Даниэль Клугер

Мушкетер

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Есть книги, при каждом прочтении которых открывается что-то новое и неожиданное. Наверное, у каждого это своя книга. У меня – «Три мушкетера» Александра Дюма. Перечитывая ее не так давно, я обратил внимание на одну загадку, пытаясь разгадать которую, я и пришел в конце концов к написанию повести, предложенной вашему вниманию. Суть этой загадки такова: кто из четырех отважных друзей самый таинственный?

Попробуем разобраться. С главным героем, д'Артаньяном, все понятно – и биография его (романная) нам известна, и происхождение, и причины приезда в Париж. Главный кандидат на самую таинственную личность – без сомнения, Атос… Так ли? Да нет, оказывается! Он лишь напускает на себя таинственность. Довольно скоро (вслед за д'Артаньяном) мы узнаем о нем многое: и то, что он – граф де Ла Фер, и о трагедии, которая разбила ему жизнь и заставила под вымышленным именем поступить в мушкетеры простым солдатом. Дальше – Арамис. Может быть, он? Тоже нет. Арамис, конечно, занят постоянно какими-то интригами, старательно что-то скрывает от друзей и от читателей – но в то же время рассказывает д'Артаньяну немало из прошлой своей жизни. О том, например, как, будучи молоденьким аббатом, поссорился с неким офицером, как потом отомстил, убив обидчика на дуэли, как по этой причине временно снял с себя сутану и, пользуясь поддержкой друзей отца, поступил в мушкетеры (опять-таки под вымышленным именем).

И так получается, что только о самом, казалось бы, простом из великолепной четверки, о Портосе, – мы не знаем ровным счетом ничего. При этом образ его далеко не так прост, как это может показаться на первый взгляд. Читатели традиционно воспринимают его как добродушного, недалекого великана, охотно предоставляющего свою шпагу и немалую физическую силу друзьям, более сообразительным и ловким (даже глава о том, как Портос и д'Артаньян, во второй книге, выбираются из ловушки, устроенной Мазарини, называется «Сила и Ум»). Но при внимательном прочтении бросаются в глаза некоторые сцены и выражения, противоречащие такому пониманию. Вот, например, фраза из начала романа. Знаменитая дуэль, с которой началась дружба мушкетеров: «Оставались Портос и Бикара. Портос дурачился, спрашивая у Бикара, который, по его мнению, может быть час, и поздравляя его с ротой, которую получил его брат в Наваррском полку…» Не очень соответствует поведению примитивного увальня, не так ли? Скорее – насмешливый, ироничный бретёр. Далее, именно Портос нашел своему молодому другу замечательного слугу Планше:

«Слуга был рекомендован Портосом. То был пикардиец, которого славный мушкетер нанял в тот самый день по случаю этого самого обеда; он увидел его на мосту Ла-Турнель, где Планше – так звали слугу – плевал в воду, любуясь разбегавшимися кругами. Портос утверждал, что такое занятие свидетельствует о склонности к созерцанию и рассудительности, и, не наводя о нем дальнейших справок, увел его с собой…»

Разумеется, обоснование рассудительности вызывает смех, но ведь Портос оказался прав: д'Артаньян приобрел не только преданного, умного и ловкого слугу, но и верного друга.

Вот его отношение к суевериям, характерным для того времени (да и нынешнего тоже):

«– Верите ли вы в привидения? – спросил Атос.

– Я верю только тому, что видел, и так как я никогда не видел привидений, то не верю в них, – ответил Портос».

А вот, например, любопытный момент из описания осады Ла-Рошели, еще лучше характеризующий нашего героя:

«– А ты знаешь, – сказал Портос, – ведь свернуть шею этой проклятой миледи – меньший грех, чем убивать бедных гугенотов, все преступление которых состоит только в том, что они поют по-французски те самые псалмы, которые мы поем по-латыни…»

Так что – не так уж прост этот великан. Он насмешлив, ироничен (иногда – до язвительности), остроумен, хорошо разбирается в людях, склонен к парадоксальным суждениям – и одновременно является основным в великолепной четверке носителем здравого смысла.

И, как я уже писал выше, именно о его прошлом мы не знаем ровным счетом ничего. Ни того, что собой представляла его прежняя, домушкетерская жизнь, ни даже того, зачем ему, собственно говоря, понадобилось скрывать свое настоящее имя при поступлении на службу.

Последнему обстоятельству Дюма как будто дает объяснение – в романе «Двадцать лет спустя»:

«– Как зовут моих друзей? – повторил д'Артаньян, не решаясь довериться кардиналу вполне. – Да. Пока вы ищете, я наведу справки со своей стороны и, может быть, кое-что узнаю.

– Граф де Ла Фер, иначе Атос; господин дю Валлон, или Портос, и шевалье д'Эрбле, теперь аббат д'Эрбле, иначе Арамис.

Кардинал улыбнулся.

– Младшие сыновья древних родов, – сказал он, – поступившие в мушкетеры под вымышленными именами, чтобы не компрометировать своих семей! Длинная шпага и пустой кошелек – нам это знакомо».

Но в том же романе, когда д'Артаньян просит у кардинала Мазарини баронский титул для своего друга, тот отвечает: «Человек без роду без племени. Над ним будут смеяться!» И значит, предыдущие слова Мазарини насчет древних родов относятся к Атосу и Арамису – но не к Портосу.

Еще одна деталь – знание испанского языка: «– Вот странность! – заметил Портос, медленно поднимая голову и изумленно глядя на своих друзей. – Оказывается, я знаю английский язык! Я понимаю все, что вы говорите.

– Это потому, мой дорогой, что мы говорим по-испански, – сказал ему Атос со своим обычным хладнокровием.

– Ах, черт возьми! – воскликнул Портос. – Какая досада! А я-то думал, что владею еще одним языком» («Двадцать лет спустя»).

Кстати, и здесь мы видим, что Портос за словом в карман не лезет. А вообще, из этой цитаты можно сделать вывод, что испанскому языку он не учился – испанский для него родной. Как и французский. Будь на месте Портоса д'Артаньян, все объяснялось бы легко: для гасконцев, живших на границе с Испанией, испанский действительно был таким же родным языком, как и французский. Но о Портосе у Дюма сказано, что он – из Пикардии. Вот Атос говорит о поведении д'Артаньяна и Портоса, вероломно арестованных кардиналом Мазарини:

«– Это две горячие головы: один гасконец, другой пикардиец, – сказал Атос. – Они оба быстро воспламеняются и так же быстро остывают».

Словом, объяснить загадку Портоса, вернее, его происхождения, оставаясь в рамках романа Александра Дюма, не представляется возможным. Но ведь у персонажей «Трех мушкетеров» имеются исторические прототипы! Разумеется, Дюма обращался с подлинными событиями весьма вольно, но какую-то реальную основу приключения его героев имеют. Так не лежит ли разгадка нашего великана в биографии его прототипа? Кем он был, настоящий Портос?

Согласно современным историческим исследованиям (см., например, переведенную на русский язык и изданную в серии «ЖЗЛ» книгу французского историка Жана Кристиана Птифиса «Истинный д'Артаньян») его звали Исаак де Порто (или де Порту). Официально он происходил из дворянской протестантской семьи. Его дед Авраам занимал должность распорядителя обедов («офицер кухни») при наваррском дворе. Отец «Портоса», также носивший имя Исаак, служил нотариусом при Беарнских Провинциальных штатах. Беарн, Гасконь – вот откуда вдруг прорвалась в роман оговорка насчет испанского языка нашего «пикардийца». «Портос» был младшим из его троих сыновей. Известна дата его крещения – 2 февраля 1617 года.

Такова официальная версия историков. В одном пункте она мне кажется все-таки неубедительной – в пункте, касающемся вероисповедания. Во Франции, даже среди протестантов (гугенотов), такие еврейские имена, как Исаак, Авраам, Гедеон, Сарра (имена родителей и родственников «Портоса»), не имели распространения. В отличие, скажем, от протестантов английских, среди которых мы находим и Исааков, и Израилей, и Иовов (см., например, «Остров сокровищ» Стивенсона – пираты Исраэль (Израиль) Хэндс или Джоб (Иов) Андерсон).

Еще интереснее – фамилия «Портоса». В Южной Франции в XV – XVIII веках оседали беженцы из Испании и Португалии – крещеные евреи (конверсо, мараны), бежавшие от преследований инквизиции. Во Франции их официально называли «португальские купцы», вне зависимости от рода занятий. Французские короли Генрих II, Генрих III и Генрих IV Наваррский большинству этих беженцев предоставили так называемые письма о натурализации. Такие письма – по сути, удостоверения личности, аналог внутреннего паспорта – уравнивали эмигрантов в правах с французами. Исаак де Порту вообще-то означает: «Исаак из Порто» (Порто – тогдашняя столица Португалии) или даже – «Исаак Португалец». И очень возможно, что именно к «португальским купцам» относилась семья будущего мушкетера. Понятно и то, что беженцы предпочитали селиться в протестантских государствах – Голландии, Англии, Наварре, ведь в этих странах не действовала инквизиция. Соответственно те мараны, которые оставались христианами (внешне, по крайней мере), становились не католиками, а протестантами. О собственно португальских и испанских протестантах мы ничего не знаем, скорее всего, их просто не существовало. Так что протестантское вероисповедание семьи, совсем недавно перебравшейся из Португалии или Испании во Францию, говорит, скорее, о ее еврейском происхождении. Подчеркиваю: семьи, недавно перебравшейся. Никакие другие де Порту, жившие на юге Франции ранее «офицера кухни» наваррского двора, историкам не известны. Правда, уже упоминавшийся историк Жан Кристиан Птифис называет Авраама де Порту «закоренелым гугенотом» и высказывает предположение, что именно протестантское происхождение мешало де Порту-младшему продвигаться по службе. Может, и правда мешало происхождение – но действительно ли протестантское? Впрочем, свою точку зрения на это я уже изложил.

Вот все, что я хотел сообщить читателям, прежде чем они познакомятся с приключениями Исаака де Порту. Разумеется, большая их часть является плодом авторской фантазии. Но я старался придерживаться и исторических фактов – насколько это возможно в приключенческой повести.

Кроме того, хронология подлинных биографий исторических лиц противоречит той, которую предложил Александр Дюма. Так, исторический д'Артаньян не мог попасть в Париж в 1625 году (а действие романа «Три мушкетера» начинается именно в 1625 году), потому что было ему тогда, как, впрочем, и историческому Портосу, не более восьми лет… На самом деле Шарль де Баатц де Кастельмор д'Артаньян (таково было полное имя этого человека) поступил на службу в 1633 году. Более того, исторический Атос не был сослуживцем исторического Портоса. Арман де Силлег д'Атос д'Отвьель был убит (скорее всего, на дуэли) в 1643 году. Примерно за год до того, как Исаак де Порту, гвардеец роты Дезэсара, перешел в мушкетеры. Но разве это имеет значение? И, положа руку на сердце, разве не предпочтете вы версию (а заодно и хронологию) Дюма? Я, во всяком случае, предпочел. И потому мой Исаак де Порту родился не в 1617, а в 1605 году. Соответственно и Аврааму де Порту (в моей версии) он пришелся не внуком, а младшим, четвертым, сыном.

Так что я предлагаю читателям ни в коем случае не историческое исследование, а историческую фантазию. Хотя она имеет подзаголовок «Подлинная история Исаака де Порту».

Даниэль Клугер

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой я узнаю кое-что об истории семьи де Порту

Я появился на свет 23 января в лето Господне 1605-е в городке Ланн, расположенном в чудесной долине Вера. Сие знаменательное событие случилось в старом доме моего отца. Через десять дней, 2 февраля, священник отец Амвросий окрестил меня в домашней часовне, посвященной святому Иакову, брату Господню. Я получил имя Исаак, удачно дополнив тем самым имена отца и матери – Авраама и Сарры де Порту. Не знаю, почему именно младшего сына назвали так, – мои братья носили имена Жоффрей, Жозеф и Гедеон. Отец мой, при всей внешней суровости, был натурой поэтической. Жоффрей, первенец де Порту, умер вскоре после рождения, Жозеф в один прекрасный день оставил Францию ради жизни в Вест-Индии. Гедеон, которому к моменту моего рождения было тринадцать, через несколько лет тоже покинул бы отчий дом. Так что, возможно, когда я родился, перед его мысленным взором предстала идиллическая картина: Авраам и Сарра, и юный сын, утеха их старости. Естественно, этот сын должен был именоваться Исааком.

О том, что в прошлом моей семьи есть какая-то тайна, я смутно догадывался лет с семи. До сих пор помню, как и после чего это началось. Среди ночи я захотел пить и, выбравшись из постели, отправился в кухню. Спальня моя, как и спальни старших братьев, находилась на втором этаже, а кухня – на первом. Так что мне необходимо было спуститься по лестнице и пройти через зал, в который выходила дверь кухни. Внизу же располагалась и спальня родителей – причем лестница со второго этажа проходила как раз над ее дверью.

Ступени ужасно скрипели, причем, чем осторожнее я старался ступать, тем скрип становился сильнее. Нестерпимее всего эти звуки стали в тот момент, когда я проходил над входом в родительскую спальню. И тотчас я услышал раздраженный голос отца. Я замер, стоя на одной ноге и опасаясь опустить вторую. Слов было не разобрать, но мне показалось, что гнев отца вызвали мои шаги по лестнице.

Уже в следующее мгновенье я понял, что ошибся: отец обращался не ко мне, а к матери, поскольку затем прозвучал ее голос. Я перевел дух и двинулся было далее. Но шальная мысль подтолкнула меня к краю лестницы, откуда было лучше слышно. Я вовсе не собирался подслушивать, но голоса звучали достаточно громко – родители то ли ссорились, то ли обсуждали что-то важное. А поскольку накануне днем я изрядно набедокурил и ожидал вполне заслуженного наказания, то подумал, что именно мое ненадлежащее поведение стало предметом ночного разговора. Положа руку на сердце: кто бы из моих ровесников в таком случае удержался от соблазна узнать свою судьбу? И, немедленно забыв о жажде, я перевесился через перила, как раз над тяжелой, окованной железом дверью. Дверь была закрыта неплотно, так что я вполне слышал разговор.

Он поразил меня. Нет, не смыслом – насколько я мог понять, речь шла не обо мне, просто отец и мать что-то вспоминали. Но именно – насколько я мог понять! Я хорошо владел испанским (как, впрочем, все мои земляки-гасконцы; испанский язык был для меня таким же родным, как французский или гасконское наречие). Родители же в тот раз говорили на очень странном испанском (но все-таки испанском, в этом я был уверен). Знакомые слова перемежались незнакомыми, обороты казались нарочито устаревшими. Напряженно вслушиваясь в разговор, я иной раз едва не прыскал в кулак – таким смешным казалось мне звучание некоторых фраз.

Это стало тайной, мучившей меня долгое время – вплоть до дня первой настоящей размолвки с отцом. К тому времени душа моей бедной матери уже более семи лет пребывала на небесах. Я тогда принял решение, изменившее всю мою жизнь – и одновременно побудившее отца рассказать мне то, что ранее тщательно скрывалось.

День, о котором пойдет речь, ничем не отличался от других весенних дней 1623 года. Двумя месяцами ранее я отметил свое восемнадцатилетие и теперь считал, что жизнь уже прожита – и прожита зря.

Уже с утра я знал, что вечером предстоит малоприятный разговор с отцом. Вернулся я накануне очень поздно, а в том, что об очередном моем похождении ему непременно доложит кто-нибудь из слуг, я нисколько не сомневался.

Отец в кресле казался настоящим королем, восседавшим на троне. Да что там король! Его величество Генрих, которому Авраам де Порту короткое время служил всего лишь «офицером кухни» и которого мне ребенком довелось видеть в Тарбе, выглядел, на мой взгляд, куда менее внушительно. Черный бархатный камзол испанского кроя с широкими прорезными рукавами, обшитый серебряными кружевами и серебряным же галуном, оттенял природную матовую бледность лица, простой белый воротник гармонировал с длинными седыми волосами. Сходство с королем подчеркивалось еще и тем, что никогда, даже за обедом, он не снимал черную широкополую шляпу с серебряной пряжкой, серебряной тесьмой по краю полей и высоким черным плюмажем из страусовых перьев и не выпускал из рук тяжелую трость с набалдашником, напоминавшую королевский скипетр. Гневаясь, он совершенно по-королевски ударял тростью в пол и притоптывал ногами, обутыми в высокие черные ботфорты с широкими раструбами и серебряными шпорами – такие обычно носили кавалеристы.

Меня давно интересовало, почему отец избрал себе столь странное поприще – кулинарных дел мастер, ведь он был образован даже куда больше, чем мой учитель, добрейший отец Амвросий, да и по характеру своему привык командовать уж никак не поварами. Следует признать, впрочем, что он действительно был большим знатоком изысканных кушаний и гурманом (последнее качество я от него унаследовал, и это проявилось довольно рано). Но в оружии – холодном и огнестрельном – он разбирался ничуть не хуже, держался в седле с завидной выправкой и к тому же верхом управлялся с ружьем не хуже королевских карабинеров. В правой башне у нас хранился целый арсенал – семь мушкетов и мушкетонов, столько же пистолетов, старинная аркебуза и старинная же пищаль, даже ручная кулеврина, три шпаги, а уж стилетов, кинжалов и боеприпасов несчетное количество. И хотя владению шпагой я учился у мэтра Паре – старого учителя фехтования, непонятно, каким образом занесенного из Парижа в наше захолустье, – стрельбе и верховой езде обучал меня отец. Даже сейчас, несмотря на возраст, он был очень крепок и вынослив; во времена же своей молодости, несомненно, относился к числу настоящих силачей.

Конечно, я ни разу не спросил его о выборе той должности – тем более что он оставил ее вскоре после моего рождения и более не служил вообще, довольствуясь самостоятельным управлением имением. Владения де Порту были невелики и не обширны. Со слов отца я знал, что и дом, и земельные угодья – восемьсот акров пахотной земли в окрестностях Ланна – были куплены на деньги из жалованья, полуценного Авраамом де Порту из бедной казны короля Генриха. Уже после выхода в отставку отец прикупил мельницу на берегу Вера. Землю сдавали в аренду, и арендная плата в иные годы достигала немаленькой суммы в шесть сотен ливров. Столько же приносила мельница. Если прибавить к тому еще и продажу овечьей шерсти на двести – триста ливров в год и конопли с принадлежащего нам луга, то можно понять, что семейство де Порту было далеко не самым богатым в Ланне или Тарбе. Нам было далеко до иных сеньоров, чьи земельные владения исчислялись десятками тысяч акров, а годовые доходы – сотнями тысяч ливров. Но вряд ли кто из этих богачей, в том числе принадлежащих к знатным фамилиям, мог соперничать с г-ном де Порту в благородстве и даже величественности образа.

Несмотря на то что я никогда не слышал о каких-то перестройках нашего дома, мне всегда казалось, что его внешний облик хранил отпечаток личности мессира де Порту. На первый взгляд это был обычный для здешних мест двухэтажный особняк, сложенный из серого камня. Две квадратные башни, несмотря на сходство с крепостными, выполняли вполне мирные обязанности складских помещений – в них хранилось зерно прошлогоднего урожая, старая одежда, в подвалах под башнями – вино и масло. Правда, в одной из башен находилась оружейная комната; о которой я уже упоминал. Словом, мирный провинциальный дом, дом-обыватель, если можно так выразиться.

Но мне всегда мерещилась иная, воинственная сущность. И тогда добротная изгородь, окружавшая дом, амбар, часовню и конюшню, представлялась мне первой линией обороны против коварного и многочисленного врага, а дом становился настоящей неприступной крепостью.

И эта двойственность казалась мне отсветом сложной личности «офицера кухни» доброго короля Генриха Наваррского – Авраама де Порту.

Не скажу, чтобы я побаивался отца, но в его присутствии всегда испытывал некоторый трепет. Когда я вошел, он коротко кивнул и спросил – по обыкновению, не повышая голоса:

– Вчера я искал вас весь день. Соблаговолите ответить, где вы находились и почему вернулись поздно?

Я принялся рассказывать приготовленную заранее историю о поездке к друзьям в окрестности Тарба. Отец слушал меня с непроницаемым лицом. Когда фантазия моя исчерпалась, он заметил:

– Впредь, когда вы надумаете мне лгать, Исаак, постарайтесь придумать что-нибудь более правдоподобное. Придумывать нужно заранее. Ведь вы же знали, что я буду вас расспрашивать. И, главное, не путайтесь с названиями. Если бы вы путешествовали так, как рассказываете, то загнали бы лошадь еще по дороге туда и вернулись бы пешим. Между тем ваш любимый Вулкан стоит в конюшне и прекрасно себя чувствует. По-моему, он и вчера весь день пробыл там. У вас появилась новая лошадь?

Я покраснел и пробормотал что-то невразумительное. Некоторое время отец молча смотрел на меня. Я покраснел еще больше. Он чуть пристукнул своей тростью и принялся меня отчитывать – холодным бесстрастным тоном.

– Я рассчитывал на то, что вы изберете себе профессию достойную и уважаемую, а именно – нотариуса, – сказал он. – Тем более что ваш брат Гедеон готов оказать вам всяческое содействие и составить протекцию. Но, согласитесь, Исаак, странно видеть, как человек, готовящийся стать охранителем и знатоком законов, сам нарушает оные и водит компанию с настоящими преступниками!

На этот упрек мне нечего было сказать. Действительно, вчерашний день и часть сегодняшней ночи я провел с теми, кого отец называл преступниками, – с местными контрабандистами. Правда, я не участвовал в походе – он длился не один день. Вместе с тремя ровесниками я встречал тех, кто благополучно вернулся из Басконии, а потом праздновал с ними удачную операцию и даже получил небольшую долю за трехчасовое стояние в зарослях – четыре пистоля.

Что поделаешь – с ними мне было веселее, чем с чопорными родственниками или добрейшим, но донельзя скучным отцом Амвросием. Я не только выступал в качестве «часового» при их возвращении, но несколько раз и сам участвовал в походах. Крутые горные тропы в Страну басков, опасные встречи с тамошними грабителями или еще более опасная возможность столкновения с испанскими патрулями – все это привлекало меня, разумеется, вовсе не возможностью разбогатеть; я хотел проверить себя, крепость своей руки, стойкость духа. Впервые я предпринял подобную вылазку, подзадориваемый ровесниками – юными сорванцами, давними друзьями по шалостям. Никто из них не происходил из благородных семейств, и меня в их кругу принимали исключительно из уважения к немалой физической силе, которой я отличался с малолетства и которую очень любил демонстрировать. Товарищи мои ловко играли на детском тщеславии, то и дело подбивая на поступки бессмысленные, а порой и опасные для меня. Например, я на спор обежал вокруг нашей усадьбы с годовалым теленком на плечах. Бычок громко мычал, норовил вырваться и обмочился со страху, я налетел на шедшую из церкви престарелую мать одного из моих друзей, за что получил клюкой по ногам и едва не упал. В довершение ко всему я был весьма сурово наказан отцом, продержавшим меня в подвале неделю на хлебе и воде. В другой раз я добрых полчаса держал груженную доверху телегу, пока юный возница Андижос – один из моих приятелей – менял сломавшуюся ось. Подозреваю, что он специально делал это не торопясь, – а у меня глаза были залиты потом, кости трещали, а мускулы, казалось, готовы были порваться.

Собственно, после этого случая трое моих друзей (Андижос в их числе) и предложили мне увлекательное приключение в Пиренеях – по испанскую сторону границы. Я с радостью согласился, весьма смутно представляя себе, о чем идет речь. И уж конечно, мне в голову не приходило, что за всем этим кроется нечто преступное. Рискованное – да, это я понимал. Но и только.

Я надолго запомнил эту первую вылазку в Страну басков. До сих пор мне не известно, что представляла собою поклажа ослов и мулов, которых мои друзья и их старшие сотоварищи вели по опасным горным тропам. Мне и Андижосу поручено было замыкать караван и следить за тем, чтобы за нами не увязались подозрительные типы. Таковыми могли быть конкуренты, а могли – сыщики, которых губернатор время от времени отправлял на борьбу с контрабандистами. Весь поход занял четыре дня. Оказавшись по ту сторону горного хребта, мы удвоили осторожность; нас с товарищем теперь направили в голову каравана. Перейдя из арьергарда в авангард небольшого отряда, мы пошли шагах в трехстах перед первым мулом. В самых рискованных местах контрабандисты останавливались, а я и Андижос по очереди отправлялись на разведку. Только после тщательного осмотра дороги и окрестностей мы возвращались к предводителю и докладывали результаты. Дважды, по крайней мере, мне пришлось применить физическую силу. В первый раз, еще на нашей стороне границы, я быстро расчистил тропу, которую перекрыли несколько скатившихся со склона больших валунов; затем, уже на испанской стороне, удержал осла, едва не сорвавшегося в пропасть, когда мы проходили одно из самых узких мест на дороге.

Словом, путешествие было опасным, а главное, настолько походило на действия разведчиков во время войны, что по-настоящему увлекло меня. Было и еще одно сходство с войной, более серьезное. Наш предводитель, тридцатилетний Рене, погиб вскоре после этой, первой для меня вылазки. Караван попал в засаду, устроенную испанскими карабинерами, и бедняга Рене окончил свои дни, сорвавшись в пропасть, когда началась неожиданная пальба. К счастью, я не участвовал в том походе; Андижос же чудом уцелел и вернулся в Ланн. Он-то и рассказал о гибели предводителя.

Место Рене вскоре занял нелюдимый и мрачноватый малый по имени Жозеф. Он был испанцем и появился в Гаскони после примечательной истории, о которой мне однажды поведал Андижос. Жозеф (тогда его звали Хозе) в молодости служил в армии. Когда власти в очередной раз решили прижать контрабандистов, ему приказали сопровождать арестованных, среди которых была женщина необыкновенной красоты. Жозеф влюбился в нее и, вместо того чтобы доставить арестованных в Барселону, где всех их ждала виселица, сам ушел вместе с ними в горы. Так он сделался контрабандистом. Но вскоре его возлюбленная, не отличавшаяся строгим нравом, увлеклась другим. Жозеф убил ее и, опасаясь мести родственников неверной красавицы, бежал во владения французского короля, где у него было немало знакомых среди собратьев по ремеслу.

Его история меня поразила. Однажды я не удержался и спросил, правда ли, что он убил женщину, в которую был влюблен. Он усмехнулся, пожал широкими плечами и объяснил, что убил ее не за неверность в любви, а потому что имел основания заподозрить ее в предательстве. «Она снюхалась с таможенниками», – сказал он.

Несмотря на опасность, я продолжал время от времени участвовать в делишках контрабандистов. Не деньги, понятное дело, привлекали меня в этом малопочтенном занятии (хотя благодаря этому я стал более независимым в средствах). Куда больше кружили мне голову именно риск – и, конечно, уважение отчаянных малых, ставших моими товарищами. Да и некоторым вещам я научился именно у них – например, неслышно проходить в двух шагах от патруля или метать нож в цель, опережая выстрел из мушкета. Все это впоследствии пригодилось мне на военной службе.

В то же время я понимал, что отец прав – негоже отпрыску семьи де Порту якшаться с преступниками. И тем не менее молодое упрямство взяло верх, и я заявил после долгой паузы:

– Прежде всего, отец, я не нарушаю законы. Мои знакомые – да, они действительно не в ладах с властями, хотя иной раз их поведение можно если не оправдать, то понять. Но я – я всего лишь сопровождаю их в горных походах. На самом деле я вовсе не собираюсь становиться контрабандистом, вы и сами это знаете! Да и ходил я с ними всего лишь несколько раз. Считайте это военными учениями – побывать на чужой земле, как если бы сейчас шла война между Испанией и Францией!

При этих словах отец вспыхнул и даже чуть пристукнул по столу кулаком.

– Да поймите же, наконец, Исаак! – воскликнул он. – Для каждого де Порту нет ничего более опасного, чем появление на испанской территории! Если вы случайно попадетесь в руки испанцев… – Тут он замолчал, а я с удивлением обнаружил на его лице, обычно бесстрастном, признаки сильнейшего волнения. – Обещайте мне, – сказал отец, несколько успокоившись. – Обещайте, что никогда, какой бы жизненный путь вы ни избрали, никогда нога ваша не ступит на землю Испании!

Его вспышка показалась мне столь странной и даже пугающей, что я немедленно дал такое обещание, хотя отец ничего мне толком не объяснил. Понимая это, он лишь добавил, выделяя каждое слово:

– В Испании любого члена нашей семьи подстерегает смертельная опасность совершенно особого рода.

Наберитесь терпения, когда-нибудь я объясню вам причину.

После этого он немного смягчился.

– Присядьте и послушайте. – Он жестом указал мне на кресло напротив. – Поверьте, я долго смотрел на ваши шалости сквозь пальцы. Но сейчас пора подумать о будущем, о самостоятельной жизни. Пора делать первые шаги по своей дороге. И дорога эта должна увести вас от нынешних ваших приятелей. Завтра вы начнете готовиться в дорогу – я хочу, чтобы вы отправились в По и там поступили учиться к мэтру Симону Баатцу. Мы знакомы много лет. Я напишу рекомендательное письмо. Думаю, вы научитесь у него достаточно многому и достаточно быстро. Через пару лет, я надеюсь, мы услышим о новом стряпчем – Исааке де Порту!

Стряпчий Исаак де Порту! Эти слова отец сопроводил легкой улыбкой, у меня же они не вызвали ничего, кроме отвращения.

– Мне кажется, достаточно и одного де Порту на этом поприще, – ответил я, имея в виду моего брата Гедеона де Порту. – Двое – это уже чересчур. Отец, я не хочу быть ни стряпчим, ни адвокатом, ни нотариусом! Меня нисколько не прельщает такой род занятий, ничего общего не хочу с ним иметь, я не могу корпеть над бумагами, я ничего не понимаю в крючкотворстве!

Моя строптивость его неприятно удивила. Он нахмурился, но я уже закусил удила:

– Прошу вас, отец, позвольте мне избрать другую дорогу! Отпустите меня в Париж, я мечтаю о военной карьере! Вы сами научили меня верховой езде, так что мне ничего не стоит продержаться в седле десяток лье. Мои икры крепче стали, а пальцами я легко выдергиваю из доски вбитый в нее гвоздь! В цель из мушкета и аркебуза я попадаю не хуже опытного браконьера, а господин Паре недавно сказал, что я наконец стал ему достойным противником. Вы же знаете, мэтр Паре слов на ветер не бросает, и заслужить у него похвалу нелегко!

Действительно, мэтр Паре, несмотря на возраст, блестяще владел шпагой и охотно давал уроки молодым уроженцам Ланна, но его постоянные насмешки ранили нас больнее, чем острие его шпаги.

Отец ничего не ответил, я же продолжил:

– Мне ничего не нужно – в конце концов, сотни три ливров на первое время хватит! Неужели вы откажете сыну в такой малости? – Я, разумеется, умолчал, что от делишек с Андижосом и прочими у меня собралась некоторая сумма.

– Вот как? – Отец саркастически усмехнулся. – Насколько я могу представить, в эту сумму вам обойдутся лошадь, шпага и прочая экипировка, необходимая молодому гвардейцу. Вы ведь собираетесь поступить в гвардию, а не просто завербоваться солдатом в армейский полк? С учетом того, что от продажи овечьей шерсти мы получаем в год примерно столько же, да еще около сотни – от продажи конопли, что ж: я действительно мог бы снабдить вас тремя сотнями ливров. В дальнейшем, как я понимаю, вы готовы обходиться жалованьем военного. Очень хорошо. Сумма невелика. Но вы уверены в том, что вам больше ничего не нужно? Только деньги?

Я не сразу понял, о чем он говорит.

– Надеюсь, вы позволите мне взять Вулкана – я сам его объезжал, и он ко мне привязан, так же как и я к нему, – сказал я осторожно. – Кроме того, я хотел бы прихватить с собой один из старых мушкетов, хранящихся в правой башне, и небольшой запас пороха и пуль. Моя шпага совсем неплоха – вы сами ее выбирали, а по прибытии в Париж я куплю запасной клинок…

– Я имел в виду совсем другое. Вы не собираетесь брать с собой никаких бумаг? – перебил меня отец насмешливо. – Насколько я знаю, в королевскую гвардию принимают только дворян. Разве вам, Исаак де Порту, не нужны документы, подтверждающие дворянское происхождение? Документы, согласно которым наша благородная фамилия насчитывает не менее ста лет?

Я растерялся. Над такими вещами я вообще не ломал голову, поскольку был уверен, что отец на дорогу снабдит меня всеми необходимыми бумагами. Да и что такое бумаги? Пустяк, безделица!

Он некоторое время смотрел на меня, чуть прищурившись. Взгляд его, поначалу ироничный, словно потускнел. Вздохнув, он поднялся со своего места и, опираясь на трость, прошел к шкафу. Открыв резную дверцу, отец извлек на свет Божий потемневший от времени деревянный ларец. Мне несколько раз доводилось видеть этот предмет, и я задавался вопросом, что именно хранится в нем. Сейчас, впрочем, меня это интересовало в малой степени.

Отец водрузил ларец на стол между нами и откинул крышку. Он был битком набит пожелтевшими бумагами. Я вопросительно посмотрел на отца.

– Прочтите вот это. – Отец бросил мне сложенный вдвое плотный лист, лежавший сверху.

Я осторожно развернул его. Это оказался некий документ, называвшийся «Письмо о натурализации». Говорилось в нем о предоставлении права на проживание в землях французской короны семье португальского купца Авраама де Порту. Подписано было королем Генрихом IV и заверено красной сургучной печатью.

Документ выпал у меня из рук. Купец? Мой отец – купец? Даже не придворный кулинар? Это не укладывалось в голове. Он был прекрасным наездником, отличным стрелком, блестяще фехтовал на шпагах и рапирах (так уверял г-н Паре, а он в этом знал толк). Я скорее готов был представить себе Авраама де Порту во главе идущих в атаку войск, нежели в лавке со штукой сукна. Не веря собственным глазам, я еще раз перечел письмо. Теперь мое внимание остановилось на слове «португальский». Португальский купец? Я знал, что наша фамилия указывала на португальское происхождение, но мне никогда не приходило в голову, что мой отец родился не в Гаскони и вообще – не во Франции.

И тут я вспомнил удививший меня язык, на котором беседовали родители, оставшись наедине. Видимо, в голове моей царила полная неразбериха, потому что спросил я именно об этом – как будто более важных вопросов сейчас не существовало.

Отец неожиданно засмеялся. Ответ его поверг меня в еще большее смущение:

– Нет, это не португальский. Это язык испанских и португальских евреев. Он называется «ладино» или «джудесмо». Некогда на нем говорили мои и ваши предки.

Видимо, выражение лица моего стало очень глупым, потому что он снова рассмеялся и сказал:

– Исаак, силой и сноровкой вы пошли в меня – в молодости я был таким же. Разве что не таскал на плечах несчастного теленка. Но вот с наблюдательностью и сообразительностью, друг мой, дело обстоит гораздо хуже. А она, кстати, совсем не помешала бы вам, какое бы жизненное поприще вы себе ни избрали. Разве вы когда-нибудь видели на нашем обеденном столе свинину? Разве вы когда-нибудь видели, чтобы я по субботам работал? Неужели вы не обращали внимания на две свечи, которые всегда зажигала на заходе солнца в канун субботы ваша мать, а после ее кончины – я?

Голова у меня пошла кругом.

– Но как же часовня… Отец Амвросий…

– Амвросий? Наш священник? – Отец покачал головой. – Он тоже из «португальских купцов». Другому я не доверил бы вашего крещения. Другой бы увидел то, что ему не следовало видеть.

Проследив за тем, куда он при этом указал рукой, я покраснел. Я всегда считал это естественным и маловажным телесным дефектом, которым обладал от самого рождения.

– Что вас так смущает, Исаак? – спросил он насмешливо, но уже без улыбки. – Разве Господу нашему Иисусу Христу не сделали обрезания на восьмой день от рождения – как всякому еврейскому младенцу? И разве сам Христос не говорил – не нарушить закон я пришел, но исполнить? По-вашему, какой закон он имел в виду? Не Моисеев ли закон, принятый иудеями?

До меня начал доходить смысл названия «португальский купец».

– Вы хотите сказать, что мы не… купцы?.. – пролепетал я. – Даже не купцы? Что это название… оно должно прикрыть собой другое… – у меня едва не сорвалось с языка слово «позорное».

– В пору моей молодости так называли всех беженцев из Испании, – сухо ответил отец. – Из Кастилии, Леона, Галисии, Порто – словом, из всех владений испанской короны. Не знаю, кто это придумал. Видимо, какие-то советники короля. В любом случае такое определение позволяло ему принять нас под свое покровительство. Говоря «нас», я имею в виду не только нашу семью. Вообще испанских евреев, принявших крещение и вынужденных бежать во Францию, от преследований святой инквизиции.

Он вдруг поднялся из кресла. Я тотчас тоже встал. Отец был высок – почти шесть футов, – но я давно догнал его ростом, а шириной плеч, пожалуй, уже и превосходил.

– Пойдемте, – сказал он. – Я хочу показать вам кое-что.

Мы вышли из дома, пересекли двор и вошли в часовню. Отца Амвросия не было. Оглядевшись, отец прикрыл за собой дверь и, поманив меня рукой, направился за алтарь, в дальний угол, завешенный тяжелой серой портьерой. При этом он перекрестился на распятие. Я поспешно последовал его примеру. Здесь он взял из бокового ящика свечу, после чего отвел в сторону серую ткань, и я увидел небольшую дверь, обитую железом и закрытую железным же засовом. Отодвинув засов, отец распахнул дверь. За ней оказалась уходящая вниз узкая винтовая лестница.

Он зажег свечу и ступил на верхнюю ступеньку.

Мы спустились по лестнице и оказались в небольшом помещении, находившемся, как я понял, прямо под часовней. Портьера не впускала сюда солнечные лучи, и в колеблющемся пламени свечи смутно угадывались некоторые детали обстановки. У стены находился небольшой помост с пюпитром, далее – прикрытый тканью шкаф. Ткань была расшита золотыми нитями, блестевшими даже в слабом свете. Таким же тусклым золотом отсвечивали корешки нескольких толстых книг, лежавших стопкой у шкафа.

Я смотрел во все глаза, боясь отпустить перила. Воздух, казалось, был наполнен приторным запахом ладана, к которому явственно примешивались незнакомые мне благовония. Эти ароматы вызывали тревожное ощущение куда больше, чем сама обстановка.

– Не бойтесь, Исаак, пройдите сюда, – сказал отец. Я подчинился, сделал шаг и снова остановился. Звук шагов оказался неожиданно громким. Посмотрев под ноги, я увидел, что пол здесь был засыпан ровным слоем песка. – Песок на полу – старая традиция, – пояснил отец, почему-то понижая голос. – Иудейские богослужения в Испании были запрещены, а доносчиков хватало. Поэтому евреи устраивали тайные синагоги в подвалах своих домов. На пол насыпали песок – и в самой синагоге, и особенно в коридоре, который к ней вел. Если приходил кто-то незваный, его шаги сразу были слышны, собравшиеся могли, загасив свечи, укрыться от посторонних глаз. Здесь эта предосторожность не имеет никакого смысла, потому и запасного выхода из этого подземелья нет, но традиция сохраняется более двухсот лет. Я давно хотел показать вам эту синагогу – семейную синагогу де Порту.

Больше я не мог выносить позора. Меня душили злые слезы. Я бросился к лестнице. Отец меня не удерживал. И правильно делал – в таком состоянии я мог бросить ему непозволительную дерзость, а может быть – страшно подумать! – даже поднять на него руку.

Выбравшись наверх, я бросился из усадьбы куда глаза глядят. Щеки мои горели, словно кто-то хорошенько отхлестал по ним, я испытывал чувство тяжелейшего оскорбления, нанесенного мне неизвестно кем, а шпага, колотившая по ногам, рождала сильнейшее желание пустить ее в дело. Я мечтал о том, чтобы кто-нибудь, идущий навстречу, отпустил по моему поводу шутку или бросил на меня косой взгляд. Увы! Дорога, по которой я шел, была пустынна.

Может показаться странным, что слово «евреи» не вызывало у меня воспоминаний о великих древних царях, воинах, пророках – хотя я достаточно долго штудировал Писание под присмотром отца Амвросия. Но нет – Давид, Соломон, Исайя в моем представлении связаны были больше с нынешним христианским миром. Евреями же были ростовщики, торговцы и ремесленники, о которых рассказывали всякие малопривлекательные истории. Впрочем, и их-то, эти истории, я слушал вполуха.

Остановился я лишь на опушке леса, пробежав добрых два лье. Только здесь наконец-то я перевел дух и попытался привести в порядок собственные мысли. Мне это давалось с трудом. Я не хотел быть евреем, не хотел этого позорного положения! И чем больше я думал над словами отца, тем сильнее становилось мое желание бежать. Бежать из этого дома, от этого прошлого. Я понимал, что между мною и службой в королевской гвардии отныне вставала стена темного происхождения. Но в конце концов я надеялся добиться желаемого своими достоинствами! Я прекрасно ездил верхом, стрелял из мушкета и пистолета, фехтовал, плавал и бегал – словом, хорошо владел теми пятью искусствами, которые необходимы мушкетеру. И значит, поступив на военную службу в обычный полк, я буду вполне способен показать себя настоящим солдатом – а там смогу перейти в гвардейскую роту. Конечно, я понимал, насколько этот путь окажется сложнее и, возможно, дольше. Но даже смерть на поле брани представлялась мне сейчас соблазнительнее любого будущего, так или иначе связанного с отчим домом и этой ужасной подземной комнатой, пол которой покрыт ровным слоем речного песка.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой я узнаю о таинственном незнакомце

До позднего вечера, углубившись в лесную чащу, я бесцельно бродил меж деревьев и кустарников. Дальнейшая жизнь теперь, после разговора с отцом и тех постыдных тайн нашего семейства, о которых я узнал, представала напрочь лишенной смысла. Я задыхался, словно мне не хватало воздуха. Наверное, так чувствует себя рыба, подсеченная удачливым рыболовом. Ярость требовала выхода, и я принялся рубить шпагой молодой кустарник.

Не могу сказать, что это помогло, – я нисколько не успокоился, но изрядно устал. Увидев, что на клинке появились небольшие, но вполне заметные зазубрины, я наконец остановился. Спрятав шпагу в ножны, я сел у большой липы и оперся спиною о теплый шершавый ствол. Вместо бесцельных прыжков и невнятных возгласов следовало подумать о том, что делать дальше. Господин Авраам де Порту справедливо пользовался репутацией человека твердого. Я даже не надеялся его переубедить. Да, кроме того, в открывшихся обстоятельствах это казалось бессмысленным. Но принять просто и покорно и новость, и уготованное отцом будущее я не мог и не хотел. Оставалось одно: отказаться от прошлого и нарушить волю отца. Нынче же на рассвете покинуть Ланн, никому ничего не говоря и полагаясь в дальнейшем только на собственную удачу, в которую я верил так же, как и все мои сверстники. Будут ли от меня требовать документы о дворянском происхождении, я не знал. Даже если так – что мешает мне сочинить историю о краже или что-то в этом роде? И кто осмелится упрекнуть меня в том, что я ношу красные каблуки, не рискуя напороться на мою шпагу? Нет, это обстоятельство смущало меня куда меньше, чем отсутствие денег.

Такое решение меня немного успокоило. Уже без особой спешки я вернулся домой. Отец уехал по делам к соседям – г-дам де Баатц, чье поместье находилось примерно в четырех лье от Ланна. Об этом, к большому облегчению, я узнал от конюха Гийома. К облегчению – потому что я побаивался встречи с отцом и возможного нового объяснения. В глубине души я все-таки испытывал некоторое смущение от того, что собирался бежать из дома. Кроме того, отец был чрезвычайно проницательным человеком, я же, напротив, наивным и несдержанным. Вряд ли мне удалось бы утаить от него свой план.

Войдя в дом, я поспешно поднялся по лестнице в свою спальню. Я хотел лечь спать пораньше, с тем чтобы ночью тайком пробраться в правую башню, в оружейную комнату за всей необходимой мне экипировкой. Поразмыслив немного, я решил отказаться от мушкета. Вместо него я остановился на двух пистолетах и небольшом запасе пуль и пороха. Там же, в правой башне, хранились запасные седла, подпруги и уздечки. Кроме того, я хотел подобрать запасной клинок к шпаге. Из тайника, сделанного в полу под кроватью, я извлек полотняный мешочек со своими сбережениями. В мешочке оказалось некоторое количество французских и испанских монет различного достоинства – сумма, примерно равная пятидесяти ливрам. Не так плохо, хотя, конечно, недостаточно для жизни в Париже. Но я знал, что не смогу обратиться к отцу с просьбой о деньгах.

Я быстро разделся и лег в постель, поблагодарив судьбу за то, что ход в квадратную правую башню находился рядом с дверью моей спальни. Сон долго не приходил, а когда наконец веки мои потяжелели и сомкнулись, я словно провалился в черный колодец.

Из этого колодца меня извлекли громкие голоса, доносившиеся со двора. Открыв глаза, я обескураженно убедился в том, что солнце давно встало, и никакие вчерашние планы насчет ночного тайного проникновения в башню исполнить мне не удалось. Днем же эта затея представлялась невозможной. Таким образом, отъезд мой откладывался как минимум на сутки. Подойдя к окну, я выглянул во двор. Внизу я увидел старого слугу отца – папашу Селестена, напряженно всматривавшегося в окно. Увидев меня, он возбужденно замахал руками и крикнул:

– Сударь! Господин Исаак! Ваша милость! Прошу вас, скорее спускайтесь!

Выглядел старик чрезвычайно встревоженно, а стоявшие рядом с ним молодые слуги – Гийом и Жак – растерянно оглядывались по сторонам, словно ожидая чего-то. Окончательно я проснулся, когда заметил, что Жак держит старую пищаль, а в руке Гийома – алебарда.

Одеться и прихватить с собою шпагу, лежавшую у кровати на стуле, было делом нескольких мгновений. Через минуту я уже скатился по лестнице во двор. Селестен бросился ко мне. Его лицо выражало высшую степень тревоги.

– Что случилось? – спросил я.

– Ах, сударь, – быстро заговорил Селестен, – я тревожусь из-за мессира де Порту. Тот человек показался мне недобрым, а ушли они оба уже довольно давно, и оба – при шпагах…

– О ком ты говоришь? – Сердце мое сжалось от недоброго предчувствия. – Что за человек?

Из сбивчивого рассказа старого слуги выяснилось, что рано утром к усадьбе подъехал одинокий всадник. Плащ и шляпа его были покрыты слоем пыли, из чего следовало, что он приехал издалека. Первым его увидел Жак, вышедший задать корм коням. «Это усадьба господина де Порту?» – спросил незнакомец. Жак ответил утвердительно. «Господина Авраама де Порту?» – уточнил незнакомец. Жак подтвердил и это. Тогда незнакомец спешился, приказал Жаку подержать коня, а сам направился к дому. Тут ему преградил дорогу вышедший как раз в это время Селестен.

– Сударь, я сказал ему, что господин де Порту еще почивает, и предложил прийти попозже, ближе к полудню. Видели бы вы его в тот момент! Схватился за шпагу, а глаза горели, как у волка! – воскликнул старик. – Я думал, он проткнет меня, как цыпленка!

Однако, по словам старого слуги, незнакомец сдержался и только велел разбудить хозяина. «Я подожду его здесь. Доложи, что приехал его старый друг из Испании».

– Нисколько я не поверил, что он друг господина де Порту, – убежденно произнес Селестен. – Он так нехорошо усмехнулся, когда сказал это, что никто бы не поверил его словам! Но ослушаться я не мог – и пошел выполнять приказание. Господин де Порту только-только проснулся. Он очень удивился моим словам и велел проводить гостя в залу.

Старик проводил не понравившегося ему гостя в залу на первом этаже, предложив немного подождать. Вскоре туда вышел и мой отец, полностью одетый. При виде «старого друга», как сказал Селестен, Авраам де Порту изменился в лице.

– Он словно привидение увидел! – Старик перекрестился. – Никогда я не видел господина де Порту в таком волнении, никогда, сударь, поверьте моему слову!

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо сказал я. – Что было дальше?

– Дальше, сударь, ваш батюшка сказал этому человеку: «Ты меня нашел, Жаиме. Что тебе нужно?» – Селестен извлек из куртки большой платок и утер вспотевшую лысину. – А потом, сударь, они перешли на какой-то другой язык, которого я не понимал. И говорили они громко, по-моему, ссорились. Один раз этот человек схватился за шпагу, но ваш отец что-то ему сказал, после чего тот оставил оружие в покое и даже улыбнулся. Нет, сударь, нехорошая у него улыбка, – повторил Селестен, понижая голос и многозначительно тараща глаза. – Очень нехорошая… Вот, а дальше они говорили уже спокойно. Потом господин де Порту спросил меня, дома ли вы, сударь. Я ответил утвердительно, и тогда он велел оседлать Вулкана, сказав, что собирается прогуляться в обществе своего старого друга. Обещал скоро вернуться. Вас же он велел не беспокоить. Но, сударь… – Селестен приблизился ко мне почти вплотную и сказал громким шепотом: – Ваш отец взял с собой шпагу! Ту самую, которая висела в спальне над кроватью его милости! И, мне кажется, речь шла о поединке! Потому, видя, что господин де Порту отсутствует уже долго, я решился вас побеспокоить, – закончил старый слуга. – А поехали они вон туда! – И он указал в сторону горного перевала.

– Ч-черт… – пробормотал я. – Боюсь, вы правы, Селестен…

Действительно, избранное направление подтверждало предположение Селестена о поединке – там, между перевалом и окраиной Ланна, находилась небольшая площадка, укрытая от посторонних взглядов высоким густым кустарником и уже давно облюбованная дуэлянтами и просто любителями фехтования. Кстати, мэтр Паре там же обучал меня искусству шпаги.

– Времени прошло уже немало, – сказал старик. – Я не беспокоил вас, сударь, как и было приказано. Но только на душе у меня совсем нехорошо. Так вы уж, сударь, не говорите господину де Порту, что я его ослушался. Может, мне все привиделось, а он вернется – и осерчает.

Впоследствии я не раз корил себя за то, что не бросился на поиски отца немедленно. Но мое колебание объяснялось властным характером г-на де Порту, который не терпел вмешательства в свои дела. И кроме того, я знал, сколь силен и искусен во владении оружием мой отец, потому не испытывал настоящего беспокойства за исход возможного поединка. Даже если предположить, что его противник несколько моложе, по описанию Селестена можно было понять, что он проделал неблизкий путь и, значит, устал.

Поэтому прошло еще полчаса, прежде чем я все-таки решил отправиться на поиски отца – не столько действительно встревоженный, сколько побуждаемый Селестеном и отцом Амвросием, тоже начавшим выказывать волнение. Все это время я поглядывал в сторону, указанную старым слугой, надеясь вот-вот увидеть там знакомую фигуру. Но никто не появился, и мне передалась тревога окружающих. Я проверил на всякий случай, легко ли вынимается шпага из ножен, не застрянет ли в нужный момент, – после чего приказал оседлать лошадь.

Поскольку Вулкана взял отец, мне пришлось довольствоваться старушкой Пальмой. По счастью, она уже была взнуздана и оседлана, так что дорога заняла не более четверти часа. Вскоре глазам моим открылась площадка, имевшая форму почти правильного круга и поросшая низкой травой.

Сердце у меня упало, когда я увидел отца, неподвижно лежавшего на самом краю площадки, отвесно обрывавшейся к долине Вера. Более никого здесь не было. Таинственный незнакомец исчез бесследно, завершив поединок в свою пользу. Мои же колебания, а ранее – опасения Селестена, возможно, стоили отцу жизни.

Я бросился к нему. Г-н де Порту оказался в сознании, но потерял много крови: оружие противника оставило широкий разрез, который отец пытался закрыть платком. Рана показалась мне опасной. Спешно сняв рубашку, я разорвал ее на несколько лент и, как умел, перевязал его. Все это время отец молчал, то ли от слабости, то ли по какой-то другой причине. Лишь один раз с его крепко сжатых губ сорвался слабый стон – когда мои действия причинили ему сильную боль.

К счастью, незнакомец не забрал нашего Вулкана, – вероятно, он очень торопился. Перевязав рану, я усадил отца на смирную Пальму, сам же, поддерживая его в седле, поехал рядом на Вулкане. Медленно, шагом, под недовольное фырканье моего резвого жеребца, мы добрались до усадьбы. Во время возвращения отец был в сознании, но уже во дворе он лишился чувств и стал валиться из седла. Я бы, наверное, не удержал его, но Селестен и Жак пришли мне на помощь. Бережно приняв отца на руки, они отнесли его в дом и положили в постель. Когда я снимал с него сапоги, он снова пришел в себя. Взгляд его сразу же стал вполне осмысленным.

– Исаак, – слабым голосом сказал отец. – Поставьте стул поближе и садитесь. Вы несведущи во врачевании, пусть Селестен сходит за отцом Амвросием. Наш священник кое-что понимает в этом деле…

Селестен бросился исполнять поручение, а я пододвинул стул к отцовской постели. Г-н де Порту лежал с закрытыми глазами. Полотняные ленты, которыми я перевязал его рану, пропитались кровью. Он попросил пить, я тотчас подал ему ковш с водой, подслащенной виноградным соком. Утолив жажду, отец сказал:

– Исаак, судьба воспротивилась моему желанию и поощрила ваше. Следуйте же ему и поезжайте в Париж… – Тут он закашлялся, и на губах его выступила кровавая пена.

