я года через два получил… но я не об этом сейчас. Так вот – с виду я был почти как взрослый, покрепче многих, кто постарше меня. А по сути – сопляк сопляком. Драться-то меня учили с малолетства, а вот чему другому… После уж я понял – отец, при всей видимой суровости своей, слишком уж от многого меня оберегал. И о жизни я знал гораздо меньше, чем многие сверстники. О женщинах – в том числе. А какие женщины в обозе за полком на марше таскаются, ты, наверное, догадываешься. Шлюхи. Ну, не то чтоб все. Кое-кто из солдат или унтер-офицеров все семейство с собой возил, были и жены законные. Опять же девицы эти, обозные, стирали, стряпали, выпивкой торговали – особенно те, которые постарше. Но в основном жили с того, что мужчин принимали – одни солдат, другие офицеров. Там это просто. И, с год примерно прошел, заметили товарищи мои, что я к девкам не хожу, а это непорядок. Решили, что пора мне стать мужчиной. Напоили меня и свели к одной девице из тех, что почище, и наказали ей обучить сопляка всему, что положено. Помню, мутило меня с перепою, да еще заразиться дико боялся… Вот и вся любовь.

Сайль отошла к окну, и Сигвард понял, что она огорчена.

– Что поделать, ты сама спросила…

Она не ответила. Насторожилась, вглядываясь в окно:

– Кто-то едет.

Сигвард мгновенно оказался рядом, тоже взглянул.

– Пандольф.

– О господи, его только не хватало.

– Погоди. Я выйду, встречу его.

Пандольф подъехал к дому не спеша и сполз с седла. Сигвард дожидался его во дворе.

– Ага! – вместо приветствия воскликнул Пандольф. – Ты и взаправду здесь. Воллер говорил, но я, признаться, не верил.

– Что случилось?

– Ничего. Поговорить только надо. Погоди, я сейчас сумку возьму. Жратва у меня там. Знал ведь, куда еду. А то у Кружевницы крохи хлеба не допросишься и жрать здесь наверняка нечего…

– Неправда! – послышался от двери возмущенный голос.

Сайль появилась на крыльце. На ней было камчатное платье вишневого цвета. Оно, вероятно, порядком вышло из моды, зато не выцвело и не износилось, ибо с момента прибытия в Открытые Земли и до последних дней было спрятано и не надевалось. Ворот платья украшала узкая полоска кружев. Волосы Сайль были сколоты на затылке в узел.

У Пандольфа отвисла челюсть. Он шумно сглотнул и с трудом выдавил:

– Эт-то что?

– Это я. Что вылупился, женщин не видал? – Воспользовавшись растерянностью Пандольфа, она выхватила у него сумку из рук. – Что у тебя там? Телячья нога… сыр… хлеб… неплохо. Петриналь тоже отдай, что вцепился? Стрелять в тебя здесь не будут. Короче, вы тут толкуйте о делах, а я пойду займусь обедом.

Остолбенелый Пандольф проследил за ней взглядом.

– Она что, в самом деле собирается готовить?

– Да. Так что привязывай коня, и пойдем на берег, поговорим. Сайль нас позовет.

Пандольф хмыкнул, но последовал совету.

Они отошли к реке. Солнце палило вовсю, но от воды веяло прохладой. С невысокого обрыва видно было, как на отмели играет рыба. Пандольф плюхнулся на траву, неопределенно произнес:

– Ну дела… – и надолго замолчал.

– Рассказывай, зачем приехал. – Сигвард тоже сел на обрыв.

– Вообще-то с тобой Воллер хочет повидаться. Он считает, что не след тебе в Открытых Землях оставаться. И вообще, ты же у нас из империи вроде как хотел уехать. Так вот – есть такая возможность… Конечно, и повоевать придется, но как же иначе? Подробностей я не знаю. Знаю только, что ехать придется вначале в герцогство Эрдское, а потом, может, и за море. Остальное тебе Воллер сам расскажет.

– Он еще в монастыре?

– Да. И Перегрин с ним. Какие-то у них общие замыслы. Я-то сроду не верил в эти фокусы-покусы карнионские, а Воллера он тем паче не проведет. Так что, верно, с тех пор как Роуэн сыграл в ящик, работает Перегрин на Дорогу…

– Роуэн умер?

