Владимир Колычев

Перебиты, поломаны крылья

Глава первая

Первым упоминанием в летописи город Рубеж обязан был своим былинным защитникам – в тысяча двести тридцать восьмом году от Рождества Христова русские воины преградили путь к Москве ордам хана Батыя. Если верить летописцам, в те времена здесь находился деревянный столб с особой пограничной зарубкой – может, потому и возникло нынешнее название города. А возможно, Рубеж стал так именоваться по той причине, что русские дружинники с врагом рубились на славу, не щадя живота своего. Но некоторые дерзкие умы склонны считать, что название свое древний город получил из-за имевшегося в нем проруба, то есть темничного подвала, где в старину в наказание за грехи мучили окаянников и лиходеев. Было так или не было, но в том же году от города и, возможно, существовавшего в нем проруба осталось лишь темное пепелище и светлое пятно в истории.

Спустя годы город возродился, но неизвестно, был ли возведен вместе с тем острог для убийц и разбойников. Но факт, и притом исторический, что в первой половине XVII века в Рубеже тюрьма имелась. Она стояла близ паперти Воскресенской церкви, чем создавала тесноту и смущала прихожан. «Колокольни поставить негде», – писали в челобитной священники. Они просили перенести тюрьму в другое место, но государь в просьбе отказал. Зато, как утверждает народная молва, сам Господь Бог ниспослал на город страшный пожар, в котором церковь уцелела, но сгорел и Рубежный кремль, и тюрьма.

Но далеко не все люди восприняли этот знак свыше как предостережение о грядущем Страшном Суде, многие продолжали грешить, грабить и убивать. Потому в 1804 году по указу Александра I тюрьма была отстроена вновь и, батюшки светы, стала гордостью и украшением городского пейзажа. Белокаменные корпуса, затейливые арки окон и ворот, цветочные клумбы у главного входа, мощенная булыжником подъездная дорога.

Шло время, город рос и развивался, а тюрьма старела и ветшала. Императоры Александры и Николаи, смены режимов, генсеки и президенты, войны и потрясения, а тюрьма продолжала стоять как незыблемый символ человеческого несовершенства и равнодушия. За двести лет она пришла в полнейший упадок. Некогда белоснежные стены корпусов просели под собственной тяжестью, стали темно-серыми с мерзкими бурыми разводами, напоминающими кровяные подтеки ушедших эпох. Арки окон больше чем наполовину замурованы грубой кирпичной кладкой, сам корпус огорожен высокой стеной, такой же темной и неприглядной, с витками колючей проволоки поверху, клумбы и мостовую залепили безликим асфальтом. Словом, из украшения тюрьма уже давно превратилась в устрашение городского пейзажа. И если бы только так. Тюрьма своим видом стращала и человеческие души. Народная молва упорно называла ее филиалом ада на грешной земле. Говорили, что камеры забиты под завязку, канализации в них нет – заключенным приходится спать стоя в жутких условиях, а по утрам выносить в общую отхожую яму железные баки с испражнениями. А не так давно тихо прошелестел слух, что по тюремным коридорам темными глухими ночами бродят призраки – неуспокоенные души людей, невинно расстрелянных в сырых подвальных казематах. Но еще обывателей Рубежа пугали, равно как и тешили любопытство, разговоры о вопиющих тюремных нравах, о том, как сильные унижают слабых, как начальство издевается над заключенными, как морят их голодом, вымогают у них деньги, а иногда даже и души.

В том, где правда и где ложь, можно было разобраться, самолично побывав за решеткой, но никто из горожан не отваживался на такой опыт. Даже самые отпетые журналисты, гордо именующие себя акулами пера, боялись погрузиться в этот насколько страшный, настолько же и волнующий мир. Но тюрьма и не ждала экспериментов, она ждала новых арестантов…

* * *

Ночь. Шоссе. Придорожный пятачок, на котором сгрудились большегрузные машины. Третий час пополуночи – «дальнобойщики» уже потешили свою плоть и спят, чтобы с рассветом снова сесть за баранку и продолжить путь. А проституткам не спится, ночь – это их стихия, вот и бродит среди машин одинокая камелия в коротком плащике в поисках очередного клиента. Но некому предложить ей любовь за деньги, и даже леший из темного придорожного леса не зовет ее к себе.

Девушка уже собиралась постучаться в дверцу кабины, где спал сейчас ее последний клиент. Пусть приютит ее до утра. Но только она повернула к машине, как с дороги на пятачок съехала старенькая иномарка, остановилась возле нее.

За рулем средних лет мужчина в кожаной куртке. Небрежным движением руки он поманил ее к себе.

– Пятьдесят долларов и до утра, – отозвалась она.

Цена была явно завышенной, даже в первые ночные часы, когда спрос на женскую ласку особенно велик, она брала за сеанс вдвое меньше. Но мужчина за рулем легко согласился, и девушка впорхнула в машину…

Он демонически усмехнулся. Ночная бабочка попала в сачок, обратно она уже не выпорхнет. И никогда никому больше не испортит жизнь.

Он выжал сцепление, чтобы стронуть машину с места, когда вдруг открылась дверца со стороны путаны и в салон влезло чье-то помятое и пышущее перегаром лицо.

– Аська, ты куда? – грубым мужским голосом спросило оно.

– Работать.

– Может, лучше со мной?

– Я уже договорилась.

– Ничего, повернем назад… Эй, мужик! Давай поговорим!

Возмутитель спокойствия захлопнул дверцу, собираясь обойти машину, чтобы пообщаться с водителем. Но тот не хотел с ним ни о чем разговаривать, ударил по «газам» и выскочил на ночную дорогу.

– Куда едем? – спросила девушка.

– А куда ты хочешь? – усмехнулся он.

– Мне все равно.

– Мне тоже.

Ему действительно было все равно, где делать дело, но все же он довольно далеко отъехал от места стоянки. Завел машину подальше в лес.

– Начнем?

Она привычно достала из сумочки красный пакетик из фольги, вскрыла его зубами.

– Скажи, зачем ты это делаешь? – спросил он.

– Потому что тебе это нравится.

– Не ври. Тебе все равно, нравится мне или нет. Тебе нужны деньги.

– А кому они не нужны?

Девушка уже приступила к делу, а потому находилась в таком положении, что по ее спине легко было провести рукой.

– Ты – проститутка. Ты – гнусное и продажное существо!

Возмутиться она не успела. Острый клинок по самую рукоять вошел в спину под левую лопатку…

* * *

Новоселье – всегда праздник, и чем больше дом, тем выше градус торжества в его честь. А дом удался – трехэтажный, с огромным парадным залом, с фронтоном, треугольным портиком и колоннадой, на берегу полноводного озера. Илье здесь очень нравилось, но праздник новоселья его раздражал.

Он молча стоял у погасшего камина, покручивая пальцами бокал с коньяком, и терпеливо ждал, когда гости разойдутся. Ожидание это и скука читались на лице молодого человека, но, казалось, никто этого не замечал. Ему мнилось, что люди вообще не хотят его замечать – как будто он не хозяин этого дома, а всего лишь симпатичное приложение к нему, а если точнее, то к собственной супруге. Женщины улыбались ему мило, посматривали на него с интересом, но всерьез не воспринимали. Мужчины подходили к нему, запанибратски, но с оттенком небрежности похлопывали его по плечу, но тут же исчезали, потому что им не о чем было с ним говорить.

Для них, для состоятельных и состоявшихся мужей, Илья был выскочкой и неучем. Он был примечательной внешности: высокий, атлетичный, глаза, как черные греческие оливки, французский нос – тонкий, с благородной горбинкой, широкие русские скулы, припухлость еврейских губ. Он нравился присутствующим в доме женщинам, но их мужей – уже немолодых и обрюзгших – это почти не раздражало: они были уверены в том, что Илья не сможет составить им конкуренцию. Все они с высшим образованием, все в бизнесе. У всех есть и жены, и дети, все содержат свои семьи, но никак не наоборот. А Илья в их глазах был всего лишь никчемным красавчиком, которому вдруг улыбнулась фортуна в лице богатой женщины. Он никогда не был альфонсом в прямом значении этого слова, но ему казалось, что друзья и знакомые жены именно так и называют его за глаза.

Что уж говорить о гостях, если сама жена не относилась к нему всерьез, иногда ему даже казалось, что Нила воспринимает его как роскошную, но мебель в собственном доме и занимательную игрушку в собственной постели. Она понимала, что Илья чужой среди ее друзей и знакомых, но вместо того, чтобы приободрить его или утешить, она вела себя так, как будто он и для нее не представлял никакого интереса. Ему было двадцать четыре, ей сорок два, он был красавчиком, в ее же внешности хватало недостатков – грубоватые и не совсем правильные черты лица, нездоровая кожа, пробивающиеся усики над верхней губой. Одевалась Нила дорого и с изыском, следила за собой – над ее лицом работали профессиональные визажисты, одежду подбирали толковые стилисты, тело подгонялось под стандарт ее же собственными стараниями в фитнес-клубах и домашнем спортзале. Словом, выглядела она неплохо, хотя в ее внешнем великолепии можно было заметить фальшивую составляющую. Илья не любил жену, но и терпел ее без принуждения.

Помимо него в доме был еще один молодой человек, который казался инородным телом в общей массе. Только что под ручку с хозяйкой дома по лестнице он спустился в зал, сказал ей что-то и, натянуто улыбнувшись, отошел в сторонку, опустился на диванчик в дальнем затененном углу зала. Посредственного роста, посредственной внешности, одет как многие – обычные джинсы, ничем не примечательный джемперок. Но был в нем некий природный магнетизм, что заставляло относиться к нему с невольным уважением. Выражение лица отнюдь не суровое, но взгляд волевой – как у всякого человека, убежденного в прочности своего «я». Илья немного подумал и шагнул к нему.

Андрей Сизов приходился хозяйке дома двоюродным племянником и на торжество по случаю новоселья был приглашен по чистой случайности. Ехал со службы, зашел в супермаркет, там и повстречал свою тетю, с которой виделся с регулярной периодичностью раз в год – в Радоницу, на городском кладбище, на могилах усопших пращуров. Слово за слово, разговорились, Нила пригласила на праздник, он приехал, о чем сейчас жалел. Тетя показала ему дом, на этом общение с ней закончилось – как ему показалось, к обоюдной их радости. Дом Андрею понравился, но сейчас он был совсем не прочь убраться отсюда. Напыщенные мужи, зазнавшиеся жены – это был чуждый для него круг, другой уровень. Он чувствовал себя здесь лишним.

Илью Андрей знал, слышал историю их с тетей отношений, поэтому не очень удивился, когда увидел его стоящим одиноко в сторонке. Его также здесь не признавали, и он тоже ощущал себя тут пятым колесом в телеге. Но непонятна была снисходительная улыбка на его губах, он подошел к Андрею с таким видом, будто делал ему одолжение.

– Привет, – небрежно бросил он. – Как поживаешь?

– Не жалуюсь.

Диван не был коротким, на нем свободно могли разместиться три человека, но Андрей отодвинулся вправо, точнее, обозначил движение – чтобы собеседник мог сесть рядом.

– Слышал я, что работка у тебя не позавидуешь, – принимая приглашение, сказал Илья.

Андрею было двадцать восемь лет, он работал в следственном изоляторе, сначала простым оперуполномоченным, а последний год – заместителем начальника оперативной части. Ему действительно никто не завидовал, но ему самому работа нравилась. И небрежность Ильи ничуть его не покоробила.

– Каждому свое, – с присущей ему невозмутимостью ответил он. – Кто-то рожден быть банкиром, а кто-то заемщиком, кто-то врачом, а кто-то его пациентом, так и у нас – одни становятся преступниками, а другие рождены, чтобы их охранять …

– Ну да, кто-то рожден садистом, а кто-то мазохистом, – подхватил Илья.

– Я не садист, – усмехнулся Андрей. – Садисты – это те, кто садит. А я не сажаю, я охраняю.

– И что в том хорошего? Грязь, мерзость вокруг. У сантехника – и то работка почище будет.

Илья искренне считал, что Андрей занимается нестоящим делом. Мужчина деньги должен зарабатывать, думал он, совершенно позабыв о том, что сам жил в кармане у жены, ее деньгами и заботами. И кроме как заниматься домом никаких других дел в этой жизни не имел.

– Может быть, но кто-то же должен в человеческой грязи копаться, – пожал плечами Андрей.

– Не знаю, по мне бы – всю эту грязь в землю зарыть, сразу, без суда и следствия.

– А если среди этой грязи есть невиновные?

– О чем ты говоришь! Я же книги читаю, фильмы смотрю, там только говорят, что невиновные. Все говорят, нельзя же всем верить…

– А я всем и не верю. Но точно знаю, что и в тюрьме есть порядочные люди.

– Порядочный человек за решетку не попадет, – мотнул головой Илья.

– Почему ты так уверен? – удивленно приподнял брови Андрей.

– Потому что я, например, порядочный человек. И ничего противозаконного совершать не собираюсь и тюрьмы вашей не боюсь, потому как никогда туда не попаду.

– От тюрьмы и сумы не зарекайся.

– Я и не зарекаюсь. Но в тюрьму не попаду.

– И не попадай, мне меньше работы будет… Мне, наверное, уже пора.

– Тебе далеко?

– На Карла Маркса.

Названная улица находилась на другом конце не самого маленького в стране города, да и до самого Рубежа километра три-четыре. Но Илью не пугала ночная дорога, напротив, он готов был ехать хоть к черту на рога, лишь бы убраться из этого дома, подальше от постылых гостей. И раз уж появился предлог, почему бы им не воспользоваться, решил он и вместе с Андреем вышел во двор.

Машины гостей стояли на парковочной площадке перед домом, под неоновым фонарем на столбе, окрашенном серебристой краской. Автомобили – сплошь престижные модели иностранного производства. И старенькая синяя «Лада» «девятка», сиротливо вжавшаяся в узкое пространство между черным «Прадо» и высоким бордюром, казалась беспородным взъерошенным воробьем, непонятно по какой причине затесавшимся в стаю сильных благородных лебедей. К этой машине и подошел Андрей, нажатием кнопки на брелоке снял ее с сигнализации – послышался писк, жалкий, как будто пристыженный. Илья невольно улыбнулся. Он хоть и не работал в тюрьме, но автомобиль у него получше будет – красавец-джип, гордость баварских моторных заводов.

– Может, на моей машине поедем? – спросил он.

Андрей удивленно моргнул.

– Зачем на твоей? И куда?

– Ну, я же должен тебя проводить.

– Ты меня уже проводил, до машины.

– Да?.. А я думал, мы вместе поедем, – неопределенно передернул плечами Илья.

– Куда и зачем?

– Не знаю. Куда-нибудь.

– А Нила?

– Ну, если бы ты сказал, что у тебя машина не завелась, а я тебя подвез…

– Машина у меня в порядке, – усмехнулся Андрей.

И в подтверждение своих слов сел за руль, вставил ключ в замок зажигания, запустил стартер. Двигатель завелся с полоборота – без натуги и надрыва.

– Может, все-таки на моей? – просительно посмотрел на него Илья.

– Кажется, я тебя понимаю, парень.

Андрей действительно понимал Илью. Не в своей тарелке человек: и слишком молодой он для компании солидных преуспевающих людей, и статус приживальщика при богатой жене угнетает. Даже в душу лезть не надо, и так ясно, что на Ниле он женился вовсе не по любви. Деньги ему нужны были, равно как и сытая, бездельная жизнь, а таких прохиндеев нигде не жалуют.

– Душа на волю просится? – насмешливо сощурился Андрей.

– Просится, – признался Илья.

– И чем я могу тебе помочь?

– Нила говорила, что ты не женат.

– Ну и что?

– А то, что дома никто не ждет. Может, заглянем в «Ночной рай»?

Ночной клуб с «райским» названием славился дороговизной, развязностью девочек и бедовостью завсегдатаев. Материальных затруднений Андрей не испытывал, женщин любил и задир-скандалистов не боялся. Но сейчас прелести ночной жизни его ничуть не прельщали. Во-первых, у него была девушка, на которой он собирался жениться; во-вторых, вчера в ночь он дежурил, сегодня вместо отсыпного работал, еще и в гости к дальней родственнице заехал непонятно зачем. Он думал о том, чтобы поскорее попасть домой и завалиться спать, а Илья со своей неудовлетворенностью его волновал мало.

– А что ты Ниле скажешь, когда она узнает, где мы с тобой были? Скажешь, что я сбил тебя с истинного пути?

Именно на это и рассчитывал Илья. Поэтому не моргнув глазом сказал:

– Тебе же за это ничего не будет?

– Нет, брат, ты не прав, – покачал головой Андрей. – Есть такое понятие, как совесть… Нет, я домой поеду. Извини, если что-то не так…

– Тогда я сам.

Еще несколько мгновений назад Илья находился в подвешенном состоянии. И хотелось уйти в загул, но колола боязнь перед Нилой. Баба она ревнивая, могла и обидеться, а это – карманных денег не видать и даже машину не на что будет заправить. Но сейчас он уже был уверен в том, что ему необходимо ехать в ночной клуб, где можно снять на час-два девочку – симпатичную, но простую и не зазнавшуюся. Он должен был спустить пар, накопившийся в нем за последнее время, ну а потом можно и обратно вернуться, в золотую клетку.

– Ну, сам так сам… Пока!

Андрей закрыл за собой дверцу, но тут же снова распахнул ее, окликнул Илью:

– Погоди, ты на чем ехать собираешься?

– На лошадях… Триста лошадей под капотом.

– И пьяный кучер на облучке… Ты же под градусом.

– Ерунда.

– Дорога сложная, смотри, как бы на повороте не занесло.

Илья мысленно согласился с Андреем. Дорога к городу действительно непростая: крутые спуски-подъемы, резкие повороты. А в голове у него и впрямь плещут хмельные волны, оттого и потянуло на подвиги.

– Не занесет, – уверенно мотнул он головой.

Какое-то время Андрей смотрел на него дотошно-проницательным взглядом, затем кивком головы показал на свободное место возле себя.

– Садись, подвезу. А обратно такси закажешь.

– Не люблю такси, – отмахнулся от него Илья. – Свою машину люблю.

– Ты человек взрослый, смотри сам… Да, будь осторожен, у нас в городе маньяк объявился…

– Будет стращать, – небрежно усмехнулся Илья. – Город у нас не самый большой, был бы здесь маньяк, все бы уже об этом знали.

– Узнают. Пока всего два эпизода, их только-только объединили в одно дело. Будет третий труп, тогда поднимется шум. А ждать, пожалуй, недолго. Весна в самом разгаре, а весной у маньяков обострение.

– У меня, может, тоже обострение, – усмехнулся Илья. – Пусть этот маньяк меня боится…

Вроде бы и убедительно говорил Андрей, но Илья ему не верил. Просто парень не хотел, чтобы он уезжал пьяным в ночь, поэтому и сочинил байку. Зато он сам ничуть не преувеличивал в плане собственного обострения. Весна действовала на него, как на всякого самца из животного мира. Хотелось быть диким, хотелось чужую женщину…

– Смотри, я тебя предупредил.

Андрей не стал больше отговаривать его, выехал на дорогу, мигнул на прощание габаритными огнями и был таков. Илья же направился к своей машине. Он уже расхотел ехать в ночной клуб, но у него был интерес по другому адресу. И никакой маньяк не в состоянии был удержать его…

Глава вторая

Девушка лежала с закрытыми глазами. Казалось, она только-только вышла из воды на песчаный берег, уставшая от долгого купания, прилегла отдохнуть и заснула. Только вот перед этим почему-то не подумала о том, что надо было бы прибрать свои роскошные длинные волосы с золотистым отливом, чтобы они не рассыпались по ее красивому безмятежно-спокойному во сне лицу…

На ней была только ночная рубашка из тончайшего шелка, мокрая, прилипшая к телу. Михаил Перегудов невольно поежился, хотя прекрасно понимал, что девушке ничуть не холодно. На улице апрель месяц, с утра поднялся северный ветер, на небе жмутся друг к дружке темные тучи, как будто хотят согреться. Вода в реке ледяная, от нее тянет стужей. Но девушка от холода не проснется, и никогда не согреется кровь в ее теле.

Она была мертва, сегодня утром ее труп обнаружили рыбаки, позвонили в милицию. На место выехала оперативно-следственная бригада, которую возглавил капитан милиции Перегудов, средних лет мужчина с усталыми глазами на суровом лице.

Над телом склонился судмедэксперт дядя Паша, от которого всегда разило сегодняшним чесноком и вчерашним перегаром. «Сейчас проснется!» – непроизвольно мелькнуло в голове Михаила. Но девушка, конечно же, не проснулась и, повинуясь движению рук эксперта, легла на спину.

– Мелкопузырчатая пена вокруг рта, значит, вода в легких. Точно, захлебнулась…

Дядя Паша делал выводы с таким равнодушием, как будто он был техническим экспертом и осматривал не живого некогда человека, а изначально бездушную машину, сломавшуюся по чьей-то вине. Но только человек неискушенный в следственной практике мог усмотреть в том проявление вопиющего цинизма. За двадцать с лишним лет работы в судебной медицине дядя Паша перевидал столько трупов, что давно уже потерял им счет. К смерти нельзя привыкнуть, но время притупляет остроту восприятия.

– А погибла когда? – спросил Перегудов.

Он и сам видел, что девушка умерла совсем недавно: посмертные гипостазы еще не успели обезобразить ее нежную и белую как мел кожу.

– Часов семь-восемь назад, но это предварительно…

Дядя Паша принялся проводить манипуляции, которые человек незнающий мог воспринять как извращение над трупом, но Перегудов знал, для чего и как судмедэксперт измеряет ректальную температуру мертвого тела, поэтому ничуть не возмутился. Хотя он и отвернулся, чтобы не видеть, как дядя Паша орудует градусником.

Эксперт сделал необходимые замеры, занес их в свою тетрадку, еще раз осмотрел тело, поделился своими наблюдениями:

– На шее под подбородком кровоподтек, как будто цепочку с нее сдернули. И в ушах разрывы – сережки с мясом вырывали…

– Ограбление? – у самого себя спросил Перегудов.

Но на вопрос ответил дядя Паша:

– Похоже на то. Ограбление и убийство… Синяк на правом запястье – кто-то держал ее за руку, может, браслет снимали…

– Тогда почему она в одной ночной рубахе?

– Одежду снять можно… На правой ноге, на внутренней стороне бедра, синяк… Утверждать не могу, но, возможно, ее изнасиловали перед тем, как сбросить в воду…

– Сбросить в воду? – задумался Перегудов.

– Да, с моста.

– Почему с моста?

– А ты вспомни, в прошлом году утопленника нашли. Метрах в сорока отсюда. Его с Южного моста сбросили, с самой середины, течением аккурат сюда принесло. Течение такое же примерно было, как и сейчас…

– Все может быть, – приободрился Перегудов.

Действительно, осенью прошлого года на берегу реки, за городом, примерно в этом же месте был найден утонувший наркоман. Вскрытие показало смерть от передозировки, но, как вскоре выяснилось, умер он далеко от воды, а в реку сбросили его труп – друзья по наркотическому счастью-несчастью постарались.

– Она живая была, когда ее сбрасывали, – продолжал дядя Паша. – Упала в воду, захлебнулась…

– А если она сама в реку бросилась? Может, бегством от преследователей спасалась? Сиганула в реку, вода ледяная – ногу судорогой свело…

– Ну, может, и так, – потускнел дядя Паша. – Ты следователь, тебе видней…

Перегудов усомнился в его версии, но все же спустя время отправился на Южный мост.

Этот мост соединял южную окраину Рубежа с небольшим рыбацким поселком Хохотка, но пользовались им мало. Железобетонная конструкция, дорожное двухполосное и пешеходное полотна, внушительные размеры – видно, что строительство обошлось в большую сумму, но, судя по скудности грузопотоков, средства эти вряд ли окупились. Пешеходы появлялись на мосту редко – именно это и настраивало Перегудова на оптимистический лад.

Он обследовал пешеходное полотно, но ничего интересного не обнаружил. Обычный мусор – окурки, обрывки бумаг, смятая пластиковая бутылка из-под «кока-колы». Но интуиция подсказывала Михаилу, что прибыл он сюда не напрасно. В следующий раз он осмотрел мост более внимательно и был вознагражден за свою настойчивость сторицей. Он обнаружил водительские права на имя Окуловой Эльвиры Васильевны. С фотографии на него смотрела сегодняшняя утопленница – живая, ярко-красивая и довольная жизнью…

@Int-20 = Илья стоял на пристани и тоскливо смотрел на примыкающий к ней ангар для большого моторного глиссера. Ворота на замке, ключи у Нилы, а как было бы здорово сейчас занять капитанское кресло за штурвалом, разогнать многосильную машину по темной глади озера, приподняться на ногах над смотровым стеклом, подставляя лицо упругим воздушным струям. Но не сбылись его прогнозы, Нила устроила скандал, спрятала в сейф не только деньги, но и ключи от машин и яхты. Вдобавок вчера она вернулась домой очень поздно, и от нее пахло терпким мужским одеколоном. Илья понял, что жена изменила ему в отместку за позавчерашнюю ночь, но он готов был ее простить – лишь бы она вернула ему деньги и ключи. Но, похоже, Нила не нуждалась в его прощении. Сегодня утром она молча собралась и уехала к себе в офис, завтраком, который он приготовил ей в знак примирения, побрезговала.

Нила лишила его удовольствия в реальности, но оставила лазейку в мир виртуальных развлечений. Илья вспомнил о своем двуядерном компьютере и направился в дом, чтобы оттуда забраться во всемирную информационную паутину.

Он поднялся на крыльцо дома, когда со стороны дороги увидел крышу микроавтобуса, который должен был проехать мимо, но почему-то остановился возле его ворот. Хлопнула дверца. Забор был достаточно высоким для того, чтобы видеть вышедшего из машины человека. Но звонок, раздавшийся в прихожей, возвестил о том, что человек этот напрашивается в гости. Илья подошел к монитору домофона и увидел мужчину тревожной наружности – сосредоточенно-аскетическое лицо, строгий, неприветливый взгляд.

– Я вас слушаю, – заговорил он.

И тут же на экране монитора всплыла раскрытая изнанка милицейского удостоверения.

– Следователь Рубежного УВД капитан Перегудов. Мне нужен Теплицын Илья Валерьевич.

– Зачем? – дрогнувшим голосом спросил Илья.

В душе захолодело. Он вдруг подумал, что милицию могла прислать Нила. Он слышал об одной нелепой ситуации, когда жена обвинила мужа в изнасиловании, за что его упекли в тюрьму на многие лета. Правда, это было в Америке. А вдруг Нила решила перенять заокеанский опыт воздействия на провинившихся мужей?

– Разговор есть.

– А ордер?

– Ордера нет. Есть постановление на обыск.

– На обыск?! Постановление? – опешил Илья.

– Открывайте, – потребовал следователь.

– Подождите, я должен позвонить жене.

– Звоните. Пока вы будете звонить, мы возьмем дом штурмом, – жестко усмехнулся Перегудов и обернулся лицом к своему микроавтобусу.

И тут же оттуда вышли два омоновца в касках и бронежилетах. Илья представил, как они перемахивают через забор, пересекают двор, взламывают дверь, хватают его самого за руки, вдавливают лицом в пол…

– А если я сразу открою?

– Поверьте, это будет благоразумным решением с вашей стороны, – скупо и неприязненно улыбнулся следователь.

Илья ему не поверил, но калитку открыл и в дом впустил. Перегудов молча окинул взглядом зал с так называемым вторым светом – когда два этажа в одном, – присел на самый краешек кресла, зачем-то хлопнув ладонью по кожаной папке под мышкой.

– Как вы заметили, я здесь один, – сказал он.

– Заметил, – обескураженно кивнул Илья.

– В автобусе сидят сотрудники уголовного розыска и представители роты специального назначения.

– Зачем?

– Вот и я думаю, что нам они не понадобятся. Сейчас вы расскажете мне, где и с кем вы провели ночь с двадцать девятого на тридцатое апреля.

– Зачем?

– Затем, что от этого зависит ваше будущее.

– А если я не хочу говорить?

– Тогда через не хочу. Не создавайте себе сложности, гражданин Теплицын.

Илья понимал, что произошло нечто из ряда вон выходящее, но посвящать следователя в свои тайны не собирался.

@Int-20 = Эльвира жила в частном секторе на берегу реки в большом красивом доме. Илья удрал к ней от жены и гостей. Он узнал номер ее телефона, позвонил ей в пути – в надежде, что к аппарату подойдет она, а не муж. Так и вышло, трубку взяла она.

– Привет! Чем занимаешься? – Его голос звучал так обыденно, как будто не виделся с ней дня два-три, не больше, хотя на самом деле в последний раз они виделись полтора года назад.

– Илья?! Неужели ты?! – Чувствовалось, что Эльвира несказанно рада его звонку.

– А это плохо?

– Ну как же плохо, если хорошо! – ее голос звучал весело и звонко.

– А муж твой где?

– Дома.

– Ничего, если ты выйдешь ко мне минут на пять? Я понимаю, что поздно.

– Дурачок! Ничего не поздно! А когда ты будешь?

– Минут через десять.

– Я буду тебя ждать…

Она ждала его под старым развесистым дубом неподалеку от своего дома – с непокрытой головой, в одном плаще, в полусапожках на голую ногу. Она ждала его, потому что любила. И он приехал к ней, потому что любил.

Несмотря на свои к ней чувства, Илья из машины не вышел, открыл ей дверцу изнутри, а не снаружи, как требовали того правила этикета. Но она, казалось бы, не заметила этого легкого к себе пренебрежения. С отрадной улыбкой на лице села в машину, сама захлопнула за собой дверцу. Замерла в ожидании. Илья и сам хотел ее поцеловать, но решил повременить.

– На улице холодно, а здесь у тебя так тепло, – сказала она.

– Это потому, что я здесь.

– Да, ты здесь, поэтому тепло… У нас в доме батареи горячие, а холодно. Иногда мне кажется, что мой муж – дед Мороз, а я Снегурочка. Он старше меня, я его уважаю, но не люблю, холодно мне с ним.

– Иди ко мне, я тебя согрею.

Илья всего лишь протянул к ней руку, она сама прильнула к нему, жадно накрыла его рот своими губами. Целовалась она так же хорошо, как пять лет назад, когда им казалось, что нет в мире такой силы, которая могла бы разлучить их. Так же хорошо, но не лучше – как будто и не было больше в ее жизни мужчины, на котором она могла бы усовершенствовать искусство поцелуя…

Скорее рефлекторно, чем осознанно он запустил руку ей под плащ, ощутил приятную гладь спрятанного под ним шелка, добрался до мячиков ее груди – таких же упругих, какими он их помнил. И еще он помнил, как блаженствовала Эльвира, когда он ласкал их. Но сейчас она вдруг встрепенулась в его объятиях, резко отстранилась. Илья не сразу понял, что ее взгляд уперся в боковое стекло водительской дверцы.

– Тебе не нравится? – спросил он.

– Антон! – потрясенно выпалила она.

Илья обернулся и увидел приближающегося к ним мужчину в длинном широком плаще, с большой головой под еще более огромным капюшоном. С придорожного столба светил фонарь, к которому человек был повернут боком – он был хорошо освещен, но из-за капюшона лицо оставалось в глухой тени и были видны только глаза. Возможно, они отражали свет, падающий на окно машины, но Илье показалось, что глаза излучают собственный и страшный свет, идущий откуда-то из глубин его мрачной души.

Это был Антон, муж Эльвиры. В последний раз Илья видел его месяца два назад, случайно встретил в салоне бытовой техники, где был вместе с Нилой. Антон узнал его, снисходительно усмехнулся, глянув на него, но ничего не сказал, хотя Илья и без того уловил его мысли. Антону было под пятьдесят; жирный, с двойным подбородком, рядом с красавицей Эльвирой он воспринимался как чудовищно нелепая дисгармония. Но примерно так же смотрелась на фоне Ильи его немолодая и не очень красивая жена. Но если общество испокон веков воспринимало альянс «красавица и чудовище» как нечто убого-естественное, то союз между молодым красавчиком и пожилой дурнухой вызывал у людей, по меньшей мере, презрительную усмешку. Антон молчал, но его взгляд обзывал Илью «альфонсом». Будь Илья посмелей, он бы съездил ему по физиономии прямо там, в торговом салоне.

Но тогда он побоялся дать волю кулакам, зато мог исправить свою ошибку прямо сейчас. Казалось бы, что стоит ему выйти из машины и ударить старого толстяка. В принципе, Илья мог сбить его с ног одним ударом. У него большие крепкие кулаки, он через день занимался в тренажерном зале – бицепсы и трицепсы, как у завзятого культуриста. Но Илья не стал выходить из машины. Он всего лишь переключил рычаг автомата на движение и убрал ногу с тормоза…

@Int-20 = Следователь Перегудов не сводил с него пытливых, все замечающих глаз, но Илья крепился.

– Какие сложности? Я ничего не понимаю.

– Ладно, придется вам подсказать, раз уж вы такой невнимательный. Позавчера ночью вы встречались с гражданкой Окуловой.

– А-а, ну и что? – растерялся Илья.

– Ее муж утверждает, что вы силой затащили ее в свою машину.

– Силой?! Нет, она сама села ко мне в машину, – мотнул он головой. – Я ей сказал, и она села. А он потом появился. К нам шел, но мы раньше уехали… Врет он, не было никакого насилия.

– Значит, вы не отрицаете, что увезли Эльвиру Окулову из дома, в половине одиннадцатого ночи?

– Не отрицаю, – сдался Илья. – Только времени точного не помню. Да, где-то в районе одиннадцати…

– Куда вы ее отвезли?

– Да куда-то за город, к реке, прямо по дороге от их дома. Ехал и ехал, пьяный был, плохо соображал…

– Пьяный?!

– Ну, выпивший… А вы ничего не докажете, – раздосадованный собственной осечкой сказал Илья.

– А что я должен доказывать? – еще пристальней всмотрелся в него следователь.

– То, что я выпившим был.

– Я не из дорожной инспекции, я из уголовного розыска. Но все же меня интересует, как сильно вы были пьяны?

– Ну, грамм пятьдесят выпил, коньяка. Хороший коньяк, французский, настоящий, он голову пьянит, но не мутит. Я хорошо соображал…

На самом деле Илья выпил много больше, но решил не усугублять свое положение.

– Но только что вы сказали, что соображали плохо.

– Это не от коньяка. Это от переизбытка чувств.

– Скажите, пожалуйста! – усмехнулся Перегудов. – И чем вызван был этот переизбыток чувств?

– А любил я Эльвиру, очень любил…

– Любили? А сейчас, значит, не любите?

– Почему не люблю? И сейчас люблю. Но мне почему-то кажется, что это мое личное дело, кого любить, а кого нет… И вообще, я слишком много вам наболтал. Может, вы все-таки скажете, в чем вы меня обвиняете?

– А вы, значит, уверены в том, что вас обвиняют? – многозначительно усмехнулся следователь.

– Нет, но вы же неспроста пришли.

– Неспроста… Вы увезли Эльвиру на машине, что было дальше?

– А что может быть между мужчиной и женщиной, когда они остаются одни? – сказал Илья и вдруг его осенило: – Но я ее не насиловал. Все по взаимному согласию, и если она заявление написала, то говорю вам – это муж ее заставил…

Теперь он знал, кто подал на него заявление в милицию. Антон Окулов – банкир, человек в городе известный и довольно-таки влиятельный, он мог запугать Эльвиру, мог натравить ее на Илью.

– Не ломайте комедию, Теплицын, – скептически усмехнулся Перегудов. – Актер из вас, прямо скажем, никакой.

– Но это не комедия, это правда… Вы пришли ко мне с обыском, что вы хотите найти. Вы должны мне это сказать!

– Должен. И скажу. Мне нужны драгоценности, которые вы забрали у Эльвиры Окуловой.

– Драгоценности?! Которые я забрал?! – похолодел Илья.

Теперь он понял, что его могут обвинить не только в изнасиловании.

@Int-20 = Эльвира долго приходила в себя после бурного изъявления чувств. Наконец она открыла глаза, утомленно потянулась рукой к своему плащу, прикрыла им свою наготу.

– Это было нечто, – в умильном упоении сказала она.

Илья благодарно улыбнулся. Банальная женская лесть, а приятно.

Машина стояла на обрывистом берегу реки, ночь темная – без фар ни зги не видно. Тишина мертвая вокруг. Они лежали в полностью разложенном салоне, на мягкой коже. На часах половина первого ночи. Не так уж и долго они вместе.

– Антон на такое не способен, – продолжала Эльвира.

– Зачем тогда замуж выходила?

– Тебе назло.

– Жалеешь?

– Очень… А ты?

– О том, что у тебя муж?

– Нет, о том, что у тебя жена.

– А я, может, тоже назло тебе женился, – поморщился Илья.

Эльвира наступила на его больную мозоль, и он пока не понял, случайно она это сделала или преднамеренно. Хорошо, если случайно.

– И что мы друг другу доказали? Я со старым козлом, а ты со старой козой… А давай бросим все! – неожиданно предложила она.

– Что – все?

– Да все! Я брошу своего, ты бросишь свою, будем жить вместе… Помнишь, как мы мечтали создать свою семью?

– Помню, – буркнул Илья.

Он очень хорошо помнил, как Эльвира обещала ждать его из армии. А еще лучше помнил, как потрясла его весть об измене любимой девушки. До увольнения в запас оставалось всего ничего, когда он получил письмо от своего друга. Яшка Боков сначала сообщил ему, что Эльвиру видели с Толиком Каланчой, а затем нанес еще более болезненный удар – оказывается, через четыре месяца после того ее видели с надувшимся животом, и не абы где, а в женской консультации. Через недельку-другую после посещения врача живот исчез, а это значило, что Эльвира сделала аборт. Илья не смог простить ей измены и, вернувшись домой, ударился во все тяжкие – пьянки-гулянки, женщины оптом и в розницу. Эльвира пыталась объясниться с ним, но он ее даже не слушал. А когда она вышла замуж за своего Антона, заявился в ресторан, где пела и плясала свадьба, и устроил там самый настоящий дебош, после чего ушел в глубокий запой чуть ли не на целый месяц. Полтора года назад они случайно встретились у общих друзей на каком-то домашнем торжестве, но Эльвира очень спешила домой – потому как ее время вышло, а он все еще не мог простить ее, и снова они тогда разошлись как в море корабли. Зато сегодня, пусть и с досады, но он сам захотел встретиться с ней, и это желание оказалось настолько сильным, что довело его до порога дома, где она жила вместе с мужем. Он не побоялся узнать у общей подруги ее телефон, позвонить ей, пригласить на свидание. А она не испугалась своего мужа, поэтому они здесь, поэтому хоть и ненадолго, но вместе.

– Ты ее создала, – не без упрека сказал он.

Казалось бы, сейчас он должен был гнать от себя прочь прошлые обиды, чтобы не испортить настоящее. Но волна ревности захлестнула сознание, закоротила провода мозговых нервов.

– Ты так и не понял, – с горечью посмотрела на него Эльвира. – Не было у нас ничего с Каланчой.

– А как же больница?.. Ты же сама говорила, что Яшка не врет.

– Он не врал, он просто не так все понял. Толик пытался за мной ухаживать, но это же не значит, что я спала с ним. А больница… Ты же был в отпуске, мы же были вместе.

– Был в отпуске, – ехидно усмехнулся Илья. – За восемь месяцев до того. А тебе четвертый месяц поставили. Четвертый!

Они снова, в который уже раз, возвратились к этому разлучному для них разговору, и вновь в душе поднималась волна возмущения и обиды. Эта волна была уже не столь жгучей, как прежде, но Илья и сейчас испытывал боль. И все потому, что он не верил Эльвире. И не поверит.

– Кто тебе такое сказал, что четвертый? Сколько раз говорить, что не было такого диагноза? Я не знаю, кто это придумал!

– А в больнице ты была?

– Была.

– С животом?

– С животом.

– Я знаю, что ты скажешь дальше. Эмоциональный сдвиг, ложная беременность, – усмехнулся Илья.

– Да, эмоциональный сдвиг. Мы были вместе, я думала, что затяжелела, радовалась этому. А ничего не было. Первое время ничего не было. Я переживала, на этой почве у меня случился живот, но это был самообман, понимаешь? Не было ничего в животе, и врач мог бы это подтвердить…

– И где этот врач?

Врач ничего не мог подтвердить, потому что еще до того, как Илья возвратился из армии, он переехал куда-то в Санкт-Петербург, а новый его адрес и место работы в районной поликлинике никто не знал.

– Не знаю, – обреченно махнула рукой Эльвира. – Даже если бы я его нашла, ты все равно бы ему не поверил…

– А может, я верю тебе.

– Правда? – просветлела она.

– Ну, я читал про ложную беременность, такое случается…

И с Толиком Илья разговаривал. Тот не отрицал, что пытался приударить за Эльвирой, но, если ему верить, ничего такого с ней у него не было. Но вся беда в том, что Илья ему не верил… Зато сейчас он готов поверить и ему, и ей, и своему внутреннему голосу, который с самого начала и всякий раз безуспешно взывал к его благоразумию.

– И с Толиком ты точно не была, – вслух добавил он.

– Ну так почему же ты мне не веришь? – еще больше вознеслась духом Эльвира.

– Верю.

– Тогда почему мы не вместе?

– Вместе.

– Это ненадолго.

– Ну, сегодня расстанемся, завтра снова встретимся…

– Завтра может и не быть. Антон знает, где я, он посадит меня под замок, я не смогу к тебе прийти…

– Ты его боишься?

– Нет.

– Он может тебя ударить?

– Да что ты! Он пылинки с меня сдувает… Но закрыть дома может. Или в Нижний к сестре своей отправить… Давай сбежим от всех, а? – умоляюще посмотрела на Илью Эльвира.

– Куда?

– Не знаю, но все равно.

– Все равно, когда ни кола, ни двора… У тебя есть деньги?

– Нет.

– И у меня тоже.

– Деньги можно заработать.

Илья задумался. Деньги действительно можно было заработать, но как? Он же ничего не умел делать. После школы болтался без дела, после армии пытался работать штукатуром на стройке, смертельно устал уже через неделю и уволился. Месяца два искал работу, наконец, устроился официантом в кафе, продержался целых две недели. Еще полгода поисков работы принесли ему должность курьера в рекламной фирме, тоже долго не задержался. Зато сторожем на оптовом складе проработал целых два месяца… Последним местом его работы был фитнес-клуб, куда он устроился тренером-инструктором. Вот где ему понравилось по-настоящему, но через месяц его едва не уволили со скандалом – за то, что симпатичную дамочку-клиентку соблазнил. Впрочем, через две недели после этого он уволился сам, будущая жена Нила предложила ему работу личного инструктора. Он переехал к ней, она сделала ему предложение – он не отказался.

Илья давно понял, что безделье для него – лучшая работа. Поэтому он готов был и дальше жить с нелюбимой женой, лишь бы бить баклуши. И ехать непонятно куда сломя голову не хотелось. Эльвиру он любил, но думал встречаться с ней втайне от ее мужа и своей жены, миллионы людей так делают – и ничего.

Эльвира требовала от него ответа, и он уже сейчас мог дать его, потому как все для себя решил. Но все же он отделался от нее отговоркой:

– Мне нужно подумать.

– Да, я понимаю…

Она ничего не поняла, подумал Илья, поэтому ее жизнеутверждающий пыл не угас. Но рано или поздно она все поймет и смирится с необходимостью бегать на свидания с ним тайком от мужа. Они оба приспособятся изменять своим половинам так, чтобы те ни о чем не догадывались…

– Я отвезу тебя домой, – сказал он.

Пикантность момента заключалась в том, что муж Эльвиры даже не догадывался, а точно знал, с кем и чем занимается сейчас его жена. Но Илья успокаивал себя тем, что ударить он ее не посмеет – она же сама о том говорила. А раз так, он с легкой душой может расстаться с ней… Но как ни успокаивал он себя, камень на душе оставался. Боялся он за Эльвиру и все же повез ее домой.

– Ты долго будешь думать? – в дороге допытывалась она.

– Нет, – мотнул он головой.

– А когда мы уедем?

– Уедем.

Эльвира сняла со своего пальца золотой перстенек с изумрудом, сняла с руля его правую руку, окольцевала мизинец.

– Зачем это?

– Чтобы ты скорее думал… И чтобы не забывал, – с озорными искорками над темной, тоскливой пустыней во взгляде сказала она.

– Что за глупости, я не смогу тебя забыть… Я тебе завтра позвоню…

– Да, конечно, только не на домашний, а на мобильный… Скажи свой номер.

Из кармана своего плаща она достала сотовый телефон. При этом из кармана вывалился пластиковый прямоугольник. Илья подобрал его, это были ее водительские права.

– В дорогу собралась? – усмехнулся он.

– Да, с тобой, – кивнула она.

– На своей машине?

– Могу взять свою…

Илья задумался. Если ее машина так же хороша, как и его, то, продав их, они запросто могут купить хорошую квартиру с ремонтом и обстановкой где-нибудь в провинциальном городе. Но что дальше?..

– У меня их много, – улыбнулась Эльвира.

– Сколько?

– Две… Только на одной я никогда ездить не буду.

– Почему?

– Потому.

На своем телефоне она набрала номер, который продиктовал ей Илья, и его мобильник, закрепленный на «торпеде» автомобиля, отозвался свадебным маршем Мендельсона, на дисплее высветился нужный ему набор цифр.

– Ух ты! Какая у тебя мелодия! – повеселела она. – Как думаешь, это к лучшему или к худшему?

– Какая же ты глупая! Конечно, к лучшему!..

Илья вывел машину на улицу, где жила Эльвира.

– Здесь останови, – попросила она.

– Так еще же далеко.

– Всего два перекрестка. Я пешком дойду… Не хочу, чтобы Антон видел, что я на машине. Он же не спит, в окно смотрит. А может, по улице ходит…

– Достанется тебе.

– Ничего, переживу. Только ты не тяни с ответом, ладно?

Илья кивнул, обозначая «да», и Эльвира не поняла, что этот знак скорее означает «нет».

@Int-20 = Перегудов заметил замешательство в его глазах. С силой надавил на него взглядом, пытаясь выжать правду изнутри.

– И где драгоценности?

– Нет у меня ничего, – мотнул головой Илья.

– А если хорошо подумать?.. Сознаешься добровольно, избавишь свой прекрасный дом от агрессивного вторжения. Поверь, обыск – это даже хуже монголо-татарского нашествия…

Илья решил, что лучше сознаться. Не так уж хорошо спрятан перстень, чтобы не беспокоиться за него. Если он выдаст его сам, то еще будет шанс выпутаться из силков, которые поставил на него муж Эльвиры. А будет запираться – настроит против себя следователя, тогда на него ополчится вся милиция.

– У меня только перстень, – выжал он из себя.

– Какой перстень? – Губы Перегудова скривила торжествующая полуулыбка.

– С изумрудом… Эльвира мне сама его подарила.

– Где он?

– У меня в комнате.

– Пошли.

Следователь отправился в комнату вслед за ним, дождался, когда Илья достанет из ящика стола и покажет ему перстень. Но в руки его не взял.

– Хорошо. Положи его к себе в карман, – сказал он и тут же достал из куртки мобильник, нажал кнопку вызова, спустя секунды обратился к невидимому абоненту: – Все нормально. Найди людей и давай сюда…

О каких людях он говорил, Илья понял чуть позже, когда в дом пожаловал помощник Перегудова в обществе кухарки и садовника из соседнего дома. Это были не просто люди, это были понятые, в присутствии которых, под протокол, следователь изъял у Ильи злополучный перстень.

Глава третья

Дальше события развивались со скоростью и непредсказуемостью сошедшего с рельсов поезда. Перегудов предложил Илье отдать ему золотую цепочку и серьги, принадлежавшие Эльвире, но тот возмущенно ответил, что их у него нет и быть не может. Тогда Перегудов настоятельно попросил его проехаться с ним в управление внутренних дел, он отказываться не стал, но, прежде чем отправиться в путь, позвонил жене. Вернее, попытался дозвониться ей, но безуспешно: секретарша в офисе сказала, что Нила Германовна выехала по делам, а ее мобильник находился где-то вне зоны доступа. Так ничего и не добившись, Илья сел в машину и по прошествии получаса в сопровождении Перегудова на слабеющих от волнения ногах входил в его кабинет.

– Если это допрос, то без адвоката я разговаривать с вами не буду, – выложил он рожденную в дороге фразу.

– Это не допрос, это беседа, – усмехнулся следователь. – И советую беседовать со мной начистоту. Поверьте, это в ваших же интересах… Я не буду сейчас искать пропавшую цепочку и серьги, достаточно перстня, который мы изъяли у вас…

– Вы наконец-то скажете, в чем меня обвиняют? – в паническом состоянии духа, но возмущенно спросил Илья.

– Вас не обвиняют, вас пока что подозревают в убийстве гражданки Окуловой.

– В убийстве?!

Если бы сейчас где-нибудь рядом за окном взорвалась бомба, Илью бы это не потрясло так, как потрясло это обухом опустившееся на голову известие.

– То есть вы хотите сказать, что Эльвиры больше нет?

– Я не хотел бы этого говорить, но скажу. Да, ее больше нет. И никогда не будет. Ее зарезали.

Перегудов смотрел на него в упор, намертво вцепившись в него внимательным взглядом.

– Зарезали?!

– Да, ножом… Или нет?

– Кто ее зарезал?

– Вы!

– Я ее не резал!

– Верно, вы ее не резали.

– Зачем же вы мне тогда голову морочите? – Илья с облегчением перевел дух.

– Вы сбросили ее с моста в реку.

И снова у него перехватило дыхание.

– Я?! С моста?! В реку?!.. Вас не поймешь, то я ее зарезал, то сбросил с моста! Вы что, издеваетесь надо мной?

– Прежде чем сбросить ее с моста, вы ее изнасиловали, а затем и ограбили – с мясом из мочек ушей вырвали сережки, сорвали цепочку с кулоном, с пальца сняли перстень…

В какой-то момент Илье показалось, что Перегудов обвиняет в убийстве и ограблении кого-то другого. Да и как могло быть иначе, если он не убивал Эльвиру? Но помимо них двоих в кабинете никого не было, значит, следователь обращался именно к нему, а не к кому-то другому.

– Это неправда…

– А это что? Тоже, скажете, неправда?

Перегудов выложил перед ним ряд фотографий. Мертвая Эльвира в одной ночной рубашке на песчаном берегу, она же, с закрытыми глазами и неживым лицом, но уже без ничего на железном столе в морге. Жуткие снимки, жуткие впечатления…

– Но это не я! – схватился за голову Илья.

Сознание отказывалось воспринимать навалившуюся на него действительность, душа не хотела соглашаться с тем, что Эльвиры больше нет.

– А кто?

– Не знаю… Я ничего не знаю…

– Может быть, я вам подскажу. Насколько мне известно, вы с Эльвирой долгое время были в ссоре.

– Можно сказать, что да. Но мы помирились.

– Когда?

– Позавчера.

– Сколько лет вы были в ссоре?

– Четыре года.

– А позапрошлой ночью вы вдруг помирились, и в эту же ночь Эльвиры не стало. Вам не кажется это странным?

– Не кажется… Это муж ее убил, ее муж, Антон его зовут…

– Как он мог ее убить, если он больше не видел ее живой после того, как она уехала с вами.

– Я отвез ее домой.

– Когда?

– Около двух часов ночи.

– Но домой она не возвращалась. Мы просмотрели запись с домашней системы видеонаблюдения, которую нам представил господин Окулов, так вот – домой через калитку или ворота она не проходила. Глупо думать, что она перелезла через забор, вы не находите?

– Я отвез ее домой.

– Если бы вы подвезли ее к дому, ваша машина попала бы в объектив видеокамеры.

– Она вышла за два перекрестка до дома: захотела пройтись пешком.

– За два перекрестка? Не слишком ли далеко?

– Ну, далековато… Может, с ней по пути что-то случилось?

Наконец-то до Ильи во всей своей полноте дошло, что Эльвиры больше нет и никогда не будет. Он очень сожалел о том, что так случилось. Но еще больше он сожалел о том, что в убийстве обвиняют его. Эльвиру уже не вернешь, а ему еще жить и жить, поэтому он думал сейчас больше о себе, чем о ней.

– Ночь темная была, поздно, может, подонки какие-то навстречу ей попались. Вы говорите, что ее с моста скинули, а там и мост недалеко.

– Мост недалеко, – кивнул Перегудов. – Северный мост недалеко. А ее с Южного сбросили, а это выезд с другой части города, туда пешком долго идти…

– Почему пешком? Может, они на машине были.

– На машине вы были. И вы могли отвезти ее к Южному мосту…

– Чтобы ограбить и убить? Но зачем мне было грабить ее? У меня все есть, я ни в чем не нуждаюсь…

– Значит, грабить было незачем. А убивать, значит, было зачем?

– Не цепляйтесь к словам.

– А вы объясните мне, как у вас оказался перстень гражданки Окуловой?

– Она мне его подарила… Э-э, в знак примирения…

– А почему так неуверенно?

– Потому что на самом деле… Это долго объяснять… В общем, она хотела убежать от своего мужа вместе со мной. Я обещал подумать. Она и подарила мне кольцо, чтобы я скорее думал…

– Скажу вам так: ваше объяснение звучит как детский лепет. Вы путаетесь в своих показаниях, а путаетесь, потому что врете. Выслушайте меня внимательно, молодой человек, и поверьте, что я говорю правду. В ночь с двадцать девятого на тридцатое апреля сего года вы были с гражданкой Окуловой в своей машине. С тех пор как она села к вам в машину, живой ее больше никто не видел. Перед тем как убить свою жертву, преступник изнасиловал ее и ограбил. Перстень с изумрудом, который по описанию ее супруга принадлежал ей, нашли у вас!.. Чем вы еще занимались с ней в своей машине, перед тем как убить?

– Я ее не убивал! – нервно мотнул головой Илья.

– Но вы же чем-то занимались с ней в машине?

– Да, мы любили друг друга.

– Без использования изделия «номер два», – скорее утвердительно, нежели вопросительно сказал Перегудов.

– Без, – подтвердил Илья.

– Тогда, поверьте мне, экспертиза докажет, что в половую связь с гражданкой Окуловой перед самой ее смертью вступали именно вы, а не кто-то другой. Это, а также обнаруженный вами перстень накрепко привяжет вас к убийству. Вам не отвертеться, гражданин Теплицын, уверяю вас, вы будете признаны виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах. Вам сказать, что это значит? Это значит, что вам грозит очень и очень большой срок, возможно, пятнадцать лет. А может случиться так, что вас осудят на пожизненное заключение…

– Но за что? – навзрыд, в полном упадке сил и духа спросил Илья.

– За убийство, дорогой мой, за убийство. Сначала вас отправят в тюрьму, в грязную, вонючую камеру, до отказа набитую всяким уголовным отребьем… Я вижу, ты, Илья, парень крепкий, но поверь, в общении с уголовниками это тебе не поможет. Это очень страшные и опасные люди, это тараканы, которые живут в своем таком же страшном и опасном мире, и таких красавчиков, как ты, предпочитают исключительно в качестве веселой забавы – для них веселой, но никак не для тебя. Я даже боюсь думать, что будет с тобой в тюрьме. Вряд ли ты долго там протянешь…

Илья разволновался не на шутку. Одна половина его сознания присутствовала в кабинете и слушала следователя, другая также внимала его угрозам, но находилась при этом в мерзостной и зловонной камере. Воображение рисовало ему страшные картины. Размалеванный тушью с ног до головы уголовник с размаху бьет его кулаком в лицо, Илья ставит блок, но кто-то сзади тут же набрасывается на него, руками обхватывает голову. Его валят на пол, бьют ногами, пока он сначала не теряет сознание, а затем и душу, которая зависает где-то под облепленным мухами потолком и наблюдает, как разъяренные уголовники отрезают мертвую голову от такого же мертвого тела, чтобы затем нацепить ее на кол…

– Но у тебя есть выход, – сказал Перегудов.

– Какой? – с дряблой надеждой посмотрел на него Илья.

Вторая половина сознания медленно, но все же втянулась в кабинет следователя, неплотно и не впритык примкнула к первой.

– Чистосердечное признание. Я тебе больше скажу, парень, еще не поздно оформить явку с повинной…

– Это как? – навострил ухо Илья.

Вне себя от переживания он не заметил хитрого иезуитского блеска в глазах следователя.

– Да очень просто. Я тебя не задерживал, обвинения не выдвигал, так что в протоколе можно записать, что ты сам пришел ко мне, чтобы признаться в убийстве…

– Но я же не убивал.

– Что ж, если так, то явка с повинной отпадает. А зря. Явка с повинной не только существенно смягчает наказание, но и служит основанием для того, чтобы отпустить обвиняемого домой под подписку о невыезде. То есть в период следствия, до начала судебного процесса ты, Илья, можешь спокойно находиться дома, жить в комфортных условиях, заниматься спортом, плавать в домашнем бассейне… У тебя же дома есть бассейн?

Илья утвердительно кивнул. Как бы хотел он сейчас нырнуть в прохладную воду крытого бассейна, смыть головную боль, утопить животный страх и память о тех ужасах, которые навалились на него сегодня.

– Вот и отлично. Напишешь чистосердечное признание, покаешься и с облегченной душой отправишься домой, под крылышко к своей любимой жене…

Жену Илья не любил и в прежней своей жизни был уверен, что никогда ее не полюбит. Но сейчас, стоя за чертой, которая отделяла его от плахи, он вдруг понял, что невозможное может стать возможным. Пусть Нила не красивая, пусть от нее частенько пахнет потом, но с ней он будет жить на свободе, одна мысль о которой окрыляла и вдохновляла на безумные подвиги…

– Если, конечно, правильно все напишешь, – добавил следователь.

– Что значит – правильно? – всем телом искательно подался к нему Илья.

– Ты ревновал Эльвиру к ее мужу?

– Да. И не только к нему.

– К кому еще?

– К Толику, Каланча его фамилия. У них роман был… Ну, я думал, что у них там было… А может, и правда было… Мы же потому и расстались…

– Вот так и напиши, так, мол, и так, переспал с Эльвирой, а она возьми да скажи, что с этим Толиком ей было лучше. Или с мужем, не суть важно… Или сам придумай повод для ревности, но так, чтобы убедительно. Убийство из ревности тоже преступление, но это уже другая, гораздо более мягкая статья. Можешь отделаться условным сроком. До суда будешь находиться под домашним арестом, а суд вынесет тебе три, ну, может, четыре года условно…

– Мне кажется, я должен позвонить своей жене.

– Зачем?

– У нее есть знакомый адвокат.

– Адвокат – это хорошо. Но адвокат может все испортить. В присутствии адвоката я не могу принять явку с повинной, в присутствии адвоката она будет признана недействительной. А без явки с повинной тебя ни под залог, ни под подписку не выпустят. И срок условный не дадут… И вообще, советую тебе не тянуть с этим делом. Время идет, скоро рабочий день закончится, а завтра явку с повинной уже не примут, после двадцати четырех ноль-ноль выйдет срок. И начнется уже другой – тюремный. Так что решай поскорее. Неволить я тебя не могу и не буду…

Неназойливый и убедительный тон следователя внушил Илье безотчетную, но достаточно прочную веру в его слова. В конце концов он взялся за ручку и на двух листах написал «сочинение» на тему, им предложенную.

Перегудов внимательно прочитал признание, удовлетворенно кивнул и положил его в сейф.

– Я могу идти? – по простоте своей душевной спросил Илья.

– Куда? – отнюдь не бесхитростно удивился следователь.

– Вы же сами говорили, что теперь меня можно отпустить под подписку или под залог.

– Говорил. Но не я отпускаю. Отпускает судья.

– Ну, пусть он отпустит, какая разница?

– Разница большая. Сначала он должен рассмотреть ваше дело, затем назначить дату судебного заседания, а там уже примет решение.

– И как долго все это будет?

– Ну, неделя, может, две…

– Так долго? И что же мне до этого дня делать?

– Жить будете в гостинице, в бесплатном номере, под охраной…

– Зачем охрана?

– Ну мало ли что? Вдруг муж убитой вами девушки захочет свести с вами счеты. Мы же теперь все знаем, что это вы убили Эльвиру.

– Но я не убивал.

– А чистосердечное признание? – с коварными блестками в глазах улыбнулся Перегудов.

– Но это же неправда.

– А что это?

– Ну, скажем так, хитрый ход.

– А знаешь, что в народе говорят? На каждый хитрый ход есть еще более хитрый ход с винтом… Значит, так, явку с повинной мы оформим, твое чистосердечное признание у меня, о деталях поговорим позже, а сейчас мне некогда, в прокуратуру надо ехать за постановлением на твой арест и на обыск…

– На арест?! – пришибленно протянул Илья.

– И на обыск, – свысока усмехнулся Перегудов.

– Где обыск?

– В твоем доме.

– Но у вас же было постановление.

– Не было ничего.

– Но вы же говорили…

– Сказать можно что угодно – не словам, бумагам надо верить. Вот ты признался на бумаге, и теперь я точно знаю, кто Эльвиру Окулову с моста в реку сбросил.

– Но это же не я.

– Написанное пером не вырубишь топором, даже если это адвокат с топором… Все, после поговорим. А пока в номера! Пошли!

Илья уже догадался, что обещанный номер не имеет ничего общего с гостиницей, но все же надеялся, что это не тюремная камера. Возможно, в здание УВД есть специальные комнаты для гостей вышестоящих инстанций, может, в одну из них его и определят.

И действительно, комнаты были, в подвале здания, но, как выяснилось, вовсе не для тех гостей, о которых Илье хотелось думать. Как он и опасался, эти номера назывались тюремными камерами, а сама «гостиница» – изолятором временного содержания.

Оштукатуренные и свежепобеленные стены широкого и гулкого коридора внушали мысль о том, что ремонт сделан и в самих камерах, но ничуть не бывало. Помощник дежурного по изолятору отворил тяжелую дверь, не так давно выкрашенную в темно-серый цвет, и втолкнул Илью в какой-то темный закуток, из которого пахнуло мерзким смрадом немытых тел и туалетных нечистот.

Но куда больше вони он боялся встречи с тюремными монстрами, которые, казалось, вот-вот набросятся на него из тьмы своей убогой норы. От страха он даже невольно зажмурился, и напрасно – не было никаких чудовищ с горящими глазами и оскаленными клыками. Тишину в камере разбавлял только чей-то храп.

Глаза привыкали к полутьме помещения, находившиеся в нем предметы принимали очертания. Под потолком крохотное оконце, настолько перекрытое слоями решеток и прочих заграждений, что ни свет через него в камеру не поступал, ни свежий воздух. Под потолком лампочка – сама по себе тусклая да еще закутанная в жестяной кожух с пробитыми в них отверстиями, едва пропускавшими свет. У самой двери слева знакомая по армейскому быту чаша «Генуя», лет сто не мытая и нечищенная, да еще кто-то в душу ей нагадил и не смыл… К стене примыкали четыре дощатых лежака в два яруса, но занят был только один. На нарах безмятежно посапывал-похрапывал бородатый и смердящий мужик в грязной куртке и мокрых, как показалось Илье, штанах. Он спал прямо в ботинках с подошвами на самодельных подвязках, под головой какой-то баул, от которого воняло не меньше, чем от его обладателя. Как будто кот в этом мешке сдох еще в прошлом году…

Илья сел на краешек нар, обхватил голову руками. Монстров в этой камере не было, но ужас бытия все равно встал перед ним в полный рост. Какая-то непонятная хлябь под ногами, рядом смрадный бомж, сортир забит нечистотами, а ведь это еще не тюрьма. Там наверняка все во сто крат хуже: и бомжей побольше, и грязь погуще, но самое страшное – это уголовные монстры, от которых неопытным новичкам нет житья. Илья помнил, как измывались над ним в армии злобные деды, но сейчас, в ожидании грядущих ужасов, их унижающие издевки казались милыми цветочками по сравненью с ядовитыми, а оттого смертельно опасными волчьими ягодами…

* * *

Палящие глаза Нилы немилосердно жгли душу.

– Ты спал с ней?

В ее словах звучала злая, беспощадная ирония.

– Да, – не стал отнекиваться Илья.

Отпираться не было смысла: она знала все и без него.

– Я так и знала, что в ту ночь ты мне изменил, – желчно усмехнулась она.

– Ты тоже в долгу не осталась, – подавленно буркнул он.

– Не осталась. И дальше буду с мальчиками дружить. Ты в тюрьме будешь гнить, а я с мальчиками дружить.

– Зачем ты так?

– А ты как со мной поступил? Зачем в душу плюнул?

– Я же не просто так, я же ее любил…

– А меня?.. Ладно, можешь не отвечать. Сама знаю, что не любишь…

– Ну почему же… – начал было Илья, но Нила его оборвала:

– Заткнись!

– Не надо так со мной, – нахмурился он.

– А то что? – ехидно вскинулась она. – На развод подашь? Так я и сама с тобой разведусь. Как только тебя осудят за убийство, так и разведусь, без всяких проволочек…

– Разводись, – убито пожал он плечами и так же пришибленно добавил: – Если тебе станет от этого легче, разводись…

– Да нет, легче мне не станет… Как же ты мог, Илья? Что тебе не хватало со мной?

– Выпил много, переклинило…

– А убил зачем?

– Я не убивал.

– Следователь так не считает.

– А ты сама как думаешь?

– Думаю, что ты свинья…

– Тогда зачем пришла?

Илья уже третьи сутки находился в камере предварительного заключения. И только сегодня Нила снизошла до свидания с ним.

– А к свиньям тоже, знаешь ли, привязываются.

– Ну так вытащи меня отсюда! – с надеждой воззвал к ней Илья.

– Как?

– У тебя деньги, связи.

– У Окулова связи покруче и денег не меньше. А ты его жену убил. Он уже к прокурору ездил, не просто так. Влип ты, парень, крепко влип… С адвокатом я тебе, конечно, помогу, передачи в тюрьму… И еще Андрея попрошу, чтобы он за тобой присмотрел…

– Андрея?!

Илья чуть не разрыдался от подступившей к горлу горечи. Совсем недавно он уверял Андрея, что никогда и ни за что не переступит черту закона, убеждал его в том, что порядочные люди за решетку не попадают. И на тебе, как будто в наказание за это угодил в тюремный переплет. До слез обидно, до зубовного скрежета жаль себя.

– Да, племянника своего. Как чувствовала, что надобность в нем появится…

– Лучше бы не появлялась.

– Ладно, не кисни. Что-нибудь придумаем, – успокоила его подобревшая жена. – В беде не бросим… А когда вытащим тебя отсюда, подумаю, разводиться с тобой или нет.

– Или нет, – чуть ли не с мольбой во взгляде подсказал Илья.

Если раньше жизнь с Нилой устраивала только с материальной стороны, то сейчас он думал иначе. И дело не в любви, которой к ней никогда не будет. На фоне пережитого и переживаемого она воспринималась им как символ не просто беспечной, но и безопасной жизни. Пока он был рядом с ней, пока не ходил на сторону, все было в полном порядке, но стоило ему сорваться с цепи, как все рухнуло в одночасье… Но пока она с ним, пока за него, еще есть шанс выкарабкаться. Она заплатит адвокату, она подстегнет милицию, чтобы там побыстрей нашли настоящего преступника, она сделает все, чтобы вытащить Илью из тюрьмы. И если это произойдет, он уже точно никогда больше не изменит ей. Любовью к ней воспылать не сможет, но повода для разочарования больше не подаст… Эх, если бы чудо произошло прямо сейчас! Но, увы, Нила – не Господь Бог, и связей у нее в небесной канцелярии нет. Так что придется потерпеть…

Глава четвертая

Однажды, не так давно, Илья ехал на своей машине по городу, на перекрестке рядом с ним остановился милицейский фургон светло-зеленого цвета с зарешеченным окном, из которого изможденно-безнадежными глазами смотрел на него находившийся за ним человек. Тогда он посмеялся в душе над несчастным, считая, что ему такая участь не грозит. Но как сильно он ошибался…

– Пошел, быстрей!

Илью не били, не толкали, но сама атмосфера всеобщей нервозности подстегивала похлеще кнута. Он заскочил в клетку автозака так прытко, как будто там можно было спрятаться от людей, стоявших на заднем дворике милицейского здания, как будто здесь была тишина и покой. Но глупую иллюзию мгновенно разрушил забравшийся вслед за ним в машину собрат по несчастью – чахлый узкогрудый дяденька с бледным лицом и красными воспаленными глазами. Он тоже шел этапом в следственный изолятор. За ним был испито-интеллигентного вида мужчина в мятом и грязном, но добротном пальто, затем – худощавый, нескладный, истерично-веселый паренек с лысой головой и подбитым глазом… Появившиеся конвоиры заперли сначала одну клетку, затем вторую, примостились на скамейках у двери. Это были совсем молодые ребята, младше Ильи, но власть, которой они обладали в силу своего положения и должностных инструкции, делала их старше и значимей, чем они были на самом деле.

Паренек с синяком под глазом достал из кармана пачку сигарет, закурил.

– Не положено, – басовитым, но срывающимся на фальцет голосом одернул его конвоир с сержантскими лычками на погонах.

– Да ладно тебе, браток! – развязно, рисуясь, отмахнулся от него смельчак.

Он должен был затушить сигарету, но не сделал этого, за что поплатились все, кто сидел рядом с ним. Конвоир выдернул из специального крепления огнетушитель, ударил колпаком о пол – тотчас белая разъяренно-неудержимая струя с ревом вырвалась из недр сифона и затушила не только сигарету, но и наглость дерзкого курильщика. Илье тоже досталось – хлопья холодной пены заляпали одежу и лицо, не больно, но такое ощущение, будто оплеуху получил…

Но глупый смельчак не унимался.

– Козлы! – как резаный взвизгнул он, когда ресурс огнетушителя иссяк.

– Что ты сказал! – возмущенно взревел конвоир.

Илье показалось, что сейчас он откроет решетку, чтобы избить своего обидчика, но он всего лишь вытащил из кармана трубку мобильного телефона и кому-то позвонил. Говорил он тихо, а железо грохотало громко, поэтому слов Илья не услышал, но интуитивно уловил «запах жареного»…

Машина остановилась, с улицы донесся едва уловимый гул. Точно с таким же звуком отодвигались в сторону створки ворот на контрольно-пропускном пункте в части, где служил Илья. И сейчас гудят ворота – но это уже не армия, это тюрьма, что несоизмеримо хуже. Он чувствовал себя так, будто перед ним открывались ворота в преисподнюю.

