Колычев Владимир

Черный лебедь

Владимир Колычев Черный лебедь

Глава 1

Май без цветущих кустов сирени – что лето без ярких лучей солнца. Городской парк, сиреневые аллеи, волшебная феерия цвета и запаха. Самые невероятные сорта, самые невероятные цвета – белее снега, краснее солнца, темнее ночи. Тысячи полутонов и оттенков. И цветы совершенно разных форм: одни похожи на сильно завитые полиантовые розы, другие на нежные незабудки, есть гиацинты, флоксы, жасмин. Кажется, что где-то здесь прячется древнегреческая красавица нимфа Сиринга. Вот-вот появится страшный, уродливый Пан, бог полей и лесов. Когда-то, очень-очень давно, красавица Сиринга, спасаясь от своего преследователя, превратилась в красивый куст с нежными душистыми цветами. Но Пан все же нашел ее, вырезал из этого куста сладкозвучную свирель, назвал ее сирингой. Отсюда и пошло название сирени.

Настя любила это место. Небольшая прогулка по волшебным аллеям заряжала энергией на целый год. По-весеннему теплый воздух, напоенный запахом трав и цветов, ласковый ветерок, солнышко в небе. И сегодня тепло, и сегодня светит солнце. Но на душе холодная тоска, весеннее раздолье не радует, а гроздья сирени наводят тоску.

В прошлом году они гуляли здесь с Вадимом. Вот когда пела от радости душа, вот когда за спиной вырастали крылья. Вадим нарушил все запреты, оборвал куст сирени, осыпал Настю цветами. Разум подсказывал ей, что это варварство, а душа изнывала от счастья и восторга.

А потом они вместе уехали в Москву. Лето, осень, зима. Самая чудная пора в ее жизни. А весной грянул гром и ослепила разум роковая молния. Вадим ушел к другой. Она же вернулась домой. Уже два месяца она не живет, а существует. И впереди мрачное лето. Дальше – такая же мрачная осень. Нет Вадима, и жизнь потеряла всякий смысл, окрасилась в темно-серые тона.

Из глубокой задумчивости ее вывел знакомый мужской голос:

– На-асть! Ау!..

Это был Сергей Гонтов, ее бывший коллега. Как всегда, яркая улыбка на губах, душа нараспашку. С ним всегда было легко и просто. Он не унывал даже в самых сложных ситуациях и другим не позволял пасть духом. Одним словом, душа компании.

– Здравствуй, Сережа, – стараясь отогнать назойливую печаль, вымученно улыбнулась Настя.

– Та-ак! У тебя проблемы. А ну-ка пошли!..

Он мягко, но бесцеремонно взял ее под руку и повел в кафе, приютившееся под старым раскидистым кленом. Усадил Настю за столик, занял место напротив нее. И только затем обратился к бармену за стойкой:

– Два «Туборга».

Но бармен даже не шелохнулся.

– Заказ у стойки, – лениво бросил он.

Сергей продолжал улыбаться. Но что-то изменилось в его взгляде.

– Два пива, – повторил он.

И бармена проняло. Засуетился, взял с подноса чистый бокал. Сергей умел внушать людям уважение к себе, не прибегая к атрибутам власти. А такие атрибуты у него должны были быть – красные корочки с золотым тиснением и табельный пистолет. Правда, сейчас под пиджаком не угадывалось привычной выпуклости. Хотя обычно с оружием он не расставался даже на выходных. Он был превосходным опером и как итог имел множество разномастных врагов.

– Ну, рассказывай.

Скорее это было требование с его стороны, нежели просьба. Но он имел право требовать. Хотя бы потому, что его любопытство было не праздным. Если он и пытался вникнуть в ту или иную ситуацию, то лишь с единственной целью – помочь ее выправить.

Пять лет назад, по окончании школы, Настя поступила в юридический университет МВД. Подруга уговорила. Подругу отчислили еще на первом курсе, а Настя отучилась все пять лет. Получила диплом с отличием, звание «лейтенант» и назначение на должность дознавателя в районный отдел внутренних дел. Женщин там хватало и без нее, но мужская часть коллектива все равно не обошла ее вниманием. Молодая, красивая и неопытная. Офицеры отчаянно изображали при ней крутых волкодавов, поучали при каждом удобном случае, ну и, между прочим, делали непристойные предложения – когда явного, но в основном скрытого характера. Отказала одному, второму, начались обиды, издевки. Был момент, когда она всерьез намеревалась подать рапорт на увольнение. Но все изменилось, когда шефство над ней взял Сергей. Он действительно был волкодавом. Но никогда не пытался изображать из себя «крутого Уокера». Свою профессиональную состоятельность он доказывал делом. И Настю многому научил.

– Да что рассказывать, – пожала она плечами. – Бросил меня Вадим.

– М-да.

С Вадимом она познакомилась в апреле прошлого года. Закрутился столь бурный роман, что она оставила службу и уже через месяц уехала с ним в Москву. Вадим руководил собственной компьютерной фирмой, у него была своя квартира, налаженный быт. Все было просто замечательно, пока в его жизни не появилась другая женщина. И розовый мир с радужным небом рухнул, как карточный домик.

– Я знаю, ты его любила.

– И сейчас люблю. И ненавижу.

– К родителям вернулась? – в раздумье спросил Сергей.

– Да, – потерянно кивнула она.

Вадим обещал на ней жениться, но до загса дело так и не дошло. Но все же он предложил ей остаться в его квартире. Настя отказалась. Зачем ей Москва без любимого?..

– В Москве работала?

– Нет. Вадим не хотел, чтобы я работала.

– Ясно. А сейчас чем занимаешься?

– Ничем.

– Профессиональная страдалица?

– Чего?

– Ну, только и занимаешься тем, что страдаешь.

– Возможно.

– Смотри, засохнешь, – усмехнулся он.

– Ну и что? – вяло пожала она плечами.

– Глупо. Ты еще молодая, а в жизни столько интересного.

– Не знаю.

– Депрессия у тебя. А депрессию работой надо лечить. Загрузиться работой и тянуть ее изо всех сил. Ко мне работать пойдешь.

– Это предложение?

– Нет. Это принудительный найм. Даже не пытайся отказываться.

Конечно же, Настя могла отказаться. И отказалась бы, если бы работу ей предложил кто-то другой. Но Сергей всегда был ее палочкой-выручалочкой. Она привыкла во всем с ним соглашаться. А от привычки так просто не избавишься.

– А меня возьмут?

– Я начальник, я и решаю.

– Начальник РОВД?

– Директор частного детективного агентства.

– Шутишь?

– Нисколько. Уволили меня. За профнепригодность.

– Тебя? За профнепригодность?.. Если ты хотел меня развеселить, поздравляю, тебе это удалось.

Легче было поверить в то, что Земля квадратная.

– Это хорошо, что ты развеселилась. Но я действительно уже не опер, а частный детектив. Контора небольшая, но для тебя место найдется.

– И чем я буду заниматься?

– Документами. Я раньше думал, что у частников бумаг меньше, чем у нас. Ничего подобного. Одних отчетов сколько. Насколько я знаю, у тебя с бумагами всегда был порядок.

– Если только с бумагами, то да.

– Да ладно. А как с бабушкой у тебя ловко получилось? – улыбнулся Сергей.

Настя нахмурилась. Эта история у всех в отделе вызывала улыбки. У всех, но только не у нее. Иногда складывалось впечатление, будто она в чем-то провинилась, даже выставила себя на всеобщее посмешище. А ведь ничего такого вроде бы и не произошло. Поступило заявление от бабушки – сумку в поликлинике у нее украли. Дело поручили Насте. Она не поленилась выяснить, что, кроме всего прочего, бабушка страдала еще и склерозом. И прежде чем возбуждать дело, вместе с той же бабушкой обошла все кабинеты, в которых она могла побывать. И у одного врача нашлась забытая ею сумка. Одним словом, много шума из ничего.

– А Локтева ты как выручила! – напомнил Сергей.

За это дело Настя заработала благодарность в личное дело от начальника РОВД. Один пьяный идиот шел по скользкой улице, упал, сломал ногу. Видно, еще головой сильно ударился – потому и вспомнились былые обиды на милицию. И придумал историю о том, как его избил постовой милиционер. Написал заявление в прокуратуру, опознал первого попавшегося на глаза постовика, дежурившего в ту ночь. А у того, как назло, не было алиби. В общем, Настя выяснила все маршруты, по которым мог передвигаться потерпевший, обошла их все, опросила возможных свидетелей. Огромную работу проделала и добилась-таки своего – нашла человека, который видел, как падал наглый заявитель. Но все это мелочи по сравнению с теми делами, которыми занимался Сергей. Он-то с матерыми преступниками имел дело, не раз рисковал жизнью.

– Когда это было, – вяло махнула рукой Настя.

– Но ведь было. Короче, вот моя визитка, а завтра во второй половине дня ко мне по указанному адресу.

Сергей был симпатичным и очень интересным мужчиной. Но Настя давно привыкла воспринимать его как друга, но не как потенциального любовника. Она сама была недурна собой, в нее влюблялись, ее домогались. Но Сергей даже не пытался к ней приставать. Потому что для него не существовало других женщин, кроме его жены. Настя печально вздохнула. И любовь есть на свете, и счастье, но, видно, не для всех.

Настя выпила бокал пива, больше не захотела. Немного освежилась, и хватит. А о том, что пиво бьет по талии, она не думала. Неинтересно ей было следить за своей фигурой. И появись жирок на боках и бедрах, она бы вряд ли обратила на него внимание. Но не завязывался жирок: от переживаний Настя не набирала, а теряла вес. Не зря же есть выражение «сохнуть по любимому».

Сергей глянул на часы, сказал, что спешит, и ушел. Настя отправилась домой.

– Ну, и где ты была? – недовольно спросила мама.

– Гуляла.

– Работать надо, а она гуляет. Дядя Витя твой приезжал, а ее носит где-то. Хоть бы телефон взяла, что ли.

– Забыла.

– Голову в Москве забыла, телефон дома. Эх ты, горе мое луковое. Дядя Витя работу тебе подыскал.

– Спасибо ему большое, но я не хочу.

– Да погоди ты, не перебивай. Ты умная девочка, с высшим образованием.

– Ну и что дальше? – кисло спросила она.

– Дядя Витя хочет тебя к себе воспитателем взять.

– К себе? Я слишком молодая, чтобы его воспитывать.

– Это хорошо, что ты шутишь. Плохо, что злые у тебя шутки.

– И сама я злая. На эту жизнь.

– Отвлечься тебе надо. Развеяться. Поедешь к дяде Вите, там такая красота.

Дядя Витя работал, или, как он говорил, служил, управляющим графским имением. Превосходное место у Темного озера, сотни гектаров земли и леса, парковый ансамбль в старинном стиле, роскошный дворец – поднятый из руин, отреставрированный. И в этом дворце жил самый настоящий граф – потомок бывших владельцев усадьбы. Возможно, он всего лишь выдавал себя за потомка, но, как бы то ни было, в настоящем он был миллионером и полновластным хозяином возрожденного имения. Настя никогда там не была, но дядя Витя много рассказывал. А теперь он еще и работу предлагает. Каким-то у кого-то воспитателем.

– Дядя Витя – свой дядя, – покачала головой Настя. – А там еще чужой дядя есть. Вот на него я горбатиться не хочу.

– Ты хоть знаешь, какой оклад? Две тысячи долларов в месяц!

– Доллар падает.

– Да, но в своей милиции ты и за год столько не зарабатывала.

– Если в год, то зарабатывала.

– Но ты сейчас вообще не работаешь.

Настя поняла, что пора заканчивать этот разговор. А то если мама разойдется, то не остановишь. Куском хлеба попрекать не станет, но и пощады от нее не жди.

– Работаю. С завтрашнего дня на работу.

– Где? Куда?

– Да все туда же. Завтра все скажу.

Настя сомневалась, что Сергей положит ей оклад, соизмеримый с тем, который предлагал дядя Витя. Но уж лучше работать под его началом, чем ходить по струнке непонятно перед кем.

Офис детективного агентства с незатейливым названием «Альфа-Дет» находился почти в центре города, в здании некогда известного научно-исследовательского центра. Бронированная дверь с видеоглазком, за ней дугообразный холл, стойка ресепшена в комплекте с мило улыбающейся девушкой. Настя назвалась. Улыбка тут же сошла с лица секретарши.

– А-а, вы устраиваться. Сергей Георгиевич ждет вас, – с прохладцей в голосе сказала она.

И показала на ближайшую к стойке дверь. Табличка «Директор». Звучит солидно.

Сергей важно восседал в директорском кресле и разговаривал по телефону. Фирменная улыбка, в свободной руке дымится сигарета, на столе золоченая зажигалка. Кабинет просторный, современный офисный дизайн. Настя хотела выйти, чтобы не мешать разговору. Но Сергей кивком головы показал на свободное кресло за приставным столом.

Только она села, как он положил трубку.

– Ну как настроение? – спросил он.

– Ничего, – пожала она плечами.

– Как тебе наш офис?

– Неплохо. Настраивает на рабочий лад, но нет казенного духа.

Из всего, что Настя не любила в милиции, – ее казенный дух служебных помещений. А здесь комфорт, приятный налет евростиля. И решеток на окнах нет.

– Верно заметила, – кивнул Сергей. – Мне тоже это нравится.

– И кем ты хочешь, чтобы я работала?

– Э-э, – замялся Сергей. – С бумагами.

– Понятно, что с бумагами. А кем?

– Секретаршу мою видела? Еле уговорил Надю выйти сегодня на работу. Увольняется она.

– Ну, спасибо.

– И оклад неплохой. Шесть тысяч в месяц плюс премия. Я понимаю, для Москвы это мало, но здесь не Москва. Нет, ты, конечно, можешь отказаться. Но, поверь, скучать не придется. А там если раскрутимся, то и штаты расширим. Или уволится кто. Детективом, конечно, работать интересней. А мы расширимся. Работы много, тенденция роста налицо.

– Что за работа? Неблагополучных мужей выслеживать?

– Что-то вроде того, – кисло улыбнулся Сергей. – Но есть и очень интересные дела. Сегодня утром клиент один был. Про графа Сокольского слышала?

Настя заинтересованно свела брови к переносице.

– Так вот, от него заказ поступил. А это уже показатель уровня.

– Что за заказ?

– Извини, но сказать не могу.

– Но я же узнаю. Если секретарем твоим стану.

Настя нормально воспринимала слово «секретарша». Но в отношении себя сочла его неприемлемым. Что-то было несерьезное и даже вульгарное в этом определении.

– Вот когда станешь, тогда и поговорим.

– Хорошо, я согласна.

– Что, заинтриговало? – поддел ее Сергей.

– Да нет, выбора нет. Хотя...

Она нарочно затянула паузу, и он повелся на нее.

– Что хотя?

– Вчера мне предложили должность воспитателя. И знаешь где? В усадьбе графа Сокольского.

– Та-ак, это интересно, – встрепенулся Сергей.

Теперь и она могла его поддеть.

– Что, заинтриговало?

– Врать не буду – да. Я так понимаю, ты отказалась?

– В разговоре с мамой да. А так нет. Прямо сейчас могу позвонить дяде Вите.

– Кто такой дядя Витя?

– Управляющий имением графа Сокольского.

– Твой родственник?

– Родной дядя. Правда, мы с ним мало общаемся. Но факт есть факт.

– Даже не знаю, случайность это или закономерность. Вчера тебе предложили одну работу, сегодня мне – другую, но все сводится к графу Сокольскому.

– И что за работа?

– Пропала жена графа Сокольского.

– Давно?

– Да уже больше месяца.

– И что, ее только что начали искать?

– Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице. Пожарные – это личная охрана, милиция – это милиция. Ну, фотографы – это папарацци, их, правда, никто не вызывал, да и нет их пока, но на труп слетятся, как мухи. Да и не про них сейчас разговор. Частные сыскные силы тоже задействованы, то есть мы. Тоже будем искать.

– Труп?

– Почему труп?

– Ты же только что про труп сказал?

– Ну да. Все может быть. Интуиция подсказывает, что может.

– Может, она с любовником удрала. Что говорит по этому поводу Сокольский?

– Этого я не знаю. Лично не общался.

– А заказ?

– Сокольский, возможно, и знать про нас не знает. Человек от него был. Заместитель начальника охраны. Даже не начальник, а заместитель. Он-то и поставил задачу. Цена вопроса – тысяча долларов в неделю.

– Странный какой-то способ оплаты, – заметила Настя. – А если ты целый год будешь искать?

– То заработаю пятьдесят две тысячи долларов. Но дело в том, что я носом буду рыть землю, чтобы раньше всех найти пропавшую. Это наша репутация, это наш престиж. Да и призовые – о-хо-хо! – тридцать тысяч. Правда, шансов у нас почти нет. В охране у господина Сокольского есть опытные сыскари, и они, конечно же, лучше владеют ситуацией. У наших бывших коллег из УВД больше возможностей. Я так думаю, им также обещан гонорар.

– А мы в какой степени владеем ситуацией?

– В объеме официальной информации. Фамилия, имя, отчество пропавшей, год рождения и так далее, и тому подобное. Ты вот насчет любовника сказала, так мне кажется, что эта версия имеет право на существование. Но развить эту версию я не могу. Абсолютно никаких зацепок на этот счет. Заказчик характеризует ее как женщину исключительной порядочности и высокой морали. А как он еще может ее характеризовать, если она жена его босса?

– Но хоть какие-то зацепки есть?

– В том-то и дело, что нет. Голый номер. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Проснулись, а хозяйки дома нет. Как будто корова языком слизнула.

– Дом расположен на берегу озера.

– Знаю. Водолазы прочесали все озеро. Труп нашли. Но чужой. И далеко от дома. Ныряльщик какой-то, за корягу зацепился, потому и не всплыл. Происшествие как минимум годичной давности, к нашему делу не имеет никакого отношения.

– Усадьба должна охраняться. Кто-то же должен был что-то видеть.

– Кто-то что-то, может, и видел. Но никто ничего не говорит. Была хозяйка – и нету. В общем, если есть в этой истории подводные камни, то мы ничего про них не знаем. Я, конечно, могу организовать опрос тех же охранников. Но вряд ли меня подпустят к самому хозяину дома. Был бы я официальным лицом, а так всего лишь какой-то частник. Ну а если и подпустят, то вряд ли что я узнаю.

– Откуда такие мрачные прогнозы?

– Интуиция. И опыт сыскной работы. Чем больше я думаю об этом деле, тем сильнее склоняюсь к мысли, что нас привлекли к этому делу чисто для проформы. Не буду утверждать, но вполне возможно, что хозяин просто-напросто избавился от своей жены. Может, разругались вдрызг. Может, молодого тела барин возжелал. Избавился от жены, а теперь изображает убитого горем мужа. В общем, я бы очень хотел, чтобы ты взялась за это дело.

– В качестве секретарши? – усмехнулась Настя.

– В качестве засланного казачка. Звони своему дяде, пусть он принимает тебя на работу. Кого ты там воспитывать должна?

– Не знаю. Но вряд ли самого Сокольского. У него есть сын или дочь?

– Сын. В октябре достигнет полного совершеннолетия. Но пока что всего двадцать лет.

– Всего?

– Ну, по сравнению со мной еще пацан. Да и ты уже не молодая.

– Спасибо за комплимент, – возмущенно повела бровью Настя.

Еще вчера ей было все равно, как она выглядит. Но сегодня зашевелилась в голове извилинка, отвечающая за внешний вид. Хотя не так уж и сильно хочется соответствовать условным идеалам и стандартам современности. Но и не соответствовать тоже нет желания. Слишком молодая она для того, чтобы хоронить себя. Это для девиц юных двадцать четыре года – уже возраст, а для нормальных людей – еще молодость.

– Ну, по сравнению с этим, – Сергей заглянул в свои записи, – Юрием Всеволодовичем. Но, поверь, выглядишь ты гораздо моложе.

– А ты его видел?

– Нет. Но я знаю, что ты выглядишь очень-очень молодо.

– Скажи еще, что не родилась.

– Если б ты не родилась, я бы с тобой не разговаривал. И дядя Ваня твой тебя бы к себе не звал.

– Дядя Витя, – поправила Настя.

– А по отчеству? Так, на всякий случай.

– Стогов Виктор Алексеевич. Особые приметы – отсутствует нижняя часть левой ноги. В качестве замены используется протез фирменного английского производства, подарок хозяина.

– И должность у него, я так понимаю, солидная.

– Более чем. Управляющий всем имением. А это не только усадьба. Это еще сорок гектаров пахотных земель.

– При чем здесь земли?

– А у графа Сокольского свой личный аграрно-промышленный комплекс.

– Насколько я знаю, он занимается металлом.

– Да, он крупный акционер металлургического комбината. А сельское хозяйство – это хобби. А может, дань уважения к прошлому. Ведь он обрабатывает земли, принадлежавшие его далеким предкам. Или не таким уж и далеким.

– Это все лирика. А кто управляет домом? Должна быть экономка. А может, все держалось на хозяйке дома.

В глазах Сергея вспыхнули знакомые Насте огоньки. Верный признак, что он мысленно нащупал какую-то версию.

– Это ты о чем?

– Может, у хозяйки дома и у Виктора Алексеевича был амур?

– И что?

– Почему именно твой дядя предложил тебе работу воспитателя? И куда делась прежняя воспитательница?

– Может, никуда не делась, – усмехнулась Настя.

Ей стало весело оттого, что и в ее голову пришло такое же нелепое предположение.

– Может, она сейчас живет с хозяином дома. Это продолжение твоей версии о молодом теле, которое возжелал барин.

– Да, глупое это дело – судить-рядить. Поэтому, чтобы мы не оказались в шкуре глупых баранов, давай звони своему дяде. Какой там оклад тебе предлагают?

– Две тысячи. Долларов.

– Проси в евро, – не моргнув глазом посоветовал Сергей. – Разница покроет потерю в деньгах, которые ты могла бы получать здесь.

– Я так понимаю, что ты платить мне ничего не будешь? – усмехнулась Настя.

– Не, ну если ты будешь настаивать.

– Не буду. Я же не скряга. Как некоторые.

– Да, я скряга. Но поверь, в душе я очень щедрый человек.

И хороший друг, мысленно добавила Настя. Он заставлял ее работать, он вызволял ее из плена махровой апатии.

Глава 2

Гладкая асфальтированная дорога, липы стройными рядами по обе стороны. Машина приближалась к усадьбе графа Сокольского. Если бы Настя ехала сюда в карете, возможно, она бы прониклась духом старины. А пока никаких ощущений.

Ощущения начались чуть позже. Роскошные въездные ворота в старинном стиле – с мраморными колоннами и треугольным перекрытием, тяжелые чугунные ворота с гербовой вязью. Но уже решетчатый кованый забор по периметру охраняемой территории мало чем напоминал о стародавних временах. И скрытые от посторонних неопытных глаз видеокамеры указывали на то, что владелец имения старается идти в ногу со временем. Охранники у вполне современного на вид контрольно-пропускного пункта также имели современный вид – однотипные костюмы, белые воротнички, черные галстуки. Под распахнутыми пиджаками наверняка спрятано оружие – и вряд ли это были однозарядные пистолеты с кремниевыми замками.

Недалеко от ворот находилась церковь с одним-единственным золотым куполом, колокольня с действующей звонницей. Парковый ансамбль из множества живописных секторов, образованных пересекающимися аллеями. Роскошные клумбы, шумящие фонтаны, летние беседки и павильоны. Красота неописуемая! Но больше всего Настю удивил графский дворец. Он поражал воображение своим великолепием и внушал душевную робость своими размерами. Стиль и архитектура восемнадцатого века. Трехэтажный корпус с пониженными крыльями, галереи, флигеля. Но, глядя на эту белокаменную песню, Настя понимала, что вся облицовка здания, колонны, фронтоны и купола лишь повторяют формы, заложенные старинными зодчими; на самом же деле это творения современных мастеров. Она уже слышала, что дворец поднимался из руин. И, чтобы возродить этого «феникса», понадобились миллионы долларов.

Фасадом дворец выходил на озеро, к которому тянулась, пересекая архитектурно-парковую зону, широкая парадная лестница. По ней можно было спуститься к лодочной пристани с двумя колоннами в виде маяков. Возможно, когда-то здесь стояли прогулочные лодки. Но сейчас Настя видела не самую большую, но очень красивую моторную яхту – дорогостоящую забаву для «новых русских». И фонари вдоль лестницы и парковых аллей отнюдь не керосиновые и даже не газовые. Электрические фонари. Но все равно, над всем этим великолепием витал дух старины далекой. Возможно, где-то там за дворцом начинается Лукоморье, и дуб там зеленый, и кот на золотой цепи. Да, бродил здесь где-то кот Баюн. Тишина здесь мягкая, убаюкивающая. И сам дворец, казалось, был погружен в спячку. И вокруг никого. Только садовник копошится в клумбах да охранник в темном костюме топчется у парадного входа средь колонн. И у того и у другого сонный вид.

Но все же Настя была далека от мысли, что хозяйку дома проспали. Охрана могла прозевать госпожу Сокольскую – одну или вкупе с ее похитителями. Но есть видеокамеры слежения, они не спят. Разве что их кто-то отключил. Или позволил их отключить. К сожалению, она располагала малой толикой, к тому же, возможно, искаженной, информации о происшедшем. Ничего, со временем она во всем разберется. А пока что надо приступить к работе, на которую сосватал ее дядя Витя. Нужно думать прежде всего о ней, а остальное все приложится. Кто-нибудь что-нибудь да расскажет, кто-нибудь да поделится слухами.

Охранник на входе уважительно посторонился, пропуская выходящего из дома дядю Витю. Охранник, который сопровождал Настю, просто-напросто растворился в пространстве. Это с ее мамой дядя Витя мог позволить себе расслабиться, с забавным видом рассказать какую-нибудь смешную историю, в компании с отцом чисто по-мужицки со смаком хлопнуть рюмку водки. А здесь он сама серьезность. Здесь он – величина. Персона, особо приближенная к его графскому высочеству.

Давным-давно, еще на афганской войне, дяде Вите миной оторвало голень ноги. Домой вернулся инвалидом. Говорят, что какое-то время пил с горя. К жизни его вернул Сокольский, он же и на ноги его поставил – можно сказать, в самом прямом смысле этого слова: с протезом ему помог. Настя не могла утверждать, но ей казалось, что своему господину дядя Витя был предан, как верный пес.

Он важно поздоровался со своей племянницей, придирчивым взглядом прошелся по ее внешнему виду. Настя не собиралась никого удивлять, мало было желания кому-то нравиться. Да и работа, на которую она нанималась, не требовала смелых изысков во внешности и волнующих элементов в одежде. Гладко зачесанные и туго стянутые в конский хвост волосы, на лице едва заметный налет косметики, аккуратно подстриженные ногти под бесцветным лаком, мышиного цвета юбка до колен в комплекте с жилеткой, светло-серая рубашка с длинным рукавом, черный женский галстук, тупоносые туфли с низким каблуком да еще на шнуровке. Одним словом – Мэри Поппинс отдыхает.

– Неплохо, – вынес оценку дядя Витя. – Пожалуй, то, что нужно.

Настя уже знала, для чего она здесь нужна. У хозяина поместья была родная сестра, а у той – двенадцатилетняя дочка. Ей-то и требовалась женщина-воспитатель, которая, помимо всего, могла бы еще исполнять роль телохранителя.

Дядя Витя провел ее в дом через парадный ход. Настя едва сдержала вздох восхищения. Все тот же старинный стиль, но в современном исполнении. Мрамор, гранит, позолота, тяжелые хрустальные люстры. Огромный парадный зал под куполом, колонны, арки, анфилады проходных залов. Огромные картины на стенах в золоченых рамах, скульптуры древнегреческих богов, мебель под старину. Невозможно было поверить, что вся эта красота могла принадлежать одному человеку.

Настя пыталась делать беспристрастный вид. Но дядю Витю не проведешь.

– Нравится? – спросил он и сам же за нее ответил: – Нравится. Не может не нравиться. Знала бы ты, что здесь раньше было.

То, что здесь было раньше, Настя слышала от него же, и не один раз. Дядя своим боевым прошлым не так гордился, как личным участием в возрождении графской усадьбы. Знала Настя, что здесь было раньше. А теперь своими глазами видела, что стало сейчас.

– А вот и Елена Васильевна, – сказал дядя Витя.

Из полукруглой глубины парадного зала к ним вышла миловидная, нет, красивая женщина лет тридцати. Высокая прическа, открывающая изящные ушки с маленькими брильянтовыми сережками и лебединую шею. Гордая посадка головы, черные брови вразлет. Скулы широкие, как будто суровые, но на губах теплится мягкая располагающая улыбка. Красивые добрые глаза. Замечательная фигура – не девочки, но зрелой женщины. Высокая грудь, широковатые бедра, словно выточенная из слоновой кости рука с длинными, как у пианистки, пальцами. Она была во всем белом – юбка чуть ниже колен, жакет, водолазка. Явно дорогой и от-кутюр костюм, но без особых изысков. Строгий, но совсем не черствый стиль.

Это была сестра графа Сокольского. Она же держала в своих руках бразды правления усадьбой. По малому счету, она была здесь экономкой, а по большому – хозяйкой дома. Так говорил о ней дядя Витя. По идее, она должна была подчиняться ему, но, судя по всему, все было как раз наоборот. Елена Васильевна едва заметно улыбнулась управляющему, махнула ему рукой, и он исчез, как будто его здесь и не было.

– Виктор Алексеевич говорил, что вы служили в милиции, – ровным, ничего не выражающим голосом сказала Елена Васильевна.

– Да. Закончила юридический университет.

– Насколько я знаю, с красным дипломом. Очень хорошо. Пойдемте.

Идти пришлось недолго, но через длинную череду залов. Каждому из них можно было давать свое название. Мраморный зал, Фарфоровый, Гобеленовый, Круглый. Портретный зал. Здесь были собраны портреты царских офицеров, высокородных барышень в красивых старомодных платьях.

Елена Васильевна заметила интерес, мелькнувший в глазах у Насти.

– Это наши предки, – улыбнулась она. – Прадеды, прабабки.

– Как же все это сохранилось?

– Увы, почти ничего не сохранилось, – покачала головой Елена Васильевна. – Сохранился только портрет нашего с братом прадеда, Алексея Михайловича. Генерал-майор царской армии. И его супруга, Дарья Николаевна. Портреты старые, сохранились чудом, пришлось восстанавливать. Все остальное – работы наших современников. Старые фотографии, архивы, домыслы. В общем, вроде бы вышла галерея. Есть и наши портреты, – улыбнулась женщина. – Но здесь они появятся после нашей смерти. Хотелось бы надеяться, что не скоро.

Насте показалось, что Елена Васильевна хотела еще что-то добавить к уже сказанному. Но задумалась, ушла в себя. В каком-то внутреннем ступоре продолжила путь. Провела Настю в роскошную угловую гостиную в правой части крыла, жестом руки велела сесть на неудобный, но красиво исполненный под старину диван. Сама присела рядом. Ноги вместе, руки на коленях. Поза целомудренной женщины. И не было в том ничего показного.

– Итак, на чем мы остановились? – стараясь нащупать утерянную нить разговора, спросила Елена Васильевна.

Настя понимала, что не о своем портрете она хочет говорить и уж тем более не о своей предполагаемой смерти.

– Вы про мою службу спрашивали.

– Ах да. И красный диплом. А школу как закончили?

– С серебряной медалью.

– Превосходно. Значит, вы в состоянии будете помочь Карине с уроками.

– Если это будет входить в мои обязанности.

Елена Васильевна мягко, но несколько разочарованно выставила вперед руку – призвала остановиться.

– Я бы хотела, чтобы вы забыли о своих обязанностях. Я бы хотела, чтобы вы стали другом для моей дочери. Виктор Алексеевич верит в вас. Мне бы тоже хотелось верить, что я передаю дочь в надежные руки. Я думаю, вы даже из пистолета стрелять умеете.

– Ну, нормативы я выполняла на «отлично». Но признаюсь честно: в реальных боевых действиях никогда не участвовала, по реальным целям не отрабатывала. Так что сразу скажу: телохранитель из меня ненадежный. Да и воспитательной практики у меня как таковой нет.

– Но психологию и педагогику вы изучали.

– Изучала. Но педагогика и психология у нас весьма специфичная.

Одно дело уметь работать с преступниками, и совсем другое – с нормальными детьми. Но, в принципе, по своей природе все люди одинаковы, просто к одним требуется более жесткий, а к другим более мягкий подход. Настя не видела за собой умений и навыков, чтобы соответствовать требованиям, предъявляемым к воспитателю да к тому же и телохранителю двенадцатилетней девочки. Зато ей казалось, что она справится с этой работой.

– Ничего. Телохранителем у Карины был человек, который имел о педагогике очень смутное представление. И ничего, справлялся.

Елена Васильевна попыталась улыбнуться, но вышла какая-то болезненная гримаса.

– До поры до времени справлялся. Раз уж вы согласились работать с моей девочкой, должна вам сказать. Не имею права утаивать. Скажу прямо – Карина влюбилась в своего телохранителя. Да, и в двенадцать лет девочкам свойственно влюбляться во взрослых мужчин.

– Да, да, – поддержала ее Настя. – Я в одиннадцать лет влюбилась в нашего историка. Думала, что умру. Ничего, выжила. Сейчас даже смешно становится, когда об этом думаю.

– Со мной, скажу вам, такого не было. Но у меня была подруга, она в тринадцать лет влюбилась в моего родного брата. И сейчас любит где-то в глубине души. А он даже ни разу ее не видел. Вернее, видел, но мельком. Севе тогда было не до нее. И вообще. В его жизни было две женщины. И, поверьте, этого ему хватило с лихвой. Кажется, я дала лишку. Итак, я должна познакомить вас со своей дочерью. У нее как раз начались летние каникулы, в школу ездить не надо. Мы собирались ехать в Грецию на летние каникулы, но у нас такое... Вы, наверное, знаете, что у нас в семье произошла большая неприятность. Пропала жена моего брата.

– Виктор Алексеевич ничего мне не говорил. Как это пропала?

– Никто ничего не знает. Утром проснулись, а ее нет. Но это уже не ваши заботы.

– Надеюсь.

– Ну что, пойдем?

Прямо из гостиной в открытый холл второго этажа вела пологая лестница с фигурными мраморными балясинами и перилами из красного дерева. Холл плавно перетекал в широкий коридор, освещенный электрическими лампами в форме древних факелов. Очень красиво и необычно. Массивная, опять же из красного дерева, дверь, за которой начинался круглый холл с выходом в детские комнаты. Оказывается, это были личные апартаменты маленькой госпожи Сокольской.

Карина была в игровой комнате. Сидящая в специальном кресле, перед высокоточной плазменной панелью, вооруженная мудреным джойстиком, в качестве космического пилота-истребителя взрывала корабли пришельцев. На голове шлем с очками и наушниками, кресло качается и трясется в такт сражению. Сложная система, простым геймерам не по карману.

– Карина, ау! – Елена Васильевна сначала легонько постучала по шлему и затем лишь сняла его с головы воинствующей дочки.

– Черт! – вспылила та.

И вскочила с кресла так, как будто в него угодил плазменный сгусток из бластерной пушки пришельцев.

Симпатичная девочка с большими черными глазами. Темные густые волосы, постриженные в короткое по-детски наивное каре. Большего чем нужно размера футболка навыпуск, рваные джинсы, на голове бандана. Для своих лет она была довольно-таки высокой, но худой и по-детски угловатой. Судя по всему, норовистая девочка. Хотя и не похоже, что злая и ожесточенная.

– Тебя подбили, – одними губами улыбнулась Настя.

Взгляд оставался серьезным и сосредоточенным.

– Ага, сейчас. Мам, а это кто такая?

– Настя. Я тебе о ней говорила.

– А-а, вместо Максима, – сникла девчонка.

– Настя будет твоей воспитательницей.

– Я уже не маленькая, чтобы меня воспитывать.

– Тогда она будет твоей подругой.

– Мам, ну не смеши людей. Сколько ей лет?

Карина смотрела на Настю, но обращалась к матери.

– Двадцать четыре.

– Марьванне тридцать два было. И что?

– Не Марьванне, а Инне Борисовне.

– Все равно Марьванна. Все равно коза.

– Карина!

– Ой, да ладно!.. – по-детски беззлобно, но эмоционально махнула рукой Карина.

– Вот такое оно, молодое поколение! – развела руками Елена Васильевна. И с надеждой посмотрела на Настю: – Надеюсь, вы найдете с ним общий язык.

– Мам, поверь, я тоже на это надеюсь, – лукаво улыбнулась Карина. – Но не знаю.

– Не буду вам мешать.

Елена Васильевна еще раз обратила к Насте полный надежды взгляд и ушла, бросив ее на съедение собственной дочери.

Карина не просто въедливо смотрела на нее, она еще обошла ее по кругу, разглядывая со всех сторон.

– Ну и что? – спокойно спросила Настя.

– Да ничего. В том-то и дело, что ничего особенного. Максим бы на тебя даже не посмотрел.

– Меня твой Максим не интересует.

– Почему мой? – вскинулась Карина. – Мама что, тебе все рассказала?

– Да. Он был твоим телохранителем.

– И все, больше ничего не говорила?

Настя спокойно выдержала вопросительно-подозрительный взгляд своей подопечной.

– Нет. А что она должна была сказать?

– Что Марьванна глупая никакуша!

Настя не могла похвастаться тем, что в совершенстве владеет языком межмолодежного общения. Но кое-что знала.

– Никакуша не может быть глупой. Это все равно что сказать – масло масляное. Никакуша сама по себе глупая, ничего из себя не представляющая.

– Эт чо, урок такой? – Карина озадаченно почесала кончик своего носа.

– Нет, просто замечание. Но двойка пойдет в журнал.

– Какая двойка?

– По этике поведения. За то, что ты оскорбила женщину, которая не сделала тебе ничего плохого.

– Как это не сделала? Сделала!

– Что?

– А тебе не все равно?

– Во-первых, не «тебе», а «вам». Во-вторых, не все равно.

– Смотри, какая правильная, – хмыкнула Карина.

– Правильная.

– Ладно, правильная. Да тебе пополамно, что со мной дальше будет. Все вы тут за бабки работаете.

– Да, я работаю за деньги, – кивнула Настя. – И ничего плохого здесь не вижу. Деньги – это не зло. Деньги – это средство борьбы со злом.

– Да? Ну и как это выглядит?

– Очень просто. Бабло побеждает зло.

– Бабло побеждает зло? А чо, ничо, надо запомнить.

– Не надо ничего запоминать. Это факультативная информация.

– Ну и загрузила ты меня.

– Не загрузила, а объяснила. И не «ты», а «вы». На «ты» мы перейдем, когда вы, Карина, перестанете кривляться.

– Кто кривляется?

– Ты кривляешься. Хочешь показать, что ты хуже, чем есть на самом деле. Я понимаю, это твой внутренний протест. Сама была такой, как ты. Все хотела кому-то чего-то доказать. Глупости всякие делала. А потом поняла, что никому ничего доказывать и не надо. Люди сами разберутся, кто ты есть на самом деле.

– Ну и кто я такая?

– Ну, этого я пока точно сказать не могу. Зато могу сказать, что я тебя не боюсь, – с доброй иронией во взгляде улыбнулась Настя.

– И не надо меня бояться, – надулась Карина. – Я тебе не страшила какая-то.

– Вот и я о том же.

– Не принимаешь ты меня всерьез, – огорченно вздохнула она.

– Ну почему же?

– Да ладно, как будто я не понимаю. Максим тоже меня всерьез не воспринимал. А ты какие глупости в моем возрасте делала?

– Да всяко было. Однажды в учителя влюбилась.

– Да ну! – оживилась Карина. – В физрука?

– Почему сразу в физрука?

– Ну не знаю.

– В историка. Видный такой мужчина был, усики и бородка, как у мушкетера.

– Так, это интересно! – заинтригованно поежилась девочка.

И с ногами забралась на диван. Чуточку подумала и подвинулась, приглашая Настю сесть рядом.

– И что у вас было?

– Ничего. Я ему письма писала, в любви признавалась.

– А он?

– Письма-то я писала, но не отправляла. В ящик стола складывала. Пока мама их не обнаружила.

– Скандал, наверное, был, да?

– Откуда ты знаешь!

– Да знаю.

Карина встала, подошла к двери, закрыла ее на замок изнутри, вернулась на место. И с наивно-заговорщицким видом взяла Настю за руку.

– Обещай, что никому не скажешь! – по-детски серьезно и торжественно потребовала она.

– Между нами, девочками! Это клятва такая!

– Ух ты! Так вот, я в Макса влюбилась.

– Вау!

Настя постаралась забыть о своих годах и вспомнить, как вела она себя в двенадцать лет. Это позволило ей ощутить себя такой же наивной глупышкой, какой была Карина. Только общность интересов и состояния души могла по-настоящему сдружить двух влюбленных девчонок. А ведь Настя была влюблена в Вадима.

– Да, представь себе, влюбилась, – сокрушенно вздохнула Карина.

Она могла показаться комичной в своих детских страданиях – кому-то, но только не Насте.

– Представляю. А он?

– Сказал, что я маленькая. Но я же вырасту!

– Конечно, вырастешь!

– Между прочим, в старину в моем возрасте замуж уже выходили!

– Мой тебе совет: об этом никому не говори. Не так поймут. По личному опыту знаю.

– Ну, если по личному. Я же вырасту, такой же красивой, как мама, стану. А Макс на маму заглядывался.

– Да ну что ты!

– Да правда! Только мама об этом не знает. Мама бы его выгнала, если бы узнала. Он вообще знаешь каким бабником был!

– Каким?

– Страшным.

– Что, и на лицо, и на фигуру?

– Да нет! Он вообще красавчик!.. Стала бы я влюбляться, если бы он страшным был. И Марьванна в него влюбилась. Ну, эта, Инна Борисовна. Она у меня воспитателем была, а Макс телохранителем. Все время вместе. Я в школе, а у них любовь в машине. Мама когда узнала, Марьванну сразу уволила.

– А Макса?

– Нет. Я сказала, что Марьванна сама к нему приставала. А так оно и было! Я-то знаю!

– А где сейчас Макс?

– Никто не знает, – печально вздохнула Карина. – Был и нету. Дядя думает, что он вместе с его женой сбежал.

Не напрасно Настя надеялась на удачу в своей шпионской работе. Вот уже одно обстоятельство всплыло. И это лишь начало.

– Твой дядя? С его женой?

– Ну да.

– А почему он так думает?

– Ну, они же вместе пропали.

– У Макса что, роман с ней был? Ну, как с твоей Марьванной?

– Я не знаю. Но видела, как Макс на тетю Майю смотрел.

– Как?

– На меня он так никогда не смотрел. На мою маму он тоже так смотрел, а на меня нет.

Настю так и подмывало спросить у Карины про ее отца. Она знала, что Елена Васильевна живет без мужа. Дядя Витя ей это сказал, но не объяснил, почему так. Карина могла бы объяснить. Но, возможно, это больной для нее вопрос. Что, если Максим был отъявленным сердцеедом местного масштаба? Что, если кадрил здесь всех, кого возможно? А может, обращал внимание на тех, кому за тридцать. Жена хозяина уже не молода, его сестра такая же зрелая женщина, Марьванне, то есть Инне Борисовне, – тридцать два. Что, если легкий флирт с хозяйкой дома перерос у них в бурный роман? Что, если они вместе и сбежали от графа Сокольского?

Но вряд ли отработка этой версии что-либо даст. Наверняка Сокольский уже пустил свою свору по следу Макса. А уж у него-то куда больше возможностей узнать всю подноготную беглеца, выявить все возможные адреса, по которым он мог скрываться. А может, он давно нашел пропавшую жену вместе с ее любовником, может, давно свел с ними счеты. Тогда их трупы никогда не найдут.

– А как твоя мама узнала, что ты в Макса влюбилась?

– Да я сама ей сказала. Плохо без него стало. Такая тоска. Взяла да ляпнула. Зачем, не знаю.

– Все правильно сделала. Когда любимого теряешь, надо выговориться, тогда на душе легче становится.

– А ты что, теряла? – прониклась участием Карина.

– Теряла. Еще как теряла.

– Давно?

– Совсем недавно.

– Любишь его?

– Да. Но иногда мне кажется, что я его ненавижу.

– Как же я тебя понимаю! – закатывая глазки, тяжко вздохнула Карина.

– Бедные мы с тобой, бедные, – посетовала Настя.

– Да ты не расстраивайся.

– Ты тоже.

– Не буду. А сколько ему было лет?

– Двадцать восемь.

– Ну, Макс постарше будет. Ему двадцать девять. Где он сейчас, Макс?

– И с кем?

– А с кем он может быть? – возмущенно встрепенулась Карина.

– Ты же говорила, что он с женой твоего дяди сбежал.

– Это дядя так думает. А я так только говорю. А может, и с ней. Тетя Майя не совсем хорошая. То есть она хорошая, мне никогда ничего плохого не делала. Но маме моей она не очень нравится.

– Почему?

– Ну, я не знаю. Я слышала, как она ее вертихвосткой назвала. Тетя Майя с дядей Севой к машине шли, а мама на них смотрела. Ну и сказала тихо, я слышала. А почему сказала, не знаю.

– И не надо знать. Не нашего это ума дело. Знаешь, мне кажется, нам развеяться надо.

– Как?

– Ну, тебе лучше знать. Ты же здесь живешь, ты все знаешь. На лошадях, например, покататься. Я слышала, у вас конюшня есть.

– Конечно, есть. Как без конюшни. Ну, можно и на конях.

– А чего так невесело?

– Да надоело. Лучше в компьютер.

– Так ты себе катаракту заработаешь.

– Что это такое?

– Заболевание глаз. Помутнение хрусталика. Все хорошо, хорошо, а потом раз – и ослеп. От компьютера так часто бывает. У меня один знакомый ослеп. Сейчас с палочкой ходит. Но тебе-то, наверное, собаку-поводыря купят.

– Зачем собаку? – разволновалась Карина.

– Ну, если ослепнешь вдруг.

– Не ослепну.

– Почему ты так думаешь?

– Да ну его, этот компьютер. Уж лучше на лошадях. А ты умеешь?

– Немного.

– А где научилась?

– В школе милиции.

– Ты в школе милиции училась?

– Нет, я училась в юридическом университете. А в школу нас возили, ну что-то вроде обмена опытом. Особая школа, конной милиции. А в милиции я служила, но не в конной.

– В детской комнате?

– Почему в детской комнате?

– Ну, мама говорила, что ты в детской комнате милиции работала. Сказала, что, если я тебя не буду слушать, ты меня туда отправишь. Думаешь, я испугалась? – с вызовом спросила Карина.

– Нет, конечно. Нет сейчас детских комнат. Есть инспекции по делам несовершеннолетних. Но я там никогда не работала.

– А где работала?

– Во взрослой комнате милиции, – улыбнулась Настя. – Милицейским дознавателем.

– Это как?

– Дознаватель – от слова «дознавать», «узнавать». Дознание – это предварительное следствие. Но тебе это неинтересно.

– Почему неинтересно? Очень даже интересно. А давай не будем на лошадях кататься! А давай свое детективное агентство откроем!

– Если это игра, то запросто.

– А если не игра?

– Если не игра, то лучше на лошадях.

– Понимаешь, у нас тетя Майя пропала. Дядя Сева ее ищет, дядя Гриша ее ищет, милиция ищет, Юрка ищет.

– Что за дядя Гриша?

– А-а, начальник охраны. Так вот, все тетю Майю ищут, – продолжала Карина. – И мы с тобой ее будем искать.

– Как?

– Ну, не знаю. Ты же главный детектив.

– Ты думаешь, это будет интересно? – нахмурилась Настя.

– Конечно! А если найдем, нам все спасибо скажут.

– Никогда не играй в такие игры.

– Почему?

– Потому что это очень страшная игра.

– Я тебя не понимаю.

– Ты детективные сериалы смотришь?

– Ну, иногда.

– Вот представь себе, показывают ваш дом. Пропадает твоя тетя, в доме появляется детектив и начинает всех подозревать. Тетя Майя пропала – может, с любовником убежала, а может, ее убили.

– А еще она утонуть могла, – добавила Карина со всей серьезностью, на какую только была способна. – К нам следователь приезжал, вокруг озера ходил, потом водолазы были.

– Могла утонуть, – подхватила Настя. – А могли и утопить.

– Кто?

– Вот ты и подумай, кто. Кому была выгодна ее смерть?

– Кому выгодна? Я даже не знаю. Я знаю, из-за наследства убивают.

– Из-за наследства. Другие наследники. Я даже думать об этом не хочу. И считаю, что это совершенно невозможно. Ну а вдруг. Давай допустим, что в гибели твоей тети виновата твоя мама.

– Но этого не может быть! – потрясенно воскликнула Карина.

Сначала она побледнела, затем позеленела, после пошла красными пятнами. Настя невольно прижала ее к себе, приласкала, как маленькую девочку.

– Ну, конечно же, не может быть. Это я сказала тебе только для того, чтобы ты никогда не играла в такие игры. Вдруг ты выведешь маму на чистую воду. Но этого, конечно же, не будет. Потому что твоя мама ни в чем не виновна!

Карину трясло, как в лихорадке. Конечно же, это была всего лишь реакция детского организма на сильное душевное потрясение. Настя и сама прекрасно понимала, что переборщила в своем стремлении охладить пыл юного романтика. Детективный сыск – это игры взрослых людей. Детям там делать нечего. Настя могла бы использовать Карину в своих целях и даже в какой-то степени уже использовала. Но напрямую втягивать ее в это болото она не хотела. Что, если Елена Васильевна совсем не такая хорошая, какой хочет казаться? Что, если жена брата для нее как кость в горле? Ведь не зря же она назвала ее за глаза вертихвосткой. Что, если она действительно причастна к исчезновению своей невестки? А может, и к ее убийству? Ладно, если преступление раскроет кто-то. А если сама дочь найдет улики, которые отправят на скамью подсудимых ее мать? Это было бы слишком жестоко для Карины.

Разумеется, Настя не собиралась отступаться от своей цели. Она будет продолжать свое тайное расследование. Но Карину она в это дело впутывать не будет. Разве что иногда и косвенно.

Глава 3

Настя могла только догадываться, зачем ее вызвал к себе в кабинет сам граф Сокольский. Возможно, он хотел познакомиться с ней как с человеком, на воспитание которой доверили его родную племянницу. Может, еще что. В любом случае ничего страшного случиться просто не могло. Но Настю изнутри глодало плохое предчувствие.

За те два дня, которые она провела здесь, хозяин усадьбы ни разу не дал о себе знать. Как будто и не было его дома. А сегодня утром прозвучал звонок. В одиннадцать часов Насте предписано было прибыть в кабинет к Всеволоду Владимировичу – так звали графа. У него было одно отчество, у его сестры – другое, но Настю это не смущало. Еще дядя Витя объяснил ей, что у брата и сестры были разные отцы.

Ровно в назначенное время Настя находилась в просторной приемной, обставленной и декорированной под старину. Высокопарная красота. Настя подумала, что было бы нелепицей увидеть здесь стойку ресепшена с какой-нибудь белокурой красоткой с оголенными ногами. Но она этого не увидела. То ли граф понимал, что секретарша не впишется в интерьер его приемной, то ли не нуждался в ее услугах. Зато ей самой нужна была секретарша, которая могла бы доложить графу о ее прибытии. Сама она ломиться в богато инкрустированные двери не решалась. И Всеволод Владимирович не спешил выйти к ней.

Положение спас дворецкий. Этому средних лет мужчине с вытянутым лицом и заостренным узким носом как нельзя лучше бы подошла шитая золотом ливрея. Но граф придерживался старых традиций лишь в интерьерных и архитектурных изысках. Во всем остальном – строгий современный стиль, которому вполне соответствовал элегантный укороченный смокинг дворецкого. Он выразительно посмотрел на Настю, постучал в дверь, зашел в кабинет. Минут через десять вышел:

– Господин Сокольский ждет вас!

Она ожидала услышать эту фразу в несколько иной интерпретации: «граф Сокольский», но дворецкий назвал его господином, значит, так надо. Возможно, графом владельца усадьбы люди величали промеж себя. А может, громкий, почетный, но как-то не вписывающийся в современные реалии титул использовался и гремел на каких-нибудь светских раутах, где собирались новоявленные дворяне. А таких сейчас как собак нерезаных. Только в Москве существовало несколько фирм, в которых можно было купить любой титул вплоть до «наследника российского престола».

Всеволод Владимирович чинно восседал за массивным, опять же под старину, столом. Электрический светильник в форме канделябра освещал лежащую на столе тетрадь и авторучку в форме гусиного пера, которую граф держал над тетрадью. Но его лицо каким-то странным образом оставалось в полумгле. То ли у Насти разыгралось воображение, то ли она стала жертвой игры света, так или иначе, в какой-то момент ей показалось, что из темноты на нее смотрят два светящихся глаза. И только когда она подошла ближе, смогла увидеть лицо сидящего человека. Он действительно смотрел на нее. И глаза вовсе не светятся. Тусклые какие-то глаза, неподвижные, такое ощущение, будто они стеклянные. И лицо словно застывшая маска. По-мужски красивое лицо, четкие волевые черты, аристократическая линия носа, строгая строчка губ. И едва заметные полоски шрамов, которые совершенно его не портили. Одет он был просто. Светлых тонов тонкий джемпер из мягкой шерсти, который, по идее, должны были дополнять обыкновенные джинсы. Но нижняя часть тела, а соответственно, одежды была скрыта под столом. У Насти и мысли не возникло заглянуть под него. Зато других мыслей хоть отбавляй. Что он за человек, этот Всеволод Владимирович? Зачем он вызвал ее к себе? Почему у него такое суровое лицо? Почему он не предлагает ей сесть, хотя по левую руку от него находился кожаный диван-кушетка.

Настя робко поздоровалась, граф ответил ей едва заметным движением головы. И продолжал молча смотреть на нее, продолжал угнетать ее и без того подавленную психику.

– Я могу называть вас Настей? – наконец изрек он.

Но лицо не ожило, и взгляд не прояснился.

– Да, конечно.

– Тогда скажите мне, Настя, как так вышло, что вы обвинили мою сестру в пропаже моей супруги?

Это был не вопрос. Это был удар, шокирующий щелчок бичом.

– Я не обвиняла, – разволновалась Настя. – Я просто предположила.

– Да вы присаживайтесь, – едва заметно усмехнулся граф. И неторопливым движением руки показал на диван. – Не зря же говорят, что в ногах правды нет.

«Неужели правда находится в мягкой части тела?» – невольно подумала Настя, усаживаясь на ту самую часть.

Теперь она понимала, почему начиная со вчерашнего дня Елена Васильевна бросала на нее косые взгляды. Оказывается, она знала о ее разговоре с Кариной. Знала, но ничего ей не сказала. Но пожаловалась брату.

Граф молча ждал объяснений.

– Я ни в чем никого не обвиняла, – повторила она.

Возможно, Карина была здесь ни при чем. Возможно, их недавний разговор подслушивался или даже фиксировался на видеопленку. Но ведь она не заметила в комнате скрытых видеокамер. Впрочем, ее глаз недостаточно наметан для того, чтобы видеть все. Могла и не заметить.

– Да вы успокойтесь, – сказал граф. – Никто не собирается вас наказывать. Но и поощрения не ждите. Как у вас могла возникнуть мысль, что моя сестра могла причинить зло моей супруге?

– Не возникло у меня такой мысли, – мотнула головой Настя.

Но граф не принял ее объяснения. Он пронизывающе смотрел на нее, призывая к правде. Так смотрел, что Настя не выдержала.

– Да, возникла, – сдалась она.

– Почему?

– Вы уверены, что хотите это знать? – неожиданно для себя взбодрилась Настя.

В конце концов, что сможет сделать ей этот человек? Убивать он ее не станет, калечить тоже. Самый максимум – уволит. Но не такая ж это и беда. Настя постарается убедить себя в том, что не было никакой усадьбы. Как не было никакого Сергея с его заданием. Побитой собакой с поджатым хвостом Настя к нему не пойдет.

– Уверен.

В конце концов Сокольский – не маленькая девочка, которую она должна была щадить. Он взрослый мужчина, и она может смело загонять его в тупик. Хотела бы Настя загнать его в тупик. Но вряд ли это получится. А если получится, то уж точно не сейчас.

– Ваша сестра назвала вашу супругу вертихвосткой.

Настя и не хотела выдавать Елену Васильевну, но ведь шило и без того уже вылезло из мешка. Наверняка граф прослушал весь записанный на пленку разговор.

– Откуда у вас такие сведения? – совершенно спокойно спросил он.

Нужно было напрячь воображение, чтобы различить скрытое в его голосе удивление.

– Карина сказала.

– Кто дал вам право допрашивать девочку?

И возмущение графа не прорывалось наружу, но это вовсе не значило, что у него на душе полный штиль.

– Я не допрашивала. Я просто пыталась разговорить Карину.

– То есть войти к ней в доверие, – с невозмутимым видом уточнил Сокольский.

– Да, если вам угодно. Я пыталась отвлечь Карину от компьютера, предложила ей конную прогулку. А она в ответ предложила мне поиграть в детективов. Узнала, что я работала в милиции, и предложила.

– Как она это узнала? Зачем вы это ей сказали?

Это был самый настоящий допрос. Настя вдруг поняла, что граф многого не знает. Значит, не было никакой аудио– и видеозаписи. Неужели Карина разболтала?

– Она спросила, где я научилась кататься на лошадях. Я ответила, что в школе конной милиции. Училась я в университете, а туда нас возили. В общем, я работала в милиции дознавателем. Карина решила, что я детектив и могу найти вашу супругу. Вернее, предложила вместе ее искать. Я стала ее отговаривать.

– Зачем?

– Понимаете, я знала один случай. Сын пытался найти убийцу своего непутевого отца. И нашел. Им оказалась его мать. Потерял и отца, и мать. – Это была история, которую Настя придумала на ходу и в свое оправдание.

Но ведь и в реальности такая история могла произойти. А может, и было что-то подобное.

– Я подумала, что ваша супруга не просто могла пропасть, она могла погибнуть. Поверьте, мне стало страшно, когда я представила, что Карина своими руками подведет под монастырь свою мать. Признайте, это слишком жестоко для маленькой девочки.

– Что ж, звучит убедительно. Действительно, вы отговаривали Карину. И это правильно. Но вы не должны были обвинять в преступлении ее мать.

– Я не обвиняла. Я просто вспомнила эту чудовищную историю с убийцей отца.

– Я не слышал этой истории, – покачал головой граф.

– Да, но зато вы должны были слышать об истории Павлика Морозова, – парировала Настя.

– Разумеется. Значит, вы не хотели, чтобы Карина оказалась в шкуре Павлика Морозова. Признаться, я бы тоже этого не хотел. Но вы должны знать, что Елена Васильевна никогда бы не посмела поднять руку на человека, тем более на мою супругу. А то, что она назвала Майю вертихвосткой...

Граф задумчиво покрутил в руках авторучку.

– Возможно, у нее были на это свои причины.

– Поймите, у меня и в мыслях не было обвинять Елену Васильевну.

– В мыслях – было, – отрезал Сокольский. – Но было ли желание?

– Ну, в мыслях, может, и было. Но с точки зрения детективных сериалов, о которых мы заговорили. А желания искать преступника не было. Да, я служила в милиции, да, я занималась дознанием. Но с этим покончено. Я не хочу там больше работать.

– Почему?

– Видите ли, не мое это призвание.

– Хотите сказать, что работать воспитательницей у двенадцатилетней девочки – это ваше призвание?

– Я в этом не уверена. Но за это хорошо платят. Да и жить в таком великолепном дворце... Поверьте, это гораздо лучше, чем нюхать казенную пыль в мрачных казематах РОВД. И так не хочется уезжать отсюда.

– Куда уезжать?

– Домой. Я так понимаю, что мне здесь больше не работать.

– Кто вам такое сказал?

– Никто. Но вы мне дали понять.

– Я дал вам понять, что вы не должны делать скоропалительные выводы. И тем более пугать ими мою племянницу.

– Я не хотела, так вышло. Сама о том очень жалею.

– Впрочем, я мог бы вас уволить. Но Елена Васильевна просит не делать этого. По ее мнению, вы поступили правильно, что удержали Карину от глупой забавы. Но, конечно же, ее задело, что вы заподозрили ее в гибели моей супруги.

– В гибели?

Настя прикусила язык, но было уже поздно. Слово – не воробей.

Граф нахмурил брови, взгляд стал еще жестче. Все-таки смогла Настя вывести его из душевного равновесия. Но это еще далеко не тупик.

– Думаете, что поймали меня на слове? – мрачно усмехнулся он. – Нет. Я не оговорился. Моя супруга исчезла, я не знаю, где она и что с ней. И не допускаю мысли о том, что ее нет в живых. А вот вы эту мысль допустили. И озвучили ее в разговоре с моей племянницей. И мою сестру вы заподозрили именно в убийстве.

– Да, но это не совсем так.

– Хватит оправдываться, – поморщился граф. – Похоже, теперь в убийстве моей супруги вы подозреваете и меня.

– Кто я такая, чтобы кого-то в чем-то подозревать?

– Вот я и спрашиваю, кто вы такая? – пристально посмотрел на нее граф.

Только сейчас Настя заметила, что один глаз у него как будто не живой. Как будто это был великолепно выполненный стеклянный муляж. Впрочем, что с того, если это действительно так? Стеклянный глаз не мог служить уликой против графа.

А что, если есть улики? Что, если граф действительно замешан в исчезновении, а вместе с тем и убийстве своей супруги? Ведь Сергей же выдвигал такое предположение.

– Я – маленький человек, и мое дело маленькое. Моя вина в том, что в свое время я была дознавателем.

– Еще скажите, что у вас аналитический склад ума.

– Не знаю. Но какие-то процессы там идут. Это как остаточное напряжение в выключенном телевизоре. Не опасное, но неприятное.

– Это верно, не опасное, но неприятное. Не опасное в том смысле, что бояться мне совершенно нечего. А неприятное в том, что мне бы не хотелось, чтобы кто-то без моего ведома лез в наши семейные дела.

– Я не лезу. Но раз уж у меня сложилась такая репутация, мне придется взять у вас расчет. Хотя какой может быть расчет за два дня работы?

– Только давайте без истерик, – поморщился граф. – Никто вас ни в чем не упрекает. Просто есть просьба – не берите на себя то, о чем вас не просят. А то, что Карина захотела поиграть в детективов, так это пожалуйста. Это ее право. Все, вы свободны!

Последняя фраза прозвучала как пощечина. Из кабинета Настя выходила, чувствуя себя оплеванной.

Она понимала, что вряд ли граф ограничится профилактической беседой. Наверняка он наведет о ней самые подробные справки. Узнает, что когда-то она работала в одном отделе с Сергеем Гонтовым, узнает об их взаимной дружеской симпатии. Сергей – частный детектив, Настя приходила к нему устраиваться на работу – это можно узнать через бывшую, а может, все еще настоящую секретаршу Надю. И если все это всплывет, Настю в два счета выведут на чистую воду. А все это может всплыть. У графа есть люди, способные решить такую задачу.

О Сокольском Настя знала совсем немного. Его прошлое было покрыто мраком, который, пожалуй, мог бы развеять дядя Витя. Мог бы, если бы захотел. Но в том-то и дело, что эту тему он старался обходить стороной. Есть только официальные сведения о Сокольском. И те получены от Сергея. Родился, пошел, закончил, поступил. Но в автобиографических данных невозможно было разглядеть его внутреннюю суть. Можно было только предполагать, что не все с ним ладно. Невозможно честным путем стать крупным акционером свинцово-цинкового комбината – разбогатеть, озолотиться, восстановить себе в угоду заброшенную графскую усадьбу.

Сокольский не простой смертный да и не пытается казаться таковым. И если он виновен в исчезновении собственной жены, уличить его в этом будет практически невозможно. И лучше не пытаться ставить на него капканы. Увы, но Настя должна была признать, что ее миссия провалилась. Никто пока не знает, зачем она здесь и на кого работает, но ее уже взяли на заметку. Возможно, уже взяли под тайное наблюдение. Может быть, граф потому и не увольняет Настю, что хочет держать ее в поле своего зрения. Если враг виден как на ладони, то это уже не враг, а жертва.

В расстроенных чувствах Настя вошла в угловую гостиную, откуда собиралась пройти в открытый холл второго этажа. Рядом с апартаментами, которые занимало избалованное дитя, находилась ее комнатка. Там вещи, там сумка, в которую она их сложит. Но ее остановила Елена Васильевна. Она спускалась по лестнице ей навстречу. Молча показала ей на диван. Так же, как в первый день их знакомства, вернее, деловых отношений, села рядом с ней, сложив на коленях руки. Сожалеющий проникновенный взгляд.

– Я знаю, вы были у Всеволода, – отнюдь не злорадно сказала она.

– Была.

– Зачем?

– Это вы у меня спрашиваете?

– У него. Он не должен был вас вызывать. Я просила. Настя, не поймите превратно, но я должна держать его в курсе всех событий. Как-никак он хозяин дома. Поверьте, я совсем не держу на вас зла. Хотя вы сами должны понимать, что совершили ошибку. Наверное, только так и можно было вразумить Карину.

– Я совершила ошибку. Я ее осознаю. И прошу отпустить меня домой.

– И не думайте. Карина в вас души не чает. Никакого сравнения с Инной Борисовной. Вы сумели найти к девочке подход.

«Что не помешало ей наябедничать на воспитательницу», – мысленно продолжила Настя.

– Так что есть предложение забыть о возникшем недоразумении, – мягко улыбнулась Елена Васильевна. – И продолжить нашу работу. Кстати, Карина хотела бы сегодня покататься на яхте. Я уже отдала распоряжения. Надеюсь, вы умеете плавать?

– Умею, – кивнула Настя.

– Впрочем, подстраховка будет и без того. Но вы должны понимать, что большая часть ответственности возлагается на вас.

– Понимаю. А за свою глупость я прошу прощения.

– Ну, мы же договорились, что забыли об этом.

Елена Васильевна была так мила и обаятельна, что Насте расхотелось увольняться. Одну глупость ей уже простили, а вторую она не простит сама себе. В конце концов, она здесь на задании. К тому же не так уж и плохо здесь работать. Да и жалованье не будет лишним.

Карину она нашла в ее комнате. Девочка стояла у окна и смотрела на озеро, где специальная команда готовила к отплытию круизную яхту. Услышала легкий шорох позади себя, оглянулась. Обрадовалась Насте, но улыбка тут же сошла с ее лица. Сначала опустились глазки, затем и головка склонилась на грудь.

– Я знаю, ты на меня злишься, – горько вздохнула Карина.

– За что?

– Как за что? Я на тебя маме пожаловалась. Ты же у дяди на допросе была!

– На допросе?! – улыбнулась Настя. – Мы же договорились: никаких игр в милицию. Ни допросов, ни следствий.

– И никаких доносов, – дополнила Карина. – Все-таки ты на меня злишься.

– Нет, конечно.

– Но доверять ты мне уже не будешь. И в разведку со мной не пойдешь.

– И в разведку пойду, и в морское плавание по озеру.

– Правда? – расплылась в улыбке девочка. – А какой костюм ты наденешь?

– Ну, не знаю, – пожала плечами Настя.

Она вдруг вспомнила свою шелковую псевдотельняшку, в которой так любил видеть ее Вадим. Там, в Москве, она надевала ее прямо на голое тело и щеголяла в ней до тех пор, пока он с вожделенным ревом не набрасывался на нее. Нет Вадима, нет любви. Вот где настоящая трагедия. А то, что случилось сегодня, малый пустяк по сравнению с этим. Так что и переживать нечего. Яхта так яхта. А тельняшку она все-таки наденет – но вовсе не в качестве ночной пижамы. С джинсами наденет, с кроссовками.

– У меня треуголка есть, как у капитана Флинта.

– А говорящий попугай есть?

– Нет, – отчаянно мотнула головой Карина.

– А камзол с золотыми пуговицами?

– Тоже нет.

– Жаль, а то бы из меня вышел настоящий капитан Флинт.

Не было попугая, не было камзола, зато Настя нашла еще один элемент, чтобы вкупе с черной треуголкой создать облик знаменитого капитана. Она закрыла правый глаз черной повязкой. Известно же, что капитан Флинт был одноглазым.

В таком виде она и показалась перед Кариной. Девчонка пришла в восторг:

– Я тоже так хочу!

– Два капитана на одной яхте – это слишком, – Настя изобразила грозный взгляд.

– А я хочу!

Карина тоже сделала себе повязку на глаз, клипсу на ухо прицепила, тушью нанесла на щеки несколько черных полос. Пиратскую бандану на голове сооружать не пришлось: девчонка и без того с ней не расставалась. Настя не увидела ничего плохого в этом бутафорском наряде и вместе со своей подопечной отправилась на лодочную пристань.

Глава 4

Выходили они через дверь в галерее, соединяющей правое крыло с южным флигелем. Но чтобы попасть на пристань, им нужно было пройти к парадной лестнице. И по пути они встретили Всеволода Владимировича. Он садился в свой лимузин, увидел их и на мгновение замер в недоумении. Брови недовольно сползли на переносицу, губы сошлись в тонкую суровую линию. Все-таки он сел в машину, уехал. Но через какое-то время на пристани появилась Елена Васильевна. В тот момент она очень была похожа на своего брата. Такие же нахмуренные брови, та же суровая линия губ.

– Ну и зачем ты это сделала? – сердито спросила она у Карины.

И сняла черную повязку с ее лица.

– А вы? – в том же тоне обратилась она к Насте. – Вы же были сегодня у Всеволода, вы должны были понять.

– Мама, не ругайся на нее! – вступилась за нее Карина. – Она не знала.

– Она должна была понять!

И Настя поняла. В кабинете у Всеволода Владимировича ей показалось, что правый глаз у него – искусно выполненный стеклянный муляж. Судя по всему, так оно было на самом деле. Вот почему Всеволод Владимирович так недовольно смотрел на них с Кариной. Сам он замечания им не сделал. Но, видимо, позвонил сестре. Отсюда и возникла эта пренеприятная сцена.

Насте ничего не оставалось делать, как повиниться.

– Извините, кажется, я уже поняла.

– Никогда так больше не делайте! – Елена Васильевна сменила гнев на милость.

Но тяжелый осадок на душе не стал мягче.

– Всеволод это очень переживает.

Елена Васильевна сама поднялась на яхту. Парень в белой капитанской фуражке и такого же цвета костюме с латунными пуговицами вытянулся перед ней в струнку. И бодро отчитался о готовности «корабля» к «дальнему походу». Было в его рапорте что-то несерьезное, мишурное. Но при всем при том было видно, что к своему делу он относится со всей ответственностью. Елена Васильевна на всякий случай проинструктировала сначала его, затем Настю и только после этого сошла на берег.

– Полный вперед! – скомандовала Карина.

Казалось, она уже и забыла о той взбучке, которую только что получила от матери. Настя же только о том и думала. Как же могла она так оплошать? Только что получила разнос от хозяина дома и тут же снова нарвалась на неприятность. Если бы не дело, которое поручил ей Сергей, она бы уже взяла расчет. Ведь видно же, что не пришлась она ко двору.

Яхта проворно шла по темной воде озера. Хорошая яхта – стремительные формы, мощные моторы, роскошь и комфорт. Настя даже не хотела думать, сколько она стоит. Не хотела, но думала. Больших денег стоила яхта, очень больших. И усадьба тянула не на один десяток миллионов долларов. Чувствовалось в Сокольском что-то недоброе и даже опасное. Может, зря все вокруг ищут его пропавшую жену. Может быть, ее давно нет в живых. Что, если Сокольский застрелил ее собственной рукой? И ее, и Макса.

– Ты не в настроении, – заметила Карина.

– Ну почему же? – натянуто улыбнулась Настя.

– Да потому. Дядя Сева тоже сегодня не в настроении. Я знаю, это все из-за тети Майи. А так он хороший, добрый. Не веришь?

– Верю.

– А мне кажется, что не веришь. И мне больше не доверяешь.

– Что за глупости?

– И зачем я маме наябедничала? Честное слово, это больше никогда не повторится.

– Ну, конечно же.

– А в детективов мы играть будем?

– Нет, мы будем играть в капитанов.

– В капитанов неинтересно, – мотнула головой Карина. – Если б это море было, а так – лужа.

Темное озеро представляло собой довольно-таки большой водоем, вытянутый в длину. Но, по большому счету, Карина права: по сравнению с морем оно действительно напоминало лужу. Не хватало волны, не хватало простора.

– Лучше что-то, чем ничего.

– Ну, не знаю, – поморщилась Карина. – Лучше в детективов.

– Не лучше.

– Все-таки ты на меня злишься. Ладно, я докажу тебе, что со мной можно ходить в разведку.

– Пожалуйста, не надо ничего доказывать.

– А я все равно докажу! Стоп машина! – крикнула Карина. – Возвращаемся домой!

– А это что за деревенька? – спросила Настя, показывая россыпь бревенчатых и кирпичных домов на высоком берегу в излучине небольшой речушки. Живописное место. «Хорошо иметь домик в деревне».

– Это ж Луковка. А ты что, не знала?

– Откуда?

– Ну да. А тетя Майя сюда любила ездить. И меня с собой брала. Здесь бабушка Мариша живет, так вот у нее самое вкусное на свете молоко. Ой, молока хочу! Па-арного!

– А к берегу мы пристать сможем?

– Э-э, не знаю, – пожала плечами Карина. – Прошлым летом мы на глиссере здесь плавали. А эту яхту недавно привезли.

– Когда недавно?

– Ну, после того, как глиссер пропал.

– Глиссер пропал? Как он мог пропасть?

– А как, по-твоему, тетя Майя исчезла? Села на глиссер и уплыла.

– А Макс?

– И он вместе с ней.

– Это так было или ты так думаешь?

– Ну, я слышала, что они вместе уплыли. А тебе что, интересно? – Карина смотрела на Настю сквозь лукавый прищур задорных глаз.

– Да нет, так спросила.

– А я вижу, что интересно! Ой, а может, тетя Майя у бабушки Мариши прячется?

Бывали случаи, когда устами младенца глаголила сама истина. И это мог быть как раз тот случай. Вряд ли Майя Дмитриевна могла сейчас находиться у какой-то бабушки Мариши. Ее бы там уже давно нашли. А может, она была там? Может, деревенская бабушка знает, куда она потом подевалась?

– Пусть прячется, – пожала плечами Настя.

– А если мы ее найдем? Ну чего стоишь, как истукан? – набросилась Карина на рулевого. – К берегу давай греби!

– Не велено! – покачал головой парень.

– Не велено, – согласилась Настя.

Елена Васильевна действительно запретила сходить на берег. А было бы здорово побывать у бабушки Мариши и поговорить с ней о делах не так уже давно минувших дней.

– А я говорю, велено! – не сдавалась Карина.

По мобильнику она позвонила маме и чуть ли не в ультимативной форме потребовала разрешения побывать у бабушки Мариши. Потребовала и получила согласие.

Напрасно Настя думала, что им не удастся причалить к берегу. Оказалось, что в деревне была своя пристань, к которой были пришвартованы две моторные лодки и парусная яхта.

– Это еще не сезон, – сказал рулевой Паша. – В июле здесь будет столько народу, что не развернешься.

Он остался на яхте, а Настя вместе с Кариной отправились в путь.

Настя уже поняла, что деревенька не простая. Со старыми бревенчатыми домами соседствовали современные коттеджи с черепичными крышами и спутниковыми антеннами. Да и некоторые деревянные избы имели вполне благоустроенный вид: свежая покраска, новые заборчики, кое-где даже пластиковые окна. Нетрудно было догадаться, что в деревне в свое время высадился и уже вовсю обживается десант зажиточных дачников. И неудивительно – чудное место, озеро. И большая дорога недалеко. Вряд ли усадьба графа Сокольского влияла на привлекательность этого места. Далеко до усадьбы, километров семь-восемь, противоположный берег озера. Хотя наверняка здесь имелись желающие полюбоваться дворцово-парковыми красотами. Для этого достаточно было совершить небольшое путешествие по озеру.

Бабушка Мариша жила в бревенчатом домике по соседству с красивым особнячком. Деревенская серость по сравнению с городским изыском. Но особнячок пустовал, зато бабушка Мариша одна заполняла собой и дом, и двор. Изба неказистая, но большое хозяйство – огород, коровы, куры, утки. Забот полон рот. Лет под семьдесят старушке, низенькая, сгорбленная, но энергия из нее ключом бьет. В калошах на босу носу выскочила из сарая и сломя голову понеслась в огород.

– Бабушка Мариша! – окликнула ее Карина.