– Успокойтесь, – поспешно сказал я, – вам не следует говорить, это отнимает силы. Постарайтесь немного поспать, до прихода отца Амвросия.

Отец отрицательно качнул головой:

– Помолчите, Исаак. – В его голосе, несмотря на слабость, появились знакомые властные нотки. – Если я говорю вам, что должен кое-что сказать, то извольте слушать внимательно… Подложите мне под голову подушку и приподнимите меня – я хочу вас видеть… Да, – сказал он, когда я исполнил его просьбу, – вы можете ехать. По-моему, отец Амвросий уже здесь – я слышу его шаги в зале. Проводите его сюда и оставьте нас одних. Но не уходите, вы мне скоро понадобитесь.

Видно было, что отцу очень тяжело давалось каждое слово. Тем не менее, я надеялся, что оружие незнакомца не задело важных внутренних органов и слабость раненого определялась только потерей крови. Я вышел из спальни, едва не столкнувшись в дверях с нашим священником, который нес в руке большой кожаный мешок. В этом мешке он носил медицинские инструменты и целебные снадобья.

Я с нетерпением расхаживал у закрытой двери спальни, ожидая, когда священник выйдет, – не только для того, чтобы узнать о состоянии раненого, но и чтобы продолжить разговор с ним. Селестен бестолково топтался здесь же. Видно было, что он корит себя за промедление и считает несчастье, случившееся с хозяином, своей виной. Я испытывал сходные чувства. Хотя и слуга, и я вели себя так, как было заведено в нашем доме. Обратись Селестен ко мне сразу по отъезде г-на де Порту, не промедли я около часа уже после того, как узнал о поединке, ранение отца можно было предотвратить. Но страх перед гневом Авраама де Порту и для меня, восемнадцатилетнего юнца, и для старика Селестена перевесил.

Это был серьезный урок, который я надолго запомнил. Мне кажется, именно тогда я почувствовал себя по-настоящему взрослым. Тогда же я дал себе слово разыскать убийцу, чего бы это ни стоило.

Отец Амвросий возился долго. Сквозь тяжелую дверь я слышал, что он что-то говорит раненому – с ласково-увещевательными интонациями. Его несколько раз прерывали стоны. Примерно через час отец Амвросий выглянул в залу и попросил меня принести бумагу и письменные принадлежности. Лицо его было весьма озабоченным, из чего я сделал вывод, что положение г-на де Порту хуже, чем ожидалось. Но расспрашивать я не стал, молча подал ему просимое. Священник исчез за дверью. Прислушавшись, я различил только голос отца, – видимо, он что-то диктовал отцу Амвросию.

Я сел в кресло, которое обычно занимал отец, и задумался. Неожиданные известия, обрушившиеся на меня за последние дни, вызывали множество вопросов. Чувства, которые я испытывал, были сродни тем, которые однажды охватили меня в детстве, во время купания в Вере. Я тогда далеко отплыл от берега и вдруг попал в водоворот. Мне показалось, что чья-то жестокая рука вертит меня то в одну, то в другую сторону; я же, не имея никакой возможности сопротивляться, лишь изо всех сил бью по воде руками, пытаясь угадать направление, в котором меня подталкивает невидимый и безжалостный игрок.

Пребывая в таком состоянии, я не заметил, что отец Амвросий уже некоторое время стоит передо мной, встревоженно глядя на меня. Я поднялся, опираясь на шпагу, как на трость.

– Он вас зовет, сударь, – тихо сказал священник. – Рана оказалась весьма опасной. Задета важная артерия. Господин де Порту – сильный человек, но, думаю, он не переживет сегодняшней ночи. Мужайтесь, сын мой.

Я направился в спальню отца, оставив оружие на кресле. Ноги мои подкашивались от волнения. Отец Амвросий не сопровождал меня. На мой вопросительный взгляд он ответил:

– Отец хочет переговорить с вами наедине.

Вопреки словам священника, отец выглядел бодрее, чем когда я его привез. Впрочем, через мгновение я понял, что румянец, проступивший на его щеках, являлся следствием лихорадки, а блеском запавших глаз раненый был обязан стоявшим на столике бокалу с вином и какому-то снадобью в глиняной плошке, которым он то и дело смачивал губы.

– Садитесь, Исаак, – тихо произнес он. – Пододвиньте стул еще ближе – я не хочу, чтобы кто-нибудь за дверью нас услышал… – И когда я выполнил его распоряжение, он заметил, еле улыбаясь: – Я проявил беспечность, за то и наказан. Мне следовало быть настороже. Этот человек… вероломен и хитер. Я не ожидал, что под камзол он наденет кольчугу. И вот результат. Мой выпад не причинил ему никакого вреда, только притупил шпагу, а вот его удар… – Он на мгновение прикрыл глаза. – Удивляюсь тому, что он не прикончил меня, когда я упал. Впрочем, достаточно и этой раны.

Я думал, что сейчас он расскажет мне о личности человека, которого утром назвал Жаиме, и о причинах их вражды, но отец более не возвращался к поединку. Вместо этого он сказал:

– Итак, ваше желание скоро исполнится, Исаак. Вы знаете, я был против вашего отъезда, но судьба, похоже, распорядилась иначе. Вы уедете в Париж и, возможно, поступите в королевскую гвардию. Да благословит вас Бог на этой дороге, сын мой! – Видимо, от волнения он закашлялся, и на его губах немедленно выступила кровь. Я поднялся со стула, чтобы пойти за отцом Амвросием, но отец властным жестом приказал мне оставаться на месте. – У нас очень мало времени, Исаак, – сказал он, справившись с кашлем и отпив немного вина. – Я должен дать вам несколько поручений. Прежде всего – отошлите Гийома или Жака сегодня же в По, за вашим братом Гедеоном. Скоро вы уедете в Париж и, возможно, никогда не вернетесь.

Я бы хотел, чтобы Гедеон управлял нашим имением, наезжая сюда хотя бы изредка. Вот письмо к нему, которое я продиктовал отцу Амвросию. В нем я прошу его также регулярно посылать вам некоторую сумму денег. Она не слишком велика, но все же поможет вам на первых порах не бедствовать. Я взял письмо.

– Сидите, я еще не закончил. Теперь о том, что касается вашего отъезда… – Он откинулся на подушки, на мгновение закрыл глаза. На лбу выступили крупные капли пота. Я осторожно промокнул ему лоб платком и поднес к губам плошку с питьем. Выпив, он продолжил: – Как я уже говорил, у меня нет возможности снабдить вас рекомендациями к кому-нибудь из влиятельных людей в Париже. Ни с герцогом д'Эперноном, ни с бароном Дезэсаром я не знаком, а граф де Труавиль (сейчас он называет себя де Тревиль), увы, относится ко мне не лучшим образом еще со времен моей службы у великого Генриха. Нет у нас и документов, подтверждающих ваше дворянство. Поэтому единственная помощь, которую я могу вам оказать, – вот это письмо. – Скосив глаза, он взглядом указал на уголок пакета, выглядывавший из-под подушки. – Возьмите, – сказал отец. – Оно к парижскому ростовщику Исааку Лакедему. Он не только ваш тезка, но еще и дальний родственник. Я попросил его помочь вам. Не представляю, правда, его нынешние возможности, но, по крайней мере, он уже более десяти лет живет в Париже. Я написал письмо собственноручно (господин Лакедем знает мой почерк, а он человек подозрительный), и потому оно очень короткое… – Отец замолчал. Я тоже молчал, потому как видел, что хоть отцу и тяжело говорить, но в то же время он хочет поведать мне что-то еще.

Так оно и оказалось. Отец вновь вернулся к своему противнику.

– Этот человек – настоящий дьявол, – чуть слышно сказал он. – Однажды я уже убил его. Как видите, он вернулся. Будем надеяться, что вам не придется с ним встретиться. Он очень опасен. А те, кто стоят за ним, опаснее во сто крат. Будьте осторожны, если ваши дороги когда-нибудь пересекутся… – С этими словами отец, обессиленный долгим разговором, откинулся на подушку. Спрятав во внутренний карман оба письма, я направился к выходу. Он более не останавливал меня.

Выйдя от отца, я позвал к нему священника и отправил Жака в По; сам же я оседлал Вулкана и наведался на место давешнего поединка. Я хотел еще раз осмотреть лужайку. Не знаю, что именно я надеялся найти среди примятой травы.

Несколько пятен крови в стороне от того места, где упал мой отец, навели меня на мысль, что шпага отца все-таки проникла сквозь стальные кольца и, значит, таинственный Жаиме не остался невредимым. Возможно, отец легко ранил его, и, скорее всего, этим объяснялось то, что противник не нанес последнего удара уже упавшему отцу и не попытался увести Вулкана.

Мне пришло в голову, что этот Жаиме мог обратиться за помощью где-нибудь поблизости. То, что крови было немного, никак не означало легкого ранения – в некоторых случаях, как я уже знал, даже при тяжелом ранении кровь могла почти не проливаться. Я решил порасспросить наших соседей, в первую очередь – Андижоса, всегда обращавшего внимание на появление в Ланне незнакомых людей.

К сожалению, расспросы, на которые я потратил не менее двух часов, ничего не дали. Незнакомец появился невесть откуда и исчез бесследно, неизвестно куда, никто его не видел. С этим я и воротился домой.

За короткое время моего отсутствия отец резко осунулся. Черты лица заострились, глаза ввалились. Дыхание стало еще тяжелее, а лоб был покрыт испариной. Я понял, что он умирает. Мне стало страшно, но я чувствовал, что обязан быть с ним до конца. Священник поначалу хотел отослать меня, но в конце концов согласился с моим присутствием. На вопрос – не собирается ли он на всякий случай причастить Авраама де Порту Святых Даров, отец Амвросий с непонятным смущением пробормотал, что уже сделал это, после чего поспешно удалился, велев смачивать губы умирающему. Отец то и дело впадал в забытье. К вечеру у него начался сильный жар, он метался по постели в бреду. Временами он что-то выкрикивал на том самом «ладино», о природе которого я узнал лишь вчера.

Так прошли остаток дня и часть ночи. В полночь он вдруг затих и открыл глаза. Узнав меня, отец попытался улыбнуться и что-то невнятно прошептал. Я наклонился к нему.

– Поверните меня лицом к стене… – с неожиданной силой произнес он.

– Что?..

– Так надо. Прошу вас, Исаак… поверните меня к стене…

Я не знал, зачем это нужно, но подчинился. Приподнявшись на локте, он прошептал что-то еще и вдруг захрипел. Я в ужасе отшатнулся, но отец больше не издал ни звука.

В то же мгновение из глаз моих брызнули слезы. Странно, но в тот момент разумом я еще не успел осознать произошедшее. Я просто почувствовал, что случилось непоправимое: Авраам де Порту, мой отец, покинул этот мир, не успев раскрыть мне тайну личности своего убийцы.

Последующие два дня я помню смутно: давало себя знать испытанное потрясение. Помню приезд Гедеона, взявшего на себя распоряжение похоронами. Помню сами похороны. Больше всего меня поразило, что отца хоронили не в гробе. По распоряжению отца Амвросия тело завернули с головой в саван, на мой взгляд, необычный – белый, с черными полосами по краю и кистями, пришитыми к каждому из четырех концов ткани.

Но эти детали я помню весьма смутно, как будто все случилось много лет назад. После похорон, вступив, в присутствии нотариуса, во владение имуществом, Гедеон назначил управляющим Селестена, а его помощником – Жака. Более его здесь ничто не задерживало, и он вернулся в По, где его ждали неотложные дела губернского управления боеприпасов. Он лишь сообщил, что собирается выйти в отставку и вслед за нашим братом Жозефом попытать счастья по другую сторону Атлантики. «В этом случае, – сказал он, – ты станешь полновластным и единственным хозяином поместья де Порту». Но меня совсем не привлекала такая перспектива.

Отец Амвросий, назначенный душеприказчиком в той части отцовского наследства, которое касалось меня, вручил мне двести ливров.

– Господин де Порту распорядился, чтобы вы выбрали оружие и снаряжение из числа того, что хранится в башне, – сказал он. – Из огнестрельного оружия он посоветовал вам ограничиться двумя пистолетами и не отягощать коня мушкетом или аркебузой. Кроме того, он просил воспользоваться его шпагой – но по приезде в Париж поменять ее клинок. Что же до пороха и пуль, их запасы находятся там же. Господин де Порту распорядился, чтобы вы, Исаак, ни в коем случае не ошиблись: сухой турецкий порох и запасные кремни для пистолетов следует взять из ящика, стоящего в правом дальнем углу башни… – Последнее отец Амвросий произнес с печальной улыбкой, сопроводив ее замечанием насчет того, что все эти подробности так соответствуют характеру покойного г-на де Порту: – Ваш отец всегда обращал внимание на мелочи, Исаак.

Я это прекрасно знал, но даже меня удивило столь тщательное напутствие. Впрочем, диктуя распоряжение, отец то и дело впадал в забытье. Мелкими подробностями он словно стремился противостоять надвигавшейся смерти.

На следующий день после отъезда Гедеона я начал собираться в дорогу. Подготовив дорожные сумки, я сложил в них две перемены платья и теплый плащ. Возложив сбор провизии на Селестена, я отправился в правую башню – излюбленное мое место с давних времен.

Сколько себя помню, у меня дух захватывало от восторга в предвкушении воинских подвигов, когда я, тайком от всех, пробирался сюда. Сам воздух с устоявшимися запахами ружейного масла и пороха, кожи и металла будоражил воображение. Я представлял себя в осажденной крепости, целился из пистолетов и старинных мушкетов в невидимых врагов, размахивал шпагой, призывая своих верных товарищей в атаку. Правду сказать, мушкеты и тем более древние пищали были чрезмерно тяжелы для детских рук – как и старинные шпаги, похожие на мечи рыцарских времен, но с узким клинком. Более всего нравилась мне стоявшая в углу кулеврина, похожая на увеличенную в размерах пищаль. Рядом горкой были сложены крупные круглые пули к ней.

Лет с четырнадцати я приходил сюда время от времени вместе с отцом, и он выбирал мне то или иное оружие для учения. Сам он, как я уже говорил, владел в равной степени превосходно и огнестрельным, и холодным оружием.

Взяв два пистолета, я вспомнил слова отца, переданные мне отцом Амвросием. В дальнем углу башни я действительно нашел сундук с тяжелой крышкой. В нем оказались несколько десятков полотняных мешочков с порохом. Забрав нужное мне количество, я собрался было закрыть сундук, но заметил, что, кроме пороха, в нем есть что-то еще. Выложив весь пороховой запас из ящика, я обнаружил какой-то сверток.

Когда я извлек его из сундука и поднес к глазам, чтобы рассмотреть внимательнее, в ноздри мне ударил кислый, едкий запах селитры, которой, очевидно, было пропитано его содержимое. От неожиданности на глаза навернулись слезы. Развернув сверток, я обнаружил в нем странный наряд, который представлял собой подобие мешка из грубой желтой шерсти с прорезями для рук и головы. На лицевой стороне красной краской были нанесены слова: «Avraham Judaeo Hereticus», а ниже – число: 1588. Моих познаний в латыни хватило на то, чтобы понять: на наряде написано имя моего отца – «Авраам», а далее – «Иудей Еретик». Число, по-видимому, означало год. Все это писалось небрежно, размашисто, широкой кистью. Однако что это за одеяние, какое оно имело отношение к отцу, что случилось в год, обозначенный на желтой ткани, – всего этого я, конечно, не знал.

В наряд были вложены несколько пожелтевших листков бумаги, свернутых наподобие свитка. Я осторожно развернул их. Первый лист представлял собой какое-то письмо, написанное на неизвестном мне языке, похожем на испанский. Вверху стояла дата – тот же 1588 год. Прочие листки оказались пронумерованным списком каких-то имен. И письмо, и список были скреплены одной и той же подписью, которую я прочел как «Жоано душ Сантуш». На листках остались бурые пятна, в которых я с содроганием угадал следы крови.

Повинуясь какому-то смутному чувству, я решил не оставлять в сундуке ни странный наряд, ни бумаги. Сложив все прежним образом, я прихватил сверток с собой и положил в одну из дорожных сумок. Поступив так, я вдруг подумал, что, возможно, отец не зря столь подробно объяснял, где взять порох к пистолетам. Может быть, именно так он хотел обратить мое внимание на то, что хранилось в сундуке. И значит, я поступил в соответствии с его желанием, не оставив все это в башне.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой я покидаю отчий дом

30 марта 1623 года я оставил отчий дом – как оказалось, навсегда. Молодость эгоистична – мысли о недавней гибели отца тревожили меня меньше, чем ожидание захватывающих приключений, которые, как мне представлялось, должны были начаться уже в дороге, едва квадратные башни усадьбы де Порту скроются за поворотом. Но на первых порах поездка не принесла никаких неожиданностей. Однообразие пейзажа, красивого, но привычного, постоялые дворы, похожие друг на друга, редкие встречные – все это очень скоро развеяло ожидания. Никто не обращал на меня внимания; юноши, стремившиеся в столицу, были не в диковинку. Вулкан шел ровной рысью; покачиваясь в седле, я постепенно обратился мыслями к событиям, предшествовавшим отъезду.

Итак, я оказался португальским евреем, а не французским дворянином, причем евреем-беженцем, «португальским купцом». Под домашней часовней де Порту, часовней Святого Иакова, таится синагога. Священник отец Амвросий тайно отправляет иудейские обряды, в которых принимал участие мой собственный отец, Авраам де Порту, в прошлом – «офицер кухни» при наваррском дворе. Такое происхождение само по себе таило привкус позора и грозило опасностью. При всей моей наивности и неопытности в государственных делах я догадывался, что достаточно кому-нибудь узнать о тайне де Порту – и все мы в лучшем случае окажемся в тюрьме. Но могло быть и хуже: я смутно припоминал какие-то слухи, ходившие в наших краях, граничивших с испанскими землями. Рассказывали, что евреев, укрывшихся во Франции, иной раз похищали слуги испанской инквизиции. Порою же наши власти попросту выдавали их испанцам, находя, что беженцы живут здесь незаконно. Так или иначе, но дальнейшая судьба несчастного, оказавшегося в лапах Священного судилища, была поистине чудовищной – после пыток и истязаний он заканчивал жизнь на костре.

Теперь мне стали понятны слова отца, предупреждавшего, что пребывание любого из нашего семейства во владениях испанской короны чревато смертельной опасностью. Хотя и в них была некая недоговоренность, некий намек. «Когда-нибудь я открою вам причину», – сказал отец. Что он имел в виду? Если бы речь шла только о тайне происхождения, он выразился бы иначе, например сказав: «Теперь вы знаете, почему я предостерегал вас от вылазок в Испанию». Но он не сказал этого, и, значит, опасность была связана с чем-то еще, относившимся уже не ко всем беженцам вообще, а только к нашему семейству. Мне подумалось, что к этой тайне имели отношение старые бумаги и странный наряд, найденные мною в оружейной башне. Несомненно, с теми же, неизвестными мне, обстоятельствами связано было и роковое появление убийцы по имени Жаиме. В том, что незнакомец был именно вероломным убийцей, а не честным противником, убеждала надетая им под камзол кольчуга…

На этом месте размышления мои были прерваны неожиданным образом. Погруженный в воспоминания о бурных событиях последних дней, я не заметил, как редкие строения по обе стороны дороги сменились густыми зарослями. Воздух был напоен ароматом, который источали белые и розовые цветы жимолости, обвивавшей стволы деревьев. Сообразив, что, оставив выбор направления за Вулканом, сбился с пути, я остановил коня и внимательно осмотрелся. Я оказался на небольшой почти круглой поляне, окруженной со всех сторон самым настоящим лесом. Солнце клонилось к западу, и кое-где, в предчувствии скорого прихода ночи, уже раскрылись ночные цветы, испускавшие сильный аромат, от которого кружилась голова.

Мне совсем не улыбалось ночевать в лесу. Поворотив коня, я попытался наугад найти дорогу, но – увы! Со всех сторон стеной вставали высокие деревья и непроходимые кустарники.

В душе моей зашевелился страх. Я вспомнил вдруг страшные истории о людях, заблудившихся поздним вечером в этом лесу и попавших в лапы нечистой силы или в пасти диких зверей. Зверей я не боялся – в конце концов, мне было чем встретить волка или медведя. Иное дело – оборотни, которых не брали обычные пули, или ведьмы, принимавшие облик невинных девушек, или охочие до крови заблудившихся путников черти и прочая нечисть, в обилии водившаяся в лесах и горах Южной Франции. Как ни странно, мой страх был связан с многократно усилившимся запахом ночной фиалки. В историях, которые когда-то рассказывала мне матушка, ночные фиалки непременно были связаны с появлением фей и эльфов, утаскивавших всех в свою зачарованную страну.

Словно издеваясь надо мной, солнце ускорило свой бег к закату. Я спешился и, приведя мысли в порядок, попытался определить свое местонахождение и направление, в котором мне следовало двигаться, чтобы вернуться к широкой, проложенной еще римлянами дороге.

Лесная тишина казалась мне угрожающей, поэтому я испытал облегчение, услышав какую-то возню в кустах. Ночь еще не наступила, а значит, не пришло время власти дьявольских созданий. Источником шума мог быть только зверь или человек. Ни того, ни другого я не боялся. Я вытащил из седельных кобур оба пистолета, ругая себя за то, что не озаботился держать их заряженными. Быстро зарядив их, я повернулся к зарослям. Хотя подозрительного шума, насторожившего меня, больше не было, я чувствовал, что за кустарником все еще кто-то находился.

– Эй, кто там прячется! – крикнул я, поднимая пистолет. – Ей-богу, я не шучу! Если не хотите получить заряд свинца – выходите-ка из кустов! – С этими словами для вящего эффекта я поднял и второй пистолет и взвел оба курка. Щелканье прозвучало в тишине очень отчетливо. После этого вновь наступила тишина. Я предупредил, что, досчитав до пяти, стану стрелять. При счете «три» я услышал:

– Не стреляйте, сударь!

Из кустов появился человек с мушкетом в руках. Я сразу же успокоился – если бы прятавшийся злоумышлял против меня, ему ничего не стоило разрядить свой мушкет в упор, не выходя на поляну. Мужчина же держал оружие, опустив ствол в землю. В другой обстановке я бы принял этого человека за лавочника, потому как на нем были коричневая суконная куртка, такие же штаны чуть ниже колен, толстые чулки и вязаная шапка, из-под которой струился пот. Но, присмотревшись, можно было заметить, что чулки чересчур плотные – в таких хорошо ходить по лесу, не опасаясь поранить ноги о сучья и колючки или быть укушенным змеей, – а выглядывавший из-под куртки ремень был сплошь увешан деревянными пороховницами.

При всем том незнакомец то и дело оборачивался, и его лицо выражало высшую степень испуга. Приблизившись на несколько шагов, он сказал срывающимся голосом:

– Умоляю вас, сударь, не выдавайте меня! И, заклинаю, говорите тише! А то нас услышат. Тогда я погиб!

– Кто нас услышит? – спросил я озадаченно.

– Каналья-лесничий графа Жоффрея де Пейрака! Это графские владения, – ответил вполголоса человек с мушкетом. – Называются здешние места Веселым лесом, но веселья тут маловато… Ей-богу, сударь, я оказался здесь случайно, но этот негодяй пообещал меня выпороть, а потом повесить!

– За что же? – поинтересовался я, уже догадываясь о роде занятий того, кто стоял передо мной.

– Крест святой, не знаю! – Малый перекрестился левой рукой, не выпуская оружия из правой. – Я же говорю – негодяй! Он пожаловался графу, будто я промышляю охотой в его лесу!

Я внимательно посмотрел в честные глаза этого парня (он был моим ровесником, может быть – самую малость старше) и понял, что передо мной плут, каких мало. Тем не менее, я испытал к нему неожиданную симпатию и спросил, как его зовут.

– Бонифаций, – ответил тот. – И клянусь вам, ваша милость, никогда бы мне и в голову не пришло браконьерствовать в лесу его сиятельства. Да одного взгляда на рожу лесничего достаточно, чтобы понять: это он сам же и охотится, а потом сваливает на честных крестьян свои грехи!

– И как же ты, Бонифаций, оказался в этом лесу, да еще с мушкетом? Кстати, – принюхавшись, я почувствовал кислый запах пороха, – сдается мне, из мушкета твоего стреляли совсем недавно.

Бонифаций посмотрел на свое оружие, и испуг на его круглом добродушном лице сменился таким изумлением, словно он только сейчас обнаружил, что именно сжимает его правая рука.

– И правда… – протянул он. – Откуда он только взялся, этот мушкет? А не подобрал ли я его там, в лесу? Я, видите ли, страдаю редким недугом, ваша милость. Я хожу во сне, с закрытыми глазами. Бывает, вдруг проснусь и не могу понять – куда же я пришел? Вот и сегодня: проснулся посреди леса, – он протянул мне мушкет, – вот с этой штукой в руке!

– Да вы редчайший человек, господин Бонифаций! – ответил я, стараясь сохранять серьезность. – До сих пор известно было, что иные люди ходят ночью, под воздействием лунного света. Вы же бродите во сне! Поистине небывалый случай.

Брови моего собеседника поползли вверх. Оглядевшись по сторонам, он покачал головой и растерянно сказал:

– И опять ваша правда, сударь. Надо же! Бродил-то я, точно, во сне. Но, очнувшись в лесу, не смог из него выбраться! И мушкет этот, неведомо откуда взявшийся, я, как видно, не выбросил исключительно из опасений за свою жизнь: тут ведь и волки водятся, и медведи, а уж кабанов тьма-тьмущая! Опять же – Веселым-то лесом здешняя чаща прозвана не случайно, а вовсе из-за того, что нечистая сила тут вовсю веселится: и вампиры, и оборотни, и прочие чудища. Я ведь, сударь, и вас принял то ли за колдуна, то ли… – Тут Бонифаций изумленно вытаращил глаза и хлопнул себя по лбу: – А не черт ли этот самый лесничий? Но тогда его хозяин – колдун, каких мало, и непременно закончит жизнь на костре. Только вот помяните мое слово, сударь, он из костра выберется целым и невредимым.

Тут я не выдержал и громко расхохотался: уж больно серьезной выглядела бесхитростная физиономия этого плута. На это он опять испуганно оглянулся и приложил палец к губам. Но я уже принял решение и, отсмеявшись, сказал:

– Ладно, господин Бонифаций. А лесничий знает вас в лицо?

Браконьер покачал головой:

– Нет, сударь. Он меня ни разу не видел, но какой-то подлец донес.

– А, ну прекрасно, – сказал я. – В таком случае подайте-ка мне ваш мушкет.

Он с готовностью выполнил приказание. Я зарядил мушкет и, прежде чем г-н Бонифаций успел меня остановить, выстрелил вверх. Затем я стал кричать:

– Эй, есть тут кто-нибудь! Эгей! – Горе-охотник едва не пустился бежать без оглядки, но я удержал его свободной рукой. – Стой, дурачина! Ты – мой слуга, – быстро сказал я, садясь в седло. – Возьми мушкет, помалкивай и ничего не бойся.

Сообразительный Бонифаций тотчас водрузил мушкет на плечо, надвинул шляпу по самые брови, а свободной рукой ухватился за стремя.

Через мгновение мы услышали шум, и на поляну вышли несколько человек, вооруженных мушкетами и старыми аркебузами. Их возглавлял средних лет мужчина в зеленом камзоле и зеленой шляпе. Это и были слуги графа де Пейрака, предводительствуемые лесничим.

При виде их я радостно воскликнул:

– Слава Богу, наконец-то! Как хорошо, что мой слуга догадался выстрелить! А то – кричи не кричи, в этой чаще помощи не дождешься!

– Сколько же раз он стрелял, ваша милость? – спросил лесничий подозрительно.

– Трижды! – воскликнул я, на всякий случай увеличив число сигналов о помощи, якобы поданных мною. В результате преступный выстрел браконьера должен был среди них затеряться. – Трижды, сударь! И лишь сейчас вы услышали.

– Мы слышали два выстрела… – начал было лесничий, но махнул рукой. Видимо, он никак не ожидал встретить в лесу путешествующего в сопровождении слуги дворянина. Скользнув взглядом по шпаге и притороченным к седлу пистолетам, он коснулся шляпы и вежливо поинтересовался, не встречался ли нам некий негодяй, охотящийся в графском лесу. Я так же вежливо ответил, что нет, посетовал на всеобщее повреждение нравов, пожелал ему поймать браконьера и вздернуть на ближайшем дереве.

– Мой покойный батюшка вел с такими негодяями настоящую войну, – завершил я. – Позвольте представиться, де Пор… – Я на минуту запнулся, соображая, каким именем назваться. Мне не хотелось называть своего настоящего имени никому – ни слугам графа де Пейрака, ни кому бы то ни было еще. Поэтому я закончил первым пришедшим на ум слогом: -… тос. Да, вот так. Меня зовут Портос. А это – мой слуга… – Я оглянулся на своего спутника. Мушкет, величественно покоившийся на его широком плече, натолкнул меня на счастливую мысль, и я представил его: -… Мушкетон.

Лесничий назвал себя. Я еще раз выразил живейшую радость его появлению, объяснив, что мы заплутали, и попросил указать дорогу, а заодно поинтересовался ближайшим постоялым двором. От ночлега в имении графа я вежливо отказался, получил подробные разъяснения, учтиво поблагодарил, и мы так же неспешно двинулись дальше – хотя Бонифацию, только что получившему новое имя, явно хотелось пуститься со всех ног.

– Послушай, друг мой, – сказал я, когда мы вновь оказались на дороге, которая вела в Париж, – ты очень внушительно выглядишь с мушкетом на плече. Ты силен и сметлив. Не хочешь ли попробовать себя на воинской службе? Нет-нет, я не вербовщик и, говоря о службе, имею в виду работу у меня. Я направляюсь в Париж, попытать счастья в одной из гвардейских рот его величества. И мне очень нужен слуга – ловкий и храбрый. Сдается мне, ты именно такой человек.

– Что же, господин Портос, – ответил Бонифаций после короткого раздумья. – Несмотря на то, что имя ваше звучит странно, мне оно нравится. Так же как мне нравится имя Мушкетон. Я даже чувствую, что оно лучше передает мои внутренние качества, чем прежнее. Да, сударь, я не прочь послужить у вас. Тем более, боюсь, делать мне здесь больше нечего. Но у меня есть условия.

– Что же, выкладывай. – Я усмехнулся. – Может быть, я их приму.

Загибая короткие пальцы, Мушкетон сообщил, что вместо платы он готов служить у меня за кормежку и платье, но что одевать и кормить его я должен буду роскошно. Никакая другая плата ему не нужна, ежели я позволю ему несколько часов в день заниматься его ремеслом.

– Ты полагаешь, что в Париже есть места для браконьеров? – удивленно спросил я. – Черт возьми, конечно, я позволю тебе охотиться, дорогой Мушкетон, – если только ты найдешь где. Я сам порой люблю полакомиться дичью.

– Не волнуйтесь, сударь, – невозмутимо ответил этот пройдоха. – Уж я такие места найду где угодно. Отец мой, царство ему небесное, немало позаботился о том, чтобы выработать у меня настоящий охотничий нюх. И дичь моя вам придется по вкусу. Ах, ваша милость! Когда-нибудь я расскажу вам о моем покойном родителе. Уверяю, вы диву дадитесь, узнав о его сметке и прозорливости!

– По рукам! – сказал я. – Надеюсь, если я буду одевать тебя в собственное платье, ты сочтешь такую одежду достойной? Насчет же кормежки – я и сам, признаться, любитель пулярок и каплунов, под хорошим соусом.

Как выяснилось почти сразу, я нашел в бывшем браконьере веселого и разговорчивого спутника. Всю дорогу до постоялого двора он развлекал меня рассказами, в которых причудливо переплетались вымысел и правда. И то и другое дополнялись житейскими суждениями, удивительно мудрыми для такого молодого человека. А еще я почувствовал его искреннюю привязанность ко мне – и за помощь в критической ситуации, и за выказанную симпатию. До постоялого двора мы добрались уже при лунном свете – и появились там не столько хозяином и слугой, сколько добрыми товарищами.

Ужин в придорожной харчевне оказался неожиданно хорош. Я изрядно проголодался, мой новый друг – тоже. Нам подали отличный суп из угря с шампиньонами и орехами, а на второе – жареную щуку. Оказалось, что Мушкетон отличался не только отменным аппетитом, но и вкусом, неожиданно тонким для простолюдина. На мой удивленный вопрос Мушкетон ответил, что стряпня – его давнее увлечение, второе после охоты. Это лишь подтвердило удачность моего выбора. За ужином мой слуга развлекал меня удивительными историями, большая часть которых представляла собою небылицы столь занятные, что я слушал, разинув рот и позабыв о еде. Он же ни на минуту не останавливался, так что быстро управился со своей порцией, когда я только приступал к жаркому. Тяжело вздохнув, Мушкетон вдруг сказал:

– Знаете, сударь, а ведь щука – самый что ни на есть настоящий речной волк. Пожирает все, что подвернется. Даже утопленниками не брезгует. Меня иной раз озноб пробирает, как подумаю, что щука, поданная нам к ужину, сама недавно поужинала какой-нибудь несчастной, утопившейся с горя. И значит, мы в каком-то смысле поедаем человеческие останки.

От этого замечания у меня мгновенно пропал аппетит, а плут тотчас очистил мою миску от «речного волка». Его уловка больше развеселила меня, чем разозлила. И я сказал:

– Друг мой, ты находчив и сметлив, но впредь, если будешь упражняться в остроумии на мне, твое здоровье может изрядно пострадать, – и я внушительно покрутил кулаком перед его носом. Не знаю, действительно ли он испугался трепки или только притворился. Во всяком случае, когда хозяин подал нам анжуйского, Мушкетон не рискнул протянуть руку к бутылке до тех пор, пока я, смилостивившись, не кивнул ему.

Выпив вина, он снова заговорил о своем отце.

– Ах, сударь, мой папаша был поистине великим человеком! – сказал он. – Я многому у него научился – и выслеживать зверя, и ставить силки, и – что уж тут скрывать – уходить от егерей.

– Он, значит, тоже браконьерствовал в здешних местах? – спросил я.

– Нет, сударь, отец мой родом из Нормандии. А здесь я оказался случайно.

Из дальнейшего выяснилось, что отец моего доброго слуги был самым настоящим разбойником, выходившим на большую дорогу с дубинкой и мушкетом.

– Он был очень силен, господин Портос. Конечно, послабее вас, – добавил Мушкетон, уважительно поглядывая на мои кулаки, – но все равно весьма силен. А еще он был очень богобоязненным человеком.

На замечание относительно того, что набожность плохо сочетается с грабежом ближних, Мушкетон ответил, удивленно хлопая глазами:

– Но как же, сударь! Я несколько раз читал Святое Писание и, уверяю вас, ни слова не нашел насчет того, что будто бы католику следует считать гугенота ближним!

– Так твой отец был католиком и грабил только гугенотов? – догадался я.

– И да, и нет. – Мушкетон почесал в затылке. – Вообще-то он грабил и тех и других, но, как бы это сказать… Видите ли, он был человеком сомневающимся, как всякий, обладающий быстрым умом. Временами ему казалось, что истина – на стороне гугенотов. И тогда он, разумеется, обирал только католиков, считая их папистами и лицемерами. Но иной раз он начинал чувствовать, что к истине ближе взгляды католиков, и тогда объявлял гугенотов еретиками и предателями. Ну и… – Он развел руками.

– Понятно. – Я почувствовал искреннее восхищение широтой взглядов этого человека. – Скажи-ка мне, ты, как я понимаю, тоже сомневаешься в том, что истина всегда на одной стороне?

Мушкетон вздохнул.

– Нет, сударь, – грустно сказал он. – Воспитание не позволяет. Отец вырастил меня добрым католиком. А брата – таким же добрым протестантом. Не знаю, где он сейчас, но надеюсь, что он жив. Возможно, добрался до Ла-Рошели. Там ведь сейчас много гугенотов.

– Мушкетон, – сказал я серьезно, – а ведь мы, если окажемся в армии, можем попасть под Ла-Рошель. Я слыхал, что его величеству не нравится протестантская крепость. И тогда именно твоя пуля может оказаться смертельной для твоего брата.

– Что же, если придется стрелять – будем стрелять, – меланхолично ответил Мушкетон. – Просто в таком случае я постараюсь ни в кого не попасть. Это не трудно, нужно только целиться как следует.

После ужина мы расположились на ночлег. Хозяин устроил нас в большой комнате над харчевней. Кровать занял я, Мушкетону пришлось довольствоваться охапкой сена, накрытой плащом. Он нисколько не роптал, растянулся – и тут же захрапел. А вот я, несмотря на удобство, долго не мог уснуть. Темнота вновь вернула мои недавние воспоминания. И снова перед глазами вставали картины недавнего прошлого – подземная комната с полом, покрытым слоем песка, раненый незнакомцем отец, сам незнакомец, пронзенный моей шпагой…

Бодрствование перешло в дремоту, и во сне я продолжал фехтовать с пришельцем, который всякий раз оказывался у меня за спиной – до тех пор, пока Мушкетон не разбудил меня, крепко взяв за плечо.

Утром, по совету моего нового слуги, я сторговал у хозяина постоялого двора пегую кобылку, старую, но резвую. Действительно, глупо было появляться в Париже вдвоем на Вулкане; заставлять же доброго малого сбивать себе ноги на долгом пути было слишком жестоко.

На мой взгляд, заплатив за старенькую лошадь двенадцать экю, я переплатил, но Мушкетон компенсировал наши убытки десятком бутылок отличного вина, которые он, по его словам, позаимствовал в погребе, пока я вел торг с хозяином. Признался он в этом лишь тогда, когда мы удалились от трактира на четыре лье; я же поначалу не обратил внимания на невесть откуда взявшиеся объемистые сумки, притороченные к его седлу.

В дороге я вспомнил о нашем вчерашнем разговоре на богословские темы и спросил, неожиданно для самого себя, какого мнения мой слуга о евреях.

– Сударь, – проникновенно ответил он, – да хранит нас Бог от этих исчадий дьявола!

Меня неприятно кольнули его слова, и я поинтересовался, имел ли он опыт общения с теми, о ком отозвался столь неприязненно.

– Слава Богу, нет, – честно признался Мушкетон. – Но слышал немало и скажу вам, господин Портос: не приведи Бог нам попасть в лапы еврею-ростовщику. Хорошо, если вырвемся голыми и босыми, но живыми! Представьте, – он доверительно понизил голос, – мне рассказывали, что один еврей требовал от должника в уплату, вместо процентов, фунт его собственного мяса! И хотел получить его открыто, через суд! Страсти какие! – Он перекрестился. – Хорошо, судья оказался мудрый и изворотливый, так что жестокий заимодавец остался посрамленным. А ну как другой был бы на его месте – вот такой же тупица, к примеру, как лесничий графа де Пейрака?

– И где же случилась эта ужасная история? – спросил я, изо всех сил стараясь говорить непринужденно.

– Точно не знаю, – ответил Мушкетон. – Говорят, где-то в Италии. Да и у нас эти чудовища ничуть не менее кровожадны, уверяю вас, сударь! Вот слышал я, они и младенцев похищают – то ли для черной магии, то ли еще зачем… – И он поведал мне еще более страшную историю о том, как парижские евреи однажды купили у какой-то нищенки ее новорожденного сына. Об этом узнали, и сбиры нагрянули в дом к еврейскому богачу в тот самый момент, когда собравшиеся там преступники резали ребенка на куски и собирали его кровь в специальные кубки. – Ясное дело, – закончил он, – их всех тут же и арестовали, пытали, а после сожгли на площади. А замученного младенца схоронили на кладбище, так, говорят, на могиле даже зимой цветут белые розы. И розы эти от любого недуга исцеляют.

По счастью, его кобылка в это время отчего-то заупрямилась, так что он чуть отстал и не увидел выражения моего лица.

Удивительное дело – еще два дня назад мне не пришло бы в голову интересоваться тем, кто такие евреи. И уж подавно не могло бы у меня испортиться настроение из-за того, что такой приятный человек, как мой слуга, относится к ним со страхом и неприязнью. Теперь же его слова остро уязвили меня. Неужели это могло быть правдой? Неужели и я, и мой благородный отец, и ученейший священник отец Амвросий принадлежим к жестокому и кровожадному народу ростовщиков и адептов черной магии? А тот неизвестный парижанин, Исаак Лакедем, письмо к которому лежало в кармане моего колета, он тоже творит по ночам что-то вроде черной мессы? А мать, моя бедная мать, о кончине которой я втайне горевал все эти годы, – неужели она могла участвовать в ритуальных убийствах похищенных или купленных младенцев? Такое просто не укладывалось в голове!

Я чувствовал, что злые слезы душат меня и вот-вот потекут по раскрасневшемуся лицу. Что за несчастную судьбу уготовили мне небеса! Отныне я должен был мириться с Каиновой печатью на лбу. Но если Каин был заклеймен заслуженно – как первый убийца на земле, – то я за что же? Разве я выбирал обстоятельства своего рождения? Разве я сознательно выбрал родителей и национальную принадлежность? Сейчас я готов был поменяться местами с любым нищим, не принадлежащим к презренному племени. Но – увы! Не суждено человеку управлять тем, что в руках Творца…

Бессилие – вот что мучило меня более всего. Я ничего не мог изменить! Я был рожден в еврейской семье, надо мной был совершен еврейский обряд, и, значит, как бы я ни старался, как бы ни лез из кожи вон – никуда не уйти мне от собственного происхождения. Как вести себя – я не знал. Пока что решил скрыть свое имя и, может быть, даже вовсе отказаться от него. При этой мысли я испытал смущение, даже стыд – в конце концов, мой отец ничуть не изменился с тех пор, как я узнал правду о своей семье, он оставался тем же благородным господином де Порту, каким был всегда. С другой стороны, возможно, наша фамилия вымышлена. А значит, изменение фамилии и имени не могло считаться предательством по отношению к отцу – всего лишь мера предосторожности, такая же, как и отъезд из Ланна, на котором он сам настаивал.

И конечно же я твердо решил ни под каким видом не обращаться к отцовскому знакомцу Исааку Лакедему.

В то же время я помнил слово, которое дал самому себе у двери отцовской спальни, – отомстить убийце. Как я смогу это сделать, не зная о нем толком ничего, я не представлял. Перед самым отъездом я подробнейшим образом расспросил Селестена и других слуг о внешности таинственного человека и каких-либо приметах, по которым мог бы узнать в случайном встречном своего врага. Их рассказы столь разнились друг от друга, что я так и не смог составить сколько-нибудь точное представление. Гийом утверждал, что Жаиме был высокого роста, никак не ниже меня; Селестен же и Жак твердили в один голос, что незваный гость был, скорее, невысок, но, сидя в седле, казался высоким из-за особенностей посадки. По их словам, он был смуглым, с иссиня-черными волосами, гладко выбритым. «И с очень недобрым взглядом», – несколько раз добавил Селестен. Правда, не смог при этом ответить на вопрос – какого цвета были глаза у господина Жаиме. Жак говорил, что глаза у него были светлыми, Гийом, напротив, – что убийца обладал глубокими черными глазами «с дьявольским огнем». Так же по-разному они описывали и его голос.

По такому описанию вряд ли мне удалось бы отыскать того, кто убил моего отца. В то же время меня не оставляла уверенность в том, что наши дороги рано или поздно пересекутся. И я подозревал, что отец перед смертью думал о том же.

Мушкетон, справившись наконец с норовистой лошадью, подъехал ближе. Принятые решения ничуть не улучшили моего состояния. Я по-прежнему чувствовал себя отвратительно и более не склонен был поддерживать болтовню с моим слугой. Мушкетон мое молчание истолковал по-своему и сказал успокаивающе:

– Да будет вам, вы не волнуйтесь, ваша милость! Уж ежели понадобится вам что-нибудь заложить – ну, хоть ваши превосходные пистолеты, – найду я вам в Париже доброго француза-католика, который и процент честный даст, и никаких козней вам строить не будет! Как-нибудь без иудейских царей обойдемся, помяните мое слово.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой я прибываю в Париж и свожу знакомство с одним мушкетером

Вряд ли удастся мне описать словами те чувства, которые вызвал во мне Париж при первом знакомстве. Многие мои ровесники в Гаскони, даже те контрабандисты, от дружбы с которыми предостерегал меня отец, втайне мечтали об этом городе. Разумеется, Париж был не просто городом и даже не просто столицей Франции – он был местом, где сбываются мечты, самые смелые и сказочные. Здесь и только здесь можно было достичь славы, богатства и положения. Я был честолюбив – не больше, но и не меньше прочих, я знал себе цену (возможно, она была немного завышена), я был уверен в себе, несмотря на предотъездные события, временами погружавшие меня в уныние. Словом, я был типичным молодым гасконцем, мечтавшим завоевать Париж. И оглядывал я вожделенный город взором завоевателя, а не просителя – даром, что армия моя состояла из двух человек. Химеры собора Парижской Богоматери, мрачная громада Бастилии, словно продавливавшая землю тяжестью зубчатых стен, даже старый королевский Лувр – все это я оценивал будто собственность, доставшуюся мне по праву сильного. Читатель поймет и простит подобные чувства, если вспомнит, что было мне от роду всего-то восемнадцать лет.

Я въехал в Париж через Сен-Антуанские ворота, миновав по дороге городок Менг, который поначалу принял за сам Париж – настолько он казался многолюдным и шумным по сравнению с моим родным Данном. Нечего и говорить, что столица тем более произвела на меня ошеломляющее впечатление. Мы с Мушкетоном следовали узкими живописными улочками, так не похожими на хорошо знакомые мне улицы По и Тарба. От пестрых толп торговцев, носильщиков и цветочниц рябило в глазах, а палатки фокусников на Новом мосту поразили мое воображение больше, чем мрачноватый дворец короля Людовика XIII. Я поражался бесконечным караванам барж, следовавших по Сене; лепившиеся по обе стороны реки лачуги бедняков напоминали муравейник, а набережная Железного Лома походила на огромный арсенал, раскинувшийся под открытым небом. Здесь можно было задешево купить любое оружие – от мечей времен короля Генриха II до отличных клинков для шпаги.

Впрочем, вскорости я перестал обращать внимание на дома и строения, лавки и мастерские. Куда больше меня заинтересовали люди, парижане. Они казались мне удивительно шумными и богато одетыми. Заметив, что моя персона, в свою очередь, вызывает у горожан ответное внимание, я пришпорил Вулкана, а левую руку горделиво положил на эфес отцовской шпаги. Увы! Стать моего коня, моя собственная искусная посадка и даже то, что меня сопровождал верховой слуга, не произвели на парижан ровным счетом никакого впечатления. Разве что некоторые, скользнув взглядом по пистолетам, притороченным к седлу, и мушкету, покоившемуся на широких плечах Мушкетона, спешно уступали дорогу.

Я остановился в харчевне, недалеко от городских ворот и поручил Мушкетону разыскать сносное жилье. Пока же, избавившись наконец от печальных мыслей, я с удовольствием пробовал местное вино (оно показалось мне превосходным), разглядывал сидевших за соседними столами (они выглядели довольными жизнью и веселыми людьми) и мечтал о той минуте, когда наконец-то надену голубой мушкетерский плащ с крестами и королевскими лилиями (минута казалась мне совсем близкой). Воздух Парижа словно зарядил меня той изрядной долей оптимизма, которую я едва не утратил в дороге.

Вернувшись, слуга сообщил, что ему порекомендовали район, именуемый Юдоль Печали. Там проще всего было снять жилье для приезжего – во-первых, недорого, во-вторых, недалеко от гвардейских казарм, в-третьих, вполне прилично.

Правдой оказалось только первое утверждение. Жилье здесь действительно стоило дешево. Можно даже сказать, меньше, чем в любом другом районе Парижа. Причина крылась в том, что строения на этой набережной, зажатой между Новым мостом и мостом Менял, с завидной регулярностью смывало в Сену при каждом мало-мальски серьезном наводнении. Потому и жилища эти представляли собою жалкие лачуги, а кабаки и прочие увеселительные заведения вызывали стойкое стремление к длительному посту или полному воздержанию. Тем не менее, я с удивлением обнаружил, что вечерами здесь было многолюдно, причем большая часть завсегдатаев были военные: мушкетеры, гвардейцы других рот. Что же до близости к гвардейским казармам – это оказалось чистой выдумкой: и мушкетерские, и другие роты «Мэзон дю Руа», располагались в Немурском предместье. О приличиях же речь не шла вообще.

Из всего, что можно было найти для временного ночлега, я выбрал одно помещение, относительно чистое и удобное, в заведении под названием «Старый рыбак», первый этаж которого занимала таверна, а комнаты второго хозяин сдавал провинциалам вроде меня. Я заплатил за месяц вперед, после чего сразу же отправился на разведку. Мушкетон с моего позволения занялся тем, что он называл «своим ремеслом».

К большому смущению, я обнаружил, что мое платье, казавшееся мне всегда изысканным и даже щегольским, совсем не воспринималось парижанами точно так же. В их глазах я был типичным провинциалом, обрядившимся по испанской моде – как одевались во времена славного короля Генриха. Поэтому мне пришлось не только потратить деньги на приобретение двух запасных клинков на набережной Железного Лома, но и переоблачиться в более современный костюм, расставшись с шарообразными кюлотами и бархатным камзолом, застегивавшимся на крючки до самой шеи. Бархатный берет, обычный для моих родных мест, я сменил на широкополую шляпу с перьями. Довершил мое новое облачение длинный плащ из алого бархата, восхитивший меня, едва я его увидел у торговца на набережной Сены. Теперь я был обряжен в платье не только современное, но и весьма воинственное – благодаря алому плащу и длинной отцовской шпаге. Я бы, пожалуй, и пистолеты носил с собою, но Мушкетон сообщил, что городские власти на это смотрят косо.

Словом, потратив добрую половину денег на обновление платья, я самоуверенно полагал, что никаких преград для достижения поставленной цели у меня нет.

Увы… Первые же шаги в направлении желанного поприща показали мне с ужасающей ясностью, что никаких шансов на вступление в какую-нибудь гвардейскую роту я не имею и что, скорее всего, мне придется завербоваться в армию простым солдатом – благо войны случаются во все времена. В особняке графа де Тревиля на улице Старой Голубятни меня не приняли. Корнет роты г-н де Мопертьюи, мой ровесник, вежливо объяснил, что вакансий сейчас нет и в ближайшее время не предвидится. Тот же прием ждал меня и в гвардейской роте барона Дезэсара – шурина Тревиля. Памятуя о словах отца о плохих отношениях с Тревилем, я не смог воспользоваться даже такой лазейкой, как происхождение, – хотя уже успел узнать, что землякам-гасконцам командир мушкетеров старается помочь. Я попытал счастья в других подразделениях гвардейского корпуса. Увы! И в жандармской роте, и в роте легкой кавалерии результаты были те же. Сейчас не могу сказать, почему мне не пришло в голову обратиться еще и в роту мушкетеров первого министра – его высокопреосвященства кардинала Ришелье. Во всяком случае, «красные» мушкетеры оказалась единственным подразделением, в которое я почему-то не пытался поступить. А ведь я даже набрался смелости (или молодого нахальства) явиться к командующему всей королевской гвардией – самому генерал-полковнику д'Эпернону. К счастью для меня, герцога в тот момент не оказалось в Париже. К счастью – потому что отчаяние мое достигло кипения. Я мог учинить беспорядок во дворце д'Эпернона, после чего сгинуть – уже навсегда – в стенах Бастилии. Как я уже говорил, герцог оказался в отъезде. Благодаря этому Бастилия лишилась в моем лице непокорного узника, я же сохранил крохотный шанс на зачисление в гвардию – или в крайнем случае в какой-нибудь армейский полк. Но для последнего не хватало самой малости – начала военных действий. В трактирах и приемных важных лиц, правда, поговаривали об ожидаемой осаде протестантской Ла-Рошели и, как следствие, возможной войне с англичанами. Пока же это оставалось вопросом хоть и ближайшего, но все-таки будущего. Сегодняшний же день рисовался мне в черных тонах.

Да, слишком многие мои ровесники-провинциалы приезжали в Париж с такой же целью, что и я. Неудивительно, что в гвардию принимали только по серьезным рекомендациям. А рекомендаций я представить не мог. Понятно, что для уныния у меня было достаточно поводов. Все чаше я пребывал в скверном настроении и вечерами бродил по улицам казавшегося мне враждебным, не завоеванного мною Парижа и искал возможности дать выход копившемуся раздражению.

Дважды мне это удалось. Один раз я примерно проучил двух шалопаев, пытавшихся ночью сорвать с меня мой новый плащ. Среди дворянской молодежи Парижа такое развлечение почему-то было очень распространено. Но мне оно не нравилось, что я немедленно и дал почувствовать праздным гулякам. Во всяком случае, одного из них удар моей шпаги должен был надолго отправить в постель, второго же я лишь слегка уколол в руку. Несмотря на это, он убежал, бросив шпагу и своего серьезно раненного товарища. Пришлось мне самому отнести незадачливого шутника к воротам монастыря кармелиток и оставить там на попечение сестер-монахинь. В другой раз на меня напали уличные грабители, которыми кишмя кишел район Юдоль Печали. И это притом, что сбиры, назначенные главным наместником полиции, большую часть времени тратили на то, чтобы изымать оружие у тех, кому оно не полагалось, редкий парижанин рисковал выходить в ночное время на улицу, не запасшись хотя бы кинжалом – если положение не позволяло ему обзавестись шпагой. Нападавших было пятеро, но, на мое счастье, вооружены были только двое – их-то я и приколол с такой скоростью, что остальные даже не успели заметить. Еще одному я сломал челюсть. Четвертому повезло меньше других: я настиг его на мосту, потому короткая стычка для него завершилась в Сене, на изрядной глубине. Последний же пустился наутек.