Автозак тронулся с места, снова остановился, звук закрываемых ворот возвестил о том, что назад, в привычный и такой желанный мир, хода нет. Донесшийся до слуха лай собак вызвал злорадную улыбку на лице конвоира.

– Сейчас мы посмотрим, кто у нас тут козел! – открывая дверь наружу, сказал он.

Лай собак стал громче, осязаемей. А конвоир тем временем открыл решетку и выпрыгнул из машины через опасно открытую дверь. Илья невольно сжался в ожидании, когда в клетку запрыгнет огромный волкодав и вцепится ему в горло.

– Бакарян! – донеслось со двора.

– А-а, я! – вскочил со своего места и суетливо задергался среднего роста кавказец с черными, как будто накрашенными бровями.

Он понимал, что ему нужно выходить из машины, но его тормозил панический ужас перед страшной действительностью, которая ждала его в тюремном дворе.

– Бакарян, зараза!

Армянин в ужасе схватился за голову, инстинктивно прижимая ее к груди, выскочил из фургона и тут же попал под град ударов, которым осыпали его вооруженные дубинками тюремщики.

– Теплицын!

Илья ждал, когда назовут его фамилию, но все же замешкался и не столь прытко покинул автозак, как от него ждали, поэтому и ему досталась щедрая порция кнутов без пряников. Били его по спине, но голову он все же закрывал – одной рукой, другой поддерживал свисающую с плеча спортивную сумку с добром. Все закончилось, когда он миновал живой коридор из тюремщиков и оказался в просторном, ярко освещенном помещении, где уже выстраивалась шеренга из арестантов. Это помещение на языке тюремного начальства называлось «вокзалом», отсюда прибывших по этапу заключенных отправляли дальше – в самую глубь мрачных и страшных тюремных казематов.

Выражение превосходства, что наблюдал Илья на лицах конвоиров из автозака, не шло ни в какое сравнение с печатью презрительного чванства, наложенной на самодовольный лик офицера с повязкой дежурного помощника начальника следственного изолятора. Он был в военной форме российского образца, но, глядя на него, Илья почему-то видел гестаповца из старых кинофильмов о войне. Небрежно покачиваясь на широко разведенных ногах, он высокомерно рассматривал толпу арестантов, в конце концов снизошел до общения с ними. Никаких инструкций, никаких пожеланий, только голая перекличка. «Бакарян… Матюшин… Теплицын…» Илья громким голосом отозвался на свою фамилию и невольно вжал голову в плечи, как будто откуда-то с потолка на нее могла упасть дамоклова дубинка.

Перекличка закончилась, прапорщик в камуфлированной куртке забрал со стола охапку личных дел, а дежурный помощник распорядился отправить всех куда-то на «сборку».

«Сборкой» называлась большая полутемная камера с черными от копоти стенами и потолком. Холодный с острыми выступами бетонный пол – казалось, что по нему, если босиком, ходить смог бы только йог. Под потолком узкие щели, закрытые и перекрытые решетками и ресничками – полная аналогия с камерой в изоляторе временного содержания. Но лежаков здесь не было, только узкая скамейка, отполированная задами тысяч арестантов, прошедших через это «чистилище». И отхожее место существенно отличалось от того, что видел Илья в своей первой, так и не ставшей последней камере. Там было хоть какое-то подобие унитаза, а здесь, в углу возле двери, прямо в полу – дыра с двумя деревянными колодками для ног, дерьма – что грязи на сельской улице в ненастье. Осколок трубы над дыркой, вода еле сочится, чтобы набрать кружку, надо ждать не одну минуту. Вонь такая, что резало глаза и закладывало нос, Илье казалось, что она не просто колышется в воздухе, а пульверизаторной взвесью наслаивается на кожу лица, рук, откладывается гниющими наростами на слизистых оболочках.

– Ну, чего стоишь, как неживой! Сюда давай!

Бойкий паренек с подбитым глазом не терялся, он уже занял место на скамейке, достал из сумки большую алюминиевую кружку, пачку чая. Илья подсел к нему.

– По первому разу здесь? – бойко спросил парень.

– Впервые.

– Архип.

– Илья.

Обычно знакомство скрепляется рукопожатием, но паренек даже плечом не повел, чтобы протянуть ему руку. Впрочем, Илья в том и не нуждался.

– Сейчас чай пить будем, – объявил Архип.

И беспардонно всучил Илье пустую кружку, пальцем показал на вонючий угол, где можно было разжиться водой. Но Илья упрямо мотнул головой. Он хотел до ветру, но крепился – лишь бы не подходить к зловонной дырке. Неплохо было бы чайком побаловаться, но уж лучше обойтись без него, чем набирать воду из смердящего «родника».

– Ты что, не понял? – нахохлился Архип.

Беспечная, казалось бы, улыбка сошла с его лица, в глазах колко блеснули хищные стрелки.

– Тебе сказали воды принести, давай, двигай!

Илья физически был крепче этого нахала, но ему не хватило крепости духа, чтобы перечить ему дальше. Он не то чтобы боялся Архипа, но и связываться с ним не хотел. Да и не так уж и трудно набрать воды. Воняет, да, но здесь, в тюрьме, так будет всегда, так что надо привыкать.

Илья подошел к отхожему месту, которое здесь называлось дючкой, зажимая пальцами нос, набрал в кружку воды, принес ее Архипу.

– Ну вот, браток, а ты боялся! – одними губами улыбнулся тот и вроде как от доброты душевной похлопал Илью по плечу.

И тут же толкнул в бок интеллигента, сидевшего по другую от него сторону.

– Не спи, мужик, замерзнешь. Дрова давай!

– Дрова?! – удивился тот. – Позвольте, откуда у меня могут быть дрова!

– Не позволю… Майку давай, полотенце, что там у тебя есть…

– Ах да, могу дать полотенце. Правда, оно не совсем свежее…

Интеллигент полез в свою сумку, но Архип вырвал ее у него из рук, подтянул к себе, сам порылся в ней – вытащил оттуда и забрал себе несвежее, уже не раз пользованное полотенце, также присвоил другое, тоже не очень чистое, но сухое.

– Зачем ты так делаешь? – вяло и даже затравленно возмутился мужчина. – Так нельзя!

– Да ладно тебе, угомонись!

Архип вернул ему сумку, одно конфискованное полотенце свернул плотным жгутом, положил на пол и, сев на корточки, поджег, вторым обмотал ручку кружки и поднял ее над огнем.

– Учитесь, пока я жив, – наслаждаясь своим превосходством над новичками, улыбнулся он во всю ширь своего щербатого рта.

От горящего полотенца поднимался едкий, чадящий дым, но Илью он не раздражал, скорее напротив. Этот дым заглушал вонь от сортира, а еще от него веяло теплом пусть и не домашнего, но все же очага, над которым грелась вода.

До кипения чай доводил уже Кирилл – так звали спившегося интеллигента. Сам Архип обжигать руки не захотел.

В закипевшую воду он бросил полпачки чая, накрыл ее тетрадкой из своей сумки. Илья полез в сумку, достал оттуда сахар и печенье – хоть и злилась на него Нила, но «тормозок» в дорогу передала.

– Зачем это? – недоуменно, с надменной усмешкой спросил Архип.

– Как зачем? – удивился Илья. – К чаю!

– Это не чай, это чифирь, а фичирь без сахара пьют, на голодный желудок. Тогда кайф, тогда торкнет… И еще чифирь по кругу гоняют, по два глотка на морду лица. И чтобы на корточках, понял?

– Зачем на корточках? Лавка ж есть.

Архип глянул на Илью, как на олигофрена-переростка.

– Это традиция в тюрьме такая, понял! Все делается на корточках!

– Почему?

– Потому! Надо так! Все блатные на корточках сидят! Это у них свято…

Илья понял, что Архип и сам толком не знал, почему блатные, представители тюремно-невольничьей элиты, любят сидеть на корточках. Как говорится, слышал звон, а откуда он – показать не может.

– Это не святость, – покачал головой Кирилл. – Это элементарные правила гигиены. На зоне туго со стульями и табуретками, люди на койках сидят, на одеялах, и если булки свои сначала на грязную землю опускать, а потом на койку – это уже свинство…

– А ты что, умный такой? – неприязненно глянул на него Архип.

– Умный, – ничуть не смутившись, кивнул тот. – Ученая степень у меня, кандидат физико-математических наук…

– Профессор, что ли?

– Когда в прошлый раз сидел, да, Профессором называли.

– Так ты что, уже сидел?

– Да, пять лет отмотал: год в Сизо, четыре в зоне, – спокойно, ничуть не хвастаясь этим сказал Кирилл. Но на Архипа глянул смущающим взглядом – парень враз поскучнел.

– А за что?

– За все хорошее. В институте преподавал, студентки были, – больше обращаясь к самому себе, нежели к другим, горько усмехнулся Кирилл. – Роман у меня с одной случился, жениться на ней хотел, а ей не я был нужен, а оценки в зачетке. Я же помогал ей, во всем помогал. Закончила институт и деньги с меня требовать стала, за то что я спал с ней… Если бы просто требовала, так нет, подставила. В изнасиловании меня обвинила, восемь лет мне дали…

– В изнасиловании? – шарахнулся от него Архип.

– Да не дергайся ты, – глянув на него, небрежно усмехнулся Кирилл. – Ничего со мной в тюрьме не было. Эта стерва только передо мной невинную строила, а сама проституткой была… Короче, братва во всем разобралась, не тронули меня…

– Точно?

– Точнее не бывает.

– Смотри у меня!

– Это ты у меня смотри! – с непривычным для него хищно-нападающим выражением глаз усмехнулся Кирилл. – Ты в сумку ко мне залез, а это знаешь, как здесь называется? Крысятничество это! Я ведь и предъявить могу!

Архип нервно провел всей пятерней по своей щеке.

– Ты, это, извини, я ж, это, не для себя, для всех.

– Твое счастье, что для всех. Сам-то ты не сидел, нет.

– Кто сказал? – встрепенулся Архип.

– Я сказал. Может, неделю-две под следствием провел, и то в капэзэ.

– Да нет, не в капэзэ… Здесь я был две недели… Потом выпустили за недоказанностью…

Илье показалось, что Архипу совсем не хочется рассказывать о том, как и за что он провел две недели в следственном изоляторе. Видимо, не очень хорошие воспоминания остались у него после этого.

– Чай уже заварился! – спохватился он. – Чай сейчас пить будем!

Илья обратил внимание, что из его голоса исчезли приблатненные интонации. Упростился человек, присмирел.

– Правильно ты сказал, что это чай у тебя, – отхлебнув из кружки, усмехнулся Кирилл. – Слабоват он у тебя для чифира. С сахарком будем пить, с печеньицем, да, Илья?

Илья кивнул и снова вытащил из сумки спрятанный было сахар и прочую бакалею.

Архип уже не пытался опустить чаевников на корточки, поэтому чай пили, сидя на скамье. Горячий напиток уютно обогрел душу, галетное печенье, в меру сладкое, хрустело на зубах так приятно, что не хотелось останавливаться, хотя аппетита особого не было. Но Кирилл предложил свернуть лавочку.

– Много есть нельзя, – рассудительно сказал он. – Много съешь, в туалет захочешь, а здесь и не присядешь…

– Нельзя, – поддакнул Архип. И вставил свое слово: – В тюрьме как – сегодня густо, а завтра пусто, привыкнешь много есть, потом отвыкать больно будет… А тебя за что закрыли? – неожиданно спросил он, обращаясь к Кириллу.

– Вот за то и закрыли, – с самым серьезным видом отозвался тот. – За то, что есть много привык. Работы нет, денег нет, а есть охота. Что делать?

Кирилл нарочно затянул паузу, Архип не выдержал первым:

– Что делать?

– Сосед у меня был, хороший мужик, упитанный такой. Я его сначала напоил – проспиртовал, значит. Потом усыпил, в ванну уложил…

– Зачем в ванну?

– Курил он много. А прежде чем съесть курящего человека, надо его два дня в холодной проточной воде подержать, тогда никотиновая горьковатость исчезнет…

– Так ты что, его съел? – ужаснулся Архип.

– Этого не сразу. Холодильник у меня большой, двухкамерный, в одну морозилку потроха в пакетиках сложил, в другую – мясцо, в третье – сальцо…

– Да иди ты! – недоверчиво махнул рукой парень.

Но Кирилл этого как будто и не заметил. И как ни в чем не бывало продолжал:

– Этого я долго ел, со вторым побыстрей управился, а последнего своего с ходу съел. Волосы с головы сбрил, макушку посолил, все как положено, и прямо в сыром виде… Послушай, а у тебя голова уже лысая…

Кирилл окинул Архипа въедливо-заинтересованным взглядом, огладил рукой его лысину.

– А соль у меня в сумке есть…

– Да иди ты!

В этот раз Архип отмахнулся от него более резким и уже по-настоящему пугливым движением руки. И на месте не остался – поднялся, подхватил свою сумку, бросил в нее уже пустую кружку и перебрался на другой конец камеры.

– А ты не шутишь?

Илье тоже было не по себе. Уж больно убедительно живописал Кирилл. Тот насмешливо посмотрел на него и спросил:

– У тебя сколько классов образования?

– Десять.

– В институте не учился.

– Нет.

– Я так и понял. Но в школе двоечником не был.

– Нет, хорошистом был.

– А у этого недоумка, – Кирилл кивнул в сторону Архипа, – шесть, ну максимум, семь классов, и те с двойками… Только такой и мог поверить в такую чушь. Пошутил я. Конечно, пошутил…

Он оперся спиной о стенку, прикрыл глаза – как будто пытаясь заснуть. Интеллигентного склада лицо, благородный профиль. Он уверенно держал руки в карманах длинного пальто, независимо поднятый подбородок, полноценный разворот плеч. Можно было поверить в то, что Кирилл пять лет провел в неволе, но невозможно было представить его на месте жестокого и циничного людоеда, разогревающего на сковороде вынутые из холодильника человечьи потроха…

Илья тоже попытался заснуть, но не смог. Люди в камере говорили вполголоса, но шум стоял нешуточный. Он открыл глаза и попытался сосредоточиться на руинах собственной жизни. До сих пор случившееся с ним воспринималось как нечто трагическое, но вполне поправимое. После свидания с женой все два дня до сегодняшнего он жил в ожидании чуда. Надеялся, что в тюрьму по этапу пойдут другие, а он останется в изоляторе временного содержания, откуда его могли отпустить в любой момент по высочайшему повелению сверху. Но вот он уже в тюрьме и ждет распределения по камерам, где не только сортирная вонь, но и жестокие тюремные нравы, давно уже ставшие притчей во языцех. Илья уже наслышан был о прописках, о подставах и прочих издевательствах со стороны закоренелых уголовников…

* * *

Распределения Илья ждал недолго. В первой пятерке новичков, вызываемых на медицинский осмотр, прозвучала фамилия Ильи. За дверью не выстраивались в цепь тюремщики с дубинками, не лаяли овчарки, но, живо помятуя о недавних прелестях общения с ними, он пулей с вещами выскочил на выход.

Первую партию новичков завели в ярко освещенное помещение, посреди которого возвышался стол, грубо сваренный из подернутых ржавчиной железных листов. Примерно такой стол Илья видел на областном сборном пункте, когда призывался в армию. За тем столом офицер и солдаты из военкомата осматривали сумки и рюкзаки призывников и здесь, как он догадался, его ждала примерно такая же процедура. Но непонятными оставались два момента – почему в числе присутствующих здесь сотрудников изолятора находилась женщина в военной форме. И что за странное окошко в стене за досмотровым столом, если бы оно находилось на уровне груди, Илья бы, пожалуй, его и не заметил, но оно возвышалось над полом всего на метр, что показалось ему весьма странной особенностью.

Женщина была симпатичной на вид, но Илье она показалась какой-то грубой – как изящно и дорого пошитый вручную сапог из паршивой кирзы. Гладко зачесанные и нехорошо лоснящиеся волосы темного цвета, безграмотно выщипанные брови, дешевая тушь на коротких ресницах, ярко, а оттого вульгарно выкрашенные губы. И небрежно накинутая на плечи теплая куртка армейского образца не добавляла ей женственности. Но тем не менее она находилась в центре внимания – в равной степени как со стороны своих коллег, так и арестантов, оголодавших без женщин. Молодой высокий парень-контролер явно рисовался перед ней. В эффектной стойке перед арестантами он словно бы нехотя покачивался взад-вперед на своих длинных ногах и постукивал резиновой «тросточкой» по раскрытой ладони левой руки.

Сначала он предложил добровольно сдать запрещенные к применению предметы и деньги, с тем чтобы в последующем они были зачислены на лицевой счет их обладателя. Илья понял, что деньги так или иначе отберут, поэтому выложил на стол все пять с половиной тысяч рублей, что передала ему Нила. Отдал также сотовый телефон – под обещание, что его когда-нибудь вернут. Деньги контролеры забрали как положено – под роспись, но все же Илья усомнился, что на лицевой счет попадет вся сумма. Да и получит ли он назад свой мобильник? Может, он вообще из тюрьмы не выйдет.

– Вещи на стол! Живо! – излишне категорично, подчеркнуто командным голосом потребовал досмотрщик.

Илье очень не нравился этот тип, но его команду он выполнил без нареканий – живо распотрошил свою сумку, выложил все вещи на стол. Он думал, что досмотрщики сейчас пороются в пожитках арестантов и на этом все закончится, но нет, пижонистый контролер велел раздеться.

– И догола! – добавил он.

Это еще больше не понравилось Илье, но деваться некуда. Он думал, что женщина выйдет из комнаты, но та как ни в чем не бывало продолжала стоять среди своих коллег и безучастно наблюдать, как оголяются арестанты.

Похоже, она привыкла к таким процедурам и к виду обнаженных мужчин. Но, видимо, не все из прибывшего контингента имели опыт раздевания перед уполномоченной женщиной.

Первым «неправильно» отреагировал на ситуацию толстячок с пузом, как у женщины на девятом месяце. Считалось, что такая полнота вызывает «зеркальную болезнь» – это когда не увидеть без зеркала причинного места. Возможно, потому толстячок и не заметил, как вздыбился его фрикцион. Зато женщина заметила, и тут же в ее руках откуда ни возьмись появилась пластмассовая указка, которой она дотянулась до его штуки и, без всяких сожалений шлепнув по ней, привела толстяка в чувство. Обиженный стон, потешный хохот.

А дальше началось самое «интересное». Щеголеватый контролер направил арестантов к тому самому окошку, которое так не нравилось Илье. Оказалось, он не зря питал антипатию к этому непонятному элементу тюремного быта. За этим окошком скрывался человек, который без зазрения совести заглядывал в глубь арестантских тылов в поисках заботливо спрятанных ценностей. Илья прошел и через эту унизительную процедуру, после чего вернулся к столу. И когда прозвучала команда одеться, первым делом взялся за свои кроссовки – поставил на них окоченевшие на холодном бетонном полу ноги. И только затем надел на себя все остальное.

Чуть позже прозвучала команда собрать вещи. Илья нашел свою сумку – изрезанную тюремщиками в алчных выискиваниях спрятанных денег. Но в общем ворохе, в котором смешались вещи всех арестантов, он не смог найти все свои вещи. Бесследно исчезла дорогая электробритва «Браун» с плавающими лезвиями. Куда-то пропала упаковка дорогих американских сигарет, золоченая ручка под «Паркер», блокнот с калькулятором, нарезка из осетрины и сервелата в вакуумных упаковках. И непонятно – то ли тюремщики помогли ему избавиться от столь ценных предметов, то ли кто-то из шустрых сотоварищей воспользовался неразберихой.

– Что, чего-то не досчитался? – спросил Кирилл.

Илья удрученно кивнул.

– Ничего, парень ты не бедный, с воли передадут.

Илью не очень удивило, что Кирилл принял его за состоятельного арестанта. Одет он был хорошо: легкая и теплая куртка «Рибок», спортивный костюм той же фирмы, кроссовки – Нила подобрала для него модель без шнурков, как будто специально для тюрьмы. Кирилл же был облачен в недорогой костюм из отдела готовой одежды, рубаха без галстука – все, мягко говоря, не свежее, не очень то следил за собой.

– Передадут. Только когда это будет.

– А ты сейчас не о вещах думай. Ты думай о том, чтобы глупостей не наделать. Здесь, в тюрьме, все друг за другом смотрят, все замечают. «Я больше не буду» – это для детского сада, а здесь ничего не прощается. Сделаешь глупость, ввек потом не отмоешься… Следи со собой, парень, и, как говорится, не делай лишних движений. Прежде чем что-то сделать, хорошо подумай. А не знаешь, что думать, спроси у меня, может, подскажу. От людей бывалых держись подальше…

– Ты еще поговори мне там! – окрикнул Кирилла пижонистый контролер, и тот замолчал.

После досмотра арестантов «вписали в историю» – дактилоскопия и фотографирование. Илью посадили на стул, на специальном планшете мозаичными цифрами и буквами набрали его фамилию, инициалы, год рождения. Фас, профиль. Илья примерно представлял себе, каков он сейчас на внешность – усталость темнила лицо, небритость его грубила, в глазах безнадега и отчаяние. Не хотел бы он глянуть на свою тюремную фотографию, во всяком случае, сейчас. Разве что потом, когда он выйдет отсюда – дома, в теплой, безмятежной обстановке забавно будет глянуть на свою уголовную физиономию. Но сейчас его тошнило от гиблой действительности, по которой тащила его – словно бегемота за уши – черная арестантская участь, и не из болота тащила, а наоборот.

Следующим этапом был медосмотр. Никак не думал Илья, что здесь ему придется проявить характер. Арестантскую группу из пяти человек завели в самую настоящую клетку – все стены, от пола до самого потолка, из толстых железных прутьев. В клетке одна кушетка – простыня на ней грязная, с желтоватыми пятнами и бурыми подтеками. Но медперсонал – две женщины и мужчина – находятся за внешней стороной решетки, смотрят на арестантов, как дрессировщики на запертых в клетке зверей, только что доставленных из диких африканских саванн. Ни понимания в их взглядах, ни сожаления. Только голый интерес – какие болезни в настоящем и прошлом? какие прививки? какая наследственность? на какие лекарства аллергия? и так согласно пунктам медицинской карты, которая заполнялась и вставлялась в личное дело подследственного.

Илья хотел было пожаловаться на внутренний психоз махровой закваски, но передумал – все равно всерьез его не воспримут, зато решат, что это проявление бунтарского духа с его стороны, примут меры. А он сейчас боялся всего, и любая перспектива дополнительного наказания повергала его в смертельный ужас. Он был похож на овцу, которую вели на заклание. Но оказалось, что это не совсем так. Оказалось, что его покорность имеет предел.

На столике перед решеткой в железной кювете в мутном спиртовом растворе лежали иглы от шприцев. Нечесаная лениво-равнодушная медсестра в желто-сером неряшливом халате должна была взять у новичков кровь из вены – анализ на СПИД. Но как она это делала! Вытащила из кюветы иголку, надела ее на шприц, взяла кровь из вены у одного арестанта. Использованную иголку она бросила в раствор, оттуда же взяла другую. От этой крайне сомнительной стерилизации Илье стало не по себе. И когда подошла его очередь, он в панике спрятал руку за спину.

– Ты что, парень, белены объелся? – вытаращилась на него сестра. – Руку давай!

Но Илья, еще больше бледнея, отступил назад.

– У меня нет СПИДа, – пробормотал он. – Но будет… А я не хочу…

Но медсестра его не слушала. Она уже обращалась к врачу, а тот выглянул в дверь, кого-то позвал, кому-то что-то сказал.

– Ну, держись, парень! – сыпнул на воспаленную рану Кирилл. – Советую тебе одеться, а то потом некогда будет…

От страха Илья плохо соображал, но совет принял. Трясущимися руками надел майку, штаны. Едва он успел влезть в кроссовки, как в клетку вошли два молодца в камуфляжной форме и с резиновыми милицейскими дубинками. Илья зажмурился в ожидании удара, но спецназовец лишь замахнулся на него и тут же опустил палку. А второй схватил руку Ильи, ловким приемом заломил ее за спину, согнул его вдвое и выволок из клетки.

Его завели в какую-то полутемную комнатку без окон. Затхлый воздух, атмосфера страха и безнадеги.

Спецназовец сначала оттолкнул Илью от себя так, что он едва не протаранил стену головой, затем с неохотой спросил:

– Ну и зачем бузишь, хмырь?

– Иголки там без стерилизации, СПИДом можно заболеть и гепатитом, – в паническом смятении проговорил Илья.

– Будет тебе стерилизация. Сейчас такого пару нагоним, что кровь закипит, – замахиваясь на Илью дубинкой, сказал один.

– И от гепатита тебя избавим, вместе с печенью, – добавил второй и тоже замахнулся.

Замахнулся, но не ударил. Миролюбием здесь и не пахло. Илье показалось, что спецназовцам не хочется утруждать себя. Втянешься в мордобой, потом не остановишься, а рукоприкладство – процесс довольно-таки сложный, требующий напряжения по большей части физических сил, да и в моральном плане не так уж просто ударить человека – даже для спецназовца. Ведь Илья по сути не сделал им ничего плохого, и вся их злость к нему высосана из пальца. Вот если бы он лично кого-то оскорбил…

– Да пусть живет, – сказал один.

И не очень сильно, видимо, для острастки, ткнул Илью дубинкой в живот.

– Пусть, – согласился второй.

И добавил – сначала словесно:

– Максимыч и правда борзеет, шприцы одноразовые копейки стоят.

Затем добавил физически – ударил Илью по ноге, так же без пристрастия, но голень стала неметь.

Ему показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как оказался в страшной комнате, но его вывели из нее как раз в тот момент, когда из клетки медблока показался Кирилл, а за ним еще трое из их группы. Оказывается, наказывали его совсем недолго и, что главное, не смертельно.

Кирилл уважительно подмигнул ему. Хотел что-то сказать, но опасливо покосился на следующего сбоку конвоира и промолчал.

Группу отправили в сборную камеру, заметно отличающуюся от той, из которой их уводили на досмотр. Здесь уже были сколоченные из досок нары, но в остальном – такой же невыносимо-тоскливый и смрадный бардак. Кирилл вроде бы неторопливо, но очень быстро занял сразу два лежака – один для себя, другой для Ильи. Хлопнул по изрезанно-исписанной доске большой рабоче-крестьянской ладонью, вид которой не очень вязался с его интеллигентной внешностью.

– Садись, паря, – еще не широко, но уже улыбнулся он.

– Еще насижусь, – принимая приглашение, горько усмехнулся Илья.

– Это верно. Но здесь, как в космическом корабле, – если есть возможность, присядь или приляг. А вертикальное положение в условиях нашей невесомости – чревато…

– Как в космическом корабле? – Илья уже успокоился после пережитого, страху в нем поубавилось, а уверенности в себе стало больше. – А я думал, мы в открытом космосе.

– В открытый космос ты чуть не попал. Сильно били?

– Да нет, пару раз всего. Лень было им шевелиться.

– Значит, повезло. Уголовники как говорят – в тюрьме тоже есть жизнь. У ментов своя присловка – и в тюрьме люди работают. А я тебе скажу, что и жизнь здесь есть, и людей хватает – как среди блатных, так и среди мужиков. Но сволочья всякого хоть отбавляй – и среди нашего брата, и среди ментов… Так что держи ухо востро, парень. Не верь, не бойся, не проси.

– Где-то я это слышал.

– А это формула нашей арестантской жизни. Не верь никому и языком лишнего не болтай. Стукачей в камерах много, если кумовья хорошо работают, тогда каждый второй. Кто такие кумовья, знаешь?

– Слышал, но так и не понял.

– Плохо, что не понял. Здесь все надо с полуслова понимать, иначе пропадешь. Главный оперативник в тюрьме – кум, простые оперативники – подкумки…

– Теперь понял.

Илья подумал об Андрее, который служил в оперчасти. Подумал и чуть было не сказал о нем вслух. Вовремя понял, что факт личного знакомства с сотрудником тюрьмы чести ему не прибавит. Хоть и впервые он в тюрьме, хоть и не знает ничего толком о здешних порядках и подводных камнях в них, но не такое уж он тепличное растение, чтобы ломаться на худом ветру. Он служил в армии, он знает, чем живет и дышит мужской коллектив. Что солдаты, что зэки – физиология у всех, да и, по сути, интересы почти одинаковы. В армии ждут дембеля, здесь – суда или свободы, и там и тут есть сильные и слабые, везде напряженка с женщинами и прочим удовольствием. В армии не жалуют старшину и деспотов-командиров, здесь волком смотрят на тюремщиков и их начальство…

– И тебя в стукачи прописать могут, – как о чем-то само собой разумеющимся сказал Кирилл.

– Да ни за что на свете!

Илья никогда не был стукачом – ни в школе, ни в армии. И здесь не будет.

– Не говори «гоп»! – усмехнулся собеседник. – Есть такие опера, что коренных уголовников гнут и даже ломают. Если насядут, не отвертишься… Мне раньше везло, как-то все время в стороне оставался, но если бы насели, не знаю, выдержал бы я или нет… Не веришь? Думаешь, я стукач? Если так думаешь, думай дальше, мне все равно. Говорю же, не доверяй никому и не раскрывай душу, а то в самую серединку плюнут, сам потом растирать будешь. И еще – будь самим собой. Не пытайся весить больше, чем ты есть. Ты новичок, ты пряник-первоход, тюремной жизни не знаешь, поэтому будь здесь тише воды ниже травы…

– Да я, в общем-то, и не высовываюсь, – повел плечом Илья.

– И правильно делаешь… А то, что против докторов пошел, так это еще правильней. Распоясались они здесь, в самую пору дело врачей заводить, как при Сталине. Я восемь лет назад здесь был, тогда уже спидоносцев две камеры было, сейчас, наверное, раза в три больше. И все из-за таких грамотеев. Ты отказался от укола и меня пронесло, так что, считай, я перед тобой в долгу… Да, «спасибо» здесь не говорят. А зря. «Спасибо» – это «спаси, бог». Кресты нательные носят, Библию читают, а «спасибо» говорить нельзя. Ну, парадоксов здесь хватает, всего и не объяснишь. Да и не надо вникать, все равно ничего не поймешь, а неприятностей на голову наживешь… Никогда не жалуйся, никогда не хвастайся, не обсуждай других, никогда не оправдывайся – этого здесь не любят. И, главное, не ври самому себе. Мне или еще кому-то соврать можешь, могу и не заметить. А себе начнешь врать, когда-нибудь обязательно заметят… В общем, будь самим собой и следи за ветром, тогда, глядишь, и доплывешь до своей пристани. Тебя в чем обвиняют? Так, в общих словах можешь сказать. А не хочешь, не говори, это твое право.

– Не хочу, но скажу. Чего не сказать? Не похож ты на стукача, да и мне сознаваться не в чем. В убийстве меня обвиняют, но я не убивал. Но никому ничего не докажешь. Я с ней ночью был, ни с кем ее живой после меня не видели, значит, я убил. И никому ничего не докажешь…

– Значит, из-за женщины. У меня то же самое было восемь лет назад. Да я уже говорил. В изнасиловании меня обвинили, хотя ничего и не было, восемь лет строгого режима ни за что ни про что, по условно-досрочному вышел…

– По условно-досрочному, это как?

– А так, что восемь лет дали, а пять с половиной лет отсидел, остальное на воле, на испытательном сроке. Шел недавно по улице, какой-то нехороший человек мимо проходил, плечом меня задел, я ему замечание сделал. Если бы я его бил, так нет, он на меня с кулаками набросился. Я только отбивался. И что? Эта сволочь на свободе, а я здесь. Другого бы еще в отделении отпустили, а у меня условно-досрочное, значит, обратно в тюрьму. Срок, может, и не добавят, но два с половиной года досидеть придется. Хорошо, если на поселении, а если нет?.. И скажи, есть ли на свете справедливость?

– Если есть, то не про нас писана.

– Вот и я о том же говорю… Поздно уже, я так понял, ужин прошел мимо нас. Будем питаться, чем бог послал…

У Ильи в сумке оставался кусок буженины, печенье и хлеб, у Кирилла не было ничего.

– Мать передачку в капэзэ собрала, за три дня все съел, – виновато передернул он плечами.

– Ничего, у меня есть. Тебя в капэзэ долго держали?

– Четыре дня.

– А меня шесть. Обвинение предъявили, а все равно держали. Сначала с бомжом в одной камере жил, а потом в одиночке…

– Там одиночек не густо. Как платных палат в районной больнице. Видно, кто-то подмазал…

– Подмазал, – кивнул Илья.

Нила постаралась. И если дальше в том же духе будет продолжать, то вкусные и сытые передачи в тюрьму будут поступать исправно. И деньги тоже. Хоть с чем-то в этой жизни порядок будет. Если, конечно, Нила не отвернется от него…

Глава пятая

Катя прятала глаза. Выражение лица виноватое, но у Андрея возникло такое ощущение, что в душе она улыбается самой себе.

– Я тебе сразу хотела сказать, но тогда было неясно…

– Что неясно?

Она уже сказала, что решила расстаться с ним. У нее есть мужчина, она его любит и хочет жить с ним. Но Андрей все равно ничего не понимал. Не хотел понимать. Он любит Катю, он не хочет ее терять. Он звал ее замуж, она не отказывалась. И вот высокое и ясное небо над головой накрыла черная туча, сверкнула молния, грянул гром.

А ведь с утра ничего, казалось бы, не предвещало беды. Он был в командировке, сегодня утром приехал, побыл немного дома, привел себя в порядок, по пути на службу заехал к Кате, думал застать ее дома, но встретил во дворе. Она куда-то спешила, увидела его – испугалась поначалу, но быстро взяла себя в руки. И ошеломила его признанием:

– Какой же ты непонятливый. Говорю же – у меня есть мужчина, он мне очень нравится. Я встречалась с ним, но тебе не говорила, потому что не совсем была уверена в нем. А теперь мы с ним во всем определились, он сделал мне предложение, я выхожу за него замуж…

– Но так же нечестно.

– Почему нечестно? Я же не твоя собственность, – с вызовом и укором глянула на него Катя.

Андрей стоял и смотрел на нее, не чуя под собой ног. Невозможно было поверить в то, что эта восхитительная девушка с чудными изумрудными глазами навсегда исчезнет из его жизни.

– Никто и не говорит, что ты моя собственность. Но мы же встречались, мы объяснялись друг другу в любви…

– Не было никакой любви, о чем ты говоришь? Ты нравился мне, я нравилась тебе, мы спали вместе, и всего-то…

– Но ты же говорила, что любишь.

– Может быть. Но это несерьезно.

– А его любишь?

– Думаю, что да.

– Думаешь?

– Это мое личное дело, любить его или нет.

– Кто он такой?

– Зовут Борис, он молод, умен, у него своя фирма. Дом, машина… Э-э, это не так важно…

Андрею показалось, что Катя лукавит.

– А может, как раз это и важно?

– Думаешь, я стерва сквалыжная? Нет, совсем нет. Поверь, если бы мне Борис не нравился как мужчина, у него не было бы шансов. И пусть у него хоть сто миллионов будет…

– А так всего лишь один-два миллиона, да? – Это не Андрей сказал, это прозвучал голос вырвавшейся наружу обиды.

– Ну о чем ты говоришь? Где ты видел в нашем городе долларовых миллионеров?

– Видел.

У Андрея у самого тетя богато живет и знакомые такого уровня, что близко не подходи. Но ему-то что с того? Сам он живет с мамой в двухкомнатной квартире, она в школе учительницей работает, и он в следственном изоляторе денежный оклад за должность и звание получает. На такие деньги ни дом не построишь, ни машину приличную не купишь. А в шалаше Катя жить не хочет, потому и уходит к более успешному мужчине… Понять ее можно, но простить – вряд ли.

– А чего ж сам таким не станешь? – язвительно усмехнулась она.

Андрей поморщился, как будто получил удар ниже пояса.

– Зачем ты так? – неприязненно спросил он.

– Извини, если обидела, – ничуть не раскаиваясь, не очень охотно сдерживая выпирающую изнутри улыбку, сказала она. – И зла на меня не держи, ладно?

– Зла держать не буду, – через силу выдавил он. – И тебя держать не буду…

– Вот и правильно… Не злись, тебе это не идет.

Она нежно коснулась пальцами его плеча, потянулась на цыпочки, пока он не успел отстраниться, быстро коснулась губами его щеки. Повернулась к нему спиной и спорым шагом скрылась в дверях подъезда. Когда-то Андрей провожал ее домой, расставался с ней на этом самом месте, она целовала его на прощание и убегала – иногда безвозвратно, то есть до следующего дня, а бывало, что разворачивалась, снова целовала, уже более крепко, и только затем уходила. Но сейчас она точно не выбежит обратно, не повиснет у него на шее. У нее есть другой мужчина, побогаче…

На службу Андрей ехал в раздавленных чувствах, перед глазами зыбкий туман, в голове ералаш из мозаики, на которую разбилась его жизнь. Один раз он едва не врезался в зад «Мерседесу», второй – чуть не попал под «КамАЗ».

Перед воротами следственного изолятора он остановился, отъехал чуть в сторону. Хоть и не самая лучшая у него работа, хоть и не прибыльная, но, как бы то ни было, ему нравилось дело, которым он занимался. Кто-то рожден летать птицами, а кто-то – заниматься преступниками. У него даже фамилия, располагающая к работе в Сизо. Капитан Сизов Андрей Павлович, ответственное должностное лицо. Был коллектив, в котором он работал, была целая масса заключенных, за которых он отвечал если не головой, то погонами, – никто, ни коллеги, ни уголовники, не должны видеть его в упадке духа. Таково его кредо – что бы ни случилось, нос всегда должен быть по ветру. Да и не то это место, тюрьма, где можно давать волю своим чувствам – обиженных здесь не жалуют ни по ту, ни по другую сторону решетки. И должность у него не самая маленькая – заместитель начальника оперативной части, для двадцати восьми лет какое-никакое, а достижение. Один раз дашь слабину, из кожи вон потом лезть придется, чтобы вернуть утраченное.

Усилием воли он постарался привести в порядок свои мысли, попытался обнадежить себя ожиданием нового, пусть и гипотетического, но счастья. Ведь он еще молод и на внешность свою никогда не жаловался, и девушек симпатичных в Рубеже немало, найдет он еще себе такую, с которой можно будет счастливо прожить всю жизнь.

Он уже собирался продолжить путь, когда в дверцу постучали. Андрей обреченно глянул в окошко. Сейчас ему меньше всего хотелось встречаться с просителями из родных и близких заключенных. Но к нему в машину просилась Нила. Андрей удивленно повел бровью – она-то что делает здесь, в этом мрачном и пугающем своей фатальностью месте?

Нила села в машину, в салоне сразу же запахло свежестью и дорогим парфюмом. Андрей поймал себя на мысли, что тетушка у него хоть и не самая красивая женщина на свете, но шарма она волнующего и даже зажигательного. И подать себя может на высоком пьедестале, и одевается дорого, со вкусом, и эти тонкие пьянящие запахи…

– Привет, племянничек! – с достоинством женщины, знающей себе цену, поздоровалась она.

Но чутьем искушенного оперативника Андрей уловил заискивающие нотки в ее голосе.

– Здравствуй, тетушка! Какими судьбами? Случилось что-то?

– А обязательно должно было что-то случиться?

Тетя Нила не смогла удержаться на оптимистичной ноте, свалилась в пессимизм.

– Да, случилось… Ты, говорят, в командировке был.

– Был.

– Я у мамы твой была, номер твоего телефона взяла, а он не отвечал…

– Под Архангельском я был, в глухомани, там только спутниковый телефон берет…

– Все работаешь?

– И все по ним, радемым. Должен же кто-то заботиться об их преступных душах. К священникам они не особо тянутся, приходится нам самим без приглашения к ним в душу лезть…

– А если с приглашением?.. Илью посадили.

– Да ну! – удивился Андрей.

– Под следствием он. В убийстве обвиняют.

– Ничего себе! Мы же с ним недавно разговаривали, он говорил, что никогда в жизни в тюрьму не попадет. Накаркал, значит…

– Накаркал.

Андрей горько усмехнулся, вспомнив недавний разговор с Ильей. Парень всерьез считал, что никогда и ничего противозаконного не совершит. А сам он так же всерьез считал, что Катя не сможет бросить его. Но вот несчастье произошло и с Ильей, и с ним самим…

– В чем его обвиняют?

– В убийстве.

– Это серьезно.

– Не то слово… Я адвоката наняла, он в суд обращался, но и там уже муж покойной побывал. И с прокурором договорился, и в суде. Я как знала, что он захочет Илью загубить…

– Как ты в суд ходила, меня это мало волнует. А вот кого он убил, это бы я хотел знать.

– Он не убивал.

– Ты в этом уверена? Только начистоту?

– Нет… То есть да… Я не знаю… Девушка у него была, они в школе вместе учились, она его из армии ждала, а потом они расстались. Она замуж вышла, он на мне женился, вроде бы все хорошо было, а тогда, ну, помнишь, на новоселье он много выпил, в город поехал, с этой встретился. Ну а утром ее в реке утопшую нашли…

– Значит, все-таки уехал. Шальной он был, я еще подумал, как бы не случилось чего, остановить пытался, а он все равно уехал…

– И я, дура, не остановила…

– Плохо ему с твоими гостями было.

– Знаю… Но он сам не стремился в наш круг. Мог бы в институт заочно поступить, бизнесом бы занялся, нет, сиднем дома сидел. Мне-то спокойней, когда он дома, я потому его и не подгоняла… Ничего, если все хорошо будет, я его и в институт заставлю поступить, и работать он у меня будет…

– Хорошо – это как?

– Может, выкрутится. Может, настоящего виновника найдут. Или условно дадут…

– За убийство?! Условно?!

– Адвокат говорит, что можно повернуть как убийство из ревности.

– Да можно и за неосторожное убийство условный срок получить, – усмехнулся Андрей.

Новые времена – новые поправки в Уголовный кодекс. Он знал немало случаев, когда за убийство преступника приговаривали к десяти, к двенадцати годам лишения свободы, но условно. Якобы Министерство юстиции взяло курс на расчистку тюрем и лагерных зон, да только почему-то процесс очищения носит избирательный характер. Есть деньги – получишь условное за убийство, нет – будешь тянуть срок за украденную с голодухи булку хлеба.

– Да, мне говорили. Но с этим мы разберемся.

– А я с чем разобраться должен?

– С Ильей. Скоро суд будет, попробуем его под залог освободить, но это время, а он уже здесь, в тюрьме. Ты бы взял его под свой присмотр.

– Надсмотр ему и без меня гарантирован, а насчет присмотра надо подумать…

– Андрей, мы же родственники.

– Это как раз и плохо. Если вскроется факт, что я мужу своей родственницы помогаю, у меня могут быть неприятности.

– Какие неприятности, о чем ты говоришь? Я же не прошу тебя, чтобы он в твоем кабинете жил. С камерой ему хорошей помоги, чтобы подонков там поменьше было…

– Тюрьма – это такое место, где и приличный человек подонком стать может… С камерой решить можно, но если я начну кому-то помогать, начнутся разговоры, а у нас как везде – все друг за другом следят…

В тюрьме, как в театральном закулисье – тихие склоки, мелочные интриги, заговоры, подножки. За те шесть лет, что Андрей работал в Сизо, он ко всему этому смог привыкнуть – и то потому, что его в школе милиции морально подготавливали. На лекциях преподаватели вычитывали информационно-политические агитки о высоком предназначении офицера российской милиции, а в неформальной обстановке рассказывали о черновой изнанке реальной действительности. В сущности, так оно и оказалось. Правда, начальник тюрьмы, как истинный хозяин положения, держал неспокойный коллектив крепко в узде и в одной упряжке, не допуская разногласицы в стиле «лебедь, рак и щука». Все проблемы решались на месте, сор из избы не выносился, потому и не катилась телега в прокуратуру по надзору, не летели в Сизо проверяющие из других не менее суровых инстанций. Андрей знал, что если провинится, наручники на него не наденут, но иногда ему казалось, что лучше попасть под следствие за злоупотребления, чем предстать пред гневные очи начальника тюрьмы. Юрий Дмитриевич Бугримов только со стороны мог показаться добряком, при необходимости мог задать такого перцу, что воздух покажется водой. Однажды Андрей попал под его горячую руку, так чуть не захлебнулся…

– Я все понимаю, Андрей, – кивнула Нила. – Ты скажи, сколько надо, я заплачу…

– А вот это ты зря, – нахмурился он. – Хотя сказала правильно: теперь мне деваться некуда, придется помочь, чтобы ты никогда больше речь о деньгах не заводила.

– Может быть, ты не так понял, – замялась она. – Может, для кого-то деньги нужны. Ты же не самый главный начальник, ты же не все решаешь.

– Деньги нужны. Твоему Илье нужны. С деньгами он и сыт будет, и обогрет. И передачку можешь ему передать…

– Да, я собрала, у меня в машине, может, передашь?

– Деньги передам, – кивнул Андрей. – А передачу через пункт приема, на общих основаниях.

– Там же очередь.

– А в очереди люди, которые очередь свою продают. Если запрещенных вложений нет, посылку передадут в целости и сохранности, у нас с этим строго…

– Да уж, строже не бывает, – усмехнулась Нила.

– Не я эти порядки устанавливаю и не мне их отменять. Да и для твоего Ильи будет лучше. Если кто узнает, что он из моего кабинета с посылкой вышел – ты хоть представляешь, что с ним будет? И убить могут. Обвинят в сотрудничестве с оперчастью – и на нож. Да, и такое у нас бывает, мы, конечно, боремся, но не всегда успешно…

– А телефон передать ему можно?

– Не положено. С моего телефона позвонит, у меня в кабинете, только ты «симку» ему передай, а то у меня денег на счете не очень…

– А ты скажи мне свой номер телефона, я положу деньги на твой счет.

Андрей мог бы воспользоваться моментом: Нила была сейчас в таком состоянии, что не задумываясь положила бы на его счет и пять, и десять тысяч. Но он не стал этого делать.

– Не надо, – покачал он головой. – Просто «симку» ему передай.

– Даже не знаю, как тебя благодарить. Если какие вдруг проблемы, ты не стесняйся, обращайся ко мне.

– Я подумаю.

Он устремил взгляд на закрытые ворота, сосредоточенно поджал губы – всем своим видом показал, что ему пора. Но Нила не торопилась выходить из машины.

– Я еще тебя спросить хотела, – неуверенно сказала она.

– Да.

– Мама твоя говорила, что ты работаешь оперуполномоченным в тюрьме.

– Допустим.

– Это как бы сыщик, я правильно понимаю?

– Ну, в общем-то, да. Оперативная часть следственного изолятора осуществляет оперативно-розыскную деятельность. Я понятно говорю?

– Думаю, что да. Поэтому и спрашиваю, может быть, ты мне поможешь?

– Чем?

– Я же говорю – Илья не убивал. Кто-то другой это сделал, может, муж убитой… Окулов его фамилия, имя-отчество – Антон Борисович. Вот бы провести расследование… Я понимаю, это не твое дело, но я бы заплатила тебе. Нет, не как должностному лицу, а как частному детективу. В точности по прейскуранту.

– А этот Окулов – он что, тоже у нас сидит?

– Ну нет, конечно. Он-то дома сейчас. Илья в тюрьме, а он дома…

– Боюсь, что я ничем не могу тебе помочь. Мы работаем исключительно со спецконтингентом, то есть с заключенными. А теми, кто на воле, занимается уголовный розыск управлений внутренних дел.

– Но ты же в школе милиции учился.

– И что?

– Ничего… – стушевалась Нила. – Я понимаю, не твоя специализация, да и времени, наверное, нет…

– Совершенно верно. А Илье я помогу… Извини, тетушка, мне уже пора. Начальство ждет.

Андрей взял деньги в конверте, сим-карту для сотового телефона, выпроводил из машины родственницу и только после этого подъехал к воротам следственного изолятора. Закончилась командировка, началась рутинная работа. И еще Илья, будь он неладен.

Не нравился Андрею этот парень. Не то чтобы скользкий, но явно хитро выточенный. Не сказать, что типичный альфонс, но было в нем что-то от приспособленца-приживальца, а иначе бы он и не женился на богатой тетушке. Да и вообще, как можно всерьез относиться к мужчине, который нигде не учится и не работает?.. И еще убийство на его совести… Но в любом случае следовало разобраться во всей этой истории, и даже не ради тетушки, а из соображений служебного долга. Что ни говори, а Илья теперь – представитель арестантского мира, Андрей обязан был знать, что творится у него на душе…

* * *

Илья лежал на нарах и отчаянно чесался. Кожу снаружи он расчесывал до красных язв, больно, но хоть какое-то облегчение. Но еще больше донимал подкожный зуд. Липкий, вонючий дух камеры, давно немытое тело, ощущение безнадеги – все это жутко действовало на нервы, отсюда и внутренняя чесотка. Хотелось вскочить с нар, волчком закружиться по камере, как будто от этого могло наступить облегчение. Но Илья только порывался подняться с нар и всякий раз возвращался обратно. Здесь хоть мерзко, но это, по сути, обжитый им мирок, крохотный, размером в полтора квадратных метра, но свой. А вокруг сдержанно-враждебный мир, по камере бродят люди, с которыми так не хотелось смешиваться. Подвиг Александра Матросова казался ему детской забавой по сравнению с тем, на что приходилось идти ему для того, чтобы справить банальную нужду. Ему казалось, что легче лечь грудью на амбразуру, чем накрыть собой едко-вонючий дючок, да еще на глазах у десятков людей. Жуть…

В плотном и раздражающем гуле голосов он не услышал, как открылась входная дверь, но до слуха донеслась его фамилия.

– Теплицын, на выход!

Илья лихорадочно вырвал сумку из-под головы, не обращая внимания на Кирилла, с интересом глянувшего на него, спешно направился на выход, где ждал его конвойный.

– Руки за спину, лицом к стене, – поигрывая дубинкой, но без особой злобы распорядился огромный рыжий детина с хитро-наглыми глазами.

Илья перебросил сумку через плечо, исполнил команду. В тюремном коридоре воздух отнюдь не горной хрустальной чистоты, но никогда он еще не дышал с таким удовольствием, как сейчас. И кислорода здесь побольше, и вони поменьше…

Конвойный повел Илью вдаль по гулкому и, как ему казалось после темноты камер, ярко освещенному коридору. Перед каждой поперечной решеткой остановка с неизменным тыканьем в стену. По железной ржавеющей лестнице поднялись на следующий этаж. Здесь решеток было поменьше, а в административном крыле здания их не было и вовсе. Интерьер побогаче. Хорошо выкрашенные масляной краской стены, плотно побеленный потолок, деревянные двери, отливающие лаком, таблички, таблички…

– Стоять! Лицом к стене!

Илью снова ткнули носом в стену, но все же он успел заметить табличку на двери. «Заместитель начальника оперативной части».

Конвойный открыл дверь, подтолкнул Илью к проходу.

Просторный светлый кабинет с большим окном, забранным декоративной решеткой, хороший косметический ремонт, грубая казенная мебель, массивный сейф какой-то старинной конструкции. Аккуратные занавески на окнах, на стенах пышные лианы в цветочных горшках. Чувствовалось, что хозяин кабинета уважает домашний уют и обстановку.

– Здравствуйте, гражданин Теплицын, – насмешливо и чуточку свысока посмотрел на него Андрей Сизов.

Он был хозяином этого кабинета, и он восседал за старым тяжеловесным столом с толстыми дубовыми ножками. Наглаженная форма офицера внутренних войск, капитанские погоны, эмблемы, выдающие принадлежность к органам юстиции. Аккуратная стрижка, строгая осанка, опрятный внешний вид – так и должен был выглядеть офицер, чья привычка следить за собой впиталась в кровь с курсантской скамьи.

– Здравия желаю, гражданин начальник, – буркнул Илья.

Он еще толком не знал, как относиться к Андрею – как к другу или к врагу.

К своим друзьям он его причислить не мог при всем своем желания – нет у них общих неформальных точек соприкосновения. Но и врагом он не может быть, как-никак родственник жены и не похож на сволочного человека. Хотя, если верить тому же Кириллу, оперативники на то и существуют, чтобы делать арестантам гадости.

– Ну зачем же так? – усмехнулся Андрей. – Ты еще не осужден и не ограничен в гражданских правах. Можешь называть меня просто: товарищ капитан Сизов. А можешь еще проще, Андрей… Только сам понимать должен – отношения наши простыми никак не назовешь. Ты по ту сторону решетки, я по эту. Обвинение тебе предъявлено, назначен следователь по твоему делу… В общем, влип ты, Илья, крепко влип…

– Да знаю.

– Нила просила тебе помочь, по-родственному, так сказать.

– Чем ты мне можешь помочь?

– Деньги она тебе передала… Даже не знаю, что делать. Тебе отдать не имею права, положить на лицевой счет, а какой в том толк? Заключенные отовариваются в ларьке раз в неделю, и каждый раз надо заявление на имя начальника тюрьмы писать. А так надзиратель по тройной цене все что угодно принесет, что, мягко говоря, не поощряется администрацией. Но жизнь есть жизнь… Тебе деньги отдам. Но если их вдруг обнаружат, никому ни слова, от кого получил. Договоримся?

Не думал Илья, что Андрей может так смотреть в глаза – в упор, энергетически мощно, с рентгеновской проницательностью. Как будто читал его мысли, красной бегущей строкой отражающиеся в душе. С виду вроде бы обычный парень, а силы внутри столько, что на нескольких человек хватит. Он еще молодой, а уже производит впечатление матерого тюремного волкодава.

– Договоримся, – подавленно кивнул Илья.

Он действительно готов был играть с Андреем по правилам, которые он установил. Да и не глупый он, чтобы подставлять его – даже не опера, а замначальника оперативной части. В миру должность эта плевая, а в неволе – очень большая величина. Если Илья его подведет, вряд ли он сам серьезно пострадает, но уж точно лишит его своей поддержки…

– Вижу, что договоримся, – снисходительно улыбнулся Андрей. – Будут тебе деньги. И с Нилой по телефону поговоришь. Чуть позже. Сначала мы с тобой поговорим, для порядка, так сказать. А может, и для пользы дела… Я ознакомился с материалами твоего дела. Ты убил девушку, с которой у тебя когда-то была любовь, я правильно понял?

– Ну, правильно, да. Любил я Эльвиру, – кивнул Илья. – Она из армии меня ждала, потом казус был, расстались мы. Она за Окулова вышла, я с Нилой сошелся, в общем, раскидала нас жизнь… Погоди, а почему ты утверждаешь, что я ее убил? – не сразу, но дошел до Ильи подвох заданного вопроса.

– Есть признательные показания с твоей росписью.

– Это неправда. Я чистосердечно признался, чтобы облегчить свою участь. Но я откажусь от показаний…

– Но твою Эльвиру этим не вернуть, – жестко усмехнулся Андрей.

– Неужели ты думаешь, что это я ее убил?

– А почему я должен думать иначе?

– Не должен, – поник Илья.

Если бы Андрей приходился ему родным братом, даже столь близкое родство не смогло бы обязать его верить человеку, который сам признался в убийстве.

– Если убийство действительно совершил ты, я все равно посоветовал бы тебе отказаться от своих показаний.

– Так и я о том думаю! – взбодренно кивнул Илья.

– Ты не так меня понял, – совсем неутешительно покачал головой Андрей. – Пока не поздно, я бы посоветовал тебе написать по-настоящему чистосердечное признание. С подробным указанием всех деталей происшедшего…

– А я разве не подробно написал?

– Подробно. Но это не признание, это сочинение на вольную тему. На вольную тему в условиях неволи… Ты пишешь, что не хотел убивать Эльвиру, что это не ты, а твои эмоции столкнули ее в воду…

– Я не сталкивал ее в воду. Но да, написал признание. Но я же говорю, что сделал это для того, чтобы облегчить свою участь…

– Это не признание, это отговорка, которая еще больше настроит против тебя судью. Есть одно обстоятельство, которое ставит на тебе крест. По материалам дела следует, что убийство совершено с целью ограбления. С потерпевшей сорваны сережки, возможно, золотая цепочка с кулоном и кольцо, которое изъяли у тебя при обыске. А ты говоришь про какие-то чувства и эмоции. Сказать, какую картинку для себя нарисует судья? Сначала ты вступил с потерпевшей в интимную связь, возможно, изнасиловал, затем ты ограбил ее и затем уже убил…

– Но это неправда!

– Не знаю. Но показания все равно измени. Чтобы логика в них была. Пусть она и страшная, но она должна вписываться в общую картину…

– Но я не убивал!

– Можешь все отрицать, твое дело… Кстати, есть еще одна возможность облегчить свою участь.

– Как?

– Встать на путь исправления прямо сейчас.

– Это как?

– Заключенный, вставший на пусть исправления, обязан следить за порядком в камере и обращать внимание начальства на факты, не отвечающие требованиям внутреннего распорядка, – саркастически-официальным тоном, с каверзной улыбкой на плотно сведенных губах проговорил Андрей.

– Я знаю, как называются такие заключенные. Стукачом хочешь меня сделать?

– Ну зачем так сразу! Я всего лишь предлагаю принять к рассмотрению вариант возможного сотрудничества – со всеми вытекающими, выгодными для тебя последствиями. Суд учтет твою благонадежность, а начальник следственного изолятора оставит тебя отбывать срок в отряде хозобслуги, а это – послабление режима и в конечном итоге условно-досрочное освобождение…

– А если я откажусь?

– Отказаться – твое право, а мое право – заставить тебя принять мое предложение. Но в силу родственных, так сказать, чувств заставлять я тебя не буду. Ну а если ты вдруг сам захочешь, отговаривать тебя не стану.

– Не захочу.

– Тогда закроем тему.

– А что такое условно-досрочное освобождение, я знаю.

Андрей призвал Илью остановиться, но тот продолжал по инерции.

– Что ты знаешь?

– А человека одного знаю. Он по условно-досрочному освободился, а потом его нахал какой-то в лицо ударил. Так нахалу ничего, а Кирилла в тюрьму, срок досиживать будет…

– Это он тебе такое сказал? – усмехнулся Андрей.

– Да.

– Сказать можно все, что угодно. Не верь в тюрьме никому. Даже мне не надо верить… А то, что на условиях досрочного освобождения можно загреметь в тюрьму за административное правонарушение, такое – да, бывает… Как, ты говоришь, зовут его?

– Кирилл.

– А фамилия?

– Э-э, Матюшин.

Илья не раз слышал, как Кирилла окликают по фамилии, но не знал, надо ли было рассказывать о нем Андрею.

– С тобой по этапу пришел?

– Да.

– Погоди, я сейчас.

Андрей вышел из кабинета и очень скоро вернулся с картонной папкой в руках. Личное дело подследственного Матюшина Кирилла Вадимовича.

– Ударили его, говоришь? – вчитавшись в дело, с ухмылкой спросил Андрей. – А это смотря кто кого ударил. В ограблении он подозревается. Телефон сотовый у человека забрал. Сначала ударил, а потом забрал. На месте преступления задержан, с поличным…

– А первый раз за что его посадили? – удивленно спросил Илья.

Он не думал, что Андрей врет насчет мобильного телефона. Зачем ему это?.. Зато выходило, что Кирилл соврал. Но ведь он и сам предупреждал, что нельзя ему верить.

– Так, сейчас… Осужден на восемь лет строгого режима за изнасилование… Был преподавателем филиала социального института в нашем городе, изнасиловал студентку четвертого курса, так, Воротынскую Юлию Николаевну… А тебе он что рассказывал?

– То же самое.

– Хоть здесь не соврал… Неприятный момент, скажу тебе. За изнасилование у нас не очень жалуют…

Андрей продолжал изучать личное дело.

– Так, под следствием находился в нашем изоляторе, осужден семь лет назад. Я тогда еще здесь не работал… Ты с ним задружил, да?

– Ну, что-то вроде того.

– Плохо, – озадачился Андрей. – Может быть, даже хуже, чем я думаю…

Он достал из кармана телефон, протянул ему.

– Я сейчас уйду, а ты пока с Нилой поговори. Пообщайся.

В этот раз Андрей отсутствовал дольше – минут пятнадцать, не меньше. Зато вернулся в благодушном настроении.

– Нормально все с этим твоим Матюшиным, братва признала его невиновным. Суд признал одно, а братва другое. У суда одно наказание, у братвы другое. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – удрученно кивнул Илья.

Он уже знал, что насильников в тюрьме опускают. И тех, кто с опущенными якшается, наказывают так же. И если с Кириллом что-то неладно по этой части, то Илья тоже мог оказаться в касте неприкасаемых. Но раз с Кириллом все в порядке, то бояться, казалось бы, нечего. Но сам факт существования в тюрьме столь мерзких и чудовищных по своим последствиям порядков повергал в унылое отчаяние.

И разговор с женой радужных надежд не вселил. Общие слова, общие обещания, ничего конкретного. «Люблю, жду, скучаю…» Илья искренне заверил ее, что если выйдет на свободу, то ни за что больше не разочарует ее. Искренне верил, что так и будет. Но когда он выйдет, вот в чем вопрос. И выйдет ли вообще.

– Плохо тебе, понимаю, но ты сам во всем виноват, – развел руками Андрей. – За то и расплачиваешься…

– За чужую вину расплачиваюсь, – обреченно вздохнул Илья.

– Не знаю, не знаю… – недоверчиво и жестко усмехнулся Андрей.

Он вызвал конвоира и велел ему отвести Илью на сборку.

Глава шестая

Илье приходилось париться в элитных саунах с дорогими spa-джакузи, с обслуживающим персоналом исключительно из симпатичных девушек в коротких туниках. Но то удовольствие, которое он там получал, казалось сущим пустяком по сравнению с тем, что он испытывал сейчас под хлесткой прохладной струей темноватой от ржавчины воды из трубы без душевой лейки. Жесткое хозяйственное мыло вместо пенящегося геля, дешевая мочалка из пересохшего мочала вместо мягкой губки, но с каким блаженством он растирал свое грязное, расчесанное в кровь тело, с каким наслаждением омывал себя водой совсем не банной температуры.

Тюремная баня только называлась баней, это был всего лишь моечный зал с облупленной кафельной плиткой, шестью душевыми кабинками открытого типа, работающих кранов – всего четыре, и все без леек. Илье очень повезло, что их было всего восемь человек и время вроде бы никто не ограничивал. Им с Кириллом достался один душевой сосок на двоих, тот стирал свое белье, а Илья ожесточенно надраивал себя, как будто этим можно было навести чистоту на свое тело на несколько дней вперед.

Эх, если бы после душа его ждало мягкое полотенце и симпатичная девочка-массажистка. Да хотя бы просто в чистую постель завалиться и поспать минут сто в полной тишине и спокойствии. Но, увы, помывка сейчас закончится, и его вместе с другими несчастными отправят по тюремному этапу в общую камеру, где он должен будет находиться в ожидании суда. А он уже имел представление о том, что представляет из себя такая камера, и ему вовсе не хотелось туда попадать. Но ведь его никто не спрашивает. Его поведут, а он пойдет, как овца на заклание. И страшная мысль о скорой смерти билась в сознании загнанной в клетку птицей.

После душа в каптерке он получил матрац и подушку – от них остались только грязные до отвращения оболочки с дырами, откуда прежние владельцы вытащили всю вату. И якобы чистые простыни и наволочка одним своим видом вызывали омерзение, а если принюхаться, то и тошноту. Но Илья не растерялся, из потайного кармана вытащил тысячную купюру, всучил ее косоглазому завхозу, за что тут же был вознагражден и благодушной улыбкой, и вполне пристойными на вид спальными принадлежностями. Кирилл это заметил, после чего скорбно глянул на свое название матраца и перевел взгляд на Илью.

Илья уже знал основной закон тюрьмы – каждый за себя. Но рука сама потянулась к карману, вытащила оттуда такую же тысячную купюру. И снова как по волшебству второй дряхлый комплект превратился в приличный.

– Спасибо тебе, парень, выручил, – поблагодарил его Кирилл.

– Ты же сам говорил, что здесь «спасибо» не в почете, – мрачно усмехнулся Илья.

– Это у дикарей здешних не в почете, но мы же с тобой цивилизованные люди, – Кирилл неопределенно махнул в сторону рукой.

– Мы-то, может, люди, но жить придется с дикарями. Как бы они нас не съели.

– Да я-то не боюсь. И ты не бойся. Живи как человек, и никто тебя не тронет.

– Хотелось бы верить.

– А ты верь. Другим верь, а себе не верь.

– А тебе можно верить?

– Я бы не советовал. А что? – едва заметно насторожился Кирилл.

– Да нет, ничего.

– Тогда давай прощаться, может, уже и не свидимся…

Но прощание так и не состоялось. Появившийся конвоир выделил из общей массы новичков Илью и Кирилла, подвел их к решетке.

– Стоять! – односложно скомандовал он.

Арестанты остановились, а затем повернулись лицами к стене. Конвойный открыл решетчатую дверь и повел их дальше, по длинному гулкому коридору, в страшную неизвестность.

Илья шел в тюремную камеру богачом: добротный спальный комплект, сумка после вчерашней продуктовой передачи полным-полна, в кармане тесно от денег. Его можно было сравнить с невестой с богатым приданым, которую ждал жених. Но именно это пугало и злило его. Он не хотел быть невестой, он не хотел выходить замуж за тюрьму.

Скрежет ключа-вездехода в замочной скважине, казалось, предвещал скорый конец света, лязганье закрывающихся решеток грозило ужасным приговором на Страшном Суде, конвоир же воспринимался воспаленным сознанием как демон тьмы, прибывший за приговоренными душами, чтобы сопроводить их в преисподнюю на вечные мучения. Сама же камера представлялась котлом с кипящей смолой. Илья чувствовал, что сходит с ума от страха и переживаний.

В конце концов конвойный доставил арестантов в забранный решетками отсек, за которым надзирал худой и высокий как жердь усач с сержантскими лычками на погонах. Илья и Кирилл молча, без команды, повернулись лицами к стене впритык к железной двери, откуда доносились чьи-то «неземные» голоса.

– Юр, ты когда-нибудь наешься? – иронично спросил конвойный.

Действительно, коридорный надзиратель держал в одной руке красное яблоко с желтой мякотью, за щеками хрустела сочная масса, перемалываемая мощными челюстями.

– А я не голодный, – серьезно ответил коридорный Юра. – Я себя берегу. По тюрьме туберкулез ходит, а я еще жить хочу.

Илья где-то слышал, что туберкулезная палочка Коха любит обживать ослабленные организмы, потому одним из лучших средств профилактики считался своевременный прием пищи – не обязательно много, но часто. Так что объяснение надзирателя не показалось ему смешным. Только вот конвойный почему-то не воспринял его всерьез.

– А от глистов ты не пробовал лечиться? – едко усмехнулся он.

– Да иди ты! – беззлобно отмахнулся от него Юра.

И выставил его за решетчатую дверь, которую сразу же закрыл во избежание возможного побега. Отодвинул засов другой, куда более страшной двери, но открыть ее не успел.

– Начальник, может, еще яблочка? – обращаясь к нему, елейно спросил Кирилл. – Хорошее, сорт «Голден», сладкое как мед.

И ясно почему-то посмотрел на Илью. Обещанные фрукты были у него, ему и придется открывать закрома.

– Да можно, – с интересом, но прикрывая его видимой небрежностью согласился Юра.

Илья покосился на Кирилла, но свою сумку открыл, достал оттуда пакет, чтобы вытащить из него яблоко из трех оставшихся, но коридорный избавил его от лишних телодвижений – лишил возможности вернуть на место два яблока.

– Спасибо, мужики! Если что, обращайтесь. По возможности поможем, – необязательно пообещал Юра.

Но Илье и этого хватило, чтобы настроение чуть-чуть улучшилось. Кто знает, может, в камере его ждут такие чудища, от которых придется спасаться бегством. И если надзиратель откроет ему вовремя дверь, значит, он уцелеет, если нет, тогда быть ему раздавленным в лепешку.

Он задобрил надзирателя, но это не спасло его от толчка в спину, которым тот подтолкнул его в узкую щель между косяком и чуть приоткрывшейся дверью. Впрочем, в ожидании грядущих ужасов Илья этого и не заметил.

Он ожидал увидеть и обонять большую, но переполненную и кишащую грязными людьми камеру, зловоние от гниющих тел и переполненной чаши «Генуя». Но еще страшней было нарваться на махровых, жаждущих развлечений уголовников.

Камера действительно была большой – метра четыре в ширину и раза в полтора больше в длину. Но переполненной ее нельзя было назвать хотя бы потому, что Илья заметил несколько свободных мест. Лежаков, которые здесь на тюремный лад назывались шконками, было с полтора десятка с небольшим – по шесть в два яруса вдоль длинных стен, две возле узкой, у самой двери. Сколько шконок было у стены возле окна, определить было сложно, поскольку часть дальнего от входа угла была занавешена простынями. Именно оттуда и могли вынырнуть сейчас уголовные монстры, которых так боялся Илья.

– Мир этому дому! – первым поздоровался Кирилл.

Илья молча кивнул, показывая, что присоединяется к его словам. Он наблюдал, как на такое приветствие реагируют люди. А их было человек десять, может, чуть больше. Пятеро совсем не страшных на вид мужчин сидели за столом, двое играли в самодельные шахматы, остальные смотрели самый настоящий, закрепленный на потолке небольшой цветной телевизор. Чахлой наружности мужичок с крестьянским землистого цвета лицом сидел на своей шконке и увлеченно что-то лепил из хлебного мякиша. Еще двое с верхнего этажа внимательно и молча рассматривали вновь прибывших арестантов. Но занавеска в углу в районе окна оставалась неподвижной, а именно оттуда и должен был низвергнуть свою волю камерный «божок». Пока он не подавал признаков интереса, камера продолжала жить своей незамысловатой жизнью.