Старушка остановилась, долго и внимательно смотрела на нее добрыми подслеповатыми глазами. Наконец признала:

– А-а, Кариночка!

Казалось, она обрадовалась не столько ей, сколько возможности перевести дух.

Она завела гостей в дом, посадила за стол:

– Сейчас чай пить будем. С пирогами.

Пироги уже стояли на столе. Плоские, с открытой начинкой – черничной, малиновой и яблочной.

– А молоко? – спросила Карина.

– И молоко есть, – кивнула старушка. – Но утреннее. Парное вечером будет.

Она поставила на стол крынку молока, разлила по глиняным кружкам. Молоко действительно было очень вкусным. Свежими яблоками пахло. Пироги, судя по всему, остались со вчерашнего дня, но тоже были выше всяких похвал.

Бабушка Мариша ласково погладила Карину по голове.

– Как твоя мама поживает? – спросила она.

– Хорошо.

– Что-то давненько ее не было.

– Так она же к вам никогда не ездила. Мы у вас были с тетей Майей.

– Ах, с тетей. И как тетя твоя поживает?

– Не знаю. Она еще в апреле пропала.

– В апреле?.. Что, и не нашлась?

– А вы знаете, что она пропала?

– Да приходили люди, спрашивали про нее. Сказали, что ничего страшного. Так что, до сих пор не нашлась?

– Нет.

– Горе-то какое. Хорошая женщина была. Ой, о чем это я? Как это была? Есть она! Еще найдется, обязательно найдется.

– Может быть, и найдется, – кивнула Настя. – А может, и нет. А какие люди ее искали?

– Какие люди? Обычные. Нет, не совсем обычные. Сказали, что из охраны ее мужа. В костюмах, грозные такие.

– И Макс пропал, – неожиданно для всех сказала Карина.

И торжествующе посмотрела на Настю. Мол, знай наших!

– Макс?! – удивилась бабушка Мариша. – Это что, собаку ее так звали?

– Нет, не собаку. Человека. Очень красивый парень. Вам бы понравился.

– О чем ты говоришь, милая? – смутилась старушка. – Вышла я уже из того возраста, чтобы на парней засматриваться.

– А тетя Майя еще молодая, – продолжала плести свои хитрые сети Карина.

– И тетя Майя на парней засматриваться не будет. Не такая она. Хорошая она женщина. Ничего, даст бог, все хорошо будет.

Настя уже поняла, что бабушка Мариша не сможет пролить свет на темную историю с исчезновением госпожи Сокольской.

– Нам уже пора, – поднимаясь из-за стола, сказала она. – Спасибо вам большое, было очень вкусно.

Старушка удерживать их не стала. Чувствовалось, что ей не терпится снова взяться за работу. Такие люди не могут жить без земли и без работы, отбери у них одно и другое – зачахнут и умрут. А так долго будут жить. И окружающих радовать.

– Ну и как тебе понравилась бабушка Мариша? – уже за калиткой спросила Карина.

Ответить Настя не успела. Из ворот соседнего особняка, преграждая им путь, вышел грузный и в годах мужчина, на котором нелепо смотрелся молодежный джинсовый костюм. Для кого-то нелепо, сам же он наверняка считал себя неотразимым красавцем. Самовлюбленный тип. И любит себя, и уважает. Может, потому и добился в этой жизни немало. Своя строительная фирма у него, денег куры не клюют, жена красавица.

Настя узнала его. Фамилия у него запоминающаяся – Чукоткин. Полтора года назад обокрали его жену: оставила дорогой мобильный телефон в машине, вернулась – ни мобильника, ни магнитолы. Преступника взяли спустя месяц – на месте преступления задержали. А еще через месяц магнитола нашлась. Настя и пальцем не пошевелила для того, чтобы разыскать преступника, и пропажа сама по себе – по ориентировке – всплыла. Но тем не менее мужчина был доволен. Сказал, что милиция не зря ест свой хлеб. Признаться, Насте было приятно слышать такое. Гораздо чаще приходилось выслушивать нытье и претензии пострадавших.

Мужчина тоже узнал ее. Улыбнулся приветливо, но с таким видом, будто сделал ей этим большое одолжение. А вдобавок ошарашил:

– Я всегда говорил, что наша милиция работает хорошо! Только позвонили, а вы уже здесь! А это кто? – показывая на Карину, спросил он. – Ваша дочь?

«Неужели я так старо выгляжу?» – промелькнуло у нее в голове.

– Нет.

– Настя – моя сестра! – выдала Карина. – А меня не с кем оставить, поэтому я с ней. Что там у вас произошло?

Чукоткин отреагировал на вопрос, но обратился не к ней, а к Насте:

– Ничего такого. Но у меня подозрение, что в доме кто-то жил.

– Может, бомжи?

– Это вряд ли. Дело в том, что дом на сигнализации стоит. Ну, здесь, конечно, не город, охрана пока доедет. Но тем не менее сигнализация была включена, когда мы приехали. Получается, что ее сначала отключили, а затем включили. И газом пользовались. Я точно знаю, что в прошлом году перекрывал газ. А приехал – вентиль на переходнике открыт. Да и газом пахло. Ну, не то чтобы сильно, но попахивало. Да вы сами зайдите, посмотрите.

– Дело в том... – начала было Настя.

Но Карина незаметно ткнула ее локтем в бок. И ответила за нее:

– Ну, конечно, зайдем!

Она играла в детективов без Настиного на то согласия. И если судить по ее поведению с бабушкой Маришей, пока что это ей удавалось. И здесь она взяла бразды правления в свои руки. Настю также разбирало любопытство. Что, если Майя Дмитриевна жила в этом доме вместе с Максом? А что, очень удачный вариант. Чужой дом, никто о нем не знает.

Прежде всего Настя обратила внимание на сигнализацию. Блок, пульт, объемные датчики, ничего такого особенного.

– Соединение какое? – спросила она.

Кое-что из этой области ей было известно. И она знала, каким может быть соединение с пультом охраны, куда должен поступать сигнал тревоги. Это может быть обычная телефонная линия, GSM– или радиоканал. Но откуда в деревне может быть обычный телефон? Остается сотовая или радиосвязь.

– Телефонное. Через обычный телефон, – удивил ее хозяин дома.

– Не самое надежное соединение.

– Да? Я думал, наоборот.

– Лучше всего радиоканал. Его очень трудно заглушить. Сотовый полегче. А телефонный – проще простого. Достаточно перерезать провод. Если, конечно, не установлен специальный режим под обрезку провода. Такой режим у вас есть?

– Должен быть. Но точно не скажу, не знаю.

– Надо узнать. Позвоните на пульт, спросите, поступал к ним сигнал тревоги или нет.

– Я уже звонил – не было сигнала.

– А точно, в квартире кто-то жил?

– Да вы сами посмотрите.

Чукоткин проводил ее в комнату на первом этаже рядом с кухней. Видимо, это помещение предназначалось для предполагаемой прислуги. Полутораспальная кровать, смятая постель. Настя принюхалась, но запах газа не уловила.

– Вы что-то про газ говорили, – напомнила она.

– Говорил. Был запах. Но я же проветрил дом. Вы бы весь дом обошли. Тогда бы увидели разницу. Да и не надо далеко ходить. Вы гляньте, на комоде какая пыль!

Комнатка была не очень большой, но здесь вполне хватало места для спального гарнитура. Одна тумбочка, трюмо, двухсекционный шкаф, комод со множеством ящиков. Заметный слой пыли был только на комоде. На тумбочке – лишь едва заметный налет, туалетный столик тоже относительно чистый. Шкаф высокий, с ним пока неясно. Настя привстала на цыпочках, провела рукой по верхней панели шкафа. И здесь прилично пыли.

– Нас здесь не было с прошлого лета, – продолжал хозяин дома. – Везде пыль. А здесь чисто. И на кухне тоже чисто.

Настя обследовала дом. Действительно, складывалось мнение, что в доме кто-то жил, причем незаконные постояльцы пользовались лишь определенной частью жилища – прихожая, комната, кухня, санузел. По всему выходило, что, прежде чем покинуть дом, они убрались за собой: пыль протерли, полы вымыли. Но складывалось мнение, что убирались они лишь там, где наследили. Зачем? Возможно, для того, чтобы уничтожить отпечатки своих пальцев. Если так, то жили здесь скрывающиеся от правосудия люди. Но если даже здесь жила жена Сокольского с любовником, то ушли они отсюда своим ходом. Прибрались за собой и ушли. И вряд ли они спрятали где-нибудь в доме записку с указанием своего предполагаемого маршрута.

– Ничего не пропало? – спросила Настя.

Чукоткин покачал головой:

– В том-то и дело, что ничего.

– Телефон работает?

– Да.

Настя думала о том, что неплохо было бы обследовать телефонную линию, чтобы найти предполагаемое место разрыва. Но какой в том смысл, если незваные гости перед своим уходом восстановили линию?

– Тогда, я думаю, вам нечего беспокоиться, – сказала она. – И представитель милиции вам скажет то же самое.

Насте пришлось объясняться с хозяином дома. Ничего, выкрутилась. Вместе со своей подопечной вернулась на яхту.

Карина подала сигнал к отплытию. Затем обратилась к Насте:

– Ну, и что скажешь?

– Скажу. Молоко действительно вкусное.

– При чем здесь молоко? Ты что, не поняла – мы вышли на след тети Майи. А Макс, между прочим, очень хорошо разбирался в технике. Не скажу про сигнализацию, а в компьютерах он хорошо соображал. И в сотовых телефонах тоже разбирался. О любом рассказать мог. С ним очень интересно было.

Детективно-сыскное вдохновение вдруг сменилось печальным настроением. Карина загрустила.

– Теперь он с тетей Майей. И какая она после этого тетя?

– Какая?

– Плохая! Вот какая! И мама так думает. И дядя Сева.

– Мне твой дядя ничего плохого про нее не говорил.

– Тебе не говорил. Ну и мне тоже ничего не говорил. Но я-то знаю, как он о ней думал.

– Как можно думать плохо о человеке, которого любишь?

– Можно. Я вот Макса люблю, а думаю о нем плохо. А между прочим, можно узнать, как дядя Сева о ней думал. Мама книгу про него пишет. Он рассказывает ей, а она пишет. Я сколько себя помню, она все пишет и пишет. Если бы захотела, давно бы уже написала. А так все пишет и пишет.

– Ты это серьезно?

– А разве серьезными вещами шутят? – Карина непонимающе глянула на Настю. – Если не веришь, я могу скачать черновик.

– Откуда?

– С компьютера, откуда ж еще. Мама же на компьютере пишет. Так что, скачать?

Настя промолчала. Слишком велик был соблазн узнать историю жизни господина Сокольского. Но не хотелось втягивать в шпионские страсти Карину. И хотя девочка сама втянулась в них, поощрять ее в этом деле не стоит. Но и отговаривать язык не поворачивался. Да и опасно отговаривать ее. Как бы снова глупость не спороть. Пусть делает что хочет. Раздобудет черновик – хорошо. А не получится – что ж, так тому и быть.

– Не хочешь говорить, не надо. А я все равно скачаю. Но ты ничего не знаешь.

Настя ничего не сказала. Ее молчание можно было истолковать как знак согласия.

Глава 5

Карина очень переживала свою неудачу. Обхитрила маму, умыкнула ее ноутбук, но защитный пароль сломать не смогла. Компьютер уже на месте, а она лежит в своей кровати, смотрит в потолок. Молча переживает. Настя ни о чем ее не спрашивала. Если рану не бередить, она быстрее заживет. Да и не хотела она разговаривать о мемуарах господина Сокольского. Боялась, что их разговор с Кариной кто-нибудь подслушает – мало ли что, вдруг «жучки» в комнатах стоят. Тогда она предстанет в неблаговидном виде – и как заговорщик, и как подстрекатель.

В конце концов Карина заснула. Настя отправилась к себе. Комнатка у нее небольшая. Никаких старинно-архитектурных изысков. Обои в современном стиле, паркетный пол, широкий пластиковый подоконник под мрамор, дорогой спальный гарнитур, плазменная панель. Из окна открывался вид на парк и озеро.

Спать не хотелось. На душе сумятица. Настя не подстрекала Карину, но что-то подсказывало ей, что завтра настырная девчонка снова ринется на штурм компьютера. Елена Васильевна застанет за этим занятием, спросит, зачем она это делает. Карина не выдержит, сознается. И еще скажет, что это Настя ее заставила. Нужно отговорить девчонку, удержать ее от необдуманного поступка. Ну а если Карина обхитрит и ее? Настя и без того уже чувствовала себя преступницей в этом доме. А завтра еще добавится новая провинность. Настя вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Возникло такое ощущение, будто стены вокруг нее стали сжиматься. Приступ клаустрофобии. Спасти ее могла только прогулка на свежем воздухе.

Было уже поздно, когда она вышла в парк. Половина двенадцатого ночи. Начало лета, вечера еще холодные, но в спортивной куртке она чувствовала себя вполне комфортно. Легкий ветерок разогнал тягостные ощущения. Воздух, настоянный на ароматах трав и цветов, успокоил душу.

Большой дом уже спал. Только дежурная смена не дремлет. Ходят по периметру дюжие ребята в военизированной форме, сидят у мониторов в тепле операторы видеосистем. Настя знала, что усадьба охраняется. Но не понимала, как охрана могла прозевать жену босса и своего коллегу Макса. Если они ушли на лодке, неужели некому было их остановить? Настя немного подумала и направилась к пристани. У озера еще легче будет дышаться. А заодно она посмотрит, есть ли там охрана.

Охраны не было. И видеокамер тоже. Неужели начальник охраны считает, что со стороны озера нет и не может быть никакой опасности? Гнать его взашей надо, если он так думает. Но не гонит его Сокольский. А тот даже не чешется. После случая с Майей Дмитриевной ему бы следовало усилить охрану в районе пристани. Но нет ничего. И конь здесь не валялся. И яхта наверняка пустует. Не может же Паша постоянно находиться здесь. А если он даже на борту сейчас, разве ж он будет следить за тем, что творится вокруг?

Настя не пошла к яхте. Остановилась на полукруглой площадке меж двумя старинными столбами-маяками. Вода совсем рядом – сделай шаг вперед и рухнешь с полутораметровой высоты прямо в озеро. А вода холодная для купания. Настя представила, как будет барахтаться в темной воде, и поежилась.

Она уже собралась уходить, когда услышала за спиной голос Всеволода Владимировича.

– Помнишь нашу первую встречу? – спросил он.

– Как такое можно забыть? – ответил ему незнакомый женский голос.

Пара приближалась к ней, и Настя не нашла ничего лучшего, как спрятаться за колонну. Глупый ход. Всеволод Владимирович все равно заметит ее. И тогда решит, что она спряталась нарочно, чтобы подслушать чужой разговор. Пока не поздно, нужно было выходить из тени, но Настя стояла, не шелохнувшись.

– Двадцать лет прошло, даже больше. А такое ощущение, как будто все вчера было.

– За двадцать лет много воды утекло, – сказала женщина. – А эта вода как будто стоит на месте.

Настя не видела ее, но решила, что она показывает на озеро.

– Вокруг все изменилось, а вода стоит на месте, – поддержал ее Сокольский.

Судя по всему, он явно был настроен на лирический лад. Что же за женщина с ним? О какой встрече с ней он говорит?

– Я помню эту пристань, – сказала она. – Тогда здесь все было разрушено.

– Не все. Потом еще б о льшая разруха была. Но ничего, все подняли.

– Ты молодец. Да, зря я тогда ушла. Ушла, а мое место заняла твоя любимая и ненаглядная.

В голосе женщины угадывалась насмешка и сожаление.

– Ты всегда была моей любимой.

– А как же Майя?!

– Не будем о ней говорить. Нет Майи. Исчезла она. Я же тебе говорил.

– Она вернется. Она всегда возвращается.

– На этот раз не вернется.

Сокольский говорил с такой уверенностью, как будто знал, что Майи Дмитриевны нет в живых. Настя вжалась в колонну. Парочка стояла так близко от нее, что не заметить ее было невозможно. Но, видно, Всеволод Владимирович чересчур был увлечен своей женщиной, чтобы смотреть по сторонам.

– Она снова изменила мне. Она снова обманула меня. – В голосе Сокольского слышалась боль и отчаяние. – Она крутила роман с моим охранником.

– Майя?! С охранником?! Ты что-то путаешь. Майя не могла опуститься до такого. Я не любила ее, ты это знаешь. Но всегда уважала. И сейчас уважаю. И не могу поверить в то, что Майя спуталась с каким-то охранником.

– Но факт есть факт. Не хочешь прокатиться на яхте?

– Хочу. Знаешь, я бы хотела остаться на ней. У тебя прекрасный дом, но мне там неуютно. Твоя прислуга смотрит на меня так, как будто я приехала хоронить твою жену.

– Не знаю, не заметил. Зато заметил, что Лена тебе рада. Ты знаешь, она всегда считала Майю вертихвосткой.

– Не знаю. Ничего не хочу слышать о Майе плохого.

– Тогда вообще не будем говорить о ней. Ну что, пошли?

Парочка направилась к яхте. Настя с трудом поверила в свою удачу. Мало того, что она получила информацию к размышлению, она еще осталась и незамеченной.

Она не стала ждать, когда Сокольский со своей женщиной повернет обратно. И, стараясь держаться в тени, отправилась в обратный путь. Ей повезло – никто ее не заметил, никто не окликнул.

В комнате Настя быстро разделась, юркнула под одеяло – все, теперь точно никто не узнает, где она была и что слышала. А выяснила она много интересного. Оказывается, Сокольский не любил Майю. Всю жизнь он любил другую. Всю жизнь, больше двадцати лет. И вот через месяц после того, как его жена исчезает, он привозит во дворец ту самую другую. Прислуга смотрит на нее с подозрением, зато Елена Васильевна принимает ее с распростертыми объятиями. Оказывается, она тоже не любила Майю Дмитриевну.

Всеволод Владимирович не боится, что пропавшая жена вернется. Уверен, что с ней все кончено. Что, если он все-таки убил ее? Что, если к этому каким-то боком причастна Елена Васильевна? А Карина все пытается играть в детективов. Настя решила, что завтра обязательно поговорит с Кариной. Надо ее остановить, а то ведь выроет яму под собственную мать.

Только Настя об этом подумала, как в дверь тихонько постучали.

– Да!

Дверь открылась. В комнату на цыпочках вошла Карина.

– Ты что, не закрываешься? – шепотом спросила она.

– А кого мне бояться?

– Ну, не знаю. Все может быть.

Похоже, в Карине не на шутку разыгрались шпионские страсти. Настя получила еще одно тому подтверждение. Вместе с кипой бумажных листов получила.

– Что это?

– Распечатка! – с торжествующим видом возвестила Карина. – Все-таки я его сделала!

– Кого его?

– Пароль! Число, месяц и год моего рождения, без точек и наоборот. Уснуть не могла, все думала. Додумалась. Теперь усну.

– А читать кто будет?

– Ты.

– А мне это надо? – спросила Настя.

И сама же себе ответила – да, ей это нужно. Очень нужно. Хотелось разобраться в хитросплетениях, в которых запуталась Майя Сокольская. Она отправила Карину спать, а сама взялась за нежданно обретенную рукопись. Кто его знает, может, в руках у нее ключ к разгадке страшного преступления.

1984—1985 годы

1

Уборка урожая – дело святое. Выращивают его колхозники, а убирают все кто ни попадя – школьники, студенты и прочие шведы. Мне тоже «повезло» – попал под лозунг «Началу нового учебного года – ударный труд!». Думал, хоть на пятом курсе отдохну, ан нет – вперед и с песней. И во главе организованной толпы, гордо именуемой студенческим отрядом.

Командовал сей доблестной гвардией замначальника факультета, а меня и друга моего Макара взял к себе в помощники. Во-первых, по старой памяти. Во-вторых, мы уже по-настоящему взрослые люди, фактически офицеры – шутка ли, военную кафедру закончили, а по выпуску из института получим лейтенантские погоны. Короче говоря, парни мы хоть куда. И не важно, что с экономического факультета, где в подавляющей своей массе учатся девушки разных мирных народностей. Всякие там «горные геологи», «металлурги» и «электромеханики» нас, парней-экономистов, за людей не считали и даже слагали о нас всякие гадости. Поначалу мы с Макаром обижались, даже всерьез подумывали о том, чтобы перевестись на другой факультет, но потом привыкли. Тем более что к пятому курсу оскорблять нас уже было некому. Вернее, желающие бросить камень в наш огород, может, имелись, но реальных поползновений в нашу сторону не наблюдалось. В прошлом году я стал бронзовым призером всесоюзного студенческого турнира, Макар же стал чемпионом области. Мы хоть и «экономисты», но при этом мастера спорта по дзюдо и нас лучше не задевать.

Андрей Данилович, как водится, толкнул политически грамотную речь. «Товарищи студенты! Родина ждет от вас трудового подвига!» И далее в духе «все для фронта, все для победы». Знал я, что это за фронт такой. С утра до вечера в погоне за картошкой – раком через все поле. Комбайн роет, а ты по уши в грязи вслед за ним. Приятного мало, но настроение тем не менее отличное. Сентябрь, чудесная погода и бабы в «бабье лето». Девушек много. Первокурсницы и второкурсницы – все с экономического. Ребята тоже были, но, естественно, мы с Макаром рассматривали их исключительно в качестве тягловой силы. Чего, конечно же, не скажешь о девушках, тем более о тех, которых мы имели честь лицезреть перед собой. Ведь мы с Макаром стояли рядом с Данилычем, лицом к строю, так сказать. Начальство, раскурить его через коромысло.

Особенно хороши были первокурсницы. Возможно, мне так только казалось – в силу чувства новизны. Всех второкурсниц я знал в лицо, а кое с кем из них даже имел... ну, скажем так, романтические отношения. А первокурсницы для меня сплошные «иксы» да «игреки».

Одна из них так просто прелесть. Вроде бы ничего особенного: лицо как лицо, фигура как фигура, а какой-то магнит в ней – глаз не оторвать. А вроде бы и выглядит нелепо – косынка, брезентовая ветровка, трикотажные штаны, заправленные в резиновые сапоги. Другое дело – Майя. Она хоть и не Плисецкая, но фигуркой никак не хуже знаменитой балерины. Такая же волнующая и грациозная. Ну и, конечно же, красивая и эффектная. Яркая красная курточка ниже пояса, на голове игривая беретка того же цвета, веселая юбка в клеточку, белые колготки, изящные синие сапожки – не сразу и поймешь, что из резины. Глядя на нее, не скажешь, что битва за урожай входит в ее планы на ближайшее будущее. Ни дать ни взять Красная Шапочка, и сама как пирожок – так и хочется съесть. Всем хочется. Но не мне.

В принципе, я бы от нее не отказался. Что уж тут и говорить, Майя – самая красивая девушка из тех, кого я когда-либо знал. Но не лежала у меня к ней душа, не было того трепетного, зовущего в омут с головой чувства. Ну, красивая и красивая. А еще доступная. В прошлом году у нас был с ней небольшой роман. Все как положено – кино, вино и домино в постели. Внезапно все началось, внезапно и закончилось. Она закрутила амур с каким-то мальчиком из госуниверситета, а я целиком переключился на сдачу летней сессии. Прошло лето, начался новый учебный год, и можно начинать все сначала. Похоже, именно так и думает Майя – глаз с меня не сводит, интригующе улыбается. А глаза голубые, как небо в ясную погоду. Но Майя меня мало волнует. Мой взгляд сам тянется к первокурснице, которую мог бы назвать незнакомкой, хотя знаю, как ее зовут. Евгения, или просто Женя. Вот если где и есть женская изюминка, так это в ней. Или даже фунт изюму.

Но если б не было волнующей первокурсницы, я все равно бы нашел куда смотреть, лишь бы пореже встречаться взглядом с Майей. Само место, куда наш отряд определили на постой, располагало к созерцанию окружающего пейзажа. Прекрасное место, некогда величественное, а ныне бесхозно-запущенное. Это была старинная графская усадьба.

Красивое темноводное озеро, на крутом берегу которого, словно на постаменте, возвышается самый настоящий дворец. Роскошный шестиколонный портик с высоким фронтоном и куполом, парадная белокаменная лестница, тянущаяся до лодочной пристани, полуразрушенная церковь с колокольней без колокола, архитектурно-парковый ансамбль с фонтанами и павильонами. От былого великолепия здесь мало что сохранилось, но все равно усадьба производила впечатление если не ошеломляющее, то близкое к тому. Если закрыть глаза, то совсем нетрудно будет представить, как выходит из дворца барин-самодур Троекуров в роскошном, расшитом золотом халате, как прогуливается по парку его дочь, кисейная барышня Маша, как подкрадывается к ней «мусье Бопре». «Тихо, Маша, я Дубровский». Но, похоже, здесь есть своя Маша, то бишь Евгения. И свой поручик Дубровский, то бишь я, Всеволод Сокольский. Только вот Данилыч на Троекурова никак не тянет. Сейчас толкнет речь, расквартирует народ, закроется в своем кабинете, хряпнет на ночь бутылку дешевого коньяка, а там и трава не расти. Уж я-то это знаю, не впервой с ним «детей крещу». Правда, здесь, в этом чудном местечке, нам бывать еще не приходилось.

Да и не могли мы здесь бывать. Еще в прошлом году здесь размещался филиал какого-то техникума, который этим летом целиком и полностью перебазировался в новое здание где-то в областном центре. А брошенную усадьбу выделили пока под студенческий отряд. Что будет дальше, неизвестно. До города далеко, вокруг одни леса да поля. А сам дворец нуждается в капитальном ремонте. Может, и начнутся здесь реставрационные работы, но уже после нас. Как говорится, после нас хоть потоп.

Данилыч распустил отряд. Мальчики направо, девочки налево. То есть одни будут жить в правом крыле здания, другие в левом. Но это про мальчиков, которые приехали работать вместе с девочками. Мы же с Макаром приехали командовать. А это вам не мордой в грязь. Мы должны были разместить девушек в отведенном для них помещении, накормить и, пожалуй, обогреть. Поэтому мы повели наших красавиц во дворец. Увы, никто не ударил в литавры при нашем появлении. Хотя бы мазурку кто сыграл. Но некому. Пусто во дворце. И совсем неуютно. Двусветная полукруглая зала в центре, мрачные залы парадных анфилад. Никакой тебе позолоты, никаких хрустальных люстр, бронзовых статуй и ваз из тонкого фарфора, зато всякого хлама в избытке. Выбитые окна, изуродованная лепнина, замазанные краской настенные росписи.

– Безобразие, – громко прозвучал чей-то девичий голос. И уже тише: – Вандализм, варварство.

Макар возглавлял шествие, а я его замыкал. Мы оба уже успели побывать здесь, знали, куда вести девушек. И девушки знали, что в большой семье клюв нужно держать по ветру. Зазеваешься и прощелкаешь лучшую комнату, лучшую койку. Как бы на раскладушке спать не пришлось или даже на голом полу. Поэтому возмущенный голос никого не остановил. Толпа пошла дальше, и я бы по инерции проследовал за ней, если б не увидел, кого именно возмутило безобразное великолепие дворца. Это была Женя. Она стояла посреди главного зала и с интересом смотрела вверх под самый купол.

Она была возмущена, но вместе с тем ее завораживало хоть и унылое, но все же величие давно ушедшей эпохи.

– Что-то не так? – стараясь не выдавать своего к ней интереса, внешне бесстрастно спросил я.

– Да все не так! – сердито отозвалась она. – Какая здесь раньше красота была! А что сейчас?

– Бардак всего-то.

– Мягко сказано.

– А тебе сейчас мягко стелиться надо.

– Чего? – оторопело уставилась на меня Женя.

– Кроватей мало, раскладушек еще меньше. Гамаков вообще нет. Два варианта на выбор – или на полу спать лежа, или стоя, как лошадь. Тебе что больше нравится?

– Мне больше нравится кровать.

Она повернулась ко мне спиной и продолжила по своей воле оборванный путь.

– Боюсь, что уже поздно.

Я не ошибся. Лучшие комнаты левого крыла были уже заняты дружными и давно притершимися друг к дружке второкурсницами. Комнаты похуже, но с койками и раскладушками, разобрали самые расторопные первокурсницы. Осталось только две комнаты, где вообще не было ничего. Только статуи, в которые превратились зазевавшиеся мисс. Сейчас очнутся. Очнулись. И начался такой гвалт, что нам с Макаром пришлось спасаться бегством. К счастью, в тот же день нам удалось раздобыть кучу старых запыленных досок, из которых можно было соорудить лежаки. Этим мы и озадачили парней-первокурсников, а их койки передали девушкам. Не знаю как кому, но я решил, что это был вполне справедливый ход с нашей стороны.

Я лично позаботился о том, чтобы Жене досталась хорошая кровать. Но при этом она осталась в самой дрянной комнате из тех, что имелись в наличии. Окно, более чем наполовину заложенное кирпичом, выбитые стекла, обвалившаяся штукатурка, аварийный потолок, пятна масляной краски на полу. В этой комнате свободно могло поместиться человек семь-восемь. Но, кроме Жени, здесь обосновалась всего лишь одна девчонка. И, надо сказать, довольно-таки симпатичная. Курносая шатенка с кокетливыми завитушками. Люся. Как я понял, Макару она понравилась. А мне нравилась Женя. И неудивительно, что в голову закралась крамольная мысль. Грешным делом я подумал, что мы с Макаром могли бы забрать девушек в свою, самую лучшую комнату из тех, которые имелись в мужской половине здания. Но я даже не стал развивать эту тему. Во-первых, девушки могли отказаться, а во-вторых, за такое самоуправство мы бы могли получить по шапке от того же Данилыча.

И все же я предложил девчонкам сменить жилье.

– А то как бы потолок на голову не рухнул, – предостерег я.

– И куда нам теперь деваться? – с интересом посмотрела на меня Женя.

– Ну, в соседнюю комнату, скажем девчонкам, они потеснятся.

– Потеснятся, а потом проклянут, – хмыкнула Люся. – Нет уж, мы лучше здесь.

– А может, нам во флигель перебраться? – непонятно, то ли в шутку, то ли всерьез спросила Женя.

– В какой флигель? – не сразу сообразил я.

– Ну, можно в северный, можно в южный. В одном должно быть восемь комнат, в другом... э-э... кажется, одиннадцать.

– Ты откуда знаешь? – удивился Макар.

– Ну, слышала как-то, – пожала плечами Женя. – У меня отец краеведческим музеем заведует. Я фотографии этой усадьбы видела, ну, старинные, когда все красиво было. Это сейчас разруха, а тогда... Раньше здесь было имение графа Сокольского.

– Какого графа? – встрепенулся я.

– Сокольского. А что? – удивленно посмотрела на меня девчонка.

– Моя фамилия Сокольский.

– Интересно.

– Но я не граф.

– И все равно интересно.

– Очень-очень интересно, – развеселился Макар. – Может, объясните нам, комсомолец Сокольский, свое дворянское происхождение, а? А ну признавайся, социально чуждый элемент, блин!

Это была всего лишь хохма. Но мне стало немного не по себе. Дворянское происхождение, графская фамилия – ни дать ни взять пережитки прошлого. Ничего, казалось бы, серьезного. Чай, не при Сталине живем. Да и социальные грани между представителями разных классов давно стерлись. Но если разобраться, то не так уж все и просто. Комитет госбезопасности не дремлет, и в комитете комсомола может найтись какая-нибудь воинствующая бяка. Заподозрят во мне графского потомка – все, можно распрощаться с мечтой о блестящей карьере. В лагеря, конечно, не сошлют, но палки в колеса вставить могут. Хотя вряд ли ко мне можно будет приклеить дворянский ярлык. Фамилия фамилией, а мать у меня самая что ни на есть политически зрелая и, что еще важнее, активная личность. Председатель профсоюзного комитета крупнейшего в стране свинцово-цинкового комбината. И фамилия ей в том ничуть не помеха.

– Эй, что с тобой? – всполошился Макар. – Я же пошутил.

– А вдруг я и есть тот самый социально чуждый элемент? – через силу улыбнулся я.

– Да будет тебе.

– А чего вы так забеспокоились? – удивленно спросила Женя. – Я бы, например, радовалась, если бы у меня вдруг обнаружились дворянские корни. Но их у меня нет. Прадед рабочим был, дед рабочим, отец тоже рабочим начинал, это он уже потом на истфак поступил.

– А я про своего деда ничего не знаю, – обескураженно покачал головой я.

– У отца мог бы спросить. Или у матери.

У отца я спросить ничего не мог. Не было у меня отца. Мама говорила, что он летчиком был и разбился еще до того, как я родился. Но в эту сказку про летчика я давно не верю. Хотя виду не подаю. А зачем расстраивать мать? Она и без того несчастная женщина. Только делает вид, что у нее все хорошо, все замечательно. Но я-то знаю, как она по ночам плачет.

– Спрошу, – буркнул я.

И тут же, чтобы сменить тему, спросил:

– Что ты там про флигели говорила?

– Ну, в одном восемь комнат, в другом, кажется, одиннадцать. Только там окна заколочены, я видела. И галереи разрушены.

– А может, сходим? – предложил Макар. – Сейчас у нас дел по горло, а к ночи освободимся. И сходим. Ну, сколько там комнат, посчитаем.

– Ночью?! – поежилась Люся.

Макар же только того и ждал. Подсел к ней на кровать как ни в чем не бывало, обнял ее за плечи, привлек к себе. Понял, пройдоха, что девчонка нуждается в надежной мужской поддержке, вот и подсуетился. А она и не возражает. Сама к нему не жмется, но и его не отгоняет.

– Ночью страшно, – покачала головой Женя. – Не знаю, как в северном, а в южном с привидением можно повстречаться.

Она сказала об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Ни капли суеверного ужаса в глазах. И никакого намека на то, что она тоже нуждается в крепком мужском плече. Увы, у меня пока что не было повода ее обнять и прижать к себе. А я бы не отказался.

– Да ладно тебе! – Зато Макар намертво прикипел к Люсе, та и рада.

– Ну, мне отец говорил. Ходили слухи.

– Что за слухи?

– То ли в семнадцатом году, то ли в восемнадцатом резня здесь была. Поместные крестьяне восстали против своих хозяев. Старый граф тогда на фронте был, точно не скажу – то ли против немцев, то ли против большевиков.

– Но уж точно не против белых, – усмехнулся Макар.

Я ничего ему не сказал. Но так на него глянул, что он сам приложил палец к своим губам.

– Так вот, старого графа не было, зато был молодой. Михаил, Михаил. Э-э, если отца звали Юрием... э-э, отчество не помню. А сын, значит, Михаил Юрьевич. В общем, его убили вместе со всей семьей. Погибла и жена старшего сына, который также был на фронте.

– И сколько у него сыновей было?

– Да вроде бы трое. Один совсем маленький, даже не скажу, сколько лет. А звали его... звали его Всеволод. Да, кажется, так. Так вот, Всеволоду Юрьевичу повезло. Он успел скрыться вместе с матерью. Она же увезла, а может быть, где-то спрятала и фамильные драгоценности. Есть сведения, что они эмигрировали, кажется, во Францию. А взрослого сына графа, внуков и невесток закололи вилами. В том самом южном флигеле. Они забаррикадировались там, но взбесившиеся грабители все равно их достали.

Кстати сказать, меня самого зовут Всеволодом. Но я не стал заострять на этом внимание и скромно промолчал. Зато Люська открыла рот:

– Грабители? Ты же говорила, что крестьяне, – напомнила она.

– А по-твоему, крестьяне не могли быть грабителями?

– Грабители – это одно, а классовая ненависть – совсем другое!

– Если бы. Им графские богатства нужны были.

– И откуда ты все знаешь? – съязвила Люся.

– От верблюда, – надулась Женя.

Я подавленно молчал. А что, если я в самом деле имею какое-то отношение к графской семье? Что, если это моего деда убили в южном флигеле? И вообще, все, о чем рассказывала Женя, казалось мне безумно интересным. Графское поместье, дворец-усадьба, Гражданская война, взбесившиеся крестьяне. А еще фамильные драгоценности – золото, брильянты, рубины, жемчуг.

2

Ночь, за окном светит луна. Но уж лучше кромешная темнота, чем это. Луна сама по себе наводит страх и тоску. А еще эта страшная быль о заколотых вилами людях.

Это все Макар. Это он потащил нас в южный флигель. Ночью, под впечатлением страшного рассказа. И делал он это нарочно. Как еще объяснить то, что этот жук подготовился ко всему заранее. Взломал заколоченную досками дверь во флигель, отыскал самую лучшую комнату – единственную, где в окнах сохранились стекла. Тайком пронес сюда два лежака. А потом уже повел нас, легко сбив с двери самим же на сопли посаженные доски.

И вот мы в этой комнате. Макар с Люськой жмутся друг к другу на одном лежаке, мы же с Женей на другом – но не жмемся, даже за руки не держимся. Вроде бы я не робкого десятка, но смелости мне в общении с ней не хватает явно. Даже не пытаюсь приставать к ней, как будто точно знаю, что из этого ничего не выйдет. А я не хотел, чтобы она мне отказывала. Поэтому и не домогался. Не лезь в воду, если боишься утонуть.

– Жень, а почему ты думаешь, что здесь водятся привидения? – спросил Макар.

– Детские сказки, – улыбнулась она. – Неужели ты не понял?

– А если не сказки? Если взаправду? – покрепче прижимаясь к Макару, спросила Люська.

Она и в самом деле была напугана. Но это состояние скорее нравилось ей, чем наоборот. Страх приятно щекочет нервы, а рука Макара тем временем щекочет внешний выступ бедра. А там, глядишь, до внутренней части доберется.

– Мы в позапрошлом году в студенческом лагере были, – сказал Макар. – Озеро, волейбол, все такое. В домиках жили, да, Сева?

– Жили, – кивнул я.

– Страхи всякие на ночь рассказывали. Ну, ведьмы там всякие, русалки. И что?

– Что? – повелась на затянувшуюся паузу Люська.

– Была русалка. Колька Шмаков погулять на озеро вышел ночью, смотрит, девчонка на пляже лежит. Ну, лежаки, на которых загорают. Точно такие лежаки, на которых мы сейчас сидим. Ага, так вот, смотрит, девчонка в чем мать родила. А красивая. Ну, слово за слово. В общем, в самый разгар она вдруг в покойницу превращается и давай разлагаться.

– Да ну! – в ужасе воскликнула Люська и вцепилась в Макара так, как будто он был оберегом от нечистой силы.

Хотел бы я, чтобы и Женя ко мне так же крепко прижалась. Но...

– Врет он все, ваш Колька, – саркастически усмехнулась она.

– Да ладно, врет. А помнишь, мы у Мишки в гостях были, ну, прошлой весной? – обращаясь ко мне, спросил Макар. – Отец у него в загранку ходит, видеомагнитофон привез. А там еще фильм ужасов, на английском, правда. Но все равно до жути страшно. Так вот, Ирку Оськину вампир в подъезде поймал. Она домой возвращалась, а тут это. Клыки – во! Глазищи – во! Как вцепился ей в горло. Ирка потом в больнице долго лежала.

– Кошмар! – вне себя от страха пробормотала Люська.

А Макар продолжал заливать.

– Ирка обещала к нам подъехать. Ну, посмотреть, как мы живем. А знаешь, зачем?

– Ты же сам сказал – посмотреть, как мы живем, – как мышонок пискнула Люська.

– Ну да! Это всего лишь предлог! Ты еще молодая, не знаешь, что те, кого вампир укусил, сами вампирами становятся. Ирка приедет кровь нашу пить, поняла?

Врал он безбожно, но как убедительно! Признаться, мне даже стало немного не по себе. Зато Жене хоть бы хны. Слушает Макара, смотрит на него как на полного кретина и скептически улыбается.

– А почему она вампиром стала? – чуть ли не завывающим голосом вопросил Макар. – А потому, что фильм про вампиров смотрела! Сама на себя вампира вызвала! Так что ты, Женечка, не права! Не надо нам было про привидения рассказывать!

– Не надо было! – снова пискнула Люська.

– А вдруг они сейчас за нами придут?

– Вдруг!

– Зря мы сюда пришли!

– Зря!

– Уходить надо!

– Надо!

Макар толкнул лозунг, но сам остался на месте. И удержал вскочившую было Люську. Приложил палец к губам:

– Тсс! Там кто-то ходит!

И в этот момент резко открылась дверь.

– А-а! – взвизгнула ошалевшая от страха Люська.

Даже я вздрогнул, хотя знал, что все идет по сценарию. Как ни крепилась Женя, но и она испугалась и даже прильнула ко мне в поисках защиты. А я не растерялся, обнял ее за плечи. Макар хоть и придурок, но котелок у него варит.

Дверь открылась, и Люська снова заголосила, увидев, как мимо нее по темному коридору прошмыгнуло что-то белое. И дверь тут же закрылась. А спустя пару-тройку мгновений по ней ударили молотком.

– Ну и что это такое? – возмутилась Женя.

– Гвозди заколачивают, – в показном ужасе пробормотал Макар. – В дверь. Кажется, я знаю, зачем.

– Зачем? – словно на последнем издыхании спросила Люська.

– А затем! Гвозди в наш гроб вколачивают, вот зачем!

– Ну, знаете! – вспылила Женя.

Кажется, она поняла, что происходит на самом деле. И даже попыталась встать. Но не смогла. И я здесь был совершенно ни при чем. Онемевшие от страха ноги отказывались держать ее тело, а вместе с тем и умную и смелую голову.

Еще несколько ударов, и все стихло. Но Макар продолжал нагнетать кошмар.

– До утра нам лучше отсюда не уходить.

– Не уйдем.

– Если выживем, то утром сами выйдем.

Я удивлялся, как вообще Макар мог говорить. Люська с такой силой вцепилась в него, что у него должно было отказать дыхание.

– А что, можем и не выжить?!

– Да черт его знает! Все может быть!

– Но я не хочу умирать, – в панике пробормотала она.

– Да ты не бойся, я тебя в обиду не дам.

Какое-то время Макар молчал, тиская в своих объятиях насмерть перепуганную Люську. Я же, в свою очередь, обнимал Женю. Она не пыталась вырваться из моих объятий, но и признаков жизни не подавала. Ей было страшно, но защиты на моей груди она не искала.

– Умереть не страшно, – обращаясь к своей подружке, едва слышно сказал Макар. – Страшно умереть, если ни разу... Ну, ты меня поняла.

Я не знаю, поняла Люська его или нет, но он продолжал:

– Но мне совсем не страшно. У меня было. А у тебя?

– Нет. Ни разу.

– Тогда девственницей умрешь. Жаль, в жизни нужно все попробовать.

– Я не хочу, – прошептала Люська.

– Меня не хочешь?

– Умирать не хочу.

– А меня?

Она ничего не ответила. Но подозрительные шорохи, которыми сопровождались движения Макара, свидетельствовали о том, что он был близок к своей цели. Он – добрый малый и не позволит девушке умереть девственницей.

– А у тебя был парень? – спросил я у Жени.

Казалось, вопрос завис в воздухе. Но все же ответ прозвучал:

– Почему был? Он и сейчас есть. В армии служит.

– Ну, я не в том смысле. У вас что-нибудь было?

Женя меня поняла. И возмутилась. Вырвалась из моих объятий и даже повела плечом так, как будто собиралась влепить мне пощечину. Но не стала распускать руки, ограничилась устным порицанием:

– Дурак!

– Извини, – повинился я и снова обвил ее руками.

Она не попыталась вырваться, но спросила, в упор глядя на меня:

– Зачем?

– Нравишься ты мне.

– А ему Люська нравится, да? – саркастически усмехнулась она, взглядом показывая на молча копошившуюся пару.

Похоже, Макар уже залез к ней под юбку, и не только руками. Темнота разъедала силуэты их тел, но все равно можно было догадаться, чем они занимаются. А если Люська еще и стонать начнет... Мне стало неловко – и за друга, но прежде всего за себя. Известно, что от сессии до сессии живут студенты весело. Мы с Макаром уже пятый год учимся, и такой вот тихий, но явный разврат для нас дело, в общем-то, привычное. И не такие оргии в общаге устраивались. Но ведь Женя совсем молодая, еще даже учиться не начинала. Ей такой идиотизм в новинку.

– Ну и чего ты застыл? – тихо, но с нажимом спросила она. – Давай, начинай! Я же тоже девственница. Я же тоже не могу умереть нецелованной! Ну чего ты как не живой, а?

Если бы она действительно хотела... Но я-то понимал, что Женя всего лишь провоцирует меня, чтобы я показал ей свою идиотскую сущность.

– Да ладно тебе, – смущенно буркнул я.

– Скоты!

Женя оттолкнула меня, вскочила на ноги и уверенной походкой приблизилась к двери.

– Устроили тут спектакль!

Двумя руками толкнула дверь, и та с трудом, но поддалась ее усилиям. Видимо, не очень старались подговоренные Макаром ребятки, слабо прибили доску с той стороны.

Женя открыла дверь и выскочила в темный коридор. И некому было ее остановить – все «привидения» давно испарились. Женя шла так стремительно, что я смог нагнать ее только на лестнице, по которой она спускалась на первый этаж. Нещадно скрипели прогнившие ступеньки, где-то рядом с шумом обвалилась штукатурка с потолка, но это были естественные звуки, ничего общего не имевшие с нечистой силой. И все равно было чуточку страшно.

В былые времена из южного флигеля можно было сразу попасть в левое крыло основного здания. Достаточно было пройти метров семь-восемь по изогнутой дугой галерее. Но сейчас этот путь сообщения был полностью разрушен. Поэтому нам с Женей пришлось выйти на свежий воздух. Здесь я и успокоился. Теплая светлая ночь, мягкий ветерок чуть слышно ласкает листья деревьев, от Темного озера приятно тянет легкой прохладой. И хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть разруху. Но, увы, от этого никуда не деться. Сколько лет усадьбой владели вандалы. Бесхозно владели, наплевательски.

– Субботник надо бы организовать, – сказал я.

Но Женя даже ухом не повела. Хоть и медленно, но уверенно она шла по направлению к парадному входу дворца. К себе в комнату возвращается. Чтобы меня не видеть.

– Субботник, говорю, организовать надо, – повторил я. – Мусора во дворе много, убраться бы.

На этот раз я добился своего.

– И привидения разогнать! – злой насмешкой ответила она.

Не самая лучшая реакция на мое предложение, но уж лучше что-то, чем ничего.

– Да ладно тебе! Сама привидения выдумала! Никто вас туда силой не тащил!

Женя остановилась и порывисто повернулась ко мне:

– Интересно было, потому и пошли! А вы цирк там устроили!

– А ты уверена, что это был цирк? – с осторожной насмешкой на губах спросил я. – Может, в самом деле привидения, а?

– Ну да, конечно! – Женя готова была поднять меня на смех.

Но это был бы истерический смех. Она догадывалась, что стала жертвой розыгрыша. Но в то же время и сомневалась. А вдруг привидение было настоящим?

– А давай вернемся? – предложил я.

– Зачем?

Я видел, что сомнения одолевают ее. И не верит она в привидения, а все равно возвращаться страшно.

– Ну, там же твоя подруга осталась. А чем они там с Макаром занимаются, а?

– Чем, чем. Это их личное дело.

– Ей страшно, а Макар пользуется ею, – подзуживая, продолжал я.

– Ну да! Она мне говорила, что сама хочет с Макаром, – начала было она, но запнулась и замолчала.

Впрочем, и без того было ясно, что она хотела сказать. Люська сама была не прочь опрокинуться вместе с Макаром.

– Что, не надо им мешать? – спросил я.

– Не надо, – кивнула Женя и отвела в сторону глаза.

– Тогда зачем этот марш протеста? Ничего же страшного не произошло! Ну, любит мальчик девочку...

– А если б ты воспользовался моим страхом?

– Но тебе же не было страшно.

– Было!

– А я, дурак, не воспользовался.

– Был бы дураком. Если бы я этого хотела, – усмехнулась она.

– Но ты не хотела. А если б хотела, то никогда бы об этом не сказала.

– Ты страшный пошляк!

– Страшный пошляк? Или страшный сам по себе?

Я вдруг понял, что мы уже не стоим на месте. Мы шли по направлению к лодочной пристани, но не через парадную лестницу, а по дорожке из старинной, но изрядно попорченной плитки.

– Сам знаешь, что не страшный, – опуская голову, смущенно сказала она. И пасмурно добавила: – Но я тебя боюсь.

– Почему?

– Потому что я не из тех, в кого влюбляются такие парни, как ты.

– Какие такие?

– Ты хочешь, чтобы я исполнила дифирамбы в твою честь? Обойдешься! И вообще, мне уже пора.

– Куда, в озеро?

– При чем здесь озеро? Домой. То есть в общежитие.

– Да, но ведешь-то ты меня к озеру.

Женя остановилась. Как будто только что заметила, куда ведут ее ноги.

– Это ты меня ведешь, – сказала она и вымученно улыбнулась. – Утопить хочешь?

– Я что, похож на злодея?

– Нет, ты похож на Дон-Жуана. Такой же... Э-э... Ветреный.

– А еще какой?

– Какой надо!

– Кому надо? – не унимался я.

В результате чего Женя окончательно смутилась и замолчала. Но назад к дому не повернула. Мы вместе вышли на полуразрушенную пристань. Обломки каменных блоков, торчащие наружу железные прутья арматуры, снесенная наполовину башня. Одним словом, печальное зрелище. И опасное. Казалось, что в любое время под ногами может обвалиться каменная плита, а то и рухнуть на голову вторая, пока что еще целая башня-маяк.

Похоже, я был не одинок в своих прогнозах о грозящей нам опасности. Я протянул Жене свою руку, а она в тот же момент подала мне свою. Мы взялись за руки, как будто это могло отвадить от нас беду. А может, она думала вовсе не об опасности. Да и я, признаться, думал о ней мало. Гораздо больше меня занимала мысль о самой Жене. Из головы не выходила брошенная ею фраза: «Я не из тех, в кого влюбляются такие парни, как ты». Что это, низкая самооценка или преувеличение моих достоинств? Конечно, я имел представление о собственной внешности. И знал, что нравлюсь девчонкам. Но почему я не могу влюбиться в Женю? Могу. Еще как могу!

– А у тебя что, правда есть парень? – стараясь скрыть наползающую досаду, спросил я. – Или это ты мне назло сказала?

– Назло, – кивнула она.

– Значит, нет никого, – облегченно вздохнул я.

– Назло. Правду назло сказала. Есть у меня парень. Он сейчас в армии. Его корабль в дальнем плавании. В каких морях, не знаю. Военная тайна.

– Так армия или флот?

– А что, есть разница?

– Ну вот, а говоришь, что парень служит. Нет у тебя никакого парня. И не служит у тебя никто. Есть разница между армией и флотом. В армии два года служат, а на флоте – три.

– Все правильно, Иван три года служить будет. Год почти прослужил, еще два осталось. А сколько в армии служат, я не знала. А тебе не нравится, что у меня парень есть? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Ну, есть и есть, – разочарованно пожал я плечами. – Но два года ждать, это же очень долго.

– Если любишь, то недолго.

– А ты его любишь?

– Люблю, – чересчур уж поспешно ответила она.

– Тяжело тебе будет. Девчонка ты красивая, а вокруг столько парней.

– Не так уж и много.

– А тебе что, меня одного мало?

– Не знаю. Может, даже слишком много. А то, что я красивая, это ты зря, – нахмурилась Женя.

– Не любишь комплименты?

– Не люблю лести. А ты льстишь. И я знаю, зачем. Я для тебя всего лишь очередное увлечение. Поиграешься и бросишь. Ладно, не будем об этом.

– А если это не игра? Если это серьезно?

– Боюсь тебя разочаровать, но я не дурочка, которую можно легко обмануть. И вообще, у меня есть парень.

– Ты его не любишь, – уверенно сказал я. – И он тебе не пара.

– Не тебе об этом судить.

– Мне! Нравишься ты мне. По-настоящему нравишься.

– Видишь озеро? – усмехнулась Женя.

– Вижу. И что?

– Вот в него и забрасывай удочки. А от меня отстань. Все, мне пора. Не провожай.

Женя ушла, но я даже не обернулся. Как стоял лицом к озеру, так и остался стоять. Не стал я удерживать ее. И вовсе не потому, что не хотел ее останавливать. Просто в моем положении не стоило этого делать. А то еще решит, что не я прав, а она. Ведь правота за мной. Ничего такого я не сказал, за что меня можно было так подло бросить одного на пристани. Сейчас Женя это осознает, осадит себя и вернется, чтобы сдаться мне на милость. А я уж тогда ее приласкаю и обогрею.

И я не ошибся. Не прошло и пяти минут, как за моей спиной послышались легкие шаги. Так могла ходить только девушка. А кто еще это мог быть, кроме Жени...

– Ты мне в самом деле очень нравишься, – не оборачиваясь, сказал я. – Ты необычная.

Она подошла ближе, молча взяла под руку, прижалась к ней плечом.

– И не собираюсь я тебя обманывать.

И не должен я был ее обманывать. Может, во мне отцовские гены бушуют, может, еще что, но мне нравилось кадрить девушек, играть с ними в игры, в финале которых, по природе вещей, могут быть дети. Но в случае с Женей меня тянуло на роль серьезного человека – не мальчика, но мужа. И я ее не брошу, как мой отец в свое время бросил мою мать. Я был уверен, что не брошу. Она действительно необычная девушка. Может, и не самая красивая, но меня это совершенно не смущало. Вот только пахнет она как-то не так. Вернее, очень хорошо пахнет. Тонкий волнующий аромат французских духов. Но Женя должна пахнуть иначе, ее запах – это уют и тепло домашнего очага.

– Не собираешься? Но ведь обманул.

Приятный девичий голосок заставил меня содрогнуться. Только сейчас я понял, кто стоял со мной и кружил мне голову ароматом дорогих духов. Это была Майя. Я невольно отстранился от нее, отступил назад, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации. Но передо мной действительно стояла Майя. Все та же красная курточка, но не было красной беретки. Красивые светло-русые волосы распущены, шикарными струями стекают с плеч. И юбки нет, отчего ее ноги, едва прикрытые курткой, казались бесконечно длинными. Стройные ножки и чертовски соблазнительные.

Она смотрела на меня ехидно-насмешливым и в то же время кокетливым взглядом.

– Обманул ты меня, Севочка. Обманул!

– Ну да! Скажи еще, что это я загулял с «золотым мальчиком»? – усмехнулся я.

Если уж разбираться в том, кто виноват в разрыве наших отношений, то винить следовало ее.

– Я загуляла. Но ведь ты меня не остановил.

Что верно, то верно. Не стал я бегать за ней, не умолял вернуться. Ну, было немного грустно оттого, что Майя меня бросила, но трагедии из этого я не делал. Знал, что скоро и думать о ней забуду. Так оно и оказалось. Потому что не было любви.

– А я что – придурок, чтобы за тобой бегать? – с чувством гордости за себя спросил я.

– И за кем ты теперь бегаешь? За той дурочкой с переулочка?

Мне совсем не понравилось это наглое вторжение в мою личную жизнь. Я сурово нахмурился.

– Это ты о ком?

– Видела я, за кем ты ухлестываешь, – пренебрежительно усмехнулась Майя. – Было бы что-то стоящее, а так обидно. Нашел, на кого меня променять.

– Это ты меня променяла.

– Что было, то было. Сейчас у меня никого нет. И не будет, если ты... – Майя нежно смотрела на меня. И ласково улыбалась. Я чувствовал, как мое сознание обволакивается убаюкивающими волнами ее очарования.

– Что я?

– Если ты будешь со мной, то мне никто больше не нужен.

– Пока не подвернется кто-нибудь более стоящий, – пытаясь стряхнуть охмуряющие чары, выдавил насмешку я.

– Ты ничего не понял, – укоризненно глянула на меня Майя. – С Игорем у нас ничего не было. Он, конечно, парень что надо. Но я ушла к нему только для того, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь на это. Честное слово, у нас ничего не было.

– Да мне как-то все равно, что у вас там было.

– Я вижу, что тебе все равно. Оттого мне и больно. Скажи, что ты меня любишь. Скажи, что жить без меня не можешь, – с нежностью заглядывая мне в глаза, попросила она.

Эта атака с ее стороны оказалась столь мощной, что я не смог ей противостоять.

– Ну, ты мне, конечно, нравишься.

– Уже лучше, – просияла она. – И ты меня любишь так же, как прежде.

– Разве я раньше это говорил?

Насколько я помню, мы с Майей не признавались друг другу в любви. Как можно было признаться в том, чего нет?

– Скажешь сейчас.

Она вплотную приблизилась ко мне, своими нежными невесомыми руками обвила мою шею. Головокружительное обаяние и пьянящий аромат красивой прелестницы, завораживающая сила колдовских чар. Я чувствовал себя Одиссеем, угодившим в любовные сети нимфы Калипсо. Попал, что называется. И поплыл.

– Ну чего ты молчишь? – нежно спросила Майя.

– Ты мне очень нравишься.

– Это ты говорил той. А меня ты должен любить.

– Ну, люблю.

– А если без «ну»?

– Люблю.

– А громче можешь?

– Могу.

– Так скажи.

– Могу!

– Не то. Скажи.

Я понял, что Майе давно пора закрыть рот. А способ, как это сделать, я знал. И применил его – впился в ее сладкие губы глубоким, затяжным поцелуем. Она обмякла у меня в руках, ее тело мелко задрожало. Я знал, что это значит. Майя возбуждена, и с ней можно делать все, что угодно. Но негде. Разве что отвести в свою комнату. А почему нет? Макар сейчас с Люськой. А когда вернется, мы с Майей будем уже под одеялом. О Жене я в тот момент не думал. Майя своим шумным появлением заглушила все мысли о ней.

О Жене я вспомнил на следующий день. Мы отправляли отряд на работы. Плановое построение, пламенная речь еще не похмелившегося Данилыча. В сей торжественной обстановке мы с Макаром должны были вручить каждой сестре по серьге, то бишь по казенному ведру. Получи, обрадуйся и распишись. Я стоял и посматривал то на Женю, то на Майю. Первая – далеко не самая красивая, можно даже сказать – бесфигуристая. Но было в ней нечто, от чего взметались ввысь чувства. И Майя. Первая красавица с великолепной фигурой и нежной, чуточку смугловатой кожей. Само очарование. Глядя на нее, я также испытывал прилив чувств. Но это скорее была бурная страсть, нежели тихая, но окрыляющая любовь. Не любил я Майю. Но, вспоминая прошедшую ночь, я чувствовал, как закипает во мне молодая кровь. Ведь сегодня Майя снова подарит мне сладострастную ночку, если, конечно, не разочаруется во мне.

Женя старалась не смотреть в мою сторону. Глазки опущены, губки поджаты. Такое ощущение, будто она знает, что произошло этой ночью. Такое чувство, будто она обижена не только на меня, но и на весь белый свет. Зато Майя смотрит на меня с мягкой загадочной улыбкой, в глазах ярко светятся радостные искорки. Она счастлива, что снова со мной. И что же мне теперь делать? Пытать счастья с Женей, рискуя потерять Майю. Или оставить Женю в тени своих чувств, чтобы вдоволь испить из страстного колодца, который сам поднимает из своих глубин и сам подает мне вкусную водицу. Я не знал, что делать. Я искал компромисс. А время бежало стремительно быстро. Данилыч уже толкнул речь, и первая девушка уже отделилась от общей массы, за ней потянулись и остальные. Вряд ли кого из них распирает от желания пройтись ударным трудом по колхозным полям, но ведра разбираются бойко. Все тот же принцип – в большой семье не щелкай. Ведер хватит на всех, но последним «воронам» может достаться дырявый инвентарь. Это как с семечками – наберешь полную горсть, сначала идут хорошие, а в конце всегда остаются мелкие и горелые.

Майя не торопилась. Знала, что ей достанется самое лучшее и, что самое главное, меньшее из всех ведер. Но точно такое же ведро я берег и для Жени. И она как будто почувствовала это, когда подошла ко мне.

– Я все знаю, – не глядя мне в глаза, с режущими нотками обиды в голосе пасмурно сказала она.

Я ей протянул одно ведро, а она взяла другое, первое подвернувшееся ей под руку. Кажется, с проржавевшим до дыр днищем.

– Что ты знаешь? – спросил я.

– Ты с ней был, – не оборачиваясь ко мне, ответила она и скрылась в толпе.

Я вопросительно посмотрел на Макара. Он знал, с кем я провел эту ночь. Он же и мог капнуть об этом Люське, а уж та... Но Макар недоуменно пожал плечами. Не мог он никому ничего сказать. Хотя бы потому, что четко знает, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Ведь в наших нелегких войнах на женском фронте всегда была важна конспирация.

В наших войнах. Сколько девчонок мы завоевали за последние два года! Макара до сих пор несло вдаль по амурным буеракам, а моя душа уже требовала остановки. Хватит с меня, пора остепениться. Тем более что есть вариант. Вернее, два. Или Майя, или Женя. Хорошо, если бы в нашей стране было разрешено многоженство. Честное слово, я бы не задумываясь взял в жены и ту, и другую. Женю для души, а Майю для тела. Но так нельзя. И что же делать? Ждать, когда Майя бросит меня? Тогда вопрос рассосется сам по себе. А она не из тех, кто блещет постоянством. Сегодня со мной, завтра с другим. А Женя будет мне верна. Я был уверен в этом на все сто процентов. Теоретически был уверен, потому как реально на данный момент мы с Женей были очень далеки друг от друга.

Майя взяла предложенное ведрышко изящно, двумя пальцами.

– Э-эх, доля моя горькая, – скорее в шутку, чем всерьез посетовала она.

Но, как бы то ни было, работать ей вовсе не хотелось. Кому охота целый день ишачить в поле да еще и по самые уши в грязи. К тому же я был уверен, что изящная и нежная Майя пришла в этот мир вовсе не для грубого физического труда. Кстати, в отношении Жени такая мысль у меня даже не возникала. Пожалуй, Женя из тех женщин, что и коня на скаку остановить смогут. Но это ничуть не умаляло ее достоинства.

– Ты мне поможешь? – снова в шутку и тихо спросила Майя.

Не задумываясь, я согласно кивнул. Как всякий начальник, я не обязан был ковыряться в грязи. В мою задачу входили учет и погрузка уже собранного картофеля. А если точнее, то руководство этим процессом. Так что в моих силах было помочь Майе. Чем, в сущности, я и занялся, как только мы оказались на поле.

Конечно, ей приходилось участвовать в битве за урожай. Но моими стараниями ее норма была снижена в добрых три раза. За одно собранное ведро я ставил ей не одну, а целых три галочки. То же самое я попытался проделать и в случае с Женей. Предложил ей свою помощь, но нарвался на грубый отказ.

– Свою красавицу обхаживай! А про меня забудь! Нет меня, понял?

Я все понял. И с той поры стал делать вид, что знать ее не знаю. Но вообще забывать о Жене я был не намерен. Мне уже было понятно, зачем я понадобился Майе. Ей нужен был не я, а моя помощь. И она добилась своего. Но как только все закончится и мы вернемся в город, она от меня отстанет. Тогда я целиком и полностью переключусь на Женю. А пока что я продолжал плыть по течению страстного соблазна, который являла собой Майя.

3

Мама смотрела на меня круглыми от удивления глазами:

– При чем здесь твой отец? Ты носишь мою фамилию.

В институт наш отряд вернулся в конце сентября, в субботний день. И я сразу же отправился на побывку домой, в славный город Электроцинк. Два часа на рейсовом автобусе от областного центра, и я дома. Встреча с матерью, встреча с младшей сестрой.

Лена ушла к подруге, а я грешным делом насел на мать. Коснулся если не запретной, то не очень желанной темы. Так уж сложилось, что в нашей семье не принято было лазать по ветвям нашего, так сказать, генеалогического древа. Древо-то вроде бы и было, но для меня оно – темный лес. И все потому, что у мамы не очень удачно сложилась жизнь. Меня она родила от одного мужчины, Лену от другого, но так ни разу и не побывала замужем. А ведь она не уродина какая-то и вовсе не гулящая. Красивая, ответственная женщина, член партии, душа трудового коллектива. А не везет ей с мужчинами. Из чувства такта я старался не лезть в ее личную жизнь. И даже предками своими не интересовался. Чувствовал, что и это может расстроить мать. Ведь сама она по собственной инициативе нам с сестрой ничего не рассказывала. Но в конце концов я приблизился к тому моменту, когда тайное должно было стать явным.

– Тогда почему у Лены другая фамилия?

– Так хотел ее отец, – ответила мама и смущенно отвела в сторону взгляд.

Я чувствовал, что этот разговор был ей, по меньшей мере, неприятен. Но не успокаивался.

– Значит, мой отец этого не хотел?

– Твой отец погиб в авиа... – начала было она, но запнулась – видимо, не захотела показаться смешной. – Да, его не очень интересовало, какая у тебя будет фамилия. А Василий Александрович был очень хорошим человеком.

Помню я этого Василия Александровича. Здоровенный дядька с вечно смеющимся взглядом и жесткими усами. Он хаживал к нам в гости и даже иногда оставался на ночь. А когда родилась Лена, даже встречал маму из роддома. Мне тогда лет десять было, и я уже все понимал. Думал, что их отношения закончатся свадьбой, но Василий Александрович вдруг куда-то подевался. В память о нем осталась только Лена с его фамилией.

– Уверен, что и мой отец был хорошим человеком, – сказал я, чтобы сгладить ситуацию. – Плохого бы ты не полюбила.

– Да, он был хорошим человеком, – опечаленно вздохнула мама. – Но он умер. Для меня умер. Но если ты хочешь увидеться с ним...

– Не хочу, – мотнул я головой. – Меня совсем не интересует человек, который не хочет меня знать. У меня есть ты, и я тебя очень-очень люблю.

– Спасибо, сынок, – растрогалась мама и нежно погладила меня по голове.

Так она делала в детстве, когда хотела приласкать меня, утешить. Мне уже двадцать два года, но рядом с ней мне до сих пор хочется быть маленьким ребенком. Наверное, это нормально. Все-таки она мама, самый родной человек. Кому я могу еще довериться, как не ей. Но сейчас я хотел быть взрослым. Я хотел знать то, о чем должен был узнать гораздо раньше.

– Я хочу знать, кем был мой дед, – чеканя каждое слово, сказал я.

Мама задумалась, нерешительно посмотрела на меня:

– Не знаю, должен ты это знать или нет.

– Должен.

– Да, наверное. Ты уже достаточно взрослый. Родилась я в тридцать шестом, а в тридцать седьмом арестовали отца. В сороковом нам сообщили, что он был убит. Пытался бежать, но... Мама боялась, что за ней тоже придут. Может быть, поэтому в сорок первом добровольцем ушла на фронт. В том же году и погибла. Я воспитывалась в детдоме.

– За что деда арестовали?

– Не знаю. Мама об этом не говорила. Но говорила, что он ни в чем не виновен.

– Может, виной дворянское происхождение?

– Кто тебе такое сказал? – встрепенулась мама.

– Ну, как бы тебе сказать... Знаешь, где мы на картошке жили? В усадьбе графа Сокольского.

Мама разволновалась не на шутку. Достала из сумочки пачку сигарет. Она курила, но скрывала это от нас. Видно, хорошо ее проняло, раз она у меня на глазах схватилась за сигарету. Впрочем, она опомнилась, спрятала пачку. Но волнение не прошло.

– Да, это имение моего деда, – наконец-то решилась она. – Дед генералом у Врангеля был, в двадцатом году в Крыму расстреляли, старший сын где-то в Приморье сгинул, среднего убили в усадьбе вместе со всей семьей. Только бабушка моя уцелела и отец.

Все-таки тайное стало явным. Теперь я точно знал, что являюсь потомком знатного рода. Конечно, в реалиях современного мира мое происхождение не играло никакой роли и графской усадьбы мне не видать как своих ушей, но все равно было приятно осознавать, что у тебя дворянские и даже графские корни. Граф Всеволод Сокольский... раскурить через коромысло.

– А твоего отца как звали?

– Всеволод. Я назвала тебя в его честь.

– Я слышал, он вместе с матерью эмигрировал за границу?

– Я не знаю, где ты мог это слышать. Но моя бабушка умерла здесь, в России, от тифа. А моего отца определили в детский приют.

– А драгоценности? – ляпнул я.

– Какие драгоценности? – изумленно вытянулось лицо мамы.

– Фамильные. Я слышал, что графиня увезла с собой все фамильные драгоценности.

– Я не слышала, а он слышал. Не было никаких драгоценностей. Хотя, может, и были. Но поверь, мне о них ничего не известно. Ничего с тех времен не сохранилось. Ничего. Только память. И ту я постаралась стереть. Сначала было страшно за себя, затем за тебя, потом уже и за Лену. Времена-то какие были. Да и сейчас не все гладко. Андропов как гайки закручивал, Черненко помягче, но кто его знает, как дальше будет. Тебе лучше забыть о том, что я тебе рассказывала. Надо было мне фамилию сменить.

– Чего ж не сменила?

– Не хотела предавать отца. Мама же не сменила фамилию.

– А кто еще из Сокольских... э-э... сохранился?

– Не знаю. Мама говорила, что все погибли. Может, по линии двоюродного деда. Он тоже был Сокольским. Но я ничего о нем не знаю.

– Но имение принадлежало твоему родному деду?

– Да. И мама говорила, что он был полным в нем хозяином.

– А я его прямой потомок.

– Выходит, что так. Так что не будь революции, был бы ты сейчас графом Сокольским, – совсем невесело улыбнулась мама.

– И жил бы в усадьбе на берегу Темного озера.

– Забудь об этом. Мы живем в стране развитого социализма и свободного крестьянства, у нас нет князей, графов. В нашей стране человек ценится не по своему происхождению, а по своим способностям.

Что-что, а грузить мама умела не хуже Данилыча. А если точней – гораздо лучше, чем он. Не зря же она так высоко поднялась по профсоюзной лестнице. А раньше ударницей труда была, членом заводского парткома. Сознательная, идейно подкованная. И не скажешь, что ее дед был графом и белогвардейским генералом. И не надо говорить. Действительно, мы жили в стране развитого социализма и не должны были забивать свои умы пережитками прошлого. Так что никакой я не граф, а студент пятого курса экономического факультета, а через год стану офицером Советской Армии.

Странное дело, но раньше я вовсе не стремился к тому, чтобы стать офицером. О военном училище даже не думал. Поступил в институт, на факультет, которым руководила хорошая знакомая моей мамы. Шел, так сказать, по пути наименьшего сопротивления. А на третьем курсе вдруг пробило. В армию потянуло. Захотелось стать офицером, с чувством гордости за свою страну носить военную форму, служить Родине. Может, это во мне заговорили гены? Ведь мой прадед был военным, и один из его сыновей, судя по всему, тоже был офицером. И мой дед мог бы стать офицером.

То ли по зову крови, то ли по собственной воле, но меня тянуло на военную службу. И я стану офицером. Для этого вовсе не нужно заканчивать военное училище. После защиты диплома мне будет присвоено звание «лейтенант», а потом я отправлюсь в армию – офицером, по призыву на два года. И если понравится, останусь служить дальше, делать карьеру. А я уверен был в том, что мне понравится. Звучала во мне военная струнка.

Я спросил у мамы, как звали старшего брата ее отца и моего деда. Но она не ответила. Также не знала она, как звали второго брата, которого убили взбунтовавшиеся крестьяне. А Женя говорила, что его звали Михаилом. Значит, она знала больше, чем моя мама.

Если честно, меня не распирало от желания как можно более подробно узнать историю моего рода. В какой-то степени крамольная история. Время такое – меньше знаешь, крепче спишь. Зато теперь у меня появилась возможность обратиться за помощью к Жене. Последнее время она всячески избегала меня. Да я и не преследовал ее, потому как не хотел ссориться с Майей. Но сейчас Майя уже в городе, производственная норма ей больше не угрожает, и она в любой момент может бросить меня, как сделала это прошлой весной. Она оставит меня в покое, и тогда я с легкой душой смогу переключиться на Женю. Она, конечно, будет дуться, первое время гнать меня прочь от себя, но в конце концов сломается. Мы станем парой, зацементируем наши отношения. И тогда нас и водой не разольешь. Даже Майя не сможет разрушить наш союз.

Я вернулся в институт, поселился в общаге. И в первую же ночь снова оказался в постели с Майей. Она жила в городе с родителями, места в общежитии у нее не было, но это не помешало ей проникнуть в нашу с Макаром комнату и уложить меня в койку. Все бы ничего, но в половине одиннадцатого ночи мне пришлось выбираться из теплой постели и вместе с Майей тащиться через весь город – провожать ее домой. Я расставался с ней если не с надеждой, то с ожиданием конца нашего романа. Было предчувствие, что эта наша встреча последняя.

И, надо сказать, предчувствие меня не обмануло. Мы договорились о встрече на следующий день, но Майя тем вечером на свидание не пришла. Увидел я ее утром, в институте. Мы встретились с ней взглядами, но друг к другу не бросились. Она сокрушенно пожала плечами и многозначительно отвела в сторону взгляд. Я понял, что у нее появился другой парень. Не сказать, что я страшно обрадовался, но и не очень огорчился. В конце концов произошло то, что и должно было произойти.

Но не успел я мысленно распроститься с Майей, как она снова бросилась мне на шею. Это случилось на третий день нашего негласного разрыва. Она сама подошла ко мне в коридоре института. Как обычно, эффектно красивая и потрясающе обаятельная. Мягкая улыбка, повинный наклон головы, извиняющийся взгляд.

– Врать не буду, – с ходу начала она. – Я встречалась с Игорем.

– Желаю счастья! – ехидно усмехнулся я.

– Ты не понял. Он сам меня нашел, пригласил в ресторан.

– Ну да, со мной какие рестораны. Зато с ним...

– Да плевать я хотела на эти рестораны! Я поняла, что влюбилась в тебя. Да, влюбилась! По-настоящему. Не нужен мне никто, понимаешь? Только ты.

Глядя ей в глаза, я понял, что она говорит правду. На меня смотрела безоглядно влюбленная женщина. Признаться, меня проняло, и я проникся всей важностью столь интригующего момента.

– Ты же меня тоже любишь? – с надеждой на твердое «да» спросила она.

И она получила ожидаемый ответ. Не мог же я отказать во взаимности самой красивой и к тому же всерьез влюбленной в меня девушке. Может, и не было в моем сердце того всепоглощающего чувства, которое сводит с ума по-настоящему влюбленных мужчин. Но я решил, что это чувство обязательно появится. Ведь Майя самая лучшая. Меня смущало ее легкомысленное отношение к жизни, но если это пройдет, она станет мне во сто крат дороже.

Мы снова стали встречаться. Опять запирались по вечерам в комнате, которую я занимал в общежитии. Иногда я ходил к ней домой. А чем дальше заходили наши с ней отношения, тем чаще я бывал у нее. И с родителями ее познакомился. Пожалуй, ее мама была не в самом большом от меня восторге, но и не пыталась отвадить от меня свою дочь.

Это случилось холодной декабрьской ночью. Я попрощался с Майей и направился к троллейбусной остановке. Прошел половину пути, когда дорогу мне перегородила невесть откуда взявшаяся «Волга».

Из машины вышли трое. Руки в брюки, наглые морды, искривленные презрительными ухмылками. Никаких сомнений в том, что эти парни появились здесь не случайно.

Двое остановились в трех-четырех шагах от меня. Третий, самый хлипкий, но самый наглый из всех, приблизился ко мне. От него пахло дорогим, наверняка заграничным, одеколоном, а дефицитная дубленка наводила на мысль, что сей паренек имеет какое-то отношение к современной советской элите. На ту же мысль наводила и «Волга». Да и прибывшие с ним молодчики были одеты не хуже. И на их лицах улыбки уверенных в своей безнаказанности барских сыночков.

– Ну что, давай знакомиться? – презрительно усмехнулся парень. – Игорь меня зовут.

Почему-то именно так я и подумал. Слишком хороша была Майя, чтобы брошенный ею кавалер сдался без боя.

– Думаю, что ты знаешь, как зовут меня, – ему в тон сказал я.

– Знаю, Сева. Я все про тебя знаю. Только не знаю, чего такого Майка в тебе нашла.

Он допустил ошибку, которая стоила ему потерянных очков в игре против меня. Я совершенно не боялся этого барчука, поэтому не стал скрывать возмущения, которое вызвали во мне его слова. И так резко подался вперед, что Игорь невольно попятился задом.

– Майка – это то, что на тебе! А ее Майей зовут! Понял, урод!

За такое оскорбление Игорь должен был или ударить меня, или спустить с цепи своих псов. Но он не сделал ни того ни другого. Испугался.

– А ее зовут Майя! Ты слышишь – Майя! – продолжал наседать я.