К сожалению, два этих случая с большой натяжкой могли быть названы воинскими подвигами. И уж конечно, я мечтал совсем о других боях и походах. Так что к концу первого месяца в Париже я совсем пал духом. Будущее, представлявшееся мне ранее ровной широкой лестницей, оказалось если и лестницей, то узкой, винтовой, со сломанными перилами и зияющими провалами вместо ступеней. Деньги, взятые из дома, подходили к концу. Я уже подумывал о том, чтобы заложить оба пистолета и, возможно, даже продать Вулкана. Последнее обстоятельство приводило меня в полное уныние. Но к рекомендованному мне отцом Исааку Лакедему я все еще не хотел обращаться – хотя письмо к нему, изрядно потертое, лежало во внутреннем кармане моего камзола. Может показаться странным, но мне даже в голову не пришло вскрыть его и прочесть, что именно написал Авраам де Порту старому своему знакомому. И дело было вовсе не в отсутствии любопытства – я просто инстинктивно старался отрешиться от всего, связанного с обстоятельствами моего происхождения. Обилие мрачных и опасных тайн, обрушившееся на меня, должно было остаться в прошлом. Пока же, впрочем, настоящее совсем не радовало, а будущее невозможно было разглядеть.

Нельзя сказать, что я сразу же погрузился в пучину отчаяния. Нет, первые недели каждый вечер, прежде чем отойти ко сну, я вслух предавался мечтам о будущей карьере. В мечтах этих я рисовался себе как минимум маршалом Франции, героем и, конечно, богачом.

Единственным моим слушателем при этом был Мушкетон. В этом малом удивительным образом сочетались хитрость и наивность. Наивность, по сравнению с которой я представлялся себе умудренным опытом зрелым мужем – притом, что мы были ровесниками. Во всяком случае, Мушкетон был вполне уверен в близком осуществлении моих мечтаний, а заодно, естественно, и своих. Правда, он видел себя в будущем не столько моим товарищем в походах, сколько управляющим тех многочисленных поместий, которые я, по его убеждению, непременно получу от его величества во всех французских провинциях.

К сожалению, действительность чем дальше, тем меньше способствовала такому оптимизму. Так что хотя и позже меня, но Мушкетон тоже изрядно осунулся и даже помрачнел. Однако следует отдать ему должное – мой слуга не бросал меня и избегал разговоров о невыполненных условиях нашего договора. Он только все чаще отпрашивался «для занятий ремеслом», и я нисколько не удивился бы, если б мой слуга в один прекрасный день угодил за крепкую решетку: вряд ли парижский прево поощрял его ремесло, которое, как я догадывался, связано было не только с недозволенной охотой на перепелов и куропаток.

Целыми днями я без всякой цели слонялся по улицам. Ноги сами вели меня в Немурское предместье, где располагались квартиры мушкетерской роты. Здесь я мог часами простаивать, с завистью глядя на молодцов в голубых плащах с белыми крестами в обрамлении красных и золотых языков пламени. Когда мне надоедало глазеть на мушкетеров, я возвращался в Юдоль Печали, в какую-нибудь таверну и оставался здесь до глубокой ночи. Так прошел первый месяц моей парижской жизни. Я начал опасаться, что в конце концов могу превратиться в обозленного на весь свет неудачника, годами безуспешно таскающего ненужную шпагу по передним знатных вельмож. Несколько раз мне доводилось встречать таких господ – с потухшим взглядом, печально обвисшими усами и столь же печально обвисшими полями шляп, в потертом платье и сапогах со сбитыми каблуками.

В подавленном настроении я забрел однажды в трактир «Двенадцать апостолов», расположенный на улице Феру. Сев за стоящий в углу стол, я тянул дешевое вино, совершенно не представляя, как и куда пойду дальше. За соседним столом, лицом ко мне и тоже в одиночестве, сидел человек лет тридцати в мушкетерском плаще. Черты его лица были весьма примечательны. Изящно вырезанные ноздри орлиного носа, чуть удлиненный овал лица и матовая белизна кожи, оттененная черными усами и маленькой бородкой, вызвали в памяти образы вельмож прежних времен, о которых изредка рассказывал мне отец. В то же время это благородное лицо было чрезвычайно мрачным, тронутые сединой волосы в беспорядке падали на высокий лоб, а взгляд глубоких глаз направлен был в одну точку. Мушкетер даже не шевелился, когда слуга приносил выпивку. Единственным движением, которое он себе при этом позволял, было движение руки, подносившей полный стакан ко рту и ставившей на стол стакан опустевший.

Перед ним уже образовался настоящий забор из опустошенных за короткое время бутылок; останавливаться он явно не собирался, но с каждым новым стаканом лицо его становилось все мрачнее, а глаза, казалось, западали все глубже.

Как я уже говорил, на вид ему было лет тридцать или чуть больше. Хотя я мог ошибаться. Незнакомый мушкетер относился к тем людям, которые словно пребывают вне возраста. Глянешь на такого человека – и принимаешь его за юношу, но уже через мгновение понимаешь, что он далеко не молод, скорее, приближается к порогу старости! А спустя короткое время думаешь – да нет же, он молод, хотя, конечно, не юноша.

Поперек стола, словно граница, отделявшая пустые бутылки от полных, лежала шпага в кожаных ножнах. Некоторое время я, словно невзначай, разглядывал его, не столько с любопытством, сколько с недоумением. Мне казалось странным, что человек, достигший предела мечтаний (моих мечтаний, разумеется), может проводить время вот таким образом – в полном одиночестве и явно плохом расположении духа. «Нет, – подумал я в тот момент, – надень я вожделенный плащ, ни на минуту не сходила бы с лица моего счастливая улыбка. Даже в момент смерти – на войне, разумеется, от вражеской пули или шпаги – я бы торжествующе улыбался. Этому достойному господину, видимо, не хватает в жизни слишком многого. Мне бы хватило с избытком того, чем он уже владеет».

Меня разобрало любопытство. А так как я никогда не отличался чрезмерной стеснительностью, то, улучив момент, когда слуга отправился за очередной бутылкой, подошел к столу мрачного мушкетера. Он никак не прореагировал на мое появление, по-моему, даже не заметил меня.

– Позвольте к вам присоединиться, – сказал я. Мушкетер медленно поднял голову и окинул меня ничего не выражающим взглядом. Молча кивнул. Я пододвинул скамью и сел. Он некоторое время еще смотрел на меня, затем повернулся к слуге и так же молча показал ему один палец, после чего ткнул в мою сторону. Слуга тотчас принес второй стакан и еще одну бутылку вина. Наполнив мой стакан, мушкетер сделал приглашающий жест рукой. Если не считать этого, он продолжал держаться так, словно меня рядом не было.

– Наверное, вам мешает мое присутствие? – спросил я спустя какое-то время, чувствуя все большую неловкость.

– Ничуть, – ответил он безразлично. – Впрочем, можете уйти. Или остаться. Как вам угодно.

Голос его был звучным и ясным, и говорил мушкетер так, словно пил лишь воду – хотя от такого количества выпитой воды тоже можно было изрядно охмелеть. Видя, что я продолжаю сидеть, не притрагиваясь к угощению, он приглашающе поднял свой стакан и, видимо решив проявить вежливость, произнес:

– Ваше здоровье, господин… господин?

– Портос, – представился я своим новым именем.

– Атос, – сказал он безразлично.

Решив, что он не расслышал, я поправил:

– Портос, сударь. Меня зовут Портос, вы не расслышали.

– Прекрасно расслышал, – ответил мушкетер флегматично. – Вас зовут Портос. Атос – это мое имя. – Он осушал стакан и вдруг разразился громким смехом. – Бывает же такое! Портос! Атос! Да от таких имен, сударь, собаки дохнут – если верить господину Тальману де Рео!

На шум подбежал слуга. Мушкетер сказал:

– Портос. Представляешь, Гримо?

Гримо посмотрел на меня, скупо улыбнулся и, успокоенный, отошел. Мне подумалось, что слуга и господин составляют прекрасную, хотя и очень странную, пару.

Между тем короткий приступ веселости прошел. Г-н Атос снова впал в меланхолию, изменилось лишь то, что теперь, прежде чем выпить, он чуть приподнимал стакан в мою сторону. При желании это можно было истолковать как любезность, мол, пью за ваше здоровье. Я кивал в ответ – но, конечно, угнаться за мушкетером не мог никак. Да и не испытывал особого желания напиваться.

Спустя примерно полтора часа слуга Атоса приблизился и что-то шепнул на ухо своему господину. Атос проявил признаки слабого интереса.

– Ты уверен? – спросил он. Как я уже говорил, в его голосе не угадывалось ни малейших признаков опьянения.

Гримо кивнул.

– Хорошо, – сказал Атос. Вытащив из кармана кошелек, он бросил его слуге. – Расплатись. Вынужден вас оставить. Служба! – сказал он мне. – Рад был познакомиться. Вы чертовски приятный собутыльник, Портос. Портос! Ха! – Он снова коротко хохотнул, поднялся, прицепил к поясу лежавшую на столе шпагу, надел шляпу и направился к выходу. Двигался он прямо, но, присмотревшись, можно было заметить в его походке некоторую неуверенность.

Я вышел следом. Пить мне не хотелось. На улице мушкетер еще раз любезно поклонился мне и в сопровождении своего немногословного слуги скрылся в одном из соседних домов.

Мне ничего не оставалось, как продолжить бесцельное шатание по городу. Но уже через несколько шагов я споткнулся об чью-то некстати подставленную ногу. Едва не упав, я машинально схватился за первую попавшуюся опору, коей оказался как раз обладатель подставленной ноги.

– С ума вы сошли, что ли?! – вскричал он и изо всех сил толкнул меня, так, что я вновь чуть не упал. – Или ослепли?!

Выпрямившись, я внимательнее присмотрелся к обидчику. Его пышный щегольской камзол из ярко-красного бархата, затканный золотыми и серебряными нитями и перехваченный выше талии розовым шелковым шарфом, выгодно отличался от моего потертого колета и запыленных ботфортов с разбитыми носками. Да и плюмаж на его шляпе наверняка стоил дороже всей моей одежды. Рядом с ним стояли еще двое, в красных плащах с белыми крестами и высоких ботфортах, – мушкетеры его высокопреосвященства.

Мое уныние исчезло без следа, уступив место негодованию и желанию хорошенько проучить задиру. По высокомерно-презрительной усмешке я сразу понял, что этот щеголь сознательно подставил мне подножку. Он заслуживал хорошей трепки, и я лишь раздумывал, с чего начать.

Обидчик мой презрительно усмехнулся:

– Да этот провинциал еще и глухонемой! – бросил он, обращаясь к своим собеседникам. – Стоило бы его научить хорошим манерам.

– Так займитесь этим, господин учитель! – заметил я столь же презрительно. – Правда, для школьного учителя вы чересчур пестро наряжены. В таком наряде чертовски неловко действовать указкой! – И я выразительно скользнул взглядом по его шпаге, висевшей на расшитой золотом кожаной перевязи.

Он вспыхнул и схватился за оружие, но один из гвардейцев кардинала тронул его за локоть и отрицательно покачал головой. Тогда разряженный наглец, поворотившись ко мне и чванливо подбоченясь, предложил перенести нашу беседу подальше от посторонних глаз.

– Например, на Пре-о-Клер, – предложил он. – Через час. Надеюсь, вы успели узнать это место? Ведь, судя по вашему костюму, вы лишь сегодня заявились сюда из деревни и, возможно, не знаете Парижа!

Я почувствовал себя уязвленным. Мне казалось, что мой внешний вид свидетельствует не только о воинственности, но и о превосходном вкусе.

– Хоть я здесь недавно, – запальчиво ответил я, – мне неплохо знакомы окрестности аббатства Сен-Жермен-де-Пре! И немало любителей поучать других я там избавил от этой пагубной привычки!

На самом деле мне еще ни разу не довелось драться на дуэли – за исключением того случая, когда два вертопраха попытались сорвать с меня плащ. Но поскольку тот случай касался именно детали моей одежды, я с чистой совестью мог произнести это. Сказанное прозвучало достаточно внушительно. Во всяком случае, тень озабоченности легла на лицо моего соперника. Я же, смерив его и его друзей надменным взглядом, неторопливо пошел прочь.

Спокойствие стоило мне немалого труда. Отойдя от обидчика, я едва не запрыгал от радости. Еще бы – мне так неслыханно повезло! Настоящая дуэль с заносчивым щеголем сейчас представлялась лучшим способом избавиться от дурного настроения. Я нисколько не сомневался в победе и уж никак не мог поверить в печальный для себя исход. И то сказать: разве в восемнадцать лет кто-нибудь может всерьез усомниться в собственном бессмертии и неуязвимости? Словно хищный зверь, метался я по парижским улицам, вполголоса считая минуты. Щеки мои горели, глаза – я уверен – сверкали, а рука то и дело хваталась за эфес. Встречные поспешно уступали мне дорогу: видимо, я выглядел очень воинственно. Еще немного – и я неизбежно получил бы десяток новых вызовов – чему, впрочем, был бы только рад.

Час тянулся очень долго. Но все-таки он закончился. Минута в минуту я примчался на пустырь Пре-о-Клер, рядом с аббатством.

Я частенько забредал сюда, на место, облюбованное парижскими дуэлянтами. Скрываясь в тени старого монастыря или за деревьями, окружавшими пустырь, я с жадным интересом наблюдал за стычками и поединками, в которых мушкетеры участвовали чаще других. Я внимательно следил за их приемами, отмечая про себя те, которым не успел научиться у мэтра Паре. Иной раз я старался повторять наиболее удачные выпады – осторожно, разумеется, чтобы не выдать своего присутствия. Сегодня мне впервые предстояло выступить в роли участника занимательного действия. И я был уверен, что, уж во всяком случае, не ударю в грязь лицом.

Мой противник появился почти одновременно со мной. Его сопровождали те же два гвардейца в красных плащах, ставшие свидетелями нашей ссоры. Хотя он мне их не представил, я решил, что «красные» – его секунданты, и потому не придал особого значения их присутствию. Даже напротив: движимый молодым тщеславием, я был рад случаю продемонстрировать свое умение фехтовать двум настоящим солдатам.

Щеголь отвесил мне небрежный поклон. Я поклонился в ответ, после чего поединок начался.

– Меня зовут Шанлесси, сударь, – сказал он высокомерно. – И я очень тороплюсь. Свидание. Надеюсь, вы понимаете. Не будем терять времени.

– Меня зовут Портос, – ответил я столь же высокомерно. – Я тоже тороплюсь и, по удивительному совпадению, тоже на свидание. Прошу вас, господин Шанлесси, я жду вашей атаки.

Противник был несколько старше меня по возрасту и, как вскоре выяснилось, немного опытнее. Моя молодость и провинциальный наряд, видимо, ввели его в заблуждение, но физическую силу противника он оценил сразу же и потому на первых порах вел себя осторожно. Некоторое время он танцующим шагом кружил вокруг меня, держа шпагу направленной мне в грудь и изредка делая ложные выпады. Затем, решив, что усыпил мою бдительность кажущейся пассивностью, щеголь набросился на меня с такой силой, что я с трудом парировал удары, сыпавшиеся с невероятной скоростью. Он атаковал легко и энергично, я же медленно отступал к глухой стене, выходившей на пустырь с северной стороны.

Заметив, что я отступаю, он усилил натиск. К счастью, я вспомнил совет мэтра Паре: «Если вам трудно защищаться – нападайте!» Улучив момент, я с силой отбил шпагу противника вверх и тут же сам атаковал его, заставив перейти от нападения к обороне. Несколько минут мы фехтовали, словно прилежные ученики на уроке. Вскоре мы поменялись местами. Теперь уже я вынудил его отступать к стене. Его действия становились все менее уверенными. В конце концов, он совершил ошибку, слишком энергично отреагировав на ложный выпад. Круговым движением отбив его шпагу, я отправил ее в правое верхнее положение. Несколько мгновений Шанлесси был совершенно открыт, и этого хватило, чтобы моя шпага вошла в его грудь. Какое-то время он изумленно смотрел на меня.

Затем глаза его закатились. Я выдернул шпагу, и г-н де Шанлесси медленно осел на землю.

Дуэль была окончена, я с гордостью посмотрел на секундантов. Похоже, гвардейцы не ожидали такого исхода. Они переглянулись, и вдруг один из них, шагнув ко мне, потребовал:

– Сдайте шпагу.

Я опешил.

– Сдайте шпагу! – повторил он, повысив голос. – Вы арестованы за нарушение эдикта, запрещающего дуэли!

При этом он обнажил свое оружие, и товарищ его сделал то же самое. Я приготовился к новой стычке, которая – я это понимал – была бы серьезнее окончившейся. И не только тем, что противников было двое. Внешне все выглядело так, будто я отказался подчиниться приказу гвардейцев, находившихся при исполнении, – я уже знал, что за исполнением эдиктов первого министра официально надзирали его телохранители. Но подчиниться – значило, во-первых, признать себя зачинщиком ссоры, а, во-вторых, в эдиктах говорилось о суровых наказаниях нарушителям – вплоть до отсечения головы. В случае признания меня виновным, мне не к кому было бы обратиться за помощью. Так уж лучше пасть здесь, со шпагой в руках, чем под топором палача.

Но прежде чем гвардейцы атаковали меня, о себе заявил еще один участник события. Знакомый голос вдруг произнес:

– Одну минуту, господа!

Гвардейцы были удивлены не меньше моего. Шпаги опустились, хотя и не вернулись в ножны. Между тем из-за большого дуба, корни которого взломали старую стену монастыря, неторопливо вышел обладатель странного имени «Атос». Подойдя ближе, он встал рядом со мной, положил руку мне на плечо и сказал, обращаясь к мушкетерам кардинала:

– Вы собираетесь арестовать этого господина? Но ведь не он затеял ссору, а его противник, господин де Шанлесси. – Мушкетер кивнул в сторону раненого, который в этот момент пошевелился и издал слабый стон. – Если не ошибаюсь, родственник господина Кавуа, вашего командира? И как же вы объясните ему маленькое происшествие, невольным свидетелем которого стали мы трое? – Говоря все это совершенно спокойным голосом, Атос тем не менее демонстративно взялся за рукоять шпаги. Меня же более всего поразило то, что недавний мой знакомец выглядел и говорил так, словно это не он совсем недавно опустошил добрую дюжину анжуйского.

– Вас сюда никто звал, господин мушкетер! – заносчиво произнес один из гвардейцев. – И почему вы считаете, что этот господин не был зачинщиком?

Атос объяснил, все с тем же невозмутимым видом:

– Мое имя Атос, господа, а господин Портос – мой добрый приятель. И все произошло почти сразу же после того, как мы с ним расстались. Шанлесси затеял ссору перед окнами моего дома – я живу на улице Феру. Привлеченный громкими голосами, я выглянул в окно и стал свидетелем всего конфликта. Я обратил внимание на то, что при выяснении отношений присутствовали два гвардейца из роты его высокопреосвященства. Кстати, вы, случайно, не знаете, кто это был?

Обладатели красных плащей нерешительно переминались с ноги на ногу. Они уже понимали, что арестовать меня просто так не удастся; серьезное же столкновение с двумя противниками их не привлекало. При имени моего нечаянного заступника заносчивость мигом слетела с обоих, – видимо, оно было им хорошо знакомо.

– Господа, – сказал Атос примирительно, – не будем портить друг другу прекрасный день. Вы позаботитесь о своем приятеле – его необходимо перевязать как можно скорее, – мы же с моим товарищем отправимся по своим делам. А все, что здесь произошло, будем считать дружеским состязанием, которое, к несчастью, закончилось не очень удачно. Ведь так все и произошло, разве нет? – Он повернулся ко мне, и я с готовностью кивнул.

– Да, – пробормотал один из гвардейцев, – но что скажет Шанлесси, когда придет в себя? И что скажет Кавуа, узнав, что его родственника отправил в постель какой-то провинциал?

Атос пожал плечами.

– Во всяком случае, не будет взыскивать с тех, кто позволил его родственнику ввязаться в ссору, вместо того чтобы предотвратить поединок, – небрежно заметил он. – И наверняка поблагодарит за заботу о здоровье Шанлесси. Напоминаю – раненый нуждается в хорошей перевязке и нескольких днях покоя. Последуйте доброму совету и действительно позаботьтесь о нем. Завтра я приглашен к герцогу де Ла Тремулю на обед. Там наверняка будет и господин де Кавуа. Если хотите, я расскажу ему обо всем случившемся.

«Красные» мушкетеры уловили скрытую угрозу, прозвучавшую в последних словах, и, не колеблясь более, убрали шпаги в ножны. Атос сделал мне знак, и мы поспешили покинуть место поединка, предоставив им заниматься тихо стонавшим Шанлесси.

Я немного робел в присутствии нового знакомого, так что мы прошли некоторое время в молчании, прежде чем я решился поблагодарить его за своевременное появление. Он отмахнулся:

– Пустяки, совершеннейшие пустяки, сударь. Должен вам сказать, что считал своей обязанностью вмешаться. Всему виной, как я понимаю, стало то, что Шанлесси заметил вас в моем обществе, – и, видя, что я не понял, Атос пояснил: – Ну да, ведь сам-то он относится к друзьям кардинала. – Мушкетер произнес это с легкой насмешкой.

Я еще не знал о соперничестве, существовавшем между «красными» и «синими» мушкетерами. Выслушав Атоса, коротко поведавшего об этом, я воскликнул:

– Так, значит, этот разряженный павлин не просто задирал человека, который ему не понравился! Черт возьми, в таком случае я ничуть не жалею, что ему досталось!

Несмотря на естественное возмущение, я испытал гордость за то, что меня причислили к прославленным воинам, – я усмотрел в том счастливый знак того, что желание мое будет исполнено.

– Да, вы неплохо держались, – согласился Атос. – Но теперь, Портос, вам придется быть настороже – вы обзавелись влиятельными врагами. Есть ли у вас друзья или покровители в Париже?

– Увы, – ответил я. – К сожалению, ни друзей, ни родственников, ни тем более покровителей у меня здесь нет. Я приехал чуть больше месяца назад из… Из Пикардии, – добавил я, назвав провинцию, противоположную моей родине.

– Из Пикардии? – повторил Атос с понимающей усмешкой. – Разумеется, хотя по вашему выговору я бы скорее принял вас за гасконца. Ну что же, из Пикардии – так из Пикардии. Я понимаю. Ведь Портос – вымышленное имя, так же, как и мое…

Я остановился, собираясь возразить ему, но мушкетер поднял руку.

– Ни слова более, я уверен, что у вас есть столь же веские причины носить его, как и у меня – называться Атосом, – учтиво сказал он. – И конечно, в этих причинах нет и не может быть ничего бесчестного.

Мы двинулись дальше.

– И чем же вы намерены заняться? – спросил мой спутник. – Вы хорошо владеете оружием. Единственная серьезная ошибка – вы полагаетесь на свою немалую силу больше, чем на умение. И конечно, вам не хватает хладнокровия. Все это вполне исправимо – постоянными упражнениями и, главное, настоящим боевым опытом. На мой взгляд, в наш век всеобщего повреждения нравов для дворянина есть лишь один достойный путь – стать военным. Но может быть, у вас другие планы? Конечно, сегодня перо судейского или бухгалтерская книга финансиста зачастую опаснее шпаги.

– Нет-нет, – поспешно ответил я. – Вы совершенно правы, Атос. От писчих перьев и бумаг меня бросает в дрожь. – Я вспомнил, что отец мне готовил карьеру стряпчего, и действительно содрогнулся. – В Париж я приехал, чтобы поступить в вашу роту. Я понимаю, насколько это большая честь, но считаю себя вполне достойным ее.

Атос покачал головой.

– Лестно слышать, что наши убеждения совпадают, – сказал он. – Но, боюсь, без серьезных рекомендаций вряд ли вам удастся поступить в мушкетеры. Но посодействовать вам в зачислении на службу в другую гвардейскую роту я, пожалуй, мог бы. Например, в роту барона Дезэсара. Через какое-то время вы сможете перейти к нам. Не сомневаюсь, что вам удастся проявить себя должным образом. Надеюсь, ваша гордость не пострадает от такой протекции, любезный Портос?

– О таком поручителе я и мечтать не мог! – воскликнул я искренне.

Он улыбнулся моему воодушевлению:

– Вот и отлично. А сейчас мы с вами пойдем в Юдоль Печали. В кабаке «Веселая Мадлон» подают отличное бургундское. Выпьем за нашу сегодняшнюю встречу. – Мушкетер дружески похлопал меня по плечу. – Вы пришлись мне по нраву, Портос. Я уверен, что мы станем друзьями.

Мы свернули в направлении хорошо знакомого мне района, который, как я уже знал, был облюбован мушкетерами и гвардейцами для веселых пирушек. По дороге Атос еще раз похвалил мое владение шпагой и дал два-три дельных совета, касающихся фехтования. Поощренный его доброжелательным отношением, я принялся рассказывать об уроках мэтра Паре. Увлекшись, я едва не перешел к рассказу об отце, но тут мушкетер заметил:

– Какие, однако, опытные учителя бывают в Пикардии, никогда бы не подумал! Ваш мэтр Паре, похоже, немало путешествовал – и далеко от родных мест. Во всяком случае, ваша манера фехтовать выдает южанина, возможно испанца, – если только вы не учились у кого-нибудь еще.

Я пробормотал что-то невнятное и замолчал, решив про себя впредь быть более осмотрительным и менее разговорчивым.

Атос выполнил свое обещание. Уже через неделю он представил меня барону Дезэсару, капитану гвардейской роты. Злые языки утверждали (не без основания), что своим положением он был обязан исключительно своей сестре, вышедшей замуж за знаменитого графа де Труавиля, поменявшего свое имя на «де Тревиль». В своих бесплодных блужданиях первых дней я уже слышал об этом достойном человеке (де Тревиле, разумеется) немало: и то, что однажды король, указав на Тревиля, сказал: «Вот человек, который избавит меня от кардинала, как только я этого захочу», и что кардинал всячески стремится уменьшить влияние графа на его величество, и то, что король, высоко ценивший Тревиля, советовал какому-то дворянину, в случае дуэли, пригласить секундантами первым – его самого, а вторым – командира своих мушкетеров. И я все время сожалел о том, что у моего отца с беарнским дворянином сложились неприязненные отношения.

Дезэсар при первой встрече восхитил меня прежде всего своим камзолом. Голубой в серебряном шитье бархат, буквально усеянный бриллиантами, ослепил меня – в полном смысле слова. Край белоснежного отложного воротника сверкал серебряными кружевами – и таким же серебряным был галун на шляпе с пышным плюмажем. Прибавьте к этому стойкий аромат изысканных духов, который был бы уместнее в будуаре красавицы, нежели в штаб-квартире гвардейской роты, – барон являл собою образец придворного, занимающего достойное место в королевской свите. Лишь спустя короткое время я обратил внимание на шпагу барона, обычную солдатскую шпагу, мало сочетавшуюся с этим великолепием – в простых кожаных ножнах, без всяких украшений на эфесе, – и понял, что первоначальное впечатление может быть неполным.

Дезэсар задал мне несколько обычных вопросов. Памятуя о замечании Атоса относительно моего гасконского акцента, я столь старательно проговаривал слова при этом разговоре, что предстал перед своим будущим командиром этаким провинциальным увальнем, испытывающим сильнейшее смущение в присутствии знатных господ. Тщеславие оказывается нечуждым даже вполне достойным господам, к каковым, без сомнения, относился шурин де Тревиля. Мое смущенное и восхищенное заикание произвело на него вполне благоприятное впечатление; рост же и физическая сила, а также рекомендация присутствовавшего при аудиенции Атоса, к которому Дезэсар испытывал безусловное уважение, сделали свое дело. Результатом стало мое зачисление в его роту. Но для перехода в столь желанную для меня мушкетерскую роту, капитан-лейтенантом которой, как я уже говорил, был граф де Тревиль, а капитаном – сам король, мне необходимо было прослужить у барона Дезэсара не менее двух лет. Так что вместо вожделенного голубого плаща с крестами, лилиями и языками пламени, я довольствовался скромной нашивкой слева на камзоле. Правда, нашивка эта представляла собою вензель его королевского величества Людовика XIII.

При внесении меня в реестр произошла небольшая заминка. На вопрос об имени, я ответил:

– Портос.

– Портос? – Перо капитана повисло над реестровой книгой. Дезэсар удивленно посмотрел на меня, перевел взгляд на Атоса.

– Портос, – повторил мой новый друг и добавил: – Дворянин из Пикардии. Надеюсь, вам достаточно моего слова, господин капитан?

– Разумеется, – поспешно ответил Дезэсар, и на том дело кончилось. Я был зачислен в его роту под вымышленным именем, которое придумал при встрече с лесничим.

На самом деле я стал не просто гвардейцем. Рота г-на Дезэсара служила своего рода школой для будущих мушкетеров короля. Кадеты постоянно переходили в подчинение де Тревиля. Барон Дезэсар давно смирился с таким положением вещей и нередко сам сообщал своему родственнику о кадетах, заслуживающих производства в когорту избранных.

Сразу же после зачисления в гвардейцы я сменил место жительства. Изрядно потратившись, я снял квартиру на той самой улице Старой Голубятни, где находился особняк г-на де Тревиля. Квартира – громко сказано, она состояла из одной комнаты, правда большой, но абсолютно пустой. Мушкетон спал в передней, застелив тюфяком старый топчан, который принес в первый же вечер Бог знает откуда.

Мушкетон обрадовался переменам в жизни едва ли не больше меня самого. По этому случаю он получил от меня в подарок мое старое платье. Оно оказалось великовато, но слуга мой, к прочим своим достоинствам, неплохо портняжничал, так что в скором времени он уже с важным видом расхаживал в пышной ливрее.

В роте меня приняли хорошо. И хотя большую часть свободного времени я теперь проводил с Атосом, гвардейцы Дезэсара скоро начали относиться ко мне как к своему. Правда, я заслужил репутацию, которая в другое время могла бы показаться мне оскорбительной. Я продолжал старательно избавляться от родного выговора, и хотя мне частенько не хватало энергичных гасконских ругательств, но приходилось обходиться без них. Результатом этого стала уже постоянная медлительность речи. Так что не только Дезэсар, но и сослуживцы вскорости стали считать меня добрым малым и хорошим товарищем, но изрядным тугодумом. Со временем я настолько привык к этой репутации, что уже сам начал ее поддерживать – путая имена, подолгу не отвечая на вопросы и делая вид, что мало сведущ в том, что было хорошо известно образованным людям из моего окружения.

Тогда я еще не знал, что эта игра может завести меня очень далеко. А началось все с неожиданной встречи.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой я знакомлюсь с весьма примечательным семейством

После зачисления в роту Дезэсара я очень быстро обрел привычную самоуверенность. Что делать – в столь юном возрасте трудно оценивать собственные возможности реально. Я пребывал в полном убеждении, что обладаю выдающимися способностями и талантами. В общем, основания для этого как будто бы имелись: все-таки своей дружбой меня одарил едва ли не самый знаменитый из мушкетеров – таинственный Атос, больше походивший на переодетого вельможу, чем на простого солдата. Меня зачислили в одну из лучших рот королевской гвардии (я считал – самую лучшую). Новые товарищи (а среди них были отпрыски прославленных французских семей) приняли меня как своего. Я стал постоянным и желанным участником приятельских вечеринок и многочисленных эскапад, на которые были горазды молодые дворяне. Немудрено, что голова у меня слегка закружилась от столь резких изменений. Неудивительно так же и то, что, по юношеской наивности, я приписывал все изменения почти исключительно личным качествам, хотя и отдавал должное помощи Атоса. Он стал моим Вергилием. Этот достойный господин неизменно вызывал мое восхищение. Можно сказать, что он был единственным, чье превосходство я признавал безоговорочно.

Поведение друга вызывало у меня еще и жгучее желание разгадать тайну, которую он скрывал не менее тщательно, чем я – свою. Однако я был вынужден сдерживать естественное любопытство и делать выводы из собственных наблюдений. Так, например, сцена, свидетелем которой я стал при нашей первой встрече, повторялась довольно часто. По меньшей мере, раз в месяц – и, как я заметил, в один и тот же день – мой старший друг напивался в полном одиночестве. Видеть его в такой период было очень тяжело. Его аристократическая бледность становилась поистине бледностью покойника, выразительные глаза глубоко вваливались, превращаясь в подобие пустых глазниц. Прибавьте к этому всклокоченные волосы, щетину, покрывавшую щеки, – и вы получите портрет выходца с того света, а не благородного и царственно-спокойного Атоса, каким он бывал в остальное время. По возможности я избегал в такие дни видеться с ним. Впрочем, он словно и не замечал своего одиночества. Да ему и не нужен был тогда ни собеседник, ни даже собутыльник. Я предполагал какую-то страшную тайну, скрывавшуюся в прошлом блестящего мушкетера, – тайну, принудившую его скрыть имя под странным прозвищем. Впрочем, если не считать этой особенности, Атос был приятным человеком, весьма образованным, знатоком французской истории, великолепным воином и верным, надежным товарищем. Ко мне он относился по-отечески заботливо – да и по возрасту годился мне если не в отцы, то в старшие братья. Его превосходство в вопросах чести молчаливо признавалось большинством мушкетеров и гвардейцев, и я присоединился к этому большинству без всякого внутреннего сопротивления. Не раз и не два он удивлял меня своими суждениями. Например, однажды, после стычки, в которой я имел честь участвовать вместе с одним из сослуживцев, выслушав мой рассказ (признаюсь – не без хвастливых преувеличений), он вдруг сказал:

– Портос, все эти поединки бессмысленны и даже вредны. Во всяком случае, по большей части.

– Но разве зашита чести не является главным делом любого дворянина? – спросил я, пораженный его замечанием.

– Главное дело дворянина, – возразил Атос, – беззаветное служение сюзерену. Мы же проливаем свою кровь, превозносим собственное удальство и ловкость, в то время как гордиться следовало бы, лишь рискуя жизнью во имя короля и Франции.

– Вы, стало быть, одобряете эдикты, которые издает кардинал? – Я не верил собственным ушам.

– Конечно, – ответил мой друг невозмутимо. – Его высокопреосвященство действует исключительно во благо Франции.

– То есть вы предлагаете мне не реагировать на оскорбления? Не принимать вызовы? – изумился я.

– Разумеется, следует реагировать. – Атос нахмурился. – Иначе вас сочтут трусом. Нет, друг мой, вы должны отвечать на оскорбление, должны принимать вызов. Но вы не должны гордиться победой в подобных стычках. Его величество находит удовольствие в том, что его мушкетеры или гвардейцы одерживают верх над мушкетерами его высокопреосвященства. А кардинал с тем же удовольствием наблюдает, как его телохранители побеждают воинов короля. Кто я такой, чтобы оценивать действия властителей? Но, согласитесь, пролить кровь врага на войне – это одно, а пролить кровь такого же француза на дуэли – совсем другое. Нам частенько приходится так поступать, но я не вижу повода для гордости и бахвальства.

Я запомнил речь Атоса почти дословно, потому что он крайне редко выражался столь пространно. Как правило, своей лаконичностью мой друг превосходил древних ораторов.

Словом, как я уже сказал, Атос восхищал меня благородством и глубиной своих суждений, он представлялся мне полубогом.

Наверное, я мог бы считать тогдашнюю свою жизнь безмятежной. Но кое-что мешало мне быть счастливым по-настояшему. Моя самоуверенность и наивная самовлюбленность сочетались с внутренней неуверенностью. Разумеется, это было связано с прошлым. Время от времени я вспоминал о том, что поклялся отыскать убийцу отца и отомстить ему. От этого я чувствовал себя неуютно и, стараясь уйти от прошлого, погружался в стихию бурной парижской жизни. Но чтобы даже при этом память о долге перед отцом сохранялась, я продолжал таскать во внутреннем кармане камзола его письмо, изрядно потершееся по краям. Нет, я так и не решился отправиться на розыски загадочного Исаака Лакедема. Но записка, адресованная этому человеку, постоянно находилась при мне.

Следует отметить, что одна сторона жизни парижской молодежи вызывала у меня некоторое смущение и в то же время жгучий интерес, простительный в моем возрасте: любовные похождения товарищей по службе. Не то чтобы я порицал их за интрижки, напротив – я бы и сам не прочь был завести возлюбленную. Воображение частенько рисовало мне знатных красавиц, бросавших благосклонные взоры на статного молодого гвардейца. Но до поры до времени соблазнительные картины так и оставались плодом воображения – знатные дамы, которых мне доводилось видеть во время несения караула в Лувре, не обращали на меня никакого внимания; что же до их служанок, то я испытывал непреодолимое смущение в присутствии этих озорных и насмешливых девиц. Продажная любовь меня тоже не привлекала. Так что оставалось лишь мечтать, да к тому же скрывать мечты от своих новых друзей, особенно от убежденного женоненавистника Атоса.

Однажды вечером, в первых числах сентября, сменившись после караула, я возвращался домой. Задумавшись, я и сам не заметил, как оказался на Новом мосту, недалеко от того места, где совсем недолго снимал комнату по приезде в Париж. Уже наступила ночь, первая ночь полнолуния. Сияние лунного диска заливало Сену желтым светом, превращая окрестности в подобие подземного мира. То ли и в самом деле живописные трущобы, выходившие на набережную, походили на созданный адским архитектором чудовищный город Дит, то ли действительность была менее пугающей, и все страхи рождались лишь моим воображением, распаленным неудачами и бесплодным ожиданием. Так или иначе, я взошел на мост и остановился точнехонько посередине, глядя в черную глубину. Плеск воды, казалось, влек меня прыгнуть и укрыться там, на речном дне. С содроганием я представил себе, сколько несчастных, которые свели счеты с жизнью или стали жертвами ночных грабителей, избавившихся от тел таким способом, покоится там. Одна лишь мысль о том, что после смерти я окажусь в таком обществе, мгновенно излечила меня от слабой тяги к самоубийству – если только она и правда зародилась в моем сознании.

Внезапно я услыхал слабый крик на берегу. Поглядев в ту сторону, откуда он донесся, я увидел фигуру женщины, бежавшей вдоль реки, которую преследовали два темных силуэта. Я бросился к ним навстречу. Уже через мгновение стало понятно, что два явных разбойника (таких немало было в окрестностях Нового моста) преследовали женщину. Сердце мое забилось – не от бега, разумеется, но от предчувствия рыцарского приключения. В молодости каждый мечтает о чем-то подобном.

– Не бойтесь, сударыня! – воскликнул я, преграждая дорогу преследователям. К большому моему разочарованию, те даже не сделали попытки сопротивляться и продемонстрировали куда больше прыти в спешном отступлении, чем ранее – в атаке.

Спасенная девушка тем не менее не спешила меня благодарить. И то сказать – внезапно выскочивший из темноты вооруженный человек мог оказаться опаснее прежних грабителей. Я тут же отступил на шаг, сорвал с головы шляпу и отвесил самый учтивый поклон, на который был способен.

– Надеюсь, вы позволите проводить вас? – произнес я после этого. – Время позднее, а места здешние небезопасны, как вы уже могли это заметить.

Незнакомка короткое время колебалась. Но видимо, я имел вид человека, заслуживающего доверия, поскольку она кивнула и опустила шаль, которой до того прикрывала лицо.

Как я уже говорил, ночь была очень светлой. Взглянув на спасенную, я испытал разочарование. Бедняжка оказалась очень молода – лет семнадцати, не более, – но при этом, увы, некрасива. Не то чтобы черты ее лица отталкивали, но внешность ее была далека от идеала, который я создал в своем воображении. Ни белокурых локонов, ни безукоризненной линии носа, ни алых пухлых губ. Даже при свете луны можно было заметить, что незнакомка смугла, волосы ее темны, может быть, черны, нос длинноват, а глаза слишком глубоки, чтобы можно было оценить их блеск. Ее внешность вполне описывалась словом «невзрачная».

– Благодарю вас, сударь, – сказала она, и мое впечатление несколько улучшилось – голос бедной девушки оказался очень красив и звучен. Такой голос должен был бы принадлежать сказочной красавице. Но природа распорядилась иначе и, видимо, в утешение даровала ей выразительный и глубокий голос. – Благодарю вас, я охотно воспользуюсь вашей любезностью. Живу я недалеко.

Я предложил ей опереться на мою руку, и мы пошли в сторону, указанную девушкой. По дороге я выразил удивление, что она в столь поздний час рискует ходить по городу одна.

– Я навещала больную подругу, – объяснила девушка, – и засиделась дольше обычного. Отец в таких случаях отправляет за мной слугу, но, по всей видимости, я разминулась с ним. Так что в неприятную историю едва не угодила по собственной вине: надеялась сократить путь, потому и свернула с безопасных улиц в эти трущобы. И вместо доброго старого Жака наткнулась на двух оборванцев, которых вы, сударь, столь храбро прогнали.

Я пробормотал что-то вроде: «Пустяки, совершеннейшие пустяки, сударыня…»

Молодость жестока. Я совсем не испытывал удовлетворения от благодарности столь некрасивого существа, каким показалась мне моя спутница. Впрочем, была еще одна причина – я не чувствовал себя таким уж спасителем. В моих родных местах девушки ничуть не боялись ходить без провожатых: многие, на манер испанок, носили в высокой прическе стилет и могли постоять за себя и свою честь.

Пройдя вдоль набережной почти до городских ворот, мы свернули к центру города. Здесь было куда оживленнее, горели яркие фонари, словом – я вполне мог избавить мою спутницу от своего присутствия. Но нет – девушка крепко сжимала мою руку и явно не спешила меня отпускать. Делать было нечего. С трудом подавив вздох, я обреченно брел по улице Могильщиков, а на руке моей висела малопривлекательная девица в черном плаще и черной же шали. Думаю, мы представляли забавную пару, потому что некоторые встречные прохожие окидывали нас с ног до головы. Правда, никто не усмехался – и я уже сожалел об этом: оскорбительный взгляд какого-нибудь местного щеголя избавил бы меня от роли провожатого.

По счастью, примерно через четверть часа мы свернули на улицу Кассет и остановились у углового дома.

– Здесь я живу. Итак, сударь, еще раз примите мою благодарность, – промолвила моя спутница.

Я молча поклонился, испытывая облегчение от мысли, что выполнил долг благородного человека и теперь могу наконец вернуться в свое скромное жилище. Но девушка легонько коснулась моей руки и добавила:

– Я хочу представить вас моему отцу. Надеюсь, вы не откажетесь?

Никакого желания знакомиться с отцом девушки у меня не было, но и отказать ей в этом я не мог. Пробормотав: «Почту за честь», я поднялся вслед за ней по ступеням крыльца. Тут она трижды ударила в дверь молотком, висевшим на бронзовой цепи. Дверь тотчас распахнулась, словно некто за дверью давно уже ждал этого стука. На пороге стоял пожилой мужчина в скромном одеянии.

– Наконец-то! – взволнованно воскликнул он. – Ах, госпожа Рашель, ваши родители не находят себе места! Они уже в третий раз отправили Жака вам навстречу!

– Все обошлось, добрый мой Юго, – ласково отозвалась девушка. – Этот господин был так любезен, что проводил меня до дома, так что никаких неприятностей со мной не случилось.

Юго – как я понял, старший слуга – окинул меня внимательным взглядом, после чего низко поклонился.

– К вашим услугам, милостивый государь, – сказал он с достоинством, которое встречается у слуг из хороших домов и которое порой не уступает достоинству их знатных хозяев. – Мой господин не преминет лично поблагодарить вас. Нынче парижские улицы не столь безопасны, хотя власти буквально наводнили их полицейскими агентами.

С этими словами Юго сделал шаг в сторону, приглашая нас с юной Рашелью войти.

В прихожей горели несколько светильников, укрепленных по углам. В их ровном неярком свете тяжелым блеском переливались бархатные шторы на окнах и дорогая обивка стен. Не успел я осмотреться, как высокие резные двери распахнулись и на пороге появился еше один человек. Он был несколько моложе Юго, а черный бархатный камзол, затканный золотыми и серебряными нитями, стоил наверняка больше десятилетнего жалованья почтенного слуги. Заключив в объятья Рашель, он повернулся ко мне. Взгляд его был острым и проницательным, черты смуглого лица, обрамленного черной с проседью бородой, показались мне жесткими и решительными. Голова его покрыта была черной бархатной шапочкой, вроде тех, какие носят настоятели монастырей.

– Отец, позволь представить тебе… Простите, сударь, я не поинтересовалась вашим именем, – с виноватым смешком заметила девушка. – Происшествие выбило меня из колеи. Отец, меня преследовали какие-то оборванцы, но этот господин вступился за меня и любезно проводил домой. Я думаю, тебе захочется выразить ему свою благодарность.

– Ну, разумеется! – с жаром воскликнул отец спасенной мною девицы. – Разумеется, – он шагнул ко мне и протянул руку. – Очень вам признателен, сударь. К сожалению, я не всегда могу заставить эту юную даму вести себя так, как считаю нужным. Вот и на этот раз – вместо того, чтобы дождаться провожатого, она решила самостоятельно отправиться в опасное путешествие по ночному городу. Надеюсь, это происшествие послужит тебе достаточным уроком.

Рашель ответила смехом и поцеловала отца. После чего, присев в реверансе, исчезла в глубине дома. Похоже, девушка не отличалась чрезмерным послушанием.

– В любом случае, сударь, моя благодарность безгранична. Отныне помните: я, ничтожный Исаак Лакедем, ваш вечный должник!

Если бы в эту минуту молния ударила между нами и прожгла дыру в полу, я бы меньше удивился, чем когда услышал это имя. Поистине, судьба управляет нашими действиями куда вернее, чем ярмарочный кукольник – марионетками в балагане.

– Господин Лакедем? – растерянно переспросил я. – Вас зовут – Исаак Лакедем? Лакедем из Португалии… из Испании?

Лицо его потемнело. Он нахмурился, бросил на меня подозрительный взгляд из-под густых бровей. Я понимал эту подозрительность. Незнакомый человек приходит вечером в дом и говорит о том, о чем, возможно, и вспоминать не следует.

– Простите, но это так невероятно… – пробормотал я, лихорадочно нащупывая во внутреннем кармане злополучное письмо. – Никогда бы мне не пришло в голову… Дело в том, что у меня с собой письмо для вас.

Лицо г-на Лакедема выразило высочайшую степень возмущения. Он был совершенно уверен, что все происходящее – и мое появление в нужный момент рядом с его дочерью, и вдруг обнаруженное у спасителя письмо, адресованное именно ему, – часть некоего коварного плана, направленного против него и его дома.

Я прекрасно это понимал – ведь тайна его семьи была той же, что и тайна семьи де Порту. И, как назло, от волнения я никак не мог справиться с крючками камзола и извлечь послание отца на свет Божий.

Между тем подозрительность г-на Лакедема достигла высшей точки. Он уже потянулся к шнурку, чтобы вызвать слуг и вышвырнуть из дома странного субъекта. В эту самую минуту я наконец ухватил краешек провалившегося в дырку конверта.

– Вот! – воскликнул я. – Вот это письмо!

Рука г-на Лакедема, которой он собирался дернуть за шнурок, замерла.

– И от кого же оно? – сухо спросил он.

– От моего отца, Авраама де Порту, – ответил я. Рука опустилась. Теперь подозрительность на его лице сменилось удивлением.

– Вы – сын Авраама? – переспросил он недоверчиво. – Авраама де Порту из Ланна? Как вас зовут, сударь?

– Исаак, – ответил я. – Исаак де Порту, к вашим услугам.

– Немыслимо! – прошептал он, внимательно меня рассматривая. – Сын Авраама! Моего друга и родственника!

Видимо, осмотр его удовлетворил. Он улыбнулся и крепко меня обнял, не обращая внимания на письмо, которое я ему протягивал.

– Я должен был сразу же вас узнать! – воскликнул он. – Вы очень похожи на своего отца, когда тому было столько же лет, сколько вам сейчас. И, скажу по чести, сударь, мне показалось ваше лицо знакомым, едва я вас увидел. Хотя, – он похлопал меня по плечу, – вы повыше Авраама и в плечах пошире… Но что же мы стоим здесь, в прихожей? Пойдемте, господин де Порту, прошу вас. Будьте моим гостем. Надеюсь, вы не откажетесь от вина и домашнего печенья? Моя кухарка прекрасно готовит, и как раз сегодня она превзошла сама себя! Видимо, предчувствовала ваше появление. – Он подмигнул, после чего, повернувшись к Юго, сказал: – Друг мой, соблаговолите передать госпоже Лакедем, что у нас гость. Я очень прошу ее присоединиться к нам, если только она еще не легла спать. И то же самое передайте дочери – эта озорница не удосужилась задержаться еще хотя бы на минуту! После этого подайте нам вина и печенья.

Я был настолько ошеломлен, что забыл о твердом решении держаться подальше от отцовского знакомца. Я молча подчинился мягкому, но властному нажиму руки г-на Лакедема и направился к двери, из которой короткое время назад появился он сам.

Мы прошли длинным коридором, поднялись во второй этаж по узкой деревянной лестнице, огражденной резными перилами, и, наконец, оказались в просторной и вместе с тем уютной комнате, стены которой были обиты тканью небесно-голубого цвета, а потолок расписан на манер карты звездного неба. Стоявший в одном углу высокий темный шкаф с множеством шкатулок и высокий стеллаж с книгами, закрывавший одну из стен, говорили о том, что это, скорее всего, рабочий кабинет хозяина дома.

Усадив меня в большое, похожее на королевский трон кресло, хозяин сел напротив и только после этого наконец обратился к письму, которое я все еще держал в руке.

– Ну-с… – сказал он. – Пока наши дамы готовятся присоединиться к нам, а Юго несет скромное угощение, я займусь письмом – с вашего позволения, молодой человек. – Он отвесил мне поклон, распечатал послание и углубился в чтение.

Дочитав, г-н Лакедем отложил бумагу в сторону и пытливо посмотрел на меня.

– Однако вы долго добирались, – сказал он. – Но все-таки добрались, и я рад приветствовать вас в моем доме. Поистине, я усматриваю перст судьбы в том, что именно сын Авраама де Порту спас дочь Исаака Лакедема от грабителей. Это знамение, не иначе. Будь я астрологом, непременно обратился бы к звездам, чтобы растолковать этот удивительный знак. – Он бросил взгляд на расписанный диковинными фигурами потолок. – Но я не астролог, а всего лишь скромный парижский ростовщик и потому предпочитаю обращаться к земным делам.

При этих словах у меня мгновенно испортилось настроение – я вспомнил рассказанную однажды Мушкетоном жуткую историю об итальянском еврее-ростовщике, который хотел вырезать у должника фунт мяса.

Впрочем, обходительный г-н Лакедем нисколько не походил на злодея с окровавленным ножом.

– Разумеется, я окажу вам всяческую помощь, какая только будет в моих силах. Ваш отец пишет, что вы избрали для себя военную карьеру… – Он покачал головой. – Не уверен в том, что это решение верное, но, коль скоро с ним согласился ваш отец, я не вправе настаивать на чем-то ином. Во всяком случае, я попробую переговорить с некоторыми господами, способными оказать помощь в этом деле. Конечно, это нелегко. И господин д'Эпернон, и господин де Тревиль, и его высокопреосвященство любят еврейские деньги, но не любят еврейских просителей. Их, впрочем, нельзя за это винить. Просителей не любит никто, а уж заимодавцев – тем более.

Итак, слова были произнесены – я действительно находился в доме еврея-ростовщика, заимодавца влиятельных особ, и при этом – давнего знакомца и даже родственника моего отца, а значит, и моего родственника, пусть и дальнего! Мысль о том, что этот человек пойдет с ходатайством по поводу моей будущей службы, испугала меня. Я поспешно сообщил ему, что уже не нуждаюсь в помощи, поскольку служу в королевской гвардии и для дальнейшего продвижения по службе не вижу ни малейших препятствий.

На всякий случай я сказал ему также и то, что зачислен кадетом роты Дезэсара под вымышленным именем «Портос».

При этом известии г-н Лакедем внимательно рассмотрел гвардейский вензель на камзоле и сказал:

– Я понимаю вас, сударь. Портос? Ну конечно, это так близко звучанию вашего настоящего имени и в то же время так необычно. Разумеется, вы поступили верно. Портос! Что же, значит, я тоже буду называть вас так, господин Портос. – Он улыбнулся. – Но я все же надеюсь, что мои услуги вам еще пригодятся. Поймите, господин Портос, ваш отец спас мне жизнь. И значит, я его должник – а теперь и ваш. Так что я очень надеюсь, что вы не станете пренебрегать возможностями старого Исаака Лакедема. Молодые люди в столице нуждаются во многом. Пока же скажу только – располагайте моими средствами, как если бы они были вашими. Мой дом и мой кошелек – к вашим услугам.

И, прошу вас, нынче же напишите об этом вашему отцу. Напишите ему также, что я отныне должник не только его, но и его сына!

– Мой отец умер, – ответил я. – Вернее, он убит. Его лицо застыло. Лоб прорезала глубокая поперечная морщина.

– Как это произошло? Кто его убил?

– Мне известно только имя убийцы. Его зовут Жаиме, – ответил я. – Больше ничего отец мне о нем не рассказал.

Я поведал хозяину дома о появлении таинственного незнакомца, о поединке в Ланне. По мере моего рассказа Исаак Лакедем все больше мрачнел. Когда я закончил, он долго молчал.