– А ты не знал? Окончил живот свой, и не от рук человеческих. Когда там, в Нессе, все рушилось, в первую очередь, конечно, бедняки гибли, но иногда такие напасти и богачей настигают. Вот и его настигло. Получается, зря мы время на этот мост ухлопали, хорошо, если плату из наследничка выколотим… Да, это я отвлекся. Короче, Воллер сказал: если он, то бишь ты, здесь, передай – в монастырь возвращаться не надобно и в Галвине тебе показываться тоже не след. Есть такое селеньице между Эрдским Валом и Большим трактом, Эйлир называется. Там у нас укрывище, там Воллер тебя и разыщет. И могу я с чистой совестью передать, что нашел я тебя…

– Передай-передай. Есть у меня для него кое-какие слова в запасе…

Сигвард замолчал, потому что по берегу к ним шла Сайль. Но замолчал не оттого, что хотел что-то от нее скрыть, а затем, чтоб она успела подойти и услышать.

– Идемте! – крикнула она. – Я на стол накрыла.

– Погоди. Садись, разговор еще не окончен.

Встревать в беседу ей явно не хотелось, однако она послушно примостилась рядом с Сигвардом. Он привычно, жестом собственника, положил руку ей на колено. Пандольф многозначительно приподнял бровь, но промолчал.

– Скажи Воллеру – Элисабетта едет вместе со мной.

– Какая такая Элисабетта?

– Это полное имя Сайль. Ни разу не слыхал? Теперь знаешь. Итак, или я забираю Сайль с собой, или я никуда отсюда не двинусь. Это мое условие. Воллер мне сам сказал – при том, как складываются дела, нет никакой надобности в том, чтоб Сайль оставалась в Открытых Землях. Ее даже в Карнионе не ищут. Но – в Эрд так в Эрд, в Дальние Колонии так в Дальние Колонии…

– Зачем?

– Я тебя за дурака не держал, так с чего ты вдруг дуростью заразился? Или не видишь – мы собираемся пожениться и жить вместе. Придется повоевать – что ж, Элисабетта того не испугается, наоборот, поможет. Но война войной, а сколько бы она ни тянулась, люди все равно женятся. Хочется верить, что даже на Дороге Висельников это понимают. Запомнил? А теперь и правда пошли обедать.

– Я думаю, что это скорее пойдет вам на пользу, чем во вред, – сказал Перегрин. – Если купцы укрепляют связи с заморскими странами, то почему бы Дороге не сделать то же самое?

– Пожалуй. Кроме того, я неплохо отношусь к Кружевнице, но временами с ней было нелегко справляться. Теперь за ней будет кому присматривать. А как ваша задача? Тайное знание – как?

– Есть кое-какие соображения… Вам известен «Апокриф святого Хамдира»?

– Помилуйте, Перегрин! Тоже мне, тайна. Это сочинение каждый второй школяр в Карнионе расскажет вам наизусть.

– Вот именно. Шутка в том, что истинное значение этого старинного текста утеряно. В то время как это шифр, который при условии правильного применения дает ключ к сокровищам Древней земли. Как материальным, так и духовным. Вы же слышали наверняка, что древние карнионцы были народом магов, а также обладали огромными богатствами. После вторжения эрдов значительная часть и богатств, и магических умений исчезла. Но в действительности они не погибли, а были спрятаны карнионскими жрецами, нашедшими прибежище в Заклятых Землях. Хамдир, святой воитель и мудрец, сумел найти клады и разгадать тайны. Но он опасался открывать их окружающим – жестоким, невежественным, в большинстве своем коснеющим во тьме язычества. Поэтому он изложил то, что стало ему известно, в виде поэмы, нарочито туманной и запутанной. Профанами этот лабиринт образов не может быть разгадан. Мудрый же, сумев разгадать загадки, узрит сокрытое.

– Это правда?