– Слышу, – обескураженно пробормотал Игорек.

– Короче, что тебе надо?

Я уже понял, что драки не будет. Не такой уж я хилый на вид, чтобы во мне можно было увидеть слабого противника. Рост – метр восемьдесят четыре, в плечах – если образно, то косая сажень, а если реально, то как минимум треть от этой величины. Двести сорок восемь сантиметров делим на три – не так уж это и мало. И шея мощная, ведь я в свое время не только дзюдо занимался, но и греко-римской борьбой.

– Майю надо оставить в покое, – собравшись с духом, выдавил из себя Игорек.

– Согласен, – усмехнулся я. – Ты ее в покое и оставишь.

– Ты оставишь!

– С какой это стати?

– Я заплачу. Три тысячи рублей, это большие деньги.

Деньги действительно большие, мама за год столько не зарабатывает. Но такой вариант совершенно неприемлем. И я захотел объяснить это Игорьку, но не на словах. Резко схватил его за ворот дубленки и провел подсечку. Все произошло так быстро, что он не успел сгруппироваться. Даже мышцы не успел напрячь в ожидании удара, что и спасло его от травмы тела. Но, похоже, он повредился головой.

– Гаси его! – поднимаясь на ноги, крикнул он.

Но его дружки были такими же изнеженными барчуками, как и он сам. А потому рисковать своими холеными мордашками не захотели. И вместо того чтобы атаковать, молча забрались в машину. Игорек тоже решил, что надо уносить ноги, и сел за руль. Но на прощание успел бросить:

– Мы еще посмотрим, кто кого!

Но этот выпад я расценил как истерический визг побитой шавки.

4

Майя закружила мне голову, и в этой круговерти я совсем выпустил из виду Женю. И забыл о поводе, на котором собирался к ней подъехать. Но Женя сама подошла ко мне. Февраль месяц, снег, мороз, главная аллея студенческого парка, по которой из учебного корпуса я шел в здание общежития. Холодно, а на мне только тонкая болоньевая куртка – и та нараспашку. И шапки нет. А в общаге так тепло.

– Всеволод! – окликнул меня знакомый голос.

Я остановился, обернулся. Так и есть. Женя. Белая пуховая шапочка с забавными бубонами на длинных нитках, на щечках веселый румянец. Но на губах вымученная улыбка, в глазах плохо скрытая тоска.

Я сразу понял, что остановила она меня не просто так. Понял, что разговор не будет коротким. А на холоде мерзнуть не хотелось. Поэтому я проявил вольность по отношению к ней – самоуверенно обнял одной рукой за плечи и повел за собой в общагу. Так же, как и Майя, она была городской и жила дома с родителями. Но в общагу пошла. А что здесь такого? Не в публичный же дом идем. Действительно, общага резко отличалась от борделя. Но вовсе не в силу прочных моральных устоев населяющего ее народа. Упадок нравственности здесь угадывался так же легко, как в Европе – смердящий дух загнивающего капитализма. Но любили здесь не за деньги, а по взаимному согласию. А какие страсти тут бушевали! Та же Люська крутила здесь роман за романом. Сначала Макар, затем Санька с третьего курса, затем еще кто-то. И, конечно же, все по большой любви. И я бы, пожалуй, зарядил в глаз любому, кто сказал бы, что Люська распутница. Нет, она всего лишь дитя своего времени, прямо со школьной скамьи угодившее в бурлящий водоворот студенческих страстей.

Несколько раз в студенческих коридорах я видел Женю и Люську вместе. Если девчонки дружили, то у них не должно было быть секретов друг от дружки. Значит, Женя должна была понимать, как опасно непорочной девушке оставаться наедине с прожженным обитателем студенческой общаги. Но тем не менее она смело зашла в мою комнату. И ничуть не смутилась, когда я стал снимать с нее пальто. А ведь я мог продолжить процесс раздевания хотя бы в силу дурной привычки. Тем более что Женя мне нравилась, несмотря на мое серьезное отношение к Майе.

Но раздевать Женю я не стал. И даже грязных намеков делать не стал. Слишком чиста она для таких намеков. Во всяком случае, мне так казалось.

– Чай, кофе? – галантно осведомился я.

– Если можно, чай.

– Можно. А кофе нельзя. Нету. Я сейчас.

Стаканы у нас в комнате были, на кухне я обнаружил закипевший чайник. Ситечко, заварка, сахар-рафинад – все на месте.

– Чай готов. О чем говорить будем?

– Не знаю, – пожала плечами Женя.

Она смотрела на меня, как провинившаяся первокурсница может смотреть на грозного преподавателя. В общем-то, она и была первокурсницей, но я-то не преподаватель. И она передо мной ни в чем не провинилась.

– Тогда зачем к порядочным парням на улице пристаешь? – спросил я, улыбкой давая понять, что это шутка.

– Сама не знаю. Увидела, позвала.

– И позвала она порядочного парня. А парень, скотина, оказался непорядочным.

– У тебя хорошее настроение? – грустно спросила она.

– Ну, можно сказать, что да. Тебя вот увидел, и настроение поднялось.

– А я тебя увидела, и мне стало грустно, – печально улыбнулась Женя.

– И как мне разогнать твою грусть-печаль?

– Никак. Я знаю, ты любишь Майю.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы остаться спокойным.

– И что с того?

– Ничего, – удрученно пожала она плечами. – Хотя... Мне кажется, что ты бы сейчас мог быть со мной. Ну, если бы я тогда не ушла. Ну тогда, помнишь, на пристани. К тебе тогда Майя подошла, я видела.

– Тебе не надо было тогда уходить, – серьезно сказал я. – Возможно, ты права. Возможно, все было бы иначе.

– Правда? – просияла она.

Но прилив счастья не достиг своего пика. Эта волна отступила назад под натиском горького сожаления. Я видел, что Женя очень хочет быть со мной. И очень жалеет о той своей глупой выходке в день нашего знакомства. Мы не успели тогда зацементировать наши отношения, поэтому все так легко разрушилось. Теперь у меня есть Майя. Она повзрослела, изменила свое представление о жизни. Она уже не та легкомысленная и ветреная особа, которая сама не знает, чего хочет. Она любит меня по-настоящему, строит на будущее реальные планы, в которых видит себя моей женой. И я вижу себя ее мужем.

– Но я действительно люблю Майю, – сказал я.

– Да, я знаю.

Она смотрела на стакан чая, но не видела его. Отрешенный взгляд, окаменелая улыбка на губах. Не видела она стакан, но руку к нему протянула. Оторвала его от стола, но не удержала в трясущейся руке. Стакан упал на пол и разбился.

– Ой, сейчас уберу! – встрепенулась Женя.

– Да ладно, не надо, я сам.

Но удержать я ее не смог. Она склонилась, начала собирать осколки. Нет бы принять ее помощь, так я попытался вернуть ее на место. И сделал это неловко и глупо. Обнял ее двумя руками. И в это время в комнату вошла Майя.

– Та-ак! – возмущенно протянула она. – И кто мне объяснит, что здесь происходит?

Я, конечно, мог объяснить, но Майя не стала меня слушать.

– Что, замену мне нашел? – язвительно и с осуждением спросила она.

– Ты не так все поняла.

– Что, продал меня, теперь с ней, да?

– Я?! Тебя продал?! – оторопело уставился я на Майю.

– А разве нет?! Игорь тебе деньги предлагал?!

– А-а, это. Да, предлагал. Но...

– Не хочу тебя слушать! – закрывая уши, взвизгнула она.

Резко развернулась ко мне спиной и пулей выскочила из комнаты. Пока я соображал, бежать за ней или нет, ушло время. И когда я все же отправился ее догонять, было уже поздно. Не думал я, что Майя может развить первую космическую скорость. Вернулся в комнату, но не застал там Женю. Она тоже ушла.

Майю я увидел на следующий день. Выследил ее в перерыве между первой и второй парой, подошел к ней. Но встретил яростное сопротивление.

– Не подходи ко мне!

Она не просто шарахнулась от меня как от чумного, но еще и вытянула вперед руки, отгораживаясь от меня. Неистовый гнев, истерический всплеск нездоровых чувств.

– Я тебе еще раз говорю, ты не так все поняла, – начал было я.

Но Майя снова заткнула уши.

– И насчет денег.

– Я сейчас буду кричать!

Я понял, что Майя не шутит. Впрочем, она уже и без того подняла хай. Вокруг нас уже собирались зеваки.

– Ну и дура! – вспылил я.

И все же мне нужно было объясниться с Майей. Но я отступил, понадеявшись, что к завтрашнему дню Майя успокоится.

Завтра наступило, но Майя в институте не появилась. Домой к ней я идти не рискнул. Вдруг там, на своей территории, она будет еще агрессивней. И следующий день не принес мне встречи с ней. Зато я снова увиделся с Женей. Она проходила мимо меня с кипой книг в руках.

– В библиотеку? – спросил я.

– Угадал.

– Боюсь, что тебе нужно помочь. Но я не робкого десятка.

– Ну, если ты такой смелый, – улыбнулась она.

Если считать, что библиотека – лицо вуза, то можно сказать, что я учился в одном из самых лучших институтов страны. Библиотека у нас первоклассная – огромный выбор литературы, просторные залы – такое ощущение, что тишина в них закачивалась под давлением, как воздух в шины автомобильных колес. Можно говорить во весь голос, а все равно такое ощущение, будто вокруг гробовая тишина.

Но то ли слова наши тонули в этой тишине, то ли говорить нам было не о чем, но разговор не завязывался.

– Спасибо, что помог, – поблагодарила меня Женя.

– Да, пожалуйста.

И сказать больше нечего. Стоим, как два барана, пялимся друг на друга как на новые ворота. Сложные у нас отношения. Я нравлюсь ей, она нравится мне, но как будто камень преткновения между нами. Нам было о чем поговорить, но все наши мысленные порывы об этот камень и разбивались.

И тут меня осенило.

– Ты могла бы организовать мне экскурсию в краеведческий музей? – спросил я.

– Зачем?

– Ну, хочу побольше узнать о нашем имении. Ну, имении графа Сокольского.

– Разве оно наше? – удивленно повела бровью Женя.

– Если мы оба будем знать его тайну, значит, наше.

– Какую тайну?

– Граф Сокольский вернулся, – интригующе улыбнулся я. – И ты можешь его увидеть.

– Где?

– Пошли, покажу. – Я взял Женю за руку и завел ее в малый зал библиотеки.

Вокруг ни единой живой души. И тишина по-настоящему гробовая.

– Вот смотри, – показал я на себя. – Можешь меня потрогать.

– Ты уверен в этом?

– В чем? В том, что я граф Сокольский?

– Нет. В том, что я могу тебя потрогать.

Не успел я ответить, что уверен, а Женя уже тронула меня. Потянулась ко мне на цыпочках и жадно прильнула ртом к моим губам. Целоваться она не умела, и губы у нее были не такие сладкие, как у Майи. Но в этом поцелуе была своя, особая сила очарования. В большей степени она будоражила душу и в меньшей возбуждала тело. Но и этой меньшей степени хватило, чтобы я страстно возжелал Женю. Не скажу, что я чувствовал в себе внутренний барометр, по которому мог безошибочно определить состояние женщины. Но насчет Жени я точно мог сказать, что и она жаждет телесной близости. Поэтому был удивлен, когда она отказалась идти со мной в общежитие.

– Ты же хотел идти в краеведческий музей? – лукаво улыбнулась она.

– Ну, он же никуда от нас не денется.

Я заупрямился, но Женя была неумолима. Правда, до краеведческого музея мы так и не доехали. По пути она предложила мне выйти на остановке, рядом с которой находился ее дом.

Она обещала напоить кофе, но вместе с тем накормила обедом. На скорую руку приготовила яичницу с колбасой.

– Сейчас покушаем, и в музей, – сказала она.

Но с ней было так тепло и уютно, что никуда не хотелось ехать. И родителей нет. Младший брат в школе, во второй смене, будет не скоро. Квартира была поскромней, чем та, где жила с родителями Майя. Но при всем своем внешнем великолепии та квартира была всего лишь двухкомнатной, а здесь на комнату больше. Там нам приходилось уединяться в гостиной на диване, а здесь у Жени была своя комната. И мне так хотелось застрять там вместе с ней...

– Холодно на улице, – поежился я для вида.

– Ничего, в музее тепло.

– Может, завтра?

– А сейчас?

– Телевизор бы посмотреть. Где тут у вас места для поцелуев?

– Может, лучше кино?

– Там люди.

Я осторожно взял ее за руку и так же осторожно повел в комнату, на которую она показывала как на свою. Чувствовалось, что внутренне она напряжена, на ногах тяжелые кандалы сомнений. Но она все же шла за мной. И только когда я уложил ее на заправленную постель, жалко спросила:

– Может, не надо?

Но меня уже трудно было остановить. Сначала я лишил ее одежды, а затем и девственности. Хоть и был у нее парень, но первым ее мужчиной стал я.

– И что дальше? – в страхе перед случившимся спросила она.

– А дальше будем жить. Вместе. Если ты, конечно, не против.

– А ты не против? – кутаясь в одеяло, робко глянула на меня Женя.

– Нет, я только «за»! – уверенно сказал я.

Надо сказать, я ошибался, считая ее бесфигуристой. Сегодня я видел ее без одежды и с уверенностью мог сказать, что у нее была классически красивая фигура, воспетая Веласкесом в знаменитой картине «Венера перед зеркалом». Волнующие линии, соблазнительные формы. Но, по большому счету, мне было не так важно, какая фигура у Жени. Ведь я любил ее душой. Да, любил. И хоть сейчас мог признаться в этом.

Но признался я ей в этом чуть позже. Уже после того, как свозил ее на выходные домой и познакомил со своей мамой. А потом снова возникла небольшая прелюдия перед посещением краеведческого музея. Опять же у нее в квартире и в ее комнате. Прелюдия действительно была небольшой, но бурной. А в музей мы так и не пошли. Не до того мне было, если честно. И Женю мне удалось отговорить от этой затеи. В награду за что я признался ей в любви. Она долго не могла прийти в себя от переизбытка чувств. А когда пришла, спросила:

– А Майю ты тоже любишь?

Закономерный, в общем-то, вопрос. Но ведь она знала на него ответ. Я говорил ей, что люблю Майю. И хотя это было еще до того, как я с ней расстался, все равно я продолжал ее любить. Правда, уже не так сильно, как прежде. И не настолько, чтобы позволить ей разрушить наш с Женей сложившийся союз.

– Давай не будем об этом, – попросил я.

– Хорошо, мы не будем об этом говорить. Но мы оба будем об этом думать.

– Хорошо, я скажу тебе, что я ее не люблю.

– Но ведь это не так.

– Тогда я тебе скажу другое. Майю я со своей мамой не знакомил.

Это был убийственный аргумент против всех ее сомнений. И Женя его приняла. И поверила, что я люблю ее больше, чем Майю. Конечно же, она хотела бы, чтобы я вообще забыл о ней. Но как умный человек она больше не стала поднимать эту тему. А я потихоньку отдалялся от Майи, все сильнее прикипая к Жене. И в тот момент, когда Майя снова всплыла на моем горизонте, я был уверен, что ей ни за что на свете не удастся сбить меня с истинного пути.

5

Прошла зима, заканчивалась весна, не за горами летняя сессия, а затем и госы. Я только что вернулся с преддипломной практики. Май месяц, яркое и теплое солнце, вокруг юные дивы во всей своей красе – прочь зимние одежды, даешь короткие юбки и оголенные плечи. Впрочем, на проходящих мимо красоток я заглядывался скорее из эстетических соображений, нежели из похотливо-непотребных. Я любил Женю, и больше мне в этой жизни никто не был нужен.

Я серьезно смотрел в свое будущее. И так же серьезно относился к учебе. Хотя, казалось бы, зачем мне гражданская экономика, если во мне так сильно желание стать военным офицером. И я собирался им стать – если не в этом году, то уж в следующем точно. Буду служить, а Женя будет меня ждать. И совсем не так легкомысленно, как она ждала своего бывшего парня. Ведь его-то она не любила.

Мне нужны были гарантии на положительные отметки в зачетной ведомости. В своих знаниях я не сомневался, но тем не менее искал дополнительные возможности укрепить свои шансы на успех. Поэтому после занятий я начинал терроризировать своих преподавателей. То к одному на консультацию запишусь, то к другому. Пусть видят, как я переживаю за дело, пусть берут мои старания на заметку. Я только что отстал от заведующей кафедрой «Экономика промышленности». Это была довольно симпатичная женщина средних лет, молодящаяся, но с замашками старой девы. Ходили слухи, что она действительно в свои тридцать восемь лет до сих пор остается девственницей. Скорее всего, брехня, но ведь слухи на пустом месте не рождаются. У Валентины Марковны не было ни мужа, ни детей, никто и никогда не видел ее с мужчиной. Но это ее личное дело. Я и не думал к ней приставать, а она и не пыталась со мной заигрывать. Чисто творческая встреча. Хотя какое может быть творчество в экономике? Это ж сплошная нудистика. Но как бы то ни было, расставались мы с Валентиной Марковной с видимым чувством обоюдного творческого удовлетворения. Она делала вид, что рада за меня, хотя на самом деле думала о том, что ей уже давно пора быть дома. И я делал вид, что доволен уроком, хотя всей душой был в общаге, где сейчас меня должна была ждать Женя. Видно, я не успел стереть с лица печать этого самого удовлетворения, поэтому не избежал ехидного вопроса поджидавшей меня за дверью девушки.

– Ну и как Валь-Марковна, хороша?

Это была Майя. Только она могла спросить такое. Как всегда – во всей своей красе. В одном только дисгармония – фирменный джинсовый комбинезон должен был подчеркивать стройность ее чудной фигуры, но в нем она казалась какой-то расплывчатой. Хотя, в общем-то, смотрелась здорово.

– Тсс! – Я приложил палец к губам.

Мне вовсе не хотелось, чтобы Валентина Марковна стала свидетельницей столь идиотского допроса. Ведь она могла выйти из кабинета вслед за мной.

– Что, спит? – снова съязвила Майя. – Это как же ты уморил бабу.

Она говорила на ходу, потому как я стремительно шел по гулкому пустому коридору. От кабинета подальше уходил. И от самой Майи уходил. Уж очень она была хороша собой, чтобы оставаться бесстрастным в ее присутствии. А я должен был оставаться таким, чтобы держать ее на расстоянии.

Я шел, пока Майя не схватила меня за руку. Мне бы вырваться, но я остановился.

– Ну, извини, – виновато потупилась она. – Наговорила тебе черт знает чего.

– Ничего, бывает. Рад тебя видеть. Извини, мне пора.

– Куда ты так торопишься? К ней? – досадливо поморщилась Майя.

Конечно же, я понял, о ком идет речь.

– К ней.

– Лучше б ты с Валь-Марковной.

– Снова городишь какую-то чушь.

– Это от обиды.

– Как там твой Игорек поживает?

Этим вопросом я давал понять ей, что не чувствую за собой никакой вины. Ведь это она меня бросила этой зимой, но никак не наоборот.

– Поживает! – нахохлилась Майя. Глаза ехидно сузились, губы скривились в язвительной параболе. – Привет тебе передает. Но без денег!

– Это ты о чем?

– Ох! Ох! Как будто я не знаю, что ты меня ему продал!

– Идиотка! – выпалил я.

А ничего другого на ум и не пришло.

Я повернулся к Майе спиной и широким шагом направился к лестнице. Но она не собиралась меня отпускать. Побежала за мной, как нашкодившая собачонка. Снова схватила за руку. Пришлось остановиться.

– Извини! Я знаю, что Игорь мне наврал!

– Твой Игорь – урод! Потому и наврал. А ты дура! Потому и поверила! Передай этому выкидышу, пусть держится от меня подальше. А то ведь язык вырву!

– И правильно сделаешь!

– А тебе бы уши надрать. Нашла кому поверить.

– Но ведь поверила, – с горечью во взгляде развела она руками. – Потому что дура. А передавать я ему ничего не стану. Между нами все кончено!

– Могу тебя поздравить, – усмехнулся я. – Этот жук тебя недостоин. Найдешь себе хорошего, достойного парня. Удачи тебе!

Я снова попытался уйти, но Майя вцепилась в мою руку с еще большей силой, чем в прошлый раз. Вцепилась в нее, как утопающий в спасательный круг.

– Какого парня?! – истошным голосом вопросила она. – У меня есть парень! Это ты!!!

– Извини, но поезд ушел.

– Да, но его можно догнать!

– Догнать можно, а пассажира снять – нет.

– Это ты про нее, да? Про эту, как ее...

– Женя ее зовут. Для тебя – Евгения, раз ты ее так не любишь.

– А за что ее любить? Парня у меня отбила!

– Да, но мне почему-то кажется, что ты сама все время от меня отбиваешься. Все к Игорьку бегаешь.

– Но я же не виновата в том, что он меня обманул!

Ответ родился в ту же секунду. Для этого мне пришлось немного перефразировать известную пушкинскую строчку:

– Ах, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад. А если ты и вправду поверила, то грош тебе цена.

– Но он так убедительно врал.

– У каждого свои проблемы. Мне пора.

– Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я же тебя люблю!

И снова, в который раз, на меня смотрели глаза безоглядно влюбленной девушки. Но как можно было верить ей после того, как она, воспользовавшись совсем неубедительным предлогом, бросила меня. И хорошо, что бросила. Теперь я с Женей, и мы с ней счастливы.

– Ты не пробовала в театральный поступать? А то в тебе великая актриса умирает, – уничижительно усмехнулся я.

– Но я действительно тебя люблю. Вот увидишь, я буду тебе верной женой.

– Мне?! Женой?! Ну и шутки у тебя!

– Но ты обязан на мне жениться.

– Ну, я, конечно, порядочный человек, но не до такой же степени.

– Я не знаю, какая у тебя степень, но точно знаю, что жду от тебя ребенка.

– Чего?! – оторопело уставился я на Майю.

– У нас. Будет. Ребенок, – пытаясь скрыть наползающую на губы улыбку, отчеканила она.

– У кого у вас? И от кого?

– Я же говорю, от тебя. И у нас с тобой.

– Так, погоди, дай собраться с мыслями.

Я нащупал взглядом скамейку под Доской почета, обессиленно опустился на нее и в попытке привести себя в чувство потер ладонями виски.

– Собирайся, не собирайся, а от ребенка никуда не денешься, – усмехнулась Майя. – То есть ты можешь деться, а он со мной останется.

– Ты уверена, что от меня?

– На все сто. Во-первых, по срокам, а во-вторых... Я знаю, ты не поверишь, но у нас с Игорем вообще ничего не было.

– Не поверю, – кивнул я.

– А зря. Но убеждать в этом я тебя не буду. А буду убеждать, что ребенок от тебя. Можешь к врачу моему сходить, он скажет, когда меня надуло. Мы тогда с тобой встречались.

– Выходит, ты уже на четвертом месяце, – посчитал я.

– Да, и уже заметно.

Теперь я понимал, почему она была в комбинезоне. Скоро на платья свободного покроя перейдет. Но я-то здесь при чем?

– Может, ты что-то путаешь?

– Что я путаю? То, что ребенок от тебя? Я уверена в этом.

– Но... – начал было я.

– Я все поняла, – перебила меня Майя. – Наш ребенок тебе не в радость. В радость было его делать. Ладно, не хочешь, не надо, я уж как-нибудь сама.

Я видел, как на ее прекрасные глаза наворачиваются слезы, слышал, как дрожит от обиды ее голос.

– Прощай.

Она повернулась ко мне спиной. Она уходит. Уходит в надежде, что я ее остановлю. Но если я ее не остановлю, она уйдет. И родит. И будет воспитывать ребенка сама. И будет рассказывать ему, что его папа был летчиком.

– Погоди! – окликнул я Майю.

Но она не остановилась, лишь ускорила шаг. И все равно она от меня не ушла. Я нагнал ее, мягко взял за руку:

– Ну чего ты кипятишься? Дай в себя прийти.

Я пришел в себя. И склонился, как мне тогда казалось, к единственно правильному решению. Я сам рос без отца и прекрасно знал, что это такое. Своему ребенку я такого не желал.

А потом была встреча с Женей. Неловко, если не сказать грубо, я допытывался, не замечает ли она внутри себя каких-либо странностей. Похоже, вид у меня был при этом таким глупым, что она не просто догадалась, но еще и посмеялась надо мной.

– Ты думаешь, что я беременна? Спасибо за заботу, но ничего нет.

Уверенности в ее словах не было. Да и какая могла быть уверенность, если в последний раз у нас было совсем недавно, вчера. Зато улыбка на губах ярко сияет. Весело ей оттого, что я такой глупый. И приятно осознавать, что я забочусь о ней. Знала бы она, чем вызвана такая забота.

– Может, все-таки покажешься врачу? – не сдавался я.

Улыбка сползла с ее лица, взгляд принял озадаченное выражение.

– Что-то случилось?

– Да нет, нормально все, – с показной беспечностью сказал я.

– Тогда зачем этот разговор?

– Представь себе, но я только что узнал, откуда дети берутся.

Было бы смешно, если бы Женя в это поверила. Но, похоже, она пропустила мое глупое объяснение мимо ушей. Ее волновало другое.

– Ты боишься, что у нас может быть ребенок? – обеспокоенно спросила она.

– Нет, конечно. Хотя... Мы еще молодые, а ты вообще на первом курсе. Надо бы поберечься.

– Все зависит от тебя.

Ее пожелание было воспринято мною как руководство к действию. От меня зависело, быть ребенку или нет, поэтому наша с Женей встреча закончилась невинными поцелуями. Поцелуи. Когда-то они воспринимались как прелюдия к более серьезным отношениям. Сейчас же я воспринимал их как прелюдию к нашему расставанию.

Честное слово, если бы Женя по моей вине оказалась в интересном положении, я бы предпочел ее Майе. Но с Женей пока ничего не произошло. Создавшуюся неясность могло развеять только время. И дабы не попасть впросак, я продолжал встречаться с ней в ожидании, когда она преподнесет новость – не самую приятную в нашем положении, но избавляющую меня от всяких сомнений.

Но прошел месяц, другой, а Женя так и не потрясла меня такой новостью. Зато Майя поправлялась на глазах. Комбинезон сделался ей тесен, и в институте она стала появляться, как я когда-то предполагал, в платьях свободного покроя. Четвертый месяц, пятый. А на шестом у нее начались каникулы, которые должны были плавно перерасти в академический отпуск по уходу за ребенком. А я к этому времени успешно разобрался с летней сессией и государственными экзаменами.

Красный диплом и звание «лейтенант запаса» поставили крест на моих отношениях с институтом. Но свободным я себя не чувствовал. С одной стороны, меня притягивала Женя, с другой – Майя с не родившимся пока ребенком. Два месяца я стоял перед выбором, и вот настала пора, когда я должен был расставить точки над «i». Я принял решение, но, чтобы утвердиться в нем, провел небольшое расследование. Майя предлагала мне сходить к ее врачу, вряд ли ожидая, что я так и поступлю. Но я сходил к врачу и узнал, что в самом начале своей беременности она встречалась со мной. А я был далек от мысли, что Майя могла встречаться и со мной, и с Игорем одновременно.

И вот наступил тот день, когда я должен был поставить Женю перед свершившимся фактом. Ох, и долго я оттягивал этот момент, но все же это произошло. Вкратце, скрипящим от натуги голосом я обрисовал ей ситуацию и сказал, что ухожу к Майе.

– Пойми, она ждет от меня ребенка.

Я и сам понимал, что мои объяснения звучат более чем нелепо. Как понимал, что Женя не сможет их понять.

– Но это нечестно!

Я ждал, что за этим восклицанием последует тягостно-продолжительная истерика, но Женя больше ничего не сказала. Уронила голову на грудь и молча вышла из моей комнаты. Ушла, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Вслед за ней из этой комнаты вышел и я. И тоже для того, чтобы сюда не возвращаться. Закончилась моя учеба в институте, начиналась новая жизнь. Увы, в этой жизни не было места для Жени. И это при том, что в своем будущем с Майей я не был уверен.

6

По распределению я должен был ехать в далекий Казахстан. Мне, в общем-то, было все равно – не так страшен черт, как его малюют. Опять же, думал я, в любое время меня могли призвать на военную службу. Но призвали меня гораздо раньше, сразу же после выпуска. И все благодаря Майе, вернее, ее родному дяде, который занимал какую-то очень важную должность в областном военкомате. И служить мне выпало не абы где, а в славной мотострелковой дивизии, дислоцированной в нашем не менее славном городе.

Но прежде чем отправиться к первому в своей жизни месту службы, я должен был отгулять сначала свою собственную свадьбу, а затем отпуск. Родители Майи торопились выдать замуж тяжелую дочь, пока ее еще не совсем развезло. Торопились и успели. Шел шестой месяц беременности, но живот у Майи был не очень заметен. А грамотно пошитое свадебное платье вообще скрывало этот недостаток. Недостаток, который я должен был воспринимать как достоинство. Должен был, но почему-то не воспринимал. Ребенок, которого ждала Майя, казался мне обузой в этой жизни. Ведь я любил Женю. Но, в общем-то, я любил и Майю. И готов был полюбить нашего ребенка. Но каждый раз я представлял, как плачет в подушку брошенная мною Женя, и мне становилось не по себе. Иной раз хотелось схватиться за голову и бежать, бежать куда глядят глаза. Если без Жени, то вообще ничего не нужно.

Но все мои попытки сбежать из плена, в котором я оказался, закончились свадьбой. Загс, банкетный зал в столовой, пьянка-гулянка, все как положено. Изображая счастливого жениха, я находился в постоянном напряжении. Боялся, что среди гостей вдруг увижу Женю. Как же мне будет стыдно смотреть ей в глаза.

Но Женя не появилась. Зато вечером, в то время когда народ уже гулял вовсю, в толпе приглашенных гостей я вдруг обнаружил совершенно ненужного здесь Игорька. Пьяный, покачиваясь, с налитыми кровью глазами, он шел прямо на Майю. И, наверное, врезался бы в нее, если бы я не перегородил ему путь.

– Тпрр, лошадка! – осадил я его.

– А по башке? – злобно прошипел он.

Мне ничего не оставалось, как сделать ему больно и вывести на свежий воздух. Там я его и отпустил в надежде, что он немедленно исчезнет. Но Игорек не исчезал. И брызгал ядом, как бешеная собака слюной.

– Ты, урод! Ты еще пожалеешь!

– Еще слово, и я за себя не отвечаю. – Это было первое с моей стороны предупреждение.

Но Игорек ему не внял.

– Сука! Кровавыми слезами рыдать будешь!

Я не имел ничего общего с китайцами со всеми их последними предупреждениями. Поэтому от слов сразу перешел к делу. Подошел к Игорьку и ударил его в лоб самой мягкой частью кулака. Это был не только оглушающий, но еще и отрезвляющий удар. Парень понял, чем может закончиться для него моя повторная попытка вправить ему мозги. Понял и поспешно ретировался. Сел в новенькую «семерку» и был таков.

Майю искать не пришлось. Все это время она стояла неподалеку, молча наблюдая за развитием событий. Встревоженная, взволнованная. Я так же молча, но вопросительно посмотрел на нее.

– И надо было ему припереться, – сказала она с таким видом, будто чувствовала за собой вину.

Но ведь она же не виновата в том, что Игорек в нее влюблен. Как не виновата в том, что предпочла обеспеченной жизни с ним мою скромную персону. А ведь у меня нет состоятельных родителей, которые могли бы купить мне квартиру и машину. С Игорьком Майя могла иметь все, но она выбрала меня. Простила бы ему обман и вышла за него замуж, так нет, она стала моей женой. Потому что ребенок от меня. И потому что любит, не мыслит жизни без меня. И я ее любил. Да, любил. Хотел я это признавать или нет, но факт оставался фактом. И ее любил, и Женю. Но раз уж так вышло, что женился на одной, то другую придется забыть.

– Надеюсь, он не будет преследовать тебя дальше? – спросил я.

– Я тоже на это надеюсь. Ты же видел, он пьяный.

– С горя напился.

– Ну и что? А ты бы не напился, если бы я вышла замуж за другого? – пытливо посмотрела на меня Майя.

Я знал, какого ответа она от меня ждет.

– Напился бы, – кивнул я.

Ну, напиваться бы я не стал. Хотя, положа руку на сердце, кошки бы на душе заскребли, узнай я, что Майя вышла замуж за того же Игорька.

– Тебе не кажется, что нам уже пора? – загадочно улыбнулась она.

Нас ждала первая в нашей жизни брачная ночь. И пусть все цветы уже сорваны – даже плоды завязались, – своей актуальности она не теряла. К тому же мы оба уже устали и от торжеств, и от гостей.

– Пора, – кивнул я.

У нас не было своей квартиры. Но для нас был заказан номер люкс в самой лучшей гостинице города. Майя считала, что так будет гораздо романтичней, чем в квартире у ее родителей. Но меня гостиница больше настраивала на походный лад, нежели на романтический.

– Этот год обещает быть самым насыщенным, – снимая с себя пиджак, сказал я. – Диплом, свадьба. А впереди армия и ребенок. Отпуск пролетит, не заметишь, а потом в часть.

– Ты так говоришь, как будто эта часть где-то на луне находится. Все рядом. Днем служишь, ночью со мной.

Жить мы предполагали у родителей Майи. Мне такой вариант не нравился, поэтому я искал альтернативу.

– А если меня куда-нибудь к черту на кулички зашлют? В городе только штаб и два полка, а третий полк в ста километрах.

– Не волнуйся, дядя уже обо всем договорился. Служить будешь в городе. А если зашлют, поеду с тобой.

– Ты уверена в этом?

– Уверена. Как в том, что я твоя жена.

Хотелось бы мне, чтобы ее слова шли от души. Я смотрел ей в глаза, и мне казалось, что ее решимость быть со мной во всех тяготах и лишениях была самой что ни на есть искренней. Но мне нужна была не только решительная, но и верная жена. Пока Майя была мне подругой, я еще мог простить ее уход к Игорьку. Но сейчас она мне жена, и если вдруг изменит, то пусть пеняет на себя. Я не знал, что с ней тогда сделаю, но мало ей не покажется.

Отгремела свадьба, как миг пролетел отпуск, совмещенный с медовым месяцем. Сочи, море, пальмы. Но не все коту масленица. Настала пора, когда лейтенант Сокольский должен был явиться в штаб мотострелковой дивизии. Из запаса «гражданский лейтенант» уже выбыл, но военной формой еще не обзавелся. Поэтому перед начальником отдела кадров я предстал в штатском. Он неприязненно глянул на меня, просмотрел мои документы, уныло вздохнул и выписал мне предписание в тот самый полк, который находился в ста километрах от города. Похоже, он ждал, что я начну возмущаться, но я воспринял эту новость как должное. Может быть, в награду за мое спокойствие он сообщил мне приятную новость. Оказывается, в полку только что сдали новый дом, и часть офицерского общежития освободилась. А это значило, что как человек семейный я мог претендовать на служебную жилплощадь.

В полку меня приняли без особой радости. Я должен был доложить о своем прибытии командиру, но тот даже не захотел меня принять, переадресовал начальнику штаба, а тот, недолго думая, отправил меня в строевую часть.

Зато у начальника политотдела я провел битый час. Он долго и нудно выяснял, почему я так бестолково использовал пять лет, проведенные в институте. Оказывается, за это время я просто обязан был вступить в ряды коммунистической партии. Сначала был допрос, затем занудная лекция о политике партии и правительства. В конце концов начальник политотдела выдавил из меня обещание вступить в партию и отпустил.

Я поступал в распоряжение командира второго батальона. Но прежде чем отправиться в подразделение, я заглянул к начальнику вещевой службы. Пора бы и переодеться. Начальником этой службы был совсем еще молодой, но чрезвычайно деловой и заносчивый старший лейтенант. Фуражка невероятных размеров, идеально ровные, судя по всему, негнущиеся погоны, превосходно пошитый китель, блестящие и ровные, как трубы, хромовые сапоги. Словом, щеголь армейский. На откормленном лице написано пренебрежение ко всему окружающему миру и ко мне в частности.

– Экономист? – с кривой усмешкой спросил он.

Я удивился. У меня что, на лбу написан экономический факультет? Скорее всего, он уже проведал обо мне из каких-то своих закрытых для общего пользования источников.

– Ну, есть немного, – пожал я плечами. – А что?

– А то, что на мое место и не мылься.

– Ничего себе. Даже не думал.

Действительно, по логике вещей я мог занять место начальника какой-нибудь тыловой службы. Но наша военная кафедра «пекла» исключительно командиров мотострелковых взводов. Именно на эту должность меня направляли сейчас. Если, конечно, комбат не найдет мне иное применение.

– И не думай. Женат? – Он многозначительно посмотрел на золотое кольцо на пальце моей правой руки.

– Женат.

Я настороженно смотрел на этого хлыща. Не слишком ли много вопросов он задает?

– Кольцо снять надо будет, – важным, чуть ли не повелительным тоном сказал он.

Пришлось ставить его на место.

– А ты кто такой?

Но старлей не очень-то и смутился.

– Начальник вещевой службы. Если тебе это о чем-то говорит. А еще кадровый офицер. В отличие от всяких там «пиджаков».

Я был на военных сборах и знал, как называют в войсках офицеров-двухгодичников. Как знал, что к ним здесь относятся не лучше, чем к студентам с «женского» экономического факультета. Надо сказать, я был готов к пренебрежительному к себе отношению, которое демонстрировал сейчас этот щеголь. Но, видно, вспыхнули в моих глазах какие-то зловещие искорки, если «вещевик» решил сменить холодный гнев на еще более холодную милость.

– А насчет кольца я тебе как профессионал говорю. У нас в училище один с кольцом был, в машину загружались, поскользнулся, за крючок зацепился, и нет пальца, с мясом вырвало. Или ты думаешь, что ничего здесь делать не будешь?

Я промолчал. Не было никакого желания развивать эту глупую тему. Скажет командир снять кольцо – сниму. Может, и сам сниму, но не сейчас.

– Не волнуйся, Губаров у нас такой – по самое некуда загрузит, – продолжал умничать старлей. – Так что хлебнешь. Все как у нормальных людей будет. Только в Афган не пошлют, там своих дилетантов хватает.

– Может, довольно? – не выдержал я.

Мне хватило такта, чтобы воздержаться от более резкого выпада в адрес этого балабола.

– Что, не нравится? – усмехнулся старлей. – А зря. Слушал бы, на ум наматывал.

– На ус, – поправил я его. И, не давая продолжить, перевел разговор в другое русло. – Мне бы переодеться.

– Переодеваются в раздевалке перед уроком физкультуры, – усмехнулся он. – А у нас получают военную форму одежды. Иди к начальнику склада, он сейчас на месте. Я позвоню.

Начальник склада, старый прожженный прапорщик, встретил меня с таким видом, будто и знать не знал о моем существовании. Или даже знать не хотел. «Ходят тут всякие», – читалось в его глазах.

– Думаешь, у меня что-то на тебя есть? – угрюмо, с хитрым прищуром спросил он.

– Ну, мне сказали...

– Вот тебе и «ну». Говорить у нас все мастера. Я солдат одеваю, а офицерам материал на пошив выдаю. А вам... гм, товарищ лейтенант, готовая форма полагается. Не солдатскую же парадку выдавать.

Прапорщик долго и выжидательно смотрел на меня. Но ничего не дождался. Хотя бы потому, что в тот момент я не понимал, чего ему от меня надо. Это уже потом я узнал, что этот пройдоха хотел раскрутить меня на магарыч.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – махнув на меня рукой, разочарованно протянул он.

То ли думать было не из чего, то ли напрягаться особо не хотелось, но китель, который он мне выдал, был как минимум на размер меньше требуемого. По швам не трещал, заплат не имел, но смотрелся на мне, как тришкин кафтан. И полушерстяная полевая форма не очень-то соответствовала моему размеру. И ничего другого в запасниках у прапорщика не имелось.

– Мне бы лучше на размер больше или на два. Я бы ушил.

– А ушивать нельзя! – словно его ужалили, взвился начальник склада. – Порча государственного имущества! Да и нет у меня больше. Ты на себя посмотри! У тебя пятьдесят шестой, рост пятый. А у меня только пятьдесят четвертый, рост четвертый. Так что не повезло тебе. Вернее, вам. Короче, чем богаты, тем и рады!

Зато парадная форма и обувь соответствовали моему размеру. Но ведь мне же не в парадной форме по части ходить. Я получил почти все, что положено было мне по офицерской норме довольствия – вплоть до нижнего белья и носков. Шинели, кителя, брюки, фурнитура. Набрался целый ворох, который с трудом уместился в баул из плащ-накидки. И это при том, что я так и остался в гражданке. Ведь нужно было еще оборудовать и нашить на китель погоны и петлицы. А я, если честно, даже не представлял, как это делается. Придется везти все домой, там мама что-нибудь придумает. А домой могут и не отпустить, служба уже началась, а завтра будние дни. Хорошо, если с жильем проблема решится, а если нет...

Я попросил прапорщика оставить баул с вещами у него на складе, но он воспротивился. «Ты уже расписался, и если что-то пропадет...» Пришлось тащиться в расположение батальона с подъемной, но неудобной в транспортировке ношей.

Шедшие навстречу мне люди улыбались. Но я бы не сказал, что эти улыбки носили дружелюбный характер. Офицеры насмехались надо мной почти в открытую, солдаты же прятали насмешки, но не очень старательно. Как будто на лбу у меня было выбито жирным текстом «недолейтенант-двухгодичник».

Возможно, мне только казалось, что я стал предметом всеобщих насмешек. Резкая смена обстановки, перепад мозгового давления – мало ли что могло померещиться. Но когда я наконец-то попал в казарму, где находился штаб батальона, дневальный посмотрел на меня, как воробей на таракана. Так и склевал бы меня, будь его воля. Но он всего лишь крикнул: «Дежурный по роте, на выход!»

Откуда-то из глубин спального помещения вынырнул толстощекий сержант с оттянутым до колен ремнем. Расстегнутый чуть ли не до пупа ворот «хэбэ», свежий подворотничок толщиною в палец. Подозрительно-настороженный взгляд, застывшая на лице ухмылка.

– Вот, служить прибыл, – сказал я.

Сержант моментально расслабился, ухмылка ожила.

– А-а, ясно. А чего не в форме?

Я взглядом показал на свою ношу:

– Вот, только что выдали.

Сержант почесал затылок.

– Странно, я думал, ты будешь в форме. И не один. Ладно, пошли.

Он махнул рукой, увлекая меня за собой. Мы вместе вошли в огромных размеров помещение, большую половину которого занимали двухъярусные кровати. Широкий, крытый паркетом проход, койки стройными рядами, стулья, тумбочки. Чистота, порядок. Людей почти нет.

Сержант подвел меня к идеально заправленной койке возле самого прохода.

– Здесь и будешь жить.

Сначала я бросил вещи на кровать, и только затем до меня дошло, что это место не может быть моим.

– Эй, ты чо, охренел? – рявкнул сержант.

И ногой пнул мой баул, отчего тот раскрылся. Часть вещей упала на пол. Офицерские фуражки, сапоги, портупея.

– Э-э, я не понял! – ошеломленно глянул он на меня.

– Что тут непонятного? Офицер я, лейтенант.

– А-а, так бы сразу и сказали, товарищ лейтенант. Двухгодичник?

– Угадал.

– Э-э, хорошо, что угадал. Тогда тебе к ротному надо. Или к комбату. Ты у комбата был?

– Нет.

Только я ответил, как перед нами возник молодой совсем парень в офицерской рубашке. На плечах лейтенантские погоны. На лице печать великодержавной важности.

– Что здесь происходит? – так же важно спросил он, обращаясь к сержанту.

Тот не стал вытягиваться в струнку перед офицером, но в его голосе звучало почтение.

– Да вот, товарищ лейтенант, офицер к нам прибыл.

Зато во взгляде, брошенном на меня, угадывалось пренебрежение.

– Из какого училища? – с интересом посмотрел на меня лейтенант.

Но сам все понял, глянув на разбросанные вещи:

– А-а, понятно. По призыву?

– Ага.

– Ему к комбату надо, – подсказал сержант.

Но лейтенант резко его одернул:

– Тебя, Патрикеев, не спрашивают. Почему в сортире бардак?

Сержант исчез – как будто корова языком слизала.

– Я слышал, он к тебе на «ты» обращался, – вполголоса сказал лейтенант. – Не знаю, учили вас там, в институте, или нет, но не позволяй солдатам обращаться к себе на «ты». И на голову сядут, и ножки свесят.

– А ты давно уже служишь?

– Очень давно, – улыбнулся лейтенант. – Целых три недели.

– А сержант тебя слушается, – заметил я.

– Так я тебе о чем и говорю. Как себя поставишь, так и служба пойдет. Олег!

– Всеволод.

Олег провел меня в ротную канцелярию, где я смог оставить вещи. Затем сопроводил в штаб батальона.

Комбат встретил меня хмурым взглядом. Это был могучего вида мужчина с бритой под ноль головой и темным от загара лицом.

– Товарищ командир батальона, лейтенант Сокольский явился, – начал было я, но офицер меня перебил:

– Во-первых, не товарищ командир, а товарищ майор, во-вторых, не явился, а прибыл. Ну а в-третьих, прибыл так прибыл. Лишний... э-э, патрон... э-э, в бою не помеха. Если, конечно, патрон этот стреляет. Честно тебе скажу, дорогой ты мой, не люблю я двухгодичников. Одни убытки от вас. Ты не обижайся, это я не про тебя. А может, и про тебя. И какой же черт придумал военную кафедру. Боевая масса бронетранспортера?

Вопрос, последовавший вслед за риторическим, прозвучал так неожиданно, что я растерялся.

– Ну чего молчишь? – усмехнулся комбат.

– Какого бронетранспортера?

– А машинки такие, с большими колесиками, башенки там еще такие с пулеметиками. Может, видел?

– Ну, есть БТР-70, а есть БТР-60.

– А-а, ты и это знаешь, – приятно удивился майор. – Есть еще БТР-80, но мы его еще не получали. У нас «семидесятки» на вооружении. Про него и спрашиваю. Какая у него боевая масса?

– Не знаю, – честно признался я.

– Плохо. А какое вооружение на машине, знаешь?

– Ну, пулемет башенный. Э-э, крупнокалиберный. И еще мелкокалиберный.

– Тьфу ты! Мелкокалиберный! Нет такого слова. И с каких это пор «семь шестьдесят два» стал малым калибром? Ладно, что с «пиджака» возьмешь. Ты извини, что я тебя так называю. Но как я еще могу тебя называть? Как у тебя со спортом? Кросс на десять километров пробежать сможешь?

– Смогу, – уверенно сказал я.

– А бегал?

– И бегал, и добегал.

– И за сколько?

– Ну, самый лучший показатель – сорок восемь минут.

Бегал я отлично. За что несколько раз был использован на студенческих соревнованиях по легкой атлетике. Звезд с неба не хватал, но и борозды вроде бы не портил.

– Неплохо, – взбодрился комбат. – Очень неплохо. А с трешкой как?

– Десять минут пятьдесят секунд.

– А не врешь?

– Можете проверить.

– Легкой атлетикой занимался?

– Ну, постольку-поскольку. А так больше по дзюдо.

– И какие успехи?

– Мастер спорта.

– Неплохо. А как насчет строевой?

– Лучший показатель, – улыбнулся я. И тут же добавил: – Среди коров на льду.

– Ну, лед я тебе здесь не гарантирую, а строевой плац. Ладно, сделаем мы из тебя человека. Как говорится, не можешь – научим, не хочешь – заставим.

– Я хочу.

– Тем лучше для тебя. На какую же должность прикажешь тебя ставить?

– Какая есть, на такую и ставьте.

– Должность моего зама есть. Но ты и близко к ней не подходишь. На взвод я тебя тоже не могу поставить. Слишком сложно для тебя. В роту пойдешь, зампотехом. Тоже не просто, но к технике тебя все равно не подпустят. Должность будет, а техники нет. Ну, если соображать начнешь, тогда да. Присказка такая есть, в каждой роте для потехи существуют зампотехи. Так вот, сделай так, чтобы ты этой самой потехой недолго был. А еще лучше, чтобы вообще не был. Жить есть где?

– Нет.

– Плохо. А то, что женатый, еще хуже. Жену собираешься привозить?

– Да. Мне говорили, что у вас в общежитии комнаты свободные есть.

– Сюда бы этого говоруна. Ладно, что-нибудь придумаем. Пока с холостяками поживешь. Форму получил?

– Да.

– Не да, а так точно.

Комбат вызвал к себе командира роты, заместителем которого меня назначил. И велел помочь мне сначала с размещением, а потом уже введение в должность и все такое.

Ротный тоже думал недолго. Поговорил со мной за жизнь и передал на руки лейтенанту Олегу Громовому. Он-то и определил меня на постой в холостяцком секторе полкового общежития. Там я познакомился еще с одним молодым лейтенантом.

За работу над новой формой я брался с чувством неловкости за свою армейскую несостоятельность. Исколол все пальцы, пока пришил к кителю первый погон. И второй присобачил с большим трудом. Встал перед зеркалом и заскрипел зубами от отчаяния. Один погон сползал вперед, другой назад. Одним словом, полная лажа. Выручил меня Олег.

– У нас в училище традиция была, – сказал он. – Мы когда на первом курсе форму получили, к нам старшекурсники в казарму пришли. Погоны нас учили пришивать, петлицы, подворотнички.

– За что первокурсники потом бежали в чепок за водкой? – хитро улыбнулся его друг Костя. – Шутка, конечно. В чепке водку не продавали. А на стороне взял – считай, что залетел. За такие залеты отчисляли. Но у нас же не училище, да, Сева? И водка в магазине водится. Ты, кажется, у нас новичок? А что новички делают?

Я все понял. И отправился в магазин, который находился за пределами части. Двадцать минут ходу в одну сторону, столько же отоваривался, еще столько же шел обратно. Вернулся и обомлел. Китель мой висит на вешалке – мало что с погонами и петлицами, так еще и отпаренный. И брюки тоже наглажены – стрелки такие острые, что, казалось, пальцы порезать о них можно.

– Волшебство! – восторженно протянул я.

– Учись, брат, пока мы живы, – торжествующе улыбался Костя.

– Научится, – кивнул Олег. – Никуда не денется. Кривые брюки сам нагладишь. И сапоги начистишь.

Кривыми брюками назывались бриджи, в народе называемые галифе. Олег показал мне, как надо напаривать полушерстяную ткань, как отглаживать. Оказалось, что это не так уж и трудно. И сапоги я начистил сам. Здесь тоже своя наука. Сначала нужно густо кремом натереть, а затем бархоткой надраить до блеска. Старался, старался, а так красиво, как у начальника вещевой службы, не вышло. Да и не могло выйти. Оказалось, чтобы сапоги были ровными, их нужно было нагладить утюгом через газету. Процедура достаточно трудоемкая и к тому же неблагодарная. За такую самодеятельность тот же комбат мог вставить горячего фитиля. А если комполка увидит, тогда и вовсе кранты. Это начвещу можно, у него не одна пара сапог.

Я познавал тонкости грубого армейского бытия сначала на практике, а затем в теории – за столом под звон граненых стаканов. Олег, Костя, затем еще ребята подтянулись, такие же, как и они, кадровые лейтенанты из военных училищ. Сначала разговор шел о службе, затем о бабах, затем снова о службе. Водка шла хорошо. Я чувствовал себя просто превосходно. Пусть я «пиджак», но со временем смогу стать настоящим офицером. Как говорится, терпение и труд все перетрут. А я хотел быть офицером. Мне хотелось носить военную форму, блистать военной выправкой на парадах и военной выучкой на полигонах. Еще меня прельщала возможность сделать карьеру. В ближайшей перспективе я должен был стать командиром роты, следующая ступень – батальон, затем полк. Ну а предел мечтаний – должность командира дивизии. Это уже генеральские погоны. Чем больше я пил, тем ярче становились мои фантазии. В конце концов, командир дивизии – это вовсе не предел. Есть армия, есть военный округ, рода войск, Генеральный штаб. До командующего округа я дорасти не успел. Не хватило закалки – сморила меня водка, сбила с ног.

Засыпал я командующим армией, а проснулся обычным зампотехом роты. И не сам проснулся, а разбудили. Олег – свежий как огурчик, а я – самая настоящая развалина. Голова трещит по швам, во рту засуха, тяжелый желудок в подвешенном состоянии. Словом, караул. А надо вставать, одеваться, идти на службу. Не скажу, что в институте я был трезвенником. Бывало, что напивались до свинячьего визга. Но ведь на следующее утро я мог забить на занятия и выспаться всласть. А здесь забивать нельзя: здесь не учеба, а служба. Серьезная служба со своим уставом и мерами взыскания. Олег смотрел на меня и улыбался:

– Тебе еще повезло. Нам к разводу, к восьми. Хуже, когда на подъем – это к шести. Офицерам пить не запрещено. Можешь пить хоть ведрами, хоть до четырех утра, но в пять ты должен быть свежим как огурчик. Это закон.

– Хреновый закон, – пробурчал я.

– Тогда лучше не пить.

– И не буду. Никогда в жизни.

Я с трудом побрился, с трудом оделся. Но даже в том тяжком состоянии, в каком находился, обратил внимание на то, как мой внешний вид далек от идеала. Китель в обтяжку, полы и рукава короткие, бриджи чуть ли не в обтяжку – и это при их-то широких боковых «крыльях». Фуражка сидела на мне, как панамка на дебиле-переростке. Другое дело Олег. Шитая на заказ форма сидит идеально, фуражка смотрится так же изящно, как кивер на голове бравого гусара.

Олег придирчиво осмотрел меня:

– Мой тебе совет: получишь подъемные, езжай в ателье, пошей форму за свой счет.

На разводе я чувствовал себя преступником, привязанным к позорному столбу. Камни в меня не швыряли, в глаза не плевали, но красноречивые взгляды, которые бросали на меня солдаты, заставляли чувствовать меня изгоем в дружной армейской семье.

После развода офицеры сняли с себя кителя, оставшись в одних рубашках. Я поступил так же и обнаружил вдруг, что на рубашке нет погон, а должны были быть. Я не подумал, а Олег не подсказал. Но не Олег виноват, а я. Ротный ничего не сказал. Но пристально и с усмешкой посмотрел на меня. «Что с „пиджака“ возьмешь», – читалось в его взгляде.

После завтрака рота приступила к плановым занятиям. У одного взвода по расписанию уставы, у другого – строевая подготовка, у третьего – тактическая. Солдаты учились, офицеры наставляли. Я тоже оказался в роли солдата. Ротный вручил мне техническое описание и инструкцию по эксплуатации БТР-70. Выучишь – хорошо, нет – ничего страшного, все равно через два года в запас. «Спи, солдат-офицер, все равно служба идет». Но я не хотел быть солдатом, я должен был стать настоящим офицером. И без раскачек вгрызся в гранит армейской науки.

Через три дня я сдал ротному экзамен по теории. И в тот же день начались практические занятия. Под руководством старослужащего сержанта. Я не знаю, зачем командир со мной так поступил – может, унизить хотел, может, думал, что «дембель» действительно может меня чему-то научить. Так или иначе, мне стало обидно.

Сержант завел меня в бокс, где стоял готовый к боевому выходу бронетранспортер. Грозная машина, строгая и серьезная. Четкие, хладнокровно-агрессивные линии, застывшая сосредоточенность. Сержант же был сама расхлябанность. Едва ротный исчез из виду, как он тут же расстегнул «хэбэ» до пупа, бляхой ремня закрыл яйца и вперед – учить молодого «пиджака». Меня он вовсе не стеснялся. Как будто я не имел никакого права сделать ему замечание.

– Короче, я целый год механиком-водителем был, – небрежно сказал он, нарочно затягивая паузу, видимо, для того, чтобы я осознал свою никчемность по отношению к заслуженному «дембелю» всея полка. – Все тут знаю. И тебя научу.

– Мы с вами на «ты»? – вежливо, но с жестью в голосе спросил я.

– А чего? Нормально все, – ничуть не смутился он. – Мне через два месяца на «дембель».

– Почему через два? Можно и через четыре. Как раз под Новый год и уйдешь. Хочешь, устрою? – Я улыбался, но выражение моих глаз не обещало сержанту ничего хорошего.

– Так ты же не ротный.

– Может, поспорим?

Я продолжал давить на него пристальным, немигающим взглядом.

– Да нет, не надо, – начал сдуваться молодец.

– Тогда не умничайте, товарищ сержант.

– Да ладно тебе. То есть вам. Товарищ лейтенант, я же помочь вам хочу.

– Не надо мне помогать. Кру-гом! Ша-гом марш!

С инструкцией в руках я облазил машину вдоль и поперек. Через два дня я самостоятельно провел техническое обслуживание бронетранспортера. В штаб вернулся под вечер. Чумазый, но страшно довольный. Я смог освоить и практику, и теорию. Осталось только пройти курс вождения. Да и еще много чего нужно было пройти, чтобы стать настоящим офицером. И я готов был учиться день и ночь, чтобы выпасть из разряда дилетантов.

– Глаза у тебя светятся, лейтенант, – заметил ротный. – Вижу, что стараешься. Это хорошо. Только в следующий раз, прежде чем под машину залезть, технический костюм надо надеть.

Я осмотрел свою рубашку и брюки. Пятна мазута и машинного масла. Сапоги в солидоле. Рубашка и брюки были безнадежно испорчены. Но в запасе была еще одна рубашка и брюки из полевого «пэша». Так что на следующий день я прибыл на службу во всем чистом. А через неделю забрал из ателье пошитый за свой счет повседневный мундир. Китель с пришитыми погонами смотрелся на мне просто здорово. Еще бы строевой выправкой обзавестись, чтобы он сидел на мне, как вторая кожа. Ничего, со временем будет и это. Я чувствовал в себе и желание, и силы стать отличным строевиком.

Еще через неделю ко мне в часть приехала Майя – и не на побывку, а насовсем. Живот раздулся, и сама она слегка располнела, но это ничуть ее не портило. Скорее наоборот. Бывают женщины, которым беременность к лицу. Майя была одной из них. Такое ощущение, будто она светилась изнутри от счастья. Она радовалась, что будет жить со мной, радовалась, что у нас скоро будет ребенок.

Она продолжала счастливо улыбаться, даже когда оказалась в общежитской комнате, где нам теперь предстояло жить. Вернее, это была даже не комната, а скорее квартира-малосемейка. Комнатка три на четыре метра, крохотная кухонька, еще меньших размеров туалетная кабинка, в которой можно было не только справлять нужду, но и принимать душ. Я только что получил это жилье и еще даже не успел начать ремонт. А квартирка не просто нуждалась в ремонте, она требовала побыстрей взять в руки мастерок и кисть. Потолок осыпается, потемневшие от времени обои наполовину ободраны, пол обшарпан до безобразия. Унитаз шатается, бачок течет.

– Ничего, завтра я пойду в город, куплю обои, – сказала Майя. – Ты служи, а я сама здесь управлюсь.

Если Майя хотела сразить меня наповал, то ей это удалось. Она сама собиралась делать ремонт. И выразила это намерение так естественно, как будто всю жизнь только тем и занималась, что отделывала квартиры.

Разумеется, я не позволил ей вкалывать в одиночку. Выпросил у ротного недельный отпуск по семейным обстоятельствам, и началась трудовая эпопея на личном фронте. Майя помогала мне, не делая скидок на свою неопытность и мое нежелание утруждать ее. Как тут было не вспомнить нашу с ней трудовую эпопею годичной давности. Тогда она, как могла, отлынивала от работы. Но сейчас все изменилось. Она – мужняя жена, и жить ей предстояло не в чужой квартире. Пусть и не самое лучшее жилье, но для молодой семьи вроде нашей лучше и не придумаешь. После ремонта квартира преобразилась. И жить стало веселей, и дышать легче. Мы обзавелись мебелью, посудой, утварью: кое-что Майя у своих родителей забрала, кое-что я – у своей матери. Словом, жизнь наладилась.

А в конце сентября меня отправили в штаб округа на двухнедельные сборы офицеров недавнего, восемьдесят четвертого года, выпуска. Надо сказать, что я использовал эти сборы с пользой для себя. От занятий не отлынивал, тщательно все конспектировал, запоминал. Особый акцент делал на огневую и строевую подготовку. Успешно сдал все зачеты, вернулся домой.

Все это время Майя жила в городе у родителей. Но вернулась за два дня до меня. Я приехал на все готовое. Квартира сияет чистотой, на плите обед, в стареньком холодильнике бутылка кагора. Но больше всего радовала яркая улыбка жены. Майя любила меня, и я был уверен в этом на все сто процентов. Она была счастлива со мной, я был счастлив с ней.

– Ты у меня самая красивая! – восторженно сказал я, прижимая к себе любимую жену.

Она еще больше располнела, но от этого стала еще краше.

– Знаю, что красивая, – еще ярче улыбнулась она.

– Никто к тебе не приставал? – скорее в шутку, чем всерьез, спросил я.

Конечно же, для меня не было тайной, что мужики засматриваются на Майю. Но мне и в голову не могло прийти, что кто-то попытается навязать ей свое знакомство. Да, девушка она очень красивая, но ведь видно же, что в положении. Какой кретин будет домогаться беременную женщину. Разве что какой-нибудь извращенец.

– Приставал.

Майя же ответила всерьез. Даже улыбка сошла с ее лица.

– Кто?

– Да лейтенант один. Красивый такой, высокий. Вещевой службой заведует. Сказал, что с ним я ни в чем не буду нуждаться.

Я знал, что старший лейтенант Бушель еще тот чудила на букву «эм». Но не думал, что до такой степени. Но возмутило меня не только то, что он приставал к моей жене.

– По-твоему, он красивый? – спросило мое уязвленное самолюбие.

– Ну, видный парень, интересный, – ничуть не смутилась Майя.

А меня продолжало нести.

– Ты что, влюбилась?

– С ума сошел! – возмутилась она.

– Зачем же тогда говоришь, что красивый.

– Ну, что есть, то есть.

– Заигрывала с ним?

– Ты точно сумасшедший. Запомни, на свете много мужчин, которые могут мне понравиться. Но ни на кого и никогда тебя не променяю. И заигрывать ни с кем никогда не буду. И на ухаживания отзываться. А если вдруг влюблюсь, то ты узнаешь об этом первым.

Она смотрела на меня серьезным, немигающим взглядом.

– Но ты же не влюбилась! – с опаской спросил я.

– И никогда не влюблюсь. А будут приставать, буду рассказывать тебе.

– И это правильно.

В тот же день я имел неприятный разговор с начальником вещевой службы. Оговорюсь сразу – неприятный для него. Бушель сразу понял, зачем я пришел к нему в кабинет. И также сразу понял, что миром со мной не договориться. Поэтому отбросил в сторону попытки объясниться со мной на словах и принял боксерскую стойку. Бить я его не стал. Я всего лишь уронил его так, что в падении он сильно ударился головой о пол.

– Еще раз, убью!

На этом разговор был закончен. И с тех пор Бушель не подходил к моей жене на пушечный выстрел.

* * *

На этом рукопись заканчивалась. Поздно уже, вот-вот пробьет три часа ночи. Но спать не хотелось. Читать бы и читать. Но фрагмент из жизни графа Сокольского длиною в целый год иссяк. Графа. Когда-то он был самым обыкновенным студентом. Это сейчас экономические факультеты входят в число престижных как для женщин, так и для мужчин, а тогда было по-другому. В институте Всеволода не жаловали студенты с других, более «мужских» факультетов, в армии – кадровые офицеры. Но никогда он не позволял относиться к себе с презрением, нигде он не сдавался на милость чужого мнения.

И на страницах рукописи, и в жизни Всеволод Сокольский производил впечатление сильной личности. Но все же с Майей он справиться не мог. Охмурила она его, обвела вокруг пальца. Но самое страшное – разлучила с Женей. И Всеволод, как тот телок, повелся на ее уловку.

Майя ушла от Всеволода раз, другой, третий. И каждый раз возвращалась к нему, и всякий раз он ее принимал. В последний раз не мог не принять. Майя ждала от него ребенка, и это решило все. Он сам рос без отца и не желал того же своему сыну. Поступок не мальчика, а мужа. Он выбрал Майю, но вычеркнул из своей жизни Женю. Он любил ее, очень любил, но...

Елена Васильевна неспроста называла Майю вертихвосткой. В отличие от Жени, Майя не производила впечатление серьезной, основательной девушки. Да и сам Всеволод был невысокого о ней мнения. Оказывается, тогда, на картошке, она закрутила с ним роман потому, что при его участии можно было отлынивать от работы. Он даже знал, что по возвращении домой Майя сделает ему ручкой. Так и вышло. Но Майя вернулась. Оказывается, она поняла, что жить не может без Всеволода. И в это можно было поверить. Девушка повзрослела, изменила свои взгляды на жизнь. А с рождением ребенка эти взгляды только окрепли. Майя признает, что старший лейтенант Бушель – красивый мужчина. Но при этом не боится признаться, что этот пройдоха пытался приставать к ней. «На свете много мужчин, которые могут мне понравиться. Но ни на кого и никогда тебя не променяю. А если вдруг влюблюсь, ты узнаешь об этом первым». Красиво сказано, но сколько противоречий в этом высказывании. Никогда и никого. И тут же – если влюблюсь. Никогда, но если вдруг. Что это, сомнения или шаткая женская логика?

Что, если Майя все-таки влюбилась? Через много лет, в того же Макса, например. Влюбилась и рассказала Всеволоду. А потом сбежала от мужа со своим любовником. А может, и раньше влюблялась? Ведь вроде бы на мажорной ноте заканчивался жизненный фрагмент Сокольского с участием Майи. Любовь, ребенок, свадьба, нелегкая, но честная жизнь в гарнизоне. Но в настоящем Елена Васильевна продолжала считать Майю вертихвосткой, так и говорила о ней за глаза.

Но в любом случае, честна была Майя Дмитриевна с мужем или нет, из-за нее Всеволоду пришлось расстаться с Женей.

Теперь Настя знала, с кем она видела графа Сокольского на пристани. Она не сомневалась, что это была та самая Женя.

Он полюбил Женю здесь, в полузаброшенной графской усадьбе, о которой тогда, двадцать два года назад, он не мог даже мечтать. Женя и навела его на мысль о том, что он, возможно, является потомком старинного дворянского рода. Но, судя по всему, тогда это его волновало мало. Во всяком случае, сама Женя волновала гораздо больше. Как было все романтично. И в то же время глупо. Привидения на развалинах графского замка, идиотская постановка в исполнении находчивого Макара, ночь под луной, полуразрушенная лодочная пристань. Студент Сокольский фактически признался Жене в любви, и та не поверила своему счастью. И ушла. А ее место заняла Майя. Именно об этом она жалеет сейчас. Хотя и не строит особых иллюзий. «Майя вернется. Она всегда возвращается». Она всегда стоит между ней и Всеволодом.

Любовный треугольник. Мужчина и две женщины. Одна женщина добилась своего, другая же осталась у разбитого корыта. Но прошло два десятилетия, а Всеволод Сокольский не забыл свою любовь. Майи нет, и он снова с Женей. Привез ее к себе домой. В усадьбу, где зародилась их любовь. Может быть, от Майи избавились, чтобы они наконец обрели свое счастье. Избавились. Всеволод мог от нее избавиться.

Но ведь все это предположения. У Насти не было ничего, чем можно было бы прижать графа Сокольского к стенке.

А надо ли искать улики против него? С точки зрения закона – надо. А с точки зрения справедливости? Никто не мог понять Женю лучше, чем Настя. Женю бросил Всеволод – предпочел ей Майю. Настю же бросил Вадим... Его новая избранница разрушила Настину жизнь. А Майя разрушила жизнь Жене. Настя еще молодая, у нее еще все впереди. Возможно, она еще найдет счастье в жизни. А Женя? Ей уже сорок или около того. И она все еще любит Всеволода. И Всеволод любит ее. И всегда любил. Больше любил, чем Майю. Женю он возил на смотрины к своей матери, а Майю нет. Он должен был жениться на ней, а не на Майе. Но судьба распорядилась иначе. Судьба, которую делала своими руками сама Майя. Может, за это она и была наказана?

Но что бы ни думала Настя, она должна была продолжать работу. Прежде всего она будет заботиться о Карине. А потом уже все остальное. Если повезет – выведет графа Сокольского на чистую воду. Если нет – что ж, плакать не будет.

Глава 6

К парадной лестнице могла подъезжать только одна машина – та, на которой ездил граф. Даже Елена Васильевна не позволяла себе такой роскоши, хотя вряд ли бы ее кто за это осудил. Но серебристый пижонистый «Феррари» не мог принадлежать Всеволоду Владимировичу. И промчался он по широкой подъездной аллее с неприлично высокой скоростью. Резко затормозил у самого парадного входа.

Настя думала, что Карину возмутит это зрелище. Но она обрадовалась.

– Юрка! – весело закричала она и со всех ног бросилась к машине.

Из авто, распахнув до упора широкую дверцу, вышел молодой человек. Белоснежный костюм на фоне темной водолазки, отливающие лаком черные штиблеты. Темно-русые жесткие волосы, загорелая кожа лица. Черные завораживающие глаза. Этим глазам как нельзя кстати подошла бы яркая голливудская улыбка. Да и мажорный стиль, которого, судя по всему, придерживался парень, требовал того же. Но красавчик, вопреки всему, был хмур. И лишь скупо улыбнулся, когда Карина запрыгнула на него.

Карина со своими телячьими нежностями могла помять ему костюм, но парня это ничуть не беспокоило. Он едва улыбался, но в глазах тепло родственных чувств.

– Ну наконец-то, братец, а то мы уже тебя все здесь заждались! – сказала Карина.

– Все – это кто?

Парень скользнул взглядом по Насте. Опытным взглядом прошелся по ней, искушенным. Чувствовалось, что он привык выбирать. Привык побеждать. И Настя могла бы стать очередным объектом его бурных страстей. Но его едва разгоревшийся взгляд тут же потух. Настя поняла, что не привлекла его внимания. Не соответствует вкусам этого избалованного красавчика. Да и как она может кому-то понравиться, если она нарочно угнетала, если не сказать – убивала в себе женщину. Вольно делала это или невольно, но факт оставался фактом. Не то чтобы запустила себя, но и не стремилась к внешним эффектам. Могла бы и волосы в пышную вечернюю прическу уложить, но ей это неинтересно. Собрала волосы в пучок, и ладно. И косметикой она почти не пользуется, так, губы бледно подкрасит, щеки чуть-чуть подпудрит. И костюм на ней, в котором она похожа на серую мышь. Туфли на низком каблуке. Елену Васильевну это устраивает, Карину не беспокоит, а до других ей и дела нет.

– Познакомься, это Настя, мой самый крутой на свете телохранитель!

Настя возмущенно и с удивлением вскинула брови. Видно, у Карины было очень хорошее настроение, если она представила ее в таком свете.

– Во-первых, не телохранитель, а воспитатель, – сказала она.

По большому счету, она была и тем и другим. Но свое предназначение в качестве телохранителя Настя не воспринимала всерьез. Ну какой из нее телохранитель?

– А во-вторых...

– А во-вторых, меня зовут Юра! – оборвал ее парень.

И, ничуть не смущаясь, протянул ей руку. Настя не могла не ответить на приветствие и смутилась, когда он легонько пожал ей руку. Будь на ее месте какая-нибудь сногсшибательная красотка, он бы так себя не вел. Хвост бы распушил, чар напустил. А если бы взял ее за руку, то для того, чтобы приложиться к ней губами. Но Настя не красотка. И для него ничего не значит. Впрочем, Настя не знала, хорошо это или плохо. Юра, конечно, хорош собой. Но она не планирует охмурить хозяйского сына. А если бы вдруг и возник такой план, она бы постаралась его отбросить в сторону. Зачем тешить себя иллюзиями, если через минуту-две этот красавчик забудет о ее существовании.

– А ты надолго? – спросила Карина.

– Не знаю, может, на недельку.

Настя много слышала о Юрии Сокольском. Но за все время, что она работала здесь, видела его впервые. Родиться он должен был осенью восемьдесят пятого. Двадцать лет ему сейчас, осенью достигнет полного совершеннолетия. Так ей говорил Сергей. Да и сама она кое-что сумела выяснить. Учился он в Москве, в МГУ, на престижном экономическом факультете. Пошел по стопам отца, так сказать. Похвально. Сейчас у него пора экзаменов. Экзамены за четвертый курс. Еще год, и он уже специалист. Хотя бакалавром может стать уже сейчас. Но вряд ли он на этом остановится. Глядя на этого энергичного красавчика, Настя понимала, что не остановится. И еще она поняла, что повезет какой-то девчонке, на которой он женится. Видно по нему, что пижон, но так же видно, что все это напускное. Вполне возможно, что за всем этим внешним рисованным лоском скрывается целеустремленная и постоянная в своих пристрастиях личность. Но ей-то что до того? Ей на этом празднике жизни места нет. Да и не стремится она к этим праздникам.

– Отец дома?

И без того бледная его улыбка сошла на нет.

– Дома.

– Один? – напряженно и с мрачным видом спросил он.

– Ну, как сказать.

Карина хоть и маленькая, но голова у нее соображала хорошо. Она поняла, о ком думает Юрий. Потому деликатно отвела в сторону взгляд.

– Понятно.

В том-то и дело, что Всеволод Владимирович был не один. Женя гостила у него несколько дней. Граф Сокольский выделил в ее распоряжение северный флигель. Она жила здесь на правах его старой знакомой, но уже вся прислуга знала, что по ночам он хаживает к ней. Да и как о том не знать, если он особо и не пытался удержать шило в мешке. Вот и до Юрия слухи докатились. И сам он поэтому прикатил. Потому и невесело ему, потому и хмурит он брови в ожидании предстоящей встречи с отцом. А встреча эта не за горами. Юрий уже поднимается по ступенькам. А может, Всеволод Владимирович уже и сам спешит ему навстречу.

Карина подалась вслед за Юрием.

– Ты куда? – удивленно окликнула ее Настя.

Но та даже не оглянулась. Дескать, и так ясно, зачем она идет в дом. Ей же все интересно.

Игра в детективов продолжается. Настя не поощряла это ее увлечение, но и палки в колеса не ставила. Потому и получила фрагмент рукописи. Потому Карина пытается раздобыть очередную ее часть. Пытается, но из этого ничего не выходит. Нет ничего на компьютере у мамы. Может, где-то на съемном носителе есть, но где? Хотела бы Настя узнать продолжение интриги, которой до сих пор пронизана жизнь графа Сокольского. Но что-то ей подсказывало, что у Карины из ее затеи ничего, кроме неприятностей, не выйдет. Узнает мама про ее проделки, начнется выяснение отношений. Настя с опаской думала о подобном сценарии развития событий. Уж очень не хотелось ей в очередной раз доказывать всем, что она вовсе не верблюд.

Настя не препятствовала Карине в ее дерзаниях. Но и не давала никаких заданий. Хотя вопросов у нее была масса. Кто такой Макс? В каких отношениях он состоял с Майей Дмитриевной? Что происходило в усадьбе в ту ночь, когда они пропали? Что происходило после? События она не форсировала, с расспросами ни к кому не лезла. Но сдружилась с горничной, которая убиралась в комнатах Карины. Оксана уже третий год работала в доме, ей было что рассказать. А поболтать она любила. Правда, ничего особенного она не рассказала. Перемыла косточки всем, кто работал вместе с ней. Но про графа и его домочадцев – ни слова. Нельзя говорить о хозяевах плохо, за это и уволить могут. Зато про Макса рассказала. Действительно парень пользовался не очень хорошей репутацией. О таких говорят – имел все, что шевелится. Оксана скромно заметила, что Макс домогался и ее саму, но из этого ничего не вышло. Скромно заметила, но в глазах при этом наблюдался такой нескромный блеск, что Настя заподозрила ее в неискренности. О том, домогался ли Макс хозяйки дома, – ни слова. Но бывает, что молчание красноречивей всяких слов. А Оксана умела молчать многозначительно. Именно так она и замолчала, когда речь зашла о Майе Дмитриевне. Еще Оксана промыла косточки Григорию Николаевичу Хомутову, начальнику охраны графа Сокольского. Не забыв при этом заметить, что он мог бы поактивней участвовать в розыске пропавшей хозяйки. А то, мол, в первые дни из кожи вон лез, пытаясь выйти на ее след. А потом вдруг успокоился. Одно только это могло навести на мысль, что Хомутов сначала нашел Майю Дмитриевну, а потом уже успокоился. Очень даже могло быть, что ее нашли только для того, чтобы сразу же упокоить. На пару с Максом. Для того, чтобы убедиться в том, нужно было допросить Хомутова. Но Настя прекрасно понимала, что это дохлый номер. Даже если бы она смогла найти к нему подход, он и под страхом смерти не сказал бы ей ни слова. Он же не дурак подписывать себе приговор. Но Настя даже не пыталась подбивать к нему клинья. Хоть и хаяла его Оксана, а было видно, что мужик этот – тертый калач. Один его стальной взгляд создавал образ проволочного заграждения, которым он был огражден со всех сторон. Если кто и смог бы его взломать, так это Сергей. Но Хомутов жил в усадьбе, и у Сергея не было к нему доступа.