– Насколько я понимаю, отец не успел рассказать вам об этом человеке, – сказал он наконец. – И о том, почему он преследовал Авраама де Порту и… – тут мой хозяин запнулся. – И Исаака Лакедема, – добавил он, чуть понизив голос. – Что же, тогда вы узнаете об этом от меня.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой г-н Лакедем рассказывает о давних событиях

Едва начавшись, наш разговор был прерван появлением двух женщин. Первой вошла Рашель. Она улыбнулась мне и вопросительно посмотрела на отца. Ее сопровождала средних лет сухощавая высокая дама, в черном чепце и черном же строгом платье. Несомненное сходство черт свидетельствовало, что высокая дама – мать девушки и жена ростовщика г-жа Лакедем. Когда они вошли, лицо Исаака Лакедема разгладилось, в его глазах заискрилось беззаботное веселье. Оно могло бы показаться мне искренним, если бы я по какой-то причине вдруг забыл предшествующий разговор.

– Поистине, сегодняшний вечер исполнен чудес! – воскликнул он. – Милые дамы, позвольте вам представить сына Авраама де Порту, моего старого друга. Вы должны его помнить, моя дорогая, – обратился он к жене. – Ведь мы друзья детства.

Бледное лицо дамы выразило живейшее удивление, глубоко посаженные черные глаза блеснули.

– Авраама де Порту? Нашего земляка? Боже мой, как неожиданно! – Она внимательно всматривалась в меня, словно отыскивая сходство с моим отцом. Видимо, сходство это в конце концов было ею найдено, потому что тонкие губы дрогнули в подобии улыбки. Она ласково пожала мне руку чуть выше запястья. – Добро пожаловать в наш дом, уважаемый господин де Порту. Я действительно хорошо помню Авраама, благородного человека и доброго друга.

От осмотра, вполне бесцеремонного, я почувствовал себя весьма неловко.

– И, представьте себе, – оживленно продолжил г-н Лакедем, – именно он защитил сегодня нашу дочь от уличных негодяев! Перст судьбы! Господин… э-э… Господин Портос, – обратился он ко мне, – позвольте представить мою жену, госпожу Сюзанну Лакедем.

– Весьма рад, сударыня, – пробормотал я, отвешивая поклон почтенной даме.

Все это время Рашель стояла молча, переводя растерянный взгляд с отца на меня и обратно.

– Как странно… – промолвила она после того, как г-н Лакедем представил меня ее матери. – Вы можете мне не верить, сударь, но с первого же взгляда ваше лицо показалось мне знакомым. Хотя, в отличие от моих родителей, я никогда не видела вашего отца и не могу судить, насколько вы с ним похожи…

Эти слова вызвали почему-то у хозяина дома неодобрительную гримасу.

– Собственно говоря, дорогие мои, я хотел лишь представить вам господина Портоса и еще раз поблагодарить его – в вашем присутствии, – сказал он сухо. – Надеюсь, вы присоединитесь к моему приглашению и подтвердите, что отныне двери нашего дома открыты для господина Портоса в любое время.

– Ну, разумеется! – подхватила г-жа Лакедем. – Прошу вас, молодой человек, мы будем очень рады видеть вас в нашем доме. Я мечтаю услышать о нашем старом друге, вашем отце. Надеюсь, он в добром здравии?

Я хотел было сказать, что мой отец мертв, но заметил предостерегающий взгляд г-на Лакедема. Видимо, ростовщик не желал расстраивать супругу и дочь печальным известием о гибели старого знакомого. Я молча поклонился.

– Ну-с, более я вас не задерживаю, – сказал Исаак Лакедем. На губах его вновь появилась любезная улыбка, но в голосе послышались повелительные интонации. – Мне нужно сообщить еще кое-что нашему гостю. Боюсь, эти вещи скучны для женского слуха. Кроме того, дорогая, – обратился он к жене, – ты весь день чувствовала себя не очень хорошо. А вам, Рашель, давно пора быть в постели.

Обе женщины тотчас оставили нас, на прощанье еще раз поблагодарив меня. После их ухода, г-н Лакедем несколько раз прошелся передо мной в глубокой задумчивости. Я молча наблюдал за ним. То, что сейчас наконец-то будет раскрыта тайна убийства моего отца, будоражило мое воображение. Мне не терпелось скорее услышать – и, разумеется, никаких колебаний относительно мести его убийце я более не испытывал. Только правила приличия удерживали меня от того, чтобы поторопить г-на Лакедема. Но он все мерил шагами комнату, опустив голову так, словно что-то отыскивал в полу. Руки его были сцеплены за спиною, шея по-птичьи спрятана. Так прошло не менее десяти минут. Наконец г-н Лакедем остановился и коротко взглянул на меня.

– Друг мой, – сказал он негромко, – этот рассказ касается в основном прошлого. Прошлого не только вашего отца, но и моего прошлого – хотя оно, как я полагаю, интересует вас в наименьшей степени. Однако прежде чем начать, я хочу задать вам несколько вопросов.

Я выразил согласие кивком.

– Что вы знаете о своем происхождении – кроме, разумеется, вашей принадлежности к роду де Порту? Что успел рассказать вам ваш отец? – спросил старый ростовщик, пододвигая свое кресло ближе к моему и садясь напротив. Взгляд его, казалось, стремился проникнуть мне в душу, и мне это не понравилось. Я не собирался разговаривать с этим человеком на столь болезненную тему, как мое происхождение, – несмотря на то что он был хорошим другом моего несчастного отца. Но с другой стороны, не ответив на вопрос, я не мог рассчитывать на его откровенность.

Г-н Исаак Лакедем откинулся на спинку кресла. Видимо, мое молчание он истолковал по-своему.

– Я понимаю, что вы мне можете не доверять, – сказал он. – Это ваше право. На вашем месте я, скорее всего, тоже был бы осторожен. Хорошо. Пожалуй, я сам расскажу вам обо всем, ничего не спрашивая. Но чем меньше я буду знать о том, что именно вам известно, тем больше мне придется рассказывать. Уверены ли вы, что готовы всю ночь просидеть в этом кресле, слушая старика, излагающего давние и, возможно, малоинтересные вам истории? – Последние слова г-н Лакедем произнес с нескрываемой иронией.

– Я знаю, что мой отец – португальский еврей. – Я произнес эту фразу напряженным, даже, как мне показалось, немного звенящим голосом. – Я знаю также, что он хранил это в тайне. Я знаю, что пребывание во владениях испанской короны опасно для любого члена нашей семьи. Незадолго до смерти отец заклинал меня держаться подальше от Испании. Кроме того, я полагаю, что его смерть каким-то образом связана с прошлым нашей семьи! – Я замолчал. Щеки мои горели, хотя я и сам не знал отчего: из-за стыда за низкое происхождение или от того, что я впервые произнес все это при постороннем человеке.

– Это все? – спросил г-н Лакедем, убедившись, что я не собираюсь продолжать. Его голос звучал тихо и спокойно. – Что же, вы знаете немало… и немного. Я расскажу вам то, чего вы не знаете, но должны знать – сейчас, когда Авраам де Порту ушел из жизни…

В это время раздался стук в дверь, и на пороге появился запыхавшийся Юго с подносом в руке. На подносе стояли бутылка светлого вина, два стакана и блюдо с печеньем.

– Поставь на столик, мой добрый Юго, – сказал г-н Лакедем. – И оставь нас одних. Я хочу, чтобы нас никто не беспокоил… Впрочем, – он взглянул на стенные часы, – вряд ли в это время кому-нибудь может понадобиться ростовщик… – Подождав, пока Юго удалился, он вновь обратился ко мне: – Старина Юго и приходящий в определенные часы конюх Жак – это вся наша прислуга… Позвольте вас угостить, мой друг. Это вино мне изредка удается получать из Испании, у него вкус нашей юности… – Г-н Лакедем после небольшой паузы пояснил: – Говоря «нашей», я имею в виду себя и вашего почтенного отца, да будет благословенна его память и да смилуется над его душой Всевышний.

Он ловко откупорил бутылку и наполнил стаканы. Вкус вина был непривычен, а вино чрезмерно крепкое. Во всяком случае, от первого же глотка я почувствовал легкое головокружение. Мне было неприятно такое ощущение, и я отставил стакан в сторону.

– Так вот, – сказал г-н Лакедем, рассеянно постукивая пальцами по бутылке. – Начну я свой рассказ с того, что назову вам его – а значит, и вашу, любезный Исаак, – истинную фамилию. Может быть, вы не знаете, но «де Порту» – фамилия, которую он принял, подавая прошение на получение письма о натурализации. Он решил, что раз уж нас всех называли «португальскими купцами», почему не назваться просто «Португальцем»? Ваш отец был ироничным человеком. Так вы получили это имя. В действительности же его звали Авраам Пирешу. Вернее, «ду Пирешу», потому что это был знатный род. Сегодня это имя даже произносить опасно. Не во Франции, разумеется, – добавил он. – Я имею в виду Испанию. Ваш отец заклинал вас никогда не появляться в Испании? Он был прав. Хотя вообще-то имел в виду Португалию, свою родину. Но, как вы знаете, ныне Португалия стала частью Испанского королевства, и власть кровавого Филиппа распространилась и на нее. Так вот, в Испании, особенно в бывших владениях португальского короля, это имя действительно грозит своему носителю серьезными бедами. Но впрочем, так было не всегда. Сто двадцать лет назад, когда родился ваш прадед Дуего, род ду Пирешу был одним из самых почтенных и уважаемых в Порто – тогдашней столице Португальского королевства. Пирешу занимали весьма высокое положение при дворе – министры, военачальники, королевские советники.

– Значит, мы не купцы? – живо перебил я его. – И наш род был знатным и уважаемым при королевском дворе? Но как такое могло быть, ведь мы были евреями?

– Ваш прадед, так же как его отец и, наверное, многие предки, был католиком, – ответил г-н Лакедем. – Скажите, Исаак… я хотел сказать, господин Портос… знаете ли вы, кого в Испании и Португалии обозначали словом «конверсо»?

– «Конверсо»? – Я покачал головой. – Я понимаю, что означает это слово – «обращенный». Но я не знаю, кого им называли в Испании.

– Евреев, перешедших в христианство. Их называли «конверсо», – пояснил ростовщик. – Ваши предки, господин Портос, поселились в тех землях много веков назад, еще при маврах. Когда христиане изгнали мусульман, многие евреи приняли их сторону и по прошествии какого-то времени некоторые семьи перешли в христианство. Вернее сказать, им пришлось это сделать, чтобы сохранить имущество, а зачастую и жизни. В наших преданиях сохранились свидетельства столь чудовищных преследований, что порою кажется – не люди творили это, а истинные звери в человеческом обличье. Так что евреи, жившие за Пиренеями, в том числе и предки семьи ду Пирешу, стали католиками. Как вы, наверное, догадались, мои предки поступили так же. Я думаю, господин Портос, что они, наверное, были не очень хорошими евреями. И стали, конечно, не самыми ревностными христианами. Вот таких-то «старые» христиане, испанцы и португальцы, называли «конверсо». Впрочем, есть и другое название, менее приличное, но более популярное среди простого люда – «мараны». То есть – свиньи… – Голос Исаака Лакедема при этом звучал бесстрастно, но руки, до того спокойно лежавшие на коленях, судорожно сжались в кулаки. Впрочем, он тут же разжал пальцы и даже улыбнулся. – Нельзя отказать простым арагонским крестьянам в изрядном остроумии: назвать свиньями тех, для кого свинья – нечистое животное. Должен вам сказать, господин Портос, что многие конверсо, несмотря на принятие новой веры, сохраняли старые обычаи и привычки. Например, не употребляли в пищу свинину и зайчатину. Так что мараны – не только оскорбительное, но и меткое прозвище. Действительно: кто не есть свинину? Свиньи, разумеется! – Говоря все это, Исаак Лакедем посматривал на меня с выражением такой свирепой радости, что я немедленно вспомнил ростовщика из рассказа моего верного Мушкетона и подумал, что г-н Лакедем вполне мог бы вырезать у несостоятельного должника фунт мяса. Впрочем, испугавшее меня выражение быстро исчезло с лица моего собеседника, он вновь стал спокойным, а его отрешенный взгляд медленно переходил с одного предмета обстановки на другой, словно искал какую-то опору для продолжения рассказа.

У меня пересохло во рту, и я отпил еще немного не понравившегося мне испанского вина. Это движение будто разбудило Исаака Лакедема, он вздрогнул, взглянул на меня удивленно.

– Прошу меня простить, сударь, я задумался о тех временах. Воспоминания всегда вызывают во мне странные чувства, я порою виню своих предков за то, что они предпочли отступничество изгнанию или смерти, – сказал он вполголоса. – Вам может показаться странным, что жалкий ростовщик говорит о вопросах чести? Но ростовщиком я стал только во Франции… Знаете, о евреях говорят так много дурного, что иной раз хочется соответствовать этим россказням. Евреи жадные? Евреи стремятся закабалить честных крестьян? Евреи – жестокие заимодавцы? И черт с вами, господа христиане, именно таким я и стал! Уверяю вас, господин Портос, те, кто приходят ко мне за деньгами, стонут от той твердости, с которой я требую долг и проценты! Я уверен, все они мечтают о моей смерти! С каким удовольствием все эти господа перерезали бы мне глотку или отправили на эшафот! – Старый ростовщик расхохотался и, словно в радостном возбуждении, потер руки. – Да только ведь и его преосвященство нуждается в займах! И ему приходится обращаться к Исааку Лакедему и говорить: «Мой дорогой Исаак, мне нужны деньги!» Исаак Лакедем!.. – Он посмотрел на меня и весело прищурился. – Кстати, дорогой Портос, известно ли вам происхождение этого имени?

– Нет, сударь, – сдержанно ответил я. – Нет, мне не известно, но, думаю, это имя вы получили при рождении, и, полагаю, оно означало для ваших родителей что-то очень важное.

– Как бы не так! – вскричал г-н Лакедем. – Как бы не так! Ваш отец стал де Порту – а я, тогда же и по той же причине, стал Исааком Лакедемом! Известно ли вам, что в то время так много крещеных евреев бежали из Португалии, что слово «португалец» во Франции и Голландии, например, стало обозначать просто еврея?

Разумеется, я этого не знал, хотя после памятного разговора с отцом меня не могло удивить подобное известие. Я не знал почти ничего из того, что рассказывал мне ростовщик, и чем больше я слушал его рассказ, тем сильнее испытывал противоречивые чувства, понять которые мне предстояло лишь в дальнейшем. Сейчас же я даже не пытался рассуждать, я лишь слушал поразительное повествование о судьбах испанских и португальских евреев, в том числе моих предков.

Г-н Лакедем откинул голову на спинку кресла и прикрыл рукой казавшиеся воспаленными глаза.

– Лакедем, – сказал он негромко, – Исаак Агасферус Лакедем… – Он горько усмехнулся. – Здесь, во Франции, я однажды услышал, как некто бросил лавочнику, не желавшему отпустить ему в долг товар: «Ты не просто жид! Ты настоящий Исаак Лакедем!» Я поинтересовался, что это значит. Так вот, оказывается, во Франции иногда так называют Агасфера. Вечного жида, отказавшего в краткосрочном отдыхе идущему на казнь Иисусу Христу. За то, как известно, Агасфер был обречен на вечные скитания. И я взял себе это имя при натурализации.

Он опустил руку и открыл глаза. Через мгновенье его лицо разгладилось, он ласково мне улыбнулся:

– Конечно, я преувеличиваю, господин Портос. Как бы мне хотелось порою стать столь же жестоким и бессердечным… – Исаак Лакедем развел руками. – Увы… – и добавил, к моему облегчению: – Вернемся же к нашей печальной истории. Как вы понимаете, для многих конверсо, к которым относились и ваши предки, крещение было вынужденной мерой. Нехристианин не имел шансов сколько-нибудь успешно продвигаться по службе, не мог стать дворянином. Слишком много ограничений существовало для евреев и мавров. Вот потому-то многие евреи и принимали христианство. И немедленно оказывались в привилегированном положении – ведь среди них было немалое число образованных, дельных людей с большими средствами и одаренных всяческими достоинствами. Королям же португальским – да и обществу – было в общем не важно, какой жизнью эти новые католики живут дома. Главное – все эти люди были искренне преданы престолу и стране. Португальские монархи закрывали глаза на то, что крещеные евреи продолжали придерживаться своих традиций. Некоторые даже тайно продолжали совершать иудейское богослужение. Молельни помещались в подземельях, с множеством предосторожностей…

Я тотчас вспомнил о песке, покрывавшем пол синагоги, находившейся в подвале фамильной часовни де Порту.

– Иными словами, они становились христианами – многие вполне искренне, – продолжил между тем старый ростовщик, – но при этом оставались евреями. На улице они были католиками, а у себя дома – иудеями. В большинстве семей через одно-два поколения конверсо переставали быть «новыми христианами» и превращались в просто христиан, забывших о своем происхождении и тех обычаях, которых придерживались их деды и прадеды. О прошлом напоминали лишь имена… К несчастью, ни ваш отец, ни я не относились к таким. Я говорю «к несчастью» не потому, что считаю это ошибкой. А если это и было ошибкой, то не нашей, а наших предков. «К несчастью» – потому что двойная жизнь навлекла беды на очень многих. Но мы были воспитаны так, что принимали все тяготы двойной жизни как должное. В нашем кругу были сильны особые настроения. Мы считали, что в испытании, которое послал Господь, есть смысл, недоступный пониманию других. Мы пребывали в убежденности, что событие, словно надвое разделившее их жизни, в действительности есть признак скорого прихода Мессии. – Он бросил на меня короткий взгляд, убедился, что я не очень понимаю, о чем речь, и сказал с виноватым видом: – Простите, что я так много и подробно говорю об этом, но иначе мне не удастся объяснить вам все, что касается вашей жизни и жизни вашего отца.

Меня все больше увлекал его рассказ, так что извинения нисколько не требовались. Г-н Лакедем понял это и скупо улыбнулся.

– Все же выпейте еще, – предложил он. – Это амонтильядо, мое любимое вино. Но если вы предпочитаете французские вина – ради всего святого, сударь, не стесняйтесь, скажите! Я прикажу подать анжуйского!

– Нет-нет, прекрасное вино, – поспешно ответил я. – Может быть, правда, чересчур крепко для меня. Не обращайте внимания и, прошу вас, продолжайте.

Г-н Лакедем кивнул. Через мгновение улыбка сошла с его лица.

– Да-да… – пробормотал он еле слышно. – Дада… Но мне вновь придется рассказать о том, что на первый взгляд не имеет отношения к делу. Потому я вновь прошу прощения… Так вот. Далеко-далеко на востоке, Бог весть, где именно, течет удивительная река Самбатион. – При этих словах взгляд его устремился куда-то вдаль. – За этой рекой простирается царство, в котором безбедно живут потомки десяти израильских колен, некогда уведенных в плен ассирийским царем. Шесть дней в неделю эта река столь бурна, что перейти ее невозможно – ни вброд, ни на лодке. Но в седьмой день она стихает. К сожалению, этот седьмой день – святая суббота, а в субботу нарушать покой нельзя. Поэтому те евреи, которые живут за Самбатионом, не могут прийти к нам, а мы, даже если бы отыскали то место, никогда не смогли бы соединиться с ними… Вам это покажется странным, но события, превратившие вашу семью в изгоев, связаны с этой очаровательной старинной легендой… – Он снова улыбнулся. – Итак, ваш прадед, Дуего ду Пирешу, как я уже сказал, принадлежал к числу самых уважаемых подданных его величества короля Жоао Третьего – тогда, повторяю, Португалия еще была самостоятельным государством, и в Порто правил самостоятельный монарх. Так вот, Дуего ду Пирешу был личным секретарем его величества. Он был молод, блестяще образован, энергичен и умен. Вполне можно было ожидать, что он со временем займет пост первого министра. В его семье тайно соблюдали еврейские традиции.

– Что они собой представляли? – спросил я, вспомнив с содроганием рассказы моего слуги о кровавых жертвоприношениях, устраиваемых евреями.

Г-н Лакедем посмотрел на меня удивленно. Видимо, он полагал, что я сведущ в еврейских обрядах.

– Обрезание для младенцев, – пояснил он. – Зажигание свечей по субботам. Воздержание в субботу от какой бы то ни было работы – если только она не сопряжена со спасением человеческой жизни. Отказ от употребления в пищу свинины и зайчатины, а также крови животных.

– И это все? – недоверчиво спросил я, когда он замолчал.

Ростовщик пожал плечами:

– Некоторые хоронили умерших не в гробу, а завернутых в молитвенную накидку. Многие утром читали молитву, содержащую еврейский символ веры – «Слушай, Израиль!». Что же еще? Вы полагаете, этого мало? – Он невесело усмехнулся. – Если бы в те времена на Порто распространялась власть испанских королей, соблюдение даже одного из этих иудейских обычаев могло закончиться арестом и судом инквизиции. Да что там! Если становилось известно, что умирающий перед смертью поворачивался к стене, этого было достаточно, чтобы тело выкопали из могилы и сожгли, словно живого еретика!

– Не может быть… – прошептал я, с ужасом вспомнив о предсмертной просьбе отца и удивившем меня обряде похорон.

– Представьте себе. Впрочем, в Португалии на многие вещи смотрели сквозь пальцы, а инквизиторы не были столь ревностны в преследовании еретиков… – Г-н Лакедем тяжело вздохнул. – Все переменилось в тысяча пятьсот двадцать четвертом году, сто лет назад. В том году в Порто появился очень странный человек, и это появление резко изменило жизнь сеньора Дуего. Прибыл он из Рима, с посланием Римского Папы Климента Седьмого к королю Жоао Третьему. Человек этот звался Давид Реувени. Он утверждал, что является братом и послом еврейского царя Иосифа, чьи владения как раз и находятся за волшебной рекой Самбатион.

Чудесным образом он пересек реку и прибыл в Европу. До прибытия в Порто Давид Реувени уже посетил Рим и даже был принят самим римским первосвященником. С ним беседовал император Карл. А его появление в Порто вызвало настоящую бурю среди португальских конверсо. Рассказывают, что Давид Реувени держался с ними настороженно и даже холодно. Этот маленький человечек, почти карлик, в причудливом наряде и с грамотами, скрепленными фантастическими печатями царя Иосифа, был до чрезвычайности высокомерен. Можно даже сказать, что он словно презирал своих несчастных единоверцев, вынужденных скрывать свою принадлежность к еврейскому народу. И мне кажется, что именно это высокомерное презрение подействовало на португальских конверсо сильнее всего. Многие не просто поверили в то, что Реувени – действительно посол еврейского царя. Они сочли происшествие знаком того, что именно им предстоит стать тем передовым отрядом, который отвоюет Иерусалим у неверных.

Эта фантастическая история поразила меня. Она показалась мне столь невероятной, похожей на слышанные мною в детстве сказки о заколдованных принцах и чудесных царствах (а тут ведь как раз было и то и другое), что я немедленно поверил в нее. Точно также, как верил когда-то в великанов, драконов и злых волшебников.

– Чего же хотел этот человек? – спросил я. – Для чего он прибыл в Порто?

– Он утверждал, что царь Иосиф с большим войском из представителей колена Реувена собирается напасть на неверных, владевших священным Иерусалимом. И прислал своего брата Давида к христианским владыкам для того, чтобы заключить военный союз и совместно ударить по мусульманам, – ответил ростовщик. – Более чем на кого-либо повлиял этот посол на вашего прадеда. Дуего ду Пирешу поверил в него сразу и бесповоротно. Он отверг христианскую веру и открыто вернулся к вере предков. Жена его не рискнула по-следовать примеру. И она, и его двухлетний сын – ваш дед Исаак – остались христианами ду Пирешу. А дон Дуего отныне звал себя еврейским именем Шломо Молхо и повсюду сопровождал своего кумира – еврейского принца Давида…

– Сто лет назад, – прошептал я, пораженный.

– Сто лет назад. – Исаак Лакедем кивнул. – Почти сто лет назад ваш прадед вновь стал евреем.

– Что с ним стало? – спросил я. – С ним и с его принцем?

– Шломо Молхо погиб, – ответил г-н Лакедем, отворачиваясь. Несмотря на то что именно это я ожидал услышать – иначе подобная история и не могла закончиться, я ощутил сильный укол в сердце. Пока старый ростовщик рассказывал ее, я уже представлял себе Дуего ду Пирешу, моего прадеда – молодого придворного гордеца, может быть, даже немного похожего на меня, гарцующего верхом на вороном жеребце бок о бок со странным маленьким человечком в экзотическом наряде. – Все закончилось трагически. В Мантуе Давид Реувени и Шломо Молхо были схвачены инквизицией и преданы суду. Шломо Молхо отказался отречься от еврейской веры и вновь стать христианином. Он был сожжен как еретик и вероотступник.

Теперь воображение живо нарисовало мне чудовищную картину сожжения моего прадеда на костре. Я содрогнулся. Исаак Лакедем вздохнул.

– Да, ужасная смерть, – печально сказал он. – Ужасная и позорная. Но с казнью Шломо Молхо – Дуего ду Пирешу – злоключения вашей семьи не закончились. Как и злоключения некоторых других семейств, проживавших в Порто. С момента вероотступничества Дуего ду Пирешу инквизиция с особым вниманием следила за его родными. Мое семейство тоже оказалось под постоянным подозрением. – Он впервые за все время упомянул и о себе. – Нас всех с тех пор стали подозревать в тайном следовании еврейской религии. Вашему деду, как сыну отступника, всю жизнь приходилось тщательно следить за своим поведением, чтобы не дать ни малейшего повода заподозрить его в стремлении идти по пути своего родителя. Впрочем, он умер рано – вскоре после свадьбы, так что и ваш папа рос без отца, его воспитывали мать и ее родственники. К сожалению, к нему судьба оказалась очень жестока. Авраам ду Пирешу был арестован, едва ему исполнилось семнадцать лет.

– За что?! – воскликнул я. – За что его могли арестовать? Только не говорите, что мой отец стал преступником, сударь. Я не поверю в это и буду вынужден обвинить вас во лжи!

– Преступником? – Г-н Лакедем медленно покачал головой. – Смотря что подразумевать под этим словом. Нет, с точки зрения властей, юный Авраам ду Пирешу не был преступником в обычном понимании. Но те самые обычаи, о которых я уже говорил, были приняты и в его доме. А вот это уже считалось серьезным злодеянием против церкви и государства.

– Но почему? – Я не мог усидеть в кресле и вскочил. От негодования – не на хозяина дома, разумеется, – рука моя легла на эфес шпаги. – Объясните мне, господин Лакедем, если все обстояло так, как вы рассказываете, если никаких других прегрешений не совершали эти несчастные, неужели их преследовали столь жестоко?! Чем грозило престолу и церкви то, что кто-то не ест свинину? Или зажигает свечи в субботу? Что из того, что португальские евреи, давным-давно верующие в Христа, изредка вспоминали традиции своих предков?

– А в чем провинились гугеноты? – в свою очередь, спросил Исаак Лакедем. – Разве опасно для государства то, что часть его граждан поет по-французски те псалмы, которые другая часть распевает на латыни? – Он покачал головой. – Любезный господин Портос, вы задаете вопросы, на которые вам не ответит никто – кроме разве что самого Творца. Но с Ним вы, надеюсь, встретитесь еще нескоро… Если же вы хотите услышать мнение скромного ростовщика – извольте. Португальский король, так же как его испанский собрат, действовал по принципу: «Один монарх, один народ, одна вера!» По-своему он был прав. Как правы были некогда король испанский Фердинанд и королева Изабелла, изгнавшие евреев из страны и позволившие инквизиции преследовать испанских конверсо. Кстати, многие евреи тогда бежали в Португалию, король Мануэл Счастливый разрешил им селиться в Порто. Однако вскоре если не они, то их дети выяснили, что бежали из огня, да прибежали в полымя! В Португалии тоже появились инквизиторы, еврейских детей отбирали у родителей и крестили насильно сотнями. Вера скрепляла единство народа, а разговоры о том, что довольно многочисленный слой подданных исповедует нечто отличное от веры большинства, смущали слух монарха. Возможно, испанские и португальские короли вовсе не хотели того, что в конце концов произошло. Ведь в стране пышно расцвело доносительство, самые низкие человеческие качества вдруг получили возможность проявиться в деле, которое казалось весьма уважаемым, – в защите государственного единства. Многими двигали зависть, желание занять место более преуспевшего соседа. Иные искренне полагали «новых христиан» врагами. Словом, хотя вы еще молоды, сударь, можете себе представить, сколь ужасной стала жизнь соплеменников Авраама ду Пирешу – задолго до его рождения… Простите, господин Портос, что я то и дело отвлекаюсь, но без всего этого вы не до конца поймете всю трагедию вашего отца. А ежели и поймете, то не почувствуете ее. А я хочу, чтобы вы именно почувствовали!

– Продолжайте, сударь, – ответил я, стараясь держаться спокойно. – Я хочу знать все, что вы можете мне рассказать.

Г-н Лакедем кивнул.

– Так вот, – сказал он, – вашего отца обвинили в вероотступничестве. От него требовали признаться в тайном следовании иудейским обрядам и покаяться в том. Публичное покаяние могло избавить его от пыток и мучительной казни на костре.

– И что же? – спросил я, стараясь говорить спокойно. – Как поступил мой отец?

– Постарайтесь понять его положение, – сказал Исаак Лакедем, – оно было ужасно. От него многие отвернулись, никакой поддержки он не ощущал ни от кого. В застенке человек остается один… трудно, порой – нечеловечески трудно сохранить при этом твердость до конца. – Он помолчал немного. – Авраама ду Пирешу в конце концов вынудили признаться в том, что он был тайным иудеем, и приговорили к публичному покаянию. Покаяние… это было еще одним испытанием – правда, не для тела, а для духа… – Он вдруг поднялся из кресла и сделал приглашающий жест. Я последовал за ним в дальний угол комнаты. Г-н Лакедем остановился у тяжелой шторы из темновишневого бархата. Пристально посмотрев на меня, он резко отдернул шторы. Я отшатнулся от неожиданности.

Штора скрывала огромную, во всю стену, картину в черной полированной раме. Я увидел большую площадь, заполненную народом. В центре, в пламени костра, корчился привязанный к столбу человек. Его окружали солдаты в сверкающих касках и нагрудниках. Чуть в стороне от костра был изображен помост, на котором стояли на коленях несколько человек в странных уродливых одеяниях. Сердце мое наполнилось ужасом – их одеяния были точной копией той странной одежды, которую я нашел в оружейной башне нашего дома и которую зачем-то захватил с собой.

– Что это? – спросил я. Голос мой дрогнул. – Кто эти люди?

– Так обычно проходило аутодафе, – пояснил Исаак Лакедем. – То есть «акт веры». Нераскаявшиеся грешники сжигались на костре. – Он указал на человека, охваченного огнем. – А вот так наказывались те, кто покаялся. – Его палец уткнулся в изображение людей на помосте. – Их обряжали в позорное одеяние, которое называлось санбенито или замарра, давали в руки толстые свечи из зеленого воска, на шеи вешали веревки и выводили на площадь. Здесь, на помосте, под чтение молитв, они должны были громко объявлять о своем раскаянии. Как правило, после этого их подвергали бичеванию. – Он задернул штору, но ужасное зрелище все еще стояло у меня перед глазами. Г-н Лакедем осторожно тронул меня за руку. – Ваш отец, – тихо сказал он, – прошел через это. В тот момент ему, повторяю, было всего лишь семнадцать лет…

Моя рука потянулась к эфесу шпаги. Еще немного, и я, наверное, искромсал бы проклятое полотно в куски. Я посмотрел на старого ростовщика.

– Зачем вы мне это показали? – спросил я его с непонятной мне самому ненавистью.

– Чтобы вы знали, какие испытания выпали на долю Авраама ду Пирешу, когда он был моложе вас, своего младшего сына, – просто ответил он, и моя ненависть улеглась так же быстро, как и появилась.

Мы вернулись каждый на свое место, и я заставил себя допить вино.

– Это произошло в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом году? – спросил я, вспомнив надпись на позорном платье отца: «1588. Авраам. Еврей-еретик».

Ростовщик удивленно взглянул на меня.

– Да, в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом году, в июне, – ответил он. – Как вы догадались?

– Вы сами сказали. – Я не хотел рассказывать, что храню санбенито отца.

– Я сказал?

– Ну да, вы же только что сказали, что ему было тогда семнадцать лет. Мой отец родился в тысяча пятьсот семьдесят первом году. Что было дальше?

– Авраам ду Пирешу был освобожден из застенков. Инквизиторы учли его раскаяние и молодость. Однако его жизнь отныне превратилась в жизнь прокаженного. Прежние друзья чурались его, новых он завести не смог. Собственно говоря, верность ему хранила только его невеста – юная Сарра душ Сильва. Несмотря на то что родители ее отказали несчастному от дома.

– Так звали мою мать… – пробормотал я в некоторой растерянности. Вообще, рассказ ростовщика то и дело отсылал меня к событиям знакомым или узнаваемым. – Но что заставило ее родителей столь жестоко отнестись к моему отцу?

Г-н Лакедем пожал плечами.

– Трудно сказать, чего в их отношении было больше, – ответил он. – Возможно, они опасались того, что гласная слежка за помилованным и раскаявшимся еретиком навлечет подозрения и на тех, с кем он общается. Но скорее всего, причина была в ином… – Он вдруг замялся.

– В чем же? – спросил я нетерпеливо. – Говорите, говорите же, сударь, вы ведь уже и так сказали немало!

Господин Лакедем отвел взгляд.

– Вскоре после того, как инквизиция объявила о помиловании вашего отца, – ответил он, чуть понизив голос, – начали ходить упорные слухи, что он купил себе жизнь ценой предательства. То есть Авраам ду Пирешу согласился стать негласным осведомителем Священного трибунала и доносить инквизиторам на тех конверсо, которые были тайными иудеями.

– Этого не могло быть! – гневно вскричал я. – Никогда мой отец не пошел бы на предательство ради того, чтобы сохранить себе жизнь!

Исаак Лакедем молча кивнул.

– Вы правы, – сказал он. – Так же думала и госпожа Сарра, и единственный друг вашего отца, оставшийся ему преданным, – дальний родственник Сарры Карлуш душ Барруш. Более того – они знали, что Авраам, раскаиваясь в несовершенных грехах, думал и о своей невесте. Может быть, в первую очередь. Несмотря на молодость, был он человеком очень сильным и стойким. Если бы не мысль о том, что Сарра может стать следующей жертвой инквизиторов – в случае, если он не согласится на позорную процедуру и проявит себя закоренелым еретиком, – мысль эта, возможно, более всего повлияла на его поведение. А в случае ареста Сарры ее родственник Карлуш – как я уже говорил, друг Авраама, сирота, воспитывавшийся в доме господ душ Барруш, – тоже оказался бы в застенках. И ему, возможно, пришлось бы хуже, чем Аврааму, – поскольку однажды, в ранней юности, он уже каялся в тайной приверженности иудейским обрядам. Даже при повторном раскаянии его жизнь ничто не могло спасти… – Г-н Лакедем устало потер глаза. – Да, господин… э-э… господин Портос, поведение Авраама в инквизиции диктовалось не столько его молодостью и естественным желанием уцелеть, сколько стремлением спасти от мук людей, которых он считал близкими.

– Почему же к нему так отнеслись после освобождения? – спросил я.

– Потому что в среде конверсо Порто ходили упорные слухи о том, что инквизиция располагает сведениями обо всех, кто продолжает тайно сохранять приверженность вере отцов. И слухи эти подтверждались арестами, которые то и дело происходили в столице. Эта ужасная жизнь продолжалась несколько лет. Но в девяносто втором году Аврааму и его другу удалось выяснить, что предателем и доносчиком был некий Жоано душ Сантуш. Авраам выследил Жоано однажды вечером, когда тот направлялся из здания Священного трибунала, закрыв лицо плащом, и убил его…

Услышав имя доносчика, я приподнялся из кресла. Ведь именно этим именем были подписаны найденные мною документы.

Ростовщик неверно истолковал мое движение как возмущение и поспешно сказал:

– Нет-нет, это отнюдь не было убийством из-за угла! То был настоящий поединок. Авраам сражался открыто, позволив противнику воспользоваться оружием. При этом он запретил своему другу Карлушу душ Баррушу вмешиваться, взяв с него слово, что тот обнажит свою шпагу только в случае, если сам Авраам погибнет на этой дуэли. Его противник, Жоано душ Сантуш, был опытнее и физически сильнее. Тем не менее, ваш отец убил его. Думаю, это был настоящий Божий суд, ничем другим невозможно объяснить такой результат. После того как Жоано испустил дух, Авраам нашел во внутреннем кармане его платья доказательства вины – донос на тайных иудеев и список тех, кого ему удалось выследить. Он приколол к камзолу дона Жоано записку, в которой назвал убитого доносчиком и предателем.

Так вот что представляли собой пожелтевшие листы, обнаруженные мною в сундуке вместе с санбенито! Донос и список тех, кого инквизиция должна была арестовать!

– После этого поступка друзья решили бежать из страны, – продолжил свой рассказ Исаак Лакедем. – Их судьбу решила разделить и Сарра душ Сильва. А вернее сказать, Сарра ду Пирешу – ваши родители втайне обвенчались за два года до того… Перед побегом дон Авраам совершил еще один дерзкий поступок: ночью он проник в часовню при Священном трибунале и выкрал висевшее там санбенито, на котором было начертано его имя и слова «еврей-еретик», тот балахон, в котором он в свое время прошествовал от темницы на площадь и в котором стоял коленопреклоненный на помосте, в то время как собравшаяся на площади толпа смеялась и улюлюкала. Таково было правило: после «акта веры», – ростовщик указал большим пальцем через плечо, на закрытую шторой картину, – санбенито всех приговоренных, казненных и помилованных вывешивались в часовне Священного трибунала. В назидание другим. Авраам ду Пирешу сказал, что желает сохранить этот символ своего позора – для того чтобы никогда не забывать о причинах, побудивших его бежать из родного города.

После долгого молчания я спросил:

– А что стало с его другом? С Карлушем душ Баррушем? Он остался в Порто? Он жив?

– Жив, – ответил Исаак Лакедем. – Карлуш бежал из страны вместе с Авраамом и Саррой. И точно так же получил от короля Генриха Четвертого письмо о натурализации. Ваш отец принял имя Авраам де Порту, и, как я уже говорил, в этом проявилась его ирония к определению «португальский купец». Он вообще был очень насмешливым человеком. Даже после ужасного судилища он нашел в себе силы пошутить. Шутка была злая, ее повторяли многие, кто злорадствуя, кто негодуя. Ваш отец сказал: «Инквизиция – это когда один крещеный еврей отправляет на костер другого крещеного еврея по доносу третьего крещеного еврея». Он так сказал, потому что среди инквизиторов было много наших соплеменников, да и доносчик Жоано душ Сантуш тоже принадлежал к «новым христианам».

– Это отвратительно… – пробормотал я. – Это не просто предательство – это братоубийство.

– Отвратительно? Согласен. Но не более отвратительно, чем преследовать несчастных лишь за отказ от употребления свинины. И уж во всяком случае, не отвратительнее того рвения, с которым французы-католики и французы-гугеноты резали друг друга до недавних пор, – ответил г-н Лакедем. – Что же, мне осталось рассказать совсем немного. Ваш отец сначала поселился в Беарне, служил при дворе великого Генриха. Затем перебрался в Гасконь, где родились вы. А его друг отправился дальше, в Париж. Он тоже взял себе новое имя. И поскольку не испытывал особой тяги к военной карьере, предпочел финансы. Так появился на свет ростовщик Исаак Лакедем.

Я был изумлен, ведь немолодой человек, сидевший передо мной, не был похож на дерзкого мстителя или беглеца от инквизиции.

– Как?! – вскричал я. – Вы – Карлуш душ Барруш? Вы помогали моему отцу разделаться с предателем? И бежали вместе с ним?

Хозяин дома кивнул.

– И это меня спас ваш отец своим покаянием. Но я более не желаю слышать это имя, – сказал он. – Карлуш душ Барруш, сын генерала Мануэла душ Оливейро душ Барруша, не может быть ростовщиком. Я – Исаак Лакедем, вечный жид, ненавистный добрым христианам. – Г-н Лакедем вздохнул. – И так же, как мой знаменитый тезка Агасфер, я хочу оставить Францию и переехать в Рим. Правда, тот Агасфер мечтал попасть туда для того, чтобы получить от Папы Римского отпущение грехов и избавиться наконец от тяготившего его бессмертия. Я же всего лишь хочу оказаться под защитой давних моих друзей, занимающих видное положение в еврейской общине Вечного города. Надеюсь, что вскоре мне удастся это сделать. Карл-Эммануил, герцог Савойский, предложил мне должность придворного финансиста, и я думаю согласиться… – Он похлопал себя по груди. – Я все время ношу при себе письмо, подписанное герцогом, словно талисман, который оберегает меня от злых духов прошлого. От Турина до Рима ближе, чем от Парижа… – Он помолчал немного, потом добавил: – Вот и вся история.

– Постойте! – сказал я. – Вы не сказали – при чем тут дон Жаиме? За что он преследовал моего отца?

Исаак Лакедем помрачнел.

– Дон Жаиме душ Сантуш – сын убитого нами изменника, – ответил он глухо. – Он утверждал, что это было именно убийство, а не поединок. Он поклялся, что не успокоится до тех пор, пока не отомстит за смерть дона Жоано вашему отцу и мне. Однажды он появился в Ланне – вскоре после того, как ваш отец оставил службу у короля. Он описал мне эту встречу в письме. Выражал сожаление, что дон Жаиме застал его врасплох и он не мог показать ему свидетельства вины его отца. Они дрались на шпагах. Ваш отец сообщил, что заколол своего противника. На свою беду, он ошибся… – Г-н Лакедем подошел к окну. С изумлением я увидел, что уже наступило утро. – Теперь вы знаете эту тайну. Авраам ду Пирешу мертв. Но дон Жаиме не успокоится, пока жив я. И значит, можно ожидать его появления в Париже. Будьте осторожны – выслеживая меня, он может выйти и на вас. Не думаю, что он перенес свою старую вражду и на детей Авраама – в этом случае он бы уже нашел вашего старшего брата, оставшегося в Гаскони. Но здесь, в Париже, он может счесть вас преградой для своих замыслов относительно меня.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой я принимаю важное решение и узнаю важную новость

На прощание старый ростовщик еще раз пригласил посещать его дом, но соблюдать при этом всяческую осторожность. «Чтобы не стать однажды жертвой жаждущего мести дона Жаиме или, того хуже, тайных агентов Священного судилища», – пояснил он. Уже у двери г-н Лакедем вручил мне увесистый кожаный мешочек. Я не хотел принимать от него денежную помощь, но он не слушал никаких отговорок, утверждая, что очень многим обязан моему отцу. Впрочем, отказывался я не очень решительно: в моем положении вечной нехватки денег такие подарки таят изрядное искушение.

В мешочке оказалось не меньше тысячи пистолей. При других обстоятельствах внезапное богатство изрядно подняло бы мне настроение, сегодня же оно казалось ненужным.

Я покинул дом Исаака Лакедема, чувствуя себя постаревшим лет на двадцать. Мне даже казалось, что моя походка стала старческой, а плечи поникли под тяжестью рассказа ростовщика. Каждый шаг давался с трудом. Дом Лакедема, куда привела меня судьба или случай, теперь словно привязал меня к себе сотнями невидимых нитей и не желал отпускать. Разгоряченное воображение то и дело вызывало картины страшного прошлого, о котором поведал друг моего отца. Я никак не мог заставить себя уйти отсюда, мне все время казалось, что я забыл спросить о чем-то очень важном.

Между тем солнце поднималось все выше, на улице появились первые прохожие. Прогрохотала карета, проехали несколько всадников. Эти звуки и поднявшийся ветер словно отрезвили меня. Утренняя прохлада охладила горевшее от возбуждения лицо. Глубоко вздохнув, утерев краем плаща покрытый испариной лоб, я медленно пошел по улице в сторону гвардейских квартир.

Итак, тайна гибели моего отца была раскрыта. Теперь я знал если не все, то вполне достаточно. Понятной стала и отцовская тревога по поводу моих вылазок в испанские владения. Как я и предполагал, не только и не столько в еврейском происхождении таилась опасность для членов нашей семьи. Куда опаснее было то, что Авраам ду Пирешу убил тайного осведомителя инквизиции, а кроме того, похитил позорный наряд из часовни. Последнее, наверное, могло рассматриваться инквизиторами как отказ от покаяния, и, значит, в их глазах отец мой превращался в закоренелого еретика и должен был отправиться на костер.

Подумав об этом, я вспомнил страшную картину, продемонстрированную мне Исааком Лакедемом. Бедный, бедный отец! Каково это было для совсем еще молодого человека – стоять на помосте, обряженным в нелепое одеяние, с остроконечным колпаком на голове, и слушать улюлюканье толпы? Каково было видеть мучения своих знакомых, а может быть, даже друзей, корчившихся в пламени костра, вдыхать запах горящей человеческой плоти – и одновременно повторять вслед за монахом слова покаяния в несуществующем грехе? Каково было затем, каждую воскресную службу, видеть рубище, на котором написано твое имя и слово «еретик»? Каково было узнать, что друзья твои не желают больше тебя знать и при встрече отворачиваются? И конечно же сколь ужасными казались слухи о твоем якобы предательстве! Я хорошо знал гордый нрав отца и понимал, насколько он страдал. Более того: я был уверен, что, не сложись все именно так, он оставался бы до конца дней своих верным католиком. Именно инквизиторы толкнули его назад, именно они сделали его вновь иудеем. Что же, теперь его иудейство представлялось мне не позорным пятном, а дерзким вызовом, брошенным миру, столь несправедливо обошедшемуся с ним. Теперь я понимал его, а кроме того, перестал считать это пятном на своем происхождении. Если стать евреем в Порто означало бросить протест тамошним порядкам – я бы поступил так же, как и мой отец. В конце концов, разве мать Иисуса и апостолы не были иудеями? И разве Авраам де Порту, будучи иудеем, не являл собою образец настоящего дворянина?

Вновь перед глазами встало лицо отца, лежавшего на смертном одре. Вновь переживал я тот трагический день. Но теперь к переживаниям прибавился жгучий стыд – за то, что я намеревался бежать из дома, за то, что я хотя бы на минуту усмотрел в поведении моего благородного родителя нечто бесчестное. Мои щеки, охлажденные утренним ветерком, вновь вспыхнули. Как мог я счесть отца хоть в чем-то виноватым, зная его безупречное поведение? Как мог я счесть свое происхождение низким и позорным? Достаточно было лишь раз взглянуть на моих родителей, чтобы убедиться в их благородстве! Мысль о том, что всего этого я уже не смогу высказать им самим, повергала меня в отчаяние. Много бы я отдал сейчас, чтобы прямо здесь, на утренней парижской улице, встретить дона Жаиме и поквитаться с ним. От одной мысли об этом рука моя сама потянулась к эфесу, так что шедший навстречу мужчина в скромном буржуазном платье испуганно на меня посмотрел и поспешно уступил дорогу.

Перейдя мост Ла-Турнель, я вышел на улицу дю Бак и замедлил шаг. Здесь мне все чаще стали встречаться знакомые – гвардейцы, мушкетеры, некоторые придворные. Рассеянно отвечая на приветствия, я продолжал обдумывать нынешнее свое положение. Слушая рассказ г-на Лакедема, я испытал не только отчаяние и скорбь, но и гордость – за то, что мой отец выследил истинного предателя и доносчика, отомстил ему и избрал для этого способ, не наносящий урона чести. Да, черт побери, он убил этого дона Жоано душ Сантуша, но сделал это не из-за угла, а в честном поединке! И конечно же перед дуэлью он не надевал под камзол кольчугу – как в подобном случае поступил зловещий дон Жаиме.

Я решил приложить все усилия к тому, чтобы найти этого убийцу.

Но как?

Исаак Лакедем сказал, что Жаиме рано или поздно отыщет своего второго врага, то есть его, дона Карлуша душ Барруша. И еще он предостерег, что след может привести убийцу ко мне. И посоветовал проявлять осторожность.

И тут я остановился прямо посреди улицы. Осторожность? Зачем же мне нужна такая осторожность? Напротив, я мечтал именно о том, что вызывало опасения г-на Лакедема! Вопреки его совету, я должен был как можно чаще оказываться в его доме – пусть дон Жаиме обнаружит меня здесь, пусть узнает, что под личиной гвардейца Портоса скрывается сын убитого им Авраама ду Пирешу – де Порту. Ничего я сейчас не желал более страстно.

Правда, у окружающих могло бы сложиться впечатление, что я ухаживаю за дочерью ростовщика. Бог с ними, с окружающими, меня редко интересовало мнение посторонних о моей персоне, но то же самое могли подумать и супруги Лакедем. А главное – эта мысль могла прийти в голову бедняжке Рашель. Взгляд, который она бросила на меня при прощании, заставлял предположить, что статный гвардеец, да еще, как выяснилось, дальний родственник семьи, не оставил ее равнодушной. Вот этого мне совсем не хотелось. Хотя первое впечатление о ней как о дурнушке несколько изменилось, но дочь ростовщика нисколько не походила на рисовавшихся моему бурному воображению герцогинь и маркиз. Даже ее принадлежность к знатному роду не исправляла положения. Чего стоит высокое происхождение, если его приходится скрывать столь тщательно?

Словом, было над чем ломать голову. Я собрался продолжить путь, когда меня окликнул знакомый голос:

– Ба, Портос, друг мой!

Оглянувшись, я увидел Атоса, приветствовавшего меня с веселой улыбкой. Пожав мне руку, он сказал:

– У вас очень странный вид. Если бы сейчас была ночь, я предположил бы, что вы встретили привидение. Но конечно же это не так – горящие щеки, ввалившиеся глаза, блуждающий взгляд… – Атос развел руками. – Уж не влюбились ли вы? Я заходил к вам утром. Мушкетон сообщил, что вы не ночевали дома. – Он укоризненно покачал головой. – Право, друг мой, постарайтесь не попасть в зависимость от женщины. Как бы ни была она красива, как бы вы ни были влюблены – все рано или поздно заканчивается печально. Обман, лицемерие и вероломство – вот что ждет нас в конце увлекательного приключения… – Атос вздохнул, а я впервые подумал, что приступы меланхолии моего друга, сопровождаемые пьянством, возможно, связаны не просто с трагической историей, но с историей обманутой любви. И еще мне пришло в голову, что замечание о привидении, высказанное мушкетером, разумеется, в шутку, куда лучше подходило к тому, что произошло со мной, чем вполне серьезное предположение о любовном свидании.

Нам оказалось по пути. Атос проводил меня до ротных квартир. Его появление изменило течение моих мыслей и немного меня развеяло. Беседовали мы главным образом о предстоящем смотре гвардейских рот, объявленном его величеством, и об экипировке, которой предстоит обзавестись к этому событию. Атос сообщил, что слышал о желании короля видеть, например, всех гвардейцев моей роты в черных бархатных камзолах; мушкетерам же предписали обзавестись новыми кирасами и касками. Необходимо было также позаботиться о состоянии оружия и лошадей. Моего друга заботили денежные проблемы, а я с благодарностью вспомнил об увесистом мешочке г-на Лакедема.

– Черт побери, – меланхолично вздохнул Атос, – мне даже заложить нечего! А между тем совсем не мешало бы обновить клинок моей старушки шпаги, не говоря уже о каске и нагруднике…

Я напомнил о великолепной шпаге с позолоченным эфесом, которая украшала его скромную квартиру на улице Феру. Мушкетер нахмурился.

– Она ни при каких обстоятельствах не покинет своего жилища, – ответил он. – Мой дорогой Портос, шпага, о которой вы говорите, принадлежала моему предку. Это не оружие, это память. А память не следует выносить на плац. Память – то имущество, с которым человек остается до конца своих дней. – На лицо моего друга вновь набежало облачко, которое, впрочем, быстро растаяло. – Однако не стоит унывать. Не зря сказано в Евангелии: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их»… – беспечно улыбнулся Атос. – Правда, они и не служат мушкетерами его величества. Словом, подождем – вдруг Небо и правда пришлет мне новый нагрудник.

– Боюсь, вы для этого не самый лучший христианин, – в тон ему заметил я. – Лучше воспользуйтесь моим кошельком. Вы так часто выручали меня, что можете не считать себя при этом чересчур обязанным.

Мы как раз дошли до ворот казармы, у которых должны были распрощаться. Но Атос остановился скорее от удивления.

– Вашим кошельком? – спросил он недоверчиво. – Вы разбогатели? Черт возьми, если это правда, я рад за вас! Но вам ведь и самому следует позаботиться об экипировке!

– Ерунда, – ответил я, извлекая мешочек. – Думаю, тут хватит на двоих. Все-таки снаряжение гвардейца дешевле, чем мушкетера.

Увидев содержимое мешочка, мой друг присвистнул.

– Вот так так! – сказал он. – Уж не герцогиня ли в вас влюбилась, дорогой мой? Берегитесь, Портос, знатные дамы легко делают нас своими игрушками… Что ж, я воспользуюсь вашим щедрым предложением. Мне чертовски не хочется закладывать фамильный перстень. Я просто не смогу его носить после того, как он побывает в грязных лапах ростовщика, и, значит, вынужден буду продать его.

– Хватит ли вам четырехсот ливров, дорогой Атос? – спросил я, покраснев против воли – не столько из-за высказанного предположения о богатой любовнице, сколько из-за упоминания о ростовщике. Совсем недавно, да что там – всего лишь вчера! – я бы говорил о руках ростовщика с той же брезгливостью, что и мой друг. Совсем недавно я мог сказать о ком-то: «Скуп, как жид».