– Вот видите, Воллер! Даже вы на какой-то миг поверили! Тем более должен поверить Сакердотис. Я тут составил комментарии к «Апокрифу», с помощью которых можно истолковать все использованные святым Хамдиром образы и метафоры. Если вас по какой-либо причине не устраивает «Апокриф», можно использовать, скажем, поэтические сочинения брата Ширы Несского. Собственно, в качестве зашифрованного послания, несущего сакральные знания, можно использовать любой текст, хоть «Наставление домашней хозяйке», хоть скотский лечебник. Но в нашем случае желательно, чтоб текст был достаточно старым и связанным с Открытыми Землями и Карнионой. А для того чтоб канцлер уверился в его подлинности – еще и широко известным.

– Вы гений, Перегрин! Аплодирую и признаю, что ваша слава полностью заслужена. – Воллер и впрямь изобразил аплодисменты. На сей раз они беседовали не на вольном воздухе, а в отведенной Перегрину келье, куда Воллер зашел узнать, как продвигаются дела. – Думаю, от добра добра не ищут и других вариантов подбирать не надо. Только вот еще что – надо попросить отца Джеремию, чтоб кто-то из монахов переписал ваш комментарий, выбрав для этой цели какой-нибудь старый пергамент. И почерком тоже – на старинный манер, – такой только в монастырях сейчас сохранился…

– Отличная мысль. Еще можно подержать рукопись на солнце, чтоб чернила выцвели, как бы за давностию лет.

– А потом мы вручим это творение нашим подопечным и препроводим их в Тримейн. Я буду несказанно рад от них избавиться, а отец Джеремия – еще больше. Он, видите ли, пытался исповедовать молодую даму. О результатах он мне, разумеется, не рассказал, но, упомянув об этом, с похвалой отозвался о некоторых обителях для кающихся грешниц. Строгого устава.

– Что ж, в добрый путь. Здесь я тоже сделал все, что мог. Ивелину даже память подправлять не пришлось – он и так помнит только то, что хочет. А даму не стоит недооценивать – я это уже говорил покойному Роуэну. Побег из Галвина устроила она, а не Ивелин, да и разными зельями ее пользоваться научили.

– Это я помню. Не исключаю даже, что эти зелья она применит против своего супруга. Когда, например, ей станет известно, что он вовсе не супруг, а монах, который обманом ею воспользовался. Но сие доведут до ее сведения не раньше, чем для этого будут основательные причины… или он перестанет быть нам полезен. Кстати, Дорога в свое время разрабатывала старших Ивелинов.

– Пандольф, кажется, упоминал об этом.

– Но мои предшественники, отталкиваясь от полученных сведений, копнули довольно глубоко. И теперь я знаю о брате и сестре Ивелин больше, чем знает Отто-Карл… Но довольно о них. Каковы ваши дальнейшие планы?

– Я уже говорил, что собираюсь в Эрд.

– Вслед за Маркхеймом и Кружевницей?

– Может быть, даже вместе с ними. И, кстати, отчего бы не воспользоваться старой дорогой? Заодно проверим, насколько дорога может быть полезна Дороге.

Они рассмеялись, и Воллер сказал, что по такому случаю следует раздобыть у отца Джеремии не пива, но вина. Не может быть, чтоб Роуэн не присылал ничего такого. Перегрин пообещал, что присоединится к нему позже.

ИЗ ЗАПИСЕЙ ПЕРЕГРИНА

«…а потом монах сделает копию. Когда-нибудь она будет обнаружена в монастырской библиотеке, и наша подделка окончательно приобретет статус подлинника.

Воллер может быть доволен.

Так приятно почувствовать себя всезнающим. Когда-то это чувство испытывал и я. Между тем Воллер не знает очень многого, даже о тех, с кем Дорога нынче его связала. Он не знает, что сведения об Ивелинах предоставила Дороге Энид Маркхейм. (А вот Сигвард если не знал, то догадался. Я все ждал – скажет? Нет, промолчал.) Но, что важнее, ему неизвестна история семьи Брекингов. Арно Брекинг – человек предельно практичный, и ничто мистическое и магическое его не интересует. Но, как у них в роду принято, он почитает память предков и сохраняет семейные архивы, даже если сам никогда в них не заглядывает.