Настя рассказала Сергею про дом Чукоткина, он сказал, что начнет работу в этом направлении. Но этого же мало. Одним словом, ее успехи в деле расследования предполагаемого преступления были весьма и весьма скромными. Если их вообще можно было назвать успехами. Но дело худо-бедно двигалось, глядишь, и сказка сложится. Как говорится, еще не вечер.

Не смогла Настя угнаться за Кариной. И этот взбалмошный ребенок вошел в дом вместе с Юрием. Насте ничего не оставалось делать, как зайти в дом вслед за своей подопечной. И она сразу же стала свидетелем некрасивой сцены.

Всеволод Владимирович стоял посреди парадной залы, а на него наседал Юрий. И его агрессия была вполне понятна, ведь отец был не один – бок о бок с ним стояла Женя. Настя должна была признать, что для своих тридцати девяти лет Евгения Эдуардовна выглядела просто превосходно. Ее возраст не могла выдать даже шея – даже там кожа имела достаточно высокий тонус. А лицо – так вообще как у молодой женщины. Ни морщинки, ни вмятинки. И не скажешь, что «штукатурки» на ней больше, чем может позволить себе девушка.

Стоило признать, что она была очень красивой женщиной. И уж никак не была похожа на ту Женю, в которую когда-то влюбился студент Сева Сокольский. Вместо косынки вокруг головы стильная прическа – не то чтобы вызывающая, но и скромной ее не назовешь. И костюм на ней вовсе не строгий, хотя и вульгарности в нем ни на грамм. Короткий светлый жакет с неглубоким декольте слегка обнажал верхние упругие полусферы соблазнительно высокого бюста, средней длины юбка туго обтягивала в меру широковатые и, судя по всему, не тронутые целлюлитом бедра. Выглядела Евгения Эдуардовна прекрасно. Но, похоже, ее красота действовала на Юрия как красная тряпка на быка. Отец попытался его обнять, но он вырвался, отскочил назад. И, с трудом сдерживая себя, совсем нетактично пальцем показал на женщину:

– Зачем она здесь?

– Сынок, я хотел бы с тобой поговорить, – начал было Всеволод Владимирович.

Но Юрий не хотел ничего слушать.

– Я спрашиваю, почему она с тобой?

Настя не могла позволить себе наблюдать за этой сценой. И без того много увидела. Взяла Карину за плечи и чуть ли не силой потащила на выход. Всеволод Владимирович даже не взглянул на них. Не до того. Не самое это легкое дело – объясняться с сыном из-за женщины.

– Потому что так надо! – донесся до нее голос Сокольского-старшего.

– Мне это не надо! – буйствовал Сокольский-младший.

– Ты многого не понимаешь.

На этом для Насти разговор закончился. Хотелось бы ей услышать продолжение, но... Впрочем, и так все ясно. Юрий будет и дальше выражать свое возмущение поведением отца. А тот будет пытаться ему объяснить свой выбор. И вряд ли стороны разойдутся с миром.

Карина не возмущалась, она сама понимала, что ей нельзя было оставаться в доме.

– Уф! Ну и ну! – взбудораженно покачала она головой.

– Маме только ничего не рассказывай.

– Шутишь? Мама и так все узнает. А вот и она!

Елена Васильевна была мрачнее тучи. Возмущенный взгляд устремлен на дочь. На Настю она даже не смотрела.

– Карина, мне нужно с тобой поговорить, – сердито сказала она.

– Со мной? – жалким голосом переспросила девочка. – Юра приехал. Может, с ним поговоришь. Он по тебе соскучился.

– С ним я успею поговорить. А с тобой хочу поговорить прямо сейчас.

Она взяла Карину за руку и повела к дверям галереи, через которую можно было попасть в правое крыло. Настя было направилась за ними, но Елена Васильевна остановила ее движением руки:

– А вы пока побудьте здесь. И далеко не уходите.

Дрожащий голос, гневные интонации, холодный взгляд – все это не предвещало Насте ничего хорошего. Неужели Елена Васильевна догадалась, за чем на протяжении последних дней охотилась ее дочь? Если так, то дело дрянь.

Настя осталась в парке. Присела на скамейку вдоль большой аллеи. Настроение не в дугу. Сейчас Елена Васильевна допросит дочь, та свалит все на нее, и такое тогда начнется...

Мимо с приглушенным ревом промчался серебристый красавец. Все-таки поссорился Юрий с отцом. И теперь в порыве чувств бежит и от него, и от самого себя. Машина вдруг резко затормозила, сдала назад и остановилась рядом с Настей. Плавно опустилось стекло.

– Поехали! – повелительным тоном обратился к ней Юрий.

– Нет, – покачала она головой.

Похоже, он понял свою ошибку.

– А если я очень попрошу? – Его тон значительно смягчился.

А на губах даже появилось подобие улыбки.

– Нельзя мне. Меня сейчас позовут.

– Да, ну ладно.

Юрий поднял окошко, и машина с места взяла в карьер. Настя пожалела о том, что отказалась. Ведь Юрий – сын хозяина дома, его наследник. Если бы он приказал ей сесть в машину, никто бы не посмел ее осудить – даже Елена Васильевна.

Но Юрий уже уехал. И вдруг машина снова остановилась. Снова сдала назад. На этот раз стекло осталось на месте, но открылась дверца. Юрий вышел из машины, взял Настю за руку.

– Мне все равно, что тебя кто-то куда-то позовет. Садись в машину!

Снова повелительный тон. Настя вырвала руку.

– Пойми, мне сейчас хреново. Мне нужно выговориться. И если ты не поедешь со мной... Поехали, а?

– Ну, если тебе нужно.

Юрий действительно был не в себе. В таком состоянии он мог разбиться. А Настя своим присутствием могла подействовать на него успокаивающе. Или наоборот. Тогда они разобьются вместе. И все же она села в машину. На всякий случай прибегла к ремню безопасности.

Мощный «Феррари» с места развил такое ускорение, что Настю вжало в спинку сиденья. К воротам Юрий подъезжал на скорости не менее ста пятидесяти километров в час. И это только начало. Сейчас машина вырвется на прямую трассу. Настя представила, как машина слетает с дорожного полотна, кубарем катится вниз под откос. И зачем она только села в машину к этому психу?

Створки ворот закрывались, но Юрий не сбавлял ход. Оказывается, они разобьются гораздо раньше. Но створки вдруг изменили полярность движения, и машина беспрепятственно продолжила путь.

– Ты сумасшедший? – сказала она.

Но Юрий уже сбавлял скорость.

– Ты не понимаешь, отец велел закрыть ворота. Если бы я не разогнался, нас бы хрен отсюда выпустили.

– Хрен оставь себе, ладно?

– Извини.

– Ты меня к себе сильно не прижимай.

– Не понял.

– Ну, я же твоя жилетка, в которую можно поплакаться.

Насте показалось, что Юрий не слышит ее. Думает о чем-то своем.

– А-а, что? – встрепенулся он.

Точно, не слышал.

– Я тебе не жилетка.

– Разве я это говорил?

– Ты говорил, что тебе нужно выговориться.

– А, да, выговориться. Но не выплакаться же. Слушай, а насчет жилетки ты это здорово придумала. Ты такая уютная.

– Какая?

– Я что-то сказал? – снова встрепенулся Юрий.

Казалось, он переключился с фазы на фазу. Это что ж у него – по фазе на каждое душевное состояние?

– Ничего, проехали, – усмехнулась Настя.

– Колючая ты какая-то.

– Только что я была уютная, а сейчас колючая.

– Уютная? Да, уютная. И колючая. Слушай, а ты не знаешь, зачем я тебя с собой взял?

– Здрасьте, приехали. Поворачивай назад! – обиженно надулась Настя.

– А надо?

– Надо.

– Ты что, обиделась?

– Больно нужно!

– Значит, обиделась. Ты не обижайся. У меня вообще голова замороченная. А тут еще это.

Юрий и не пытался остановить машину. Сосредоточенно смотрел на дорогу, рассеянно думал. А может, как раз наоборот – рассеянно смотрел и сосредоточенно думал.

Настя не стала лезть к нему в душу. И так ясно, что произошло.

– А ты чего молчишь? – спросил он.

– Ты же хотел выговориться, а не я.

– Да? Может быть. Но ты бы могла спросить, что произошло.

– Я все видела. Карина за тобой побежала, я за ней. Твой отец был с Евгенией Эдуардовной.

Юрий изменился в лице. Ожесточенно спросил:

– Как она тебе?

– Мне-то что, какая она.

– Что она здесь делает?

– Это ты у меня спрашиваешь?

– У кого ж еще. Ты же у отца работаешь.

– Работаю. Но в мои обязанности не входит вмешательство в его личные дела.

– А в мои входит! Он мой отец! А еще у меня есть мать! Ты знаешь, где моя мама?

– Говорят, она пропала.

– Говорят! А что ты сама знаешь?

– Ты, может быть, не в курсе, но я совсем недавно здесь работаю.

– Может быть, и в курсе. Тебя раньше здесь не было. А может, и была. Просто не заметил.

Настя обиженно вздохнула. Час от часу не легче. То он не знает, зачем взял ее с собой, то она такая, что ее можно не заметить.

– Я, кажется, что-то не то сказал, – опомнился он.

Настя промолчала. Не хотелось ни о чем говорить. А то еще, чего доброго, нарвешься на очередную оплеуху. Но и назад возвращаться не хотелось. Там Елена Васильевна, там неприятности. А дорога как раз вела в город. Полчасика в столь стремительном темпе, и они будут там. И пропади пропадом эта работа. Есть темная комната, есть черная кошка, но как ее найдешь, если нет никакой возможности превратить свои догадки хотя бы в хлипкие улики. Нет ничего. И не будет. Господин Сокольский не тот человек, чтобы оставить за собой мусор. Сергей, конечно, не похвалит ее за провал в работе. Но и взашей не выгонит. Будет работать у него секретарем за шесть тысяч в месяц плюс премиальные.

– Снова ты замолчала, – сказал Юрий.

– Ух ты! Ты это заметил! – съязвила Настя. – А то я думала, что совсем незаметная.

– Ну, я не то хотел сказать. Может, ты где-нибудь на кухне работала. А я же не Макс, чтобы за всеми юбками бегать.

– При чем здесь Макс?

– Да при том, что урод.

– Говорят, он вместе с твоей матерью сбежал.

Юрий отреагировал на это мгновенно. И заставил ее похвалить себя за то, что догадалась воспользоваться ремнем безопасности. Он затормозил так резко, что, не будь Настя пристегнутой, она бы вынесла головой лобовое стекло.

– Никогда, – гневно прохрипел он, – слышишь, никогда не говори то, чего не знаешь! Не могла она сбежать с Максом! Слышишь, никогда!

Настя разумно промолчала. Юрий же нашел в себе силы взять себя в руки. Снова тронул машину с места, но скорость набирал постепенно, без особого рвения.

– Это все чушь собачья, – более спокойно сказал он. – Мама не могла с ним сбежать! Мама у меня самая хорошая, поняла? Очень добрая! И отца всегда очень любила. Всегда – это значит, и в нищете любила, и в богатстве. Мы же не всегда так жили, как сейчас. Было время – бедствовали. Я, правда, это время смутно помню, но ведь было. Квартиры снимали, потом квартиру купили, ну а затем уже и усадьба появилась. Отец говорит, что душу в нее вложил. Так и мама душу в нее вложила, как она радовалась. У них же любовь с отцом здесь, у Темного озера, случилась. Много чего хорошего можно про нее сказать. Но скажу только одно: мама всегда вместе с отцом была. С ним и за него. И никогда ему не изменяла. Никогда! А ты говоришь... Сплетни всякие собираешь и говоришь.

Юрий замолчал. В какой-то момент Насте показалось, будто он снова забыл о ее существовании. Едет, думает о чем-то. Куда едет?

– А ты куда меня везешь? – спохватилась она.

Машина уже вышла на шоссе, но держала курс на Москву.

– Тебя везу?

Юрий удивленно посмотрел на Настю. Ну точно, снова забыл о ее существовании.

– Извини, задумался. В Москву мы едем.

– Но мне туда не надо. Я думала, ты успокоишься и мы обратно повернем.

– Да я успокоился. А обратно не поверну. Не хочу домой, пока там эта.

– Кто эта?

– Да эта. У них с отцом тоже роман был. Только он маму выбрал. А эта приперлась. Не хочу о ней говорить.

– Может, она не такая плохая, как ты о ней думаешь, – неосторожно заметила Настя.

И тут же за это схлопотала.

– Ты что, дура! – взорвался Юрий. – Ты что, не понимаешь? Мне все равно – плохая она или хорошая. Для меня она всегда будет плохой. Всегда! Это что ж такое! Мама еще не вернулась, а отец уже выдру эту в дом привел.

– А она должна вернуться?

– Кто?! Моя мама?! А ты что, ее уже хоронишь? Я знаю, все вы ее похоронили! И отец тоже! А она вернется. Вот увидишь, вернется!

– Не увижу. Зачем я только поехала с тобой? Елена Васильевна обратно меня уже не примет.

– Елена Васильевна? Тетя Лена? Ну да. Один момент.

Юрий включил заблокированный до этого телефон, позвонил своей тете и сообщил ей, что выкрал Настю.

– Денька через два привезу обратно, – сказал он и положил трубку.

– Денька через два? – возмутилась Настя.

– Ну, если хочешь – через три. Можно через недельку, ну, если очень-очень захочешь.

– Ты издеваешься.

– Да ты не бойся, я тебя не обижу.

– Ты меня уже обидел.

– Да? Извини. Ты не волнуйся, я поговорю с тетей, в деньгах ты не потеряешь.

– При чем здесь деньги?

– При том, что ты на работе. У меня дома такой бардак, ты даже не представляешь. А горничную свою я рассчитал. Дура потому что!

– Горничную?! Ты взял меня с собой, чтобы я у тебя дома прибралась?

– Да ты не волнуйся, тут ехать-то всего четыре часа. Ща как втопим!

Юрий утопил педаль акселератора до самого полика, и машина с ревом в агрессивном порыве на бешеной скорости выскочила на встречную полосу. Обошла одну фуру, вторую, третью. Навстречу шел широкомордый трейлер, загудел, как пароход, засверкал фарами. Но Юрию хоть бы хны. Обошел четвертое препятствие и свернул на свою полосу перед самым носом у надвигающегося монстра.

– Ты псих! – поставила диагноз Настя.

Но Юрий как будто и не услышал ее. Снова пошел на обгон. Успокоился лишь после того, как обошел весь «тещин язык» – так на шоферском жаргоне называлась длинная вереница машин, которую на узкой дороге мог собрать один-единственный тихоход. Но дорога до Москвы длинная, и таких «тещиных языков» на ней тьма-тьмущая. Обойдешь один, второй, а на третьем можно и погореть.

Но препятствий на дороге пока не наблюдалось. Машина стремительно неслась по дороге, на скорости четко вписываясь в повороты.

– Ты можешь меня высадить, – сказала Настя. – Я тебе не горничная.

Ей было обидно. Иллюзий насчет Юрия она не строила, понимала, что не сможет составить конкуренцию московским красоткам, которые наверняка вьются вокруг него. Да и не пыталась составить конкуренцию. Но все равно обидно. Сначала пар свой на нее выпустил, теперь вот за уборщицу ее держит.

– Хорошо. Сто евро сверху.

– Не поняла, кто сверху – ты или я? – усмехнулась она.

– Ну, можешь ты. Черт! Ты меня не путай, да! Я совсем не о том! А ты что, могла бы за стольник?

– И не мечтай.

– Да я как-то и не думал об этом. Мне сейчас не до того. Да нет, ты бы не смогла. Ты не такая. Ты какая-то правильная. Погоди-ка, Карина говорила, что ты самый лучший на свете телохранитель?

– Ага, самый лучший в мире Карлсон. Воспитатель я. Просто воспитатель.

– Может, за мое воспитание возьмешься? – шутки ради спросил Юрий.

– Поздно уже. Ты в таком возрасте, когда тебя только могила исправит.

– Неужели я так плох?

– Не могу сказать. Я тебя почти не знаю. Но пока все плохо.

– Я знаю, это в тебе обида говорит. Не хочешь у меня убираться, не надо.

– Ну почему же, сто евро лишними не бывают.

– Тебя не поймешь.

– А я тебе не книга, чтобы меня понимать. Я и сама себя, если честно, не понимаю. И какой черт дернул меня сесть к тебе в машину?

– Я понял, что ты хочешь сказать. Черт – это я. Я же тебя дернул. Наверное, зря. А может, нет, а?.. Может, тебе со мной хорошо, а?

– С чего ты взял?

– Да тетя Лена сказала. То есть не сказала, я по ее голосу это понял. Короче, она сказала, что ей все равно, где тебя черти носят. Э-эй, я чертом и у нее стал. Черт тебя дернул, черт тебя носит. Но я не черт. И даже душу свою никому не продавал.

– Я тоже – ни тебе, ни черту. И с тобой мне совсем не хорошо. Но раз уж ты меня носишь. Только не заноси, ладно?

– Нормально все будет. А что ты натворила? Тетю Лену трудно из себя вывести.

– Она на меня обиделась.

– За что?

– За мою глупость. Карине захотелось играть в детективов, она хотела искать твою маму. Я ее отговорила. И сдуру предположила, что Елена Васильевна может быть причастна к ее исчезновению.

– Ничего себе закруточки!

Юрий даже сбавил скорость – так был удивлен.

– И зачем ты такое сказала?

– Я Карине сказала. Представила, что она своими играми мать родную под монастырь подведет. Потому и сказала. Говорю же – сдуру ляпнула. А Карина матери рассказала, а та – твоему отцу.

– А откуда вообще взялось такое предположение?

– Из детективной логики. Мы о телесериалах заговорили, а там если кого-то убивают, то почти всегда близкие родственники причастны.

– А кого в нашем случае убили? – начал заводиться Юрий. – Моя мама жива, даже думать не смей. Плевать мне на твои сериалы!

– Сериалы – не мои. И мне на них также плевать.

– Тогда зачем чепуху мелешь?

– Это всего лишь предположение. Я, между прочим, почти два года в отделе милиции работала. Дознавателем. Юридический университет закончила. Так что сериалы здесь ни при чем. У меня своя логика.

– В милиции два года. Университет. Неплохо. Но моя мама не могла погибнуть. Не могла.

– Я и не говорю, что она погибла.

– Но ведь она исчезла. А на тетю Лену ты зря наехала. Маму она обидеть не могла. Хотя и не скажу, что она любила маму. Значит, и ты решила принять участие в розыске моей мамы.

– Это все Карина.

– Но ведь и тебе интересно было.

– Может быть.

– И что ты накопала?

– Ничего.

– Отсутствие результата – тоже результат. Заметь, любимая фраза неудачников.

– Это ты про меня? Но я не ставила своей целью найти Майю Дмитриевну. А ты ставил?

– И ставил. И даже искал. Лично объездил все адреса, где она могла быть. И ничего. Выходит, я тоже неудачник.

– А у бабушки Мариши искал?

– Нет.

– Но ты ее знаешь?

– Ну, слышал. Мама у нее иногда бывала. Но я как-то не подумал. А что?

– Да ничего. Коттедж там один по соседству есть.

– И что?

– Да так, ничего особенного.

Настя решила, что нет никакого смысла рассказывать ему про коттедж Чукоткина. В этом доме только догадки ее спрятаны, а фактов нет.

А Юрий и не требовал продолжения разговора. Он снова погрузился в свои мрачные думы. Но продолжал гнать как на пожар. Настя всерьез опасалась, что до Москвы они не доедут. И надеялась на подушки безопасности. Знала, что срабатывают они далеко не всегда, но все равно надеялась.

Настя уже ездила в Москву на машине. Вадим ее возил. Он тоже умел ездить быстро, но раньше чем за шесть часов никогда до нее не доезжал. Юрий же покрыл это же расстояние за четыре часа с небольшим хвостиком. На Кольцевой автостраде они были, когда сумерки начинали еще только сгущаться. После чего попали в такой затор, из которого раньше всех можно было выбраться только на летающем автомобиле. Пришлось плестись в общем потоке. К его дому подъехали, когда на город опустилась ночь. Ночь, которую даже самый заядлый пессимист не смог бы назвать глухой. Москва была залита светом ночных огней – фонари, витрины магазинов, неоновая расцветка казино, рекламные гирлянды. И во дворе дома яркое освещение. Дом не простой, элитный. Суперстильная высотка на Воробьевых горах. Наверняка место для квартиры выбрано неспроста: до университета рукой подать.

– И что дальше? – спросила Настя.

И снова, в который раз уже, стала свидетелем неприятной для себя сцены. Юрий вздрогнул от ее голоса, недоуменно посмотрел на нее. Как будто впервые ее видит. Очнулся, вспомнил.

– Что дальше? Ко мне пойдем.

Машина плавно катилась по двору. Юрий бросил быстрый взгляд на дом. И вдруг резко ударил по тормозам.

– Свет в окнах! – взбудораженно воскликнул он. – В моих окнах. Ключ только у мамы был, понимаешь!

Он радовался, как потерявшийся ребенок, которого после долгой разлуки наконец-то нашла мать. Но Настя, сама того не желая, охладила его пыл:

– А у отца есть ключ?

– Есть. Но как он мог здесь... Черт! Вертолет! У него же вертолет.

И все же он больше склонялся к тому, что в квартире его ждет мать, а не отец. Настя хотела, чтобы его надежды сбылись. Но почему-то не верила, что это возможно. Почему-то была уверена, что Майи Дмитриевны уже нет на этом свете.

Юрий даже не стал загонять машину в подземный гараж. Бросил ее у подъезда и стремительно вышел из нее. Настя едва поспевала за ним. Дверь в квартиру он открыл своим ключом, в предчувствии чуда шагнул через порог, но нарвался на разочарование. Если само очарование могло обратиться в разочарование, то сейчас был тот самый случай. В просторном холле, совмещенном с гостиной, на белоснежном диване сидело потрясающей красоты белокурое создание. Маечка-лифчик со стразами, короткие шортики-стрейч – наряд, достойный стриптизерши. Но, похоже, диву это ничуть не смущало.

Она смотрела телевизор, но с появлением Юрия без промедления поднялась во весь рост, благоухая дорогим парфюмом, походкой от бедра подошла к нему. Томно, с легким, ни к чему не обязывающим капризом в голосе протянула:

– Ты так долго, дорогой.

Обняла его одной рукой, подставила щечку для поцелуя. Но Юрий не стал ее целовать. Он уже понял, что с мамой вышел облом. И сейчас готов был сорвать злость на красотке.

– Ну и какого ты здесь делаешь?

– Ты же сам сказал... – опешила дива.

На какое-то мгновение в ее больших глазах отразился страх перед собственной беспомощностью. Но только на мгновение. Она довольно быстро взяла себя в руки. Чувствовался богатый опыт обольщения.

– И ключи мне дал. Вот они, на столике.

Она эффектно нагнулась, выставляя напоказ соблазнительные выпуклости своего тыла, двумя пальчиками сняла ключи со стола.

– Я что, много выпил? – Юрий озадаченно почесал затылок.

– Ну о чем ты говоришь? – с напускной обидой посмотрела на него красотка. – Я что, такая страшная, что со мной надо много выпить?

– Да нет.

– А это кто?

Девица пренебрежительно оттопырила верхнюю губку, прежде чем изящно ткнуть пальчиком в Настю.

– Это? Да сам не знаю. То есть знаю, – опомнился Юрий. – Это мой... э-э, телохранитель.

– Да-а? И в чьей постели она хранит твое тело? В своей, да? Юрочка, неужели ты опустился до такого?

Пренебрежение сменилось откровенным презрением. Дива смотрела на Настю с таким видом, будто ей было стыдно находиться с ней в одной квартире.

Настя могла бы ответить какой-нибудь колкостью. Но вовремя решила, что этим она действительно опустится до уровня этого насколько расфуфыренного, настолько же и глупого существа.

– Опустился, – кивнул Юрий. И тут же добавил: – Если б не опустился, не оставил бы тебе ключи от квартиры.

Настя была благодарна ему за этот ответ. И даже готова была простить ему прежние досадные промахи, допущенные в отношении к ней. Зато дива обиделась, казалось бы, не на шутку.

– Мне что, уйти? – надулась она.

Но это, конечно же, была игра. Настя почему-то была уверена, что эту красотку и поганой метлой из квартиры не выметешь. Увы, но Юрий даже не стал искать эту самую метлу.

– Зачем уходить? Оставайся. Но на нее... Э-э, в общем, на нее не наезжай.

Он снова допустил промах. Забыл, как зовут Настю. Забыл и не смог вспомнить. Насте стало обидно. До боли обидно. Захотелось уйти, громко хлопнув дверью. И ушла бы, если бы не красотка. Своим уходом она бы дала ей повод для полного торжества.

– На кого на нее? – злорадно усмехнулась блондинка.

– Настя меня зовут.

– Ах, Настя. Расслабься, Настя. Сегодня я буду хранить тело моего любимого Артура.

– Кого-кого? – вскинулся Юрий.

– А-а. Я что-то не то сказала? – ошарашенно захлопала она глазами.

– Как меня зовут?

– А-а. Юра. А как я сказала?

– Так и сказала, – глядя на него, усмехнулась Настя. – Пока ничья, один – один. Смотри не промажь, когда будешь забивать гол в ее ворота. У тебя кофе есть?

Если считать наглость вторым счастьем, то Настя была несчастлива со всех сторон. Но иногда ее охватывал кураж. Тогда она плевала на все приличия с высокой колокольни. И на приличия, и на всех, кто вокруг. Не дожидаясь ответа, она проследовала на кухню.

Как и ожидалось, квартира у Сокольского-младшего была достойна неподдельного восхищения. Насте всегда казалось, что у Вадима в Москве роскошная квартира, но сейчас она казалась жалкой лачугой по сравнению с этими апартаментами. Невероятных размеров кухня вмещала в себя почти весь ассортимент из набора «Мечта хозяйки». Вплоть до автоматической кофеварки. К счастью, Настя умела пользоваться такой штукой и не ударила в грязь лицом перед самовлюбленной дивой. Нажала нужную кнопку и получила чашку ароматного капучино.

Только она села за барную стойку, чтобы расслабиться в свое удовольствие, как появился Юрий в обнимку со своей красоткой.

– Нам сделай двойное виски, – распорядился он.

Но Настя даже не пошевелилась. Нашел девочку. Если хочет, пусть прогоняет, его право. Но сама она отсюда не уйдет. Еще чего!

– Она не слышит, – хихикнула девица.

– Тогда сама сделай, – пристально посмотрел на нее Юрий.

– Ну ты что? Ладно, ладно. А то она сделает не так.

Бар за стойкой мог бы вместить в себя множество бутылок. Но, судя по всему, Юра давно не пополнял запасы. А может, слишком много пил в последнее время. И все же бутылка виски нашлась. И лед в специальном холодильнике тоже имелся. Красотка поставила на стойку два стеклянных хайбола. Но Настя не поленилась, поставила третий:

– И мне!

– А репа не треснет? – возмутилась та.

– Давай, давай, – подтолкнул ее Юрий.

– Она что, здесь основная? – разозлилась красотка.

– Я здесь основной. Делай, что говорят.

Юрий не играл роль хозяина жизни. Это была его сущность. Он привык властвовать и повелевать. Насте было неприятно наблюдать за ним. Зато приятно было осознавать, что она имеет над ним хоть и небольшую, но все же власть. Все-таки сумела она внушить ему кое-какое уважение к своей персоне. А блондиночку свою он не уважал. Потому что она готова была исполнять все его прихоти. Потому что имела виды на него.

Но в спальню он повел блондинку. Настя же осталась одна. Хоть и не прельщала ее перспектива стать его подстилкой, но все же было немного обидно. На барной стойке осталась недопитой бутылка виски. И содовая есть, и лед в холодильнике.

Настя добралась до самого дна бутылки, но пьяной себя не почувствовала. Тщательно обследовала бар и нашла еще пару «Джонни Уокера». Забрала ее с собой в бар, плюхнулась на диван, включила плазменную панель. Дом чужой, но ей все фиолетово. В конце концов, она не напрашивалась в гости, Юрий сам ее сюда притащил. А красотка сама притащилась. И сейчас визжит и стонет под ним, как последняя сучка. Настя сделала звук погромче. Видеоклип крутится, музыка. Неплохо. Но танцевать не хочется. Зато тройное виски самое то.

Настя пила, но хмель совершенно ее не брал. Вторая бутылка на исходе, но ни в одном глазу. В туалет бы сходить не помешало. Она достаточно легко поднялась с дивана, но не смогла сделать и шагу. Как будто все выпитое виски собралось в хрупкий стеклянный шар где-то в голове. И вот этот шар лопается, виски разом впитывается в кровь. Настя рухнула на диван. Ни в туалет уже не хочется, ни в душ. Так бы и лежала. А никто ее и отсюда и не гнал. Можно лежать сколько угодно. Лежать и засыпать.

Глава 7

Проснулась Настя утром. Ее разбудил голос, показавшийся ей громовым.

– Что это такое? – спросил Всеволод Владимирович.

Это был его голос. И спрашивал он у Юрия, который стоял перед ним в одних трусах-боксерах. Знакомая гостиная, знакомая обстановка, которая кружила у нее перед глазами, когда она засыпала. Сейчас ничего не кружилось и свет вокруг утренний. Но в голове в ночном тумане все плещется коктейль из виски с содовой. С похмелья Настя не сразу поняла, что лежит на диване почти голая, в одних трусиках. Какое-то время даже удивлялась, что Всеволод Владимирович на нее так возмущенно смотрит.

– Ой, мамочки!

От вчерашней наглости не осталось и следа. Настя вскочила с дивана, на ходу, автоматически подхватила лежащую и, что интересно, аккуратно сложенную одежду, шмыгнула в небольшой коридорчик, из которого можно было попасть в одну из трех спальных комнат. В одной из них она могла бы вчера заночевать, но проклятое виски предложило более пакостный вариант развития событий. Мало того, что спать в открытом холле уложило, так еще и догола раздело.

Она закрылась в комнате, оделась. И замерла в ожидании. Выходить к Всеволоду Владимировичу совершенно не хотелось. Если позовет, выйдет. Если погонит, уберется. А так нет. Но ее никто не звал, никто не гнал. Прошло не меньше часа, прежде чем в дверь постучался Юрий. Настя открыла ему, впустила в комнату.

– Ты это, извини, – в смущении почесал он затылок.

Он действительно имел смущенный вид, но его выдавала пробивавшаяся на лице хитро-пакостная улыбка. Конечно же, он видел, как она голышом лежала на диване, как неслась через всю гостиную. Весело ему.

– За что? Не ты же меня раздел. – И тут до нее дошло. – А может, ты?

– Нет.

Он слишком стремительно отвел в сторону взгляд, чтобы ему можно было после этого поверить.

– Врешь!

– Ну не я. Это Сюзанна нахимичила. Она, когда уходила, тебя увидела. Давай приколемся, говорит.

– А ты и рад стараться, да?

– Честное слово, я даже не смотрел. Темно было. Сюзанна сама. А фигурка у тебя ничего, мне...

Юрий не договорил. Настя с размаха влепила ему пощечину. Если бы она ударила со всей силы, он бы вряд ли удержался на ногах. А так он всего лишь заткнулся.

– Это тебе за Сюзанну! – сказала она.

– Э-э... – закрываясь руками, попятился Юрий.

Понял, что может схлопотать и за себя лично. Понял и принял меры для защиты. Но Настя не собиралась останавливаться на достигнутом. Изобразила замах рукой, резко пошла на сближение. Она знала всего лишь несколько приемов из боевого самбо. Но знала их почти в совершенстве – в чем Юрий имел неудовольствие убедиться.

– Ну ты и злюка, – крякнул он, поднимаясь на ноги.

– А как ты хотел, сынок? – сказал вошедший в комнату Всеволод Владимирович. – За такие вещи в приличном обществе бьют морду. Я не знаю, кто такая Сюзанна, но сволочь она порядочная.

– Сволочь не может быть порядочной, – буркнул Юрий. – И я свое уже получил.

– Пить меньше надо, и проблем не будет. Как вы себя чувствуете? – насмешливо и совершенно беззлобно глянул он на Настю.

– Перебрала немного.

– Чем владеете? Карате, дзюдо, самбо?

– Самбо – так, чуть-чуть.

– А я дзюдо в свое время занимался. Ну, вы должны это знать.

Господин Сокольский присмотрел для себя узкое мягкое кресло, неторопливо опустился в него, заложил ногу за ногу. Для завершения образа осталось только сигару в рот сунуть. Но не было у него сигары. Да и не надо было ему входить в образ важной персоны. Судя по всему, он уже давно не выходил из этого образа.

Насте пришлось изобразить удивление.

– Откуда я это могу знать?

– Вы же читали рукопись моей книги, – обескураживающе усмехнулся Сокольский.

– Я... Нет... – растерянно мотнула головой Настя.

– Что, неинтересно было?

– Если бы вы разрешили...

– Ну ладно строить из себя невинную овечку. Да, кстати, вам привет от Сергея Георгиевича!

Настя не присматривала место для пятой точки опоры. Она присела на кровать спонтанно, под давлением навалившейся беспомощности. Всеволод Владимирович добился своего. Сначала рукописью ее ошарашил, затем Сергеем Гонтовым к стенке прижал. Он ее прижал, а не наоборот. Она сейчас чувствовала себя преступником, а не он.

– Неужели вы думали, что у меня в охране глупые люди работают? – снова усмехнулся Сокольский. – Нет, не глупые. Вы работаете в частном детективном агентстве «Альфа-Дет».

– Работаю, – сдалась Настя. И на всякий случай добавила: – На общественных началах.

– Это не имеет значения.

– Не имеет, – согласилась она.

– Только вы не думайте, я вас не осуждаю. Мой человек обращался за помощью в это агентство. В сущности, вы работали на меня. Но мне совсем не нравится, что в исчезновении моей супруги вы подозреваете меня. Мне совсем не нравится, что вы впутали в это дело мою племянницу, а затем и моего сына.

– Ты? Работаешь в частном агентстве? – удивленно и с налетом осуждения в голосе спросил Юрий.

– Да, – кивнула Настя. – И я пытаюсь найти твою мать. Что здесь плохого?

– Да нет, ничего, – неопределенно пожал он плечами. – Но ты бы могла мне сказать.

– Ты шутишь?

– Что-то ты там про коттедж говорила, в Луковке, где бабушка Мариша.

– Что она говорила?

Внешне Всеволод Владимирович остался совершенно спокойным. Но Настя почувствовала вибрацию от встревоженных внутренних струн. Заволновался мужик. Значит, что-то здесь не так.

– Да в том-то и дело, что ничего. – Начала да замолчала.

– Вы, Настя, могли бы мне про этот коттедж рассказать, – пристально смотрел на нее Сокольский-старший. – Я знаю бабушку Маришу, я знаю, какие там есть дома по соседству.

– А кто вам сказал, что дом по соседству? – резко и хлестко спросила Настя.

Всеволод Владимирович не смог устоять перед ее натиском, дрогнул. Слегка растерянно посмотрел на сына:

– Разве ты не говорил?

– Э-э... может, говорил, – потер щеку Юрий. – А может, и нет. А дом да, по соседству. Что там в этом доме такого? – спросил он и внимательно посмотрел на Настю.

– Да ничего. Просто там кто-то жил этой весной, – сказала она. – Хозяев не было, а там кто-то жил. Может, бомжи там жили.

– И что здесь такого? – пытливо смотрел на нее Всеволод Владимирович.

– Так говорю же – ничего такого.

– Тогда зачем огород городить?

Настя пожала плечами. Да, казалось бы, сыр-бор разгорелся вокруг пустого места. Но все, что ни делается, все к лучшему: дрогнуло же в Сокольском что-то, когда он услышал про деревенский дом. Значит, не зря закрутился этот разговор. Но в любом случае все ее старания пошли прахом. Он смогла только создать версию, но не сумела ее развить и тем более закрепить. Зато Сокольский-старший смог вывести ее на чистую воду. Сейчас он скажет, что больше не нуждается в ее услугах, и отправит домой – наверняка своим ходом.

– Ну, чего молчите? – спросил Всеволод Владимирович, насмешливо глянув на нее.

– Думаю, как обратно домой ехать. Не знаю, как лучше – на поезде или автобусе.

– Лучше всего на вертолете. На вертолете полетим. Все вместе. Или вы думаете, что сможете уволиться? И не надейтесь. Не знаю, зачем вы со своим начальником эту самодеятельность устроили? Мой дом – не вражеский лагерь, чтобы шпионов туда засылать. Ваш начальник мог бы созвониться со мной, я бы назначил ему встречу. Мог бы и вас, Настя, прислать. Я рассказал бы вам все, что знаю. А вы тихой сапой, как вый в ночи. Нехорошо. По сути, на меня работаете, а выходит, что против меня. Майя Дмитриевна еще не нашлась, так что работа продолжается. Вы можете задать мне все интересующие вас вопросы. Но не здесь, дома. Да, и насчет мемуаров – никаких там секретов нет. Я попрошу Елену Васильевну, она сделает вам распечатку последующих глав. Если, конечно, это вам интересно...

Вертолет с пилотом находился за пределами МКАД, ждал своего хозяина на взлетно-посадочной площадке частного авиаклуба. Пока добрались... Зато дальше, как в сказке. Бело-синяя винтокрылая птица, казалось, была соткана из нитей, содранных с неба и скрученных из белоснежных облаков – при своих недюжинных габаритах она создавала впечатление легкости и невесомости. Мощный газотурбинный двигатель, просторный шестиместный салон. Машина легко оторвалась от земли, набрала высоту, разогналась до максимальной скорости. Двести восемьдесят километров в час, без пробок и гаишных инспекторов.

Всеволод Владимирович сдержал свое обещание. Он доставил Настю в усадьбу, примирил со своей сестрой и открыл ей доступ к истории своей жизни. Она получила долгожданную распечатку и закрылась с ней в своей комнате. После бестолково-пьяной ночи и стремительного перелета хотелось завалиться спать. Но жизненная интрига, вплетенная в столь нехитрое повествование, не давала ей покоя и разгоняла наваливающийся сон.

1987 год

1

Первые два года службы тянулись так же долго, как сама вечность. Тянулись долго, а пролетели как один миг. Рождение сына, первое повышение по службе.

Летом восемьдесят седьмого года я должен был увольняться в запас. Но я решил остаться на службе. Командир полка подписал мой рапорт и даже пообещал в скором времени назначить меня на должность командира роты. Я очень многому научился, мог похвастаться офицерской выправкой, во мне уже чувствовался лоск кадрового военного. Так что в части уже стали забывать о том, что я из института.

Все было хорошо на служебном фронте. И в семье все замечательно. Майя родила сына, заботилась и о нем, и обо мне. После родов ее порядком разнесло, но за год она вернула себе прежнюю форму. И стала еще краше, чем была. И находились желающие с нею познакомиться. Часть большая, офицеров много, дури молодецкой еще больше. Но Майя пресекала такие попытки на корню и всегда сообщала мне. А я уже разбирался – кому морду набью, кого землю нюхать заставлю. В конце концов до народа дошло, что с Майей лучше не связываться.

И все же какое-то время душу грыз червь сомнения. Если слишком все хорошо, значит, где-то должен быть подвох. Чего греха таить, несколько раз я устраивал Майе проверки. Если и могла она согрешить с кем, то лишь когда я был в наряде. Несколько раз я внезапно приходил домой посреди ночи, но все было чисто. В конце концов я успокоился.

А однажды случилось. Я заступил в наряд начальником караула. Двенадцатый час ночи, часовые на посту, одна смена шуршит, другая отдыхает. Все как положено, никаких эксцессов. Но мой покой нарушил капитан Бушель.

Не любили мы друг друга с тех пор, как сцепились из-за Майи. Но и подлостей друг другу не делали. И даже когда он заступал дежурным по полку, а я тащил службу в карауле, недоразумений между нами не возникало.

Но сегодня вся его скрытая враждебность полезла наружу.

– Сидишь здесь, а твоя жена... – язвительно усмехнулся он.

– Что моя жена? – встрепенулся я.

– Не что, а с кем. Какой-то мужичок у нее.

– Врешь!

Я едва сдержался, чтобы не схватить Бушеля за ворот шинели. Он почуял мой гнев – дал слабину.

– Можешь сходить домой.

– По уставу не положено.

– Я разрешаю.

– Все равно не положено.

Я понимал, что Бушель мог меня элементарно подставить. Сейчас отпустит домой, а завтра командиру полка доложит. И хорошо, если это будет всего лишь подставой с его стороны. А если Майя действительно изменяет мне?

Не хотел я покидать свой пост: мне и без геморроя неплохо живется. Но все же на свой страх и риск оставил караул на своего зама и отправился в военный городок, в который можно было попасть как с территории части, так и с улицы.

В окнах нашей квартирки горел свет. Но это еще ничего не значило. Юрочка мог проснуться среди ночи, закапризничать. И все же дверь я открыл своим ключом. Медленно открывал, чтобы ни единым скрипом или даже шорохом не выдать себя. Тихонько втянулся в крохотную прихожую. И сразу услышал мужской голос:

– Ну, есть немного.

Я узнал этот голос. И внутри у меня все оборвалось. Игорек! Жена блюла свою честь в окружении моих сослуживцев, но грешила с проклятым Игорьком. Знала, что караул – особая служба, что так просто с нее домой не сходишь. Знала, когда этого урода принимать.

– Ничего твоего нет. Ни-че-го!

Это был голос Майи. Я пока еще не понял, о чем они говорят. Но уже догадывался, что делали они в мое отсутствие.

– А я говорю, на меня похож.

Снова Игорек.

– Это в тебе обида говорит. Все, посмотрел, и будет! А теперь проваливай!

Майя была возмущена. Голос ее дрожал от напряжения. С чего бы это?

– Как это проваливай? – удивился Игорек. – Поздно уже.

– У нас ты не останешься, и не надейся.

– А если надеюсь?

– Я сейчас закричу. Сбежится весь дом.

– Зачем кричать? Нормально же все. Я тебя не трогаю.

– Еще не хватало, чтобы ты меня трогал.

– Нет, ты мне скажи, отчего такая несправедливость, а? Почему ты с ним, а не со мной?

– Потому что я его люблю.

– Нашла кого любить. Меня надо любить. Ладно, пусть это его ребенок, хрен с ним. Но ты же моя!

– Никогда твоей не была.

– Ну так будешь. Разведись с ним, а? За меня выйдешь. Мне предки квартиру в центре купили, «Волгу» новую подарили. Как сыр в масле кататься будешь.

Я недоумевал. Ладно, Майя любила меня и знать не хотела Игорька. Правильно делает, что гонит его от себя прочь. Но вопрос – зачем она вообще впускала его в дом? Она что, не знала, чем это может закончиться? Или уже закончилось.

– Мне и так хорошо.

– Где хорошо? В этой дыре? Да здесь развернуться негде.

– Уходи.

– Уйду. Если ты докажешь, что с ним лучше, чем со мной.

– Мне и так все ясно. А тебе доказывать ничего не собираюсь. Уходи. В последний раз прошу.

– Что? Кричать будешь? – мерзко хохотнул Игорек. – Соседи сбегутся. А потом как ты муженьку своему все объяснишь?

– Я ему все равно все расскажу. Завтра. У меня от него секретов нет.

– Ты идиотка. Ты хоть понимаешь, что ты идиотка. Родная, ты же не была такой.

– Я тебе не родная. Все, уходи. Понадеялась на твою порядочность. Ты хочешь, чтобы я в тебе совсем разочаровалась?

– Ладно, ухожу. Но учти, победа все равно будет за мной.

Игорек вышел из комнаты и нос к носу столкнулся со мной.

– Э-э, да тут засада! – запаниковал он.

Я обратил внимание, что он был полностью одет. Полупальто нараспашку, ботинки на толстой подошве.

– Ну и что ты тут делал?

– Я тебе все объясню, – в тщетной попытке сохранить спокойствие сказала Майя. – Пусть он уйдет.

От Игорька разило перегаром. Но то, что он под градусом, нисколько не смягчало его вину и уж тем более не оправдывало.

– Пусть уходит. Я ему даже помогу.

Я схватил его за руку, взял на прием, отчего он скрутился в букву «зю». В таком положении он вылетел сначала из квартиры, а затем из подъезда. И в заключение я «нечаянно» уронил его в грязную лужу. Повернулся к нему спиной и направился к себе домой.

– Ты думаешь, если у тебя пистолет, то все можно? – выкрикнул он мне вслед.

Но я лишь усмехнулся. При чем здесь пистолет? Оружие в кобуре, патрона в патроннике нет. Я даже и не думал о нем, пока Игорек мне не напомнил. Можно подумать, он пистолета испугался. Меня он боится. Впрочем, это не помешало ему самым наглым образом заявиться ко мне домой.

Майя стояла у окна и отрешенно смотрела в ночь.

– Ты обещала мне все объяснить.

– Все очень просто. Он стучался к нам в дверь, шумел.

– Могла бы позвать Орехова, он бы его в лепешку...

– А он бы стал кричать, что Юрочка его сын. Тебе это надо? Вбил себе в голову, что Юра его сын. Хотел посмотреть на него. Я подумала, что легче впустить.

– А днем нельзя было это сделать?

– Если бы он приехал днем, я бы впустила его днем.

– А если бы... Ну, мало ли что...

Как ни был я зол на Майю, мне все же не хватило духу сказать, что она могла мне изменить.

– Не было бы ничего. Я в себе уверена.

– А в нем?

– Поверь, он совершенно безобидный. Гонору много, а толку мало.

– Как же мало? С чего он взял, что Юрка может быть его сыном?

Это был очень неприятный вопрос – как для меня, так и для нее.

– Ну, мы же с ним не только в кино ходили, – сказала она и виновато опустила глаза.

– Но ты же говорила...

– Говорила. Не хотела делать тебе больно, поэтому говорила.

– А по срокам? Юрка должен быть моим сыном.

– Я Игорю это говорила.

– Зачем же тогда Юрку показала? Значит, по срокам не только я мог быть?

Юрка был зачат еще до того, как мы с Майей крупно разругались из-за того вранья, которым ее загрузил «безобидный» Игорек. Якобы я продал ему Майю. Масла в огонь подлила и Женя, которую Майя застала в моей комнате. Но выходит, что Майя переспала с Игорьком незадолго до того.

Жена не стала отпираться.

– Так получилось, – через силу выдавила она.

– Кто, Юрка получился, да?

– Юрка твой, – покачала она головой. – В этом ты можешь даже не сомневаться.

А сомнения были. Дело в том, что Юрка не был похож на меня. Точная копия мамочки в молодости. Такой же светлый волос, такие же озорные глазки, такой же милый носик, такие же пухлые губки. Но ведь и на Игорька он тоже не был похож.

– А если сомневаюсь?

– Тогда нам ничего не остается, как развестись.

– Я так понял – Игорек только того и ждет.

– Дурак твоя фамилия. Плевать я хотела на Игорька. Тебя, дурака, люблю. И хотела бы как сыр в масле кататься, но только с тобой.

По большому счету, мне не в чем было упрекнуть Майю. Даже если она в чем-то и виновата передо мной, так это давно было, в прошлом. А в настоящем она мне не изменяет. Именно в этом, а не в обратном, я убедился только что.

– Будет у нас все, – сказал я. – Кровь из носу, а стану генералом. Или хотя бы полковником.

Быть командиром полка не только почетно, но и выгодно. Служебная машина, высокая зарплата, квартира в первую очередь. А еще лучше генералом стать. Тогда смело можно сказать, что жизнь удалась. И Майя будет довольна.

Но путь до генерала сложен и тернист. И я полагал, что пройти его без поддержки по-настоящему преданной жены невозможно. Так я тогда только полагал. А совсем скоро мне предстояло убедиться в том на собственном примере.

2

Майя была в шоке.

– Только не это! – хватаясь за голову, протянула она.

– Но я не имею права отказаться.

Был тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. В стране полным ходом шла перестройка, а в далеком Афганистане грохотала самая что ни на есть настоящая война. И не минула меня чаша сия. Сначала мне накинули звездочку на погоны, затем дали роту, ну тут же предложили отправиться в дальнюю командировку. Отказ с моей стороны равносилен был признанию собственной трусости и несостоятельности. После отказа мне оставалось только одно – написать рапорт на увольнение. То есть расписаться в собственной несостоятельности. А дальше что? Гражданская жизнь меня не очень прельщала.

– Но и ехать туда ты не имеешь права. У тебя есть я, у тебя есть Юрка. Ты не должен соглашаться!

– Но так нужно.

– Кому нужно?

– Мне, нам. Пойми, мне нужно доказать, что я не «пиджак», а настоящий офицер.

– Я тебя понимаю, – начала сдаваться Майя.

– И для карьеры это необходимо. Знаешь, на какую должность меня там назначат! Зампотех батальона. Батальона! А обратно комбатом вернусь.

– Если вернешься.

Майя едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Вернусь! Обещаю, что вернусь! Ты жди, а я вернусь. Всем смертям назло.

Я улыбался, но слова прозвучали настолько серьезно, что невольно вышибли слезу из глаз. Как же я не хотел оставлять здесь, в Союзе, жену и сына. Но я должен был доказать всем, что чего-то стою. И себе должен был доказать, что я настоящий мужчина.

– И долго ждать?

– Если ничего не случится, то через два года.

– Я сойду с ума за эти два года.

– Не сойдешь. У мамы жить будешь. Ребенка в детский сад отдашь, а сама в институт вернешься. А возвращусь, в город переведусь. Там к этому времени дом построят, «афганцам» в первую очередь.

– Горе ты мое!

Майя прижалась ко мне, крепко обняла. Мне казалось, что сейчас она взвоет белугой. Но она молчала. Зато навзрыд заплакал Юрка. Как будто чувствовал, что папка уходит навсегда. Но я же знал, что ничего страшного со мной произойти не может. Я был уверен, скоро вернусь – и со щитом, а не на щите.

Я дал согласие на длительную командировку. Сдал роту в установленном порядке, получил расчет за последний месяц, командировочное предписание, вывез Майю с ребенком к ее родителям. Но прежде чем отправиться в путь, вместе с женой съездил к своей маме. Цель предстоящей командировки скрывать не стал: все равно ведь узнает. Мама пыталась меня отговорить. Но так же быстро сдалась, как и Майя. Да и как меня отговоришь, если на руках уже не только документы, но и билеты – поездом до Москвы, а оттуда самолетом до Ашхабада. Завтра уже в путь.

Майя провожала меня до вокзала. Слезы, объятия, поцелуи, обещания ждать. Три года я служил в офицерском звании, но только сейчас у меня возникло ощущение, будто я по-настоящему ухожу в армию. На два года. На войну. Но я обязательно вернусь. Я не уставал повторять это Майе, а она, похоже, уже устала это слушать. И когда я снова сказал, что вернусь, она невольно закрыла мне ладошкой рот:

– Ничего не говори. Ты не можешь знать, вернешься ты или нет. А я знаю. Точно знаю: вернешься ты. А я тебя дождусь.

Подтянулась на цыпочках, обвила руками мою шею. Мы стояли, обнявшись, пока нас не разогнала проводница.

– Отправляемся. Пора.

Я стоял у окна, а Майя шла по перрону вслед за медленно плывущим вагоном. Я махал ей рукой, пока она не скрылась из вида. Поезд набирал ход.

До Москвы всего ничего – ночь пути в пассажирском поезде. И от Москвы до Ашхабада – четыре часа лету. Уже завтра я буду в Туркмении, а уже оттуда специальным военным рейсом меня перебросят в Кабул. Война еще пока что за горами, но уже совсем близко. И опомниться не успею, как буду на месте.

Я отошел от окна, чтобы идти к своему купе. И вздрогнул, увидев знакомое лицо. Метрах в трех от меня, у окна, держась за поручни, стояла Женя. И потрясенно смотрела на меня.

– Привет! – растерянно брякнул я.

Она даже ухом не повела. Как будто не услышала. Стоит как статуя с неподвижным взглядом. Мне было неловко. Два года мы не виделись с ней. Два года я ничего не знал о ней. И вот встретились. А кому нужна эта встреча? Сколько времени прошло, сколько воды утекло. У меня своя жизнь, у нее своя. Она даже внешне изменилась. Заметно похудела, как будто даже подросла. Модная прическа, выщипанные брови, удлиненные ресницы, косметические тени под глазами, на щеках искусственный румянец, накрашенные губы – все в меру, без налета вульгарности. И очень красиво. Одета она была тоже по моде. Джинсовая курточка, шелковая блузка, короткая юбочка из той же варенки, изящные полусапожки на высоком каблуке. Женя стала еще краше, еще более волнующей. Настоящая красотка из тех, на кого буйно реагируют мужики. Модная, легкая, утонченная.

Я подошел к ней, легонько коснулся ее руки. Она вздрогнула. Так могло вздрогнуть проснувшееся после долгой зимы деревце под натиском живого сока. Ожила и Женя. Взгляд просветлел, мимические мышцы расслабились.

– Как дела?

Глупая ситуация, глупый вопрос.

– Хорошо. А тебе не все равно?

В ее словах сквозил вызов, но голос звучал мягко. И во взгляде не было агрессии, хотя и желания броситься мне на шею тоже не наблюдалось.

– Давно не виделись.

– И еще столько же не увидимся. Видела я твою красавицу. Обнимались, целовались.

Похоже, Женя пыталась скрыть звучащую в голосе обиду и даже зависть, но надо сказать, что это у нее получалось из рук вон плохо.

– Как будто на войну тебя провожала.

– На войну, – кивнул я.

– Будет тебе, – недоверчиво глянула на меня Женя.

– За речку еду. Сначала Москва, затем Ашхабад. Ну а дальше будь что будет.

Я не пытался изображать из себя героя. Просто мне нужен был повод, чтобы съехать с моей семейной темы. Это наше с Майей дело, целоваться при расставании или нет. Да и Жене об этом лучше не думать. Ведь она когда-то любила меня. Неудивительно, что сейчас ее гложет обида. Но мы скоро расстанемся, и она снова забудет обо мне.

– А это не опасно?

– Надеюсь, что мой завод еще не отлил для меня партию металла.

Как это ни забавно, но завод, на котором работала мама, я считал своим, хотя ни дня там не проработал. Но ведь я рос в его окрестностях, сколько моих старых друзей вкалывали сейчас на производстве. Да и в институт я поступал, по большому счету, для того, чтобы работать на нем.

– Я тебя не понимаю, – Женя удивленно повела тонкой бровью.

– Это я про наш завод, в Электроцинке. Улавливаешь смысл?

– Что-то не очень.

– Что такое груз «двести», знаешь?

– Нет.

– Это убитые, которых из Афгана домой везут. В цинковых гробах.

– Типун тебе на язык! – шарахнулась от меня Женя.

Я видел тревогу в ее глазах. Она беспокоилась за меня. Она не хотела, чтобы я погиб.

– Я ж говорю: не отлили для меня еще цинковый ящик, – улыбнулся я.

– Хватит тоску нагонять.

– Действительно, несу какую-то пургу. И это посреди лета, – улыбнулся я. – Ты в каком купе?

– В третьем.

– А у меня пятое. Пойду располагаться.

– Иди, – горько усмехнулась она. – Ты давно уже ушел.

Она ушла в свое купе, освобождая мне путь. С двумя битком набитыми чемоданами я втиснулся в свое купе. И, надо сказать, был приятно удивлен, когда никого в нем не обнаружил. Странно, людей в поезде хватало – хоть один человек, но должен был ехать со мной. Что ж, меньше народу, больше кислорода.

Я застелил постель, сел поверх одеяла и уставился в окно. Темнеет, надвигается ночь. Сейчас лягу, закрою глаза и усну. А завтра рано утром сойду с этого поезда. Я пойду в одну сторону, а Женя в другую. И, возможно, больше мы никогда с ней в этой жизни не увидимся. Но поезд только в самом начале пути. Женя в третьем купе, я в пятом, нас разделяют каких-то несколько метров. Но при этом мы так далеки друг от друга. И будет лучше для нас обоих, если за все время пути мы с ней ни разу не встретимся. Самый лучший вариант в данной ситуации – это лечь спать. Но вряд ли мне удастся заснуть. Встреча с Женей перетряхнула меня изнутри, я слишком был возбужден.

За окном давно стемнело, в купе зажегся свет, а я все сидел и смотрел в темноту. Смотрел, но ничего не видел. Невольно вспоминалась первая наша встреча с Женей. Как глупо она тогда поступила, что ушла. Но ведь потом она вернулась, мы стали жить вместе, зацементировали наши отношения. Но все равно все рухнуло. Потому что я не смог устоять перед Майей, перед своим отцовским долгом. Три года прошло. И брошенная мною девушка едет со мной в одном вагоне. А я даже не пытаюсь поговорить с ней. И не будет никакого с ней разговора. Потому что я остро чувствую свою вину, потому что не хочу возвращаться в прошлое. У меня есть Майя, у меня есть сын, у меня есть будущее, никак не связанное с Женей.

Дверь шумно отошла в сторону. Я повернул голову на звук и увидел Женю. Она стояла в дверях и пронзительно смотрела на меня. Курточки на ней не было, только модная блузка из белого шелка. Все та же короткая юбка, полусапожки. Все та же косметика на лице, только тушь на глазах немного подтекла. Неужели Женя смахивала наворачивающиеся на глаза слезы?

– Можно? – не то чтобы робко, но и без нахальства спросила она.

– Да, конечно! – встрепенулся я.

Она села напротив меня. Отвела взгляд в сторону. Сделала вид, что смотрит в окно.

– Только не думай, я не буду тебя ни в чем упрекать.

– А я все равно скажу, что виноват перед тобой. Но так вышло. Майя ждала от меня ребенка, а я знаю, что такое расти без отца.

– Я тебя понимаю. Ты ее любишь?

Я почувствовал себя так, как будто меня ударили ниже пояса. Но из себя не вышел.

– Ну, как тебе сказать.

– Любишь. Я видела, как вы прощались. И она тебя любит. Никогда бы не подумала. Ладно, проехали.

Она по-прежнему смотрела в окно. Ее рука механически полезла в лежащую на коленях сумочку, вытащила оттуда пачку дорогого «More».

– Ты куришь? – удивился я, чем вывел Женю из задумчивости.

– Э-э, так, иногда.

Она поспешно спрятала сигареты. И сумочку свою убрала подальше от себя.

– В Москву зачем едешь?

– Учусь я там. Завтра последний экзамен. Четвертый курс заканчиваю.

– Погоди, как ты в Москве-то оказалась?

– Очень просто. Вернее, совсем не просто. У меня дядя в Москве, он мне помог в институт перевестись, на экономический.

– А чем тебя наш институт не устраивал?

– Ну, Москва есть Москва. А потом, после того, что случилось... Ты ушел, мне было так плохо, жить не хотелось. Э-э, я обещала, что не буду об этом.

Я промолчал. Пусть продолжает, если от этого ей станет легче. Но лучше бы она замолчала. Так скребли кошки на душе.

– В общем, я в Москву перебралась. А ты, значит, в армии служишь, – вымученно, через силу улыбнулась Женя.

– Служу. В кадрах остался. Вот в Афган отправляют.

– Не боишься?

– Чему бывать, того не миновать.

– А чему бывать?

– Вернусь, жить буду.

– С кем? Извини, снова заносит.

– Ты знаешь, с кем я буду жить. В октябре сыну три года будет.

– И сына ты любишь. И жену. А ко мне хоть что-нибудь осталось?

Женя смотрела на меня изнурительно-влюбленным взглядом. Жаркий огонь в глазах и мутный дым отчаяния.

– Не будем об этом.

Я не в состоянии был выдержать этот взгляд – с виноватым видом опустил глаза.

– Значит, нет ничего, – сделала вывод она.

– Я тебя очень-очень любил, – в свое оправдание выдавил я из себя.

– Я вас любил, любовь еще, быть может, в душе моей... Нет у тебя ничего в душе, – горько усмехнулась Женя. – Угасло все.

– Поверь, если б не Майя, я был бы с тобой. И любил бы, как никто и никогда.

– Слова, слова, слова. А что на деле?

– На деле я женат на Майе. На деле у меня есть сын. На деле я выбираю семью.

– А ничего другого я от тебя не жду. Не хотела тебе об этом говорить. Но не могу не сказать. Я продолжаю тебя любить.

В ее глазах стояли слезы. Но я вдруг подумал, что не выскочат они наружу, не потекут по щекам. Такое было ощущение, будто она давно выплакала все слезы.

– Но только ты не думай, мне ничего не нужно. Счастья тебе. И долгой жизни.

Женя поднялась, уже в дверях, не оборачиваясь, бросила:

– Прощай!

Я ждал, когда она откроет дверь, чтобы уйти. Но она как будто приросла к своему месту. И застыла, как обращенный в камень человек. Но вот она очнулась, движением плеч вытряхнула себя из минутного забытья, порывисто отвела в сторону дверь. И тут же закрыла ее снова с той же стороны, с какой и открывала.

– Я знаю, что так нельзя, – не глядя на меня, дрожащим голосом сказала она. – Но мне нужно. Мне очень нужно.

Я и опомниться не успел, как она избавилась от блузки, под которой не было никакой другой материи. Только голая и жаждущая плоть. И юбка упала к ее ногам.

Я должен был оттолкнуть Женю, резким словом вправить ей мозги. Но ведь она мне вовсе не чужая, я любил ее раньше. И не совсем угасла эта любовь в моей душе. Вернее, совсем не угасла. А сейчас так и вовсе вспыхнула ярким огнем. А она уже снимает с меня рубашку. Пьянящий запах обнаженного тела, волнующий аромат французских духов. Головокружительная сладость ее губ, безудержное влечение двух разгоряченных тел, страстное слияние двух душ.

А потом мы лежали в обнимку, не желая расставаться друг с другом. Я понимал, что согрешил перед женой. И чувствовал свою вину перед ней. Но ведь время вспять не повернешь. Что было, то было, что будет, то будет.

– Завтра мы расстанемся, – прижимаясь ко мне, сказала Женя.

– Увы, но мне уже завтра нужно быть в Ашхабаде.

Да, мы расстанемся. И, скорее всего, навсегда.

– Я знаю, ты меня любишь, – в преддверии счастья улыбнулась она.

– Но у меня есть жена, сын.

– Это уже не важно.

– Но я не могу их бросить.

– А я этого от тебя и не требую. Пусть все остается, как есть. Главное, что ты меня любишь.

– Но мы не будем вместе.

– И не надо. Пусть эта ночь станет нашей маленькой... Нет – большой-пребольшой тайной. Мы никому о ней не расскажем, правда?

Признаться, я был немного удивлен. К чему этот разговор? Ведь и так ясно, что я никогда не признаюсь Майе в том, что изменил ей. А Женя вправе сама решать, рассказывать ей об этом или нет. Она решила, что сохранит эту ночь в тайне. Но зачем мне об этом говорить? Впрочем, она женщина. А им свойственно сбалтывать все, что придет на ум. И хорошо, что ей на ум пришла такая замечательная мысль. Мне бы очень не хотелось, чтобы Майя узнала о моем хождении на сторону. Но в любом случае Женя не похожа была на женщину, которая могла бы пустить в народ злую сплетню. Она замечательно добрая и хорошая девушка. И жаль, что мы не вместе.

– Мы никому ничего не скажем, – кивнул я. – Но никогда не забудем эту ночь.

Хотел бы я стереть из своей памяти этот приятный, но неудобный для меня фрагмент из жизни. Но знал, что из этого ничего не выйдет. Разве что со временем все забудется. Или со смертью.

– Не забудем, – эхом отозвалась Женя. И спохватившись: – Лишь бы с тобой ничего не случилось.

Оказывается, мы думали в унисон. Это меня растрогало. Но одновременно наполнило душу холодной липкой жутью. Я не хотел умирать. Я ехал на войну, чтобы жить дальше. Но если вдруг?

– Все будет нормально. Я вернусь.

– Не хочу спрашивать, к кому, – горестно вздохнула Женя.

– Уверен, ты будешь счастлива в этой жизни, – сказал я, чтобы хоть как-то утешить ее.

– Без тебя не буду. Хотя все может быть.

– У тебя кто-то есть?

– Нет, – уверенно мотнула она головой.

– А парень, которого ты из армии ждала?

– Это ты про Ивана? Да нет, я не захотела с ним. Он, конечно, герой, но не моего романа.

– Ничего, ты еще встретишь своего героя.

– Может, и встречу. Но ты меня не сватай, не надо. Не хочу, чтобы ты желал мне счастья с другим. Мне, наверное, уже пора.

Она сделала робкую попытку подняться, но я ее так же робко удержал.

– Еще целая ночь впереди, – сказал я.

– На всю жизнь ее не растянешь, – покачала она головой.

– Хоть что-то.

– Да, лучше что-то, чем ничего. Как же я тебя люблю!

Женя снова набросилась на меня, но я сразу же перехватил инициативу – потому что сам того хотел.

Проснулись мы рано утром. Поезд подходил к Москве, и проводник постучала в запертую дверь нашего купе.

– Мне уже пора, – застегивая блузку, сказала Женя.

На этот раз я не стал ее удерживать. И более того – сам открыл ей дверь. И поцеловал в щеку на прощание. А мимо нас в это время проходила седовласая женщина в домашнем халате. Полотенце через плечо, в руке пакетик с туалетными принадлежностями. Я бы не обратил на нее внимания, если бы она сама не глянула в нашу с Женей сторону. Она глянула, а я ее узнал. Эта женщина жила в одном доме с родителями Майи. Я бы не сказал, что и она узнала меня. Просто шла мимо, просто глянула на выходящую из купе Женю, чтобы не столкнуться с ней лбом в тесном пространстве коридора. По мне лишь скользнула взглядом. Но я все же испугался, отпрянул назад. И Женя почувствовала мое внутреннее напряжение, подалась назад. На всякий случай я закрыл за ней дверь.

– Что с тобой? – встревоженно спросила она.

– Да так, знакомую одну увидел.

– И что?

– Она Майю знает.

– А тебя?

– Ну, может, видела.

– А может, и не видела. Не бойся, не узнает жена. А может, боишься?

– Ну, как бы тебе сказать.

– Понятно. У тебя сестра есть, сколько ей лет?

– Пятнадцать.

– Мой тебе совет: позвони жене, скажи, что вместе с ней ехал.

– Майя меня провожала. Я один в поезд садился.

– Но мы же Электроцинк проезжали. Твоя сестра могла там сесть.

– Соображаешь, – задумчиво изрек я.

– Да вот, в голову пришло, – смущенно улыбнулась Женя. – Ради тебя стараюсь. Может быть, когда-нибудь тоже выкручиваться буду.

– Ты не похожа на женщину, которая могла бы изменить своему мужу.

– С тобой кому угодно изменила бы. А без тебя и муж не нужен. Ладно, не буду тебя утомлять. Поцелуемся на прощание.

Затяжной поцелуй закончился очередным падением в греховную пропасть. Мы любили друг друга, как в последний раз. В общем, так оно и было. Из вагона мы вышли последними.

– Хочешь, до аэропорта тебя провожу? – с надеждой спросила Женя.

– Так ты и улетишь со мной, – улыбнулся я.

– И улетела бы, если бы позвал.

– На войну тебя не позову.

– А вообще?

– Давай прощаться.

Не хотел я обнадеживать Женю. И себя тоже. Мы расставались с ней навсегда.

1988—1989 годы

1

Казалось бы, совсем недавно я прибыл в Афган. Прошло чуть больше года, и вот я уже возвращаюсь в Союз живой и здоровый, полностью пригодный к дальнейшей службе и, соответственно, карьерному росту.

Из Кабула меня перебросили под Кандагар, в отдельную мотострелковую бригаду. Наивный нанайский мальчик, я думал, что меня назначат на должность, значившуюся в моем предписании. Но командир бригады не моргнув глазом бросил меня на взвод. «Служи, старлей, а мы подождем – посмотрим, чего ты стоишь».

Ждать пришлось недолго.

Кандагар по своему стратегическому положению имел неоспоримо высокое значение для обеих воюющих сторон. Южные ворота Афганистана, от которых тянулись важнейшие магистральные пути в глубь страны. И неудивительно, что «духи» действовали здесь особенно активно. То один отряд шороху наведет, то другой. Единого командования эти формирования не имели, поэтому войсковые операции следовали одна за другой – то в самом городе бой, то в его окрестностях – в опасной для нас «зеленке», то вдоль дорог.

Я хорошо помню свой первый боевой выход. Наша рота получила задачу зачистить кишлак, где, по предварительным данным, засел небольшой отряд моджахедов. Мы шли предгорьем по направлению к ущелью. Мой взвод замыкал колонну. И надо было такому случиться, что заглох бронетранспортер. Пришлось остановиться. Пока я связался с ротным, прошло время – первые два взвода успели оторваться от нас на значительное расстояние. Ротный обложил меня матом и велел срочно устранить неисправность, а в случае неудачи взять машину на буксир. А какая у БТР может быть неисправность, по которой он мог заглохнуть на ходу? Неисправность системы подачи топлива, другой вроде быть не должно. Или топливный фильтр забился, или топливный насос полетел. Но я заподозрил другую причину. Не нравилось, как вел себя бронетранспортер на марше. Кряхтел, чихал. И я оказался прав. Нерадивый механик-водитель неправильно заправил машину – намешал керосин с соляркой. Быстро выяснили причину, быстро устранили недоразумение. Колонна продолжила путь, но образовавшийся разрыв сокращался медленно. И не успел сократиться к тому моменту, когда головной БТР подорвался на мине. В ту же секунду первые два взвода попали под шквал огня.

«Духи» атаковали колонну еще до того, как мои три машины должны были показаться из-за поворота. И не знали о существовании моего взвода. Зато ротный не мог о нем не знать. Он связался со мной по рации и отдал приказ зайти душманам с фланга и переместиться в тыл. Основные силы должны были прикрыть нас сковывающим огнем. Приказ был выполнен в срок и самым наилучшим образом. Без единой потери мы уничтожили восемнадцать «духов» и еще троих взяли в плен. Помню, как долго у меня потом тряслись руки. Первые убитые мною люди, первая победа. Через два месяца ротный пошел на повышение, а я принял подразделение. И до сих пор им командую.

Выше роты я так и не поднялся, зато приобрел бесценный опыт боевых действий. Также доказал всем и прежде всего себе, что имею право называться настоящим боевым офицером. Подтверждением тому мог служить орден Красной Звезды. Я доказал себе, что не трус. А то, что приходилось убивать, так на то она и война. Главное, что сам не убит. Главное, что живым возвращаюсь домой.

Натужно ревели двигатели, с шумом выскочил крупный камень из-под мощного колеса. Боевая машина шла в гору ровно, без капризов. Саланг, стокилометровая трасса, утопающая в облаках и сжатая со всех сторон белоснежными вершинами гор. И неизвестно, что ждет тебя за очередным поворотом горного серпантина. Осень восемьдесят восьмого года, наша часть возвращается в Союз. Осталось совсем немного.

Дома меня ждет не дождется жена. Юрочке уже три года, совсем взрослый пацан. Обрадуется папке. Продолжу службу в своем полку; скорее всего, там меня на майорскую должность поставят – тогда я в академию поступлю. После Афгана мне все дороги открыты. Сделаю карьеру, стану генералом. Жена и сын будут гордиться мною. Все будет хорошо. Скоро, совсем скоро я буду дома.

Так долго моджахеды ждали, когда советские войска уйдут из Афгана. И вот это случилось. Но «духи» уже не хотят выпускать нас, во всяком случае, без пламенного прощального привета. То там засада, то здесь. Гибнут люди, горит техника. Но мы уже прошли самые опасные участки. Мы уже почти дома. И хочется затянуть песню: «Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой – он трудный самый...» Но только так, чтобы не было никакого последнего боя. Хватит с нас, навоевались.

Сначала грянул один взрыв. Из-под колес шедшей впереди машины с оглушающим грохотом вырвался огненный смерч. Не прошло и секунды, как рванула мина под колесом моего БТРа. Но мощности заряда явно не хватило для того, чтобы опрокинуть бронетранспортер или хотя бы лишить его хода. Два пулестойких колеса к черту, но машина продолжала движение. И шла бы дальше, если бы не впереди стоящий, а если точнее – впереди лежащий перевернутый взрывом БТР. Машина ткнулась в него носом и заглохла. К этому времени я был уже на земле и командовал начавшимся боем.

Чувствовалось, что «духи» тщательно планировали нападение из засады. Радиоуправляемые фугасы, безоткатные орудия, гранатометы, пулеметно-автоматный огонь со всех высоток, что окружали вытянувшуюся вдоль трассы колонну. Вот это он и есть, тот самый последний бой. Накаркал, что называется. Впрочем, в тот момент мне было некогда размышлять о превратностях судьбы. Нужно руководить ротой, занявшей круговую оборону, и вести бой до появления вертолетов или штурмовиков, обеспечивающих прикрытие колонны с воздуха.

«Вертушки» не заставили себя долго ждать. Едва только они появились в поле зрения, как большая часть «духов» прекратила огонь. Сейчас перед ними стояла только одна боевая задача – уносить ноги и прятать свои задницы. Сейчас «крокодилы» зададут им такого жару.

Фактически бой закончился. Можно немного расслабиться. И я действительно расслабился. Неосторожно поднялся во весь рост, чтобы осмотреться по сторонам и в более спокойной обстановке оценить тяжесть понесенных потерь. И в этот момент рядом со мной разорвался снаряд.

В себя я пришел на борту летящего вертолета. Я ничего не видел, но слышал характерный шум вертолетных двигателей и чувствовал знакомую вибрацию. Голова наглухо перебинтована – только щелочки для носа и рта. Лицо сдавливала тупая ноющая боль. Чувствовалось, что меня хорошо напичкали обезболивающими, но все равно боль давала о себе знать. Особенно больно было глазам. Сознание заволакивал кровавый туман. Я чувствовал, что снова проваливаюсь в страшно гудящее небытие. Но все же нашел в себе силы пошевелить руками и ногами. Кажется, все на месте. Но мое лицо, мои глаза...

Я лишился чувств, снова пришел в себя, снова провалился в бездну беспамятства. Боль то отступала, то накатывала с такой силой, что жить не хотелось.

Из вертолета меня перегрузили в какую-то машину, куда-то повезли. Был госпиталь, была операция. Реанимация, больничная палата. Когда пришел в себя, узнал, что операция прошла успешно. Ха-ха, совсем не смешно. Я потерял правый глаз, у меня изуродовано было лицо, но врачи сказали, что все в порядке. Но винить их было не за что. Не они же выпустили в меня осколочно-фугасный снаряд из безоткатного орудия.

Последний, самый трудный, бой закончился для меня крайне печально. Я остался жив, но лицо, судя по всему, не подлежало восстановлению. Один осколок выбил мне правый глаз, второй расколол челюсть и выбил добрую часть зубов. А сколько рубцов осталось после операции... Я с ужасом представлял тот момент, когда с меня снимут повязки и покажут в зеркало мое лицо. В ожидании этого момента меня не покидала уверенность, что Фредди Крюгер по сравнению со мной покажется красавчиком. Кому-то мои страхи могли показаться смешными, но мне самому было не до смеха.

2

Я не хотел, я боялся возвращаться домой. И я не знаю, чего во мне было больше: мужества или наглости, когда я брал билет на самолет. Может, было бы лучше остаться в Ташкенте, чтобы не пугать своим видом родных и близких. Была мысль устроиться где-нибудь сторожем. Ночью работаешь, а днем спишь, и никто не видит, какой ты урод.

Но все же я вернулся домой. До Москвы самолетом, оттуда поездом. Конец зимы, народу не густо. И я ехал в пустом купе. Военная форма, орден на груди, но вид у меня вовсе не героический. И Женя не зайдет ко мне в купе, не утешит меня своей любовью. А если вдруг зайдет, то будет бежать от меня, сверкая пятками. Вид у меня хуже некуда. Три глубоких шрама, рваными лучами сходящиеся под стеклянным шариком вместо правого глаза. Один такой луч рассекал пополам верхнюю губу, тянул ее кверху, отчего я не мог полностью закрыть рот, наполовину забитый железными зубами.