Илье как-то приходилось бывать в общежитии одного оборонного завода. Вот где он повидал нищету. Комнаты небольшие, в каждой по пять-шесть человек, полы гнилые, стены облуплены. Но по сравнению с камерой, в которой он оказался сейчас, любая из тех комнат могла показаться президентским люксом в пятизвездочном отеле. Но опять же, если сопоставить эту же камеру с той, которую он себе представлял, уже она могла уподобиться хорошему гостиничному номеру. Стены темные с разводами, но без плесени, покрашенный бетонный пол. Отхожее место отгорожено было ширмой из непонятно откуда взявшегося здесь упаковочного картона – прямо туалетная кабинка. И воняло оттуда не в пример слабее, чем на «сборке». В тот момент, когда Илья зашел в камеру, унитазную чашу намывал какой-то молоденький паренек в низко опущенных, как у бабы, джинсах…

Также Илью могла бы порадовать имевшаяся здесь техника – телевизор и вентилятор, создававший хоть какое-то движение воздуха. Но, по большому человеческому счету, хорошего здесь было мало. Неприятный запах плохо переваренной пищи, прокисшей капусты и табачного дыма, от стены к стене под потолком тянулись веревки, на которых сушилось мокрое белье – влажность, испарения. И страх перед отпетыми уголовниками, которые вот-вот должны были выйти на сцену.

И точно, занавеска в блатном углу отошла в сторону, и оба новичка увидели сидящего на шконке толстяка с болезненным лицом и потухшими глазами. Но взгляд пытливый, железно прочный. Он был в спортивном костюме, в тапочках на босу ногу. Может быть, его тело и было расписано татуировками, но под олимпийкой ничего не было видно.

В том же углу на верхней шконке возлежал еще один представитель тюремной элиты – со скучающим видом он свысока посматривал на пополнение, но попыток подняться со своего места не предпринимал.

– Сюда подойдите, – обращаясь к новичкам, повелительным тоном сказал толстяк.

Судя по всему, это и был смотрящий за камерой уголовник. Но Илье он совсем не казался страшным.

– Скатку сбросить можно? – показывая на пустующую шконку, спросил Кирилл.

– Можно, – кивнул авторитет.

Кирилл сбросил на койку свой матрац и сумку, Илья положил рядом свою поклажу, за сохранность которой можно было не волноваться. Он уже знал, что в тюрьме воровство у заключенных называется крысятничеством и считается смертным грехом, расплата за который наступает немедленно. И если в камере существуют хоть какие-то понятия о правилах арестантского общежития, то сумку, матрац и белье никто не тронет.

Смотрящий показал на скамью, вмурованную в пол с дальнего торца деревянного стола. Илья и Кирилл сели – лицом к нему, спиной к столешнице.

– Остап меня зовут, – спокойно, без всяких блатных акцентов представился он. И даже пояснил: – Фамилия моя Остапов, поэтому Остапом зовут.

– Профессор, – не остался в долгу Кирилл. – Тюрьма так окрестила восемь лет назад…

– Восемь лет назад? – задумался Остап. – Профессор?!.. Что-то знакомое. Тебя тогда по какой статье закрыли, не по мохнатому ли делу?

– По мохнатому, – кивнул Кирилл.

– Тогда я тебя знаю. Повезло тебе, что братва в рамсах разобралась…

– И в зоне нормально все было, отвечаю. Канарею можешь отписать, ты должен его знать. И я знаю. Мы с ним в зоне были, он за промкой смотрел, а я нарядчиком был…

Илья не знал, кто такой Канарей, но судя по тому, как озадачился Остап, он был немалой величиной на тюремно-лагерном небосклоне.

– Так нет же Канарея, – сказал он.

– В тюрьме, конечно, нет, но где-то же он есть, – забеспокоился Кирилл.

– Где-то на том свете… Умер Канарей, от цирроза печени, еще зимой… А ты этого не знал? – Остап в упор и пронзительно посмотрел на него.

– Нет… Царствие ему небесное, но я же не только с Канареем мотал, еще люди есть, которые меня знают.

– Кто, например?

– Малхаз из Аджарии. Он за нашей хатой смотрел.

– Не знаю такого.

– Левон Черный и Левон Белый, они у него в пристяжи были…

– Не слыхал. За зоной кто смотрел?

– Тихач смотрел. Но мы с ним никогда не пересекались.

– Зато я его знаю, – не очень уверенно сказал Остап.

Присмотревшись к нему, Илья решил, что если он и знает какого-то там Тихача, то лишь понаслышке.

– Так отпиши ему, он сам кому надо малевки зашлет.

– Отпишу. Ему отпишу и в главную хату малевку заброшу, пусть смотрящий скажет, что с тобой делать…

– А что со мной делать? Нет за мной ничего такого. Та курва, за которую мне срок дали, проституткой была. Парни, что со мной в хате тогда сидели, знали ее, пользовались ею, поэтому меня за нее спрашивать не стали.

– И в зоне ее пользовали? – усмехнулся Остап.

– Как в зоне могли пользовать ее? Она здесь была, а зона далеко…

– Там про нее даже не знали, так?

– Нет.

– Тогда могли спросить.

– Так я говорю же – не было ничего, – не на шутку занервничал Кирилл.

– А ты не колотись, это тебе не поможет. Наведем дорогу, узнаем, что ты за птица. А пока ты у нас под подозрением. Спать будешь на той шконке…

Кивком головы смотрящий показал на двухъярусные нары вдоль короткой стены, через кран с раковиной и дверной проход от «дючка».

– Есть будешь из отдельной посуды, к общему столу не подходить, к чужим вещам не прикасаться… Если узнаем, что тебя все-таки обидели, жить будешь возле параши, как тот Музыкант…

Все тем же кивком головы Остап показал на паренька, уже закончившего уборку и умостившегося в проход между картонной ширмой и торцом последней к сортиру шконки. Короткие, но вьющиеся светлые волосы, нежное, как у женщины, лицо, большие синие глаза, которыми он смотрел куда-то в пустоту.

– Вместе с ним будешь музыку слушать, – в насмешку добавил смотрящий.

– Похоронный марш Баха, – вставил свое слово лежащий на втором ярусе арестант.

Нехотя, но довольно быстро спустился на пол, присел на шконку рядом с Остапом. Илье он не понравился. Высокий, жилистый, с большими сильными руками, лицо грубое, но какое-то расплывчатое, взгляд заскорузлый и скользкий – как черствая хлебная корочка, густо смоченная в постном масле.

– Если ты петух, – глядя на Кирилла, скривился он, – то кукарекать ты здесь не будешь. Я тебе лично башку скручу, ты меня понял?

Он угрожал смертной расправой, говорил жестко, в экспрессивном тоне, еще и своим видом внушал Илье страх, но почему-то не верилось, что он сможет убить Кирилла. Интуитивно Илья догадывался, что вся его видимая грозность картинно-лубочная, фальшивая. Не хватало этому человеку внутренней силы, чтобы нагнать на Илью настоящей жути.

– Кому ты башку скрутишь, мне? – скривился Кирилл.

От его интеллигентной внешности не осталось и следа. На арестанта смотрел тихо звереющий человек с налетом уголовщины в облике и подкорке сознания.

– Тебе! – напыжился здоровяк.

Но взгляд его размягчился и расплылся – как воск на жарком солнце.

– За что? – Зато Кирилл стал еще жестче.

– За то, что нас подставишь… Ты не знаешь, что через тебя всю хату запомоить можно!

– Тебе же сказали: чист я!

– А это мы проверим!

– Вот когда проверишь, тогда и говорить будешь!

– Ша! – стараясь сохранять спокойствие, но на внутреннем взводе одернул их Остап. – Что будет, то будет. Если петух – срубим башку, если нормально все – добро пожаловать к нашему шалашу.

Он говорил внушительно, серьезно, но Илья не поверил и ему. При всей своей внешней суровости смотрящий не был похож на человека, способного убить. Хотя, как известно, впечатления бывают обманчивыми.

– Нормально все, я отвечаю, – на остатках угасающей злости попытался заверить его Кирилл.

– Не нравишься ты мне, мужик, – скривился здоровяк. – Что-то в тебе не то. А я редко ошибаюсь…

– Сельдец, не гони волну, – охладил его пыл смотрящий.

– Поживем – увидим, – презрительно хмыкнул он.

И перевел желчный взгляд на Илью.

– Ты кто такой?

– Илья меня зовут.

– Погремуха какая?

– В армии Теплицей называли.

– Теплица? И кого ж ты греешь, Теплица?

Сельдец смотрел на него с нехорошим интересом. Скользкий взгляд еще больше замасливался.

– Жену грею, – подавленно ответил Илья.

Возможно, Сельдец не самого крепкого замеса зэк, но все же под его взглядом он чувствовал себя беспомощным кроликом в клетке.

– И где твоя жена?

– Дома.

– А здесь как без жены будешь?

– Как-нибудь.

– Здесь без жены плохо.

– Отстань от него! – полыхнул взглядом Кирилл.

– Да я тебе щас!

Сельдец порывисто подался вперед, Кирилл отпрянул, вдавившись спиной в торец столешницы. Но продолжения атаки не последовало. Похоже, Сельдец и сам побаивался связываться с ним. Илье приходилось встречаться с такими людьми, которые прекрасно умели запугивать, но поджимали хвост, когда дело доходило до драки. В основном это были армейские «старики», которые считали, что молодые солдаты должны подчиняться им только потому, что так заведено. В армии за такими «дедами» стояли неформальные традиции, а также сила большого «стариковского» племени. Здесь же, в тюрьме, за Сельдецом стоял его авторитетный статус и сила блатной элиты. За Кирилла же некому было заступиться, но, судя по всему, он сам готов был постоять за себя.

– Утихни! – одернул буяна Остап.

И вдавил в Илью свой сверлящий взгляд.

– Ты его знаешь? – спросил он, кивком головы показав на Кирилла. – Не врать!

– Да… С этапом вместе пришли…

Илья пребывал в разрушающей растерянности. Ему бы откреститься от Кирилла, но страх перед наказанием за вранье заставлял его сознаваться.

– Чай вместе пили?

– Да.

– В бане были?

– Да… А что не так?

– Не так… Все не так… В тюрьме в первый раз?

– В первый, – потерянно промямлил Илья.

– Порядков наших не знаешь?

– Кое-что.

– Знаешь, что бывает с теми, кто с петухами контачит?

– Кирилл – не петух, – в состоянии, близком к истерике, мотнул головой Илья.

– Кто его знает… В общем, парень, ты тоже под подозрением. Спать будешь в том же углу. Решайте сами – кто на верхней шконке, кто на нижней…

– А если твой дружок петух, – похабно ухмыльнулся Сельдец, – то вместе с ним отвечать будешь… Но если будешь хорошим, то убивать я тебя не стану… Ты же будешь хорошим?

Илья подавленно промолчал. Он не хотел быть хорошим перед лицом этого нахала. Сельдец не казался ему одним из тех уголовных монстров, которых ранее рисовало ему затравленное воображение, но все равно было страшно.

– Может, ты голодный, а? – продолжал донимать его Сельдец. – Так ты скажи. У меня карамельки есть, угостить могу…

– Пошли!

Кирилл поднялся первым, увлекая за собой, хлопнул Илью по плечу. Остап вроде бы их еще не отпускал, но он промолчал, наблюдая, как непризнанные им новички направляются в свой угол.

– Хорошая камера, – бросая матрац на нижнюю шконку, сказал Кирилл. – Просторно здесь и всего два яруса…

– Лучше в тесноте, да не в обиде, – буркнул Илья.

– Да не переживай ты, парень. Нормально все со мной, не заразный я, – покровительственно усмехнулся Кирилл. – Сейчас во всем разберемся и на новые места, поближе к окну переберемся. Хотя и здесь неплохо, ты не находишь?

– Неплохо, – согласился Илья.

По нему, так лучше соседство с туалетом, нежели с блатным углом. Да и умывальник совсем рядом, ходить далеко не надо, чтобы умыться или водички попить. А без общего стола он как-нибудь обойдется.

– А этих не бойся, – Кирилл раздраженно, но уже беззлобно кивнул в сторону блатного угла. – Несерьезные это люди, шушера приблатненная, по ним видно…

– Что видно?

– То, что в шестерках у настоящих воров бегали. Я даже не знаю, будет ли этот Остап в главную воровскую камеру про меня писать, может, главный смотрящий его не жалует. Камера хорошая, сюда так просто не попадают, может, у кума здесь санаторий для стукачей… Тогда и мы за стукачей сойти можем… Ты не переживай, парень, прорвемся… Да, ты наверху спать будешь, – распорядился Кирилл. – Это чтобы Сельдец к тебе не подсаживался… Нравишься ты ему, вот что я тебе скажу.

– Да нет…

Илья и сам понимал, что Сельдец положил на него глаз. Но так не хотелось ему ни с кем соглашаться – ни с Кириллом, ни с самим собой.

– А я говорю – да. На грохотульки тебя посадить хочет.

– На что? – всколыхнулся изнутри Илья.

– Грохотульки – это карамельки, на тюремном жаргоне. Он тебе карамельки предлагал. Это мулька такая… Ты давай устраивайся и ко мне подсаживайся, поговорим…

Тюремная шконка представляла собой спальное сооружение, сваренное из железных уголков и полос, без матраца на нем спать было неудобно. Но у Илья матрац хороший, с толстым слоем прошитой ваты, и по-настоящему чистое, пахнущее свежестью белье. Сейчас бы заправить постель да завалиться в нее в одних трусах. Тело еще чистое, кожа еще дышит. Лежать бы да наслаждаться хоть каким-то подобием комфорта. Но Кирилл хотел с ним поговорить, и не просто, а на животрепещущую тему…

Глава седьмая

Он разложил матрац, застелил белье, заправил одеялом на армейский манер. Вытащил из сумки мыльные и бритвенные принадлежности, по совету Кирилла, вложил их в прикрепленный к стене деревянный ящик без дверцы, в свободных нишах разместил продукты. Спустился на нижнюю шконку, подсел к своему тюремному товарищу. Достал сигарету, закурил.

Раньше он особо не курил. В армии на «Приму» хорошо подсел, но на гражданке прикрутил курильные краны, так, баловался иногда, под настроение. Но в тюрьме снова потянуло на табак. Сигареты дорогие, с фильтром, хотя это как бы и не положено. Если в карман не положено, то нельзя, если да, то можно. Нила знала, чем скрепить подпись под заявлением на посылку. Правда, все было не так просто, как хотелось бы. Контролеры осматривали даже оплаченную посылку, они могли разрешить сигареты с фильтром и в пачке, могли позволить не предусмотренные перечнем продукты, но мобильные телефоны безжалостно изымались, о спиртном и наркотиках и говорить нечего. А неплохо было бы сейчас тяпнуть бутылочку коньячка. Да и от понюшки кокаина Илья бы не отказался – на воле он это дело не жаловал, но сейчас ситуация и настроение совершенно другие. Напиться, загрузиться да забыться…

Кирилл протянул руку к пачке, Илья тряхнул ею так, чтобы показался фильтр сигареты. Камера и так была затянута табачным дымом, так что на две задымившиеся сигареты никто не обратил внимания.

– Ты там про какую-то мульку говорил, – напомнил Илья.

– Говорил, – кивнул Кирилл. – На Ваньку-дурака мулька. Приходит юный паренек в тюрьму, все ему здесь в диковинку, оттого и страшно жуть как. Тебе же страшно?

– Ну, как сказать…

– А ты не говори. Если страшно, не говори. И виду не подавай. Такие, как Сельдец, аки псы на страх реагируют. Стращать он умеет – и подличать тоже, но если такому отпор дать, он долго не продержится…

Кирилл замолчал и, как показалось Илье, ушел в себя. Взгляд вдруг почернел, наполнился безумно-лютой злобой. Илья смотрел на него сбоку, и все равно ему стало не по себе. Не хотел бы он сейчас встретиться глазами с Кириллом.

Но приступ душевного беснования закончился так же внезапно, как и начался. Кирилл пришел в себя, вменяемо посмотрел на Илью.

– Так вот, страшно юному пареньку в тюрьме. А Сельдецу скучно, ему развлечения подавай, а тут мальчик молодой, неискушенный. Мальчику зябко, ему хочется душевного тепла, а Сельдец тут как тут, конфеткой угостит, печеньицем, день так, два, а потом – все, плату за угощение требовать начинает. А мальчику нечем расплатиться, тогда Сельдец фуфлом своим расплатиться предлагает, дескать, никто не узнает. И горе мальчику, если он согласится…

– Я не мальчик. И не соглашусь, – нахохлился Илья.

– Правильно… Да и не голодный ты, карамелькой тебя не купишь… Что там у нас на ужин сегодня?

– Копченый окорок, сыр, огурчики соленые, печенье… Коньячка бы еще.

– Я бы тоже не отказался… Сдается мне, что Юра очень любит денежку, – заговорщицки подмигнул Кирилл. – И коньячок можно заказать, и водку. И даже девочек заказать можно, только плати…

– Девочку не надо. Если жена узнает, сразу лавочку закроет.

– Тогда не надо, – кивнул Кирилл. – Проститутки – это зло…

И снова его взгляд потемнел от махровой злобы. Он опять погрузился в себя, до белизны на костяшках пальцев сжимая кулаки.

– Эй, что с тобой? – легонько толкнул его Илья.

– А-а? Что? – Кирилл встрепенулся так, будто его вырвали из лунатического сна.

– Тебе плохо?

– Плохо?!.. Да, плохо… Не надо девочек. Ненавижу этих продажных сук… Из-за них вся жизнь коту под хвост… Если бы не эта сука… Так, что-то меня не туда понесло, – сказал Кирилл, пытаясь вразумить самого себя. – Ты прав, коньячку бы нам сейчас не помешало. Или лучше водочки. От коньяка только тяжелей станет, а водка просветляет. Да и не так дорого, хотя и не дешево. Здесь как в ресторане советских времен – чего нет, то по тройной цене. Бутылка рублей триста будет стоить, а то и пятьсот. А одной мало будет. Твои деньги, моя поставка, идет?

Илья согласно кивнул и полез в карман за деньгами. Он понимал, что Кириллу нравится жить за его счет, но в то же время он его не осуждал, разве что самую малость. Он еще не мог назвать Кириллом своим другом, но ближе, чем он, в этой тюрьме у него никого не было. И с ним не так страшно, как если бы он оказался один на один с тюремным миром. Пусть он и попал из-за него в переплет, но ведь они выкрутятся из положения, в которое поставил их смотрящий.

Кирилл подошел к двери, костяшками пальцев стукнул в дверь, по специальному откидному приспособлению для выдачи пищи. «Кормушка» открылась, послышался голос надзирателя:

– Чего тебе?

– Нам бы согреться, – Кирилл сунул в образовавшийся проем тысячную купюру, и та мгновенно исчезла.

– На все! – успел крикнуть он, прежде чем «кормушка» с лязгом захлопнулась.

Кирилл вернулся на место.

– Посмотрим, сколько у человека совести, а пока малявку сочиним.

– Кому?

– Да есть в городе один человек, он поможет… Но как малявку ему передать, вот в чем вопрос…

– Через коня, – подсказал Илья.

– Смотри ты, уже соображаешь, – свысока усмехнулся Кирилл.

Илья действительно знал, что в тюрьмах есть своя арестантская почта. От камеры к камере, от решетки к решетке тянулись тонкие нити, по которым замысловатыми путями «гонят» к адресатам «коней» с записками, а в некоторых случаях и с наркотиками. Но знал он об этом понаслышке, от самого Кирилла, а как происходит этот процесс в действительности, даже не представлял. На «сборке» ничего такого не было, и здесь пока непонятно, есть что или нет.

– Можно через коня, но кто нас к дороге подпустит. Да и нет здесь, похоже, дороги. Не вижу я ничего… Может, в самом деле сучья хата… Ладно, разберемся… Ты пока отдыхай, а я пару строк чиркну.

Только Илья забрался на свою шконку, только растянулся по всей своей длине поверх одеяла, как на уровне локтя всплыла физиономия Кирилла.

– Все, готово… От этой малявки наша общая судьба зависит, – вполголоса сказал он. – Если я не смогу доказать свою невинность, нас обоих приговорят. Ты меня понимаешь?

Илья согласно кивнул.

– Почту можно через Юру отправить, ему точно не впервой. Понимаешь?

– Понимаю. Сколько надо?

– Думаю, тысячи хватит.

Илья нехотя полез в карман за очередной купюрой. Хорошо, когда есть деньги, но плохо, когда они закончатся. А если так и дальше пойдет, то это произойдет в самом ближайшем времени.

Записку можно было бы передать и через Андрея, но Илья не рискнул посвящать Кирилла в свои отношения с замначальника оперчасти. Поэтому отделался от него очередным денежным подношением.

Юра забрал и записку и деньги, но Кирилл не успокоился.

– Если кум перехватит, то плохо дело, – посетовал он. – А здесь, похоже, все через кума ходит…

Илья и сам догадывался, что с этой камерой не все чисто. Потому как знал, по чьей воле он здесь оказался. Андрей хотел сделать как лучше, но вышло нехорошо. Но его трудно было обвинить в том, что, по сути, он загнал Илью в капкан. Хотя все же его вина усматривалась. Ведь он же предупреждал, что из-за Кирилла у Ильи могут быть большие неприятности. Но в то же время он сам узнал, что с ним все чисто. И сам определил Илью в одну с ним камеру. Может, не так страшен Сельдец, как он сам себя малюет. Да и Остап, возможно, ничего особенного из себя не представляет. Илье очень хотелось на то надеяться.

С грохотом открылась «кормушка». Илья решил, что это Юра принес водку, но послышался окрик баландера, и к двери потянулись люди с мисками-шлюмками. Занавеска в блатном углу даже не шелохнулась и со шконок сползли не все. Остался лежать массивный и высокой плотности паренек в дорогом спортивном костюме, еще двое лишь приподнялись, но только для того, чтобы достать из ящиков на стене продукты домашнего происхождения. Арестанты по очереди получали порцию тюремной каши с мясом мучных червей, полусырой, плохо пропеченный хлеб – верное средство для заворота кишок, слегка подкрашенный чай. Илью от такой пищи мутило, поэтому он даже не глянул на свою миску. Но чашку для чая подал.

Арестанты усаживались за стол. Один только обиженный Музыкант остался в своем углу возле им же начищенного сортира. У него и миска особая, и ложка… Какое-то время Илья тайком наблюдал за ним. Плавающий взгляд, блуждающая улыбка, женственно-манерные движения. Возможно, он был извращенцем по своей природе. Может быть, его извратили насильно. Но как бы то ни было, участь его в тюрьме незавидная. Не хотел бы Илья оказаться рядом с ним в его закутке… Он еще боялся Сельдеца, но уже готовил себя к тому, что будет биться с ним смертным боем, дабы отстоять свое право на достойную жизнь.

Баландер убрался, но тут же «кормушка» открылась снова.

– Кто там газировку заказывал? – послышался голос надзирателя.

Кирилл быстро подошел к окошку, забрал у него пакет, положил его на шконку, ощупал. Удовлетворенно кивнул:

– Три пузырька, я думал, два будет… Может, и с малявкой не подведет… Ну что, поужинаем, братишка?

Единственно, что было полезного в его сумке, так это газетка, которую он постелил прямо на свою шконку. Илья выложил на нее свои припасы, достал из сумки пластиковые одноразовые стаканы.

– Ну, ты точно буржуй, – расплылся в улыбке Кирилл. – В хорошем смысле этого слова…

Стоило ему достать бутылку, как перед ним появился плотно сбитый парень в спортивном костюме. На губах улыбка уверенного в себе, но чуточку заискивающего человека. Но эта угодливость была обманчивой, достаточно было глянуть на кружку в его руке, чтобы в том убедиться. Он пришел не просить, а требовать.

– Здорово, братва! Скучаете? – присаживаясь на корточки, спросил он.

– Да нет вроде, – сквозь лукавый прищур усмехнулся Кирилл.

– А мне вот скучно стало. Всех знаю, а вас нет. Вот решил познакомиться…

– Мы под знаком вопроса.

– Да в курсе… Но я же свою кружку принес. Так что наливай….

– Ну смотри! – Кирилл плеснул ему в кружку водки.

– Вот это дело! – просиял тот. – Никакой ты не петюк, братан. Петюки себя так не ведут… Вот этот – петюк, – показал он на Музыканта. – Как пришел, так сразу и напросился. Тьфу!.. Ненавижу эту гнусь. У меня у братана старшего сын растет, племяш, значит. Двенадцать лет пацану, так одна мразь мосты к нему подбивать стала. По стенке гада размазал…

Илья обратил внимание на его кулаки. Мозоли на костяшках, да и движения у него мощные. Такой парень мог размазать по стенке если не любого, то многих. Но Илье не было страшно.

– За то и закрыли? – нехотя, с безразличным видом спросил Кирилл.

– Нет, – мотнул головой парень.

И как на поминках, не чокаясь, в один присест осушил свою кружку.

– Да, кстати, меня Вадик зовут, ну если что…

– Профессор, – назвался Кирилл.

– Теплица, – набрался смелости Илья.

Но Вадик с ним не согласился.

– Э-э, не, пацан, так не пойдет! Я слышал, о чем ты с Остапом говорил. Армейская погоняла здесь не пишется, тюрьма тебя крестить должна… Да ты не парься, если тебе это не надо, то никто и не спросит. У меня вот погоняла есть, но я лично не люблю, когда меня погоняют. Поэтому и Вадиком зовусь… Я вольная птица, мужики, мне блатота местная не указ… Ну, чего смотришь, братан, наливай!

Кирилл опять плеснул ему в кружку, Вадик снова благодушно просиял.

– А закрыли меня знаете, за что? Еду я, значит, настроение хорошее, но чего-то, знаете, не хватает. А тут магазин, ну а там баннер такой рекламный, слоган: «Сделай у нас покупку и получи приз – автомобиль». Ну, я там пару пузырей купил, да, иду к директору и говорю – машину давай, да. А он лупает на меня зенками. Окстись, говорит, дорогой, автомобиль – это типа замануха такая. Говорит, что покупка дает право на участие в каком-то там лохотроне, если повезет, будет машина, если нет, то в пролете. Но меня-то лохотроном не купишь, я знаю, на кого эти заморочки рассчитаны. Ну, в общем, наехал я на этого деятеля. Если написано, говорю, что автомобиль получить надо, значит, я его получу. Он охрану вызвал, а я на следующий день с пацанами своими подъехал. Если машину, говорю, обещал, то давай. Завтра, говорит, будет машина… Была машина, ментовская. Но это ерунда, мужики. Адвокат сказал, что в два счета меня отмажет. Слоган был? Был! Я ж не с потолка его взял, да. Теперь этот жук мне две машины должен! Выйду – снова на него наеду. А как он думал! За свои слова отвечать надо!..

Илья не очень то верил в эти россказни, но сам кураж, с каким Вадик об этом рассказывал, приподнял настроение. Да и водка приятно растеклась по крови.

– Ну что, мужики, по третьей? – ухарским тоном предложил гость.

Кирилл скупиться не стал, Илья одобрил это. За один его рассказ Вадика стоило премировать бутылкой водки.

Только Кирилл налил ему, возле них появился еще один арестант – пучеглазый мужичок с нездоровой угристой кожей. И у этого в руках кружка. А заискивание во взгляде неподдельное. Но Вадик не позволил ему присесть на корточки.

– Отвали, чума!

Пучеглазый уныло вздохнул и послушно отошел в сторону.

– Терпеть не могу халявщиков, – сказал Вадик.

И тут же понял, что слова его звучат невпопад.

– Э-э, мужики, вы ж не думаете, что я к вам примазался? – возмущенно спросил он. – Завтра пацаны мои подъедут, «кабанчика» привезут, денег, да. Завтра мою водовку пить будем… А то еще подумаете!

Вадик возвратился на свое место лишь после того, как опустела последняя бутылка водки. Поблагодарил неопределенным взмахом руки и был таков. Илья забрался на свою шконку, в блаженстве вытянулся, как и хотел, в полный рост. Водка разогнала тучи на душе, и страх перед тюрьмой куда-то подевался. Оказывается, жить здесь можно. И есть здесь можно вкусно, и пить пьяно. А Сельдец со своими притязаниями пусть идет на три буквы…

Но водка расслабила не только нервы, она развязала и узелок под нижним клапаном. Илья слез со шконки, обозрел плывущую перед глазами камеру – не кушает ли кто, и только затем полез за картонную ширму…

Бачка над чашей «Генуя» не было, и чтобы смыть за собой, надо было набрать в таз воды из-под крана. Но этим тазом пользовался опущенный Музыкант, когда наводил чистоту, поэтому Илья побоялся взять его в руки. Но он вспомнил, что у него в сумке есть полиэтиленовый пакет, в него можно было набрать воды.

Пакет он нашел, но путь к отхожему месту ему перегородил Сельдец. Лицо злое, глаза завистливо-свирепые.

– А ты что, парень, не знаешь, что за собой убирать надо? – надвигаясь на Илью, грозно спросил он.

Пришлось отступить под его натиском.

– Так я ж за пакетом ходил. Сейчас воды наберу…

– Наберешь, – кивнул Сельдец. – И смоешь. А потом очко начистишь так, чтобы блестело. Ты меня понял?

– Понял… Что ты не старшина, понял. А я тебе не солдат.

Илья и сам удивился собственной смелости. Не стоило ему так много пить, подумал он.

– Не солдат, – зловеще ухмыльнулся Сельдец. – Но дневальным будешь… Здесь тоже есть дневальные, ты не знал?

– Знал.

– Вот и будешь дневалить. Сегодня будешь, завтра и послезавтра. А там посмотрим. Будешь хорошо работать – отстану, нет – шуршать будешь, пока в ноль не сотрешься. Ты меня понял?

– А не пошел бы ты!

Илья схватился за голову – так напугала его собственная дерзость. Но слова уже вылетели, и звенят они не только в ушах у Сельдеца. Вся камера затаила дух, наблюдая за развитием событий. Илье поздно уже отступать и Сельдецу тоже.

– Молись, чамор!

Илья и опомниться не успел, как мощные руки вцепились ему в горло. Сельдец норовил сломать или даже вырвать его кадык, и, возможно, он бы смог это сделать, если бы боль и страх не сформировались в сигнал «SOS», обращенный к самому себе. Сигнал этот прошел в мозг, преобразовался в рефлекторно-ударный импульс и, раздвоившись, в одно мгновение достиг бедра и тазобедренного сустава. Когда-то Илья занимался борьбой таэквондо, особенных успехов на этом поприще не достиг, но удар через движение тазом отработал до автоматизма. И сейчас сначала дернулась вверх тазная кость, а вслед за ней, словно из катапульты, взметнулась коленка, чтобы врезаться Сельдецу точно в паховый низ.

Сельдец взревел от боли, но отодрал от Ильи только одну руку – в интуитивном стремлении закрыть низ живот. От второй руки Илье пришлось освобождаться самому. Он оттолкнул от себя Сельдеца, но вместо того, чтобы добить его, встал в боевую стойку.

Илья занимался спортом, тело атлетическое, кое-какие навыки рукопашного боя – поэтому смотрелся он эффектно. Но даже на пьяную голову не хватило духа добить подраненного врага. И Сельдец, оправившись от боли, не решился атаковать. Какое-то время они стояли друг перед другом – Илья смотрел на противника сквозь свирепо-хищный прищур глаз, а тот сыпал угрозами и проклятиями:

– Я ж тебя, козла, на части порву!

Но его здесь уже особо не боялись.

– Слышь, братан, шел бы ты на свое место! – не поднимаясь со своего места, с ленцой, но зычно сказал ему Вадик. – Спать не мешай!

– Чего?! – взвыл Сельдец, в надежде переключиться на более слабую жертву и отыграться на ней на все сто.

– А чего слышал!

Вроде бы неторопливо, но быстро Вадик поднялся со своей шконки, вытянулся перед ним в полный рост и расправил плечи во всю ширь.

– Не бузи, говорю. Не в шалмане, да.

– Поговори мне еще, – обескураженно буркнул Сельдец.

Вадика он не боялся, но связываться с ним явно не хотел. Вот если бы чахлый мужичок с крестьянской закваской его затронул, тогда бы он рвал и метал. Но мужичок этот даже думать боялся о том, чтобы присмирить зарвавшегося блатного, забился в угол своей шконки, прикрыл в испуге ладошкой лицо, в замешательстве наблюдает за происходящим сквозь щелочку в пальцах. И остальные все прижухли. Даже смотрящий Остап не пытался вмешаться в конфликт, хотя был на стороне Сельдеца.

Блатарь понял, что Илью трогать не стоит, еще раз метнул гром в его сторону и убрался в свой угол. С трескучим шорохом задвинулась за ним занавеска. Илья хотел было подобрать с полу упавший пакет, но Кирилл его остановил:

– Нельзя с полу ничего поднимать.

– А у нашей Параши уже есть жених, – осклабился Вадик.

Он грозно цыкнул на Музыканта, и тот без прекословий взялся за уборку. А Вадик со страждущим видом подошел к Кириллу.

– Браток, может, у тебя еще есть, а?

Илья полез было в карман за деньгами, чтобы заказать новую порцию горячительного – отпраздновать пусть и не полную, но победу. Но Кирилл остановил его взглядом. И отрицательно покачал головой, глядя на Вадика.

– Извини, братишка, ничего нет.

– Ну, нет так нет… А травки нет?

– Эка ты загнул! – вмешался Кирилл. – Иди-ка ты спать. А завтра поговорим.

– Ну, завтра так завтра, – огорченно согласился Вадик и побрел к своей шконке.

Илья подсел к Кириллу, потер огнем горевшее горло.

– Зачем ты так с Вадиком? Он же меня поддержал.

– Мало выпил, вот и поддержал. Да и то потому, что ты спину не показал. Поверь, окажись ты на полу, он бы и пальцем не пошевелил, чтобы тебе помочь…

– А ты?

Илье не понравилось, в каком тоне Кирилл говорит про Вадика, хотя сам даже слова не сказал против Сельдеца.

– Я бы помог, – не сморгнув глазом ответил Кирилл. – Но ты сам справился… Хотя, конечно, надо было добить эту сволочь.

– Помог бы, добили.

– Э-э нет, так нельзя. Если бы он тебя с ног сбил, тогда надо было бы помочь, а так нет… Хотя, может, ты и прав, может, вместе нам надо было… А Вадика всерьез не воспринимай. Он – человек настроения, кто наливает – тот друг. Сельдец ему не наливает. Но может и подогреть, травкой угостить, чтобы под себя настроить. Ты с ним настороже держись, с этим Вадиком. Ненадежный он.

– А кто в тюрьме надежный?

– Никто… Никому не верь. Ни Вадику не доверяй, ни мне. Сам себе верь, надежней будет. Ладно, спать давай, а то ночка у нас неспокойная будет.

– Почему неспокойная? – насторожился Илья.

– Да потому, что спать по очереди будем – сначала ты, потом я, как договоримся. А ты как думал? Сельдец не первый раз в зоне, он знает, как теряется авторитет. Если он тебе не отомстит, братва ему этого не простит. Он хоть и не очень крепкий изнутри, но напакостить может. Так что надо держать ухо востро, как бы ночью не подкрался. И за Музыкантом наблюдай…

– За Музыкантом? Его что, тоже нужно бояться?

– Петух – существо бесправное, что ему скажут, то и сделает. А он может нагадить.

– Как?

– Подойдет к тебе да в щечку поцелует. Ввек тогда не отмоешься. Сам потом вместе с ним в одном углу цветочки будешь нюхать…

– Ну нет, – изменился в лице Илья.

– Порядки в тюрьме от лукавого, все здесь против нормального человека. Только всякая мразь вроде Сельдеца и выживает… В общем, ты давай лезь к себе да постарайся заснуть. Будить тебя не буду, корпусной разбудит…

Илья пытался уснуть, но его одолела нервная чесотка. Вроде бы и кровь еще хмельная, и тело чистое, но спасу нет, как свербило изнутри. Он понимал, что виной всему страх перед Сельдецом и возможной расправой. Он пытался бодриться, гнать от себя прочь паническое настроение, но чесотка только усиливалась.

Поздно вечером, перед отбоем, в камеру вошли корпусной и надзиратель, в проходе перед дверью выстроили весь спецконтингент. Остап и Сельдец тоже втянулись в строй, который правильно было бы назвать организованной толпой. Илья уловил на себе ненавидящий и в то же время похотливый взгляд своего врага. Мурашки пробежали по спине.

После отбоя мало-помалу нервный зуд прошел, потянуло в сон. Но спать было нельзя, потому что подошло его время дежурить. Илья лежал на боку, обозревая притихшее пространство камеры. Дежурное освещение, по яркости своей мало чем отличающееся от обычного, позволяло ему видеть все, за исключением того, что творилось за блатной ширмой. А там теплилась своя жизнь, Остап и Сельдец гнали чифир, о чем-то переговаривались меж собой, возможно, строили козни против строптивого новичка.

Спать хотелось невыносимо, но все же Илья устоял перед соблазном. И в час ночи разбудил Кирилла. Тот сразу же поднялся, сел на свою шконку, устремив взгляд в пространство перед собой. Илья положил голову на подушку, но вдруг понял, что спать ему совсем не хочется. Закон подлости. И все же он заставил себя уснуть, но ему тут же приснился страшный сон – надвигающийся Сельдец с ножом в руке. Он проснулся, лихорадочно глянул в сторону блатного угла. Там все спокойно. И в камере все спят – в том числе и Кирилл, лежит и беззастенчиво похрапывает. Вот и верь кому-то после этого… Но ведь Кирилл сам не раз предупреждал, что верить ему никак нельзя.

Глава восьмая

Машин в Рубеже с каждым годом становилось все больше, а транспортно-пропускные возможности улиц не расширялись, поэтому заторы и пробки на дорогах стали уже привычным явлением. Подобные явления чреваты потерей во времени и терпении, а владельцы отечественных автомобилей становились жертвами еще одной дополнительной проблемы – у них перегревались не только нервные системы, но и двигатели внутреннего сгорания. Андрей ездил на старой «девятке» и потому не очень удивился, когда в один далеко не самый прекрасный момент его автомобиль заглох на холостом ходу в самом центре города. Стрелка датчика температур зашкаливала за красную отметку. Весело, хоть плачь.

В расстроенных чувствах он вышел из машины, открыл капот, долил воды в расширительный бачок. Но стрелка датчика даже не шелохнулась и стартер не подавал признаков жизни. А вокруг суета, машины нервно сигналят, водители матерятся. И без того пробка на дороге, так еще вставший намертво автомобиль существенно осложняет движение. Но Андрей не мог в одиночку отогнать машину на обочину, и если не найдутся желающие помочь ему, то его «девятка» так и останется камнем преткновения на дороге. А желающих не находилось. Может, кто-то из водителей и хотел ему помочь, но такие были только вдалеке, а подъезжая к инвалиду отечественного автопрома, каждый из них резко изменял свое желание на сто восемьдесят градусов. Обогнут препятствие, обматерят про себя Андрея и продолжат путь, забыв о том, что хотели помочь…

Но все же помощники нашлись, правда, в кавычках. Новенький внедорожник «Ланд Ровер» с затемненными окнами, пытаясь объехать застрявшую «девятку», ошибся в маневре и зацепил ее бампером. Машина остановилась, из нее тут же выскочил какой-то взъерошенный тип с бешеными глазами. Лицо искорежено злобой, в руках бейсбольная бита. В нем было столько агрессии, что Андрей на пару мгновений растерялся и даже почувствовал себя виновным.

– Ты, урод! Какого черта здесь твоя помойка делает?

Он держал биту на изготовку, примеряясь к голове Андрея, как будто это был мячик для битья.

– Это не помойка, это автомобиль «ВАЗ-2109». Успокойтесь, гражданин! – воззвал к нему Сизов.

Но мужчина не унимался:

– Я тебе сейчас успокоюсь, козел!

Он отвел руки назад, собираясь нанести удар, но Андрей опередил его – резко шагнул ему навстречу, блокируя предплечье основной ударной руки, провел подсечку, отчего задира упал – и, надо сказать, неудачно. Очень больно стукнулся затылком об асфальт.

И в это время из джипа выскочила Катя. Андрей ошеломленно уставился на нее. Она же злобно накинулась на него:

– Что ж ты делаешь, медведь? Научили вас драться на свою голову! Людей калечите!.. Вставай, милый!

Она помогла подняться обескураженному нахалу. Тот потирал ушибленный затылок и с тихой ненавистью смотрел на Андрея. И пока приходил в чувство, молчал.

– Это кто нас драться научил? – огорошенно спросил Андрей.

– Мы! Налогоплательщики! Ваша скотская милиция на наши деньги существует! А вы людей калечите!

– Скотская милиция?!. Зачем ты так?

Андрей удивленно смотрел на свою бывшую подругу. В такой истерике он еще никогда ее не видел.

– А ты зачем Бориса ударил?

– Я не бил. Я всего лишь защищался.

– А он что, в милиции работает? – удивленно спросил мужчина.

Борис. Именно так звали мужчину, к которому от Андрея ушла Катя. Именно он сейчас и стоял перед ним. Видно, что в деньгах у него недостатка нет. Дорогой костюм, дорогая машина. И Катя рядом с ним выглядела дорого…

– В милиции! – в неуместном обличительном тоне подтвердила она.

– Не в милиции, а в органах юстиции, – поправил ее Андрей.

– В тюрьме он работает…

– В тюрьме?! Так это и есть твой бывший парень? – в огорченном изумлении спросил Борис.

– Бывший! – сказала как отрезала Катя.

– Так он что, нарочно драндулет свой поставил?

– Эй, мужик, у тебя все дома? – оскорбился Андрей.

– А вас не спрашивают! – накинулся на него Борис. – С вами мы еще разберемся!

– Ты?! Со мной разберешься?!

– Да! За то, что вы нанесли мне травму головы!

– Это верно, головой ты хорошо стукнулся!

– Прошу без оскорблений! И потрудитесь обращаться ко мне на «вы».

– Да пошел ты!

– Вы мне за все ответите! – не унимался мужчина. – И за свои слова! И за избиение! И за разбитый автомобиль!

– За избиение не знаю, а за машину ты платить должен, – жестко усмехнулся Андрей – Ты в меня врезался, а не я…

– Это мы еще посмотрим!

Экипаж ГИБДД подъехал на удивление быстро. Андрей был уверен, что его вины в происшествии нет, однако лейтенант-гаишник с откормленным лицом принял сторону настоящего виновника. Андрею очень не понравилось, с каким радушием он поздоровался с Борисом – складывалось впечатление, что они хорошо знали друг друга. Борис ему что-то тихо сказал, отчего на белесые брови гаишника легла официально-грозовая туча.

– Лейтенант Парасюк! – обращаясь к Андрею, небрежно представился он. – Ваши документы!

Андрей предъявил свои служебные корочки, но они не произвели на гаишника особого впечатления.

– В тюрьме работаете, ну-ну, – с какой-то непонятной ехидцей усмехнулся он.

– А это что, плохо?

– Но вы сейчас не в тюрьме, вы на людях. И никто вам не давал права людей избивать.

– Я кого-то избил?

– Да, водителя, который стукнул вашу машину.

– Он на меня с бейсбольной битой бросился, я всего лишь защищался.

– Кто-нибудь видел, как он на вас бросался с битой?

– Э-э, не знаю… – Андрей с сомнением посмотрел на темное стекло внедорожника, за которым скрывалась Катя.

Маловероятно, что она подтвердит его слова.

– Да вы не напрягайтесь, товарищ капитан, – усмехнулся лейтенант. – Это не мое дело разбираться, кто кого первым ударил. Это суд решает. А он может обратиться в суд.

– И что?

– Я бы советовал вам уладить это дело.

– Как?

– Ну не знаю, может, извиниться…

– Вы сами сказали, что это не ваше дело наши отношения выяснять. Займитесь, пожалуйста, своим.

– Займусь. Понятное дело, что займусь. Вы сдавали задом, когда к вам подъезжала машина потерпевшего?

– Я?! Сдавал задом?! Машина потерпевшего?! – обалдел от такой наглости Андрей. – Моя машина заглохла, стояла как прикованная. Перегрев двигателя, понимаете? И со стартером, я думаю, проблемы. Я не мог сдавать задом!

– Кто может подтвердить, что вы не двигались в момент столкновения? – усмехнулся Парасюк.

– Как это кто может? – Андрей растерянно осмотрелся по сторонам.

Машины одна за другой объезжали препятствие на своем пути. И никому не было дела до того, какие страсти бушуют вокруг пострадавших автомобилей. Были водители, которые видели, как и при каких обстоятельствах «Ланд Ровер» зацепил «девятку», но эти люди сейчас где-то далеко, и легче иголку в стоге сена найти, чем их. По левую сторону дороги, сразу за тротуаром, начинается здание «Сбербанка», но вряд ли там найдутся очевидцы происшедшего. А если кто-то и видел, то промолчит. Раньше люди боялись лезть в чужие дела, а сейчас они слишком заняты, чтобы отвлекаться на постороннее.

– Попробуйте завести машину, – попросил Парасюк.

– Спасибо за подсказку, – всерьез поблагодарил его Андрей.

Теперь он знал, как убедить лейтенанта в своей правоте. Но машина вдруг взяла да завелась. Снова закон подлости.

– А вы говорите, что со стартером у вас проблемы… Машина у вас застрахована?

– Да, конечно.

– Тогда чего вы переживаете. Заплатите двести рублей штрафа, а ущерб, нанесенный по вашей вине, оплатит страховая компания.

– По моей вине?! – разозлился Андрей. – Лейтенант, ты, наверное, чего-то не понимаешь. Я, например, понимаю, все хотят кушать белый хлеб с шоколадным маслом, но надо чувство меры иметь. Нельзя так внаглую злоупотреблять, это тебя до добра не доведет…

– А никто и не злоупотребляет. Я считаю, что виноват ты, капитан. И это будет отражено в протоколе… Тебе что, двухсот рублей жалко?

– Двести рублей?! А кто ремонт мне оплатит?

– Кто виноват, тот за себя и платит.

– Знаешь, мне и денег жалко. Но еще больше жаль справедливости, которую ты так нагло растоптал… Смотри, доиграешься когда-нибудь.

– Ты детишек своих стращай, – усмехнулся в ус Парасюк. – А на меня давить не надо, я не из пугливых…

С видом героического борца за права обездоленных он забрал у Андрея документы на автомобиль и отправился в свою машину заполнять протокол и творить беззаконие. Андрею осталось только проглотить эту пилюлю в надежде, что когда-нибудь она вернется к зарвавшемуся гаишнику в виде желчной отрыжки.

Борис вместе с Катей уехал еще до того, как Парасюк закончил заполнять документы. Андрей испытал облегчение, глядя вслед отъезжающему внедорожнику. Не встреться он с ней сегодня в столь скандальных обстоятельствах, нежный образ Кати по-прежнему точил бы его сердце. Но сегодня он узнал ее истинную стервозную суть и понял, как повезло ему и как влип Борис. Так ему и надо.

Гаишник вернул ему документы и, ничуть не чувствуя за собой вины, с наглыми глазами пожелал Андрею счастливого пути. Мало того, что ему придется поцарапанное крыло за свой счет восстанавливать, так еще и двести рублей штрафа платить. Парасюк обидел такого же служивого человека, каким был сам, и ему хоть бы хны. Андрей таких презирал.

– Смотри, лейтенант, мир тесен и дорожки в нем узкие, – жестко усмехнулся он. – Глядишь, еще встретимся.

– Езжай, езжай, – беспечно отмахнулся от него гаишник.

По дороге в изолятор Андрей попытался развеять досаду. Пытался думать о скором отпуске, который он собирался провести на Черноморском побережье. Он уже почти договорился о путевке в Сочи, денег скопил для праздного времяпрепровождения, будет загорать под пальмами, будет любить красивых девушек, не обремененных домашними комплексами. А о Кате он там даже не вспомнит…

Грусть-тоска развеялась, и через ворота контрольно-пропускного пункта он проезжал в приподнятом настроении. Тюремный двор залит солнечным светом, теплый ветерок приятно приглаживает волосы на висках, и совсем не страшно идти в темный серый мир старинных тюремных казематов, в мир, к которому Андрей сумел хорошо приспособиться, но не смог привыкнуть.

По пути к себе он заглянул в кабинет, который когда-то занимал сам будучи старшим опером. Сейчас за его столом восседал бывший напарник, а ныне подчиненный Саша Лыпарев, такой же капитан по званию и в возрасте тридцати двух лет. Четыре года назад он был уволен из рядов Вооруженных Сил по сокращению штатов и, чтобы не терять выслугу лет, устроился работать в тюрьму. До маленькой пенсии ему оставалось всего девять лет, но месяц службы в следственном изоляторе засчитывается как за полтора, поэтому до двадцатилетнего стажа ему оставалось всего два года. Но считал Саша не только месяцы до предполагаемого увольнения в запас, но и деньги, которые нет-нет да и перепадали ему за всякого рода послабления для заключенных. Именно этим он и занимался в тот момент, когда в кабинет зашел Андрей.

Саша среагировал мгновенно – спрятал только что шелестевшие в руках купюры под стол, изобразил невинный взгляд.

– Закрываться надо, – усмехнулся Андрей.

– А ты бы стучался, – надулся Саша.

– Сколько в этот раз заработал?

– Не твое дело.

– Ну почему же, дело-то мое. Но мы же человеки, значит, должны понимать друг друга…

Он прекрасно знал, кто и как зарабатывает себе прибавку к скудным деньгам, которые почему-то назывались денежным содержанием. Содержание – это когда семью на эти деньги полноценно можно содержать. А так зарплату тюремщика можно было назвать жалованьем, потому как ее жаловали и отнюдь не щедро, как шубу с барского плеча. Жаловали как пустячную подачку. Сам Андрей к деньгам относился философски, понимая при этом, что явление это временное – рано или поздно он обзаведется семьей, и тогда ему без дополнительного заработка просто не обойтись. Может, потому и не спешил он жениться, чтобы не зависеть от обстоятельств. В любом случае он понимал своих коллег, которые занимались в тюрьме всякого рода коммерцией. Продукты питания по тройной цене, даже водка – и то не страшно, если, конечно, в меру. И к поблажкам за неучтенное денежное вознаграждение относился снисходительно – хорошая камера, дополнительное свидание. Но за наркотики и откровенные вымогательства мог ударить. Тому же Саше однажды досталось, получил свою плюху в солнечное сплетение за пакетик анаши, проданный уголовникам. Обиду Саша не затаил, поскольку понимал, что было бы куда хуже, если бы Андрей написал рапорт. А он бы и не стал писать рапорт – принцип у него такой, на своих не доносить. Не самый правильный принцип, потому как порядок в Сизо из-за этого страдает. Но даже самый гнилой коллектив – это все же общность связанных единой целью людей, и если подрывать его изнутри, то рано или поздно грянет катастрофа, в которой пострадают все от мала до велика. Да и как вообще можно работать в коллективе, где все на тебя смотрят волком. В коллективе, где тебя запросто могут подставить, если ты не согласен дудеть в общую дуду.

– Да там ничего такого, – как от пустяка отмахнулся Лыпарев. – Подумаешь, свидание человеку организовал. Жена сама просила, я даже не намекал на благодарность… Ты же знаешь, у меня все по взаимному согласию…

– Семья, дети, – с усмешкой продолжил за него Андрей.

– Представь себе, семья и дети. Двое детей.

– И всех надо кормить.

– И еще одевать, между прочим!.. А работа у нас вредная…

За вредность нужно было доплачивать всем сотрудникам Сизо, но в первую очередь и в особом размере безоружным контролерам на этажах, которые рисковали не только своей жизнью, но и здоровьем. Опасность туберкулеза бродила по тюрьме, как призрак коммунизма по Европе. Адская работа у людей, и нужно было быть бессердечным человеком, чтобы лишать этих людей возможности подзаработать на зэковских потребностях.

– Смотри, попадешься, поддержки от меня не жди.

– Да ладно, попадусь, все свои. Я ж не зарываюсь. И порядок у меня в камерах… Не то, что в некоторых… – с плохо скрытым злорадством протянул Саша.

– Это ты о чем? – навострил ухо Андрей.

– А в двести четвертой вчера бардачок был, – усмехнулся Лыпарев. – Пьянка и драка… А тебе еще не доложили?

– Главное, что ты в курсе, – нахмурился Андрей.

– Да ты не волнуйся, я ж никому не скажу. Сам разберешься.

– Ну, тогда бывай.

Андрей запанибратски хлопнул Сашу по плечу и покинул его кабинет. Прошел к себе, вызвал секретного осведомителя из двести четвертой камеры.

Нельзя было конфликтовать со своими коллегами и по той причине, что в сложном тюремном механизме все тесно переплетено и взаимосвязано. Прибывший за уголовником конвоир будет знать, куда он его поведет, возможно, даже скажет об этом наблюдающему за камерой контролеру. И тот и другой могут продать информацию зэкам, и тогда на осведомителе можно будет ставить крест – и в прямом, и в переносном смысле. А такое может случиться, если Андрей не будет пользоваться уважением у сотрудников изолятора. Если он поставит себя вне коллектива, любой будет рад подставить ему подножку. Но пока все было гладко. Сложная и громоздкая машина следственного изолятора работала тяжело, с надрывом, но без предательского шума.

В двести четвертую камеру Андрей определил Илью Теплицына, и раз уж взял на себя ответственность за парня, должен был интересоваться его судьбой. Да и по долгу службы он обязан был следить за порядком.

Осведомителем был бывший охранник ночного клуба, арестованный за распространение наркотиков. Серьезная статья, серьезный срок, а он так рвался на свободу, что не стал отказываться от предложения, которое сделал ему Андрей. Звали его Вадик, и косил он под бандита, у которого есть и друзья на воле, и могущественные покровители. Он умел нагонять туман, поэтому тюремная блатота с ним не связывалась, но и к себе не принимала – видимо, было в поведении Вадика что-то отталкивающее.

Первым делом Вадик попросил закурить – даже не стал ждать, когда Андрей сам предложит ему сигарету. Жадно затянулся, выпустив из легких густой струящийся клуб дыма.

– Что хочешь знать, начальник? – спросил он с видимой вальяжностью, но с внутренним страхом перед резким изменением в поведении Андрея.

Вадик очень боялся неприятностей, в чем мало отличался от прочих людей.

– Что там вчера за шухерок в камере был?

– Шухерок?!. Ну да, шухерок, так, небольшой шухер…

– Перегаром от тебя тянет, – принюхавшись, заметил Андрей.

– Да? Так я, это, отказать людям не мог. Они настаивали, а я согласился. Как говорил Дзержинский, непьющий человек вызывает подозрение.

– Дзержинский такого не говорил.

– Да, но ведь верно подмечено.

– Если можно без предисловий.

– Новички водку в камеру заказали.

– А ты на хвост упал, – подсказал Андрей.

– Так это, должен же я был с ними контакт установить, – Вадик отвел в сторону глаза.

– Установил?

– Ну да… Остап их под подозрение поставил.

– Под подозрение?

– Ну да, один за изнасилование привлекался, ну, еще давно. На зоне опустить могли, вот он и опасается…

Андрей прикусил губу. И надо было ему определить Илью в одну камеру с Матюшиным. Ведь были же у него сомнения на его счет. Хоть и навел справки о нем у своего прямого начальника, а колебания в душе остались. Но Илья боялся, что пропадет в тюрьме без интеллигентного Профессора, поэтому Андрей и не стал разъединять их.

– И как далеко дело зашло? – спросил он.

– Еще не зашло, – похабно ухмыльнулся Вадик. – Но все может быть… Но парень, тебе скажу, с характером…

– Кто, Профессор?

– Да какой он там парень, ему ж за сорок уже. Этот, Ильей его зовут… Сельдец на него наехал. Я так понял, понравился ему паренек. Смазливый и еще торс мощный. Я видел, как он умывался, кожа гладкая, а мышцы, что у меня… ну, в молодости… Я знаю, Сельдец таких любит… Так вот, наехал она на парня, причморить его хотел, ну а тот как двинет ему… Правда, добивать не стал, а надо было бы…

– И что дальше?

– Да ничего. Ты ж меня на страже порядка в камере поставил, да? – Вадик с продувной серьезностью заглянул Андрею в глаза.

– Чего?! На страже порядка?! А не много ты на себя берешь?

– А что, я бы мог. Это, ты бы камеру разгрузил, ну, чтобы ни Остапа там, да, ни Сельдеца. Ну и смотрящим бы меня поставил. А я тебе отвечаю – порядок будет конкретный.

– Вот как раз конкретного порядка мне и не надо, – усмехнулся Андрей. – А смотрящих не я назначаю и даже не хозяин.

– Да знаю я, кто смотрящих ставит. Но главхата меня не примет… Так и Остапа никто не ставил. Он же тухлый. И Сельдец такой же, два сапога пара… Я вообще не знаю, как они в нашей хате оказались.

– Не твое дело. Да и не ты там первым оказался, а они…

Остап был блатным, но не так давно воры заподозрили его в хищении денег из своего общака, приговора еще вроде бы не было, но Андрей поспешил перевести Остапа в спокойную и полностью подконтрольную ему камеру. Но, видимо, пока он был в командировке, Остап успел возвести себя в сан смотрящего. И Сельдец ему под стать. Этот своего друга-подельника на следствии оговорил, братва ему этого не простит. И его пришлось от греха подальше увести. Совсем недавно умоляли Андрея, чтобы он помог им, а сейчас уже права качают. Придется разобраться.

– Да, но я никого не трогал. А они паренька опустили сразу же, как только тот пришел…

– Музыканта, что ли? – поморщился Андрей.

Этот по-женски смазливый хлопчик был по своей сути персонажем из бородатого анекдота. «Товарищ капитан, в нашей роте – голубой! – Кто? – Поцелуешь, скажу!..» Этот сам захотел, чтобы его поцеловали. Но опять же, произошло это после того, как Андрей отправился в служебную командировку. Впрочем, это бы случилось и при нем – чему бывать, того не миновать.

– А он что, не человек?

– А ты что, любишь таких людей? – усмехнулся Андрей.

– Чур тебя, начальник!

– Ладно, будем думать насчет смотрящего… Что там у Сельдеца на уме?

– Да зуб на пацана, похоже, точит. Пацан всю ночь не спал. Этот, который с ним, Профессор, вот он его научил. Сказал, что за Сельдецом глаз да глаз нужен…

– Правильно научил, – кивнул Андрей.

Он знакомился с делом Кирилла Матюшина, ученый человек, преподаватель высшего учебного заведения, был женат – до того, как сел в первый раз, после развелся – вернее, жена использовала право развестись с ним автоматически. Отсидел определенное количество лет, вернулся в Рубеж, здесь у него мать, у нее и поселился. На работу, видно, не брали, решил зарабатывать преступным путем. Только попался как-то слишком уж легко – вырвал у прохожего мобильный телефон чуть ли не на глазах милицейского наряда, при задержании не сопротивлялся. Так поступают обычно уголовники, которые никакой другой жизни, кроме как в тюрьме, не знают. То ли кола-двора нет, то ли тягостно на свободе – вот и подводят себя нарочно под статью, чтобы крышу тюремную над головой садовой обрести. Может, и Матюшина свобода замучила. Но как бы то ни было, человек он знающий и, что важно, интеллигентный по своей природе, врать он горазд, но уму-разуму Илью научить может. Потому Андрей и определил его в наставники своему протеже…

– А Сельдеца ты в другую камеру скинь, – снова завел свою пластинку Вадик. – И Остапа желательно. А то как бы мокроту не развели… Смотри, начальник, я пацана выгораживать больше не смогу, Сельдец из-за него волком на меня смотрит…

– Ты-то здесь при чем?

– Так я ж тебе говорю, что никто лучше меня за порядком в хате смотреть не сможет. А когда Сельдец на Илюху наехал, я за него заступился.

– Ты же сказал, что парень сам ему двинул.

– Ну, говорил. Так оно и было, а потом я между ними встал, ну, чтобы до греха не дошло… Я, начальник, за порядок двумя руками. Хата шелковой будет, ну если Сельдеца с Остапом убрать…

Андрей не поверил, что Вадик нашел в себе силы встать между опальным новичком и распоясавшимся блатным. И не порядок Вадику нужен, а власть над обитателями камеры, возможность обирать их под видом сборов на общие нужды – и деньги на общак получать хочет, и продукты. Губа не дура… Но в любом случае стукачок прав – Сельдеца из камеры нужно убирать. Но куда?..

Андрей выдворил Вадика, поломал голову над вопросом, куда девать Сельдеца. Он был уже близок к принятию окончательного решения, когда на столе зазвонил телефон.

– Андрюха! У тебя проблема! – с ходу сообщил знакомый мужской голос.

Звонил Володя Сахаров, старший оперуполномоченный Угро из Рубежного РОВД. Дружбы между ним и Андреем особой не было, но Володя частенько решал через него свои вопросы – к кому-то из подопечных сексота-наседку подсадить, кого-то уголовными рожами постращать, чтобы посговорчивее были, да мало ли чего.

– Что такое?

– Не телефонный разговор. Подъезжай давай, на месте поговорим. Только побыстрей, а то у меня времени в обрез…

Андрей недоуменно скривил губы, но к начальнику своему пошел, чтобы отпроситься на часик-другой.

Майор Каракулев начинал службу в Сизо с лейтенанта, прошел весь путь от простого опера до начальника части. Он знал о тюрьме все и вся – Андрею иногда даже казалось, что Каракулев работал здесь со дня основания тюрьмы. Это был полноватый и очень плотно спрессованный мужчина с массивным лицом и короткой шеей, среднего роста, сутуловатый. В нем чувствовалась медвежья стать и крутой характер. Он никогда ни на кого не повышал голос, в общении с заключенными почти никогда не давал волю рукам, но все, от кого это требовалось, подчинялись ему безоговорочно. Андрей знал, по меньшей мере, два случая, когда Каракулев без криков и гроз ломал и принуждал к сотрудничеству очень серьезных криминальных авторитетов. Одним словом, Андрею было на кого равняться.

– Георгий Савельевич, мне бы в одно место на пару часиков съездить, – не решаясь назвать истинную причину своей предполагаемой отлучки, начал Андрей.

– В одно место у нас посылают безо всяких на то разрешений, – едва заметно усмехнулся Каракулев.

Он пребывал в благом состоянии духа, но настороженность и подозрительность – казалось, его извечные спутники – все же присутствовали в его взгляде. Он пытливо смотрел на Андрея – не лез в душу внаглую, а как бы вежливо стучался в нее.

– Куда именно тебе надо? – спросил он.

– Да я сам, если честно, не знаю. Сахаров из РОВД звонил, что-то там стряслось. Сказал, что не телефонный разговор…

– Я заметил, у тебя крыло на машине поцарапано.

– Да это здесь ни при чем.

– Я и не говорю, что при чем… А что с машиной случилось?

– Да так…

– Не хочешь говорить, не надо. Ты уже не маленький, а я тебе не папа. Поезжай к Сахарову. Только недолго. Сегодня этап уходит, надо бы поприсутствовать…

Каракулев не потребовал от Андрея отчета о предстоящей встрече с районным оперативником, но условие поставил – к пяти часам вечера быть на месте.

Глава девятая

Большое и сравнительно недавно построенное здание РОВД выгодно отличалось от мрачных казематов старой тюрьмы – светлые коридоры, сухой и даже свежий воздух, потолки не давят на психику своей тяжестью, стены чистые, казенный дух умеренный. Но Андрей почему-то чувствовал себя здесь неуютно. Может быть, потому, что это чужая вотчина, а возможно, ему было не по себе в ожидании плохой новости, за которой он приехал.

Володя Сахаров находился в своем кабинете и в тот момент, когда к нему зашел Андрей, сосредоточенно рассматривал субъективный портрет какого-то преступника. Он был столь увлечен, что не сразу обратил внимание на вошедшего.

– Здорово, капитан!

Он поднялся со своего места, с трудом, казалось, отрывая правую руку от листа с черно-белым изображением. Поздоровался с гостем, немного подумал и протянул ему фоторобот.

– Предъявляю для опознания, – пояснил он.

Если это была шутка, то не совсем удачная.

С портрета на Андрея смотрело какое-то чудище неопределенной наружности. В памяти невольно всплыли кадры из старого кинофильма про принца Флоризеля, был там один момент, когда для опознания преступника предлагалось творение художника-авангардиста – несусветная мешанина из квадратов, треугольников, вытаращенных глаз, серо-буро-пестро-козельчатых пятен и прочего. И, как ни странно, далекие от живописи рецидивисты опознали в этой дикой абстракции знатного преступника Клетчатого. И на фотороботе примерно такой же черно-белый сумбур, но здесь жизнь, а не кино, поэтому Андрей не смог опознать преступника. Хотя где-то в глубине подсознания что-то шевельнулось. Его привлекли глаза подозреваемого, возникло такое ощущение, будто он уже их где-то видел. Но он тут же отмахнулся от этих навеянных ощущений – слишком ужасное качество изображения, чтобы воспринимать их всерьез.

Андрей вернул портрет Сахарову.

– Ну, что скажешь? – немного взбудораженно спросил тот.

– Это не я, – натянуто улыбнулся Андрей.

Он вдруг решил, что Володя для того и вызвал его, что уловил в нем сходство с разыскиваемым преступником.

– Ну ты меня насмешил! Конечно, не ты. Это маньяк, который проституток убивает. Ты должен был слышать о нем.

– Да, слышал. Сводки читаем. Два трупа на его совести…

– Уже три. Третий труп на днях нашли. Проститутка, на московской трассе работала. Ночью к ней подъехал, снял, в лес завез и ножом в спину. Несколько дней пролежала, пока нашли. Чудом дальнобойщика разыскали, который видел, как проститутка в машину садилась. И самого маньяка, говорит, видел. Он же и фоторобот составил, только ерунда какая-то вышла… Но хоть что-то. Уже вовсю ищем.

– А я здесь при чем?

– Нет, к этому делу ты отношения не имеешь. Я тебя по другому случаю позвал.

Володя достал из ящика стола еще один лист бумаги, от верха до самого низа кляузно исписанный мелким, убористым почерком.

– Заявление. На тебя. От гражданина Окулова. Знаешь такого?

– Окулова?!. Что-то слышал…

Андрей напряг память и выудил оттуда фрагмент из дела Ильи Теплицына. Он обвинялся в убийстве гражданки Окуловой Эльвиры Васильевны. А еще тетя Нила говорила, что муж Эльвиры, некий Окулов Антон Борисович, строит козни против Ильи… Но при чем здесь Илья?

– Так вот, он обвиняет тебя в нанесении побоев, причинивших физическую боль.

– Ничего не понимаю.

– Он пишет, что сегодня утром по твоей вине произошло дорожно-транспортное происшествие. Пишет, что ты ударил его кулаком в лицо, отчего он упал и сильно ударился головой об асфальт… У мужика сотрясение мозга, пока еще точно не установлено, какой тяжести – легкая степень пройдет как легкий вред здоровью, а если средней тяжести, то это уже статья сто двенадцатая, умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью…

– Лишение свободы на срок до трех лет, – оборвал Володю Андрей. – Только ты что-то не то говоришь. Сотрясение средней тяжести не может вызвать стойкую утрату общей трудоспособности…

– Но ты же не отрицаешь, что избил гражданина?

– Ну молодец, поймал что называется! – ухмыльнулся Андрей. – Отрицаю! Пальцем я его не тронул. Он на меня с бейсбольной битой полез, а я его на прием взял, вот и все.

Он уже понял, о ком идет речь. Но все не мог взять в толк, как это Борис смог успеть и побои снять, и заявление в милицию написать. Это сколько ж дерьма в душе надо иметь, чтобы так быстро телегу накатать. А ведь он же знает, что Андрей ни в чем не виноват.

– А сотрясение мозга?

– Ну, он затылком об асфальт стукнулся… Так сам же виноват.

– У него свидетели есть, что ты первым начал. А у тебя свидетели есть?

– Нет.

Андрей догадался, что за свидетель встал на защиту Бориса. И это окончательно добило его. Как же так могло случиться, что Катя, этот нежный и любимый им некогда человечек, так подло оклеветала его?

– Смотри, этот Окулов большой истерик. Он и до начальства дойдет, – предупредил его Володя.

– До какого начальства? – горько усмехнулся Андрей. – Это заявление – уже путь к прокурору. А прокурорские нас, тюремных, очень любят…

– Ты не понял. Заявление это я себе забрал, на свой страх и риск, регистрировать пока не буду. Может, у этого Окулова пройдет горячка, а может, он дальше пойдет – заключение о сотрясении мозга сделает. Я общался с ним, такое впечатление, что там не сотрясение, ушиб мозга на всю голову. Как бы под тяжкое увечье тебя не подвел, а это уже до восьми лет лишения свободы… Так что мой тебе совет: поезжай ты к этому Окулову, договорись как-нибудь с ним, ну, что-нибудь придумай. Если да, пусть он позвонит мне, если нет, то я не знаю, что делать. Заявление-то я придержу, а если он по новой на круг зайдет, уже с более тяжелой статьей?..

– А он может зайти, – в мрачном расположении духа кивнул Андрей. – Он человек не простой, у него связи. Он даже аварию в свою сторону повернул. Я на приколе стоял, а он в меня врезался. Не знаю, о чем он с гаишником говорил, но вышло, что я задом сдавал и его ударил…

– Да, в этой жизни уродов хватает, – кивнул Сахаров. – Но ты уж как-нибудь с этим разберись, в твоих же интересах. Адрес я тебе дам, поезжай. Лучше прямо сейчас.

Андрей понял, что Володя сворачивает разговор. По выражению его лица было видно, что ему не терпится поскорее переключиться на своего маньяка.

– Спасибо тебе, друг.

Андрей попрощался с ним и отправился по указанному адресу. После той услуги, которую оказал ему Володя, он уже не мог относиться к нему иначе, как к своему другу.

* * *

Борис Окулов жил на Первомайской улице, которая сейчас как нельзя лучше оправдывала свое название. Цветущие сады, теплый, благоухающий воздух – и на маевку на природу ехать никуда не надо, разбивай костер на зеленой травке и готовь на нем мясо.

Но никто бы не позволил Андрею жарить тут шашлыки. Дома здесь частные, и прилегающая к ним территория лишь на бумаге считается ничейной. А попробуй разведи здесь костер – собаку с привязи спустят, и не балуй… Да и не для того Андрей приехал сюда, чтобы природой наслаждаться. Его интересовал дом, где жил его недруг – и, скорее всего, не один, а с Катей.