Сегодня же многое изменилось. Изменился я сам, хотя мне казалось, что это мир вокруг меня стал иным.

Атос все еще пребывал в нерешительности. Он крайне щепетильно относился к денежным долгам, и сейчас ему было неловко воспользоваться неожиданной щедростью младшего товарища. Я повторил свое предложение, и он согласился с явной неохотой, сказав, что предлагаемой суммы ему хватит с избытком.

Я тотчас отсчитал ему четыреста ливров. Еще раз поблагодарив меня, мушкетер отправился по своим делам, я же испытал чувство облегчения, хотя обычно искал общества друзей. Но сейчас мне более всего хотелось остаться в одиночестве и попытаться привести в порядок чувства и мысли.

Разумеется, караульное помещение гвардейской роты, куда я пришел после прощания с Атосом, было не лучшим местом для уединения. Меня встретили шутливыми намеками, которые, будь я настроен иначе, заставили бы меня покраснеть от смущения. Товарищей по роте, точно так же, как до них Атоса, ввел в заблуждение мой утомленный вид – при том что едва пробило девять часов утра. Их предположения относительно причин излишней усталости тоже ничем не отличались от высказанных только что. А случайно вытащенный из кармана кошелек довершил дело. Так что, узнав о времени очередного своего дежурства, я вышел из казармы в ореоле сомнительной славы удачливого любовника таинственной и весьма богатой особы. Сдержанность же мою все объясняли тем, что моя возлюбленная либо не слишком хороша собою, либо старовата. Не скажу, что мне все это было лестно слышать.

Дома, на улице Старой Голубятни, я обнаружил Мушкетона, задумчиво глядевшего в окно и оживившегося при моем появлении. Впрочем, тотчас взгляд его вновь померк, а лицо обрело выражение глубокой меланхолии. Мне было не до того, чтобы выяснять причину смены настроения слуги. Я приказал подать завтрак, а поев, велел заняться моей одеждой и обувью; сам же здраво рассудил, что от тревог и забот лучше всего поможет Морфей. Молодость и усталость взяли свое. Несмотря на тяжкое душевное состояние, уснул я быстро и глубоко.

Растолкал меня все тот же Мушкетон. Увидев, что я открыл глаза, он поспешно отскочил на пару шагов (рука у меня со сна тяжелая, и ему уже не раз попадало за нарушение господского покоя).

Он сообщил мне, что хозяин дома, в котором мы снимали две комнаты, уже дважды наведывался и напоминал о том, что плата за последние три месяца им все еще не получена.

– Я ему сказал, что ваша милость со дня на день должны получить большую сумму денег из дома, – сказал он.

– Что же, – сказал я без улыбки, – уже и Мушкетон в пророках? Я действительно получил деньги.

Он изумленно вытаращил глаза, а я нарочито небрежным жестом высыпал на стол большую часть содержимого мешочка на стол. При виде монет мой слуга едва не лишился чувств. Во всяком случае, он застыл наподобие жены Лота, правда зачарованный не пожаром Содома, а блеском золота.

Насладившись этим зрелищем (не золота, а окаменевшего слуги, разумеется), я велел Мушкетону отнести хозяину дома нужную сумму, а затем пройтись по лавкам возле Нового моста и приобрести лучшего черного бархата – на новый камзол. Он быстро сгреб деньги и побежал выполнять мои поручения. Похоже, я вернул себе авторитет в его глазах. Кроме того, он рассчитывал, что после обзаведения новым платьем я, как заведено, отдам ему старое. Страсть этого плута к господским нарядам была одной из самых сильных.

Отправив Мушкетона, я ссыпал оставшиеся деньги в мешочек. Хорошее настроение от бесхитростного восторга слуги быстро прошло. Я вновь стал размышлять о том, что узнал минувшей ночью. Разложив перед собой санбенито отца, я задумался. После разговора с г-ном Лакедемом я жаждал поскорее уничтожить это свидетельство позора. Но сейчас, глядя на грубую желтую шерсть и на небрежно намалеванные темно-красные буквы, я почувствовал, что не смогу этого сделать. Я решил хранить санбенито до тех пор, пока не отправлю в ад дона Жаиме душ Сантуша. И только после этого сжечь. Вместе с пожелтевшим доносом и списком тайных евреев Порто, которых, скорее всего, не было бы в живых, если бы эти бумаги попали по адресу. Если бы на пути доносчика в давнюю ночь не встал юный Авраам ду Пирешу.

Не могу сказать, что я окончательно избавился от подозрительного и даже презрительного отношения к народу, к которому принадлежал сам. Но сейчас, понимая, какие испытания выпали на долю родителей лишь из-за того, что они были иудеями, я перестал сетовать на судьбу. Если мне происхождение могло помешать сделать карьеру, то их оно привело в застенки инквизиции и в конце концов к вынужденному бегству из родной страны. Мысль же о положении евреев – в Испании, во всяком случае, – вызывала у меня искреннее сочувствие.

Так или иначе, я жаждал отомстить за смерть отца и потому уже в следующую субботу вновь пришел в гости к Исааку Лакедему. Меня приняли здесь с некоторой настороженностью, которая, правда, благодаря г-же Лакедем быстро развеялась. С тех пор я регулярно посещал этот дом и, признаться, вскоре стал находить в этих субботних визитах ту домашнюю теплоту, о которой иногда скучал и которой не испытывал с тех пор, как умерла мать. Рашель относилась ко мне как к брату и даже иной раз поверяла свои маленькие секреты. Я же вновь отметил про себя, что она вовсе не была такой дурнушкой, какой показалась мне в первую встречу. Словом, нежданно-негаданно я обрел в Париже уголок, в котором отдыхал после казарменных будней и шумных проказ.

Не то чтобы я забыл о своей цели, но она словно несколько сгладилась в моем сознании. Тем более дни проходили за днями, а опасения г-на Лакедема не сбывались.

Зато я получил неожиданный урок, заставивший меня впредь относиться к визитам в гостеприимный дом с большей осторожностью. Кое-кто из моих сослуживцев, заметив, что я регулярно исчезаю по субботам, сделал неожиданные предположения. Шутливые, разумеется, но вызвавшие у меня серьезную тревогу. Было это так: однажды, проводя время в компании гвардейцев и мушкетеров, я отказался от участия в очередной проказе, намеченной на субботу, сославшись на неотложные дела. Тотчас посыпались шуточки по поводу мнимых свиданий с богатой дамой, и один из гвардейцев спросил – уж не связался ли я с евреями? Гвардеец этот, молодой нормандец по имени де Брасье, в подтверждение своего предположения заметил:

– Ведь всем известно, что у евреев суббота – такой же праздник, как воскресенье у добрых христиан. Посмотрите-ка, господа, как тщательно наш Портос наряжается к этому дню! А то, что евреи богаче всех, не только во Франции, но и во всем мире, с этим ведь никто спорить не будет! Так вот – не потому ли в субботу наш друг отказывается от дел, которые не считает богоугодными?

Товарищи мои расхохотались, я же внутренне похолодел. Мне пришло в голову, что за мной могли следить. В этом случае тайна моего происхождения могла быть раскрыта очень легко и я с позором был бы изгнан из гвардии.

Шутник же не унимался и, ободренный смехом окружающих, сказал, обращаясь ко мне:

– В самом деле, Портос, признайтесь – вы ведь ухаживаете за дочерью или за молоденькой женой кого-то из этих Крезов иудейских, верно?

Кровь ударила мне в голову. Я потянулся к шпаге. Дело могло кончиться кровопролитием.

Положение спас Атос. Не разделяя бурного веселья, вызванного словами Брасье, он удержал мою руку и одновременно сказал, холодно глядя на остряка:

– Даже в шутках не следует переступать определенную черту. Особенно если вы имеете дело с людьми чести. Будет лучше, сударь, если вы принесете извинения господину Портосу.

Брасье побледнел, видимо поняв, что зашел в своем остроумии слишком далеко. Ему совсем не улыбалось драться на дуэли ни со мной, ни тем более с Атосом, заслуженно считавшимся одним из лучших фехтовальщиков мушкетерской роты.

– Господин де Брасье, – продолжил Атос невозмутимо, – никто из нас не подозревает вас в намерении нанести оскорбление нашему другу и вашему сослуживцу. Тем не менее, вы это сделали. Извинитесь, и забудем об этой неловкости. В конце концов, все мы – и вы, я уверен, – не раз пускали шпаги в ход для защиты чести, так что никто ничего постыдного не усмотрит в том, чтобы вы принесли моему товарищу извинения.

Брасье растерянно огляделся по сторонам. По лицам остальных он понял, что все они поддерживают позицию Атоса.

– Боже мой, – пробормотал он, – у меня и в мыслях не было вас оскорбить, Портос! Я просто высказал самое нелепое из возможных объяснений, думая просто повеселить вас! Право же, Портос, вы всегда выглядите по субботам таким озабоченным…

– Хорошо, – сказал Атос прежним ровным тоном. – Будем считать это обычным недоразумением. – Он повернулся ко мне. – Вы согласны, Портос?

– Согласен, – хмуро ответил я, сдвигая перевязь. – Но, мне кажется, будет правильно, если господин де Брасье, в знак примирения, угостит всех присутствующих хорошим вином.

Именно таких слов от меня ждали все и потому дружно поддержали мое предложение, а бедняга де Брасье поспешил заказать десяток бутылок, после чего атмосфера разрядилась. Брасье более всех радовался бескровному разрешению конфликта. Я же решил, что впредь буду осторожнее и осмотрительнее.

Так завершился этот неприятный инцидент, но вскоре произошло менее бурное, но куда более значительное событие. С некоторых пор я обратил внимание на изменившееся ко мне отношение Рашели. Произошло то, чего я опасался. Юная дочь Исаака Лакедема влюбилась в меня, а мои регулярные визиты расценивала как проявление ответного чувства. Впрочем, я был готов к этому.

Не ожидал же я того, что со мной тоже приключится нечто подобное. Чем больше мы общались, тем больше я обращал внимание на то, что ранее не замечал. Так, например, я вдруг понял, что, хотя черты лица Рашели далеки от совершенства (или оттого, что казалось мне совершенством совсем недавно), внешность ее чрезвычайно привлекательна. Просто привлекательность эта была неброской, неяркой. Но тем сильнее она проявлялась при более или менее частом общении с девушкой. Блеск ее глубоких черных глаз, взмах длинных ресниц заставляли меня терять нить разговора. Случайные (а возможно, и нет) прикосновения нежных узких рук вызывали учащенное сердцебиение. Особенный звук ее голоса заставлял меня совершенно неуместно краснеть, подобно мальчишке, – это мне-то, самого себя считавшего опытным и зрелым мужчиной. Когда же Рашель покидала нас в сопровождении матери, мне стоило большого труда не нарушить правил вежливого обращения и не следить за нею взглядом до тех пор, пока ее статная фигурка не скроется за дверью.

Словом, я влюбился – вопреки собственным планам, вопреки здравому смыслу, вопреки желанию. Когда я наконец понял это, то вспомнил слова Атоса. При нашей встрече, которая случилась после моего знакомства с семейством Лакедем – душ Барруш, он немедленно определил меня влюбленным. И хотя ничего подобного я тогда не чувствовал, сейчас мне казалось, что мой друг еще три месяца назад уловил то, о чем я сам и не подозревал. Чем больше я думал, тем больше укреплялся в уверенности, что полюбил юную Рашель Лакедем с первой же встречи.

Думаю, чувства наши очень скоро перестали быть секретом для супругов Лакедем – может быть, даже быстрее, чем для нас самих. Не могу сказать, что г-н Лакедем нас поощрял. Правда, он ни разу не выразил неудовольствия по поводу пылких взглядов, которыми мы обменивались с Рашелью во время субботних обедов. Тем не менее меня не оставляло ощущение, что Исаак Лакедем относится к происходящему без особого восторга. Это проявлялось по-разному. Например, когда я однажды просил его разрешить нам с Рашелью вечернюю прогулку, то он отказал мне – мягко, но непреклонно.

– Дорогой Портос, – сказал он, – я отношусь к вам как к сыну, которого у меня, к сожалению, нет. Вы для нас – член семьи, которого мы любим и которому желаем счастья. Но подумайте сами: что будет, если мою дочь увидят в обществе королевского гвардейца? Наши знакомые сочтут, что она пренебрегает нормами приличия, ваши же – что вы нашли даму, недостойную вас.

– Что вы говорите, господин Лакедем! – растерянно воскликнул я. – Как можно считать, что ваша дочь недостойна кого бы то ни было!

– Вы забываете, уважаемый Портос, – возразил он, – что для окружающих вы – французский дворянин, близкий ко двору его величества. А Рашель Лакедем – всего лишь дочь еврея-ростовщика. Мало того что ее сочтут недостойной – вас, скорее всего, обвинят в том, что вы позарились на деньги ее отца. Словом, – сказал он холодно, – ваша прогулка окажется оскорбительной и для нее, и для вас. Оставим этот разговор.

Его слова были жестоки, но справедливы. Именно так и рассуждали бы мои знакомые, если б увидели меня с Рашелью.

По счастью, этот короткий разговор произошел в отсутствие девушки. Присутствовавшая же при нем г-жа Лакедем расстроилась не меньше моего. В отличие от мужа, она куда благосклоннее относилась к нашему сближению, но боялась возражать ростовщику. Попрощавшись с ними, я, понурив голову, вышел из гостеприимного дома. Но, не пройдя и нескольких шагов в сгущавшихся сумерках, я увидел знакомую фигурку в темном платье и чепце испанского покроя с вуалью, скрывавшей лицо.

– Рашель… – пробормотал я, останавливаясь. Девушка быстро подошла ко мне и взяла меня под руку.

– Пойдемте, – сказала она.

Мы двинулись прочь от ее дома. Я чувствовал себя неловко, все еще переживая недавний разговор с ее отцом. Выходило, что я, получив однозначный запрет на прогулку, немедленно же его нарушил.

– Я слышала, что сказал вам мой отец, – сказала она. Вуаль чуть приглушала звук ее мелодичного голоса. – Он прав, дорогой Портос. Нам не следует вместе появляться на людях. Потому я и решилась на эту прогулку – короткую прогулку, – что она окажется единственной. Не расстраивайтесь, в конце концов мы будем по-прежнему видеться у нас дома, за субботним столом.

Дойдя до угла, мы остановились.

– Рашель, – сказал я негромко, – я люблю вас.

Это было неожиданно для меня самого. От собственных слов у меня захватило дух так же, как в детстве, когда я прыгал с крутого берега в зеленую волну Вера.

Рашель убрала руку и подняла вуаль. На ее лице я не увидел радости, а в глазах блеснули слезы.

– Я тоже люблю вас, Портос, – прошептала она еле слышно. – Но у нас нет будущего. Даже такая малость, как вечерняя прогулка, для нас невозможна. Мы должны смириться. В конце концов, многие лишены и той радости, которой Господь одарил нас. Оставайтесь же для меня милым братом, а я для вас буду верной и любящей сестрой. Кто знает, – добавила она с робкой надеждой, – может быть, все изменится…

Девушка коснулась моего запястья и тут же отдернула руку, словно испугавшись этого движения. Быстро поднявшись по ступеням крыльца, она скрылась в доме. Я же остался стоять посреди улицы, пытаясь заставить сердце биться ровно.

Мне это удалось не сразу. К естественному чувству разочарования примешивался еще и стыд. Конечно, слова Рашели о том, что у наших отношений нет будущего, были справедливы. Но не только и не столько по причине, которую назвал ростовщик и подразумевала его дочь. Причина таилась во мне самом, вернее, в той жизни, к которой, до недавнего времени, стремился я. И продолжал добиваться, несмотря на появлявшиеся сомнения.

Вырвавшиеся слова о любви именно вырвались, они прозвучали, по сути, против моей воли, вызванные естественным порывом. И я тут же пожалел о них. Избрав военную карьеру, мечтая о подвигах и чинах, о славе и положении, я отдавал себе отчет в том, что его величеству не нужны солдаты, обремененные семьей и в походе больше думающие о домашних делах, нежели о смерти во имя своего короля. Отказаться же от честолюбивых стремлений, пусть даже во имя любви, – возможно, я еще не был готов к столь решительному повороту в судьбе.

Потому тяжесть на сердце, появившаяся после разговора с г-ном Лакедемом, сопровождалась и некоторым облегчением, которого я сам стыдился. Казалось, сама судьба не давала нам преодолеть ту преграду, к которой подталкивали нас наши чувства. Не знаю, насколько тяжело было для Рашели отказаться от любви ко мне. Я же решил смириться с той ролью, которая отныне стала для меня единственной в этом доме, – ролью доброго и заботливого старшего брата. Наверное, у меня это получалось не очень ловко. Но я должен был продолжать посещать семейство Лакедем. И двигала мною не только любовь к Рашели, продолжавшая заполнять мое сердце, но и долг перед погибшим отцом.

Однако проходили суббота за субботой, я постепенно сжился с новой своей ролью настолько, что прежняя влюбленность действительно сменилась желанием заботиться о юной г-же Лакедем и защищать ее от опасностей, с которыми могла столкнуться семнадцатилетняя девушка. Мы начали нарушать запрет Исаака Лакедема на совместные прогулки. И – удивительное дело! – пока отношения между нами были отношениями, продиктованными пылкой влюбленностью, такие нарушения казались нам немыслимыми. Теперь же, когда мы (я, во всяком случае) просто чувствовали себя хоть и дальними, но родственниками, – прогулки стали восприниматься вполне естественными. Странно – ведь случайные свидетели по-прежнему могли принять нас за влюбленных или даже за жениха и невесту, и все, о чем предупреждал ростовщик, непременно проявилось бы. Но появившаяся внутренняя безмятежность теперь словно делала эти опасения малосущественными. Рашель во время таких прогулок делилась со мною своими маленькими тайнами, в основном касавшимися ее подруг, я же по возможности старался ей давать советы, которые, следует признать, редко оказывались полезными.

Не знаю, часто ли происходит такое перерождение влюбленности в добросердечные родственные отношения. Не знаю также, случилась ли такая спасительная метаморфоза лишь со мною, или же и Рашель пережила нечто подобное. Впоследствии я понял, что чувство к девушке, принятое мною за любовь, было, скорее, желанием любви. Именно поэтому оно столь быстро ушло, оставив ощущение теплое, но не более того. Я по-прежнему находил удовольствие в обществе Рашели, меня по-прежнему восхищали острота ее ума и глубина переживаний. Но сердце все чаще оставалось спокойным, когда моя рука случайно соприкасалась с ее рукой, а мой взгляд пересекался с ее взглядом.

Мне кажется, что родители девушки вскоре заметили некоторое охлаждение между дочерью и постоянным их гостем. Было ли это для них облегчением, или, напротив, относясь неодобрительно к нашему недавнему сближению, они в действительности желали его? Не знаю, скорее всего, справедливо и то и другое.

Внешне они вели себя так, словно ничего не видели. Я оставался прежним желанным субботним гостем; г-н Лакедем постоянно снабжал меня деньгами – притом, что я ни разу не обратился к нему с просьбой; г-жа Лакедем непременно справлялась о здоровье и сетовала на тяготы военной службы, из-за которых я выглядел «очень утомленным». Последнее нисколько не соответствовало действительности – обладая от природы прекрасным здоровьем и наделенный изрядной физической силой, я если и тяготился чем-либо, так это отсутствием приключений. Я жаждал подвигов и славы, а вместо этого нес караульную службу во внешней охране Лувра, и монотонность моего существования скрашивали лишь состязания в силе и ловкости с сослуживцами и время от времени случавшиеся стычки с телохранителями его высокопреосвященства. И конечно же посещения господ Лакедем (господ душ Барруш, как я именовал их про себя). Все больше прелести я находил в субботнем пиршестве, слушая негромкую молитву, которую произносил глава семьи, и принимая после этого из его рук ломоть хлеба и бокал с красным сладким вином.

Но однажды всему пришел конец – и монотонности гвардейской службы, и моим визитам. В первых числах апреля 1624 года я привычно навестил семейство Лакедем и нашел Исаака весьма встревоженным. Мне неловко было спрашивать его о причинах. Тем более что во время обеда г-н Лакедем всячески старался скрыть свое состояние, весело беседуя и со мною, и с супругой, и с юной Рашелью. Но когда мы, оставив дам, поднялись в памятную мне комнату с укрытой шторою страшной картиной, ростовщик немедленно расстался с веселостью. Плотно прикрыв дверь и убедившись, что нас никто не слышит, он приблизился ко мне и сказал еле слышно:

– Он здесь.

Я, разумеется, тотчас понял, что речь идет о доне Жаиме. Исаак Лакедем некоторое время молчал, глядя на меня расширенными глазами, затем отошел и тяжело опустился – вернее, упал – в кресло. Поза его выражала отчаяние. Он ссутулился так, что голова словно ушла в плечи, и закрыл лицо руками. Я же, напротив, почувствовал себя охотником, наконец-то вышедшим на след крупного зверя. Я был готов немедленно броситься за убийцей отца – только бы г-н Лакедем указал мне дорогу.

Он выпрямился, бросил короткий взгляд и, увидев на моем лице нетерпение, сообщил:

– Я видел его вчера утром. Можете себе это представить? Боже мой, господин Портос, ведь я столкнулся с ним нос к носу! Мы были ближе, чем сейчас с вами!

– Он вас узнал? – спросил я.

– Еще бы! – ответил ростовщик со вздохом. – Видели бы вы, какой мстительной радостью загорелись его глаза, когда в прохожем, идущем навстречу, он узнал своего старого врага Карлуша душ Барруша! Но что это я, – спохватился г-н Лакедем, постепенно приходя в себя. – Даже не предложил вам сесть. Садитесь, господин Портос, прошу вас! Я заранее приказал принести сюда вина и печенья, позаботьтесь о себе, у меня дрожат руки… – Словно пытаясь унять действительно заметную дрожь, г-н Лакедем обхватил себя за плечи. – Прошу вас, – повторил он, – налейте вина себе… и мне тоже.

Я наполнил стаканы, подал ему один. Подождав, пока он сделает несколько глотков, я спросил:

– Как и где произошла ваша встреча?

Он с шумом втянул воздух, медленно выдохнул. После этого ответил – успокаиваясь по мере собственного рассказа:

– Вчера я ходил по делам и оказался недалеко от Пале-Кардиналь. Я вам говорил, что его преосвященство – один из моих должников. Нет-нет, я не собирался требовать возвращения предоставленных займов, я прекрасно знаю, как обстоят денежные дела у высокопоставленных господ! Мой визит касался исключительно изменения некоторых сроков оплаты и замены гарантийных обязательств. К сожалению, его высокопреосвященство был столь занят, что не смог найти для меня ни одной минуты. Он перепоручил меня отцу Жозефу. Своему помощнику, которого называют Серым Кардиналом. Вы, конечно, знаете этого могущественного человека.

Я кивнул. Разумеется, я много слышал об отце Жозефе, монахе-капуцине, человеке редкого ума и почти неограниченного влияния.

– Мы поговорили с отцом Жозефом, – продолжил Исаак Лакедем. – Я люблю иметь с ним дело, он разумный человек, к тому же великолепно разбирается в финансовых вопросах. Разговор с ним мне очень понравился. Мы изменили даты в некоторых документов, после чего я попрощался и направился было к двери его кабинета. И вот тут, когда я уже потянулся к ручке, дверь сама распахнулась, и на пороге возник – кто бы вы думали?

– Дон Жаиме душ Сантуш, – медленно произнес я.

– Дон Жаиме душ Сантуш, – повторил ростовщик. – Да, это был он. Его сопровождал господин Монсель, если вам что-то говорит это имя.

– Лейтенант роты?

– И еще один мой должник, – добавил г-н Лакедем с кривой усмешкой. – Как, впрочем, некоторые другие мушкетеры его преосвященства… Да. Жаиме, несомненно, меня узнал. Видели бы вы выражение его лица, сударь! Я отступил на шаг, словно из учтивости уступив ему дорогу. Но он все не входил в кабинет, продолжал смотреть мне в глаза. И он улыбался! – вскричал ростовщик. – Боже мой, сударь, видели бы вы его улыбку! Так мы стояли неподвижно несколько минут, чем удивили и отца Жозефа, и лейтенанта Монселя, наблюдавших за этой сценой. Затем, отвернувшись и напустив на себя равнодушный вид, Жаиме проследовал к столу, за которым сидел Серый Кардинал. Я же поспешил скрыться. Боюсь, я даже не попрощался с отцом Жозефом, и он мог счесть это невежливым. – Исаак Лакедем закончил свой рассказ, сокрушенно качая головой. Я нетерпеливо отмахнулся от его сожаления.

– Полагаете, он следил за вами? – спросил я.

– Уверен, что нет, – решительно ответил г-н Лакедем. – Это была случайная встреча. Что ничуть не облегчает мое положение, господин Портос.

– В таком случае вы, скорее всего, ошибаетесь, – сказал я со всей возможной убедительностью (притом, что не верил собственным словам). – Если бы это был тот человек, о котором вы говорите, и если он настолько обуреваем желанием погубить вас, он непременно последовал бы за вами и осуществил это свое желание. Конечно, он не мог убить вас во дворце кардинала, в присутствии Монселя и отца Жозефа, но, узнав у них, где вы живете, прямиком отправился бы сюда, чтобы довершить свою месть! Тем не менее, – я ободряюще улыбнулся и даже поднял свой стакан с вином, к которому пока не прикасался, – его здесь не было, хотя прошло немало времени, мы с вами имеем возможность спокойно беседовать. Так не резонно ли будет предположить, что вы ошиблись и приняли за дона Жаиме душ Сантуша какого-то другого господина? Тем более что самого Жаиме вы видели давным-давно, в пору вашей – и его – молодости?

Исаак Лакедем глубоко задумался. Судя по выражению его лица, ему очень хотелось, чтобы услышанное оказалось правдой.

– Да… – произнес он нерешительно. – Может быть, вы и правы. Когда я его видел, он был моложе вас, Исаак, ему было всего-навсего пятнадцать лет… – Он вновь задумался, сделал глоток, отставил стакан. – Действительно, прошло столько лет! Я конечно же мог ошибиться.

– Вспомните, – продолжал я успокаивать собеседника, – вспомните: когда Жаиме отыскал моего отца, то не медлил ни одного мгновения!

– Вы действительно думаете, что мне только показалось? – с надеждой спросил ростовшик.

– Уверен, – я ободряюще улыбнулся, а сам лихорадочно пытался понять, как же мне отыскать объявившегося в Париже врага как можно скорее.

– Какая жалость… – пробормотал он. – Какая жалость – я так быстро ушел, а ведь мог немного задержаться и точно узнать, как зовут посетителя отца Жозефа… – Он замолчал, потом медленно покачал головой. Лицо его вновь помрачнело. – Нет, – сказал он безнадежно. – Вы ошибаетесь. Это в самом деле был Жаиме. Мне ничего не показалось, он узнал меня, а я – его, несмотря на то что мы не видели друг друга много лет. Он не позволил себе забыть меня, я же – его. Уверяю вас, люди редко изменяются до неузнаваемости, особенно в случаях, подобных этому. Ваш отец сразу же узнал его…

– Но мой отец уже встречался с ним и даже сражался! – возразил я. – И это произошло через десять лет после вашего бегства из Порто!

Но он не желал более слушать меня.

– Нет-нет, это был Жаиме душ Сантуш, – упрямо повторил г-н Лакедем. – Сын Жоано душ Сантуша. И приехал он сюда за моей головой. А причина того, что он как будто оставил меня в покое, кроется совсем в другом. Я уверен, он постарается добиться своей цели хитрее, чем в случае с вашим отцом. Тут – не Гасконь, а Париж, королевская столица, и он это прекрасно понимает. Даже если учесть, что меня здесь только терпят, что я – всего лишь португальский еврей, получивший право жить во Франции, – власти могут косо посмотреть на убийство иностранцем финансиста, кредитора многих известных лиц. Вы ведь понимаете, – сказал он, невесело улыбнувшись, – я ведь вам не раз говорил: многие господа, бравшие у меня крупные суммы в долг, радовались бы моей смерти. Но они же прекрасно понимают, что в случае очевидного убийства их самих могут обвинить в попытке избавиться от кредитора. Вот вам причина, по которой он должен был хорошенько обдумать свои действия. Так что, друг мой, постарайтесь в ближайшие дни держаться подальше от нашего дома. Не сочтите это за неучтивость. Я же постараюсь принять меры к защите. Возможно, мне придется оставить Париж. Не подумайте, что я его боюсь, но опасения вызывает судьба моих близких. Если мы уедем, то сделаем это втайне. Нынче я рассчитал конюха – он показался мне ненадежным человеком, склонным к выпивке, а жена и дочь отказались от услуг горничной – девушки болтливы. Так что в доме, кроме нас, остался лишь Юго.

Я понял, что более не смогу успокаивать этого человека. Тем более что он был прав. На самом деле я нисколько не сомневался в том, что во дворце кардинала он встретил того самого дона Жаиме, который искал его смерти и которого, в свою очередь, поклялся убить я.

– Опасайтесь незнакомого человека, – сказал г-н Лакедем на прощанье, – который выглядит примерно на десять лет моложе вашего отца и меня, без единого седого волоса, с черными закрученными усами и острой бородкой. Он одевается в платье испанского кроя, предпочитает в одежде различные оттенки фиолетового. Он ниже вас, хотя и достаточно высок ростом. В его движениях чувствуется хищная сила. Судя по тому, как свободно он чувствовал себя во дворце его преосвященства, у него имеется влияние и, возможно, неплохие связи среди мушкетеров кардинала – с которыми соперничаете вы и ваши друзья… – Ростовщик развел руками. – Вот все, что я могу вам посоветовать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой я получаю приказ, заставший меня врасплох

Я не собирался прислушиваться к просьбе Исаака Лакедема – «держаться подальше от его дома». Охотничий азарт, охвативший меня при известии о случайной встрече г-на Лакедема с доном Жаиме, не только не ослабел, но, напротив, усилился, едва я оставил дом ростовщика. Мне казалась удачной мысль подстеречь убийцу, когда он придет сюда. Словам Исаака Лакедема о том, что дон Жаиме постарается избрать более изощренный способ мести, чем тот, которым он расправился с моим отцом, я не придавал особого значения. Поэтому, свернув с улицы Кассет на улицу Могильщиков, я тотчас вернулся по другой стороне, стараясь двигаться так, чтобы из окон дома Лакедемов меня невозможно было увидеть.

До самого утра я прогуливался здесь, не спуская глаз со знакомого крыльца, но так и не дождался появления португальца. Вряд ли он рискнул бы осуществить свою месть средь бела дня, тем более в воскресенье. Я отправился домой, но на всякий случай отрядил к дому семейства Лакедем Мушкетона и велел следить там за появлением дона Жаиме, внешность которого описал своему слуге со слов ростовщика.

– И что же мне делать, если он там появится? – спросил Мушкетон озадаченно.

– Постарайся известить об этом меня, – ответил я. – Но сам ты не должен упускать его из виду. Поэтому пришли с сообщением какого-нибудь юнца. Сам же, если заметишь что-нибудь подозрительное – например, что господин в фиолетовом платье хочет тайно проникнуть в дом, – любыми средствами помешай этому.

Мушкетон молча извлек из чулана своего бессловесного тезку – того самого, выстрел из которого в Веселом лесу графа де Пейрака вывел меня на неудачливого браконьера Бонифация.

– Нет-нет, – сказал я поспешно. – Только, пожалуйста, без стрельбы! Когда я сказал «помешать», я вовсе не имел в виду – «убить». Во французском языке каждое слово имеет вполне определенное значение.

– Но, сударь, – возразил Мушкетон, – вы описали мне вооруженного человека, потребовали, чтобы я помешал ему проникнуть в дом, – и при этом запрещаете мне воспользоваться мушкетом!

– Да, черт возьми, запрещаю! – воскликнул я и сурово погрозил пальцем. – У меня с этим господином особый счет! Можешь поднять шум, разбить камнем окно в соседнем доме, завыть по-волчьи, залаять, притвориться пьяным и свалиться ему под ноги – все, что угодно. Но ни в коем случае не стреляй! Для твоего же блага – надеюсь, ты не торопишься на виселицу? Если твоя пуля ранит или тем более убьет его, ты можешь тут же оказаться на полпути к эшафоту.

Мушкетон сделал вид, что испугался. Или же испугался в действительности. Я никогда не мог определить по его, казалось бы, бесхитростному лицу, что он думает на самом деле.

Все же, когда он уходил, карманы его ливреи подозрительно оттопыривались. Заглянув в каморку, я не нашел там обоих пистолетов – тех самых, которые прихватил из отцовского дома. Я выглянул в окно.

Плута уже и след простыл. Впрочем, я не особенно взволновался. Мой слуга, хотя и не был трусом, в нужных случаях проявлял похвальную осторожность. Слова о виселице не могли миновать его чувствительных ушей.

Вечером я сменил его на боевом посту. Но и в эту ночь как будто ничего не произошло. Я медленно прохаживался напротив дома Исаака Лакедема, надвинув на лоб шляпу и закутавшись в длинный плащ. Несколько раз мне показалось, что кто-то поднимается по крыльцу. Но то оказалась всего лишь игра теней от облаков, то и дело наплывавших на лунный диск, – и моего чересчур пылкого воображения.

В доме горели огни, и я наблюдал, не без известной неловкости, за силуэтами, передвигавшимися в желтых прямоугольниках. В одном силуэте, неподвижно вырисовывавшемся в угловом окне, я узнал Рашель. На короткое мгновенье у меня сжалось сердце – я вдруг обнаружил, что вот уже долгое время даже не вспоминал о девушке. С того момента, как я покинул дом Лакедемов, меня интересовал лишь один человек – дон Жаиме душ Сантуш. Все остальные вдруг превратились всего лишь в бледные силуэты – вроде тех, которые я видел сейчас в ярко освещенных окнах.

Но нет, в сердце моем все еще жило нежное чувство к девушке. И у меня испортилось настроение, едва я сообразил, что следствием встречи с врагом станет прекращение субботних визитов. У меня пропадет веская причина для них, а значит, мы никогда более с ней не встретимся.

Я даже не думал, что мысль о разлуке с Рашелью Лакедем настолько поразит меня. В расстроенных чувствах я поспешил отвести взгляд от окна и вновь возобновил свое хождение по противоположной стороне Кассет, от угла и до угла. Тут я вспомнил многозначительные взгляды, которые бросал на меня Мушкетон, когда я отправлял его домой. Сначала я подумал, что такую реакцию вызвал мой маскарад. Но сейчас мне пришло в голову, что, возможно, увидев выходящую из дома девушку, мой слуга мог подумать о любовной истории. И во всем происходящем он почти наверняка усмотрел интригу, связанную с внезапно появившимся у меня соперником.

В другой раз меня эта мысль позабавила бы; сейчас же я лишь огорчился и смутился еще больше. Так, думая о девушке, ее отношении ко мне и моем – к ней, я проболтался у дома Исаака Лакедема до утра, время от времени подкрепляясь глотком вина из прихваченной на всякий случай бутылки, измучившись то ли от бессонной ночи, то ли от собственных переживаний.

Ранним утром, когда вот-вот должен был появиться Мушкетон, я обнаружил, что кроме меня за домом ростовщика следит еще один человек. По темно-серому камлотовому платью его можно было принять за обычного парижского лавочника. Я обратил на него внимание после того, как он дважды прошел по улице, замедляя шаги у особняка Лакедемов. Его поведение меня насторожило и встревожило – особенно после того, как «лавочник» появился в третий раз и точно так же вновь осмотрел крыльцо. Но он нисколько не походил на дона Жаиме душ Сантуша в описании Исаака Лакедема – даже переодетого.

Еще больше я встревожился, когда увидел еще одного человека, подобным же образом одетого в неприметное буржуазное платье. Окончательно я понял, что появление двух типов не случайно, когда первый подошел ко второму и что-то коротко ему сообщил. Никаких сомнений – эти двое следили за домом ростовщика, и приказать им это мог только враг Лакедема – Барруша. По всей видимости, что-то задумав, он послал своих людей следить за тем, чтобы ростовщик не скрылся.

Я оказался в затруднительном положении. С одной стороны, я не мог упустить Жаиме, с другой – сегодня был мой черед заступать на дежурство во внешнюю охрану Лувра. Раздумывая над выходом из сложившейся ситуации, я дождался Мушкетона, который появился в четверть девятого. Соглядатаи явно не собирались уходить. Отведя слугу в сторону, я указал ему на них, посоветовав при слежке за домом не упускать из виду и этих господ. Оставив Мушкетона фланировать вдоль улицы Кассет, я отправился на службу.

После дежурства я собирался продолжить бдение у дома г-на Лакедема. Но меня неожиданно вызвали к командиру роты. Я немедленно подчинился приказу, надеясь, что разговор с капитаном не затянется надолго.

Адъютант Дезэсара попросил меня немного подождать. Я послушно уселся в кресло, стоявшее в углу. Меня мало беспокоил вызов к командиру – никаких нарушений за мной не числилось. Не считать же таковыми участие в нескольких стычках! Разумеется, эдикты короля и распоряжения кардинала, запрещающие дуэли, звучали чрезвычайно грозно. Но разве сам первый министр не брал под свою защиту и Жилло, и Монселя, и Ла Пейри – гвардейцев, носивших красные плащи с белыми крестами и при этом считавшихся записными дуэлянтами и участвовавших едва ли не во всех поединках в Париже и его окрестностях? Помилования участникам дуэлей раздавались направо и налево с такой легкостью, что это становилось поводом для шуток. Рассказывали, что однажды Ла Пейри, прежде чем скрестить шпаги с неким провинциальным дворянином, поинтересовался, рассчитывает ли тот на помилование. Услышав неопределенный ответ, он тотчас извлек из кармана заранее выпрошенную у кардинала бумагу (Ла Пейри слыл его любимцем) и внес в нее не только свое имя, но и имя противника. Однако эта любезность не помешала телохранителю его преосвященства прикончить беднягу.

И тем более не было у меня других поводов для волнения – службу я нес исправно и уже не однажды выслушивал похвалы г-на Дезэсара. Так что – нет, меня нисколько не смущало то, что командир роты приказал разыскать меня после того, как я сменился с караула. Я был столь спокоен, что даже задремал, привалившись к прохладной стене. Ничего удивительного – ведь я не спал всю минувшую ночь.

Разбудил меня адъютант. Взглянув на стенные часы, я с удивлением обнаружил, что сон мой продлился всего пятнадцать минут.

– Прошу вас, Портос, капитан просит войти.

Я встряхнулся, одернул камзол, поправил сбившуюся перевязь и, внушительно развернув плечи, браво проследовал в кабинет Дезэсара только что не строевым шагом. Дезэсар сидел за огромным столом, углубившись в какие-то бумаги. Звякнув шпорами, я доложил о своем прибытии. Барон поднял голову.

– А, очень хорошо, – сказал он. – Я вас разыскивал, Портос.

Я снова звякнул шпорами. Дезэсар оценивающе посмотрел на меня, после чего сказал кому-то находившемуся за моей спиной:

– Вот человек, которого я рекомендовал для выполнения этого поручения. Господин Портос, кадет моей роты и один из лучших солдат.

Не меняя положения, я скосил глаза в ту же сторону, куда были произнесены эти лестные для меня слова, и обнаружил, что в кабинете находился еще один незнакомый мне человек, которого я сразу не заметил. Вошел ли он сюда, когда я задремал в передней, или находился здесь давно, мне было неведомо. Незнакомец быстрым шагом приблизился к капитану и довольно бесцеремонно осмотрел меня с ног до головы. На вид ему было чуть больше сорока лет. Смуглое лицо с орлиным носом оттенялось снежной белизной отложного воротника с кружевом, так что незнакомец казался почти африканцем. Лицо обрамляла аккуратно подстриженная смоляная бородка. Усы, щегольски закрученные, придавали ему вид лихой и несколько заносчивый, глубоко посаженные темные глаза смотрели холодно и высокомерно. Строгого покроя темно-фиолетовый камзол, кюлоты и плащ были сшиты из дорогого сукна, на черных ботфортах красовались золоченые шпоры. В левой руке этот человек держал шляпу с черным плюмажем, рука небрежно лежала на эфесе длинной шпаги. Шпага висела не на левом его боку, а на правом, что выдавало в нем левшу. Левой рукой он и держался за эфес.

Надо ли говорить, что я сразу же признал в нем дона Жаиме душ Сантуша? Меня охватило не только уже знакомое охотничье возбуждение, но и жгучее любопытство – я впервые видел того, кого поклялся убить.

Одного взгляда было достаточно, чтобы угадать в доне Жаиме человека незаурядного. Несмотря на его относительно скромное одеяние, мой капитан, барон Дезэсар, один из признанных придворных щеголей, казался в сравнении с ним дурно наряженным деревенским увальнем. А кажущаяся небрежность, с которой он опирался на шпагу, свидетельствовала о том, что к оружию этот господин прибегает часто и успешно.

Под его властным взглядом я невольно расправил плечи и задрал голову, словно на смотре. При этом меня не оставляло недоумение: что мог делать этот человек в служебном помещении командира гвардейской роты и для чего ему понадобился я? Впрочем, уже через несколько минут я обо всем узнал.

– Что ж, – сказал незнакомец, обращаясь к капитану, – возможно, вы правы, и это удачный выбор. – Он говорил с сильным акцентом, похожим на испанский – видимо, с португальским. – Как я уже говорил – и его преосвященству, и вам, господин капитан, для выполнения задачи мне нужен человек исполнительный и физически сильный. Сильный, поскольку я не хочу привлекать внимания большим караулом, и, значит, он отправится один – разве что со слугой. Исполнительный – потому что тут нужен солдат, который лучше действует, чем рассуждает. Судя по честной физиономии этого малого, он относится именно к таким. Как вас зовут, сударь? – спросил он меня.

– Портос, – ответил я.

– Очень хорошо. Значит, господин Портос, у вас появился шанс отличиться по службе. Узнаете обо всем от господина Дезэсара. – Г-н в фиолетовом платье, взмахнув шляпой, отвесил поклон капитану, с холодной любезностью кивнул мне и быстро вышел из кабинета. Мы переглянулись. Признаться, после его ухода я почувствовал облегчение. И, судя по вздоху барона Дезэсара, он тоже разделял странное чувство, возникавшее в присутствии незнакомца.

– Кто это? – спросил я.

Дезэсар хмыкнул и, ничего не ответив, сел за стол.

– Портос, – сказал он, – как вы уже слышали, понадобился человек надежный, не болтливый, дисциплинированный. Когда меня спросили, могу ли я предложить кого-нибудь, я сразу же подумал о вас.

Я кивнул с благодарностью. Если перевести эту лестную фразу на нормальный язык, она означала, что понадобился туповатый, но исполнительный малый. Не хватающий звезд с неба, не сующий свой нос, куда не следует, и не болтающий лишнего, то есть – образцовый солдат. Что ж, за время службы в гвардейской роте, по ряду причин, о которых уже говорилось выше, я заработал именно такую репутацию.

– Вам предстоит исполнить одно щекотливое поручение, – продолжал Дезэсар. – Вы должны арестовать человека, имя которого прочтете в этом приказе. – Капитан постучал пальцем по лежавшему перед ним листу. – После этого вы доставите его – вернее, их – к границе и передадите там…

Я развернул поданный мне приказ. Сердце у меня упало. В бумаге говорилось: «Предписываем господину Портосу, кадету роты барона Дезэсара, взять под стражу ростовщика еврея Исаака Агасферуса Лакедема, проживающего в собственном доме на улице Кассет. Означенного ростовщика, а также его жену и дочь Рашель, проживающих в том же доме, также взять под стражу. Исаака Агасферуса Лакедема, Сюзанну Лакедем и Рашель Лакедем господин Портос должен препроводить в специально предназначенном для этого экипаже из Парижа в Барселону. В Барселоне арестованных надлежит передать представителям городских властей». Приказ был подписан самым могущественным человеком Франции – первым министром его величества кардиналом Ришелье.

Капитан внимательно следил за выражением моего лица. Когда я прочитал и вновь взглянул на него, он спросил:

– Известно ли вам, где находится эта улица?

– Да, господин капитан, – сдержанно ответил я. Увы, слишком хорошо я знал этот адрес и это имя. Большого труда мне стоило сохранить на лице выражение равнодушия. Помогло то, что я ожидал чего-то такого, едва увидел Жаиме здесь.

– Здесь подорожные документы, – сказал мой капитан. – У вас не будет никаких проблем с лошадьми. Имеется также паспорт, позволяющий вам вполне официально пребывать за границами Франции. Цель вашей экспедиции – Барселона. Там вы передадите арестованных местным городским властям, а дальше ими займется… – Он кивком указал на дверь, имея в виду оставившего нас дона Жаиме. – Разумеется, здесь, в Париже, никто не должен знать об этом поручении. У человека, которого вы арестуете, могут оказаться влиятельные покровители.

Увы… На всех документах, врученных мне бароном, как раз и стояла подпись самого влиятельного покровителя моего бедного друга. Таким образом, я получил подтверждение того, что Исаак Лакедем не ошибся и что я наконец-то встретил своего смертельного врага дона Жаиме душ Сантуша. Мало того: мне было поручено собственными руками довершить месть, задуманную этим человеком. И жертвами этой мести должны были стать близкие мне люди – верный друг моего отца, его почтенная жена и юная дочь. Я не знал, как мне удастся выдержать новое испытание, посланное судьбой.

– Его высокопреосвященство, – продолжал Дезэсар, – желает также, чтобы тот, кто примет у вас арестованных, вручил вам расписку об их доставке.

Видимо, что-то из обуревавших меня чувств отразилось на моем лице, потому что капитан нахмурился.

– Что с вами? – спросил он.

– Все в порядке, сударь, я просто думал, когда и как лучше приступить к выполнению поручения, – ответил я поспешно.

– Как можно раньше, – хмуро ответил Дезэсар. – По причинам, которые я уже назвал… Вообще, не нравится мне это дело, – сказал вдруг он с неожиданной откровенностью. – Вернее, не столько само дело, сколько этот заносчивый господин. Если бы не мой зять, граф де Тревиль, я бы, пожалуй, отказал его преосвященству… – Он развел руками.

– Но мне нужно подготовиться! – заявил я решительно. – Во-первых, – я загнул один палец, – выбрать карету с крепкими замками и решетками. Во-вторых, – я загнул второй палец, – мне нужны деньги на дорожные расходы. В-третьих, – я загнул третий палец, – необходимо подготовиться к дальней дороге. Словом, – я показал ему руку с загнутыми пальцами, – господин капитан, мне понадобится время.

– Сколько? – спросил Дезэсар недовольно.

– Три дня, – твердо ответил я.

– Один, – бросил капитан. – Тюремную карету возьмете в гвардейских конюшнях – там несколько подходящих. Проверьте на них запоры и берите любую. Что касается денег – наш фиолетовый приятель оставил сто пистолей, вот, получите. А на сборы – включая подготовку кареты – вам одного дня более чем достаточно. Завтра утром вы должны выехать из Парижа вместе с этими людьми. И вот еще что. С утра, на месте, вас будут ожидать два полицейских сбира.

«Ага, – подумал я, – стало быть, «лавочники» на улице Кассет – сбиры!» Вслух возмущенно вскричал:

– Полицейские?! Ни за что! Неужели вы думаете, господин капитан, что я не в состоянии арестовать какого-то ростовщика и двух женщин! Это просто оскорбительно! – Возмущение мое отнюдь не было чистым лицемерием.

– Успокойтесь, Портос! – ответил капитан. – Никто не думает, что вы можете не справиться. Полицейские нужны для того, чтобы обеспечить сохранность имущества арестованных. Этот… Исаак Лакедем, кажется, да? Гм! Странное имя, однако где-то я его слышал… Ну, не важно. Да, так вот, этот господин весьма богат. Вы арестуете и увезете его и его семью – так неужели вы думаете, что богатство не соблазнит кого-нибудь из соседей? Нет-нет, друг мой, вам никто не будет мешать выполнить приказ. Вы запрете арестованных в карету и тотчас вывезете их из Парижа. А сбиры просто займутся своим делом, которое, право же, мне было бы стыдно поручать моему кадету. Считать чужие деньги, гм, да! Ступайте, сударь, и постарайтесь выполнить все как можно точнее и быстрее.

Выйдя от капитана, я с трудом сделал несколько шагов по улице. Ноги не держали меня, щеки (я это чувствовал) горели. На углу я остановился и прислонился к стене, чтобы собраться с духом и навести порядок в мыслях. Мне не удалось в полной мере ни то ни другое. И немудрено. Ничего, подобного полученному приказу, я и представить себе не мог. Г-н Лакедем был прав, говоря о коварстве Жаиме душ Сантуша. Насколько я мог понять, португалец добился у кардинала согласия на выдачу моих друзей инквизиции. И я ничего не мог поделать с этим! Мало того: я не мог не только отомстить за мертвого отца, но и помочь живым его (и моим) друзьям! Было от чего прийти в отчаяние.

Первым моим порывом было немедленно отправиться к несчастному семейству, все им рассказать и помочь скрыться. И самому присоединиться к беглецам. Но по некоторому размышлению я понял, что этот план чрезвычайно рискован. Ведь семейство предписывалось взять под стражу не каким-то португальским дворянином, а первым министром Франции. И значит, беглецов бы разыскивали по всей стране и со всей тщательностью. Мое же непослушание в этом случае оказывалось весьма тяжким – нарушение присяги, дезертирство, помощь государственному преступнику и его семейству. Хорошо, если все закончится Бастилией, а не виселицей. Или, что еще хуже, мне пришлось бы разделить участь тех, кому я пытался помочь, – я вместе с ними был бы передан испанской инквизиции.

«Спокойно, Исаак, – сказал я себе, – в конце концов, у тебя еще целый день, а значит, можно что-то придумать. Не стоит сейчас являться в дом к г-ну Лакедему просто вестником беды. И не стоит хвататься за первую же возможность. Первое впечатление обманчиво».

Я развернул приказ и еще раз перечитал его. Дойдя до слов «…препроводить в специально предназначенном для этого экипаже из Парижа в Барселону», я спрятал его в карман и направился в сторону гвардейских конюшен. Здесь, без особого старания, я выбрал подходящую карету – большую, выкрашенную в черный цвет, с решетками на окнах – и пару крепких лошадей, после чего приказал подготовить мрачный экипаж к утру. На вопрос о том, кто будет управлять каретой, ответил коротко: «Я сам».

Погруженный в мрачные мысли, я шел по улице, не замечая никого и ничего. Вот, оказывается, к чему привела моя игра в тугодума из Пикардии! А я еще веселился, медленно подбирая слова в разговоре с однополчанами, тяжело задумываясь над любым, самым простым вопросом, притворяясь, что не понимаю ни одного ученого слова, которыми любили щегольнуть некоторые гвардейцы! Атос тоже посмеивался над неожиданной репутацией, которую я приобрел. Ни моему другу, ни мне не могло прийти в голову, что игра вдруг обретет поистине трагический характер.

Поразмыслив немного, я, однако, пришел к выводу, что пока эта игра принесла мне пользу: ведь иначе дон Жаиме получил бы другого исполнителя. А я даже не узнал бы о том, что мой враг добрался до семейства Лакедем. Скорее всего, в случае их внезапного исчезновения я решил бы, что Исаак Лакедем спешно осуществил свой план – уехал из Франции в Савойю и далее – в Рим.

Домой идти не хотелось. Я направился в харчевню на улице Фосуеар. Во-первых, тут частенько собирались свободные от службы мушкетеры роты де Тревиля, в том числе и Атос. Не то чтобы я рассчитывал получить от него помощь в той тягостной ситуации, в которой я оказался. Просто мне хотелось перемолвиться с ним парой слов и, хотя бы на время, отрешиться от печальных мыслей. Во-вторых, плохое настроение не влияло на мой аппетит; в харчевне подавали прекрасных цыплят и приличное вино. День между тем клонился к вечеру, а у меня с самого утра маковой росинки во рту не было.

Я действительно встретил в харчевне Атоса – в обществе незнакомого молодого человека, миловидное лицо которого придавало ему некую слащавость. Они сидели за столом в углу и оживленно что-то обсуждали. Поначалу он показался мне одним из тех щеголей, которые все время поднимают вверх руки, чтобы, не дай Бог, не набухли жилы, и пощипывают мочки ушей, чтобы те оставались нежно-розовыми. Правда, никакого щегольства в его наряде не наблюдалось. Напротив – молодой человек был в скромном, темных тонов камзоле, а выпущенный поверх него простой белый воротник не был отделан кружевами, как того требовала мода. Столь же скромно выглядели темно-серый дорожный плащ и круглая шляпа, брошенная на стол. Если бы не перевязь, на которой висела шпага, я принял бы его за странствующего торговца. Но вряд ли, конечно, Атос коротал бы время в обществе простого лавочника.

Когда я подошел, разговор прекратился. Оба собеседника одновременно воззрились на меня. Должно быть, я был не похож на себя, потому что Атос спросил:

– Что с вами, Портос? Выглядите так, словно вам только что предложили сделать выбор между Бастилией и Гревской площадью!

– Вы даже не представляете себе, Атос, насколько справедливо это суждение, – ответил я, усаживаясь рядом.