Я был похож на героя из знаменитого романа Гюго «Человек, который смеется». Но если Гуинплена обезобразили по приказу короля, то меня изуродовала война. Мой страшный облик вгонял меня в страшное уныние. В багаже у меня лежала целая бутылка водки, и я едва удержался от соблазна. Напиться бы да забыться. Но я все же пересилил себя. Как-никак еду к жене. Мало того, что Майе придется созерцать мой уродливый облик, так ей еще придется терпеть перегарный дух. Еще решит, что стал алкашом.

На вокзале меня никто не встречал. Я не давал телеграмм, я не сообщал о своем приезде. Никто из близких мне людей не знал о моей беде. Я слал им письма из госпиталя, сообщал, что нахожусь там по причине инфекционного гепатита. Дескать, болезнь не очень тяжелая, но заразная. Я нарочно так делал, чтобы Майя не вздумала прилететь ко мне. Тогда я еще надеялся, что врачи сотворят чудо и сведут на нет ужасные шрамы. Но чуда не произошло. Со здоровой печенью, но с обезображенной физиономией я возвратился домой. И мне уже не избежать встречи с Майей. А может, все-таки надо повернуть назад? Зачем ей такое испытание? Но назад я не повернул.

Теща чуть не упала в обморок, когда увидела меня.

– Ох! Что ж это такое? – хватаясь за голову, охнула она.

Я лишь пожал плечами. Ей видней, насколько я уродлив.

– Гримасы войны, – горько усмехнулся я. Отчего мое лицо стало еще безобразней. В какой-то момент мне даже показалось, что Ирина Викторовна закроет передо мной дверь. Но нет, отошла в сторону, освобождая мне проход. Во взгляде плохо скрытая брезгливость.

Я разулся, зашел в гостиную, где, по идее, должна была жить Майя с ребенком. Чистота, порядок. Ни кроватки, ни детских вещей.

– А Майя где? – в недобром предчувствии спросил я.

– Да ты садись, садись, – захлопотала теща.

И это показалось мне подозрительным.

– Где она, где сын?

Но вместо ответа она подсунула мне не совсем тактичный вопрос:

– А что у тебя с глазом?

– Стеклянный глаз.

– А второй?

– Вторым вижу. Вижу, что Майи здесь нет.

– И не будет, – вроде бы сожалея о том, но с какой-то затаенной торжественностью в голосе сказала Ирина Викторовна.

– Где она?

– А ты на меня не кричи! – раздухарилась она.

– Я не кричу. Я говорю.

– И я тебе говорю, что нет ее. Замуж она вышла.

Мне было известно, что теща у меня не подарок, но чтобы такой бред на ходу сочинить – такого я, право, от нее не ожидал.

– Ну и шутки у вас!

– Это не шутки. Шутки у вас, молодой человек!

Она смотрела на меня с откровенно торжествующим видом. Руки в боки, глазки в пляске.

– Я своей дочери не изменяла! – на высокой ноте выдала Ирина Викторовна.

В голове у меня загудело, заискрило, перед единственным глазом пошли круги.

– О чем это вы? – спросил я, хотя и без того догадывался о причине столь шокирующего выпада с ее стороны.

– Глаза твои бесстыжие! Ольга Максимовна все мне рассказала!

– Какая Ольга Максимовна?

– Которая с тобой в поезде ехала! Ты, может быть, ее не заметил. Кем ты там занят был, а? С какой там красоткой резвился? Кобель!

Я помнил, как ехал с Женей в Москву, как спал с ней, как открывал ей дверь из купе, как нежно целовал ее на глазах у проходившей мимо знакомой женщины. Тогда у меня еще была надежда на благополучный исход. Но вот все рухнуло. Соседка Ольга Максимовна опознала меня, сообщила Майе. Как это ни ужасно, но мои опасения оправдались.

Я представил, с каким сочувствующим видом сообщала она эту новость. «И не хотела бы говорить, но...» Не хотела она. Наверное, весь обратный путь от Москвы только о том и думала, как бы побыстрей донести до жены правду о нехорошем муже. Но, в общем-то, виновата была не она. Тайное стало явным, и винить в этом я должен был только себя.

– Ты очень обидел Майю. Ты очень расстроил нас с отцом! – продолжала клокотать теща.

Мне пришлось ее перебить:

– Как она замуж могла выйти? Мы же не разведены.

– Она и сейчас твоя жена. Но по бумажке. А по факту она жена другого человека.

– Но так нельзя. Сначала надо было разобраться, с кем я ехал.

– Не волнуйся, Майя разобралась.

– Я должен ее увидеть!

– А это ни к чему!

– То есть как?

– А так! Не нужен ты ей больше! И не надо бередить ей душу!

– Но я имею право ее видеть!

– И не надейся!

– Мне кажется, кто-то что-то недопонимает! Да, я страшен как черт! Но таким меня сделала война. Война! Я воевал! Я – заслуженный человек! И не надо мне палки в колеса ставить! Я ведь и разозлиться могу!

Ирина Викторовна поняла, что дала лишку. Попыталась меня угомонить:

– Тихо, тихо! Не надо нервничать. Можешь позвонить Майе. Если она захочет с тобой встретиться, пожалуйста. А если нет, извини.

Она знала номер телефона, по которому я мог связаться с Майей. Но сама набрала его. Первая моя попытка закончилась неудачей – к аппарату никто не подходил.

– Где она живет? – спросил я у тещи. – С кем?

– Не скажу, – не сдавалась та. – Если Майя захочет, то скажет. А я ничего говорить не буду. Чаю хочешь?

– Нет.

– Может, водки? – спросила она и внимательно посмотрела на меня.

Как будто хотела выяснить, алкаш я или нет. Как будто с такой рожей, как у меня, невозможно было оставаться нормальным человеком.

– Может, – кивнул я.

В конце концов, чего лукавить? Алкаш не алкаш, а выпить хотелось нестерпимо.

Она угостила меня обедом, налила сто граммов. А там и Майя домой вернулась... в свой, но чужой для меня дом. И неизвестный. Хотя я и догадывался, с кем она могла жить.

Теща снова набрала ее номер, подала мне трубку. Ответила Майя.

– Ну, привет, родная, – озлобленно поздоровался я.

– Сева, что за тон? – возмутилась она.

– Какой ты заслужила.

– Ты пьян?

– Нет, я зол.

– Откуда ты звонишь?

– От твоей ненаглядной мамочки.

– Ты уже здесь? – испугалась она. – Ты уже все знаешь?

– Не все, но знаю. Как же так, родная?

– Между нами все кончено.

– И почему об этом я узнаю только сейчас?

– Ты на войне был. Я не стала тебе сообщать. Мало ли – вдруг под пули полезешь. Хотя вряд ли, тебя же другая любовь греет. – В ее голосе звучал сарказм.

– Какая любовь, о чем ты?

– Ольга Максимовна все видела.

– Да ни черта она не видела! Я с Леной ехал! Со своей сестрой! Она в Электроцинке ко мне подсела.

Это было оправдание, которое придумала для меня Женя. Но, как говорится, поздно пить «боржоми», когда печень развалилась. Раньше надо было травку стелить – врать c Леной, договариваться, Майе лапшу на уши вешать. Но вдруг Майя поверит?

Но Майя не поверила.

– Я знала тебя как честного человека. Мы никогда не врали друг другу. Ты опустился, Сева. Ты врешь, как последний... А-а, да что с тобой говорить! – В ее голосе звучало отчаяние праведника, сбившегося с истинного пути.

Она была уверена в том, что я ей изменил. Но, похоже, сомневалась, что поступила правильно, разрушив нашу семью.

– А ты поговори. Может, поймешь, что не права. Твоя Ольга Максимовна могла ошибиться!

– Нет, ошибки быть не может, – не согласилась Майя. – Игорь показывал ей фотографию Жени.

– Игорь?! Фотографию Жени?!

– Да, я живу с Игорем. И это я его попросила.

– О том, чтобы он жил с тобой?

– Нет. Я попросила его найти фотографию Жени. И он ее нашел. Я показала ее Ольге Максимовне. Ты с Женей ехал в Москву? Хотя можешь не признаваться, это уже не имеет значения.

– Да, я ехал с ней. Но у нас ничего не было. Просто билет в одно купе. Это случайность.

– Ничего не было? – усмехнулась Майя. – Тогда тебе не в чем меня винить. У нас с Игорем тоже ничего не было. Просто живем под одной крышей.

– Под большой крышей, да? В трехкомнатной квартире. И ездите на «Волге».

– Да, живем в трехкомнатной квартире и ездим на «Волге». Но при чем здесь это? Поверь, если бы ты меня не обманывал, я бы осталась с тобой. Но ты любишь Женю, ты изменял мне с ней все это время, что жил со мной. Даже в Москву с собой взял. Не хочу больше об этом разговаривать.

– Я тоже не хочу. Но я должен увидеть своего сына.

– Это не твой сын, – сказала Майя, словно ушат ледяной воды на меня выплеснула.

– Как не мой? А чей?

– Игоря.

– Выходит, все это время ты меня обманывала? И чем ты лучше меня?

– Это не обман, это женская хитрость. А в любви я тебя не обманывала, поверь мне. Я хотела быть тебе верной женой. Хотела и была. Но, как выяснилось, теперь нам с тобой не по пути. У тебя есть Женя, вот к ней и возвращайся. Теперь у тебя не будет надобности метаться меж двух огней. Только Женя, только она. А меня забудь. Все, извини, мне уже некогда.

– Я хочу видеть...

Я не договорил, потому что было глупо распинаться перед короткими гудками в трубке.

– Разобрались? – спросила Ирина Викторовна.

– Да.

– Извини, зятек, но ты сам виноват. Еще водочки?

Я не отказался. В конце концов жизнь рухнула, а водка хотя бы поможет прибить к земле поднятую обломками пыль.

– Майя ничего не знает об этом, – кивком головы показывая на мое лицо, сказала она. – И пусть не знает.

– Пусть помнит меня молодым и красивым, – продолжил я за нее.

И пусть жалеет о том, что живет без меня. А узнает, каким я стал, перестанет жалеть. И будет радоваться, что рассталась со мной еще до того, как меня шарахнуло.

– Да, наверное, ты прав, зятек. Ну, давай выпьем за то, чтобы у тебя все было хорошо!

– Без Майи хорошо не будет, – мотнул я головой.

– И все равно давай выпьем.

Ирина Викторовна составила мне компанию, и на пару с ней мы приговорили целую бутылку. Можно было достать из чемодана вторую, но она отказалась.

– Сейчас муж придет, и вообще. Ехал бы ты домой, к матери.

Я понял, что меня выставляют за дверь. Все правильно, закончились мои отношения с Майей, а значит, закончились мои отношения и с ее родителями. Закрылась очередная страница моей жизни. Скорее всего, это была последняя страница жизненной книги. Других страниц дальше я не видел. Только темная гнетущая пустота, от которой можно было спрятаться на дне бутылки.

3

Мама плакала, умоляла меня не пить. Я твердо обещал ей, что со следующего дня в рот ни капли не возьму. Но наступал следующий день, и я снова напивался.

А что мне еще оставалось делать? С армией мне пришлось расстаться. Причина уважительная – состояние здоровья. В части мне устроили пышные проводы, которые живо напомнили мне похороны. Умер я для армии, умер я для Майи. Для сына не умер. Потому что не было у меня сына. Хотя, конечно, Юрку я любил. Теперь только одна отрада в жизни – напиться да забыться.

Деньги на водку пока еще были. Но скоро скудный источник иссякнет. Водка нынче очень дорогая, да еще и достать ее попробуй. По полдня приходится в очереди стоять. Зато хоть какое-то, но дело. И кореша у меня появились. Витька Стогов, тоже «афганец». Два года назад ему голень левой ноги миной оторвало, сейчас на пенсию живет. Вернее, пропивает пенсию. Душевный человек, и поговорить с ним всегда есть о чем. На днях к нам еще один «афганец» присоединился. У этого правой руки нет. Ничего, левой стакан поднимает, хорошо получается. Они меня уже ждут. Сейчас в магазин пойдем. Пару пузырей, пару сырков – и на реку под мост. Лето на дворе, тепло, зелено вокруг, птички поют. На душе, правда, тоска. Но ее водкой хорошо заливать. Выпил, и на душе легче. Но, похоже, мои планы под угрозой.

– Не пущу!

Мама стояла в дверях с самым решительным видом. И Ленка рядом с ней. Плачет. Девчонке семнадцать скоро, с парнями гулять пора, а она все за мамкину юбку держится. Может, и хорошо, что так. Целее будет.

– Мамуль, ну я в последний раз.

Идти мне надо. И чем быстрей я опохмелюсь, тем лучше. А то ведь кранты, если вдруг трубы внутрях перегорят.

– Ты всегда так говоришь! – не сдавалась мама.

– Поверь, на этот раз точно завяжу. Последний раз – и все, баста!

– Не верю! Посмотри, в кого тебя водка превратила! Совсем уже опустился!

– Водка?! При чем здесь водка? Это война. «Духам» спасибо. Куда мне теперь с такой рожей? Даже жена родная меня не приняла. Жена. Коза.

– Хватит!

– Ну, мамуль, ну в последний раз.

– Лечиться тебе надо.

– Зачем лечиться? Я не алкаш тебе какой-то. Надо будет, в три счета завяжу.

– Надо!

– А ради кого?

– Ради нас! Ради меня! Ради сестры!

– Лен, а тебе-то что? – удивленно глянул я на сестру.

– Сева, не надо! – страдальческим взглядом ответила она. – Хватит, а?

– Да сам знаю. Ну ладно.

Я понял, что у меня есть два выхода из этой ситуации. Первый – прямо сейчас завязать свое горло в узел. Второй – сменить тактику, то есть ввести маму и сестру в заблуждение. Не расталкивать же их, чтобы выйти из дома. Хитростью нужно брать, умом.

– Думаешь, я алкоголик? – озадаченно почесал я затылок.

Зашел в комнату, в глубоком раздумье сел на диван. Мама тут же подсела ко мне, взяла меня за руку. И сестра тоже рядом. Значит, дверь никто не держит. Но пока не стоит рыпаться, нужно выждать момент.

– Не знаю, алкоголик ты или нет, но пить надо бросать, – сказала мама.

– А зачем?

– Нормальной жизнью надо жить, вот зачем. Жена бросила – новую найдешь. Из армии уволили – на работу устроишься. У тебя же высшее образование и специальность востребованная.

– А морда у меня тоже востребованная?

– Шрамы украшают мужчину.

– Это не шрамы. Это уродство. И глаза нет.

– Напрасно ты думаешь, что все так плохо. Лена, скажи.

И Лена сказала:

– У нас в классе девчонка есть. Алла. Так вот она тебя видела и сказала, что ты ей очень нравишься.

Я чувствовал фальшь в ее голосе. А может, мне казалось, что чувствую. Но все равно сделал не самый удачный для данной ситуации вывод:

– Ну и дура она, твоя Алла. Я – отвратительный урод.

– Не надо так говорить. Ты совсем не отвратительный. Когда пьешь – да. А если тебя в человеческий вид привести, то будешь вполне.

– Морду мне в человеческий вид приводить надо. А как?

– Ну, если ты считаешь, что тебе может помочь операция...

– Какая операция, о чем ты?

– Шрамы можно удалить. Я слышала, за границей делают пластические операции. И глаз могут вставить такой, что от настоящего не отличишь.

– За границей?! И как туда попасть? На какие шиши?

– Были бы шиши, а попасть можно. Сейчас не то время. Были бы деньги, все можно.

– Не знаю, сколько, но подозреваю, что денег нужно очень-очень много.

– Много, – задумчиво кивнула мама. – Я узнавала, такая операция, которая тебе нужна, будет стоить от тридцати до пятидесяти тысяч долларов.

– Всего ничего, – усмехнулся я. – Сейчас напишу письмо министру обороны, и он с радостью отвалит мне пятьдесят тысяч.

– Лена, пойди погуляй.

Лена ушла, и только тогда я понял, зачем мама ее выпроводила.

– Деньги есть, – отрешенно глядя в окно, сказала она.

– Это твои деньги, – покачал я головой. – Их я не возьму.

Я думал, что мама говорит о деньгах, которые могла скопить на черный день. Поэтому вдобавок ко всему предположил:

– Да и не может у тебя быть пятидесяти тысяч.

– Там не пятьдесят, там все двести пятьдесят. А может, гораздо больше. А может, и меньше. Если честно, я даже не знаю, сколько там денег. Знаю, что они есть. А может, и нет. Надо ехать, искать.

В какой-то момент мне показалось, что мама сошла с ума. То, что она говорила, так смахивало на бред.

– Мам, это ты о чем?

– О фамильных драгоценностях.

Это уже было ближе к реальности. Но реальность эта казалась такой ошеломляющей, что я еще больше испугался за маму. Не хотел бы я, чтобы она сошла с ума. Тогда я точно в этой жизни никому не буду нужным.

– Скажи, ты пошутила? – осторожно спросил я.

Я настолько был взбудоражен, что даже забыл о предстоящей пьянке.

– Нет. Ты сам как-то спрашивал меня про фамильные драгоценности.

– Ну, спрашивал.

Конечно же, я помнил историю, которую рассказала мне Женя. Мало того, в свое время я встречался с ее отцом – он рассказал мне все, что знал о моих предках. Признаться, информации было не так уж и много. А фрагмент с графскими фамильными драгоценностями больше смахивал на красивый вымысел, нежели на историческую правду.

– Ты же говорила, что ничего не знаешь, – напомнил я.

– Говорила. Время какое было...

– Какое?

– Такое. Ты читал «Золотой теленок» Ильфа и Петрова. И знаешь, что с миллионом в нашей стране делать нечего. Только неприятности наживешь. Неприятности, – усмехнулась мама. – Мягко сказано. На Колыму можно было загреметь, а то и под расстрельную статью.

– А сейчас?

– А ты не видишь, что сейчас творится? Курс на демократизацию, курс на регулируемую рыночную экономику. И это не только слова. Страна в сплошной рынок превращается. Кооперативы на каждом углу. Кооператоры, предприниматели. Даже частные банки появляются. Не знаю, хорошо это или плохо, но теперь есть возможность и заработать, и потратить деньги. Но это присказка. Сказка будет впереди.

– И где... – Я сглотнул слюну, смачивая пересохшее от волнения горло. – Где они, эти драгоценности?

– А где, по-твоему, хранятся клады? В земле.

– У тебя есть карта?

– Нет. Мало того, я даже представления не имею, где находится усадьба и как она выглядит. Знаю только, что там клад. Пообещай мне, что ты не станешь привлекать к делу своих дружков. Нет, поклянись.

Мама в упор смотрела на меня. Я видел безуминки в ее взгляде, отчего все происходящее казалось мне какой-то нелепой фантасмагорией. Усадьбы, клады, фамильные драгоценности. Без малого пять лет прошло с тех пор, как я был в усадьбе моих предков. Тогда я еще был наивным нанайским мальчиком и запросто мог поверить в существование фамильных драгоценностей. Но уже тогда, услышав от мамы, что никакого клада нет, я воспринял это как должное. Сколько времени прошло, сколько наивных извилин разгладилось в моей голове. Я уже знал, что чудес в жизни не бывает. Я убедился в этом на своем печальном опыте. Верил, что вернусь с войны живым и невредимым. А оно вон как все оказалось. Сейчас я мог верить только в то, что вместо клада найду неразорвавшуюся немецкую мину времен войны. И пусть она добьет меня к чертовой матери.

– Ну, клянусь, – скептически усмехнулся я.

– Ты не веришь мне, – укоризненно покачала головой мама.

– Ты-то сама себе веришь?

– Если честно, то не очень. Но ведь попытка не пытка.

– Да, кажется, так говорил товарищ Берия. Ладно, обещаю, что сам буду искать этот клад.

И тут до меня дошло. Я решил, что мама нарочно пыталась заморочить мне голову, чтобы отвлечь от пьяных посиделок с друзьями. Отсюда и эта фантастическая новость.

– Вместе поедем, – сказала она.

Чем еще больше утвердила меня в моем предположении. Но, как бы то ни было, в тот день я остался дома. Мне очень хотелось плеснуть под жабры, но мама напоила меня молоком с медом, и меня вдруг прошибло на слезу. Точно так она поила меня молоком с медом в детстве, когда я болел. Но сейчас я уже взрослый. Слишком взрослый и слишком уродливый. И слишком больной. Мою болезнь невозможно вылечить сладким молоком. Но мне хватило и того, что меня пробило на мысль о моих проблемах. Мне жутко хотелось выпить, я действительно алкоголик и должен лечиться. Я попросил еще молока. С благодарностью принял горячую кружку, и так душе вдруг стало спокойно – такое ощущение, будто в детство вернулся. И все глаза на месте, и уродливых шрамов нет на лице. Ни Майи никогда не было, ни Жени. И все у меня впереди.

В таком благостном настроении я заснул, а утром проснулся в бодром расположении духа. Даже зарядку сделал, вернее, попытался сделать. Подвигал немного руками, и на этом все закончилось. Решил, что с завтрашнего дня многократно увеличу нагрузку. И в путешествие отправлялся с удовольствием. Пусть и нет никакого клада, зато развеюсь. Заодно проникнусь духом своих благородных предков. Кто его знает, может, одного только этого хватит для того, чтобы бросить пить. А может, и не нужно никакого особого вдохновения, подумал я. Собираясь в путь, я не чувствовал в себе желания приложиться к бутылке. Может, оно вообще не появится.

Выпить мне захотелось, когда я заходил в рейсовый автобус. Одна черноокая красотка смотрела на меня с таким отвращением, что, казалось, ее сейчас вырвет. Конечно же, я знал, в чем причина. Мое лицо. Эх, если бы действительно клад существовал.

Мы выехали рано утром, а в усадьбе были только к обеду. Полтора часа ушло на один автобус, два вместе с ожиданием – на другой. Еще час пришлось идти пешком. Вокруг усадьбы поля, леса и никаких населенных пунктов окрест. Неудивительно, что отсюда убрали филиал техникума. Интересно, какая организация размещается здесь сейчас? Да и впустят ли нас на внутреннюю территорию?

Оказалось, что мои волнения напрасны. Въезд в усадьбу никто не охранял. И ворота нараспашку. А если точней – не было никаких ворот. Изъеденный временем и бесхозицей антаблемент по-прежнему крепко держался на трех массивных колоннах, но здесь еще должны были быть собственно ворота – две тяжеленные кованые створки. Я видел их собственными глазами, когда уезжал отсюда осенью восемьдесят четвертого. Но сейчас ничего не было. Похоже, кто-то очень умный приделал им ноги.

Сама усадьба имела гораздо более плачевный вид. Почти полностью разрушенные павильоны и бассейны паркового ансамбля, какая-то дикая растительность вместо некогда ухоженных садов, дворец в жутком состоянии – если раньше в окнах были стекла, то сейчас в них не было даже рам. С корнем все вырвано. Крыша просела, местами обвалилась совсем. А что внутри, лучше и не говорить. Все мраморные элементы интерьера исчезли, даже перила с лестниц содраны, стены местами с отбитой штукатуркой. По гулким сиротливым анфиладам дворца гуляли сквозняки – и все равно угадывался запах дерьма. Какая-то гнида на халяву поживилась ценным стройматериалом и еще навалила кучу – в качестве росписи за получение. Найти бы эту тварь да урыть в этой самой куче.

– Ты чем-то раздражен? – заметила мое состояние мама.

– Пять лет назад мы здесь жили. Жили! А сейчас здесь даже бродяги жить не захотят!

– Ничего не поделаешь, – безмятежно пожала она плечами. – Идет процесс разрушения, мы не в силах его остановить.

– Бардак здесь полным ходом идет. Никому ничего не нужно. А ведь это наш с тобой дворец. Кому он еще может принадлежать?

– Государству он принадлежит. А государство так просто ничего никому не отдаст. А если бы отдало, что бы ты с этим всем делал?

– Восстановил бы все как было.

– А как было?

– Грандиозно было.

– Сама вижу, что грандиозно. Даже не думала, что усадьба моего деда была такой огромной.

– И огромной. И красивой. В краеведческом музее есть старинные фотографии. Можно восстановить хотя бы внешний облик. И внутри можно все восстановить, если очень захотеть.

– Ты хочешь?

– Хочу.

– В стране происходит много интересного. Но я не думаю, что когда-нибудь будет принят закон, возвращающий дворцы наследникам их законных владельцев. Так что не мечтай.

– А если выкупить? – разошелся я.

Так вдруг захотелось стать законным владельцем этой усадьбы, привести ее в божеский вид, жить здесь – завести орловских рысаков, русских борзых, совершать пышные выезды на охоту. Конечно же, я понимал, что это невозможно. Но мечтать же не вредно. Вредно не мечтать. На дно рюмки тянет заглянуть, если не мечтать.

– Государственная собственность частным лицам не продается. А если вдруг, то денег не хватит расплатиться.

– Но мы же можем найти деньги, – упавшим голосом сказал я.

Мне совсем не верилось, что мы можем найти клад.

– Что-то я сомневаюсь. Здесь такие масштабы. Я даже не представляю, где новая конюшня.

Если честно, я тоже терялся. Когда я был дома, усадьба представлялась не такой большой, какой она оказалась на месте. А клад должен был находиться на месте новой конюшни. Вернее, на месте, где был заложен под нее фундамент. Какой-то погреб там должен быть каменный. Тайник успели сделать, а конюшню достроить – нет. А может, так было задумано.

– Наверное, там же, где и старая.

Эдуард Станиславович, Женин отец, показывал мне старинную карту усадьбы. Да я и без нее представлял, где что находится. Дворец, галереи, флигеля, лестница, пристань, парковый ансамбль, хозяйственные постройки. И где-то среди этих построек должна была быть конюшня.

Это направление мы и решили обследовать. Это был целый двор, забором которому служили выстроенные прямоугольником здания. Заброшенные строения не совсем понятного назначения. Двор зарос травой, но чувствовалось, что здесь недавно хозяйничали представители советской власти. Возле каменного сооружения явно старинной постройки валялись стертые автомобильные скаты, разломанные аккумуляторные батареи, никому не нужная окоченевшая от грязи и времени техническая куртка. Само строение разбито на четыре бокса. Ворота сняты, но все равно ясно, что здесь был гараж. А при старом, так сказать, режиме, возможно, располагались конюшни. Старые конюшни.

Мы с мамой обследовали весь двор, всю прилегающую к нему местность в поисках выступающих из земли бетонных конструкций. Но ничего такого не обнаружили. За семьдесят лет советской власти в усадьбе не заложили и уж тем более не построили ни одного здания. Здесь только разрушали.

Возможно, фундамент под планируемую конюшню не выступал из земли. Тогда дело вообще швах. За семьдесят лет такой слой почвы нарос, что все следы давно уничтожены. Время бомбовые воронки военной поры затягивает, а тут какой-то фундамент. Былью все поросло и трын-травой.

В город мы возвращались несолоно хлебавши. Но я уже ощутил нездоровый азарт кладоискателя. И не собирался останавливаться. Кажется, я знал, что делать.

4

Эдуард Станиславович смотрел на меня настороженно. В глазах проблески узнавания, но густые длинные брови все еще изогнуты в знак вопроса. Пора уже было выводить его из прострации.

– Сокольский моя фамилия, вы меня знаете.

– Сокольский. Ну, конечно, Сокольский. А я смотрю, вроде бы знакомое лицо. Но эти шрамы... Женя говорила, что вас в Афганистан направили.

– Уже обратно отправили, – удрученно усмехнулся я.

– И надо нам было туда соваться? Сколько людей убили, покалечили. Но это политика, не нам судить. Всеволод вас зовут. Если я не ошибаюсь, вас так назвали в честь вашего деда. Чем обязан вам, Всеволод... Э-э...

– Просто Всеволод, – сказал я.

Как всякий интеллигентный человек, Эдуард Станиславович предпочитал обращаться к собеседникам на «вы» и по имени-отчеству. Даже если он не очень уважал их. А ему не за что было меня уважать. Ведь когда-то я бросил его дочь, и он, конечно же, помнил это. И сейчас вся его вежливость казалась густо замешанной на неприязни. Да и мое обезображенное лицо вряд ли способствовало росту симпатий ко мне.

– И чем я вам обязан, Всеволод?

– Я знаю вас как большого специалиста по нашей краевой истории, – издалека начал я.

Но Эдуард Станиславович решил приблизить меня к теме.

– Осмелюсь предположить, что вас интересует история ваших предков.

Он улыбался, но в его взгляде угадывалось недоверие к моей персоне. Как будто я самозванец какой-то. Он и тогда, четыре года назад, не очень-то верил в мое дворянское происхождение. Что, впрочем, не помешало ему рассказать мне историю рода Сокольских. И сейчас он готов был помочь, но вряд ли из уважения ко мне. Судя по всему, сама по себе эта тема была ему интересна, и он был только рад хоть с кем-то пройтись по ней.

– Именно. А если точней – усадьба графа Сокольского. На днях я был там. Сам не знаю, зачем меня туда потянуло. Но я там был. Усадьба совершенно заброшена, никем не охраняется.

– Да, да, – проникся Эдуард Станиславович. – Мы уже ставили вопрос об охране памятника. Хотя бы какое-нибудь учреждение разместили. Но пока ничего. Плохо, очень плохо. А у вас, я вижу, душа болит.

– Болит. За семьдесят лет советской власти там ничего не построено. А от мамы я слышал, что перед революцией там заложили новые конюшни.

Эдуард Станиславович не понял, к чему я клоню. Но его захватила сама тема, в глазах вспыхнули азартные огоньки.

– Да, да, было такое. Новые конюшни. В архивах даже план есть. Их начали строить... э-э... то ли в одиннадцатом, то ли в двенадцатом году. Точно знаю, что строить их начали до начала Первой мировой. Фундамент долго закладывали, а потом все заглохло. То ли приоритеты изменились, то ли еще что-то.

– Я так понял – у вас и план есть.

– Да, в архиве что-то есть, наброски, схемы.

– А привязка к местности?

– Есть план усадьбы, я вам, кажется, его показывал. Там новой конюшни нет, но я могу показать, где она примерно расположена. А зачем вам это, если не секрет?

– Да сам не знаю, – пожал я плечами. – Просто разговор зашел.

– А про конюшни вам, значит, ваша мама сказала?

– Да. Бабушка ей кое-что рассказывала. Но раньше она не любила обо всем об этом говорить. А сейчас новые веяния, дворянское происхождение в моде.

– Графское тем более, – улыбнулся Эдуард Станиславович.

– Только вы не подумайте, я не претендую. Просто интересно. И маме моей интересно. Мы вместе с ней в усадьбе были. Она про новую конюшню вспомнила, мы пытались ее найти. Пытались, но не смогли.

– Да вы и не могли ее найти. Там все заросло. Но если есть желание, могу на схеме показать. Я знаю, где.

Новая конюшня, вернее, ее фундамент, по мнению Эдуарда Станиславовича, находилась вблизи хозяйственного двора, у старой дороги, к западу. Я не показал виду, что полученная информация очень меня обрадовала. И чтобы сменить тему, завел разговор о Жене. Спросил, как она поживает, как у нее дела. Эдуард Станиславович откликнулся неохотно. Помрачнел.

– В Москве Женя живет. Институт закончила. Сейчас в совместном советско-американском предприятии работает. Раньше с Америкой воевали, сейчас вместе работаем. Женя очень хорошо зарабатывает. В долларах. Не знаю, вам, наверное, неинтересно, но она замуж выходить собирается.

– Почему неинтересно?

– Ну, когда-то у вас роман был с моей дочерью. Очень она вас любила. И очень переживала, когда вы с ней расстались.

– Вы правы, я ее бросил. О чем очень жалею. Но не будем об этом.

– Может, вы хотите ей что-нибудь передать? – напряженно посмотрел на меня Эдуард Станиславович.

– Привет бы ей от меня передать, – пожал я плечами. – А какой в том смысл? У нее своя жизнь, у меня своя. Да и куда мне с таким лицом. Ладно, пора уже мне.

На этом разговор и закончился. Хотя, если честно, хотелось продолжения. Только не с отцом Жени, а с ней самой. Но я понимал, что это нереально. Пока моя внешность будет вызывать у людей чувство брезгливости и отвращения, я на пушечный выстрел к Жене не приближусь. Обидно ей станет и смешно, если я к ней с такой рожей подъеду. Когда все было нормально, я ее избегал, а как случилось горе, так она мне вдруг стала нужна. Вот когда у меня все наладится, тогда я буду искать встречи с ней. Так думал я до разговора с Эдуардом Станиславовичем. Но теперь все изменилось. Женя выходит замуж, и я не должен был мешать ее счастью.

На следующий день я в одиночку отправился в усадьбу. К поездке подготовился очень тщательно. Загрузил вещами и консервами свой старый туристский рюкзак, захватил мешок с двухместной палаткой, оставшейся у меня еще со студенческой поры, вооружился армейской саперной лопаткой. Добрался до места, разбил лагерь в зеленой зоне близ старой, напрочь заросшей бурьяном дороги. Провизии должно было хватить на три дня, если растянуть – то на пять. Но в обратный путь я предполагал отправиться уже сегодня.

Я тщательно исследовал квадрат, где предположительно находился давно уже ушедший под землю объект. Ничего. Ровная земля, травка, цветочки. Хорошо бы аэрофотосъемку заказать, с высоты можно много чего интересного увидеть. Но не было возможности организовать такое мероприятие. Разве что на самое высокое дерево влезть, может, оттуда удастся что-нибудь разглядеть.

Но прежде чем пойти на эту авантюру, я затеял еще более авантюрное дело. Обследовал хозяйственный двор и обнаружил ржавую косу без черенка. И сам черенок нашел, но от лопаты. Одно присобачил к другому – получился инструмент для борьбы с дикорастущей травой и сорняком. С горем пополам я справился с растительностью в исследуемом квадрате, расчистил его и уже тогда влез на самый высокий дуб из тех, что подступали к невидимой дороге.

Сначала я различил смутные очертания дороги, а затем с трудом, но выявил приличных размеров прямоугольник фундамента с поперечными сечениями кладки. Предполагая, что я мог стать жертвой галлюцинаций, я слез вниз, взял лопатку. Мне понадобилось два часа упорного труда, прежде чем штык ударился обо что-то твердое. Конечно же, это не был сундук с сокровищами. Но то, что я обнаружил бетонную кладку, уже о многом говорило.

Я был далек от мысли очистить от земли всю площадь прямоугольника. Потому как никогда не был поклонником сизифова труда. Мне нужен был погреб. И я предполагал, что он должен был находиться в одном из трех секторов, обозначенных поперечным сечением. Прежде всего нужно было искать в среднем секторе.

Я наметил фронт предполагаемых работ, еще раз обошел хоздвор, где среди хлама нашел загаженный птицами лом. Еще бы кирку найти. Но чего не было, того не было. Я очистил найденное орудие труда и приступил к работе. К ночи успел сделать кое-что. Сходил к озеру, искупался. И на обратном пути, когда проходил мимо тонувшей в сумерках громады дворца, на какой-то миг ощутил себя владельцем усадьбы. Пусть она в полном упадке, пусть безжизненна, но она моя. И по праву наследования моя, и по сути – ни единой души вокруг, некому здесь хозяйничать, кроме меня. Мертвая тишина вокруг, спокойствие, благодать. Как здорово было бы сейчас зайти в роскошный дворец, отдать распоряжение дворецкому на ужин, съесть кусочек оленины в сливочном соусе, с красавицей женой отправиться в опочивальню. Но увы. В моем распоряжении была только палатка, а на ужин у меня была банка тушенки, которую я мог разогреть на костре. Что я и сделал. Развел костер, разогрел ужин, лег спать в одиночестве. Засыпая, я вдруг понял, что все это время у меня не возникало желания выпить. Неужели я так увлекся, что даже забыл о своих дурных пристрастиях?

Утром я снова взялся за лопату. Окаймил предполагаемую площадь поисков, до вечера углубился почти на метр. И ничего. Если и был здесь какой-то погреб, то в другом секторе. Поди угадай, в каком – в первом или третьем. Но следующим сектором я решил заняться завтра. А сегодня пора сворачиваться. Устал за день, до кровавых мозолей руки истер. Искупаться бы да перекусить. Но солнце еще не село за горизонт. Может, еще хотя бы полчасика поработать? Я занес над собой лопатку, чтобы вонзить притупившийся штык в землю. Но замер в нерешительности. Может, все-таки хватит? Но все же я пересилил себя и со всей силы вонзил свою лопату в землю. Думал, что штык углубится сантиметров на семь-восемь, но он сразу же наткнулся на что-то очень твердое. Сила противодействия была пропорциональна силе, которую я приложил. И меня тряхнуло так, как будто я сам врезался в бетонное перекрытие. А именно в бетонное перекрытие и уткнулся мой инструмент. Я продолжил работу и скоро выяснил, что это и был тот самый нужный мне погреб. Я забыл об усталости, забыл об ужине, забыл обо всем. Орудовал лопатой до тех пор, пока не обнаружил лаз, закрытый ржавым железным люком. Удивительное дело, но замка на нем не было. И он достаточно легко поддался моим усилиям, что вовсе не обрадовало. Если бы в погребе спрятали клад, люк был бы закрыт на замок или даже наглухо запаян. Но нет, я мог свободно проникнуть в погреб, из которого тянуло сыростью и плесенью.

Я вооружился фонариком и отправился в подземное путешествие. Ногами нащупал каменную лестницу и по ней стал спускаться вниз. На войне я смело смотрел смерти в лицо, никто не мог упрекнуть меня в трусости. Но, признаться, в тот момент мне было страшно. Чем ниже я опускался, тем сильней на меня наваливалось ощущение надвигающейся беды. Как будто какой-то монстр сидит на дне полого уходящей вниз шахты, как будто сама нечистая сила стережет графские сокровища. И вдруг мне стало смешно. Как я могу кого-то бояться, когда бояться должны меня самого. С моей физиономией я сам страшней всякого монстра. И если в погребе затаилось какое-нибудь чудище, оно само убежит, глянув на меня. Смех сквозь слезы. Но на душе полегчало. И совсем отпустило, когда я достиг самого дна. Никаких монстров, никаких скелетов, которые по всем канонам приключенческого жанра должны были охранять сокровища. И никакого сундука с сокровищами. Ничего. Только пустота, окруженная стенами. А стены выложены камнем. Но пол земляной. Откуда-то капает вода, под ногами хлюпает глина. Может, и был здесь клад. Когда-то. Но не для меня.

Бессмысленно искать другой погреб. Не будет больше ничего. Надо сворачивать удочки. А утром домой. Встречусь завтра со своими друзьями, за бутылкой беленькой с юморком расскажу, как искал старинный клад. Вот смеху-то будет.

А может, и не надо встречаться с дружками? Может, и не надо заглядывать на дно стакана? Ну, нет клада, зато есть усадьба. Работал я впустую, но стоило признать, что неплохо провел время. Я чувствовал досаду, но она меня не душила. И какая-то непонятная легкость на душе.

Я сходил к озеру, немного поплавал в нем. Легкость с души не исчезала. Может, оттого и возникло вдруг ощущение, что я попал в то время, когда хозяйничал здесь на правах помощника командира студенческого отряда. Теплый сентябрь восемьдесят четвертого, ночь, мои подопечные студенты спят – парни в одном крыле дворца, девушки в другом. И только в южном флигеле, в комнатке на втором этаже, притаился забавный «квартет» – я с Женей и мой друг Макар со своей Люськой. Они рассказывают друг другу байки о привидениях, хотя сами не верят в их существование. То ли это был временный сдвиг по фазе, то ли я натурально начал сходить с ума, но меня понесло в южный флигель, где, по моему разумению, должен был находиться я сам. Напугаю сейчас Макара с Люськой, заставлю их убежать, а сам останусь с Женей в темной комнате, где никто не будет мешать нам.

Было бы преувеличением сказать, что дверь во флигель открыта. Ее не было здесь вообще. Возможно, сохранилась лестница. Но до нее я не дошел. Едва включил фонарик, как откуда-то с высоты на меня набросилось какое-то жуткое существо. То ли от неожиданности, то ли от страха я шарахнулся в сторону и ударился головой о стену. Удар был настолько сильным, что едва не выскочил из глазницы мой стеклянный глаз. Но этот же удар вправил мне мозги. Я понял, что не могу находиться там, где меня не должно быть по определению. И никто не набрасывался на меня, это была всего лишь летучая мышь, напуганная моим появлением. Она пролетела мимо, даже не задев меня. Зато я задел голову. Голова у меня не пустая, и стена не полая – потому больно. Хорошо, если бы стена была полая. А ведь бывают стены с пустотами, в которых скрываются тайники. Как бывают пустоты в моей голове. Как же я не догадался, что тайник может быть за стеной?

Не желая терять даром времени, я вернулся к своим раскопкам, спустился в погреб, стал простукивать стены. Везде один и тот же звук – глухой и безнадежный. Оставался последний квадрат из тех, что я мысленно нарезал для исследований. Я уже и не надеялся на успех, но в одном месте стена отозвалась значительно более громким и звонким звуком. Это место и нужно было взламывать. И если чутье меня не подведет, то там я и обнаружу тайник.

Чутье меня не подвело. И тайник я обнаружил. А в нем – небольшой, но тяжеленный железный короб с плоской крышкой и навесным замком. И снова я взялся за лом. Пришлось помучиться, но в конце концов победа осталась за мной.

Ящик я вскрывал в ожидании подвоха. Что, если я найду там какие-нибудь ценные для прошлого, но совершенно бесполезные для настоящего документы. А может, в этом ящике хранятся деньги – сотни тысяч или даже миллионы рублей, но в бумажных ассигнациях.

Последняя версия оказалась наиболее верной. В ящике я обнаружил деньги. Много денег. Десятки тысяч рублей. Но в золотых царских червонцах. И небольшой ларец, в котором хранились те самые фамильные драгоценности, о которых мне говорила Женя. Жемчужные бусы и ожерелья, алмазные подвески, золото, камни. Не вывезла графиня эти богатства, оставила здесь. До лучших времен оставила. И вот эти времена настали.

По закону я должен был сдать эти сокровища государству и получить затем причитающиеся мне двадцать пять процентов от общей суммы, в которую их оценят. Наверняка эта сумма будет во много раз ниже реальной стоимости. Но в любом случае я не собирался отдавать клад государству. Прежде всего это несправедливо. Сначала государство забрало у нашей фамилии усадьбу, теперь заберет и драгоценности. Нет уж, дудки! Да и почему я должен отдавать что-то государству, которому сейчас нет до меня никакого дела? Я для моей страны – отработанный материал, и всем плевать, что у меня изуродованное лицо, начхать, что я не нахожу себе места в этой жизни. И никто не даст мне денег на дорогую пластическую операцию. Сам, все сам. И свалившимися мне на голову богатствами я должен распоряжаться сам.

5

Маму хватил нервный тик, когда я вывалил на ковер содержимое своего рюкзака. С торжественным видом поверх золотой груды я поставил ларец с драгоценностями.

– Этого не может быть, – ошеломленно пробормотала она.

– Сама уверяла, что может, а теперь не веришь, – усмехнулся я.

Если честно, я и сам не мог прийти в себя от потрясения. Спину чуть не сорвал, пока дотащил тяжеленный, набитый золотом рюкзак. Нервы все поистрепал – все боялся, что рюкзак лопнет. Но ничего не случилось. Я перенес все найденные сокровища домой. И все равно не верится.

Мама взяла из кучи несколько монет, разложила их у себя на ладони.

– Невероятно.

– Зато очевидно.

Я не знал, сколько стоят на черном рынке золотые червонцы царской чеканки. Зато примерно представлял, сколько стоят сорок-пятьдесят килограммов золота – именно столько весил мой рюкзак, и это без учета веса ларца, который я нес домой в бауле, сооруженном из палатки. А это еще килограммов пять. И там не только золото – там жемчуг, там бриллианты. Плюс ко всему историческая ценность. Но фамильные драгоценности мы с мамой продавать не будем. Я так решил, а она наверняка поддержит. А монеты можно пустить в ход. Скорее всего, они стоят гораздо больше, чем нужные мне пятьдесят тысяч долларов.

– И куда все это девать? – спросила мама.

– В рюкзак и на балкон.

Еще в десятом классе я соорудил полки и антресоли на балконе. Зимой там будет холодно, но золото мороза не боится. Ни мороза, ни воды. Только злых людей оно боится. Но никто не знает про «манну небесную», свалившуюся на нашу с мамой голову. И никто не будет искать у нас в доме сокровища.

– А ты уверен, что это надежно? – спросила мама.

– Уверен. Если Лене ничего не говорить.

Лена еще молодая, может сболтнуть лишнее по глупости. Ей лучше оставаться в неведении. За себя я был уверен. Уж точно никому ничего не скажу. За маму вообще беспокоиться не надо. Сколько лет она хранила тайну, столько же будет хранить ее и дальше.

– Не скажем. А дальше что со всем этим делать?

– Червонцы продавать надо.

– Где?

– Вопрос, конечно, интересный. В Москву надо ехать. Там потихоньку сбывать. Здесь лучше не светиться.

– А ты у меня конспиратор, – улыбнулась мама.

– Хочешь жить – умей вертеться.

Я хотел жить. И хотел жить хорошо. Возможно, я смогу выручить намного больше денег, чем требуется на пластическую операцию. Тогда я открою свое дело. Открою швейную мастерскую, джинсовые костюмы буду штамповать. Людей буду одевать, а заодно богатеть. Состоятельным человеком стану. И уважаемым. Квартиру большую в центре города куплю, машину дорогую. И пусть тогда Майя кусает локти.

Только мы с мамой спрятали наши сокровища, как в дверь позвонили. Я решил, что это Лена, пошел открывать. Вид у меня не очень. Слипшиеся волосы, грязная потная одежда. Разве ж сестра меня за это осудит?..

Но вместо ожидаемой Лены я увидел совсем другую девушку. Взрослую и по-взрослому красивую. Модная, эффектная, но вовсе не вульгарная. Это была Женя. Стоит, смотрит на меня, поджав губы. В глазах слезы. Я так растерялся, что не предложил ей войти. Стою истуканом, смотрю на нее ошалело. И она на меня смотрит. Так бы и стояли, если бы не мама.

– Женя!

Она подвинула меня в сторону, протянула к ней руку, приглашая в дом. Закрыла за ней дверь, провела в комнату.

– Ой, совсем забыла! Мне к одному человеку надо.

Мама ушла, а мы с Женей продолжали смотреть друг на друга. Я все ждал, когда в ее глазах появится омерзение или хотя бы брезгливость. Но ничего подобного.

– Давно вернулся? – наконец спросила она.

– Не очень.

– Отец мне звонил, сказал, что ты у него был. Меня искал?

– Э-э... Ну.

– Он говорил, что ты про усадьбу спрашивал. Но я-то знаю, что ты меня искал.

– Я не хотел тебя искать, – покачал я головой.

– Почему?

– Сама видишь, почему.

– Не вижу.

– Война меня изуродовала.

– Это ты о своих шрамах? – нежно улыбнулась она.

И так же нежно провела пальцами по глубокой борозде от глаза до губы.

– Дурачок. Нашел чего стыдиться. Шрамы украшают мужчину.

– И пугают женщин.

– Может, кого-то и пугают. Но только не меня. Я все знаю.

– Что ты знаешь? – не понял я.

– Ты с Майей разошелся. Ты же не сказал отцу, где тебя искать. Я к ней домой ходила. Ее мама мне все сказала. Не думала я, что она такая подлая.

– Она не подлая, – покачал я головой. – Просто она узнала, что мы с тобой тогда, в поезде... Я говорил тебе про ее соседку. Тайное стало явным, и она меня бросила.

– Измена – это предлог. Да и какая это измена, если она тебя у меня украла. Но ты не думай, я ее не осуждаю. Бог ей судья, а мне главное, что ты вернулся. К ней возвращался, а вернулся ко мне.

– Но ты замуж выходишь.

– Кто тебе такое сказал? – весело и звонко рассмеялась она.

Как будто колокольчик счастья зазвенел.

– Твой отец.

– Слушай его больше! Ну, есть у меня мужчина. Но я тебе уже однажды говорила, что ради тебя брошу кого угодно. Ты только позови!

– Я бы позвал. Но не могу. Я инвалид, у меня стеклянный глаз.

– Да хоть пусть все будет стеклянным. Иди же ко мне!

Женя потянулась ко мне и впилась в губы жадным поцелуем. Это могло бы показаться естественным, если бы эти губы не были изуродованы войной, если бы мой рот не был напичкан ужасными железными зубами. Но Женя как будто ничего не замечала. Сначала мы целовались, затем переместились в спальню, которая закрывалась на замок. Пусть приходит мама, пусть приходит Лена, нам было все равно. Пусть все знают, что мы снова вместе.

Мама вернулась через два часа. Вместе с Леной. К этому времени мы с Женей уже вернулись в гостиную, взявшись за руки, сидели на диване. Я смотрел на ковер, на котором совсем недавно лежали добытые мною богатства, и думал о том, что Женя для меня гораздо большее сокровище, чем все злато мира. Счастье, которое испытывал я в тот момент, невозможно было купить ни за какие деньги.

– Голодные, наверное? – радостно улыбнулась мама. – Подождите немного, я сейчас.

Она скрылась на кухне, но Лена осталась на месте.

– А как же Алла? – удивленно спросила она.

– Какая Алла? – не понял я.

– Ну я же говорила. Ты ей нравишься.

– Я думал, ты пошутила.

– А ну-ка, а ну-ка, что там за Алла?

Женя возмутилась скорее в шутку, чем всерьез. Нечего ей бояться какой-то Аллы, если она знает, что во всем белом свете для меня не было дороже человека, чем она.

– Одноклассница моя. Сева ей нравится.

Лена продолжала глупить. А мне пришлось оправдываться.

– Я эту Аллу в глаза не видел.

– Она красивая. Так что, мне сказать ей, что ей ничего не светит?

– Можешь идти прямо сейчас, – сказал я.

– И скажи, что твой брат уже занят, – добавила Женя.

И влюбленно посмотрела на меня. Я был занят ею. И одна только мысль об этом возносила меня на самую вершину блаженства.

– Да ну вас! – махнула рукой Лена и вышла из комнаты.

– Красивая девчонка, – сказала Женя.

– Клянусь тебе, что я даже не видел эту Аллу!

– При чем здесь Алла? Я про Лену говорю. Красивая у тебя сестра.

– Графиня Сокольская как-никак, – улыбнулся я.

– Да? Я как-то не подумала, – улыбнулась она. – Скажи, если я замуж за тебя выйду, то могу называться графиней?

Конечно же, я понимал, что Женю совершенно не волнует графский титул. И если она захочет выйти за меня, то вовсе не потому, что я по праву могу считаться графом Сокольским. Могу считаться, но не считаюсь. И не буду считаться, потому что мне совсем не хотелось никому ничего доказывать.

– Можешь.

– Тогда я жду от тебя предложения руки и сердца.

– Шутишь?

– Ну как бы тебе сказать... И шучу, и нет. Я бы хотела стать твоей женой. Только не подумай, что я напрашиваюсь. Думаешь. Ну и думай. Мне все равно. Ты только не бросай меня, ладно?

– Ни за что на свете!

Поддавшись нахлынувшим чувствам, я крепко-крепко обнял Женю. Она не хотела, чтобы я ее бросал, а я очень-очень боялся ее потерять.

– Я был бы счастлив сделать тебе предложение. И если бы я знал, что ты действительно этого хочешь.

– Хочу ли я? Да я столько лет мечтаю об этом!

Я готов был прямо сейчас сделать ей предложение, но хотелось бы, чтобы это произошло в более торжественной обстановке. И тут меня осенило.

– Ты побудь здесь, я сейчас.

Я обещал себе, что никому не расскажу о найденных мною сокровищах. Только я должен был знать о них и мама. Но я же не знал тогда, что в мою жизнь ворвется Женя. А ей я мог доверить любой секрет. Мама меня поймет и не осудит. Я же видел, ей очень хотелось, чтобы у меня с Женей все сладилось.

Я закрылся на балконе, вытащил из-под груды хлама ларец. Мне очень понравился старинный перстень с витой двойной шинкой и темно-зеленым изумрудом в форме квадрата. Знать бы историю этого перстня. Но у мамы об этом спрашивать бесполезно. Темный лес. Бабушка бы рассказала, но ее нет. Никого нет, кто мог бы меня просветить. Да и какая разница, что за история у этого перстня была. Главное, что для него теперь начинается другая, новая история.

Когда я покинул балкон, Женя вместе с мамой хлопотала на кухне, о чем-то болтала с ней. Впрочем, я догадывался, о чем они могли разговаривать.

Я окликнул Женю, вместе с ней уединился в гостиной. Нежно взял ее за руку, опустился перед ней на одно колено и попросил стать моей женой. Конечно же, я понимал, какой идиотский вид при этом имел. И чтобы не усугублять ситуацию, поторопился надеть перстень на безымянный палец ее руки.

– Ой, что это такое? – встрепенулась она.

Улыбка сошла с ее лица, но восторг в глазах только усилился.

– Перстень. В знак моей любви, – промямлил я.

– Но это же очень дорогой бриллиант!

– Изумруд, – поправил я.

Но Женя не приняла поправку.

– Ты не понимаешь, бриллиант – это совсем не обязательно алмаз. Это огранка такая. Старинный перстень. Ой, а это не из ваших старинных реликвий?

– Угадала!

– Тогда я не могу это принять.

Она с явной неохотой сняла перстень с пальца и протянула его мне. Разумеется, обратно я его не принял.

– У нас еще много, – ляпнул я.

– О! Так вот куда подевались фамильные драгоценности! – расплылась в улыбке Женя. И, спохватившись, добавила: – Может, я что-то не то сказала?

– Все то. Это фамильные драгоценности. И если ты согласна принять мою фамилию, то этот перстень принадлежит тебе по праву.

Слышала бы это моя мама. Но, к счастью, она слишком занята была ужином. Или просто не хотела нас беспокоить. Впрочем, мне все равно было, что скажет мама. Тем более что ничего плохого она сказать не могла.

– Согласна ли я? Ну, конечно же согласна!

На радостях Женя повисла у меня на шее, согнув в коленях ноги. И меня радовала мысль, что мне суждено нести по жизни эту драгоценную ношу.

6

Прежде чем жениться на Жене, я должен был развестись с Майей. Дурацкая какая-то ситуация, мы уже чужие люди, а по паспорту до сих пор состоим в законном браке. Я потерял Майю по факту и как-то не думал о том, что де-юре она моя жена. Зато сейчас думал, что печать в паспорте может помешать мне начать новую жизнь. Я сделал Жене предложение, она дала согласие стать моей женой. Остались только формальности, и я должен был позаботиться о них.

Моя бывшая теща встретила меня подозрительным взглядом:

– Чего пришел?

– С женой разводиться.

– А почему ко мне?

– Потому что не знаю, где Майя живет.

– А точно – разводиться?

– Точнее не бывает.

– Ну да, ну да. Жениться надумал?

– Да.

– Ну и правильно.

Я думал, что Ирина Викторовна спросит, уж не Женю ли я собираюсь осчастливить. Ведь Женя не так давно была у нее, спрашивала про меня – теща должна была прикинуть палец к носу, сообразить. Но Ирина Викторовна ничего не сказала. Только пожелала мне счастья и дала номер телефона, по которому я мог связаться с Майей. Адрес не сообщила, но мне достаточно было и телефона.

Майе я позвонил из телефона-автомата. Но трубку снял Игорек.

– Слушаю, да. – Похоже, он что-то жевал.

– Изо рта вынь и скажи внятно, – усмехнулся я.

– Э-э, чо за дела? Ты кто такой? А-а! Ты!

Он узнал меня. Но борзые нотки из голоса не выветрились.

– Майю позови!

– Может, тебе еще и спеть?

– Споешь. Когда мы с ней разведемся, тогда и споешь.

– А когда?

– Чем быстрее, тем лучше. Встретиться надо с ней, поговорить.

– Надо. Давно уже надо. Встретитесь. Через час, в ресторане «Кипарис».

– Не знаю такой.

– А я тебе адресок скажу.

Вообще-то я хотел поговорить с Майей с глазу на глаз. Но раз уж я нарвался на ее незаконного, но мужа, то должен был принять его условия. Нужно было поскорей решать этот вопрос. Сегодня разговор, завтра загс по-быстрому, а послезавтра Женя из Москвы возвращается. Вчера уехала, насчет отпуска договариваться. Я ей не сказал, что собираюсь встретиться с Майей. Как не сказал, что по паспорту я все еще женатый человек. Впрочем, глупо было бы предполагать, что Майя не даст мне развод.

Ресторан «Кипарис» находился в самом центре города, возле главного универмага. Липовая аллея, летнее кафе под пластиковой крышей, дверь с золочеными ручками, вычурный швейцар в ливрее. Кооперативный ресторан. Внутри все на самом высшем уровне, даже кондиционеры работают. Прохладный воздух. И на душе холодок. Майя уже в прошлом, в настоящее и будущее прочно вошла Женя. Казалось бы, я должен был с легкостью вычеркнуть Майю из своей жизни. Казалось бы, но мне было не по себе.

Я вышел на улицу. Уж лучше на солнце да на жаре быть, чем в холодной фешенебельной полумгле. Сел за столик летнего кафе, заказал пива. Одна кружечка мне совсем не помешает. В запой я точно не уйду. Ведь у меня теперь есть смысл в жизни.

Игорек подъехал к ресторану на машине. Я думал, что это будет «Волга», но это была какая-то иностранная машина. Может быть, не совсем новая, но красивая и необычная. Он мало изменился с тех пор, как я искупал его в грязной луже военного городка. Все тот же мелкопакостный вертлявый живчик. Модная рубаха с накладными карманами, фирменные джинсы, кроссовки с ядовито-желтой подошвой. Лицо, как у сурка, на губах презрительная синусоида.

Игорек тужился изо всех сил, стараясь выглядеть крутым парнем. Возможно, он мог бы произвести выгодное впечатление, если бы рядом с ним не было Майи. Как ни пыжился он, по сравнению с ней он казался обмылком. Тщательно отшлифованным и до блеска наполированным, но обмылком. Майя же казалась королевой. Не было в ней чопорности, не было напыщенности, но благородства хоть отбавляй. Прекрасный лик, великолепная фигура, неповторимая грация в каждом движении, изящная походка. Одета она была по самой последней моде и со вкусом. Но даже если бы на ней было дешевое ситцевое платье, то все равно бы она казалась королевой.

Я поднялся из-за столика – Игорек увидел меня, заслонил собой Майю, более того – остановил ее движением руки, а сам направился ко мне. Чем ближе подходил, тем злорадней становилась его ухмылка. Он откровенно радовался, глядя на мое увечное лицо. У меня возникло ощущение, как будто раньше он не знал, что война обезобразила меня. Странно, ведь он общается с Ириной Викторовной, а она должна была ему рассказать, насколько я уродлив. И Майя должна быть в курсе.

Игорек не рискнул подходить ко мне вплотную, остановился в двух-трех шагах. Мерзкие глазки, гнусная ухмылка. И совести ни на грамм.

– Ну и рожа у тебя.

С каким удовольствием он бы плюнул сейчас мне в лицо. А я с каким удовольствием размазал бы его по асфальту.

– Храбрый ты малый, – мрачно усмехнулся я. – Видать, бегаешь хорошо.

– У меня все хорошо, – ухмыльнулся он.

И кивком головы показал на двух здоровенных парней, стоящих у входа в ресторан.

– Мой кабак. Мои люди. Скажу «фас», порвут на части. Вернее, дорвут. Да, рожа у тебя еще та.

Игорек явно нарывался на грубость. Но пока что я умудрялся сдерживать себя.

– Майя! Иди сюда! – позвал он жену. Пока еще мою жену.

Он понял, что с таким лицом я для него уже не соперник. И даже не побоялся оставить нас с Майей наедине.

– У вас всего пять минут, – сказал он и скрылся в дверях ресторана.

И его амбалы убрались вслед за ним.

– Пять минут. Как в тюрьме, – заметил я.

Майя никак не отреагировала на мои слова. Она во все глаза смотрела на меня. В глазах изумление, боль и жалость. Но нет отвращения и брезгливости.

– Что у тебя с лицом? – наконец спросила она.

Жалость в голосе и волнение.

– Твой муж называет это рожей, – совсем не весело улыбнулся я.

– Мой муж?!

– Ну да, Игорек.

– Разве он мой муж?

– Ну, пока что сожитель. В самое ближайшее время ты получишь развод. Кстати, ты давно должна была поднять этот вопрос. Почему резину тянешь?

Майя не ответила. Казалось, она даже не услышала обращенный к ней вопрос. Она думала о чем-то своем.

– Ты так и не ответил, что у тебя с лицом, – сказала она.

– А ты не знаешь. Маман твоя ничего не говорила?

– Нет.

– Я же писал тебе, что в госпитале лежал.

– Ты писал, что у тебя желтуха.

– А мне морду на флаги порвало! – начал заводиться я.

Вспомнились мои не такие уж и давние страдания. Страшное ранение, разбитая жизнь, забвение на дне бутылки. Не должна была Майя меня бросать. Не должна была. Хотя и не должен был я ее осуждать. Ведь она бросила меня, потому что я ей изменил. Да, не должен был я ее осуждать. Но осуждал.

– Не надо так говорить, – умоляюще посмотрела на меня Майя. – Какая же у тебя морда? Морда у Игоря, если он такое говорит.

– Ух ты! Почему же ты с ним тогда живешь?

– Ты же знаешь, почему. Ты был с Женей.

– Это всего лишь предлог. Ты знала, что меня ранило.

– Ты писал, что у тебя гепатит.

– А ты могла написать моему врачу. Ну да ладно, живешь с Игорьком, живи. Растишь его сына, расти дальше. А мне развод нужен!

– Не нужен тебе развод, – мотнула головой Майя.

– Почему это?

– Я этого не хочу. Потому и тянула резину. Я люблю тебя, очень люблю. И если бы я знала, что у тебя с лицом, я бы простила тебе все. Но я не знала.

– И мама не сказала?

– Нет.

Я вспомнил наш разговор с Ириной Викторовной. Она сказала, что не станет рассказывать Майе о моем ранении. А я ее еще тогда поддержал. Да, пусть Майя будет помнить меня молодым и красивым.

– Что-то я тебя не пойму, – пытаясь собраться с мыслями, сказал я. – Ты не хочешь разводиться со мной?

– Нет.

– И тебе все равно, что я калека?

– Ты не калека. Твои шрамы меня нисколько не пугают.

– У меня нет глаза.

– Ну и что?

– И ты могла бы меня простить за измену?

– Уже простила.

– Уже простила, но живешь с Игорьком. Ах да, у вас же ничего не было.

– Ты тоже должен меня простить.

Я смотрел в ее глаза, полные слез, и понимал, что она действительно меня любит. Но ведь сколько раз я это понимал, и каждый раз после этого Майя меня бросала ради своего Игорька.

– Ладно, я тебя прощу. А что дальше?

– Я вернусь к тебе.

– И где мы будем жить? У меня нет трехкомнатной квартиры, у меня нет импортной машины. И ресторана у меня тоже нет.

– Мне совсем не нужна трехкомнатная квартира. Мне больше нравилось в нашей общаге.

– Нет больше общаги. Я уволен. По состоянию здоровья.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– А Юрка? Он же не мой сын. Или скажешь, что мой?

– Не скажу. Потому что не знаю. Так получилось, что я не знаю, чей он сын.

– А знаешь, почему так получилось? Потому что ты шлюха! Была шлюхой и осталась ею!

– Сева, ты не можешь так говорить! – жалко возмутилась Майя.

– Не могу, а говорю. Из-за тебя я потерял Женю. Ты разрушила мою жизнь. А теперь ты просишься обратно. Думаешь, я не знаю, почему?

– Потому что я тебя люблю.

– Потому что у тебя нюх на сладкую жизнь! Ты не могла этого знать, но ты догадалась, что у меня много денег. Мне сделают пластическую операцию, у меня будет свой крупный кооператив.

Я понял, что меня круто занесло не в ту сторону. И заглох, ошеломленный собственным безрассудством.

– Я не знала, что у тебя много денег, – оторопело смотрела на меня Майя. – Для меня это вовсе не важно. Мне важно, что ты нуждаешься во мне.

– Нуждался. Но больше не нуждаюсь. Уж кто когда и любил меня по-настоящему, так это Женя. А я ее бросил, из-за тебя. Но теперь мы снова вместе. Мне нужен развод, чтобы я смог жениться на ней.

– Вот оно в чем дело, – бледнея, словно на последнем издыхании, протянула Майя.

– Как бы нам решить этот вопрос поскорей?

– Поскорей вряд ли удастся, – покачала она головой. – Юрка записан на твою фамилию. Нас могут развести только через суд. Если ты хочешь, чтобы Игорь его усыновил... Ты этого хочешь? – пристально, с обидой посмотрела на меня Майя.

– Не хочу. Но если надо...

– Все равно это долгий процесс. Так что поскорей не получится.

– В любом случае мы должны подать на развод.

– Да, ты можешь подать заявление в народный суд. Когда нас вызовут, отказываться я не буду.

Я услышал то, что и хотел услышать. Но легче на душе не стало. Напротив, возникло такое ощущение, будто в нее раскаленного свинца налили.

– Прощай.

Майя печально посмотрела на меня, поднялась из-за столика и направилась к машине. Я с сожалением глядел ей вслед, но она ни разу не обернулась.

7

Женя вернулась из Москвы точно в срок. Веселая, счастливая. Меня радовало ее возвращение, но где-то в глубине души давал о себе знать осадок, оставшийся после встречи с Майей. Уж лучше бы она насмеялась надо мной, лучше бы назвала уродом. А она хотела вернуться ко мне. Но в любом случае мосты в прошлое уже сожжены. Я уже принял решение и менять его не собирался.

– Можешь меня поздравить, – сказала Женя. – У меня отпуск. Двадцать четыре дня!

– Много. Но не очень, – заметил я.

– В том-то и дело, что не очень. В Москву бы я хотела вернуться твоей женой. Или ты уже передумал?

– Нет, но... Понимаешь, в чем дело.

Пришлось объяснять Жене, что нужно подождать несколько месяцев, пока нас не разведут с Майей.

– Я думала, вы давно разведены. Ну да ладно. Что такое несколько месяцев по сравнению с тем, сколько я ждала своего счастья. Есть предложение отправиться на две недели на море.

– Да, конечно. Но если честно, мне бы не хотелось ехать на юг с таким лицом.

– У тебя прекрасное лицо. Но боюсь, что я не в силах тебя в этом убедить.

– Мне нужна пластическая операция.

– Понимаю. Если тебе это интересно, в Москве на Арбате есть институт красоты. Там делают пластические операции.

– В Москве?! Я думал, за границей.

– Скажу тебе так: за границей лучше. Но и в Москве можно. Хотя точно не скажу. В любом случае тебе нужна консультация.

– И деньги.

– Что верно, то верно. Бесплатно никто ничего делать не будет ни в Москве, ни за границей. Единственное, что в Москве меньше возьмут. А с деньгами что-нибудь придумаем. Я хорошо зарабатываю, кое-что про запас есть. Да и занять можно. Думаю, тысяч пять я соберу.

Я смотрел на Женю и видел, что она готова отдать все, что у нее есть, лишь бы помочь мне. Она очень любила меня и готова была на любую жертву. И мог ли я держать свои секреты в тайне от нее? Конечно же, нет. Пусть мы и не расписаны, но фактически мы уже муж и жена. Между нами не может быть тайн.

– Не надо ничего собирать, – улыбнулся я.

Через пять минут Женя уже созерцала груду золотых червонцев.

Я ожидал бурю восторга, но Женя почему-то пришла в ужас:

– Откуда это?

– Успокойся. Это клад, который я нашел. Ты же знаешь, я спрашивал у твоего отца про конюшни. Там я это и нашел. А ты думала, я украл?

– Нет. Думала, из Афганистана привез.

– Это русские червонцы, царской чеканки. Откуда им в Афганистане взяться?

– Сама не знаю, почему так подумала. А это не опасно?

– Ну, если никому ничего не рассказывать, то нет. А по закону, государству нужно отдать.

– Так отдай.

– Ты шутишь? Я государству ничего не должен. Все, что был должен, уже отдал. Теперь оно мне должно.

– Наверное, ты прав. Тебе надо избавиться от всего этого. И чем скорей, тем лучше.

– Как это избавиться?

– Ну, я думаю, что лучше всего обменять червонцы на деньги. А хуже всего выкинуть с моста.

– Первый вариант мне больше нравится.

– Если честно, мне тоже, – улыбнулась Женя. – В Москву надо ехать. Мне кажется, я знаю одного человека, который может нам помочь. А если не сможет, найдем другого. Что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

Она без особой охоты бралась за это, в общем-то, рискованное дело. Но я был уверен, что вместе мы обязательно решим проблему и превратим эти монеты в советскую или, лучше, заграничную валюту.

Вечером с работы вернулась мама, увидела Женю и набросилась на меня с упреками. Почему не позвонил ей, почему не сказал. В наказание она отправила меня в магазин. Надо было что-нибудь купить к праздничному столу, который она собиралась организовать. Женя хотела пойти со мной, но мама ее удержала.

– Сам виноват, сам пусть и отвечает, – с улыбкой сказала она. – А мы с тобой пока о своем, о женском.

Она любила Женю и очень хотела видеть ее моей женой. Женя отвечала ей взаимностью.

Страна стонала от дефицита. Но в нашем городе с продовольствием вроде бы все было в порядке. Как-никак крупнейший в стране металлургический комбинат. Особое отношение к городу – особое снабжение. И колбасу можно было купить в магазине, и масло, и молоко. Неплохой, в общем-то, выбор. Но все портили очереди. Из-за них поход в магазин превращался в каторгу.

Но до магазина в тот день я так и не дошел. Вышел со двора, уже было пересек сквер, когда меня остановил чей-то грубый голос. Я обернулся и увидел Игорька в сопровождении тех самых амбалов, которыми он уже намедни меня пугал. Он шел ко мне в полной уверенности, что эти бугаи не отступят передо мной, как это было давно, лет пять назад, когда Игорек пытался наехать на меня с такими же «мажорами», каким был сам. Эти же ребятки мягкотелостью не отличались, чувствовалась в них уличная закваска. И если хозяйчик скажет им «фас», они будут рвать меня на части.

– Слушай, ты, где Майя? – нагло и с ходу спросил меня Игорек.

– Это ты у меня спрашиваешь? – Я был так удивлен, что даже не возмутился.

– А кого еще? Что ты ей такого сказал? Почему обратно к тебе захотела?

– Я не знаю, чего она там захотела, но у меня ее нет.

– А про какие бабки ты ей говорил?

– Про бабки?! Нет у меня бабки. Ну, может, по отцовской линии есть.

– Ты не прикалывайся, понял! Не на того нарвался, чтобы прикалываться! Что ты там про операцию говорил?

Я мысленно себя обругал. И надо было ляпнуть Майе про деньги, про пластическую операцию. А она, такая же дура, рассказала Игорьку. Теперь этот недомерок в курсе, что со мной не все чисто.

– Говорил. Операцию тебе нужно делать. На мозги. Мозгов у тебя не хватает.

– Ну смотри, сам напросился, – сквозь зубы процедил Игорек.

И кивком головы показал на меня своим церберам.

Как я и ожидал, те не стали утруждать себя сомнениями и неумолимо двинулись в мою сторону. Но и у меня не было сомнений, бить или не бить. Ответ однозначный – бить. Мозг уже выдал команду, мышцы уже приведены в боевой тонус.

Первого амбала я встретил прямым в челюсть. Вернее, обозначил удар. И когда тот приподнял руки, чтобы защититься, пошел на «уки-госи» – мощное движение вперед, ступня опускается меж двух стоп противника, дугообразный шаг назад. Мне хватило силы и энергии, чтобы опрокинуть амбала на землю. Но не хватило времени, чтобы уклониться от удара, который нанес его дружок. Успел только плечо поднять, в которое и врезался кулак с последующим ослабленным перемещением в голову. И еще удар, и еще. Закрываясь, я отошел в сторону, занял более-менее удобное положение и ударил в ответ. Но и противник защищался, поэтому мой удар не удался. Зато у меня неплохо вышел «хараи-гоши» – подхват под обе ноги. И физической мощи хватило, чтобы уронить амбала на землю. А вот добить его не успел. На меня набросился второй. Кое-как я занял более-менее выгодное положение. Но к этому времени меня атаковали уже сразу двое. Ни о каком дзюдо больше не могло быть и речи. Только бокс. Не скажу, что моя защита была на высоте, но, так или иначе, нокаутирующие удары у противника не получались. И я боялся размахнуться для полноценного удара, дабы не нарваться на встречный. Так и молотили друг друга. А Игорек смотрел на нас, не понимая, как это его «гориллы» не могут справиться со мной. Сам Игорек в свару не лез, боялся огрести. Зато непонятно откуда взявшийся Витька Стогов, не задумываясь, бросился мне на помощь. С оторванной ногой, на протезе, он обрушился на моих врагов с тяжелым дрыном. И с первого удара отправил одного амбала в аут. Второго добил я сам. Игорьку тоже досталось. Витька швырнул в него свой дрын и зацепил ухо. Игорек в ужасе кинулся к своей машине. И, не дожидаясь своих церберов, дал газу и был таков.

Я поблагодарил Витьку, сунул ему пятерку в карман.

– А сам?

– В завязке, – отирая кровь с разбитой губы, сказал я. – И ты завязывай.

– Да не хочу я.

– Захочешь.

Я хлопнул его по плечу и, потирая набухающую под глазом шишку, направился домой. Не тот у меня вид, чтобы в магазин идти. А Витьке спасибо. Когда-нибудь я обязательно помогу ему встать на ноги.

Женя ахнула, увидев меня:

– Это кто ж тебя?

– А те, кого и я. Немного фасад испортили, – усмехнулся я.

Заработанные мной сегодня синяки и ссадины скоро пройдут. А шрамы останутся. Но не беда, их тоже скоро удалят и губу подлатают. Ведь у меня есть Женя, и с ней не пропадешь.

Мама принесла мерзлое мясо из холодильника, Женя поставила мне компресс под глаз.

– Худо дело, – сказал я.

– Что такое? – встревожилась она.

– Игорек про наши сокровища знает.

– Какой Игорек? – не поняла она.

– Который с Майей. Она ему сказала.

– А ей кто сказал?

– Я. Ну, про клад не говорил, нет. Просто сказал, что деньги есть. То с Игорьком жила, а как деньги у меня появились, ко мне вдруг захотела вернуться.

– Ты не говорил мне, что она хочет вернуться.

– Хочет не хочет, какая разница. Я сказал, что мне она больше не нужна. Да и не в том дело. Игорек с криминалом связан. Не знаю, насколько, но свинью подложить может. Уезжать нам отсюда надо, с деньгами.

Мне почему-то казалось, что Игорек запросто может организовать нападение на квартиру. Ведь он знает, где я живу, и уголовные морды у него под рукой. За себя я не переживал, но боялся за свои сокровища. Столько надежд на них возлагалось.

Женя глубоко задумалась.

– Да, наверное, ты прав, – сказала она. – Надо ехать в Москву. Там нас твой Игорек не найдет.

Я знал, что своей квартиры у Жени не было, она жила в съемной однокомнатной.

– Я, наверное, одному человеку позвоню, – продолжала она. – У него машина, пусть за нами приедет, в Москву отвезет. Сам понимаешь, везти наш груз поездом опасно.

И машины у нее не было. Но будет. И машина будет, и квартира, и прочее.

– А не легче такси взять? – спросил я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы она кого-то напрягала. Тем более что человек, о котором она говорила, мог быть ее бывшим любовником. До недавнего времени у Жени была своя личная жизнь, она могла жить и спать, с кем ей угодно. Но сейчас она целиком и полностью моя, и я не хотел впускать в нашу с ней жизнь старых ее знакомых.

– Такси?! До Москвы?! Можно и такси, – кивнула она. – Когда заказывать? Прямо сейчас?

– Можно и сейчас, – кивнул я. – А можно и попозже.

Я опасался Игорька. Но не хотел суетиться из-за него. Этого придурка бояться – себя не уважать.

– Когда попозже? – спросила Женя.

– А как фонарь под глазом потухнет, – решил я. – Только одно условие – в магазин сами ходить будете.

– Может, все-таки поспешим?

Мое тревожное состояние передалось ей. Но сам я уже ничего не боялся. Пока я дома, никто не посмеет войти сюда. Любого на части порву.

– Поспешим, – кивнул я и весело добавил: – Не торопясь.

– А в Москве у меня квартира, – не сдавалась Женя. – И там никто не будет мешать.