А правда заключается в том, что именно с его предками связано снятие Заклятия со здешних земель. Нынешние купцы Брекинги происходят не только от эрдских ярлов, но и от Открывателей Путей, и не исключено, что унаследовали некоторые способности последних.

В свое время, когда я узнал об этом, то не стал углубляться в подобные материи. Я полагал, что умения Открывателей для меня выход открыть не способны.

Возможно, я ошибался. Возможно, ответ на вопрос, который я ищу, содержится в архиве Брекингов.

Что касается Дороги Висельников – пусть радуются, пока есть время. То, что сейчас принесет им процветание, впоследствии их уничтожит. Когда в Открытые Земли придут по-настоящему большие деньги, никто не захочет делиться даже с такими ушлыми ребятами. Воллер, конечно, скажет, что они сумеют приспособиться к новым условиям. Но, приспосабливаясь, можно постепенно утратить собственный облик. Разумеется, это произойдет не вдруг. Понадобятся годы, а то и десятилетия, чтоб Дорога, принимая чужую окраску, полностью исчезла. Итога я, скорее всего, уже не увижу».

– И они уехали?

– Да. Выправили им подорожные. Значатся они там как Селвен и Элис Деллинг, а уж под какими именами они будут венчаться – одному Богу ведомо.

Ингоз с Пандольфом сидели за столом в трактире, причем Ингоз устроился у окна. Он следил за движением снаружи не только безопасности ради. Переселенцев в последнее время становилось все больше, и зрелище это радовало общительную душу карнионца.

– И Перегрин уехал, – продолжал Пандольф. – Ну и ладно. Хватит с нас магии, сумасшедших изобретений, механики этой бредовой и тому подобного. Жили мы прекрасно без всякой механики и магии и дальше проживем.

– Но Маркхейм-то, вот ведь гад, вот мерзавец расчетливый! Теперь ему оружейного мастера искать не надо, теперь Кружевница на него, как жена, бесплатно будет работать.

– Нет, я не думаю, что там расчет. Ну, не только расчет.

– А что же? – удивился Ингоз.

– Любовь.

– Чего? – Ингоз едва не подавился гусиной ногой, которую начал было обгладывать. – Ты про кого говоришь, про Кружевницу? Хотя… – он призадумался, – ну, предположим, у нее любовь. А у него-то что?

– А его, может, по башке треснуло во время землетрясения. И он как с цепи сорвался. А поскольку она с рождения по башке треснутая, стали они друг другу под пару. Я ж их видел. Прикинь, он ни разу не назвал ее Кружевницей!

– Все равно не могу поверить. Он же не слепой, а она – чучело чучелом.

– А вот оказалось, что ежели ее умыть, причесать, в приличное платье одеть, то вовсе не чучело. Скорей даже красотка.

Услышанное сразило Ингоза.

– Это что же – она все годы нарочно уродиной притворялась? На красотку, мол, всякий западет, ты меня чучелом полюби? Какое коварство! Подлые бабские уловки! И вот теперь он ее отсюда увез, а ведь она могла бы достаться мне! Или тебе, – великодушно добавил Ингоз.

Пандольф великодушия не оценил:

– За себя говори, развратник карнионский! Я человек женатый.

– А кстати! – Ингоз хлопнул себя ладонью по лбу. – Совсем запамятовал. – Я же тебе письмо привез. От жены.

Пандольф взял письмо с некоторой опаской, но, когда вскрыл, оживился.

– Это не от жены, а от сына. Парень-то подрос совсем…

Однако по мере того, как он читал, лицо его постепенно мрачнело.

«Дорогой отец!

Большое спасибо за то устройство, которое ты прислал мне в прошлом году. Мне понадобилось некоторое время, чтобы в нем разобраться, но зато теперь с его помощью я не только решаю простые арифметические задачи и произвожу для матушки денежные расчеты. Мне удалось усовершенствовать это счетное устройство так, что с его помощью можно извлекать квадратные корни. Учитель математики в нашей коллегии говорит, что это действие с подобной скоростью доступно лишь при посредстве колдовства или дьявольских сил. Но это же совсем не так! Применение механики поможет совершить чудеса в различных сферах жизни. Например, в военном деле. Сейчас я работаю над тем, чтоб научиться вычислять наилучший объем зарядов для пушек любого калибра…»

– Вернусь домой, – пробормотал Пандольф, – выпорю поганца.