Улица Первомайская. Знакомое название, подумал Андрей, осматривая солидных размеров дом из элитного бледно-оранжевого кирпича с коричневой черепичной крышей. Дом строили мастера своего дела – об этом свидетельствовало и качество кирпичной кладки, и то обстоятельство, что при постройке не пострадали высокие липы перед зданием и садовые деревья за ним. Выложенный тротуарной плиткой подъезд, стальные, автоматически открывающиеся ворота, метровая в диаметре спутниковая тарелка, сплит-система. Неплохо жил Окулов, очень неплохо.

Андрей не стал подъезжать близко к дому, хотел посигналить, но не решился. Он мог бы позвонить Кате на ее телефон, но и этого делать не стал. Решил подождать Окулова возле машины. В заборе перед калиткой был встроен глазок видеокамеры, так что рано или поздно незваный гость будет обнаружен.

Андрей вышел из машины, оперся спиной о закрытую дверцу, закурил. Прошла минута, две, пять, десять, а никто не выходил к нему. И хоть бы в одном окне шелохнулась занавесочка.

Он уже собрался уезжать, когда рядом остановилась мимо проезжавшая машина – черный «Гелендваген». Из автомобиля вышел немолодой уже и совсем седой мужчина, полный, с двойным подбородком, болезненный взгляд безмерно уставшего человека.

Мужчина выбрался из машины, подошел к Андрею, глянул на офицерские погоны, присмотрелся к эмблемам на кителе, к шеврону на рукаве.

– Вы, случайно, не из следственного изолятора? – спросил мужчина.

– И как вы угадали?

– Форма военная, а петлицы юстиции. И еще я знаю, что мой сын сегодня повздорил с офицером следственного изолятора.

– Повздорил, – кивнул Андрей. И уточнил: – Со мной.

– Значит, вы Бориса ждете?

– Жду. А, собственно, с кем я разговариваю?

– Извините, забыл представиться – Окулов Антон Борисович, отец Бориса, – назвался мужчина.

Но руки Андрею для знакомства не подал.

– Сына в честь своего отца назвали? – между прочим спросил Андрей.

– Да, в честь моего отца. Но это к делу не относится.

– А у нас что, какие-то дела с вами? – удивленно повел бровью Андрей.

– Вы же хотите поговорить с моим сыном. И я догадываюсь, о чем. Вы хотите, чтобы он забрал свое заявление.

– Я хочу, чтобы он не делал глупости. Ваш сын ведет себя настолько же нагло, насколько и глупо. Я его не бил, и он это знает. А то, что напраслину на меня возводит, так это боком ему может выйти. Завтра остановит его наряд милиции, а у него наркотики в кармане. Угадайте с трех раз, куда он после этого попадет?

– Угрожаете? – нахмурился Антон Борисович.

– Нет, предупреждаю.

– Поверьте, Борис сумеет постоять за себя.

– Где? В тюрьме? Сомневаюсь, – жестко усмехнулся Андрей. – Там ему деньги не помогут и связи тоже. Там только я смогу ему помочь. Если захочу… А я не захочу.

– Все-таки угрожаете.

– Нет, вразумляю. Вас вразумляю как отца непутевого сына…

– Да, я понимаю, он отбил у вас девушку, – недовольно поморщился Антон Борисович, – но это же не повод избивать его средь бела дня.

– Вы и это знаете? – удивился Андрей.

– А у моего сына от меня секретов нет… И от правосудия секретов тоже нет. Поверьте, мы сумеем найти на вас управу.

– Но я не бил вашего сына. Я всего лишь защищался. И он прекрасно это знает.

– Я этого не знаю.

– Значит, есть секреты между вами… В общем, вы бы поговорили с ним, убедили его, что глупо пытать судьбу на ровном месте. Я к нему не в претензии – пусть забирает себе и Катю, и заявление…

– Заявление он не заберет, – едва мотнул головой Окулов-старший. – Пока я его о том не попрошу, не заберет.

– Я с вами про Ивана, а вы мне про болвана. Я и прошу вас, чтобы вы с ним поговорили.

– Я с ним поговорю, но с одним условием.

– А это смотря какое условие.

– Давайте поговорим. Поехали ко мне домой. Я совсем рядом живу.

– Что, очень серьезный разговор?

– Очень.

При всей серьезности конфликта Андрей далек был от мысли, что Антон Борисович заманивает его к себе в дом, чтобы убить, отомстив за своего сына. К тому же ему интересно было побывать в доме человека, интерес к которому подстегивал долг родственный и служебный. Ведь он обязан был обеспечивать в оперативном плане следствие по делу Ильи Теплицына. Он должен был разрабатывать его в стенах следственного изолятора через агентов и меры принудительного воздействия, но раз уж подвернулся случай побывать в доме потерпевшей, почему бы не воспользоваться моментом. Хоть какую-то информацию получит.

Еще совсем недавно Андрей открещивался от предложения, которое пыталась навязать ему тетя Нила. Она говорила про Окулова, который пытался утопить Илью, просила Андрея посодействовать в розыске истинного убийцы. Но сейчас в дело об убийстве гражданки Окуловой добавился момент личной заинтересованности, поэтому Андрей был совсем не прочь заняться частным расследованием. Ему не нравился Окулов-отец, но еще больше возмущал его сынок. Уж не от них ли растут уши?..

* * *

Дом Антона Борисовича ничем не уступал по своим размерам особняку, в котором проживал его сын. Но высокие голубые ели, его окружавшие, выросли уже после того, как дом был построен. Лет двадцать дому, может, чуть меньше. Но крыша из металлочерепицы свежая, стеклопластик в окнах, сплиты, спутниковая тарелка. В цокольном этаже гараж на две машины с новыми автоматическими воротами, за домом новомодная альпийская горка с водопадиком в окружении хорошо ухоженного сада. Чувствовалось, что хозяин этого дома жил хорошо и в советские, и нынешние времена.

Вход в дом предваряла просторная утепленная веранда, где, судя по всему, в былые времена в летнюю пору настежь распахивались окна, накрывался стол, ставился самовар, хозяйка дома несла с кухни сочные пироги с малиной и смородиной. В былые времена… Что-то подсказывало Андрею, что времена эти закончились вместе с хозяйкой, и, возможно, даже не молодой, а той, которая была до нее.

В самом доме пахло новой мебелью из хорошего дерева, но при этом угадывался дух тоски и одиночества. В просторном каминном зале, куда провел Андрея хозяин дома, над большим аквариумом с золотыми рыбками в стену было вделано чучело головы и шеи оленя. Звенящая тишина в доме спровоцировала Андрея на потустороннюю хандру. В какой-то момент ему вдруг показалось, что мертвое животное смотрит на него живыми и грустными до смертной тоски глазами.

– Нравится? – спросил Окулов, любовно глянув на чучело.

– Как живой. Такое ощущение, что он сейчас наклонит голову и напьется из аквариума.

– Знаете, мне тоже так иногда кажется. Но вряд ли ему понравится вода. Видите ли, она морская.

– Что, с моря везут?

– Нет, конечно. Вода пресная, но специальные соли делают ее морской. И в ней могут жить морские рыбки тропического бассейна… Рыбки хоть и красивые, но глупые. А олень – животное умное и благородное. Смотришь на него, и жалость по сердцу дерет. Я ж этого олешку самолично, точно в лоб подстрелил еще в девяносто четвертом… А через год жена умерла… Как будто в наказанье мне… Закопать хотел голову, а потом подумал и оставил. Пусть вместе со мной живет, о моих грехах напоминает.

– И много за вами грехов?

– А мы разве на допросе? – удивленно и с насмешкой спросил Окулов.

– Извините, привычка.

– Но вы же не следователь.

– Нет, но розыскную работу веду, оперативно-розыскную.

– Да, я хотел спросить, какая у вас должность? Надеюсь, это не самая секретная информация.

– Не самая, но секретная.

– А все-таки?

– Вы сначала скажите мне, что вам от меня нужно?

Окулов ответил не сразу, размеренным, казалось бы, темпом, но явно на нервах он измерил шагами зал от двери до самого камина и только затем обернулся к Андрею.

– Скажите, вам больно было, когда вас бросила Катя?

– Это здесь при чем? – возмутился он.

– Я думаю, что больно. Мне кажется, вы уже смирились с ее потерей, но вам все равно больно. А ведь она ушла не навсегда, то есть к вам она уже, может, и не вернется, но она живет, пусть и с другим, но живет…

– И я не должен мешать ее счастью, вы это хотели сказать?

– Нет… Хотя и это интересный момент, который мне хотелось бы с вами обсудить. Но не будем об этом… От вас ушла девушка, а от меня ушла жена, и ушла навсегда. Ее убил один негодяй. Сначала изнасиловал, затем ограбил, а после утопил. А ей было всего двадцать четыре года. Ей бы жить да жить, а она лежит в сырой земле… Вы меня понимаете?

– Понимаю, но не совсем. Я не оживляю покойников.

– А этого от вас и не требуется. Хотя я и отдал бы все, что у меня есть, лишь бы вернуть ее… Я хочу покарать злодея, который лишил меня жены, а ее мать дочери. И буду вам чрезвычайно благодарен, если вы мне в том поможете…

– Если можно, разложите свою мысль по полочкам, от нижней к верхней.

– Вы уж меня извините, если я говорю непонятно. Это не я говорю, это эмоции во мне бушуют. Итак, обо всем по порядку. У меня была жена, она погибла, и человек, который ее убил, находится сейчас в вашем изоляторе.

– Вы же не хотите, чтобы я его убил? – настороженно и с внутренним отвращением спросил Андрей.

– Хочу! Да, я хочу, чтобы вы его убили! И я в этом не боюсь признаться. Но боюсь просить вас об этом. И не стану просить вас, я же не сумасшедший…

– Тогда чего вы от меня хотите?

– Я знаю… Я слышал, что такое тюрьма, и я имею кое-какое представление о тех безобразиях, которые там творятся. Я знаю, что заключенные в них люди подвергаются немыслимым унижениям…

– Короче, – одернул «оратора» Андрей.

– Я хочу, чтобы вы создали для убийцы моей жены особые условия, в которых он не смог бы выжить…

– Все-таки вы предлагаете мне его убить… Вы очень далеко зашли, гражданин Окулов! – негодующе нахмурил брови Андрей.

– Ну что вы, что вы… – побледнел Антон Борисович.

От его снисходительно-покровительственного отношения к Андрею не осталось и следа. Он уже понял, что фактически совершил преступление, предложив ему пусть и косвенное, но смертоубийство. Сейчас перед Андреем стоял напуганный и растерянный старик.

– Вы даже не представляете, что натворили. Я буду вынужден написать рапорт по существу. Пока что для начальника тюрьмы. Но если завтра заявление вашего сына еще будет лежать в РОВД, то и для прокурора.

– Но зачем же так?

– А как вы, так и мы!.. Мальчика для битья нашли, – оскорбленно поморщился Андрей. – Противно, честное слово.

– Но вы меня не так поняли.

– Я все понял. И помогать вам не собираюсь.

– Но вы должны войти в мое положение. Я потерял жену, я потерял смысл жизни…

– А вы уверены в том, что вашу жену убил именно тот человек, который сидит сейчас в изоляторе?

Сам Андрей уже не был в том уверен. Хотя еще и не оправдывал Илью.

– Да! Я в этом уверен!

Глядя на Окулова, трудно было усомниться в том, что он искренен в своих суждениях. Но все же Андрей сомневался.

Официальным тоном он предупредил Окулова об ответственности, которую тот мог понести за организацию убийства, еще раз объяснил, о чем ему нужно будет сегодня поговорить со своим сыном. На этом разговор был закончен. Но следствие по делу об убийстве гражданки Окуловой только начиналось.

Глава десятая

Сельдец устроил себе банный день. Разделся, залез на постамент унитаза и льет на себя холодную воду из тазика: кряхтит, ухает – изображает удовольствие. Все бы ничего, но воду он лил на себя с таким остервенением, что до Ильи долетали не только мелкие, но и крупные брызги. А несколько раз Сельдец нарочно плеснул на него воды. И если бы только это.

Искупавшись, Сельдец подошел к нему, нагло ухмыльнулся.

– Говорят, у тебя бабла немеряно?

– Не твое дело, – через силу, преодолевая страх, огрызнулся Илья.

– Как это не мое дело? Ты на общак отстегнуть должен был. А ты не отстегнул. Значит, ты крыса.

Илья промолчал. Ну, крыса так крыса, пусть хоть пирожком зовет, лишь бы в печь не клал.

– Братва, глянь, а он согласен, что крыса! – отработал на публику Сельдец.

И резко надвинулся на Илью.

– А ты знаешь, что с крысами бывает?

– Оставь его! – поднялся со своего места Кирилл.

– Оп ля! А это что за хрен с бугра? – презрительным взглядом окатил его нахал.

– Я не хрен. А ты не по теме быкуешь… Он под подозрением, как и я. И если бабки на общак с него нужны, то вы сами должны попросить.

– А ты уже попросил, да? Вижу, что попросил. Видел я, как ты на его бабки жируешь.

– Что ты видел? – вскинулся Кирилл.

– Вижу, что подписываешься за него. Как та проститутка. Он платит, а ты подписываешься, да?

– Кто проститутка?!

Илья однажды уже видел, как темнеют и наливаются злобой глаза Кирилла. Но то были облачка по сравнению с махровой тучей, которая сейчас затянула его взгляд изнутри от самых глубин возмущенной души. Это был настоящий взгляд безумца, готового убивать. Но Сельдец этого не понял.

– Да ты проститутка! За конфетки в зоне отдавался, да?

Кирилл хотел что-то сказать, но из его груди вырвался пронзительный стон, похожий на вой раненого волка. Тем же манером, каким Сельдец вчера вцепился в горло Илье, Кирилл взял в оборот его самого. И как ни пытался Сельдец вырваться из этого на зависть мощного и цепкого захвата, ничего у него не выходило. Кирилл отцепился от горла лишь после того, как упал на пол вместе с противником, поверх него. Отцепился только для того, чтобы обхватить руками его голову и со всей силы приложить его затылком о бетонный пол. Удар, еще удар, еще, еще…

Илья с трудом осознавал, что наблюдает за хорошо знакомым ему человеком. Да, на Кирилла находили затмения, но сейчас его точно накрыло с головой, и надолго. От его интеллигентности не осталось и следа, и благородная мягкость культурного человека до последнего грамма расплавилась в топке безумной ярости. Илья видел перед собой исступленного дикаря, даже ведать не ведавшего о таких понятиях, как компромисс и полутона. Он бил Сельдеца только для того, чтобы убить. И непоправимое бы свершилось, если бы не Вадик, единственный из всех, кто сподобился остановить Кирилла. Он зашел к нему со спины, оторвал от жертвы, заломил руки и держал в таком положении, пока тот не пришел в чувство.

Какое-то время Сельдец лежал неподвижно, затем поднялся, в паническом замешательстве посмотрел на успокоившегося Кирилла и на манер побитой собаки забился в свой блатной угол. Вадик встрепенулся, наблюдая, как за ним задергивается штора.

– Раны зализывать будет, – сказал он.

Но Кирилл даже ухом в его сторону не повел. Он сидел на своей шконке, обхватив голову руками, и мелко дрожал. Илья так же тяжело переживал случившееся, как будто это он сам пытался убить Сельдеца. Пусть он и не участвовал в драке, но весь этот сыр-бор возник из-за него. Страшная тюрьма, страшные нравы, страшная действительность… Страшно, и кошки душу дерут. То ли еще будет…

– Раны залижет, а потом нож точить станет. На тебя, Профессор, и на тебя, Илюха, – Вадик продолжал нагнетать страсти. – И Остап тоже подключится, потому что вы оба для него – угроза. И я тоже, потому как с вами…

– А ты с нами? – с сомнением посмотрел на него Илья.

– Не вопрос! Будем держаться вместе – не пропадем! – расправил плечи Вадик.

– И что нам делать?

– Шконки мне ваши не нравятся, мужики. Да и у меня не самая лучшая… А есть места козырные! – Вадик пристально смотрел на ширму, за которой жила элита тюремной камеры.

– И что? – затаив дух, спросил Илья.

Он уже и сам догадался, что задумал Вадик. Невероятно, но факт – он хотел низвергнуть камерного пахана Остапа и Сельдеца вместе с ним. Но самое страшное заключалось в том, что в его планы был включен и сам Илья – в качестве ударной силы. И Кирилл вместе с ним…

– Что-что! – ухмыльнулся Вадик. – Вставай, проклятьем заклейменный – вот что!.. А не встанешь, опустят. Рано или поздно опустят… Добивать Сельдеца надо и Остапа вместе с ним…

– И что дальше? За ними же блатные, нам потом достанется…

– Чешуя! Нет за ними никого. В косяках они…

– В чем?

– Дерьма за ними много, братва от них отвернулась. А ты думал, почему они в эту камеру попали? Кум их от воров спрятал, чтобы не прибили их. А они еще права качают…

– Ты откуда все знаешь?

– От верблюда… Сорока на хвосте принесла.

– Так от верблюда или от сороки?

– Верблюд сороке на хвост плюнул, а она принесла… Короче, если хочешь жить, Сельдеца добивать надо, пока он не прочухался…

– Давай, начинай, – глухо, с хрипотцой сказал Кирилл. – А мы поддержим…

– Точно?

Кирилл ничего не сказал, но, судя по всему, Вадик истолковал его молчание как безоговорочное подтверждение собственного обещания.

– Ну, тогда пошли!

Илья не хотел идти за Вадиком, боялся, и если бы не Кирилл, он так и остался бы на месте. Но тот присоединился к смутьяну, и пришлось идти вслед за ним – на негнущихся от волнения ногах, с дрожью в каждой клеточке тела, но вперед.

Вадик хотел раздвинуть ширму, но не рассчитал силы и сорвал ее вместе с веревкой, на которой она была натянута. Илья увидел сидящих рядком на нижней шконке Сельдеца и Остапа. Первый прижух, в глазах боль и страх, второй бодрился, но все равно было видно, что сомневается он в себе.

– Сельдец, ты чо, в натуре, беспредел творишь! – рыкнул разухарившийся Вадик.

Сельдец испуганно сжался, но, казалось, он боится не его, а стоявшего за ним Кирилла.

– Ошибка вышла, – выдавил он из себя.

– Ты сам ошибка, понял!.. И ты тоже! – не слезая с него, Вадик насел и на Остапа. – Ты за порядком в камере должен следить, понял! А ты беспредельщика распустил.

– Не твое дело!

Остап изобразил вспышку гнева и даже попытался вскочить со своего места, но встречное движение со стороны вошедшего в раж Вадика заставило его вернуться на шконку. А тот продолжал буйствовать.

– Ты на кого волну погнал? Ты на кого дернулся?..

– Ты не быкуй, не надо!

– А это не твое дело! Что хочу, то и делаю! А ты мне, Остапка, не указ! Кончилось твое время! Наше пришло!

– А это как посмотреть!..

– Сейчас посмотрим!

Вадик ревел, как двигатель – без глушителя и на запредельных оборотах. Похоже, он дошел до наивысшей точки кипения, но все же, прежде чем напасть на Остапа, оглянулся – сначала бросил взгляд на Кирилла, затем на Илью. Ощутил за собой их поддержку и уже без сомнений схватил Остапа за грудки, сорвал с места и швырнул на пол. Смотрящий в замешательстве обхватил голову руками, чтобы защитить ее от ударов. А Вадик и не стал его бить, но ритуально вытер ноги о его спину – тем самым смешал с грязью его авторитет.

– А теперь поднялся и пошел отсюда!

Вадик показал ему на шконку, которую занимал Илья. Остап молча поднялся, отвел глаза в сторону, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

– А ты чего сидишь? Вали отсюда! – с вершины собственного триумфа гаркнул на Сельдеца Вадик.

И также показал ему на дальний угол. И, что самое удивительное, низложенные авторитеты покорно собрали свои вещи, переместились на отведенные им места.

Никак не думал Илья, что Остап и Сельдец так легко сдадутся. Такими грозными и авторитетными казались, столько в них было гонору и самоуверенности, а тут как бабка нашептала – вернее, Вадик наорал. Сломались они. Очень легко сломались. А Илья, как ни страшно ему было, смог превозмочь себя, и теперь он наверху положения, вместе с Вадиком и Кириллом. Он вдруг сам почувствовал себя тюремным монстром, и теперь он сам стал свысока смотреть на серую арестантскую массу…

Вадик расширил так называемый блатной угол, теперь здесь было место для трех шконок. Лучшую он взял себе, а две другие поделил между своими пособниками.

– Ну вот и все, а ты боялась, – ликующе усмехнулся он, подмигнув Илье.

– Не боялась, а боялся, – со сдержанным чувством гордости за себя, но с нескрываемой уверенностью поправил его тот.

– Да это присказка такая.

– Давай без присказок, ладно?

Илья вдруг понял, что ничуть не боится Вадика. Он хоть и пытается изображать из себя большую величину, но видно же, что без Ильи и Кирилла он – никто.

– Ух ты какой!..

Вадик хотел еще что-то сказать, но в этот момент открылась дверь и с грохотом ударилась о железный блокирующий штырь в полу.

– Оп ля! – разволновался Вадик. – Кажись, началось!

Илья опасался того же – возмездия со стороны дежурной смены за беспорядок в камере. Но заглянувший в камеру надзиратель зевающим взглядом обозрел камеру и нехотя бросил:

– Теплицын, на выход!

Илья облегченно вздохнул, когда понял, что из камеры его просят на время. На освобождение из-под стражи он не рассчитывал, поэтому грешным делом решил, что его хотят перебросить в другую камеру. И это было бы жесточайшей несправедливостью – только-только почувствовать себя человеком и снова мордой в грязь на новом месте. Но нет, конвоир мимоходом бросил, что его ждет следователь…

* * *

Илья настроился на встречу со следователем, но конвоир доставил его в кабинет замначальника оперчасти, где ждал его Андрей Сизов. Не поднимаясь со своего места, он показал ему на свободный стул по другую сторону стола, пододвинул пачку недорогих «LM».

– Спасибо, у меня свои…

Илья достал пачку «Парламента» и сам положил ее на стол, предлагая Андрею угоститься. Тот отказываться не стал, взял сигарету, закурил.

– Хорошо живешь, дорогие сигареты куришь.

– Жена позаботилась.

– Приемщицу, наверное, умаслила.

– Приемщицу?!. А-а, ту, которая посылки принимает? Да, может быть, я не знаю…

– Если сигареты в пачке, да еще с фильтром, точно, умаслила.

– И что?

– А то, что я сейчас рапорт на имя начальника тюрьмы напишу – так, мол, и так, приемщица злоупотребляет своим служебным положением. Я напишу, а ее накажут. Из-за тебя. А ведь она добро для тебя сделала. Да и не видать тебе после этого хороших сигарет…

– Э-э, а зачем ты мне это говоришь? – растерянно спросил Илья.

Ему вовсе не хотелось никого подводить – ни товарищей своих по несчастью, ни тех, кто по другую сторону решетки.

– Затем, что думать надо, когда что-то делаешь. Я – должностное лицо, а ты мне сигареты предлагаешь, которые тебе не положены. Человека, выходит, подставляешь. Нехорошо… Ладно, расслабься, это я так, для общего сведения. Никакой рапорт я писать не буду. А то, что за приемщицу переживаешь, хорошо, значит, не умер в тебе человек…

– А что, может умереть?

– Бывает и такое. Садится в тюрьму человек, а выходит зверь… Как там Сельдец поживает? – внезапно спросил Андрей.

– Ничего, – растерянно пожал плечами Илья. – А что?

– Как же ничего, если у вас в камере власть переменилась.

– Власть?! В камере?! – еще больше растерялся Илья. – Ты откуда знаешь?

– Должность у меня такая – все знать, – снисходительно усмехнулся Андрей.

– Тогда почему Кирилла не остановили? – в раздумье и возмущенно спросил Илья.

Ему ничуть не было жаль Сельдеца, но если бы Кирилл убил его, то получил бы за это десять-пятнадцать лет строгого или даже особого режима.

– А зачем его надо было останавливать? – внимательно и, как показалось ему, провокационно посмотрел на него Андрей.

– А если бы он Сельдеца убил?

– Он что, мог его убить?

– Мог.

– А в подробностях?

И тут до Ильи дошло, что Андрей не владеет всей информацией. Знает, что был звон, знает о его последствиях, но ему неизвестно, кто ударил в колокол. Зазевался надзиратель, проглядел момент, как Кирилл Сельдеца избивал…

– Что в подробностях?

– Как Кирилл Сельдеца чуть не убил.

– Как он мог его убить, если ничего не было. Не понимаю…

– Дурака включил? Ну-ну… – с присущей для его профессии жесткостью и хищной угрозой усмехнулся Андрей. – В благородных тюремных рыцарей играешь? Так вот знай – нет здесь таких. Играть играют, а на допросах колются и от сотрудничества не отказываются…

Андрей достал из ящика стола маленький ножичек, притупившийся карандаш и стал его затачивать до игольной остроты – как будто это помогало ему снять нервное напряжение. Заточил карандаш, убрал его, спрятал нож. И пристально посмотрел на Илью – как будто хотел передать ему остатки этого самого напряжения.

– Не надо со мной в непонималки играть, – сказал он. – Я этого не люблю… Могу в другую камеру отправить. Хочешь в другую камеру?

– Нет, не хочу, – затрепетал Илья.

– Тогда скажи, что было?

– Было. Сельдец на меня наехал, а Кирилл заступился. Чуть не убил его. Свалил его с ног и головой об пол… Если бы не Вадик, не знаю, что было бы…

Не вдаваясь в подробности, но ничего не утаивая Илья рассказал, как было дело.

– Значит, Вадик у вас теперь новый смотрящий, – сделал вывод Андрей.

– Да мы как-то не решили.

– Ну, не вам это решать… Самозванец ваш Вадик. Такой же самозванец, как и Остап… Ладно, с этим мы разберемся. Главное, что ты сам с собой разобрался.

– Как это я сам с собой разобрался? – не понял Илья.

– Определился, с кем дружить и кому помогать.

– С кем дружить? С Вадиком?

– При чем здесь Вадик? – жестко и вместе с тем торжествующе усмехнулся Андрей. – Со мной дружить будешь и мне помогать. Осведомителем стал, поздравляю. Выговорился, на душе, наверное, полегчало?.. Это как на исповеди – покаешься, и сразу камень с души…

– Я не уверен, – мотнул головой Илья.

Легче ему не стало, как раз наоборот – как будто гора твердокаменная поперек души выросла. Не хотел он становиться осведомителем, но Андрей его переиграл. И очень легко переиграл – всего-то пригрозил переводом в другую камеру…

– Расслабься и не бери в голову, – иронично посмотрел на Илью хитрый оперативник. – Все через это проходят, не ты первый, не ты последний… Нила звонила, спрашивала, можно ли телевизор в камеру передать. Я сказал, что можно… У вас телевизор плохой, а теперь хороший будет, жидкокристаллический. И холодильник небольшой пришлет…

Илья приободрился, когда представил, как будет смотреть со своей шконки телевизор, возможно, в комплекте с приставкой «DVD». Да и холодильник не помешает… Но тут же мысль о собственной мелочности опустила приподнявшееся было настроение. Он еще мог оправдать себя в страхе перед новой камерой – любого нормального человека можно этим напугать. Но Андрею мало было кнута, он подбросил ему еще и пряник – перспективу иметь в камере хороший телевизор. Он поманил, а Илья повелся – как дурачок на конфетку. Обрадовался. Как будто нет у него чувства собственного достоинства. Нельзя так…

– Чего нос повесил? – попытался встряхнуть его Андрей. – Как будто умер кто-то…

– Может, и умер.

– О смысле жизни задумался?

– С чего ты взял? – встрепенулся Илья.

– Взгляд у тебя туманный… Но философию ты для камеры побереги. Здесь и без тебя знаешь сколько философов перебывало. Есть такие – сначала человека убьют, а потом умствовать начинают…

– Это ты про меня?

– А ты что, человека убил?

Андрей внимательно смотрел на Илью. Настолько внимательно, что у него вдруг отлегло от души. Сейчас, как никогда раньше, Андрей производил впечатление сверхпроницательного человека, и если это действительно так, он поймет, что Илья не виноват. И тогда он будет относиться к нему как к невинно осужденному.

– В том-то и дело, что я никого не убивал.

– А кто убил?

– Не знаю.

– А предположения есть?

– Есть… Окулов, муж Эльвиры, утверждает, что больше не видел ее с тех пор, как я ее увез…

– А как ты увозил ее, видел?

– Видел. Я ей позвонил, она меня ждала, а когда в машину села, муж ее появился. Страшенный такой, как привидение. Ни глаз не видать, ни лица. Жуть сплошная. Ну, я по газам, увез Эльвиру… Увез на свою беду…

– А обратно привез?

– В том-то и дело, что да… Она мне убежать предлагала. Я, говорит, от мужа убегу, а ты от жены. А я, дурак, отказался…

Илья и в самом деле ощущал себя глупцом. Не хотел он от Нилы уходить, нищеты боялся. А ведь любил Эльвиру, и она любила его. Уехали бы куда-нибудь в другой город, построили бы с ней свое счастье, а затем и дом. Трудно пришлось бы им. Но сейчас Илья уже не боялся этих трудностей, в сравнении с тем, что ему пришлось пережить в тюрьме, они казались ему пустяковыми. Послушал бы Эльвиру, уехал бы вместе с ней в ночь, и была бы она сейчас жива, и сам бы не оказался за решеткой… Нет, он даже не дурак, он – полный идиот.

– Я не должен был ее домой отвозить, – распаляясь, сказал Илья. – Понимаешь, не должен был.

– Но ведь отвез.

– Отвез!

– Мужу надо было под расписку передать.

– Надо было, но кто ж знал…

– Он знал. Что ты с его женой в ту ночь гулял, знал.

– Знал.

– И прибить ее за это мог. Под горячую, так сказать, руку.

– В том-то и дело, что мог.

– Убил жену, а на тебя свалил.

Илье вдруг показалось, что Андрей издевается над ним. Вроде бы и не отвергает его суждения, даже соглашается с ними, но сам в душе посмеивается. В детстве Илье нравилось ловить безобидных трутней, привязывать их к нитке и наблюдать за ними – пока нитка не натянется, насекомое летит, радуясь свободе, как только закончится запас длины, так начинается истерика. Вот-вот, казалось, натянется поводок, на котором Андрей держал его самого. Натянется и последует резкое: «Хватит врать!» Чем не глумление?..

– И убил, и свалил, – подавленно буркнул Илья.

– А чего так невесело?

– Все равно не веришь.

– Почему? Может, и верю. Потому и спрашиваю. Если б не верил, и разговор бы не заводил… Ты Эльвиру к самому дому подвез?

– Нет. За два квартала остановился, дальше она сама пошла.

– То есть, как она в дом заходила, ты не видел.

– Нет.

– Может, она и до дома не дошла.

– Я уже думал об этом, – кивнул Илья.

Дело было поздней ночью, а это самое время для подлунной нечисти. Может, на отморозков каких-нибудь по пути нарвалась, а те на реку ее потащили.

– И что? – с интересом посмотрел на него Андрей.

– Ее же ограбили, прежде чем убить. Окулову это не нужно… э-э, мне тоже… Может, сволочей каких-то по дороге встретила, они ее и убили. Сначала ограбили, а потом убили…

– Да, но перстенек у тебя нашли.

– Перстень она мне сама подарила. Чтобы я ее не забывал…

– Если так, то подставила она тебя с этим перстеньком. Попал ты с ним. Обвинение на этом перстеньке держится и на твоем чистосердечном признании. Очень крепко, скажу тебе, держится. И еще Окулов подпирает. Не жалует он тебя, крови твоей хочет… Суд будет, но я не думаю, что тебя под залог отпустят. Если Окулов судью перекупит, точно ничего не жди. А он может…

– Нила мне говорила, – подавленно кивнул Илья.

Он еще не совсем избавился от страха перед тюремными монстрами, но уже не воспринимал их более остро, чем опасность, которой грозил ему муж Эльвиры. Вот кто сейчас казался ему настоящим монстром. Эта темная ночь, этот плащ с капюшоном, эти невидимые лицо и глаза… Как бы разрыв сердца вдруг не случился, если Окулов приснится ему в кошмарном сне.

– Нила на твоей стороне. Нила адвоката хорошего наняла, может, сегодня будет, – сказал Андрей. – И связи свои подключит. Но ты все равно не расслабляйся. Поверь мне, Окулов очень опасный человек…

Илья уже понял, что Андрей ничуть не издевается над ним. И даже догадался, что у них вдруг появились общие интересы – против Антона Окулова.

Глава одиннадцатая

Илья забыл в кабинете пачку сигарет. Андрей заметил это лишь после того, как за арестантом закрылась дверь. Он хотел было догнать его, вернуть сигареты, но потом решил, что это лишнее. Еще увидит кто из своих или чужих, как он вручает заключенному ценную по меркам тюремной жизни вещь, могут последовать неправильные и опасные для Ильи выводы. Многие так называемые уважаемые люди из тюремной братии сидят на крючке у оперчасти, но, естественно, никто в этом никогда и ни за что перед своими не признается. Такие, как правило, рвут и мечут в поисках стукачей и сексотов. Кто-нибудь из таких уголовников и посадит Илью на нож, если узнает, что капитан Сизов лично снабжает его сигаретами…

И не убудет от Ильи от пачки сигарет. Он только что звонил жене, разговаривал с ней, Нила облагодетельствовала муженька еще одной щедрой передачей, блок «Парламента» прилагался. К тому же сигареты хороши, самому нравятся…

Андрей закурил, глубоко затянулся. Веселый сегодня денек. В одной из камер «дворцовый переворот» произошел, а контролер прозевал момент, не пресек беспорядки, хватился, когда Остапа и Сельдеца из блатного угла изгнали, хорошо, что доложить наверх успел до того, как Илью доставили в оперчасть. Теперь Андрей владел ситуацией и не особо волновался. Остапа и Сельдеца он раскидает по камерам, пусть как хотят, так и выкарабкиваются. Сами во всем виноваты, не надо было им порядки свои уголовные в камере устанавливать да людей цеплять.

От них нужно было избавляться еще вчера, но Андрея отвлек от дела Окулов-младший, а затем и старший. Антон Борисович искал одного, но добился другого – несанкционированного следствия в отношении собственной персоны. Андрея весьма озадачил наглый шантаж, с помощью которого Окулов-старший пытался натравить его на Илью Теплицына. Да и сынок его своим поведением наводил на определенные размышления…

Андрей затушил сигарету, включил электрочайник – воды в нем было мало, поэтому он сразу же зашумел, да так, что едва не заглушил телефонный звонок.

Звонил Володя Сахаров. Разговор зашел о Борисе Окулове.

– Что ж ты с ним не договорился? – с упреком спросил он.

– Я с отцом его договорился, – нахмурился Андрей.

– Вот отец его и был у меня. Со справкой о сотрясении мозга тяжелой степени.

– У кого сотрясение?! У него?!

– Нет, у сына.

– А я уже, грешным делом, думал, что у отца.

– Тебе и сына хватит… Ты уж меня извини, но я не мог не зарегистрировать заявление, прокурор дело на контроль взял. А отец потерпевшего в очень хороших с ним отношениях…

– Весело.

– Бывает и хуже. Дело у нас, сам понимаешь, заберут, не наша компетенция, прокуратура тебя терзать будет. Так что будь готов…

– Спасибо за предупреждение, – мрачно усмехнулся Андрей. – Пойду камеру для себя готовить, соломки, так сказать, постелю…

– Ну, я думаю, до этого дело не дойдет.

– А это смотря как возьмутся. Обычно у нас за своих берутся крепко. Бей своих, чтоб чужие боялись. И бьют своих очень, только чужие почему-то не боятся… Ладно, еще раз спасибо.

Андрей положил трубку. Автоматически взялся за чайник, налил в стакан кипятку, бросил два кусочка сахара, перемешал. Стакан он подносил к губам в ожидании обжигающего напитка, но хлебнул сухой воздух, да и пальцам почему-то не горячо.

– Черт!

Оказывается, кипяток он налил не в тот стакан, а сахар мешал в пустом, из него же и пил. И все это от расстройства чувств.

Похоже, Антон Окулов возомнил себя богом и вершителем чужих судеб; похоже, он уверен в собственной неуязвимости. А как иначе объяснить его коварный выпад против Андрея? Мало того, что сына не вразумил, так еще справку об увечьях за него принес. И все для того, чтобы наказать Андрея за его несговорчивость. Заявление уже зарегистрировано и в самое ближайшее время будет отправлено в прокуратуру. Будет возбуждено уголовное дело, начнутся разбирательства, будут трепать нервы почем зря. И все потому, что какие-то идиоты решили наказать Андрея. Именно идиоты, другого слова и не подберешь. Ведь известно же, что долг платежом красен…

Андрей немного подумал и отправился к начальнику. Георгий Савельевич внимательно выслушал его.

– Идиотизм полнейший, – резюмировал он. – Я понимаю, в народе нас не жалуют, но не до такой же степени… Видать, хорошо ты им насолил. Знаешь что, езжай ты к этим мухоморам, попытайся еще раз поговорить с ними.

– А толку?

– Попробуй объяснить им, что мир тесен. Может, одумаются.

– Не знаю, как одумаются, а кляузу о том, что я им угрожал, настрочат.

– А ты постарайся не грубить. Попробуй найти общий язык. А нет, будем бодаться, сами напишем заявление. Ведь тебя же шантажировали, пытались воздействовать на заключенного… Хотя нет, поздно уже. Твое заявление воспримут как защитный и ничем не подкрепленный ход… Но ты можешь написать рапорт на имя начальника тюрьмы. Да, так ты и сделаешь, а мы его оприходуем вчерашним числом, а с Димычем я разберусь.

Андрей так и поступил – на имя Бугримова Юрия Дмитриевича задним числом написал рапорт с указанием всех вчерашних подробностей, Каракулев прочел его, собрался нести начальнику тюрьмы.

– Мы там сами, без тебя пока разберемся, – сказал он. – А ты давай поезжай к этим Окуловым. Все-таки будет лучше, если этот вопрос миром решишь. Ты же знаешь, как Димыч не любит прокурорских разборок.

– Знаю, – кивнул Андрей. – И поеду. Но только из уважения к Юрию Дмитриевичу…

И снова он был на улице Первомайской, и снова остановил машину возле дома, где жил Окулов-младший. Антон Борисович проживал рядом, всего через два двора. Вот уж не зря говорится, что яблоко недалеко от яблони падает, в данном случае – в прямом и переносном смысле.

Андрей только вышел из машины, как с легким гулом отошла в сторону створка ворот. Со двора выехала серебристая «Ауди» спортивного класса, но тут же остановилась: «девятка» преграждала ей путь.

Из машины показалась Катя. Волосы гладко и плоско зачесаны за уши, модные солнцезащитные очки закрывали глаза, курточка и шитые золотом джинсы из одного гарнитура. Ее стиль можно было бы назвать спортивным, если бы не туфли на высоком каблуке.

– Ну и что ты здесь делаешь? – недружелюбно, но в то же время с проскальзывающим чувством вины спросила она.

– Тобой приехал полюбоваться, – усмехнулся Андрей. – И машиной твоей. Жених купил?

– Он. А тебе завидно, да? Ты бы мне такую красавицу не подарил.

– Потому ты не со мной.

– А кому нужны неудачники? – съязвила Катя.

– Раньше ты такой не была, – удрученно посмотрел на нее Андрей. – Как будто подменили тебя.

– Никто меня не подменял, какая была, такой и осталась.

– Неправда. Если б ты и раньше была такой, я бы тебя не полюбил.

– Хочешь сказать, что сейчас не любишь? – спросила и застыла в ожидании она.

– Не люблю. Смотрю на тебя и удивляюсь, как я мог тебя любить? Чужая ты. И злая…

– Ну и катись отсюда! – оскорбленно вспылила Катя.

– Да я не к тебе приехал. К мужу твоему.

– В больнице мой муж. По твоей, между прочим, милости.

– Да ладно тебе.

– Не ладно. Сотрясение мозга у него, врачи прописали больничный режим. Я из-за тебя сегодня одна ночевала. Слушай, а может, ты этого добивался? – ехидно, но как будто с надеждой на утвердительный ответ спросила она.

– Да нет, как-то не думал. Мне совершенно все равно, с кем ты спишь.

– Как это все равно? – возмутилась Катя. – Этого не может быть!.. Ты меня любишь, ты должен страдать…

Последние слова прозвучали настолько неуверенно, насколько и нагло.

– А вот не страдается почему-то.

– Ну ты и сволочь, Сизов! – смачно, от души врезала она. – Пошел вон!

– Да я-то пойду. А ты в больницу, значит, – превозмогая обиду, сказал Андрей. – К жениху, я так понимаю.

– Да, к жениху! Борис сделал мне предложение! – с вызовом, но с какой-то горечью в голосе выплеснула она.

– Номер моего телефона не забыла?

– Забыла!

– Мой тебе совет – вспомни. Глядишь, помогу тебе по старой памяти, когда Борису своему передачки носить будешь.

– Чего? Передачки?!

– Да, в тюрьму.

– Как бы не так! Сам сядешь!

– Ты в этом уверена? – Андрей пристально посмотрел на Катю.

– Уверена!

– И я в этом уверен, молодой человек! – неожиданно раздался за спиной суровый мужской голос.

Андрей обернулся и увидел Окулова-старшего. Он был без машины, в спортивном костюме. Со стороны своего дома тихонько подошел, молча встал за спиной. Похоже, неожиданностью он стал не только для Андрея.

– Здравствуйте, Антон Борисович! – растерянно и суетливо обратилась к нему Катя.

Видимо, она так увлеклась разговором на повышенных тонах, что прозевала будущего тестя.

Окулов ответил на приветствие сдержанным кивком головы, его забористый взгляд был устремлен на Андрея.

– Угрожать приехали, товарищ капитан? – язвительно и с чувством безоглядно-непоколебимой уверенности спросил он.

– Нет, предупреждать.

– Но при чем здесь эта славная девушка? Нашли на ком срывать зло, на беззащитной… У вас в милиции все такие?

– Не в милиции, а в юстиции.

– Да, но товарищи ваши в милиции служат. Сегодня имел разговор с одним, очень неприятный тип, скажу вам. Пытался отговорить меня, угрожал…

Андрей понял, о ком идет разговор. Видимо, Володя Сахаров пытался отстаивать своего коллегу.

– Но я человек старой закалки, меня угрозами не сломишь. Уверяю вас, заявление уже у прокурора. Да вы это уже знаете, потому здесь… К девушке пристаете, нехорошо, товарищ капитан!

– Вы еще меня в изнасиловании обвините для полного букета, – понуро усмехнулся Андрей.

– Как я могу обвинять вас в том, чего не было? – с самым серьезным видом возмутился Антон Борисович.

– Так же, как обвинили меня в избиении вашего сына.

– Но ведь это правда. И не я вас обвинял…

– Неправда. Катя все видела, она расскажет, как было дело.

Но напрасно Андрей обратился к ней за поддержкой. Она замялась, виновато опустила глаза, но ничего не сказала. С какой-то обреченностью махнула рукой и села в свою машину – ушла от разговора.

– Вот видите, ей не о чем с вами говорить, – ехидно усмехнулся Антон Борисович.

– Мне кажется, вы что-то не понимаете, – вразумляющим взглядом посмотрел на него Андрей. – Вы очень активно ищете неприятностей на свои седины. Кажется, кто-то вчера пытался шантажировать меня, предлагал мне убийство…

– Если я в чем-то виноват, я отвечу перед законом! – ничуть не смутившись, с вызовом сказал Окулов. – А сына своего в обиду не дам! И вообще, пора прекратить произвол со стороны органов правопорядка! Мы живем в демократическом обществе! И мы должны уметь бороться за свои права!

То ли Антон Борисович сошел с ума, то ли умело разыграл роль бесноватого демократа – так или иначе Андрей понял, что вразумить его не удастся. И повернул назад.

* * *

Если женщина умеет носить форменный мундир, он красит ее, если нет, то грубит и даже искажает достоинства ее тела, а иногда и души. Но форма – это прежде всего одежда, а в этом женщины, за редким исключением, знают толк.

Следователь Толоконникова толк в одежде знала, форму свою носила с изяществом и сдержанной грацией симпатичной, но ясно осознающей свое служебное предназначение женщины. Темно-синий прокурорский китель сидел на ней так же непринужденно и естественно, как жакетка от Готье на маститой светской львице, а галстучек, при большом желании, можно было сравнить с ожерельем из черного жемчуга. Только почему-то у Андрея этот галстучек ассоциировался с петлей, которую она могла накинуть на его шею. Правда, он совсем не боялся быть ею задушенным. Наверное, потому, что девушка пленила его своей строгой и выжидательно-хищной красотой.

Андрей знал в лицо и по имени-отчеству почти всех работников городской прокуратуры, но старшего лейтенанта Толоконникову видел впервые.

– Вы, наверное, недавно у нас работаете? – нагловато, но без нахрапа спросил он.

Но Виктория Михайловна даже бровью не повела.

– Почему вы так думаете?

– Прокуратура рядом, следователи сами к заключенным ходят, я всех знаю. А вас ни разу еще не видел.

– Но я же могла работать по административным производствам. Вам не кажется, что такое возможно?

– Нет, не возможно, – покачал головой Андрей. – Я хорошо знаю Максима Дутова, Казбека Коцоева… Они бы мне сказали, что у них в прокуратуре такая очаровательная девушка работает…

Какие женщины не любят комплименты… Но Виктория Михайловна даже глазом не моргнула.

– Прекратите, товарищ капитан. Я пришла к вам по серьезному делу.

Возможно, Толоконникова обладала противоядием на лесть, а скорее всего, она привыкла быть в центре мужского внимания и потому воспринимала комплименты как нечто естественное и привычное.

– Очень серьезное дело? – важно, но с той же изначально взятой фривольной нотой спросил Андрей.

Она действительно была красивой девушкой. Зачесанные назад и стянутые в короткий хвостик черные как смоль волосы, правильные и очень выразительные черты лица, небольшие и все же объемные из-за своей глубины глаза, светло-карие, но светящиеся изнутри зеленоватыми колдовскими огоньками. Минимум косметики и максимум природной свежести.

– Серьезней не бывает.

– Тогда прошу!

Он поднялся с места, повернул к ней свое кожаное на колесиках кресло, приглашая занять его.

– Да, пожалуй, так будет лучше, – ничуть не смутившись, Толоконникова приняла приглашение.

Андрей опустился на стул, который он обычно предлагал арестантам.

Сегодня он ждал следователя, которого прокуратура должна была назначить для ведения дела по убийству гражданки Окуловой. Илье Теплицыну предъявили обвинение еще в изоляторе временного содержания, но следователя по делу так и не назначили. Возможно, кто-то нарочно палки в колеса ставил, может быть, причина более простая – банальное недоразумение, что для России так же естественно, как бутылка пива к футболу. Но, похоже, сегодня все встало на свои места. Начальник тюрьмы и майор Каракулев на совещании в Москве, и вполне объяснимо, почему новый следователь зашел в кабинет к заместителю начальника оперчасти. Надо же узнать, кто такой Илья Теплицын, с помощью каких приборов его есть и под каким соусом подавать к судейскому столу… Андрей мысленно отметил, что Илье повезло. Он и сам был бы не прочь, чтобы им занялась такая женщина.

– Я так понимаю, вы не догадываетесь о цели моего визита.

Не глядя на собеседника, она спокойно извлекла из своего портфеля несколько чистых листов бумаги, выложила их на стол, длинными нежными пальчиками подровняла их… Короткие, но акриловые ноготки на пальчиках, выкрашенные точно в такой же голубой цвет, как просветы на ее погонах. И еще золотое обручальное колечко на безымянном пальце правой руки… Последнее обстоятельство смущало Андрея. Заигрывать с замужними дамами мораль не запрещала, но совестливые комарики за душу все же покусывали.

– Думаю, что да. Хотя и не совсем уверен.

– Вынуждена вас огорчить, но я должна допросить вас по делу об избиении гражданина Окулова.

Андрей недоуменно вытянулся в лице. Накаркал, что называется. Хотел, чтобы Толоконникова занялась им, так и вышло.

– Разве вас это удивляет? – спросила следователь.

– Нет… То есть да… Вообще-то, я ждал, что меня вызовут в прокуратуру. Но никак не думал, что следователь сам явится ко мне. Не думал, что это будет женщина…

– Могли бы добавить, что красивая женщина, – подковырнула его Виктория Михайловна.

Она понимала, что Андрей обескуражен и что ему сейчас не до жантильных любезностей, потому и уколола. Не такая уж она и простая… Впрочем, Андрей далек был от мысли, что следователь Толоконникова – глупая пустышка. Она была молодой, чуть больше двадцати, но в ее глазах угадывалась мудрость не по годам зрелого человека – хищная мудрость, унизанная хитрыми и даже коварными изюминками.

– Прокурор добавит, – скорее машинально, нежели осознанно сострил он.

– Возможно, – вроде бы шутливо, но с глубоким смыслом в глазах улыбнулась она. – Сначала будет возбуждено дело, затем вам предъявят обвинение, будет суд, будет приговор…

– Вы хотите сказать, что дело еще не возбуждено? – приятно удивился Андрей.

– Пока нет. Пока лишь прокурор назначил служебное расследование, но проводить его буду я, а не ваше начальство.

– Я не возражаю, – пытаясь скрыть чувство облегчения, сказал он.

– А вы не расслабляйтесь, – предостерегающе и даже жестко улыбнулась она. – Все очень серьезно. И служебное расследование лишь предваряет уголовное… Сейчас вы расскажете мне, как так могло случиться, что гражданин Окулов получил сотрясение мозга тяжелой степени.

– Я бы рассказал, но у меня нет слов, – едва заметно усмехнулся Андрей.

– Может, я вам подскажу?

– Может, и объяснение за меня напишете?

– Нет, объяснение вы напишете сами… Но с моих слов, если у вас нет своих…

– Да нет, слова есть, но в основном матерные… А объяснение я уже писал – на имя своего начальника. Если не возражаете…

Андрей поднялся со своего места, обошел со спины сидящую в кресле Толоконникову. Компьютер был включен, мышка на месте, файл с объяснением он нашел в два счета, раскрыл его, подтянул к себе клавиатуру, чтобы изменить «шапку» в правом верхнем углу. Девушка была совсем близко от него, ее волосы головокружительно пахли черемухой, а сама она пьянила, как маковое поле – напуская сладкую дрему, но вместе с тем возбуждая мысли…

– А если возражаю? – насмешливо, но едва заметно дрогнувшим голосом спросила она.

Андрей слышал о четырех зонах личного пространства – общественная дистанция, социальный контакт, личная и, далее, интимная близость. Последняя зона предполагала расстояние от десяти до тридцати сантиметров, и если так, значит, именно в ней он сейчас и находился. По утверждению психологов, он должен был сейчас испытывать чувство стеснения и неловкости, но этого не было. Вика же, похоже, была чуточку смущена, но при этом не предпринимала попытки вырваться на дистанцию социального контакта.

– Но я же быстро, раз-два – и готово. На чье имя писать объяснение?

– Прокурору Рубежного района Полотняку Ивану Герасимовичу… Через мою голову.

– В каком смысле?

– В самом прямом! Вы пишете через мою голову, вы дышите мне в затылок!

Она выражала свое возмущение, но даже не шелохнулась, чтобы встать с кресла.

– Обязуюсь не дышать…

Андрей действительно затаил дыхание и вдохнул воздух в легкие лишь после того, как лист с готовым объяснением выполз из узкого жерла принтера. Вернулся на свое место и только затем поставил подпись напротив своей фамилии. Подал лист Виктории.

– Прошу вас, ознакомьтесь!

– Экий вы! – непонятно, то ли с осуждением, то ли с одобрением, но бодро улыбнулась она.

Взяла объяснение и углубилась в чтение. Резюме выдала в устной форме.

– Не пойдет.

– Почему?

– Во-первых, объяснение должно быть написано от руки.

– А во-вторых?

– Во-вторых, вы не указали свидетелей, которые могли бы подтвердить вашу версию.

– Свидетели есть, но не в мою пользу. И зовут ее Катя, а если точнее – Екатерина Никитична Сатарова.

– Именно так. Гражданин Окулов указал ее в своем заявлении… И мне не совсем понятен сарказм, с которым вы о ней говорите…

– Скажите, у вас есть муж?

– Это здесь при чем? – удивилась и возмутилась Виктория.

– Как бы вы отнеслись к тому, что ваш муж свидетельствовал против вас?

– Во-первых, он бы не стал делать этого… А во-вторых… – Она в смятении глянула на обручальное кольцо, как будто впервые увидела его, покрутила на пальце, даже сняла. Но тут же вернула на место. – Мне кажется, мы уклонились от темы…

– А мне так не кажется… Зачем вы носите это кольцо?

Андрей спросил мягко, но вопрос прозвучал достаточно резко. Виктория ошеломленно распахнула глаза.

– Как это зачем?.. Потому что я замужем…

– Вы меня не убедили.

– А я и не собиралась перед вами оправдываться, – еще больше смутилась она.

– Носите кольцо в качестве самообороны?

– Что?.. Мне говорили, что с вами будет сложно, но я не думала, что настолько…

– Кто говорил?

– Коцоев Казбек говорил…

– Я знаю Казбека, – озорно улыбнулся Андрей. – Еще тот ходок… Но к замужним, точно, не пристает. Принцип у него такой.

– В отличие от некоторых…

– Разве ж я к вам пристаю?.. Да и не замужем вы…

Виктория смятенно провела пальцами по красной от волнения щеке, пристально и раздосадованно посмотрела на него. И вдруг улыбнулась – ярко, искренне, во всю ширь своей души. От ее официальной неприступности не осталось и следа, равно как и краски на щеках.

– Я бы могла спросить вас, откуда вы это узнали. Но я не стану делать этого. Я вижу, что вы сами догадались.

– Догадался.

– Это действительно оборона, можно сказать, круговая оборона…

– От таких, как я.

– И от таких, как Казбек…

– Но Казбек следователь, что ему стоит заглянуть в ваше личное дело?

– В мое не заглянет, – уверенно сказала она.

Андрей не стал спрашивать, за какими такими печатями хранится ее личное дело. Лишнее. Главное, что Виктория не замужем, а все остальное – мелочи жизни.

– А в душу лезть к себе я не позволяю, – добавила она. – И Казбеку, и всем… В том числе и вам…

Виктория набрала в легкие побольше воздуха, медленно выдохнула его вместе со всей накопившейся в ней неуверенностью. Выдохнула, меняясь в лице. Снова стала неприступным форпостом громоздкой прокурорской крепости.

– Итак, что вы хотели мне сказать о гражданке Сатаровой? – с важным видом спросила она.

– Я хотел сказать, что тоже не женат.

– Боюсь, что к существу нашего дела это не имеет никакого отношения.

– Личного дела или служебного?

– У нас нет с вами личных дел.

– Зато с гражданкой Сатаровой у нас были личные дела. Были. Я мог бы на ней жениться, но…

Он нарочно затянул паузу, чтобы Виктория прониклась пикантностью момента.

– Что – но? – заинтригованно поторопила его девушка.

– Она ушла к гражданину Окулову Борису Антоновичу. Причина банальна и стара как мир. Золушка грезила о принце, Ассоль из «Алых парусов» тоже принца ждала… Борис хоть и не тянет на принца, но денег у него достаточно, вот Катя и клюнула.

– Золушка не грезила о принце. Золушка просто работала…

– И Катя просто работала, пока Бориса не встретила… Был бы он принцем, на дуэль бы меня вызвал. А так исподтишка, как последний… Сам на меня с битой кинулся, а на прием попал, сразу сопли распустил…

– И Катя это видела? – не без возмущения спросила Виктория.

– Да… Я вчера с ней разговаривал, пытался ее вразумить.

– И что?

– И слышать ничего не хочет.

– Плохо… А вы не пытались искать людей, которые видели, как гражданин Окулов замахивался на вас битой?

– Маху дал. Машины мимо проезжали, надо было хотя бы пару номеров запомнить. Знать бы, где упасть…

– А вы упали. Подножку вам подставили… Что ж, будем разбираться.

– Я слышал, прокурор настроен решительно.

– Да… Скажу вам по секрету: он с Окуловым в одном классе учился. Я имею в виду Антона Борисовича.

– А он, похоже, хочет поиметь меня… Извините за резкость.

– Я не барышня из Смольного, – мягко и в какой-то степени заговорщицки улыбнулась Виктория. – И не с принцами работаю…

– Я и не говорю, что принц.

– И не надо быть им. Принцы только в сказках бывают хорошими, а в жизни с ними лучше не связываться…

– И не связывайтесь.

– Не буду, – пасмурно, одной щекой попыталась изобразить она улыбку.

У Андрея создалось впечатление, что у Виктории был в жизни свой «принц», на котором она обожглась, возможно, даже опалила крылышки.

– Так что мне грозит? – спросил он.

– Ничего… Пока ничего… А там видно будет… Мне, наверное, уже пора.

Она посмотрела на него так, словно не желала покидать этот кабинет. Но Андрей упустил этот момент и ничего не заметил.

Глава двенадцатая

Нила сдержала обещание, и вчера вечером в камеру доставили средних размеров, но жидкокристаллический телевизор с плоским экраном. Была еще и DVD-приставка, но прилагающиеся к ней диски почему-то до адресата не дошли. Надзиратель пояснил, что видео порнографического толка строго-настрого запрещено, потому и было изъято еще на приемном пункте. Вадик крикнул ему, что там была эротика, на что получил ответ, дескать, в тюрьме для арестантов не только эротика, но даже обычные шахматы – порнография, потому что там ферзь – как он сказал, особа женского рода, – сама догола раздета и в игре всех раздевает. Сказано это было в привычном для тюрьмы матерно-философском изъяснении, от которого если и тянуло на смех, то на нервно-истерический.

Самозванный смотрящий Вадик играл в демократию. Мог бы установить телевизор за ширмой в своем углу, но как истинный поборник справедливости он выставил его на всеобщее обозрение. Илья не возражал. Ему вообще было все равно. Телевизор перестал радовать его уже на второй час после подключения. И ночью, когда на одном из дециметровых каналов вышла в эфир передача про секс и с «клубничными» картинками, он демонстративно повернулся на бок и постарался заснуть.

Утром после подъема он умылся, побрился и снова завалился на шконку, хотя в сон ничуть не тянуло. И завтрак его не порадовал, хотя вчерашняя посылка из дома изобиловала деликатесами. Он уже не боялся тюрьмы, привык к дурным запахам и к сырым темным потолкам, что давили на психику, как булыжный гнет в кадке на квашеную капусту. Но нервы не выдерживали ощущения безысходности, гудели как провода под напряжением на ветру – цеплялись друг за друга, искрили, били током по телу и сознанию.

После завтрака камеру вывели на прогулку – на крышу тюремного здания, в специальный дворик с небом в клеточку. Солнце в небе, рядом с ним небольшая тучка, не делающая погоды, ласковый ветерок. Но солнце светило тем, кто на воле, а тучка, казалось, предназначалась для измочаленных тюрьмой арестантов. Чем больше Илья смотрел на эту тучку, тем сильней воспаленным воображением раздувал ее до размеров слоновьего стада.

Он стоял, опершись спиной о грязную, изгаженную мерзописцами стену, и курил, с каким-то самому себе непонятным исступлением всматриваясь в тучку. Продолжай он в том же духе, уже к концу прогулки она могла бы заслонить собой не только небо, но и все его сдвигаемое по фазе сознание.

– О чем думаешь? – услышал он знакомый и оттого шокирующий голос.

В двух шагах от него, не смея приблизиться, стоял Музыкант.

– Ты что, петушара, опух! – ошалело спросил Илья.

В общем-то, он не имел ничего против этого презираемого существа. Ну, есть у него склонность к извращениям, но ведь это врожденный порок. Сначала природа отыгралась на парне, затем сокамерники. Но вся соль тюремной философии в том и заключалась, что обиженных жалеть нельзя. Малейшая капля сочувствия к ним могла навлечь подозрения и даже обвинения в собственной неполноценности – со всем отсюда вытекающим. Опущенных полагалось презирать и унижать при малейшей возможности.

– Да ладно тебе! – в испуге от собственной смелости махнул рукой Музыкант. – Мы здесь одни, никто не услышит…

И действительно, Илья стоял в отдалении от общей массы сокамерников. Прогулочный дворик был рассчитан на тридцать-сорок арестантов, а сейчас в нем человек десять, и то вместе с контролером у входа. Немного народу в камере, да и дела у многих – кого-то на суд повезли, у кого-то встреча со следователем, у кого-то с адвокатом. И только один Илья как неприкаянный. Даже следователя по его делу до сих пор нет, вот-вот должен появиться, но пока тишина. Может, ощущение этой неприкаянности и сподвигло его на уединение…

– Что тебе надо?

– Ну вот, уже лучше, – натянуто улыбнулся Музыкант.

– Ты давай без предисловий, а то ногой в ухо заряжу!

Он неспроста упомянул часть своего тела, которым смог бы наказать обнаглевшего «петуха». Опущенных нельзя было бить руками – только ногами. Идиотские законы, идиотская логика, но, как бы то ни было, он не имел права пренебрегать ими, дабы не оказаться в одном углу с Музыкантом.

И все же обиженный не обошелся без подготовительного текста:

– Ты вчера телевизор не смотрел, а там стриптиз крутили.

– И что?

– Тебя женщины не интересуют?

– Тебя в какое ухо двинуть?

– Нет, я серьезно… Камера у вас какая-то не такая, как будто я для того только и нужен, чтобы сортир чистить. А мне деньги нужны… Тысяча рублей за всю ночь…

– Что ты сказал? – вспылил Илья.

– Хорошо, пятьсот… Я на воле меньше штуки баксов не брал…

– Ах ты, проститутка!

Илья сумел дотянуться ногой до его уха, но плохая растяжка смазала удар. Музыканта даже не качнуло в сторону, но на шаг он отступил.

– Что такое? – спросил появившийся Кирилл.

Илья заметил знакомую и пугающую одержимость в его глазах. Именно в таком состоянии он избил до полусмерти Сельдеца после того, как тот назвал его проституткой. Сейчас прозвучало то же слово, и, судя по всему, Кирилл его услышал.

– Кто проститутка?

– Да вот эта голубизна! – презрительно скривился Илья. – Пятьсот рублей за ночь.

– Точно проститутка, – согласился Кирилл.

Нездоровый блеск в его глазах усиливался, сумрачный туман сгустился до темноты. Но, на свою беду, Музыкант не понял всей остроты момента и неосторожно ляпнул:

– Зато на всю ночь. Можете вдвоем.

– Проститутка!!!

Кирилл сорвался с расшатанных тормозов и в безумном порыве ударил его ногой в живот. Еще удар, еще… Музыкант упал, но Кирилла это не остановило. Он продолжал избивать его ногами до тех пор, пока во дворике не появились спецназовцы дежурной смены. Кирилла самого сбили с ног, сковали руки наручниками, пару раз для острастки ткнули дубинкой в область почек и куда-то повели.

– Что это было? – спросил у Ильи Вадик.

– Я так понял, он очень не любит проституток.

– Где здесь проститутки?

– Да вот это чмо!

Музыкант сидел на полу, обхватив руками окровавленную голову. Сидел и качался, как китайский божок, в ожидании, что хотя бы тюремщики его пожалеют и отведут в санчасть. Но что-то никто не спешил ему на помощь.

– Какая ж это проститутка? – разочарованно протянул Вадик. – Я думал, ты договорился…

– С кем?

– С проститутками. Тьфу ты, с вертухаями, ну, чтобы они настоящих проституток привели…

– Нет, я не договаривался.

– А может, организуем?

– За мой счет? – усмехнулся Илья.

– Ну зачем за твой? – замялся Вадик. – За счет общака. Только там денег мало, если ты добавишь… А я сам все организую.

– Я-то добавлю. А потом на мели останусь.

– Жена подкинет.

– Не подкинет, если узнает, куда деньги пошли.

– Как она узнает?

– А так и узнает. На то она и жена…

Илья жалел о том, что не послушал Эльвиру и не сбежал вместе с ней в синие дали. Но к Ниле, к домашнему уюту тянуло по-прежнему. Попасть бы домой, запереться бы в сауне, а потом с разгона в холодную воду озера. И супружеская постель соблазняла…

Но не попасть ему домой, не побаловать себя и женушку. Такое предчувствие на душе, что сгниет он в этой проклятой тюрьме.

Уже в камере, после прогулки, он узнал, что за нарушение режима Кирилла водворили в карцер на пятнадцать суток. А еще спустя какое-то время его самого вызвали на допрос к следователю. Оказалось, что не забыла о нем прокуратура. Но Илья не уверен был, что предстоящая встреча пойдет ему во благо.

* * *

Альберт Денисович Початый производил впечатление человека отзывчивого и добродушного. Среднего роста, полноватый, с блестящей лысиной во всю голову, от природы приподнятые брови, маленькие веселые глазки, мягкий улыбчивый рот, округло-припухлый подбородок, выдающий в нем человека со слабым характером. Но внешность, как известно, бывает обманчивой. Андрей не первый год был знаком со следователем Початым и знал, сколь хитро-коварная сущность скрывается за его безобидной оболочкой.

Андрей пригласил его в кабинет, угостил крепким кофе, куда не преминул добавить немного коньяку из личных запасов. Казалось, благодарность Початого не знает границ – он радостно фыркал, как ежик, занесенный с холода в тепло, в глазах угадывалось выражение непомерного счастья. Казалось, спроси его о чем-нибудь, и он тут же распахнет перед тобой душу, изольет ее до самого дна.

И действительно, Альберт Денисович с готовностью откликнулся на предложенный разговор. Но Андрей очень сомневался в том, что много узнает от него.

– Андрюша, если вас интересует это дело, то вы можете положиться на меня, я буду держать вас в курсе всех событий, – скороговоркой, любезно улыбаясь, выдал он. – Что конкретно вас интересует?

– Меня интересует Илья Теплицын.

– О! Меня он тоже интересует.

Альберт Денисович сделал маленький глоток из кружки, поставил ее на свою папку, лежавшую поверх стола. Это была кожаная, но примитивная, в общем-то, папка, при неправильном положении документы из нее вываливались, потому следователь сразу же, как только вошел в кабинет, определил ей место на столе.

– Вы ведете его дело.

– Нет, его дело ведете вы, – приторно улыбнулся Початый. – А я веду дело об убийстве гражданки Окуловой.

– Но Илья Теплицын проходит по этому делу в качестве обвиняемого. И вы его сегодня допрашивали.

– Нет, Андрюша, друг вы мой, я его не допрашивал, я с ним, можно так сказать, знакомился. А зачем его допрашивать, если все и так ясно. Явка с повинной, чистосердечное признание, опять же анализ ДНК готов…

– Он признался в том, что случайно столкнул Окулову в воду. А факт ограбления?

– Да, в ограблении он не признался. Ну и что? Все будет решать суд, а для суда все ясно – обвиняемый попытался скрыть отягчающее дело обстоятельство, а поскольку при обыске у него нашли перстень потерпевшей, то ему от обвинения по этому обстоятельству не уйти… И в половой связи он с ней состоял, именно он… Все предельно ясно, дорогой вы мой… Кофе у вас вкусный, доложу я вам.

– Где уж вкусный – так, растворимый.

– Да, но с коньячком. Спасибо, Андрюша, уважили вы меня.

– Значит, по делу Теплицына все предельно ясно?

– Не совсем, – поморщился Початый. – Обвиняемого будет защищать Рома Сапонин… Когда-то у нас в прокуратуре начинал, а сейчас лучший адвокат в районе. С ним будет не просто. Как бы Теплицын показания не изменил…

– Может, мне как-то посодействовать тому, чтобы этого не случилось? – осторожно предложил Андрей. – Я могу поговорить с Теплицыным, скажу ему, чтобы он не делал глупостей…

– Поговори, Андрюша, поговори.

Початый растянул губы в широкой улыбке, но глаза ничего не выражали. Как будто ему было все равно, сможет Андрей убедить подследственного или нет. Как будто он и без того был уверен в том, что суд в любом случае примет сторону обвинения.

– А если он все-таки заберет заявление?

– Все равно дело в шляпе. Алиби у Теплицына нет, муж потерпевшей видел, как он ее увозил, при обыске у него обнаружен перстень, изъятый впоследствии с соблюдением всех уголовно-процессуальных норм…

– И вдобавок ко всему муж потерпевшей не видел, как он привез ее обратно, – добавил Андрей.

– Совершенно верно.

– Но ведь он видел, как ее увозил человек, которого она любила.

– Видел.

– А когда она вернулась, убил ее в порыве ревности.

– Ну что ты, Андрюша! – как на несмышленыша посмотрел на него Початый. – Я разговаривал с Антоном Борисовичем, милейший человек…

– Вы разговаривали с Антоном Борисовичем? Но ведь вы же только-только назначены на это дело. Вы только что впервые встречались с подследственным, но уже успели поговорить с мужем потерпевшей…

Альберт Денисович понял, что ляпнул лишнее. Но гримасу раздражения спрятал за наивно-недоуменной улыбкой.

– Андрюша, ну что вы такое говорите! Антон Борисович сам заглянул ко мне в кабинет. Как только узнал, кто назначен на это дело, так и заглянул…

– Ну, заглянул так заглянул, мне-то какое дело.

– Да нет, Андрюша, дело у вас есть. Давайте без обиняков. Илья Теплицын приходится мужем вашей родственницы, поэтому вы так о нем печетесь. Так что в этом деле у вас личный интерес, – по сути, Альберт Денисович обличал Андрея, но улыбался при этом так мило и благодарно, как будто только что получил из его рук приз в миллион долларов.

Хитрый жук, из тех, кто мягко стелет, но больно кусает, мысленно отозвался о нем Андрей.

– А у вас какой интерес? – той же улыбкой ответил он.

– Исключительно служебный… Но если вы не верите, это ваше личное дело, Андрюша. Как говорится, собака лает, а караван идет.

– Это я-то собака?

– Ну что вы, Андрюша! Как можно!.. Каюсь, сравнение не совсем удачное. Но караван все же идет.

– Счастливого ему пути!