Атос знаком велел кабатчику подать еще вина, я же потребовал жареных цыплят и немедленно принялся за еду. На некоторое время я отвлекся от мыслей о предстоящем аресте моих друзей и о зловещем доне Жаиме. Атос и незнакомый молодой человек помалкивали, видя, что я пребываю в плохом настроении. Лишь после того, как я отодвинул пустое блюдо и молча налил себе полный стакан анжуйского, Атос сказал:

– Познакомьтесь, Портос, это мой дальний родственник. Зовите его Арамисом. – Он усмехнулся. – Еще одно странное имя, непереносимое для слуха парижан. Он попал в щекотливое положение, и я уговариваю его сменить сутану на мушкетерский плащ или гвардейский камзол. Собственно, сутану наш аббат уже снял, но вот относительно военной службы до недавнего времени колебался. Но кажется, я его уговорил.

Арамис покраснел.

– Разве что временно, – смущенно заметил он, пожимая мне руку. – Да и то я еще не решил. Признаться, меня никогда не прельщала военная карьера, я всегда мечтал связать свою жизнь с церковью.

Приглядевшись, я понял, что отказавшийся от сутаны аббат не так уж юн, хотя и моложе Атоса. Во всяком случае, проницательный взгляд и незаметные поначалу мелкие морщинки, бегущие от уголков глаз, заставили меня набросить как минимум четыре-пять лет к первоначально предполагавшемуся возрасту. В его движениях также проступала скупая гибкость, больше соответствовавшая зрелому человеку, которую он старательно прятал за подчеркнуто жеманной манерой поведения.

– Временно, не временно, – проворчал Атос. – Разве есть что-нибудь вечное на этом свете? – Он прищурился. – Сдается мне, понятие о монашеской жизни у вас очень своеобразно. – Он указал на перевязь шпаги, выглядывавшую из-под плаща молодого человека.

– Монахи, освобождавшие Гроб Господень, тоже носили оружие, – кротко возразил Арамис. – Но от этого они не переставали быть духовными лицами.

– Ну-ну. То есть тот офицер, которого вы сегодня так удачно прикололи на Пре-о-Клер, – переодетый сарацин? – невозмутимо поинтересовался Атос. В глазах Арамиса сверкнула молния, которая, впрочем, тут же погасла. Как ни был я занят невеселыми мыслями, но меня чрезвычайно заинтересовал родственник Атоса. В отличие от моего прямодушного и благородного друга, в нем, похоже, уживались два человека. Один, жеманный и лукавый монах, не вызывал у меня особого интереса. Куда любопытнее и привлекательнее показался мне другой Арамис – человек сильных страстей, самолюбивый и вспыльчивый, могущий стать чрезвычайно опасным для недругов.

Атос повернулся ко мне.

– Да! – вспомнил он, и тотчас словно облачко набежало на его лицо. – Что должны были означать ваши слова, Портос? Надеюсь, вы пошутили?

– Увы! – мрачно ответил я. – Вовсе нет. Я поставлен перед выбором, который ничем, в сущности, не отличается от того, о котором вы только что сказали,

Атос. – И я осушил стакан. – Простите, но я не могу рассказать всего.

При этих словах Арамис немедленно поднялся.

– Прошу меня простить, – сказал он, с обезоруживающе виноватой улыбкой. – У меня еще есть кое-какие дела. – Он взял шляпу, лежавшую на скамье. – Надеюсь, мы еще встретимся.

– Нет-нет, вы тут ни при чем, Арамис, – поспешно сказал я. – Дело вовсе не в вашем присутствии, просто я получил секретный приказ, содержание которого не могу раскрыть даже друзьям. И он поверг меня в отчаяние. Даю слово – вы тут ни при чем!

Арамис пристально посмотрел на меня, ничего не ответил, но после короткого колебания вернулся на свое место.

– Полноте, Портос! – произнес Атос с ободряющей улыбкой. – Нет на свете таких приказов, которые могли бы повергнуть мушкетера в отчаяние!

– Я не мушкетер, – уныло произнес я. – Возможно, будь я мушкетером, дело могло сложиться иначе.

– Пока не мушкетер! – воскликнул Атос. – Но непременно будете им!

– Боюсь, что теперь мое будущее под очень большим вопросом. – Голос мой при этом предательски дрогнул.

Высокий лоб моего друга прорезала глубокая морщина.

– Что это значит, Портос? – спросил он. – Надеюсь, этот приказ не предписывает вам немедленной отставки? Понимаю, вы не можете сообщить нам его содержание – и совершенно правы, служба есть служба, – но предаваться унынию, имея друзей, мне кажется удивительным. Если вам нужна помощь – только дайте знать! Моя шпага чего-то стоит, и она всегда к вашим услугам!

Я был растроган. Но к сожалению, эта действительно превосходная шпага никак не могла помочь мне выйти из положения, в котором я оказался.

– Мне предстоит покинуть Париж, – сказал я со вздохом. – Государственная служба, господа. Я буду отсутствовать несколько дней, возможно – две недели… – Тут я вспомнил о Мушкетоне, который все еще наблюдал за домом Лакедемов. – Атос, могу ли я воспользоваться вашим слугой?

Атос тотчас знаком подозвал Гримо, стоявшего в отдалении. Когда тот приблизился к столу, я попросил его отправиться на улицу Кассет и передать Мушкетону, чтобы тот возвращался домой и готовился к дальней дороге. Выслушав меня, Гримо вопросительно взглянул на своего господина. Атос молча кивнул.

После ухода слуги мой друг вновь обратился ко мне:

– Так расставание с Парижем вызывает у вас такую скорбь? – Он недоверчиво покачал головой. – Полно, Портос, это невозможно! Уж не хотите ли вы сказать, что выбор между Парижем и тем местом, куда вы отправляетесь, подобен выбору между Бастилией и Гревской площадью?

Арамис коротко рассмеялся этому сравнению. При этом взгляд его оставался цепким, настороженным и вовсе не веселым.

– Скорее между Сциллой и Харибдой, – сказал я с несчастным видом. – Дорогой Атос, я получил приказ, выполнение которого крайне затруднительно. Во всяком случае, для меня. И теперь я просто не знаю, как мне поступить.

– Что значит – затруднительно? – Атос чуть поморщился. – Портос, вы говорите загадками. Черт возьми, вы же служите в гвардии, и отнюдь не в самой плохой роте! Не может быть, чтобы Дезэсар поручил вам нечто невыполнимое!

Арамис пристально смотрел на меня, не произнося ни слова. Атос некоторое время молчал, словно изучая мое лицо, и вдруг спросил, чуть понизив голос:

– Может быть, выполнение приказа противоречит понятиям чести?

Я опустил голову и ничего не ответил.

– Это так?

– Формально – нет, – признался я. – Он противоречит… – Я задумался. – Простите меня, друзья, вы правы, я не могу раскрывать вам все подробности. Скажем так: выполняя этот приказ, я нарушу слово, данное одному человеку, оскорблю память своего отца и причиню непоправимый вред его ближайшему другу.

Атос присвистнул. Арамис спросил, удивленно глядя на меня:

– Не многовато ли несчастий от одного приказа?

– Увы, нет. – Я печально покачал головой. – Как бы я хотел, чтоб это было преувеличением! Но нет, дело обстоит именно так.

– Если положение столь щекотливо, – произнес он наставительно, – вы могли бы отказаться. То есть я так предполагаю. Надеюсь, вы простите мою неопытность. Но я немного знаю барона Дезэсара, когда-то он гостил в имении моего отца… Он настоящий дворянин и понимает, что такое верность данному слову. Он освободил бы вас от этого задания – не важно, в чем оно заключалось, – и поручил бы его другому кадету. При всем уважении к вам, Портос, и к вашим достоинствам – а они очевидны даже для меня, хотя мы знакомы всего лишь час, – наверное, с этим справился бы и кто-нибудь из ваших сослуживцев.

– Не сомневаюсь, – ответил я с тяжелым вздохом. – И могу вам признаться: я едва не попросил Дезэсара избавить меня от выполнения этого приказа. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что не вправе так поступить.

– Почему? – спросил Атос и тут же добавил, словно про себя: – Впрочем, я, кажется, догадываюсь.

– Конечно, ведь и вы поступили бы так на моем месте! Потому что в таком случае я бы сделал все, чтобы помешать тому, кого найдут вместо меня, – ответил я расстроенно. – Зная, что другу моего отца грозит смертельная опасность, я бы… – Я запнулся. Еще не-много, и я мог нарушить приказ о секретности. – В общем, уверяю вас, я бы сделал это, не останавливаясь ни перед чем. И вы, Атос, тоже.

Атос внимательно посмотрел на меня.

– Настолько все серьезно? – спросил он озабоченно.

Я молча кивнул. Арамис поджал губы.

– Если бы вы хотя бы намекнули, о чем идет речь, мы бы… – сказал он с едва заметной ноткой недовольства.

– Ни в коем случае! – прервал его Атос. – Арамис, вы, разумеется, пока что невоенный человек, но, уверяю вас, дисциплина в нашем деле очень важна. Не стоит просить нашего друга разглашать содержание тайного приказа. Даже нам – его друзьям!

– Но как, не зная подробностей, мы можем ему помочь? – Арамис с необыкновенным изяществом вскинул руки вверх. – Атос, согласитесь, это же почти неразрешимая задача!

– Почти, – задумчиво повторил Атос. – Это вы правильно сказали, Арамис, именно «почти». Вот над этим «почти» и есть резон поразмыслить… – Он повернулся ко мне. – Итак, Портос? Вы получили приказ, который заставляет вас нарушить данное слово?

– Да, вы это очень точно определили.

– И у вас нет никакой возможности избежать этого?

– Нет. Во всяком случае, я не вижу, как это сделать, не потеряв самоуважения.

– То есть вы стоите перед выбором; нарушить приказ или нарушить слово?

– Да. Дело обстоит именно так.

Атос посмотрел на Арамиса, Арамис – на Атоса.

– Я бы выбрал верность слову, – негромко сказал Атос. – Честь – то единственное, что отличает дворянина от прочих потомков Адама.

– Я согласен с вами, – произнес в раздумье Арамис, – согласен. Но все-таки я попытался бы совместить верность слову и воинскую дисциплину, которая, как вы сказали, так важна.

– Это невозможно, – сказал я, повесив голову. Арамис ответил не сразу. Задумчиво побарабанив пальцами по столу, он сказал:

– Даже если я стану мушкетером, это будет временно. Пока же я по-прежнему чувствую на своих плечах сутану. – Откинувшись на спинку стула, бывший аббат поднял глаза к потолку. – Еще во время учебы в семинарии я развлекался тем, что толковал одни и те же отрывки из Святого Писания различным, порою прямо противоположным образом, – он рассеянно улыбнулся и вновь посмотрел на меня, чуть прищурившись. – Скажите, Портос, вы получили приказ в письменном виде? Я не спрашиваю вас, о чем он, только – о форме, в которой вы его получили.

– Да, в письменном виде.

– Было ли вам что-то приказано устно – сверх того, что говорилось в письменном распоряжении?

– Сверх того – нет. Устно было лишь повторено то, о чем я уже прочел. Хотя… – Я вспомнил о расписке, которую должен был взять с дона Жаиме в Барселоне. – Было и устное дополнение, но оно в данном случае не имеет значения. Во всяком случае, на мой взгляд.

– Так-так… – Арамис рассеянно поправил манжет. – Превосходно, превосходно. Допускает ли письменный приказ какие-то другие толкования?

– Нет, – ответил я, – приказ четкий и недвусмысленный. Сделать то-то и то-то, отправиться туда-то и туда-то, найти того-то и того-то. Вы понимаете, я не могу сказать…

– Да-да, я понимаю, – мягко сказал Арамис, – но, видите ли, друг мой, я еще ни разу не сталкивался с таким письменным текстом, который не мог бы быть истолкован по-разному в разных условиях. Люди придумали письмо не только для того, чтобы передавать смысл слов, но и для того, чтобы искажать его. Или скрывать. Уверяю вас, всякому письменному распоряжению может быть придано значение, противоположное тому, который вкладывал в него писавший. Нужно лишь внимательно прочесть все еще раз. И еще раз. Сделайте это, когда останетесь один. Вот увидите, сам текст вам подскажет выход. Всегда есть возможность выполнить букву приказа, оставив в стороне его дух. Подумайте!

– Сделать то-то… – медленно повторил Атос мои слова. – Отправиться туда-то… – Он замолчал, потом сказал: – Арамис прав. Хорошенько подумайте над тем, что по этому поводу говорится в приказе. Вас считают тугодумом – простите меня, Портос, но вы ведь сами этого добивались… Так вот, вас считают тугодумом, а это значит, что вы добросовестно вдумываетесь в каждое слово. Тем более если речь идет о приказе. При этом вас считают человеком, скажем так, не обремененным образованием. И этой славы вы тоже добивались сознательно. С точки зрения начальства, вы мало что знаете – сверх службы. Так попробуйте выполнить приказ, будучи тем Портосом, которого знают все! – Он ободряюще улыбнулся и добавил, после небольшой паузы: – Но при этом помните то, что сказал Арамис.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой я покидаю Париж

Расставшись с Атосом и Арамисом, я отправился домой. Не то чтобы после встречи с друзьями появились причины к улучшению настроения, но, удивительнейшим образом, передо мной словно забрезжила надежда. Я и сам не мог понять почему – ни Атос, ни его родственник не могли мне помочь, не зная всего, а я не мог их посвятить ни в содержание секретного приказа, ни, разумеется, в прошлое моей семьи. Тем не менее после встречи я немного воспрянул духом. Но по мере приближения к своему жилищу я вновь все более поддавался унынию. Видимо, я обречен был на то, чтобы, нарушив приказ, скрываться вдали от Парижа или же вообще бежать за границу. Разумеется, мне и в голову не приходило, что я мог просто выполнить приказ – то есть арестовать семейство г-на Лакедема и доставить его в Испанию. В какой-то момент я решил ночью пойти в уже полюбившийся мне дом и помочь им бежать из Парижа. В этом случае я мог бы утром как ни в чем не бывало подъехать к дому, с каретой для перевозки арестованных и в сопровождении лакея, – и обнаружить, что дом опустел.

Такое решение показалось мне столь здравым, что я всерьез начал его обдумывать. И сразу же понял, что оно невыполнимо, – «лавочники»! Никаких сомнений быть не может в том, что за домом г-на Лакедема следят и днем, и ночью. А значит, мой ночной визит не спасет семейство ростовщика.

Больше, сколько я ни думал, на ум ничего не шло. Мрачное настроение мое вызвано было не только грозившей несчастному семейству расправой, скорее всего – мучительной и позорной, – но и тем, что, вместо возмездия за убийство отца, я вынужден был помогать его убийце довершить задуманное! Это заставляло меня буквально скрежетать зубами от ненависти и бессилия! Но что я мог поделать? Похоже, оставалось одно: попытаться бежать вместе с г-ном Лакедемом, г-жой Сюзанной и Рашелью. Сбиры не могли бы мне воспрепятствовать – если бы я действовал решительно и энергично. Конечно, в этом случае придется распрощаться с мечтой о плаще мушкетера. Пожалуй, я бы в конце концов примирился с этой мыслью, если бы не другая, занозой сидевшая в моем мозгу: сбежав из Парижа с людьми, которых мне поручено было арестовать, я, возможно, навлекал немилость его преосвященства не только на себя, но и на моих друзей-мушкетеров. А кроме того, мне, скорее всего, придется расстаться не только с мечтами о военной карьере, но и с планами мести дону Жаиме.

Словом, было от чего прийти в уныние. И в таком вот расположении духа я пришел домой, где уже дожидался мой верный Мушкетон. Увидев мое мрачное лицо, он засуетился у заранее накрытого стола, зная, что в любом настроении я не мог пожаловаться на отсутствие аппетита. Но сегодня я разочаровал верного слугу, отказавшись обедать. Вместо этого, не снимая ботфортов, я завалился в постель. Мушкетон молча наблюдал за мною, огорченно качал головой и то и дело вздыхал.

– Хватит вздыхать! – проворчал я. – Без того тошно. Гримо передал тебе, что мы уезжаем? Вот и займись сборами. Впрочем, – добавил я, чуть смягчившись, – можешь сначала пообедать. Я уже ел.

Мушкетон не заставил себя упрашивать дважды – он изрядно проголодался за целый день стояния на посту. Сев за стол и уплетая за обе щеки мой обед, добрый малый пытался меня отвлечь от невеселых мыслей вечными своими небылицами о прежней жизни. Как всегда, из его рассказов выходило, что он облазил чуть ли не все уголки Франции и сопредельных стран и в каждом с ним или его друзьями случались истории, одна другой невероятнее. Обычно я слушал его с удовольствием – но сегодня его трескотня вызывала лишь раздражение. Сегодня меня нисколько не увлекали бесконечные похождения браконьеров и контрабандистов.

– Вот что, Мушкетон, – я раздраженно прервал его, – прикуси язык! Давай-ка ешь поживее, и за дело. Нам предстоит завтра с утра пораньше выехать из Парижа. Приготовь дорожное платье, почисть мою шпагу, задай корм коням. И оставь меня в покое – я должен выспаться. Если понадобятся деньги – возьми в кошельке. Но смотри! – Я погрозил ему пальцем. – Я знаю, сколько там лежит, до последнего су!

После этого я отвернулся к стене и вскоре действительно уснул, словно провалился в пустоту без сновидений. Проснулся непонятно от чего. Может быть, кто-то вскрикнул за окном, может, Мушкетон, спавший в передней, вдруг захрапел слишком громко. Во всяком случае, ночь еще не закончилась. Я снова закрыл глаза и попытался уснуть. Сон больше не шел. Вместо этого в голове вновь зароились печальные мысли, связанные с предстоящим днем.

И тут, словно в мгновенном озарении, я нашел решение, казалось бы, неразрешимой проблемы. Оно было весьма рискованным, но все-таки вполне возможным. Видимо, в том странном состоянии между сном и бодрствованием, в котором я пребывал, неожиданным образом переплелись мои сетования по поводу собственной репутации, лукавые слова Арамиса о букве письменного приказа и россказни моего слуги.

Сердце мое забилось, словно перед битвой. Я вскочил на ноги и взволнованно заходил по комнате. Впервые мне показалось, что из тупика, в котором оказались я и мои друзья, есть выход. Очень узкий, протискиваясь в который можно в кровь ободрать бока, а то и вообще застрять навсегда. Но он есть, этот выход, есть! Для того чтобы им воспользоваться, требовались решительность и готовность рисковать. И того и другого у меня хватало в избытке. Конечно, необходимо было и коечто зависящее уже не от меня, а от тех Высших сил, которые иной раз вмешиваются в течение жизни, заставляя события течь по тому или иному руслу. Но ведь молодой человек всегда верит в то, что счастливый случай на его стороне и лишь его Фортуна одарит благосклонной улыбкой.

Правда, спустя несколько мгновений возбуждение уступило место сомнениям. Я подошел к окну, чтобы немного охладить разгоряченную голову. Прежде всего нужно было удостовериться в том, что я не ослышался вечером. Действительно ли Мушкетон сказал то, что подсказало мне решение? Или же, будучи полностью погружен в свои мысли, я обманулся? Выйдя в переднюю, я растолкал слугу (это далось с большим трудом) и нетерпеливо спросил:

– Где, говоришь, тебя надули?

Мушкетон сонно хлопал глазами, не понимая толком, о чем я говорю.

– Да черт тебя подери! – Я ухватил его за рубаху на груди и затряс что есть сил. – Ты вчера рассказывал, как твои друзья-контрабандисты обвели тебя вокруг пальца при расчетах за табак?

Он кивнул, после чего снова закрыл глаза и привалился к стене (мои руки не давали ему улечься). Я снова тряхнул его:

– Как называется тот городок?

– Какой?

– Да вот тот самый! – заорал я. – Проснись, черт тебя побери!

Я схватил ковш с водой и опрокинул ему на голову. Мушкетон вскочил, отдуваясь, и наконец проснулся.

– Вот так, – сказал я, немного успокаиваясь. – А теперь повтори то, что ты мне рассказывал вечером!

Несколько минут я бился с ним, пока он наконец понял, что я хочу услышать. Лицо его прояснилось.

– А-а… – протянул он. – Вы об этом подлом цыгане? Ну да, каналья обвел меня вокруг пальца, сперва пообещал полсотни пистолей, а потом вывел аккурат на таможенников. Я едва ноги унес. Очень хотел с ним рассчитаться, но куда там!

– Где это было? – спросил я. – Мушкетон, повтори мне, пожалуйста, название этого городка, в котором тебе пришлось отсиживаться в погребе, пока таможенники тебя искали.

– Так я же и говорю, – воскликнул он, – Барселона!

Я глубоко вздохнул и разжал пальцы. Он тут же повалился на топчан, служивший ему постелью, и без промедления захрапел во всю мочь. Но я уже услышал все, что мне было нужно, и вернулся к себе в комнату. Сел, не зажигая света, и тщательно обдумал идею, пришедшую мне в голову.

– Барселона, – шептал я, – Барселона… Ах, какое красивое название, какой замечательный город… Как это славно, милый Мушкетон, что именно в этом городе тебя надули твои дружки… И какой же ты молодец, Мушкетон, что вспомнил об этом именно сегодня! И именно сегодня рассказал мне об этом…

Словно в ответ на мои слова, Мушкетон всхрапнул с такой силой, что оконное стекло мелко задрожало. Я зажег свечу, положил перед собою полученный приказ и принялся его перечитывать. Арамис оказался прав – любое письменное распоряжение можно исполнить и так, и эдак. И чем лаконичнее приказ, тем больше возможностей он предоставляет. Нужно лишь продумать все тщательно.

– «Предписываю, – читал я вполголоса, – предписываю господину Портосу, кадету роты барона Дезэсара, взять под стражу ростовщика еврея Исаака Агасферуса Лакедема, проживающего в собственном доме на улице Кассет. Означенного ростовщика, а также его жену и дочь, проживающих в том же доме, также взять под стражу. Исаака Агасферуса Лакедема, Сюзанну Лакедем и Рашель Лакедем господин Портос должен препроводить в специально предназначенном для этого экипаже из Парижа в Барселону. В Барселоне арестованных надлежит передать представителям городских властей». Стремительная подпись первого министра венчала этот текст, который г-н Портос вскоре мог повторить наизусть и даже указать – где и какие царапины оставило перо на бумаге.

Я чувствовал себя словно в лихорадке. Тело сотрясала крупная дрожь, а руки отказывались слушаться. О, какую опасную игру я сейчас затевал! Как глубоко старался я запрятать свои планы – даже от самого себя. Как будто боялся, что даже во мне самом, в душе моей таится шпион, который способен раскрыть тайну его высокопреосвященству или святой инквизиции.

Вместе с тем – и это удивляло меня самого – я не испытывал никакого страха перед будущим. И возбуждение, охватившее меня, причиной имело отнюдь не страх, а азарт. Сладковатый аромат горячего воска кружил голову, и от того азарт обретал болезненную окраску, а тени, качавшиеся по стенам спальни, становились все более причудливыми.

«Вы уверены, Исаак, что все продумали и ко всему готовы?»

Голос отца, Авраама де Порту, прозвучал так отчетливо, что я вздрогнул. Разумеется, это было всего лишь игрой воображения. Тем не менее я продолжил ее – и ответил вполголоса:

– Да, отец, мне кажется, что я продумал все. Или, во всяком случае, я ко всему готов.

«Понимаете ли вы, чем это грозит?»

– Понимаю. Это опасная игра, которую я собираюсь вести против всесильного первого министра.

«Кто вы, Исаак, и кто он?»

– Я ваш сын, – ответил я. – Я – сын человека, бросившего вызов инквизиции. И значит, я могу выиграть у его высокопреосвященства.

«Верите ли вы в успех? Верите ли в то, что сможете вернуться в Париж и при этом оставаться в безопасности?»

– Да. Я верю в то, что мне удастся спасти семейство вашего друга Карлуша душ Барруша. И я верю в то, что смогу исполнить клятву и отомстить вашему убийце. И я сделаю это, не изменяя присяге и не нарушая приказ.

Но голос мой при этом не был достаточно твердым. Возможно, поэтому тень отца неслышно метнулась в угол и растаяла в сером свете поднимавшегося утра – вместе с другими ночными тенями. Воображаемый разговор с отцом окрасил мое нетерпение в тревожащие тона. Я задул свечу и спрятал приказ. Одевшись в дорожное платье, я растолкал Мушкетона и велел ему собраться поживее. При этом я приказал слуге почистить не только мои пистолеты и шпагу, но и свой мушкет и взять в дорогу достаточный запас пороха и пуль.

Из дома я выехал экипированным так, будто направлялся на войну. Вместо камзола – желто-коричневая куртка из буйволовой кожи, теплый плащ, высокие ботфорты с красными каблуками. Мушкетон, в чрезмерном рвении, приготовил даже каску и кирасу, но их я, разумеется, оставил дома. Зато пистолеты в седельных кобурах были заряжены, дорожные сумки хранили немалое количество пуль и пороха, запасные фитили и даже запасной клинок для шпаги. На плече Мушкетона, гордо вышагивавшего у стремени, покачивался его грозный тезка – отличный мушкетон с широким стволом, способный одним выстрелом послать в неприятеля десяток безжалостных пуль. Оружие это было очень удобно при стрельбе верхом. Слуге своему я отводил роль возничего, а значит, и в его случае мушкетон был бы удобнее мушкета – в силу меньших размеров, когда нет времени на частую перезарядку. Кроме мушкетона мой верный спутник вооружился устрашающих размеров охотничьим ножом. Редкие прохожие провожали нас взглядами, в которых читались удивление и даже испуг.

В гвардейской конюшне я выбрал одну из трех мрачных черных карет, маленькие окошки которой были забраны прочными решетками, а дверцы запирались на внушительные замки. Приказав Мушкетону запрячь в нее пару уже ожидавших лошадей, я сложил весь арсенал в большой ящик, крепившийся позади кареты. Слуга мой занял место на козлах, и мы отправились к дому, в котором проживало семейство Лакедем.

По дороге в конюшню я все время думал о своем плане; сейчас же меня ожидало серьезное испытание. Я не мог сказать всей правды г-ну Лакедему. Значит, предстояло сыграть весьма незавидную роль вестника несчастья и исполнителя неправедного приговора.

Я велел Мушкетону остановиться в квартале от дома. Мне не хотелось, чтобы черная карета с зарешеченными окнами сразу же появилась у входа в дом. Вулкана я пустил шагом. Я еще не знал, как поведут себя Исаак Лакедем и его домашние, но больше всего мне хотелось, чтобы все оказалось уже позади. От сильного волнения у меня вдруг резко заболела голова. В это мгновение один из «лавочников», стоявший напротив особняка, быстро преградил мне дорогу. Я ткнул ему под нос приказ об аресте. Он испуганно отшатнулся – у меня при этом было, по-видимому, очень свирепое лицо, – но, разобрав, что предписывал приказ, облегченно вздохнул и даже заулыбался.

– Так вот почему, ваша милость, вы тут прогуливались ночью, – заговорщически подмигнул он. – А я-то вас сразу приметил, думаю – как бы этот великан не помешал… – «Лавочник» оглянулся по сторонам и коротко свистнул. Тотчас, словно из-под земли, рядом с ним выросли еще трое, похожие друг на друга как братья.

– Мне сказали, что вас будет двое! – сказал я недовольно. – И что вам предписано только охранять имущество арестованных и не мешать мне!

– Так-то оно так, но вы сами виноваты, – ответил первый сбир. – Когда я вас увидел ночью, то решил, что это как раз вы, ваша милость, задумали нам помешать. Нам ведь не сказали, что пришлют еще кого-то. Вот я и позвал на помощь. На всякий, знаете ли, случай. В одиночку с вами бы я никак не справился. Да и вдвоем тоже. – Он уважительно посмотрел на меня. Несмотря на то что мысли мои занимал предстоящий арест, мне было лестно уважение даже этого презренного полицейского агента. – Вы не тревожьтесь, – сказал он поспешно, – они сейчас уйдут.

Первый сбир – я понял, что он начальствовал над остальными, – отдал соответствующее распоряжение, и два его подручных исчезли так же неожиданно, как и появились. Сам же он и его напарник подождали, пока я спешился, и двинулись за мною на почтительном расстоянии. Уж не знаю, действительно ли они таким образом подчеркивали разницу в нашем положении или благоразумно предоставили мне принять на себя первый удар негодования обитателей особняка.

Я решительно поднялся по давно знакомым ступеням, взялся за висевший на цепи бронзовый молоток и трижды ударил им в дверь.

На стук вышел Юго. При виде меня старый слуга заулыбался, но, не увидев ответной улыбки на моем лице, нахмурился.

– Это дом ростовщика Исаака Лакедема? – громко спросил я.

Лицо Юго приобрело растерянное выражение. Он что-то промычал. Я бесцеремонно отстранил его и шагнул в переднюю. Тотчас оба сбира рысью устремились за мной, и первый, высунувшись из-за моей спины, приказал:

– Позови хозяина! Да поторапливайся, у нас нет времени!

Юго посмотрел на него, снова на меня.

– Делайте, что вам говорят! – сурово сказал я. Понурив голову, старый слуга отправился выполнять распоряжение. Я нетерпеливо прошелся взад-вперед по просторной передней, в которой бывал столько раз за последние полгода. Мне стоило большого труда сдержаться, чтобы не отвесить обоим сопровождавшим парочку хороших тумаков и не вышвырнуть их отсюда. Они выглядели застывшими воплощениями чванства и высокомерия, столь присущих выскочкам, которым судьба вдруг дала в руки малую толику власти. Особенно у меня зачесались кулаки в тот момент, когда я вдруг показался самому себе похожим на них.

Вскоре появился Исаак Лакедем. Его сопровождали Юго, жена и дочь.

– Что случилось? – встревоженно спросил он. – Надеюсь, все… – Тут он увидел надутых сбиров и осекся. Лицо его окаменело.

– Ростовщик Исаак Лакедем! – поспешно заговорил я, не давая ему произнести что-нибудь такое, из чего сопровождающие могли бы догадаться о нашем давнем знакомстве. – По приказу его высокопреосвященства кардинала, я должен взять под стражу и препроводить в специально предназначенное для того место вас и всех, кто находится сейчас в этом доме! Надеюсь, вы не будете оказывать сопротивления. Вот этот приказ, можете с ним ознакомиться. – Я протянул ему лист, заверенный печатью кардинала. Ростовщик взял его спокойно, хотя руки его в какой-то момент предательски дрогнули. Прочитав, он вновь посмотрел на меня и вернул приказ, который я тут же спрятал во внутренний карман. – Итак, следуйте за мной, – сказал я. – Я не могу дать вам ни минуты на сборы, потому что не уверен, что вы не воспользуетесь моим разрешением для того, чтобы избегнуть ареста.

Ничем не выдал Исаак Лакедем своего волнения. Он лишь плотнее сжал губы. Г-жа Лакедем вскрикнула. Рашель обняла ее и успокаивающе зашептала что-то. Мысленно я молил Бога, чтобы они повиновались молча, не пытаясь спорить со мною. Я чувствовал, что, стоит кому-нибудь из них сказать хоть слово, я не выдержу и расскажу им все, что думаю на самом деле. И присутствие полицейских агентов меня не удержит – слишком тяжело было на душе, и тяжесть увеличивалась с каждым мгновением пребывания здесь.

– Нам нет нужды собираться, – сказал негромко г-н Лакедем. – Я давно ждал чего-то подобного. Юго, – он повернулся к слуге, – принеси наши дорожные сумки.

Слуга стряхнул с себя оцепенение, но тут вперед выступил старший сбир.

– Оставайся на месте! – прикрикнул он. – Этим людям запрещено забирать с собой что бы то ни было!

– Им предстоит очень долгая дорога! – возразил я, надменно глядя на агента. – Вы хотите, чтобы я сам им прислуживал, да еще обеспечил их всем необходимым за собственный счет? И не подумаю! – И, обратившись к Юго, бросил небрежно: – Делай то, что сказал хозяин! Поторапливайся, ты тоже поедешь с нами!

Лицо Юго посветлело. Он спешно исчез. Старший сбир не пытался ему помешать, но мне сказал с робкой укоризной:

– В таком случае позвольте нам хотя бы осмотреть их поклажу!

– И не подумаю! – повторил я еще заносчивее. – У вас свое дело, у меня – свое. Я поступаю так, как нахожу нужным!

На некоторое время в передней воцарилась напряженная тишина. Я смотрел поверх голов и почти физически чувствовал, с какой ненавистью буровили меня взгляды моих друзей. Думаю, удары шпаги причинили бы мне меньше страданий. Утешало лишь одно: рано или поздно они узнают правду. И тогда с величавой скромностью я приму их извинения и сожаления. Пока же до того момента было очень далеко.

– Нам приказано описать все имущество, находящееся в доме, – сказал первый сбир, обращаясь к Исааку Лакедему. – Мы останемся здесь, дабы ничего не пропало.

– Делайте что хотите, – сухо ответил ростовщик, глядя не на него, а на меня. – Мне все равно. Желаю вашему господину воспользоваться моими деньгами на благо Франции. – В голосе его прозвучала едкая ирония. – Надеюсь, он не забудет и вас, своих верных слуг.

Вернулся Юго, тащивший два больших дорожных мешка, туго набитых и перетянутых крест-накрест кожаными ремнями. Г-н Лакедем ласково потрепал по плечу преданного слугу, после чего повернулся ко мне:

– Мы готовы, господин офицер. Куда вы собираетесь нас везти?

Заметив, что старший сыщик открыл рот, я поторопился его опередить.

– В Барселону! – выпалил я, напустив на себя вид важный и многозначительный. – Надеюсь, сударь, вы знаете, где находится этот город?

Голова ростовщика поникла. Видимо, он все-таки надеялся на то, что его арест не будет связан с прошлым.

Я поспешно вышел на улицу и подал знак Мушкетону. Через несколько мгновений черный экипаж с решетками на окнах подкатил к крыльцу. При виде ее г-н Лакедем отступил на шаг и тихо ахнул, но быстро овладел собою и молча поднялся в карету. Я хотел было помочь г-же Сюзанне и Рашели забраться в экипаж, но обе они лишь одинаково уничтожающе взглянули на меня. Подоспевший Юго помог им сесть. Когда и он поднялся вслед за хозяевами, я запер дверь экипажа и вновь вернулся в дом. Сбиры встретили меня упреками, которых я не пожелал слушать, еще раз повторив, что у меня есть приказ и я его выполняю так, как нахожу нужным.

– Вы же можете спокойно заниматься своим делом, – милостиво разрешил я, при этом выразительно похлопав по висевшей на боку шпаге. – Осматривайте дом, описывайте имущество. Мне пора!

– Но вы не даете нам этого сделать! – в один голос воскликнули отчаявшиеся полицейские. – Вы не позволили нам допросить хозяев, а слуга не оставил нам ключей от сундуков!

– Так взломайте их! – посоветовал я высокомерно. – Неужели вам никогда не приходилось это делать? Ни за что не поверю. Впрочем, как хотите. Счастливо оставаться!

И я ушел, предоставив сбиров самим себе. Поистине, Арамис был прав. Выполняя письменные предписания буквально, можно много чего сделать. В полном соответствии с приказом я арестовал семейство Лакедемов. Выполняя предписание о срочности, не позволил их допросить. Запрет на поклажу в приказе не значился – как не значилось там ничего о необходимости подвергнуть последнюю осмотру.

И ни слова не говорилось в нем о том, что я, кадет королевской гвардии Портос, обязан сотрудничать с агентами главного полицейского наместника славного Парижа. Из города я выехал в состоянии духа значительно более добром, нежели то, в котором недавно подходил к особняку г-на Лакедема. Что до направления, в котором я собирался двигаться, то тут я целиком полагался на Мушкетона, единственного, кто знал о конечном пункте нашей экспедиции – конечно, без подробностей.

Однако дорога оказалась тяжким испытанием. Уже во время первой нашей остановки в Фонтенбло мне пришлось испытать то презрение и неприязнь, которые исходили от моих подопечных, и не иметь возможности хоть как-то оправдаться в их глаз. Разумеется, я хотел открыться Исааку Лакедему – хотя бы ему одному. Пока мы меняли лошадей, я отправил Юго купить провизии на дорогу, сам же подошел к карете. Я совсем уж было собрался пригласить моего подопечного на разговор, как на глаза мне попался местный кабатчик, чересчур внимательно, по моему мнению, глазевший в нашу сторону. И я тотчас отошел от кареты, предварительно захлопнув дверцу.

Та же история повторилась и в Невере, где мы остановились на ночлег. Правда, на сей раз подозрительным мне показалось поведение не кабатчика, а компании каких-то странных господ, остановившихся в той же гостинице. Вновь я старался держаться в стороне от арестантов, препоручив их заботам Юго и Мушкетона. Сняв для семейства Лакедем две комнаты во втором этаже, сам я всю ночь провел у их двери. Меня заботила не только их безопасность, но и то, что г-н Лакедем, отчаявшись, мог попытаться бежать. Тогда бы мой план их спасения рухнул.

Если бы мы могли ехать не останавливаясь – о, все было бы куда проще и легче! Я отдыхал душою в то время, когда Мушкетон, сидя на высоких козлах, лихо нахлестывал пару серых лошадок, запряженных в тюремную карету. Но время от времени приходилось менять коней на станциях (трудностей это не представляло никаких – бумага за подписью кардинала действовала безотказно, так что мне завидовали даже королевские курьеры, которых я пару раз оставлял без новых скакунов). И вот тут следовало держать ухо востро: я был уверен в том, что вокруг есть, пусть даже невидимые мною, шпионы его высокопреосвященства. В таких-то местах, в виду посторонних, мои подопечные могли выдать себя и меня неосторожным словом или даже жестом. Поэтому скрепя сердце я продолжал терпеть упорное нежелание Рашели даже смотреть в мою сторону, отказ Исаака Лакедема и его жены разделить со мной трапезу (вместо обеда на казенный кошт Юго, с моего разрешения, покупал им снедь, и они трапезничали, не выходя из кареты).

Как я уже говорил, в Невере мы заночевали, и завтракать нам пришлось вместе. Собственно, ни г-жа Лакедем, ни Рашель не вышли к столу. Они оставались в комнате; г-н же Лакедем принял мое приглашение молча. Во все время завтрака он хранил молчание, едва притронувшись к еде; мой же аппетит не могли испортить ни его отношение, ни предстоящие трудности, из которых презрение друга моего отца было самым малым. Я поглощал лососину, приготовленную в пряном соусе из красного вина, запивал ее превосходным бургундским. В конце концов мне доставляло некоторое удовлетворение то, что я мог пировать и угощать г-на Лакедема за счет нашего смертельного врага, дона Жаиме душ Сантуша, – ведь деньги на дорожные расходы я получил именно от него. Это лишь разжигало мой аппетит, на отсутствие которого я, впрочем, никогда не жаловался.

Господин душ Барруш – а с момента отъезда из Парижа я про себя все чаще называл его подлинным именем – смотрел на меня с нескрываемым отвращением.

Отодвинув тарелку, я сказал:

– Не кажется ли вам, господин Лакедем, что, отказываясь от еды, вы тем самым лишаете поддержки собственных близких, тех, кому она чрезвычайно важна?

Судя по его лицу, он хотел что-то съязвить, но я не дал ему произнести ни слова:

– Вам необходимы силы – хотя бы для того, чтобы перенести эту дорогу. Голод лишит вас сил и добавит забот вашей жене и дочери. Ешьте. Если вас смущает мое присутствие – я вас оставлю.

Сказав так, я действительно вышел из-за стола и отошел к окну.

Краем глаза я заметил, что, после некоторого замешательства, ростовщик пододвинул к себе блюдо с рыбой и принялся за еду. Видимо, мои доводы показались ему разумными.

Дождавшись, пока он покончил с едой, я вызвал Юго и приказал ему отнести в комнату, где находились женщины, двух жареных цыплят и бутылку вина. Старик вопросительно посмотрел на хозяина. Г-н душ Барруш молча кивнул, и слуга отправился выполнять приказ. После его ухода ростовщик негромко сказал:

– Очень благородно с вашей стороны, господин тюремщик, заботиться о здоровье узников. Надеюсь, и за это Господь не оставит вас Своей милостью.

Я хотел промолчать на эту колкость. Но не удержался. По счастью, в столовой никого не было. Я сказал:

– Вместо того чтобы оскорблять меня, может быть, незаслуженно…

– Незаслуженно?! – взорвался он. – Хотя да, ведь вас не в чем винить – вы всего лишь стремитесь выполнить приказ как можно лучше! Незаслуженно, черт побери!

– Да, незаслуженно, – твердо повторил я. – Я мог бы вам объяснить…

– Ничего не нужно объяснять, господин Портос, – перебил он с презрительной усмешкой.

– Тогда давайте просто поговорим, – предложил я. – О чем хотите. Отец говорил, что неторопливая беседа способствует пищеварению. Если хотите, можем поговорить о географии.

Неожиданные слова мои поразили душ Барруша. До того он смотрел в сторону, теперь же удивленно уставился на меня.

– О географии? – переспросил он, словно не веря собственным ушам.

– Ну да, почему бы и нет? О географии. Знаете – описание других стран, а также сел и городов, в них находящихся. Они носят имена, подобно людям… Да! – Я улыбнулся. – Вот, кстати, об именах, которые люди носят. Например, если бы не было прозвищ или фамилий, представляете, сколько путаницы могло бы происходить? Скажем, направил бы меня мой командир… ну, вот, к какому-то Жаку. Но у меня, по меньшей мере, шесть знакомых носят это имя! И если командир не уточнит, которого именно Жака он имеет в виду, я не буду знать, к кому идти… – Произнося все это, я пристально смотрел на ростовщика. – Мне придется выбирать самому. И если я ошибусь и передам распоряжение не тому Жаку – разве будет в том моя вина? Нет, вина в таком случае целиком ляжет на моего командира, господина Дезэсара, который не соизволил уточнить.

Лакедем – душ Барруш недоуменно хмурился, ничего не отвечая. Видно было, что он чувствовал за моими словами особый смысл, но никак не мог понять, какой именно. Тем не менее в его взоре пропала первоначальная враждебность, и это меня уже несколько приободрило.

– Пора ехать, – сказал я. – Ступайте за вашим семейством, господин Лакедем. И по дороге подумайте о том, что я вам сказал. Об именах и…

– … И географии, – пробормотал он. – Я понимаю, что вы хотите подать мне надежду, но… – Г-н Лакедем замолчал. – Бог вас поймет. – Он опустил голову. – Может быть… Если я ошибся…

Спустя полчаса мы выехали из Невера – на юг. Далее я воздерживался от разговоров с Лакедемом – душ Баррушем и тем более – с Рашелью. Так было и в Лионе, где мы вновь останавливались на ночь, и в Сент-Этьене, и в Гренобле. Вновь я не спал, охраняя комнаты, в которых отдыхало семейство Лакедем. Я предпочитал дремать в седле – по тем же причинам, что и раньше. Несмотря на то что мои слова посеяли некоторую растерянность в душе ростовщика, ни он, ни остальные по-прежнему не скрывали своей враждебности. Стиснув зубы, я терпел – но до тех пор, пока однажды, во время такой вот остановки, едва не случилось непоправимое. Собственно говоря, это была предпоследняя наша остановка – в окрестностях Гренобля. Арестованные совершили небольшую прогулку – под бдительным присмотром вооруженного Мушкетона, – я же, пообедав в харчевне, почувствовал, что более не смогу продолжать путь, если хотя бы на полчаса не прилягу. К тому времени мы были в дороге не менее пяти дней. Я улегся прямо на земле, подстелив под себя плащ и положив под голову седло.

Проснулся я внезапно – и своевременно: дочь Исаака Лакедема склонилась надо мной, высоко подняв правую руку. В руке сверкал стилет с узким лезвием. Вскочив на ноги, я перехватил ее руку, легко вырвал оружие и отбросил его подальше.

Так дальше не могло продолжаться. Воспользовавшись тем, что Мушкетон уже усадил остальных в карету, я притянул ее на мгновение к себе и прошептал:

– Послушайте же, оглянитесь по сторонам, черт побери! Я не могу сказать вам всего, но, может быть, вы сами догадаетесь… Оглянитесь, говорю я!

Девушка решительно вырвала у меня руку, но мои слова ее удивили. В глазах ее, кроме ненависти и презрения, появилась слабая тень удивления. Подчиняясь моим словам, она осмотрелась.

– Ну?! Неужели вы ничего не замечаете? – Я старался не повышать голос. – Вы ведь должны помнить Испанию! Разве эти места похожи на нее? Разве горы, которые вы видите на горизонте, похожи на Пиренеи? Посмотрите, внимательнее посмотрите, вон туда! – Я указал в сторону горизонта, где за величественными отрогами угадывалось холодное сияние альпийских снегов. – Вдохните этот воздух, – и я с удовольствием набрал в легкие теплый воздух, в котором, однако, удивительным образом присутствовал запах снежной свежести. – Посмотрите, ведь это те вершины, на которые когда-то, перед своим походом, смотрел великий Ганнибал, и, возможно, с того места, на котором сейчас находимся мы!

– Что вы имеете в виду? – спросила Рашель, и в голосе ее появились неуверенные нотки. – Ганнибал? Какой Ганнибал, что это значит?..

Воспользовавшись тем, что мне удалось зародить в ее душе сомнение, я вновь взял ее за руки, и на этот раз она не вырывалась.

– Рашель, – сказал я негромко. – Посмотрите мне в глаза. Посмотрите же!

Она робко подняла голову, и я увидел в ее глазах слезы.

– Не плачьте, умоляю! – Я чувствовал, как у меня защемило сердце. – Неужели вы могли поверить, что я отдам вас и ваших родителей в лапы инквизиторов? Неужели вы так плохо знаете меня?

– Но что же в таком случае вы делаете? – спросила она растерянно. – Разве вы не везете нас в Испанию… – Тут она, видимо, вспомнила мои слова и еще раз оглядела окрестности. Щеки ее слегка порозовели. – Послушайте, господин Портос…

– Называйте меня Исааком, – сказал я. – Портос остался в Париже. Здесь есть только Исаак де Порту. Исаак ду Пирешу, ваш родственник и верный друг. Вы спрашиваете, куда я вас везу? Туда, где вы сможете чувствовать себя в безопасности. Мне, право же, очень жаль, что во Франции это оказалось невозможным. Нет, милая Рашель, мы направляемся не в Испанию. Осталось совсем недолго, день или, может, чуть больше. Но, прошу вас, ни слова не говорите вашим родителям. Только при великом Генрихе эти края отошли под власть французских королей. И сегодня тут полно шпионов, которые служат всем на свете – кардиналу, королю, Папе Римскому, императору. А местные жители смотрят во все глаза на чужаков. Одно неосторожное слово и даже движение могут сорвать наши планы. И тогда мы все погибли. И ваша семья, и я. Дайте слово!

– Ваши планы? – повторила Рашель. – Ваши планы? Но в чем они заключаются?

– Дайте мне время, – попросил я. – Совсем немного времени, и вы обо всем узнаете.

Она молчала. Поискав в траве, я нашел отброшенный стилет, протянул его ей и настойчиво повторил:

– Рашель, обещайте, что ничего не скажете родителям! Я сам едва не проговорился вашему отцу.

Взяв свое оружие, она, словно в раздумье, провела по лезвию пальцем. Покачала головой:

– Дать слово? Но в чем? Вы же не сказали ничего определенного. – Рашель отвернулась. – Хорошо. Я верю вам, Исаак. Может быть, это ошибка, в которой придется горько раскаяться, но я верю вам. Я ничего не скажу ни отцу, ни матери.

Я проводил ее к карете, Мушкетон привычно задвинул засовы, и мы двинулись дальше. После короткого объяснения с Рашелью – если можно было так это назвать – я чувствовал себя значительно лучше. И хотя следовало по-прежнему оставаться начеку, я был уверен, что план мой наполовину удастся. Наполовину – потому что потом нужно будет возвращаться в Париж.

Теперь предстояло самое важное и опасное – пересечение границы. Воспользоваться обычной дорогой – значило оказаться под пристальным вниманием разных шпионов: приграничные городки поистине средоточие подобных господ. Мне же необходимо было стать невидимым для них – и сделать таковыми своих спутников. План у меня сложился с самого начала, и в нем важную роль я отводил своему слуге.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой я выполняю поручение

Через пять дней после того, как мы покинули Париж, глазам моим предстали предгорья Альп и неширокая река Дюранс, разделявшая в этом месте владения французского короля и герцога Савойского. Как я и говорил Рашели, лишь при великом Генрихе здешние места перешли под власть французской короны. Однако ситуация была непрочной, хрупкий мир грозил новой войной. На то указывало и обилие солдат в окрестностях границы. Французских с этой стороны Дюранса и савойских – по другую. Власть в этих краях принадлежала губернатору провинции Дофине, сидевшему в Гренобле. Однако то ли он здесь не бывал, то ли ослеп. Во всяком случае, оборванцы в мятых касках и давно не чищенных кирасах, гордо именовавшие себя солдатами французской короны, никак не могли бы оказать серьезное сопротивление савойцам или их союзникам испанцам, буде герцог КарлЭммануил надумает вторгнуться в пределы французских Альп.

Именно об этом, отвлекшись от собственных дел, думал я, проезжая по городкам, разбросанным вдоль границы. Крохотные гарнизоны, стоявшие в них, походили друг на друга бедственным состоянием оружия и снаряжения, нищенским положением солдат и скрыто-враждебным отношением местных жителей, все еще считавших себя подданными герцога Савойского. Увиденные картины столь поразили меня, что я на некоторое время забыл о главной своей цели и решил, что полезно будет собрать сведения о здешнем состоянии дел и сообщить их начальству – хотя бы капитану Дезэсару. Но впрочем, я тут же сообразил, что мне будет трудновато объяснить, откуда я так хорошо знаю франко-савойскую границу. Это соображение немедленно вернуло мои мысли в прежнее русло, и я направился к Маржаку – городу, расположенному на самом берегу Дюранса. Русло реки здесь изрядно сужалось и круто изгибалось, направляя свои воды к широкой Роне. В самом узком месте оба берега соединял мост, достаточно широкий и вполне крепкий для того, чтобы проехала карета. Трудности же заключались в том, что у въезда на мост находился пост, где вместе с таможенниками несли службу несколько солдат. Предъявлять подорожные документы здесь я не хотел: какой-нибудь особо ретивый малый мог бы указать мне, что я приехал не туда, куда должен был. Результатом подобного объяснения стало бы либо вмешательство местного начальника, либо вооруженная стычка с приграничным патрулем. В первом случае моим подопечным грозила та самая судьба, от которой я надеялся их уберечь. Даже если бы мне удалось выйти сухим из воды, их бы отправили в Барселону в другом сопровождении. Во втором же случае, то есть если бы мы смогли прорваться на тот берег силой, для меня был бы закрыт путь к возвращению – чего я тоже всячески хотел избежать; г-н же Лакедем с семейством и в этом случае мог быть передан инквизиции.

Итак, открытое пересечение границы было невозможным. К тайным же действиям подобного рода я был не готов.

Все это мне удалось узнать, объезжая окрестности в одиночку. Подопечные мои ждали в карете, которую Мушкетон подогнал к постоялому двору на въезде в Маржак. Вернувшись из разведки, я узнал от хозяина постоялого двора, что и солдаты, и таможенники подчиняются некоему капитану Жозефу де Бриссо, местному уроженцу, получившему этот пост по выходу в отставку. Мой собеседник, говоривший с сильным итальянским акцентом, называл капитана «сеньором». Бриссо был тяжело ранен два года назад, во время неудачной осады королевскими войсками гугенотской крепости Монпелье. Здесь же г-н Бриссо командовал двумя десятками солдат и десятком чиновников таможенной службы. Дом его, важно именуемый «отель Бриссо», как это обычно бывало, служил одновременно и жилищем капитана, и казармой гарнизона. Хозяин постоялого двора был столь любезен, что показал мне «отель Бриссо» – по его словам, самый большой дом в Маржаке. Мы отправились туда. Хотя я пока не знал, что и как буду говорить неизвестному капитану.

У высокого крыльца слонялись без дела десяток вояк разного возраста и с разномастным оружием в руках, как я понял – местный гарнизон почти в полном составе. Спешившись, я бросил поводья ближайшему из них – долговязому малому лет двадцати пяти. Солдат был обряжен в обычное и довольно опрятное платье горожанина. Нечищеная каска, из-под которой торчали рыжие кудри, придавала ему вид скорее нелепый, чем воинственный, а внушительных размеров мушкет он выронил, когда ловил поводья. Я приказал горе-воину постеречь коня, Мушкетону – не допускать, чтобы кто-либо сунулся к карете, а сам быстро взбежал по кривоватым ступеням крыльца. Отворяя тяжелую дверь, я успел увидеть, как мой слуга, во исполнение приказа, зарядил своего славного тезку пятью пулями и взвел курок.

В передней «отеля Бриссо» было просторно, но темно. Несколько особ подозрительно вида – из тех, кто предпочитает лунный свет солнечному, – слоня-лись от стены к стене. При моем появлении они исчезли в мгновение ока, словно тени. В опустевшем помещении остались только я да солдат в кирасе и каске, с длинной шпагой на перевязи, охранявший высокую дверь. Он показался мне единственным из всего гарнизона Маржака, кто был похож на солдата. Как можно было понять, за дверью как раз и находился сам г-н Бриссо. Через мгновение, впрочем, появился лакей – крепкий малый в старой ливрее. Поинтересовавшись, кто я такой и с какой целью беспокою капитана, он попросил меня немного подождать.