Нетрудно было понять ее намек. Не скажу, что мама и сестра нам очень мешали. Но все же мы с Женей не могли чувствовать себя здесь свободно. А в отдельной квартире мы могли делать что угодно. Хоть голышом ходить. Между прочим, это интересно. У Жени великолепное тело, и было бы в высшей степени волнительно, если бы она ходила по квартире голышом. Заходит на кухню, надевает передник на голое тело, становится у плиты, а тут я – весь такой озабоченный.

– Тогда едем.

– Когда?

– Послезавтра утром.

– Тогда на послезавтра я вызываю такси.

– Ну, если тебе не трудно.

– Мне ничего не трудно. Мне трудно без тебя, а с тобой все легко, – мило улыбнулась она.

И прижалась ко мне – такая любимая, такая родная.

В тот вечер мы пили вино – сначала за общим столом, затем переместились в комнату, где нас никто не мог потревожить. Пили вино, занимались любовью. Это была идиллия, которую хотелось растянуть на целую вечность. Успокоились мы лишь за полночь, и я уснул в ее объятиях крепким сном младенца.

Потом был день, в течение которого я ни разу не покинул квартиру. Только Женя пару раз сходила в магазин. А ночью мы снова пили вино, снова страстно любили друг друга. Закончили мы до полуночи. И я опять, как вчера, провалился в глубокий сон.

8

Проснулся ночью от удара о пол. В первый миг решил, что сам упал с постели. Но еще до того, как открыть глаза, понял, что связан по рукам и ногам. И рот заклеен какой-то гадостью. Я хотел лечь на спину, но чьи-то сильные руки удержали меня и оставили лежать на животе.

– Пустите, скоты, пустите, – хрипела Женя.

Я понял, что случилось непоправимое. Все-таки организовал Игорек нападение на квартиру. И не побоялся, гад, моего присутствия. А чего бояться? Меня связали, пока я спал. Как какого-то барана связали. А разве ж я не баран, если позволил бандитам беспрепятственно вломиться в свою квартиру. Как они это сделали? Каким ключом воспользовались? Скорее всего, отмычкой.

Послышался глухой стук, и Женя замолчала. Ударили ее, а может, даже убили. И мама моя в руках бандитов, и сестра. Они тоже могут пострадать. За себя я нисколько не переживал. И о сокровищах думал мало. Лишь бы только с родными ничего не произошло. Лишь бы Женя осталась жива.

Из коридора донесся приглушенный голос:

– Игорь, все путем!

– Урод! Зачем по имени?! – зашипел на своего подопечного Игорек.

Это был он, никаких в том сомнений. Я не мог его видеть, и голос у него неестественный от злобы. Но это был он.

– Тут целый баул! Золотой!

– Уходим!

Человек, удерживающий меня в неудобном положении, поднялся. Увы, в отличие от него я на ноги встать не мог. Руки стянуты чем-то крепким за спиной, на ногах путы. К тому моменту, как я смог перевернуться на спину, чужаков уже не было в доме. Игорек и его прихвостни ушли. И унесли с собой все наши сокровища. Но зачем они тогда оставили меня в живых? На что рассчитывали уроды? Может, они думали, что я не смогу развязаться и подохну от голода?

Но я смог развязаться. Почувствовал, что материал, которыми были связаны мои руки, можно растянуть. Правда, мне понадобился целый час, а то и больше, чтобы растянуть его и освободить руки. Это был самый обыкновенный ленточный лейкопластырь. Им же была связана и Женя. Она была жива. Только на лбу надулась большая шишка. Маму и сестру я обнаружил в гостиной. Они обе лежали на полу, связанные по рукам и ногам. И рты заклеены пластырем.

Преступники никого не убили, никого не изнасиловали. Но рюкзак с золотом и ларец с драгоценностями исчезли.

Мама расплакалась сразу же, как я снял с нее путы.

– Прости, сынок! Это я сказала им, где золото! Они сказали, что убьют Лену.

Теперь я понял, почему бандиты не пытали меня. Еще до этого они разобрались с мамой. И, судя по всему, в тот момент, когда она рассказывала им про тайник на балконе, я уже лежал на кровати связанным. Это потом меня уже столкнули. Как же так? У меня обычно чуткий сон, а тут проспал такой момент. И вчера спал как убитый, и сегодня. Этому, конечно, было объяснение – в постели с Женей я умаялся, расслабился. Да и вино мы с ней пили. Но это объяснение ни в коем случае не оправдывало меня.

– Да черт с ним, с тем золотом, – махнул я рукой. – Лишь бы вы были живы.

Все были живы, и меня, конечно, это радовало. Но холодная рука отчаяния крепко держала за горло.

– Это Игорек, – глядя на Женю, сказал я.

– Надо звонить в милицию, – решила она.

Пришлось ее останавливать.

– Не надо! Нельзя про золото говорить. Нас тогда самих арестуют!

Как ни крути, а мы совершали противоправное деяние, укрывая у себя дома драгоценный клад. В милиции нас не поймут, а прокурор еще и упечет через суд.

– Но мы не будем говорить про золото! – мотнула головой Женя. – Пусть они ответят за физическое насилие.

– Эти скоты и так за все ответят, – вспылил я.

– И что ты собираешься делать?

– Сам не знаю. Но мало им не покажется.

В ту же ночь я отправился в город. К утру был на месте. Я готов был сразу с автовокзала ехать к Игорьку в гости. Но я знал только номер его телефона. Пришлось ждать, когда откроется горсправка. Дождался, отправился по адресу.

Центр города, красивый высотный дом с видом на городской сад. На лестничной площадке седьмого этажа нос к носу столкнулся с пожилой, чересчур напудренной женщиной. Длинный нос наводил на мысль о чрезмерном любопытстве с ее стороны. И, как оказалось, я не ошибся в своих суждениях.

– Молодой человек, вы кого-то ищете? – подозрительно всматриваясь в меня, спросила она.

– Да. Игорь мне нужен. Из восемнадцатой квартиры.

– А, Игорь. А вы, собственно, кто?

Она начинала раздражать меня. Шла бы своей дорогой, так нет, допрос учинила. Послать бы ее на три буквы, но тогда точно скандала не избежать.

– Муж его жены! – выпалил я.

– Как это муж его жены! Так разве бывает?

– Разводимся мы с женой. Поговорить надо.

– А-а, ну тогда ладно.

Я облегченно вздохнул, когда за ней закрылись створки лифта. И нажал клавишу звонка. Дверь никто не открывал. Или дома никого нет, или Игорек опознал меня и боится предстать перед возмездием. А Майя сейчас, возможно, живет у своей матери. Игорек же говорил позавчера, что она ушла от него. Но это их личные проблемы. Меня сейчас волновал только Игорек, а с Майей я разберусь в народном суде, когда буду разводиться с ней.

Дверь никто не открывал. И я решил, что нужно ехать в ресторан. Скорее всего, Игорек сейчас там – делит со своими подельниками щедрый урожай. Я уже собрался уходить, когда обнаружил, что дверь чуточку приоткрыта. Я толкнул ее, осторожно зашел в квартиру. Возможно, меня заманивают в ловушку. Возможно, кто-то сейчас готовится к нападению. Но голыми руками меня не взять. Я готов к самым решительным действиям – свидетельством тому острый клинок тяжелого охотничьего ножа. Сейчас мне под горячую руку лучше не попадаться – убью и не поморщусь. Я умел убивать, я не боялся крови.

Но убивать никого не пришлось. Игорек лежал в гостиной. Мне хватило одного только взгляда на него, чтобы понять, какая беда с ним приключилась. Неестественное положение тела, неестественная бледность лица, страшная предсмертная гримаса. Игорек был мертв. Его задушили и, судя по всему, сделали это совсем недавно. Тело еще не успело остыть.

В панику я не впал, в истерике не забился. Разве ж я не знал, что такое смерть?! Даже обошел квартиру в поисках рюкзака и ларца с драгоценностями. Но, как и предполагал, ничего не нашел. Их забрали подельники Игорька. Сначала грохнули его, а потом все забрали.

В конце концов я понял, что мне нельзя оставаться в этой квартире. Вышел на улицу, из ближайшего телефона-автомата позвонил в милицию. Сам же уехал домой.

А ближе к вечеру за мной приехали. Задержали по подозрению в убийстве гражданина Семипольского, заковали в наручники и отправили в областной центр. Откатали пальчики, поместили в КПЗ районного отделения милиции по месту преступления. А через день отвели в кабинет, где меня ждала встреча со следователем. Это был худощавый мужчина с белесыми глазами и большим безвольным ртом.

– Еще не поздно оформить чистосердечное признание.

С этого начался наш разговор. На этом следователь и хотел бы его закончить.

– Но я не убивал Игоря.

– Не знаю, не знаю. Вас опознала соседка потерпевшего. Вы приходили к Семипольскому незадолго до его гибели, на клавише звонка и дверной ручке обнаружены отпечатки пальцев, идентичные вашим.

– Квартира была закрыта.

– Ай-яй-яй, Всеволод Владимирович! В квартире обнаружены следы вашей обуви. Вы ходили по квартире. И возле трупа ваши следы. Опять же, отпечатки ваших пальцев.

– Но я никого не убивал!

– Смерть наступила вследствие механической асфиксии. Вы задушили свою жертву руками.

– Не душил я.

– Я понимаю, вам грозит очень большой срок за убийство. Возможно, даже смертная казнь. Но на вашем месте я бы не отпирался. От убийства вам не отвертеться. Даже если вы действительно не убивали, все равно не отвертеться. Давайте подумаем трезво и так же трезво оценим сложившуюся ситуацию. Вы занимались дзюдо?

– Занимался.

– Воевали?

– Да.

– Потерпевший жил с вашей законной супругой?

– Жил.

– Ну и кто вам после этого поверит, что вы не убивали?

Я и сам прекрасно осознавал, что попал в такой капкан, из которого так просто не выбраться. Но не хотелось брать на себя убийство.

– Но я же не убивал!

– Да, но у вас был мотив его убить. Он жил с вашей женой. Вы воевали в Афганистане, а он жил с вашей женой.

Был и другой мотив. И я не знаю, как бы повел себя, если бы застал Игорька живым в его квартире. Очень даже может быть, что я действительно придушил бы его.

– Я советую вам хорошо подумать, Всеволод Владимирович. Соседка потерпевшего, гражданка Селиверстова, утверждает, что вы были не в себе, когда шли к Семипольскому. Уже одно это может свидетельствовать о состоянии аффекта, в котором вы находились. А ваши сложные отношения с законной женой наводят на мысль об убийстве из ревности. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я молчал. Если честно, я плохо соображал.

– Хорошо, я объясню. Вас могут осудить за умышленное убийство по статье сто второй. В лучшем случае пятнадцать лет лишения свободы, в худшем – смертная казнь. Но вас могут осудить по статье сто четвертой. Убийство в состоянии сильного душевного волнения. Получите четыре года. А может, и меньше. Суд учтет ваши заслуги перед Родиной, все-таки вы исполняли интернациональный долг, а это дорогого стоит.

Следователь убеждал меня долго, настойчиво. Но я не хотел сдаваться. Мало того, что я не убивал Игорька, я не хотел брать на себя вину тех людей, которые нагло меня ограбили. Но следователь не унимался. И сумел доказать мне, что чистосердечное признание в моем случае – это единственно возможный выход из сложившейся ситуации. В конце концов я написал это признание.

А вечером ко мне в КПЗ пришла Женя. Она прилично заплатила дежурному милиционеру, и он разрешил нам остаться в камере на всю ночь. Она принесла мне домашней еды, бутылку вина. Печальная моя участь, печальная обстановка, печальный ужин.

Мне смерть как хотелось напиться, но я отодвинул в сторону бутылку вина.

– Сейчас выпью и буду спать как мертвый. И как я мог тех уродов прозевать?

– Прозевал не прозевал, а время вспять не повернешь. Так что можешь немного выпить.

– Хотел бы много.

– А это ты брось!

– Не бойся, не сопьюсь. А завтра этап в СИЗО, там сухой закон, там ты старшину не подкупишь. Не хочу тебя пугать, но я признался в убийстве.

– Ты – сумасшедший! – встрепенулась Женя.

– У меня нет другого выхода. За убийство в состоянии аффекта мало дают. Четыре года отсижу, и на свободу. А так и расстрелять могут.

– Может быть, ты и прав. Но ты поторопился. Я с хорошим адвокатом договорилась. Скоро он с тобой встретится.

– Дорогой адвокат дорого стоит.

– Для тебя ничего не жалко. Как проклятая работать буду, как-нибудь расплачусь. Работать буду, тебя ждать. Если, конечно, тебя посадят.

– Посадят. А ты меня не жди. Даже если четыре года, все равно много.

– Глупый ты! Да хоть пятнадцать лет, я все равно буду тебя ждать!

Я знал, я был уверен, что Женя скажет это. Как был уверен в том, что она никогда не предаст.

Я подумал о том, что Женя не способна на предательство, и на душе кошки заскребли. Сам-то я однажды предал ее. Как хорошо, что она простила меня. Как хорошо, что не отрекается от меня сейчас. Но лучше бы отреклась. Для нее лучше.

– А нужен я тебе такой? – с горечью спросил я. – Уголовник да еще без гроша в кармане.

– Еще одно слово в том же духе, и я отсюда уйду, – нахмурившись, пригрозила она.

– Молчу, молчу.

Ушла она только утром. И у меня не возникло чувства, что я вижу ее в последний раз. Я был уверен в том, что она будет меня ждать. И верил, что дождется.

В тот же день под конвоем меня отправили в городскую тюрьму. Там я и встретился с адвокатом, которого наняла для меня Женя. Он внимательно выслушал меня. И предложил изложить чистосердечное признание с некоторыми изменениями. В частности, я должен был написать, что накануне убийства Игорек натравил на меня своих псов-охранников. Я так и поступил. Адвокат же нашел свидетеля – моего друга Витьку, который и подтвердил сей факт. Он отыскал тех самых амбалов, с которыми я дрался. Они также дали показания.

Факт ограбления так и остался за кадром. Следствие не узнало о найденных сокровищах и ночном нападении на нашу квартиру. Ларец с драгоценностями и мешок золотых червонцев исчезли бесследно. Взамен же я получил четыре года лишения свободы.

Мне хотелось верить в то, что суд будет милостив ко мне. Но я не поверил своим ушам, когда судья огласил приговор. Все-таки добился адвокат того, чтобы меня осудили по статье сто четвертой. Убийство в состоянии сильного душевного волнения. И приговорили меня всего на четыре года, к тому же общего режима.

9

За окном воет метель, по стеклу жалобно скребется сосновая ветка. Но батареи топятся хорошо, сквозняки не гуляют, и под одеялом так тепло. Еще вчера я трясся в холодном «столыпинском» вагоне, страдал от беспредела, который творил конвой. А сегодня наш этап уже на зоне. Теплое спальное помещение карантинного блока, тишь да гладь. Через недельку нас разбросают по баракам – так по старинке назывались здесь приличные на вид общежития, очень напоминающие по своему устройству армейские казармы. Это зона общего режима, здесь нет тюремных камер на манер тех, в которых я парился в следственном изоляторе. Есть только штрафной изолятор и помещения камерного типа, но я не собирался забивать болт на порядки, установленные инструкциями и правилами. Я же не блатота какая-то, чтобы отрицать все и вся. Работать так работать, в чем вопрос.

Поздно уже. Измаявшийся за день народ уже спит. А мне вот не спится. Лежу на нарах, то бишь на скрипучей шконке, а в голову лезут всякие мысли. Так хорошо начиналась новая страница моей жизни. Сначала нашел клад, затем ко мне вернулась Женя, казалось, что все будет просто здорово. Но меня подвел мой язык. И надо было мне сболтнуть Майе, что у меня завелись деньги... И надо было Игорьку поверить в это. Игорька нет, драгоценностей нет, есть только четыре года чертова срока. Конечно же, могло быть и хуже. Но от этого не легче. Одно хорошо: Женя меня любит, она обещала и будет меня ждать. Я вернусь к ней, мы поженимся, она поможет мне устроиться на работу. Вряд ли с моей рожей и судимостью я смогу претендовать на должность в соответствии с моей специальностью. Но я готов был вкалывать простым грузчиком, лишь бы не быть для Жени обузой.

Ход моих мыслей нарушил шум – топот ног, голоса. В спальном помещении появились какие-то люди в черных фуфайках.

– Где-то здесь этот сладкий фраер, – сказал кто-то. – А вот и он.

Я понял, что это за типы. Отбывающие срок уголовники, решившие поживиться за счет карантина. Нас предупреждали, что на этой зоне такое возможно. Режим общий, воровская власть слабая, а значит, беспредельщиков здесь хоть отбавляй.

«Сладким фраером» оказался парень, который шел сюда этапом из одной со мной тюрьмы. Я не знал, как его зовут. Но знал, что он в состоянии постоять за себя. Невысокого роста, жилистый. Одет хорошо. Дорогая кожаная куртка на меху, теплый спортивный костюм. Судя по всему, местная отморозь позарилась на его шмотки. За богатенького Буратино его приняли, отсюда и «сладкий фраер».

– А, братан! Вот и мы! Ты же сказал – ночью подходи, да?

Все тот же противный голос. Все тот же нахальный тон.

– Ты не понял, козел! – грубо ответил парень. – Ночью тебя хоронить будут!

Он уже стоял на ногах, а беспредельщики зашли к нему со спины. Двое с фронта, двое с тыла. Фланги прикрыты койками и спящими на них людьми. Вернее, людьми, делающими вид, что они спят. Все правильно, в неволе каждый выживает как может. И закон здесь такой – не просят, не лезь. И я не собирался лезть в надвигающуюся разборку. Есть дневальный, который должен в случае чего оповестить дежурного помощника начальника колонии. Если ему ничего не нужно, то мне и подавно все до фонаря.

Парень явно напрашивался на конфликт. И, судя по всему, напросился.

– За козла ответишь, – угрожающе просипел отморозок.

Он хотел что-то еще сказать, но «сладкий фраер» с неожиданной резкостью ударил его кулаком в лицо. Настолько же молниеносный удар, насколько и сокрушительный. И тут очередной удар – ногой назад. Убойный удар. Стоявший позади «сладкого» зэк с воем согнулся в три погибели. И еще один эффектный удар из арсенала карате. Третий отморозок слетает с копыт. Но четвертый все-таки достает смельчака. Что-то вонзает ему в бок. Заточка!

Но парень остается на ногах. Подраненным зверем выскакивает в большой проход, спиной становится к окну. А беспредельщики медленно надвигаются на него. Парень истекает кровью. Нет у него шансов. Но во мне уже просыпаются боевые инстинкты. Человек ранен в бою. Не важно, какой он человек, хороший или плохой. Важно, что он ранен, важно, что его нужно спасать.

Я сорвался со своей койки, перепрыгнул через соседнюю. В прыжке ударил отморозка с заточкой в руке. Взял на прием второго. Эти ребятки хлипкие, не чета тем амбалам, которых натравливал на меня Игорек. Третьего и четвертого уделал раненый каратист. Из последних сил бился парень. На последнем издыхании посмотрел на меня:

– Спасибо, братан. Прохор я.

– Рваный, – представился я.

Такая вот у меня была кликуха. Из-за лица меня так окрестили. И не было ничего в том позорного. И зэки не смотрели на меня с презрением и брезгливостью. Здесь, в неволе, такое лицо было в порядке вещей, хотя, если честно, я еще не встречал себе подобных. Был в тюрьме в камере осужденных мужик со шрамом через всю щеку, но до меня ему было далеко.

Появившийся наряд разбираться не стал. Прохора отправили в санчасть, а меня вместе с отморозками в штрафной изолятор. К счастью, распихали по разным камерам. Но через два дня меня выпустили и прямым ходом направили к начальнику колонии. Правда, принял меня его заместитель по производству. Это был низкорослый, но мощного сложения мужик с тяжелым, пронзительным взглядом. Я доложил о прибытии, представился по форме, он молча выслушал меня и так же молча, взглядом показал на свободный стул. Молча выбил из пачки несколько сигарет, одну взял сам, остальные поднес мне. Отказываться я не стал.

– В Афгане служил? – скупо роняя слова, спросил он.

– Было дело.

– Офицер?

– Старший лейтенант запаса.

– Экономический факультет закончил, если я не ошибаюсь.

– С красным дипломом, – на всякий случай уточнил я.

– Это хорошо. В драку вчера зачем влез?

– Сам знаю, что плохо. Но у них заточка была. Человека убить могли.

– А ты знаешь, что это за человек?

– Мне все равно.

– Мне нравится ход твоей мысли. Парень ты крепкий, с понятиями. Я имею в виду нормальные человеческие понятия. В актив записаться не хочешь? – ошарашил меня майор.

– Нет, – не моргнув глазом ответил я.

В принципе, я ничего не имел против актива. Более того, считал себя заключенным, ставшим на путь исправления. Но я с детства не любил стукачей. А именно с ними ассоциировались активисты.

– И это хорошо.

Я разумно ожидал совершенно противоположной реакции на отказ. Но майору понравился мой ответ.

– Значит, зэки будут уважать. Нарядчиком хочу тебя назначить. Справишься?

– Справлюсь. Если это, конечно, то, о чем я думаю.

– То самое, – усмехнулся майор. – Поверь, к секции дисциплины и порядка это не имеет никакого отношения. На столярный цех тебя поставлю. Нормально?

– Как скажете.

– Только не думай, что здесь все просто. Восемь цехов, продукции на сотни тысяч выпускаем. От шахмат и кухонных гарнитуров.

– Да я не против.

– Тогда подпрягайся, раз не против.

Он отправил меня обратно в карантинный блок. Оттуда меня определили в барак четвертого отряда.

Отличное спальное помещение, строевая «палуба», выстланная дубовым паркетом, чистенькие занавесочки на окнах, до блеска надраенные краны в умывальниках. Порядок такой, что армейский старшина позавидует. Одно плохо – блатота гуляет. Основная масса заключенных находилась сейчас на работах, а эти, с дюжину рыл, в дальнем углу околачиваются, песенки под гитару лабают. Если бы серьезные люди, а так видно, что шелупонь дешевая. В принципе, пусть гуляют, мне-то какое до них дело?

Завхоз показал мне свободную шконку. Не самое лучшее место, но и не самое худшее. Неплохой вариант для человека, которого вполне устраивает статус середняка. В каптерке я получил матрац, белье, застелил кровать. Распорядок и правила в зоне почти как в армии. И лежать на койке поверх одеяла нельзя. И сидеть тоже. Но блатота плевать хотела на правила. Пусть плюют, если охота. А я на рожон лезть не собирался. Сел на табурет. Неудобно, но деваться некуда. Еще три с половиной года сидеть.

Все бы ничего, но из толпы блатарей отделились двое. Руки в брюки, понты фонтанами, зубы баррикадами.

– Кто такой? – спросил один.

Нос картошкой, морда в рытвинах, уши, как два крупных пельменя.

Я не ответил. Молча поднялся, вперил в него свой взгляд. Еще в тюрьме я усвоил одно прекрасное правило – не надо никого бояться. Если даже зарождается страх, нужно изо всех сил вдавливать его в тайники души. Собаки остро чувствуют чужой страх, он вызывает у них агрессию. И двуногие псы на него реагируют чутко. Учует противник твой страх, пиши пропало – изгаляться будет, куражиться, пока не опустит. А дашь понять, что ты ничего не боишься, сумеешь внушить мысль, что сможешь постоять за себя, – считай, повезло.

Носатый не выдержал моего взгляда. Дал течь.

– Чего уставился? – В его голосе с трудом, но угадывались истеричные нотки.

Я молчал. И продолжал смотреть на него в упор. Нельзя смотреть зэку в глаза: это можно расценить как признак агрессии. Нельзя так смотреть, если не уверен в себе. Но в том-то и дело, что я был в себе уверен. Что могут сделать мне эти молодчики? Избить? Ничего, как-нибудь оклемаюсь. Убить? Так не нужна мне такая жизнь, пусть забирают. Вообще-то, жить хотелось. Но и умирать не очень-то и страшно. Сам умру и врага своего с собой заберу. Именно этот мотив я и пытался донести до носатого. И, похоже, он чувствовал во мне угрозу для собственного существования.

– Ты чо, дикий? – спросил он.

Усилился истерический звон в его голосе. Это мне только на руку.

– Он не дикий, – покачал головой второй.

Остролицый, остроносый, даже подбородок острый, как подводный таран в носовой части античного корабля. И взгляд тоже острый.

– Он – Рваный. Ты Совика замесил? – обращаясь ко мне, спросил он.

Я не ответил. Но взглядом обозначил знак вопроса. Кто такой Совик?

Конечно же, я понимал, о ком идет речь. О тех отморозках, с которыми мне пришлось сцепиться на карантине.

– Совик – уважаемый пацан, – сказал остроносый. – Он тебе этого так не оставит. Выйдет из кондея, кранты тебе.

Я лишь скупо усмехнулся. Поначалу у меня создалось впечатление, что остроносый и сам был не прочь спросить с меня за какого-то там Совика. И спросил бы, если бы мое очко дрогнуло. Но не на того нарвался. Я всем своим видом давал понять, что не на того.

– Не, ну ты чо, борзый в натуре? – дернулся носатый.

Я глянул на него как на какое-то ничтожество. Такого бояться – себя за человека не держать.

– Ладно, мы еще посмотрим, что ты за птица, – сказал остроносый.

Обнял носатого за плечи и повел в блатной угол. Я усмехнулся им вслед. Точно шелупонь. Ничего серьезного. Как бы ночью не подняли. Типа базар с пристрастием. Чем мельче человек, тем больше у него желания доказать собственную крутость.

Но не подняли меня ночью. А утром прозвучала команда «Подъем». И далее по распорядку. Все как в армии. Утренняя зарядка – пятнадцать минут, утренний туалет, заправка коек, утренний осмотр, завтрак, развод на работы. А в промышленной зоне меня вызвал к себе начальник цеха, провел беседу и показал кабинет по технике безопасности, в котором я должен был теперь заседать как должностное лицо.

В институте я изучал экономику труда, знал, что представляет собой должность нарядчика. Выяснилось, что нарядчик обычного предприятия мало чем отличается от своего подневольного коллеги. В принципе одни и те же обязанности. Все те же сменно-суточные задания, первичные документы, на основании которых учитывается выработка и заработная плата заключенных рабочих – наряды, ведомости, рапорты выработки. Короче говоря, работа для маленького начальника. Свой кабинет, который со временем я мог обустроить по всем канонам зэковского бытия. Спать мне здесь никто не позволит, но кипятильник и посуду – это запросто.

Времени на раскачку я не имел. Тонкости работы надо было постигать в процессе бурной деятельности. Я понимал, что церемониться со мной никто не станет. Напортачу раз – по первой, может, еще и простят. А на второй – бросят в тот же столярный цех чернорабочим. Поэтому я изо всех сил старался не оплошать. И с нарядами поспевал, и с учетными карточками не облажался. А через недельку вообще вошел в курс дела. Обжился, остепенился. Какой-никакой, а начальник.

Проблемы начались с появлением Совика и его своры – тех самых отморозков, которые чуть было не убили Прохора. Блатная шелупонь нашего отряда меня не трогала, но как только Совик вышел из ШИЗО, так и началось. Меня подняли ночью, завели в умывальник. Знакомая мне уже четверка. Хлипкие на вид ребятки, да и на удар не очень крепкие. Но гонору в них выше крыши. И заточки у них наверняка.

– Ну вот и встретились, сучонок, – начал Совик.

Я молча и безразлично смотрел на него. Страха во мне не было, и отморозка это злило. А ведь я должен был бояться – как-никак два противника спереди, двое сзади. Если возьмут в оборот, дело худо. Но не так страшен черт, каким его Совик из себя малюет.

– Две недели в кондее из-за тебя, падла.

Я молчал. Пусть выпустит пар. А вместе с ним и борзость выйдет.

– Ну, чо молчишь?

– Завтра на работу, – сказал я.

– Ну и чо?

– Тебе на работу. И кентам твоим.

– Не понял, ты чо тут командуешь? – слегка растерялся Совик.

– Я не командую. Я наряды закрываю. Тебе не закрою. И твоим кентам тоже. Так что завтра на работу.

Я развернулся так резко, что стоявшие за моей спиной зэки даже не успели среагировать на изменение обстановки. Правым плечом оттолкнул одного, левым другого и вышел из умывальника. Останавливать меня никто не стал.

А на следующий день вечером после работы меня подозвал к себе «угловой» – смотрящий по бараку. Воровской, но не самой серьезной масти человек. И довольно-таки молодой – тридцати еще нет. Шуруп кликуха – не очень гордого звучания, надо сказать.

– Ты чего там на Совика наехал? – хмуро спросил он.

– Я? Наехал?! Пусть работает.

– Не царское это дело.

– А почему кто-то вкалывать за него должен? Кто он такой? Полуцвет отмороженный, порчак.

Полуцветом на воровском жаргоне назывался гниловатый по своей сути вор. А порчак – это еще хуже – вор с подпорченной репутацией.

– Не понял, – нахмурился Шуруп.

– А я завтра мужиков соберу, спрошу у них, хотят они за Совика вкалывать или нет? И за твою пристяжь тоже спрошу. Сам ты полнота, а вокруг тебя бакланы полуцветные кружатся.

«Полнота» – уважаемый, авторитетный вор. По большому счету, это было явным преувеличением с моей стороны. Не было на этой зоне по-настоящему крутых авторитетных воров. Настоящие «босяки» на строгом или особом режиме сидели, а здесь так себе – третий сорт не брак. Зато беспредельщиков пруд пруди. Они здесь и правят бал. Отрицал из себя рисуют. Я, конечно, человек маленький, мое дело сторона. Но это если меня не трогать. Но меня тронули. И я должен был колоться в ответ.

– Не тебе судить, – напыжился смотрящий.

– Да не буду я судить. Мужики судить будут. Давно уже базар идет, почему одни вкалывают, а другие нет. Завтра у мужиков спросим.

– Ну, смотри.

Я решил не спать этой ночью. Лежал с открытыми глазами и боковым зрением сканировал пространство. Всем своим нутром чувствовал опасность, исходящую от блатного угла. Блатари долго не ложились спать, перешептывались, поглядывая в мою сторону. Похоже, они уже выбрали «торпеду». Но ничего не произошло. Я промучился без сна до самого утра, но никто на меня так и не наехал.

Разумеется, мужиков собирать я не стал. Не мое это дело. Но мужики сами стали подходить ко мне. То один зайдет в кабинет, то другой, а к концу рабочего дня ко мне подвалил сам «бугор». Крутой, авторитетный мужик.

– Ты, Рваный, правильную тему поднял. Я долго молчал, но... Шелупонь, в натуре, рулит. А рулить мы должны.

Я уже жалел, что впутался в это дело. Какой из меня, к черту, революционер. Но ведь назвался груздем.

– Так мое дело маленькое, – попытался отвертеться я.

– Маленькое не маленькое, а мужики к тебе потянулись. Зауважали они тебя. Рваный, говорят, и за себя постоять сможет, и за нас.

– Ну тогда собирай мужиков. Решать будем.

Работяг упрашивать не пришлось, сами собрались. Никакой повестки дня, никакой официальной тягомотины. Конкретный разговор, плотный. На серьезный конфликт с воровской мастью решили не идти. Но составили целый список не вызывающих большого уважения «отрицал», которым с завтрашнего дня следовало начать работу.

А вечером в бараке я встретил Прохора. Не было на нем фирменного костюмчика. Зэковская роба с нашитым номером, кирзовые сапоги – «прохоря» для Прохора. Он поднялся мне навстречу, гордо, но весело улыбнулся, подал руку:

– Ну, здорово, земеля!

Я крепко пожал ему руку в ответ. Спросил, как здоровье.

– Нормально. Кожу только содрало. А ты тут, говорят, на черную масть наезжаешь.

– Если бы черная, а так полуцвет. Беспредельщики типа Совика.

– Да знаю эту рожу, – нахмурился Прохор. – Спросить с него надо. На тебя, говорят, наезжал.

– Как наехал, так и отъехал.

– Гнобить они тебя будут. Не простят они тебе наезда. В одиночку не отобьешься.

– Зачем в одиночку? Мужики со мной.

– Шутишь? Поверь, чуть что, твои мужики первые по кустам разбегутся, днем с огнем не сыщешь.

– Не знаю, – неуверенно пожал я плечами. – Есть нормальные ребята.

– Давай сюда этих ребят. Без команды тебя враз сделают. А с командой все будет на мази.

Я и опомниться не успел, как Прохор взял бразды правления в свои руки. Собрал вокруг меня стоящих, по его мнению, парней, которых и двинул в бой против Шурупа и его бакланов. Прохор оказался превосходным организатором и отличным бойцом. Есть такое понятие, как знамя борьбы за рабочее дело. Этим знаменем в его борьбе я и стал. Прохор использовал меня до тех пор, пока его собственный авторитет не поднялся на должную высоту. После этого я стал ему не нужен. Но про меня он не забывал. Он считал меня своим другом и даже после того, как сам стал смотрящим по бараку, не забывал напоминать мне, что я спас ему жизнь.

Революции на то и даны, чтобы «верхи» уходили в низы, а «низы», вернее, самые яркие и активные из них, поднимались наверх. Так же произошло и в нашем случае. Прохор сверг Шурупа, занял его место и сам забил болт на работу. Окружил себя крепкими парнями, которым «даровал» такую же привилегию не работать. Пару раз побывал в ШИЗО, но это не сломило его дух.

Сам Прохор не был вором, срок получил за обыкновенную «бакланку» – жестоко избил провинившегося перед ним человека. Но он проникся воровскими понятиями, его крепко зауважал даже смотрящий по зоне. Он сумел установить жесткий порядок среди «серых» масс – как в быту, так и на производстве. И этим пришелся ко двору лагерной администрации. Он стал смотрящим по бараку, записался в «отрицалы». Но так и продолжал считать меня своим другом. И даже не потому, что я закрывал ему наряды. Не будь меня, он бы подчинил другого нарядчика. Я был на его стороне. И не роптал. В конце концов, какое мне было до этого дело. Если мужики не возмущаются, то почему я должен лезть на рожон? Тем более что такое положение вещей устраивало и администрацию.

10

Я был ошеломлен свалившейся на меня новостью. Ко мне приехала жена! Приехала нежданно-негаданно.

За тот год, что я провел в зоне, Женя написала мне писем двадцать, не меньше. Текста было много, но вся суть сводилась к одному – «люблю-жду». Но она же не обещала приехать ко мне. И не было бы особого в том толку, если бы она приехала. Может, и жена она мне, но неофициальная. А это значило, что нам не приходилось рассчитывать на длительное свидание. Впрочем, я бы мог что-нибудь придумать. Как-никак я не последний человек в сложной производственной системе, мне бы могли сделать послабление. Но Женя могла бы и заранее меня предупредить. А она свалилась как снег на голову.

Мне сообщили о том, что приехала жена, и я прямым ходом отправился к начальнику производства. Майор Ивочкин встретил меня удивленной улыбкой.

– Ты еще здесь? Я думал, ты уже с женой развлекаешься.

Я озадаченно почесал затылок.

– Вы уже в курсе?

– А ты как думал. Даже жену твою на КПП видел. Красивая. Длительное свидание уже оформил?

– В том-то и дело, что нет. Может, вы мне поможете, а?

– А чем я могу тебе помочь? Претензий у меня к тебе нет. Или начальник отряда возражает?

– Да нет. Дело в том, что не жена она мне. То есть жена, но незаконная. То есть печати в паспорте нет.

– Плохо, что без печати. Странно, она говорила, что законная жена. Паспорт, правда, не показывала. Красивая. Как Мальвина. Только у Мальвины могут быть такие голубые глаза.

– Голубые глаза? – удивился я. И вслух подумал: – У Жени карие глаза.

А голубые глаза у Майи.

– Какой Женя? – изумленно уставился на меня майор.

– Не какой, а какая. Девушка моя.

– Но ее Майя зовут.

– Майя?!

В какой-то момент мне показалось, что все это мне снится. Ну не могла Майя приехать ко мне. И не могла быть моей женой. Мы не успели развестись с ней через суд. Но она имела полное право развестись со мной заочно после того, как я был осужден. И, конечно же, воспользовалась этим правом. Правда, решение суда я не получал, но оно могло затеряться в дороге.

– Слушай, не пыли здесь, – усмехнулся Ивочкин. – Иди к начальнику отряда, разбирайся. Замена есть?

– Есть.

Был у меня человек, который по необходимости мог меня заменить. Поэтому с промки я уходил с легкой душой. Хотя, пожалуй, мне нужно было остаться на месте. Майя не жена мне, и не должна она здесь появляться. А если это Женя назвалась ее именем? Но не могла же она изменить цвет глаз. Словом, я должен был во всем разобраться.

Начальник отряда возражений против длительного свидания не имел. И даже помог мне с комнатой в специальном блоке. Если б не это, мне бы долго пришлось ждать своей очереди. А так все разрешилось за пять секунд.

Женя ждала меня в блоке для длительных свиданий. Дежурный прапорщик провел меня к ней, открыл дверь.

– Особо не зверствуй, – подталкивая в плечо, насмешливо сказал он. – А то дорвешься.

Я зашел в помещение и увидел... Майю. Да, это была она. Женей здесь и не пахло. Глядя на нее, нетрудно было понять, что значила только что брошенная прапорщиком фраза: «А то дорвешься...» Да, если до такой дорвешься, то потом не оторвешься. Майя казалась самим совершенством на островке всеобщей тоски и уныния, какой являла собой зона. Она была очень хороша, и даже свободные мужчины большого города пускали бы слюни ей вслед. Что уж говорить о зэках, истосковавшихся по женской ласке. Одета она была совсем не вызывающе – белый свитерок из нежной ангорки, длинная теплая юбка в клеточку. Минимум косметики на лице, волосы гладко зачесаны вверх и уложены в пучок. Но какая она красивая!

У меня возникло чувство, будто меня головой ткнули в розетку источника высокого сексуального напряжения. Не знаю, поднялись у меня волосы дыбом или нет, но язык прилип к небу.

– Ну, здравствуй, – неуверенно и нежно улыбнулась она. – Не ждал?

– Э-э... – только и смог я выдавить из себя.

Наверняка я выглядел нелепо и даже гадко. Обезображенное шрамом лицо, шапка-ушанка, фуфайка, грубые сапоги. А Майя вся такая белая и пушистая. Ее тошнить должно было от меня. Но она смотрела на меня чуть ли не влюбленно. Нежный, ласкающий взгляд, способный размягчить даже гранитную глыбу.

– Ты, наверное, голодный.

Она принялась вытаскивать из сумки пакеты, разворачивать их. Обжаренная со всех сторон курочка, котлетки, колбаска, сыр. Это было бы так естественно, если бы на месте Майи была Женя. Но ведь и Майя когда-то была моей женой. Она заботилась обо мне, холила, лелеяла.

Я мотнул головой. Мне очень хотелось есть. Я мог бы сожрать всю ее сумку целиком. Но я должен был выразить свой протест. Я люблю Женю, а Майя мне чужая.

– Мне кажется, ты мне не рад, – печально улыбнулась она.

– Зачем ты здесь? – выдавил я из себя.

– Я же твоя жена.

– Это неправда.

– Правда. Я не стала разводиться с тобой.

– Почему?

– Потому что люблю. Я не хотела бы выяснять отношения.

– А я хотел бы. Здесь явно что-то не то. Зачем ты здесь?

– Ты уже спрашивал.

– А ты не ответила. Если ты думаешь, что у меня еще есть чем поживиться, езжай обратно, ничего у меня нет. Твой Игорек забрал все до копейки.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – озадаченно глянула на меня Майя.

Делает вид, будто видит во мне сумасшедшего. А я не сумасшедший. И она, конечно же, это знает. Может, она и про украденные сокровища знает. Но ведь не скажет же ничего. Даже разговор на эту тему заводить не стоит. Но я завел.

– Все ты понимаешь, – в обличительном порыве ухмыльнулся я. – У меня был мешок, набитый золотыми червонцами. И ты должна знать, куда все это дел твой муж.

– Ты мой муж.

– Хватит! – вышел я из себя.

– Почему ты на меня кричишь?

– Потому что твой Игорек ограбил меня. Потому что его подельники убили его самого. Его убили, а меня подставили. Не убивал я твоего Игорька!

– Как он мог тебя ограбить?

– Очень просто. Ворвался в квартиру, пока я спал. Его ублюдки связали всех – меня, Женю, мать, сестру. Забрали все!

– Почему ты думаешь, что это был Игорь? – недоумевала Майя.

– Потому что я слышал его голос.

– Когда это было?

– Ночью он грабил меня, а утром нашли его тело. Или ты скажешь, что в ту ночь он был с тобой?

– Не было его со мной. Я ушла от него сразу после нашего разговора о разводе.

– Это твои проблемы. Можешь жить с кем угодно, уходить от кого угодно. Меня это не волнует.

– Очень жаль.

Майя села на стул, сложив на коленях руки. Сидит, смотрит в пол. Мне бы уйти. Но я стоял как вкопанный. Я был растерян, в моей голове булькала каша из противоречивых чувств. Что ни говори, а Майя была для меня любимой и желанной женщиной. Даже по закону она – моя жена. Но она очень провинилась передо мной. К тому же у меня есть другая женщина. Но Женя где-то далеко-далеко, а Майя здесь, в этой глухой и позорной дыре. Она приехала ко мне издалека, на свой страх и риск. Она любит меня, а я ее обижаю.

– Я запутался. Я ничего не понимаю.

– Чего ты не понимаешь? – не глядя на меня, спросила она.

– Ты правда не знаешь про золотые червонцы?

– Нет.

– Тогда откуда об этом узнал Игорек? Ты ему говорила про деньги. Про деньги, о которых я тебе говорил.

– Я помню этот разговор, – кивнула она. – Ты говорил, что стал мне нужен, как только у тебя появились деньги. Но я не знала ничего о твоих деньгах.

– Но ведь узнала. И сказала Игорьку.

– Да, кажется, говорила. Говорила, что меня мало волнуют и твои, и его деньги.

– То есть ты бескорыстная душа, – усмехнулся я.

– Совсем нет. Но с тобой мне все равно. Ты – мое проклятие. Да, ты мое проклятие. Я и хочу тебя забыть. Но не могу. Это любовь. Проклятая любовь. Извини, что приехала. Я не должна была этого делать. Понимаю, что это слишком глупо с моей стороны.

Я смотрел на Майю и не видел в ней ни грамма фальши. Она искренне говорила, что любит. Так же искренне раскаивалась в собственной глупости. Она не имела права приезжать ко мне после того, что между нами произошло. Но ведь она приехала. Она здесь. Такая милая и родная. Я чувствовал, как тает лед в моей душе. Я понимал, что нельзя мне давать слабину, но не было сил сопротивляться нахлынувшим чувствам.

– Глупо, – кивнул я.

– Тогда еще раз извини.

Она поднялась со стула, сняла со спинки до боли знакомую мне старую каракулевую шубу. Оделась, повязала голову белым пуховым платком. Щеки пылают, в глазах слезы. Я понял, что не могу позволить ей уйти. Остановил ее, взял за плечи, заглянул ей в глаза:

– Это правда, что ты меня любишь?

– Зачем бы я стала тебе врать? – удивленно спросила она.

– Но у меня есть Женя. Я ее люблю.

– Она всегда будет стоять между нами. Всегда. Я с этим уже смирилась.

– Но так нельзя.

– Сама знаю, что нельзя. Сама знаю, что веду себя как последняя дура. Но я ничего не могу с собой поделать. Пытаюсь, но не могу.

– Но...

– Замолчи, – мягко потребовала Майя. – Или дай пройти, или поцелуй.

Надо ли говорить, что я выбрал второе. Женя где-то далеко-далеко, а Майя так близка, так доступна. И как хороша. Просто спасу нет, как хороша. Перед ней невозможно было устоять. И я не устоял.

Я раздевал Майю, целовал ее губы, ее грудь, и мне казалось, что не было никакого Афгана, нет никакой зоны. Я пришел со службы домой в нашу маленькую квартирку в общаге, Майя накормила меня обедом, а на десерт подала себя. Так иногда случалось. Ведь мы очень любили друг друга – и душой, и телом. А Женя где-то далеко. Я бросил ее, забыл о ней и еще не знаю, что она снова появится на моем жизненном пути. Я не хотел ничего знать. Я хотел Майю. И я владел ею, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.

А потом был быт – обычный, но такой притягательный семейный быт. В комнате свиданий была газовая плита, посуда. Майя подогрела курицу, котлеты, усадила меня за стол. Нежно смотрела, как я ем, ласково гладила ежик волос на моей голове. И молчала. Я тоже молчал. Как-то неестественно все это. У нас любовь с Женей, но на свидание ко мне приехала Майя. Потому что она моя законная жена, потому что она любит меня. Неестественно, но реально. За окнами трещит декабрьский мороз, а душу согревает любовь к женщине, которую я должен ненавидеть и презирать. Но я не мог ненавидеть Майю. В этот момент я мог ее только любить.

1993 год

1

Майя сумела внушить мне, что любит меня безумно. Но я не смог внушить себе веру в то, что она меня дождется. Я даже был уверен, что застану ее с другим мужчиной. Боялся этого, но в то же время хотел разрушить иллюзии, которые создал на пару с ней. Кто я такой? Зэк-уголовник с уродливой мордой, ни жилья, ни денег, ни работы. А Майя – красавица. Ей всего двадцать семь лет. Молодая и очень красивая женщина. У меня все уже позади, а она еще и жить не начинала. Выйдет замуж за достойного мужчину, родит от него ребенка и забудет обо мне.

Майя работала в какой-то коммерческой фирме, писала, что неплохо зарабатывает и снимает двухкомнатную квартиру недалеко от родительского дома. В эту квартиру она меня к себе и звала. Я нарочно не дал ей знать о своем приезде, нарочно нагрянул неожиданно. Пусть все иллюзии развеются разом. Но Майя была дома одна. Вернее, с Юркой. Мальчишка спал, когда я пришел, мой поздний звонок не потревожил его сон. И Майю я не разбудил – по той причине, что она не спала. Только я нажал на клавишу звонка, как тут же открылась дверь.

– Как чувствовала, что ты придешь.

Она нежно прильнула ко мне.

– Наконец-то ты здесь. Ты, конечно же, голоден.

Действительно, очень хотелось есть. Но сейчас я меньше всего думал о еде. Я запутался, я потерялся. Я хотел быть с Майей, но надеялся, что с ней у нас ничего не сладится. Я хотел быть с Женей, но как мне теперь быть, если Майя дождалась меня? В голове суматоха, бардак.

– Я приготовлю, а ты пока иди в ванную, искупайся, – сказала она. – Только не думай, что от тебя пахнет.

От меня пахло, и то если сказать мягко. Но я почему-то не подумал, что Майю беспокоит мой зэковский дух. Она любила меня таким, каким я был. Любила без всяких прикрас.

На всякий случай я осмотрел квартиру. Вдруг занято мое место в ее постели. Но не было никого. Только Юрка спал в своей кровати. Здоровый пацан для своих восьми лет – рослый, плотный. Не похож на меня. Но и с Игорьком сходства нет. А если судить по габаритам, то пошел в меня. Может, действительно мой сын. В любом случае я его любил. Не мог не любить – ведь я его нянчил, пеленал, писи-каки за ним убирал. Но это было в младенческом возрасте. Дальше пацан рос без меня. И неизвестно, как он меня воспримет.

– Он очень тебя ждал, – сказала Майя.

– А ты? – непонятно зачем ляпнул я.

Ведь и так ясно, что она меня ждала. Но и Женя тоже меня ждет. Она тоже писала мне письма, тоже сообщала мне о своих успехах на деловом фронте. Но поехал я к Майе, а не к ней. Черт, я точно запутался!

– Я тебя ждала, – улыбнулась Майя. – Чтобы набрать тебе в ванну воды, вручить халат и полотенце.

Знал бы кто, с каким удовольствием я забрался в пенную ванну. Долго откисал, подливая горячую воду, отдраивал себя от лагерной пыли. А как приятно было закутаться в новый махровый халат, который Майя купила специально для меня. Потом был ужин при свечах с продолжением, которого так долго ждало не только тело, но и душа. Ураган страстей, штормовая качка. И как здорово потом было успокаиваться на шелковых простынях, ласкать притихшую и умиротворенную женщину.

Я встал, чтобы идти на кухню, но она взяла меня за руку, удержала:

– Кури здесь. Я не хочу, чтобы ты уходил. Такое ощущение, что ты уйдешь и не вернешься.

А ведь я мог сейчас уйти. Из чувства долга перед Женей. Она ждала меня, она надеялась. А я так подло обманул ее. Как тогда, восемь лет назад. Но в этот раз все будет иначе. Майя мне очень дорога, я люблю ее. Но я обязан предпочесть ей Женю.

– Уйду, но вернусь, – сказал я.

Ушел на кухню. Выкурил одну за другой две сигареты, возвратился в спальню, лег рядом с Майей.

– Вот видишь – вернулся.

– А Женя тебя ждет? – вцепившись в мою руку, спросила Майя.

Это был запрещенный вопрос. Но ведь мы же не договаривались о правилах.

– Это не важно.

– Ты не можешь уйти к ней.

Я промолчал. Не говорить же, что я могу уйти прямо сейчас. И, скорее всего, уйду.

– Я знаю, она всегда будет стоять между нами, – обреченно вздохнула Майя.

– Игорек тоже между нами стоял.

– Не стоял. Я его не любила.

– Но жила с ним.

– Нарочно заводишься? Ну давай, давай, ах, я такая-сякая.

Я ничего не сказал. Глупо было ворошить прошлое. Тем более что Майя ко мне в душу не лезла. А ведь могла спросить про того же Игорька: «Зачем ты, Сева, его убил, а?» И оправдывайся потом. Да и не мог я ее осуждать. Ждала она меня из тюрьмы. Дождалась. Приняла как человека. Накормила, напоила, спать уложила.

А утром меня ожидал ошеломляющий сюрприз.

– Папка!

С таким возгласом бросился ко мне Юрка, обнял, прижался головой к отцовской груди. Может, и не мое это семя, но по-любому он мой сын.

Субботний день – у Майи выходной, у Юрки школа. Сын ушел, а мы остались одни. Сидим, смотрим друг на друга, сказать ничего не можем. Может, и любит меня Майя, но, в сущности, я чужой для нее человек. Нам даже поговорить не о чем. Хотя, конечно, если захотеть, тему для обсуждения найти можно. Я захотел первым.

– Ты не рассказывала мне про свою контору, – сказал я.

– А тебе интересно? – благодушно улыбнулась Майя.

– Ну, может быть.

– Оптовая база. Торгуем всем и вся.

– И деньги неплохие, – вслух подумал я.

– Да не жалуюсь, – кивнула Майя.

Это было заметно по обстановке в квартире. Мебель казенная, то есть хозяйская, но такие «мелочи», как большой японский телевизор с видеомагнитофоном, шелковые простыни, указывали на хороший заработок постояльца. И стол Майя накрыла славный. Но это, конечно же, меня не очень радовало. Я не хотел быть нахлебником.

– Мне бы тоже устроиться на работу, – несмело сказал я. – Грузчиком бы куда-нибудь.

– Зачем грузчиком? – удивилась Майя. – Ты же экономист по образованию.

– Ты прекрасно понимаешь, что с моим прошлым на такую работу рассчитывать глупо. Да и рылом не вышел. Не знаю, как ты можешь меня любить?

– А Женя тебя любит?

– Любит, – уверенно сказал я.

– Ну вот, а чем я хуже ее?

Майя ничем не была хуже ее. Но и о Жене я не забывал. Мы провели с Майей чудесный день, а назавтра я отправился в Электроцинк, должен же я был навестить своих родных. И мать меня ждет, и сестра. Майя расставалась со мной с таким видом, как будто теряла меня навсегда. Чуть не плакала. Признаться, муторно было на душе. Да и как иначе, если я действительно не собирался возвращаться к ней. С утра еду к матери, а вечером сяду в поезд на Москву. Женя меня любит и ждет.

Но сначала домой, в Электроцинк. Два часа на рейсовом автобусе, и я на месте. Пятнадцать минут пешком, и я во дворе своего дома.

Изменилось время, изменилась мода. «Варенки» ушли в прошлое, поэтому я в своем старомодном джинсовом костюме смотрелся совсем непрезентабельно. Но я не мог сказать, что два бритых парня в майках-безрукавках и модных широких штанах зеленого цвета выглядели прилично. Может, потому, что агрессией от них веяло, может, потому, что мне их морды не нравились. Но машина у них красивая, черная иномарка. Прямо возле моего подъезда стоит. Парни стоят, курят. Похоже, ждут кого-то. Мне оставалось пройти метров тридцать, чтобы поравняться с ними. А из подъезда уже выходит потрясающей красоты девушка. Роскошные волосы до плеч, голубенькая футболка в облипку, короткая джинсовая юбка. В моей жизни и без того наблюдался переизбыток женщин, чтобы засматриваться на таких красоток. Но я не мог не обратить на нее внимания. Хотя бы потому, что это была моя родная сестра. Лена. Ей уже двадцать один год. Совсем взрослая.

Но что это за движение?

Мне совсем не понравилось, что к ней метнулся крепыш, взял под локоток. Она, в общем-то, не сопротивлялась, но я видел, что это ей не очень приятно. Лена отдернула руку. И в этот момент к парню подскочил я:

– Ну и что ты делаешь, урод?

Мне вовсе не стоило ввязываться в драку. Но на кону стояла честь моей сестры.

– Чего? – взвился крепыш.

И его дружок сделал резкое движение в мою сторону. Я понял, что влип. И также понял, что времени на словесные разборки у меня нет. И со всей силы боднул противника лбом в переносицу. Этому удару научил меня Прохор. Взамен некоторых приемов, которые показал ему я.

– Сева, не надо! – вскрикнула Лена.

Я и сам понимал, что не надо. Но поздно уже было останавливаться.

Второго крепыша я встретил обманным ударом в голову. Он автоматически прикрылся руками, а я бросился ему в ноги и взял на прием. Бросок, удар на добивание. А из машины вышел третий. Я почувствовал его спиной и резко развернулся. А у него в руке пистолет. Он жмет на курок, и вылетает огонь из верхнего отверстия затворной рамы. Не пистолет это, а самая обыкновенная зажигалка. И парень совсем не страшный. Это был Прохор. Он узнал меня, я узнал его. Стоим, улыбаемся.

– Ну, здорово, братуха!

Прохор отбросил в сторону только что зажженную сигарету, подошел ко мне. Мы обнялись, охлопали друг другу спины. Краем глаза я видел, как изумленно пялится на нас едва оправившийся от удара крепыш. И у Лены от удивления глаза по пять копеек.

– Ты что, ее знаешь? – показывая на нее, спросил Прохор.

– Гонишь? Это моя сестра.

– Родная?

– Роднее не бывает.

– Ничего себе.

– А что такое? – хищно сощурился я.

– Эй, эй, ты чо? – натянуто улыбнулся Прохор. – Я ей ничего такого не делал.

– А мне показалось, что ее в машину тащили.

– Это все Гоголь, манеры у него дурные.

Прохор показал на поднимающегося с земли крепыша. Хорошо я приложился к его башке, до сих пор пацан оклематься не может.

– Я к сеструхе твоей. Нравится она мне, короче. Только я вроде бы ей не очень нравлюсь.

Я посмотрел на Лену. Она смущенно улыбнулась и робко пожала плечами. Кажется, я понимал, что происходит у нее в душе. Если я не ошибался, то Прохор ей чуточку нравился, но куда больше она его боялась. Рожа-то у него бандитская. А дружки его вообще мордовороты. Или не просто дружки?

– А в машину зачем тащить? – укоризненно посмотрел я на Прохора.

– Говорю же – Гоголь дурында. Гоголь, ну и зачем Лену за руку хватал?

– Так думал, убежит, – прогундосил незадачливый крепыш. – Ну как в прошлый раз.

– А в прошлый раз, значит, убежала? – глядя на Лену, улыбнулся я. – И правильно сделала.

Перевел взгляд на Прохора.

– С цветами к девушке подъезжать надо.

– Да это... – замялся тот. – Случайно ехал. Дай, думаю, подъеду, ну хоть краем глаза... Нравится мне твоя сестра.

– А у моей сестры каникулы. Дома ей не сидится.

Лена училась в том же институте, на том же факультете, что и я. Четвертый курс закончила, сейчас у нее летние каникулы. И у меня каникулы. Такие же, как и у Прохора были полтора года назад. Недолго он держал масть на зоне. Прозвенел звонок, и он отчалил от нашей мрачной пристани. Домой уехал, в свой Афанасьевск, что в двадцати километрах от нашего Электроцинка.

– Так это, и мне не сидится, – улыбнулся Прохор.

– А ей домой надо. Брат после долгой разлуки вернулся. Правда, Лена?

Я знал, что она не сможет не согласиться со мной. Совсем уже взрослая девчонка, своя жизнь уже, но до сих пор с парнями не дружит. Наверняка ухажеры есть, но ничего серьезного. Она бы и сейчас за мамину юбку держалась, если бы в другом городе не училась.

– И ты давай с нами, – я по-дружески обнял Прохора за плечи. – С сестрой тебя знакомить не буду, не мое это дело. А за бутылочкой с тобой посидим.

– Не вопрос, – кивнул мой лагерный друг.

Лена порозовела, когда поняла, что Прохор идет к нам домой. Но ничего не сказала.

Мама так радовалась моему приезду, что поначалу на Прохора почти не обращала внимания. Но его это ничуть не смутило. Пока я общался с мамой, он обхаживал Лену. Я обнаружил их в гостиной. Лена держала на коленях фотоальбом. Все правильно, если чувствуешь себя скованно в присутствии гостя, покажи ему свои фотографии.

Мама была в своем репертуаре, сразу стала готовить на стол. И Лену припахала. Мы с Прохором остались в комнате одни.

– До сих пор въехать не могу. Ты как снег на голову, Лена твоя сестра. Гитлер капут, в натуре, – улыбнулся он.

– Ты из Афанасьевска приехал? – спросил я.

– Ага, год назад. Здесь я сейчас кирую, братан. Дела конкретные делаем, отвечаю. Поверь, зона по сравнению с этим – детский сад. – Улыбка сошла с его лица, взгляд подернулся инеем, голос зачерствел. – Тут завод, тут та-акие бабки. Врать не буду: пострелять немного пришлось. Зато сейчас все на мази. А Ленка мне твоя нравится. Гадом буду, если не женюсь.

– В этом я тебе не помощник, – покачал я головой.

Прохор – мой друг, не вопрос. Но я уже понял, чем он занимается на воле. Бригада у него своя, рэкет-мэкет, все дела. Бандит он. Авторитетный бандит. И я бы не хотел, чтобы у Лены был такой муж. Но и отговаривать я ее не стану, если вдруг свет клином на нем сойдется.

– Да я тебя ни о чем и не прошу, братан, – усмехнулся Прохор. – Может, в натуре, мне братом станешь. Как жить дальше собираешься?

– Не знаю. Работать пойду.

– Куда? – скривился он. – С твоим билетом только на самых низах пахать. А у тебя высшее образование, экономическое, да?

– Да вроде бы.

– На зоне по специальности работал, гы. И мне как брат. Короче, я тебя к себе возьму.

– А я захочу?

– А куда ты денешься. Тут, короче, какие дела. Завод, а вокруг него частные конторы. Раньше они кооперативами назывались, а сейчас, типа, дочерние предприятия. Через них цинк за границу мегатоннами уходит. Комбинат загибается, денег на зарплату не хватает, а эти миллионами ворочают. Система несложная, но глубокая, там такие корни, что хрен докопаешься. Но ничего, разобрались с этими мудрилами, всю их мутотень под себя подмяли. Там та-акие бабки, что я до сих пор икать начинаю, как подумаю. В общем, спецы у меня есть, которые за этими конторами смотрят, процент считают. А мне бригадир толковый над ними нужен. Тебя, братан, я как облупленного знаю. Как себе доверяю. Короче, если ты не согласишься, уговаривать буду, пока не сломаю. А ты знаешь, если я прилипну, то меня только с мясом оторвать можно. А с бабками не обижу. Штуки три зеленью в месяц плюс процент от дохода – типа, премия.

Я знал, что Прохор умеет добиваться своего. Потому и смог он подмять под себя весь наш небольшой, но с большим заводом город. И Лену он к рукам приберет. И меня. Но мне-то чего упрямиться? Ведь не на улицу же меня зовет, коммерсантов дербанить. Буду при нем типа заместитель по экономической части. Контроль за подотчетными структурами, финансовые дела. А почему нет? Так я человеком буду. А по-другому выше грузчика не поднимусь.

– Ну так что скажешь, братан? – спросил Прохор.

– У тебя горит?

– Да я бы не сказал.

– Давай я тебе чуть позже скажу. В Москву мне по делам надо сгонять. Вернусь, поговорим. Скорее всего, да.

Я разговаривал с Майей насчет работы. Она не хотела, чтобы я вкалывал грузчиком. Но с хорошей работой помочь была не в силах. Женя тоже хорошо поднялась, тоже в солидной фирме работает. Но и она при всем желании не сможет мне помочь. Но ничего, вернусь вместе с ней в Электроцинк, буду работать на Прохора. За хорошие деньги буду. Заживем.

Мама накрыла стол. Прохор выпил со мной сто граммов и распрощался. Что-то шепнул Лене на ушко и был таков. Судя по ее красным щекам, он был близок к своей цели. Надо будет сказать ему, что, если обидит Ленку, не посмотрю, какой он крутой. Разговор короткий будет. Ведь я не только драться могу, я и стреляю отлично.

В тот же день я выехал в Москву. В дороге вспоминал, как шесть лет назад ехал с Женей в одном поезде. Тогда я пытался хранить верность Майе. Пытался, но... Так же сейчас я пытался хранить верность Жене. Но. Как ни пытался я отрицать Майю, но приехал сначала к ней. И затем уже отправился к Жене. Женю я любил, хотел быть с ней. Но ведь она ни разу не приезжала ко мне на зону. А Майя была целых три раза. Она дарила мне праздники, которые не забыть никогда. Но все равно я бросаю ее, чтобы остаться с Женей. Как же я запутался.

Я дал Жене телеграмму. Она должна была встречать меня на вокзале. Но я прождал на перроне полчаса. Никого. Неужели с Женей что-то случилось?

У меня был адрес, по которому проживала Женя и на который приходили мои письма. Это была стандартная высотка в Сокольниках. Рядом огромный, насыщенный зеленью и свежестью парк. Хорошее место, наверное, здесь легко дышалось – кому-то, но не мне. Душу сдавливало чувство тревоги. Почему Женя не встретила меня на вокзале? Что с ней случилось?

Я долго жал на клавишу звонка, но дверь ее квартиры оставалась на замке. Дома никого не было. Я вышел на улицу, присел на лавочку. Настроение ни к черту. Знать бы, где Женя. Знать бы, где ее искать. Но я совершенно ничего не знал. О своей фирме она писала вскользь – ни названия, ни адреса. Найти ее можно было только по тому адресу, по которому я сейчас находился. Ее можно было только дождаться.

Я несколько раз стучался в дверь в надежде, что Женя была дома, но не слышала звонка. Но всякий раз терпел фиаско. Я до самого вечера сидел на лавочке, ожидая ее появления. Но дождался ментов. Они подъехали ко мне на своем «луноходе» с выключенными мигалками. Первым делом проверили мои документы. А с ними у меня пшик. Только справка об освобождении.

– Ну и что ты здесь делаешь? – Высокий дородный прапорщик смотрел на меня с подозрением и неприязнью.

– К девушке своей приехал, – стараясь не смотреть ему в глаза, ответил я.

– К девушке? – недоверчиво усмехнулся он.

«Какая может быть девушка с такой рожей?» – читалось в его взгляде.

– И где она?

– Не знаю. Жду.

– Долго же ты ждешь.

Я понял, что менты появились не просто так. Кто-то из бдительных соседей приметил меня, позвонил на «02». Может, соседка видела, как я в дверь к Жене ломился. Может, она и стукнула. Так или иначе, я влип. Сейчас отвезут меня в ментовку, отмудохают для приличия, а потом навесят пару краж и отправят в СИЗО. Будет суд, будет этап, снова зона.

– Начальник, будь человеком, – я посмотрел на прапорщика так, как будто от него сейчас зависела моя судьба.

– А сам ты человек? – усмехнулся тот. – Где лицо порвали?

– Скажу, что в Афгане, не поверишь.

– Где? Когда? – оживился прапорщик.

– Восемьдесят восьмой, Саланг проходили. Насовсем уходили. Еще бы чуть-чуть...

– А стояли где?

– Кандагар, отдельная мотострелковая.

– Баграм, восемьдесят четвертый. А на зону как попал?

– Домой вернулся, а жена с другим. Ну и...

Прапорщик поверил мне. И не стал терроризировать.

– Езжай домой, мой тебе совет. А то ведь погоришь.

– А как же любовь?

– У соседей спрашивал?

Я мотнул головой.

– Пошли.

Он при мне позвонил в дверь Жениной соседке. Вышла средних лет женщина с быстрыми живыми глазками. На меня она смотрела подозрительно, на прапорщика недоуменно. По ее мнению, он давно уже должен был арестовать меня и спровадить в тюрьму. Ей бы, заразе, хотя бы пару деньков на нарах провести.

Прапорщик спросил ее насчет Жени. Я же показал ей фотографию, которую столько лет носил у сердца.

– Да, она жила здесь, – сказала женщина.

– А сейчас где?

– Съехали. Месяц уже как съехали. Квартира до сих пор пустует.

Брошенная квартира меня мало волновала. Меня интересовало, с кем это могла съехать Женя. Об этом я и спросил.

– С кем, с кем. С кем жила, с тем и съехала.

– А с кем жила?

– С кем еще может жить красивая женщина? – как на ненормального глянула на меня соседка. – Конечно же, с мужчиной. Симпатичный такой, вежливый, всегда поздоровается. Одевался хорошо. И вообще, не чета некоторым.

Под «некоторыми» подразумевалась моя персона. Но я настолько был ошеломлен свалившейся на меня информацией, что не обратил внимания на выпад глупой женщины.

– Машину дорогую еще в прошлом году купили. А в этом квартиру купили. Хорошо живут, хорошо одеваются. Хорошие люди, одним словом.

Я не мог поверить своим ушам. Мало того, что у Жени все это время был мужчина, она еще хорошо с ним жила. Типа образцовая пара. Машину дорогую купили, квартиру. И поднялись они тоже хорошо. Это я в дерьме барахтаюсь, а у Жени все зашибись. Я еще мог понять, почему она ничего не написала мне о своем мужчине. Но не мог понять, почему она жила с ним, если любила меня.

– И где она сейчас живет? – спросил я.

– Чего не знаю, того не знаю, – мотнула головой женщина. И пакостно глянула на меня, так же пакостно усмехнулась. – А если бы и знала, то не сказала бы.

– А может, все-таки поможем молодому человеку? – вступился за меня прапорщик.

– Но я правда не знаю. И Арина Михайловна, хозяйка квартиры, не знает.

Я еще не верил, что Женя пропала бесследно. Но уже понимал, что потерял ее навсегда. Я не мог разыскать ее в огромной и необъятной столице. Да и не было в том смысла. Она жила с другим мужчиной. Жила хорошо. И я не нужен был ей. А письма, которая она мне писала, были обманом.

2

Дверь была закрыта, дома никого не было. Я знал, что Майя сейчас на работе, знал, что вернется. Но в душе тоскливо завыл брошенный пес. Женю я потерял. Еще осталось потерять Майю, и все. Женя писала, что любит, ждет. Врала. И любовь, в которой признавалась мне Майя, тоже могла оказаться обманом. Вдруг и она сейчас проводит время с другим мужчиной. Любит меня, а гуляет с другим.

Я вышел из подъезда, встал под козырьком дома, закурил. Только затушил сигарету, как к дому подъехала роскошная белая иномарка. Стекла затемнены, но каким-то седьмым чувством я догадался, кого привезли в этой машине. Задним ходом втянулся в подъезд. Через открытую дверь мне все было видно, а сам я был скрыт царившим здесь полумраком.

Из машины вышел молодящийся щеголь в светлом костюме, открыл дверцу с другой стороны, помог выйти женщине. Так и есть, женщиной была Майя. Красивая, яркая, обворожительная. Кивнула мужику в знак благодарности, что-то ему сказала и направилась в мою сторону. Он остался стоять на месте, но вдруг опомнился и бросился за ней, нагнал у самого подъезда. Взял ее под локоток:

– Майя, но у меня же самые серьезные к вам чувства!

И голос его звучал серьезно, но угадывался в нем кобелиный звон.

– Даже не знаю, что вам сказать, – пожала она плечами.

– А вы подумайте и скажите. Вы могли бы пригласить меня на чашечку чая.

– Андрей Алексеевич, мы же договаривались только до дома.

– Но мы же с вами деловые люди. Договор всегда можно изменить по взаимному желанию сторон.

– Извините, но у меня такого желания нет. И вряд ли будет.

– Мне кажется, вы совершаете ошибку, – в голосе молодящегося, но все же стареющего ловеласа послышалась угроза.

– Может быть.

– А может, все-таки подумаете?

Этот назойливый тип клеился к моей жене на глазах у всего дома. К моей жене. Ему говорят «нет», а он проталкивает свое «да». Еще и угрожает. Я не вытерпел, вышел из подъезда и схватил нахала за грудки, хорошенько его встряхнул.

– Слушай сюда, ошибка природы! – рыкнул я. – Еще раз я увижу тебя здесь, живым не уйдешь.

Я не стал его бить. Просто развернул его к себе спиной и дал пинка под зад. Как он падал, мы с Майей смотреть не стали. Синхронно повернулись к нему спиной и зашли в подъезд.

– Между прочим, это был финансовый директор нашей фирмы, – с легкой грустью в голосе сказала она.

– В том-то и дело, что был, – усмехнулся я.

– Ну, он-то останется. А меня могут попросить. Я человек подневольный.

– Но это же не значит, что к тебе можно лезть в постель!

– А чего ты так разволновался? – насмешливо посмотрела на меня Майя. – Тебе-то какое дело? У тебя Женя есть.

Это она сказала, впуская меня в свой дом. Она знала, где был я, но не прогоняла.

– При чем здесь Женя? Я к тебе приехал.

– Что, прогнала тебя?

Знала бы Майя, насколько она была права.

– Нет. Не был я у нее, – соврал я.

Бывают в жизни моменты, когда ложь гораздо более желанна и приятна, чем правда. Именно такой момент сейчас и наступил. Я не хотел терять Майю. Я хотел остаться с ней.

– Я звонила твоей маме. Она мне сказала, что ты в Москве.

– Это дезинформация. Я друга встретил. Очень хорошего друга. Мы с ним два дня гудели.

Это могло показаться правдой, потому как вид у меня был не самый лучший. Вчера в поезде на пару с соседом приговорили литр водки. Это я обиду заливал.

– С девочками? – не без издевки спросила Майя.

– Нет. Насчет работы договаривался. Он мне работу предлагает.

– Какую? Не подумай, что это праздный вопрос, – усмехнулась она. – Если меня уволят, то тебе надо кормить семью. Надеюсь, тебе не надо объяснять, какую семью?

– У меня только одна семья. О ней и думаю. Не буду объяснять тебе, что такое аудит.

– Не надо. Объясни только, какое ты имеешь к этому отношение.

– А этим я и буду заниматься. Оклад три тысячи в месяц.

– Не густо. Хотя и не пусто.

– Долларов!

Я думал, что Майя обрадуется. Но ее охватило беспокойство.

– Это слишком много. Или ты что-то не так понял, или ты вляпался в какую-то аферу.

– Уверен, что нет.

Мне пришлось поднапрячься, чтобы придать уверенность не только словам, но и голосу. На самом же деле не было во мне никакой уверенности. Ведь Прохор – бандит, он занимается противоправной деятельностью. Именно такой деятельностью будет предложено заниматься и мне. Но у меня не было другого выхода. Даже если Майю не уволят, я все равно не буду сидеть у нее на шее. А грузчиком я работать не пойду. Не для того я пять лет учился в институте.

С Прохором я встретился через два дня. Для этого мне пришлось ехать в Электроцинк. Он ждал меня в небольшом закрытом кафе. На улице жара, а здесь прохлада. Никакой суеты, тишина, иллюзия спокойствия.

Прохор был один. Даже за барной стойкой никого не наблюдалось. Только бутылки длинными рядами. На них он и показал:

– Как насчет вмазать?

Если честно, я был не прочь. Но с Майей у меня очень серьезно, и я не хотел бы омрачать нашу жизнь пьянками. Так ведь и отказываться нельзя.

– Ну, в принципе, можно, – пожал я плечами. – Но только вечером.

– Вечером тоже нельзя, – улыбнулся Прохор. – Сухой закон у нас. Бухло и наркотики отпадают. Поверь, это не прихоть. Это жизненная необходимость. Нет ничего страшней пьяного базара. Пьяный человек – слабый человек. Типа находка для шпиона. А вокруг такая суета, что расслабляться нам никак нельзя.

– Что за суета?

– О! Город мы держим без проблем. А завод... Из Москвы бригада нарисовалась. Борзые, жуть.

– А чего хотят?

– «Дочку» поиметь. Ну, в смысле, дочернюю контору. Двести зеленых штук предлагали, чтобы мы отступились. А там не двести штук, там все двести «лимонов». Ну не сразу, по ходу дела. Но это братва. Дочку доить хотят. А тут еще подковерные расклады, да. Завод приватизировать хотят. Типа, прихватить. Опять же из Москвы люди, деловые, блин.

– Если серьезные люди, то нас просто сотрут в порошок.

– Ничего, пободаемся, – хмуро глянул на меня Прохор.

– А смысл? В стену упрешься, рога сломаешь, и никакого толка. Если не знаешь, как бороться с процессом, возглавь его. Сам приватизируй завод.

– Его уже приватизировали.

– Кто?

– Да там такой бардак, что черт ногу сломит. Контрольный пакет должны были среди рабочих распылить по какой-то там закрытой подписке. Ну, как всегда, раскидали по своим. Сорок девять процентов акций отдали в область, в какой-то там фонд имущества. Короче, без ста грамм не разберешься.

– Но кто-то пытается разобраться.

– В том-то и дело. А у нас тут проблемы одна за другой. Опять же московские эти.

– С заводом проблему решать надо. Придет какой-нибудь босс, всех твоих «дочек» разгонит, а тебе фиг с маслом.

– Да? – задумался Прохор. – Ну, если ты такой умный, займись этим делом. Пробей ситуацию «от» и «до». Узнай, у кого и сколько акций, узнай, кто где живет. А мы уж организуем работу.

– Вот видишь, а говоришь – темный лес. Если есть акционеры, значит, есть у кого выкупать акции. И с фондом имущества надо бы разобраться.

– Так в чем же дело? – широко улыбнулся Прохор. – Ты у меня министр экономики, тебе и карты в руки.

Он хотел еще что-то сказать, но в это время в кафе вломился здоровенный бугай. Высокомерно глянул на меня, заискивающе на Прохора.

– Это, братва в сборе. Я поведу или ты?

– Я. Знакомься, это Рваный, мой кореш, в одной зоне срок мотали. – Прохор сначала представил меня бугаю, затем наоборот: – А это Шварц, мой бригадир.

Шварц не подал мне руки, лишь скупо кивнул в знак холодного признания. И вышел из кафе.

– Видал, не жалует тебя Шварц, – сказал мне Прохор. – Плевать ему, что ты срок со мной мотал. И братве, в общем-то, по барабану. Короче, как ты покажешь себя, так они тебя и ценить будут. Понял, о чем я?

– Не очень.

– Я же говорил тебе: проблемы у нас с московскими. На «стрелу» сейчас едем. Шварц сам хочет рамсы развести, но тогда мне «минус» будет. Поэтому я сам еду. И тебе бы не мешало «плюсик» заработать. Поэтому ты едешь со мной.

Я и опомниться не успел, как Прохор сунул мне в руку настоящий боевой пистолет. Воронено-черный, пахнущий заводской смазкой «ТТ».

– Поехали.

Я как завороженный вышел вслед за ним на улицу, где нас ждал джип черного цвета. Прохор открыл заднюю дверцу, подтолкнул меня вперед, сам сел рядом.

В какой-то момент я обнаружил, что наша машина идет не одна, а в колонне. Если точнее – возглавляет ее. Но это совсем не та колонна, в составе которой я ходил по афганским тропам войны. И Прохор не был моим боевым другом. Это были бандитские войны, в которых не было ничего достойного и благородного. И я не был уверен в том, что если меня ранят, то Прохор вынесет меня из боя на своих плечах. Но тем не менее я ехал на разборку, которая могла закончиться для меня самым плачевным образом.