– И правильно, Андрюша! Зачем нам усложнять наши с вами отношения? Мы же всего лишь лошадки, вас толкают с одной стороны, меня с другой…

– Кто вас толкает?

– Андрюша, ну зачем ты так? – укоризненно покачал головой Альберт Денисович. – Давай договоримся – ты не лезешь в мои дела, а не лезу в твои… Кофеек у тебя хороший, может, еще кружечку сделаешь?

Судя по самодовольному выражению лица, в этой, в общем-то, конфликтной ситуации Початый держался очень хорошо – не волновался, не переживал. Словом, контролировал ситуацию. Но, как оказалось, спокойным он оставался только внешне, внутри же не все было ладно. Андрей сыпнул ему в чашку растворимого кофе, залил порцию кипятком, бросил два кубика рафинада. Он видел, как дрогнула рука Альберта Денисовича, когда он взял кружку. А когда он возвращал ее на место, рука дернулась еще сильней. Чашка выскользнула из руки, упала на уголок папки и уже вместе с ней полетела вниз. Темная горячая жидкость выплеснулась следователю на колени, из раскрывшейся папки полетели на пол бумаги.

– Какой же я неловкий, черт возьми! – болезненно поморщился Початый, не обращая внимания на испорченные брюки, принялся собирать документы.

Андрей хотел было ему помочь, но он его остановил:

– Не надо! Я сам!

Попавшие в эпицентр кофейной катастрофы листы были мокрыми и грязными, но Початый, ничуть не смущаясь, смешивал их с чистыми и сухими бумагами. Кое-как сбил их в неряшливую стопку, сложил в папку.

– А ведь я портфель собирался покупать, – успокаиваясь, посетовал Альберт Денисович. – Как же не вовремя… И брюки мокрые. И грязь в кабинете развел…

– Ничего страшного. Сейчас наведут порядок.

– Да, да, пусть наводят… А я пойду, Андрюша. Пойду, раз уж я такой неловкий…

Следователь сумбурно попрощался и так же суматошно, в расстроенных чувствах ушел. Андрей вышел из-за стола, осмотрел «место происшествия». Осколки разбитой чашки, затертые языки липкой жидкости, из-за стола выглядывает уголок какого-то листка. Он не поленился, нагнулся, поднял его с пола. «Анализ диатомового планктона…»

Андрей не стал вчитываться в содержимое. Сунул потерянный листок под пресс допотопного сканера, за долгих пять минут перебросил текст на свой компьютер. И сразу же вернул листок на место.

Только он это сделал, как открылась дверь и в кабинет ввалился Початый. Он был взмыленный и взволнованный, что не мешало ему радушно улыбаться. Только сейчас его улыбка казалось дурашливой – так может веселиться клоун во время выступления со страшными коликами в животе.

– Андрюша, я у вас ничего не забывал?

Его потуги, с которыми он изображал безмятежность, вызывали смех.

– Вроде бы нет.

– А можно, я еще раз посмотрю?

Не дожидаясь разрешения, он еще раз осмотрел место, где обронил бумаги, и в конце концов обнаружил искомое заключение. Спешно, если не сказать – лихорадочно сунул его в папку.

– Как чувствовал, что потерял, – облегченно вздохнул он.

– А что там такое? – с видимым равнодушием спросил Андрей.

– Да так, пустяк, даже не документ… Ну все, Андрюша, еще раз желаю всех благ!

Початый ушел, и Андрей вывел на монитор изображение бумаги.

Он учился в школе милиции и примерно знал, для чего в судебной экспертизе проводится анализ планктона. Берутся пробы воды в легких утопленника и водоема, где его нашли. Если анализы совпадают, значит, именно там он и утонул, если нет, ищут место, где человек принял на грудь смертельную порцию воды.

Он вчитался в коряво-протокольные и скупые на эмоции строки документа. «Содержащиеся в легких потерпевшей частицы диатомовых водорослей не соответствуют среде утопления. Планктон, выделенный из легких потерпевшей, характерен для морской воды тропической среды…»

Андрей присвистнул от удивления. Морская вода?! Откуда у них в реке могла взяться морская вода?!. Вот почему Початый так разволновался, обнаружив пропажу столь ценной и опасной для его версии бумаги. Ведь анализ планктона в корне меняет дело. Не в реке утонула Эльвира Окулова, значит, не Илья Теплицын ее туда сбросил. Если не он, то кто же?

Глава тринадцатая

Сколько помнил себя Борис, больницы всегда наводили на него тоску. Мрачные серые корпуса, тяжелая атмосфера страданий и боли. Он хорошо помнил, как в больнице умирала его мать. Острая сердечная недостаточность, неудачная операция, реанимационная палата. Врачи боролись за ее жизнь, но… Это случилось одиннадцать лет назад. Борис уже тогда был достаточно взрослым человеком, но больничные ужасы, навеянные болью умирающей матери, так врезались в сознание, что он всякий раз вздрагивал, когда проезжал мимо районной больницы.

Но все изменилось два года назад. Он познакомился с красивой женщиной, которая оказалась врачом той самой больницы. Между ним и Леной возникла страсть, но она была замужем, а ее муж оказался настолько ревнивым и подозрительным человеком, что о встречах на стороне в неурочное время не могло быть и речи. Но Борис нашел выход – он лег на профилактическое обследование в платную, повышенной комфортности палату, и Лена, как лечащий врач, получила неограниченный доступ к его телу.

За две недели они заметно охладели друг к другу, но через год, когда Борис лег в больницу снова, их чувства обрели прежнюю пылкость. Правда, в этот раз их хватило всего лишь на неделю.

Сейчас он снова в больнице. И вспыхнувшие с новой силой чувства пока еще на высоте. Лена пришла к нему с капельницей, и процедура длилась до тех пор, пока он сам ее не «прокапал». Симпатичная женщина с хорошей фигурой и чудесной – нежной и приятно влажноватой на ощупь – кожей… А капельницу она ему все-таки поставила. И ушла, оставив его в одиночестве – прокручивать в памяти и смаковать только что изведанные отрадные в своей интимной остроте моменты.

Борис пребывал в превосходном настроении, его даже не испортил небольшой женский каприз со стороны Лены. Она положила глаз на красивый и, соответственно, дорогой летний костюмчик, ну а поскольку на покупку денег у нее не было, раскошелиться пришлось ему. В сущности, он уже привык к тому, что все женщины – замужние и холостые, состоятельные и нет – всегда нуждаются в деньгах. И на своих женщин он денег не жалел, в разумных, конечно же, пределах.

Лена появилась ровно за минуту до того, как в капельнице должно было закончиться лекарство. Она была отличным врачом, всерьез работала над кандидатской, ее ставили в пример, но если бы она вдруг потеряла квалификацию, ее могли бы оставить в больнице в качестве дежурной медсестры. Все знает, все умеет, рука у нее легкая – в вену попадает с первого раза и совсем не больно, как некоторые. Ей бы еще халатик покороче да вырез на груди пошире да поглубже, не помешали бы белые ажурные чулки и туфли на высоком прозрачном каблуке – тогда хоть на фото в «Плейбой», в раздел «наша сексуальная медицина». Но халат на ней был самый обыкновенный и туфли почти без каблука. И все равно Борис почувствовал прилив чувств и выразил их чувственным движением – рукой, по спине и ниже.

– Ну что ты? – кокетливо возмутилась она. – Я же дверь не закрыла…

– А виагру зачем капала?

– Виагру?! Ну ты шутник!.. А что, действует?

– Угу.

– Тогда вечерком. А еще лучше завтра. Я завтра на сутки заступаю.

– И завтра, и сейчас…

Беспокойные мысли порождали беспокойное движение рукой – ничуть не стесняясь, Борис усиленно массажировал нижние женские полушария. И в тот момент, когда Лена собралась отстраниться, дверь в палату открылась. Борис вздрогнул. Вошедший мог видеть, чем они здесь занимались. А им мог оказаться муж Лены – в недавнем прошлом боксер-тяжеловес. Еще это могла быть Катя. Хоть она и не самая красивая девушка из тех, с кем ему приходилось спать, но он обещал на ней жениться и даже собирался сдержать свое слово. Не хотелось бы стать объектом ее истерики.

Но в палату вошел отец Бориса.

– Здравствуйте, Антон Борисович, – смущенно улыбнулась ему Лена. И добавила, чтобы оправдать себя: – Кажется, ваш сын идет на поправку…

– Почему, кажется? – улыбнулся Борис.

– Потому что у вас, Борис Антонович, мужской тонус очень сильный. Но нездоровый! Еще раз такое повторится, мне придется вас выписать!..

– Все, все, больше не буду! – Борис покаянно закатил глаза и смиренно скрестил на груди руки.

– Как здоровье больного? – с серьезным выражением лица спросил у Лены Антон Борисович.

– Обследование продолжается, – в тон ему ответила она. – Пока все хорошо. Завтра проведем томографию мозга, думаю, что и там все в порядке.

– Как все в порядке? У него же сотрясение мозга!

– Сотрясение мозга?!.. Ах да! – спохватилась Лена, но было уже поздно.

Антон Борисович все понял, брови его нахмурились.

– Я могу поговорить с сыном? – спросил он.

Нервным кивком головы Лена выразила свое согласие и поспешила покинуть палату.

– Обследование, значит? – спросил Окулов-старший.

– А что, разве плохо за своим здоровьем следить? – Окулов-младший не чувствовал за собой вины, но взгляд все же отвел.

– А как же сотрясение?

– Ну, и сотрясение есть… Так, чуть-чуть…

– Не чуть-чуть! Там у тебя полноценный ушиб мозга. Ушиб-то полноценный, зато сам ты неполноценный!.. Умом ты повредился, сынок, вот что я тебе скажу.

– Да будет тебе, было бы из-за чего переживать.

– Справку липовую мне подсунул?

– Да нет, у меня правда сотрясение мозга. Ну, не тяжелой степени, конечно, даже не средней… Но факт есть факт, меня ударили, я упал, ударился головой.

– Вот я и говорю, что сильно ударился… Эта постаралась? – Антон Борисович пренебрежительно кивнул вслед ушедшей Лене.

– Ну почему «эта»? Между прочим – врач, специалист высокого класса, без пяти минут кандидат наук…

– Без пяти минут в постель с тобой чуть не легла… Или уже было?

– Ну как бы тебе сказать… – плутовски повел глазами Борис.

– Так и говори… Ты, кажется, и в прошлом году на обследовании лежал. И в этом…

– И в позапрошлом.

– А ведь тебе только тридцать. Не рано ли о здоровье думать начал?

– Береги честь и здоровье смолоду.

– И как это твое, гм, здоровье зовут?

– Елена Геннадьевна… Стыдно, папа, лечащего врача своего сына не знать. Она, между прочим, знает, как тебя зовут.

– Шашни с ней крутишь?

– Так хорошенькая же.

– Ну и женился бы на ней.

– Да можно было бы, но ее муж против…

– Пусть разведется.

– И ребенка мужу оставит?

– Нет, с ребенком нам не нужно! – Антон Борисович решительно мотнул головой.

– Ну так у Кати нет ребенка. На ней и женюсь.

– И женись… Нравится она мне. Симпатичная. И за тебя горой…

– А может, ты сам на нее глаз положил? – шутливо поддел отца Борис. – Ты же молоденьких любишь… Да не обижайся ты, шучу я.

– Не надо со мной так шутить. Все-таки я твой отец. А ты хоть и взрослый, а воспитывать тебя придется. Ты вот дурью маешься, а я по прокурорам бегаю, тебя, идиота, защищаю. И с этим, с Сизовым, вдрызг из-за тебя разругался!

– Ну и что? Козел он, этот Сизов.

– Чем он тебе не угодил?

– А хотя бы тем, что он с Катей до меня был… Чем тебе Теплицын не угодил, а? Он же тоже с этой, с твоей был… ну, до тебя…

– Что значит, с твоей? – взъерошился Антон Борисович. – Не с моей, а с Эльвирой!.. Я знаю, ты ее не любил. Но хотя бы перед ее памятью смирись!

– Ну ладно тебе, не злись. Эльвира так Эльвира…

– Нет Эльвиры. И Теплицын ее убил. А ты спрашиваешь, чем он мне не угодил. Мне все равно, что и с кем у нее было до меня. И этот выродок меня совершенно не волновал. И я бы его знать не знал, если бы он не убил…

– Успокойся, отец, тебе нельзя волноваться. А то в мою палату переедешь.

– Нет, не в твою, с тобой в реанимацию загреметь можно. Ты хоть знаешь, что Сизову вот-вот предъявят обвинение?

– Пусть предъявляют, мне-то что?

– Но ведь он тебя не бил.

– Как это не бил! Ты у Кати спроси, она видела, как я упал и головой ударился.

– Сизов говорит, что это была самозащита.

– Мало ли что он говорит. Есть свидетели, есть заявление, есть справка. Пусть отвечает перед законом. А то привык невинных в тюрьме держать…

– Невинных?! Где ты в тюрьме невинных видел?

– Да не видел я там ничего, потому как не был там никогда. А в газетах пишут, что в тюрьмах каждый второй невинный…

– А ты каким будешь, когда туда попадешь?

– Я?! Туда попаду? Что я там забыл?

– Не придуряйся. Сизов хоть и носит военную форму, но служит он в юстиции. И прокуратура – тоже юстиция. И в прокуратуре многих знает. Отзывы о нем хорошие. Порядочный человек, отличный специалист… Он даже взяток не берет. Другие берут, а он – нет.

– Ну и что с того? Если взяток не берет, значит, людей средь бела дня избивать может?

– Не избивал он тебя! Я же по твоим глазам вижу, что не было ничего!

– Да было… – подавленно протянул Борис.

– Не было!

– Ну не было… Ты же сам к прокурору ходил.

– Так я думал, что тебя действительно избили… И надо было мне тебе поверить…

– Если сыну не верить, то кому верить?

– Оставь болтологию для своей медсестрички.

– Врач она, а не медсестра…

– Без разницы! И не перебивай меня! Слушай, что я скажу!

– И что ты мне скажешь?

– И скажу!.. – Антон Борисович начал бодро, но вдруг замолчал – как будто с разгону наскочил на невидимую стену и тем самым сбился не только с мысли, но с дыхания. – Я даже не знаю, что тебе сказать… Сизову обвинение вот-вот предъявят. А следствие по делу уже началось. Что мне прокурору сказать, как объяснить ему, что мой сын – идиот!

– А не объясняй ничего. Что будет, то будет.

– А если против тебя все обернется? Если тебя за клевету привлекут?

– Что-нибудь придумаешь… Или я сам…

В голове у Бориса родилась гениальная, как ему самому показалось, мысль.

– Говоришь, он взяток не берет? Так давай сделаем так, что он возьмет взятку. Запишись к нему на прием и оставь конверт с мечеными деньгами…

– Ты в своем уме? – на полуслове оборвал его отец.

– А что? Надо же как-то наказать этого павлина!

– За что его наказывать?

– А не нравится он мне!

– Да, сынок, знал я, что ты у меня сволочной парень, но не думал, что до такой степени, – поднимаясь со своего места, изумленно и осуждающе протянул Антон Борисович. – Возьмись за ум, пока не поздно.

– А если поздно?

– Тогда жди ответный удар. Сизов – парень не простой. Может и отомстить… Если тебя за клевету привлекут, в тюрьме окажешься, а он там хозяин – ты хоть понимаешь, что это значит?

Борис не был дураком и знал, что тюрьма далеко не дом отдыха. Там балом правят отъявленные уголовники, а помыкают ими тюремщики вроде Андрея Сизова. И если Борис попадет в тюрьму, обратно он может и не выйти… Ему стало страшно, но все же уверенность в своих силах взяла верх над слабостью. Если отец не сможет уладить конфликт, Борис обязательно что-нибудь придумает, чтобы обезопасить себя. Может, он и привык во многом полагаться на отца, но, как бы то ни было, он сам по себе не последний в городе человек, у него есть и деньги, и связи. Он не даст себя в обиду…

* * *

Психологи утверждают, что созерцание аквариумных рыбок хорошо успокаивает нервы. Катя и сама не раз в том убеждалась. В доме у Бориса был огромный аквариум – широкий, с низкими толстыми стенками, чем-то напоминающий бассейн из бронированного стекла. Каких только рыбок там не было… Она часами могла лежать на полу на синтетической псевдомедвежьей шкуре и любоваться тихой, спокойной жизнью подводного мира. Нервы действительно расслаблялись, превращаясь в шелк.

И сегодня она лежала на полу, всматриваясь в морские глубины за толстым стеклом. С утра нервы были напряжены всполошным предчувствием скорой беды, она ждала успокоения, но тревожное ощущение лишь нарастало. В какой-то момент безмятежно наплывающая на нее рыба-бабочка силой воспаленного воображения превратилась вдруг в грозную пиранью. Кате показалось, что сейчас это зубастая хищница пробьет стекло и вцепится ей в горло, а за ней на нее навалится целая стая таких же чудовищ. Ощущение надвигающейся опасности было настолько реальным, что Катя вскочила с пола и даже огляделась по сторонам, как будто пираньи могли появиться со стороны двери, окна, вырваться жужжащим роем из камина.

Целых четыре дня она жила одна в большом доме. Сначала ей это нравилось, затем одиночество стало угнетать. Вчера она уже была близка к мысли отправиться домой к родителям, но Борис ее не отпустил. Он настаивал, чтобы она в его отсутствие жила здесь, смотрела за домом, хотя мог переложить эту заботу на свою горничную-кухарку, которую зачем-то отпустил домой в деревню. С одной стороны, Катю это радовало – если Борис ей доверял, значит, он уже видит в ней законную хозяйку собственного дома. А она хотела замуж, хотела жить в богатстве и роскоши. Но, с другой стороны, одиночестве ее тяготило, и совсем не обязательные визиты к Борису в больницу она воспринимала как приятную необходимость.

Сейчас она выйдет из дома, сядет в роскошную машину, утопит педаль акселератора до самого полика, и прочь тогда все тревоги и печали. Только она подумала о своей машине, как настроение подскочило, будто планка силомера под богатырским ударом. Борис не поскупился, отдал ей в личное пользование дорогой автомобиль, о котором она могла только мечтать, будь она сейчас не с ним, а с Андреем… Правда, раньше этот автомобиль принадлежал другой девушке, но Катя старалась об этом не думать.

Положа руку на сердце, она могла сказать, что с Андреем ей было лучше, чем с Борисом. Он был и сильным, и благородным, и ласки его шли от души, а не от похоти. Но Андрей был. Своим ужасным поведением Катя отвадила его от себя. Жалела о том, винила себя, но жизнь свою менять не хотела. Она давно поняла, что Борис – самовлюбленный эгоист и охотник за красивыми женщинами, но по-прежнему хотела выйти за него замуж. Ведь у него такой прекрасный дом, много денег, с ним можно по два раза в год выезжать на отдых за границу. С Андреем же она никогда не сможет себе этого позволить. С ним ее будут считать такой же неудачницей, каким она считает его самого…

Но как бы она ни думала об Андрее, на выезде из гаража ее посетила мысль, что было бы неплохо, если бы он вдруг появился возле дома и, как в прошлый раз, перегородил ей дорогу своей машиной. Пожалуй, она бы не стала вести себя так глупо и беспардонно.

И сердце ее невольно вздрогнуло, когда, выезжая из ворот, она увидела подъехавшую к дому иномарку. Это был изрядно подержанный «Фольксваген» малого класса, но ведь Андрей мог сменить машину…

Но из автомобиля вышла красивая, стройная девушка в форме прокурорского офицера. Очаровательная стильная брюнетка с интригующе-притягательным взглядом. Изящно сидящий на ней китель придавал ей дополнительный шарм, существенно повышающий градус произведенного впечатления. Катя поймала себя на мысли, что будь она мужчиной, вряд ли бы она пропустила мимо себя эту красотку.

Девушка направлялась к ней, и Катя не смогла удержать себя в машине. Вряд ли офицер была старше, чем она, и Катя собиралась обратиться к ней на «ты», но язык почему-то повернулся на «вы».

– Если вы ко мне, то я уже уезжаю, – в легком замешательстве сказала она.

– Далеко? – мило, но с колючими ежиками в глазах улыбнулась брюнетка.

– К мужу, в больницу.

– Может быть, он немного подождет? Мне бы хотелось с вами поговорить. Если, конечно, вы – Катя.

– Да, Катя… Екатерина Никитична…

– Ну зачем же так официально? Вы, например, можете называть меня просто Вика…

– А если не просто?

– Тогда следователь прокуратуры Толоконникова Виктория Михайловна.

Легким, изящным движением она извлекла из нагрудного кармана служебное удостоверение, раскрыла его, выставляя на обозрение.

– И что вы от меня хотите?

– Всего лишь поговорить.

– О чем?

– И о чем, и о ком… Мы так и будем стоять?

– Извините, я очень спешу.

Катя вдруг поняла, что следователь Толоконникова и была живым воплощением тех тревожных предчувствий, которые навалились на нее. Если она из прокуратуры, значит, расследует какое-то уголовное дело. А за клевету именно такие дела и возбуждают. Возможно, Толоконникова прибыла сюда, чтобы привлечь к ответственности и Бориса, и ее саму за то, что они оба оклеветали Андрея.

Если так, то ей не стоит разговаривать со следователем без адвоката. И Бориса нужно было как можно скорее предупредить о том, что к ним приезжали из прокуратуры.

– Но, может, все-таки уделите мне пару минут, – премило улыбнулась Толоконникова и вдруг так пронзительно посмотрела на Катю, что у нее душа вывалилась из груди, как баскетбольный мяч из корзины. – Или вы чего-то боитесь?

– Я?! Боюсь?! – нервно отозвалась она. – Я ничего такого не совершала, чтобы вас бояться!

– Да, но раньше вы были девушкой Андрея Сизова.

– А это здесь при чем?!

– Но ведь были.

– Была! А разве это преступление?

– А с чего вы взяли, что я должна вас в чем-то обвинять?

– Зачем же вы тогда приехали?

– Мне бы хотелось узнать от вас, что за человек Андрей Сизов, что он из себя представляет. Я хочу поговорить с вами как женщина с женщиной…

– А зачем это вам? – подозрительно сощурилась Катя.

– Ну, как бы вам это сказать… Андрей Сизов мне нравится. Как мужчина нравится. Но я по своей сути человек прагматичный, знаю, что выгляжу глупо, не могу изменить себе. Прежде чем бросаться в омут головой, я бы хотела знать, какая там водичка – теплая или холодная.

– Холодная! – выпалила Катя.

Казалось бы, и не нужен был ей Андрей, но внезапное появление соперницы, да еще интересной и красивой, вызвало в ее нервах завихрение ревности.

– Думаете, не стоит связываться с ним? – наигранно озадачилась Вика.

Но Катя не заметила этого притворства. Обида, досада и ревность смешались в ней в мыльный коктейль, желчная пена поднималась к глазам, лопаясь мелкими пузырьками, вызывала в них резь и даже слезы.

– Не стоит!

– Неужели он такой плохой?

– Хуже не бывает!

– Поэтому и друга вашего избил.

– Избил!

– Да, я знаю, вы давали свидетельские показания… Что ж, придется отправлять Андрея за решетку. Вам он не нужен, мне, пожалуй, тоже. Если он никому не нужен, пусть сидит. У меня, в общем-то, есть парень, у вас, я так понимаю, тоже, мы будем жить не тужить, а он пусть в сырой тюрьме пропадает…

– В сырой тюрьме?! Пропадает?!

Катя воочию представила темный каменный мешок с мокрыми от влаги и склизкими от плесени стенами, зловонная жижа вместо пола, цепи, кандалы, дыба… Разве ж Андрей это заслужил?

– А как вы хотели? За нанесение тяжких увечий полагается наказание в виде лишения свободы сроком до восьми лет.

– И что, Андрея посадят?

– Есть заключение судмедэкспертизы, есть заявление потерпевшего и показания свидетелей. Так что гражданин Сизов обречен.

– И что, вы ему не поможете? Вы же в прокуратуре работаете! И Андрей вам нравится…

– Уже разонравился.

– Но так нельзя!

– А ложные свидетельские показания давать можно?

– Это вы мне? Ложные?.. Да, ложные… Не было ничего, не бил Андрей Бориса. Он защищался. Борис битой хотел его ударить, а он защищался. Борис всего лишь упал и головой не сильно ударился…

– А сотрясение мозга тяжелой степени откуда взялось?

– Мне кажется, он это выдумал.

– А справка?

– Так сейчас же все продается и покупается… Постойте, я, кажется, что-то не то говорю! – спохватилась Катя.

Вика задела ее за живое, вывела из состояния душевного равновесия, развязала язык. Но Катя уже пришла в себя, она больше не позволит ей играть на своих слабостях.

– Как же не то, – строго, но не без ехидства посмотрела на нее Вика. – Вы сознались в том, что гражданин Сизов всего лишь защищался. И справка, которую представил ваш сожитель, оказывается, липовая…

– Неправда!

– Но вы же сами сказали.

– А вы ничего не докажете! Где протокол, где моя роспись!

– У меня есть разрешение прокурора на ведение аудиопротокола нашей беседы, а это… – Вика достала из кармана небольшой плоский предмет размером с мобильный телефон. – Это диктофон с высокой частотной характеристикой записи… Так что, Екатерина Никитична, мне больше от вас ничего не нужно. Пока не нужно. Понадобится дополнительная информация, я вас вызову повесткой. И не советую вам опаздывать…

Следователь Толоконникова уехала, а Катя еще долго стояла возле своей машины, обескураженно глядя ей вслед. Ее тревожные предчувствия сбылись: она предала Бориса, она оговорила саму себя. И что теперь будет?

Глава четырнадцатая

Посылки приходили исправно – Илья не голодал. Но пайке тюремного хлеба на ужин обрадовался. Паршивый хлеб, сырой, неудобоваримый, с какими-то совершенно несъедобными примесями. Но из него получался отличный клейстер. А от скуки в тюрьме – на все руки. За время, проведенное в камере, у Ильи накопилась масса сигаретных пачек, и знающие люди подсказали, как из них склеить полочку и навесить ее на стену возле шконки.

– Давай, давай, дело нужное, – приободрил его Вадик. – Сделаешь полочку, а вечерком мы ее обмоем, лады?

– Наливаешь? – насмешливо, с подковыркой глянул на него Илья.

Но Вадик ничуть не смутился.

– На общак отстегнешь, налью.

Илья слышал, что в других камерах общак – это свято. Но Вадик превратил его в фарс. Единственно, что делал по понятиям, так это собирал дань с пассажиров – так в тюрьме называли заключенных. А в плане расходов – полный бардак, как захотел, так и потратил. И в голове у него тоже бардак, хотя флюгер четко по ветру показывает.

– Отстегну, – кивнул Илья. – Но не для нас, для Кирилла. Вертухаю надо сказать, чтобы пузырек ему в карцер снес.

– Дорого встанет.

– Сколько скажут, столько и заплачу.

Илья принял решение и отказываться от него не хотел.

– Как знаешь. Ты купец, тебе и флаг в руки. Но и про нас не забудь, ладно?

– Не забуду.

Теперь Илья знал, что и в тюрьме жизнь есть. И к запахам дерьмовым привык, и нервная чесотка больше не одолевала. И быт свой наладил. Шконка у него с персональной ширмой. Лето уже не за горами, в камере с каждым днем все жарче, но от окна дует вентилятор – гонит воздух, в проходе между шконками едва слышно урчит забитый продуктами холодильник, на нем телевизор с плеером. В камере спокойно, никто не донимает, ни ругани, ни склок.

Словом, жить можно. И все же на свободе во сто крат лучше. Но и в этом плане не все потеряно. Следователь по делу хитромудрый, паутина у него мягкая, но липкая и цепкая настолько, что не выкрутишься. Но и адвокат знает свое дело. Скоро суд, и есть все шансы, что Илью освободят из-под стражи под залог. Надо всего лишь несколько дней перетерпеть.

Илья слегка намочил хлеб, перетер его через носовой платок – получилась вязкая липучая жижа, тюремный клейстер. Возможно, он не сможет накрепко схватить сигаретные пачки, но Илья гнался не за результатом, хотелось хоть как-то отвлечь себя от мрачной повседневной рутины.

Он склеил между собой две пачки, когда с грохотом открылись двери-тормоза и надзиратель втолкнул в камеру новичка.

Это был болезненной худобы кавказец с заячьими глазами и ястребиным носом. Роста выше среднего, но сутулый, и вообще сам по себе какой-то приниженный. Испуганно осмотрелся по сторонам, дернулся, подкинув повыше скатанный матрац с вещами, плотней прижал его рукой под мышкой. Зачем-то хлюпнул носом.

– Ну, чего молчишь? – не поднимаясь со своего места, громко спросил его Вадик. – Где твое здрасте?

– А-а, здравствуйте, добрые люди, – беспомощно улыбнулся кавказец.

– Ну вот, уже что-то. Ходи сюда, поговорим.

Кавказец, судя по характерным признакам – грузин, приближался к блатному углу медленно, робко и настороженно всматриваясь в людей на шконках. Молча кивал, приветствуя каждого. Наконец, подошел к Вадику, но остановился так резко, что скатанный матрац едва не вывалился из руки. Тогда, недолго думая, он аккуратно, но без спросу уложил его поверх одеяла на шконку, которая так и осталась закрепленной за Кириллом.

– Зачем ты так делаешь? – грозно нахмурился Вадик. И сказал с заметным и не присущим ему кавказским акцентом: – Зачем вещи не туда-сюда кладешь, да?

Илья подумал, что грузин тут же сгребет свою поклажу в охапку, но не тут-то было. Вместо того чтобы испуганно съежиться, он вдруг гордо расправил плечи.

– А если мне нравится это место?

Эта неожиданная метаморфоза развеселила и одновременно озадачила Илью. Но вмешиваться в разговор он не стал. Вадик смотрит за камерой, ему и обламывать новичка.

– А зовут тебя как?

– Тенгиз! А что?

– А то, что эту шконку Кирилл занимает. А он уважаемый человек…

– Я тоже уважаемый человек.

– Никто не спорит, Тенгиз, но это не твое место.

Вадик пребывал в благодушном настроении, поэтому глупый новичок больше веселил его, чем раздражал.

– Будет мое… Ты хоть знаешь, кто я!

– Знаю. На индюка ты похож. На тупого, надутого индюка. Так мы тебя и звать будем…

– Я – Тенгиз!

– Да, зовут тебя Тенгиз, а кличка у тебя – Индюк.

– А я говорю тебе, что я – Тенгиз! Вор в законе!

Вадик ошалело встрепенулся, глаза его расширились, как купола раскрывшихся парашютов. Илья и сам оторопел от столь оглушающего заявления. Это на воле вор в законе – фигура одиозная и малопонятная, в тюрьме – это не всегда видимый, но вполне осязаемый по силе своего влияния человек. Илье ни разу не приходилось встречаться с вором в законе, но он прекрасно знал, что есть особая камера, где сидит настоящий законник, смотрящий за всей тюрьмой. И хотя его власть почти не распространялась на камеру, где сидел Илья, но о нем здесь говорили уважительно и шепотом.

– Как ты сказал?

– Я вор в законе. Вот!

Тенгиз расстегнул рубаху и кичливо выставил на обозрение впалую грудь с нанесенной на нее татуировкой – птица с расправленными крыльями, в лапах болтающаяся на цепи восьмиконечная звезда.

– И что это такое? – недоуменно спросил Вадик.

– Это орел! Символ авторитета!

– Да нет, не орел это. Сорока это. Илья, зацени!

Действительно, птица больше смахивала на глупую и жадную сороку, нежели на гордого орла. А сама наколка была выполнена вполне качественно, отчего складывалось впечатление, что художник нарочно изобразил сороку.

– Да, на нее и похожа, – подтвердил он. – Она что, украла эту звезду?

– Вах! Зачем так говоришь? – неприязненно скривился Тенгиз. – Жалеть потом будешь!

– Ты, уважаемый, не кипятись, – Вадик поднялся со своего места, показал «вору» на шконку Кирилла. – Ты присядь, в ногах правды нет… Если она вообще есть…

Тенгиз сел, заносчиво уперев руки в бока. Но горделивая поза мало гармонировала с его растерянным взглядом. Похоже, он и сам понимал, что и близко не дотягивает до знатного титула «вор в законе».

– Ты сам откуда, Тенгиз?

– Мать из Грузии, отец из Грузии. Я сам в Грузии родился. Кутаиси знаешь?

– Ну, слышал. По-русски ты хорошо говоришь.

– Потому что живу в России. Дом у нас здесь, хорошо живем, родственников много…

– А короновал тебя кто?

– Говорю же тебе – родственников много. Дядя Шалва приезжал – раз, дядя Сандро приезжал – два.

– При чем здесь твои дяди, брат?

– Как при чем, неразумный ты человек? Дядя приезжал, шашлык ел, вино пил, жил у нас. Долго жил. И дядя Шалва, и дядя Сандро. А они уважаемые у нас на селе люди!..

– На каком селе? У нас город.

– Зачем у вас? Там, в Грузии село.

– Разве Кутаиси – село?

– Зачем так говоришь? Кутаиси – город, а родственники мои в селе живут, там недалеко, километров пятьдесят… Уважаемые люди, говорю. И дядя Шалва – вор в законе. И дядя Сандро – вор в законе. И меня уважили. Говорю же, шашлык ели, вино пили, хорошо их встретили. Сказали мне, что понравилось им у нас, поблагодарить хотели. Я им стол накрыл, шашлык-машлык, вино, а они меня таким же вором сделали. Вот орла сделали.

– У вас в Грузии все орлы на сорок похожи? – уважительным тоном, но с насмешкой в глазах спросил Вадик.

– Это не сорока! – злобно встрепенулся Тенгиз. – Это орел!

– Да орел, конечно, кто бы спорил. Я слышал, у вас в Грузии много воров в законе.

– Много. В каждом селе есть… Да, в Грузии много воров, а здесь мало. Теперь больше стало!

– А в зоне ты срок мотал?

– В зоне? Нет, не был я в зоне… А зачем, ты думаешь, я здесь?

– Зачем?

– Настоящий вор должен хоть раз побывать в тюрьме!

– Так ты что, на экскурсию к нам?

– Вай! Какой ты глупый человек! За кражу меня взяли. Если я вор, значит, воровать должен.

– И что ты украл?

– Кошелек украл. Мужчина шел, а у него в сумке кошелек, красивый такой с бисером. И еще косметичка там, ну, пудра-мудра. Я косметичку не взял, я ж не глупый. А то бы перепутал ее с кошельком. Нет, я кошелек взял… А она как закричит!

– Кто она, мужчина с косметичкой? – едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть, спросил Вадик.

– Ну да! Мужчина… Нет, женщина… Женщина то была… Как закричит!.. Мне бы убежать, да, но я человек гордый, никогда ни от кого не бегаю… Менты появились, наручники, сюда вот привезли…

– Да тебе-то чего бояться? Ты же вор в законе. Братва в пояс тебе кланяться будет. Опять же, грев из общака, да…

– Я знаю! – чванливо вскинул голову Тенгиз. – Мне говорили!

– Мы тебя, брат, сейчас накормим, напоим, спать уложим… Ничего, что я к тебе на «ты»?

– Тебе можно. Ты человек, я вижу, уважаемый, – не сразу, но все же согласился грузин.

– Уважаемый, само собой. Меня сам Чиркач знает!..

– Чиркач? А кто это?

– Ну ты, брат, даешь. Чиркач – тоже в вор в законе, он за нашей тюрьмой смотрит. Ты же должен это знать!

– Да знаю… Забыл просто…

– Ну, забил так забил.

– Да не забил, а забыл… И что Чиркач?

– Ну, мы с ним поговорили, он меня смотрящим поставил, ну, за этой камерой. Я теперь здесь самый главный…

– После меня, – напыщенно уточнил Тенгиз.

– Э-э нет, брат! Если Чиркач меня сюда поставил, то я главней тебя. Но я думаю, это временно. Ночью за тобой придут, к Чиркачу поведут…

– Зачем? – заволновался грузин.

– Если ты вор в законе, он обязан с тобой поговорить. Вопросы всякие задавать будет…

– Какие вопросы?

– Говорю же – всякие. За какой зоной смотрел, кого на этапах видел, кого на воле знаешь…

– Так я же за зоной не смотрел, – расстроился Тенгиз. – И на этапе не был.

– А на воле кого знал?

– Дядя Шалва знаю, дядя Сандро.

– Нет, этого мало, – решительно мотнул головой Вадик. – Я таких воров не знаю и Чиркач тоже не знает.

– Да нет же, воры они! Законные воры! Их все в нашем селе знают!

– Ну, если они первые воры на селе… Но двое не могут быть первыми на селе, да? Кто-то из них главней… Кто тебе наколку делал?

– Дядя Шалва.

– Плохой у него орел получился. Наверное, проверку на орла не проходил.

– Проверку на орла?!

– А ты что, не знаешь про такую проверку? – сокрушенно схватился за голову Вадик и умоляюще посмотрел на Тенгиза. – Ты, брат, Чиркачу об этом только не говори! Кто не прошел проверку на орла, тот не может считаться вором в законе. А ты что, правда этого не знаешь?

– Ну, слышал что-то…

Илья мысленно усмехнулся. Не мог Тенгиз слышать о такой проверке, потому что ее только что придумал Вадик. Чтобы разыграть и одурачить наивного самозванца. А в том, что Тенгиз не имел никаких прав на воровскую корону, Илья не сомневался.

– Слышал что-то, – передразнил грузина Вадик. – Ничего ты не слышал!.. Странно, эта благородная традиция от грузин пошла. А ты не знаешь… Я знаю, а ты не знаешь… Я тебе больше скажу, я сам пробовался на вора в законе, но эту проверку не прошел. Так и не стал законным… И ты, боюсь, не пройдешь…

– А надо? – испуганно спросил Тенгиз. – Я ведь уже в законе, зачем это мне?

– Да пойми, не можешь ты быть вором в законе, если не прошел проверку… Да и по любому ты должен ее пройти, если не хочешь опозориться перед Чиркачем. Он тебе все может простить, но если ты проверку не прошел… Если ты проверку не прошел, значит, самозванец ты, а с такими он не церемонится – ножом по горлу и в колодец.

– В колодец?! – ужаснулся лох.

– Ну, это образно. Не в колодец, а на продол к вертухаям. Но сначала ножом по горлу…

– А как он узнает, что я не прошел проверку?

– Да так и узнает. Только глянет, так и узнает! Ты посмотри на себя, ты же сейчас, как та квашня в кадке. Размазня, в натуре! Сразу видно, что проверку не прошел. А кто прошел, тот закаленный – у того и глаза орлиные, и стать орлиная, и мысли тоже орлиные… Потому что это даже не проверка, а целое испытание. Долгое и тяжелое испытание, зато потом закалка на всю жизнь – и физическая, и психологическая.

– Психологическая?

– А ты как думал! Вор в законе – это прежде всего сильная волевая личность. Чтобы управлять другими, нужно научиться управлять собой. Для этого и нужна сильная эмоциональная встряска, которая и есть психологическая закалка… Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – машинально кивнул Тенгиз.

Илья мог побиться об заклад, что на самом деле парень совершенно ничего не понял.

– Тогда, брат, настраивайся, испытание, скажу тебе, не для слабонервных…

Для начала Вадик накормил Тенгиза, чтобы окончательно расположить его к себе. А затем заставил снять штаны и сесть на чашу «Генуя».

– Главная изюминка в том, что ты должен находиться в позе орла! – едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, объяснял Вадик. – Плечи расправь, голову повыше, руки в стороны… Молоток, так держать!..

– И долго так надо? – красный от смущения и натуги спросил Тенгиз.

– В том-то и вся соль, брат, что долго. До утра!

– Так люди же вокруг!

– Вот это и есть психологический фактор!.. Пройдешь испытание, станешь настоящим вором. Нет, будешь рядом с Музыкантом жить, возле параши. А как ты думал? Если ты назвался вором, будь им, а нет – петухом станешь… Кстати, петухов ты ненавидеть должен. Ты должен воспитывать в себе ненависть к ним.

– Это как?

– А так! Когда орел видит жертву, что он делает? Размахивает крыльями и летит к ней. Так и ты. Как только Музыкант закукарекает, ты должен взмахнуть руками. Он закукарекал, ты взмахнул, он закукарекал, ты взмахнул. Но на него не смотришь, ты выше этого. Ты просто летишь на святой с ним бой! Понял!

– Понял…

Вадик пнул Музыканта ногой в бок.

– Кукареку!

Надо было видеть, с какой важностью Тенгиз взмахнул руками-крыльями. Гордая посадка головы, воинственное выражение лица… Тут же выяснилось, что Вадик устроил испытание не только для него. Это было испытание для всей камеры и для самого Ильи. Хотелось хохотать, надрывая животики, а приходилось изображать серьезность. И только отвернувшись к стене и уткнувшись лицом в подушку, можно было дать волю своим чувствам.

Музыкант кукарекал до тех пор, пока пьяный от водки и куража Вадик не завалился спать. Тенгиз же так и остался на унитазе с гордо разведенными в стороны руками…

* * *

– Что вы там в камере устроили? – не без иронии спросил Андрей.

Илью ничуть не удивила его осведомленность.

– Да так, самозванец один объявился, экзамен на вора в законе сдавал.

– Сдал?

– Почти до самого утра летал, пока с унитаза не свалился… Не сдал. А он что, в самом деле в законе?

– В общем-то, да. Родственники короновали, то ли посмеяться хотели, то ли еще что… Сам понимаешь, его корона гроша ломаного не стоит. Поэтому к вам его определили. В другой камере и убить могли… А у вас камера спокойная. Не жалуешься?

– Нет, хорошо все.

– Музыканта не обижают?

– Это ты к чему? – насторожился Илья.

– А к тому, что его ваш Профессор избил.

– Он же за это наказан?

– Наказан. Но ведь интересно же, за что он его избил?

– Не знаю, – пожал плечами Илья. – Не мое это дело…

– Все ты знаешь. Ты же дружишь с Кириллом.

– Да какая ж это дружба? Так, знаем друг друга…

– А кто бутылку водки для него вчера купил?

– Ты и это знаешь? – не очень удивился Илья.

Андрей промолчал, всем своим видом показывая, что давно уже пора было привыкнуть к его всевидящему оку.

– Ну, так за что Профессор Музыканта избил?

В этот раз Илья отпираться не стал. Скорее всего, Андрей и без него все знает. Если так, то этими выяснениями он пытается проверить его на вшивость. А ссориться с ним нельзя, от него очень многое в тюрьме зависит. Стоит ему только захотеть, и уже через пару часов Илья может стать мальчиком для битья в какой-нибудь переполненной камере.

– За проституцию.

– То есть?

– Музыкант интим за деньги предлагал. А Профессору это не понравилось. Он вообще проституток не любит. Я бы сказал, ненавидит. Сельдец его проституткой обозвал, так он его чуть не убил. И до этого еще было…

– Что было?

– Это еще на «сборке», про проституток разговор зашел. Он сказал, что проститутки – это зло. И взгляд у него такой злой стал, что у меня мурашки по коже… Ненавидит он проституток.

– Почему?

– Девушка у него была, в институте у него училась. Спала с ним. И не только с ним. Днем в институте, ночью на панели. А когда институт закончила, деньги с него требовать стала. В общем, его на восемь лет осудили. Как он после этого к проституткам относиться будет?..

– Плохо, – в глубоком раздумье кивнул Андрей. – Очень плохо он должен к ним относиться… Убивать…

– Никого он не убивал, – мотнул головой Илья.

– Что?! – встрепенулся Андрей. – Я сказал, что он кого-то убил?

– Нет. Но предположил…

– Да, предположил… Ладно, закрыли тему. Не для этого я тебя позвал. Вопрос хочу тебе задать по твоему делу.

– Мама не велит на вопросы отвечать, – усмехнулся Илья. – А еще пуще – адвокат.

– Это ты следователя своего адвокатом пугай. А меня не надо, – нахмурился Андрей.

– Да это я так, в шутку, – опомнился Илья.

– Тогда давай дальше шути, только не очень. Меня интересует, как Эльвира Окулова к своему мужу относилась? Хорошо или плохо?

– Я бы не сказал, что хорошо. Если сбежать от него хотела со мной, как думаешь, как она к нему относилась?

– Боялась его?

– Да так, было что-то.

– Он ее бил?

– Не знаю… Она говорила, что нет. Говорила, что ударить не ударит, но под замок посадить может. Или в Нижний Новгород отправить…

– В Нижнем Новгороде моря нет, – погруженный в свои мысли, сказал Андрей.

– Какое море, о чем ты?

– Что – море? Я говорил про море… Нет там никакого моря. В том-то и дело, что нет… Значит, он ее не бил?

– Говорю же, не знаю. Она сначала говорила, что муж пылинки с нее сдувает, а потом говорила, что боится его. Сказала, что ждет он ее дома, в окно смотрит. Я спрашиваю, тебе не достанется, она ответила, что ничего, переживет… И еще она сама попросила, чтобы я не подвозил ее к дому, в двух кварталах вышла…

– Значит, все-таки боялась.

– Выходит, что так… А что такое?

– Да так, есть кое-какие соображения, – с загадочным видом улыбнулся Андрей.

У Ильи отлегло на сердце. Что, если этот парень нашел ключ к загадке, которая отправила его на тюремные нары? Что, если этот ключ откроет ему дверь на свободу?

Глава пятнадцатая

Андрей отдавал себе отчет, что его присутствие в доме Антона Борисовича вовсе необязательно. Более того, Миша Перегудов и Володя Сахаров, как могли, отговаривали его, но все же он настоял на своем и вместе с ними на оперативной машине выехал на место.

– Не нравится мне все это, – сказал Перегудов. – Прокурор волком смотрел, когда постановление выписывал.

– Но ведь выписал же, – с какой-то нервозностью в голосе сказал Сахаров.

– Да, но этот Окулов его друг.

– Дружба дружбой, а камеры врозь, – совсем невесело сострил Володя и со скованной какой-то бодростью глянул на Андрея.

– Если что, прокурор отвертится, Початого подставит, – продолжал зудеть Миша.

– И поделом, – вставил свое слово Андрей.

Не так-то просто было качнуть весы правосудия в сторону Окулова. Но все же Андрей добился своего. Передал Перегудову анализ планктона, рассказал ему об аквариуме с морской водой, который видел в квартире Антона Борисовича, изложил свою версию. Аквариум довольно низкий, хорошо уравновешен, стенки толстые, а это значило, что в состоянии аффекта Окулов мог сунуть свою жену головой в воду и утопить. А потом, чтобы избежать обвинения в убийстве, упаковал труп в багажник машины, вывез его на мост и сбросил в реку. Версия Перегудову не очень понравилась, но, памятуя, что именно он вел предварительное следствие по этому делу, отправился прямиком к прокурору. О чем сейчас, если судить по его пессимистическому виду, очень сожалел. Но время вспять не повернешь, и раз уж постановление на обыск на руках, то надо ехать к адресату и брать пробу воды из аквариума.

Время для визита выбрали позднее, после восьми вечера, чтобы застать Окулова дома. Расчет оказался верным, Антон Борисович лично вышел навстречу незваным и явно нежелательным гостям. Но, как это ни странно, на губах у него заметна была приветливая улыбка. Хотя в ней и чувствовалась фальшь.

Он поздоровался со всеми, но особо выделил Андрея.

– Товарищ капитан, как хорошо, что здесь, а то я и сам собирался завтра к вам ехать.

– Зачем? – удивился Андрей.

– Вы даже не представляете, как я разочаровался в своем сыне. Я-то думал, что вы действительно избили его, а оказалось, что он солгал. И все для того, чтобы отомстить вам за… – Антон Борисович многозначительно посмотрел на его спутников, как бы сожалея о том, что не может назвать имя той, из-за которой разгорелся сыр-бор. – Думаю, вы меня поняли.

– Я тоже думаю, что понял, – поджав губы, иронично приподнял брови Андрей.

– Мне кажется, вы мне не верите. Поймите, я как отец должен был защитить своего сына.

– Ваш поступок заслуживает одобрения, но дело в том, что мы приехали к вам по другому поводу.

– Вот, ознакомьтесь! – с неловкостью человека, вынужденного противиться самому себе, Миша Перегудов предъявил Окулову постановление на обыск.

– А, собственно, в чем дело! – возмутился тот.

– Антон Борисович, экспертиза установила, что ваша супруга захлебнулась морской водой.

– Да, но откуда у нас в Рубеже морская вода?

– У вас в аквариуме.

– У меня?! В аквариуме?! – удивился Окулов. – С чего вы взяли?

– Я сказал, – объяснил Андрей. – Помните, мы с вами разговаривали о ваших рыбках, вы сказали, что они морские и, соответственно, жить могут только в морской воде.

– Не помню! – Антон Борисович категорично мотнул головой. – И вода у меня в аквариуме пресная. Если не верите, можете в этом убедиться.

Сомкнув губы в тонкую презрительную линию, он показал рукой на парадное крыльцо. И снова Андрей оказался в его доме, и снова увидел аквариум с нависшей над ним оленьей головой. Вода, рыбки, вроде бы все как должно быть. Но нет, внимательный взгляд нашел дисгармонию в этом «живом уголке». Сначала Андрей обнаружил одну золотую рыбку, которая плыла как-то странно, полубоком, ее розоватое брюшко тянулось кверху, а она отчаянно махала плавниками, пытаясь удержаться в естественном для себя положении. И еще одна рыбка барахталась на самой поверхности, но не так успешно, уже кверху брюхом.

Прибывший с группой эксперт бесстрастно зачерпнул из аквариума воды, наполнил пробирку. И даже попробовал на вкус.

– Похоже, пресная, – флегматично резюмировал он.

– Конечно же пресная, – глядя на Андрея, уничижительно усмехнулся Антон Борисович. – А какая она еще может быть? У нас в Рубеже моря нет…

– Но вы же говорили, что у вас какие-то соли, которые вы мешаете в воду, – напомнил Сизов.

– Может быть, я говорил вам про соли, которые можно класть в ванну, чтобы получить эффект морской воды. Кстати сказать, оздоровительный эффект…

– А у вас есть такие соли? – спросил Перегудов.

– Нет. А если бы и были, то что? Вы хотите сказать, что я сделал ванну из морской воды и утопил в ней свою жену?

– А разве такое невозможно?

– Возможно, но не со мной. Я очень любил свою жену.

– Но у вас в аквариуме была морская вода, – настаивал на своем Андрей. – Я точно это знаю.

– Вам же сказали, что вода пресная. И экспертиза это подтвердит.

– А эти рыбки? Вы посмотрите, как плавают эти рыбки? Они же морские, они не могут жить в пресной воде. Они умирают… Антон Борисович, вы сменили воду!

Андрей был уверен в том, что говорил. Но Антон Борисович так же уверенно держал удар.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, молодой человек, – пренебрежительно усмехнулся он и обратился к Перегудову. – Что вы еще хотели у меня найти?

– Анализ воды. Только анализ воды, – сконфуженно сказал тот.

– Тогда не смею вас задерживать.

Андрей выходил из комнаты последним, Антон Борисович остановил его в дверях.

– Стыдно, молодой человек, очень стыдно. Я понимаю, вы пытаетесь выгородить своего родственника, но зачем это делать за мой счет?

Андрей ничего не сказал, только пожал плечами, с расстроенным видом вышел из дома, пересек двор, сел в оперативную машину.

– А ведь он правда сменил воду, – сказал Сахаров. – Рыбки полудохлые…

– Попробуй докажи, – безнадежно махнул рукой Перегудов.

– Рыбок можно на экспертизу взять. Доказать, что они морские…

– Во-первых, частная собственность. Во-вторых, он тебе скажет, что купил их в зоомагазине, где его подло обманули…

– Пусть покажет, где находится этот зоомагазин.

– Скажет, что в Москве купил, в случайном магазине, адреса не помнит, чек потерял… А еще прокурору скажет, что мы, безмозглые идиоты, ищем черную кошку там, где ее нет. А прокурор нам скажет. Да так скажет, что мало не покажется…

– А насчет морской соли для ванн он верно сказал, – подхватил Володя. – Можно из обычной воды морскую сообразить, тот же Теплицын мог это сделать…

– Где? – недоверчиво усмехнулся Андрей.

– Да мало ли где, может, у него квартира есть, что-то вроде любовного гнездышка. Морские ванны делает, девочек купает. И с ней купался, пока не утопил…

– Нет у него такой квартиры.

– А может, домой к себе повез. Может, сауна у него там, с джакузи. Жена спала, а он девочку купал… Может, сам ее утопил. Может, жена вдруг проснулась, в сауну зашла, с девочкой познакомилась, с летальным для нее исходом…

– Хорошо ты сочиняешь, – неохотно сказал доселе молчавший эксперт. – Но ерунду говоришь. Анализ планктона показывает, что вода была морская. Морская! Не соли там какие-то в пресной воде, а натуральная морская вода. Планктон – это форма жизни, а не купание с девочками. Планктон – это микроскопические растения и животные, не способные к самостоятельному передвижению. А вы про какие-то ванны говорите, смешно…

– Но в аквариуме же мог быть планктон? – спросил Андрей.

– Само собой. Должны же были рыбки чем-то питаться.

– Даже если это пресная вода с морскими солями?

– Ну, в общем-то, да. Можно создать искусственный планктон, есть даже специальные реакторы для ускорения роста водорослей…

– Значит, все же могло случиться так, что Эльвира Окулова захлебнулась водой из собственного аквариума?

– Могло. Но если Окулов слил воду, ничего уже не докажешь. Как сравнительный анализ провести?

– Но предположить же можно.

– Ага, мы предполагаем, а прокурор нас располагает, – усмехнулся Перегудов.

– Да, но есть же факт, что Эльвира захлебнулась морской водой. Значит, в реку сбросили уже ее труп…

– И кто это сделал?

– Возможно, ее муж.

– А почему не Теплицын?

– Но где он взял морскую воду?

– Вот следствие и будет это выяснять. А пока не выяснит, он будет находиться под стражей. Ну, может, под залог выпустят. Но вряд ли снимут обвинение…

Домой Андрей возвращался в скверном настроении. Думал Окулова голыми руками взять, а вышло, что сам опростоволосился. Пока Перегудов санкцию получал, пока выезд организовывал, Антон Борисович успел прознать о грозящей ему опасности, успел замести следы. И теперь усмехается в ус, торжествуя успех… В том, что именно Окулов утопил свою жену, Андрей почти не сомневался. Но что толку в той версии, которая строилась на шатких столбах подозрения, не подкрепленных стальными тросами доказательств?

* * *

Если тюрьму можно было сравнить с мрачным подземельем, то Викторию Андрей бы назвал ярким и согревающим светом в нем. Она вошла в его кабинет, и на душе вдруг стало радужно, мысли просветлели, и даже воздух вокруг посвежел – будто озоном насытился, как после очистительного дождя.

– Служебное расследование проведено, – стараясь казаться строгой и официальной, улыбнулась она – мило и одухотворенно. – Ваша вина, товарищ капитан, установлена.

– Я не согласен, но если наказывать будете вы, то готов понести наказание…

Настроение у Андрея приподнялось, хотя, по логике вещей, должно было опуститься. Если следователь Толоконникова установила его вину, значит, радоваться нечему. Но дело в том, что удовольствие видеть ее перевешивало тяжесть плохой новости.

– Наказывать я вас не буду. И уголовное дело возбуждено не будет. Расследованием установлено, что в отношении гражданина Окулова вы действовали в пределах допустимой обороны. Он пытался ударить вас, вы защищались.

– Браво! Откуда такая информация? Вы нашли свидетеля?

– Да.

– И кто он такой, мой спаситель?

– Я бы сказала – спасительница… Мне кажется, ваша бывшая девушка до сих пор к вам неравнодушна.

Виктория попыталась улыбнуться, но в ее улыбке оказалось гораздо больше личной досады, чем безучастного юмора.

– Да? И вы это заметили?

Андрею приятно было осознавать, что Катя питает к нему чувства, но радовал не сам этот факт, а то, что Виктория увидела в ней свою соперницу. Значит, она сама не ровно дышит к нему… Хотелось бы, чтобы так было на самом деле.

– Как не заметить? Я женщина, мне-то не видеть, о чем думает другая женщина, – не без смущения ответила она.

– А о чем думает мужчина, вы тоже видите?

– Иногда вижу. Но не всегда о том говорю… Мне кажется, мы отвлеклись от темы.

Волевым движением мысли она привела в порядок свои чувства и эмоции, приосанилась, лицо приняло сосредоточенное выражение, взгляд похолодел – но не настолько, чтобы остудить Андрея. Он по-прежнему грелся в пьянящих излучениях ее обаяния.

– А что за тема? – спросил он с таким видом, как будто его совершенно не волновал итог служебного расследования.

– Вы спросили, кто свидетель, я ответила, что это ваша бывшая девушка… впрочем, совершенно не важно, какие отношения связывали вас прежде и связывают сейчас…

– А мне кажется, что важно, – проникновенно, с едва заметной и ничуть не оскорбительной насмешкой посмотрел на Викторию Андрей.

– Мне – совершенно не важно! – ответила она слишком поспешно и столь эмоционально, что щеки ее стыдливо зарумянились.

– Тогда мне тоже, – с ласковым изобличением во взгляде улыбнулся Андрей. И все так же ласково, но без всякого нарекания добавил: – Мне кажется, мы снова отклонились от темы.

– Да, мне тоже так кажется… Ваша бывшая девушка… э-э, гражданка Сатарова, созналась в том, что оговорила вас.

– Тебя, – поправил Андрей.

– Что? – непонимающе, как будто откуда-то издалека посмотрела на него Виктория.

– Оговорила тебя… Я предлагаю перейти на «ты».

Скорее всего, это было нахальством с его стороны, но рука сама потянулась к ней, накрыла ее ладошку, которую она держала поверх стола.

– Предложение отклоняется! – резко и с возмущением отказалась она.

Но, как ни странно, руку из-под его ладони не убрала. Сделала вид, что не заметила.

– Тогда можно я буду называть вас Викой? А то Виктория Михайловна – как-то чересчур официально.

– Тогда называйте меня просто – товарищ старший лейтенант. А насчет официальности, так мы в официальной обстановке и находимся.

– Но мы бы могли встретиться неофициально… Например, сегодня вечером сходили бы в кино…

– В кино?.. – в раздумье повела она бровью. – В кино можно… Хорошо, что вы не пригласили в ресторан. Тогда бы я точно отказалась.

– Почему?

– Потому что это слишком. А в кино можно… И уберите, пожалуйста, руку с моей руки.

– А разве… Ух ты, а я и не заметил! – мягко отдернув руку, соврал Андрей.

– Я так и подумала, – смущенно, но с задорным огоньком улыбнулась Виктория.

И, чинным движением оправив юбку, поднялась со своего места.

– Думаю, мне уже пора.

Андрей чувствовал, что ей не хочется уходить, казалось, она ищет предлог, чтобы задержаться. И, похоже, она его нашла.

– Да, совсем забыла сказать, – вспомнила она.

И вернулась на место.

– Иван Герасимович попросил поговорить с вами, – напряженно, как будто через силу сказала она.

– О чем?

– О любви… – все так же натужно улыбнулась она.

– Это интересно.

– О любви к ближнему… Это не мои слова, это его слова… Иван Герасимович просил передать, чтобы вы, Андрей, умерили свой пыл.

– Та-ак! – озадаченно и даже с ехидной насмешкой протянул он. – Это действительно интересно.

– Поверьте, мне это совсем не интересно. Но Иван Герасимович настоял. Он просил, чтобы вы оставили в покое Антона Борисовича Окулова.

– Убедительная просьба устами красивой девушки?

– Думайте, как хотите, – Виктория виновато опустила глаза.

– Ему-то какое дело до наших с Антоном Борисовичем отношений?

– Значит, есть дело. И он не хочет, чтобы вы усложняли эти отношения.

– Я слышал, они – друзья детства?

– Может быть. Но меня это не касается…

– Зато касается меня…

– Антон Борисович убедил сына забрать заявление.

– А я, значит, должен за это оставить его в покое?.. А если это он убил свою жену?

– Есть уголовное дело, ведется следствие, и не вам его вести.

– Но как же, я веду оперативную разработку заключенного Теплицына, которого обвиняют в убийстве…

Андрей собирался добавить, что в результате этой разработки его вины не установлено, но Виктория его опередила:

– Заключенный Теплицын приходится вам родственником, не правда ли?

– Э-э… По большому счету, да, – обескураженно согласился Андрей.

– Значит, в ваших действиях прослеживается личная заинтересованность?

– Выходит, что да, – вынужден был признать он.

– Я бы на вашем месте не стала упрекать прокурора в личной заинтересованности, – с ощущением неловкости, но пристально посмотрела на него Виктория.

– Наверное, вы правы.

– А следствие разберется, кто прав, а кто виноват.

– Початый пытался скрыть важный для следствия факт, который мог бы оправдать обвиняемого.

– Я знаю, о чем вы говорите. Но я бы не сказала, что Альберт Денисович пытался скрыть анализ планктона. Скорее всего, он пытался его придержать, чтобы использовать в последующем… К тому же Альберт Денисович отстранен от ведения этого дела. В самое ближайшее время будет назначен новый следователь.

– Кто?

– Этого я вам сказать не могу… Мне уже пора. До свидания!

– Да, пожалуйста… – Андрей поднялся со своего места вслед за ней. – Прошу!

Открыл перед ней дверь, но тут же подумал, что просто обязан проводить ее до контрольного-пропускного пункта.

Опять же неосмысленно, но с желанием он провел рукой по ее талии, пропуская ее вперед. Ему показалось, что Виктория приятно напряглась – как будто его прикосновение доставило ей удовольствие.

Андрей привык к мрачным и гулким коридорам, к срамным запахам, проникающим сюда из камер, но сейчас, рядом с Викторией, он чувствовал ущербность тюремного мирка, в котором существовал больше по собственной воле, нежели по принуждению. А сама Виктория казалась ему хрупкой и незащищенной, и хотя она не давала поводов так думать о себе, он остро желал стать ее ангелом-хранителем или хотя бы просто надежным путеводителем по этому потустороннему миру…

Он проводил ее и до контрольно-пропускного пункта, и за тюремные ворота вышел вместе с ней. Небольшая площадка перед тюрьмой с беседкой, где ждали своей очереди посетители, родные и знакомые заключенных. За площадкой, в небольшом пространстве между ней и дорогой росла черемуха – цвела пышным цветом и благоухала так, что ноги сами приросли к земле. Ни Андрею не хотелось уходить отсюда, ни Виктории.

– Как будто в другой мир попали, – озвучила она его мысли.

– Я уже и забыл, зачем ты приходила, – хмелея от запахов и ее присутствия, чувственно улыбнулся он.

– Я передала тебе просьбу прокурора.

– Тебе это интересно?

– Нет.

– Мне тоже… К черту всех!

Он взял ее за руку, она сделала движение, будто собираясь высвободить ее. Но замерла в нерешительности. Ей нравилось чувствовать тепло и крепость его руки, но все же она отстранилась.

– На нас же смотрят, – слегка обозначенным поворотом головы указала она на темные бойницы тюремных окон, как будто кто-то действительно мог за ними наблюдать.

– Пусть смотрят.

– Пусть. Но только не здесь.

– Сегодня в восемь возле кинотеатра.

– Договорились.

Они оба, не сговариваясь, подались навстречу друг другу, но тут же, сообразив, что это слишком, разом отпрянули. И озаренно улыбнулись, понимая, что у них еще все впереди.

* * *

Прокурор добродушно улыбался, но Антон Борисович не позволял себе расслабляться. Ваня Полотняк с детства отличался мягкостью характера, но и тогда это не означало его безобидность. Он мог долго терпеть неприятельские ужимки, но в конце концов взрывался, и обидчикам приходилось туго под его большими и совсем не мягкими кулаками. В юные, а в последующем и зрелые годы он сохранил добрые и великодушные черты характера, но развил в себе умение быть жестким, решительным, а порою и беспощадным. Он умел изворачиваться и хитрить, мог быть коварным. А иначе бы он не смог стать районным прокурором и продержаться на своем месте целых четырнадцать лет.

– Антон, у меня к тебе просьба, – издалека, как бы невзначай сказал он. – Племянница хочет машину новую взять, небольшую, тысяч за двадцать, не больше. «Тойота» ей нравится. Как бы с кредитом ей поспособствовать?

– Что ж, оформим беспроцентный кредит, без завышенной страховки.

Конечно же, Окулов понимал, что к чему. Он находился в зависимости от прокурора, и тот этим умело пользовался. Так это дело житейское, старинный совдеповский принцип «ты мне – я тебе» со временем лишь видоизменился, но вовсе не утратил своей актуальности.

– Лет бы на десять. А то зарплата у нее небольшая…

– Как скажешь… Ты же не для этого меня вызвал.

– Нет, конечно. Так, к слову пришлось… Водичка у тебя в аквариуме пресная оказалась. Проба подтвердила, – как о чем-то незначительном сказал Полотняк.

– Конечно, пресная. Иначе и быть не могло… Я, конечно, понимаю этого Сизова, он своего родственника защищает, но нельзя же на порядочных людей клеветать.

– Его тоже, кстати сказать, оклеветали.

– А кто тебе об этом сказал? – не преминул заметить Окулов.

– Ты сказал, подруга твоего сына подтвердила… Это клевета, Антон, это уголовное дело, – выразительно посмотрел на него Полотняк.

– Но мы же старые друзья.

– Потому я и не дал ход этому делу. И с Сизовым поговорил. Не я лично, но это не суть важно. В общем, дали ему понять, что не стоит под тебя копать… Но и ты от него отстань. Парень он толковый, нужным делом занимается. А конфликт между вами создает какой-то нездоровый ажиотаж… Ну, ты меня понимаешь.

– Понимаю. И к Сизову претензий не имею.

– Вот и ладненько, – благодушно улыбнулся прокурор. – А то ведь он парень с норовом. И с полномочиями. Какие-никакие, а полномочия. Может продолжить собственное расследование. Думаешь, я задержусь в этом кресле, если начальство узнает, что я убийцу покрываю?

Окулов и не придал бы последней фразе особого значения, если бы не внимательный взгляд старого друга. Он смотрел на него беззлобно, но прокурорски проницательным взглядом – цепко и глубоко, до самых глубин души.

– Убийцу? – похолодел Антон Борисович. – Ты сказал, убийцу?!

– Разве я это сказал? – виновато, но вовсе не покаянно спохватился Полотняк.

– А разве нет?.. Если ты подозреваешь меня в убийстве, так и скажи. А ты ярлык уже на меня вешаешь.

– Успокойся, Антон, не надо. Ну, оговорился по глупости… Какой же ты убийца? Я тебя давно знаю.

– Вань, а давай начистоту. Ты мне скажи, если в чем-то меня подозреваешь.

– Ну, как бы тебе сказать… Помнишь, ты показывал мне рыбку такую красивую, яркую, ты ее, кажется, клоуном называл.

– Да, амфиприон-клоун…

– Морская же рыбка?

– Ну, допустим.

– А кто предупредил тебя, что к тебе из РОВД едут с постановлением на обыск? Я предупредил. И про их версию сказал… Потом рыбки у тебя дохнуть стали… Скажи, подменил воду в аквариуме, а? Только начистоту, хорошо?

Полотняк умел смотреть так, что стрелка душевного компаса поворачивалась на полюс правды. К тому же с ним можно было говорить начистоту.

– Да, я подменил воду, – признался Антон Борисович. – Но я Эльвиру не убивал! И в аквариуме тоже не топил!..

– Зачем тогда воду слил?

– А чтобы вопросов ко мне не было. Нет воды, нет вопросов.

– Логично. Человек ты умный, практичный, ты мог сделать такой ход… Верю я тебе, Антон, верю. И не бери в голову, нормально все. А кто убил твою жену, мы разберемся…

– Зачем разбираться? Ясно же, кто это сделал. Теплицын ее убил. Я собственными глазами видел, как она с ним уезжала. А как возвратилась, не видел… Да он же сам в том признался!

– Признался. Но от показаний уже отказался… Я назначил нового следователя по этому делу, будем разбираться. А виновен он или нет, установит суд.

– То есть, как ты нового следователя назначил? А старый?

– Старый отказался.

Антон Борисович знал следователя, о котором шел разговор. Очень хорошо знал, и с положительной для себя стороны. Альберт Денисович был полностью согласен с ним в том, что Эльвира пострадала от рук Ильи Теплицына, поэтому расследование вел с особым пристрастием. А Полотняк взял да заменил его. Плохой знак. Неужели он действительно думает, что Антон Борисович и впрямь убил свою молодую и любимую жену?

Глава шестнадцатая

Этап с новой партией арестантов прибыл в половине восьмого вечера, но Андрею это время не показалось поздним. Во-первых, он заступил на сутки дежурным помощником начальника следственного изолятора. А во-вторых, свидание с Викой на сегодня не назначено – по той простой причине, что вчера вечером он с ней и не свиделся. Не пришла она к кинотеатру. Больше часа он ее ждал, а она так и не появилась. Видно, передумала. А номер ее сотового телефона он узнать не удосужился.

– Давай, пошел! Быстрей, быстрей!

Начальник караула, как обычно, нагнетал страсти. Но сегодня это происходило без обычных для данного случая руко– и дубиноприкладств. Во-первых, этап маленький, всего-то шесть человек, а во-вторых, капитан Репняк знал, что Андрей не очень жалует ничем не оправданную грубость и тем более жестокость. Репняк считал себя крутым парнем, но с Андреем считался, и это не то чтобы его радовало, но вселяло некую удовлетворенность и добавляло уверенности в себе.

Первым из автозака выскочил низкорослый мужичок с приплюснутым сбоку лицом и непомерно большими ушами. Не оглядываясь по сторонам, придерживая рукой котомку, вприпрыжку пересек двор, скрылся в дверях «вокзала». Вслед за ним из глубин «воронка» вынырнул такой же невысокий, но непомерно широкий в плечах мужчина лет сорока. Огромные залысины на крепкой вытянутой и расширяющейся книзу голове, мощный лоб, выпирающие и низко нависающие над глазами надбровные дуги, широкий искривленно-приплюснутый нос, сильная, как у неандертальца, челюсть и массивный подбородок. Он низко опускал голову, но Андрей все же сумел разглядеть на его лице признаки, выдающие в нем кавказца. Руки огромные, длиною чуть не по колено, внешние стороны ладоней густо поросли волосами, или, лучше сказать, шерстью.