– Господин де Бриссо очень занят, сударь, – сказал он, уставившись в пол и лишь изредка бросая на меня настороженные взгляды. – И вообще, лучше бы вам прийти после обеда…

Я бесцеремонно отстранил его и решительно направился к двери. Караульный не успел мне помешать, так что через мгновение я уже находился в кабинете г-на капитана. Это было такое же просторное помещение, но, в отличие от передней, светлое. Вся обстановка состояла из внушительных размеров стола и такого же большого кресла. И вот за этим-то столом в кресле и восседал г-н Жозеф де Бриссо, начальник гарнизона славного города Маржак. Вернее было бы сказать, что этот господин не восседал, а возлежал. Руки его покоились на подлокотниках, голова была запрокинута так, что над расстегнутым воротом сорочки видна была лишь торчащая вверх старомодная борода а-ля Генрих Наваррский. При этом он громко храпел – храп моего Мушкетона, порой доводивший меня до полного исступления, казался, по сравнению с этим, легкой приятной музыкой. Удивляться тому, что капитан спит так крепко в не подходящее для сна время, не приходилось: на столе выстроились палисадом винные бутылки, числом не менее дюжины. Опустошили их недавно. Сильный винный дух, исходивший из легких г-на Бриссо, заполнил все пространство, так что я невольно закашлялся. Кашель, стук захлопнувшейся двери и звон моих шпор сделали свое дело. Храп прекратился, и достойный муж медленно опустил голову, так что полуоткрытые глаза остановились на моей фигуре. Взгляд его становился все более осмысленным, а остановившись на пистолетах, торчавших за моим поясом, г-н Бриссо нахмурился и поправил перевязь, съехавшую во время сна куда-то под мышку. После первых же слов, произнесенных г-ном Жозефом де Бриссо с итальянским акцентом (хотя и не столь сильным, как у хозяина постоялого двора), я понял, что передо мною – старый служака, каких я немало повидал в Гаскони. Природный, но необразованный ум таких господ с возрастом обретает изрядную глубину под воздействием опыта – или окончательно исчезает из-за непрерывного пьянства и обжорства.

Итак, обнаружив у себя в комнате незнакомого военного, г-н Бриссо первым делом поинтересовался целью этого визита. Голос его был хриплым от сна. Я представился ему, объяснил, что миссия моя конфиденциальна и разглашению не подлежит, после чего предъявил письмо его высокопреосвященства, предписывающее оказывать мне всяческое содействие. Спрятав письмо во внутренний карман, я сообщил затем капитану, что я и особы, мною сопровождаемые, нуждаемся лишь в ночлеге – и только на одну ночь. Обрадовавшись возможности немедленно оказать содействие парижскому гостю, капитан тотчас предложил воспользоваться его гостеприимством.

– Дело в том, – ответил я, – что мне необходимы две комнаты, желательно – просторные. Кроме того, желательно, чтобы в эти комнаты можно было попасть незаметно – люди, которые приехали вместе со мной, должны быть укрыты от посторонних глаз. В том числе и от глаз ваших солдат, господин капитан.

Капитан величественно взмахнул рукою.

– Дом огромен, – сказал он, – солдаты расквартированы в комнатах на первом этаже. Там же и мои покои. Я, господин Портос, старый солдат и предпочитаю жить по старинке. Весь второй этаж – в вашем распоряжении. С черного хода туда ведет лестница, так что ни вас, ни особ, вами сопровождаемых, никто не увидит. Даже я! Можете ничего не объяснять, сударь, – я знаю, что такое королевская служба.

Что ж – одна проблема была решена. Я попросил позволения осмотреть комнаты. Тот же лакей проводил меня на второй этаж. Убедившись, что все обстояло именно так, как говорил г-н де Бриссо, я отослал лакея, после чего разместил в самой большой комнате семейство Лакедем, а меньшую, рядом, занял сам. Отозвав г-на Исаака в сторону, я предупредил его, что ночью нам, возможно, придется покинуть гостеприимный кров.

– Будьте наготове, – сказал я. – И учтите, что дорога может оказаться трудной, так что проверьте обувь – особенно у дам.

После памятного разговора о географии я старался избегать дополнительных объяснений, особенно с ним, и сейчас во взгляде его впервые появилась надежда.

Приказав Мушкетону перенести сюда вещи и ждать моего появления, я вернулся к г-ну Бриссо. За это время бравый капитан вполне оправился и от предобеденного сна, и от моего внезапного появления. Пустые бутылки со стола исчезли, зато появились чернильница, перья и устрашающей величины фолиант с растрепанными страницами, в углу возникла стойка с несколькими мушкетами, а в передней – солдаты, причем вид их теперь был куда более воинственным и бравым, чем совсем недавно. Сам капитан, в добротном камзоле темно-бордового цвета, со шпагой на перевязи и в широкополой шляпе с полями, обшитыми галуном, предстал теперь настоящим старым служакой. Только сейчас я обратил внимание на шрамы, покрывавшие его широкое лицо, а также на то, что при ходьбе он сильно хромал – видимо, тоже из-за какого-нибудь старого ранения.

Подивившись про себя быстрому преображению, свидетельствовавшему о недюжинных командирских способностях славного Бриссо, я вступил с ним в неторопливый разговор, касавшийся возможной франко-савойской войны. Суждения его оказались дельными, выдававшими человека опытного и знающего. Особенно удивила осведомленность капитана в том, что происходило по ту сторону границы. Среди прочего он сообщил, что на левом берегу реки то и дело появляются небольшие отряды испанских солдат – союзников герцога Савойского.

– Приходится держать ухо востро, – сказал он. – Пока ни испанцы, ни савойцы не пытались пересечь реку, но пару раз, вроде бы случайно, стреляли в моих людей. Не нравится мне это. – Г-н Бриссо доверительно наклонился ко мне. – Поверьте моему слову, господин Портос: тут пахнет нешуточной войной. И то сказать – вся Европа воюет.

Мое искреннее восхищение его осведомленностью расположило де Бриссо ко мне, так что вскоре он пригласил меня на обед, разумно полагая, что всякое истинное содействие начинается за столом.

– Думаю, и особы, которых вы сопровождаете, не откажутся утолить голод и жажду, – радушно сказал он. – Так что – приглашаю вас, господин Портос, и ваших друзей, – он особо выделил это слово, – разделить со мною трапезу.

Но в мои планы как раз не входило знакомство семейства Лакедем с почтенным капитаном, особенно после того, как я убедился в его недюжинной наблюдательности. Я замялся. Меж тем де Бриссо, который, похоже, сам только мечтал предаться греху чревоугодья, расписывал прелести грядущего застолья. Особенно он напирал на удивительный талант своего повара:

– Когда-то Гийом служил кулинаром в Париже! И уверяю вас, нет на свете человека, который так приготовит телячью печень под маринадом. Под настоящим маринадом, сударь! А пастилка из бараньей лопатки! Вы никогда не ели ничего подобного, даже не спорьте!

– Я и не спорю, тем более – с таким знатоком, – ответил я с улыбкою, – но, видите ли, господин де Бриссо, – тут лицо мое приняло озабоченное выражение, – как я уже имел честь сообщить, выполняемое мною поручение имеет конфиденциальный характер.

При этих словах комендант понимающе кивнул.

– И потому, – продолжил я уже без улыбки, – мне строжайшим образом было указано не допускать случайных встреч с сопровождаемыми мною персонами. С кем бы то ни было, даже таким, безусловно, заслуживающим всякое доверие человеком, как вы, господин де Бриссо. Буде же встречи такие случатся, я должен принять меры к пресечению нежелательных последствий, – и с этими словами похлопал себя по шпаге. – Вы мне глубоко симпатичны, господин капитан, но приказ есть приказ! – И я огорченно вздохнул.

Комендант онемел. Перспектива быть заколотым всего лишь за любопытный взгляд, брошенный на каких-то путешественников, ему явно не улыбалась.

– О… – пробормотал он спустя несколько мгновений. – Понимаю… Коли так… – И растерянно пожал плечами.

Я предложил:

– Пусть ваш чудесный кулинар приготовит для моих подопечных обед на три персоны и сложит все кушанья в корзину. Мой слуга отнесет им. Таким образом, мы избежим нежелательных событий. В то же время совесть моя будет чиста, и я смогу по достоинству оценить искусство вашего Гийома и насладиться вашим обществом.

– Превосходно! – вскричал комендант облегченно. – Прекрасная идея, господин Портос! Я немедленно дам указания Гийому, а вы, милостиво прошу, отведайте пока этого замечательного вина!

Он усадил меня в огромное кресло, которое, очевидно, попало сюда из замка Гаргантюа, и во все время, пока повар где-то в глубине дома колдовал над котлами и кастрюлями, я наслаждался вином коменданта. Вино оказалось действительно превосходным, хотя и незнакомым.

Вскоре появился и Гийом – на удивление малорослый и щуплый человечек с живым приветливым лицом. Несмотря на соблазнительные ароматы кухни, ворвавшиеся вслед за ним, одежда его, включая огромный фартук, выглядела столь опрятно, будто он не приближался к печи ближе чем на милю. И это сразу же вызвало у меня большое к нему уважение.

В руках повар держал внушительных размеров корзину, прикрытую плетеной крышкой.

– Ага! – воскликнул комендант. – Вот и наш чародей, и, значит, господин Портос, обед готов – для всех.

Гийом торжественно приподнял крышку корзины.

– Куропатки, запеченные в тесте, – сообщил он неожиданно низким для его щуплого тела голосом. – Омлет а-ля Мод, с сахаром, корицей и лесными орехами. Суп из угря и шампиньонов. На десерт – бисквитные пирожные. И бутылка красного вина. Прошу вас, сударь. – Он с поклоном вручил мне корзину.

Мушкетон по моему приказу отнес все это нашим узникам, а я последовал за комендантом в столовую, где уже был накрыт стол. Стол был огромен, несмотря на то что обедали мы вдвоем с г-ном Бриссо. Обещанная пастилка из бараньей лопатки действительно оказалась шедевром кулинарии, о чем я не замедлил сказать сотрапезнику, который немедленно вызвал Гийома. Я выразил маленькому кулинару свое восхищение.

– Не раз пробовал это блюдо, – заметил я, – но никогда еще вкус не казался мне столь необычным и тонким. Поздравляю, дорогой Гийом, вы создали истинный шедевр!

– О, это очень просто, – ответил польщенный кулинар. – Все дело в соусе. Некоторые, как я знаю, ограничиваются шампиньонами и каперсами, между тем баранья пастилка должна иметь особый привкус.

– Как же вы готовите этот волшебный соус? – заинтересовался я.

– К обжаренным шампиньонам (их нужно нарезать мелкими ломтиками) я, как уже сказано, добавляю анчоусы и устрицы!

– Потрясающе! – воскликнул я. – Аромат моря столь необычно сочетается с мясным вкусом!

– А теперь попробуйте-ка вот это, – сказал гостеприимный хозяин, протягивая мне блюдо, благоухание которого затмило даже неподражаемую пастилку. – Это всего лишь филе пулярок. Казалось бы, что может быть проще? Но тут наш Гийом превзошел сам себя!

Обед проходил непринужденно и весело, и г-н де Бриссо чувствовал себя вполне счастливым от того, что угощает изысканными блюдами столичного гостя. Трапеза сопровождалась столь обильными возлияниями, что я начал беспокоиться за способность хозяина самостоятельно добраться до постели. Даже мне, признаться, хотелось сделать небольшой перерыв. И это притом, что, судя по пустым бутылкам в его кабинете, г-н де Бриссо приложился к вину задолго до моего появления.

Даже самый стойкий к выпивке человек имеет свой предел. Постепенно язык у г-на Бриссо начал заплетаться. У меня же к десерту уже сложился план, на который натолкнули, во-первых, итальянский акцент капитана, во-вторых – его осведомленность о происходящем на левом берегу Дюранса, и, наконец, в-третьих – непривычный вкус предлагавшихся за обедом вин. Я понимал, что виноград для них собрали по ту сторону Альп. И единственное, чего мне недоставало, – имени того замечательного человека, который обеспечивал гостеприимного владельца, оделяя Бриссо и вторым, и третьим. Пустившись в долгие рассуждения о достоинствах различных вин (признаюсь честно, половина моих речей была всего лишь повторением слышанного от других, а никак не выражением собственного опыта), я затем на все лады принялся расхваливать вина Маржака и, в конце концов, выразил желание прихватить дюжину бутылок с собою в Париж. Бриссо, цвет лица которого уже совпадал с цветом его камзола, выразил живейшее желание мне посодействовать и предложил воспользоваться его собственными запасами. Я отказался:

– Нет-нет, господин капитан, я бы предпочел приобрести нужное количество у вашего поставщика. Как, вы сказали, его зовут?

– Якопо, – тотчас подсказал Бриссо. И добавил, удивленно воззрившись на меня: – А разве я говорил о нем?

– Конечно, – теперь уже изобразил удивление я.

– Когда? – Бриссо нахмурился.

– Да вот только что! – Я наполнил стаканы, высоко поднял свой. – За ваше здоровье, господин Бриссо! И за здоровье доброго Якопо, вашего помощника!

Бриссо задумчиво осушил стакан и поставил его на стол. Движения его были нетвердыми, стакан полетел на пол и разбился. Капитан некоторое время смотрел на осколки, хмурясь и беззвучно шевеля губами.

– Славный Якопо, – сказал он наконец. – Иногда я захожу в его трактир опрокинуть стаканчик-другой. Сами понимаете – я должен поддерживать добрые отношения с горожанами.

– Конечно, конечно, – заверил я его. – Полагаю, вы совершенно правы… – Я поднялся из-за стола и сделал вид, что с трудом держусь на ногах. – Прошу меня простить, господин Бриссо, но вынужден вас оставить. Обед был отменный, а вино выше всяких похвал, и именно поэтому я должен немедленно прилечь.

Капитан предпринял попытку меня проводить, но успехом она не увенчалась, и любезный г-н Бриссо удалился в собственную спальню, опираясь на лакея и Гийома. Пока хозяин угощал гостя, оба этих достойных мужа тоже не теряли времени зря. Подозреваю, что Мушкетон, малый сметливый, им в этом помог. Троица выглядела весьма живописно.

Однако за обедом я узнал главное: почтенный трактирщик Якопо был контрабандистом, а значит, имел свои пути на ту сторону. Оставалось лишь воспользоваться этим. Теперь в игру должен был вступить мой верный слуга. Я отправил его разыскать Якопо и постараться нанять у доброго трактирщика лодку. Поначалу, припомнив времена дружбы со славным Андижосом, я подумывал прикинуться контрабандистом и подрядить самого Якопо или его помощников переправить нас на тот берег. Но по здравому размышлению отказался от этого плана. Слишком много горожан Маржака оказались бы в таком случае вовлеченными в тайну. Иные из них могли сорвать мой замысел – по болтливости, любопытству или из низменных побуждений.

Итак, я отправил Мушкетона на поиски Якопо. Вот он-то как раз и должен был разыграть отчаянного малого, рискнувшего ночью пересечь реку – чтобы обделать кое-какие темные делишки. Слуге моему и притворяться особо не приходилось, он должен был лишь изобразить самого себя; места же здешние, как он рассказал еще в Париже, были ему вполне знакомы.

Вернувшись, Мушкетон гордо сообщил мне, что лодку он нанял. Правда, Якопо запросил двадцать ливров. За такие деньги можно было не нанять, а купить лодку. И не одну.

– Но зато, ваша милость, – сказал Мушкетон, оправдываясь, – он кое-что рассказал. В последнее время на том берегу появились испанские солдаты, которых герцог призвал на случай войны. В городах у них никакой власти нет, но вдоль берега испанцы сами себе хозяева. А нам ведь добрых две мили добираться. Вот я и подумал: а не подняться ли нам вдоль этого берега? А уж потом переправляться.

Об испанских солдатах я уже знал из разговора с гостеприимным г-ном Бриссо. Но предложение Мушкетона не годилось: подниматься вверх по течению всегда труднее, так что мы могли потратить на это слишком много времени. Кроме того, двигаясь таким образом, мы непременно наткнулись бы на наш пост у моста, чего я хотел избежать с самого начала. Я решил придерживаться первоначального плана: пересечь Дюранс в самом широком месте, а затем добраться до конечной точки нашего путешествия посуху.

Дождавшись темноты, я осторожно постучал в дверь комнаты, где разместилось семейство Лакедем. Дверь тотчас распахнулась, словно весь день за нею только и ждали этого негромкого стука. Ростовщик вопросительно посмотрел на меня. Я сказал вполголоса:

– Господин душ Барруш, наше путешествие близится к концу. Нынче ночью мы должны переправиться во владения герцога Савойского. Я дал слово, что вы не попадете в лапы инквизиторов, – так оно и будет. Но сейчас начинается самая опасная часть нашего путешествия. Мне нужно, чтобы вы слушались меня беспрекословно. И вы, и ваша жена, и Рашель. И конечно, Юго. Даете ли вы мне слово?

Он молча кивнул.

– В таком случае мы немедленно покидаем Маржак. Советую вам оставить всю одежду, взяв с собою только деньги. И конечно, не забудьте письмо советника герцога Карла-Эммануила. Уверен, что оно по-прежнему у вас.

Г-н Лакедем снова кивнул. У меня отлегло от сердца: я опасался, что ростовщик перестал относиться к посланию советника савойского герцога как к охранительному талисману.

– Прекрасно, – сказал я. – В таком случае жду вас всех внизу. Будьте очень осторожны, вас никто не должен видеть. Солдаты спят, капитан и его слуги – тоже. Постарайтесь спуститься вниз так, чтобы никого не разбудить. Не зажигайте света. Торопитесь, господин душ Барруш, торопитесь! – И, сказав все это, я поспешил вниз, к Мушкетону.

Семейство Лакедем, сопровождаемое Юго, через черный ход проследовало во двор «отеля Бриссо». Как я и велел, они почти все оставили в доме. Прежде чем присоединиться к ним, я запер дверь их комнаты изнутри, затем перебрался по карнизу в свою комнату и запер ее, оставив ключ торчать в двери с внутренней стороны. Раскрыв окно, я вполголоса окликнул Мушкетона, передал ему оружие и необходимые припасы, а затем спустился вниз, стараясь шуметь как можно меньше. Вскоре наш маленький отряд узкими улочками вышел из Маржака и направился к реке. Приблизившись к условленному месту, Мушкетон знаками велел всем скрыться в прибрежных зарослях, а сам, пройдя еще десяток ярдов, негромко свистнул. Тотчас из тумана, клубившегося на берегу, беззвучно появилась неясная фигура; очевидно, это и был трактирщик Якопо. Мой слуга коротко сказал что-то, после чего Якопо вновь исчез в тумане. Мушкетон вернулся к нам.

– Пора, ваша милость. Лодка на месте, – прошептал он.

– Вот и подгони ее сюда, – так же шепотом приказал я. – Осторожность не помешает. Голову даю на отсечение – этот Якопо наверняка следит сейчас за тем, что ты будешь грузить в лодку.

Мушкетон молча выполнил распоряжение. Я велел ему отогнать лодку еще немного – так, чтобы с того места, где, как я подозревал, мог затаиться предводитель местных контрабандистов, из-за густого тумана нельзя было бы разглядеть моих подопечных. Выждав некоторое время, я велел всем забираться в лодку. Мы с Мушкетоном сели на весла.

В полной тишине, нарушаемой лишь негромкими всплесками весел, мы двигались по Дюрансу от одного укутанного туманом берега к другому. Белесая дымка скрадывала очертания, так что и г-н Лакедем, сидевший на носу, и г-жа Сюзанна, и Рашель, оказавшиеся на скамье передо мною, лишь угадывались неясными силуэтами. Размеренно погружая в речную волну весло, я испытывал странное чувство. Мне вспомнились рассказы отца Амвросия, учившего меня греческой литературе. Лета, через которую переправляет души угрюмый лодочник Харон, показалась мне вдруг похожей на туманный Дюранс. Несчастное же семейство Лакедем представилось этими душами, пораженными страхом перед грядущим.

Словно услышав мои мысли, Рашель сказала еле слышно:

– Как это похоже на преисподнюю… Мы оставили мир живых – и переправляемся сейчас туда, где уже ничего не будет…

– Вы оставили одну страну – и направляетесь в другую, – возразил я, несмотря на то что сказанное девушкой соответствовало моим ощущениям. – Вы уходите от опасностей, от предателей и врагов – к друзьям и, надеюсь, к безмятежной жизни.

Она не ответила. Вряд ли ее убедили мои слова. Я и сам не был уверен в сказанном.

Вновь над ночною рекою воцарилась тишина. Из-за густого тумана я не мог понять, далеко ли мы уже отошли от французского берега.

Неожиданно Мушкетон перестал грести и прислушался. Я последовал его примеру. Лодка продолжала медленно двигаться. Еще несколько мгновений – и днище зацепилось о камень, затем нос лодки мягко уткнулся в песчаный берег. Посудина Якопо остановилась.

Выбравшись на сушу, мы с Мушкетоном помогли покинуть лодку остальным. Затем мой слуга и Юго вытянули лодку и укрыли ее в прибрежных зарослях. После этого я сказал своим подопечным, молча окружившим меня:

– Здесь, на берегу, нужно будет соблюдать еще большую осторожность. Как я уже говорил, в окрестностях много солдат, испанских и савойских. Письмо, подписанное советником герцога, может послужить охранной грамотой. Но лучше бы нам вообще ни с кем не сталкиваться. Мы пойдем вдоль берега. Я – впереди, Мушкетон – позади. Постарайтесь идти как можно тише.

Между тем ночь уходила, и вместе с нею уходил туман. Мы прошли не более четверти пути, а уже совсем рассвело. Как ни странно, но теперь, когда нас не скрывали ни ночная темнота, ни речной туман, когда нас могли увидеть, я почувствовал себя куда бодрее и спокойнее. Нет, не Лету мы пересекли, а всего лишь границу. И не души сопровождал я, а измученных, бледных, но живых людей. И люди эти были очень дороги моему сердцу.

Вскоре мы добрались до города, который еще в Париже я определил конечной точкой нашей экспедиции. Когда мы подошли к воротам, он только пробуждался ото сна. Сонные солдаты в медных касках, стоявшие с внешней стороны, скользнули по нам ленивыми взглядами. Мы не привлекли их внимания – несмотря на то что, как мне казалось, являли собою живописную группу. Беспрепятственно пройдя по узким улицам, мы вышли на небольшую площадь перед приземистым собором, увенчанным фигурой ангела, держащего огромный крест. Здесь я наконец-то остановился и обратился к г-ну Лакедему – душ Баррушу:

– Ну вот, дон Карлуш, – и я сам удивился тому, как явственно дрожит от волнения мой голос, – мы прибыли во владения его высочества герцога Савойского, как я и обещал. Теперь вы, наверное, сможете занять пост финансового советника Карла-Эммануила. На свежей упряжке отсюда до Турина можно добраться за пять-шесть часов. Хотя я посоветовал бы вам поскорее перебраться в Рим. Там, под покровительством ваших влиятельных друзей, вы сможете не опасаться ни мести Жаиме душ Сантуша, ни инквизиции. А мне пора! К сожалению, здесь мы расстанемся. Меня ждет служба.

– Как, вы намерены вернуться в Париж? – Он посмотрел на меня, как на безумца. – Вы ослушались приказа всесильного кардинала – и так спокойно говорите о своем возвращении туда, где он, несомненно, отправит вас в Бастилию?!

– Я сказал, что мне приказано доставить вас в Барселону, – объяснил я. – И это – Барселона. Вернее, этот милый городок зовется Барселоннетой, маленькой Барселоной. Райский уголок! Ну же, господин Лакедем, пойдемте! На нас уже глазеют зеваки! Нужно найти место для ночлега, и, мне кажется, вот эта уютная гостиница вполне подойдет!

Г-н Лакедем отшатнулся:

– Но я же читал приказ! Там говорилось о Барселоне, а вовсе не… Вы осмелились сыграть с его преосвященством такую шутку?! – с ужасом вопросил он. – Вы понимаете, что он может сделать с вами, когда узнает?

Я пожал плечами и постарался улыбнуться как можно беспечнее – несмотря на то что у меня на душе скребли кошки.

– Ничего он не сделает! – ответил я. – Ничего. Не волнуйтесь, господин душ Барруш! Ведь я выполнил приказ в точности. Ну а география – у меня всегда были с ней проблемы. Но разве можно наказывать за это королевского гвардейца? – И я торжествующе расхохотался, весело подмигнув ростовщику. – Я же не школяр!

Он конечно же не разделил моего веселья.

– Поедемте с нами, – предложил он. – Поедемте, у его высочества найдется место для такого прекрасного солдата, как вы!

Я покачал головой:

– Нет, я присягал королю Франции, поступить на службу к другому монарху, значит, нарушить ее. Единственным достоянием дворянина является честь. Изменив присяге, я утрачу ее – и, значит, стану по-настоящему нищим. Презренным нищим, господин душ Барруш.

Вторую причину я ему не назвал. Я не стал напоминать, что смерть отца все еще остается неотомщенной. Дон Жаиме душ Сантуш, если мое представление об этом человеке было правильным, непременно разыщет меня – в Париже. И тогда я смогу сдержать слово, данное себе над могилой Авраама де Порту.

В глазах Лакедема – душ Барруша заблестели слезы. Он порывисто обнял меня. Я поспешил освободиться от его объятий. На нас уже уставились зеваки, – по счастью, в столь ранний час их пока что было немного.

– Мушкетон! – крикнул я. – Черт побери, что стоишь столбом? Проводи госпожу Сюзанну и ее дочь до гостиницы! Ты, кажется, хвастал, что бывал здесь несколько раз? Оставляю моих друзей твоим заботам, надеюсь, ты устроишь все должным образом. Ты говорил, что горожане не в ладу с законами, так что смотри! – Я погрозил моему слуге, смотревшему на все с привычной невозмутимостью. – А нам с вами, господин душ Барруш, нужно найти здешнего капитана.

Как оказалось, дом, в котором обретался начальник Барселоннетского гарнизона, находился здесь же, на площади. Подходя к нему, я подивился схожести этого здания с «отелем Бриссо» в Маржаке. Да и сама Барселоннета казалась близнецом французского приграничного городка.

Я бы не удивился, если б узнал, что все местные жители находятся в родстве со своими французскими соседями. Но вот то, что капитан Джузеппе Бриззи выглядел двойником Жозефа де Бриссо, было поразительно. Сходство это таилось не во внешности и даже не в имени, по сути представлявшем итальянский вариант имени французского капитана. И даже не в акценте, точь-в-точь копировавшем речь уроженца Маржака. Что-то более важное сближало этих достойных господ. Но долго размышлять над этим я не стал. Представившись капитану Бриззи и вызвав большое удивление тем, что на голову ему свалился гвардеец французского короля, я немедленно представил своего спутника. И конечно же озадачил его еще сильнее.

Впрочем, ознакомившись с письмом, которое г-н Лакедем вручил капитану, синьор немедленно успокоился. Окончательно вернула ему спокойствие герцогская печать. Морщины, набежавшие на его лоб, разгладились. Он с большим почтением поинтересовался у «синьора Лакедеми» его нуждами и, услышав о желании важного гостя как можно скорее прибыть в Турин, тотчас распорядился заложить карету. Посетовав на немногочисленность гарнизона, капитан Бриззи пообещал выделить в сопровождение двух своих солдат.

Со мной же он теперь обращался не без высокомерия. Видимо, в его глазах я превратился всего лишь в мальчика на побегушках – даром что камзол мой украшал вензель французского короля. Я старательно подыгрывал ему, всем своим видом изображая подневольного маленького человека. Такое поведение немедленно расположило его ко мне. Я же, насколько это было возможным, рассыпался в комплиментах выправке солдат и состоянию городских стен. Любезно простившись с Лакедемом – душ Баррушем, который пожелал немного отдохнуть перед дальней дорогой, синьор Бриззи поинтересовался, собираюсь ли я последовать в Турин вместе с синьором Лакедеми.

– Что вы, господин капитан! – ответил я, энергично махнув рукою. – Мне велено было сопроводить их до вашего чудесного города. Наверное, мои командиры хорошо знают, что на вас можно положиться, – и зачем им в таком случае давать лишнее поручение такому неопытному человеку, как я? Нет, господин капитан, я немедленно отправлюсь в обратный путь. Но, господин капитан, мне было также велено передать двести ливров человеку, который обеспечит этих важных господ всем необходимым в дорогу. И я хочу немедленно отсчитать вам деньги, чтобы, не дай Бог, не забыть об этом в дорожных хлопотах. – С этими словами я извлек из внутреннего кармана кошелек. Он изрядно похудел за время нашего путешествия, но все еще производил внушительное впечатление. Капитан вытаращил глаза и открыл рот. Ничего не сказав, он только крякнул, когда я деловито отсчитал ему названную сумму. Синьор Бриззи оторопело уставился на тускло поблескивавшие кругляшки с профилем его величества короля Франции. Я отступил на шаг от стола и замер. Капитан перевел взгляд на меня. Я видел, что он подсчитывает в уме, сколько же из двух сотен осядет в его кармане. Судя по выражению его лица, подсчеты произвели на него приятное впечатление. Он сказал озабоченно:

– Синьор Портос, я прикажу выдать вам расписку.

Я пренебрежительно махнул рукой:

– Не стоит, синьор капитан. В том, что касается денег, начальству будет достаточно моего слова.

Услыхав это, синьор капитан не мог сдержать довольной улыбки, которая, впрочем, тут же исчезла, поскольку я продолжил:

– Но вот другая расписка мне действительно понадобится.

– Другая расписка? – Капитан воззрился на меня. – Какая еще, синьор Портос?

– Да вот именно такая расписка, что, мол, гвардеец по имени Портос доставил в город Барселоннета некоего Исаака Лакедема и членов его семьи, – сказал я небрежно, всем своим видом показывая, сколь малое значение придаю сказанному. – Служба! – И я развел руками, словно удивляясь прихоти своего начальства. – Доставляешь ли ты сундук или человека – будь добр отчитаться. Надеюсь, это не вызовет у вас затруднений?

Синьор Бриззи посмотрел на двести ливров, лежавших перед ним. Затем на меня. Моя бесхитростная физиономия убедила его в том, что никакого подвоха тут нет. Думаю, он к тому же быстро сообразил, что требуемая бумага для него куда менее важна, чем расписка в получении кругленькой суммы. Словом, капитан еще раз хмыкнул, покачал головой, пожал плечами и позвал помощника. Секретарь быстро написал то, что я ему продиктовал, после чего синьор Бриззи размашисто подписал расписку и приложил к ней печать. Я горячо поблагодарил его, отвесил поклон и вышел, оставив капитана любоваться неожиданно свалившимся богатством. Мне предстояло попрощаться с семейством Лакедем.

Прощанье оказалось самой тяжелой минутой в нашей одиссее. Все мои мысли до того были сосредоточены на том, чтобы добраться до Барселоннеты, теперь же, когда первая часть плана была осуществлена, я вдруг сообразил, что на самом деле совершенно не был к этому готов. Я пустился в эту авантюру очертя голову, мысленно воскликнув: «Будь что будет!»

Да, нам повезло – и вот пришло время навсегда расстаться с семейством, к которому я успел привязаться, и с девушкой, которую по-настоящему полюбил. Я шел к гостинице, в которой они остановились, и ноги мои тяжелели – словно в сапоги положили свинец. Что сказать г-ну душ Баррушу? Что сказать г-же Сюзанне? И какие слова произнести, увидев в последний раз Рашель?

Поднявшись по лестнице, я постоял у двери гостиничных покоев, в которые, по просьбе Мушкетона, хозяин поместил путешественников поневоле. Теперь и руки показались мне слишком тяжелыми – я ведь должен был постучать в эту дверь. И я постучал – коротко и решительно. Дверь тотчас распахнулась, и в смятенном состоянии духа я наконец предстал перед моими недавними подопечными – в последний раз. Глаза «Исаака Лакедема» были красными, несмотря на то что мое появление он встретил улыбкой. М-м Сюзанна Лакедем – или, вернее, Сюзанна душ Барруш – обняла меня. Она долго не разжимала объятий, спрятав лицо на моей груди; когда же наконец подняла голову, по ее щекам струились слезы. Еще раз горячо поблагодарив меня за спасение, супруги Лакедем – душ Барруш вышли из комнаты под каким-то предлогом, и я остался наедине с Рашелью. Все это время она неподвижно стояла в дальнем углу, так что, войдя в комнату, я не сразу ее заметил.

Мы молча смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Во всяком случае, я не знал. Ее лицо было удивительно спокойно, никогда ранее я не видел, чтобы она выглядела вот так, – напротив, мне всегда казалось, что малейшее движение чувств немедленно отражалось на этом дорогом мне лице. Мгновенным взмахом ресниц, дрогнувшими губами, блеском глаз.

Сейчас же она была столь неподвижна, что на долю секунды мне даже почудилось, что в комнате никого нет – лишь чья-то тень, в которой мое воображение угадало знакомые черты.

В самом деле, что мы могли сказать друг другу? Поклясться в вечной любви? Попрощаться? Пожелать удачи? Во всем этом не было никакого смысла, и мы оба понимали это.

Но и расстаться просто так, без единого звука мы тоже не могли. И потому одновременно произнесли:

– Рашель…

– Исаак…

Теперь ее неподвижное лицо ожило, она вздохнула, словно просыпаясь, провела рукой по щеке и слабо улыбнулась.

– Вам пора, – сказала Рашель.

– Да, пора.

– Я не хочу ни о чем говорить. – Девушка закрыла лицо руками. – Все это слишком тяжело, – она медленно отвела руки и еле слышно прошептала: – Прощайте, Исаак… Или отныне – только Портос? Впрочем, все равно. Да благословит вас Бог за то, что вы для нас сделали! Вспоминайте иногда… – Она не договорила, отвернулась.

Я ушел, и больше мы не виделись.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой я возвращаюсь в Париж

До темноты мы с Мушкетоном просидели в прибрежных зарослях. Я внимательно следил за дорогой, а он, став от рискованного путешествия чрезвычайно болтливым, развлекал меня историями о прежних своих похождениях в этих местах. Время от времени я останавливал его, когда мне казалось, что кто-то приближается к нашему укрытию. Он замолкал, но тут же вновь начинал свои бесконечные рассказы. В конце концов, я пообещал, что выдеру его как следует по возвращении, если он немедленно не замолчит. Мой верный слуга подчинился – я думаю, не столько из страха перед трепкой, сколько оттого, что ему и самому надоело молоть языком.

Около полуночи я наконец решил, что можно отправляться в обратный путь. Туман, обычное явление в этих местах, вновь окутал оба берега Дюранса. Мы спустили на воду лодку и совсем скоро оказались во владениях французской короны. Мушкетон высадил меня в ста ярдах от того места, где его ожидал Якопо. Я вернулся в «отель Бриссо». Перед уходом отсюда я специально неплотно прикрыл окно и ставни, так что теперь мне не составило особого труда проникнуть в дом. Оказавшись в комнате, я, как был, в одежде, рухнул на кровать и уснул мертвым сном, без сновидений.

– Ну и горазды же вы спать, господин Портос! – поприветствовал меня наутро гостеприимный г-н Жозеф де Бриссо – полный тезка итальянского капитана из Барселоннеты. – Уж мы целый день вчера пытались вас разбудить, и стучали, и звали – все напрасно!

– Все потому, господин Бриссо, что ваше вино чересчур крепко! – ответствовал я. – Куда там парижским винам!

Мой ответ вызвал у него настоящий восторг. На том мы и расстались – вполне довольные друг другом.

Дорога в Париж прошла без особых приключений. Я мысленно репетировал свой доклад командиру. Признаться, я все-таки побаивался за успех моего плана. Конечно, главная часть его была осуществлена – я спас своих друзей. Но, признаюсь честно, иной раз мне представлялось, как меня лишают шпаги и отправляют в Бастилию. Или на эшафот. Чем ближе подъезжали мы к Парижу, тем больше появлялось сомнений в успехе.

Теперь мы ехали и ночью, и днем, для чего мне приходилось чаще менять лошадей на станциях и постоялых дворах. Ноги мои превратились в сплошные кровоподтеки, платье и шляпа покрылись слоем пыли. Мушкетон громко и выразительно стонал – хотя на козлах сидеть было несравнимо легче, чем в седле. Тем не менее, уже через три дня после отъезда из Барселоннеты мы вновь въехали в Сен-Антуанские ворота. В первую очередь я вернул в гвардейскую конюшню карету с решетками и запорами. Избавившись от этого мрачного сооружения, я почувствовал облегчение.

Теперь предстояло доложить капитану о выполнении приказа. Результаты доклада могли быть самыми разными, и я не хотел ставить под удар моего верного слугу.

– Ступай домой, – сказал я Мушкетону, едва мы вышли из конюшен. – Жди меня там. Надеюсь, что долго меня не задержат. Задай корм Вулкану. – Я передал ему повод коня.

Мушкетон нерешительно потрепал коня по холке. Большую часть пути я проделал на сменных лошадях, только последние два часа – на Вулкане, ждавшем нашего возвращения в Фонтенбло. Но я так торопился, что едва не загнал беднягу.

– Может быть, вам стоило бы переменить платье, прежде чем идти к начальству? – озабоченно заметил Мушкетон, оглядывая меня с ног до головы. Я похлопал по шляпе, сбивая пыль с полей и плюмажа, и махнул рукой. Сегодня мне было не до забот о внешнем виде. Кроме того, я опасался, что от какого-нибудь случайного свидетеля капитан узнает о моем подлинном маршруте раньше, чем я успею ему объяснить. Поэтому я решил не следовать совету Мушкетона, а идти прямиком к Дезэсару.

Мой слуга уже уходил, когда я окликнул его. Он тотчас вернулся. Я вытащил изрядно похудевший за время поездки кошелек и бросил ему.

– Вот, возьми. Если я не вернусь, можешь оставить эти деньги себе, – сказал я ему. – На первых порах тебе хватит.

– А если вернетесь? – тотчас спросил этот плут с озабоченным видом, прикидывая кошелек на вес.

– Там посмотрим. – Я махнул рукой и направился в особняк Дезэсара. Как всегда, в приемной толпились гвардейцы нашей и других рот, просители, мушкетеры его зятя. Мое запыленное платье вызвало интерес, хотя и не чрезмерный. Протиснувшись сквозь толпу, я подошел к адъютанту. Видимо, он имел обо мне особые распоряжения. Едва от Дезэсара вышел очередной посетитель, как тотчас, не обращая внимания на протесты ждавших своей очереди, адъютант проводил меня в кабинет командира.

– Ба, Портос! Вот и вы! – приветствовал меня барон. – Не ждал вас так рано. – Он окинул одобрительным взглядом мои запыленные сапоги и шляпу с примятым плюмажем. – Да вы, я смотрю, настоящий кентавр – или как там греки звали лихих всадников?

При этих словах командира я молодцевато расправил плечи. Бросив взгляд в стоявшее у стены зеркало, я остался вполне доволен увиденным: на меня искоса смотрел рослый широкоплечий солдат в платье, покрытом пылью и конским потом, – образцовый исполнитель приказов. С гордым видом подкрутив ус, я вытянулся перед Дезэсаром и щелкнул каблуками.

– Да. Чувствуется, что вы торопились выполнить поручение, – продолжал капитан. – Садитесь, Портос! Я уверен, что хотя выглядите вы молодцом, но наверняка изрядно устали. Можете рассказывать, сидя в кресле.

Я послушно сел в огромное кресло, стоявшее напротив письменного стола капитана, но прежде положил перед капитаном приказ, подписанный кардиналом. И лишь после этого приступил к докладу – с тем важным видом, который обычно напускают на себя мои ровесники, когда им удается добросовестно выполнить ответственное поручение.

– Так вот, – сказал я с той неторопливостью, с какой заставлял себя говорить, чтобы скрыть гасконский выговор. – Так вот. Как вам известно, господин капитан, мною, в соответствии с полученным приказом, был произведен арест известных вам лиц. Я сделал это ранним утром, в шесть часов, ровно девять дней назад, то есть четвертого апреля сего года. При этом присутствовали два сбира, присланные главным полицейским наместником. Сначала, господин капитан, их было четверо, но поскольку вы упоминали только о двоих, то двое были отосланы их старшим, а двое других, как я уже имел честь доложить, присутствовали при аресте означенных лиц, которых я арестовал в количестве трех, – я вытянул вперед руку, – а именно: старый ростовщик, имя которого указано в приказе, то есть некий Исаак Лакедем. – Я загнул один палец. – Его жена, имени которой я не знаю. – Я загнул второй палец. – И его дочь, имени которой я тоже не знаю. – Я загнул третий палец. – Арестованные были посажены в карету, которой я был снабжен по вашему распоряжению. Кроме них я поместил в ту же карету слугу арестованного мною ростовщика. Поскольку в приказе ничего не говорилось о том, что арестованных не должен был никто сопровождать, я счел возможным предоставить им слугу. Ибо, господин капитан, дорога предстояла долгая, и она действительно оказалась долгой, а арестованные не являлись лицами благородного сословия, и я не мог выполнять обязанности их слуги! И потому…

– Хорошо, хорошо, Портос, – перебил меня капитан. – Вы поступили правильно, о слуге ничего не говорилось. Продолжайте, прошу вас. И если можно, покороче!

– Но, господин капитан, – удивленно сказал я, – ведь дорога была длинной! Почти девять дней! Не могу же я рассказать обо всем в двух словах!

– Вот как! Девять! – проворчал Дезэсар, проявляя первые признаки нетерпения. – Что ж, в таком случае у меня есть еще один повод хвалить вас за расторопность. Если бы вы находились в пути не девять дней, а одиннадцать или двенадцать, рассказ оказался бы еще длиннее. Тем не менее, я прошу вас опустить дорожные подробности. Надеюсь, арестованные не доставили вам чрезмерных хлопот?

– Никак нет, господин капитан, – ответил я важно. – И именно потому, что я позаботился о слуге для них. Вот он-то и выполнял все необходимые поручения, а мне оставалось лишь не спускать с них глаз во время остановок. Что я и делал. За исключением тех редких случаев, в которых я поручал наблюдение моему лакею по имени Мушкетон. Как вы понимаете, господин капитан, такое имя он получил не случайно, а именно потому, что весьма расположен к военной службе, дисциплинирован и расторопен. Разумеется, господин капитан, к его помощи я прибег потому лишь, что не мог совершенно обходиться без сна. Хотя и старался спать поменьше, но…

– Портос! – Дезэсар прихлопнул ладонью по столу, но тут же заставил себя улыбнуться и говорить обычным тоном. – Портос, я же сказал – можете обойтись без подробностей. Вы доставили арестованных, это я уже понял. Вы сделали это быстрее, чем я ожидал. Я предполагал, что дорога туда и обратно займет у вас не менее двенадцати дней, вы же обернулись в девять. Собственно говоря, от вас мне нужно лишь одно – письменное подтверждение того, что арестованные были приняты в Барселоне известным лицом. – Он, в насмешку, использовал оборот, который я вставлял то и дело – с важной многозначительностью. – Надеюсь, вы не забыли получить его, друг мой?

– Ну конечно, нет, господин капитан! – Я выпрямился во весь рост, эффектным жестом откинул плащ, расстегнул на камзоле верхние крючки и извлек на свет Божий расписку, написанную бургомистром Барселоннеты. Положив ее перед Дезэсаром, я шагнул назад и замер, являя собою аллегорическую статую, которую можно было бы окрестить «Служение долгу».

– Вот и славно, – пробормотал мой командир, разворачивая расписку. – Ступайте, Портос, вам нужно отдохнуть. Представляю вам три дня отпуска…

Молодцевато развернувшись, я направился к двери, мысленно благодаря Бога за то, что все обошлось. Но уже у двери я был остановлен Дезэсаром:

– Тысяча чертей, сударь! Вернитесь! Что это значит?! Где вас носило, черт возьми? При чем тут Савойя?!

Пришла пора удивляться бравому служаке Портосу. Что я и сделал, вполне убедительно: не убирая руки с дверной ручки, повернулся вполоборота к капитану, вытаращил глаза и даже слегка приоткрыл рот:

– То есть как – при чем? При том, разумеется. Вы же сами вручили мне приказ, сударь! И я строго следовал тому, что там говорилось.

– Вернитесь! – рявкнул он. – Я сказал – вернитесь!

Я подчинился и подошел к столу почти вплотную. Теперь мне предстояло убедить капитана в том, что его кадет сделал ровно то, что ему было приказано. И я был уверен в том, что сделать это мне будет труднее, чем молодому семинаристу Арамису – убедить своих наставников в том или ином толковании Святого Писания.

– Слушаю вас! – отчеканил я.

– Это я вас слушаю, Портос! – вскричал Дезэсар. – Объясните, каким образом вы оказались в Савойе!

Тут я удивился еще больше. Руки сами собою развелись в стороны, плечи приподнялись, – словом, теперь фигура Портоса являла уже другую аллегорию – «Удивление».

– Но как же, – сказал я, по-прежнему тараща глаза, – как же, господин капитан! Разве здесь, – я указал на лежавший перед ним приказ, – разве здесь не сказано – «и доставить в Барселону»?

Теперь пришла пора Дезэсару озадаченно хлопать глазами.

– Видимо, вы не разобрали, сударь, – сказал я понимающе, – а ведь там, в расписке как раз и указано, куда я доставил арестованных.

– И куда же, по-вашему? – спросил капитан.

– Что значит – по-вашему? И по-моему, и не по-моему, я доставил их в Барселону! А именно в Барселону мне и приказано было их доставить! – веско произнес я.

Не веря собственным глазам, капитан перечитал приказ.

– Барселона… – пробормотал он.

– Так точно! – подтвердил я.

Он отложил приказ и развернул расписку.

– Но здесь написано «Барселоннета», а не «Барселона»! – воскликнул он.

– Как вам должно быть известно, сударь, – ответил я важно, – Барселоннета – значит «Маленькая Барселона»!

– Вот именно, Портос, «Маленькая Барселона»! Маленькая, черт побери! – Он скомкал расписку. – Барселоннета! При чем тут она?!

– Господин капитан, – произнес я твердым голосом. – Я могу поклясться, что в приказе не уточнялось, имеется ли в виду Маленькая Барселона или же, наоборот, Большая! В конце концов, какая разница? Если мне командуют: «Зарядить мушкет!» – а рядом стоит не мушкет, а мушкетон, я же понимаю, что речь идет именно о нем! И заряжаю его. Откуда мне знать, для чего основатели этой самой Барселоны назвали ее маленькой! Может быть, они мечтают расширить ее границы и тогда назвать ее Большой Барселоной! В конце концов, они вправе звать свой город так, как считают нужным, – ведь не запрещаем же мы родителям называть своего ребенка уменьшительным именем. – Я подмигнул капитану. – Разве не так? Мне было велено доставить арестованных и сдать их местным властям, что я и сделал. И вот, – я ткнул пальцем в расписку бургомистра Барселоннеты, – вот доказательство того, что это так!

Приподнявшийся было, Дезэсар снова упал в кресло и так побагровел, что я всерьез заволновался, как бы его не хватил удар.

– Портос, – произнес он, словно не веря собственным ушам, – вы хотите сказать, что вам не известно, в какой стране находится Барселона?!

Я возмутился:

– Что значит – не известно? – Я негодующе фыркнул. – Как это то есть не известно? Известно, разумеется! Как бы иначе я мог выехать оттуда три дня назад? А ведь я приехал именно оттуда!

– Откуда?! – заревел капитан, теряя терпение.

– Да из Барселоны же! – Я демонстративно пожал плечами. – Из Барселоны, которая лежит в шести лье от границы! Разве не для пересечения границы мне была вручена эта грамота? – И я бросил на стол подорожную.

– Но испанской границы, черт возьми! Вы что, не понимаете разницы?

– При чем тут Испания?! – в свою очередь вскричал я. – Какая Испания?!

Вне себя от ярости, Дезэсар вскочил на ноги. Видно было, что он борется с сильнейшим желанием наброситься на меня. Но привычка к дисциплине взяла верх. Он лишь скрипнул зубами и изо всех сил грохнул кулаком по столу. Я же, изо всех сил удерживая на лице выражение полного неведения, заявил со сдержанной обидой в голосе:

– Если угодно, можете меня наказать, господин капитан, даже посадить под домашний арест, но я не вижу своей вины. Из-за какой-то мелочи вы наказываете меня так, словно я совершил страшное преступление!

– Молчите! – Дезэсар всплеснул руками. – Нет, положительно, вы невероятный человек! Вы мне симпатичны, и я прошу вас: замолчите! – Он говорил почти умоляюще. – Прошу вас… в передней слишком много посторонних, я не хочу кривотолков. Поэтому я не требую вашу шпагу, но объявляю вам об аресте. Прямо отсюда, Портос, вы отправитесь в Пале-Кардиналь. Дайте слово, что вы пойдете туда без всякого сопровождения! Дайте слово дворянина, Портос!

Я чуть пожал плечами:

– Конечно, господин капитан, я даю вам слово! Если вы того хотите – я немедленно отправлюсь в Пале-Кардиналь. Насколько я понимаю, я должен лично доложить его высокопреосвященству о выполнении приказа?

– Да! – воскликнул капитан – едва ли не радостно. – Именно этого я и хочу! Очень хочу, ступайте, Портос. Идите к его высокопреосвященству и молите Бога, чтобы все обошлось только домашним арестом!

Может быть, его высокопреосвященство и правда помилует вас – из-за вашей редчайшей, поистине невероятной… гм-гм… простоты.

Разумеется, он хотел сказать – глупости. Я повернулся к выходу и зашагал к двери, громко ступая и звеня шпорами. Физиономия моя хранила гримасу обиды и удивления.

– Стойте! – снова воскликнул он. Я тотчас остановился. – Погодите. Подождите в передней, я напишу несколько слов кардиналу, передадите ему.

Дожидаясь письма и делая вид, что не замечаю любопытствующих взглядов, я мучительно размышлял – удалось ли мне убедить барона в своей искренности? Но даже если да, то сейчас мне предстояло испытание куда более серьезное. Ришелье – не Дезэсар, о его проницательности ходили легенды. Еще только задумывая план спасения Лакедемов, я в глубине души надеялся на то, что мне все-таки не доведется предстать перед первым министром, что все встанет на свои места, едва я вернусь и доложусь Дезэсару. Я полагал, что капитан после моего рапорта либо махнет рукой на промах тупого солдафона, либо с позором выгонит из гвардии.

Адъютант, вызванный Дезэсаром, вскоре вернулся с пакетом, в котором оказались злосчастный приказ, расписка бургомистра и письмо, написанное капитаном и запечатанное его личной печатью. Спрятав все это в нагрудный карман, я отправился во дворец его высокопреосвященства.

Шел я туда, пребывая в твердой уверенности, что теперь-то уж точно дальнейший мой путь пролегает между Бастилией и Гревской площадью. Что, кстати, верным было не только в переносном смысле – дорога к Пале-Кардиналь пролегала мимо Гревской площади.

Но делать было нечего. Возможности бегства для меня по-прежнему не существовало. «Пока что мне везло, – решил я. – В конце концов, даже доклад у Дезэсара прошел удачно».

Свернув на улицу Сен-Антуан у высоченной башни монастыря Ла Рок, я столкнулся с Атосом, которого сопровождал Арамис. Бывший аббат сменил прежний скромный наряд на воинственный, да и новая перевязь выглядела значительно богаче. Лихо заломленная широкополая шляпа с черно-белым плюмажем, которую он надел вместо прежней серой, придавала ему вид гордый, почти заносчивый – несмотря на привычно скромное выражение липа. При виде меня в глазах обоих моих друзей появился немой вопрос.

– Дезэсар послал меня к кардиналу, – пояснил я. И добавил вполголоса, оглянувшись по сторонам: – Не исключено, что его высокопреосвященство прикажет меня арестовать. Арамис, вы дали мне добрый совет, я вам очень благодарен, – добавил я, обращаясь к бывшему аббату. Тот сдержанно поклонился. – Последовав вашему совету, я выполнил приказ… формально, так сказать. Теперь мне предстоит доклад у господина кардинала.

– Прекрасно, – невозмутимо сказал Атос, – в таком случае мы вас проводим и подождем. Вы не против?

Я не был против, и к дворцу кардинала мы пришли втроем. Здесь я попрощался с друзьями. Атос сказал, что они меня дождутся. Оставив их прогуливаться по Сен-Антуан, я вошел в резиденцию его высокопреосвященства и сразу же оказался среди нескольких десятков «красных» мушкетеров. Гвардейцы бросали на меня подозрительные взгляды: с некоторыми мне уже доводилось скрещивать шпаги. Но никто не стал затевать ссоры в передней его высокопреосвященства. Я быстро отыскал дежурного гвардейца – в отличие от остальных, он был в шляпе – и показал ему письмо от Дезэсара к кардиналу. Гвардеец взял письмо, скрылся за высокой дверью с литыми бронзовыми ручками и тотчас вышел.

– Прошу подождать, – сухо произнес он и тут же отвернулся. Я отошел в угол и, скрестив руки на груди, стал ждать, готовясь к самому худшему. Больше всего меня волновало то, что в случае ареста мои друзья могли вмешаться и тем самым навредить себе.

Ждал я довольно долго. Наконец дверь снова отворилась, и на пороге появился маленький человек в темно-коричневой сутане, перепоясанной веревкой. Суконный капюшон, пришитый к сутане, был откинут, обнажая совершенно лысую, не нуждавшуюся в тонзуре голову. В руке он держал переданное мною письмо Дезэсара. Я узнал всесильного Серого Кардинала – монаха-капуцина отца Жозефа. Он поискал глазами адъютанта, тот указал на меня. Отец Жозеф окинул меня внимательным взглядом и сделал приглашающий жест рукою. Я приблизился. Капуцин покосился на мою шпагу. Я ожидал, что он прикажет ее отнять, но советник кардинала только пожевал недовольно тонкими губами и негромко сказал:

– Его высокопреосвященство очень занят. Он поручил мне разобраться в этой странной истории. Следуйте за мной, сударь.