* * *

На этом фрагмент длиною в шесть лет заканчивался. К счастью, не трагически. Но и мажорные ноты здесь не звучали. Война, зона. А дальше что, бандиты? Разборки, стрельба, кровь. Что было дальше, история умалчивает. И вряд ли существует продолжение рукописи. Потому что дальше, скорее всего, сплошной криминал.

А о Прохоре Настя слышала. Еще в университете слышала. Крупный бандитский авторитет, опутавший криминальной паутиной крупнейший в стране металлургический комбинат. Заказные убийства, кровавая приватизация. И, судя по всему, Всеволод Владимирович, то бишь Рваный, приложил к этому руку. Прохора убили то ли в девяносто пятом, то ли в девяносто шестом, а Сокольский до сих пор жив. Акционер свинцово-цинкового комбината, член совета директоров, граф, владелец шикарного поместья, по совместительству крупный аграрий. Репутация у него, может быть, и не безупречна. Но претензий к нему со стороны закона, судя по всему, нет. И криминал по старой памяти, видимо, не беспокоит. Живет в свое удовольствие Рваный. Нет, не будет продолжения книги. Не станет Сокольский сознаваться в своих злодеяниях. А то, что на разборку отправился, так не закончилась она для него плачевным образом. Может, кого-то и застрелил там, но сам-то уцелел. Видать, признала его братва после этого. Потому и допустили его к закромам бандитской бригады. Смог он пустить вектор приватизации в нужном направлении. И себя, понятное дело, не обидел. Разбогател, пластическую операцию сделал. Все у него хорошо, все прекрасно. Только жена мешала. Но чем она могла ему помешать? Ведь она любила его. По-настоящему любила. Да, были моменты, когда она маялась, металась по жизни. Но в конце концов любовь взяла верх над суетностью бытия. Другая на ее месте отдалилась бы от изуродованного мужа, а Майя, напротив, стала к нему ближе. И в трудную минуту не бросила, не разошлась с ним.

Но ведь и Женя тоже не бросила Всеволода. Узнала у отца, что он вернулся с войны, приехала к нему домой. Правда, после зоны его к себе не приняла. Писала письма, а не приняла. Это уже странно. Хотя и объяснимо. Жила с одним, а любила другого. И письма Всеволоду писала, чтобы согреть его своей любовью в холодной зоне. Тринадцать лет прошло с тех пор, целых тринадцать лет. Возможно, Всеволод все же нашел свою Женю, быть может, изменял с ней своей жене. О том, что было, продолжившаяся после точки в рукописи история умалчивает. Но ведь эта история была. И финал был, в котором бесследно пропала Майя Дмитриевна. А после ее исчезновения в усадьбе появилась Евгения Эдуардовна. Странно все это, очень странно.

История жизни Севы Сокольского наводила на определенные размышления. И не все умозаключения складывались в его пользу. Но тогда зачем он позволил Насте ознакомиться с рукописью? Если он хотел избавить себя от подозрения с ее стороны, то вряд ли это ему удалось.

Стук в дверь вывел Настю из состояния умственной прострации.

– Да.

В комнату вошел Юрий. Озадаченный, напряженный.

– Закончила? – спросил он, взглядом показывая на стопку бумаг.

– С текстом да, закончила. С дознанием – нет.

– Есть пища для размышлений?

– Есть, – кивнула она. – Даже стишок вспомнила.

– Стишок?

– Ага. Как хорошо уметь читать, не надо к Насте приставать. Возьми да прочитай. Или ты давно все прочел?

– Стишок твой ближе к истине, – усмехнулся он. – Читать я научился. Приставать к тебе не буду, возьму да сам прочитаю. Как же так, я столько лет с отцом жил и не знал, что он мемуары строчит. А ты совсем недавно появилась и уже в курсе.

– Это все Карина. Оказывается, она умнее тебя, – съязвила Настя.

– И намного? – улыбнулся Юрий.

– Намного. Спящих девушек она по ночам не раздевает.

– Тю-ю! Я думал, ты уже забыла.

– Такое не забывается.

– Я же говорю – это все Сюзанна. Хочешь, отомсти мне. Я сейчас напьюсь, засну, а ты меня разденешь.

– Сюзанна тебя пусть раздевает.

– Она всегда успеет.

– Ну и катись к ней!

Насте стало обидно. Вроде бы и не имела она никаких видов на Юрия. Но ее женская сущность сама по себе протестовала против другой женщины в его жизни. Была бы возможность, она бы отомстила Сюзанне. Нанять бы кого-нибудь, кто бы голышом пустил ее гулять по Красной площади.

Но еще больше хотелось отомстить той стерве, которая увела у нее Вадима. Вот кого надо наказывать.

– Все, качусь, – беззлобно усмехнулся Юрий и потянулся за папкой.

И тут до Насти дошло, что Юрий не должен читать отцовские мемуары. Ведь Майя Дмитриевна даже не знала, от кого родила сына – то ли от Всеволода, то ли от Игорька. И про Игорька ему совсем не обязательно знать.

Да, видимо, сильно встряхнул Всеволода Владимировича домик в деревне Луковке. Так широко сцену великодушия разыграл, что даже забыл о деликатной информации, которая содержится в его мемуарах. Ведь не зря же он скрывал их от своего сына. А действительно, Юрий не очень-то похож на своего отца. Разные у них черты лица. Но есть в них и общее – породистая стать, аристократическая манера держаться.

Она выхватила папку прямо у него из-под носа:

– Обойдешься!

– Не понял, – оторопело уставился на нее Юрий.

– У тебя допуск по какой форме? – важно спросила она.

– Какой допуск?

– Хотя бы по форме два. Нет допуска к секретным документам – свободен!

Она сунула папку под мышку и прямым ходом направилась в кабинет к господину Сокольскому. Не будет графа на месте, передаст папку Елене Васильевне. А они там уже пусть сами решают – отдавать ее Юрию или нет.

Всеволод Владимирович был в своем кабинете. Но Настю к нему не пустили. В приемной наблюдалось целое столпотворение. Какие-то незнакомые люди потрепанно-официального вида, мрачный, как туча, Хомутов, еще два человека из его охраны.

– И что это такое? – разволновался Юрий.

Настя надеялась, что он отвяжется от нее или хотя бы отстанет по дороге. Но он неотступно следовал за ней по пятам.

– Не знаю, – пожала она плечами.

Чутье подсказывало, что произошло нечто неординарное.

Чья-то рука опустилась ей на плечо. Настя обернулась и увидела Сергея Гонтова. Он-то что здесь делает?

– Отойдем? – шепнул он.

И увлек ее в небольшой холл на втором этаже. Роскошные, расшитые золотом шторы, картины, канделябры, белоснежный рояль в углу, жесткий кожаный диванчик под старину. Здесь никого не было, и они могли бы спокойно поговорить. Но между ними вдруг встал Юрий.

– Кто это такой? – спросил он, небрежным кивком головы показывая на Сергея.

– Мой начальник.

Сергей кинул на нее быстрый выразительный взгляд. Пришлось ему объяснить.

– Они все знают, – с сочувствием к самой себе сказала она.

– Сама рассказала? – перехватывая у Юрия инициативу, спросил Сергей.

– Раскусили.

– Ну да это уже не важно. Ты свою работу сделала.

– Может, вы мне все-таки скажете, что здесь происходит? – нервно спросил Юрий.

– Ты вообще кто такой?

– Сын Сокольского, – ответила Настя.

– А-а. Тогда тебе, парень, лучше не знать, – озадачился Сергей.

– Я спрашиваю! – начал было разволновавшийся не на шутку Юрий.

Но Сергей приложил к его груди раскрытую ладонь, нажал, и тот замолчал.

– Не мое это дело сообщать тебе такое. Там начальник вашей службы, он, должно быть, уже в курсе. Иди к нему!

– Я никуда не пойду, – мотнул головой Юрий.

– Тогда тебе лучше сесть.

Сергей снова уперся ему ладонью в грудь, но на этот раз приложил гораздо большее усилие, и парень плюхнулся на диван.

Сергей нервно запустил пятерню в свои волосы, взъерошил их.

– Ты свою работу уже сделала, – глядя на Настю, озадаченно сказал он. – Ты нашла дом в Луковке, я его осмотрел.

– Опять этот дом, – поднимаясь, сказал Юрий.

Но Сергей чуть ли не силой вернул его на место:

– Я же сказал: сидеть!

– Тогда говорите, не тяните резину!

Насте показалось, что Юрий близок к истерике.

– Да мне много надо сказать. Не все так просто было. Но если короче... Смотри, парень, ты сам этого захотел. Нашли мы твою мать.

– Где вы ее нашли? – смертельно побледнел Юрий.

По скорбному тону Сергея он понял, что хороших новостей не будет. Да и Настя тоже об этом догадалась.

– Нашли. В лесу. Там земля просела. Плохо старались.

Сергей нарочно заговаривал ему зубы, чтобы он своим умом дошел до страшной истины.

– Она что, в землянке жила?

Похоже, Юрий и сам осознавал бредовость этого предположения.

– В землянке, – кивнул Сергей. – Но не жила. Да и землянка два на два. Э-э, метр на два. Говорю же, плохо старались, видно, спешили. Потому и неглубоко. Было бы глубоко, не нашли бы. А так земля просела.

Настя села рядом с Юрием, взяла в свои ладони его тяжелую, похолодевшую от волнения руку.

– Ты его не слушай, – сказала она. – Возможно, там лежит не твоя мать.

– Э-э, может быть, – поддержал ее Сергей.

Но его взгляд выражал уверенность в собственной версии.

– Где лежит? Что вы несете?

Юрий вскочил на ноги и по гулкому коридору устремился в сторону отцовского кабинета.

– Уфф! – облегченно вздохнул Сергей. – Пусть ему там все объясняют. Тебе-то хоть ясно?

– Захоронение нашел?

– Именно. Два трупа. Мужчина и женщина, как минимум месячной, э-э, свежести. Но, скорее всего, больше.

– И как Майю Дмитриевну опознали? Неужели она так хорошо сохранилась?

– Да я бы не сказал. Картинка, скажу тебе, брр.

– Представляю.

– А опознали ее... Еще не опознали. Сокольского на опознание повезут. Но это чистой воды формальность. Ясное дело, что это его жена.

– Что, документы при ней были?

– Ни документов. Ни драгоценностей. Никаких отличительных признаков на одежде. Ничего. Но это она, Сокольская. Ты же знаешь, интуиция меня редко подводит. Помнишь, я говорил тебе, что интуиция на труп показывает. Пожалуйста, труп. И не один. Мужчина с ней был. Его еще не опознали, но, судя по всему, тот самый Макс, о котором ты говорила.

– Причина смерти?

– Не установлена. Никаких внешних повреждений. Но хозяин дома что-то говорил про газ. Возможно, их газом отравили, а потом закопали.

– Как-то сложно получается.

– Сложно не сложно, но дело можно склонить к самоубийству или даже к несчастному случаю.

– Ну да, сначала руки на себя наложили, а потом самозакопались.

– Да нет, тот, кто закопал, может сказать, что нашел трупы, а чтобы избежать огласки, предал их земле.

– А кто закопал?

– Ну, я думаю, ты сама догадываешься. Да и не наше это дело. Наша задача – пропавшую женщину найти. Мы ее нашли. Живая она или мертвая – это уже детали, никак не отражающиеся на сумме вознаграждения.

В принципе, Сергей сделал все, что мог. Нашел захоронение, подключил к делу своих бывших коллег, закрутил смерч, который вынес оперативно-следственную группу во дворец графа Сокольского. Будет проведено опознание, не обойдется без экспертизы – рано или поздно будут сделаны соответствующие заключения. Если подтвердится, что в земле был найден труп гражданки Сокольской Майи Дмитриевны, то Сергей предъявит счет заказчику. И на этом все закончится.

– И вряд ли ты получишь новое задание, – криво усмехнулась Настя. – Вряд ли Сокольский поручит тебе найти убийцу.

– Ты знаешь, мне тоже так кажется, – в том же тоне сказал Сергей. – Он-то думал, что мы ничего не нароем. А нарыли. В самом прямом смысле этого слова нарыли. Глядишь, еще и убийцу найдем. Что это у тебя в папке?

– Догадки и предположения литературно-художественного плана. Мемуары господина Сокольского, вторая часть. Первая в архиве, третья в голове у графа. А если точней – то на его совести. Сдуру дал мне почитать. Хотел изобразить из себя невинную овцу. Невинная овца с рыльцем в пушку.

– Дашь почитать, – в утвердительной форме сказал Сергей.

– Читай. Только не здесь.

– Домой поеду. В сущности, мне здесь делать уже нечего.

– Мне, пожалуй, тоже.

Настя исполнила свою миссию. Пусть и не в силу своего ума, пусть по счастливой случайности она вышла на дом Чукоткина, передала Сергею информацию к размышлению. Скорее всего, в земле действительно лежали трупы Майи Дмитриевны и Макса.

Человеку свойственно приукрашивать действительность – и в рассказах, а в особенности в своих мемуарах. И граф Сокольский мог добавить красок в их с женой отношения. Дескать, любила его сумасшедшей любовью. Но даже при этом от внимания Насти не могла укрыться определенная вольность в ее поведении. То с Всеволодом, то с Игорьком. В конечном итоге она осталась с законным мужем. Но не факт, что ее больше не тянуло на сторону. Может, и крутила романы с кем-то втайне от мужа. Если так, то и Максу могла уступить. И даже влюбиться в него, а раз так, то и сбежать вместе с ним.

Как бы то ни было, но миссия закончена. И вряд ли после того, что случилось, Всеволод Владимирович захочет терпеть ее в своем доме. Да и Елена Васильевна смотрит на нее косо. Нет, оставаться ей здесь нельзя.

– Тогда поехали, – предложил Сергей.

– Поехали, – кивнула Настя.

Расчет она получит через дядю Витю. И то, если граф Сокольский решит, что она достойна получить отработанную часть жалованья. Ведь все это время, проведенное здесь, она бы работала на детективное агентство, значит, пусть ее начальник и рассчитывается с ней. Да и не к кому было сейчас обратиться. В доме уже поднялась такая кутерьма, что никому сейчас не было никакого дела до Насти.

Глава 8

Настя бежала по лесу, спасаясь от взбесившегося соловья. Она затыкала уши, но это не спасало ее от его свирепых трелей. То с правого бока залетит, то с левого, то на голову сядет. Нервы были натянуты до предела, казалось, еще чуть-чуть, и они лопнут, как струны. В конце концов Настя споткнулась и кубарем скатилась в глубокую, бездонную пропасть. От ужаса она закричала и... проснулась.

В окнах – солнечный день. А в ушах проклятая соловьиная трель. Нет, не соловей это. Звонок над входной дверью поет, заливается. Настя глянула на часы – половина двенадцатого. Долго же она спала. Но удивляться нечему. Позапрошлая ночь давала о себе знать, да и вчерашние события не прошли бесследно. Этой ночью хотелось спать, но закрученные на нервах мысли не давали покоя. Только под утро и уснула. Мать и отец на работе. Ей же надо идти к Сергею. Вопрос с трудоустройством так и остается открытым. Он все еще не может определиться – то ли секретаршей она будет у него работать, то ли детективом. Но, так или иначе, надо подниматься и открывать дверь. Возможно, это Сергей к ней ломится. Настя со скрипом поднялась с кровати, нехотя влезла в старый халат. Не в силах сдержать зевоту, глянула в «глазок».

Возле двери, не снимая пальца с клавиши звонка, стоял Юрий. Голова опущена, сам в наклонном положении, да и видимость вокруг него не очень, но все же Настя его узнала. Открыла дверь, пропустила в квартиру, провела на кухню. Он шел, как на автопилоте. Глаза воспаленные, лицо бледное.

– Я тебя слушаю.

Настя приготовилась выслушать поток упреков и претензий. Но оказалось, что Юрий прибыл вовсе не для того.

– Мне твоя помощь нужна, – не глядя на нее, выдавил он из себя.

– И чем я могу тебе помочь? Если хочешь выговориться, пожалуйста. Готова немного побыть твоей жилеткой. Ну а потом ты можешь ехать к своей Сюзанне.

Настя и сама не ожидала от себя такого выпада. Обида сама по себе выплеснулась наружу.

– Да при чем здесь Сюзанна? – как от боли скривился он. – У меня матери больше нет, а ты какую-то чушь несешь.

– Были на опознании? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Были. Она это. Водка есть?

– Не знаю.

Разумеется, бара со стойкой в доме у ее родителей быть не могло. И холодильник у них – допотопная «Бирюса». Зато в нем нашлась слегка початая бутылка водки.

– «Столичная». Возможно, паленка, – предупредила она.

Отец у нее алкоголизмом не страдал. Потому и бутылка водки сохранилась с прошлых выходных. Но дорогую водку он позволить себе не мог. А дешевая могла оказаться бодягой из воды и технического спирта. «Русская рулетка», одним словом.

– Все равно!

Юрий вырвал у нее из руки бутылку, прямо из горла через силу сделал несколько глотков. Настя его понимала. Сама не раз в морге бывала. Знала, что после общения с трупами всегда тянет выпить – иногда на второй и даже на третий день.

– А точно она? Ошибки нет? – спросила Настя.

– Волосы у нее особые. Ни у кого таких красивых нет.

Было видно, что Юрий пытается сдерживать слезы, но все равно они предательски наворачивались на глаза.

– А еще стоматолог, у которого мама зубы делала. Карта там какая-то стоматологическая. В общем, она это.

– А с кем?

– Да какая разница, с кем? – скривился он и снова приложился к бутылке.

Настя нарезала ему сала, но он к нему даже не притронулся.

– Да, плохо дело.

– Я хочу знать, кто это сделал! – выпалил он.

И с силой грохнул кулаком по столу.

– Кто?

– Ты шутишь? Откуда я знаю, кто?

– Ну, должны же у тебя быть какие-то предположения.

– Это мое личное дело.

– Ну, твое так твое, – пожала плечами Настя.

– У тебя тоже должны быть предположения. Ты же занималась этим делом.

– Я искала твою мать, а не ее убийцу.

– Но продолжение следует.

– Не знаю. Мы свое дело сделали.

– Ты же частный детектив. И, как я понял, хорошо знаешь свое дело. Что, если я тебя найму?

– Ну, я могу поговорить об этом со своим директором.

– С тем типом, которого я с тобой видел? Нет, с ним я дел иметь не хочу.

– Почему?

– Не знаю. Не понравился он мне.

– Но я без него не могу.

– Сможешь! Сколько ты хочешь за свои услуги?

– Я даже расценок не знаю. Да и не потяну я это дело.

– Потянешь. Я знаю, что потянешь. Двадцать тысяч тебя устроит?

– Если в евро, то да. Но десять тысяч.

– Я же двадцать предлагаю.

– Сама я не справлюсь. Мне нужен напарник. Если ты станешь моим напарником, половина гонорара твоя.

– У меня сессия. Черт! Какая сейчас может быть сессия! Да, конечно, я буду с тобой.

– Но лучше всего тебе отказаться от этой затеи.

– Почему?

– Потому что убийцей может оказаться твой отец.

– Почему ты так думаешь? – возмутился Юрий.

Настя сначала заглянула ему в глаза и только затем спросила:

– А почему так думаешь ты?

И так резко спросила, что он шарахнулся от нее как черт от ладана.

– Я так не думаю!

Но Настя не отвела взгляд – продолжала пристально смотреть на него. Лицо суровое, обличающее.

– А я вижу, что думаешь!

– Я всего лишь допускаю, – сдался он.

– Значит, есть причины. Давно у твоего отца роман с Евгенией Эдуардовной?

– Я же говорил – у них это еще с института. Да и ты читала.

– А ты читал?

– Да. Ночью. У тети Лены выпросил.

– Ты знал, что, возможно, Всеволод Владимирович не твой родной отец.

– Родной. Тебе Лена не сказала, что втайне отец экспертизу ДНК делал. Я его родной сын.

– Так, понятно. У Евгении Эдуардовны есть дети?

– Нет. Н-не знаю.

– Где она живет?

– В Москве.

– Отец бывает у нее?

– Не знаю. Он часто в Москву летал, по делам.

– Как часто она бывала у вас в доме?

– Пока мама была, я вообще ни разу ее не видел. А тут нарисовалась. Отец сказал, что случайно ее встретил, пригласил. Мне кажется, соврал. Она красивая, у нее особая энергия, мужчины такую бабу за версту чуют.

– Где она сейчас?

– В Москве. Отец ее вчера рано утром отвез. На вертолете. Ее отвез, нас забрал.

– Ты понимаешь, что у них любовь? – Настя не снижала заданный экспрессивный темп.

– Знаю. Но знаю, что отец маму очень любил.

– А он мог простить ей измену?

– Не знаю. То есть я думаю, что нет. Но ведь он простил ей. Ну раньше она с мужчиной одним жила. Я его даже помню, так, смутно очень.

– А ты уверен, что он ей это простил? Может, до конца и не простил.

– Не знаю, – пожал плечами Юрий. – Это у него нужно спрашивать.

– А про Макса у кого спрашивать? Тоже у него? Или ты скажешь?

– Да скажу. Макс был с ней. Его тоже опознали. Татуировка у него особая была.

– Что бы ты сделал со своей женой, если бы застал ее в постели с любовником?

– При чем здесь я?

– При том, что я спрашиваю у тебя! Что бы ты сделал?

– Мало бы ей не показалось.

– Ты мог бы ее ударить, застрелить?

– Ну, насчет застрелить не знаю.

– Но ударить бы смог. А твою маму не били. Ее отравили газом.

– Да, я слышал эту версию.

– Впрочем, это всего лишь предположения. Вскрытие, как говорится, покажет.

– И долго ждать?

– А это как патологи чесаться будут. Но мы ждать их не будем. Мы будем думать сейчас. Давай начнем с самого начала. Когда пропала твоя мама?

– Да где-то в конце апреля. Сейчас точное число скажу.

– Точное число – это для протокола. Нам это пока ни к чему. Так, мама твоя пропала в конце апреля. А когда появилась Евгения Эдуардовна? Я сама скажу. В конце мая она появилась, грубо говоря – через месяц. Сама приехала или ее твой отец привез?

– Отец говорил, что в городе ее случайно встретил. Она родителей навестить приезжала. Ну и пригласил к себе.

– Раньше не встречал, а как мама твоя пропала, так встретил. Так-так.

Настя пыталась ухватиться за ускользающую мысль. Интуитивно чувствовала, что эта мысль сможет вывести ее на верный путь, но никак не могла ее поймать.

– В город, к родителям приезжала. А сама в Москве живет?

– В Москве. Ты уже спрашивала, – напомнил Юрий.

– В Москве, в Москве. А родители здесь.

– Здесь. Тебе что, плохо?

Настя не обратила внимания на вопрос. Пусть у нее такой вид, что хочется угостить ее ваткой с нашатырным спиртом, пусть Юрий считает ее сумасшедшей. Все равно. Кажется, она нащупала нить.

– Она в Москве, родители здесь. А Москва не очень далеко, – не в силах развести склеившиеся у переносицы глаза, пробормотала она.

– Ты не заболела?

– Нет. А отец твой из Афгана вернулся. Изуродованное лицо. Никто не ждет. Нужна пластическая операция, денег нет. А тут фамильные драгоценности. Но как их найти? Нужен план усадьбы. Краеведческий музей. Эдуард. Эдуард Станиславович. Отец Жени. Твоя мама пропала – Женя появляется. Твой отец нашел сокровища – она появляется. Как она узнала, что мама твоя пропала – не знаю. Как она узнала про клад – отец мог подсказать. Всеволод Владимирович ей не был нужен. Ей клад нужен был.

Настя порывисто провела пальцами по голове в попытке причесать взъерошенные извилины.

– Ты хочешь сказать, что тогда, давно, эта... ну, эта вернулась к отцу из-за клада?

Даже при всей своей неприязни к Евгении Эдуардовне Юрий не мог принять предположение, выдвинутое Настей. Да и ей самой оно казалось нелепым. Но какое-то седьмое чувство подсказывало ей, что истина где-то рядом.

– Я ничего не хочу сказать. Я пока что думаю. А думаю о том, что Вадим меня бросил.

– Какой Вадим?

– Жених мой.

– При чем здесь это?

– При том, что я ему этого никогда не прощу. Любить буду, но не прощу.

– Я тебе за байки про твоего Вадима не плачу.

– Да заткнись ты!

Юрий своими глупыми комментариями сбивал ее с мысли. А Настя была так увлечена брожением по лабиринтам женской логики, что нагрубила ему без всякого стеснения. Да и за себя было обидно. Вадим хоть и сволочь, но это ей решать, думать о нем вслух или нет. И не надо ее деньгами попрекать.

– Вадим замуж меня звал. А потом эта стерва появилась. Она с Вадимом, а я у разбитого корыта. И отец твой ушел к твоей матери. И Женя осталась у разбитого корыта. Думаешь, она ему это простила, а?

– А разве нет? Ты же должна знать, что у них в поезде было.

– В поезде. Когда он в Афган ехал?

«Она даже внешне изменилась. Заметно похудела, как будто даже подросла. Модная прическа, выщипанные брови, удлиненные ресницы, косметические тени под глазами, на щеках искусственный румянец, накрашенные губы – все в меру, без налета вульгарности. И очень красиво. Одета она была тоже по моде. Джинсовая курточка, шелковая блузочка, короткая юбочка из той же „варенки“, изящные полусапожки на длинном каблуке. Женя стала еще краше, еще более волнующей. Настоящая красотка из тех, на кого буйно реагируют мужики. Модная, легкая, утонченная...» Так описывал Женю старший лейтенант Сокольский, такой она была, когда он встретился с ней в поезде спустя два с лишним года после расставания с ней. Кем она была, а кем стала. Расцвела девушка за это время, стала модной красоткой. Значит, не так уж ей и плохо было без Всеволода. Но вот встретила и снова в любовный омут с головой. А когда она утром выходила из купе, наткнулась на женщину, жившую в одном дворе с Майей. Она могла рассказать ей об измене мужа. И она ей рассказала.

Настя поставила себя на место Жени, а Вадима – на место Всеволода. Они случайно встречаются в поезде, который идет на Москву. Вадим в офицерской форме, красивый, желанный. И нет с ним чертовой сучки-разлучницы. Да она бы переспала с Вадимом только ради того, чтобы насолить этой гадине. И Женя получила свое, заодно и Майе насолила. А тут еще эта женщина. Как не воспользоваться такой ситуацией? Настя почувствовала легкий укол совести. Она бы, возможно, воспользовалась. Каким-нибудь образом подтолкнула эту женщину к даче показаний. Хотя нет, наверное, она бы не стала ввязываться в столь пакостное дело. А может быть, и стала. Что, если Женя каким-то образом спелась с той женщиной? Ольга Максимовна – так, кажется, звали ее. Сколько ж это лет прошло? Почти двадцать. Ольга Максимовна уже тогда была в возрасте. А что с ней стало сейчас? Скорее всего, ее и в живых-то нет. Но чем черт не шутит?

– Родители твоей мамы живы? – спросила Настя.

– Бабушка – да, дедушка умер недавно.

Известное дело, женщины живут дольше, чем мужчины. Может, Ольга Максимовна все-таки жива?

– Где живет бабушка?

– Ну где – здесь, в городе.

– Там же, где раньше жила?

– Нет, раньше она жила на Карамзина, а сейчас на Горького, в самом центре. Еще дедушка был жив, когда им отец новую квартиру подарил.

– А его мать где живет?

– На кладбище, – помрачнел Юрий. – Еще в позапрошлом году. Легкие. Всю жизнь на вредном производстве. Но она-то свое отжила. А маме моей еще жить бы да жить.

Он снова приложился к бутылке.

– Молодец. Нам ехать надо, а ты под газом.

– Куда ехать?

– К бабушке твоей. К живой бабушке. Надо про Ольгу Максимовну узнать.

– Это кто такая?

– А добрая-добрая женщина, которая с папой твоим в поезде ехала. Которая маме твоей на него накапала. Семью вашу разрушила.

– А, это. Так, может, и не было никакой Ольги Максимовны. Может, это художественный вымысел.

– А Евгения Эдуардовна – тоже вымысел?

– Нет.

– Тогда и Ольга Максимовна должна быть. Может, ее по-другому зовут. В любом случае мы должны ее найти. Или хотя бы ее родственников.

– Зачем?

– Как протрезвеешь, скажу. Деньги на такси есть?

– Зачем такси? Я сам машину поведу.

– Пожалуйста, но только без меня.

Упрямиться Юрий не стал. Настя вызвала такси, и они вместе отправились к его бабушке.

Ирина Викторовна жила в элитном доме. Огороженная территория, подземные гаражи. И, судя по тому, что рассказал ей Юрий, старушка не очень-то хотела считаться со своими годами. Пластику себе сделала, модно одевалась, на курорты заграничные ездила. Раньше она не очень-то жаловала своего зятя, сейчас, конечно же, о другом муже для дочери и мечтать не смеет. Хотела бы Настя посмотреть на нее. Но решила, что это лишнее. Возможно, Ирина Викторовна уже знает о гибели единственной дочери. Если так, то будут слезы, будет невыносимая атмосфера тяжелого горя.

Ждать пришлось довольно долго. Часа два, не меньше. Юрий появился мрачнее тучи.

– Бабушка все знает. «Скорую» вызывали.

– Про Ольгу Максимовну узнал?

– Да. Три года назад живая была. Сейчас не знает. Может, все-таки скажешь, зачем тебе это?

– Не скажу. А то еще решишь, что у меня не все дома. Адрес есть?

– Да, – он протянул ей свернутый вчетверо лист бумаги.

– Хорошо. На тебе совсем лица нет. Может, ты домой поедешь?

– Домой?! Туда, где мне все маму напоминает? Нет уж, лучше я с тобой.

– Ты отцу звонил? Как он там? Может, ему твоя поддержка нужна?

– Зачем ему нужна моя поддержка? У него эта есть. Пусть она его поддерживает.

– Напрасно ты так. Ладно, поехали со мной.

Они снова взяли такси, прибыли на место. Уютный дворик старой кирпичной «брежневки», ухоженные палисадники между портиками подъездов, разросшиеся за долгие годы деревья.

Дверь Насте открыла грузная крашеная женщина лет шестидесяти. Оказалось, что это была дочь Ольги Максимовны.

– А где она сама?

– Да жизнь нынче такая, – сокрушенно развела руками женщина. – Квартира трехкомнатная, у брата семья, у меня семья, у меня внуки, у него. Живем, как пчелы в улье. В доме престарелых она. Сама захотела. Там ей хорошо.

Было видно, что женщина чувствует себя виноватой. Настя ее понимала. Сама бы очень переживала, если бы мать в дом призрения отдала. Кто его знает, как жизнь дальше сложится. Может, влюбится в какого-нибудь парня, у которого ни кола ни двора, будет жить с ним в родительской квартире. А там и дети пойдут. Жилье нынче безнадежно дорогое. Может, и сдадут они родителей в дом престарелых.

Но всякие сомнения отпали, когда они с Юрием оказались в том самом доме, о котором она думала всю дорогу. Старое обветшавшее здание, во дворе на давно не крашенных скамейках – улыбающиеся старики. Улыбки фальшивые, а тоска в глазах настоящая. Улыбаются они, чтобы показать, как хорошо им здесь. Чтоб не так было стыдно за своих детей. Даже если бы это здание было построено из чистого золота, если бы здесь кормили черной икрой, оно бы все равно напомнило Насте братскую могилу, в которой заживо похоронили несчастных стариков. Нет, сюда она своих родителей не отдаст, даже если самой жить будет негде.

Поиск Ольги Максимовны привел их с Юрием к замдиректора. Тот начал сочинять басню на тему того, что свидание разрешено только родственникам. И дальше бы свистел в том же духе, если бы Юрий не сунул ему в карман пару тысячных купюр. Насте стало немного обидно. Он-то мог позволить себе такой жест, а она нет. Были бы красные служебные корочки, тогда бы она смогла склонить несговорчивого чинушу к правильному решению. Но не было ничего – ни денег, ни милицейского удостоверения. А работать надо.

Не было бы Юрия, не смогла бы она позволить себе и увесистый пакет с заморскими фруктами и конфетами в красивой упаковке. И не на чем было бы подъехать к Ольге Максимовне. А с деньгами вопрос решился легко и просто.

Ольгу Максимовну они нашли в палате, которую она делила с подругой по несчастью. Такая же бабушка божий одуванчик. Когда та выходила из палаты, Настя поймала себя на мысли, что в коридоре может быть сквозняк, который сдует с ног несчастную женщину. Было бы смешно, если б не было так больно.

Ольга Максимовна обрадовалась подарку:

– Даже не знаю, как вас благодарить.

– А не нас надо благодарить, – улыбнулась Настя. – Евгению Эдуардовну благодарите.

– Евгению Эдуардовну? – Старушка наморщила и без того морщинистый лоб.

– Да вы, наверное, уже и не помните. Давно это было, почти двадцать лет назад. Помните, вы в Москву ездили. Летом восемьдесят седьмого?

– Ездила в Москву, – кивнула женщина. – А когда, не помню.

Настя предполагала, что женщина может страдать старческим склерозом. Так оно, похоже, и было.

– Да, да, ездила в Москву, к сестре. Летом. В конце восьмидесятых. Может, в восемьдесят седьмом, точно не скажу. Но помню – ездила.

Настя облегченно вздохнула. Было бы чудесно, если бы ее сомнения не подтвердились.

– С вами еще сосед ваш по дому ехал. Офицер, старший лейтенант, Сокольский его фамилия.

– Сокольский, Сокольский. Не помню.

– С ним еще девушка ехала. Женя ее звали.

– Девушка, девушка. Ах да, была девушка, – вымученно улыбнулась старушка.

Похоже, воспоминания, на которые навела ее Настя, были не из приятных.

– Но я не знаю, как ее звали.

– Женя ее звали, Женя.

– Она не называла мне своего имени.

– Но вы же с ней общались.

– Да. Но имени своего мне она не называла. А может, и называла. Не помню.

– А то, что общались, помните?

– Помню. Да, помню. Она говорила мне, что очень любит одного молодого человека. Да, того самого молодого человека, который ехал вместе с ней в поезде. Сказала, что жить без него не может. Очень просила, чтобы я рассказала про него моей соседке, Ирине Викторовне. И я рассказала. Про них рассказала.

Похоже, до Ольги Максимовны дошло, что этот скрытый давностью лет поступок не делает ей чести. Замолчала, плотно сомкнув губы и потупив взгляд.

– Да мы все знаем, – благодушно улыбнулась ей Настя. – Евгения Эдуардовна все нам рассказала. Она жалеет, что денег вам дала мало.

– Денег?! Мало?! – встрепенулась старушка. – Она не давала мне денег. Она подарила мне очень красивую шаль. Она сейчас у дочки.

– Она подарила вам красивую шаль, а вы сообщили Ирине Викторовне, что Всеволод Сокольский изменяет ее дочери.

– Да. Сказала. И подарок здесь вовсе ни при чем! – возмущенно вскинулась женщина. – Я бы и так все сказала! Справедливость должна была восторжествовать!

– Справедливость восторжествовала, все в порядке. – Настя успокаивающе огладила ее иссохшие от старости плечи. – Успокойтесь, все хорошо. Евгения Эдуардовна передает вам привет. А мы пошли. Вы только не волнуйтесь, ничего страшного не произошло.

Ольга Максимовна, казалось, не слушала ее. Воспаленными глазами она смотрела куда-то в пустоту, рот полураскрыт, подбородок трясется. Настя уже поняла, что пора заканчивать с расспросами, а то как бы «дед Кондратий» не пожаловал. Да и спрашивать уже было не о чем – и так все ясно. Тихонечко вышла из палаты, нашла врача и сказала, что Ольге Максимовне плохо. И только после этого, к своему огромному облегчению, покинула дом престарелых.

– А ты стерва, – без осуждения, но с мрачной улыбкой заметил Юрий.

– Спасибо за комплимент.

– Я в хорошем смысле этого слова.

– Запомни – у этого слова не может быть хорошего смысла. Женщина может быть хорошей, а стерва, которая в ней сидит, всегда будет плохой. Женя, может, и хорошая женщина, но ты уже понял, какая стерва в ней живет.

– Это не стервозность. Это подлость. За такое убить мало.

– Убивать не надо. А на заметку возьмем.

– Кому на заметку, а кому серпом. Если бы не эта сука, мама бы дождалась отца. Погоди, а как ты до истины докопалась?

– Рыбак рыбака видит издалека, а стерву – стерва. Бойтесь, мужчины, брошенных женщин, дары приносящих.

Настя не ощущала себя Шерлоком Холмсом, решившим сложную логическую загадку. Зато чувствовала себя той самой брошенной женщиной, о которой сейчас говорила. Даже при всем своем дедуктивном таланте Шерлок Холмс не смог бы заподозрить в Жене неладное. Потому что он не смог бы представить себя в шкуре влюбленной и брошенной женщины. А Настя жила в этой шкуре. Поэтому она и смогла раскусить Женю, пардон, Евгению Эдуардовну. И, судя по всему, она всего лишь ухватилась за кончик ниточки, которая могла привести ее к главной истине во всем этом запутанном деле. Но стоит ли ей самой дергать за эту ниточку, вот в чем вопрос. Слишком плотным может оказаться клубок, если так, то у нее просто не хватит сил, чтобы его распутать.

Глава 9

Сергей смотрел на нее недоуменно.

– Эта женщина здесь ни при чем, – отрицающе мотнул он головой. – Я сам был на месте, разговаривал со специалистами. В общем, картина предельно ясна. Сокольская сбежала от мужа вместе с любовником, тот нашел ее в Луковке. Я не могу точно сказать, как это выглядело с технической стороны, но их отравили газом. Возможно, прежде слегка придушили, может, укол сделали. Короче, бытовым газом их отравили. А потом в землю закопали. Кто искал Сокольскую? Муж! Кто мог убить ее из ревности? Опять же муж. Скорее всего, чужими руками убивал, но тем не менее. Вот в каком направлении надо убийцу искать. А ты какую-то бабу приплела.

– Значит, ты отказываешься мне помогать?

– Я?! Отказываюсь?! Да нет, я был бы только рад взяться за это дело. Но, боюсь, мне ловить здесь нечего. За Сокольского такие волки взялись, что я рядом с ними не стоял. Важняков ждут, из Москвы, с та-акими полномочиями, что нам и не снилось. Я тебе по секрету скажу: кто-то там, наверху, хочет под этот шумок избавиться от Сокольского. Не скажу кто – может, закадычные враги, может, заклятые друзья. Да это и не суть важно, кто. Факт, что на Сокольского отмашку дали. Теперь его будут рвать, как ту грелку. Обвинение ему еще не предъявлено, но подписку о невыезде с него уже взяли. Ты же знаешь, однажды он уже сидел, за убийство. Кстати, факты это подтверждают.

– Ну а если Сокольский здесь ни при чем?

– При чем, – уверенно сказал Сергей. – Так что мой тебе совет: не зацикливайся на этой Евгении Батьковне. То, что у нее хватило ума Сокольского подставить, ничего не значит. Баба есть баба.

– А если она его и на драгоценности подставила? – спросила Настя.

– На какие драгоценности? Те, что в рукописи? А ты уверена, что они были? Может, Сокольский нарочно про них наплел, чтобы этого, Игорька, закозлить, извини за выражение. Игорек был, Сокольский по факту срок за него отмотал. Сам убил из ревности, а в книге про каких-то грабителей наплел.

– И про Ольгу Максимовну наплел?

– Ну, по всей видимости, нет.

– Тогда и про драгоценности не наплел!

– Ну, может быть.

– А я бы все-таки отработала версию с Евгенией Эдуардовной.

– Пожалуйста, флаг в руки! А у меня и без того дел хватает. Да, кстати, твоя доля.

Сергей вытащил из стола банковскую упаковку тысячных купюр.

– Твоя доля за Майю Сокольскую. Я так понимаю, деньги тебе пригодятся. Или все-таки оставишь эту глупую затею?

– Нет, – мотнула головой Настя.

Чутье брошенной женщины всерьез нацеливало ее на Евгению Эдуардовну. И если Сергей, на которого она так надеялась, отказывает ей в помощи, она возьмется за дело сама. Впрочем, у нее есть Юрий. Завтра он едет в Москву и заберет ее с собой. И даже машину в ее распоряжение предоставит. Жаль только, что адрес Евгении Эдуардовны им неизвестен. Но Юрий обещал выведать эту информацию у отца. Именно поэтому сейчас он находился в своем родовом, так сказать, имении.

Настя договорилась с ним, что он не станет рассказывать отцу про откровения Ольги Максимовны. Вдруг тот начнет выяснять отношения с Евгенией Эдуардовной. Та, конечно, отвертится. Судя по всему, она умела изображать ангельскую сущность. И в этот раз изобразит. И еще настроит Сокольского против непрошеных следопытов.

Настя вышла из агентства, на пути к автобусной остановке, где можно было поймать такси, позвонила Юрию:

– Как дела?

– Как сажа, – подавленно буркнул он.

Понятное дело, парень остро переживал потерю самого родного на свете человека. И дело, в которое он впутался по собственной инициативе, хоть как-то помогало ему отвлечься от страшной действительности.

– Адрес узнал?

– Нет. Но узнал номер ее телефона. У меня приятель в Москве, у него специальная программа. В общем, адрес есть.

– Отлично. Как отец?

– Плохо все. Тут из прокуратуры к нему приехали. Адвокаты суетятся. В общем, дым коромыслом. Даже не знаю, ехать мне в Москву или нет. Не могу я его одного бросить.

– А сессия?

– Да как-нибудь разберусь. Знаешь что? Я тебе ключ от своей московской квартиры дам. И от машины.

– От своего «Феррари»?! Мне кажется, это не совсем удачная машина для наружного наблюдения.

Слишком роскошная машина, в глаза будет бросаться, подумала Настя.

– Логично. Там в гараже машина попроще. Джип «Чероки». Пойдет?

– Еще попроще ничего нет?

– Извини.

– Вообще-то смешно за такое извиняться, – усмехнулась Настя.

Вот если бы он ей телегу с хромой кобылой предложил, тогда можно было бы и извиниться. А джип «Чероки» – это круто. Да и для слежки, пожалуй, подойдет.

– Ты можешь прямо сегодня в Москву ехать. На вечернем поезде. Я к тебе сейчас подъеду, ключи отдам, на вокзал отвезу.

Через полчаса Настя была уже дома. А вечером за ней на машине из отцовской «конюшни» заехал Юрий. Уставший, изможденный. Казалось, он даже не понимал, зачем приехал, кого везет на вокзал. Такое ощущение, будто к автопилоту парень подключен. Ключи от квартиры и доверенность на машину он передавал ей с таким отсутствующим видом, что Настя не удержалась и раскрытой ладонью повела у него перед глазами:

– Алле, гараж!

Юрий встряхнулся, недоуменно посмотрел на нее – как будто только что увидел.

– А, что?

– Я в Москву еду. У тебя дома буду жить. На твоей машине буду ездить.

– А-а, удачи тебе. А, да.

Он протянул ей точно такую же пачку, которую она совсем недавно получила от Сергея. Ей бы обрадоваться да взять деньги, но она не спешила тянуть к ним руку.

– И что это такое?

– Ну, аванс, типа. И расчет за работу. Ты же полмесяца, считай, отработала. Это, тетя Лена хочет, чтобы ты вернулась. Каринка к тебе очень привязалась.

– Хорошо, я подумаю.

– А чего тут думать? Сделаешь дело, вернешься, с Каринкой будешь. Ну, если все устаканится.

– Что устаканится?

– Говорю же – на отца со всех сторон наезжают. Я вот думаю, может, Хомутова подключить.

– Пока не надо, – покачала головой Настя. – И сам никому ничего не говори. Я не уверена, что в вашем доме нет ее человека.

– Ее человека?! Это ты о ком?

– Сам знаешь, о ком. Поверь, я сама понимаю, что это звучит глупо, но, возможно, против твоего отца идет большая и опасная игра. Возможно, Евгения Эдуардовна часть этой игры. А может, и сама ведет свою игру.

Мысль о том, что Евгения Эдуардовна может быть составной частью большой игры, пришла к ней совсем недавно, после разговора с Сергеем. После того, как он сказал, что кто-то сверху дал отмашку на Всеволода Владимировича – закадычный враг или заклятый друг. Возможно, Женя даже не ключевая фигура. Возможно, она всего лишь винтик в чужой игре. А может, и сама, своими силами пытается заманить Сокольского в свои сети – сначала избавиться от его жены, а затем прибрать к рукам его самого.

– То есть ты хочешь сказать, что у нас дома могут работать ее люди?

– Ну, я же могла проникнуть к вам в дом. И если бы не Карина со своими затеями, может быть, до сих пор бы сохраняла свое инкогнито. Не спрашивай меня ни о чем. Так, сыр-бор в голове.

– У меня тоже. Ну, я поехал?

Чувствовалось, что Юрий тяготится разговором с ней. Неудивительно, она же для него всего лишь частный детектив. Сердечных же привязанностей у него к ней нет и быть не может. Что ж, понять его можно. Пусть едет.

– Да, конечно. Представляю, какой бедлам у вас дома.

Настя видела, как улыбаются старики в доме престарелых, пытаясь создать иллюзию благоденствия. Примерно так же улыбнулась и она, расставаясь с Юрием.

Не зря говорится, что утро вечера мудреней. Утром она проснулась со свежей головой. Впереди столько неясностей, проблем и нервотрепок, но Настя смело смотрела в будущее. Главное, не заморачиваться на успех. Сможет она вывести Евгению Эдуардовну на чистую воду – хорошо, нет – ничего страшного. В конце концов она не навязывала Юрию свои услуги, она всего лишь согласилась ему помогать. Правда, был еще третий вариант. Евгения Эдуардовна могла оказаться настолько опасным соперником, что прямое столкновение с ней могло закончиться для Насти летальным исходом. Но она старалась об этом не думать. Поэтому с легкой душой прямо с вокзала отправилась на Воробьевы горы.

Юрий вчера производил впечатление зомби, но тем не менее он смог предусмотреть все моменты, от которых зависело благополучие Насти. Он даже догадался позвонить консьержу и предупредить о ее прибытии. Поэтому в его квартиру она попала беспрепятственно. Привела себя в порядок после недолгой, но пыльной дороги, в указанном месте нашла ключи и техпаспорт от обещанной машины, спустилась в гараж, подошла к охраннику, предъявила ему доверенность и документы. Вопросов не возникло, и красавец-джип поступил в ее полное временное распоряжение.

Это была совершенно новая машина с круглыми фарами. Черный цвет, кожаный салон песочного цвета – мечта мужчины. Но и женщинам на таких авто ездить не возбранялось. Настя поражалась Юрию. Или у его отца так много денег, что он мог позволить себе со спокойной душой отдать на растерзание столь дорогое чудо техники, или у него вчера вообще не соображала голова. А ведь мог хотя бы спросить, умеет она водить машину или нет. Она бы, конечно, ответила «да». Потому что водить машину умела. Еще в университете на права сдала. Да и Вадим давал на своей машине покататься. Но все же в автомобиль она садилась с опаской. Осторожно выехала из гаража, пересекла двор, миновала контрольно-пропускной пункт. Вроде получается. Но все равно страшновато.

Она остановила машину возле ближайшего киоска «Роспечати», купила карту Москвы. Евгения Эдуардовна жила на Покровке. Настя нашла на карте улицу, дом, отметила конечную точку маршрута маркером. Составила и сам маршрут. Сначала нанесла его на обычную карту. А затем принялась за навигатор, установленный на машине. Разобралась в нем, высветила карту, задала точку старта и конечную точку маршрута. Дальше просто – езжай и следуй голосовым и световым указаниям искусственного интеллекта.

Но не все было так просто, как хотелось бы. Настя уже знала, как добраться до Покровки. Сегодня же она возьмет дом под наблюдение, дождется, когда Евгения Эдуардовна сядет в машину, отправится за ней. Но в этом случае она будет знать только место старта, а конечную точку ей предстоит выяснить. Так что никакой навигатор ей не поможет. И на хвосте у преследуемого объекта удержаться она не сможет.

Весь день Настя ездила по Москве, пытаясь приспособиться к машине и сложностям окружающей дорожной обстановки. Вечером заняла свободное место во дворе заданного дома. Дом старой постройки, но было видно, что здесь большую часть жилплощади занимали новые и состоятельные жильцы. Пластиковые стеклопакеты, сплит-системы, спутниковые антенны. И роскошные иномарки во дворе свидетельствовали о том же. Среди этих машин «Чероки» не очень-то и бросался в глаза. Именно это и нужно было Насте.

Евгения Эдуардовна появилась в одиннадцатом часу ночи. Подъехала к дому на серебристом «Мерседесе». Но за рулем была не она, а какой-то молодой человек. Он вышел из машины, открыл переднюю дверцу со стороны пассажира, галантно помог выйти женщине. Она что-то сказала ему с высоты своего начальственного положения, он подобострастно кивнул ей в ответ и вернулся в машину. Водитель – явно зависимый от нее человек.

Настя думала, что Евгения Эдуардовна будет сама за рулем своей машины. Поэтому на сегодня ей достаточно было лишь убедиться в том, что объект наблюдения проживает по указанному адресу. А завтра с утра она собиралась сесть ему на хвост. Но сценарий предполагаемых действий неожиданно изменился. Оказывается, Евгения Эдуардовна имеет своего водителя. И за ним можно будет проследить уже сейчас. Возможно, у нее есть своя фирма, в офис которой и отправится сейчас молодой человек. Да, Настя проследит за ним. А если не удержится у него на хвосте, то хотя бы потренируется.

Настя сумела быстро развернуть свою машину, пустила ее вслед за объектом. «Мерседес» шел быстро, ей приходилось нелегко – джип, конечно, разгонялся быстро, отлично держал скорость, но ей самой не хватало навыков вождения. И при выезде на Садовое кольцо допустила досадный промах – поздно среагировала на стоп-сигнал преследуемой машины. От серьезной катастрофы ее спасла хоть и запоздало, но все же включившаяся реакция и надежные быстродействующие тормоза. Она увела машину в сторону, но все же царапнула краешком прилизанного бампера заднее крыло «Мерседеса».

Водитель как ошпаренный выскочил из своей малость подбитой машины. Но буром на виновника аварии переть не стал. Опасливо покосился на черную, вызывающую уважение тушу джипа. Стекла тонированы, непонятно, кто внутри. Вдруг серьезные люди, тогда и по голове за неосторожные слова можно получить.

Настя своим появлением принесла парню явное облегчение. Женщина морду не набьет. А вот ей нахамить можно. Есть категория мужчин, очень сильных со слабыми женщинами, и не только в России, везде – от Папуа Новой Гвинеи до хваленой Америки. Возможно, молодой человек относится к такой категории мужчин. Но наезжать на Настю он не стал. Вдруг она жена или любовница солидного человека. Одета она была обыкновенно – футболка, джинсы. Но ведь известно же, что некоторые «новые русские» предпочитают простецкий стиль строгому деловому.

– Извините, пожалуйста.

Настя не лукавила – она действительно была в смятении. Свою машину стукнула и чужую. А своя машина вовсе не своя.

– Извините, – передразнил ее парень.

Язык бы не повернулся назвать его красавчиком. Широкое скуластое лицо, длинный узкий нос с широкими ноздрями, чересчур широкий рот, узкие губы. Но было видно, что парень следит за собой. Стильная прическа, модная «мушкетерская» бородка, ладную спортивную фигуру подчеркивала оригинальная рубашка-стрейч, джинсы в облипку. И все же интересного в нем было мало.

– Покупают права, а ты страдай, – буркнул он, рассматривая царапину.

– Я заплачу. Вы скажите, сколько?

– Да тут тысяч на десять.

– Долларов?

– Рублей. Я же тебе не подставляла. Я реальную цену называю. Что, может, на месте расплатишься? – оживился он.

– Расплачусь, – кивнула Настя. – Если на месте, то деньгами. А если отъедем куда, то можно и натурой.

Все, что ни происходит, все к лучшему. К сожалению, так бывает далеко не всегда. Но, похоже, случившийся инцидент как раз и вписывается в это определение. Настя уже настроилась на рабочую волну, поймала кураж. В сторону все упреки и сомнения.

– Натурой?! – оторопело глянул на нее парень.

– Ну мы же никуда с тобой не поедем, так? – загадочно улыбнулась она. – Поэтому давай деньгами.

Она вытащила из сумочки пачку денег, с видимой небрежностью вытащила десять купюр.

– Пересчитай.

– Да ладно, – он сгреб деньги к себе в карман.

Но уезжать, похоже, не торопится. Озадаченно смотрит на Настю. Видно, что какие-то планы в голове крутятся.

– А может, поедем? – сглотнув слюну, спросил он.

– Куда? – насмешливо спросила Настя.

– Ну, не знаю.

– Смешной ты какой-то. Сначала деньги взял, а теперь еще и натурой. И рыбку съесть, и на рыбку посадить. Так не бывает.

– Ну так это, я деньги отдам.

– Поздно. Да и пошутила я. Не расплачиваюсь я натурой. Давно уже не расплачиваюсь. А ты-то думал... А ты интересный малый. Смешной, но интересный. А у меня сегодня свободная ночка. Папочка мой в Лондон улетел. Да, кстати, меня Настя зовут.

– А-а, Кирилл.

– Ну вот и познакомились, Кирюша, – кокетливо-жеманно улыбнулась Настя. – Может быть, продолжим знакомство в другом месте? А то посреди дороги как-то неудобно.

– А где?

– Ты знаешь, я раньше в Ярославле жила. Москвы почти не знаю. Ну, где наша тусовка, туда нельзя, там папочку моего хорошо знают. А может, ко мне поедем, а? У меня, правда, бар пустой, но мы что-нибудь придумаем.

– А это, папочка?

Разумеется, Кирилл хорошо понимал, о каком папочке шла речь. Потому в его голосе звучали опасливые нотки.

– У папочки своя квартира, у меня своя. Ну что, поехали?

– А далеко?

– Проспект Вернадского.

– Э-э, мне бы машину поставить, – заметно смутился Кирилл. – Это на Киевской.

Настя его понимала. Машина не своя, а хочется произвести впечатление владельца крутого авто. Но, видимо, нельзя ехать к кому-то в гости на служебном «Мерседесе».

– А что там, гараж? Сразу в ремонт хочешь отдать? – подсказала она удобную версию.

– Ну да, гараж. Прямо сейчас в ремонт и отдам.

Подсказка принята. Хоть и хочет Кирилл казаться крутым парнем, но чувствовалось – не дотягивал он до этого уровня. Кишка тонка. Да и материальных средств не хватает. Настя почему-то была уверена, что напитки и закуску к столу ей придется покупать на свои.

Кирилл подъехал к двухэтажному зданию в районе Киевского вокзала, автоматически открылись решетчатые ворота, пропуская его в закрытый для посторонних двор. Здание небольшое, не самое аккуратное, но это вовсе не значило, что внутри находится какая-то затрапезная контора. Возможно, там шик-блеск-красота. Возможно, этой конторой и рулит Евгения Эдуардовна.

Кирилл появился довольно скоро. Спешил парень. Боялся остаться без сладенького. Не очень уверенно сел в машину, с какой-то внутренней робостью глянул на Настю – как будто боялся, что она попросит его выйти. Но, вопреки его опасениям, она весело улыбнулась и заговорщицки ему подмигнула, тем самым создала настроение – Кирилл повеселел, расслабленно откинулся в кресле.

– Поставил машину на ремонт? – спросила она.

– Да, сегодня же начнут, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал он.

– А мою машину не догадался поставить? – Настя нарочно смутила его.

– А-а. Там всего одно место, – растерянно пробормотал он. – Да ты и не просила.

– Ничего, тебе нужней. А то может от босса достаться.

– От босса? От какого босса? – изобразил изумление он.

– Ну, которого ты возишь.

– А разве я кого-то вожу?

– Кого-то?! Мне кажется, у вас тут солидная фирма. И твой босс – тоже солидный человек. Он не кто-то. Так что не кого-то ты возишь, а важного человека.

– Да я сам себе босс.

– Ой да ладно, расслабься! Какая мне разница, босс ты или его водитель. Ты мне нравишься, парень, и это главное. И не надо про босса заливать. А то я точно в тебе разочаруюсь. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – обескураженно кивнул Кирилл.

Чем подписал акт о собственной капитуляции. Настя внутренне ликовала. Один – ноль в ее пользу. Даже два – ноль. Первое очко она заработала, когда познакомилась с жертвой. С жертвой. В ином свете она Кирилла и не рассматривала.

По пути домой они заехали в универсам. Кирилл покорно катил тележку, которую она загружала на собственное усмотрение. И покорно промолчал, когда она своими деньгами расплачивалась в кассе. «А еще большого босса пытался из себя изображать...»

Глава 10

Кирилл осматривал квартиру с затаенной завистью. И похвала прозвучала сдержанно:

– Ничего у тебя домик.

– Да так, запасной аэродром, – небрежно махнула рукой Настя. – Это если папочка меня прогонит, упасть будет где.

– С кем упасть? – натянуто улыбнулся он.

– Хочешь, чтобы с тобой? Ах ты, хитрец! Вообще-то ты мне нравишься. А у тебя девушка есть?

– Нет. Но хотел бы.

– Меня хотел бы?

– Ну, и тебя.

– Какой ты отважный!

Настя не собиралась показывать чудеса кулинарного мастерства. Нарезала сыра, колбасы, выставила на стол бутылку недорогого виски.

– Да есть немного, – усмехнулся Кирилл.

– Ты пока здесь располагайся, а я сейчас.

Как знала Настя, что ей понадобится красное с блестками платье с коротким косым подолом и тонкой эластичной завязкой на шее. Не зря она уложила его в сумку в комплекте с плетеными босоножками на высоком каблуке. И косметичку тоже взяла. У Кирилла глаза расширились, когда она предстала перед ним во всей своей красе. Распущенные волосы, распущенные манеры поведения.

Она опустилась на диван рядом с Кириллом. И мягко оттолкнула его рукой, когда он попытался обнять ее.

– Какой ты быстрый. Успеешь еще, – многообещающе улыбнулась она. – Может, поухаживаешь за дамой?

Видимо, Кирилл неверно истолковал ее слова, а может, голова у него и вообще не соображала – так или иначе он снова попытался обнять ее.

– Виски налей, балда!

Настя старалась не напиваться. Вспомнились слова Прохора: «Пьяный человек – слабый человек. Типа находка для шпиона» . Она – шпион, Кирилл – находка, но его еще нужно было довести до нужной кондиции.

К счастью, ему хватило относительно небольшой дозы, чтобы захмелеть. Еще чуть-чуть, и он окосел. И снова попытался обнять ее.

– Не торопись, а то успеешь, – тряхнула плечами Настя.

– Да я, в общем-то, не тороплюсь. Только нормальные люди уже. Ну, это.

– Тогда я ненормальная.

– Э-э, я так понял – ты раньше это, за деньги, да? Ну в смысле, на панели, да...

– Что было, то было.

– И как это, ну, не очень приятно, наверное?

– Хорошего мало.

– Ты красивая, на тебя спрос большой был, да?

– Слишком большой. Иногда просто на износ работала.

– А это как?

– Да каком кверху.

– Хотелось бы посмотреть.

– Еще успеешь. Наливай!

– А ты любишь выпить, да?

– Еще с тех времен, а что?

– Да нет, ничего, нормально все.

– А чего спрашиваешь?

– Да интересно.

– Знаю, что интересно, – усмехнулась Настя. – Я давно заметила, что некоторые товарищи, типа тебя, проституток за людей не считают – в том смысле, что относятся к ним как к существам с другой планеты, выспрашивают, вынюхивают. Только ты не обижайся. Мне такие товарищи всегда нравились. Они спрашивают, а ты отвечаешь. Рассказываешь, рассказываешь, а время идет. Бывало, что вместо работы одни разговоры. Я же дорого брала, мало кто соглашался на продолжение.

– А сколько брала?

– Тысячу долларов – два часа.

– Ого! А за день сколько выходило?

Настя поняла, что ей пора останавливаться. А то ведь можно так завраться, что и сама себе верить начнешь.

– Слушай, а что ты допрос устроил? Все спрашиваешь, спрашиваешь... – она пристально смотрела на Кирилла.

Он не выдержал, отвел в сторону глаза.

– Так интересно же.

– Я же не спрашиваю, каково это – босса возить?

– А ты спроси. Ничего такого, крутишь баранку, и все дела.

– Мужчину возишь. Не пристает?

– Э-э, я не понял.

– А что, по-твоему, мужчины только к нам, к женщинам, могут приставать?

– Ну, всякое бывает. Но я тебе не унисекс какой-то. И вообще, я женщину вожу.

– Женщину? Красивую?

– А ты что, ревнуешь?

– Как ты угадал? Красивая?

– Да врать не буду – красивая. Только старовата для меня. Сороковник на носу. Хотя на вид и меньше.

– Пристает?

– Да нет, я не в ее вкусе. Она так и сказала, когда нанимала меня.

– Замужем?

– Была. С мужем разошлась. Говорит, очень плохо разошлась. Он даже не мужем был, но прожили долго. Был бы мужем, бизнес пополам. А так ей только наша фирма досталась. А у него целая компания, что-то со строительством там.

– Давно разошлись?

– Да вроде в прошлом году еще. Он себе все забрал, даже дом, а ей разбитое корыто оставил. Ха! Мне бы такое корыто! Фирма приличная, квартира пятикомнатная.

– У каждого своя мера счастья. А ты откуда знаешь, сколько комнат в ее квартире? Бывал у нее в гостях, да? Развлекался?

– Ага, развлекался! То продукты подвезти, то сантехнику починить.

– Ты что, сантехник?

– Ну, не сантехник, а кран починить могу. А она жадноватенькая. Мастера вызвать – это ж две-три тысячи, а так – забесплатно, то есть за одну зарплату. Даже на сигнализацию денег зажала.

– Дура.

– Да ей вообще-то сигнализация и не нужна. Решетки на окнах, дверь – из пушки не пробьешь, замки навороченные. А если дверь откроешь, так пищать начнет, что уши закладывает.

– Ну вот, а говоришь – сигнализации нет.

– Обманка это. На дурака. Вор подумает, что сигнализация с выходом на пульт, и деру. Я однажды сам перепугался. Ее дома не было, я дверь открыл, а пищалку не отключил. Там специальное гнездо, ключ-таблетка к нему. Я про этот ключ забыл, открываю. Полдня потом в ушах звенело.

– А у тебя что, и ключи есть?

– Да, есть. А тебе что?

– Да странно, я бы свои ключи никому не доверила. Ну, если бы ты ее любовником был, тогда понятно. А может, у вас любовь-морковь, а?

– Да нет ничего. Я тебя хочу!

– О-о! Это всегда пожалуйста! Только давай не будем торопиться. Сначала выпьем. Потом потанцуем. Хочешь, я стриптиз тебе станцую?

– Вау!

Клофелина у Насти не было, но в сумочке нашлось несколько таблеток феназепама. Верное средство для того, чтобы крепко спать в поезде. На всякий случай в дорогу брала. Вчера не понадобились, зато сегодня – в самый раз. Сначала в кофемолке перетерла их в порошок, а затем, воспользовавшись моментом, когда Кирилл пошел в туалет, подмешала его в хайбол с виски. Он был хорошо подшофе и ничего не заметил. В спальню он прошел своим ходом, лег на постель. Но стриптиз с ее участием смотрел уже во сне.

Работа частного детектива предполагала шпионскую деятельность, поэтому борсетку Кирилла она вскрыла без всякого зазрения совести. Обнаружила в ней три связки ключей: одна от машины, две, по всей видимости, от квартиры. Та, что попроще, – от его дома, та, что погуще, – от чужого.

В квартире у Юрия был свой кабинет, в нем компьютер, подключенный к Интернету, и никаких защитных кодов. Настя без проблем зашла в Сеть. Чего там только не предлагалось на ночь глядя. Хочешь девочку-мальчика – не проблема, хочешь на яхте по Москве-реке прокатиться – пожалуйста. Любой каприз за ваши деньги. Настя даже не удивилась, когда через поисковую систему обнаружила несколько круглосуточно работающих фирм, специализирующихся на изготовлении автомобильных ключей. Телефон диспетчерских, выезд мастера в течение часа, любая сложность работ.

Она переписала несколько телефонов, раздела Кирилла, уложила его под одеяло, а сама отправилась в ночь. На машине чуть-чуть отъехала от дома, набрала первый в списке номер.

– Потеряла ключи от машины, нужна помощь.

Мастер прибыл через полтора часа. На специальной машине. Передвижная мастерская, специальный инструмент. Настя предъявила документы, доверенность. Пока мастер осматривал замки, она вдруг обнаружила «пропавшие» ключи.

– Ой, а ключики-то нашлись!

Надо было видеть обращенный к ней взгляд мастера. И осуждение в нем – «пить надо меньше», и сожаление – работа не сделана, а это упущенная прибыль.

– Да вы не расстраивайтесь, я вам заплачу всю стоимость! Ой, а мне нужна дополнительная связка ключей от квартиры.

Ключи были готовы через двадцать минут. Мастер даже электронные коды с тач-мемори скачал, на свои «таблетки» перевел. Настя изображала пьяную дуру, но внимательно наблюдала за мастером – чтобы он ей кота в мешке не подсунул. А то ведь и погореть недолго, если дубликаты ключей сделают абы как. Но, судя по всему, мастер отнесся к делу со всей ответственностью.

Настя даже не представляла, что может найти в квартире у Евгении Эдуардовны. Но раз уж выпала возможность нагрянуть к ней с обыском, глупо было бы пренебрегать ею.

Кирилла должен был разбудить звонок его телефона. Настя нарочно положила мобильник на тумбочку возле его головы. Она спала с ним в одной постели. Ничего зазорного в том не видела – ведь ничего такого не было. Телефон зазвонил в половине восьмого утра. Но Кирилл продолжал храпеть. Пришлось больно ткнуть его в бок локтем.

– Да, Евгения Эдуардовна! Да! Извините! Лечу!

Он как ужаленный выскочил из постели, стал лихорадочно собираться.

– А как насчет того, чтобы повторить? – облизнула его плотоядным взглядом Настя.

– Мне... Мне за машиной надо! Ее нужно на работу везти.

– Это сейчас. Днем ты будешь с ней, а ночью – со мной.

– Да. Если не уволят.

– Если уволят, меня будешь возить. Мобилку не забудь.

Все номера из телефонной памяти переписаны в особый блокнотик. Так, на всякий случай. Если ничего интересного Настя в квартире у подозреваемой не найдет, ей придется снова встречаться с Кириллом. Рассчитывать сегодня на успех не приходилось: Настя шла искать черную кошку в темной комнате. И вряд ли она там есть. Но чем черт не шутит.

Настя выждала час-другой и отправилась по адресу. Знакомый дом на Покровке, но еще не исследованный подъезд. А подъезд на кодовом замке. Или код нужно ввести, или «таблетку» приложить. Какой ключ из двух? «В какой из двух шкатулок...» Но в «Поле чудес» ошибаться нельзя, а здесь можно: не подошел один ключ, воспользуйся вторым. Настя угадала с первого раза. Казалось бы, что здесь такого? Но настроение поднялось, как у человека, получившего добрый знак.

Евгения Эдуардовна жила на втором этаже. Не очень высоко от земли, потому на окнах решетки. А решетки вкупе с бронированной дверью объясняли отсутствие системы охраны. А может, все-таки есть охрана? Может, где-то вмурован в стену «глазок» скрытой видеокамеры? На всякий случай Настя осмотрелась – вроде бы ничего. Нашла специальное гнездо, в которое вставила вторую «таблетку». Два коротких сигнала возвестили о том, что пищалка отключена. Дверные замки имели довольно сложную конструкцию, чувствовалось, что отмычкой их не возьмешь. Но ключи сделали свое дело, «сим-сим» открылась. Однако есть сокровища в этой «пещере»?

В первый момент Насте показалось, будто она попала в комфортабельную, с евроремонтом, но коммунальную квартиру. Прихожая, уходящий вглубь коридор. Даже возникло ощущение, что сейчас из какой-нибудь комнаты вывалится жилец в пижамной куртке и семейных трусах по колено. «И чего это вам здесь нужно?» Но не было никого. Звенящая тишина. Только слышно, как ходики тикают.

Квартира явно переделана из коммуналки. Хорошая квартира – современный дизайн, дорогая стильная мебель. Но где здесь собака зарыта?

Настя заглянула в спальню. Роскошные занавески, широкая кровать под шелковым покрывалом с горой подушек, шкаф-купе во всю стену. Настя открыла шкаф. Но, увы, скелета там не было. Платья, костюмы. Словом, женский гардероб. Комод, трюмо со множеством ящичков. Настя выдвинула один. Ничего особенного – обычные женские причиндалы. Изучение второго ящичка также не принесло никаких результатов. Зато в третьем обнаружилась небольшая резная шкатулка. Здесь уже что-то, даже более того. Перстни, кольца, серьги, браслеты, кулоны. И вещи, судя по всему, старинные. Перстень с птицей из камня серо-дымчатого цвета, серьги в форме охотничьего лука, браслет-змейка с изумрудным лебедем. Но особое внимание привлек перстень с квадратным темно-зеленым изумрудом. Возможно, это был тот самый перстень, который Всеволод Сокольский подарил своей возлюбленной Жене. Что, если и остальные драгоценности из той же коллекции сокровищ, которые он нашел в тайнике графской усадьбы? Что-то подсказывало Насте, что так оно и есть. Но ведь Сокольский подарил Жене только одно кольцо.

Телефон у нее был не самый навороченный и камера вроде бы не очень сильная – во всяком случае, по заявленным требованиям. Но фотографии с нее получались неплохо. Сначала она выложила на подоконник браслет в форме змейки, пальцем закрыла фотовспышку – чтобы не было бликов. Еще браслет. Затем кулон. Памяти хватило и на перстень с квадратным изумрудом.

Только она вернула драгоценности на место, как слух уловил звук со стороны двери. Кто-то вошел в квартиру, и, судя по всему, на вполне законных основаниях.

– Странно, вроде бы включала сигнализацию.

Это была Евгения Эдуардовна.

– А может, и не включала.

Мужской голос растворился в шорохе одежд, в которых попыталась затеряться Настя. Не мудрствуя лукаво, она залезла в шкаф-купе, осторожно задвинула за собой дверь.

В шкафу она не могла слышать, о чем говорят мужчина и женщина. Но, видимо, сама судьба хотела, чтобы она стала свидетелем их разговора. Они вошли в спальню.

– Может, не надо? – спросила Евгения Эдуардовна.

– А если я соскучился? – Голос мужской, но гораздо более густой и грубый, чем у Кирилла.

И самоуверенности в нем на порядок больше.

– Соскучился. Что, эта не развлекает? – В ее голосе легко угадывалась обида.

– Развлекает. Но после свежего яблочка иногда хочется сухофрукта.

– Это я-то сухофрукт? Ну, спасибо тебе.

– Да пожалуйста, мне не жалко. Ну чего стоишь? Раздевайся.

– А ты не командуй.

– А ты не возникай.

– Не надо.

– Но ты же сама хочешь.

– И все равно не надо.

– Тогда я ухожу.

– Не надо.

Шепот, шорох, возня, скрип кровати, непроизвольные стоны. И все время, пока длилась любовная сцена, Настя чувствовала себя вполне комфортно. Пока раскачивается постель, в шкаф никто не полезет. Но вот все закончилось. Настя напряглась.

– Может, все-таки вернешься? – спросила Евгения Эдуардовна.

Судя по всему, она так и осталась в постели со своим любовником.

– Я же вернулся, – насмешливо сказал мужчина.

– На пару часов. Снова уйдешь к этой. Чем она лучше меня?

– Молодая она, свежая. Ты еще пока тоже ничего. Пока. А лет через десять как выглядеть будешь? То-то же. А Катя еще долго молоденькой будет. Да и люблю я ее.

– А как же я?

– Кажется, мы давно обсудили этот вопрос.

– Но, может быть, ты изменишь решение?

– Нет. Ты же знаешь, я не меняю решений.

Настю покоробил цинизм незнакомца. Бросил Евгению Эдуардовну из-за какой-то молодухи, но продолжает ходить к ней. Сухофруктов ему захотелось. Мог бы как-нибудь помягче обозначить свою мысль. И свое «свежее яблочко» мог бы не нахваливать. Одним словом, скотина. Настя представила себя в такой же ситуации, в какой сейчас находилась Евгения Эдуардовна. Вадим живет со своей стервой, но иногда ходит к ней поразвлечься. Да она бы его прогнала! А может, и нет. Возможно, и приняла бы – в надежде, что Вадим не захочет уходить от нее. И Евгения Эдуардовна не хотела терять своего мужчину, изо всех сил держалась за него.

– Знаю. Но ты мне очень нужен.

– У тебя есть Сева. За него и держись.

Настя не видела говорившего мужчину. Но хорошо представляла кривую ухмылку у него на лице.

– Сева. Ты же знаешь, он меня очень обидел.

– Когда это было. А я тебя обидел сейчас. Или нет?

– Или да.

– И меня ты ненавидишь?

– Да, но не очень. Пока не очень. Ты еще можешь вернуться.

– А если нет, то ты мне отомстишь, да?

– Отомщу.

Мужчина общался с Евгенией Эдуардовной в шутливой форме, зато она говорила жестко и всерьез. Только он, похоже, совсем ее не боялся.

– И это после того, что я для тебя сделал?

– Что ты для меня сделал?

– Севе твоему отомстил. А дело свое ты на какие шиши открыла, а? Куда золотые червонцы пошли?

Настя пожалела о том, что при ней нет диктофона. Можно было использовать в этом качестве мобильник, но, во-первых, трех минут памяти будет явно недостаточно, а во-вторых, качество записи будет ужасным. К тому же включение функции на мобильнике будет сопровождаться предательским писком – так и рассекретить себя недолго.

– Я всего лишь восстановила справедливость.

– Ну и что бы ты делала без меня и моих пацанов, а?

Была у Насти мысль, что Евгения Эдуардовна причастна к похищению сокровищ. И вот эта версия подтвердилась. Не могла она справиться в одиночку, но, оказывается, у нее были помощники. Оказывается, не прост был человек, с которым она жила в то время. Мало того, что нападение на квартиру организовал, так еще и Игорька убил, чтобы Севу подставить. Так блестяще опасный номер мог отработать только профессионал.

– Ты хотела золото, ты его получила. Ты хотела, чтобы Севу закрыли, так он все четыре года отмотал.

– Отмотал. А вернулся к этой.

– Но так и ты не одна жила.

– С тобой, Гоша, жила. Очень хорошо жила. Ну зачем ты к этой ушел?

– Значит, так надо.

– Тебе надо. Все у меня забрал.

– Что я у тебя забрал? Бизнес? Так у тебя фирма конкретная, квартира наша. Помнишь, как мы за нее воевали, а? Козла того хлопнуть пришлось, чтобы не возникал.

Настя не могла знать, какого именно человека Гоша назвал козлом, но уже поняла, что дело для него закончилось очень плохо. «Хлопнуть пришлось...» Слышала она, как трудно бывает расселить коммунальную квартиру. Люди, как правило, большую площадь требуют, а кто-то вообще отказывается съезжать. Видимо, Гоша знал, как решать нестандартные проблемы.

– Зачем ты мне об этом напоминаешь? – с явным недовольством спросила Евгения Эдуардовна.

– А затем, чтобы помнила. – Голос мужчины затвердел, ожесточился. Интонации приняли зловеще-угрожающие обороты. – Мы с тобой, Женечка, кровью повязаны. Игорек – он же не только на мне, он еще и на тебе висит. И Майя тоже на тебе.

Настя затаила дыхание. Судя по всему, разговор подходил к кульминационной точке. Лишь бы только Евгения Эдуардовна его не свернула. Впрочем, и без того уже все ясно.

– Неправда, я ее не убивала, – внешне спокойно, но с внутренним напряжением сказала она.

– Своими руками – нет. А так – да. Ты хотела ее смерти.

– Одно дело хотеть, другое дело – убивать.

– Если б ты не желала ей смерти, у нас бы ничего не вышло. Ты же знаешь, все на волоске висело. Макс все понял, он не хотел с ней оставаться. Его удержала сила твоей мысли.

– Но убили его руки твоих гоблинов.

– Ну зачем ты так? Сколько раз эти гоблины отбивали наезды на твой бизнес.

– Да, но рулил ими ты. Ты взращивал мой бизнес. Чтобы затем его отобрать.

– Ты не можешь меня ни в чем упрекать. Я постелил соломки под твою мягкую попку. Теперь твой Сева вдовец, теперь ты можешь выйти за него замуж.