Андрей заинтересовался этим человекообразным типом, хотел было запросить у начальника конвоя его личное дело, но тут на глаза попалось знакомое лицо. Он даже поначалу не поверил своим глазам. Из автозака осторожно, как будто в испуге перед высотой, спрыгивал гаишный лейтенант Парасюк, тот самый мерзавец, который признал его виновным в аварии. Некогда откормленные и розовые щеки приобрели землистый цвет, отощали, впали. От прежней его уверенности не осталась и следа. Животный страх в глазах и паническая растерянность. Пробегая мимо Андрея, он даже не глянул на него. Казалось, он вообще ничего не видит перед собой, никого не замечает.

Андрей глянул на Репняка и кивком головы показал на гаишника.

– Жень, зема твой, такой же хохол. Парасюк фамилия. Знаешь такого?

– Тамбовский волк ему земляк. Знать такого не знаю.

– В ГИБДД служил. Видать, за взятку замели.

– Гаишник, что ли?.. Петух – не птица, гаишник – не мент… Можно, я его, гада, оштрафую?

– Оштрафуешь? За что?

– А за парковку в неположенном месте. На штрафстоянку его поставлю. Пусть до утра в стакане помаринуется, ему полезно будет.

– Оштрафуем, Женя, обязательно оштрафуем…

На «сборку» этап отправлять не стали, сразу отправили на досмотр. Воспользовавшись своим служебным положением, Андрей зашел в помещение, где новички выстроились за смотровым столом. Подошел к Парасюку, отвел его в сторонку, ткнул затылком в стену.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – с издевкой в каждом слове произнес он.

Тот глянул на него, узнал и едва не свалился в обморок.

– Здравия желаю… – еле слышно пробормотал он.

– А чего ты такой напуганный? – удивленно спросил Андрей. – Кажется, кто-то говорил, что он не из пугливых.

– Кто говорил?

– Ты говорил… Доигрался все-таки.

– Это все неправда. Меня подставили…

– Правда. Правда в том, что ты здесь оказался… Кстати, я штраф забыл заплатить. Двести рублей.

– А-а, это не ко мне…

– Ну как не к тебе. Ты же штраф назначил.

– Возьми… Возьмите себе…

– Шутишь? Ты в этой жизни уже никто. Ты в этой жизни кусок дерьма. И не тебе указывать, кому и что брать…

– Я прошу меня извинить. Честное слово, не ведал, что творил!

Казалось, Парасюк вот-вот рухнет перед Андреем на колени и заголосит, умоляя о пощаде.

– Да нет, ведал ты все. Не был ты человеком на воле, и здесь тебе нет места среди людей…

– Товарищ капитан, вы закончили? – обращаясь к Андрею, спросил прапорщик, главный по досмотру. – А то его принять надо…

– Принимай.

Андрей подошел к прапорщику и шепнул ему пару слов на ухо.

* * *

Вика появилась утром, с началом рабочего дня. Андрей застал ее у дверей в кабинет собственного начальника. Сдержанно-красивая, в меру эффектная и чертовски соблазнительная. Но как будто чужая…

Вика увидела его и вздрогнула, не то чтобы испуганно, но ей точно было неловко.

– Георгий Савельевич у начальника, будет нескоро. А вы что, к нему?

– К нему.

– А по какому поводу?

– Мне нужно с ним поговорить, – замялась Вика.

– О чем, если не секрет?

– А если секрет?

– Тогда ждите.

Андрей с видимым равнодушием пожал плечами, повернулся к ней спиной и скрылся в своем кабинете. Убрал в шкаф раскладушку, открыл форточку, чтобы проветрить помещение, поставил чайник. Как чувствовал, что кипяток надо разлить по двум стаканам. Как чувствовал, что Вика заглянет к нему. Так и случилось.

– А долго твой начальник будет отсутствовать? – смущенно спросила она.

– Долго. У них с начальником какие-то дела, они в город ехать собираются, только после обеда будут. Если вообще будут… А почему вы со мной на «ты», уважаемая Виктория Михайловна? – с горчинкой во взгляде усмехнулся Андрей. – Мы же с вами состоим в служебных отношениях…

– Да, конечно. Мы состоим с вами в служебных отношениях, – Вика немного подумала и добавила, как ему показалось, не без сожаления: – И ничего более…

– Было бы более, я бы не ждал битый час кое-кого возле кинотеатра.

– Извини, я не могла прийти, – не опуская глаз, повинилась она.

– Да ладно, чего уж там. Погода хорошая была, весна, так сказать, все цветет и пахнет. И без вас, Виктория Михайловна, было неплохо… Да, кстати, я тут подумал, что вы чайку попить заглянете.

– Спасибо, но я как-нибудь обойдусь, – с едва уловимой язвительностью в голосе, но все так же смущенно сказала она. – Не буду навязываться, а то кое-кому и без меня неплохо…

Она собралась было уйти, но Андрей ее удержал. Порывисто, но мягко взял ее под руку, усадил на стул за столом.

– Зачем тебе мой начальник? – на «ты» спросил он.

– Мне нужно встретиться с подследственным. Мне нужна информация о нем.

– Его ведет Каракулев?

– Нет, его ведешь ты, Андрей… Пока ты…

– Что значит – пока?

– А то и значит, что мне поручено вести дело об убийстве Эльвиры Окуловой.

– Тебе? – опешил Андрей. – Ты будешь вести это дело? Тебе нужен Теплицын?

– Совершенно верно.

– Ты бы могла поговорить о нем со мной.

– Теплицын – твой родственник, ты пытаешься выгородить его, увести от ответственности. А мне нужна объективная о нем информация…

– А обо мне? Обо мне тебе тоже нужна объективная информация? Позавчера я ждал тебя возле кинотеатра. Почему ты не пришла? Потому что тебя назначили на это дело?

– Именно поэтому, – кивнула Вика.

Она уже не казалось смущенной и растерянной. С того момента, как она заговорила о порученном ей деле, с каждым произнесенным словом ее голос звучал все уверенней и звонче.

– Могла бы мне об этом сказать. Я бы все понял.

– Я не хотела с тобой об этом говорить, – покачала она головой. – Не хотела, чтобы ты знал…

– Ты девушка умная, но желание твое, извини, глупое. Тюрьма – это подводная лодка, здесь такой же замкнутый мир. А куда, как говорится, денешься с подводной лодки… Рано или поздно я бы все узнал…

– Да, может, и глупое желание. Но держаться нам нужно врозь. Ты – за Теплицына, я против него…

– Несовпадение интересов?

– Что-то вроде того.

– Но ведь это служебные интересы. А еще есть интересы личные.

– Боюсь, что личные интересы могут пересечься со служебными.

– Ты так настроена против Теплицына, что достается и мне. А если он ни в чем не виновен?

– Я не просто следователь. Прежде всего я работник прокуратуры. А прокуратура будет выдвигать обвинение против Теплицына. Защищать его будет адвокат, а я буду доказывать его вину. По большому счету, ты его адвокат, а я его обвинитель, мы по разные стороны судебного барьера. Поэтому нам следует держаться подальше друг от друга…

Чувствовалось, что Вика сама не хочет играть по правилам, которые диктовала ей собственная чрезвычайная решимость довести порученное дело до конца. Но как бы то ни было, она уже подчинилась этим правилам, чего требовала и от Андрея.

Он бы и хотел отговорить ее, но при этом понимал, что его слова могут быть истолкованы как беспринципное нытье. К тому же не было способа лучше обескуражить женщину, чем беспрекословно согласиться с ней.

– Так и поступим, – кивнул он.

И посмотрел на Вику стылым взглядом, в котором не было места личным чувствам.

– Тогда мне бы хотелось встретиться с подследственным Теплицыным, – едва заметно дрогнувшим голосом сказала она.

– Пожалуйста, это ваше право. Предоставление следственного кабинета, доставка заключенного и охрана – все в соответствии с установленным порядком. Никто мешать вам не будет.

– А помогать?.. Дело в том, что в первой половине дня все следственные кабинеты заняты. А мне бы хотелось побыстрей допросить обвиняемого.

– Вы хотите, чтобы я в этом вам помог?.. Но вы же собирались обратиться за помощью к моему начальнику.

– Вы же сами сказали, что его нет.

– Но чем я могу вам помочь?

– Я могла бы провести допрос у вас в кабинете?

– Да, но я лицо заинтересованное. И у меня в кабинете может находиться прослушивающее устройство. А потом вы скажете, что я проявлял нездоровый интерес к ходу следствия. Или даже оказывал давление на него… Мы же с вами по разные стороны барьера, Виктория Михайловна.

– Извините.

Поджав губы, она поднялась, оправила юбку, независимо вскинула подбородок и вышла из кабинета.

Андрей ошибся в своих прогнозах – Каракулев не покидал пределов изолятора, вернулся в свой кабинет довольно скоро. Сначала Вика встретилась с ним, затем с подследственным, а к вечеру начальник вызвал Андрея к себе и сообщил, что в интересах следствия и по настойчивой рекомендации самого прокурора он должен передать Илью Теплицына в ведение другого оперативника.

– Понимаю, этот Теплицын для тебя не чужой, но… – затягивая паузу, развел руками Георгий Савельевич. – Переведешь его в камеру, которую ведет Лыпарев.

– Новая камера, новые проблемы. А Теплицын в этой камере хорошо устроился.

– Ничего, ему встряска полезна.

– А это как сказать… Может, мы с Лыпаревым камерами махнемся?

– Тебе проблем не хватает? – удивленно посмотрел на Андрея начальник.

Ежу понятно, что если Лыпарев согласится на обмен, то отдаст ему самую проблемную камеру с массой таких же проблемных заключенных. И пройдет немало времени, прежде чем Андрей во всем разберется, а сколько нервных клеток сгорит! И все ради одного Теплицына?.. Нет, уж лучше передать Лыпареву его одного и с тем, чтобы тот пристроил его в камеру получше.

– Да нет, проблем-то как раз выше крыши… Хорошо, я передам Теплицына Лыпареву.

– Передавай. Вместе с двести четвертой камерой. А он тебе двести сорок первую передаст.

– Так там же одна сплошная блатота.

– Ну, не сплошная, но в сущности да, спецконтингент не сахарный. Лыпарев не справляется, а ты справишься…

– А может, не надо? – Андрей просительно глянул на Каракулева.

– Сам же хотел камерами махнуться, – с мрачной иронией в глазах усмехнулся тот.

– Уже не хочу.

– Хочешь не хочешь, а надо… Заметь, я тебя за язык не тянул…

На этом разговор был закончен. Андрей сдал в общем-то благополучную камеру и взамен получил целую гору проблем вкупе с их личными делами. Этот обмен поднял настроение Лыпареву, поэтому он легко согласился исполнить одну небольшую просьбу Андрея.

Глава семнадцатая

Казалось бы, что нужно хохлу для счастья – шмат сала, головка цибули и краюха хлеба. Богдан Парасюк располагал таким богатством, но этого ему было мало, чтобы чувствовать себя комфортно. И даже деньги, которые передала ему заботливая жена, не радовали его. А их было немало, почти две тысячи рублей, для тюрьмы – целое богатство. Их могли отобрать при обыске, но прапорщик на пункте досмотра проявил солидарность, не стал измываться над бывшим лейтенантом милиции.

Сейчас Богдана вели в камеру, где он должен был находиться в ожидании суда за взятку. Поскольку он был лейтенантом милиции, его должны были определить в специальную камеру для бывших сотрудников правоохранительных органов. Но чутье заунывно накаркивало гораздо более мрачную будущность. Богдан чувствовал, что его ведут в обычную камеру. И когда он окончательно в том убедился, застопорил ход и двумя руками вцепился в прутья разделительной решетки.

– Я дальше не пойду! Вы не имеете права! – ощущая, как леденеет от страха сердце, завопил он.

– Пошел! Не задерживай движения!

Богдан заметил, как конвоир вознес над плечом дубинку, в страхе зажмурил глаза. Но удар не последовал.

– Ты чего, малохольный, с ума сошел? – хмыкнул тот. – Думал, бить тебя будут? У нас не бьют. А это жезл гаишный, не узнал?.. Я сказал, не загромождай проезжую часть!

Конвоир снова замахнулся своим «гаишным жезлом», и Богдан понял, что если он не сдвинется с места, то ему будет больно. В страхе перед расправой он разжал руки и, понукаемый конвоиром, двинулся дальше.

В конце концов его подвели к железной двери с двумя проемами – с большим для раздачи пищи и маленьким для наблюдения.

– Стоять! Лицом к стене!.. – лязг железного засова, скрип несмазанных петель, стук, с которым дверь ударилась о блокиратор в полу. – Пошел!..

Парасюк оказался в просторной и, главное, не забитой до отказа камере. Несколько зэков за столом, одни пьют чай, другие играют в домино, на койках отдыхают другие арестанты. Тишина, спокойствие, порядок. Богдан облегченно вздохнул. Все-таки он попал в камеру для бывших сотрудников милиции.

В проходе между спинкой лежака и бетонным возвышением с вмурованным в него унитазом прямо на полу сидел какой-то паренек с веселыми глазами. Другие обитатели камеры как будто не заметили, что к ним пожаловал новичок, а этот приветливо улыбнулся, поднялся со своего места, подошел к Богдану.

– Старший лейтенант милиции Петухов, – представился он. И тут же поправился: – Бывший старший лейтенант…

– Лейтенант милиции Парасюк, – расплылся в улыбке Богдан. – Тоже, считай, бывший…

А он боялся, что попадет в камеру к отъявленным уголовникам. А здесь все свои.

– Давай знакомиться! – Петухов подал ему руку, и тот крепко ее пожал.

– Как у вас здесь? Нормально? – глядя на обитателей камеры, что сидели за столом, спросил Парасюк.

Ему не нравилось, что те не обращают на него внимания.

– Нормально, – кивнул Петухов.

– Не обижают?

– А это смотря кого. Меня обижают.

– Почему?

– Потому что всего лишь старший лейтенант, – удрученно вздохнул арестант.

– Всего лишь?

– Да. У нас тут полковники и генералы. А мы с тобой всего лишь лейтенанты…

– Полковники?! Генералы?!!

Только сейчас Парасюк почуял подвох. Арестанты за столом держались важно, выглядели внушительно, но ни один из них не был похож на полковника, не говоря уж о генералах. Во-первых, молоды они для этого, а во-вторых, не были они похожи на сотрудников милиции, закваска не та.

– Ну, будущие генералы… В будущем генералы. А в настоящем петухов не любят… Ну, лагерных петухов… Слыхал о таких?

– Слыхал, – Богдан озадаченно почесал затылок.

– А у меня фамилия Петухов. Потому я здесь за петуха…

– Так у меня же другая фамилия.

– Какая у тебя фамилия? – неожиданно и резко спросил игравший в домино человек.

И, пристально взирая на Богдана, с оглушительным стуком присоединил костяшку к выстроенной на столе «рыбе».

– Парасюк, – в растерянности выдавил Богдан.

– Один петух, другой порося. Хорошая компания, – хохотнул один уголовник.

– Где ж мы для тебя хлев строить будем? – гоготнул другой.

– И хлев, и курятник в одном корыте, – хищно осклабился третий. – Ты, Парасюк, зашкварился. Знаешь, что это такое?

Все три уголовника поднялись из-за стола, плотной шеренгой двинулись на Богдана. Все трое рослые, крепкие и агрессивные.

– Нет, не знаю… – в страхе перед расправой Парасюк подался назад.

Он уже понял, что к милиции эти люди имеют такое же отношение, как он сам – к полиции с Альфа Центавра. В камеру к уголовникам он попал. Или просто попал. Благодаря дежурному помощнику начальника тюрьмы, с которым Богдан имел несчастье встретиться в прошлой своей жизни.

– Если не знаешь, мы тебе объясним. Знаешь, как вампирами становятся? Если вампир тебя сегодня укусил, завтра сам вампиром станешь. И здесь почти так же. Пожал тебе петух руку, сам петухом станешь, и не завтра, а прямо сейчас…

– Я… Я не знал… – в ужасе схватился за голову Парасюк.

От переизбытка панических чувств он даже не заметил, как матрац с завернутым в него бельем вывалился из рук и упал на пол.

– Простите меня, пожалуйста!

– Простим. Сначала петухом станешь, а потом простим!

– Ну не надо! Я больше не буду!

– Что больше не будешь – в ментовке работать?

– А-а, да, не буду. Меня уволили.

– Значит, лейтенант милиции, да?

– Бывший!

– Бывший мент – мертвый мент!.. Да, ментяра, конкретно ты попал. И петух ты, и мент. Не выживешь ты здесь…

– Не надо, не убивайте!

– Что ты визжишь, как мигалка ментовская? – хищно осклабился один из уголовников. – Ты что, гаишником был?

– Да. То есть нет… То есть да… Но я никогда никого не обижал…

– И взятки честно брал, да?

– Не взятки, а штрафы…

– Ну да. Я сплошной краем колеса коснулся, так такой же гаденыш, как ты, права забрать хотел. Две штуки пришлось выложить…

– Это не я!..

– А посадили тебя за что? За то, что взятки не брал!

– Так в том-то и дело!

Парасюк умел врать вдохновенно и убедительно. И сейчас он собирался продемонстрировать это свое умение.

– Деньги с людей не брал, с начальством делиться было нечем, поэтому меня и подставили!

– Да, но с мигалками ты ездишь, – ухмыльнулся арестант.

– Да, по долгу службы…

– Какой долг службы? Вышвырнули тебя со службы. А в камеру к нам с мигалкой заехал. Визжишь, как порося! Какой штраф за незаконное использованием мигалок, а?

– Двадцать… Двадцать пять минимальных размеров труда. А что?

– А то, врать ты не умеешь. Где не надо, врешь, а где надо, правду говоришь. Одна минималка – это что-то около штуки. Значит, штраф с тебя – двадцать пять штук, – подытожил один уголовник.

– Без протокола обойдемся, да, командир? – куражливо спросил другой. – Пополам разобьем, да?

– Пополам, – машинально согласился Парасюк.

– Тогда двенадцать с половиной штук с тебя… Но у нас здесь своя минималка. Всего полтинник деревом… Это где-то пятьсот рублей выходит, если грубо. С тебя пятьсот рублей, ментяра! И давай не тяни, если не хочешь, чтобы тебя по протоколу и через кассу пропустили.

– Через кассу – это больно, поверь мне! – зловеще усмехнулся третий уголовник.

– Да я что, пожалуйста…

Парасюк полез в трусы, в специальный кармашек, с трудом, но все же достал пятисотрублевую купюру. Отдал уголовникам.

– А за пересечение сплошной сколько?

– До пяти минимальных размеров…

– А максимальный размер не хочешь, ментяра позорный!

– Максимальный – это до четырех месяцев лишения прав… – Богдан был близок к тому, чтобы разрыдаться.

– А как мы можем прав тебя лишить, если у тебя нет никаких прав? Ты здесь никто. Ты – мент петушиный!.. За проезд без прав тоже штраф полагается, да? Сколько? Много, да? Сами знаем, что много… Пятьсот рублей с тебя за проезд без прав. И столько же за сплошную!

– За две сплошных! – продолжил первый уголовник. – Первая полоса – ментовская, вторая – петушиная.

– Значит, полторы штуки с тебя, козья ты морда!

Уголовники разом надвинулись на него, Богдан шатнулся назад, спиной ткнулся в запертую дверь.

– Ты чо, не понял? Полторы штуки гони!

Парасюк решил, что если деньги он не отдаст, то живым из этой камеры не выйдет.

– Берите! Все, что есть, берите!

Он снова полез в потайной карман и вытащил оттуда всю свою наличность. Но, увы, безобразия на этом не закончились.

– А ты что, чем-то недоволен? – грозно и нахраписто насел на него первый уголовник.

– Доволен, всем доволен… – подавленно кивнул Парасюк.

– Тогда за штрафстоянку плати.

– За какую штрафстоянку?

– А за ту, на которую ты попал. Мы дорого берем. Штука рублей в сутки. Оплата вперед, как минимум, за три дня.

– Но у меня уже нет денег! – навзрыд протянул Богдан.

– А это никого не колышет! Нет денег, значит, отправляйся в долговую тюрьму!

– Но я уже в тюрьме!

– Тогда тебе дорога в долговую яму!

– Это как?

– Да очень просто!

Парасюк и опомниться не успел, как его ткнули задницей в унитаз, который здесь почему-то назывался долговой ямой.

* * *

Илья лежал на своей шконке и молча наблюдал за цирковым шоу, которое устроил Вадик на потеху публике. Непонятно, откуда он узнал, что в камеру должен был «заехать» бывший гаишник, но сценарий он расписал до мелочей и разыграл его как по нотам. В итоге бывший лейтенант оказался без денег и по уши в дерьме. С шутками-прибаутками его загнали под шконку, и на этом представление и закончилось.

Вадик подсел к Илье, самодовольно хлопнул по своей ладони кипой раздобытых купюр.

– Видал, как уметь нужно? – торжествующе спросил он. – Почти две штуки, как с куста, в общак и без всяких квитанций об оплате… Слушай, может, и мне гаишником устроиться, а? Ощущение такое, как на рыбалке!

– Ты сначала выйди отсюда, рыбак, – усмехнулся Илья.

– Да я-то выйду… Только не хочу. Хорошо здесь, весело.

– Очень весело. Сначала законный вор заехал, затем мент.

– И не говори, брат. То с одним разберись, то с другим…

– Так разобрался же.

Илья многозначительно указал взглядом на Тенгиза, который молча и тоскливо лежал на крайней у двери шконке. Так и не стал он орлом, так и не признали его вором. Сам виноват в том, что такой глупый.

– Слушай, может, коронуем его, а, по-новой? – встрепенулся и растянул губы в улыбке Вадик. – Пусть поляну накрывает, пусть вином нас грузинским поит…

– Не трогал бы ты его.

– А тебе что, жалко этого придурка?

– Жалко у пчелки. А у меня предчувствие плохое. Как бы нам боком это веселье не вышло?

– Предчувствие? – фыркнул Вадик. – Это на тебя тюрьма давит, извилины закоротило…

– Не знаю, может быть.

– Тебя там освобождать не собираются?

– Не знаю, – удрученно пожал плечами Илья. – Следователя нового назначили…

– Ты не рассказывал.

– Не успел.

– Да оно и неинтересно.

– Тебя что, женщины уже не интересуют? – с поддевкой усмехнулся Илья.

– Так у тебя что, женщина следак?.. – оживился Вадик. – Смазливая хоть?

– Не то слово. Красавица.

– Да ладно тебе!

– Молодая совсем. И красивая – любая фотомодель позавидует.

– Да ладно уж, любая!

– Ну, нашего, Рубежного масштаба – точно!

– Ты с ней не того, не?..

– Шутишь? Там в кабинете решетка!

– Ну, через решетку!

– Она в юридической академии училась, а не в цирковом училище.

Даже если бы не было решетки, все равно ничего бы не было – Илья был уверен в этом, как в том, что женат на Ниле. Следователь Толоконникова была сама неприступность: ни малейшего намека на возможность классического тюремного романа «женщина-следователь и мужчина-заключенный»… И стелила она жестко, как будто ни капли не сомневалась в том, что это он убил Эльвиру. И все выпытывала, в каком месте он ее утопил. Как будто по всему Рубежу, на каждой сотке, находится аквариум с морской водой, в который он мог окунуть Эльвиру… Разумеется, Илья не смог оправдать ее надежд, потому как не в чем ему было признаваться.

Одно утешало – его чистосердечное признание утратило юридическую силу. Ведь само по себе признание предполагало в дальнейшем обстоятельный следственный эксперимент, а это заведомый провал: Илья не мог показать место, где захлебнулась водой Эльвира, потому как понятия не имел, где оно находится… Но, судя по всему, для следствия это не имело особого значения. Чувствовалось, что дровишки в топку следственного локомотива подбрасывают сильные мира себе – прокурор и его влиятельный сотоварищ Окулов. Следователь Толоконникова была пешкой в этой игре и, похоже, стремилась выбиться в ферзи.

– Так ты это, научил бы ее, – заерзал от нетерпения Вадик. Похоже, он представлял себя на месте Ильи тет-а-тет с Викторией Михайловной. – Где юбочку приподнять, где подогнуться…

– Как ты юбочку приподнимешь, если она узкая и до колен.

– Ну так и это не проблема…

Вадик собирался добавить в разговор очередную порцию скверности, но в это время дверь отворилась и в камеру вошел очередной «пассажир».

Это был невысокий, но с косой саженью в покатых плечах мужчина. Крепкая, почти лысая голова на мощной борцовской шее, массивные черты лица – такое ощущение, что оно обтянуто толстой пуленепробиваемой кожей. Длинные, как у орангутанга, и такие же волосатые руки. Пришелец чувствовал в себе силу и держался соответственно – непоколебимо уверенно, по-хозяйски степенно. Тяжелая агрессивная аура, такой же тяжелый, угнетающий взгляд. Он остановился, чуть не доходя до стола, повел носом, принюхиваясь.

– Воняет здесь, – презрительно сморщился он. – Смотрящий кто?

Илье показалось, что новичок не русской национальности, а сейчас его слух улавливал едва заметный кавказский акцент. А взгляд зацепил подозрительно жизнерадостное движение на шконке, которую занимал униженный Тенгиз.

– Ну, я смотрящий, – поднялся со своего места Вадик.

– Кто тебя ставил? – грубо, начальственно спросил кавказец.

– А ты кто такой?

Вадик ответил ему борзостью на борзость, но с напряжением в голосе и чувствах, в то время как новичок не испытывал ни робости, ни волнения.

– Сандро я. Вор в законе.

Не успел Вадик прийти в чувство, как рядом с кавказцем оказался Тенгиз. Глаза горят, за спиной – широко распахнутые орлиные крылья.

– Это дядя мой, дядя Сандро. Я вам про него говорил, а вы не верили.

Тенгиз смотрел на своего родственника в ожидании ответной радости. Но Сандро укоризненно покачал головой.

– Тенгиз, я не понял, а почему твоя шконка у параши? – грозно спросил он.

– Дядя Сандро, они сказали, что мне там место, – Тенгиз сначала показал глазами на Вадика, затем на Илью.

– Это плохо, что они так сказали. Еще хуже, что ты их послушал. Ну, с тобой мы еще разберемся. А сначала с этими…

Сандро глянул на Илью так, что в мозговых сосудах заледенела кровь. Морозный взгляд, наждачный.

– Тенгиз – вор в законе. Почему у него плохое место? – пугающе тихо спросил он.

– Э-э, нет такого вора… – покачал головой Вадик. – Я узнавал.

– Как это нет, если есть. Я его короновал.

– И про тебя никто ничего не слышал.

– А ты кто такой, чтобы обо мне говорить? Какой вор тебя на хату ставил?

– Это не важно.

– Не важно?! – взревел Сандро. – Это ты мне говоришь – не важно? Да я тебя рвать сейчас буду, морда!

Медленно и неотвратимо он поднял тяжелую длань. Вадик словно парализованный наблюдал, как он ее кладет ему на лоб. Все так же медленно, но с неимоверной силой пальцами он сдавил височные кости. Вадик взвыл от боли, не сразу, но вырвался из захвата. Пошатнувшись, восстановил равновесие. И даже попытался ударить Сандро, когда тот шагнул к нему. Но грузин легко перехватил его руку, взял на излом – хруст сломанной кости, болезненный стон. Но мучился Вадик недолго. Илья слышал про стиль пьяной обезьяны в карате, но, похоже, дядя Сандро проповедовал школу «трезвого орангутанга». Он махнул своей рукой как будто небрежно, но та ударила Вадика по затылку с такой силой, что голова едва удержалась на плечах. Зато он сам не удержался на ногах, без чувств рухнул на пол. Упал и остался лежать, не подавая признаков жизни.

– А ты что скажешь, сын шакала? – глянув на Илью, спросил Сандро.

– Я… Я здесь ни при чем… Мне все равно… – жалко пролепетал он.

Встреча с живым Кинг-Конгом не произвела бы на Илью столь убийственное впечатление, как противостояние с чудовищным грузином. Он уже не думал об авторитете, которым более-менее пользовался в камере, его не заботило, как будет он жить дальше. Страх парализовал его, превратил в безропотного кролика. Теперь он знал, что это такое – настоящий уголовный монстр, леденящие душу кошмары воплотились в не менее ужасающую явь.

– Что скажешь? – обращаясь к Тенгизу, спросил Сандро.

Илья также глянул на молодого грузина – чуть ли не с мольбой во взгляде. А тот повел себя, как шакал, почувствовавший страх жертвы.

– Он тоже смеялся надо мной.

– Как над тобой смеялись?

Тенгиз стал пунцовым от стыда, но все же признался.

– На дючок меня посадили, сказали, чтобы я крыльями махал… Сказали, орлом надо быть, чтобы вором стать…

– Развели тебя, Тенгиз. Как лоха развели… – осуждающе покачал головой Сандро.

И снова вперил в Илью свой разрушающий взгляд.

– Зачем ты с Тенгизом так сделал? Ему нельзя теперь законным вором быть.

– Я здесь ни при чем, – в панике мотнул головой Илья.

Краем глаза он заметил, с каким злорадством смотрит на него из-под шконки Парасюк, но перспектива оказаться на его месте пугала не очень. Куда больше он боялся попасть под горячую руку Сандро.

– Ни при чем, говоришь? Тогда на очко давай. Снимай штаны и махай руками, как Тенгиза заставлял.

– Я не заставлял. Он сам, – не чувствуя языка, пробормотал Илья.

– И ты сам! Давай!

На негнущихся ногах Илья подошел к сортиру, взялся за верхний срез спортивных штанов – осталось только снять их и занять место на толчке. И руками махать не надо – по любому позор на всю тюремную жизнь.

– Ну, чего застыл, как неживой? – поторопил его Сандро. – Давай, быстрей, пока я добрый!

Илья и хотел бы поторопиться, да не мог – ноги как будто вросли в землю.

– Ты что, не понимаешь?

Грузин повел плечом, будто собираясь ударить. Илья зажмурил от страха глаза, но с места не сдвинулся.

– Считаю до двух! Раз… Два!

На счете «два» в голову Илье врезался кулак – тяжелый, как сама тюремная жизнь. Теряя сознание, он почувствовал, как падает на грязный пол, ощутил, как в живот с чудовищной силой врезается нога…

Глава восемнадцатая

Саша Лыпарев беспомощно пожимал плечами. Похоже, он действительно засунул Сандро в двести четвертую камеру без всякой задней мысли.

– Да надо было его разместить, я и разместил. Я ж не знал, что он права качать начнет.

– Он в законе, – неуверенно сказал Андрей.

– Да какой он там в законе. Вор виноградный. Никто его не знает.

– Да, но порядок свой поставил. И человека чуть до смерти не забил.

Сложность ситуации заключалась в том, что вчера вечером Сандро жестоко избил Илью. Тяжелое сотрясение мозга, перелом носовой перегородки, выбиты зубы, грудная клетка в гипсе, мочится кровью. Он сейчас в санчасти, уже оклемался, но состояние – мертвому легче позавидовать, чем ему. И Вадик тоже в санчасти, с переломом руки, но для того больничный режим в радость.

– Мне же отвечать, не тебе.

– И мне тоже.

– Перед родственницей, да?

– Тебе не все равно? – раздраженно махнул рукой Андрей.

И перед Нилой ему отвечать, и Вика будет в претензии. Одно хорошо – повод встретиться с ней будет и поговорить. Тоскливо без нее, заноза в сердце ноет.

– Да ладно тебе, не злись… И вообще, не надо на меня так смотреть. Я ж тебе пошел навстречу с этим гаишником, а мне за него могли голову оторвать – он же мент, по нему особая камера плачет. Переводить его буду…

– С ним-то как? – без особого интереса спросил Андрей.

– Да как, покуражились, под шконку загнали, на том и успокоились. А потом Сандро, будь он неладен…

– Да, накуролесили мы с тобой, Саша.

– Ничего, бывает и хуже.

– Что с этими грузинами решать будешь?

– Да что, пусть в двести четвертой остаются. Тенгиз уже не поднимется, а Сандро пусть кирует. Поговорю с ним, если не успокоится, в карцере сгною. Ты же знаешь, за мной не заржавеет.

За Лыпаревым числилось немало недостатков – как в работе, так и по моральным качествам. Но все же коэффициент его полезного действия был выше нуля, да и надежный он человек. Поэтому Андрей, уходя, дружески похлопал его по плечу. Им сейчас обоим нужна была поддержка. В сущности, ситуация привычная. Хоть в лепешку расшибись, но без чрезвычайных происшествий в тюрьме не обойтись, более того, здесь они, как черствый хлеб на завтрак. Сегодня одно, завтра другое, и хорошо, если без летального исхода или, что еще хуже, бегства из-под стражи…

Только Андрей вошел в свой кабинет, только полез в тумбочку за коньяком для успокоения нервов, как в дверь постучались. И снова мрак постылого тюремного царства разбавил благоухающий луч счета – это в кабинет вошла Вика.

– У меня плохая новость, – угрюмо усмехнулся он.

– Я знаю, – недовольно глянула на него Вика. – Теплицын в санчасти.

– Да, и вряд ли он сможет давать показания в ближайшее время.

– Почему так случилось?

– А потому что ты упросила Каракулева избавить Илью от моей опеки, и он это сделал – вывел его из моего ведома вместе со всей камерой. Я потерял над камерой контроль, в итоге Теплицын оказался на больничной койке.

– Я, значит, виновата.

– Вовсе нет. Виноват я, но не совсем… Ты пришла сюда виновных искать?

– Нет, но…

– Ты пришла повидаться со мной? – Андрей подошел к Вике, движением руки показал, что собирается обнять его за талию, но даже не прикоснулся к ней. – Ты соскучилась?

– Мы же договорились – никаких личных отношений…

Она отступила на шаг в сторону, чувствовалось, что далось ей это не очень легко.

– А может, все-таки соскучилась?

Со стороны могло показаться, будто Андрей заигрывает с ней с хитрым умыслом – оконфузить, сбить с толку, угадывалась в его улыбке какая-то хитринка. Но ему в действительности очень хотелось обнять ее, прижать к себе, познать вкус ее губ.

– Мне кажется, я зря пришла.

Вика и сама тянулась к нему, но все же принудила себя выйти из кабинета. А на прощание негромко хлопнула дверью.

Андрей опустился в кресло, облокотился на стол, пальцами сжал виски. Веселое начало дня – Илья и Вадик в больнице, Вика недовольна… Осталось еще Парасюку жалобу накатать…

Он решил, что надо бы встретиться с Парасюком, постращать его немного – для успокоения собственного духа, а затем отправить в спецкамеру для бывших сотрудников. Только он подумал, как в дверь постучались.

Не дожидаясь разрешения, в кабинет вошел майор Конюхин, старший по корпусу, где находилась двести четвертая камера. Для начала он поинтересовался, почему заключенный Парасюк содержится с обычными уголовниками. В ответ он получил неполный, но объемный перечень недостатков по несению службы на вверенном ему объекте, что враз успокоило его и настроило на любезный лад. Заискивающим тоном он сообщил, что Парасюк из кожи вон лезет – просится на прием к капитану Сизову.

– Маленькая вендетта, – пояснил Андрей. – Я из-за него на ремонт машины попал…

Майор Конюхин понимающе улыбнулся. У него у самого был автомобиль, и ему не раз приходилось общаться с гаишниками.

– А если просится, пусть приведут. Только ты ему ничего не обещай. Пусть думает, что жизнь не удалась…

Спустя время в сопровождении конвойного в кабинет вошел Парасюк. Жалкий, ничтожный – совершенно ничего общего с тем самодовольным болваном, который признал пострадавшего Андрея виновным.

– Товарищ капитан, я хочу с вами поговорить, – пряча глаза, затараторил бывший гаишник. – Я полностью осознаю свою вину, признаю ее и прошу прощения…

Андрей ничего не сказал. Взял со стола его личное дело и углубился в его изучение. Затем сказал, торжествующе улыбнувшись:

– Замечательно. Вы признаетесь в вымогательстве четырех тысяч рублей…

Именно в этом и обвинялся подследственный Богдан Николаевич Парасюк.

– Ну что вы, товарищ капитан! – ужаснулся тот. – Как можно! Оговорили меня, подставили! Все из-за того, что с начальством не делился…

– А с кем делился? С Борисом Окуловым?

– С Борисом? Ну о чем вы говорите! У него все есть, зачем с ним делиться? Да и не начальник он мне, чтобы с ним делиться…

– А с начальством, значит, делишься?

– Ну, положено так… Э-э, нет, конечно. Безвинно осужденный я!..

– Ты еще не осужденный. У тебя все еще впереди… Или уже осудили, а? Уголовники у нас ментов любят, судят их на раз-два…

– Очень прошу вас, товарищ капитан! Переведите меня в другую камеру, без уголовников…

– Да нет, обратно пойдешь, – жестко усмехнулся Андрей.

– Убьют они меня. Понимаете, убьют!.. Сначала морально убьют, а потом физически. А у меня семья – жена, дети… – едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, проговорил Парасюк.

– А ты знаешь, во сколько мне ремонт машины встал?.. Или ты будешь утверждать, что все-таки я был в той аварии виновен?

– Нет, конечно! Борис был виноват!

– Тогда почему ты меня виновным признал?

– Бес попутал!

– Какой бес? Борис Окулов или президент Франклин на стодолларовой купюре?

– Да какой там президент! – отчаянно махнул рукой гаишник. – Борис попутал! В долгу я перед ним. В неоплатном долгу.

– В карты проигрался?

– Ну что вы! Я в эту бесятину не играю!.. Жена моя позвоночник повредила, в больнице долго лежала. Боли сумасшедшие. Думали, пройдет, а оказалось, у нее спинномозговая жидкость из позвоночника выходила. Так бы и лежала, пока бы все не вышло… А Борис тревогу забил. Он мне координаты московского профессора дал, тот операцию сделал, сейчас жена как новенькая… А так умерла бы, и ходил бы я вдовцом…

Сидел бы он вдовцом – хотел было уточнить Андрей, но воздержался. Болезнь родного человека – не тема для шуток.

– А жена у меня красивая, – непонятно зачем добавил Парасюк.

Вследствие чего у Андрея родилась скабрезная мысль. Уж не для того ли Борис помог жене Парасюка, чтобы затем крутить с ней любовный роман? А может, еще до того крутил роман…

– Ты с Борисом давно знаком? – спросил Андрей.

– Да нет, с тех пор, как жена в больницу попала. Он тоже там лежал, у него врачиха знакомая, Елена Геннадьевна зовут, она ему подсказала…

– Врачиху эту ты видел?

– Да. Симпатичная… Но моя жена красивей… Я ее из деревни взял, она у меня хозяйственная и верная…

– А сейчас она дома?

– Ну где ж ей быть? Ждет меня…

– А если Борис твой помогает ей тебя ждать?

– Чего?! – возмутился Парасюк.

– Ты в тюрьме сидишь, а я в тюрьме работаю. Тебя ждет жена, а меня ждала девушка. Ждала, ждала, а сейчас с Борисом твоим живет.

– А-а, та самая, которая с ним тогда была!.. Красивая. Но моя Даша лучше!..

– Вот потому я и переживаю за твою Дашу. И за тебя. Борис твой – бабник известный.

– Да нет, не может он! – Парасюк занервничал и оттого вцепился зубами в ноготь на большом пальце правой руки. – И Дашка не может!

– А может, все-таки…

– Да я их обоих к чертовой матери!.. Вот скотина! А я-то думаю, чего это Дашка так его интересует! – завелся Парасюк. – А я ему еще помогал, вот придурок!

– И часто помогал?

– Да нет… До того случая, ну, когда мы с вами, это… Незадолго до того… В общем, я на смене был, к друзьям на контрольный пост заехал. Ночь, поздно уже, машин почти нет, а тут иномарка. Ну, Лешка Стрельцов ее остановил, а из машины Борис выходит. А от него перегаром несет, пьяный, в общем. Лешка права у него забрал, Борис ничего даже не сказал, стоит, улыбается. А Лешка ему – багажник, говорит, открывай. Так Борис испугался, как будто мешок тротила в багажнике лежал. Сказал, что замок заклинило… А потом я подошел, он ко мне – помоги, говорит, будь человеком. Ну я, конечно, помог, с Лешкой поговорил, объяснил, как Борис мне в свое время помог. Лешка и права ему отдал, и в багажник лезть не стал… Так если б только это… – Парасюк задумался в сомнении – говорить ему или не стоит.

– Ну что там еще? – подстегнул его Андрей.

– Да мужчина с ним был. Он из машины не выходил, но я его через ветровое стекло увидел. Вроде бы ничего такого, но я недавно ориентировку видел… Ну, может, слышали про маньяка, который проституток убивал…

– Может, и слышал. Дальше что?

– Так вот, похож был тот мужик на него…

– Видел я ту ориентировку, там ничего непонятно, – Андрей в раздумье покачал головой.

– Да, портрет, конечно, паршивый, но глаза… Нет, я не буду утверждать, что это он был, маньяк, но мне показалось, что похож… Нет, не могу утверждать. И не буду… Скажу только, что Борис рад был, когда я его от Лешки отмазал… А потом звонит, подъезжай, говорит, надо с одним придурком разобраться…

– Придурок – это, стало быть, я, – догадался Андрей.

– Нет, конечно! – смутился Парасюк. – Это же не с моих, это с его слов!.. Я бы так ни в жизнь не сказал!..

– Значит, в багажнике у Окулова что-то было.

– В багажнике?! Ну да, я еще тогда подумал, может, взрывчатку везет… Шучу, шучу, – спохватился гаишник. – Я так не думал. Если бы подумал, не стал бы Лешку отговаривать…

– Думал, не думал, но ведь было. А когда было?

– В апреле было, да. Или в начале мая. Точно не скажу. А нужно?

– Нужно. Так что давай, включай память. Тебе же на пользу… Если говоришь про начало мая, значит, альтернатива – конец апреля, так?

– Ну да, или конец апреля, или начало мая… Да я сейчас точней вспомню. Теща в тот день приезжала. В субботу… Если в конце апреля, то какого числа там суббота?

Андрею и не понадобилось смотреть календарь, он и без того знал, какого числа была последняя в апреле суббота. Двадцать девятое апреля.

– В ночь с субботы на воскресенье было?

– Ну да, в ночь…

– С двадцать девятого на тридцатое апреля.

– Ну, вам видней, у вас календарь. А что?

– Да так, ничего… На спец тебя переведут, в камеру для бывших сотрудников.

– Спасибо вам, товарищ капитан! – обрадовался Парасюк.

Но Андрей не обращал внимания на его ликование. В голове крутились догадки, выстраивались в мозаику очередной версии. В ночь с двадцать девятого на тридцатое апреля погибла Эльвира Окулова. Илья высадил ее на перекрестке за два квартала до мужнего дома, если так оно было на самом деле, то Эльвира пешком проходила мимо дома, где жил сын ее мужа…

* * *

Казалось, Володя Сахаров весь внимание – об этом свидетельствовало выражение его лица. Но, судя по циничному холодку в его глазах, он не воспринимал версию Андрея всерьез.

– Ну, проходила она мимо его дома, и что? Он что, подкарауливал ее, чтобы наброситься на нее?

– Кто знает, кто знает. Может, он ревновал отца к ней. Или не хотел делиться с ней наследством.

– Ну, мотивы у него, может, и были. А исполнение? Зачем ему нужно было топить ее в аквариуме с морской водой? Да и есть ли у него такой аквариум?

– У отца есть, и у него может быть.

– Это не факт.

– Мне кажется, что есть… Да и не в том дело. Кого он мог везти в багажнике машины в ту ночь, когда произошло убийство?

– Нашел кому верить – продажному гаишнику, – пренебрежительно хмыкнул Сахаров. – Он тебе и не то наплести может, чтобы жизнь себе облегчить…

– А может, все-таки что-то было в багажнике?

– Говорю же, померещилось твоему гаишнику…

– Да, тогда я пойду. Скажу ему, что и маньяк в машине ему тоже померещился.

– Что?! – встрепенулся Володя. – Какой маньяк?! А ну, а ну!..

– Парасюк говорит, что в машине Окулова видел человека, похожего на маньяка, которого ты ищешь… Но я так понимаю, ему померещилось…

– А может, нет, не померещилось! Он – сотрудник милиции, по долгу службы он обязан быть в курсе всех ориентировок на разыскиваемых преступников… Да нет, не померещилось, он же ответственное лицо, не важно, что в прошлом… Где, говоришь, видели маньяка?

– Там же, где и Окулова, на выездном контрольном пункте, в сторону реки, недалеко от моста, с которого, предположительно, сбросили тело покойной Окуловой…

– Окулова, Окулова… Но она же не проститутка?

– При чем здесь это?

– Да маньяк только на проституток ведется… Но если Окулов с ним в паре работал, тогда они вместе могли оприходовать жену его отца… Хотя нет, маньяк своих жертв убивал ножом, а эта утонула, да еще в морской воде. Нестыковка… Но в любом случае твоя версия заслуживает внимания… Хочешь не хочешь, а придется работать с твоим Окуловым. Если маньяк с ним был, то прокурор отмазывать его не будет, не тот случай… Как ты говоришь, кто в ту ночь на посту дежурил?

Андрей рассказал Володе все, что узнал от Парасюка. И отправился в изолятор исполнять свой служебный долг. Он не детектив, а тюремный опер, его дело вести разработку арестантов, а не гоняться за свободными убийцами. И работы у него под самую завязку, некогда разбираться с муторным и скользким Борисом Окуловым.

Глава девятнадцатая

Борис вернулся домой поздно, во втором часу ночи, от него пахло перегаром и дешевой женской парфюмерией. Не раздеваясь, он разбудил Катю – не сильно, но грубо толкнул ее рукой в плечо.

– Ты что, уже спишь? – раздраженно спросил он.

– А что, нельзя? – обиженно возмутилась Катя.

– Ты ждать меня должна, поняла!

– Я тебя ждала… Пока ты шлялся где-то, я тебя ждала…

– Шлялся?!.. Что за слова такие? С каких помоек ты их подбираешь? С тех же, с которых я тебя подобрал, да?

– Ты?! Меня с помойки подобрал?! – вскипела она.

– А что, нет? Отмыл, отогрел, человеком сделал. А то бы шоблалась сейчас со своим упырем тюремным…

– Сам ты шоблаешься!

– Чего?! Да я тебя! – Борис замахнулся, но едва не потерял равновесие – настолько он был пьян.

– Это еще кто кого? – вскакивая с постели, одной рукой она смахнула с тумбочки халатик, другой – бронзовый канделябр с восковыми свечами.

– Эй, ты чего? – растерялся он.

– Сейчас дам по голове, узнаешь, чего!.. По бабам шлялся?

Растерянность и даже подавленность Бориса вселяли в нее уверенность в собственных силах, вдохновляли на резкие интонации.

– А это не твое дело… Почему я должен перед тобой отчитываться?

– Потому что я живу с тобой. Потому что ты втянул меня в свои грязные дела…

– В какие дела? – встревоженно-хищно сощурился он.

– А кто Андрея оклеветал?

– Так ты ж меня обратно и сдала…

– А в тюрьму потому что неохота!

– Я тебе все дал, а ты меня сдала!

– Что ты мне дал?.. Обращаешься со мной, как со скотиной!.. Лучше я дома, с родителями жить буду!

– Так в чем же дело? Собирай свои пожитки и пошла отсюда!

– И пойду!

Уверенности в себе Катя не теряла, но слезы ручьями хлынули из глаз. Обида душила ее. Она так старалась, но так и не вышло у нее ничего с Борисом. И не выйдет…

Она попыталась накинуть на себя халат, но разгневанный Борис вырвал его из рук.

– Это не твое! Свое надевай!

Пришлось лезть в шкаф за своими джинсами и футболкой, в которых она пришла в дом, так и не ставший для нее родным. И сумку с антресолей достала. Обулась, накинула курточку, но у самых дверей Борис ухватил ее за руку, притянул к себе.

– Постой!

Она остановилась, пряча от него лицо.

– Ну, погорячились, и будет!

– Не будет…

Он взял Катю за руку, провел в гостиную, снял с нее курточку.

– Мы же пожениться хотели, да? – жадно и горячо в ухо задышал он.

– И что?

– Так поженимся…

Его рука полезла к ней под футболку, нащупала упругую возвышенность. Он рассчитывал, что Катя захмелеет от удовольствия, но этого не случилось. Она оттолкнула его, отступила назад, уперевшись спиной в холодную стеклянную глыбу аквариума.

– Вот когда поженимся, тогда и домогайся…

– А если я сейчас тебя хочу?

– Перехочешь!

– Ну зачем же ты так?

Он почему-то смотрел не на нее, а на аквариум. И так смотрел на него, что у Кати возникло ощущение, будто он собирается утопить ее в нем.

– А затем, что ты кобель! Я на тебя очень обиделась!

Она попробовала прорваться к выходу, но Борис снова поймал ее, обеими руками взял за плечи, привлек к себе. Он сильный, он запросто мог оторвать ее от пола, бросить в аквариум и утопить. Эта мысль сковала Катю по рукам и ногам. Она боялась сопротивляться, и Борис мог бы уже сейчас воспользоваться этим. Но он продолжал выяснять отношения:

– Да мне плевать на твои обиды! – взъярился он.

И тряхнул ее с такой силой, что у нее закружилась голова.

– Если я сказал, что хочу тебя, значит, ты должна сразу же расстелиться! А ты права качаешь! Кто ты такая, чтобы права качать? Я спрашиваю, кто ты такая?!.

Борис отступил на шаг назад, увлекая Катю за собой, но тут же резко и с силой подался вперед, превращая девушку в метательный снаряд. Стремительно ускоряясь, в падении она врезалась спиной в стенку аквариума… Еще совсем недавно ей казалось, что эту стеклянную толщь невозможно взять пушечным снарядом, но вдруг оказалось, что хватило силы удара ее хрупкого девичьего тела. Стенка аквариума лопнула, и на Катю обрушился водопад морской воды. Она упала, а вода продолжала литься на нее. Рыбка-бабочка плюхнулась ей на щеку, и Катя дернулась, как будто это была пиранья, готовая вгрызться в ее истерзанную плоть.

Но рыбка-бабочка не превратилась в зубастую хищницу, не прокусила щеку. И все же опасность не миновала. Катя в страхе зажмурила глаза, опасаясь, что Борис начнет бить ее ногами, вымещая на ней свою злость за разбитый аквариум.

– Прости! Я не хотел!.. Тебе больно? Где?

Вопреки ожиданиям, Борис не стал истязать ее дальше, напротив, склонился над ней, заботливо провел рукой по ее спине.

– Здесь больно?

Как ни странно, но боли не было. Но Катя не захотела в том сознаваться.

– Ты сломал мне позвоночник!.. У меня отнимаются ноги! – соврала она. И тут же потребовала: – Подними меня, отнеси на постель.

Ей хотелось напугать Бориса, пусть берет ее на руки, пусть, надрываясь, несет ее в спальню на второй этаж.

– Нельзя!.. Если позвоночник сломан, нельзя поднимать. Покой нужен. И ждать, когда «Скорая помощь» подъедет…

Его устами говорил сам разум, но только почему-то он не спешил вызывать «Скорую». Сидел на корточках и озадаченно смотрел на Катю.

– Так пусть приезжает.

– А может, все-таки ничего страшного…

Он вдруг хлестко ударил ее ладонью по мягкому месту. Не ожидая этого, Катя дернулась, подобрав под себя одну ногу.

– А говоришь, ноги отнимаются! – с облегчением выпалил он. – Зачем притворяешься?

– Да пошел ты!

– Посылай меня, посылай… Я это заслужил… Давай, поднимайся, я тебя в спальню отведу. Прощение просить буду…

Он помог ей подняться, отвел сначала в ванную, заставил снять мокрую одежду. Пока она балдела в джакузи, он сходил вниз, самолично собрал тряпкой пролившуюся воду, после чего вернулся к ней, чтобы на руках отнести в спальню и уложить на кровать.

– Ты прости меня, моя девочка, ладно? – Голос его звучал нежно и ласково – Катя не могла не поверить в искренность его раскаяния.

– А как же аквариум?

– Черт с ним! Новый купим… Лишь бы с тобой ничего не случилось.

– Со мной все нормально, – чувствуя, как от его ласк сладкой ватой затягивается сознание, прошептала она.

– И со мной тоже все будет нормально. Больше я тебя никогда не обижу… Ты мне веришь?

– Верю, – закрывая глаза, кивнула Катя.

Она не верила ему, но сейчас это не имело никакого значения. Она приняла его ласки, она откликнулась на зов человеческой природы, и сейчас ее волновало только то, что вот-вот должно было произойти.

* * *

Борис поступил здраво, вовремя убрав с пола воду из аквариума. Паркет не размок и не вздулся, и сырость не напитала воздух в комнате. Утром появилась горничная Татьяна Павловна, убрала осколки, отвезла в химчистку промокший до нитки палас. Борис не поленился, съездил в магазин, купил новый ковер, а также большую картину, которую повесил на стену над местом, где стоял аквариум. Если он хотел уничтожить следы его существования, то ему это удалось. Но воспоминания о нем из памяти стереть он не мог. О нем напоминала боль в спине. Вчера Катя не чувствовала ничего, зато сегодня разнылись позвонки и ребра. Но Борис сказал, что это скоро пройдет, а чтобы компенсировать боль, отправился с ней в ювелирный магазин и купил ей небольшое, но чертовски красивое золотое колье, усыпанное крохотными бриллиантами. И надо же, боль сразу стихла.

– Если вдруг будут спрашивать про аквариум, ты про него ничего никому не говори, – как бы невзначай, но увещевательно сказал он, когда они в машине возвращались домой.

– А кто может спросить?

– Ну мало ли кто… Скажи, что не было его… Вернее, ты слышала про него, но когда появилась в моем доме, его уже не было…

– Зачем тебе это?

– Ну, начнут спрашивать, а ты возьмешь да проболтаешься, что я тебя толкнул, а ты его разбила. На меня коситься начнут. А зачем это мне нужно?

– Не проболтаюсь, – пообещала она. – У нас же мир и дружба…

– На веки веков! – широко и, как показалось ей, искренне улыбнулся он.

А ближе к вечеру в дом нагрянули незваные гости. Дверь открывал Борис, но Катя слышала доносившиеся голоса из прихожей.

– Борис Антонович, мы из милиции, нам нужно с вами поговорить.

– На каком основании?

– Оснований пока нет, но если вы не сможете ответить на ряд вопросов, то, возможно, они будут…

– Вот когда будут, тогда и приходите!

– Давайте не будем усугублять ситуацию! Поверьте, это не в ваших интересах… Потом ведь к нам по повестке придется прийти, а может, и с приводом. А там такая казенщина и такая тоска. Уж лучше с вами в домашней обстановке поговорить…

– Ладно, проходите, но учтите, если мне не понравится ваше поведение, я буду жаловаться прокурору.

Двое мужчин в штатском прошли в каминный зал, смиренно заняли указанные места на длинном диване. Сам Борис сел в кресло. Катю не приглашали присутствовать при разговоре, но она все видела и слышала через широкую арку между гостиной и кухней. И Борис, и его гости были обращены к ней боком, поэтому не замечали ее.

– Двадцать девятого апреля этого года ночью вы были остановлены на контрольном посту милиции, – начал приземистого вида мужчина с широким скуластым лицом. Голос низкий, с хрипотцой, но какой-то убаюкивающий.

– Допустим, – поморщился Борис.

– Сотрудник ГИБДД, остановивший вас, утверждает, что с вами в машине находился человек. Мужчина средних лет, без особых примет…

Борис ответил не сразу.

– Ну, был какой-то мужик, – пожал он плечами. – Я ехал, смотрю, стоит, руку тянет, ну, я его и подобрал. А что, нельзя?

– Да нет, можно. Людям помогать надо… Вы были выпивши.

– Вы ничего не докажете, – усмехнулся Борис.

– То, что вы управляли машиной в нетрезвом состоянии, пусть останется на вашей совести… А что у вас в багажнике было? Сотрудник ГИБДД утверждает, что вы не хотели открывать багажник.

– Я?! Не хотел?!.. Ну да, не хотел. Я багажник открою, а он мне туда наркоту подбросит, знаю я таких. Без понятых вообще в багажник лезть нельзя… Что еще вас интересует?

– Нас интересует мужчина, который находился с вами в машине.

– Это я уже понял. Но я его не знаю. Он руку поднял, я остановил. Пьяный был, потому и остановил… Черт, сознался, что я был пьяным…

В голосе Бориса не чувствовалось досады, напротив, в нем звучало какое-то внутреннее ликование. Он прекрасно понимал, что такое признание ни к чему его не обязывает.

– Может, тогда сознаетесь, куда попутчика своего дели?

– Попутчика. Дел?! Никуда я его не девал. Подвез его… э-э… в общем, подвез его, и все, больше его не видел.

– До куда подвезли?

– Э-э, ну, до поселка, ну, который за мостом. Хохотка, кажется, да…

– А какая улица, дом?

– Не знаю, я его у перекрестка высадил. Перекресток там, светофор, остановка. Он сказал, что где-то рядом живет…

– О чем он еще с вами говорил?

– Да ни о чем. Молчал все время… Страшный он какой-то. Вроде бы мужик как мужик, а какая-то злоба внутри него тихая. Сто раз пожалел, что остановил…

– А подобрали его где?

– На Энгельса, кажется. Там бар недалеко, «Калинка», кажется. Может, оттуда был, может, еще откуда…

– А в Хохотку вы зачем ехали?

– Да не ехал я туда, он попросил – я подвез. Потом домой… Еще вопросы?

– Скажите, а у вас дома есть аквариум?

– Аквариум?! Зачем вам это? Рыбок половить хотите? Нет у меня аквариума. Что еще?

– Может, все-таки есть?

– Если пить хотите, вы так и скажите, у меня минералка в холодильнике, поверьте, это лучше, чем вода из аквариума… Но если вы настаиваете…

Борис не поленился показать гостям свой дом, они осмотрели каждую комнату, но аквариума так и не нашли. Один из них, заметив Катю, собрался было задать ей вопрос, но передумал. Но если бы он спросил, не услышал бы в ответ ничего, что шло бы вразрез с показаниями Бориса.

* * *

Всю свою сознательную жизнь Артур Багеров промотал по тюрьмам, зонам и пересылкам. Сорок лет человеку, а за душой у него только многие годы, проведенные за решеткой. В законные воры он не выбился, но величина его авторитета позволяла ему смотреть за двести сорок первой камерой. Именно эту камеру Андрей получил под свой присмотр в обмен на относительно комфортную двести четвертую. Он знал, кто такой Багеров, знал, каким соусом его сдобрять, чтобы получилось удобоваримое блюдо. Поэтому он не стал вызывать его к себе в кабинет на беседу. Первым делом по его указанию в камере был устроен грандиозный шмон, который и спровоцировал Артура на конфликт с корпусным. В итоге смотрящего закрыли в карцере, куда и пожаловал к нему Андрей.

В дневное время в карцере не полагалось лежать, поэтому сразу после подъема железный лежак поднимался и на замок прижимался к стене, оставался только опорный железный столбик, на котором заключенный худо-бедно мог сидеть в течение долгого дня. Именно на этом столбике восседал сейчас Андрей. Для удобства он положил на него сиденье от табуретки. Артуру же осталось только стоять, переминаясь с ноги на ногу. Первое время он держался молодцом – молча, чуть ли не в упор смотрел на гостя в ожидании, когда тот скажет, зачем пришел. Но Андрей молчал – неторопливо курил и ждал, когда Багеров заговорит первым. И дождался.

– Ну чего тебе надо, начальник? Не томи!

– В камере порядок должен быть. А у тебя бардак.

– У меня порядок, начальник. Все чисто по понятиям.

– А Покрасова опустили.

– Так он петух по жизни.

– А Купавина покалечили.

– А это козел, в натуре…

– Дальше, междусобойный мордобой. Кошель с Пафнутом…

– А это уже наши дела, начальник.

– Тогда все пятнадцать суток здесь, в трюме, отмотаешь.

– Не проблема.

– Если с марафетом, то да, не проблема. А если без… Канал тебе, Артур, перекроют, без кайфа останешься.

Андрей вычислил контролера, который поставлял наркотики для воровского общака. Этот же оборотень вчера вечером передал Багерову в карцер несколько ампул с морфием. Фактически это было преступление, и виновный подлежал немедленному увольнению. Но Андрей пока не спешил передавать этот факт огласке. Контролер будет уволен, но чуть позже, когда Багеров примет условия игры. А пока наркотический канал пусть работает. Тем более что с его закрытием обязательно появится новый.

– И шмон сейчас будет, и без марафета ты останешься, нечем будет вмазаться.

Артур психанул, озверело уставился на Сизова. Но тот спокойно, с привычной невозмутимостью выдержал огнедышащий взгляд. С матерыми уголовниками надо вести себя, как с собаками – их атаку можно сломать ответно сильным и полным решимости взглядом.

– Ну, чего рычишь, непутевый? – с чувством превосходства усмехнулся Андрей.

Багеров продолжал испепелять его взглядом, но это была ярость уже загнанного в клетку зверя.

– Ты не можешь так со мной, начальник!

– Могу. Я все могу. Твоя здесь не пляшет, Артур. Здесь моя власть. И если не хочешь играть по моим правилам, я буду ломать твои, вместе с тобой. Сначала рок-шоу «Карцер против наркотиков», а затем в блатхату к Чиркачу заброшу – там все свои, все блатные, а шнырей нет. Чиркач тебя шнырем сделает, полы будешь мыть, сортир чистить. И на зону шнырем пойдешь.

– Это западло, начальник! – обозленным волком из норы-укрытия глянул на Андрея уголовник.

– Западло у тебя в голове… Будешь вести себя правильно, шмона не будет и в свою камеру вернешься. Нет – пеняй на себя.

– Будет порядок, начальник, – буркнул Багеров.

– Хорошо. Будешь за камерой смотреть – видеть все и запоминать. А я тебя потом спрашивать буду, кто как себя ведет, кто о чем говорит…

– Стукачом хочешь меня сделать! – встрепенулся Артур.

Но Андрей и бровью в ответ не повел. Как будто и не было никакого враждебного выпада в его сторону. Как будто Багеров ответил беспрекословным согласием на сделанное ему предложение.

– Ты будешь смотреть за камерой. Ты будешь мне все про всех рассказывать. Ты меня понял?

Теперь пришлось Артуру выдерживать силу и тяжесть его взгляда. Крепился он довольно долго, но в конце концов отвел в сторону глаза.

– Ты меня понял?

– Понял, – подавленно махнул он рукой.

– Тогда живи.

– Ты тоже… Пока…

– Это что, угроза? – удивленно и с насмешкой стопроцентно убежденного в своей силе человека спросил Андрей.

– Нет… Сорвалось…

– Смотри, как бы у меня не сорвалось…

За свою недолгую в общем-то жизнь в шкуре оперативника Андрею пришлось выслушать множество угроз, но пока ни одна из них дальше пустых слов не продвинулась. Пока…

Андрей вышел из карцера, поднялся к себе в кабинет. Не терпелось поскорей вымыть руки. А еще не помешало бы подкрепиться чайком и печеньем. Туберкулез – штука опасная, и регулярный прием пищи – лучшая профилактика от него.

Но в кабинете его ждал гость. Обычно никто не смел находиться здесь в его отсутствие, но, видимо, Вика считала, что ей можно то, чего нельзя другим. Если так, то она была права. Андрей не ощутил в себе даже намека на внутренний протест. Ее присутствие лишь обрадовало его. Хотя виду он не показал.

Зато Вика всем своим видом выказывала недовольство.

– И чем я снова перед вами провинился? – с игривым ударением на «вы» спросил он.

– У меня есть информация, что твои знакомые из уголовного розыска были в доме у Бориса Окулова, – выпалила она.

– И что?

– Они искали у него в доме аквариум.

– Но ведь не нашли.

– Но ведь искали!

– Дальше что?

– Ты им подсказал направление поисков… Никак не можешь успокоиться?

– Наверное, у тебя не совсем правильная информация. На самом деле они искали маньяка, который убивал проституток…

– Я знаю. Но боюсь, что это предлог… Если инициатива исходила от тебя, то маньяк здесь ни при чем…

– Скажи, кого больше беспокоит моя инициатива: тебя или прокурора? – в лоб спросил Андрей.

– И меня… и прокурора, – в заметном замешательстве ответила Вика.

– Боишься, что я тебя переиграю?

– Нет, я боюсь за тебя… Прокурор тобою не очень доволен… А Окулов – тот рвет и мечет…

– Тебе-то откуда это известно?

– Известно… Не играл бы ты с огнем, Андрей.

– А как же истина?

– Истина в том, что Эльвира погибла от рук Ильи Теплицына.

– Ты в этом уверена?.. В ночь убийства Эльвира одна проходила мимо дома Бориса Окулова. В ту же ночь его видели на подъезде к мосту, с которого, предположительно, сбросили потерпевшую, вернее, ее труп. Окулов не хотел открывать багажник…

– А в салоне у него сидел маньяк. Чепуха полная. Чепуха, которую наплел Парасюк, но не подтвердил его товарищ Алексей Стрельцов… Кстати, у прокурора к тебе несколько вопросов. Насчет Парасюка. Почему бывший сотрудник милиции оказался в камере для обычных уголовников?

Андрей внутренне напрягся. Не понравилось ему, что информация о собственном злоупотреблении дошла до самого прокурора. Какая ж сорока на своем хвосте донесла?.. Надо будет разобраться, прощупать все возможные каналы утечки. Только какой в том толк – воробей-то уже улетел… А может, сам Парасюк и подал жалобу – в письменном виде, через sms-сообщение.

– Обычная ошибка. Так иногда случается, – скрывая возникшую озадаченность, спокойно сказал он. – Можешь так прокурору и передать…

– Боюсь, что по этому факту будет проведено служебное расследование. Возможно, будет возбуждено уголовное дело… тогда сам расскажешь все Ивану Герасимовичу. А ему известно, что Парасюк признал тебя виновным в аварии…

– Даже так… Что ж, готов ответить за допущенную мною ошибку.

– Это не ошибка, это злонамеренность…

– А я говорю – ошибка… Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы не лез туда, куда тебя не просят.

– Кто не просит? Ты или прокурор? Или вы оба?

– Не важно…

– Тогда закроем этот разговор… Теплицын еще в санчасти, показания давать не может. Да и не добьешься ты от него признания, можешь не сомневаться.

– Поживем – увидим.

– У тебя все?

– Ты меня прогоняешь? – с возмущением отвергаемой женщины спросила Вика.

– Нет, но мне кажется, тебя тяготит мое общество.

– Может, и тяготит! – превозмогая душевную слабость, отрезала она.

Поднялась со своего места и не прощаясь вышла.

В расстроенных чувствах, в обеспокоенных раздумьях Андрей отстраненно постучал карандашом по столу – как будто этим можно было разогнать сгущающиеся над головой тучи. Мало того, что прокурору не нравилась его самодеятельность, он еще имел основания привлечь его к ответственности за злоупотребление служебным положением. И если он не одумается, то этот козырь против него может быть пущен в ход. Тогда можно и в камеру к Парасюку попасть…

Впрочем, уже и не было смысла продолжать расследование. В доме Бориса Окулова не оказалось ни аквариума, ни других емкостей с морской водой, а слетать за одну ночь вместе с Эльвирой на море, утопить ее там и вернуться с ней в Рубеж он не мог. Морская вода была в аквариуме у Окулова-старшего, но и в этом направлении тупик. Зато Илья Теплицын погряз в уликах. Достаточно было одного перстня, изъятого у него при обыске, чтобы с полным на то основанием содержать его под стражей и вести против него следственные действия. Пусть Вика этим и занимается, а у Андрея и своих дел по горло…

Глава двадцатая

Антон Борисович не скрывал своего возмущения:

– Да что же это такое! Этот подонок убил мою жену, теперь пытается выкрутиться, обвиняя меня!

– И меня! – не замедлил добавить Борис.

Он тоже считал себя пострадавшей стороной и протестовал против попыток привлечь к ответственности отца и его самого.

– И до тебя добрались, сын. И у тебя искали этот проклятый аквариум… Кстати, а куда он делся?

– А куда ты дел морскую воду?

Разговор сына с отцом шел с глазу на глаз, никто не мог подслушать их, поэтому они могли откровенничать – в пределах допустимого.

– Воду я слил.

– А я аквариум разбил.

– Зачем?

– Если за тебя взялись, то и до меня могли добраться.

– Ты-то здесь при чем? Тебя в чем обвинять?

– Сын за отца не в ответе, но мало ли что. Вдруг ты у меня убил Эльвиру, в моем аквариуме утопил…

– Я?! Убил Эльвиру?! Да как у тебя язык повернулся такое сказать?

– Да это не я говорю. Это в милиции могли так подумать…

– Могли… Может, и думают… А Эльвиру я не мог убить… Не мог!

– Тогда кто?

– Как кто? Этот подонок Теплицын!.. А ты что, сомневаешься?

– Нет, не я сомневаюсь. А этот Сизов и дружки его из уголовного розыска. Совсем достали…

– Ничего, я разговаривал с Иваном Герасимовичем, он сказал, что уймет его прыть. Сказал, что знает как…

– Но дело не закрыто, следствие продолжается. Будет суд…

– Но ведь не меня же будут судить! И не тебя!

– Ты не понял, пока Теплицын под следствием, дело будет открыто. А как только осудят, так все закроется и от нас отстанут…

– Осудят его. Обязательно осудят.

– За ним жена. За ним деньги. Я слышал, что его еще до суда под залог освободить могут…

– У Ивана Герасимовича все под контролем.

– Да что твой Иван Герасимович – бог, что ли?.. Да и не он, а судья освобождает. И оправдывает… Назначат суд присяжных заседателей, проплатит им женушка, и признают его невиновным. Тогда за нас возьмутся…

– Пусть берутся! Никто из нас ни в чем не виновен.

– Да так-то оно так. Но хотелось бы избежать проблем. Да и за Эльвиру надо бы отомстить… Ты же знаешь, я ее не очень любил, но и зла ей никогда не желал. За тебя всегда радовался, что вторую жизнь в тебя вдохнула…

– Вдохнула, – расстроенно кивнул Антон Борисович. – А какая-то сволочь выдохнула.