Приложение

О пограничных войсках в Эрде-и-Карнионе

В описываемый период в империи Эрд-и-Карниона ордонансная рота состояла из двух полурот по 400 человек. Командовал ротой капитан, старшими по званию в каждой полуроте были лейтенант, корнет (в Эрде – прапорщик) и вахмистр. Молодые дворяне, вступавшие в службу в возрасте 15-16 лет, именовались кадетами (в Эрде – юнкерами) и приравнивались к унтер-офицерам.

Конные аркебузиры как род войск сформировались в начале XVI века и использовались в основном, когда государство не было в состоянии войны, для охраны границ империи. От гвардейских рот пограничные отличались тем, что включали в свой состав пехотинцев, им также были приданы пушки.

Офицерами в пограничных ротах могли быть выходцы из простолюдинов, тогда как командный состав в гвардейских ротах состоял исключительно из дворян.

Формально ордонансные роты были объединены в полки, но фактически капитаны пограничных рот подчинялись только высшему командованию. Во время военной реформы 1560-х годов деление на полуроты было ликвидировано, а конные аркебузиры были переименованы в драгун.

О Дороге Висельников

Не сохранилось никаких документальных свидетельств существования Дороги Висельников. Все, что мы знаем о ней, восходит исключительно к фольклору, рисующему Дорогу как единственную надежду неправедно осужденных. Уже в ХVII веке Дорога Висельников была легендой.

Век Просвещения, к легендам настроенный критически, вообще отрицал ее существование. Писатели-романтики возродили эту легенду в духе «эрдского национального возрождения» и мечтаний о героическом прошлом. Современные историки подвергли ревизии все эти представления, в результате чего сложились две основные концепции.

Ряд ученых полагает, что Дорога Висельников в действительности была религиозной сектой, представлявшей радикальное крыло протестантизма. Таких немало было в истории Эрда-и-Карнионы XVI-XVII веков (анабаптисты, «братья причастившиеся», позднее – эрдские ангелисты и т.п.).

Представители этих движений, помимо прочего, были известны тем, что стремились освободить своих единоверцев из тюрем или из-под конвоя, прибегая к вооруженным нападениям. В Карнионе это вызвало жестокие репрессии, направленные на протестантов, которые, в свою очередь, приводили к восстаниям в среде городской бедноты (в особенности в Фораннане).

В ходе этих восстаний сектанты Дороги были уничтожены, позднейшие представления о них приобрели легендарную окраску.

Их оппоненты считают, что Дорога Висельников не имеет никакого отношения к религиозным движениям позднего Средневековья и Возрождения. Это изначально была сугубо криминальная организация, подобно действовавшим по всей империи братствам контрабандистов и синдикатам подпольных работорговцев, существование которых не подлежит сомнению, и в какой-то мере предшествующая современной организованной преступности (встречается даже термин «протомафиозная структура»).

Впоследствии, как это нередко бывает, представители криминалитета стали романтизироваться и постепенно приобрели фольклорные черты «благородных разбойников».

Впрочем, многие историки придерживаются мнения, что Дороги Висельников никогда не существовало.

Примечания

1

Слава Богу единому (лат.).

2

Кесарево сечение (лат.).

3

Посмертно (лат.).

4

Монахом в миру.

Content

Наталья Резанова
Дорога Висельников

Часть первая ДО ДОРОГИ

Глава 1 Бастард

Глава 2 Солдат

Часть вторая ПРИ ДОРОГЕ

Глава 1 Деловые люди Открытых Земель

Глава 2 Кружевница

Глава 3 Подрядчик и клиент

Глава 4 Общий сбор

Глава 5 Экспедиция

Глава 6 Вода и камень

Глава 7 Вечерние посетители

Часть третья НА ДОРОГЕ

Глава 1 Совет в Монзуриане

Глава 2 Визит дамы

Глава 3 Заваруха со стрельбой

Глава 4 Плетение кружев

Глава 5 Вид с моста

Глава 6 Дураки и дорога

Глава 7 Весна в Открытых Землях

Приложение

Примечания