– Ты все предусмотрел. Ты даже трупы перезахоронил, чтобы их можно было найти. А если Севу за убийство посадят?

– Но ведь он не убивал.

– Да, но все сходится на нем.

– Ничего, отмажется. С его-то возможностями. Выйдешь за него замуж.

– Ты только этого и ждешь.

– Жду. Хочу, чтобы ты была счастлива без меня.

– Зачем же сейчас ко мне пришел?

– Потому что хочу.

– А когда я замуж за Севу выйду, ты тоже будешь хотеть?

– Ну, мы же можем иногда.

– Врешь ты все. Тебе не я, тебе Сева нужен. И его усадьба. У тебя с ним старые счеты. Потому ты и Майю убил. Потому к нему самому подбираешься через меня.

– Не говори чушь. И вообще не говори со мной в таком тоне!

– А в каком тоне с тобой говорить? Ты бросил меня. Ты растоптал меня! Ты хочешь, чтобы я спала с другим!! Я тебя ненавижу!!!

– И отомстишь?

– И отомщу!

– Сама ты ничего не можешь. Где ты найдешь еще такого дурака, как я?

– Сама не могу? Кто тебе такое сказал?

Скрип кровати, быстрое шлепанье босых ног. С шумом выдвинулся какой-то ящик. И тут же удивленно-испуганный возглас Гоши:

– Э-э, ты чо, с катушек съехала!

Он тоже стал подниматься с кровати. Но совсем не так быстро.

– Пушку брось!

Настя поняла, что Евгения Эдуардовна держит его на прицеле пистолета. Где-то в ящике трюмо оружие лежало. Насте чуть-чуть не хватило времени до него добраться. Как бы теперь не пожалеть. Выстрелит сейчас баба-дура, промажет, и пуля угодит в шкаф, прямиком в то место, где она прячется. У нее возникло непреодолимое желание распахнуть створку шкаф, выскочить из него стремглав – и на выход. Но она пересилила себя. Вдруг Евгения Эдуардовна выстрелит ей в спину.

– Зря ты, мой дорогой, шутки со мной шутить вздумал! – злобно прошипела женщина. – Ты же знаешь, я мстительная!

– Шутки. Шутки шутил. Все нормально будет. Я вернусь к тебе. Уже вернулся. Ствол опусти.

Гоша пятился задом, все ближе подходил к шкафу. Настя чувствовала, что он совсем рядом. Вот его рука хватается за ручку дверцы. Вот и сама дверца отходит в сторону.

Настя не поняла, зачем Гоше понадобилось открывать шкаф – может, от потрясения душевного решил спрятаться в нем. Как бы то ни было, шкаф открылся, и Евгения Эдуардовна увидела спрятавшуюся в шкафу девушку.

– Это что за явление? – ошалело протянула она.

– Здрасьте, – медленно протянула Настя.

Зато из гнезда своего вылетела со скоростью звука. Гоша мог бы ее схватить за майку, но ему сейчас было не до нее.

– Держи ее! – суматошно взвизгнула Евгения Эдуардовна.

Настя выскочила в коридор, подбежала к двери. Если бы эта женщина бросилась за ней, она бы запросто смогла выстрелить в спину, пока она возилась с замками. Но ее задержал Гоша.

– Да пусти, идиот! Это же сучка ментовская!

Евгения не просто узнала Настю, но еще сумела настроить против нее Гошу. Правда, пока тот включался в игру, Настя уже успела выскочить за дверь. Бегом со второго этажа вниз, бегом через двор. Прежде чем свернуть за угол, предусмотрительно оглянулась. Гоша только-только выскочил из дверей подъезда. Лысый, тупоносый, пучеглазый, в летнем костюме. Все бы ничего, но из машины, стоящей у самого подъезда, выскочили два здоровяка. Гоша показывает им на Настю. Если они сразу двинутся за ней на машине, тогда крышка. Если бегом, еще есть шанс. Нет, машина осталась на месте, оба бегут за ней – в надежде на свою молодецкую прыть. Но ведь и Настя бегает отлично. Первый легкоатлетический разряд в свое время выполнила. Да и машина совсем недалеко. Она предусмотрительно поставила машину в проход между домами. Главное – не суетиться, не теряться.

Сигнализацию она отключила еще на ходу. Центральный замок разблокировал дверцы. Если б еще был механизм, автоматически распахивающий водительскую дверцу. Но нет, приходится открывать ее самой. А дверца тяжелая, потому как металл хороший, толстый. Вставить ключ в замок зажигания, завести мотор. Задняя скорость, педаль тормоза долой. Настя сорвала машину с места и направила ее прямо на преследователей. Те не стали пытать судьбу – шарахнулись в сторону. В зеркало заднего вида Настя видела, как бегут они обратно к своей машине. Придурки.

Настя облегченно вздохнула. Но это спал всего лишь один камень с души. Веселого было мало. Судя по всему, Гоша был не последним человеком в столице. Крупный бизнес, криминальное прошлое и, скорее всего, настоящее. Он еще тогда, семнадцать лет назад, сумел обвести вокруг пальца и подставить Всеволода Сокольского – оставил его без фамильных драгоценностей и золотых червонцев. А совсем недавно каким-то образом, с помощью Макса, заманил в ловушку Майю Дмитриевну, убил ее. Если так, то ему ничего не стоит убить и саму Настю. И найти он ее сможет, если она будет глупо себя вести. Нельзя возвращаться в дом на проспекте Вернадского: Гоша может знать, где живет Юрий. Но тогда куда податься? Прямым ходом отправиться домой к Сокольскому, чтобы обо всем ему рассказать? Но ведь Гоша может пустить за ней погоню.

Впрочем, Настя не отчаивалась. По большому счету, она уже ушла от погони. В зубах у нее ценная информация, которая откроет глаза Всеволоду Владимировичу на его Женю. Да что там глаза – она может спасти его от тюрьмы. Он тоже человек с большими возможностями, и ему вполне по силам переиграть злодеев. Он справится с ними. Пусть сам с ними и справляется. А Насте в это болото лучше не лезть, засосет по самую макушку, даже бантика не останется. Ей нужно спрятаться, и, кажется, она знает место, где можно отсидеться. Можно было найти и другое место, но ее тянуло именно туда. Тянуло так же, как Женю – к своему Гоше. Она ненавидела его, готова была его застрелить, но не смогла устоять перед соблазном переспать с ним напоследок. И Настю одолевал тот же соблазн.

Вадим жил в районе Преображенской площади. Двухкомнатная квартира в элитном доме. На полпути к дому Настя выбрала из телефонной памяти номер Юрия, позвонила ему. По номеру он понял, кто ему звонит. Вяло спросил:

– Как дела?

Хоть бы поздоровался для приличия.

– С какой новости начинать? – спросила Настя.

– С плохой.

– Меня преследуют.

– Кто?

– Евгения Эдуардовна, а если точнее – то ее компаньон.

– Какой компаньон?

– Тот, который принес мне хорошую новость. Я совершила преступление, незаконно проникла в чужое жилище. И подслушала разговор. Гоша его зовут, отчество и фамилия покрыты тайной. Но Евгения Эдуардовна в курсе, и если с ней по душам поговорить, то можно кое-что узнать.

– Что именно?

– Это она обокрала твоего отца тогда, в восемьдесят девятом. Продала золотые червонцы, открыла свой бизнес.

– Быть этого не может. Она же сама пострадала.

– Гоша всем рулил. Они давно вместе. Он и отца твоего подставил – в тюрьму, на четыре года. Он же и мать твою убил. Макс на него работал. Не знаю, как ваш Хомутов его прошляпил. А может, его завербовали уже после того, как он стал у вас работать. Не знаю, сбил он твою мать с истинного пути или нет, но твоего отца точно сбил с толку. И его сбил, и других. Все поверили, что у них любовь была. А он похитил твою мать. Или обманом взял. Не знаю, как это выглядело технически, это вы у Гоши спросите. Если достанете. В общем, он убил твою мать. Женя сказала, что он все предусмотрел. Даже трупы перезахоронил. Чтобы их легче найти было. Улавливаешь смысл?

– Ты говори, не тяни, – потрясенно выдавил из себя Юрий.

– Он нарочно сделал так, чтобы твой отец увидел твою мать и Макса в одной постели. Я думаю, он добился своего. Но Всеволод Владимирович видел уже мертвые тела. Гоша отравил их газом. Не знаю, что он инициировал – то ли несчастный случай, то ли самоубийство, но в любом случае твоему отцу достались трупы. И он их похоронил. Думаю, глубоко похоронил, чтобы их никто и никогда не нашел. А Гоша их перезахоронил. Потому их и нашли. Теперь твой отец официально считается вдовцом, место его жены вакантно. Угадай, кто желает занять эту вакансию?

– Угадал. У нее ничего не выйдет. Но как ты все узнала?

– Как ни банально это звучит, но на ловца и зверь бежит. Сейчас я тебе фотографии высылать буду. Фотографии драгоценностей, которые нашла у Евгении дома. Пусть твой отец посмотрит, пусть сделает выводы. А потом позвонишь мне. На мой мобильный. К себе домой не звони, меня там не будет. Я в бегах.

Настя нашла платную автостоянку недалеко от нужного ей дома, там и оставила машину. Платить вперед не стала. Вдруг Вадим не примет ее.

Но Вадим ее принял. Даже обрадовался ее появлению. Более того – ошарашил чуть ли не с порога:

– Настя! Ты не поверишь, но я собирался ехать за тобой!

– Как видишь, я сама приехала, – сказала она, за усталостью пытаясь скрыть наползающую радость.

– Ты как чувствовала.

– Ничего не чувствовала. Я здесь по делам. Может, приютишь по старой памяти?

– Даже не вопрос. А я правда ехать за тобой собирался. Позвонить хотел.

– Чего же не позвонил?

– Да виноват перед тобой.

– А где твоя раскрасавица?

– Все в прошлом.

– Теперь я могу к тебе вернуться? – совсем не весело улыбнулась Настя.

– Да!

– А нужен ты мне?

– Но я же должен был поступить как мужчина. Да и нужен я тебе, раз пришла.

– А если за мной бандиты гонятся?

– Бандиты?! Ты шутишь? – натянуто улыбнулся Вадим.

– Ну, может, не совсем бандиты. Но что головорезы, вне всякого.

– И что ты натворила? – настороженно спросил Вадим.

Настя очень надеялась услышать нечто вроде «не переживай, за мной как за каменной стеной». Но он начал выспрашивать, выяснять, что да как, не опасно ли держать у себя дома «прокаженную».

– Я натворила?! Это они натворили. Человека убили. А я на чистую воду их вывела. Так что пока не подоспеет подмога, вся надежда на тебя.

– А когда подоспеет подмога?

– Не знаю, может, завтра, а может, никогда.

– Может, тебе лучше на дачу к моим родителям перебраться?

– Мне? Я так понимаю – одной, без тебя?

– Ну, у меня работа. Кстати, мне уже ехать пора.

– А на дачу мне что – электричкой?

– Зачем электричкой? – замялся Вадим. – Можешь, э-э, здесь остаться.

– Я здесь останусь, а ты на работу?

– Ну, мне надо. Хотя надо бы с тобой остаться. Останусь. Э-э, может, в милицию надо сообщить?

Не похоже, что Вадим был очень напуган. Но самообладания ему явно не хватало.

– Не надо, – покачала головой Настя. – Поверь, они не знают твоего адреса. И никогда не узнают.

– Да, но тогда на улицу не выходи. На работу я не поеду, зам без меня разрулит. С тобой останусь. Хорошо, что ты вернулась.

– А я вернулась?

– А как ты сама думаешь?

– Э-э. А точно с этой все?

– Точнее не бывает.

– А другие?

– Не будет других. Только ты. Так ты вернулась или нет?

– Вернулась, – решительно кивнула Настя.

Может быть, Вадим и не герой, и не самый идеальный мужчина, но ведь она его любила. И так страдала, когда он бросил ее. И так ненавидела. Но все позади. Она по-прежнему любит его. И раз уж он снова зовет ее к себе, то было бы глупо отказываться от своего счастья.

Глава 11

Юрий позвонил в тот же день, как Настя сбросила ему фотографии драгоценностей. Сообщил, что три вещи отец опознал однозначно, остальные под сомнением. И, конечно же, информация про Гошу вызвала бурю интереса со стороны Сокольских. Юрий сказал, что отец вплотную возьмется за это дело. И подробно расспросил ее обо всем, что она смогла узнать. И даже номера из телефонной книжки Кирилла переписал. Обещал держать ее в курсе событий. Но прошел день, второй, третий, а он все не звонил – ни ответа, как говорится, ни привета. Возможно, Хомутов со своей гвардией уже разобрался с Гошей, а быть может, потерпел фиаско. Настя хотела бы знать, как развиваются события, но, похоже, про нее уже забыли. А она не хотела, чтобы Юрий ее забывал. Не хотела, хотя, казалось бы, какое ей до него дело. Ведь Вадим снова с ней, ведь ей хорошо с ним. И жалеть вроде бы не о чем: не было у них ничего с Юрием и быть не могло. Да и не строила она планы насчет него. Ей нужен был Вадим, с ним она и жила. Как прежде жила – в любви и согласии. Хотя, возможно, и не было той любви, что прежде. Но в любом случае эти три дня она купалась в своем счастье. Первый и второй день они не вылезали из постели, на третий день, несмотря на опасность, он организовал ей увлекательный шопинг по близлежащим магазинам. Денег он не жалел, а она не жалела себя в косметологическом салоне.

Юрий появился лишь на шестой день. Настя только что вернулась из салона красоты – осветленные волосы, вечерняя прическа, макияж. Осталось только платье для коктейлей надеть – вот-вот должен был вернуться с работы Вадим, у них вечерняя программа.

Настя надела платье, застегнула босоножки, крутнулась перед зеркалом, и в это время позвонили в дверь. У Вадима были свои ключи, но он любил, когда она открывала ему сама. Но на пороге стоял Юрий. Глаза на лоб от восхищения не полезли, но интерес в них вспыхнул.

– А-а, здравствуйте, – на «вы» обратился он к ней. – Мне бы Настю увидеть.

Настю ему увидеть. Хоть стой, хоть падай. Она молча пожала плечами, показала рукой в глубь квартиры, поворачиваясь к нему боком.

Он прошел в гостиную, осмотрелся по сторонам.

– А Настя где?

– Ты издеваешься или как?

– Настя?! Ты?! – Вот когда глаза полезли на лоб.

И от удивления, и от восхищения.

– А то ты не понял.

– Так в том-то и дело, что не понял. Смотрю – потрясная красотка. А это ты.

– А я, по-твоему, не могу быть красоткой? – язвительно усмехнулась Настя.

– Да нет. Можешь. Я как-то не думал. А ты в самом деле – отпад!

Разумеется, Настя была польщена. Пыталась сдержать самодовольную улыбку, но бесполезно.

– Ты думаешь, я это не знаю? Знаю.

– И глаза у тебя сияют. Красивые у тебя глаза.

– А что, раньше были некрасивые?

– Ну-у. Но то, что не сияли, так это точно.

– Это я болела. Как Вадим меня бросил, так и заболела.

– Да, да, ты что-то говорила про него. Плохо, когда бросают. Но ты же выздоровела без него, – широко улыбнулся Юрий.

– Как это без него? – удивленно повела бровью Настя. – А эта чья, по-твоему, квартира?

– Его? – вмиг потускнел парень.

– Его. Он сейчас с работы вернется. Мы в ресторан пойдем.

– В ресторан? А после?

– После домой, куда еще.

– Сюда?

– Ну а куда же еще?

– И это, с ним.

– Ну не с тобой же!

– А со мной что, плохо?

– С тобой хорошо.

– Так в чем же дело? – вымученно улыбнулся Юрий.

– Сюзанне с тобой хорошо. Да и тебе с ней.

– Сюзанна?! При чем здесь Сюзанна?

– А при чем здесь ты? Я с Вадимом живу.

– Да, но мы же вместе. В смысле, кашу эту вместе заварили.

– Кашу? Заварили? Давай о горшках и поговорим. Ты мне так и не отзвонился. А я, между прочим, звонка ждала.

– А-а, это. Да все нормально. Даже более чем. Отец всех, кого можно, задействовал. Нашли Гошу, за жабры взяли. Он сейчас в следственном изоляторе.

– Ты хотел сказать, что в изоляторе временного содержания.

– А что, есть разница?

– Есть, и большая. Сначала обвинение предъявляют, а затем в следственный изолятор, под следствие сажают.

– Так ему предъявили обвинение.

– Какое?

– Убийство. Он же мою мать приказал убить.

– Он что, раскололся?

– Я так понял, что да. Отец этим делом занимается.

– А Евгения Эдуардовна? С ней что?

– Ты знаешь, я, если честно, не особо вникаю. Говорю же – отец там со всем разбирается. Если бы маму вернуть можно было, тогда бы и я подключился. Но маму-то уже не вернешь. Да и я кое-что сделал. Само собой, с твоей помощью. Если б не ты, даже не знаю, как бы раскрутилась вся эта карусель.

– Я так поняла, что у Гоши с твоим отцом были личные счеты. Что ты об этом знаешь?

– Ну, может, из-за этой, из-за Евгении. Я же тебе говорю, что нюансы меня не очень волнуют.

– Да, совсем забыла.

Настя вернула Юрию ключи от квартиры и от машины.

– Извини, я там не прибралась. Бегством пришлось спасаться. Машина здесь рядом, на стоянке.

– Могла бы и там остаться. Там бы до тебя не добрались. Охрана там.

– Шутишь? Какая там охрана? Фикция там одна!

Настя вспомнила полусонного охранника на проходной, страдающего одышкой сторожа в подземном гараже и женственного вида консьержа в подъезде. Самое большее, на что они были способны, так это позвонить в милицию.

– Ну не знаю, – нахмурился Юрий. – Ребята все видят, все замечают. Не скучала ты у меня дома, да? С мужчинкой ночевала, да?

– Если ты серьезно, то тебе лечиться пора. Я водителя Евгении Эдуардовны обрабатывала. Он у тебя дома ночевал. Что такое снотворное, знаешь?

– Да, если в постели жару задашь, то потом как убитый спишь.

Настя пристально посмотрела на него:

– Может, и задал он жару. А ты что, ревнуешь?

– Я?! Еще чего!

– Тогда зачем гадости говоришь?

– Я?! Гадости?! Ну спала и спала, что здесь такого? Я, вообще, зачем приехал.

– Деньги мне передать, – подсказала Настя. – Или мне как бы не причитается? Ведь не я же убийцу расколола, да?

– Да нет, причитается, двадцать тысяч, как договаривались.

– Договаривались на десять.

– Да, но я тебе не помогал, так что двадцать. Да и не в деньгах дело. Отец тебя видеть хочет. И Карина.

– Передавай им привет. Я здесь, в Москве, остаюсь, с Вадимом, разве не понятно?

– Зачем он тебе? – смущенно спросил Юрий.

– Как это зачем? – изумленно вытянулось лицо Насти. – Он мой любимый мужчина.

– Он же тебя бросил.

– Он допустил ошибку, я его простила, теперь мы снова вместе.

– И ты счастлива?

– Вполне.

– А мне кажется – не очень.

– Но это не твое дело.

Настю тяготил этот разговор. Непонятный он какой-то и совершенно неопределенный. Какое Юрию дело до ее отношений с Вадимом? Вокруг него такие красотки кружатся, столько завидных перспектив впереди. Пусть живет своей жизнью. Пусть живет жизнью, в которой ей нет и не будет места. Да она и не собирается лезть в эту жизнь. Каждому, как говорится, свое. И счастлива она с Вадимом, и тепло ей с ним, и комфортно. А Юрию она скоро помашет ручкой. Как он рассчитается с ней за работу, так и помашет. С тем, чтобы больше никогда его не видеть.

– Ну, не мое, – пожал он плечами. – Но я думаю, что нельзя доверять ему. Бросил один раз, бросит и второй.

– Все сказал?

– Да нет.

– А мне кажется – больше, чем надо, сказал.

Звонок в дверь избавил Настю от продолжения разговора. Вернулся с работы Вадим.

– Приятная новость, дорогой, – сообщила Настя. – Я в безопасности: никто меня больше не преследует.

Вадим косо глянул на Юрия:

– А это кто?

– Мой работодатель. Юрий Всеволодович. Я тебе о нем рассказывала. Приглашает меня в гости к своему отцу.

– Да? И ты поедешь?

– А ты бы меня отпустил?

– Ну, если надо.

Вадим отпускал ее. Скрепя сердце, но отпускал. А Настя хотела, чтобы он изо всех сил удерживал ее. Хотела, но... Винить его было не за что. Это даже хорошо, когда мужчина не очень ревнивый. Хорошо, но ей не нравилось. И в голове зароились подозрения. Что, если Вадим загуляет, пока она будет отсутствовать? Глупые мысли, глупые подозрения. Но ведь у мужчин есть своя логика, которую и озвучил своими устами Юрий. «Бросил один раз, бросит и второй». А второго раза Настя не переживет. Или переживет, но сначала месть. Месть! Да, это блюдо подается холодным. Сейчас у Насти все хорошо, но почему-то иногда так хочется отомстить Вадиму за прошлое. Вроде бы и забыть о том пора, а не забывается. И вряд ли когда забудется совсем. И хочется отомстить. Желание не жгучее, не навязчивое, но тем не менее...

– Не надо, – покачала она. – Никуда я не поеду. А Юрию уже пора. Ты будешь переодеваться, дорогой? В какой ресторан мы пойдем? Ты уже заказал столик?

Настя могла бы отомстить Вадиму в самом ближайшем будущем. Уехать с Юрием в усадьбу к его отцу, а там... Она видела, что парень запал на нее. Была уверенность, что при первой же возможности он постарается увлечь ее в свою постель. Она, конечно, против столь бурного развития событий. И все же согласие даст. Чтобы отомстить. Но лучше всего не искушать судьбу. И не надо никому и ни с кем мстить. Пусть Юрий уезжает, пусть увозит с собой все свои проблемы. Она сделала свое дело. И остается с Вадимом. Да иначе и быть не может.

Юрий ушел. А через два дня появился человек, который привез от него деньги, а также вещи, которые оставались в его квартире. Настя составила расписку в получении, поставила под ней свою подпись. И мысленно подвела черту под историей, в которую впуталась по воле обстоятельств. Под историей, которая помогла утешить скорбь разбитого сердца. Следствие, должно быть, продолжается – еще рано ставить точку в этой истории. Но для Насти все уже закончилось. Она снова с Вадимом, она снова живет. А Юрия она, конечно, будет вспоминать. Неплохой он все-таки парень. Даже более того. Но ей с ним не по пути. И ему тоже.

А еще через неделю она отправилась в родной город. Вадиму вдруг срочно понадобилось уехать в командировку на три дня. Она же воспользовалась этим и поехала навестить родителей. Все просто – ночь в пути, утром дома.

А днем, во второй половине, появился Юрий. Смущенная улыбка, но задорный блеск в глазах.

– Привет! Ты одна?

Он спрашивал, хотя, казалось, сам знал ответ. Как знал, что она вообще здесь.

– Одна. Как ты меня нашел?

– Да так, мимо проезжал, решил заехать. Вдруг ты дома.

Лукавил Юрий. Кто-то сообщил ему о ее приезде.

– Давай, давай, грузи! За мной что – следят?

– Да нет, – неопределенно пожал он плечами.

– А если разобраться?

– Помнишь Ольгу Максимовну? – усмехнулся он. – Здесь примерно такой же сценарий. Соседка у тебя есть, я с ней договорился, что как только, так сразу.

– И зачем тебе это?

– Да так.

– Тебе не кажется, что это вмешательство в личную жизнь?

– А если я хочу вмешиваться? В суд на меня подашь?

– И подам.

– Суд сначала пытается примирить стороны. Может, сразу помиримся?

– Да мы вроде бы и не ссорились.

– Тогда вообще вопросов нет. Отец тебя видеть хочет.

– А ты? – лукаво улыбнулась Настя.

– Ну, я уже вижу, – уклончиво пожал плечами Юрий.

– И как?

– Скажу, что лучше не бывает, решишь, что я заигрываю.

– А с чего тебе заигрывать со мной?

– Да вот и я думаю, с чего.

Настя ожидала другого ответа. Но не расстроилась. Этот другой ответ она видела в глазах Юрия. Он-то знал, зачем это ему нужно – заигрывать с ней. А если бы и не почувствовала она этого скрытого ответа, что с того? Ведь у нее есть Вадим.

– А я думаю, мы бы могли отправиться к твоему отцу.

Сборы не заняли много времени.

– Кстати, а почему ты не в Москве? – Этот вопрос она задала уже в машине.

– Здесь к экзаменам готовлюсь.

Он подвез ее ко дворцу, прямо к парадному входу. Не успела она выйти из машины, как перед ней словно из-под земли выросла Карина.

– Ну, наконец-то! – с напускной важностью изрекла она.

И тут же улыбнулась во весь рот, взяла Настю за руку, повела к озеру.

– Вы куда? – окликнул их Юрий.

Но Карина, не оборачиваясь, отмахнулась от него рукой. И просительно глянула на Настю:

– Ты сначала со мной побудь, а потом с ним, ладно?

– Разве я к нему приехала? Меня Всеволод Владимирович звал.

– Это само собой. Но ведь тебе же Юрка нравится.

– Кто тебе такое сказал?

– Что, не нравится? – сожалеюще вздохнула Карина.

– У меня жених есть. А Юра мне просто друг. Он и не должен мне нравиться.

– А ты ему нравишься. Я знаю, что нравишься. Он тут ходит как в воду опущенный.

– Фантазерка же ты. Он маму свою потерял, потому и грустит.

– Если бы только это. Нравишься ты ему. Я знаю, что говорю. А ты знаешь, что у меня самые достоверные сведения. Все, ухожу, не буду вам мешать.

Настя спиной чувствовала, что сзади к ним кто-то приближается. Думала, что это Юрий, но к ним подошел сам Всеволод Владимирович. Темная льняная рубаха навыпуск, черные джинсы. И траурные сумерки во взгляде.

– Рад видеть вас, Настя, – улыбнулся он. – Вы мне очень помогли.

Всеволод Владимирович поравнялся с ней, но продолжил движение. Они вышли на пристань, встали на то самое место, где совсем недавно он разговаривал с Евгенией Эдуардовной.

– Хотел у вас спросить, как вы догадались, что Женя обманывала меня?

– Она вас не обманывала. Она вам мстила.

– Обманывала, мстила. Мне бы и в голову не пришло.

– Потому что вы не женщина. Вас не бросали мужчины.

– Да, пожалуй.

– Я всего лишь нашла ключ к разгадке.

– Этого было достаточно. Дальше я сам. Хотите знать, что было дальше?

– Если вас не затруднит.

– Не затруднит. Кстати, мы с Еленой Васильевной вписали последние страницы в незаконченную главу моих мемуаров. Так сказать, мемуары для внутреннего пользования. Там совсем чуть-чуть, самая суть. Если хотите, можете ознакомиться.

– Хочу. Очень хочу.

– Тогда прошу.

Сокольский показал ей рукой на свой дворец, провел ее в свой кабинет, где выложил на стол папку с золотым тиснением – в ней лежала тонкая стопка машинописных листов.

Глава 12

1

Я никогда не участвовал в разборках вольных бандитов, но в зоне мне приходилось разбираться со всякими отморозками – когда на словах, но чаще на кулаках. Но в зоне я как-то не думал о том, что на воле меня ждут жена и ребенок. А в тот момент, когда мы начали сходиться с враждебной московской братвой, я вспомнил и Майю, и Юрку. Я был им нужен, но они могли меня и не дождаться. Обе стороны настроены очень решительно, у всех оружие – автоматы, ружья, ручные гранаты. И если сейчас грянет гром, то последующие за ним молнии исполосуют многих, если не всех.

Я шел бок о бок с Прохором. Он по центру, Шварц справа, я по левую руку. Мне оказывалась большая честь, но это меня вовсе не вдохновляло.

– Помнишь, как мы Совика с его ублюдками давили? – спросил Прохор.

Он нарочно задал этот вопрос, чтобы завести внутренне и себя, и меня. Но я не заводился. Я помнил все, но не хотел убивать. И тем не менее пистолет держал на боевом взводе.

Совик казался сущим пустяком по сравнению с теми мордами, которые надвигались на нас сейчас. Горящие глаза, свирепые оскалы, готовое к бою оружие. Целых четыре авторитетных рыла, а за ними чертова дюжина бойцов в кожаных куртках. Лето, жара, а эти в куртках. У древних воинов была кожаная броня, в ней они бились с врагами. И эти в кожаных доспехах – от пули они не защитят, но хоть какую-то дополнительную уверенность придадут. Я невольно поймал себя на мысли, что не отказался бы сейчас от кожанки. А еще лучше – от титанового бронежилета четвертого класса защиты.

У бандитов свои джентльменские правила. И по этим правилам бандитствующие джентльмены должны были сначала предпринять попытку договориться миром. Но, похоже, московские уже все для себя решили. И когда до впереди идущего с их стороны авторитета оставалось метров десять, открыли огонь – без предупреждения и на поражение. Нужно ли говорить, что я оказался в самом центре вражеского внимания. И Прохор со мной в самой гуще огня, и Шварц.

Прохор упал, хватаясь за простреленную шею. Шварц успел выстрелить раз-другой, прежде чем нарвался на пулю. Мне же везло. Одна пуля состригла волос с самой макушки, вторая лишь слегка опалила ухо. Но это я потом уже заметил. А в тот момент мною управляли боевые рефлексы. Не скажу, что я был отменным стрелком, но хватило того, что я не растерялся и открыл огонь. Одно только это вселило уверенность в шедших за мной пацанов. Вернее, удержало ее. И кураж они не потеряли. Нас было больше, и оружие у нас было серьезное. Но если бы мы дрогнули перед внезапным огневым шквалом, московские разорвали бы нас в клочья. Но, к нашему счастью, все вышло с точностью до наоборот. Московских убивали с расстояния, добивали в упор.

В конце концов, в живых остался только один недобиток. Это был лысый тупоносый детина с выпученными от страха глазами. Когда мы шли с противником на сближение, я видел этого в числе авторитетных москвичей. А сейчас он лежал на земле у моих ног, зажимая рукой простреленное плечо. Кто-то из наших приставил к его голове пистолет. Такой же «ТТ», как у меня. Все правильно, врага надо добивать – а то ведь рано или поздно он нанесет удар в спину. Но мой внутренний голос противился этой резне, требовал остановиться.

– Не на-адо-о! – взвыл лысый.

– Надо, – злобно ухмыльнулся его палач, смахивая свободной рукой пот со лба.

– Не сможешь, – покачал я головой, глядя на него.

– Не смогу?! Да влет!

Он нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало.

– Чо за хрень! – возмутился браток.

– Это знак, – сказал я. – Значит, не судьба. Пусть живет.

– Ты сказал? – с напором на «ты» резко спросил браток.

– Да, я сказал.

Видимо, самоуверенности во мне было хоть отбавляй. Потому парень и дал слабину.

– Ну, если ты...

По сути, это было признанием моего авторитета.

Браток отвел в сторону пистолет и снова нажал на спусковой крючок. Громыхнул выстрел, пуля с разлету вгрызлась в сухую землю.

– Ничего не понимаю.

– Из «ТТ» в упор не стреляют, – нравоучительно сказал я. – Механика здесь на коротком ходе ствола.

Дальше развивать свою мысль я не стал. Не до того. Да и не мог я оставаться на этом месте – помилованный враг обделался со страха, и сейчас от него нещадно смердило.

Прохор был скорее жив, чем мертв. Пуля впилась ему в шею, не задев артерию и кадык. И шейные позвонки тоже, похоже, не пострадали. Шварцу повезло меньше. Автоматная пуля так разворотила ему живот, что кишки вывалились наружу. А у нас, как назло, ни обезболивающих, ни перевязочного материала. Впрочем, обезболивающее нашлось: кто-то дал Шварцу пожевать «соломки» – сухих маковых головок. Но, разумеется, положения это не спасло. Нужен был врач.

Лысого отпустили с твердым наказом предупредить своих, что дорога в Электроцинк заказана. Я лично заявил, что всех варягов со стороны мы будем мочить без всяких «стрелок» и разборок. Заявил на полном серьезе, хотя ничуть не хотел убивать.

Раненых мы свезли в один дом, я послал людей в больницу за врачами. Если у Магомета нет возможности идти к горе, гора должна была сама приползти к нему. Врачей привезли, требуемые инструменты и оборудование подвозили по мере надобности. Я решал, я распоряжался, я рулил всей бандитской командой, до которой мне еще сегодня утром не было никакого дела. И братва слушалась меня. И вовсе не потому, что я мотал срок вместе с Прохором. Он приблизил меня к себе, но этого было мало. Нужно было на деле доказывать свою состоятельность. И я доказал, чему, надо сказать, вовсе не был рад. Но не все в команде воспринимали меня всерьез, многие держали меня за временщика. Впрочем, я и не пытался укрепить свою, в общем-то, призрачную власть. Да и Прохор скоро встал на ноги, взял бразды правления в свои руки. А я остался при нем «министром экономики».

2

Прохора хоронили с почестями. В эксклюзивном цинковом гробу, сверху отделанном красным деревом. Можно было обойтись без цинка, но Прохор сам завещал именно такой гроб. Ведь вся наша сила, все наше финансовое и моральное могущество держалось на цинке, который производил подконтрольный нам комбинат.

Комбинат остался, но Прохора больше нет. Сколько крутых разборок было на его счету, из скольких передряг он выходил с честью. Казалось бы, наступили более-менее спокойные времена. Комбинат с потрохами наш, конкурентов задавили, считай, на всех уровнях, деньги рекой текут в карман. Жить бы да радоваться. Ан нет, какие-то залетные отморозки нарисовались, шпана подзаборная, абсолютно ничего серьезного. Прохор таких всегда в два счета делал. И в этот раз бы сделал, если бы отнесся к ним чуточку посерьезней. На рожон полез, без подстраховки, на характер пацанов хотел взять. У тех и силы-то не было, одна беспредельная борзота. Увы, но этого вполне хватило для того, чтобы сделать один-единственный выстрел из «нагана». Отморозков засим смешали с дерьмом, ни один не уцелел, но от этого не легче. Прохор лежал в гробу как живой. Как будто отдохнуть прилег. Набальзамированный, наштукатуренный и во лбу замазка, неприметная для глаза и скрывающая небольшую дырочку. А в затылке дырища. Нет больше Прохора. И никогда уже не будет. Осталась только память о нем.

И дольше всех эту память будет хранить моя родная сестра. Лена три года жила с ним, родила от него дочь. Прохор любил ее, доверял ей, как самому себе, но так и не заключил с ней официальный брак. Не хотел афишировать перед законом свои с ней отношения, не хотел, чтобы она пострадала в случае его ареста. А состояние свое он ей оставил еще при жизни. Весь пакет акций, которым он владел, был оформлен на Лену.

Надо сказать, что и я не остался у разбитого корыта. Не за «спасибо» же я работал на Прохора, а если точнее, то на самого себя. Мой пакет акций не превышал восьми процентов, но я уже знал, как увеличить его. Как знал, что обязательно воспользуюсь представившейся мне возможностью. Мне бы не хотелось об этом говорить, но смерть Прохора развязывала мне руки. Если раньше я мог рулить заводом только из-за его спины, то сейчас мог управлять ситуацией напрямую. Да и в бригаде я теперь становился самым авторитетным боссом. Но меня сейчас это не очень-то и радовало. Не желал я Прохору смерти, и сейчас мне было по-настоящему больно.

Прохора всегда прельщали большие высоты. Он многого достиг, но вражеская пуля опустила его на два метра ниже земли. Такая вот она, эта жизнь. К чему-то стремишься, куда-то летишь стремглав, все выше, выше, а потом бац – и нет ничего, только вечная холодная тьма. Может, и не надо ни к чему стремиться. Это же известная истина: чем ближе к солнцу, тем больше опасность опалить свои крылья. Икар вон как с высоты звезданулся. Да и Прохор уже отлетал свое.

Майя мягко взяла меня под локоток.

– Обещай мне, что с тобой никогда ничего не случится! – требовательно, но со слезами на глазах сказала она.

Она любила меня. Любила так, что иногда я начинал мнить себя недостойным этой любви. А иногда мне казалось, что в этой любви скрыт какой-то подвох. На самом же деле никакого подвоха не было. Она просто любила меня, несмотря ни на что. И я любил ее. Даже не изменял. Ну, почти.

Я глянул на Майю, и меня вдруг охватила внезапная тревога.

– Лишь бы с тобой ничего не случилось.

– Что со мной может случиться? Под пулями я не хожу.

– Я тоже не хожу. Давно уже не хожу.

Какие могли быть пули, когда я давно сменил кожаную куртку на строгий костюм. И заседал я не в кафе и барах, а в офисе весьма солидной фирмы. И целый штат помощников в белых воротничках. И у Прохора был свой офис, он официально занимал пост генерального директора частного охранного предприятия, в сферу влияния которого входил металлургический комбинат со всеми своими потрохами. И Прохор уже стал забывать, что такое разборки. Но ведь появились же отморозки. А ведь мог появиться и киллер – по мою и его душу. Интерес к заводу проявляют очень серьезные структуры. Как бы не вспыхнула очередная война.

– Я очень за тебя боюсь.

Майя крепко вцепилась в мою руку.

– Ты знаешь, я тоже за себя боюсь, – признался я. И тут же уточнил: – Боюсь, когда думаю о тебе и Юрке.

На следующий день я повез ее на развалины графской усадьбы. Это действительно были самые настоящие развалины. То, что я видел здесь семь лет назад, и то, что я застал сейчас, отличалось одно от другого, как современный стадион «Маракана» в Бразилии от руин римского цирка в Испании. Бесхозный дворец откровенно растаскивался на стройматериалы, но я собирался положить этому конец.

– Через три года здесь будет город-сад, – в манере Маяковского отчеканил я.

– Зачем? – нахмурилась Майя.

– Как зачем? Это мое родовое гнездо, и я его покупаю.

– Ты собираешься здесь жить?

– Э-э, вещи собирать еще рано, – улыбнулся я. – Но жить мы здесь будем. Слышишь – мы здесь будем жить.

– Я не люблю это место, – удивила меня Майя.

– Почему?

– Я знаю, это звучит глупо, но я чувствую здесь присутствие Жени.

– Это звучит не глупо. Это звучит очень-очень глупо. И не будем об этом.

Целью восстановить усадьбу я задался давно. А сейчас у меня еще были и возможности – и с деньгами все в порядке, и с чиновниками все на мази. Да и закон соответствующий появился, который разрешал приватизировать усадьбы. А Майя пусть думает что хочет. Здесь будет «город-сад», и никуда она не денется.

* * *

Я влез в долги, я потратил уйму сил и сжег массу нервных клеток, но добился своего. Графская усадьба, мое родовое гнездо, обрело, казалось, утраченный навсегда, прежний вид. Дворец, считай, отстроили заново, подняли из руин архитектурно-парковый ансамбль. Четыре года понадобилось этому фениксу, чтобы возродиться из пепла. И вот все позади, пора праздновать новоселье.

– Спасибо тебе, брат! – Я крепко пожал руку своему другу Витьке Стогову.

Сначала он просто присматривал за строительством, затем возглавил процесс. Душу в это дело вложил.

– Да ладно, чего уж там, – растроганно махнул рукой Витька.

Когда-то я обещал себе поставить его на ноги. И я сдержал свое слово. Поставил его на ноги – и в прямом, и в фигуральном смысле. Протез у него английский, за работу свою реальные деньги получает. Все хорошо у него. Да и мне грех жаловаться. Все-таки добился я своего – расширил свою долю в уставном капитале комбината. У меня свой пакет акций, у Лены – свой, а все вместе – пятьдесят четыре процента, контрольный пакет. Сколько проблем было, сколько подковерной возни – борьба за влияние, противостояние сил и нервов. Но все уже позади. Комбинат в руках надежной и слаженной команды топ-менеджеров, дела движутся в правильном направлении. Ну а меня эта суета вокруг цинка уже порядком достала. Всех денег не заработаешь, а жизнь одна.

Мои предки занимались лесом и сельским хозяйством, на том и стояли. Лес я оставил в покое, а за сельское хозяйство решил взяться основательно. И определил Витьке, то бишь Виктору Алексеевичу, новый фронт работ. Пусть развивает аграрную сферу обретенного имения, благо что земли навалом. И я этим делом буду заниматься. Оно хоть и не прибыльное, но спокойное. А за металл пусть гибнут другие.

Я нарочно держал Майю в стороне от восстановительно-реставрационных работ. Да они, если честно, мало ее интересовали. Или она только делала вид, что ей все равно. У нас был отличный загородный дом, там мы и жили, всем в нашей жизни она была довольна. Но в конце концов настал тот знаменательный момент, когда я привез ее в усадьбу, показал дворец.

– Этого не может быть! – ахнула она.

Другой реакции я и не ожидал. Но думал, что за первым всплеском ярких эмоций может последовать второй, но уже мрачный. Я же знал, почему Майе не нравилось это место.

– Тебе нравится?

– Не то слово.

Я отвел ее в нашу спальню. Огромная светлая комната в мягких теплых тонах.

– Превосходно!

Мы осмотрели весь дом. Я даже провел ее в южный флигель. Все ремонтные работы там были завершены, но комнаты были совершенно пусты. Запах свежей краски создавал ощущение обновленной жизни. И настроение у Майи соответствующее, она улыбалась, светилась изнутри и снаружи. Очередь дошла до комнаты, где мы когда-то спасались от привидений – я с Женей, Макар с Люськой. Привидениями здесь и не пахло, но Майе могло показаться, что здесь до сих пор витает Женькин дух. Может, и показалось, но она ничем не выдала себя. Зато я сам выдал себя.

– Ты говорила, тебе здесь не нравится, – уже когда вышли, сказал я.

Майя стояла у фонтана, подставляя руку под падающую струйку. Водная взвесь оседала на лице и на одежде, но она, казалось, этого не замечала.

– Если ты хочешь испортить мне настроение, зря стараешься, – еще шире улыбнулась она.

– Да нет, не хочу. Просто ты про Женю что-то говорила.

– Заметь, ты сам завел этот разговор. Не боюсь я твою Женю. Уже не боюсь. И ты ее не боишься. И не думаешь о ней. А если думаешь, то как о чем-то далеком.

Иногда мне казалось, что Майя видит меня насквозь. Я знал, что существует жесткое рентгеновское излучение. Говоря образно, Майя обладала рентгеновским излучением, но нежным, мягким. Не скажу, что она была мягкой, покладистой женщиной, но она никогда не лезла мне в душу, не пыталась контролировать меня. Не лезла ко мне в душу, но все про нее знала. Одно слово – умная и все понимающая женщина. С тех пор как я отмотал свой первый и, надеюсь, единственный срок, мне ни разу не пришлось пожалеть о том, что мы так и не развелись с ней. Нам хорошо было вместе, и я мог сказать об этом с уверенностью и за себя, и за нее. Действительно, если я и думал о Жене, то как о чем-то далеком. У меня были возможности найти ее, навести справки о ней. Но я даже не пытался ее искать. Ни к чему это. Майя устраивала меня по всем статьям, мы вместе растили нашего сына. Нашего сына, моего. Юрка действительно был моим сыном. Специальная экспертиза подтвердила. Каюсь, грешен. Зато спокоен. И покойного Игорька вспоминаю даже реже, чем Женю.

– Не боюсь я твою Женю, – повторила Майя. – И не думаю о ней.

Она не думала. Но верхняя часть одежды уже вся мокрая от воды, с лица стекают крупные капли.

– И не думай.

Я привлек Майю к себе:

– Думай только о нас. И я думаю только о нас. Мы будем жить здесь. В заводские дела я больше не лезу, проблемы не решаю. Будем жить здесь спокойно. Будем выращивать хлеб.

– Выращивать хлеб? – чуточку удивленно спросила она.

– Если б мы жили где-нибудь в Луизиане и у нас были бы чернокожие рабы, возможно, нам бы стоило заняться выращиванием хлопка. Но мы в России, у нас нет рабов, и мы будем выращивать хлеб, как это делали мои предки.

– Хлеб – символ жизни, – кивнула Майя. – И звучит так тепло и мягко. Мы будем жить здесь, мы будем выращивать хлеб. Ты даже не представляешь, как я счастлива.

Я смотрел в ее в глаза и не видел ни малейшего лукавства. Давно прошли те времена, когда Майя казалась мне воплощением легкомыслия и непостоянства. Она давно была серьезной женщиной – изысканной, ухоженной, но по-домашнему уютной. И, конечно же, любимой.

3

Я не мог поверить своим глазам. Майя вошла в библиотеку, а вслед за ней туда шмыгнул Макс, телохранитель моей племянницы. Огляделся по сторонам, как будто опасался посторонних глаз, и шмыгнул. А глаза были – «глазок» скрытой видеокамеры. Сама библиотека не просматривалась. И оставалось только догадываться, что Макс и Майя там делали.

– Первым вышел Макс. Через сорок две минуты, – бесстрастно сказал Гриша Хомутов. – Майя Дмитриевна покинула библиотеку через тридцать четыре минуты после этого.

Грише я доверял на все сто. И знал, что он никогда и никому не расскажет про этот инцидент. Даже под пытками не расскажет. Неоднократно убеждался в его преданности и непробиваемой крепости характера. Никому ничего не скажет. Но мне хватало того, что перед ним самим я чувствовал себя неловко. Кресло подо мной, казалось, превратилось в раскаленную сковородку.

– Я понимаю, что это не мое дело, но я обязан был доложить, – сказал он, безразлично глядя прямо перед собой.

– Это твое дело, Николаич, твое. Ты обязан выявлять предателей. Даже если это моя дражайшая супруга. Выпить хочешь?

Хомутов не пил вообще. Исключение делал лишь для меня. Да я и сам тянулся к бутылке в очень редких случаях. По праздникам мог выпить вина, а крепких напитков избегал. Но сейчас был как раз такой случай, когда возникшая пустота в нервах требовала крепкой высокоградусной заливки.

Мы выпили, но напряжения с меня это не сняло.

– Не хотел тебе говорить, но этот Макс уже подбивал клинья к Майе, – сказал Гриша. – Взгляды, мимика. Он вообще большой бабник.

– Так какого черта ты его держишь? – возмутился я.

– Специалист он хороший. Стреляет отлично, в рукопашном бою большой мастер. Но если скажешь, уберу.

– Скажу.

– В каком варианте?

– Пусть живет. Пинка под зад, и пошел к черту. Но сначала я с ним поговорю.

Но поговорить я с Максом не смог. Хомутов отправил за ним человека, его долго искали, но не нашли. А в библиотеку заглянуть никто не догадался. Поэтому я сам отправился туда.

Майя была одна – сидела за столом и собственными руками вправляла какую-то старую потрепанную книгу в новенький стандартный переплет. Когда-то стеллажи графской библиотеки ломились от книг. Но вся эта книжная сокровищница сгорела дотла еще в семнадцатом году. Майя же захотела если не восстановить, то наполнить библиотеку до нужного уровня. Устроила самую настоящую охоту за книжными раритетами. Само собой, я поощрял это ее увлечение и денег не жалел. Не надо было этого делать. Померк ее ангельский облик, я снова готов был навесить на нее постыдный ярлык, а на себя – ветвистые рога. В Москву она ездила – букинистические магазины, выставки редких изданий, антикварные аукционы. И все это бесконтрольно. Возможно, любовник у нее там, в Москве. Раньше я и мысли о том допустить не мог. Зато сейчас мысль об измене напрашивалась сама.

– Ну и чем ты тут занимаешься? – спросил я.

Майя сидела лицом к окну и боком ко мне. Услышала меня, вскинула встревоженно-удивленный взгляд.

– Вальтер Скотт, «Офицер, или Война Монтроза», типография Кузнецова, восемьсот двадцать четвертый год. Этой книге цены нет.

– А где просто скот? – спросил я.

– Извини, но я тебя не понимаю. И что за тон? – возмущенно спросила она.

– Макс где?

– Какой Макс?

– А с которым у тебя шуры-муры.

– Ты пьян?

– Сегодня утром ты была здесь. И он здесь был. Почти час вы были вместе. Чем вы тут занимались?

– Не было тут никакого Макса.

– Ну-у, коне-ечно! Могла бы сказать, что он помогал тебе книги расставлять.

– Я повторяю: не было здесь никакого Макса!

– Где ты его прячешь?

– Я?! Его прячу? Ты с ума сошел!

Но я не обращал внимания на бурные эмоции жены. Я обошел все комнаты, заглянул за каждый стеллаж.

Первый стеллаж, заполненный книгами, находился у самой двери. Если бы Макс тихонько зашел в библиотеку, спрятался за ним, Майя бы могла его не заметить. Но зачем ему было здесь прятаться? Да и шел он сюда с таким видом, как будто он кот, а здесь сметаной намазано. Нет, он сюда не прятаться приходил.

– Может, ты все-таки объяснишь мне, что происходит? – потребовала Майя.

– Макс у тебя сегодня здесь был. Видеокамера все зафиксировала. Хотел бы я знать, чем вы тут сорок две минуты занимались!

– Я еще раз повторяю, что не было здесь никакого Макса!

Майя смотрела на меня кристально чистыми и честными глазами. Ей хотелось верить. Но я не верил.

– Ты всегда нравилась мужчинам. И ты всегда говорила мне о тех, кто пытался к тебе приставать. Наверное, не всегда. И сейчас не говоришь. Смотри, узнаю, убью! – пригрозил я и быстрым, порывистым шагом вышел из комнаты.

Макса так и не нашли. Хомутов сказал, что он почуял запах жареного и потому сбежал. Я ему поверил. А жене верить не собирался. Но и наказывать ее не спешил. Зато она сама меня наказала – не пришла ночевать в нашу общую спальню, осталась в своей комнате. Да я бы еще и не впустил ее в нашу общую постель.

Я не помню, сколько виски выпил, но заснул таким крепким сном, что утром меня едва разбудили.

– У нас проблема, – мрачно изрек Гриша. – Майя исчезла. И, судя по всему, не одна. Ночью около двух часов видеонаблюдение полетело. Начали искать неисправность – обнаружили перерезанный кабель. И еще лодка с пристани исчезла.

– Так лодка исчезла или Майя?

– И Майя Дмитриевна, и лодка. А провод мог Макс перерезать. Он все здесь знает.

– Хочешь сказать, что они вместе сбежали?

– Не хотелось бы так думать, но...

– И куда они денутся?

– Не знаю.

– Откуда он вообще, этот Макс?

– Ты же должен знать. Из Электроцинка. Успел в «Динорнисе» поработать.

Так называлась охранная фирма, которой в свое время рулил незабвенный Прохор. Динорнис – самая крупная хищная птица, истребленная совсем недавно, в восемнадцатом веке. Вымерший род хищных птиц. И охранная фирма «Динорнис» тоже приказала долго жить. Еще пять лет назад медным тазом накрылась. Мне она стала не нужна, и новая команда заводских топ-менеджеров с удовольствием ее сожрала. Над комбинатом да и над самим Электроцинком давно уже дуют чужие ветра, но меня они мало колышут. У меня свой мир – уютный и надежный. Был уютный, пока Майя снова не ударила меня под дых – как всегда, сделала это с присущим ей коварством и неожиданно.

– Родственники, знакомые есть? – спросил я.

– Есть, – кивнул Хомутов. – Будем работать.

Как и что делать, он знал и без меня. Но я был им страшно недоволен. Как же так – проморгал сначала какого-то охранника, а затем и Майю.

– На лодке, говоришь, ушла, – задумчиво изрек я. – Куда?

– Не знаю.

– А что ты знаешь? В Луковке она может быть. Бабка там одна есть.

– Знаю. Все варианты отработаем.

– Так работай! Давай, давай!

В этот раз я не предложил Грише выпить, зато сам налег на виски.

Угнанную лодку нашли в Луковке. Оказывается, я правильно выбрал направление. Но у бабки Мариши Майи не оказалось. На всякий случай Хомутов установил слежку за домом. И эта слежка принесла неожиданный результат.

Было уже поздно, я собирался ложиться спать, когда ко мне в комнату ворвался Хомутов. Обычно невозмутимый, в тот момент он не мог скрыть своего волнения.

– Нашли! – громким шепотом сообщил он. – В Луковке!

– Где они? Я хочу их видеть!

– Ехать надо. Сами они не смогут.

Я понял, что произошло нечто экстраординарное. И убедился в том на месте, где все случилось. Это был двухэтажный коттедж в современном стиле. Очень сильно воняло газом. В комнате рядом с кухней на постели в обнимку лежали Майя и Макс. Оба голые. И выражения лиц у них такие, как будто они только что заснули. Но было видно, что «спали» они так не меньше суток. Явственно проступившие трупные пятна на их телах свидетельствовали о том, что для них в этой жизни все уже позади. И не боялись они меня.

– Ячменев догадался, – тихо сказал Хомутов. – Ночь, в доме вроде бы никого, а свет горит. И собаки нет. Перелез через забор, дверь открыта. Газом сильно пахло. Газом отравились. Холодно, отопление не работает, конфорки зажгли, а они потухли. Хотя печка вроде неплохая. В общем, следствие разберется.

Я удивленно глянул на Гришу.

– Ты хоть понял, что сказал? Какое, на хрен, следствие? Ты хочешь, чтобы все знали, какая шлюха моя жена?

– А что делать?

– Закопать. И рот всем на замок.

Пусть Майя считается без вести пропавшей. Пусть Юрка думает, что мать жива, пусть надеется. Но я-то буду знать, что Майя уже никогда не предаст меня.

4

Без малого двадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз видел Эдуарда Станиславовича. Он сильно изменился, постарел, стал дряхлым, немощным. Но все равно я его узнал.

С контрольно-пропускного пункта мне сообщили, что ко мне на прием просится бывший директор краеведческого музея. Мне даже объяснять ничего не пришлось, я и без того понял, кто ко мне пожаловал.

– Как ваше здоровье, Эдуард Станиславович? – радушно спросил я.

– Плохо, – невесело вздохнул он. – Чувствую, скоро уже.

– Да ладно, еще меня переживете.

– Ну уж, – немощно улыбнулся старик. – Вот хочу глянуть, как ты здесь все обустроил. Слышал я много, но лучше один раз увидеть.

Я организовал Эдуарду Станиславовичу экскурсию по усадьбе. Он остался доволен.

– Не совсем то, что было раньше. Но мне кажется, что сейчас гораздо лучше.

Он уже собирался уходить, когда я спросил про Женю.

– А что Женя? – вяло пожал плечами старик. – В Москве живет Женя. В гости вот ее скоро жду.

– Вы мне телефон свой оставьте. Я ей позвоню.

Жене я не только позвонил, но и встретился с ней.

В отличие от своего отца, она почти не изменилась. Стала взрослей, но если и постарела, то совсем чуть-чуть. Так же, как и Майя, она тщательно ухаживала за собой, омолаживалась в меру сил и возможностей. А возможности эти, судя по ее костюму от-кутюр, были весьма и весьма. Чувствовалось, что неплохо Женя жила без меня – в материальном плане. Легкая поверхностная грусть и тоска на самом дне глаз наводили на мысль, что в личной жизни у нее, напротив, не все ладно.

– Знаешь, у меня в гостях был твой отец, – сказал я, чтобы завести разговор.

– Знаю, он давно хотел твой дом посмотреть. Хотел, да я не разрешала.

– Почему?

– Не хотела напоминать о себе, вот почему. А сейчас разрешила. Теперь тебе уже все равно. Сколько лет прошло, быльем все поросло.

Женя была все так же красива и еще гораздо более сексуально притягательна, чем прежде. Такая же изысканная и утонченная, как Майя.

– Ну почему же. Ты замужем?

– Нет. И не была. Мне это неинтересно. А ведь уже тридцать девять лет.

– Мне еще больше, – натянуто улыбнулся я.

– Ты мужчина, тебе легче. Как Майя поживает?

– Мы расстались.

Я бы не сказал, что Женя обрадовалась, но и не расстроилась. И тоска в глубине глаз вдруг исчезла – как будто растворилась.

– Твой отец у меня уже был. Теперь твоя очередь, – сказал я.

Женя пожала плечами:

– Почему бы и нет?

Я посадил ее в свой лимузин, как бы случайно притерся к ней. Но она отодвинулась от меня. И сделала это мягко, без суеты, так, как будто даже и не заметила ничего.

– Вино? Шампанское? – спросил я.

Водитель далеко, за перегородкой из тонированного стекла. В салоне мы одни, а машина идет мягко, почти бесшумно. И боковой диван такой длинный, широкий. Иногда на нас с Майей находило, иногда мы, уединившись, использовали этот диван по его пикантному предназначению. Сейчас то же самое мы могли проделать с Женей. В конце концов мы взрослые люди, к тому же я свободный человек. Нет у меня никаких обязательств перед Майей. Я внимательно посмотрел на Женю и понял, что она еще не готова. Да и ни к чему гнать коней, если впереди целая жизнь.

Жене очень понравился мой дом. Да и не мог не понравиться. И неудивительно, что ей жуть как захотелось жить в нем. Это я понял по ее взгляду. Если бы между нами ничего не было, если бы мы не знали друг друга прежде, я бы сделал вид, что не заметил ее жгучий интерес к моему дворцу. Но я обратил на это внимание. И намекнул, что у нее есть возможность стать хозяйкой этого дома. А почему нет? Разве ж я не любил ее все эти годы? Разве ж я не виноват перед ней? Мы начнем все заново, мы построим новую жизнь, где не будет места постыдным воспоминаниям о предательстве Майи.

Я приказал подготовить для нее апартаменты, где еще два года назад жила моя мама. Мамы больше нет, царствие ей небесное. Она любила Женю, и я надеялся, что ее душа не воспротивится моему решению. И ужин я распорядился принести к ней в комнату. Я прекрасно понимал, что мое поведение вызовет шквал слухов и сплетен среди прислуги. Но, признаться, мне было все равно. Не я предавал Майю, и не мне перед ней виниться.

Вечером мы с Женей отправились на яхту, которую я заказал давно, но получил совсем недавно. Она изъявила желание остаться на ней. Ее угнетали адресованные ей косые, недовольные взгляды прислуги.

Была яхта, было небольшое путешествие по ночному озеру, была роскошная спальная каюта. Проснулись мы с ней в одной постели. И это было воспринято как доброе предзнаменование на будущее.

Но через несколько дней появилось предзнаменование из настоящего. Меня атаковал мой родной сын. Каким-то образом он узнал, что я живу в нашем общем доме с чужой женщиной, бросил все и немедленно примчался по мою душу из Москвы. Разговор был не из приятных. Я не смог убедить сына в том, что поступаю правильно. Он психанул, сел в машину и был таков. Еще и воспитательницу моей племянницы прихватил.

– Увы, я пришлась не ко двору, – в расстроенных чувствах сказала Женя.

– Ерунда, все утрясется. Нужно время.

– Да, нужно время.

Ночь мы провели вместе, а рано утром на моем вертолете отправились в Москву. Там я оставил Женю, на время, и вернул сына – хотелось бы, чтобы навсегда.

5

Юра не скрывал своего злорадства.

– Ну и где твоя Евгения свет Эдуардовна? – язвительно спросил он.

Мне совсем не понравился его тон. Но я должен был сделать скидку на обстоятельства. Сын остро переживал гибель своей матери. И Женю терпеть не мог – как будто она была повинна в смерти Майи.

– В Москве, – стараясь держать себя в рамках, сказал я.

Признаться, далось мне это нелегко. Нервы на пределе, голова чугунная. И все из-за того, что люди Хомутова не очень хорошо спрятали трупы. И воспитательница Карины смогла выйти на след беглецов. Разбор полетов последовал незамедлительно. Этим делом заинтересовалась Москва. Беседы, допросы, следственные действия. Как будто это я убил Майю. А вели дело зубастые московские следаки, они уже вгрызлись мне в палец в попытке отхватить всю руку. Кому-то явно хотелось отправить меня за решетку. Я даже догадывался, кому.

– Когда к себе позовешь? – в том же непозволительном тоне спросил Юра.

– Когда надо, тогда и позову!

– Даже если это она убила маму, да?

– Она здесь ни при чем.

– Да? А это что такое?

Юра выложил передо мной на стол несколько фотоснимков не очень хорошего качества. На каждом – по одному ювелирному изделию. Некоторые из них я узнал. Перстни, кулон и браслет из ларца с фамильными драгоценностями.

– Откуда это у тебя?

– У меня? У меня только фотки! А кольца эти у твоей любимой Жени! Настя их нашла. У нее в квартире. И сфотографировала.

– И ты ей веришь? – нахмурился я.

Против Насти я ничего, в общем-то, не имел. Но и верить ей не желал. На святое покусилась.

– Верю! Мы вместе с ней были у Ольги Максимовны. Да, у той самой, которая тебя маме сдала. Она бы не стала тебя сдавать, если бы не Женя. Она Ольгу Максимовну подговорила, она тебя с мамой рассорила. От нее все беды. Хочешь, давай съездим к Ольге Максимовне, она в доме престарелых – все расскажет.

– Но этого не может быть! – мотнул я головой.

– Может! Твоя Женя тебе мстит! Она и с мамой тебя рассорила, и ограбление подстроила.

Юра рассказывал, рассказывал, но я ему не верил. Сначала не верил, а потом меня стали одолевать сомнения.

Тогда, в восемьдесят седьмом году, в поезде Ольга Максимовна едва на меня взглянула. Возможно, даже и не поняла, кто я такой. Но я сказал о ней Жене. А та могла воспользоваться ситуацией, чтобы разлучить меня с Майей. И если так, то она фактически добилась своего.

А драгоценности... Ведь Женя появилась лишь после того, как я нашел клад. Встретился с ее отцом, проговорился про конюшни, он сказал об этом Жене, та сделала соответствующие выводы. А я не скрывал от нее, что нашел клад. Отец, Эдуард Станиславович... А ведь неспроста он нарисовался в настоящем. Что, если Женя попросила его навестить меня? Возможно, она знала о гибели Майи, возможно, рассчитывала на освободившееся место.

Я вызвал к себе Хомутова и попросил Юру рассказать ему обо всем, что он узнал от Насти. И машина закрутилась. Первым делом я навестил Эдуарда Станиславовича, слово за слово – вытянул из него правду. Да, это Женя попросила его съездить ко мне в усадьбу.

Следователи из Москвы не сразу поверили в новорожденную версию. Да я и сам, признаться, верил в нее с большим трудом. Невозможно было представить Женю в образе коварной Гарпии. Но к делу подключились могущественные силы, и я опомниться не успел, как получил сообщение о том, что упоминаемый Настей Гоша задержан при попытке покинуть Россию. Взяли и его помощников. Один из них раскололся.

Гоше предъявили обвинение, закрыли в Бутырке. По закону я мог встретиться с ним только в порядке обычного свидания. Но я задействовал свои связи, и мне позволили встретиться с ним в помещении для допросов. Хотелось заглянуть в глаза человеку, который так долго и подло гадил мне. Ведь из-за него же я мотал срок длиною в четыре года.

Каково же было мое удивление, когда в этом человеке я узнал того самого лысого выродка, которого не добили на той первой моей разборке. Я был виноват в том, что он ушел оттуда живым. Я был виноват перед Майей.

Я долго и в упор смотрел на этого подонка. Смотрел, пока он не отвел в сторону свои подлые глаза.

– Тогда, с тобой, мне пришлось изменить своему главному правилу, – медленно, с расстановкой произнес я. – Нельзя оставлять врага за спиной. А я оставил. За то и поплатился. Ты убил мою жену. Ты осиротил моего сына. Я знаю, ты все отрицаешь. Но зря стараешься. Тебя убьют здесь, и очень скоро. Это я тебе обещаю.

Я продолжал давить на него убийственным взглядом. Гоша сжался в комок. Он знал, что я в состоянии осуществить свою угрозу. Ну а жить ему хотелось. Я же знал, что он здесь, в Москве, как говорится, при делах. Свой бизнес, своя зондеркоманда, кое-какой авторитет в определенных кругах. За него хлопотали, за него подписывались. Но это ему не поможет, если я возьмусь за него со всей серьезностью. А я возьмусь.

– Это не я. Это все Женька, – жалко пробормотал он.

– Не ври. Ты свел со мной старые счеты. Какие счеты, урод? Я тебе жизнь спас, а ты...

– Прости! Женька заставила!

– Пусть Женька. Майя мне изменяла?

– Нет. Подстава это.

– Макс на тебя работал?

– Да. Его тоже подставили. В Москве. Телку ему подогнали, в казино затащили, в долг дали. Короче, долг – дело святое, пришлось отрабатывать. Я, если честно, не верил, что у него получится. Но все срослось.

– Как он Майю уговорил?

– Да никто не уговаривал. Укол сделал, на плечах к лодке вынес. Пока ваши там барахтались, он все дела сделал. А потом его самого укололи, наши. Ну а потом газ пустили. Если б не Женька, я б за это не взялся.

– Хорошо, когда есть на кого свалить. Налет на мою квартиру – твоя работа?

– Моя. Под Игорька работали.

Никогда не забыть мне ту сцену. Я лежу на полу со связанными руками, мать и сестра тоже в путах. «Игорь, все путем». А Игорьком там и не пахло. Подставили пацана.

– А сделали его как?

– Да просто. Он сам дверь открыл. А в твою хату Женька дверь открыла. И на рыжье навела, да. Ничего не осталось, так, несколько цацек.

– Где она сейчас?

– Есть адресок. Там она.

Адрес я записал. Не сводя с Гоши злых глаз, поднялся со стула.

– Из-за тебя срок отмотал, из-за тебя жену потерял. Не жилец ты на этом свете. Не жилец.

Все, разговор закончен. Я узнал, что мне было нужно. Прощать этого подлеца я не собирался.

Женю я видеть не хотел. Да, я в свое время провинился перед ней, но то, что сотворила со мной она, легко перевешивало тяжесть моей вины. Но как бы то ни было, я скрыл от следствия адрес, который сообщил мне Гоша. И сам отправился к ней. Взял с собой только Хомутова и двух надежных парней из его обоймы.

Невзрачная пятиэтажка в Марьино, провонявший мочой подъезд, облупленная краска фанерной двери, примитивный замок. А у нас нашлась примитивная отмычка, с помощью которой Гриша в два счета вскрыл дверь.

Женя сидела в кресле перед телевизором. Столик перед ней, на нем бутылка «Хеннесси», нарезанный лимон. Она спокойно повернула ко мне голову, ядовито усмехнулась:

– Пришел?

– Пришел. А ты ждала?

– Если честно, не очень.

– Если честно. И часто ты врешь, если так говоришь?

– Часто. С тех пор, как ты меня бросил, часто. Ты знаешь, как я жила с тех пор, а? Я нормальная была, в любовь верила. А ты растоптал мою любовь! Я в Москву уехала. Забыть тебя думала. Забыла. Как во все тяжкие ударилась, так и забыла. Я проституткой стала. Про-сти-тут-кой! Из-за тебя!!! А ты знаешь, что это такое, а? Это болото. Спасибо Гоше, вытянул. А тебя любить продолжала, дура. Увидела тебя тогда в поезде. Сначала убить хотела. Потом поняла, что не смогу. Растаяла, сопли распустила. От самой себя тошнило!

– А как гадость мне сделала, так полегчало, да?

– Знаешь, да, полегчало. А когда узнала, что Майка тебя бросила, так совсем хорошо стало. Ты из Афгана пришел – не лицо, а морда. Вот когда снова затошнило. Ничего, пересилила себя. Зато золотишком разжилась. Дело собственное открыла. Извини, благодарить тебя не стала!

Меня покоробила гримаса отвращения, с какой она сказала «морда». Сейчас у меня с лицом все нормально. Еще в девяносто пятом сделал себе пластическую операцию. А ведь Женя целовала мое изуродованное лицо, спала со мной. «Пересилила себя». А Майя себя не пересиливала. Ее не тошнило от моей уродливой физиономии. Потому что она любила меня. По-настоящему любила меня. И в горе любила даже больше, чем в радости. Никто и никогда не будет меня так любить, как Майя. Никто и никогда. Нет больше Майи. И все из-за этой суки, которая сейчас смотрела на меня с ненавистью.

– Ну почему же, ты меня с лихвой отблагодарила. Я твою благодарность четыре года вместе с баландой хлебал. Одного не пойму: адвоката зачем наняла?

– А для отвода глаз!

– Жаль. Лучше бы я на все пятнадцать сел. Тогда бы и Майя сейчас была жива. Или ты и ей отдельно мстила?

– Нет. Тебе одному мстила. А ее просто ненавидела.

– И на смерть обрекла, да?

– Нет! – отчаянно мотнула она головой. – Здесь я ни при чем! Гоша сказал, что рассорит вас. А оно вон как обернулось. Здесь я не виновата. Гоша хотел, чтобы я к тебе вернулась.

– И ты вернулась. И не тошнило тебя тогда, на яхте? – презрительно усмехнулся я.

– Представь себе, нет.

– Скажи еще, что любовь проснулась.

– Не скажу. Не говорила, как любила тебя, когда ты меня бросил. И сейчас не буду ничего говорить! Ты, Сева, во всем виноват! Ты разбудил во мне зверя! Нет ничего страшней брошенной женщины! И я рада, что ты в этом убедился!

Ее губы кривила демоническая улыбка, но в глазах стояли горючие слезы раскаяния. Нет, не радовалась она тому, что сотворила. И вовсе не потому, что страшилась заслуженного наказания. Я видел перед собой несчастную женщину со сломанной судьбой. Женщину, которую я сам сделал несчастной.

– Убедился, – горько усмехнулся я. – Слишком много раз убеждаться пришлось. Что мне с тобой делать?

– А все равно. Думаешь, пощады просить буду? Обрыдла мне такая жизнь.

Я понял, что Женя далека от того, чтобы пускать мне пыль в глаза. Ей действительно было все равно, что с ней будет.

– Может, еще повезет. Но без меня.

Я мог бы отдать ее в руки правосудия. Но не стал этого делать. И отправить ее на тот свет вслед за Майей тоже не мог. Это было выше моих сил.

Я просто вычеркнул ее из своей жизни. Как хочет, так пусть и живет. Возможно, я зря так поступил. Нельзя оставлять врагов за своей спиной. Если эта Гарпия снова расправит крылья, быть беде. Но что-то подсказывало мне, что Женя больше никогда не появится на моем жизненном пути.

* * *

Настя закончила читать. Огляделась по сторонам. Сокольского нигде не было. Графа она нашла в Портретном зале. Он стоял возле портрета своей покойной жены и смотрел на нее мокрыми от слез глазами. Смотрел на нее, ничего вокруг себя не замечая.

И сразу же Насте на ум пришли слова Елены Васильевны. «Есть и наши портреты. Но здесь они появятся после нашей смерти. Хотелось бы надеяться, что не скоро» . Так она говорила, когда Настя только устраивалась на работу. Не сбылись ее надежды. Прошло совсем немного времени, и портрет Майи Дмитриевны занял свое место.

Настя скорбно вздохнула, но Всеволод Владимирович даже ухом не повел. Казалось, никакая сила не способна была вывести его из транса, в котором он сейчас находился. Да и не хотела Настя его отвлекать. Она получила все ответы на свои вопросы, и ей пора было уезжать.

Она покинула дворец с тыльной его стороны. Красота вокруг и великолепие, но какая-то тягостная, мрачная пелена висит над всем этим. Не хотелось оставаться здесь. По узкой неприметной аллее она вышла к контрольно-пропускному пункту, беспрепятственно миновала ворота. Путь к шоссе не близкий, но ее не пугала долгая пешая прогулка. Лето, теплый безветренный вечер, длинная дорога-тоннель сквозь разросшиеся липы. Она выйдет на шоссе, поймает машину. А завтра с утра в Москву, к Вадиму.

Но далеко Настя уйти не смогла. Ее догнал Юрий, заставил сесть в машину.

– Куда ты? – взволнованно спросил он.

– Домой. Куда еще?

– А я? А Карина?

– Удачи вам всем.

– Так нельзя. Я не хочу, чтобы ты уходила. Это нечестно.

– Честно, – не согласилась с ним Настя.

Честно по отношению ко всем – и к себе, и к Вадиму, и к самому Юрию.

Настя понимала, что она Юрию не пара. Возможно, он воспылал к ней чувством. Но это всего лишь временное помешательство, возникшее на фоне трагических событий. Юрий потерял мать, ему больно и горько. Подспудно он ищет ей замену. А Настя старше его. И еще он говорил, что с ней уютно. Плюс к этому он открыл для себя, что она и красива. Этим и можно было объяснить возникшее в нем брожение чувств.

Как ни уговаривал ее Юрий, она не изменила своего решения. Он отвез ее домой.

– К своему Вадиму поедешь? – глядя куда-то в сторону, угрюмо спросил он.

– Поеду.

– Он тебя бросит.

– Я вижу, ты уверен в этом, – совсем невесело усмехнулась Настя. – И знаешь, почему? Потому что подсознательно ты невысокого обо мне мнения. На месте Вадима ты бы меня бросил.

– Неправда. Не бросил бы. Тебя бы не бросил.

– Я тебя понимаю, тебе сейчас тяжело. Но ничем тебе помочь не могу. Не хочу, чтобы ты ко мне привыкал.

– Но я уже к тебе привык.

– Вот именно, что привык. А привычка и любовь – это вовсе не одно и то же. Извини, мне уже пора.

Настя попыталась выйти из машины, но Юрий удержал ее за руку:

– Если этот... Ну, все-таки бросит. Ты... это, звони мне. Я с ним разберусь.

– Даже так? А может, вместе разберемся?

– Вместе?!

– Вместе. Мстить будем, как Женя с Гошей – твоему отцу.

– Ты шутишь?

– В общем-то, да.

Настя вроде бы и шутила. Но мысль о мести посещала ее всерьез и не раз. Мстить Вадиму она не стала. А ведь могла отомстить, прямо сейчас – в машине с Юрием. Но если Вадим снова бросит ее? Что тогда? Неужели она сможет уподобиться Жене? Неужели сможет пойти на такие же злодеяния?

– Не буду я ему мстить, – покачала она головой.

– А что будешь?

– Тебе позвоню. Просто позвоню.

Не будет она мстить Вадиму. Слишком страшное это блюдо – месть. Да и не бросит ее Вадим.

– А давай в Москву махнем! – предложил Юрий. – Прямо сейчас.

– Зачем?

– Ты говорила, что этот, ну, Вадим, в командировке? Ты уверена?

– Да. А что? – встрепенулась Настя.

– Да есть подозрения.

Положа руку на сердце, подозрения были и у нее. Но она не хотела давать им волю. Но почему бы действительно не поехать в Москву? Почему бы не развеять эти подозрения? Да и Юрию не помешало бы развеяться.

– Ну так что, едем?

– А гнать как сумасшедший не будешь?

– Нет. И Сюзанны никакой не будет. Никаких больше Сюзанн, вот увидишь!

Но увидеть Насте пришлось другое. Как в воду смотрел Юрий. Не было никакой командировки у Вадима. Пока она была дома у родителей, он развлекался в своей квартире с какой-то красоткой. Настя застукала его на месте преступления, с поличным.

– Извини. Так вышло. Либидо у меня такое.

Настя вернулась в машину к Юрию, рассказала ему об измене Вадима. Кошки на душе скребли, волки выли, но она не расплакалась.

– А я знал, что так будет, – не без злорадства сказал Юрий. – Глаза у этого Вадика какие-то масленые. Я тоже не подарок, но, поверь, тебя не брошу. И мстить мы твоему Вадику тоже не будем. О’ кей?

Настя горько усмехнулась. Возможно, на заре своих отношений с Женей Гоша тоже обещал ей, что никогда ее не бросит. Но ведь бросил. Через двадцать лет, но бросил. А Юрий – это не Гоша. И он может бросить ее гораздо раньше. Но нельзя жить без надежды. Более того, пока надеешься – живешь. Надо верить людям. Надо верить себе. Ну а вдруг у Насти на роду написано то же, что и у Жени? А может, Гоша ее бросил только потому, что она мстила своему Севе? Что ж, тогда Настя точно не будет мстить Вадиму. Нельзя искушать судьбу, надо плыть по ней, как по течению.

– Поехали ко мне? – спросил Юрий.

Настя кивнула. Она согласна плыть по течению судьбы. Плыть под парусом надежды. Плыть, но не заплывать в болото мстительных страстей.

Content

Колычев Владимир Черный лебедь

Владимир Колычев Черный лебедь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

1984—1985 годы

Глава 6

Глава 7

1987 год

1988—1989 годы

1993 год

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

1

2

3

4

5