– Эльвиры нет, а эта сволочь дальше жить будет.

– Но что я могу с ним сделать?

– Он убил твою Эльвиру, ты должен ему отомстить.

– Я делаю все, что в моих силах.

– Не все…

Борис нарочно выдержал паузу, чтобы подготовить отца к смелому и настолько же опасному решению.

– Ты должен его убить.

– Убить?!

– Око за око. Ты мужчина, ты должен отомстить за свою женщину.

– Но это слишком!

– Зато это единственное правильное и, главное, справедливое решение. Нет человека, нет проблем. Не станет Теплицына, не станет и обвиняемого по делу твоей Эльвиры. Дело закроют в связи с его гибелью, и этот Сизов перестанет нас донимать. Логично?

– То, что нас донимают, не страшно. А убить Теплицына… Да, наверное, ты прав. У меня у самого была мысль, даже попытка была… К смертной казни его не приговорят, а иного наказания он не заслуживает… Но как я смогу его убить? Я здесь, а он в тюрьме…

– Ну, не своими же руками.

– У меня нет человека, который мог бы это сделать. Есть служба безопасности, но нет никого, кому бы я мог довериться…

– Плохо.

– Зато безопасно.

– А мне ты можешь довериться?

– Тебе?!

– Я знаю одного человека, он сейчас как раз находится в тюрьме. Ему все равно сидеть, а здесь, на свободе, его мать, больная и одинокая. Мы бы могли с ним договориться…

– Зачем это тебе?

– А затем, что я хочу наказать человека, который убил жену моего отца… Да и эта возня вокруг нас меня уже утомила. Ты не поверишь, но я уже начинаю чувствовать себя виноватым, как будто это я сам убил твою жену…

– Ты думаешь, Сизов оставит нас после этого в покое?

– И на него управа найдется, поверь мне.

– Ты уверен, что готов идти до конца?

– Как в том, что я твой сын.

– Тогда делай, как считаешь нужным.

– Всего-то? Я думал, ты меня благословишь, – не без цинизма усмехнулся Борис.

– А надо?

– Желательно.

– Ну, хорошо…

Антон Борисович благословил сына на ратное, в общем-то, но вовсе не благородное дело. И поспешил убраться восвояси, чтобы не смотреть в его бесстыжие глаза.

* * *

То, что не продается за деньги, можно купить за большие деньги. В циничной истине, которую содержала эта фраза, Борис не сомневался – сколько раз он на собственном опыте убеждался в том, что все в этом мире продается и покупается. Так было, так есть и так будет всегда. Поэтому без всякого стеснения подошел к человеку, которого заприметил на выходе из следственного изолятора. Подошел, не скрывая своего лица, подошел с улыбкой, выражающей самые благие намерения.

– Здрав жлаю, товарищ прапорщик.

Он не знал, какую ступень в служебной иерархии занимал этот человек, но искренне считал, что помочь ему может каждый.

– Чего надо? – угрюмо и подозрительно покосился на него служивый.

– Вы же в тюрьме работаете, если я не ошибаюсь.

– Не в тюрьме, а в следственном изоляторе. И не работаю, а служу.

– А людям помогаете?

– А это смотря каким людям.

Прапорщик продолжал коситься на Бориса, но не было в его взгляде намерения послать его куда подальше. Похоже, он давно привык, что родственники и друзья заключенных взывают к нему о помощи.

– Хорошим людям.

– И в чем заключается их хорошесть?

– Пятьсот долларов звонкой монетой плюс еще столько же, но в виде дорогого мобильного телефона со всеми, так сказать, наворотами.

Вокруг них никого не было, но прапорщик все равно огляделся по сторонам – не слышит ли кто.

– А делать что?

– Передать этот телефон. Одному заключенному. После чего можете забрать у него этот телефон и оставить себе…

– Кому передать?

– Сначала ваше согласие.

Прапорщик важно и чинно кивнул, выражая свою готовность отработать деньги, а также сопутствующие им материальные блага. Борис назвал имя и фамилию этого человека, после чего расплатился с посредником и передал ему телефон.

Но и это еще было не все. В телефон было встроено устройство, позволяющее прослушивать пространство в радиусе десяти метров окрест него. Но чтобы сигнал исправно поступал на приемник, Борис должен был оставаться в непосредственной близости от тюрьмы. Он не мог доверять курьеру, поэтому должен был убедиться в том, что телефон будет доставлен по назначению, минуя оперативную часть следственного изолятора. Он очень не хотел, чтобы капитан Сизов поставил телефон на прослушивание…

* * *

После случая с аквариумом Бориса как подменили. Он больше не шлялся по бабам, сразу же после работы, а то и до окончания рабочего дня возвращался домой. Каждый вечер ужин при свечах, каждую ночь скрип расшатавшейся кровати – Кате нравилась такая жизнь.

Она всерьез готовилась стать женой Бориса, настолько же серьезно относилась и к обязанностям хозяйки дома. Горничая работала и кухарила, а Катя следила за ней, подгоняя и указывая на недостатки. А еще она сама ездила в супермаркет за продуктами, чтобы быть уверенной в их качестве.

Именно в супермаркете она и увидела следователя Толоконникову. Та была в красивом стильном сарафане, с распущенными волосами, поэтому Катя сначала обратила на нее внимание как на очень красивую девушку и только затем признала в ней печально знакомую Викторию Михайловну.

Покупок у нее было немного – одна-единственная бутылочка тонизирующей газировки. Она расплатилась и направилась к выходу. Но какой-то мужчина, довольно-таки симпатичный и хорошо одетый, попытался заговорить с ней. Она вежливо, но холодно улыбнулась ему, в том же тоне что-то ему сказала. Похоже, она послала его далеко, но тот не хотел уходить. Последовал за ней.

Катя обслуживалась по другой кассовой линии. Также расплатилась и с пакетами вышла на улицу. И сразу же увидела мужчину и уходящую от него Толоконникову. Видно, снова отшила его, а он опять собрался ее догонять.

Кате не было никакого до него дела, но все же ей стало завидно. Почему тот же мужчина пытается ухлестывать не за ней, а за какой-то Толоконниковой? Чем она хуже? Она не удержалась и обратилась к нему, чтобы еще больше обескуражить его:

– Эта девица в прокуратуре работает. Ох и стерва! Смотри, как бы за изнасилование тебя не упекла!

Мужчина озадаченно посмотрел на Катю и, не пытаясь переключить на нее свой кобелиный интерес, чуть ли не бегом исчез в дверях магазина.

Толоконникова же направилась к своей машине, которая, как оказалось, находилась совсем рядом с ее «Ауди». И машина, надо сказать, ничего. Новенькая «Тойота» «Королла». А ведь совсем недавно ездила на немецкой старушке.

Катя не хотела заговаривать с ней, но Толоконникова сама заметила ее, приветливо улыбнулась, даже махнула ей рукой. Она же ответила ей кислой миной, что Викторию ничуть не смутило. Мало того, радушно улыбаясь, она подошла к ней.

– Привет!

– Ну, привет. Что дальше?

– А еще меня стервой назвала, – усмехнулась Виктория.

– Чего? – опешила Катя.

На улице шумно, и Толоконникова находилась метрах в десяти от нее, когда она назвала ее стервой. Не могла она это услышать. Но ведь услышала же…

Виктория мигом сменила вспыхнувший было гнев на милость.

– Ты не переживай, я не обиделась. Я и есть стерва. Работа у меня такая… Но сегодня я хорошая. Сегодня у меня выходной, – сердечно улыбнулась она.

– Поздравляю.

– Да не смотри ты на меня букой. Я не кусаюсь.

– Я в прошлый раз тоже так думала. А ты зубы показала.

– Говорю же – работа такая… Ты сейчас домой?

– Да.

– А я машину обкатываю.

– Неплохая машина, – сказала Катя. И язвительно добавила: – Но у меня лучше.

Она хотела смутить и даже оскорбить Викторию, но из этого ничего не вышло.

– Я вижу. У кого какой мужчина, у того такая машина.

Катю заело любопытство.

– А какой у тебя мужчина?.. То есть у вас…

– Не надо на «вы». Мы же с тобой ровесницы… И мужчины у нас примерно одного возраста. Сколько твоему Борису, тридцать?

– Ну и?..

– И Андрею почти столько же, двадцать восемь.

– Андрею?! – изумилась Катя.

– Да, Сизову.

– Ты с ним живешь?

– Я же сказала, он – мой мужчина.

– Он что, и машину тебе подарил?

– Все-то тебе знать надо, – интригующе улыбнулась Виктория.

– Он что, разбогател?

– А разве он был бедным? При его-то тетушке?.. Она ему дом свой отписала… Старый дом, но он совсем как новый. Денег вот на машину дала…

– Ничего себе!

– Видела, мужчина ко мне клеился? – словно для того, чтобы еще больше подзадорить Катю, спросила Виктория. – Зачем он мне такой, если у меня есть Андрей…

– Зачем ты мне это говоришь? – сквозь зубы спросила Катя.

– Но ты же похвасталась мне машиной.

– А ты хвастаешься Андреем?.. Так мы еще посмотрим, с кем он будет!

Катя и не ожидала от себя таких слов. Ведь Андрей не нужен ей, с Борисом лучше… А может, и нужен! Он лучше Бориса во всех отношениях, кроме материального. Но если у Андрея дом свой появился, если он машины может дарить… И вообще, почему какая-то прокурорская стерва должна владеть им?..

– Ты что, хочешь вернуть его? – не на шутку струхнула Толоконникова. – Но так нельзя!

– Почему?

– Ты же с Борисом!

– А тебе не все равно, с кем я? – раскипятилась Катя.

Она пыталась, но не могла остановиться, внутренний котел шипел паром, давил на сознание, а вместе с тем и на язык.

– Но как же так! Ты и с Борисом, и с Андреем?

– А Бориса ты можешь себе взять!

– Он мне не нужен.

– Зато ты ему нужна. Голова у тебя дубовая, такой головой аквариумы хорошо разбивать!

Катя вспомнила, как Борис толкнул ее на аквариум, как она разбила его, и ей совсем расхотелось жить с ним.

– При чем здесь аквариум? – Виктория смотрела на нее, как на полоумную бедняжку, сбежавшую из психдиспансера.

Пришлось доказывать, что с головой у нее все в порядке:

– А при том, что у Бориса хобби такое – аквариумы женскими головами разбивать. Мною он один разбил, тобою другой разобьет…

– А у него что, два аквариума?

– Мне и одного хватило!

– Так был аквариум у него?

– Был! – сгоряча выпалила Катя и спохватилась. – Нет, не было…

Она не понимала, зачем Борису понадобилось скрывать от приходивших к ним в дом милиционеров существование аквариума. Так же непонятен ей был их интерес к этому предмету быта. Теперь вот Виктория интересуется, а она из прокуратуры. Что за собака была утоплена в этом аквариуме?..

– Ну, не было так не было, – очаровательно улыбнулась Толоконникова.

И вдруг утратила к собеседнице всяческий интерес. Села в машину и уехала. Ей уже было все равно, хочет Катя вернуть Андрея или нет. А Кате сейчас было не до него. Она поняла, что снова предала Бориса. По собственной глупости предала.

Глава двадцать первая

Больничный бокс в санчасти больше напоминал тюремную камеру, нежели палату медицинского учреждения. Все те же мрачные стены, все то же зарешеченное окошко, шконки в два яруса, невольники на них. Одно утешало Илью – в той палате, куда его определили, не было уголовных монстров, встреча с одним из которых и привела его на больничную койку. Отбита голова, сломаны ребра, два нижних передних зуба снесены начисто, почки болят до сих пор. Зато в душе спокойствие. Не сломался он перед Сандро, не залез на дючок изображать горного орла. Казалось бы, что здесь такого, он же не закоренелый уголовник, чтобы ревностно следить за своей репутацией. Он не стремится пополнить ряды блатных, ему и в мужиках неплохо. И все равно приятно осознавать, что не сломала тебя злая тюремная сила. Приятно осознавать, что тебя держат за человека.

Но еще приятней звучали слова адвоката. Илья уже мог подниматься с постели, но долго сидеть не мог: тянуло прилечь. Поэтому Роман Васильевич сам пришел к нему в палату с утешительной новостью:

– Я бы не хотел говорить об этом как о несомненно решенном вопросе, но, судя по всему, мы обречены на успех в нашем совсем не безнадежном деле, – ободряюще улыбнулся этот молодой и успешный мужчина в добротном и явно дорогом летнем костюме. – Сначала суд примет решение о вашем освобождении под залог. А потом мы и вовсе развалим дело, обещаю вам.

От него приятно пахло терпким одеколоном и сладкой свежестью свободы.

– И когда будет суд?

– Предположительно через два дня. Но если к этому времени вы не сможете прибыть в суд по состоянию здоровья, его перенесут…

– Я смогу. Я обязательно смогу…

Он понимал, что на суд его повезут в ненавистном автозаке, под конвоем, которому нет никакого дела до того, как чувствует себя заключенный. Из фургона придется не выходить, а выпрыгивать, его могут огреть дубинкой по спине, а возможно, и по голове… Но он пересилит себя, он пройдет через все, зато из суда он отправится домой вместе с Нилой, на ее машине. Дома он как та свинья по самые уши зароется – нет, не в грязь, а в комфорт нормальных человеческих условий. Часами будет отмокать в джакузи, прохлаждаться на шелковых простынях под мягкими воздушными волнами сплит-системы, когда срастутся ребра – отправится в плавание по озеру – сначала вплавь, чтобы прочувствовать бодрящую силу живой воды, затем на глиссере. А потом…

– Эй, парень, мечтать потом будешь, когда я уйду, – понимающе улыбнулся адвокат. – А совсем скоро все твои мечты сбудутся.

– Как там Нила поживает? – спросил Илья.

Нила тоже входила в его планы. Сейчас адвокат уйдет, и он представит, как завалится с ней в постель…

– Не жалуется. И тебе раскисать не велит. Скоро увидитесь. А пока она привет тебе передает…

Роман Васильевич пододвинул к нему стоявшую у него в ногах сумку с продуктами и передал вскрытую пачку сигарет, в которой Илья обнаружил несколько свернутых тысячных купюр. Нила в своем репертуаре, за что Илья и передал ей огромное спасибо – пока что только на словах, но как только он вернется домой, так сразу же на деле покажет, как благодарен ей. «Эх, скорей бы домой!»

Адвокат ушел, Илья тут же попытался встать. Процесс сложный и без посторонней помощи достаточно трудоемкий. Но к нему тут же подскочил юркий паренек с безобидно-хитрыми глазками. Звали его Лесок, хотя ему больше бы подошла кличка Лисок.

– Брат, ну чего ты молчишь? – помогая ему подняться, бойко спросил он. – Ты только скажи, я завсегда!

Голос его отзванивал искренним участием, но взгляд был устремлен на баул с продуктами.

– А с этим расправиться поможешь? – усмехнулся Илья.

– Ну, ты только скажи. Для тебя, брат, все что угодно…

В сумке хватало деликатесов – колбаска, буженинка, сырок, прочая вкусная всячина. Еще бы бутылочку водочки ко всему этому да Кирилла в свою компанию…

В палату в сопровождении врача вошел новый пациент. Илья вздрогнул, когда узнал в нем Кирилла. Болезненно-бледный, осунувшийся, ноги еле держат исхудавшее тело. И тоскливо-безучастный взгляд. Илья помахал ему рукой, но тот никак на это не отреагировал.

Врач определил Кириллу койку, не дожидаясь, когда он заправит ее чистым бельем, вышел. А ждать бы пришлось долго. Кирилл едва держался на ногах, его тянуло присесть.

– Поможешь человеку? – спросил Илья у Леска и показал ему на свободное место подле себя.

– О чем вопрос? – спросил парень и вопросительно посмотрел на баул.

– Обедать будем, на всех распакую, – пообещал Илья.

– Понял!

Лесок взял едва живого Кирилла под руку, подвел к Илье, усадил его на шконку. А сам взялся заправить его постель. Это он зря – в палате хоть и нет корифеев преступного мира, но и здесь шнырей не уважают. Но за стол все равно пригласить придется.

– Здравствуй, брат!

Илья легонько толкнул Кирилла плечом.

– Здравствуй, братишка, – не глядя на него, вымученно улыбнулся тот.

– Узнал?

– Память еще не отшибло.

– А я только что о тебе думал. Мне дачку передали, там столько вкуснятины. Вечерком водочки можно взять…

– Ты как всегда в ажуре.

– Не про себя же думаю. Говорю же, про тебя вспомнил. Как только дачка пришла, так про тебя и подумал… Как там в карцере?

– Хреново. Поджелудочную так скрутило, что чуть не склеился. Сейчас вроде бы отпустило, но такой страшной ночи, как вчера, у меня еще не было…

– В больницу тебе надо.

– А я, по-твоему, где? – усмехнулся Кирилл.

– Это не больница, это издевательство над больными. Голова болит – аспирин, понос – аспирин, руку сломал – аспирин. Как в армии, только там антигриппин на все про все был…

– В Америке так же лечили. В конце девятнадцатого века у них в армии на все про все одно лекарство было – опий. От головы – опий, от поноса тоже опий. Оттуда и пошло название – солдатская болезнь, то есть наркомания. Пока поняли, что к опию привыкают, тысячи солдат на иглу сели… Я бы сейчас тоже не отказался от такого лечения.

– Нет, лучше водочка.

– Кстати, спасибо тебе, брат. Здорово ты меня выручил. Водку мне принесли, закуску… Ты настоящий друг… Да, ты-то чего на больничке делаешь? И что это за панцирь у тебя на груди?

– Гипсовые доспехи, не видишь, что ли?.. Пока тебя не было, к нам вор в законе заехал. Даже не апельсин, так себе, фрукт недозрелый, киви грузинский. Вадик на унитаз его загнал, орла из него делал. А потом его крестный пришел, тоже вор в законе, но этот настоящий… Вадика уже в камеру отправили, с гипсом на сломанной руке. А меня здесь держат… Был бы ты с нами, мы бы его самого на больничку отправили…

– А я что, по-твоему, Геракл? – усмехнулся Кирилл.

– Ну, не знаю. Сельдеца ты как отделал…

– Разозлился, потому и отделал.

– Ты проституток не любишь, – сам не зная зачем, сказал Илья.

Кирилл встрепенулся, как-то странно глянул на него.

– Не люблю… А за что их любить? Одна такая тварь мне жизнь сломала. Жил, работал, а эта… По второму кругу в зону пойду… А у меня мать больная, у нее, кроме меня, никого нет. Пенсия – кот наплакал, она ж без меня пропадет… Вот и скажи после этого, как я должен относиться к проституткам?

– Как?

– Да я бы их всех, этих сук… Своими бы руками…

Взгляд Кирилла занавесился мутной хмарью, но он тут же сам разогнал эти шалые тучи.

– Что-то ты не о том разговор завел, Илюха, – с осуждением сказал он.

– Да к слову пришлось.

– К слову дачка твоя придется, – улыбнулся через силу Кирилл. – Я в кандее оголодал. Что там у тебя?

Больничный рацион мало чем отличался от обычного тюремного пайка – та же помойная баланда и пустой чай. Разве что масло еще давали, но совсем чуть-чуть, только понюхать. Поэтому в этот день обитатели больничной палаты пренебрегли обедом и с позволения Ильи набросились на его посылку. Особенно жадно ел Кирилл: в карцере вообще жуть по этой части – только хлеб прокисший да вода с болотным душком. Он очень хотел есть, и его вовсе не смущал недавний приступ поджелудочной железы.

А ночью после отбоя в палату принесли три бутылки водки, купленной на деньги, которыми разжился Илья. И Кирилл не стал отказываться, хотя, казалось бы, с его поджелудочной он должен был воздержаться. Но нет, пил наравне со всеми, кого Илья подпустил к своей шконке.

К полуночи от водки не осталось и следа. Лесок грамотно разбил все бутылки, раскрошил и размельчил их в мусорном ведре, смешал с мусором. На этом ночные посиделки закончились, возле Ильи остался только Кирилл. Он был порядком пьян: и водки много выпил, и после долгого воздержания развезло.

– Ты мне скажи, брат, как мне дальше жить? – глядя куда-то в пустоту, спросил он. – Я в тюрьме, а мать одна, денег только на дом хватает, газ да свет оплатить. А на огород сил нет…

– У вас дом? – спросил Илья.

Он тоже чувствовал, как мягко плещется хмельная брага в голове.

– Дом, – кивнул Кирилл. – Небольшой дом на Первомайской… Лучшее место в городе, у реки. Рядом такие особняки, что мне и не снилось… Ты тоже небось в особняке живешь?

– Да нет, просто дом хороший, у озера…

– У озера? Знаю я эти места. Там тоже неплохо. Особняки там… Ты не думай, я не завидую, нет. Просто обидно. Из-за какой-то проститутки вся жизнь кувырком. А ведь я мог денег заработать, дом построить. Жена бы меня не бросила, если б не эта… Жил бы сейчас как человек. А я в дерьме… И все из-за этой твари… Найти бы ее, паскуду… А-а, ладно, чего уж там. Что было, то было… В тюрьме тоже есть жизнь. Своя философия здесь. Если умеешь себя вести, не пропадешь, а я к этому делу привычный. Но мать у меня на воле, волнуюсь я за нее…

– Да, мать – дело святое, – кивнул Кирилл. – Ты спать не хочешь?

– Да нет… Вчера всю ночь мучился, а сейчас совсем отлегло. Водка, видать, целебная. Так хорошо сейчас, что и спать неохота. Да и подниматься надо, идти… Может, я здесь, рядом с тобой посижу? А потом уйду…

– Сиди. Только не засни.

– А если засну?

– Засыпай. Только ко мне не ложись…

– Не дождешься.

Кирилл предпринял попытку встать с края шконки, но пошатнулся и вернул свой седалищный нерв на место.

– Сейчас, только точку опоры найду… Я же физик, представление о конструкции опорно-двигательного аппарата имею… Сейчас-сейчас…

Видимо, расчет оказался неверным, и вторая попытка не принесла ему желаемого результата. Он так и остался сидеть на шконке, облокотившись рукой на спинку.

– Сейчас-сейчас…

Сначала закрылись глаза, затем упала на руку голова.

– Сейчас… – засыпая, пробормотал Кирилл и затих.

Илья пожал плечами и уронил голову на подушку. Ему тоже хотелось спать. Кирилл ему мешал, но раздражения не было.

Заснул он быстро. И приснилась ему Нила. Не самая красивая женщина, но во сне он возжелал ее страстно. Только она почему-то удалялась от него. Вроде бы шла навстречу, распахнув объятия, но с каждым шагом вперед на два уходила назад. И в конце концов оказалась на самом краю пристани, где стоял на швартовых моторный глиссер. Как будто ветром забросило ее на борт, как будто какая-то сила вместе с лодкой потянула к центру озера, где с шумом закручивался чудовищных размеров водоворот. Илья испугался, но все же бросился за Нилой. Необычная легкость в теле уверила его в том, что он может взлететь – надо лишь посильней оттолкнуться.

И он действительно взлетел. Но только для того, чтобы тут же упасть – в самый эпицентр воронки. Падая, он увидел, как разворачивается на сто восемьдесят и уходит к берегу глиссер с Нилой на борту. Илья остался один на один со стихией, не в силах совладать с ней. Его закружило, утянуло на дно. Вода какая-то теплая и даже сухая, но липкая и тягучая, как деготь. В тот момент Илья не понимал, что ему нельзя открыть рот, чтобы вдохнуть воздух. И пытался его открыть. Но ничего не получалось. Затвердевающая жидкость давила на лицо, намертво склеивая губы и ноздри. Он задыхался, темнота перед глазами впитывалась в сознание, превращаясь в холодный чугун…

Но вдруг водоворот изменил свою полярность, превратился в смерч и вырвал Илью из глубин убивающего озера. Он зашвырнул его высоко в небо, под самые облака, и рассеялся в воздухе, как будто и не было ничего. Звенящая тишина в ушах и состояние вечного покоя. Но вот откуда-то с высоты послышалась музыка – что-то земное, в ритме хип-хопа. Илья поднял голову и увидел белое, но как будто забрызганное грязью облако в форме трейлера без прицепа. На нем с магнитофоном под мышкой сидела девушка. Вульгарные волосы цвета болотной лихорадки, порочные глаза, красная латексная юбка до пупка, колготки в крупную сетку.

«Залазь в кабину, дружок! – похотливо подмигнула она Илье. – Я много не возьму…»

«Ты кто такая?» – спросил он.

«Простая заплечная Маня… Видал?»

Она повернулась к нему спиной, показывая торчащий нож между лопаток.

«Маньяк постарался… Мученическую смерть приняла, а наверх не пускают. Грешную жизнь, говорят, вела, а перед смертью не покаялась. Говорила мне Любка, давай в церковь сходим, а у меня клиент подвернулся… Теперь вот катаюсь…»

«А убил кто?»

«Да ты его знаешь…»

«Кто?»

«Слушай, ты ко мне идешь или нет? Всего пятьсот рэ за час…»

Илья машинально сунул руку в карман – деньги на месте.

«Ну так что?»

«Нет. Я жене больше изменять не буду…»

«А изменял?»

«Не твое дело!»

«Ух ты какой! Бяка!.. Ладно, дуй на следующий этаж, там тебя ждут».

«Кто?»

«Да есть одна, в шалаше живет…»

Илья хотел спросить, кто именно ждет его, но проститутка махнула рукой, и его буквально ветром выдуло на еще большую высоту. На скорости он влетел в большое пушистое облако и вдруг упал – на зеленую травку небольшого летающего островка, посреди которого стоял камышовый шалаш. Из него вышла Эльвира с распущенными волосами и в платье из чешуйчатой материи с длинным и сужающимся книзу подолом.

«Илья, ну наконец-то! А я тебя жду-жду! – улыбнулась она. – Добро пожаловать к нашему шалашу!»

«Ты что здесь делаешь?»

«Я же сказала, жду тебя…»

«Ты же утонула…»

«А тебя задушили…»

«Кто задушил?» – Илья машинально схватился за шею, ожидая нащупать петлю на ней.

«Какая разница? Даже здесь, на четвертом небе, это не имеет значения… Кто убил, зачем убил – пустое. Важно, что ты здесь. Важно, как на земле жил… Вот я, например, выше четвертого неба не могу подняться…»

«Почему?»

«Мужу изменяла… Тебе не изменяла, а ему – да…»

«Со мной?»

«Не только…»

«С кем еще?»

«Какой ты любопытный… Ничего, это скоро пройдет… Помнишь, я убежать с тобой хотела. Ты обещал… Помнишь?»

«Помню…»

«Я хотела, а ты нет… А надо было убегать, тогда бы меня не утопили…»

«Кто это сделал?»

«Какой же ты настырный… Я люблю тебя, Илья. Только тебя одного и люблю. Там, на земле, мы не смогли быть вместе, но мы можем все исправить здесь, на четвертом небе. Ты не смотри, что шалаш наш небольшой, там, внутри, настоящий рай… Подойди ко мне, обними!»

Эльвира протянула к нему руки, и как будто какая-то сила потянула его к ней. До нее оставалось всего пара шагов, когда его нога провалилась в скрытую травой яму. Он насквозь прошел толщу небесного островка и полетел вниз, с четвертого неба на третье, ниже, ниже… Земная твердь стремительно приближалась. В ожидании удара Илья зажмурил глаза, но приземление оказалось мягким – он без боли вошел во что-то мягкое, теплое и привычное…

Глава двадцать вторая

Костя Лесков чувствовал себя героем. Отчаянно жестикулировал и широко распахивал рот, пытаясь вытолкнуть наружу эмоции, его переполнявшие.

– А я сплю, значит, гражданин начальник. Ну, сон такой хороший, как мы с женой, значит. Хорошо, вот. А тут теща вдруг! Ну такой кошмар, скажу я вам! Меня аж тряхнуло. Просыпаюсь, смотрю – этот подушку на него набросил и держит. Илюха, значит, трепыхается, а этот держит, держит. Глаза такие страшные – теща моя отдыхает, значит. Ну, смотрю, Илюха затих… А Илюха парень хороший, не жадный, ну а я за своих парней всегда горой. Вскочил я, значит, схватил табуретку и бабах по голове… Врача крикнул, тот Илюху откачивать стал, да. А меня, значит, в кандей закрыли…

Слишком хорошо Лесок приголубил Профессора, чуть не убил. Потому и закрыл его дежурный помощник в карцер, до выяснения. Илью в реанимацию, Кирилла Матюшина тоже. Один уже оклемался, а другой все еще без чувств.

– А зачем Профессор его душил? – спросил Андрей.

– Так а я откуда знаю!.. Может, приснилось что. Враг, может, приснился…

– Враг?!

– Ну, может, белая горячка прискакала. Выпил он много.

– Чего выпил?

– Водки, чего ж еще… Э-э, ну не водки, а воды простой. Ну, про самовнушение знаете, да. Это когда пьешь воду, а внушаешь себе, что это водка. И пьянеешь, да…

– А я-то думаю, чего от тебя перегарчиком несет, – жестко усмехнулся Андрей. – Тоже самовнушался? Водку где взяли?

– Водку?!.. Да говорю же – вода была…

– Я спрашиваю, где? – негромко, но резко и напористо спросил Андрей.

– А-а, да бутылочка завалялась…

– Считаю до трех, и обратно в карцер пойдешь.

– За что в карцер?

– Раз.

– Я человека спас!

– Два.

– Илюха купил.

– Через кого?

– Вот чего не знаю…

– Два с половиной…

– Э-э, из хозобслуги там есть, Почтальон погремуха, ну, через него… Только я вам ничего не говорил…

– Говорил. Еще как говорил… Мы еще с тобой поговорим на эту тему. Сейчас меня больше другое интересует – почему Профессор пытался убить Илью Теплицына?

– Так говорю же – он у него на кровати спать остался. Выпил много, ноги не держат, а тут еще болезнь эта, с поджелудочной там что-то… Руку на спинку положил, сверху голову и спать. А во сне померещилось что-то, белка, может, прискакала…

– Когда водку жрали, не ругались?

– Да нет, душа в душу сидели. Илья еще рассказывал, как они с Профессором камеру строили, ну, был там случай. А как он обрадовался, когда Профессор к нам попал. Я еще думал, что в тюрьме такой дружбы не бывает… Да, не хотел бы я так с кем-нибудь дружить…

– С оперчастью дружить будешь. А пока свободен!

– Ух ты! А пропуск? – хитро улыбнулся Лесок.

– Какой пропуск?

– Ну чтобы через КПП пропустили. Сами же сказали – свободен.

– Без пропуска пойдешь. С поводырем. Чтоб не заблудиться.

– Так я ж не слепой!

«Получишь в глаз – ослепнешь!» Это предостережение Андрей довел до заключенного не словом, а взглядом. Настолько убедительно посмотрел на него, что он испуганно заморгал и даже подался назад, чтобы не нарваться на кулак.

– Свободен! – еще раз повторил Андрей.

Больше Лесок вопросов не задавал.

Только его увели, как появился Саша Лыпарев.

– Ты дело просил.

Он положил на стол папку с материалами на Кирилла Матюшина. Андрей и раньше знакомился с их содержимым, но ничего особенного не нашел.

– Смотрел? – спросил он у Лыпарева.

– Ну да.

– И что?

– Да ничего, обычный оступившийся интеллигент. Не знаю, что на него нашло… Ты поторопись, сейчас начальник подъедет, разбор полетов будет. Тебе тоже влетит…

– Спасибо, утешил.

– Ага, начальник добавит.

Лыпарев ушел, Андрей открыл дело. Фотография анфас и в профиль, уголовная физиономия с проблеском интеллекта. Таким уж свойством обладает тюремная фотография – из любого человека сделает деградированного урода, и арестанту нужно быть гением, чтобы на лице остался хоть какой-то признак умственных способностей.

И было в этой фотографии нечто, отчего напряглась память. Андрей долго всматривался в изображение, но так ничего и не вспомнил. Зато возникло ощущение, что самое интересное впереди.

И действительно, взгляд уперся в строфу анкеты, где был вписан адрес проживания подследственного. Город Рубеж, улица Первомайская, дом тридцать восемь…

Улица Первомайская. В голове щелкнул тумблер, и перед глазами пошла картинка немого кино. Разговор с Володей Сахаровым в его кабинете, фоторобот разыскиваемого маньяка. Разговор с Ильей Теплицыным о странностях в поведении Кирилла Матюшина. Разговор с Богданом Парасюком, его утверждение, что в машине Бориса Окулова он видел маньяка…

В дверь ударили – по-хозяйски уверенно и требовательно. Так постучаться мог только майор Каракулев. А поскольку его удар был одиночным, он прошел мимо, не останавливаясь. Прошел в свой кабинет, приглашая Андрея зайти к нему.

Но прежде чем откликнуться на это вряд ли дружелюбное приглашение, Андрей велел доставить в кабинет к начальнику заключенного Парасюка.

Каракулев смотрел на него хмуро, исподлобья. Не испепелял, а коптил взглядом. Но Андрея не так-то легко довести до состояния холодного копчения.

– Кажется, я все понял, – присаживаясь, сказал он.

– Что ты понял? Что пора от Теплицына освобождаться? – хищно усмехнулся начальник.

– Не понял, – изумленно повел бровью Андрей.

– Теплицын тебе не родственник, он всего лишь муж твоей двоюродной тетки, так?

– Допустим.

– Зачем он тебе? Ты перед теткой в долгу, а не перед ним. А он кучеряво в тюрьме живет, пиршества устраивает, водку через контролеров покупает, тебя подставляет – зачем тебе это? Проще избавиться от него…

– Вы хотите сказать, что это я устроил покушение?..

– Не хочу. И говорить не буду. Но у прокурора бзик насчет тебя. Знаешь, из-за чего…

– При чем здесь прокурор?

– А при том, что он тебя к стенке прижать хочет. А фантазия у него знаешь, как работает. Нагадит с три короба, потом не отмоешься… Покушение на убийство предъявлять не станет, но злоупотребление служебным положением навесит. Предъявит, что с твоего попустительства водка в камеру попала. Что едва не привело к двойному убийству. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. И знаю, из-за чего прокурор взъелся. Потому что дружбу с Антоном Окуловым водит. А тот сынка своего подонка покрывает…

– Объяснись.

– Чувствую, что таких подонков еще поискать.

– Чувство к делу не пришьешь.

– А вы знаете, что Кирилл Матюшин и Антон Окулов – соседи? На одной улице живут, один в тридцать восьмом, другой в сороковом…

– И что с того? – вопросительно и с интересом глянул на Андрея Каракулев.

– А то, что в ночь, когда произошло убийство Эльвиры Окуловой, Антона Окулова и Кирилла Матюшина –видели в одной машине…

– Насколько я помню, разговор шел о маньяке.

– А Кирилл Матюшин и есть тот самый маньяк, которого ищут.

– Да нет, ты что-то путаешь, – озадаченно тряхнул головой начальник.

– Да я сам не поверил. Его на свободе ищут, а он у нас в тюрьме. А как он к нам попал? Я еще удивлялся, как так можно – отобрать у человека телефон и ждать, когда тебя арестуют. А он ждал. И дождался. Может, потому и сел, чтобы его здесь не искали. Натворил дел и сюда…

– Неочевидно, но вероятно. Хотя и непонятно, с чего ты его в маньяки записал?

– А за что Матюшин в первый раз сел? За изнасилование. Бывшая студентка в изнасиловании его обвинила. А братва почему его не опустила? Потому что эта красотка проституцией занималась. В Москву ездила, где-то у Казанского вокзала снималась… Он после отсидки с цепи сорвался, на проститутках отыгрывался… И здесь бесился. Илья Теплицын рассказывал, как Профессора накрывало, когда разговор о проститутках заходил. А Сельдеца за что чуть не убил? За то, что тот его проституткой назвал…

– Это все интересно. Но не совсем убедительно. Если Матюшин не признает свою вину, то к стенке его ничем не припрешь.

– А фоторобот? Ужасного качества, но есть.

– И по нему можно провести опознание?

– Не всякому дано. Нужно обладать нестандартным мышлением, чтобы опознать.

Пока ждали Парасюка, Илья позвонил Володе Сахарову, попросил его сначала отправить по факсу фоторобот разыскиваемого преступника, а затем прибыть в изолятор собственной персоной.

Сначала пришел факс. Начальник долго всматривался в фоторобот, сравнивал его с фотографией Матюшина, но так и не смог признать идентичность двух изображений. Затем появился Парасюк. Сначала ему предъявили для опознания субъективный портрет. Он думал недолго:

– Да, он в машине был. Точно он!

Над фотографией из личного дела он думал дольше.

– Ну да, он… Кажется, он… Нет, точно он…

Конвоир увел Парасюка, а вместе с ним и все сомнения.

– Бляха-муха-цокотуха! – Каракулев отер платком взмокший от волнения лоб. – Смотри ж ты, какую рыбу поймали… Но какое он имеет отношение к Окулову?

– Их видели в одной машине в ночь убийства.

– Может, Матюшин был случайным попутчиком.

– Они – соседи. Они не могли не знать друг друга… Возможно, в багажнике машины находился труп Эльвиры Окуловой.

– А кто из них двоих ее убил?

– Вопрос.

– И в каком месте ее убили?

– Утопили, – уточнил Андрей.

– В аквариуме с морской водой… У Бориса Окулова не было аквариума…

– Зато был у его отца.

– С пресной водой.

– Воду он сменил… А Борис мог уничтожить аквариум… Или он мог быть у Матюшина, хотя это вряд ли…

– Окулов далеко, а Матюшин рядом. С ним надо работать.

– Он еще в себя не пришел. Может, вообще не оклемается.

– Значит, в больницу везти надо. В нормальную больницу…

Точно так же рассудил прибывший в изолятор Володя Сахаров.

– Хоть и гад, а спасать надо… А если это не он?

– Тогда что, спасать не надо? – усмехнулся Андрей.

– Э-э, надо… Но это уже ваши заботы…

Весть о том, что тюремные опера вычислили разыскиваемого маньяка, всколыхнула сначала районный отдел внутренних дел, затем в тюрьму потянулось начальство из областного управления. Матюшина перевели в районную больницу в палату интенсивной терапии. Про Илью, который чуть не стал очередной его жертвой, никто из высших чинов даже не спросил.

* * *

Илья смотрел на Андрея с тихим ужасом. Как будто боялся, что сейчас он схватит подушку и примется его душить.

– Меня ты можешь не бояться, – совсем невесело улыбнулся Андрей.

– Я уже всех боюсь… Мне охрана нужна. Иначе я не усну…

– А охранника бояться не будешь?

– Буду, – немного подумав, кивнул Илья. – Не ожидал я от Кирилла такого.

– Кирилл твой – маньяк. Он проституток на московской трассе убивал.

– Да, я знаю. Но я не верю… То есть верю, но не могу понять, как так произошло… И при чем здесь я? Почему он меня убить хотел?

– А ты не пытался разобраться?

– Пытался… Он когда в палате появился, я разговор о проститутках завел. Ему это не понравилось. Потом он успокоился, мы вместе обедали, ужинали, он у меня в ногах на шконке остался… А потом этот кошмар… Он действительно проституток убивал, заплечных – ну, эти, которые дальнобойщиков развлекают. Я с одной такой разговаривал. Она сказала, что ее тот же человек убил, что и меня…

– Она сказала? Уже мертвая сказала?

– Да, я ее на втором небе видел. Волосы такие смешные, как у попугая, сама как чучело. Нож у нее в спине торчал… Думаешь, у меня бред? Нет, моя душа в облаках витала. Я же почти умер… И проститутку видел. Она меня соблазняла, а я не захотел. Тогда она меня к Эльвире отправила…

Илья замолчал и погрузился в пучину постсмертных видений, на губах застыла мучительная улыбка. Прошло время, прежде чем он вынырнул на поверхность земной реальности.

– Ты и с Эльвирой разговаривал? – спросил Андрей.

– Да. Она очень на русалку была похожа… Сказала, что выше четвертого неба подняться не сможет. Потому что мужу изменяла…

– С тобой?

– Я ее о том же спросил. Сказала, что не только. Мне, говорит, не изменяла, а мужу – да.

– С кем?

– Не сказала. Я спрашивал, кто убил ее. Сказала, что это не важно. На небесах, говорит, об убийцах своих не думают. Там даже самых лютых своих врагов прощают… А я на земле, я не хочу прощать… Может, еще раз к ней слетать, а? – с мутной безуминкой во взгляде спросил Илья. – Еще раз спрошу, кто ее убил. Может, ответит…

– Как ты к ней слетаешь? Авиарейс «Земля – Небеса» отменен из-за нелетной погоды…

– А ты подушечку мне на лицо положи. Да подержи маленько. Только не переусердствуй.

– У тебя все дома?

– Нила дома. Но я к ней уже не очень хочу… Там у Эльвиры шалаш в облаке, там, говорит, рай. Если ты переусердствуешь, я с ней останусь. Ведь я тоже жене изменял… Нам там хорошо будет вместе…

– Ты успокойся, ладно? И не зацикливайся на своих видениях.

– Это не видения, это правда, – глядя куда-то в вечность, мотнул головой Илья.

– Да нет, это нейропроцессы в коре головного мозга. Подача кислорода прекратилась, возникли галлюцинации…

– Если бы ты там побывал, ты бы так не говорил… Я бога не видел, но чувствовал, что он где-то рядом… Знаешь, не надо мне охранника. Я уже не боюсь умереть…

Андрей понял, что пора уходить. Незаметно для Ильи он поманил за собой Леска и в коридоре обязал его не спускать глаз со своего подопечного. Лесок его клятвенно заверил, что с Ильей ничего не случится.

* * *

Стартер вхолостую вращал маховик, сил, его питающих, было мало, и они иссякли еще до того, как Андрей решил залезть под капот в поисках искры зажигания. Машина сдохла.

– Опять двадцать пять? – спросил подошедший к нему Як-Вол, завгар Яков Владимирович.

Еще его называли Тяни-Толкай, потому как без его золотых рук убитая штатная техника давно бы встала на прикол.

– Не опять, а снова.

– Машину пора менять.

– На какие шиши?

– Логично. Оставляй свою старушку, завтра утром ребята посмотрят, что там…

– Спасибо тебе, Владимирович. Что б я без тебя делал?

– Помню, старушку твою рихтовали. Говорят, ты компенсацию за нее получил с гаишника, который вину твою признал…

– Получил, – улыбнулся Андрей. – Но не в материальном плане. Он маньяка помог найти.

– Да, кстати, что там с ним, с этим уродом?

– С кем, с гаишником?

– Нет, с маньяком.

– В больницу его увезли.

– А я-то думаю, за кем это «Скорая» приезжала.

– В больнице он.

– Серьезно?

– Да так… А тебе что?

– Интересно. И люди спрашивают.

– Какие люди?

– Ну все, – пожал плечами Як-Вол. – А чего ты так разволновался? Я на вражескую разведку не работаю… Если б работал, твою старушку не чинил бы. Ты же самый шустрый у нас, без тебя все здесь встанет…

– Чего это тебя, Владимирович, на дифирамбы потянуло? – подозрительно сощурился Андрей.

– Зачем дифирамбы? Правду говорю… Ключ давай.

Завгар забрал машину, Андрею же пришлось воспользоваться пешемобилем – на нем и «выехал» из тюрьмы.

Время позднее – без пятнадцати девять, но на улице еще светло. Волнительно пахло весной, хотелось любви в романтическом ореоле. Андрей подходил к дороге, когда с нее съехала и повернула к тюрьме новенькая иномарка. Машина остановилась рядом с ним, опустилось тонированное стекло – показалось красивое женское личико и погоны старшего лейтенанта прокуратуры. Это была Вика.

– Здравствуй, а я к тебе ехала, – неловко улыбнулась она.

– Привет. В кино забрать хотела? – отшутился он.

– У вас тут, говорят, и своего кино хватает… Ты почему пешком?

– Машину за город отпустил, в ночное, травки пожует, к утру вернется.

– Настроение у тебя хорошее, мне нравится. Я свою машину завтра в ночное отправлю, а сегодня она при мне, поэтому могу посодействовать. Тебе куда, домой?

– Почему домой? Я молодой и неженатый, чего мне дома делать?

– По женщинам пойдешь?

– Не по мужчинам же.

– Что ж, могу отвезти тебя к одной такой женщине.

– Это ты о ком?

– О Кате.

– Это интересно.

– Тогда прошу.

Андрей сел в машину, пальцами провел по пластику передней панели.

– Хорошая у тебя лошадка.

– Не жалуюсь.

– Что ты мне про Катю хотела рассказать?

– Сначала ты мне скажи, что там у вас сегодня случилось. Маньяка, говорят, поймали.

– Маньяка. Он Илью чуть не задушил.

– Слышала… Маниакально-депрессивный психоз?

– Может быть… А может, здесь что-то другое… Матюшин сейчас в реанимации, если очнется, его допросят, все выяснят…

– С Ильей что?

– Галлюцинации у него, – снисходительно усмехнулся Андрей. – Клиническая смерть у него была, на небесах побывал. Бога, говорит, не видел, зато с Эльвирой пообщался… Знаешь, так убедительно говорил, что я даже поверил…

– Во что поверил – в то, что он с Эльвирой общался?

– В то, что Эльвира мужу своему изменяла, и не с Ильей.

– А с кем?

– Вот и я спросил, с кем. Повелся, так сказать… Галлюцинации у него были, все что угодно могло померещиться. И она что угодно могла сказать. Например, что с Брэдом Питом ему изменяла…

– Почему именно с Брэдом Питом?

– Потому что все женщины им «брэдят».

– Не знаю, мне он не нравится, не мой тип… Хотя ты чем-то на него похож. Фактура такая же, такой же заводной и резкий, временами… И вообще…

– Что вообще?

Андрей глянул на Вику. Лицо ее обрело чувственную мягкость, устремленный на дорогу взгляд подернулся томительной поволокой.

– Нравишься ты…

Именно это он и ожидал услышать. Он давно догадывался, что нравится ей.

– Ты мне тоже очень нравишься, – в ответ признался он.

– Ты не понял, – покачала она головой. – Ты нравишься Кате.

– При чем здесь она? – расстроился Андрей.

– Ты ей нравишься, она бы хотела к тебе вернуться.

– Ну и что?

– Она красивая…

– Да не нужна она мне… И вообще, кто тебе такое сказал? Она?

– Ну вот видишь, уже разволновался. Значит, она тебя волнует… Ничего она не говорила. Сама догадалась…

– Ты ясновидящая?

– Нет, я следователь… Я разговаривала с ней, нащупала слабую струнку, каюсь, сыграла на ней. Зато получила показания. Как в прошлый раз… Она красивая, но глупая…

– Что за показания?

– По делу об убийстве Эльвиры Окуловой.

– По делу, которое ты ведешь… У меня тоже есть дела. Может, не будем сегодня о них?

– Что, боишься проиграть мне?

– Проиграть? Тебе? Мы что, с тобой в какие-то игры играем?

– Ты за Теплицына, я против него…

– Это не игра, это какое-то бедствие… – эмоционально махнул рукой Андрей. – Ты нравишься мне, я нравлюсь тебе, мы должны говорить о возвышенном, а у нас дела, дела… Дела, которые нас разлучают…

– Я не говорила тебе, что ты мне нравишься, – не глядя на него, покачала головой Вика.

– Ну так могла бы сказать.

– Не дождешься… К какой женщине тебя отвезти? Ты же по женщинам собрался?

– Ты что, поверила?

– Мне все равно, чтобы верить или нет.

– Тогда поехали.

– Куда?

– К женщине.

– Далеко?

– Она за городом живет, у озера.

– Хорошее место.

– У нее свой дом. Хороший дом.

– А это что, так важно? – спросила Вика и презрительно оттопырила нижнюю губку.

– Хороший дом – всегда важно.

– Ну и женись на ней!

– Жениться? На своей тете?

– На тете?!.. Так мы к ней едем?

Андрею показалось, что из ее груди тихонько вышел облегченный вздох.

– Должен же я рассказать ей, что случилось с Ильей. Она переживает.

– Симпатичный парень, ничего не скажешь. В такого можно влюбиться, – ошарашила его Вика.

– Чего? – не в силах сдержать удивление, протянул он.

– Влюбиться, говорю, можно.

– И что?

– Вот я и влюбилась…

– А-а, зачем? – Андрей понял, что никогда и никому не задавал более глупого вопроса.

И она это поняла. И глянула на него с обескураживающей насмешкой.

– Илья еще молодой, у него вся жизнь впереди, – продолжала она. – Зачем, думаю, портить ему жизнь?

– И что? – пытаясь унять трясучку в коленках, спросил Андрей.

– Есть версия, что Эльвиру утопили в аквариуме с водой.

– Допустим.

– Сам же развил эту версию, а теперь – допустим.

– Что у тебя с Ильей?

Андрей осознавал, что ведет себя недопустимо нервно, но поделать с собой ничего не мог… Как же так могло случиться, что Вика влюбилась в Илью? Это не должно было произойти.

– Как что? У нас с ним отношения. А тебе-то что? – с игривым изумлением спросила Вика.

– Ты не должна с ним, – в подавленных чувствах сквозь зубы сказал он.

– Как же не должна, если мы состоим с ним в отношениях, – добивала его Вика. – Я – следователь, он – подследственный, у нас много точек соприкосновения…

– Останови машину, – сам от себя того не ожидая, потребовал он. – Дальше я сам.

Вика остановилась не сразу. Сначала съехала с дороги, остановила машину на обочине.

– Ты чем-то расстроен? – выключая скорость, удивленно спросила она.

– Нет.

– А мне кажется, что да… Не было у нас ничего с Теплицыным. И быть не могло…

– Мне все равно.

– Не все равно. Я же вижу, что не все равно…

– Ты сказала, что влюбилась.

– Да, но не в него.

– А в кого?

– В тебя… – ничуть не смущаясь, сказала она и нежно улыбнулась, обнимая его жарким взглядом. – Неужели ты не понял?..

– А-а… Это правда?

Вика закрыла глаза, но продолжала обнимать Андрея уже не взглядом, а руками. Легкие нежные руки на плечах, легкое нежное объятие. Но Андрею этого было мало. Он сгреб Вику в охапку, накрыл ее губы поцелуем… В какой-то момент его рука полезла к ней под юбку. И это все испортило. С неожиданной для женщины силой она оттолкнулась от него.

– Стыдно должно быть, товарищ капитан, – возмущенно, но не без счастливых ноток в голосе сказала она.

– Если честно, не очень…

Андрей снова попытался облапить ее, но Вика увернулась. Завела мотор и выехала на дорогу.

– Какой ты быстрый!

– Ничего себе быстрый. Это еще в кино должно было случиться, на местах для поцелуев…

– Между прочим, я должностное лицо.

– Да, но у твоих губ совсем не казенный вкус.

– И все же мы по-прежнему находимся по разные стороны барьера. Ты защищаешь Илью, я его обвиняю…

– Давай завтра о нем поговорим. Не до него…

– Тебе не интересно знать, что я собираюсь принять твою сторону? – заговорщицки улыбнулась она. – Я же говорила тебе, что разговаривала с Катей. Она призналась, что у Бориса Окулова был аквариум. Он его разбил…

Андрей не хотел вникать, но инстинкт сыщика невольно взбудоражил служебный интерес.

– Когда это случилось? До или после убийства Окуловой?

– Не знаю. Знаю только, что разбил он его с помощью Кати. Толкнул ее на аквариум – может, в сердцах, может, нарочно…

– Была у меня мысль, что он уничтожил аквариум. Но мысль – это одно, а признание другое дело…

– Признание не запротоколировано, к делу не пришьешь. А в следующий раз Катя промолчит…

– Черт с ней. Есть знакомые Окулова, есть прислуга, если захотеть, можно допросить их, показания всплывут обязательно…

– Это верно. Но кто этим займется?

– Займутся. Теперь Окуловым вплотную займутся. Он каким-то лядом с Матюшиным связан, они, кстати, соседи… Стоп! Вспомнил! Катя бросила меня после того, как Эльвира погибла. До этого она с Окуловым не жила. Может, встречалась, но не жила. И не мог он ею аквариум разбить до того, как Эльвира погибла. После все случилось… Хитер бобер, всех умыл из своего аквариума…

– Но какая вода была в аквариуме? Морская или пресная?.. Даже если морская, ничего не докажешь…

– Я же говорю – разберемся. Матюшина в чувство приведут, а потом допросят. Я уверен, он очень много интересного знает… А за аквариум тебе спасибо. Приятно осознавать, что мы с тобой не враги…

– Кажется, мы приехали.

Машина остановилась возле шлагбаума, преграждающего путь в небольшой, но богатый коттеджный поселок. Вика посигналила, но из сторожки никто не вышел. Зато Андрей покинул машину, заглянул в будку. Никого. Он не растерялся и сам открыл шлагбаум.

Тетя Нила жила в красивом доме с высоким забором, но калитка в воротах почему-то была открыта.

– Странно, – пожал плечами Андрей.

– Уж не случилось ли чего? – забеспокоилась Вика.

– Кто его знает…

Во дворе никого, в окнах света нет, но дверь в дом открыта. Андрей увидел в этом дурной знак. Что-то подсказывало, что тетя Нила лежит на полу в прихожей, глаза безжизненно закрыты, а под головой подсыхающая лужа крови. Именно такую картинку рисовало ему сознание, когда он входил в дом.

Тетя Нила действительно лежала на полу. Но не в прихожей, а на мягком персидском ковре в каминном зале. И глаза открыты. Живые глаза. И непонятно, что на ней – то ли гимнастический костюм, то ли пеньюар с закрытым низом. Распахнутый настежь халат, вульгарные чулки без подвязок и пояса… Похоже, все-таки пеньюар…

Она увидела Андрея, в панике вскочила с пола, запахивая халат. Спросила нахраписто, но с чувством вины:

– Что ты здесь делаешь?

– Да вот заехал. У тебя калитка открыта, и дверь…

Тетя Нила перевела взбудораженный взгляд на Вику.

– А, знакомое лицо… Виктория Михайловна?

В комнате не хватало света, но даже в полумраке Нила узнала Вику. Она действительно принимала живое участие в судьбе своего мужа – держала палец на нерве следствия. Настоящая жена…

– Здравствуйте, Нила Германовна, – с сомнением глядя на нее, поздоровалась Вика.

– А я вот йогой занимаюсь, – замялась тетя Нила.

Андрей уже готов был ей поверить, когда в комнату вдруг вошел раздетый до плавок мускулистый хлопчик лет двадцати пяти. Он шел к ней, но смотрел в зеркало сбоку от себя – любовался своим накачанным телом. И, видимо, так был увлечен самосозерцанием, что не заметил гостей.

– Дорогая, ты уже созрела? – фривольно спросил он.

И только после этого увидел Андрея и стоящую рядом с ним Вику. Но ничуть не смутился.

– Ух ты! Оба в форме! Классный антураж! Это что, для декораций?

Игнорируя Андрея, он подошел прямо к Вике. И нагло спросил:

– Или можно пользоваться?

Так же нагло он попытался ухватить ее волнующее полушарие под юбкой, но Андрей вовремя разгадал его мерзкое намерение и перехватил его руку.

Парень был как минимум на голову выше, чем он, и в плечах пошире, по массе своего тела превосходил раза в полтора. Поэтому и глянул он на Андрея с удивлением – так может смотреть наглый кот на ополчившуюся против него пичужку.

– Эй, ты чего? – ухмыльнулся качок.

И небрежным движением попытался выдернуть руку. Но из этого ничего не вышло – Андрей держал ее мертвой хваткой.

– Не, ну ты борзый!

Парень дернул руку изо всех сил, но результат не изменился.

– Ничего себе!

Тогда он попытался толкнуть противника в грудь свободной рукой, но пока он думал, как это сделать, Андрей уже выбросил в его сторону кулак.

Мощный, четко поставленный удар в солнечное сплетение сложил качка в три погибели. Добивать его Андрей не стал.

– Три секунды на сборы и пошел.

Парень молча разогнулся, собрал в охапку свою одежду и убрался из дома.

– Э-э, кран в ванной потек, – пряча глаза, промямлила тетя Нила. – А Костя охранником здесь работает. Сказал, что слесарем раньше работал… Только вы Илье ничего не говорите.

– Да это не наше дело, – пожал плечами Андрей.

– Знаю, о чем ты сейчас думаешь… Он мне тоже, между прочим, изменял!

– Говорю же – это не мое дело.

– И не мое, – кивнула Вика.

– Как там Илья? Случилось что-то?

– Нормально все.

Андрей жалел, что приехал сюда. И сейчас хотел только одного – как можно скорее отсюда убраться. Поэтому не стал вдаваться в подробности.

– Зачем тогда приехал?

– Да так, мимо проезжали. Решили заглянуть. Да не вовремя… Поедем мы.

Охранник Костя был уже в сторожке, когда Вика остановила машину возле шлагбаума. Он понял, кто едет, и поспешил освободить путь.

– Торопится, – усмехнулась Вика. – К тетушке твоей спешит. А она у тебя хищница. Вернее, охотница.

– Это ее личное дело.

– Никто не спорит. Да и не ее я осуждаю.

– А кого?

– Таких, как этот Костя… И таких, как Илья… Ты думаешь, я не понимаю, почему он на твоей тетушке женился? Понимаю… И как ты мог подумать, что я могла влюбиться в такого, как он?..

– Рыбка ищет, где глубже, а человек, где лучше.

– Ты его оправдываешь?

– Даже не пытаюсь.

– Ты не такой… Ты настоящий… Ты не ищешь, где лучше…

– А это как сказать, – усмехнулся Андрей. – Я почему так долго не женился? Искал ту, что лучше всех. И, кажется, нашел…

– Это что, предложение? – спросила Вика сконфуженно, но глаз не опустила – пристально посмотрела на него, с нежной улыбкой.

– Не знаю. Может быть…

– А как же Катя?

– После того, что было, она для меня потеряна…

– А если она ошиблась? Если захочет вернуться?

– Такие ошибки не прощаются.

– Я тебя понимаю… Сама не могу терпеть таких, как она. Любят одних, а живут с теми, у кого деньги…

– Так во все времена было.

– Да, но не со всеми… Я не такая… Деньги для меня не главное…

Вика замолчала, делая вид, что целиком сосредоточена на дороге. И Андрей молчал. Все было ясно без всяких слов. Она любит его, он любит ее. И раз уж ничего не мешает им быть вместе, они обязательно поженятся. И тогда он точно станет самым счастливым человеком – хотя бы потому, что такую жену, как Вика, даже в самых смелых мечтах не найдешь.

Глава двадцать третья

Тюремный прапорщик смотрел на Бориса враждебно, но в каком-то внутреннем замешательстве.

– Что тебе еще надо? – озлобленно, но без агрессивного напора спросил он.

– Да поговорить мне с Кириллом надо. Передал бы ты ему телефончик еще раз, а?

Борис сунул в руку несколько стодолларовых купюр. Прапорщик моментально подобрел, но не расслабился.

– В прошлый раз передал. А вчера он чуть человека не задушил…

Он пересчитал деньги, но в карман класть не спешил. Хочется, но колется.

– Как это чуть не задушил? – изобразил недоумение Борис.

– Да так… В карцере он сидел. Ты ему денег дал, а он мне все отдал. Чтобы я про Илью Теплицына узнал…

– Не знаю такого.

– Зато я знаю. Я и узнал про него, и Кирилла твоего к нему в санчасть спровадил. А он этого Теплицына чуть не задушил…

– Но ведь не задушил.

– Почти задушил.

– Почти не считается, – Борис обращался к себе, а не к собеседнику.

Кирилл Матюшин должен был убить Теплицына, за это ему, вернее, его матери, были обещаны золотые горы. Кирилл повелся, но миссию свою не исполнил… Это провал. Борис почувствовал, как похолодели, а затем и задрожали руки.

– Не знаю, что там считается. Но шум поднялся большой, – сообщил прапорщик. – Этот твой Матюшин маньяком оказался.

– Маньяком?! С чего ты взял?

– Не я это взял. Оперчасть его расколола.

– Допрашивали?

– Да нет, какое там. Его так табуреткой по голове ударили, что чуть не убили. Без сознания он сейчас, в реанимации.

– У вас в тюрьме и реанимация есть?

– Есть. Но такая, что здорового угробить можно. В больницу его свезли, в районную, там откачивать будут… А я его из карцера вытаскивал, в санчасть переводил. На должностное преступление, так сказать, шел, рисковал…

Борис не сразу понял, к чему он завел разговор про карцер. Все стало ясно, когда он увидел, как прапорщик прячет деньги в карман. Кто о чем, а кот о сметане…

– Но преступление ты же совершил, – усмехнулся Борис. – Я не знаю, кто такой Теплицын, но выходит, что из-за тебя его чуть не убили…

– Эй, о чем это ты! – разволновался служивый.

– А о том, что ты меня знать не знаешь. Если вдруг что, меня нет и никогда не было.

– Это само собой.

– Значит, в больнице, говоришь, Матюшин.

– В районной. В реанимации.

– А этот, Теплицын, где?

– В изоляторе, в санчасти. А что?

– Да ничего. Пока ничего…

Теплицына следовало добить, но Борису сейчас было не до того. Сначала надо было с Матюшиным разобраться. Слишком много знает этот кретин, чтобы оставлять его в живых.

* * *

К зданию больницы Лена подъехала на новенькой «десятке». Врачом она была хорошим, от больных нет-нет да перепадало кое-что, но большая часть денег, на которые она взяла машину, досталась ей от Бориса. И она не должна была это забывать.

Он подъехал к больнице раньше, чем она. Ждал ее в машине. Дождался. Но сигналить не стал, позвал голосом. Лена недоуменно и даже возмущенно повела бровью, но в машину к нему села.

– Соскучился? – насмешливо и с сомнением, но в надежде услышать «да» спросила она.

– Очень, – соврал Борис. И в подтверждение своих слов положил руку ей на коленку с явным намерением пустить ее в путешествие вплоть до самого сокровенного места.

– С ума сошел? – она убрала его руку, но без особого рвения.

Чувствовалось, что ей приятны его прикосновения. Но время еще раннее – все мысли о начале рабочего дня: совещание медперсонала, обход больных, все такое прочее. И только потом, когда трудовая активность пойдет на спад, возникнет желание предаться распутству. Борис хорошо знал Лену, знал, когда можно с ней, а когда нет.

– Да вроде того, еще давно, как с тобой познакомился.

– По бабам ты с ума сходишь.

– Только по тебе.

– Когда в больнице лежишь, то по мне… Да и не только. Дашу Парасюк кто обхаживал?

– Ну что ты! Больная женщина! Как можно?

– Больная женщина выздоровела, и ты с ней закрутил. Или нет?

– Нет, конечно.

– Ладно, нет. Знаю, что да…

За Дашу Парасюк Борис получил отдельную «благодарность» от ее мужа. Богдан рассказал милицейским оперативникам и про маньяка в машине, и про груз в багажнике – в ночь, когда погибла Эльвира. А ведь Даше жизнь фактически спасли. И не важно, что Борис впоследствии сам пользовался – и ею, и ее жизнью. Не так, чтобы очень уж часто, но все же.

– И жениться собираешься, – продолжила Лена. – Видела я твою красавицу.

– Собираюсь. Сколько себя помню, столько и собираюсь жениться. Еще со школы – не хочу учиться, хочу жениться.

– Некогда мне с тобой шуточки шутить, – поморщилась она. – Меня работа ждет.

– Да я серьезно. Все жениться собираюсь, да все никак. А уже тридцать лет. Так и до пенсии в бобылях прокукую. Вот если бы ты бросила своего мужа да ко мне ушла, мы бы с тобой быстрехонько сыграли свадебку… Но ты же не хочешь. Ты и мужа любишь, и со мной в охотку…

– Не люблю я мужа, – неожиданно для него сказала Лена. – И уйти от него хочу. Надоело все…

Она нервно достала из сумочки сигарету, закурила.

– Что такое? – забеспокоился Борис.

Жениться на ней в его планы никак не входило. А она, похоже, близка к тому, чтобы заявить свои права на него. Не зря же упрекнула его в распутном отношении к жизни.

– Он с другой… У него другая…

Казалось, Лена вот-вот расплачется.

– Он что, ушел от тебя?

– Нет… И хочет уйти, но не может… Я его не держу, а он все равно не уходит. То со мной, то с этой…

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Чем ты можешь помочь?

– Вот и я думаю, чем… Хочешь, я с этой задружу, ну, скомпрометирую перед твоим? Он тогда от нее откажется, к тебе насовсем вернется.

– Ты издеваешься? – Лена так глянула на Бориса, что его тряхнуло изнутри.

– Нет… Это альтернатива, – вымученно улыбнулся он.

Нельзя было злить Лену, ни в коем случае нельзя. Он нуждался в ее помощи настолько, что решился сделать ей предложение.

– Какая к черту альтернатива?

– Или мне с этой закрутить, или с тобой. Если с тобой, то муж от тебя уйдет…

– Ты со мной уже третий год крутишь.

– Так вот я и говорю, что нам уже пора бросить всех и остаться вдвоем. Я брошу невесту, ты – мужа, переедешь ко мне домой – будем жить вместе. А как только ты получишь развод, мы поженимся.

– Ты это серьезно? – просветлела она ликом.

– Абсолютно.

– Но я не совсем готова.

– Зато я готов… А тебя не тороплю, подумай, взвесь все «за» и «против». Хорошо, если «за» перевесит… Ты подумай, подумай…

– Я, наверное, соглашусь.

– Тепло.

– Да, я согласна.

– Горячо… Ух, как горячо… А давай куда-нибудь уедем, где действительно горячо. То есть жарко. В Эмираты можно слетать, в Дубаи, например…

– У меня работа.

– Ничего, отпуск возьмешь – или плановый, или за свой счет. А я пока тур организую недельки на две…

– Я даже не знаю.

– Чего тут знать! В пятизвездочном отеле будем жить, по Персидскому заливу на яхте ходить.

– Хотелось бы.

– Только ты и я!

– Да, это было бы чудесно! – окончательно вдохновилась Лена.

– Хотя нет… – якобы спохватившись, хлопнул себя по лбу Борис. – У меня же подписка о невыезде… Меня же в уголовном преступлении подозревают.

– В преступлении?! Быть этого не может!

– Я и сам знаю, что ни в чем не виновен. Но мой сосед утверждает, что я – маньяк.

– Что?!

– Да, я маньяк и убиваю проституток… Ты, может, слышала, что у нас на Московском шоссе проституток убивают? Так вот это моя работа!..

– Неправда.

– Конечно, неправда! Но мой сосед меня во всем обвиняет. И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что сам он – маньяк. Я его ночью видел, он весь в крови был… А наутро проститутку мертвую нашли… Он-то знает, что я его видел… Я тебе больше скажу: я на него в милицию заявил, он сейчас в тюрьме, но в отместку на меня все сваливает…

– Да, я знаю, маньяка нашли, он в тюрьме был, – кивнула Лена.

– Почему был?

– Потому что он сейчас у нас, в палате интенсивной терапии… Если, конечно, мы говорим об одном и том же человеке.

– Моего Кириллом зовут, фамилия Матюшин…

– И наш – Матюшин…

– Как же так, он же в тюрьме должен быть.

– В тюрьме он серьезную черепно-мозговую травму получил. Я слышала, он и есть тот самый маньяк… Зачем его лечить надо?

– Действительно, только лекарства переводить, – подхватил Борис. – Эвтаназию ему сделать, и все дела.

– Эвтаназия запрещена законом. Да и делается она безнадежно больным, а у Матюшина все шансы выкарабкаться…

– Значит, выживет и дальше будет убивать.

– Зачем убивать? К пожизненному заключению приговорят.

– Кого, меня?

– Ты-то здесь при чем?

– Ты что, не поняла? Он свою вину на меня сваливает. Он очухается и снова будет меня грязью поливать. Тогда меня к пожизненному приговорят…

– Кто ему поверит?

– Если я под подпиской, значит, верят.

– Но это невозможно… Да, женщин ты любишь, я знаю, может, и проститутками пользовался, но зачем тебе их убивать?

– Вот именно, зачем!.. А проститутками я, был грех, пользовался. Но с этим уже покончено! Как только ты согласишься стать моей женой – все, никаких заездов на сторону!

– А я соглашусь?

– Ну ты же не думаешь, что я маньяк?

– Нет, конечно.

– А мне кажется, думаешь!

– Нет, что ты!

– Тогда почему вместо того, чтобы отдыхать с тобой в Эмиратах, я должен садиться в тюрьму?

– Это несправедливо.

– Но кто-то же может восстановить справедливость?

– Кто?

– Ты!

– Как?

– Сделать Матюшину не тот укол…

– В его состоянии не тот укол может свести его в могилу…

– Ну!

– Так ты этого хочешь? – возмущенно и в то же время понимающе воскликнула Лена.

– А ты этого не хочешь?!. Ты не хочешь спасти меня!

– Но это же противозаконно. И аморально…

– Но ты же знаешь, что он – маньяк!

– Да, я слышала…

– Ты хочешь за меня замуж?

– Да.

– Так в чем же дело?

– Я подумаю…

– Ты подумай, – облегченно вздохнул Борис. – А я вечерком за тобой заеду. Дубаи далеко, а «Зеленый мыс» рядом. Там хоть и не пять звезд, но тоже ничего. Рай для влюбленных…

«Зеленым мысом» называлась известная в городе база отдыха – посреди леса, на берегу озера.

– А мы влюбленные? – пытливо, для того чтобы развеять последние сомнения, спросила Лена.

– Не знаю, как ты, а я тебя люблю.

Он соврал тихо, без пафоса, но слова его звучали так, как будто шли от самого сердца. Он знал, как вести себя с ней, знал, на каких струнах играть, чтобы она была послушным инструментом в его руках.

* * *

Борис был не в духе. Катя должна была это понять сразу и, чтобы не попасть под горячую руку, уйти в тень. Но ее угораздило задать ему вопрос:

– Ты надолго?

Он появился дома в первой половине дня, ближе к обеду. Обычно он обедал в ресторанчике под своим офисом, поэтому Катю слегка удивило его раннее для буднего дня появление.

– Надолго. До утра! – слишком резко ответил Борис. – А ты что, кого-то ждешь?

– Я?! Кого-то жду?!.. Кого я могу ждать?