Оказавшись в небольшой и малоосвещенной комнате, напоминавшей монашескую келью, он сел за стол, занимавший добрую половину пространства. Я остался стоять. Откинувшись на высокую спинку стула, отец Жозеф довольно долго изучал мое лицо. Его проницательный взгляд оказался неожиданно похожим на взгляд Исаака Лакедема. Это сходство вселило в меня дополнительное чувство тревоги: мне вдруг подумалось, что человек, столь схожий с моим знакомым внешне, неизбежно знает о происшествии больше, чем мне бы того хотелось.

– Подойдите, господин Портос, – негромко сказал отец Жозеф. Голос его звучал мягко, но я чувствовал, какая сталь кроется за этой мягкостью. Я послушно сделал несколько шагов и остановился перед самым столом. – Будьте добры, расскажите, как обстояло дело? – спросил капуцин вкрадчиво. – Каким образом вы оказались не в Испании, а в герцогстве Савойском?

Я был готов к этому вопросу.

– Но, святой отец, – сказал я, – откуда же мне было знать, что я должен доставить этих людей в Испанию? В приказе, подписанном его высокопреосвященством, был назван город. – Я развернул перед ним все тот же приказ, заверенный подписью кардинала. – И кроме того, было велено держать поездку в тайне и ни с кем не советоваться ни по каким вопросам. Я и не советовался. Да мне и не нужно было этого делать! Мне все было ясно. И, скажу вам по совести, ваше преосвященство, я выполнил все именно так, как мне было велено. Разве я хоть кому-нибудь сказал о поездке? Нет! Разве во время всего путешествия я перемолвился хоть словом с теми, кого сопровождал? Тоже нет! Это вам может подтвердить мой слуга. И разве я не доставил их в город Барселоннету, о чем получил от тамошнего наместника письменное уведомление?

– Да-да, я в курсе, господин Дезэсар написал обо всем, – нетерпеливо сказал отец Жозеф. – Но все-таки: вам было приказано доставить арестованных не в Барселоннету, а в Барселону! В Испанию, а не в Савойю! – Он чуть повысил голос – впрочем, совсем чуть-чуть.

Я старательно наморщил лоб, чтобы Серый Кардинал на моем лице прочитал мучительные раздумья о том, как же меня действительно занесло в другую сторону? Он ждал, чуть постукивая тонкими сухими пальцами. Наконец мое лицо посветлело, я развел руками и сообщил доверительным тоном:

– Думаю, все дело в том, что эти названия так похожи для французского слуха. Барселона, Барселоннета! Если о девушке по имени Жанна нам говорят – Жаннета или вместо Анна – Аннета, разве мы начинаем озираться в поисках кого-то еще? Нет, мы прекрасно понимаем, что речь, скорее всего, идет о той же девушке. – Рассуждая таким образом, я постарался придать себе важный вид. – Ей-богу, если бы на моем месте были вы и если бы вам не сказали, что ехать нужно именно в Испанию, вы тоже не заметили бы разницы. Простите мою смелость, святой отец, – поспешно добавил я. – Наверное, вы бы разобрались с этой путаницей быстрее, может быть еще до выезда из Парижа, но мне и в голову не приходило ничего подобного. Я ведь даже не знал, что в Испании есть какая-то Барселона!

– А о савойской Малой Барселоне вы, выходит, знали? – подозрительно спросил он.

– Ну конечно! – воскликнул я оживленно. – Как же мне не знать – я там бывал в юности, и не один раз! А вот в Испании не бывал ни разу, – добавил я огорченно.

Под его испытующим взглядом я смутился и встревожился по-настоящему. Как очень многие, я знал, что этот человек управлял всесильным кардиналом, который, в свою очередь, управлял королем. И значит, меня допрашивал истинный правитель Франции. Было от чего встревожиться! Если о проницательности его высокопреосвященства ходили легенды, каким же мог оказаться его единственный советник? Не сводя с меня глаз, он вдруг спросил – таким безразличным голосом, что я сразу насторожился:

– Господин Портос, вы знаете тех людей, которых доставили в эту самую Барселоннету?

– Ну конечно, – ответил я, – конечно знаю! Как же мне не знать, святой отец, это ростовщик Исаак Лакедем, его жена и дочь.

Он подался вперед:

– И давно ли вы их знаете? Где вы с ними познакомились?

– Как то есть где? – Я изумленно вытаращил глаза. – У них в доме, конечно! Уж не думаете ли вы, что я перепоручил такое важное дело, как тайный арест, кому-нибудь другому?

Отец Жозеф вновь откинулся на спинку стула.

– Вы хотите сказать, что познакомились с Исааком Лакедемом во время ареста?

– Нет, святой отец. – Я помотал головой. – Раньше, конечно!

– Так вот, я вас и спрашиваю, – кротким голосом произнес Серый Кардинал, – когда и где вы познакомились с арестованным? Вы говорите – до ареста. Когда?

– Да как только получил приказ! – Я покачал головой, словно удивляясь непонятливости вопрошавшего. – Должен же я был сначала прочесть приказ, а уж потом идти его выполнять! Я и прочел. А там, – я кивком указал на лежавшую перед капуцином бумагу, – там его имя и написано. – Я замолчал с довольным видом.

На этот раз Серый Кардинал замолчал надолго. Прикрыв глаза голыми, лишенными ресниц веками, он сидел неподвижно, уперев острые локти в подлокотники и соединив вместе пальцы рук.

И тут я сказал с виноватым видом:

– Святой отец, я должен признаться в том, что все-таки нарушил приказ…

Отец Жозеф тотчас открыл глаза и подобрался.

– Выкладывайте! – потребовал он.

– Там ничего не говорилось о том, что арестованных может сопровождать слуга, – принялся рассказывать я. – Ну и я сам приказал слуге присоединиться к хозяевам… – Далее я принялся многословно описывать Серому Кардиналу то же, что уже изложил капитану. Он слушал очень внимательно. Когда я замолчал, он еще какое-то время ждал и, убедившись в том, что я не собираюсь более добавить ни слова, разочарованно спросил:

– Все?

– Все, святой отец, – ответил я и опустил голову. – Конечно, я виноват. Мне следовало справиться у начальства, могу ли я так поступить. Я не сообразил и готов понести наказание.

– Боже мой, – пробормотал отец Жозеф, – я впервые оказываюсь в такой ситуации… – Он испытующе посмотрел на меня. Но видимо, здоровенный детина с испуганным лицом, смущенно мявший в руках шляпу, выглядел достаточно убедительно. – Хорошо, – сказал вдруг он. – Ваши объяснения вполне удовлетворили меня. Будем считать все случившееся досадным недоразумением, в котором нет злого умысла. Ведь у вас не было причин не исполнить приказ? Вы не были знакомы с арестованным. Вы не были… – Он нахмурился. – Скажите, господин Портос, а говорит ли вам что-нибудь имя дон Жаиме душ Сантуш?

Я похолодел, но все-таки сумел изобразить недоумение. Серый Кардинал кивнул и повторил, уже не спрашивая, а утверждая:

– Значит, никаких причин, по которым вы бы пошли на нарушение приказа, у вас не имелось.

– Конечно нет! – с жаром ответил я, прижав шляпу к груди. – Да ведь я же исполнил приказ, святой отец! Я…

– Ну да, ну да. – Он поторопился меня прервать, испугавшись, что я вновь начну рассказывать то, что он уже слышал. – Я все понял. И доложу его высокопреосвященству все, о чем вы мне рассказали. Можете идти, господин Портос, я вас более не задерживаю. – И отец Жозеф склонился над бумагами, в изобилии лежавшими на столе.

Но я продолжал стоять. Он удивленно поднял на меня глаза:

– Хотите сказать что-то еще?

– Могу ли я считать, что приказ его высокопреосвященства был выполнен мною с надлежащим усердием и добросовестностью? – спросил я.

– Можете, – буркнул он, цепляя на нос очки.

– В таком случае, – твердо сказал я, – я бы хотел обратиться к его высокопреосвященству с нижайшей просьбой.

Он рассеянно кивнул.

– Господин Дезэсар, когда дал мне это поручение, – произнес я с еще большей твердостью, – сказал, что, если я выполню его добросовестно и в срок, меня ожидает продвижение по службе.

Очки Серого Кардинала упали на стол.

– Так вот, я покорнейше прошу его высокопреосвященство, – заторопился я, – походатайствовать перед господином де Тревилем о производстве меня в мушкетеры! – Я утер пот, выступивший на лбу во время этой короткой речи, и замолчал.

– Что такое?! – Серый Кардинал не поверил собственным ушам. – Вы просите рекомендаций у господина кардинала?

Я молча кивнул. Маленькие глазки отца Жозефа широко раскрылись.

– Вы полагаете, что заслужили повышение?

– Я полагаю – да, – ответил я твердо и в то же время почтительно.

Вновь нацепив на нос очки, отец Жозеф долго изучал меня, словно какую-то редкость.

– Это бесподобно! – воскликнул он наконец. – Послушайте, да вы не шутите!

– Но вы же сами только что сказали, что я выполнил приказ с надлежащим усердием и добросовестностью, – смущенно пробормотал я.

– Нет, вы действительно бесподобны, дорогой господин Портос. Я впервые сталкиваюсь с такой наивностью. Я не могу поверить, что столь редкостное простодушие может скрывать злонамеренность. – При этих словах Серый Кардинал испытующе посмотрел на меня, но я только хлопал глазами. – Закончим же на этом. Наш испанский друг потребовал, чтобы арестованных сопровождал человек, который будет меньше думать и больше делать. Мы пошли ему навстречу. Господин Дезэсар подобрал именно такого человека – вас, господин Портос. Вы прекрасно исполнили ответственное и секретное поручение. – Он фыркнул. – Вы действительно вправе требовать награду за свою службу. Мушкетерская рота? – И Серый Кардинал снова рассмеялся. – О, я уверен, что именно такие солдаты чрезвычайно нужны его величеству. Ах, какое удовольствие доставят ему ваши незаурядные способности! Как удачно вы сможете применить их на службе! Я решительно не понимаю, почему бы мне не помочь в исполнении вашего заветного желания? – Он поднялся, и я тотчас склонился перед ним, взмахнув шляпой так, что едва не снес плюмажем чернильницу со стола. – Что же, я немедленно доложу его высокопреосвященству о вашей просьбе. Вам придется подождать немного. Пойдемте.

Мы вышли из его крохотного кабинета, и отец Жозеф направился к двери, за которой находились покои кардинала. По дороге он то и дело покачивал головой, словно удивляясь то ли моему нахальству, то ли себе самому.

Я вышел на улицу, решив дожидаться результата в обществе своих друзей. Увидев меня, они быстро пошли навстречу.

– Ну что? – спросил Атос, пытаясь по моему лицу угадать результат моего визита в Пале-Кардиналь. Я неопределенно взмахнул рукой и предложил подождать еще немного. Примерно четверть часа мы молча прогуливались по улице, раскланиваясь со знакомыми, посматривая на серое здание, у входа в которое расположилась группа телохранителей кардинала. Каждый раз, когда мы проходили мимо, они провожали нас подозрительными взглядами. Если бы все это происходило не в непосредственной близости от резиденции первого министра, уже давно бы зазвенели клинки. Но тут все ограничивалось принятием воинственных поз и любопытством, которое вызывало у «красных» мушкетеров наше присутствие. Друзьям моим молчание давалось с трудом, хотя они хранили внешнюю невозмутимость.

Наконец из дворца вышел отец Жозеф. В руке он держал лист бумаги. Я бросился к нему чуть не бегом.

– Вот, – сказал Серый Кардинал. – Его высокопреосвященство согласился со мной. «Господин Портос – образцовый солдат. Если же арестованные попали не туда, куда хотел наш испанский друг, пусть он сам позаботится о доставке их из одной Барселоны в другую. Во всяком случае, опасных злоумышленников во Франции больше нет, а их имущество пополнило казну его величества. И это самое главное…» – Капуцин посмотрел на меня смеющимися глазами и добавил: – Я тоже так считаю. Возьмите же это письмо. Его высокопреосвященство просит господина де Тревиля изыскать вакансию в подчиненной ему роте и принять вас на службу. Вам же он просил передать, что очень сожалеет о том, что в роте мушкетеров его высокопреосвященства в данный момент нет вакансий. Но впрочем, ваши способности, безусловно, больше подходят для мушкетеров Тревиля.

Не веря собственным ушам, я осторожно взял в руки рекомендацию, подписанную всесильным первым министром.

– Благодарю вас, святой отец, – сказал я отцу Жозефу, и сегодня это были первые слова, искренность которых не требовала от меня усилий.

– Вот и славно. – Отец Жозеф зябко потер руки. – Надеюсь, отныне вы будете числить меня среди своих друзей. Во всяком случае, я вас – всенепременно. Вы редкий человек, господин Портос, с вашими способностями вы далеко пойдете. – И он быстро вернулся в Пале-Кардиналь.

Ошеломленный происшедшим, я с опозданием подумал, что в последнюю фразу всесильный капуцин вложил особенный смысл. Я вспомнил, что Исаак Лакедем рассказывал о своих приятельских отношениях с Серым Кардиналом. Возможно, отец Жозеф был рад тому, что его знакомый избежал застенков испанской инквизиции.

Я повернулся к друзьям, нетерпеливо ожидавшим окончания нашей беседы с монахом. Они приблизились, и я растерянно пробормотал:

– Атос, только что его высокопреосвященство дал мне рекомендацию для Тревиля… – и протянул ему письмо кардинала. – Друзья мои, я приглашаю вас в Юдоль Печали. Мы должны выпить за славного графа Раймунда!

– Кто такой граф Раймунд? – спросил удивленно Арамис. – Вы обзавелись покровителем?

– Да, черт побери! – вскричал я. – Граф Раймунд – замечательный властелин Прованса, четыреста лет назад основавший чудесный город, который называется Барселоннета. И я хочу выпить за то, чтобы души графа Раймунда и его достойных родителей на том свете оказались в раю, среди благодетелей человечества!

ЭПИЛОГ,

в котором я свожу счеты с прошлым

После бурных событий, связанных с судьбой Исаака Лакедема, минул целый год. Не скажу, что за это время я забыл о нем или о Рашели. Но поездка в Барселоннету несколько стерлась в моей памяти. Только однажды, через полгода после возвращения, мое жилище на улице Старой Голубятни неожиданно посетил незнакомец, передавший привет «от господина Исаака Лакедема из Салоник» и небольшой кожаный мешок. В мешке оказались золотые монеты – около тысячи ливров – и вчетверо сложенный листок бумаги. Развернув его, я увидел только две буквы – «Р» и «Л». Я хотел расспросить посланника о моих друзьях, но он исчез так же внезапно, как и появился. Если бы не мешок с итальянскими золотыми дукатами, я бы подумал, что он мне привиделся. Таким образом, я узнал, что семейство Лакедем перебралось из Италии в Грецию, во владения оттоманского султана. Мне подумалось, что, возможно, Карлуш душ Барруш не случайно выбрал себе новое имя, – он продолжал свое странствие, подобно легендарному Агасферу.

Больше никаких известий о них я не получал, и память об этих людях постепенно превратилась в легкое облачко грусти, иногда появлявшееся на безмятежном небосклоне моей новой жизни.

Лишь одно обстоятельство тревожило меня всерьез: полное, казалось бы, исчезновение человека по имени Жаиме душ Сантуш. По возвращении в Париж я ожидал его со дня на день. Несколько раз мне даже казалось, что я видел его – или кого-то похожего. Но шли дни, недели, месяцы, а дон Жаиме все не появлялся. Несмотря на это, я был уверен, что нам еще предстоит встретиться – и эта встреча станет последней. Я знал об этом человеке достаточно, чтобы понимать: тот, кто позволил себе дерзость встать на пути его мести и помог скрыться его жертвам, не может позволить себе быть беспечным. Точно так же я не сомневался и в том, что установить подлинную личность бесхитростного служаки Портоса не составит труда для г-на душ Сантуша.

Меня не пугало его появление, напротив – я мечтал о нем. Ведь затеянная мною экспедиция в Савойское герцогство перечеркнула не только планы дона Жаиме, но и мои собственные – отомстить ему за убийство отца.

К сожалению, я не мог никак повлиять на события – мне ничего не было известно ни о местопребывании моего врага, ни о том, как вся эта история подействовала на него. Мне оставалось лишь одно – ждать.

В годовщину моего производства в мушкетеры, 6 апреля 1625 года, мы устроили славную пирушку в кабачке на улице Феру. Мы – это прежде всего Атос, Арамис, в конце концов поддавшийся уговорам и тоже ставший мушкетером, и я. Чуть позже к нам присоединились еще трое наших товарищей – де Рео, де Жуазель и еще один молодой человек, имени которого я не запомнил. Он был родственником г-на Мопертьюи, корнета нашей роты; зачислили его совсем недавно, по рекомендации Мопертьюи, так что, в отличие от меня, ему не пришлось служить в гвардейской роте.

За последний год я сдружился с Арамисом почти так же крепко, как и с Атосом. С бывшим аббатом мне было одновременно и проще, и сложнее. Проще – потому, что, во-первых, мы были почти ровесниками, ему исполнилось двадцать два года. Во-вторых, его вечная таинственность и некоторое лукавство, как я понял очень быстро, были продиктованы не природной неискренностью, а тем воспитанием, которое он получил в духовной семинарии.

Но и сложности в наших отношениях появились почти сразу же. В отличие от прямодушного Атоса, Арамис был скрытен. За его напускной наивностью пряталась натура, склонная к хитроумным интригам. В разговоре, выходящем за круг привычных тем, он предпочитал высказываться намеками. И конечно же никогда не забывал напомнить о том, что военную свою жизнь считает вынужденной и временной и мечтает о том дне, когда ему удастся наконец сменить мушкетерский плащ на сутану. Мне это казалось странным – особенно после того, как я убедился в его фехтовальном мастерстве и безусловной отваге. Арамис чаще других оказывался в круге дворцовых интриг, а среди имен, которые он мог небрежно упомянуть в разговоре, не было ни одного, которое бы было известно менее трехсот лет. Его характер представлял собою удивительную смесь скрытности и почти детской наивности. Очень быстро он вошел во вкус тех развлечений, которые были в ходу среди мушкетеров и гвардейцев, и с удовольствием при случае задирал телохранителей его высокопреосвященства, чтобы затем скрестить шпаги с кем-нибудь из обладателей красных плащей либо в Люксембургском саду, либо на Пре-о-Клер. Фехтовал он превосходно, был отважен и решителен, суждениями отличался тонкими и глубокими, так что его авторитет среди мушкетеров вскоре уступал разве что авторитету Атоса – и, разумеется, де Тревиля. Я тоже охотно признавал его старшинство. Он же временами пользовался моей физической силой – примерно так, как некогда друг детства Андижос. Но поскольку природное тщеславие подталкивало меня самого демонстрировать силу и выносливость, то его хитрости не вызывали во мне протеста. Я с удовольствием выступал секундантом в нескольких дуэлях моего друга. Кроме того, несколько раз я сопровождал его на тайные встречи – с какой-то белошвейкой; при этом мне пару раз пришлось отбиваться от каких-то типов, устраивавших засады на Арамиса.

Так, например, после отъезда его белошвейки в Тур он впал в такое отчаяние, что нам с Атосом пришлось приложить немало усилий, чтобы излечить его от глубокой меланхолии. Он с такой жадностью слушал наши увещевания и с такой непосредственной доверчивостью воспринимал доказательства невинности исчезнувшей возлюбленной, что я – редкий случай! – вдруг почувствовал себя старше и опытнее его. Особенно явно это проявилось в тот вечер, когда от исчезнувшей возлюбленной принесли письмо.

Глядя на его жеманные манеры, чуть слащавую улыбку, я всякий раз вспоминал другого известного мне Арамиса – с тигриным взглядом и стремительной шпагой, решительного и отважного воина. И конечно же второй мне нравился куда больше.

Итак, в тот вечер я беззаботно веселился в обществе друзей. Мы даже не заметили, как летит время. Пробило полночь. Хозяин порекомендовал нам отправляться восвояси – поскольку, согласно новым указам кардинала, гвардейцы всех рот, не будучи заняты по службе, должны были после полуночи находиться либо в казармах, либо в своих квартирах. И телохранителям его преосвященства вкупе с полицейскими сбирами предписывалось задерживать нарушителей порядка, невзирая на личности. И я, и мои товарищи относились с пренебрежением к этому указу, так же как и к указам, грозившим суровыми наказаниями дуэлянтам.

Тем не менее мы решили отправиться восвояси – потому что накануне дежурили во дворце. Арамис уже дважды за вечер жаловался на усталость, да и я не прочь был оказаться в теплой постели. Атос от нашего предложения покинуть застолье показался немного обескураженным, но в конце концов согласился. Прочие наши компаньоны без особых возражений поднялись из-за стола.

Было полнолуние, улицы были залиты светом. Так что только обилием выпитого вина и усталостью от предшествующей ночи в карауле можно объяснить то, что никто из нас ничего подозрительного не заметил. Но – увы. Вино и усталость – опасное оружие, куда более действенное, чем шпага или мушкет. Громко разговаривая, мы дошли до угла улицы и остановились шагах в двадцати от дома, в котором снимал квартиру Атос.

Только здесь, почувствовав подозрительное движение за спиной, я обернулся. Я поступил так, повинуясь, скорее, инстинкту – как некогда в горах, в компании контрабандистов. И это спасло меня от смерти: чья-то шпага должна была пронзить меня сзади, но я успел увернуться и крикнуть: «Берегитесь!»

Мой призыв конечно же несколько запоздал. Арамис и де Рео, правда, успели увернуться от направленных на них ударов, но трое других – Атос, Жуазель и молодой родственник Мопертьюи – оказались менее счастливыми и рухнули на мостовую.

Нас атаковали шестеро гвардейцев кардинала. Видимо, они узнали о нашем пребывании в кабачке и устроили засаду по всем правилам воинского искусства. Мы же шли по ночной улице, утратив всякую осторожность и забыв о том, что телохранители господина кардинала, извечные наши соперники, имели к нам серьезный счет – который именно нынешней ночью вероломно, но эффективно предъявили к оплате.

Командовал гвардейцами де Жюссак. Он и крикнул, едва мы втроем выхватили шпаги:

– Сдавайтесь, господа мушкетеры! Вас вдвое меньше – вам не устоять!

– Что означает это нападение, Жюссак? – задыхаясь от негодования, воскликнул де Рео.

– Вы нарушили указ о пребывании на улицах Парижа в ночное время, – невозмутимо ответил Жюссак. – И оказали сопротивление, в связи с чем мы вынуждены прибегнуть к силе. Сдайте ваши шпаги, господа, и следуйте за нами. Утром папаша Тревиль придет за своими шалунами – тогда, возможно, вас отпустят. Или не отпустят, на усмотрение судейских.

Разумеется, о сдаче не могло быть и речи. Не сговариваясь, мы бросились на врага. Ситуация действительно была сложной – каждому из нас досталось по два противника. Но по счастью, улочка Феру – не пустырь за монастырем кармелиток, вдвоем тут было трудно развернуться. Поэтому, например, напарник Жюссака, не столько помогал своему командиру, сколько мешал ему. Арамис, сломавший свою шпагу в первое же мгновенье стычки, но быстро завладевший шпагой одного из противников и бурно контратаковавший Жюссака, умело этим воспользовался. С силой отбив удар, он неожиданно сделал выпад через плечо невысокого Жюссака и пронзил горло его незадачливого помощника…

К сожалению, гвардейцы сами скоро поняли невыгодность своего положения и, приложив немалые усилия, оттеснили нас на перекресток, где немедленно окружили с трех сторон.

Три шпаги против пяти – не самый удачный расклад. Тем не менее нападавшие медлили. Рео шепнул:

– Надо уходить, господа, пока нам не отрезали единственный путь к отступлению, – имея в виду, что проход между домами, укрытый глубокой тенью, еще был свободен.

– Вы правы, – согласился Арамис, – к ним вот-вот придет помощь, и тогда нас утащат в тюрьму или перережут как цыплят. Уж лучше отступление.

– Я вас прикрою, – предложил я, делая шаг вперед. – Бегите!

Я резко атаковал Жюссака, ближе всех стоявшего к нам, и от неожиданности он отступил. Но в мои планы не входило сражаться против пятикратно превосходившего меня врага. Заметив краем глаза, что друзья, воспользовавшись смущением, которое я вызвал у гвардейцев своей атакой, скрылись в проулке, я постепенно начал отступать. Жюссак наседал на меня, до тех пор, пока мы не оказались в достаточно узком месте, где его товарищи не могли прийти ему на помощь. Тогда я нанес ему колющий удар, целясь в лицо. Противник отшатнулся, я же немедленно нырнул в спасительную тьму проулка, в котором несколькими минутами раньше растворились мои друзья. Меня никто не преследовал: «красные», по всей видимости, опасались, что в кромешной темноте на них посыплются удары и они окажутся в том же положении, в котором совсем недавно оказались мы.

Почти добравшись до улицы Старой Голубятни, я остановился. Атос! Он не должен был погибнуть вот так, на ночной улице, сраженный вероломным ударом в спину. Это было несправедливо! Лучший воин Франции, мой благородный друг и наставник! Но даже если он погиб, я не мог позволить, чтобы его тело остывало на ночной мостовой, дожидаясь появления утреннего караула, а до того было бы обшарено ворами. Меня передернуло от омерзения, когда я представил себе, как бесцеремонно выворачивают карманы мертвого Атоса, как чьи-то руки срывают с его пальца фамильный перстень…

И вот тут я вспомнил то, что окончательно подвигло меня вернуться на улицу Феру, несмотря на то что наши противники могли еще находиться там: когда я набросился на Жюссака, то случайно бросил взгляд в ту сторону, где лежали наши товарищи. Сейчас мне показалось, что Жуазель и новичок были неподвижны, а Атос пошевелился, словно пытаясь приподняться на локте. Словом, я решительно двинулся в обратный путь.

Уже через полчаса я достиг угла Феру. Глазам моим предстало поле недавнего сражения, залитое ярким желтоватым светом полной луны. Тела трех мушкетеров лежали там же, где их сразили шпаги гвардейцев. Самих же гвардейцев не было видно. Скорее всего, они удовольствовались очевидной победой над нами и праздновали ее сейчас либо в одном из кабачков неподалеку, либо в своих казармах. Я ускорил шаги и увидел, что меня кто-то опередил. Высокий человек неторопливо ходил по месту стычки, поочередно наклоняясь над каждым телом. Его можно было принять за могильщика или, скорее, за священника, дающего последнее напутствие умирающим или молящегося о том, чья душа уже покинула наш мир. Сходство со священником усиливал длинный черный (или темный) плащ.

Но конечно, это не мог быть священник. Скорее всего, незнакомец в плаще был из числа тех ночных воров, которые не прочь поживиться содержимым карманов покойников или тех забулдыг, которых винные пары свалили посреди улицы, на полпути к их жилью. Решив, что он именно из таких мародеров, я потянул из ножен шпагу и крикнул:

– Эй ты, проваливай, пока я тебе уши не отрубил!

Незнакомец, в этот момент склонившийся над Атосом, резко выпрямился и посмотрел в мою сторону. Я тотчас замер на месте.

Передо мной стоял тот, чьего появления я ожидал каждый день, – дон Жаиме душ Сантуш. Увидев меня, он издал короткое восклицание и тоже выхватил шпагу. Я медленно приблизился и остановился в нескольких шагах от него. Дон Жаиме вдруг улыбнулся и учтиво коснулся шляпы.

– Как это мило с вашей стороны, господин Портос, – сказал он. Акцент его, хорошо запомнившийся мне при нашей предыдущей встрече, сейчас почти не был слышен. И мне даже показалось, что тогда он нарочито усиливал испанское звучание – примерно так же, как я стремился приглушить гасконское. – Право же, очень мило, – повторил он. – Я-то думал, что вы бежали отсюда что есть духу, и уже прикидывал – как бы найти вас поскорее. Но вы пришли сами. Чертовски любезно, господин Портос. – Дон Жаиме скрестил руки на груди. – Позвольте мне вас рассмотреть как следует… Ай-я-яй, – он удрученно покачал головой, – как же я в первый-то раз не разглядел такие знакомые черты покойного Авраама де Порту! То есть ду Пирешу. Вам ведь знакомо это имя? Если бы я в тот раз понял, что имя Портос скрывает Исаака де Порту, – насколько все было бы проще! – Он с сожалением покачал головой. – Жюссаку не пришлось бы устраивать засаду, ваши друзья, – душ Сантуш небрежно кивнул на убитых, – остались бы живы. Возможно, и вы сами были бы живы – а ведь сейчас это отнюдь не очевидно. Можете не верить, но поначалу вы мне были не нужны, дон Исаак. Я не преследовал детей моих врагов. Я охотился на самих врагов – Авраама ду Пирешу, ставшего Авраамом де Порту, и Карлуша душ Барруша, взявшего себе имя презренного Исаака Агасферуса Лакедема, Вечного жида, врага Господа нашего Иисуса Христа! – При этих словах он набожно перекрестился, не выпуская из руки шпагу.

– Вы искали меня, – сказал я, – и нашли. Чего вы хотите? Удовлетворения? Извольте!

– Черт бы вас побрал! – вскричал он. – Вы мне не были нужны, но вы встали на моем пути! Вы укрыли от возмездия Карлуша душ Барруша! Вы помогли ему скрыться в Италии…

– В Савойе, сударь, – вызывающе поправил я. – Вернее, в той части герцогства – Пьемонте, куда испанцам трудновато влезть. Да, я помог ему скрыться и нисколько не сожалею об этом.

Какое-то время он мрачно смотрел на меня. Его тонкий ус нервно подрагивал, словно дон Жаиме никак не мог решить – улыбнуться ему или нет. И он улыбнулся, при этом лоб его разгладился.

– Когда мне сообщили о том, что семейство Лакедем покинуло пределы Франции, но до Испании не добралось, я был поражен, – произнес он неторопливо, продолжая улыбаться. – Когда мне объяснили, что виной всему ошибка очень исполнительного, но не блещущего умственными способностями гвардейца по имени Портос – я подумал: такое просто невозможно! Вообще говоря, поначалу я винил самого себя, ведь чтобы избежать ненужных расспросов, я попросил кардинала подыскать надежного человека, который действует лучше и быстрее, чем думает. И мне почти сразу же порекомендовали кадета гвардии Портоса, который и говорит-то, с трудом подбирая слова, но зато способен в одиночку справиться с десятком врагов, а при необходимости – унести на плечах годовалого бычка. «Отлично, – подумал я тогда, – именно такой человек мне и нужен!» Когда же оказалось, что как раз из-за столь высоко ценимых мною качеств, план был сорван и месть – не осуществлена, я чувствовал себя, словно сраженный молнией. Как! Из-за такой нелепости? И что же это за удивительный человек, способный настолько все перепутать! «Нет, – по подумал я, – что-то тут не так! Необходимо познакомиться поближе с данным господином!» И конечно же я начал выяснять, кто же такой этот Портос? Что крылось за его поступком – невероятная наивность, которую скорее следует назвать непроходимой тупостью и невежеством? Или он только играет этакого простачка? Если же все делалось нарочно, кто тогда скрывается за личиной недалекого малого? Я должен был это узнать.

– Долго же вы выясняли, – усмехнулся я с изрядной язвительностью.

– Что ж, вы правы. Прошу меня простить, – серьезно ответил душ Сантуш. – На это потребовалось время. Но у меня есть обстоятельства, извиняющие эту задержку. Месть – одно из самых прекрасных занятий на свете, но, к сожалению, не единственное. Есть у меня и другие дела. Например, служба, которую я должен выполнять с той же добросовестностью, что и вы, господин Портос. Я понимаю, что это не оправдание, и потому искренне прошу у вас прощения за то, что заставил ждать целый год. Но до тех пор, пока я однажды не понял, кого вы напомнили мне в первую нашу встречу, я так и не мог решить: умысел имел место или наивность. Это произошло совсем недавно, вы словно ускользали из моей памяти. – Он развел руками. – И повторяю, я вовсе не хотел причинять вред вашим товарищам. Я хотел заполучить вас, господин Исаак ду Пирешу. Жюссак – мой должник, он устроил засаду по моей просьбе. Он должен был арестовать вас и доставить ко мне. Но, знаете ли, это соперничество между мушкетерами короля и мушкетерами кардинала… – Он покачал головой. – Не понимаю, почему ни Ришелье, ни Людовик не стремятся прекратить его, оно ведь многому препятствует… Да, словом, азарт сражения помешал Жюссаку сделать, что ему поручалось. Ну ладно, гвардейцы его высокопреосвященства не смогли вас арестовать. Но ведь и убили они не тех! Услышав, что мушкетеры частью убежали, а частью убиты, я поспешил сюда, надеясь увидеть вас, по крайней мере, бездыханным. Конечно, если враг сражен не твоей рукой, это оставляет в душе некоторую неудовлетворенность. Но на худой конец можно смириться и с таким завершением мести. Прихожу сюда – и что же я вижу? – Он пренебрежительно взмахнул рукой, в которой держал шпагу. – Вам, конечно, понятно. Случилось то, что случилось. Мне повезло, что вы оказались верным товарищем и решили позаботиться о телах. Похвально, господин Портос. Мое мнение о вас стало еще лучше.

При этих словах Атос, до того лежавший неподвижно, вдруг чуть шевельнулся и издал слабый стон. Я и дон Жаиме одновременно посмотрели в его сторону.

– Послушайте, – сказал я. – Мы тратим время на разговоры, а между тем мой друг тяжело ранен и нуждается в помощи!

Он задумчиво посмотрел на меня, затем на Атоса. Несколько раз взмахнул шпагой, разминая кисть. Клинок свистнул, рассекая ночной воздух. Душ Сантуш проверил лезвие на гибкость и вновь обратился ко мне:

– Пирешу и Барруш, – дон Жаиме произнес это почти шепотом. – Эти двое убили моего отца, и я поклялся отомстить. Моя месть исполнена лишь наполовину – по вашей вине. Что ж, значит, так тому и быть. Я мог бы выпросить вашу голову у его преосвященства, рассказав ему, кем был ваш отец. Вас бы арестовали и отправили в Испанию – о, поверьте, никто больше не допустил бы той ошибки, которую совершил исполнительный, но туповатый гвардеец, – ведь таких, как он, больше нет на свете! Вас доставили бы в нужное место – а там вами занялись бы судьи Священного трибунала. Далее то, что осталось бы от вашего тела после пребывания в пыточной, сожгли бы на площади. В Порто, там же, где был убит мой отец.

Признаюсь, от нарисованной перспективы мне стало не по себе. Сеньор душ Сантуш заметил это и скупо усмехнулся:

– Не бойтесь, господин де Порту, я не собираюсь этого делать. Если бы на вашем месте стоял Лакедем – другое дело. Но с вами мы действительно можем решить дело куда проще и быстрее. Вы при шпаге, я – тоже. Итак, моя шпага – против вашей. Вы согласны?

– Ваша шпага – против моей, – повторил я. – Согласен. Но я бы хотел помочь товарищу. – Я указал на Атоса. – Вы проявляете благородство и предлагаете мне дуэль – будьте же благородны до конца, позвольте перенести раненого к нему домой – он живет на этой улице, в угловом доме, всего лишь тридцать шагов отсюда. Посмотрите, во втором этаже горит окно – это его квартира. Можете меня сопровождать, если угодно. После этого я к вашим услугам…

– Минутку, Портос!

Голос Арамиса прозвучал неожиданно для нас обоих. Жаиме немедленно занял оборонительную позицию, видимо ожидая нападения сразу двух врагов.

Я оглянулся. Друг мой неторопливо подошел ко мне и остановился, скрестив руки на груди. Шпага его оставалась в ножнах. Судя по всему, им тоже двигала забота о павших товарищах.

– Будет лучше, если я провожу вас, – сказал Арамис, глядя при этом на дона Жаиме. – Мне не нравится физиономия этого господина. Поэтому вы понесете Атоса, а я пойду за вами следом. Иначе вы рискуете получить удар в спину.

Дон Жаиме усмехнулся, чуть пожал плечами, дескать, Бог знает, что вы такое говорите, сударь.

– Разумеется, вы можете оказать помощь своему другу, сударь, – вежливо произнес он, обращаясь к Арамису. – Уверен, что вы и сами в состоянии это сделать, но с господином… Портосом, – он сделал еле заметную паузу перед тем, как произнести мое прозвище, – с господином Портосом у нас давний разговор, и я более не настроен прерывать его ни на минуту. Арамис вопросительно взглянул на меня.

– Позаботьтесь об Атосе, – сказал я, – пока мы с этим господином решим наш небольшой спор. И не беспокойтесь обо мне.

Арамис смерил дона Жаиме откровенно недоверчивым взглядом. По лицу моего друга было видно, что он колеблется между необходимостью вынести раненого Атоса и желанием поддержать меня в предстоящей схватке.

Но я хотел сразиться с доном Жаиме один на один.

– Не медлите, Арамис, – нетерпеливо сказал я, – ему нужна помощь, а каждая секунда только ухудшает его положение!

Арамис убрал руку с эфеса, подошел к Атосу, вновь потерявшему сознание, и легко поднял его на руки. Мы с душ Сантушем следили за ним, не двигаясь с места. Когда тень скрыла Арамиса и раненого, я вновь обратился к своему врагу.

– Я к вашим услугам, сеньор душ Сантуш, – сказал я. – Хочу лишь сказать, что совсем необязательно было устраивать засаду и убивать ни в чем не повинных людей, вы могли просто меня вызвать. Ведь вас, как вы сами сказали, интересовал только я, не так ли?

– Вызвать вас? – сказал дон Жаиме иронично. – Вот как? И самому оказаться атакованным сразу несколькими противниками? К черту! Вы ведь так похожи на своего отца, а он не рискнул в одиночку атаковать Жоана душ Сантуша!

– Это ложь! – гневно воскликнул я. – Между ними был поединок. Господин душ Барруш не участвовал в нем, он стал лишь свидетелем! Хотя, – добавил я с максимальной едкостью, – убить доносчика можно было, не прибегая к церемониям. Вы ведь знаете, что ваш отец собирал сведения о тех крещеных евреях, которые втайне посещали синагогу в подвале дома ду Пирешу! И эти сведения в тот вечер дон Жоано душ Сантуш собирался передать инквизиторам!

– Замолчите! – Дон Жаиме побагровел. – Замолчите, иначе я передумаю и вернусь к первоначальному плану – выпрошу вашу голову у монсеньора Ришелье!

Но я не мог удержаться:

– Правда в том, что вы и сами прекрасно знаете, – ваш отец тайно служил инквизиции! По-вашему, это занятие, достойное дворянина? Мне плевать на ваши угрозы, сеньор Жаиме! Можете донести на меня его высокопреосвященству и полюбоваться на то, как меня отправят на костер – только за то, что я не дал отправить на костер несчастного старика, его жену и ни в чем не повинную дочь! Что же – в таком случае вы лишь подтвердите поговорку насчет яблока, которое падает недалеко от яблони! Наплевать на все, ваш отец был презренным доносчиком, и те, кто лишил его жизни, совершили благое дело!

– Ну, хватит, – прошипел душ Сантуш. – Наша беседа и так изрядно затянулась.

Не дожидаясь, пока я выхвачу шпагу, он с такой яростью напал на меня, что лишь чудом его шпага не поставила точку в этом, как он сказал, затянувшемся разговоре. Кое-как отбив удар шпагой в ножнах, я отскочил на несколько шагов и тут успел обнажить клинок за долю секунды до того, как шпага противника устремилась к незащищенной груди.

Мы ожесточенно фехтовали посреди ночной улицы. В отличие от всех схваток, в которых я участвовал со времени приезда в Париж (а таких было немало), впервые меня переполняла жажда убийства. Мне хотелось не просто победить в поединке, но именно убить противника. В другое время мы были бы неравны, и преимущество оказалось бы на моей стороне – я моложе, а владение шпагой превосходно оттачивалось в ежедневных занятиях с лучшими фехтовальщиками Франции. Но сейчас, после стычки с гвардейцами, я чувствовал себя не лучшим образом. Так что какое-то время мы сражались на равных. Вдруг я почувствовал, что дон Жаиме слабеет. Выносливость и молодость брали свое. Я усилил натиск. Душ Сантуш все неувереннее отражал мои удары, его движения становились менее точными. Я теснил его в глубь улицы – туда, где все еще лежали тела двух убитых. Мне казалось, что схватка наша подходит к концу.

И она действительно едва не закончилась – но совсем не так, как представлялось мне.

Дон Жаиме слабел все больше. Несколько раз он даже открыл грудь, так что я едва не пронзил ее, – лишь в последний момент он чудом отбил шпагу, но тут же снова раскрылся. Меня охватил азарт – и это было самым опасным обстоятельством в нашем поединке. Да, я был моложе и сильнее – но он опытнее и хитрее. Не знаю, что спасло меня от ловушки, которую он мне подстраивал. Может быть, уже бросившись упоенно навстречу неминуемому поражению, я неожиданно вспомнил обстоятельства гибели моего отца. И когда мой противник в очередной раз раскрылся, когда можно было предположить, что рука его с трудом поднимает шпагу, в моем мозгу молнией мелькнуло: «Кольчуга!» Мне стало понятно, что он подставлял якобы незащищенную грудь под удар не от усталости. Под его камзолом, так же как и во время поединка с моим отцом, была надета броня. И в тот момент, когда я, в уверенности, что наношу смертельный удар, утратил бы бдительность, шпага моя уткнулась бы в стальную преграду, а его – легко вонзилась бы в мою действительно незащищенную грудь.

Я стал сражаться внимательнее, стараясь вести себя так, чтобы дон Жаиме ничего не заметил. Наконец, дождавшись, когда он раскроется в очередной раз, приглашая меня нанести последний удар, я нанес его – но не в грудь, на что надеялся мой хитроумный противник, а немного выше – в открытое горло над ключицей.

И тотчас выдернул шпагу и отскочил.

На какой-то момент лицо дона Жаиме выразило сильнейшее удивление, он приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но вместо этого громко захрипел. Глаза его закатились, шпага выпала из рук, и он осел на мостовую. Я утер лоб и осторожно приблизился к нему. Моя шпага вошла в его горло не менее чем на два вершка, я это видел – и все-таки какой-то неосознанный страх перед этим человеком еще гнездился в моем сердце.

Но нет – он не шевелился. Дон Жаиме душ Сантуш, убийца моего отца, был мертв. Я чувствовал странную растерянность, вернее – опустошенность. Я вдруг понял, что этот человек, мой враг, – вместе с тем был последней ниточкой, связывающей меня с прошлым, с тем Исааком де Порту, который оставил провинциальный Ланн и прибыл в Париж – около двух лет назад. С тем Исааком де Порту, который старательно избавлялся от гасконского акцента, который спасал семейство Лакедем и который страстно желал отомстить за смерть своего отца. С тем, кто некогда был влюблен в девушку по имени Рашель.

Теперь мне казалось, что вместе с Жаиме душ Сантушем ушла и та часть моего «я», которая носила древнее имя, данное мне родителями при рождении. Здесь, на площади, стоял Портос, мушкетер роты его величества, которой командовал граф де Тревиль.

Я вновь склонился над мертвым врагом. Черты его разгладились, были спокойны, губы чуть раздвинуты, словно в улыбке. Я всматривался в его лицо так, как всматривался бы в самого себя, вернее – в Исаака де Порту.

– Да… – прошептал я. – Да, да… Здесь, на улочке Феру, лежит не только Жаиме душ Сантуш, убийца Авраама де Порту, но и Исаак, отомстивший за эту смерть. Оставайтесь же здесь оба, покойтесь отныне с миром и позвольте Портосу жить другой жизнью.

Прежде чем отправиться домой, я заглянул к Атосу. Гримо промыл и перевязал рану, напоил своего господина горячим вином и уложил в постель. Атос спал, и, несмотря на жар, его состояние не вызывало опасений. Арамис, сидя в кресле рядом с раненым, читал какую-то книгу. Его поглощенность этим занятием меня несколько позабавила – человек посторонний вряд ли поверил бы, что этот скромный молодой книжник не так давно со шпагой в руке демонстрировал чудеса храбрости и ловкости и что один из его противников сейчас лежит бездыханным в конце улицы Феру. Даже его плащ, из-за неяркого освещения, казался серой сутаной священнослужителя.

И, словно услышав мои шаги, Атос открыл глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я. Он улыбнулся краешком губ:

– Как человек, в грудь которого вогнали несколько дюймов доброй стали… – Он снова закрыл глаза. Убедившись, что он не потерял сознание, а просто уснул, мы ушли, оставив нашего друга попечениям верного Гримо. Уже на улице, прежде чем расстаться с Арамисом, я хотел спросить его: что именно он успел услышать из сказанного мне доном Жаиме? Но так и не спросил. В дальнейшем Арамис ни разу не вспомнил о той ужасной ночи. Тем не менее мне почему-то кажется, что он знал правду о моем прошлом.

Вернувшись домой, я долго не мог уснуть. И не только потому, что все время возвращался мыслями к дону Жаиме. Было еще одно обстоятельство, тревожившее меня. В конце концов я поднялся с постели, натянул сапоги, подошел к старому сундуку и раскрыл его. Не зажигая света, на ощупь нашел я сверток, прихваченный из родительского дома, после чего вышел на улицу. В ночном небе уже можно было угадать скорый рассвет, хотя повсюду еще царила ночная тишина.

Обогнув дом, я вышел на небольшой пустырь, окаймленный невысоким кустарником. Здесь я развернул позорный наряд с кровавой надписью, положил на него бумаги, подписанные покойным Жоано душ Сантушем, и щелкнул огнивом. Длинная искра слетела с кремня, и тотчас пропитанная селитрой ткань вспыхнула. Я выпрямился. Пламя весело пожирало санбенито и списки еретиков, собранные доносчиком для инквизиции Порто.

Как ни странно, я испытывал не только облегчение, но и грусть. Не так уж много времени прошло с того дня, как я покинул старый дом в Ланне. Но сейчас мне казалось, что миновали десятилетия. Я силился вспомнить лица домашних – и не мог: в памяти всплывали совсем другие лица.

Солнце взошло, и, словно испугавшись могучего соперника, костер мой погас почти мгновенно. Я продолжал стоять над небольшой кучкой белесого пепла до тех пор, пока внезапный порыв ветра не развеял его. Только тогда я вернулся домой.

Последующие три дня я пребывал в странном состоянии. Такие ощущения я испытывал однажды, в далеком детстве. Я тогда тяжело заболел, несколько дней находился на грани между жизнью и смертью; когда же наконец пошел на поправку, то никак не мог привыкнуть к краскам и запахам окружающего мира: все казалось мне чрезмерным. То же происходило и сейчас.

По счастью, я был свободен от службы эти три дня – г-н де Тревиль был столь любезен, что предоставил мне отпуск, хотя я и сам не знал толком, зачем он мне нужен. К концу третьего дня я оправился настолько, что решил навестить Атоса. У него я встретил Арамиса, и неудивительно, ведь при всем различии наших характеров мы сходились в отношении к нашему товарищу. Арамис сообщил, что завтра с утра нас хочет видеть де Тревиль. Всех троих. Я хотел было предложить Атосу, который все еще не поднимался с постели, побыть дома, но он не дал мне говорить.

– Портос, Арамис, ни слова де Тревилю о том, что я ранен, – голосом слабым, но твердым сказал он. – Я прекрасно себя чувствую и не хочу лишних расспросов. Нам приказано завтра утром быть у него? Очень хорошо. Я буду.

Спорить с ним было бесполезно.

Утром, собираясь к нашему командиру, я с огорчением обнаружил, что мой форменный плащ в результате последней схватки превратился в самые настоящие лохмотья. Нечего было и думать в таком виде предстать пред очи нашего грозного капитан-лейтенанта.

Я начал перебирать свой гардероб, отыскивая сколько-нибудь приличное платье. Увы, все камзолы, в том числе и тот, черного бархата, которым я обзавелся еще во время службы у Дезэсара специально для королевского смотра, оказались мне тесны. Пришлось довольствоваться колетом из буйволовой кожи, который я любил за то, что он не стеснял движений, а в сражении смягчал непрямые удары. Я имел в нем вид вполне воинственный. Но и колет за последнее время стал несколько тесноват – так же, как полотняная сорочка, которую я надел под него. Бордовый бархат на кюлотах местами изрядно потерся. Единственным предметом моего наряда, не вызывавшим никаких нареканий, были отлично вычищенные Мушкетоном ботфорты с пристегнутыми золочеными шпорами.

Конечно, у меня испортилось настроение. На утренних приемах у де Тревиля собравшиеся щеголяли золотым и серебряным шитьем. Трости из слоновой кости небрежно стучали по паркету, гигантские плюмажи то мели пол, то взлетали под потолок – если их обладатели в совершенстве владели искусством шляп, которого я никак не мог освоить. Конечно, на таком фоне я выглядел бы как прореха на парадном портрете.

И тут Мушкетон дал мне отличный совет.

– Ваша милость, – сказал он, – почему бы вам не украсить свой наряд этой превосходной перевязью? Я выпросил ее у торговца под честное слово (под ваше честное слово, – пояснил он, нисколько не смущаясь) и пообещал вернуть, если она вам не подойдет. Или же заплатить, если окажется в самый раз!

С этими словами мой замечательный слуга протянул мне шедевр портняжного искусства. Или оружейного, если угодно, – поскольку предназначался он для ношения боевой шпаги. Сделанная из отлично выделанной кожи, снаружи перевязь выглядела так, что ее не стыдно было бы носить даже коннетаблю – таким количеством золотых нитей она была заткана. Но вот сзади золота не было вообще – как на простом солдатском ремне.

– Так ведь потому она и стоит втрое дешевле обычной, – резонно ответил Мушкетон в ответ на мое замечание.

Я собрался отказаться и уже открыл рот, чтобы приказать моему плуту отнести перевязь торговцу, но неожиданное соображение, вполне соответствовавшее моему настроению, удержало меня. Я подумал вдруг, что эта перевязь похожа на мою странную, двойную жизнь, на разницу между наружной ее стороной и изнанкой. Ее сверкавшая золотом половина была сродни нынешней моей жизни, открытой, бурлящей и не содержащей никаких загадок. Другая же половина, бедная и словно бы поношенная, походила на ту часть моей биографии, которая лишь изредка давала о себе знать – как три дня назад, например, появлением дона Жаиме душ Сантуша.

Подумав так, я принял у Мушкетона перевязь, надел ее, после чего набросил поверх колета любимый плащ алого бархата. Он скрыл простую часть перевязи, оставив шитую золотом сверкать в солнечных лучах.

Полюбовавшись на свое отражение, я отправился к дому де Тревиля. Арамис был уже здесь; Атос же не появлялся. Я подумал, что, возможно, он еще слишком слаб. Арамис напомнил, что наш друг просил не упоминать о его ранении.

– Если господин де Тревиль спросит об Атосе, скажем, что он болен, – предложил он.

И в этот момент нас вызвали к де Тревилю. Не успели мы войти в кабинет (я заметил там какого-то молодого провинциала), как наш капитан устроил нам хорошенькую головомойку. При этом он больше всего напирал на то, что шесть мушкетеров уступили шести гвардейцам кардинала. Формально все было так, но на деле-то – совсем иначе. Тем не менее мы с Арамисом держались изо всех сил и лишь кивали с виноватым видом, но в конце концов я потерял самообладание. Что, впрочем, неудивительно – после недавнего напряжения. Я наговорил нашему бравому капитану кучу дерзостей, но в то же время растолковал ему некоторые детали стычки, которые, по всей видимости, ему не сообщили. Объяснив, что нас было не шестеро против шести, а вдвое меньше – поскольку двоих убили на месте, напав из засады, а Атоса тяжело ранили. Правда, я забыл об осторожности и сказал лишнего – вспомнил о Фарсальской битве, проигранной Помпеем Великим, а заодно помянул и битву при Павии. От удивленных взглядов по поводу моей внезапно прорезавшейся образованности (равно как и от изложения ненужных подробностей – о поединке с доном Жаиме душ Сантушем) меня спасло появление Атоса. Он был смертельно бледен, шел медленно, но держался спокойно. Де Тревиль, по счастью, уже сменил гнев на милость, и вскоре мы были отпущены с миром.

Уйдя от капитана, мы вышли во двор. Здесь Арамис обратился ко мне с каким-то пустяковым вопросом. Я уже открыл рот, чтобы ему ответить, но в это время какой-то олух (оказалось – тот самый провинциал, в присутствии которого капитан давал нам взбучку) едва не сбил меня с ног и к тому же, запутавшись в моем роскошном плаще, сорвал его, представив на всеобщее обозрение злосчастную перевязь. Что мне оставалось делать, кроме как вызвать наглеца на поединок? Именно так я и поступил, пообещав этому болвану отрезать уши за опоздание. Мог ли я предположить, что юный наглец, чей говор живо напомнил мне родные места, станет впоследствии моим ближайшим другом – на всю оставшуюся жизнь?!

Content

Даниэль Клугер
Мушкетер

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой я узнаю кое-что об истории семьи де Порту

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой я узнаю о таинственном незнакомце

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой я покидаю отчий дом

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой я знакомлюсь с весьма примечательным семейством

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой г-н Лакедем рассказывает о давних событиях

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой я принимаю важное решение и узнаю важную новость

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой я получаю приказ, заставший меня врасплох

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой я покидаю Париж

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой я выполняю поручение

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой я возвращаюсь в Париж

ЭПИЛОГ, в котором я свожу счеты с прошлым