– Откуда я знаю! Может, путаешься с кем-то, пока меня нет!..

– С кем-то?! У тебя дома?!.. Ты с ума сошел!

– С ума сошел? Вы что, сговорились? – криво усмехнулся он. – То одна, то другая…

– Кто одна?

– Не твое дело!

– Борис, что с тобой?

– Хорошо выглядишь, вот что! Яркая, как та картинка!

Если это был комплимент, то замешанный на подвохе. И точно.

– Собралась куда? К оперу своему, да?.. С ним путаешься, пока меня дома нет?

– Борис, ты не должен так говорить! – возмущенно выпалила она.

Она действительно собралась уезжать – домой, к маме, но никак не к Андрею. Хотя и не отказалась бы и с ним встретиться, если бы позвал. Но не зовет же…

– Как хочу, так и говорю. Мой дом – что хочу, то и делаю!.. А то, что с опером своим путаешься… Откуда он узнал, что у нас аквариум в доме был, а?

– Он? Узнал?.. Ну и что?.. А при чем здесь я?

– Я же тебе говорил – об аквариуме никому ни слова!

Борис хищно и пристально смотрел ей в глаза. Катя не выдержала.

– Я не с ним говорила… Следователь была, Толоконникова…

– Но ведь говорила!

– Я не хотела… Она меня разговорила… Случайно вышло. Но я потом слова обратно забрала…

– Слова забрала, а информация осталась… Убить тебя мало. Но ты не одна такая. Все вокруг предатели…

– Я не предатель! – чуть не разрыдалась Катя.

– Ты не предатель – ты просто баба! А все бабы дуры… Одна только Толоконникова умная… Хотя и стерва…

– Ты что, ее знаешь? – встрепенулась Катя.

– Нет, но… Красивая она, да?

– Очень… Нет, ты ее знаешь!

– Увы… Надо бы познакомиться, – жестко и беспощадно усмехнулся Борис. – А то житья нет от бабской глупости…

– Это я-то глупая?!

– Была бы умной, глаза бы мне не мозолила. Не видишь, не до тебя!

– Случилось что-то?

Борис обидно усмехнулся. Дескать, не была бы дурой, сама бы все поняла, а так и говорить с тобой не о чем…

Борис прошел в каминный зал, опустился в свое любимое кресло, какое-то время сидел молча, погруженный в свои мысли. Затем позвал горничную, чтобы она подала ему кофе с бутербродами. Кате стало обидно из-за того, что про нее он даже не вспомнил.

А спустя время Татьяна Павловна подала ему телефонную трубку, хотя, опять же, это могла сделать и Катя. Могла, но не захотела.

– Да, Окулов… Здравствуйте… Нет, не могу… Сегодня не могу… Нет, ко мне нельзя. Если есть постановление, тогда приезжайте, а так нет… Нет, без повестки не приду. Будет повестка, никаких вопросов. А нет – извините…

Было видно, что звонок еще больше расстроил его, если не сказать – испугал. Как ошпаренный вскочил он с кресла, обошел по кругу большой угловой диван, затем поднялся на второй этаж, зашел в свой кабинет. Хлопнул дверью, чтобы она закрылась, но, видимо, не хватило силы инерции, чтобы язычок замка вошел в предназначенное для него гнездо. Дверь не закрылась до конца, осталась небольшая щель, но Борис этого не заметил. Катя слышала, как он садится в кресло, открывает ноутбук, щелкает мышкой. Иногда он играл в компьютерные игры, чтобы уйти от действительности и тем самым успокоить нервы. А сейчас, как поняла Катя, как раз был такой случай. То ли в прокуратуру его вызывали, то ли в милицию – так или иначе, он отказался явиться по вызову и домой доступ закрыл. Может, потому он и уехал из своего офиса домой, чтобы его не перехватили сотрудники милиции…

Катя ничего толком не знала, но чувствовала, что вокруг Бориса сгущаются грозовые тучи. И если грянет гром, она могла стать молниеотводом…

Она уже собиралась уйти в свою комнату, когда из кабинета послышалась симфония Моцарта в исполнении мобильного телефона.

– Да… Ну наконец-то, дорогая! – обрадовался Борис.

Катя закусила губу.

– Ну, конечно, я обязательно на тебе женюсь! – елейным голосом подтвердил он. – У тебя не должно быть никаких сомнений!.. Да, ты можешь провести следствие, но знай, я ни в чем не виновен… Да, дорогая, да, мы обязательно будем вместе… Эта? Эту я уже отправил домой. С ней покончено, можешь не сомневаться!

Катя могла только догадываться, с кем он говорит по телефону, зато она точно знала, о ком идет речь. Это ее Борис отправил домой, чтобы затем жениться на какой-то дорогой… Она может провести следствие… Следствие!.. И тут до Кати дошло, что Борис разговаривает с Толоконниковой. Только она могла провести следствие… «Значит, не зря он завел разговор об этой прокурорской сучке!».

– Нет, я не зря это сделал! – продолжал Борис. – Я не буду с ней жить, потому что буду жить с тобой… Ты не знаешь, с кем лучше? С ним или со мной? Но ты должна определиться!.. Со мной… Ну вот это правильно… И не падай духом, все будет хорошо…

Катя услышала, как он поднялся со своего места, направился к двери. Она успела спрятаться в соседней комнате еще до того, как он закрыл ее, щелкнул замком.

Катю душила обида. Сколько времени Борис водил ее за нос, пользовался ею, и все только для того, чтобы в конце концов дать ей от ворот поворот. Чтобы остаться с Викторией Толоконниковой, которая и лицом красна, и умом блещет… Стерва прокурорская – ищет, где лучше. С Андреем крутила, потому что он машину ей подарил, теперь к Борису переметнулась, потому что он все же побогаче будет… Знала бы она, как скучно с ним в постели – в этом плане Андрей отличается от него, как ураган от легкого ветерка… А может, знает Толоконникова, что не так хорош Борис, как может показаться, поэтому и сомневается. И хочется к нему, но что-то не велит… Пусть сомневается, пусть мечется. А Катя пока откроет Андрею глаза на эту змею подколодную!..

Глава двадцать четвертая

Андрей покидал изолятор в хорошем расположении духа. Машину хоть и не смогли починить, зато в личном плане у него все в розовых цветах. Скоро он будет дома, сполоснется, переоденется и отправится к Вике. Будет кино, будут места для поцелуев, а потом, возможно, случится то, что должно было произойти вчера. Вика призрачно намекала, что сегодня ее родители отправятся на дачу и дома никого не будет. Возможно, он будет ночевать с ней в ее квартире…

Вдохновленный мыслями о скором свидании с самой прекрасной девушкой на свете, он не шел, а как будто летел – словно под ногами не земная, а облегченная лунная поверхность. Он парил над землей, ничего не замечая вокруг. Знакомый женский голос застал его врасплох и опустил на землю.

– Андрей!

К нему шла Катя – с улыбкой, призванной соблазнять и очаровывать. Она была красива, спору нет. Волосок к волоску, ресничка к ресничке, пуговичка к пуговичке. Чувствовалось, что она долго наводила красоту, прежде чем предстать перед ним. Это льстило, но еще больше напрягало. Не нужна ему была Катя, и даже время на нее не хотелось тратить.

– Ты куда-то торопишься? – осторожно спросила она.

– А что, заметно?

– В общем-то, да. Глаза у тебя такие…

– Какие?

– А такие, как тогда, когда ты ко мне на свидания ходил…

– А я иду на свидание. Но не к тебе.

– К Вике своей?

– Тебе не все равно? – уничижительно усмехнулся он.

– Неужели она лучше, чем я? – обиженно-пренебрежительно скривила губки Катя.

– Лучше, – ничуть не сомневаясь в том, сказал он.

– Чем?

– А всем!

Прежде всего – она не корыстолюбивая стерва, как некоторые. Эту мысль он не озвучил, зато она отразилась в его глазах. И ему было все равно, дошла она до Кати или нет. Он был уверен в том, что Вика ни за что не променяет его на какого-нибудь миллионера вроде Окулова. Она не бросит его из-за денег, а в остальном Андрей не даст ей повода для разочарований. Он будет идеальным мужем, а она, похоже, совсем не прочь быть идеальной женой.

– Она хорошая, а я плохая, да? – продолжала донимать его Катя.

– Да, она хорошая, – кивнул он, соглашаясь и со второй частью ее фразы.

– Я тебя бросила, чтобы с богатеньким жить, да?

– Зачем спрашиваешь, если сама все знаешь.

– А думаешь, твоя Вика не такая?

– Я думаю, что мне уже пора.

– Прогоняешь меня, да?

– Нет, но я тороплюсь.

– К своей Вике, да?

– Да, к ней.

– А ты не торопись. Она сейчас моим Борисом занята!

– Чего? – похолодел Андрей.

– Борисом занята!.. Он к ней поехал, я точно знаю!

– Ты нарочно меня злишь, да?

– Но это правда. Я слышала, они по телефону разговаривали. А потом он уехал. К ней…

– Это неправда, – Андрей не мог в это поверить.

– Тогда жди, когда она сама тебе это скажет. Я же сказала… Теперь он с ней будет жить… Он же кобель известный…

Андрей молча кивнул, соглашаясь с ней.

– А твоя Вика такая же меркантильная, как я… Такая же, какой была я…

С этим он не мог согласиться. Как и с тем, что вся меркантильность Кати осталась в прошлом.

– Не веришь?.. А ты поверь. И прими меня обратно. Я буду хорошей, вот увидишь…

– Чего? – возмутился он.

– Я понимаю, ты не можешь меня простить сразу. Но ты постарайся. Тебе со мной хорошо будет…

– Не будет мне с тобой хорошо…

– Вот увидишь, что будет!

Катя смотрела на него обожающе-умоляюще, но пронять его и убедить не смогла.

– Пусть Борисик твой смотрит… Или он прогнал тебя? – язвительно хмыкнул Андрей.

– Меня?! Прогнал?! Как бы не так! – сфальшивила Катя.

– Но ты же сама сказала, что теперь он с Викой жить будет. Значит, тебя на улицу, я так понимаю?

– Неправильно ты понимаешь!

– Тогда почему бежишь от него?

– Потому что тебя люблю!

– А лимонами кормить меня не надо, и так на душе кисло, – поморщился Андрей.

Похоже, Катя и сама поняла, что ее объяснения звучат фальшиво. И решила выправить кривую своего положения.

– Но мне правда ты нужен. Во-первых, я тебя люблю. Во-вторых, мы с тобой товарищи по несчастью – нас обоих бросили. А в-третьих, я не могу оставаться с Борисом, потому что с ним не все чисто…

– Что с ним не чисто? – заинтересованно повел бровью Андрей. – Что ты про него знаешь?

– То, что в прокуратуру его вызывают. Или в милицию…

– Еще что?

– Я сама не знаю… Может, ты мне объяснишь? Толоконникова про аквариум меня спрашивала. Я сказала, что был аквариум… Я его разбила. Вернее, он меня толкнул.

– Нарочно толкнул или нет?

– Мне показалось, что да, нарочно… А еще он смотрел на меня так, как будто хотел в этом аквариуме утопить…

– А он мог тебя в нем утопить?

– Ну, я не знаю, силы у него в руках много, а я женщина слабая, и аквариум не самый высокий…

– А вода в нем была какой? Соленой или пресной?

– Соленой. Перед тем как под душ встать, я руку свою на вкус попробовала, как после моря… Между прочим, мы с Борисом из-за тебя поругались. Я ему сказала, что люблю тебя…

Андрей догадался, что насчет любви Катя загнула, но ничего не сказал. Сейчас его больше интересовали факты из личной жизни господина Окулова-младшего. Он хоть и не ведет это дело, но интерес к нему большой.

– А про Эльвиру он что говорит?

– Про Эльвиру?! Жену отца?!

– Покойную жену, – уточнил Андрей.

– Ничего, – замялась Катя.

– А если точней?

– Ничего плохого…

– А что хорошее?

– Ну, он к ней хорошо относился… Он отцу своему об этом говорил…

– А как в действительности к ней относился?

– Хорошо… Я думаю, хорошо… Э-э, я, наверное, не должна это говорить, но если это тебя интересует…

– Меня интересует, – кивнул он. – Сказала «а», говори «б»…

– В общем, машина моя на какого-то Кузьмичева оформлена. Но еще была доверенность, генеральная, на имя Эльвиры Окуловой. Борис не показывал ее мне, но я случайно увидела. Я любопытная, поэтому и увидела. Потом эта доверенность исчезла, зато появилась другая – такая же генеральная и на мое имя…

Это известие действительно представляло интерес.

– То есть твою «Ауди» он покупал не для тебя, а для Эльвиры?

– Ну, не знаю. Может, еще до нее кто-то был…

– А сколько лет машине?

– В августе два года будет…

– Считай, что новая. А зачем ей его машина? Ведь она жила с мужем, у нее должна была быть своя машина.

– Была машина… Ну, может, Борис ее совращал, а генеральная доверенность – все равно что дарственная…

– Может быть. Ты считаешь, что между ним и Эльвирой могли быть отношения?

– Ну, если он доверенность на нее сделал, как ты думаешь? А если Борис захотел женщину, он не отступится, пока ее не получит. Не мытьем, так катаньем…

На ум Андрею невольно пришли слова, сказанные Ильей в тюремной санчасти. Разговор зашел про Эльвиру, про его встречу с ней в загробном мире. «Сказала, что выше четвертого неба подняться не сможет. Потому что мужу изменяла…» С одной стороны, бред, потому что такого быть не может. А с другой… Может, и в самом деле изменяла… Может, расставшись с Ильей в ту злополучную ночь, она по пути домой заглянула к Борису Окулову? А может, он сам подкараулил ее на ночной улочке да пригласил в гости. Аквариум с морской водой у него был… Но при чем здесь маньяк Матюшин? Впрочем, рано или поздно Профессор придет в себя, и тогда им займутся вплотную, глядишь, и всплывет правда…

– Ты думаешь, почему он сейчас с твоей Викой? Потому что целью задался. Он же как танк – когда ему что-то нужно, он прет напролом.

– С Викой?! – встрепенулся Андрей.

Он до сих пор не мог поверить в то, что Вика встречается с Борисом. Но ведь можно же выяснить.

Прямо с места он позвонил ей на мобильник, но абонент упорно не желал отвечать. Телефон у нее был отключен. Уж не для того ли, чтобы не мешал заниматься непотребством?.. Андрей почувствовал, как на лбу выступила испарина.

– Где сейчас твой Борис? – разволновавшись, спросил он.

– Что, заело? – усмехнулась Катя.

Но ответить не успела. В кармане у Андрея зазвонил телефон. На дисплее высвечивалось имя «Вика».

– Ты звонил? – Ее голос звучал естественно мило, в нем не чувствовалось внутреннего напряжения.

– Да. Где ты сейчас?

– В больнице. Заехала посмотреть, что там с Матюшиным. Все-таки он связан с моим делом, если, конечно, это так…

– Как его состояние?

– Стабильно тяжелое. Елена Геннадьевна говорит, что все будет в порядке. Но не сразу…

– Елена Геннадьевна? – машинально повторил Андрей.

– Ну да, врач, который за ним смотрит…

– А-а… А ты там одна?

– Одна.

– Встретимся?

– Э-э, – замялась Вика. – Понимаешь, тут такое дело…

– Но мы же договорились.

– Давай завтра.

– Почему не сегодня?

– Завтра я тебе все объясню.

– У тебя кто-то есть? – вырвалось у Андрея.

– Кто у меня может быть?

– Ну, мужчина. Помимо меня…

– Андрей, ты как маленький! – возмутилась Вика. – Нет у меня никого… И давай больше не будем об этом, а то я обижусь. Все, пока! До встречи!

Вика первой отключилась от линии. Андрей остался в состоянии, близком к шоку.

– Поговорил? – колко усмехнулась Катя.

– Так где твой Борис? – снова спросил он.

– В больнице. В нашей районной больнице…. Он туда поехал. Я за ним, а потом к тебе…

– Он что, там остался?

– Да… А Вика твоя где?

– Тоже в больнице, – не чуя под собой ног ответил Андрей.

– Ну вот, я же говорила.

– Ты не поняла, она там по служебным делам.

– Ну да, сказать можно все, что угодно… Все понимаю, но почему больница?

– Потому что твой Борис больной на голову!

– Злишься?

– Нет.

Андрей достал из кармана пачку «LM», не без труда вытащил сигарету: пальцы мелко подрагивали. Закурил.

– А я вижу, что злишься. Езжай в больницу, может, они еще там.

– Это глупо, – покачал он головой.

– Зря ты. Садись в машину и езжай.

– У меня нет машины, в ремонте…

– Новая машина и уже в ремонте?

– Новая машина?! Откуда у меня новая машина? – удивился Андрей.

– А ты что, Вике новую машину подарил, а себе старую оставил?

– Ей новую машину?! Кто тебе такое сказал?

– Она сказала. Сказала, что у тебя тетя богатая, дом старый на тебя отписала. Дом старый, но почти как новый…

Катя растерянно смотрела на него и обескураженно хлопала глазами.

– Какой дом? Какая машина? Не знаю ничего.

– Но Вика так сказала…

– Не знаю. Кроме цветов, я ей еще ничего не дарил.

– Но как же так! – Казалось, Катя вот-вот разрыдается – настолько она была расстроена. – Это что же, Вика меня обманула?.. Тебя обманула и меня… Я ей сейчас устрою!

Если судить по выражению ее лица, в этот момент Катя готова была убить Вику. Злобное лицо, зверский взгляд… И на этой девушке Андрей собирался жениться… Но чем лучше Вика? Говорит одно, а делает другое. Сейчас она встречается с Борисом. Такая же обманщица…

– Погоди!

Андрей нагнал Катю возле самой машины. Но она даже не взглянула на него. И ничего не сказала, когда он оказался в салоне. Сорвала свой «Ауди» с места и с нарушением всех правил на большой скорости понеслась к больнице.

И только когда машина въезжала в больничные ворота, спросила, обращаясь к нему:

– Ты зачем здесь?

– На всякий случай.

– Не бойся, убивать я ее не буду… Я ее всего лишь уничтожу! Пристегнись!

Андрей не сразу понял, зачем она снова набирает скорость. И его бросило в жар, когда до него дошло, что за машина движется им навстречу. Это была «Тойота» старшего лейтенанта Толоконниковой. И Катя собиралась протаранить ее.

Чтобы избежать столкновения, Вика увела свою машину вправо, но и Катя крутанула было руль влево. Но Андрей вовремя изменил маневр – левой рукой выкрутил руль в обратную сторону. Сначала остановилась «Тойота», за ней «Ауди».

Первой из машины выскочила Вика – разгоряченная, взъерошенная. Но и Катя была также распалена.

– Ты что, пьяная? – возмущенно спросила одна.

– Убью, сука! – взвыла вторая.

И если бы не Андрей, Катя бы точно вцепилась Вике в волосы. Никак не думал он, что может оказаться в столь щекотливой ситуации.

– Андрей, может быть, ты мне объяснишь, что здесь происходит! – воззвала к нему растерявшаяся Вика.

– Ты!.. С моим Борисом!.. Где он? – задыхаясь, в бешенстве спросила Катя.

– С твоим Борисом?! – всплеснула руками Вика. – Ты сумасшедшая!.. Андрей, ты что, веришь в этот бред?

– Нет.

– Тогда почему ты здесь?

– Чтобы чего не вышло, – кивнул он на плохо остывающую Катю.

– Где Борис, я спрашиваю!

– Борис? Окулов?.. Здесь он, в машине, возле парадного входа. Я его видела. Он возле своего джипа стоял. Но мы с ним даже не разговаривали… Андрей, я ничего не понимаю.

– Катя решила, что ты встречаешься с ее Борисом.

– Какой вздор!.. Если он с кем-то здесь и встречается, то не со мной…

– А с кем?

– Женщина к нему выходила, врач. Они о чем-то говорили… Я здесь ни при чем.

– Что за женщина? – вскрикнула Катя.

– Говорю же, врач. А кто именно, не скажу. Я не собираюсь перед вами оправдываться, гражданка Сатарова!

Вика перешла на строгий официальный тон, и это подействовало на Катю, как щелчок хлыста дрессировщика.

– И перед тобой, товарищ капитан, тоже, – На него она посмотрела более мягко, но так же осуждающе.

– Ты извини, что так вышло, – обескураженно пожал плечами Андрей.

– Я понимаю, ты еще мог поверить в то, что я встречаюсь с Борисом. Но как можно было поверить в то, что я встречаюсь с ним здесь, в больнице?

– Сам не знаю.

– Это я его с толку сбила, – сказала присмиревшая Катя. – Может, и не с тобой он здесь встречался. А что за женщину ты с ним видела?

– Не важно.

– Может, он с ней тогда разговаривал. По телефону. Я думала, что с тобой. А он мог с ней… Он сказал, что она следствие какое-то может провести…

– Следствие?! Врач? Следствие?

– Вот я и подумала, при чем здесь врач. И на тебя подумала…

– Ты успокойся, сядь в машину…

Андрей взял Катю под локоток, подвел ее к машине, посадил за руль. Она уже поняла, что начудила дальше некуда, поэтому подчинялась ему без возражений.

– Только не уезжай. Пока не уезжай…

Он вернулся к Вике.

– Ты что-нибудь понимаешь? – растерянно спросила она.

– Боюсь, что да… Врач у него здесь знакомая работает. Мне Парасюк про нее говорил. Елена Геннадьевна ее зовут… И ты мне про нее говорила, когда звонила…

– Да. Я ее с Окуловым видела. Они о чем-то говорили. Такое ощущение, будто она пыталась его от чего-то отговорить, а он настаивал…

– Он и с Матюшиным мог говорить. И настаивать, – глубокомысленно, но еще не совсем уцепившись за нужную мысль, проговорил он.

– О чем это ты?

– Матюшин в карцере был. Но контролеры у нас ненадежные, могли мобильник пронести. А Окулов мог с Матюшиным договориться.

– О чем?

– А о том, чтобы с Ильей покончить…

– Зачем?

– Чтобы дело поскорей закрыли…

– Но это слишком.

– Но ведь на Илью покушались… Матюшин в больнице. И Окулов здесь… Ты с Еленой Геннадьевной общалась?

– Да. А какое отношение она имеет к палате интенсивной терапии? Кто из врачей Матюшина ведет?

– Вот этого я не знаю. Врач там крутилась, бейсик у нее – Балахнина Елена Геннадьевна, я спросила, она ответила…

– Не факт, что она Матюшина ведет. Но факт, что доступ к нему имеет…

Палата, где он лежал, охранялась. Но скорее охранялся медперсонал от него, чем наоборот. И при большом желании любой врач мог подойти к нему и сделать какой-нибудь укол…

* * *

Елена Геннадьевна не могла точно сказать, любит она Бориса Окулова или нет. Но ей нравилось быть с ним. К тому же он очень убедительно обещал бросить свою невесту и жениться на ней. Он богат, и с ним она будет как сыр в масле кататься. А в ближайшей перспективе они отправятся на курорт, если, конечно, она поможет снять с него наговор, который возвел на него маньяк, нелюдь, на чьем счету не одна человеческая жизнь.

Но какой бы сволочью ни был Кирилл Матюшин, прежде всего он оставался пациентом больницы, в которой она работала. Одним полушарием она соглашалась с тем, что с ним нужно покончить, а второе упорно твердило «нет». Но Борис находился внизу, в машине, он ждал результата. А у нее уже все готово для смертельного укола. И все же она пыталась переубедить его. Пыталась, но тщетно…

Она точно знала, что ее безоговорочно пропустят в палату, где лежал Матюшин, она была уверена в том, что обычный пенициллин убьет его. Она ознакомилась с его картой больного, узнала, что у него аллергия на этот антибиотик. В том состоянии, в котором он сейчас находился, безобидная и, казалось бы, нужная инъекция непременно вызовет анафилактический шок с летальным исходом… Но ведь тогда на нее ляжет тяжесть смертного греха? Что, если Борис – это дьявол-искуситель во плоти, что, если сейчас она продает ему душу…

Не в силах выдержать гнет душевного напряжения, Елена Геннадьевна набрала номер своего мужа. И сразу же услышала:

– Меня сегодня не жди. У меня совещание…

Она знала, что у него за совещание и с кем. К любовнице своей поедет. Сволочь!..

Рано или поздно муж уйдет к своей молодке, и тогда она останется одна – если не сделает того, о чем ее просит Борис… Будь что будет!

Елена Геннадьевна решилась. Взяла заранее приготовленный шприц с закрытой иголкой, спрятала его в карман. Палата одиночная, видеокамер внутри нет, никто не увидит, как она сделает укол. А это произойдет быстро, ведь ей вовсе не обязательно искать вену. Уколет в ногу, и все…

Милиционер у входа в палату читал газету, с ее появлением лишь мельком глянул на нее и снова погрузился в чтение. Такой даже и не вспомнит, кто и сколько раз за сутки заходил к больному. Такому все равно…

* * *

Молодой милицейский сержант лениво глянул на подходившего к нему Андрея. Но тут же вздернулся, заметив звезды на его погонах. И шедшая за ним следом Вика произвела на него сильное впечатление. Он поднялся с места, рука невольно полезла к вороту куртки, чтобы застегнуть воротничок. Правда, он тут же понял, что это лишнее. Но возникший рефлекс сам по себе свидетельствовал о смятении чувств.

– Кто в палате? – не останавливаясь, спросил Андрей.

– Врач. Женщина…

– Кто именно? – спросила Вика в тот момент, когда он распахнул дверь.

Над бесчувственным пациентом с шприцом в руке склонилась женщина-врач в белом халате. Рука как будто закоченевшая, на лице застывшая страдальческая гримаса. Услышав, как вошел Андрей, она не сразу повернула к нему голову – как будто мешал спазм шейных мышц. И еще она попыталась отбросить шприц от себя, но опять же рука не слушалась ее. Как будто какой-то паралич ее сковал. Как будто он же помешал ей сделать укол больному. Если укол смертельный, то ясно, что произошло. Не всякий человек может убить себе подобного с легкой душой. Хранящийся в генах принцип «Не убий!» вступает в противоречие с богопротивными мыслями, отсюда может возникнуть ступор в пальцах – как это, судя по всему, произошло с Еленой Геннадьевной. Не смогла она убить человека.

– Что здесь происходит? – хлестко спросил Андрей.

И это вывело ее из шокового состояния. Пальцы разжались, шприц упал на пол, руки сами потянулись к лицу, ноги подкосились в коленях.

Андрей не растерялся, подскочил к ней, не давая упасть, посадил на стул.

– Я… Я не хотела… – закрывая лицо ладонями, в состоянии сильного душевного волнения пробормотала она. – Это он… Он попросил…

– Кто он?

Елена Геннадьевна ответила не сразу. А когда ответила, Андрей понял, что рыба сорвалась с крючка.

– Ничего не было. Вы ничего не докажете.

– А это что? – Андрей показал ей поднятый с полу шприц.

– Пенициллин. Обычный пенициллин… – истерически и с вызовом хихикнула Елена Геннадьевна.

– Кто его назначил? – спросила Вика.

– Я его назначила. Я считаю, что в организме больного протекают воспалительные процессы. А пенициллин – простейшее и безобидное лекарство, он ему не повредит…

– Какое отношение вы имеете к лечению больного? – продолжала гнуть свою линию Вика.

– Я… Я лечащий врач…

– Это неправда!.. А что вы делали возле машины гражданина Окулова? О чем вы с ним разговаривали?

– Я с ним разговаривала?

– Он только что сказал нам, что вы собираетесь убить гражданина Матюшина.

– Он?! Вам это сказал?! – Елена Геннадьевна потрясенно вытаращилась на Вику.

– Только что! – ничуть не смущаясь, подтвердила та свою ложную версию.

– Но как же так! Он же сам заставил меня!

– Он не заставил. Он вас подставил. Он хочет, чтобы вы ответили за убийство гражданина Матюшина. Он утверждает, что прежде вы убили его любовницу.

– Его любовницу?! Я?!

Это было слишком даже с точки зрения Андрея. Не должна была Вика валить в кучу это убийство. Но она сказала свое слово, и оно окончательно добило Елену Геннадьевну. Оказывается, рыбка сорвалась с крючка, но упала не в воду, а на землю. А Вика всего лишь грамотно подцепила ее садком.

– Не убивала я никого! – в сердцах вскричала врач. – Это Борис все! Он заставил меня убить Матюшина!

Вика изобразила смятение мысли.

– Я не знаю, кому из вас верить.

– Мне верьте!

– А ты как считаешь? – обратилась она за «помощью» к Андрею.

– Кто первым признание напишет, тому и верить, – не растерялся он.

– Да, я напишу. Я обязательно напишу…

Вика отвела Елену Геннадьевну в ее кабинет, Андрей же спустился вниз, чтобы задержать находившегося на улице Окулова-младшего. Теперь у него были для этого основания.

Глава двадцать пятая

Антон Борисович лихорадочно барабанил пальцами по стулу. Создавалось впечатление, будто он был хозяином в кабинете прокурора. И сам Иван Герасимович чувствовал себя не в своей тарелке. Он не знал, что делать. С одной стороны, сын его друга совершил противозаконное действие, но, с другой стороны, он не мог отказать Окулову в помощи. Как ни крути, он находился в зависимости от банкира, и не только финансовой. Антон Борисович слишком много про него знал, чтобы шутить с ним.

– Ты пойми, ситуация очень серьезная. Есть фабула заказного убийства, есть заказчик, есть исполнитель, есть признание, оформленное в полном соответствии с нормами уголовно-процессуального кодекса.

– А кто задержал моего сына? – жестко, чуть ли не с ненавистью в голосе спросил Окулов.

– Капитан Сизов.

– Какое он имел на это право? Почему он преследует моего сына?

– Он считает, что это твой сын убил Эльвиру.

– Но это бред!.. Он выгораживает этого Теплицына!..

– Да, но твоего сына видели в обществе маньяка-убийцы. И он же пытался убить его в больнице…

– Попытка убийства – это вздор. А то, что его с Матюшиным видели, так они соседи, мало ли какие у них могли быть дела…

– Их видели вместе в ночь, когда произошло убийство…

– Это ничего не значит!.. Ты должен вытащить моего сына! Ему нельзя в тюрьму! Там этот Сизов! Он все что угодно может сделать с ним!.. Ты должен приструнить Сизова. Ты должен спасти моего сына!

Иван Герасимович думал недолго. Он предвидел, чем закончится разговор, и уже вынес свое решение:

– Хорошо, я тебе помогу. Но учти, это в последний раз! Если твой сын еще раз попадется, ищи других заступников. Ты принимаешь мое условие?

Антон Борисович согласно кивнул. Он принял условие, а прокурор вызвал к себе в кабинет свою племянницу.

* * *

Вика была холодна, как одинокая березка в январскую стужу. Звонкие льдинки в глазах, лицо как будто гипсовое – такое же белое и неподвижное.

Недоуменно глядя на нее, Андрей поднялся со своего места. Подал ей стул.

– Что-то случилось?

– Случилось… Боюсь, что у меня плохие для тебя новости… Я могла бы отказаться от этого дела, но решила, что так будет честнее…

– Вика, я ничего не понимаю.

– Во-первых, не Вика. А во-вторых, я должна предъявить тебе обвинение.

– Мне?! Обвинение?! В чем?

– Вы, гражданин Сизов, обвиняетесь в незаконном задержании гражданина Окулова Бориса Антоновича, – сказала она, как из пушки пальнула.

– Я?! В незаконном задержании?!.. Но есть же признание Балахниной…

– Ты его видел?

– Нет.

Вчера Андрей весь вечер до самой ночи провозился в Борисом Окуловым. Сначала созвонился с Перегудовым, через него вызвал наряд милиции. Но пока бы тот добрался до места, Окулов мог уехать, поэтому в дело пришлось вступить ему самому. Андрей объяснил ему, в чем он виновен, а затем применил силу – потому как добровольно сдаваться Борис не захотел. Нос ему примял и губу разбил – обычные издержки силового задержания.

– Тогда о чем ты говоришь?

– Но ты же сама расколола Балахнину. Сама увела ее…

– В кабинет ее увела. Где она отказалась от своих показаний. И ничего она не написала…

– Погоди, но ты же все видела и слышала!

– Да, но задержание Окулова признано незаконным.

– Кем признано?

– Районным прокурором… Помнишь, я предупреждала тебя – не связывайся ты с Окуловыми…

– Но ты же со мной была все это время. Ты же и Катю на признание раскрутила…

– А истина мне дороже, чем родственные чувства.

– Какие родственные чувства?

– К Ивану Герасимовичу… Он мой родной дядя. По матери. Отца у меня не было, но его мне заменил Иван Герасимович… И Антона Борисовича я хорошо знаю…

– И ты… Ты только сейчас в том признаешься?

– Я не чувствую за собой никакой вины, чтобы в чем-то признаваться.

– Но как же так! Ты же знаешь, что я задержал Окулова по праву!

– А по какому праву ты поместил бывшего сотрудника Парасюка в камеру к уголовникам? Это называется злоупотребление служебным положением, это статья Уголовного кодекса… А почему твой подопечный Теплицын распивал в камере спиртные напитки? Почему ты позволял ему нарушать режим?.. Прокурор считает, что если так и дальше пойдет, то в конце концов ты поможешь ему бежать…

– Прокурор так считает или ты?

Андрей никак не мог оправиться от удара, который нанесла ему Вика. Он чувствовал себя воздушным гимнастом, сорвавшимся со штейн-трапе и летящим вниз без страховки.

– Прокурор.

– Вика, как же так?

– Не пытайся на меня воздействовать. Иначе я ничем не смогу тебе помочь.

– А чем ты мне можешь помочь?

– Тем, что я просила прокурора не брать тебя под стражу…

– Ну, спасибо!

– Не ерничай! Это тебе не идет.

– А что тебе идет? Водить меня за нос, как дурачка за веревочку?

– Ты не дурачок, но тебя пытались удержать на веревочке. И все же ты сорвался…

– Я считаю, что в убийстве Эльвиры Окуловой виновен Борис Окулов. Ладно, доказательств у меня пока нет, зато я точно знаю, что Окулов пытался убить своего соседа Матюшина, маньяка, который убивал проституток…

– Насчет маньяка – это всего лишь предположения. Пока еще точно не установлено, он убивал или нет…

– Но его самого пытались убить. И это факт. Факт, который вы с прокурором пытаетесь скрыть!

– В том-то и дело, что пытаемся… – Голос у Вики дрогнул, выражение лица смягчилось и обрело понурую подвижность. – На свою голову… Я ему так и сказала, что добром это не закончится… Да он и сам это понимает…

– Так в чем же дело? Почему выгораживает этого ублюдка?

– Потому что у него есть определенные обязательства перед Антоном Борисовичем. А долг, как известно, платежом красен… Поверь, деньги здесь ни при чем.

– А что при чем? – взъерошенно спросил Андрей.

– Я понимаю, ты меня осуждаешь, – виновато глянула на него Вика. – И меня, и прокурора… Да я и сама себя осуждаю. Но я тоже в долгу перед Иваном Герасимовичем…

– Разжалобить меня хочешь?

– Что-то вроде этого. Я хочу, чтобы ты успокоился и оставил Окуловых в покое.

– А если нет?

Андрей осознавал всю шаткость положения, в котором оказался прокурор со своей племянницей. Городили, городили огород вокруг него, но так ничего путного создать и не смогли. Пусть и невозможно пока обвинить Бориса Окулова в убийстве Эльвиры, зато его можно привлечь к ответственности за покушение на жизнь Матюшина. Да и много чего другого всплывет, окажись он на нарах. Андрей свое дело знает, он раскрутит Бориса на полную катушку. Судя по всему, именно этого и боятся Окуловы, потому и натравливают на него прокурора, а вместе с тем и его прекрасную племянницу. А Иван Герасимович ведется, как осел на колокольчик, хотя должен понимать, что рано или поздно Матюшин заговорит, а им занимаются такие монстры, которым районный прокурор не чета. Если Матюшин даст показания против Бориса Окулова, то пострадают все, кто за ним сейчас стоит. В том числе и Вика…

– Тогда тебя возьмут под стражу… – опечаленно вздохнула она. – А потом и меня… Тебя обвинят в злоупотреблении служебным положением, а меня в пособничестве и укрывательстве преступника… Хорошо, если наши камеры окажутся рядом, будем перестукиваться через стенку…

– Не окажутся. Женский блок не соприкасается с мужским, да и камеры у нас будут особые, – в глубоком раздумье проговорил Андрей.

А ведь прокурор вполне может ему подгадить напоследок. Сам сядет за злоупотребление и его за собой потянет. Много Андрею не дадут, скорее всего, условным сроком за Парасюка отделается, но карьера будет испорчена. Но что еще хуже, вместе с прокурором может сесть и Вика. А этого он допустить не может…

– Можно обойтись и без них, – она выжидательно посмотрела на него.

– Если я не дожму Окулова, то виновным в убийстве Эльвиры признают Теплицына.

– Дело можно спустить на тормозах. Прокурор готов пойти на компромисс. Дело развалится, но еще раньше Теплицын выйдет на свободу.

– А как же Окулов-старший? Он же жаждет его крови?

– Ему сейчас не до Теплицына. Ему бы сына своего спасти. Он – это единственное, что у него осталось в этой жизни. И поверь, он пойдет на все, чтобы вызволить его из беды…

– А если он узнает, что это сын убил его жену?

– Как он узнает? Доказательств нет.

– Матюшин может прийти в себя, дать показания. А ему есть что сказать. Не зря же Борис пытался его убить.

– А если он ни в чем не признается? Что, если окажется крепким орешком?

– Рано или поздно сломается…

– Тогда я сяду. Вместе с Иваном Герасимовичем, – безотрадно усмехнулась Вика.

– Не сядешь. О том, что Балахнина дала показания против Окулова, знаем только ты и я. А я тебя подставлять не стану…

– Я знала, что ты это скажешь, – благодарно улыбнулась Вика.

И снова ее брови сложились в суровую галочку.

– Значит, Бориса Окулова мы оставляем в покое?

– Только ради тебя.

– А за Теплицына ты не беспокойся. Скоро он будет на свободе…

– А за тебя можно беспокоиться?

Андрей подошел к Вике, взял ее за руку. Холодная рука, ни кровинки в ней. Но это от волнения, подумал он.

– Я очень тебя люблю.

– Я тебя тоже, – поднимаясь, нежно улыбнулась она.

Но увернулась, когда он попытался ее обнять.

– Сейчас не время.

– А когда время?

– Сегодня вечером. Я буду ждать тебя на нашем месте…

В половине восьмого вечера Андрей был возле кинотеатра – при параде, с букетом цветов. Но Вика так и не появилась. И он вдруг понял, что не появится никогда…

* * *

Володю Сахарова Андрей нашел в больнице. Его самого в палату к Матюшину не пустили, но Володя все ему рассказал.

– Оклемался, убивец, – торжествующе сказал он. – Пока еще ничего не говорит, но скоро начнет. Все нам, сволочь, расскажет.

– А если нет?

– К тебе за помощью обратимся, – цинично усмехнулся Володя. – На психологии будем играть. Он ненавидит проституток и уж точно не горит желанием пополнить их ряды. А мы ему камеру петушиную предложим, так он сам проституткой станет…

– Я в такие игры не хочу играть, – покачал головой Андрей. – Но если для пользы дела, то будем думать…

– Скорее всего, дело до камеры не дойдет. Запугаем и расколем…

– Есть еще один способ.

– Какой? – заинтригованно вскинулся Сахаров.

– Такой же, психологического воздействия. Я сначала все обмозгую, а потом мы с тобой поговорим, лады?

– Лады.

– Возможно, против Бориса Окулова показания получим.

– У кого что болит…

– Мне помощь твоя нужна.

– По этому Окулову? – с кислым видом спросил Володя.

– Да… Нотариуса нужно найти, который доверенность одну выписал…

– Какую доверенность?

– Генеральную, на автомобиль. Я ее в глаза не видел, но знаю, что такая существует или существовала…

– А какой нотариус?

– Если бы я знал, к тебе бы не обращался…

– У нас в Рубеже не один десяток нотариальных контор.

– Знаю. Были бы у меня полномочия их обойти, я бы сам все сделал… Да и со временем напряги…

– Ладно, посодействуем. Стажеры у нас бездельничают, им поручу…

Володя сдержал свое обещание. На следующий день Андрей получил копию генеральной доверенности, выписанной Борисом Окуловым на имя Эльвиры Окуловой. Он знал, что с ней делать.

Еще через день Володя Сахаров признался в своем бессилии. Как ни пытался уголовный розыск расколоть Матюшина, тот упорно молчал и ни в чем не сознавался. И даже угроза морально-физического насилия не сломала его. Тогда за дело взялся Андрей Сизов.

Глава двадцать шестая

Илья недоумевал. Он уже мог самостоятельно вставать с кровати, свободно ходил по палате, но на суд его так и не отправили.

Зато всех больных из палаты вдруг выписали. И как только Илья остался один, к нему пожаловал Андрей.

– Как самочувствие? – В его улыбке было что-то светлое, обнадеживающее.

– Нормально. Жду, когда меня отвезут на суд.

– Зачем тебе суд? Чтобы тебя освободили под залог?

– Разве это плохо?

– Очень хорошо. Но тебе нужна полная свобода, и я, пожалуй, брошу тебе спасательный круг. Возможно, этот «круг» бросится тебе на шею, чтобы задушить. Но ты парень не слабый, можешь дать отпор. К тому же палата под полным нашим контролем, а за дверью дежурят спецназовцы…

Илья непонимающе смотрел на Андрея. Что это за спасательный круг такой, что может броситься на шею и задушить. Андрей объяснил, и когда в палате появился Кирилл Матюшин, Илья знал, что нужно делать.

Кирилл был слаб, но в палату зашел сам, без посторонней помощи. Илья никак не отреагировал на его появление. Сидел на своей кровати и смотрел на него как на пустое место.

– Снова ты? – пошатнувшись, ослабшим голосом спросил Кирилл.

– Только подойди!

Илья вытащил из рукава острую заточку, сделанную из стальной ложки. Андрей одолжил.

– Злишься на меня, да?

– Я тебя ненавижу… Я тебя за друга держал. А ты меня в спину…

– Это не со зла, – с трудом опускаясь на койку, с повинной головой сказал Кирилл.

– Да мне все равно, со зла или нет. Я к тебе как к человеку относился… Думал, крепче дружбы не бывает…

– А я тебе говорил, никому здесь не верь… И тем более, мне…

– Да иди ты! Мы прежде всего люди, а потом уже арестанты… Это я так думал, пока ты, как та сволочь… А-а, говорить даже не хочу.

– А ты говори. Выговоришься, легче станет.

– С кем говорить? С тобой? Ты для меня уже умер… Меня сегодня выпишут, а ты сам здесь оставайся. Можешь место, где я лежал, задушить, если ты такой ненормальный.

– Это здесь ни при чем, нормальный я или нет… А тебе что, уже сказали? – Кирилл проницательно глянул на Илью.

– То, что ты маньяк? Конечно, сказали…

– Но это неправда. Я не маньяк…

– Да мне не надо было говорить, чтобы это понять. Я на своей шкуре узнал, кто ты такой. Как же ты меня разочаровал, Кирилл Вадимович…

– Да погоди ты, не гони коней! Дай объяснить! – не на шутку разволновался Кирилл.

Илья понял, что сумел зацепить его за живое.

– Ну, попробуй… – снисходительно позволил он. – Пока время есть…

Кирилл поднялся с койки, чтобы подсесть к нему, но Илья вынес навстречу ему руку с заточкой. Пришлось ему вернуться на место.

– Не хотел я тебя убивать… Но у меня мать одна осталась, не сможет она без меня…

– Ты мне это говорил.

– Да, но не сказал, что есть один человек, который мог бы взять ее под свою опеку. И он бы это сделал, если бы я выполнил его условие. Я убиваю тебя, он берет шефство над моей матерью…

– И кто этот человек?

– Не важно.

– Ничего себе! Он пытается меня убить, а ты говоришь, что это не важно… Может, это моя жена!

– Твоя жена?.. Нет, это не твоя жена… И даже не женщина…

– Тогда я знаю, кто. Антон Окулов. Он хочет отомстить мне…

– Не знаю, может, и он. Но звонил мне Борис, его сын…

– И ты его послушался.

– У меня не было другого выхода.

– А я считал тебя другом…

– Поверь, я тоже считал тебя своим другом. Но бывают в жизни ситуации…

– Ты ненормальный.

– Может быть.

– Ты убивал проституток.

– Да нет, зачем это мне? – Кирилл вяло качнул головой.

– А я говорю, убивал… Пока ты меня душил, я на небе успел побывать. Проститутку там видел, в красной юбке. У нее нож в спине торчал. Твоя работа…

– И как там, на небесах? – на удивление серьезно спросил Кирилл.

– Тебе туда с твоими грехами не попасть.

– Грехи… Что, если я ненавижу проституток… Да, я убивал этих тварей… Угонял машины, снимал на дороге потаскух, увозил их в лес… Я очищал землю от этих паскуд!.. Ты даже не представляешь, как я их ненавижу!.. Из-за них вся жизнь коту под хвост…

Кирилл с такой силой сжимал кулаки, что побелели костяшки пальцев. И во взгляде столько агрессивного безумия, что Илья с ужасом думал о том, что и сам вновь может стать его жертвой.

– А Бориса ты откуда знаешь? – с трудом сохраняя самообладание, неуверенно спросил он.

– Знаю. Мы соседи… Ох, и паскуда!.. Однажды он меня ночью увидел, а у меня вся одежда в крови. Он все понял, но ничего не сказал. А в другой раз приходит и говорит: помоги, а то ментам скажу, что ты маньяк… Я не маньяк, но как ментам объяснить. И тебе не объяснишь…

– Не знаю, мне, наверное, можно объяснить. Борис меня убить хотел. Теперь я его убить хочу. И его, и всех, кого Борисом зовут…

Это было импровизацией со стороны Ильи. Но Кирилл принял ее за чистую монету.

– Ну вот, хоть ты меня понимаешь…

– Так чем ты ему помочь мог? Меня убить?

– Тебя?! Да тебя он тогда и знать не знал… Девку он убил. В своем аквариуме утопил… Растерялся сильно, не знал, что делать. Говорит мне, возьми труп на себя, а я заплачу… А я ему говорю, в реку надо ее сбросить, всего-то делов. И сережки с нее сорвали, и цепочку – как бы грабеж… На мост отвезли, в воду сбросили…

– А ты знал, в чем меня обвиняют?

– Знал. В том самом убийстве. Но я не мог тебе ничем помочь. Тогда бы я сам себя сдал.

– Но ты же не убивал?

– Да? У Окуловых столько денег, что Борис все как угодно повернуть мог. Меня бы в убийцы записали, а оно мне надо?..

– Ты и так убийца.

– Ну, это другое дело… За мной шли, меня выслеживали, рано или поздно меня бы взяли. Но я всех перехитрил. Сам в тюрьму сел, по мелочи… Поверь, я не хотел тебя убивать. Но мать мне дороже всего… Не суди строго.

– Я тебе не судья, чтобы судить.

– И не священник, чтобы выслушивать мои исповеди, – усмехнулся Кирилл. – Да и не говорил я тебе ничего. Не было ничего – ни проституток, ни Эльвиры. Плохо мне что-то, голова кружится, полежу я…

Он не знал, что камера нашпигована скрытыми видеокамерами и прослушивающими устройствами. Его признания были записаны на пленку, а это значило, что теперь у Ильи были все шансы быть оправданным, не дожидаясь суда.

* * *

Никогда Катя не чувствовала себя такой идиоткой, как сейчас. Ей следовало бы покинуть этот проклятый дом, но она осталась в нем и продолжала делать вид, будто ничего не случилось. Первые сутки после ареста Борис провел в изоляторе временного содержания, затем, не заходя домой, куда-то уехал. А Катя, по простоте своей душевной, думала, что он больше сюда не вернется, надеялась хоть какое-то время пожить без него в достатке и в комфорте. С Андреем у нее ничего не вышло – не принял он ее к себе, да и ей расхотелось быть с ним, как только стало ясно, что за душой у него, как и прежде, ни гроша. Но могло выйти с Окуловым-старшим. Он хоть и старик, но молодух любит. И денег у него много. Хоть и не во всех отношениях он хорош, но Катя была не прочь заменить ему погибшую Эльвиру.

А сегодня появился Борис. Пьяный и злой как черт. И когда он снял со стены охотничье ружье, Катя поняла, что ее чаяниям не суждено сбыться. Он наставил на нее ружье, взвел курки.

– Молись, сука!

– За что? – хватаясь за голову, взвыла она.

– За то, что подставила меня, тварь!.. Сколько раз ты меня предавала!

– Но это неправда!

– А кто Сизова ко мне в больницу привел?

– Я не приводила! Он сам меня туда притащил!.. Я ни в чем перед тобой не виновата!

– Да? Тогда не буду в тебя стрелять!

Борис отбросил в сторону ружье, но только для того, чтобы вцепиться Кате в горло.

– Удавлю, гнида!

Вырваться Катя не смогла. И задохнулась бы, если бы в комнату вдруг не вошел Антон Борисович. Он схватил сына за плечи, оттащил от Кати, развернул к себе лицом и влепил пощечину, которая, похоже, подействовала на него отрезвляюще.

– Что ж ты делаешь, паразит!

– Отец, я тебе сейчас все объясню… – промямлил Борис.

– Попробуй! И начни, пожалуйста, с этого!

Антон Борисович швырнул ему в лицо лист бумаги.

– Что это?

– Доверенность. На имя Эльвиры. Ты ее выписал!.. Зачем ты это сделал?

Катя думала, что Борис будет отнекиваться, но прогадала:

– Затем, что она сама этого хотела! – нагло и вызывающе ухмыльнулся он.

– С какой это стати?

– А за то, что она со мной спала!

– С тобой?! Спала!..

– Да, заставляла с собой спать! А ты думал, она тебе с Ильей изменяет, да? Нет, она со мной спала… А что ей еще делать, если ты в постели ничего не мог! А она баба молодая, горячая!..

– Заткнись! – в гневе топнул ногой Антон Борисович.

– Ты же сам говорил мне, что правда дороже всего, – глумливо усмехнулся Борис. – Вот я и сказал тебе правду! Открыл, так сказать, глаза на твою женушку!.. Она сама ко мне приходила. И машину эту выпросила!

– Врешь! Ты всегда ненавидел ее, и она это знала. Она не могла прийти к тебе сама.

– Ну, какое-то время ненавидел. Как-никак она место моей матери заняла. Но ведь не только от любви до ненависти один шаг, бывает, что и наоборот…

– А я говорю, врешь! Ты сам ее совратил!

– Может, и сам. Это уже не имеет значения…

– За что ты ее убил?

– Я ее убил?!.. Какая чушь!.. Она просто рыбок покормить захотела… Погуляла со своим Илюшей, по дороге домой ко мне заглянула. Страшно ей было к тебе возвращаться, ну, я ее и утешил. А потом она к аквариуму пошла, ну, чтобы еще больше успокоиться. Нагнулась рыбок покормить, поскользнулась и бульк…

– Врешь! Ты ее утопил!

– Ну а если и утопил! Должен же я был отомстить ей за тебя! Ну, за то, что она тебе рога наставляла. Не важно, с кем…

– Я всегда знал, что ты у меня непутевый, но не думал, что ты такой ублюдок…

Блуждающий взгляд Антона Борисовича наткнулся вдруг на лежащее на полу ружье. То ли злость, то ли природная ловкость позволили ему оттолкнуть сына и завладеть оружием. Но сцены, с которой можно было писать полотно «Антон Борисович убивает своего сына», не произошло. В прихожей послышался звонок, а на экране телевизора всплыло изображение стоящей у ворот милицейской машины.

– Это за мной! – запаниковал Борис.

И, оттолкнув направленный на него ствол ружья, бросился вон из дома – через рабочий вход со двора. Антон Борисович не стал стрелять ему вслед.

@Int-20 = Борис очень хорошо помнил ту проклятую ночь. Отец был очень возмущен поведением Эльвиры.

– Представляешь, у меня на глазах села и уехала! – бушевал он. – В одной ночнушке из дома выбежала – так спешила!

– К кому?

– К этому… Я номера запомнил, мне уже информацию дали. Машина на имя Ильи Теплицына зарегистрирована… Я же знаю, у них роман был…

– Я не знаю, – пожал плечами Борис.

– Тебе и не надо знать… Не твое это дело…

– Тогда я пошел.

– Если я тебя обидел, извини… Просто наболело… Я же чувствовал, что изменяла она мне… Чувствовал, а уличить не мог… Даже думал, что не было ничего… А теперь точно знаю – изменяла… С этим, с Теплицыным… Надо же так нагло, посреди ночи… Не ожидал я от нее такого!..

– Что делать собираешься? – спросил Борис.

Он знал, с кем изменяла ему Эльвира, знал, что не только с каким-то Теплицыным. Но себя обличать он не собирался. Он же не враг самому себе.

– Убью! – не задумываясь, пообещал отец.

– Убьешь – посадят…

– Не посадят… – мотнул он головой. – Не буду я ее убивать… Выгоню из дома, пусть проваливает… Но если попросит прощение, то не знаю…

Борис оставил отца в расстроенных чувствах. И самому было не по себе. Эльвира сглупила, позволила уличить себя в измене. И если она вернется домой, отец устроит ей сцену, она сломается – станет просить у него прощения, а заодно расскажет, что изменяла ему не только с Теплицыным…

Он шел домой по ночной улице, уже сворачивал с нее, когда заметил в темноте человеческий силуэт. Какая-то девушка медленно и неуверенно шла по дороге. Это была Эльвира. Растрепанная, жалкая, в плащике поверх ночной рубашки. Идет, дрожит от холода, тщетно пытаясь согреться переплетенными на груди руками. Борис перегородил ей путь.

– Ты где шлялась? – презрительно спросил он.

– А почему так грубо? – робко возмутилась она.

– Потому что шлялась… Домой лучше не ходи. Отец тебя убьет! Я видел, он ружье зарядил!

– Ружье?!

– А у нас не та семья, где шалавам – честь и слава! – ухмыльнулся Борис.

– Я не шалава…

– Да? А со мной кто шалавился?

– Я не шалавилась, – отчаянно, чуть не плача мотнула она головой.

– Ну да, ты честно давала!

– Ты меня изнасиловал! – всхлипнула она.

Борис действительно изнасиловал ее еще три года назад. Потому что ненавидел ее. Боялся, что эта сучка захапает все состояние отца, а ему в наследство достанутся жалкие крохи. Дело было у него в доме, было какое-то семейное торжество, отец много выпил – заснул как убитый. Прислуги не было, Эльвира сама взялась наводить порядок, Борис зашел вслед за ней на кухню, запер дверь… Она собиралась пожаловаться отцу, но Борис сумел убедить ее в том, что это глупо с ее стороны. Он объяснил ей, что сумеет вывернуть эта историю наизнанку – в конечном итоге окажется, что это она его совратила. И Эльвира поверила… Спустя время он купил на свое имя спортивную иномарку и оформил генеральную доверенность на нее. Это была своего рода подстраховка. Если бы вдруг отец узнал правду о его с Эльвирой отношениях, он бы наплел ему о том, что она сама требовала от него машину, а он всего лишь пошел у нее на поводу. Перед Эльвирой таиться не стал, так и сказал, зачем он сделал ей такой «подарок». Она не дура, поняла, что увязла в его болоте по самые уши.

– Да, но тебе понравилось…

Он так убедил ее в том, что виноватой окажется она, что даже стал шантажировать ее. И время от времени пользовался ею. Не часто, раз в два-три месяца, но регулярно.

– Скотина ты!

– Может быть… – ухмыльнулся Борис. – Но я забочусь о тебе.

– Ты?! Обо мне?!

– Ну, конечно!.. Отец убивать тебя собирается, а я тебя у себя дома укрою! У меня переночуешь, а завтра или послезавтра все уляжется. Попросишь у него прощения, и все будет, как было…

Он хотел добавить, что если не простит, то Эльвира может с ним остаться. Но не добавил. Не устраивал его такой вариант. Может, он и хотел бы, чтобы она жила с ним, но с отцом ссориться не хотел.

– А думаешь, это мне нужно? Может, я не хочу, как было?

– Так что, ко мне домой не заглянешь?

– Если приглашаешь, то да. Мне пока некуда идти…

Что значит ее «пока», он спросил чуть позже, у камина, за бокалом глинтвейна. Горячее вино с корицей он приготовил для нее – чтобы побыстрей согрелась. Сам он налегал на виски. Душа просила.

– А потом что, будет куда идти? – спросил он.

– Да… Мы с Ильей уедем отсюда… – мечтательно улыбнулась Эльвира.

– Куда уедете? – опешил Борис.

– Не знаю, куда-нибудь… Он любит меня, я люблю его…

– А как же отец?

– Мне все равно… Я никогда его не любила…

– А меня?.. Тебе же хорошо было со мной. Я же знаю, что хорошо было…

Он подсел к ней, запустил руку под срез плаща, в котором она так и оставалась.

– Не надо! – сдвинув ноги, потребовала она.

– Да и не буду! – разозлился он. – Нужна ты мне после какого-то кобеля!.. Что у тебя с ним было?

– То, чего не было с тобой… Счастье у нас было… Если бы ты знал, как я его люблю!..

Эльвира поднялась с кресла, подошла к аквариуму, блаженно улыбнулась, глядя на сонных рыбок.

– Они здесь, как в раю живут. И я скоро в раю буду. С Ильей жить – это все равно, что в раю, – уточнила она.

– Задолбала ты меня со своим Ильей! – вспылил Борис.

– Злишься? Антон тоже, наверное, будет злиться. Но он должен испить чашу до дна. Я скажу ему про Илью, скажу, что ухожу от него…

– Что ты еще скажешь?

– А что я еще могу сказать?

– То, что спала со мной…

– А я должна это сказать?

– Нет.

– Тогда не скажу… Хотя кто его знает…

Кровь прилила Борису в голову. Мало того, что Эльвира предпочла ему какого-то придурка, так она еще собирается рассказать отцу, как изменяла ему с его сыном. И прежняя, так и не угасшая в нем ненависть к ней нахлынула с прежней силой.

– Значит, в раю рыбки живут? – закипая от переизбытка чувств и эмоций, спросил он. И, схватив девушку за шею, окунул ее головой в аквариум. – Что ж, добро пожаловать в рай!

Он не думал о том, что может убить ее. Но ему очень хотелось, чтобы она хлебнула воды. Он напугает ее до смерти, а затем она будет ползать перед ним на коленях и умолять о пощаде. А он будет глумиться над ней, как над последним ничтожеством…

Но когда он отпустил руку, Эльвира почему-то не отпрянула от аквариума, а безжизненным телом стекла по мокрой стенке на пол. Она была мертва…

@Int-20 = Это уже потом он призвал на помощь своего соседа, чтобы списать на него убийство, а когда планы изменились, чтобы он помог избавиться от трупа. Уже после того, по совету Матюшина, сорвал с покойницы сережки и золотой кулон на цепочке. Был пост ГИБДД, была проверка документов, Богдан Парасюк избавил его от неприятностей…

А сейчас Борис бежал к реке. Он знал там одно такое место, где его никто не найдет. Когда-то мальчишкой он утопил там щенка. Просто так взял да утопил. Но вряд ли собачья душа зальется лаем, чтобы выдать его. Нет, он спокойно переждет опасность, а затем покинет город.

Есть у него одно надежное пристанище. Но до него еще нужно добраться.

Он был пьян, но это было ему на руку. Ощущение градуса в крови позволяло ему воспринимать действительность в более мягких тонах, да и комары не будут донимать, когда он засядет в кустах, дожидаясь ночи… Так и вышло. Он спрятался в зеленых кущах на берегу реки и первое время чувствовал себя комфортно. И просидел бы так в кустах всю ночь, если бы с наступлением сумерек на его след не вышла милиция.

Это были спецназовцы, и шли они прямо на него – как будто их кто-то вел к нему. Борису не оставалось ничего, как опуститься в воду и тихонько, стараясь не привлекать к себе внимания, скрыться за низко приникшей к реке вербой. Но едва он только оказался в воде, как тут же кто-то крепко ухватил его за ногу и тяжелым грузом потянул на дно.

Он пытался вырваться, но холодные руки обхватили его повыше бедра, чуть позже оплели шею. Уже на дне в мутной воде перед открытыми глазами Бориса всплыло до ужаса знакомое лицо Эльвиры. Она ничего не говорила, но ее цепкие руки продолжали удерживать его на дне. Может быть, он был слишком пьян, потому стал жертвой смертельно опасной, но банальной по сути судороги, возможно, он зацепился за корягу. Может, Эльвира ему померещилась. Но, так или иначе, на поверхность реки он не всплыл…

@Int-20 = Когда-то Илья выходил за ворота воинской части, где служил, на дембель, домой. Тогда ощущение свободы казалось ему фантастически окрыляющим чувством. Но оно казалось жалким подобием того чувства, которое кружило ему голову сейчас, когда за ним закрылись ворота следственного изолятора. Андрей обещал проводить его до ворот, но куда-то вдруг подевался. Но и без него на душе буйствовал ураган самых светлых и крепких эмоций. Ура! Свобода!..

За воротами его ждала жена. Все та же Нила, все такая же немолодая – но неожиданно красивая. И дело не в том, что после долгого воздержания его могла прельстить любая женщина. Было в ней нечто, чего он не замечал раньше. Потому что был глупым эгоистом, потому и не видел заключенной в ней бриллиантовой изюминки. Уже в неволе до него стало доходить, что жизнь с Нилой совсем не так плоха, как ему казалось. А сейчас у него и вовсе открылись глаза и он видел в ней по-настоящему желанную женщину, по-своему несчастную и счастливую.

– Привет!

Он обнял ее так крепко и страстно, как никогда не обнимал. Неохотно отстранившись, Нила глянула на него потрясенно и с чувством, которого он за ней никогда не замечал. Если раньше она относилась к нему, как к красивой игрушке, которую нужно ходить и лелеять, но которой можно и помыкать, то сейчас она посмотрела на него как на сильного мужчину, способного повелевать.

– Наверное, так нельзя говорить, но мне кажется, что тюрьма пошла тебе на пользу, – ошеломленно сказала она.

– Почему нельзя говорить? Потому что тюрьма – это гнусно?..

– Не то слово.

– Но и там есть жизнь.

– Может, лучше домой? – улыбнулась Нила.

– Ты как всегда права, – в тон ей сказал Илья. – Дома во сто крат лучше. Дома…

На последнее слово он сделал особое ударение, как бы подчеркнул, что их дом стал для него чуть ли не святыней…

Он уже собирался садиться в машину, когда вдруг перед Нилой словно из-под земли вырос какой-то крепко накачанный тип в короткой по пупок майке-размахайке.

– Нила, я же говорил – тебе не нужен этот уголовник!

В его голосе звучала ревность, а взгляд, обращенный к Илье, истекал злобой.

– Костя, какого черта? – возмутилась Нила. – Что ты здесь делаешь?

– Сколько раз тебе говорить, что тебе нужен только я!

Илья понял, что парень жаждет занять его место подле Нилы. Вернее, сохранить его за собой, после того как ее законный муж выйдет на свободу. Видать, Нила завела этого кобеля, чтобы не страдать от одиночества. И самое обидное, что вряд ли она раскаивается в том. Ведь она никогда не относилась к Илье серьезно и ценила его немногим больше, чем других подобных ему красавчиков – и только потому, что он был ее мужем.

– Когда сам говоришь, не считается. Надо, чтобы она сама сказала, – жестко и резко отчеканил Илья.

И бесстрашно посмотрел на Костю. Этот парень казался таким же мощным и грозным, как Сандро. Но удивительное дело – Илья ничуть его не боялся. Вера в собственные силы утяжеляла кулаки.

– Тебя не спрашивают! – рявкнул на Илью Костя.

И тут же тяжелый кулак со всей силы врезался ему в подбородок. Удар был настолько же мощным, насколько и неожиданным. Костя рухнул на землю как подкошенный. Илья спокойно переступил через него, вплотную подошел к жене, пристально глядя ей в глаза, нехорошо усмехнулся.

– Шашни с ним водила, пока меня не было?

Нила испуганно захлопала ресницами.

– Я вообще не знаю, откуда он взялся.

– Смотри, если хоть раз еще с кем-то, я тебя убью. Ты меня поняла?

Вопрос прозвучал настолько жестко, что Нилу передернуло изнутри.

– Поняла, – с испугом и изумлением во взгляде, но с покорностью в душе кивнула она.

– Тогда живи… Со мной… Домой едем?

– Да!

Вне себя от переполоха, который поднял в ней Илья, Нила едва не открыла дверцу, приглашая его в салон своей машины. Но Илья опередил ее, сам открыл дверцу, указав ей на пассажирское место. А сам сел за руль – на правах полного хозяина. Нила даже не пыталась возражать. Всю дорогу она смотрела на Илью с обожанием бабы, полностью объезженной своим мужиком. А иначе, казалось, и быть не могло…

@Int-20 = Андрей не мог поверить своим глазам. Его Вика шла под ручку с каким-то костлявым стариком в пробковом шлеме и костюме-сафари. Он едва передвигал ноги по причине собственной возрастной немощности, но все же выглядел достаточно бодро и даже похотливо посматривал на свою спутницу. И Вика такая же жизнерадостная. Яркая, загорелая, нарядная, невероятно красивая. Она заметила Андрея, но виду не подала.

К своей машине он подходил на ватных от волнения ногах. В прокуратуре говорили, что Вика взяла отпуск и куда-то уехала. Целых полтора месяца она не давала о себе знать и вот вдруг объявилась в паре с каким-то непонятным старикашкой.

Подрагивающими пальцами он вставлял ключ в замок зажигания, когда открылась дверца и в салон без приглашения села Вика. И у него сразу отлегло от сердца.

– Привет!

Чтобы развеять в нем последние сомнения, ей достаточно было поцеловать его в щечку. И хотя ее жизнерадостная улыбка предвещала это, она все же воздержалась.

– Извини, у меня мало времени, долго говорить не могу, – сказала она.

– Почему мало времени? – и снова его сердце попало в тиски тяжелого предчувствия.

– Геннадий ждет.

– Этот старикашка?

– Старикашка не старикашка, а денег у него столько, что весь наш Рубеж скупить хватит.

– Почему же не скупает?

– А ему это не нужно. Сам он из Москвы, живет на Рублевке…

– И что?

– А то, что я выхожу за него замуж!

– Как же так? – возмутился Андрей.

– А так!.. Между прочим, я его раньше очень любила!

– Очень? Любила?!

– Представь себе, да!.. Я в Москве работала, у нас роман был, я жила с ним. А потом он с одной спутался, я сама ушла от него, в Рубеж служить перевелась…

Андрей вспомнил, как в первую их встречу с Викой у него возникла мысль, что у нее был в жизни свой принц, о которого она, возможно, опалила свои крылышки.

– А теперь мы снова вместе, – улыбнулась она. – Сам за мной приехал, на свою яхту отвез. Мы с ним целый месяц по Средиземному морю ходили…

– Флаг вам в руки!

– Ну не злись, Андрей, я же не все тебе рассказала!

– Что ты мне не рассказала!

– То, что я его больше не люблю.

– Мне все равно.

– Может, тебе все равно, что теперь я люблю тебя?

– Почему же ты тогда с ним?

– Потому что у него очень много денег.

– Денег?!. Ты же говорила, что тебя деньги не волнуют!

– Мало ли что я тебе говорила… Да ты не дуйся! Ничего страшного не произошло. Геннадий на ладан дышит, я точно знаю, что долго он не протянет. Как только его не станет, мы снова будем вместе.

– Что ты сказала?

Андрею вдруг показалось, что это говорит Катя. Ее голос звучал у него в ушах. Но рядом с ним сидела и вслух строила циничные планы Вика. Ее слова просто не укладывались у него в голове.

– Подожди немного, говорю, и мы сможем быть вместе.

Возможно, она точно знала, что Геннадию осталось жить недолго. Если так, то сначала она могла стать богатой вдовой, а затем уже выйти замуж за Андрея. Но он даже мысли не хотел допускать о таких перспективах на будущее.

– Поверь, я долго думала, прежде чем решиться на этот шаг, – продолжала она. – Я знаю, ты сейчас думаешь, что я такая стерва, каких свет не видывал. Но я знаю, что делаю. Я знаю, что такое жизнь. И в этой жизни без денег, на голом энтузиазме далеко не уедешь. Да я и не хочу никуда ехать. Я хочу иметь свой дом, рожать детей, воспитывать их и вместе с ними сажать цветы на клумбах… Я не хочу говорить, почему я в том уверена, но скажу, что максимум через два года я смогу выйти за тебя замуж и детей буду рожать от тебя.

– Не будешь, – мотнул он головой.

– Всего два года. Всего два. Я знаю, что говорю…

– Не знаешь. Ты не знаешь, что говоришь. Да и не говоришь ты, а убиваешь меня. И себя. Уже убила…

– Я знаю, тебе сейчас тяжело, но скоро ты поймешь, что я права…

– Никогда этого не пойму. Никогда… Ты такая же, как и Катя.

– А чем она плохая? Все женщины такие. Никто не хочет жить в шалаше…

– Если и ты такая, то, значит, все… Уходи.

– Ты что-то сказал? – удивленно встрепенулась Вика.

– Уходи, говорю. И никогда больше ко мне не подходи.

– Да, я понимаю, ты сейчас не в том состоянии, чтобы контролировать себя. Но я уверена, что скоро ты одумаешься и поймешь, насколько я была права…

– Уходи!

Вика взялась за ручку дверцы.

– Я знаю, ты поймешь…

– Я сказал, уходи!!..

– Ты будешь жалеть. Но недолго. Только позови меня…

– Уходи!!!

Вика хотела еще что-то сказать, но не решилась. Она покинула машину, но прежде она вышла из его жизни.

Андрей знал, что будет жалеть. О том, что влюбился в нее, что поверил в нее и в женскую бескорыстность вообще. Он будет жалеть, но никогда не позовет ее. Даже если она одумается и бросит своего старпера, он не подпустит ее к себе и на пушечный выстрел. И с Катей покончено, и с ней…

Content

Владимир Колычев
Перебиты, поломаны крылья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая