Колычев Владимир

Пацаны, не стреляйте друг в друга

Владимир Колычев Пацаны, не стреляйте друг в друга

Глава первая

С высоты холма Серп-озеро было как на ладони. В окружении сосновых рощ, ельников и липовых дубрав заповедного леса. Озеро питалось от подземных ключей, и в любую пору вода в нем была чистой и прозрачной. Ни ряски, ни тины, ни каймы из болотных камышей. Спокойно-торжественная вода серебристо-изумрудного оттенка, вдоль дальнего берега – темно-зеленая бахрома, отраженье лесной гряды. Широкое озеро, глубокое, прохладное. А в небе жаркое солнце – казалось, не выдержали белесые облака его палящих лучей, спустились в свежие воды, плещутся в них, охлаждаются, чтобы снова затем воспарить в знойную высь.

Машина шла под уклон, и озеро все ближе, и село, приютившееся на пологом берегу. Церковь с золочеными куполами, кирпичные дома и бревенчатые избы, утопающие в зелени улицы.

Патриархальность деревенского пейзажа нарушали большие коттеджи с пластиковыми окнами и спутниковыми тарелками на черепичных крышах. В самом селе таких домов было не очень много, но чуть в стороне, по другую сторону дороги, разлеглись особняки элитного поселка. На берегу, непосредственно у воды – всего семь-восемь домов. На второй, менее престижной линии, коттеджей побольше, на третьей – и вовсе не счесть. Все линии дальней своей стороной упирались в ограду заповедного леса, а над последней, четвертой, нависал крутой обрывистый склон косогора.

Грузный краснощекий мужчина в милицейской форме смотрел на элитный поселок с завистью и начальственным осуждением. Плешивая голова, светлые выгоревшие брови, по-утиному приплюснутый нос. На плечах мятые погоны с майорскими звездами.

– Сколько раз говорил, что Серебровка уже давно не та, что прежде, – ворчал он. – Половину села дачники скупили, опять же коттеджей понастроили – людей раза в три больше прежнего. Криминогенность растет, а на все про все – один участковый. Говорил, говорил начальству, а все как об стенку горох...

– Почему как об стенку? – неохотно отозвался второй мужчина.

Рослый, плечистый, холеный и лощеный. Темно-русые густые волосы, аккуратная прическа, черные щетинистые брови, римский нос, волевой подбородок. Возрасту он был сорока трех лет, но лицо свежее, здорового цвета, ни единой морщинки. Новенький, безупречно пошитый милицейский мундир смотрелся на нем так же солидно, как фрак на лорде из английского парламента. И сам по себе он выглядел настолько важно и значимо, что его можно было бы принять за милицейского генерала, если бы не капитанские погоны.

– Я к вам назначен... Этого что, мало? – спросил он, меланхолично усмехнувшись.

– Если бы только тебя, уважаемый Марк Илларионович. Участкового добавили, двух помощников, младшего состава. Пять человек в штате. Пять! Больше, чем надо!..

– Это плохо?

– Нет. Но на других участках людей не хватает... Хотел одного участкового у вас забрать – не дали! А все почему?

– Почему?

– Потому что земля здесь очень дорогая. Тридцать километров от Москвы, водоем – один из лучших. Большие люди здесь живут, миллионеры. Им порядок в их новом поселке нужен. Потому и штаты расширили. Чтобы вы, товарищ капитан, их охраняли.

– А я разве против?

– Нет, но... Говорят, олигархов больше нет, а штаты под них до сих пор меняют...

– А куда они делись, олигархи? Как были, так и есть... А лично я ничего не менял, – более весело, чем обычно, сказал капитан.

– Так не про вас же разговор... У кого-то из местных большие связи наверху, – майор бросил быстрый взгляд в сторону элитного поселка. – Или деньги большие. Или то и другое...

– У кого конкретно?

– Не знаю, мне не докладывали. У нас досье на жителей Новой Серебровки нет...

– Новой Серебровки?

– Ну, если считать, что есть старая Серебровка, то элитный поселок – новая. Новая Серебровка для новых русских... И у меня для тебя, капитан, есть служебное задание. Хотелось бы знать, кто проживает здесь, кто чем занимается... Ну так, в плане общей информации...

– А что, старый участковый не знает?

– Кое-что он, конечно, знает. Но полной информации нет... Ну вот, мы приехали!

«Нива» остановилась возле каркасно-щитового строения в канадском стиле. Двухэтажное служебное здание в светло-серых тонах, пристроенный гараж с автоматическими воротами, аккуратная оградка, служебный дворик с беседкой, тротуарная дорожка, спускающаяся к озеру. Сосны, березы, доцветающая черемуха с ее головокружительным ароматом. Это и был участковый опорный пункт милиции. Судя по всему, строительство было завершено совсем недавно.

Начальник службы участковых районной милиции смотрел на здание с восхищением и завистью.

– Как будто с неба все свалилось, – сказал он. – Не было ничего, и раз – как будто волшебной палочкой кто-то махнул. И опорный пункт построили, и штаты раздули. Машина своя... И не заберешь ничего отсюда...

– А не надо ничего забирать, товарищ майор, – шутливо, но не без укора предостерег его капитан Панфилов, которому предстояло заведовать милицией села Серебровка в двух ее ипостасях, Старой и Новой. – Чем больше людей, тем лучше. Да и машина не помешает: своей-то у меня нет.

Он заметно оживился, выбравшись из тесного салона служебного автомобиля. Расправил плечи, широкой грудью вдохнул привольный воздух сельской слободы.

– И офис ничего, мне нравится...

– Еще бы он не нравился! Комфорт, водопровод, все удобства... За каких-то три недели поставили... Знать бы, кто волшебник.

– Ничего, узнаем. Поработаем с контингентном, – Панфилов кивнул в сторону высокого дощатого забора, за которым прятался элитный поселок. – Может, что и прояснится... Только нужно ли это?

– Нужно, нужно. Благодетелей своих в лицо знать надо... Может, он в нашем РОВД захочет палочкой своей махнуть.

– Если найду, спрошу.

– Спроси, спроси, Марк Илларионович...

Майора Перелесова можно было понять. Здание опорного пункта поставили в рекордно короткие сроки, но с душой и знанием дела. И в обстановку были вложены немалые средства. Просторно внутри, светло, комфорт, отсутствие прогорклого казенного духа. Подвесные потолки, жалюзи на окнах с бронированными стеклами, недорогая, но элегантная мебель, в приемной большой кожаный диван. Четыре кабинета, три комнаты общежития на втором этаже, тренажерный зал, помещение эмоциональной разгрузки с плазменным телевизором, санузлы в импортном кафеле. Одним словом, непозволительная роскошь для сельских участковых. И это при том, что их городской начальник работает в тесных и полутемных казематах районного отдела внутренних дел.

Кабинет начальника опорного пункта, он же старший участковый, по своим размерам и офисно-техническому оснащению вызывал у Перелесова неприкрытую зависть. Панфилов насмешливо повел бровью, когда майор водрузил свое седалище в кресло за главным столом.

– Может, мне сюда перебраться? Как ты думаешь, Марк Илларионович?

Панфилов лишь пожал плечами. Не привык он отвечать на риторические вопросы.

– Повезло тебе, капитан. Ничего не скажешь, повезло...

В кабинет зашел молодой офицер.

– Участковый уполномоченный младший лейтенант Затонов! – бодро отрапортовал он.

Улыбка до ушей, жизнерадостный огонь в глазах, смешные веснушки на носу, на щеках здоровый задорный румянец. Высокий, худощавый, немного нескладный. Стрелки на форменных брюках наглажены до бритвенной остроты, но сами штанины коротковаты – виден верхний срез неуставных туфель.

Сразу за ним в кабинет вошли два прапорщика. Помощники участковых. Молодежь. Молчаливые, плотные, крепкие и статные, как племенные бычки класса «элита-рекорд». У этих все в полном порядке – и с форменной одеждой, и с физической формой, и с душевным состоянием.

– Прапорщик Левшин, – представился один.

– Прапорщик Захарский, – назвался второй.

Оба обращались исключительно к Панфилову. На Перелесова они даже не смотрели. Казалось, он для них не существовал вовсе.

– А Костромской где? – с важным видом спросил майор.

Левшин и Захарский даже ухом не повели. Откликнулся только Затонов:

– Так на выезде он. На ферме корова пропала, ищет.

– На ферме, корова, – передразнил его Перелесов и с сочувствием посмотрел на Панфилова. – Нелегко тебе с ним придется, Марк Илларионович, – Юрий Леонидович у нас парень с норовом...

Капитан Костромской долгое время был в Серебровке одним-единственным участковым. В принципе, он и должен был возглавить опорный пункт со всеми его новыми штатами. Но судьба в лице начальника отдела кадров оставила его в прежней должности участкового и возвысила над ним капитана Панфилова. Обиделся Костромской, оттого и воротит нос от нового начальника.

– Ничего, разберемся, – пообещал Панфилов.

– Надеюсь, Марк Илларионович, очень надеюсь, – сановно глянул на него Перелесов.

Он был немногословен. В общих словах обрисовал ситуацию в Серебровке, обозначил текущие и перспективные задачи, пожелал удачи и с затаенным чувством зависти направил семьдесят шесть лошадок под капотом своего «УАЗа» в обратный путь.

В полной мере ситуацию с криминогенной обстановкой на селе мог прояснить капитан Костромской. Панфилов решил присоединиться к нему в его розысках. Где находится ферма, он знал. Но оказалось, что искать его нужно в другом месте.

– В клубе он, – сказал Затонов и виновато отвел в сторону глаза.

– А корова?

– Корову он еще утром нашел... В клубе у него кабинет, не хочет он оттуда уходить... Там он сейчас...

Недолго думая, пешком Марк Панфилов направился к главной сельской площади. Оба прапорщика молча устремились за ним.

– А вы куда, господа помощники? – спросил он, осаживая их строгим взглядом.

– Э-э, ну, может, помощь нужна будет, – пожал плечами Левшин.

– Да и не спокойно здесь на селе... говорят, – добавил Захарский.

– Кто говорит?

– Ну, говорят, – замялся прапорщик.

– Я уж как-нибудь сам. А вы отдыхайте. Пока есть возможность.

Старый опорный пункт размещался в сельском клубе. И кабинет участкового там же. Старый клуб, кабинет затрапезный, тесный, с одним-единственным телефоном, чудом сохранившимся с тридцатых годов. Но Панфилов был молодым лейтенантом, когда впервые получил назначение в Серебровку – тогда еще единую, не деленную на простонародную и элитную. Два года в армии, два года в школе милиции, всего по две звездочки на погонах, зато впереди – целая жизнь... И воды много с тех пор утекло, и роза ветров изменилась...

Он шел по главной улице большого села. Пыльная дорога, подгнившие дощатые мостки вдоль нее – на случай дождливой погоды. Деревянные столбы с плохо натянутыми проводами, деревья не стройными, но пышно цветущими и зеленеющими рядами, бревенчатые избы, шаткие заборы. Раньше здесь царил образцовый порядок – нигде ничего лишнего на виду, дома вдоль главной улицы вовремя красились, крыши ремонтировались. Цветов было больше... Сейчас же и дома были блеклые, местами хлам у заборов, ржавый «Запорожец» без стекол и колес – как заноза в глазу. И навозом почти не пахнет. Если селянам лень возиться со скотиной, что уж говорить про дачников, которых здесь, пожалуй, было уже больше, чем местных жителей.

По пути он встретил старых знакомых, из далекого прошлого, двух родных братьев. Постарели мужики, ходят еле-еле, но глаза живые, шкодливые. Они узнали Марка Илларионовича, приподняли свои кепки в знак приветствия. Панфилов задорно улыбнулся им вслед. Давно не было у него на душе так раздольно-весело, как сейчас.

Клуб находился на главной сельской площади. Здесь все как прежде – церковь за железной оградой, здание сельского правления, двухэтажное здание сельсовета, магазин, за которым, как помнил Марк Илларионович, начиналась дорожка к сельскому клубу.

Аккуратные газоны, клумбы, пышные липы. И среди всего этого великолепия находился сельский клуб – длинное одноэтажное строение с обшарпанными стенами и пыльными, давно некрашенными окнами. Перед входом висел выгоревший на солнце плакат: «Дискотека. Пятница, суббота. 19.00». Все, больше ничего. Да и не нужны заманчивые обещания и красноречивые слоганы в условиях, когда конкуренция отсутствует напрочь. Один-единственный клуб на все село. Здесь же игорный зал, который не нуждался в рекламе по той же причине. Впрочем, за рекламный экспонат можно было принять меланхоличного здоровяка в черной униформе охранника на входе в мини-казино. Стоит на крыльце, заложив руки за спину, покачивается взад-вперед на широко расставленных ногах. Ни дать ни взять сельский унтер Пришибеев.

Вход в клуб никто не охранял. Мрачный гулкий вестибюль, скрипучий деревянный пол, прямо – двустворчатые двери, за которыми находился большой зал, влево – коридорчик с двумя помещениями для стражей порядка и небольшой камерой для задержанных. Кабинет участкового и пункт охраны правопорядка с добровольными его помощниками из представителей народной дружины. Одна дверь была приоткрыта.

Панфилов взялся за ручку, но дверь открывать сразу не стал. На мгновение представил себя молодым лейтенантом, только что прибывшим в Серебровку по распределению. Приятно было вспомнить молодость...

* * *

Сенька и Санька Караваевы, два брата-акробата – их так и называли за глаза. Смешные, вздорные и непутевые. То бой быков на ферме организуют, то гонки на тракторах. Без жертв, как правило, не обходилось. Марк только-только принял должность, еще даже не успел освоиться в своем кабинете, но уже знал, какая молва шла о братьях.

– Петуха у нас украли, товарищ гвардии лейтенант!.. – сокрушенно качая головой, начал было старший брат.

– Почему гвардии? – перебил его Марк.

У братьев украли петуха, и он должен был найти преступника.

– Потому что село у нас большое, без гвардии никак нельзя. А вы единственный у нас офицер. Потому и гвардии лейтенант! – не сморгнув глазом, объяснил брат младший.

– Странная какая-то логика.

– Ну почему же странная! – возмутился Сенька. – Железная логика! Мы другой и не знаем!

– Тогда, может, вы и вора уже нашли с помощью вашей логики?

– Ну, конечно! Санька сказал, что козел его какой-то спер. А если козел, то воняет от него. А если так, то он возле фермы живет. А возле фермы у нас Митька Стреляный живет... Мы бы к нему сами сходили, но у него кулаки дюже здоровые...

– Митька Стреляный?! – лейтенант Панфилов с трудом сдерживал себя, чтобы не прыснуть со смеху. – Возле фермы? Козел вонючий?..

– Ага! – одновременно кивнули братья.

Они были серьезны, но при этом гримасы на их лицах были настолько уморительными, что им бы сейчас мог позавидовать сам Савелий Крамаров.

– Тогда, может, скажете, что у меня в сейфе лежит, если вы такие умные?

– Сейф железный, – переглянувшись с братом, сказал Санька.

– А если железный, то в нем что-то деревянное, – добавил Сенька.

– Ну, а если деревянное... – крепко задумался один мыслитель. – Сейф очень железный... Значит, деревянное с железным...

– Да, да, – поддержал брата второй. – Деревянное с железным... И тяжелый. Но не слишком... Молоток у тебя там, гвардии лейтенант!

Марк открыл сейф и в полном смятении чувств достал оттуда и положил на стол тот самый инструмент, который напророчили ему браться. Ни документов там не было, ни оружия, только молоток, который он сегодня утром взял у начальника клуба, чтобы починить расшатанный стул. Утром взял, сегодня. Братья никак не могли знать о нем.

– Пошли! – снимая с вешалки фуражку, решительно сказал Марк.

И вместе с братьями направился домой к Митьке Стреляному. Когда-то это был первый парень на деревне – красавец, задира. А ныне он считался первым алкоголиком на селе. Лохматый, запущенный, зубы гнилые. От него действительно воняло, как от некастрированного козла. Немытый, с глубокого похмелья, глаза сикось-накось.

Какое-то время Марк смотрел на него молча, с ехидной подначкой. Наконец жестко отчеканил:

– Братьев Караваевых обокрали. Говори, Дмитрий Батькович, куда животину краденую дел?

– Животину?! – возмутился Митька. – О чем разговор, начальник! Я даже не знаю, где они живут!.. Лешка Говорухин знает! Он у них в гостях был! Знает, где что!.. А я человек честный, начальник. И не нужен мне петух ихний!.. Что ж, если выпивает, то вор, значит, да?.. Вы у Лешки поищите. У него печень больная, ему врач бульон куриный назначил. Бульон, начальник! Куриный! Вот и делай выводы!

Марк сделал вывод и с удивлением, близким к истерическому, посмотрел на братьев. Идиотская у них логика, но в Митьку Стреляного попали точно. Он украл петуха, сам же в том и признался. А Лешка Говорухин с его больной печенью здесь ни при чем.

Глава вторая

Капитан Костромской недовольно поднял взгляд на своего начальника. Но парабола его бровей распрямилась, когда он узнал в нем Панфилова.

– Товарищ лейтенант? – изумленно протянул он, поднимаясь со стула.

– Уже капитан, как видишь, – от души улыбнулся Марк Илларионович.

Леонид Иванович Костромской уволился из милиции по выслуге лет, вернулся в родное село, возглавил пункт охраны правопорядка. Лейтенант Панфилов работал рука об руку с ним – сколько дел вместе раскрыли, сколько водки на пару выпили. Сыну Леонида Ивановича было тогда четырнадцать лет, а Марку – двадцать три года. Юрка часто бывал у отца, помогал ему выявлять самогонщиков и насаждения конопли в огородах. И ничего зазорного Юрка не видел в том, что своих же сельчан в руки правосудия сдает. Не видел, потому что с детства милиционером хотел стать. Так и вышло.

– Уже капитан, – кивнул Костромской. И многозначительно глянул на погоны Панфилова.

Дескать, в полковниках ему пора уже ходить, а он все в младшем офицерском составе.

– Уже... – ничуть не смутился тот. – Должность у меня хорошая была. Служилось хорошо, звания новые раз в год давали. С полковника начал, до капитана дослужился.

– Что за должность? – всерьез воспринял шутку Юра.

– Это анекдот такой есть. Не было никакой должности. И полковником я не был. Даже майором...

– А служили где?

– Участковым, в городе. Вот на повышение пошел. Родное, так сказать, село, старший участковый. Майора, может, скоро получу...

– Мне тоже майора пора получать, – невольно нахмурился Костромской.

– Да ты не переживай, парень. Я здесь долго не задержусь. Будешь еще начальником. Скоро будешь...

– Да ладно, чего уж там, – смутился Юра.

– Не ладно. Думаешь, я тебя не понимаю? На капитанскую должность желающих не было, а как майорскую ввели – так начальник со стороны вдруг объявился.

– Ну, если бы со стороны... Если б я знал, что вас назначат...

– А ты не знал?

– Нет. Сказали, что какой-то «варяг» будет...

– Поэтому и решил здесь остаться, в этом кабинете? Сам себе голова, а «варяги» – сами по себе, так?

– Да нет, – смущенно пожал плечами Костромской. – Просто я подумал... Опорный пункт для чего строили? Вернее, для кого?

– Для кого?

– Для новых русских, из коттеджного поселка. Их же охранять надо... А о нашей Серебровке кто заботиться будет?

– Значит, новый опорный пункт – для Новой Серебровки, а старый – для Старой?.. Если бы так, Юра, а то ведь обида в тебе говорит... Или уже все в прошлом, а?

– Ну, в прошлом... – не стал противиться Костромской. – Все равно Самсоныч кабинеты эти забирает. Игорному клубу расширяться некуда. А сюда из Новой Серебровки наезжают, деньги неплохие крутятся. Игровой зал есть, бар еще нужен...

– Самсоныч, говоришь, забирает? – удивленно повел бровью Панфилов. – Он что, до сих пор у руля?

– Глава муниципального образования.

– Звучит... Надо бы к нему зайти, представиться. Сколько ему лет было, когда я уходил?

– Лет пятьдесят. Сейчас семьдесят. Здоровый мужик, сносу нет. Не курит, не пьет, зимой снегом растирается...

– Не пьет? С кем же мне тогда рюмочку-другую пропустить? – весело улыбнулся Панфилов. – С отцом твоим?

Юра помрачнел, насупил брови.

– Не с ним. А за него, – печально вздохнул он.

– Извини, не знал... Когда?

– В позапрошлом году, весной. Инфаркт...

Он поднялся со своего места, открыл сейф, вытащил оттуда бутылку водки, два стакана, четким привычным движением сорвал пробку.

Марк Илларионович выпил, не закусывая.

– Ух, зараза! Резка! Спирт с водой!..

– Что, не понравилось? – недоуменно глянул на него Костромской.

– Да нет... Дерьмо, если честно. Зато какая атмосфера!..

– Какая?

– Молодым себя почувствовал. На отца своего ты очень похож. Как будто лейтенант я, с Иванычем газ-квас... Эх, душевный был человек... А с Самсонычем я поговорю. Себе хочу этот кабинет забрать. Сам здесь буду заседать.

– Шутите?

– Нет. Нравится мне здесь... Может, я за молодостью сюда ехал. А новый кабинет мне, Юра, и даром не нужен...

– Но там же не только кабинет, там еще и общежитие...

– Не хочу.

– Там же комфортно. Мебель, плазма...

– Ерунда... Мне бы, Юра, дом обычный, деревенский снять...

– Я не знаю... Снять можно. Но если в сезон, то дорого выйдет. Места у нас элитные, так сказать, до Москвы недалеко, озеро – купанье, рыбалка. Летом дачников понаедет...

– Дорого, говоришь... – в глубоком раздумье покачал головой Панфилов. – А что значит, дорого?

– Если в среднем, то где-то тысяча в месяц. В долларах.

– Тысяча долларов в месяц... Для капитана Панфилова, может, и дорого... А если комнату снять? Мне бы ту самую, где я раньше жил...

– У Егоровны?

– У нее, – в легком ностальгическом волнении кивнул он. – Как она там, живая хоть?

– В позапрошлом году еще живая была. А как сейчас, не знаю. Дом продала, задорого, к дочке в город переехала...

– Хорошая женщина, обедами меня кормила. Самые вкусные пельмени – у нее... А дом хоть стоит?

– Куда там! Нет избы, снесли подчистую. Там сейчас особняк строится. Что вы хотите, первая линия у воды. Там земля самая дорогая... В новом поселке земли свободной уже нет, здесь выкупают...

– Пусть выкупают, лишь бы порядок был. Или проблемы?

– Ну как сказать, – пожал плечами Костромской. – Новые тихо живут, самогон не гонят, водку гуртом не жрут, жен по улицам не гоняют. Тихие омуты у них, свои там черти... В апреле одного из озера вытаскивали. Говорят, сам в прорубь нырнул... Не верю я. Думаю, что помогли...

– А может, и сам, – задумчиво изрек Панфилов.

– Глупости. Мужик в расцвете лет, богатый, сладкая жизнь, все такое. Дочь в Англии живет, сын во Франции, в Сорбонне учится. Сам с женой молодой жил. Видел я ее, красавица. А дом какой... Жить бы да радоваться.

– Молодая жена, говоришь? А старая где?

– Умерла. Так он молодую нашел...

– И что с того? С молодой по старой так затосковать можно...

Марк Илларионович ушел в себя, замолчал.

– Как? – спросил Юра, чтобы вывести его из ступора.

– Не знаю... Не было у меня старой жены... Все молодые... И красивые... Вначале вроде бы все хорошо, а потом такая тоска... О чем это я?

– О молодых красивых женах.

– Не все так просто, Юра, как кажется... И не такие уж они счастливые, эти новые русские, как тебе кажется...

– Вы откуда знаете?

– Знаю. Я же в Москве работал, с олигархом там одним разговаривал. Жаловался он мне. Плохо, говорит, когда денег под завязку. Ты думаешь, почему они с жиру бесятся? Потому что стремиться больше не к чему. Вот они и выдуриваются, кто во что горазд...

– Вот именно, что с жиру бесятся, – недоверчиво усмехнулся Костромской. – Им бы лопату в руки да зарплату три тысячи в месяц, посмотрел бы я, как они запели. На богатство жалуются, а бедняками быть не хотят...

– Жалуются. И не хотят... Но это не наши с тобой заботы, Юра. Пусть как хотят, так и живут. У них свои черти, а у нас, брат, свои тараканы... Может, на улицу выйдем, а?.. Как там в песне, глянем на село. Не знаю, гуляют ли там девки, но на душе у меня весело... Знаешь, анекдот такой. Сидят два червя в навозе, молодой и старый. Сын у папаши спрашивает – почему, говорит, одни черви в яблоках живут, другие в абрикосах, а мы в дерьме? «Понимаешь, сын, есть такое понятие – Родина!» Смешно? А мне не очень... Такое ощущение, что я в эту самую родину попал. И так на душе хорошо... Отвык я, Юра, без закуски пить. Захмелел я, кажется...

– На свежий воздух надо. Пошли, по селу пройдемся, покажу, что здесь да как...

– Нет, завтра покажешь. Давай на озеро сходим, по берегу хочу пройтись.

Панфилов давно уже мечтал вернуться в Серебровку. Но тянула его сюда не только ностальгия по молодости. Была у него в далеком прошлом девушка, которую он пытался, но так и не смог забыть. Девушка, сравниться с которой не могла ни одна женщина из тех, что время от времени ненадолго задерживались в его жизни...

* * *

В дверь постучали.

– Да, да! – отозвался лейтенант Панфилов.

В кабинет неуверенно вошел мужчина лет сорока. Робкий заискивающий взгляд, мятый дешевый костюм-двойка из сельпо, в руках свернутая в трубочку кепка. Щека разодрана, правая верхняя бровь закрыта пластырем.

– Присаживайтесь, – Марк показал на стул.

– Да я постою, – угодливо улыбнулся тот.

– Ну, постойте, Евгений Андреевич, постойте, – усмехнулся Панфилов. – Еще успеете насидеться.

– Успею насидеться? – побледнел мужчина. – А что я такого сделал?

– Истребление и повреждение колхозной техники.

– Неправда.

– Давайте разбираться. В своей объяснительной вы пишете, что двенадцатого числа сего месяца возвращались с элеватора на закрепленной за вами машине. Не справились с управлением, в результате чего автомобиль марки «ГАЗ-51» сначала сошел с дороги, а затем упал с обрыва...

– Почему не справился? – беззубо возмутился проштрафившийся шофер. – Руль у меня заклинило, не смог машину выровнять. Пришлось на ходу выскакивать, чтобы не разбиться...

– Все равно ведь разбились? – Марк взглядом показал на его разодранную щеку.

– Ну так не насмерть же... Но коленку сильно расшиб. С земли подняться не мог...

– Но в больнице вас на ноги поставили.

– Да, спасибо Артему Кузьмичу, подобрал с дороги, в больницу свез...

– Итак, вы из машины выпрыгнули, а она в обрыв упала, загорелась и взорвалась.

– Да, загорелась, – кивнул Евгений Андреевич.

– А вы на ходу выпрыгнули?

– Да.

– Темно было. Сразу и не понять, где обрыв.

– Темно.

– Страшно поди было, когда выпрыгивали?

– Страшновато.

– А ключи у вас с брелоком.

– Да, футбольный мяч пластмассовый, дочка подарила...

– Пластмассовый. А в кабине жарко было, когда машина горела.

– Понятно дело, что жарко. Все выгорело.

– А мячик чудом сохранился. И ключики даже не закоптились...

Марк вытащил из ящика стола связку ключей от сгоревшей машины с брелоком в форме футбольного мяча.

– Как же так, Евгений Андреевич. Темно было, обрыв совсем рядом, страшно, а вы, прежде чем из машины выпрыгнуть, заглушили ее. Вытащили ключ из замка зажигания и заглушили...

– Ну а что здесь такого? – испуганно вжав голову в плечи, пробормотал бедолага-водитель. – Я же пытался ее остановить... Тормоза не работали...

– Как это тормоза не работали? Насколько я знаю, с тормозами все в порядке было. Руль у вас заклинило...

– Да, руль...

– А с тормозами все в порядке. Но вы ими не воспользовались...

– Поздно уже было.

– Поздно, – кивнул Марк. – Тормозить вы потом начали, когда машина уже упала...

– Когда это потом?

– А я сейчас объясню... Не успели вы на ходу ключи вытащить. Вы это потом сделали. Когда к разбитой машине спустились. А знаете, зачем вам ключи понадобились? Чтобы замок с бензобака снять. Бензобак у вас на замке был, правда же? Чтобы тимуровцы всякие бензин не пионерили, правильно?.. А в баке бензина много было. Вот вы ключом и открыли бензобак. Бензин в ведро слили, облили кабину, подожгли... А прежде чем поджигать машину, ключи надо было в замок зажигания вернуть. А вы не догадались, Евгений Андреевич. Тормознули, так сказать... Зачем машину спалил? Пособник империализма! На ЦРУ работаешь? – Марк грозно хлопнул кулаком по столу.

– Нет... Не работаю... – подавленно пробормотал мужик.

– Врешь!

– Нет, не вру. Не работаю на ЦРУ...

– Тогда машину зачем спалил? – успокаиваясь, более мягко спросил Панфилов. – Говори, а то ведь в КГБ придется сообщить. Там тебе живо шпионаж припаяют.

– Не надо в КГБ... – Казалось, водитель вот-вот расплачется, настолько у него был жалкий вид. – Машина у меня совсем старая, еще пятидесятого года выпуска. Кабина наполовину деревянная, крыша дерматиновая. Такие с пятьдесят первого не выпускают, на таких давно уже никто не ездит. Да и я разве ж ездил? День ездишь, неделю на ремонте стоишь. Не водителем, слесарем работал. Но я же не слесарь, у меня же за часы наезда начет идет. А нет начетов, одни убытки. Бывало, десять рублей в месяц зарабатывал. Другие по сто-двести приносят, а у меня – курам на смех. А ведь ночами, бывало, работал, чтобы эту рухлядь на колеса поставить... Мне новую машину обещали. Десять лет обещают, да все мимо проходят. А тут новые машины пришли, «пятьдесят третьи». А Пархоменко снова мимо меня смотрит. Чую, снова обойдут... А тут такая оказия... У машины правда руль заклинил. Я правда из кабины на ходу выпрыгивал... Спустился вниз, смотрю, а она не сильно разбилась. То есть сильно, но починить можно. Я же Пархоменко знаю, он меня чинить заставит, а это месяца на два, а то и на три. Снова без зарплаты сидеть... Ну я в сердцах-то и плеснул бензинчиком... А-а, что хотите, то и делайте, товарищ лейтенант. В лагерь исправительный отправите, так там больше зарабатывают, чем я здесь...

– Ты мне, Курманов, зубы не заговаривай. Куда надо, туда тебя и отправят... Домой иди, поздно уже. Завтра с утра с вещами придешь. В район тебя отвезу. Там пусть решают, что с тобой делать. И не вздумай сбежать!..

Марк отвел вредителя домой, а сам отправился к завгару колхоза. Иван Петрович Пархоменко внимательно выслушал его, немного подумал для приличия, а затем сознался, что действительно держал Курманова в черном теле. Дескать, мужик работящий, к машине своей старой с большой любовью относился, вот на нем и ездили. Сам автомобиль простаивал из-за частых поломок, а на мужике ездили. Знакомая для каждого русского человека ситуация – кто везет, того и погоняют.

– Новую машину ему дали, – сказал завгар. – А рухлядь его давно уже списать надо было.

– Да, но его в тюрьму сажать надо, за умышленное истребление колхозной техники...

– Сажать? – с пеной у рта возмутился Иван Петрович. – А работать кто будет?

Вид у него был настолько вызывающий, что Марк не смог удержаться от дерзкого выпала в его сторону:

– Курманов работать будет. А посадят вас!

– За что? – опешил завгар.

– За скотское отношение к подчиненным!

Он ушел, оставив мужика с раскрытым от изумления ртом.

А утром к нему в комнату ворвалась взволнованная Егоровна, хозяйка дома, в котором он жил.

– Что ж ты, мил человек, творишь? – по-старчески всплеснула она руками. – Человека в неволю спроваживаешь. За что, спрашивается!

Марк оправдываться не стал. Мягко выдворил Егоровну из комнаты, оделся, вышел во двор, где и увидел бедного Курманова с опущенной головой. Старое спортивное трико, латаное-перелатанное, холщовый сидор за плечом, простецкая кепка на голове. В тюрьму собрался, бедолага.

– Не пущу!

Курманов был не один. Из-за его спины выскочила здоровенная женщина с круглым лицом и толстыми щеками – настолько толстыми, что во впадине между ними терялся маленький наперсточный нос.

– Не пущу! – закрывая мужа широко разведенными руками, повторила она.

Но Марк на нее уже и не смотрел. Все его внимание было приковано к юной девушке, если не сказать, к девочке, которая стояла позади своего отца, чуть в сторонке, так, что была вся на виду.

Ожившая Аленушка с картины Васнецова. Такое же минорное настроение, трогательная нежность и романтическая печаль в глазах, простонародный наряд – скромное ситцевое платье, коса. Но эта Аленушка была во сто крат красивей, чем та, хрестоматийная. И волосы у нее светло-русые, с едва уловимой рыжинкой; не распущенные, а заплетенные в тугую косу. Глаза, как два живительных родника с глубокой хрустально-чистой водой. Она смотрела на Марка, и он чувствовал, как немеют его ноги и отнимается язык.

– Слышишь, ирод, не пущу его в тюрьму! – снова возопила женщина.

Панфилов словно очнулся от забытья.

– Кто ирод? – возмущенно вкинул он брови. – Я, между прочим, при исполнении!

– А-а! – обрадовалась заступница. – Давай и меня тогда в тюрьму! Вместе с мужем поеду!.. И дочку нашу забирай!

Она протянула руку к прекрасной незнакомке, призывая ее к себе. Та подошла, встала под материнское крыло. Молча смотрит на Марка. С интересом и осуждением одновременно.

– Куда забирай? Никто никуда не поедет!

– А я сказала, мы вместе с мужем поедем!

– Езжайте. Садитесь на его новую машину и езжайте куда хотите. Хоть в тюрьму, хоть к черту на кулички! А я его никуда не повезу.

– Почему? – успокаиваясь, утешенно спросила женщина.

– Потому что разобрался во всем. Старая машина сгорела, списанная, материальной ценности не представляющая... А вас, Евгений Андреевич, в гараже ждут, работать надо, на новой машине.

– А-а, работать, – обрадовался Курманов. – Спасибо вам большое, товарищ лейтенант!.. Ну, я пошел?..

– Идите, идите.

Оправданный водитель ушел и увел с собой все свое семейство. Марк завороженно смотрел вслед уходящей девушке. Юная совсем, лицо еще совсем по-детски нежное и непосредственное, но какая фигурка! Тонкая талия, широковатые бедра, ноги длинные, а выпуклости сзади такие, что греховные мысли заскреблись в голове, как майские жуки в банке...

– Что, на девку засмотрелся? – подначила его Егоровна.

– Нет, – чувствуя, что краснеет, мотнул головой Панфилов.

– Ну что нет, если да... Смотри, девка восьмой класс только-только закончила. Совсем еще молодка. А ты вон уже какой лоб здоровый!.. Смотри, не нагреши, а то ведь посадют. Как там у вас называется, за развращение малолетних, правильно я говорю?

– За совращение. И растление... Но это не ко мне. У меня и в мыслях нет...

Врал Марк. В мыслях бушевал самый настоящий ураган. Слышал он про любовь с первого взгляда, но не думал, что это может произойти с ним. А произошло. Он уже точно знал, что влюбился в свою Аленушку – безоглядно и безвозвратно.

– Ой, не надо, парень, я старая уже, вас, мужиков, насквозь вижу, – подзадорила его Егоровна. – Стрела тебе в сердце попала.

– Какая стрела? – не сразу сообразил Марк.

– Амурная... И ничего страшного в том, что ей пятнадцать только исполнилось. Раньше на Руси девки в двенадцать лет уже замуж выходили, детей рожали... Главное, не согреши прежде времени. Парень ты видный, года через три дом свой поставишь, будет куда жену молодую привести. Подрастет Настя, женишься на ней...

– Настя? Какая Настя?

– А та, на которой глаза твои бесстыжие застряли! Настя ее зовут.

– Настя... А я думал, Аленушка... Но Настя еще лучше... Пойду я.

– На службу?

– Ага. На дом зарабатывать.

Правду говорила Егоровна. По современным законам Настя – несовершеннолетняя. Но ведь совсем не обязательно жить с ней во грехе. Он рад будет дружить с ней платонически. Дождется, когда она повзрослеет, а потом уже и женится на ней.

Глава третья

Бревенчатый дом, обитый вагонкой. Свежевыкрашенные в зеленый цвет стены, желтые резные наличники, крытая железом крыша. Внутри добротные полы, чистенькие обои на стенах, деревенского колорита мебель, железная кровать с пружинной сеткой, перина чуть ли не в метр толщиной, русская печь, запах березовых дров и парного молока. Именно в таком доме и мечтал пожить Марк Илларионович. Чтобы чистота была, порядок, но чтобы русский дух чувствовался. Во дворе никакого хлама, разве что на штакетинах забора развешены битые старые кувшины – скорее для антуража, нежели из практических соображений. Мягкая травка-муравка под ногами, к баньке под уклон ведет посыпанная гравием тропинка. А банька на самом берегу озера... Красота.

Дачный сезон только-только начинался, подготовленные к сдаче дома в большинстве своем еще пустовали, поэтому Панфилову не трудно было снять именно такой дом, который требовала его душа.

Чего требовала душа, то и получила. Марк Илларионович был в восторге от дома. Но... восторг был большим и объемным, как воздушный шар, но таким же пустым. И тупиковым... Он знал, что рано или поздно этот дом со всем его фольклором ему надоест. И скорее всего, это случится рано.

Вечером Панфилов напарился в деревенской баньке, на пару с Юрой попил старого доброго «Жигулевского» из сельпо, а ночью спал без задних ног, утопая в мягкой перине. Проснулся рано утром, сбегал к озеру, взбодрился в холодной воде.

На службу Марк Илларионович собирался в прекрасном расположении духа, с желанием поработать. Опорный пункт недалеко, чуть больше километра, и это расстояние он собирался пройти пешком, но возле дома его уже поджидала новая четырехдверная «Нива». Прапорщик Левшин за рулем, его напарник Захарский сзади. «Командирское» место спереди справа для начальника. Но Марк Илларионович махнул рукой, отказываясь от машины.

Он шел пешком, но его помощники следовали за ним по пятам на первой скорости.

Новый опорный пункт находился у развилки двух дорог на Старую и Новую Серебровку. Вторая дорога была совсем короткой, метров пятьдесят, не больше, и упиралась в красно-белый шлагбаум контрольно-пропускного пункта, на который замыкалась высокая дощатая ограда.

Шлагбаум был поднят, из элитного поселка выехал черный «Гелендваген». Панфилов не стал бы заострять внимание на джипе, если бы он не свернул с дороги, уходящей вверх по склону в сторону райцентра и далее до Москвы. Машина подъехала к опорному пункту как раз в тот момент, когда он сам подошел к нему.

Остановился джип, остановился и Марк Илларионович.

Из машины вышел мужчина лет сорока. Грузный, мордастый, в дорогом, но не совсем новом костюме от престижной «Зеньи». Ухоженность лица карикатурно сочеталась с растрепанными волосами и синюшными мешками под глазами.

Панфилов нахмурил брови. Он узнал мужчину. Этот человек был выходцем из его давнего прошлого, но воспоминания о нем не доставляли ему никакого удовольствия.

– А-а, Панфилов! – злорадно осклабился Антон Грецкий. – Уже капитан! Поздравляю!

В его словах противным скрежетом звучала издевка. Но Марк Илларионович умел держать удар. Его лицо выражало безмятежное спокойствие.

– А ты, значит, уже в новом поселке живешь? – невозмутимо спросил он.

– Ага, кто-то в перьях, а кто-то в шелках...

– И как, перья не жмут?

– Да нет, это ты в перьях... Чудо в перьях...

– Я ведь и привлечь могу. За оскорбление.

– Чего?! – возмущенно вскинулся Антон. – Ты?! Меня?! Привлечь?!. Да кто ты такой?

Он если и не был сейчас пьян, то пребывал в состоянии глубокого похмелья. Но это не могло служить ему оправданием. Как раз напротив, усугубляло вину.

– Старший участковый капитан Панфилов.

– Ух ты! Ста-арший участко-овый! – оскалился Грецкий. – Да я весь дрожу со страха.

– С похмелья ты дрожишь... А ты, вижу, куда-то собрался...

Панфилов глянул на «Ниву», стоявшую неподалеку. Стоит ему только подать сигнал, как Левшин и Захарский выпрыгнут из этого «ларца» – оба с дубинкам и одинаковы с лица.

– В Москву собрался! – самодовольно ощерился Грецкий. – Фирма у меня там, солидная... Я и сам человек солидный. А ты как был ментом, так и остался...

– Был ментом. И сейчас – мент. Хороший для хороших, плохой для плохих... – Панфилов протянул руку ладонью вверх. Грозно потребовал: – Ключи и документы на машину!

Антон ухмыльнулся и сделал движение, будто собирался плюнуть в раскрытую руку. Но не плюнул.

– Может, тебе еще и ключи от ячейки в депозитарии?

– Ключи и документы на машину.

– Хрен тебе... Ты посмотри на себя и посмотри на меня! Кто ты, а кто я!

– Хулиганствующий ты элемент, Грецкий. Пятнадцать суток по тебе плачут.

– А за угрозы и оскорбления можно и ответить!.. Я на тебя в суд подам... Не-ет! Я твой опорный пункт к черту разнесу! – разошелся в похмельном угаре Антон.

– Тогда точно сядешь.

– Не-а! Не угадал!.. Я, если хочешь знать, свои кровные в этот пункт вложил! На мои деньги его строили! И машины я закупил. И штаты расширил!..

– Ты? – изобразил удивление Панфилов.

– Да, я! – брызгал спесью Грецкий.

– Поверить не могу.

– А придется!

– Может, ты и меня из Москвы выписал?

– Может, и я! Своим цепным псом хочу тебя сделать!

– Ух ты!

– И сделаю! Мой дом будешь охранять!.. Я сейчас твоему начальству позвоню, скажу, как ты с гражданами обращаешься!.. Звонить, а?

Марк Илларионович лишь усмехнулся. Грецкий был уверен, что чуть ли не до смерти его напугал, думал, что пощады он запросит. Но не дождаться ему этого.

– Позвонишь, – кивнул Панфилов. – Право на один звонок у тебя будет. Закрою тебя, а потом в суд, чтобы пятнадцать суток тебе впаяли.

– Не за что! Да и кишка тонка! Облажаешься, Панфилов!..

– Посмотрим! Ключи и документы на машину! – снова потребовал капитан.

– А хрен тебе!

– А говоришь, задержать тебя не могу. Могу. За неподчинение законным требованиям сотрудника милиции.

– Ну, ну, давай попробуй! Посмотрим, что из этого выйдет!

Грецкий хамски нарывался на грубость. И он ее получил. Панфилов махнул рукой, призывая к себе Левшина и Захарского. Те не заставили себя долго ждать. Получили указание, ловко скрутили Грецкого и закрыли в камере опорного пункта.

Давняя история повторялась. Правда, фабула сейчас другая, вовсе не такая злостная, как тогда, много-много лет назад.

* * *

Марк часто бывал на сельской дискотеке. В основном по долгу службы. В сопровождении двух добровольных помощников из народной дружины следил за порядком – чтобы драк не было, чтобы самогон не жрали, чтобы девушки от грубых деревенских злыдней не страдали... Целый год он прослужил в должности участкового, но только сегодня на дискотеку пожаловала Настя.

Вчера он увидел ее впервые, а сегодня она с более взрослой подружкой пришла на дискотеку. Платье получше, понарядней, туфли поновей, коса распущена, брови подведены карандашом, губы накрашены. Красивая, волнующая.

Парни засматривались на нее, смельчаки пытались пригласить ее на медленный танец, но получали от ворот поворот. И всякий раз, когда от нее отходил отвергнутый кавалер, она поднимала глаза на Марка. Как будто говорила, что никто ей здесь не интересен, за исключением одного человека. Ему бы она в танце не отказала. Но ему не хватало духу пригласить ее. От волнения кружилась голова, в ногах тяжелый свинец. К тому же он был при исполнении. Пусть и не в форме, но все равно на виду, во главе наряда дружинников.

Так и не дождалась его Настя. И когда доморощенный диск-жокей объявил последний танец, вместе с подругой направилась домой. В дверях обернулась, бросив на Марка прощальный взгляд. Как будто навсегда уходила...

Может, и не набрался бы он решимости пойти за ней, если б не знал о небольшом и темном участке липового сквера, через который пролегал путь из клуба к главной сельской площади. А он видел, как вокруг Насти кружили задиристые хлопцы, как жадно смотрели на нее. Как бы не поджидал ее кто на выходе...

Предчувствия его не обманули. Именно в сквере и поджидала ее опасность. Скверных молодцев было трое. Двое тащили в кусты Настю, а один держал за руки ее подругу. Марк тоже был не один, за ним следовали дружинники, но про них он уже не думал – настолько был взбешен.

Он спешил со всех ног, но все же подонки успели повалить Настю на траву, задрать ей платье. Она кричала, сопротивлялась, но это лишь раззадоривало насильников. И они бы сделали свое грязное дело, если бы не Марк.

Одного мерзавца он ударил в челюсть, второго швырнул через бедро, локтем, на добивание, расквасив ему нос. Третий не стал дожидаться своей порции, бросил девушку и задал деру. И парень с выбитой челюстью вовремя сообразил, что нужно спасаться бегством. Поэтому в руках у Марка остался только один негодяй. Он скрутил его, надел на него наручники, велел дружинникам доставить его в камеру опорного пункта.

Сам же он занялся Настей. Девушка была в шоке, из ее глаз катились слезы. Она казалась такой хрупкой и беспомощной, что Марк едва сдерживал себя, чтобы не броситься вслед за ее обидчиком. Сбить бы его с ног, да врезать еще раз по морде, чтобы неповадно было.

– Успокойся, все хорошо, – сказал он, прикоснувшись к ее руке с такой нежностью, будто она была сотворена из тончайшего стекла, которое могло треснуть от тепла его ладони.

– Да, спасибо вам, – поблагодарила его девушка и закусила губу, чтобы не расплакаться.

– Пошли, я вас домой провожу.

Он обращался к обеим девушкам, но смотрел только на Настю. Ее подруга его совершенно не интересовала, хотя, стоило признать, дурнушкой она не была. Симпатичная шатеночка с живым продувным взглядом. Да и видел он ее на дискотеках не однажды. И даже знал, как ее зовут. То ли Нина, то ли Нонна.

– О! Это мне нравится!

Настя бы не додумалась до того, чтобы самой взять Марка под руку. Зато ее подруга догадалась провести свою ручку под его правый локоть. И при этом оставила его в долгу перед собой, ведь ее примеру последовала и Настя – взяла его под левую руку.

– А наши девушки на вас жалуются, товарищ лейтенант, – бойко затараторила Нонна. – Такой видный молодой человек, офицер, а ни с кем не дружите. На дискотеке как истукан стоите, хоть бы кого на танец пригласили.

– Нельзя, когда при исполнении.

– А сейчас вы тоже при исполнении?

– В общем-то, да.

– И приставать к вам нельзя? – На несколько мгновений Нонна-Нина тесно прижалась к нему бедром.

Дала понять, что согласна на многое.

– Нельзя.

– А когда можно?

Марк не сдержал вздох облегчения, когда Нонна, а именно так ее и звали, скрылась за калиткой своего дома. Сделала она это неохотно, так как была не прочь прогуляться с ним под луной. Уходя, завистливо глянула на Настю. Похоже, она поняла, какие чувства питает к ней Марк.

Настя жила недалеко, на той же улице, в небольшом бревенчатом домике с ржавой дранкой на крыше. Марк проводил ее до самой калитки. Остановившись, непроизвольно взял ее за руку. Но, похоже, Настя и так не спешила уходить.

– А что с ним будет? – спросила она.

– С кем с ним? – в смятении чувств не сразу сообразил он.

– Ну, с Антоном. Вы его в милицию забрали. Что с ним будет?

– Ты его знаешь?

– Ну, конечно. Школа у нас одна, все друг друга знают. Он сейчас в городе учится, в техникуме. Я как раз туда поступать собиралась...

– Почему собиралась?

– Ну вы же видели, как он со мной... Он же теперь мне проходу там не даст.

– Ему теперь самому проходу не дадут. Сначала в тюрьме, затем в колонии для несовершеннолетних.

– В тюрьме?!

– А ты как думала? Покушение на изнасилование – статья серьезная... Это я отца твоего мог понять. Он от отчаяния машину свою сжег, пользы от нее потому что не было. А здесь другое. Он... Ну, ты сама должна понимать, что он хотел с тобой сделать...

– Понимаю, – опустив глаза, сконфуженно кивнула Настя. – Спасибо вам, что защитили...

– Себе спасибо скажи. Не пошел бы я за тобой, если бы... – Марк осекся, немного помолчал, собираясь с духом, наконец выложил: – Нравишься ты мне очень, потому и пошел за тобой.

– А Нонна? – не поднимая глаз, спросила Настя.

– При чем здесь Нонна?

– Она красивая.

– Извини, не заметил...

– А я?

– Ты самая лучшая...

Марк лихорадочно рылся в памяти, пытаясь отыскать какой-нибудь яркий комплимент. Но в это время из дома вышла мать Насти, стремительным шагом пересекла двор, подошла к калитке.

– И кто это у нас там такой? – спросила она, вглядываясь в темноту.

– Лейтенант Панфилов, – отчеканил Марк. – Дочку вам привел.

– Случилось что? – спросила женщина.

– Почти. Настя вам все расскажет. А я пошел... Жду вас к себе с утра.

На прощание он легонько и нежно пожал Насте руку. Она застенчиво и мило улыбнулась, пряча глаза. Повернулась к нему спиной, решительно скрылась за широкой спиной матери.

Марк отправился в опорный пункт, выдернул задержанного из камеры, пинком загнал к себе в кабинет.

– Не имеете права! – огрызнулся парень.

Взъерошенные волосы, узкий лоб при широкой физиономии, маленькие пакостные глазенки, щеки как у хомяка, рыхлый скошенный подбородок. Нос распух после удара, посинел, лицо в кровяных разводах. Юшкой парень умылся, а еще хорохорится.

– О каких правах ты говоришь, мразь подзаборная? – взъярился Марк. – Ты на кого лапу свою поднял, погань?..

– А что я сделал?

– Если бы ты сделал, я бы сейчас разговаривал с твоим трупом. А так всего лишь покушение на изнасилование. Свидетели есть, показания потерпевшей будут. Так что вместо армии отправишься в тюрьму на два-три года... Фамилия, имя, отчество! – резко потребовал Марк, для убедительности хлопнув ладонью по столу.

– Грецкий... Антон... Вадимович...

– Я про дружков твоих спрашиваю. С тобой все ясно, а с ними – нет! Где они живут?

Грецкий не стал изображать из себя Зою Космодемьянскую, назвал своих дружков, показал их адреса.

В ту же ночь Марк наведался ко всем охальникам, задерживать их не стал, но обязал утром явиться в участок с вещами.

Но раньше всех к нему пожаловала Настина мать, Екатерина Михайловна.

– Скажи, товарищ лейтенант, тебе дочка моя нравится? – чуть ли не с порога спросила она.

– С чего вы взяли? – опешил Марк.

– Нонна сказала... Да и Егоровна твоя говорила...

– Ну, если Егоровна, – пытаясь взять себя в руки, принужденно улыбнулся он.

– И Нонна говорила... А я с ней говорила... Она сказала, что никому ничего не скажет... И родители к нам приходили. Сказали, что рот на замке держать будут...

– Чьи родители? – не понял Марк.

– Ну чьи, чьи – Антона Грецкого, Ивана Бычкова, Витьки Живородова... Переполох ты поднял, лейтенант. Но все уладить можно, чтобы тихо все было, чтобы никто ничего не знал...

– Что уладить?

– Да то и уладить, что никого сажать не надо. Не было ничего.

– Как это не было, если было!

– Дурак ты, товарищ лейтенант, или притворяешься? – нахраписто спросила женщина. – Зачем Насте дурная слава, скажи мне! Хочешь, чтобы ей пальцем в спину тыкали?

– Нет, – растерянно покачал головой Панфилов.

– Тогда зачем в колокола бить?

– Преступник должен понести наказание... Но, в принципе, вы правы... Я так понимаю, заявление Настя писать не будет.

– Не будет, – кивнула женщина. – И Нонна ничего не видела...

– Ясно.

– А Грецкого выпускать надо.

– Что-то я не понял, – нахмурился Марк. – Вы сейчас за кого хлопочете, за Настю или за Грецкого?

– И за Настю, и за него...

– Этот подонок дочь вашу пытался изнасиловать.

– Ну почему сразу насиловать? – возмущенно вытянула губы Екатерина Михайловна. – Поговорить он с ней просто хотел...

– После таких разговоров обычно дети рождаются, – саркастически усмехнулся он.

– И дети будут, со временем. Мы с отцом детям всегда рады. Если от законного мужа...

– Какой законный муж?

– Не будет же Настя век в девках сидеть. Замуж рано или поздно выйдет.

– Разумеется... Но не за Грецкого же?

– Почему не за него? Он парень видный, родители у него хорошие... А ты чего, лейтенант, побледнел? – с нахальной хитрецой во взгляде улыбнулась женщина. – Все-таки нравится тебе Настя...

– При чем здесь это? – смутился Марк.

– И ты парень видный... Но милиционер...

– А что здесь такого?

– Опасная работа. Убить могут... Жену вдовой оставить можешь...

– Это вы о чем?

– Да о том... Оставил бы ты Настю в покое, добром прошу!

Просила она добром, но вопрос был поставлен резко. Марк нервно закусил губу, глядя вслед уходящей женщине.

А спустя четверть часа к нему пожаловали родители Антона Грецкого.

Отец маленький, худенький, в плохеньком пиджачке, но на машине, да на какой. Новенькая «Лада» «девятой» модели, мечта любого советского мужчины. Мать – крупная дородная женщина с высокой прической и нелепой гирляндой бус на красной от волнения шее. Она явно изображала из себя городскую фифу, но ее манера одеваться выдавала в ней глупую мадам деревенского пошиба. Цветастый крепдешиновый сарафан, туфли сорок третьего размера на высоком толстом каблуке, пухлые пальцы рук сплошь в золотых перстнях и кольцах. В довершение картины – огромные и старомодные солнцезащитные очки.

Женщина пыталась нести голову высоко и гордо, но из этого ничего не выходило, поскольку на каблуках она ходить не умела, спотыкалась на каждом шагу. Чтобы сохранить равновесие и не упасть, ей приходилось смотреть под ноги, отводить в стороны руки. Она была похожа на заносчивую элитно-породистую корову, по собственной глупости угодившую на скользкий лед.

Марк наблюдал за ней со ступенек клубного крыльца. Не только интуиция подсказывала ему, что эта женщина приехала за своим непутевым сыном. На это указывал и холодный расчет. Екатерина Михайловна говорила, что родители у Антона Грецкого хорошие. А как они могут быть плохими, если у них такая машина и столько золота?..

Женщина подошла к нему, покачнулась, восстанавливая равновесие. Грозно нахмурила брови.

– Вы – лейтенант Панфилов?

Как же несуразна она была в своем абсурдном гневе!

– Допустим, – с трудом сдерживая наползающую на губы усмешку, отозвался Марк.

– Агата Никаноровна Грецкая! – представилась она с таким видом, как будто была, по меньшей мере, секретарем ЦК КПСС.

– Сына приехали сопровождать? – спросил он.

– Сопровождать?! – недоуменно воскликнула она. – Куда сопровождать?

– Ну не в загс же... В районный отдел внутренних дел. Сажать вашего сына будем.

– Вы не посмеете!

Она так взмахнула рукой, что с указательного пальца едва не слетел перстень с рубиновым камнем.

– Мой сын ничего противоправного не совершал! Вы не имеете права держать его за решеткой! Я буду жаловаться!

Марк отчаянно махнул рукой. Зря он показал зубы. Надо было сразу, без разговоров отпустить Грецкого. Может, еще не поздно унять пыл этой дебелой тетки?..

– Жаловаться она будет, – хмыкнул он, поворачиваясь к ней спиной. – Лучше бы сына воспитывала...

Агата Никаноровна набрала в легкие воздуха, чтобы во всей полноте выразить свое возмущение, но Марк закрыл за собой дверь, чтобы ее тирада не прошлась ударной волной по его нервам.

Он открыл дверь в камеру, срывая на Грецком досаду, схватил его за шкирку, как щенка вытащил в коридор, толкнул к дверям.

– Запомни, недоносок, ты у меня на особом счету! – сказал он на прощание.

Антон не уходил от него, а убегал – как нашкодивший пес, поджав хвост. Но не прошло и часа, как он снова предстал перед Марком, и в ином настроении. На этот раз он держался гоголем.

– Зачем пришел? – удивленно глянул на него Панфилов.

– За извинениями, – нахально ответил Грецкий. – Ты, лейтенант, арестовал меня незаконно, ночь в КПЗ продержал...

Нетрудно было догадаться, кто сподобил его на такие суждения. Мамаша родная постаралась. Мрачный, как снеговая туча, Марк медленно поднялся со своего стула, грозно сверкнул глазами, в ураганном порыве резко шагнул к дверям. Грецкий не выдержал психологического натиска, испуганно подался назад.

– А ну пошел отсюда, выродок!

Антона как ветром сдуло. Но Марк не чувствовал себя победителем. На душе остался неприятный осадок.

Глава четвертая

Комфортабельностью в новом опорном пункте отличались все номера, в том числе и для незваных гостей. На втором этаже номера общежития, а на первом – камера для задержанных.

Стены в огнеупорном пластике, водостойкий ламинат на полу, зарешеченное окно закрыто бытовыми жалюзи, кушетка из мягкого кожзама, унитаз с исправной системой слива, умывальник, хорошая вентиляция, радиоточка. Никакого сравнения с тем закутком без окон в старом опорном пункте. Но и там побывал Грецкий, и здесь до сих пор находится.

Марк Илларионович понимал, что перегнул палку с его задержанием, но угрызения совести его не мучили. Лишь к третьему часу пополудни созрел он для того, чтобы освободить грубияна. Зашел к нему в камеру, а там сонное царство. Сморило похмельного Антона после нехитрого обеда за казенный счет. Спит без задних ног, храпит в обе ноздри.

– Зона, подъем! – гаркнул Панфилов.

Грецкий сначала вскочил на ноги, а затем только сообразил, что произошло.

– Хватит дрыхнуть, баклан! С вещами на выход. Документы, деньги, ключи получишь у дежурного.

– Ты хоть понимаешь, мент, что я этого так просто не оставлю! Пора положить конец ментовскому беспределу!

– Бойко говоришь, масштабно, – усмехнулся Марк Илларионович. – Почему ты еще не депутат?

– Всему свое время!.. А ты мне за все ответишь!

– Я тебе, может, жизнь спас. Разбился бы спьяну к чертовой матери. Знаешь, как это бывает...

– Тебе лучше это знать, – криво усмехнулся Грецкий.

– Знаю... Чудом тогда выжил...

– Ничего, я тебя похороню. Морально. Вышвырнут тебя с работы, вот увидишь... Я за все с тебя спрошу! И за Настю! И за то, что в каталажке меня всю ночь держал!

Панфилов стал мрачнее черного могильного холма. И так посмотрел на Грецкого, что с того мигом слетела вся его дешевая спесь.

– О Насте ни слова!

Он не хотел говорить о святом с этим дурным человеком.

* * *

Марку приходилось целоваться с девушками, но до него туго доходило, в чем прелесть этого священнодейства. Ну мило, ну приятно, ну неплохо как прелюдия перед более важным этапом в любовном пассаже. Он посмеивался над теми влюбленными, что не стеснялись целоваться прямо на улице, на виду у всех. Считал, что это дешевая рисовка, способ выделиться из толпы, не более того.

Но сейчас его мнение изменилось в корне. Он готов был целоваться с Настей дни и ночи напролет – хоть на людях, хоть втайне от всех. Целовалась она неумело, но сколько упоительной сладости в ее устах, сколько волнующей неги... Это было какое-то волшебство, чудо, которое хотелось растянуть до бесконечности...

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказал он, с трудом оторвавшись от ее губ, сочных и припухших от долгих поцелуев.

– А как же мне дальше учиться? – с милой укоризной глянула на него Настя. – У нас же только восьмилетка... Да и профессию получать надо. На бухгалтера учиться буду. Разве ж это плохо?

Она собиралась поступать в тот самый агротехнический техникум, в котором уже учился Антон Грецкий.

– Учиться всегда хорошо. Вопрос – с кем.

– С кем?

– А то ты не знаешь?

– Марк, ну как ты можешь! – возмутилась Настя. – Мне этот придурок и даром не нужен! Я в его сторону даже смотреть не стану... Да и он меня боится. То есть тебя...

– Боится не боится, а в город его отец возит. И на выходные привозит.

– И что?

– Ты с ними ездить будешь. И в одном общежитии с ним жить будешь.

Марк уже знал, что Курмановы стали вдруг дружить семьями с Грецкими. Настя Антона на дух не переносила, но их матери души друг в друге не чаяли.

– Ну и что?

– Как будто я не знаю, что вас женить хотят.

– Хотят, – не стала отрицать Настя. – Но это глупо. Сейчас не домострой, и я вовсе не обязана идти у родителей на поводу. У них своя голова, у меня своя... Не хочу я замуж за Грецкого...

– А за меня?

– Не скажу, – весело улыбнулась она. – Сейчас не скажу. Но как только сделаешь мне предложение, так сразу и узнаешь, хочу я за тебя или нет.

– Тогда я делаю тебе предложение. Прошу твоей руки и сердца.

– Ой, как здорово! – просияла она.

И сама жадно прильнула к его губам. Поцелуй прозвучал как ответ «да».

Через два дня Настя уехала в город. И вернулась в село лишь после того, как поступила в техникум. Затем снова уехала, через какое-то время вернулась на побывку, чтобы вновь исчезнуть на будние дни.

Встречаться влюбленные могли только по выходным, и Марка это не устраивало. Он хотел видеть Настю каждый день, поэтому подал рапорт начальству о переводе его на службу в райцентр. Получил отказ, но не успокоился – подал новое прошение.

А однажды Настя не вернулась в село на выходные. Марк ждал ее на их излюбленном месте, у плакучей ивы, на берегу озера. Но вместо нее пришла Нонна, яркая, свежая и смачная, как наливное яблочко.

– Настю ждешь? – спросила она.

– Ну не тебя же...

– А чем я хуже? – Нонна обиженно надула сочные губки.

– Ничем. Но я Настю жду...

– Зря ждешь. Не будет ее сегодня.

– А когда будет?

– Для тебя никогда.

– Не понял.

– Да что тут непонятного. В городе она живет. Вместе с Антоном.

– Что?

– То! Родители ему квартиру в городе сняли. А Насте в общаге не нравилось... В общем, она к нему переехала. Сначала просто с ним жила, ну а потом... Он же мужчина, а она женщина. Мужчина и женщина не могут долго жить под одной крышей без ничего...

– Ты в своем уме? – холодея, возмутился Марк.

– Я-то в своем... А она нет... Такого парня на какого-то придурка променяла... – кокетливо, с поволокой в шальных глазах посмотрела на него Нонна.

– Не могла она меня променять...

– Не веришь, не надо...

– Не верю... Сейчас поеду в город и все узнаю.

– Что ты узнаешь? Где ты ее там найдешь?

– Ты скажешь, по какому адресу Грецкий живет.

– Не скажу. Потому что не знаю...

– А кто знает?

– Родители его.

Марк мог дать голову на отсечение, что Агата Никаноровна если и назовет ему адрес, то лишь тот, на который обычно посылают в сердцах и по матушке...

– Да успокойся ты, – Нонна ласково провела рукой по его плечу. – Ничего страшного не произошло. Ну, согрешила девка. Главное, что она по-прежнему любит тебя. А с Грецким это так, занятие со скуки...

– Какое занятие? Что ты несешь! У нас и по любви никаких занятий не было!

– Что, правда? – удивилась Нонна.

– А что тут такого? Ей даже шестнадцати нет...

– Ну и что? Я тоже в первый раз в пятнадцать попробовала, с однокурсником из профтеха. Ему самому пятнадцать лет было. Ерунда, не понравилось...

– И зачем ты мне это говоришь?

– Ну, чтобы ты не строил иллюзий насчет возраста... Девушки решительных мужчин любят, напористых. А ты, извини, нюни с Настей пускал... Распалил девку, женщиной заставил себя почувствовать, а не опробовал... Зачесалось у нее, а тут Антон... Ну, она и попробовала. С кем не бывает...

– Заткнись?

– Тю! Зачем же так грубо?

– Ересь какую-то несешь.

– Ересь не ересь, а Настя в городе осталась, с Антоном!

– В техникуме должны знать, где он живет...

Марк повернулся к Нонне спиной, решительно зашагал в сторону правления. Время уже позднее, но с председателем колхоза можно связаться по телефону, сослаться на служебную необходимость и попросить машину до города.

– Да погоди ты! – на ходу взяла его под руку Нонна. – Никто тебе не скажет, где Антон живет... Да и зачем тебе унижаться? В понедельник поедешь, когда она на занятиях будет. Тогда и спросишь у нее... Если она соврет, то глаза все равно выдадут...

Но уговорить его Нонна не смогла. Остановила Марка только машина, вернее, ее отсутствие. Председательский «УАЗ» находился в ремонте, а грузовик Марку никто бы не дал.

Он не верил в то, что сказала ему Нонна. Невозможно было поверить в то, что Настя его предала. Но все же на душе было тошно. А дома в шкафу стояла бутылка водки, и ноги сами понесли Марка к ней. Нонна увязалась было за ним, но он отвадил ее.

Нонна ушла, но спустя какое-то время вернулась, незаметно для хозяйки прошмыгнула на его половину дома.

– Какого черта? – старательно фокусируя на ней взгляд, грубо спросил Марк.

Он выпивал в одиночку и без закуски, поэтому чересчур быстро и глубоко захмелел.

– Водку пьянствуешь?

– Не твое дело.

– А бутылка-то уже пустая.

– Значит, хватит...

– Это голова твоя так думает, а душа продолжения просит.

Увы, но устами Нонны глаголила сама пьяная истина.

– Много ты знаешь.

– Много, – кивнула она. – Хочешь, бутылку достану? Только самогон. Но очень хороший...

Она не стала слушать его возражения. Ушла, а через четверть часа вернулась с литровой бутылью с чуть мутноватой жидкостью. И еще пирожков горячих принесла.

– Где взяла?

– Из дома. У отца особый рецепт очистки. Почти как водка...

Девушка не врала. Самогон действительно был хорош. Да еще и крепок. Он выпил одну стопку, вторую, зажевал пирожком.

Нонна составила ему компанию. Морщилась, плевалась, но пила. Со стороны могло показаться, что Марк принуждал ее к этому.

– Отец, значит, гонит? – уже едва ворочая языком, спросил он.

– Отец, – кивнула она.

– И аппарат у него есть?

– Есть.

– И зовут тебя Павлина.

– Почему Павлина?

– Потому что Морозова. Павлика Морозова знаешь? Так ты Павлина Морозова. Отца родного сдала... Ты как будто не знаешь, что самогонный аппарат – это статья.

– А-а, да, знаю... – Нонна испуганно захлопала глазами. – Но ты же не станешь сажать его в тюрьму.

– Не стану... Аппарат самогонный сажать не буду, а отца твоего... Может, и посажу...

– Не надо... Пожалуйста...

Неотрывно глядя на Марка, Нонна расстегнула одну пуговичку на блузке, вторую.

– Эй, ты что делаешь? – пьяно вытаращился на нее Панфилов.

– Не хочу, чтобы отец в тюрьму садился...

Она расстегнула и третью пуговичку, и четвертую.

– Лучше я лягу...

– Чего?

– С тобой лягу! Во искупление отцовских грехов...

– Я тебе сейчас лягу!.. Ты за кого меня держишь!

Он пытался остановить Нонну, но не смог. Да и в том состоянии, в котором он находился, не очень-то хотелось останавливать ее. Сначала она сняла блузку, затем все остальное...

Проснулся Марк ночью, от яркого света. Посреди комнаты стояла Настя и потрясенно смотрела на него. А он лежал в своей кровати, рядом, раскрывшись, спала полуголая Нонна...

– Вот ты какой! – с обличительным презрением воскликнула Настя.

И, повернувшись к нему спиной, бросилась вон из комнаты.

Марк наспех оделся, спотыкаясь, выскочил вслед за ней во двор, но ее и след простыл... Он схватился за голову, сел прямо на землю, качнулся из стороны в сторону, как китайский божок.

Голова чугунная, во рту смрадная засуха. Слишком много выпил он с вечера, слетел с болтов, потому и сдался Нонне на милость. И тут вдруг Настя, как внезапное и необъяснимое видение... А может, и не было ее. Может, померещилось ему спьяну.

Марк поднялся, подошел к калитке. Закрыта. Если бы Настя убегала, она бы не догадалась ее закрыть... Значит, не было ее...

Проснулся он поздно утром. Нонны уже не было. В комнате порядок, на столе, вместо остатков вчерашнего пиршества, стеклянная банка с цветами. Привет от Нонны... Черт бы ее побрал!

Марк встал, потирая виски вышел во двор. Там и столкнулся с Егоровной. Она смотрела на него с осуждением.

– Что ж ты блудство развел, Марк Илларионович! С одной девкой гуляешь, с другой спишь...

– Не было ничего, – недовольно буркнул он.

Егоровна свечку ему не держала, значит, есть шанс отвертеться.

– Как же не было. Видела я, как эта утром от тебя уходила. Сияла вся, как телка после случки...

– Ну вы и сказали, Алевтина Егоровна!

– Что видела, то и сказала... И Настю видела...

– Настю? – встрепенулся он.

– Да. Ночью она приходила, под утро. Я ей калитку отворяла... Догадываюсь, что она увидела. Как ошпаренная от тебя выскочила.

– Вы ничего не путаете?

– Это ты путаешь, парень. Сам путаешь, сам и запутался... Э-эх, такую девку на какую-то выдру поменял...

– Никого я не менял...

Теперь Марк точно знал, что Настя ему не померещилась. Ему ничего не оставалось делать, как явиться к ней с повинной.

Но вместо Насти к нему вышла ее мать.

Екатерина Михайловна смотрела на него, как дикая пчела на медведя, повадившегося воровать ее мед. И язык у нее как жало:

– Что ж ты вытворяешь, морда твоя окаянная?

Такого ожесточения с ее стороны он не ожидал. Ладно, если бы извергом его назвала, а то – морда!

– Эй, эй, вы коней-то попридержите!

– Ты о своих конях думай, паршивец! Настю испаскудил, до Нонны добрался!..

– Не трогал я Настю!

– А это ты на суде скажешь!

– На каком суде?

– А на том самом... Настя из-за тебя отравилась!

– Что?!!

– Таблеток наглоталась. Из-за тебя, паскудника!

– Где она?

– В больнице! Отец повез...

Марк думал не долго. Снова, так же как вчера, пошел в правление колхоза. Но не дошел. На пути ему попался знатный бедокур Васька Выров. На мотоцикле. Пьяный в дымину. Удивительно, что вообще подчинился его требованию остановиться.

– Что ж ты, дурень, делаешь? Разбиться хочешь?

Он согнал Ваську с мотоцикла, сам занял его место.

– В участке пока постоит, – сказал он, срывая машину с места.

Разумеется, в клуб он не поехал. Отправился в город, без шлема, прав и документов на мотоцикл. И как ни оправдывайся, в состоянии алкогольного опьянения. Вчерашний хмель так и не выветрился из головы...

До города он не доехал. Сам не свой от переживаний, как собака злой на самого себя, в какой-то момент он потерял ориентацию в пространстве и не смог вписаться в поворот. Мотоцикл вылетел с дороги, остановить он его не смог, и на полном ходу врезался в дерево...

Очнулся он не скоро. Через пять недель, в палате интенсивной терапии московского института, после выхода из коматозного состояния... А еще через месяц он узнал, что Настя умерла в районной больнице. Отравление димедролом с летальным исходом. Она покончила жизнь самоубийством, по его вине...

Глава пятая

На место происшествия Панфилов прибыл уже после того, как за дело взялась оперативно-следственная бригада из города. Гражданка Максютова не стала обращаться за помощью в поселковую милицию, сразу позвонила в РОВД, заявила об ограблении.

– Что ж так, не доверяете нам? – не скрывая своего недовольства, спросил Марк Илларионович.

Эта женщина оставила его в дураках. Равно как и районное начальство. Нет, чтобы поставить его в известность о событии до того, как бригада прибыла на место, так ему сообщили об ограблении только сейчас. И то в оскорбительно-предвзятом тоне. «Ну где этих участковых носит?»

– Что-что, простите? – вскинулась она.

И вперила в Панфилова уничижительный взгляд.

– Могли бы в участок позвонить... – с упреком сказал он.

– Я не поняла, вы чем-то недовольны? – презрительно скривилась Максютова.

Отчего кожа на ее лбу стала похожа на гофрированный картон. Удивительно, но это ее не портило. Слишком хороша она была, чтобы ее могла испортить такая мелочь. Тем более что лоб наполовину был прикрыт изящной черной стрейч-лентой.

Ей было не больше двадцати пяти, в таком возрасте женщины мало заботятся о том, чтобы выглядеть моложе. Но стремятся придать своему облику побольше лоска и сексуального градуса. Надо сказать, что Алла Сергеевна в том преуспела. Прическа, что называется, в стиль и цвет, легкий изысканный макияж, отражающий чувственность ее натуры. Красивая, грациозная, обаятельная... И стервозная...

Она была на кого-то похожа, но на кого именно, Панфилов припомнить не мог. Да и не пытался напрячь память.

– Опорный пункт в двух шагах от вас, – делая усилие, чтобы не выйти из себя окончательно, сказал он. – Возможно, мы бы смогли взять преступника по горячим следам.

Он уже знал, что гражданку Максютову обокрали. Не знал только, сколько денег пропало из ее сейфа. Но намеревался выяснить у нее это сейчас.

– Кто, вы? – пренебрежительно хмыкнула она. – Вы только и можете, что людей порядочных в кутузку сажать!

– Это вы о чем? – насупился Панфилов.

– У нас тут хоть и элитный поселок, но, в общем-то, деревня. Все про все знают. И про то, как вы Грецкого вчера арестовали, тоже знаем... Еще слюни здесь пускаете!.. Да, я не доверяю вам! Да, я не хочу, чтобы вы закрыли меня в кутузке!

– Что-то вы не то говорите... Грецкий был в нетрезвом состоянии, мог разбиться... Однажды со мной такое было...

– Мне все равно, что у вас было, – холодно отрезала Максютова и повернулась к нему спиной.

На ходу небрежно бросила через плечо:

– Противно слушать...

Панфилов промолчал. Хотя едва не высказал ей, что думает про нее. Знал он таких мисс и миссис из высшего общества. Будь он миллионером, она бы с ним так не разговаривала, ужом бы вывернулась, чтобы казаться лучше, чем есть. Еще бы и заигрывать с ним стала... А он для нее всего лишь рядовой милиционер, чего с ним церемониться... Рядовой. И не миллионер...

Марк Илларионович закусил губу, чтобы не психануть. Не так уж хорошо быть участковым, как ему казалось. И деревенские пейзажи уже не радуют... А дом у Максютовой неплохой. Два с половиной этажа, башенки, эркеры, визуальная легкость конструкций. Двор, как учебное пособие для ландшафтных дизайнеров, большой, открывающийся на лето бассейн – и это при том, что до озера рукой подать. Первая линия у воды, небольшая пристань с гаражом для небольшого моторного катера. Видно, что вдовушка не бедствует...

Это ее муж ушел под лед этой весной, это ее Юра Костромской называл женой-красавицей... Действительно, красивая бабенка. Настолько же сексуальная, насколько и стервозная...

Панфилов порывался уйти отсюда, но все же переборол в себе обиду. Зашел в дом, поднялся на второй этаж, заглянул в комнату, где находился сейф.

Большая комната, похоже, рабочий кабинет. Массивный стол, стеллажи с книгами, диванчик в стиле ампир, не вписывающийся в общую гамму строгого модерна. Мягкий ковер темно-коричневого цвета, на весь пол. На стенах картины в богатых рамах, фламандская живопись – наверняка копии, но очень удачные. Одна картина висит в стороне, под ней злополучный сейф с цифровым наборником. Окно распахнуто, штора отведена в сторону.

В комнате работали эксперт и оперативник. Панфилов не стал их беспокоить. Лишний он здесь человек, и не важно, что старший участковый. Поприсутствовал для порядка на месте преступления, пора и честь знать.

Но уйти он не успел. Его окликнул следователь, совсем молодой, щеголеватый лейтенант.

– Капитан, как настроение? – запанибратски, но явно с подвохом подмигнул он.

– А что такое? – пристально посмотрел на него Марк Илларионович.

– Да поработать надо... Поднимай свою ватагу, местность надо бы осмотреть...

– Поднимай? А мы что, с вами на «ты»? Не помню я, чтобы мы детей вместе крестили.

– Да ладно тебе!

– Я же сказал, не тыкай... – начал заводиться Панфилов.

Так вдруг захотелось послать к черту и его, и всех милицейских начальников вместе взятых... Не думал он, что нервы сдадут так быстро. Надеялся, что задора хватит хотя бы на пару недель. Но нет, кажется, пора выходить из игры...

– Ну, хорошо, хорошо... Задание у меня к вам. Местность нужно осмотреть. Предположительно преступник ушел в сторону озера, вдоль берега...

– Какого берега? Какой преступник?.. Кто его видел?..

– Горничная видела.

– Этого дома горничная или соседнего?

– Этого... Она одна в доме была, когда это произошло...

– И что она говорит?

– Ну что порядок в доме наводила. Пылесосила. Услышала шаги над головой. Поднялась на второй этаж, смотрит, окно распахнуто, следы на подоконнике...

– Пылесосила? И услышала шаги? – недоуменно посмотрел на следователя Панфилов. – Пылесос, надо полагать, встроенный, бесшумный?

– Э-э, я как-то не подумал, – почесал затылок лейтенант.

– Встроенный. «Сименс», – услышал он женский голос. – Бесшумный...

Хозяйка дома незаметно вошла в комнату, без приглашения встряла в разговор. Марк Илларионович посмотрел на нее с неприязнью. Не нравилась ему эта женщина, прежде всего из-за стервозности своего характера. Была и еще одна причина, накладывающаяся на первую. Его давно уже перестали волновать стандартные эталоны женской красоты. Наелся в свое время. А сейчас, если и проголодался, то лишь на физиологическом уровне. В душе же к этой красотке теплых чувств он не питал.

Алла стояла у окна и свысока посматривала на него, упиваясь своим преобладающим, как ей казалось, положением.

– Значит, она слышала шаги, – обращаясь к следователю, спросил Марк Илларионович.

– Да, слышала...

– И как окно отворилось, тоже слышала.

– Нет. Потому что оно уже было открыто. Преступник пролез в кабинет через окно.

– Окно было открыто?

– Да, горничная проветривала комнату. Она всегда так делает, когда убирается в доме.

– Окно было распахнуто настежь?

– Нет, оно было откинуто, в режиме проветривания. Преступник просунул руку через щель, открыл окно...

– А как он попал на второй этаж?

– Очень просто. Он воспользовался приставной лестницей.

– А где он ее взял?

– Все очень просто, – насмешливо сказала Максютова. – Лестница была во дворе, вчера ею пользовались и забыли забрать... И не надо изображать из себя Шерлока Холмса. Поверьте, вам это не идет.

Панфилов побагровел от злости, сжал кулаки, чтобы не взорваться.

– А что мне, по-твоему, идет? – сквозь зубы спросил он.

– Не помню, чтобы мы переходили на «ты»...

Язвительно-уничтожающая улыбка окончательно вывела его из себя.

– Да пошла ты! – не выдержал он.

И повернулся к ней спиной, чтобы выйти из комнаты.

– Ну знаешь! – стервозно прошипела она.

Панфилов остановился в дверях, не оборачиваясь, обратился к следователю:

– Лейтенант, я, конечно, не Шерлок Холмс, но пластиковое окно не открыть снаружи, даже если оно откинуто для проветривания. Сначала его надо закрыть изнутри... И еще, на полу в кабинете ковер, он бы заглушил шаги. Не могла горничная ничего слышать... Пардон!

Следователь не сказал ничего. Зато Максютова не удержалась от комплимента.

– Плебей!

Марк Илларионович застыл как вкопанный. Сжимая кулаки, втянув голову в плечи, медленно и неотвратимо повернулся к ней:

– Сука!

Как в коротко-импульсный сигнал можно вложить непомерно большой объем информации, так и он смог заключить в этом бранном слове все свои гневные эмоции. Ему хватило всего одного слова, чтобы выпустить пар.

Пока Максютова возмущенно хватала ртом воздух, не в силах родить оскорбительную реплику, он повернулся к ней спиной и был таков.

Хватит с него милицейского геройства. Надоело все!

«Нива» стояла у ворот дома. Левшин и Захарский возле нее, завороженно смотрят куда-то в сторону.

– К машине! – рявкнул разозленный Панфилов.

Парни вмиг вернулись к действительности, запрыгнули в автомобиль.

Зато сам Марк Илларионович застыл как вкопанный, глядя в ту же сторону, куда были устремлены их взгляды.

По улице пружинистой спортивной походкой шла юная девушка в теннисном костюме с короткой плиссированной юбкой нежно-белого цвета. Светло-русые с легкой рыжинкой волосы под теннисным козырьком, стянутые назад в конский хвост. Ошеломляющие глаза, красивое лицо, волнующая фигура – полная грудь, тонкая талия, развитые бедра, сильные и длинные ноги. Спортивная сумка на плече, ракетки в чехле. Кроссовки, казалось, были на воздушных подушках, с помощью которых она изящно парила над землей.

Даже если бы все милицейские начальники вплоть до министра МВД хором заорали бы сейчас на Панфилова, он бы и ухом не повел – так он был зачарован. И в то же время напуган. Ведь это была не просто девушка, это было привидение из далекого прошлого. Давно погибшая Настя ожила и предстала перед ним в обличье теннисной дивы. Ее глаза, ее волосы, ее губы, фигура, ноги...

Но девушка проплыла мимо него, лишь скользнув взглядом по милицейской машине. Марк Илларионович, уже не владея собой, как зачарованный направился за ней.

Она оглянулась, недоуменно приподняв бровь, прибавила ходу. Но Панфилов не отставал.

Гонка продолжалась совсем недолго. Девушка свернула к большому трехэтажному дому, из ворот которого выезжал внедорожник «RAV-4» серебристого цвета. Она перегородила машине дорогу, когда та остановилась, бросилась к водительской дверце.

– Мама! Мамочка! – воскликнула она, испуганно показывая на Панфилова.

Из машины вышла женщина лет тридцати с небольшим. У Марка Илларионовича отвисла челюсть.

Оказалось, что теннисистка вовсе не была привидением. Она была дочерью женщины, которую он давно похоронил. Возле машины, так же потрясенно глядя на него, стояла Настя, не совсем уже молодая, но такая же красивая и желанная, как двадцать, а если точней, девятнадцать лет назад. Роскошная зрелой красоты женщина с невероятно высокой энергетикой обаяния.

Тогда, еще давно, его добровольный помощник Леонид Костромской предупреждал, что ему не стоит обольщаться. Дескать, Настя будет изящной красавицей, пока молодая. Фигура у нее такая, что со временем ее разнесет, и станет она такой же толстой, как Екатерина Михайловна. Но нет, ошибался Костромской. Может, Настя и была склона к полноте, но фигурка у нее такая же чудная и волнующая, как прежде.

Было видно, что Настя тщательно следит за собой. Утонченная красота, совершенный вкус, безупречный стиль... Но если бы она располнела, запустила себя, Панфилов бы все равно смотрел на нее во все глаза и восхищался ею. Он много повидал на своем веку, но ни одно чудо света не смогло встать рядом с тем эталоном, который представляла собой Настя.

– Это мне снится? – спросил он.

– Не знаю, – помимо своей воли нежно улыбнулась она.

Но тут же взяла себя в руки, придала своему лицу выражение неприступности.

Марк Илларионович также попытался привести себя в чувство. Но на девушку в теннисном костюме посмотрел робко, растерянно.

– Твоя дочь?

– Да. Агата.

– Дурацкое имя, – досадливо поморщилась девушка, укоризненно глянув на мать.

– А лет сколько? – не удержался, спросил Панфилов.

– Шестнадцать. А что? – спросила Агата, с любопытством глянув на него.

Она была очень красивой девочкой. И она была такой же молодой, как ее мать, когда лейтенант Панфилов познакомился с ней. Но при всех ее достоинствах Марк видел в ней лишь копию любимой и, как он считал, давно погибшей девушки. Поэтому сейчас Агата могла волновать его исключительно как ее дочь.

– Столько же, сколько и мне тогда, – дрогнувшим голосом сказала Настя.

– Ты изменилась.

– Да, стала старше.

– И красивей... Хотя, казалось бы, куда уж можно красивей...

– Давай обойдемся без комплиментов.

– Мам, а это кто? – спросила Агата.

– Старший участковый сельского поселения Серебровка, капитан милиции Панфилов.

– А что вы у Максютовых делали? Опять что-то случилось?

– Случилось. Ограбление.

– Ух ты! А что именно?

– Иди домой, любопытная. И переоденься, а то распаренная вся.

– Бегу, мамочка... – Она сделала шаг в направлении дома, но вдруг резко остановилась, с подозрением глянула на Панфилова. И с сомнением спросила у матери: – А он тебя не обидит?

– Разве я похож на того, кто может обидеть? – спросил он с глуповатым видом человека, пытающегося изображать из себя доброго дядю.

– Ну, не знаю...

– Иди, Агата, иди, – поторопила дочку Настя.

– А папа ничего не скажет?

– Агата!

Девушка исчезла. И только тогда Настя сказала с неприкрытой досадой:

– Ты не похож на человека, который может обидеть. Но обижать ты умеешь...

– Это ты о том, что было тогда?

– Когда тогда? – изобразила непонимание Настя.

– Ну, двадцать... девятнадцать лет назад...

– Что, столько лет прошло? Для меня это все как будто вчера было... Ты, Нонна... Этот ужас...

– Но ты же ничего не знаешь...

– И знать не хочу... Извини, мне уже надо ехать...

– Куда?

– Тебе не все равно?

– Мне тоже надо ехать. Уезжать. Отсюда... Надоело здесь... Но я уже не хочу... Я остаюсь здесь...

Панфилов приехал в Серебровку прежде всего затем, чтобы получить дозу ностальгического адреналина. Он получил то, что хотел. Но доза быстро иссякла, а банальность современного бытия окончательно погасила в нем огонь энтузиазма. Стервозная Максютова была лишь последней каплей на потухший костер... Но вот случилось чудо. Он встретил вдруг Настю. И это уже не ностальгическое вдохновение, а шквал головокружительных чувств из дивного настоящего... У Насти есть муж, дочь, но все это не так важно по сравнению с тем, что она есть вообще...

– Оставайся, мне-то что? – неуверенно пожала она плечами.

И села в машину.

– Сегодня, на нашем месте...

Только это и успел сказать ей Марк Илларионович, прежде чем она закрыла за собой дверцу.

Глава шестая

Лейтенант Тараскин смотрел на Панфилова со смешением чувств во взгляде. Он вроде бы и с одобрением относился к нему, но в то же время и осуждал.

– Горничная во всем созналась, – сказал он. – Не могла она слышать шаги в кабинете. И окно можно открыть только изнутри... А лестницу она сама приставила. И на подоконнике след от ботинка сама оставила. И ботинок нашли, и деньги...

– Сколько? – равнодушно спросил Марк Илларионович.

Ему интересно было знать, что произошло в доме Максютовых, но в данный момент он мог думать только о предстоящей встрече с Настей. Он почти не сомневался в том, что она придет на свидание с ним. Даже на старом месте побывал. От плакучей ивы, правда, остался только пенек, поросший кустарником. Но, как и прежде, по вечерам там должно быть тихо и свободно. Еще он проехал несколько раз мимо дома ее родителей. И увидел ее отца. Евгений Андреевич совсем старый, но ходит бодро. Екатерину Михайловну он не увидел, но главное, что у Насти есть повод отлучиться в родительский дом, а оттуда до заветного места у озера рукой подать... Сегодня он встречается с Настей. Все остальное для него не существовало.

– Двадцать четыре тысячи евро и бриллиантовое колье.

– Неплохо... А сейф как она открыла? Там же кодовый замок.

– Очень просто. Код очень давно не менялся, да и не сложный он, всего пять цифр, все разные. Пять кнопок использовалось, краска на них слегка подтерта пальцами...

– Сообразительность плюс метод научного тыка?

– Вот-вот...

– А может, она все-таки знала код?

– Откуда?

– Не знаю... Не видел я эту горничную, не могу сказать, симпатичная она или так себе?

– Симпатичная. Даже очень. А что?

– Да так... Может, хозяин дома с ней крутил... Это я так, просто в голову пришло. Досужие мысли не совсем досужего человека...

– Хозяин дома покончил жизнь самоубийством.

– Да, я слышал... А вы, кажется, расследовали это дело.

– Что там расследовать? Самоубийство.

– Провалился под лед.

– Если точней, нырнул в прорубь.

– Моржеванием занимался?

– Нет, в одежде нырнул...

– Может, столкнул кто?

– Нет, у него не было врагов.

– Кто вам такое сказал? Если он бизнесом занимался, то у него не могло не быть врагов.

– Не занимался он ничем.

– То есть как?

– Акции у него в нескольких доходных компаниях, он их в доверительное управление отдал. Ну, может, знаете, есть специальные управляющие компании...

– Знаю. Пакеты какие?

– Не понял.

– Пакеты акций какие, спрашиваю?

– А какими они могут быть?

– Контрольными, блокирующими или просто миноритарными...

– Какими-какими?

– Проехали...

Панфилову совсем не улыбалось проводить экономический ликбез.

– Бывает, из-за акций тоже убивают, – сказал он. – Если кто-то хочет к рукам их прибрать... Кто-то влияние за счет них расширить хочет, не обязательно конкурент... А еще акции вместе с наследством можно хапнуть... Кто унаследовал активы покойного?

– Ну, жена...

– Какая? Первая, вторая, третья...

– Законная. Алла Сергеевна... Ну, в права она еще не вступила, но дело решенное... А детям его треть от наследства досталась... А вы думаете, это жена могла его в прорубь столкнуть?

– Не берусь судить. Не знаю, где прорубь была... Знаю только, что озеро у них под боком...

– Да, озеро у них рядом. Возле своего дома он в прорубь и сиганул... Алла Сергеевна говорила, что он в последнее время был сам не свой, говорила, что в депрессию впал...

– Язык у нее без костей, сказать она все, что угодно, может...

– Ну, если уж на то пошло, то можно сына его в убийстве обвинить.

– Я слышал, сын в Сорбонне учится.

– Учился. Сейчас у него что-то вроде академического отпуска. В Москве он сейчас...

– Алиби у него есть?

– Не выясняли. Ясно же, что самоубийство.

Марк Илларионович внимательно посмотрел на Тараскина. Или делает вид, что ему все ясно, или действительно убежден в том. Скорее первое... Парень молодой, а Максютова даром что стервозная. Натура у нее чувственная, умеет она любить горячо, если это ей выгодно...

– Ну, ясно так ясно. На нет и суда нет...

Панфилов не был заинтересован в том, чтобы выгораживать богатую вдову. Просто ему совсем не хотелось вникать в дело, по которому никто не требовал у него отчета. Так, ради интереса поговорил о нем, пора и честь знать.

Он уже думал, что разговор закончен. Но Тараскин подбросил в погасшую было топку заминированное поленце.

– А на Аллу Сергеевну вы, товарищ капитан, напрасно наехали, – предостерегающе нахмурил он брови.

– Это уже интересно, – вскинулся Панфилов. – А если натура у меня такая, ненавижу, когда мне хамят?

– Чем она вам нахамила? Вы сами набросились на нее. За то, что не вас, а нас она вызвала на происшествие...

– Ну, погорячился немного...

– Она мне сразу позвонила, я как раз дежурил... О вас не подумала.

– Вас она знала лично, товарищ лейтенант?

– Да. А что тут такого? Я же работал с ней, по делу мужа...

– Ничего такого. Баба она красивая, не вопрос...

– Может, вас это и заело?

– Я не понял, мы что, выяснять сейчас будем, что да как?

– Скорее всего, будем. Но не сейчас. Назначат служебное расследование, возможно, мне придется его вести...

– Рапорт напишете? Или она сама будет жаловаться?

– Плохо вы меня знаете, если думаете, что я своего могу сдать... Сама будет жаловаться. Ну, а я все видел и слышал... Напрасно вы ее сукой назвали.

– А как она меня назвала?

– Плебей, кажется.

– По-вашему, я должен был стерпеть?

– Если по-моему, то да.

– Я не плебей, лейтенант.

– Но и не патриций... Патриции в милиции не работают...

– Плебей – это прежде всего оскорбление.

– Не спорю.

– Тогда какой разговор?

– И все-таки вы напрасно дали волю своим чувствам...

– Может быть. Но не вам меня учить, товарищ лейтенант.

– Да, конечно... Поеду я.

Тараскин улыбнулся так, будто движением губ разгонял темные тучи над головой Панфилова. И руку на прощание он подал с таким видом, как будто недоразумение исчерпано. Но это была всего лишь видимость. И грозовая туча будет, и гром грянет. Но Марк Илларионович ничего не боялся.

Гром грянул в тот же вечер. В самом буквальном смысле. Темные тучи, громыхание и блеск электрической стихии, ливень. Но Панфилов никуда не уходил. Стоял у озера как истукан, под дождем, в непромокаемой накидке. Он понимал, что при такой погоде Настя не придет, но уйти не смел. Так и простоял до самой полуночи.

Настю он так и не дождался. Но домой уходил в предчувствии грядущего счастья.

Дождь лил до глубокой ночи, но утром от туч не осталось ни следа. Чистое небо, бездонное, как глаза у Насти. И солнце во всей своей жизнеутверждающей красе, такое же жаркое, как любовь к ней...

А к обеду нагрянул майор Перелесов из города.

– Плохо, Панфилов, очень плохо. Жалоба на тебя.

– Сколько?

– Одна.

– От кого?

– А что, должно быть две или три? От разных людей?

Перелесов сообразил правильно. Но у него лишь догадки. Похоже, жалоб со стороны Грецкого не поступало. Или со стороны Максютовой.

– Нет, одна должна быть.

– Одна, от гражданки Максютовой. Как ты ее назвал?

– Так и назвал. Как она того заслужила.

– А конкретно?

– В объяснительной напишу.

– Напишешь. Обязательно напишешь. А также принесешь ей свои извинения.

– И это обязательно?

– Я бы сказал, первостепенно. Ты извинишься, а я проконтролирую.

– Ее сейчас дома нет, – совсем в том не уверенный, сказал Марк Илларионович.

Но Перелесов ему поверил.

– А когда она будет?

– Поздно вечером, – приплел он.

– Что ж, придется мне остаться здесь до позднего вечера, – не сдавался майор. – Вместе к ней поедем.

– Зачем ехать, тут пешком совсем чуть-чуть. Или мне на коленях к ней надо приползти?

– Не ерничай, Панфилов.

– Я не ерничаю. Просто смешно. Мне, капитану милиции, извиняться перед какой-то вертихвосткой...

– У этой вертихвостки роман с начальником... Э-э, не важно, что там, – спохватившись, отмахнулся от самого себя Перелесов.

– Роман с начальником РОВД?! Занятно!

– Ну, не то чтобы роман... Но я тебе ничего не говорил.

– А я ничего и не слышал...

– В общем, полковник Сагальцев настаивает...

– Ну, если сам Сагальцев... Хорошо, принесу ей свои извинения...

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнул Перелесов. – А то я уж думал, что давить на тебя придется... Да, хотел тебя спросить. Узнал, кто участок твой спонсирует?

– А что, Сагальцев не знает?

– А почему он должен знать?

– Ну, если он с Максютовой крутит. Она же должна быть в курсе?

– Я не знаю, что он там крутит. Не моего ума дело. И не твоего... Ты мне скажи, узнал или нет?

– Нет. Но обязательно узнаю.

Он не стал говорить про разговор с Грецким. Во-первых, Антон врал. А во-вторых, не хватало еще, чтобы начальник РОВД к нему для выяснения отправился. Сагальцев к нему с поклоном, а тот ему – жалобу на капитана Панфилова. Так, мол, и так, незаконный арест, ущемление прав человека, небрежное отношение к личности...

– И насчет Максютовой узнаю. Может, она уже дома. А вы пока пообедайте, отдохните.

Панфилов организовал обед в комнате психологической разгрузки, после чего вызвал к себе в кабинет Костромского, плотно с ним пообщался по интересующему его вопросу, сделал пару звонков и только затем вместе со своим начальником отправился к гражданке Максютовой.

Она была дома. Вышла к воротам, но во двор гостей впускать не стала. Каверзно улыбнулась, глядя на Панфилова в проем открытой калитки.

Марк Илларионович молчал, поэтому заговорил Перелесов:

– Вот, Алла Сергеевна, пришли к вам извиниться.

– Извиняйтесь, – ехидно ухмыльнулась она.

– Может, мы в дом пройдем? – спросил Панфилов.

– Еще чего! Здесь извиняйтесь.

– Извините, Алла Сергеевна... За то, что до конца не разобрались, извините... А то ведь ваш муж от руки злодея погиб, а мы его смерть на самоубийство списали. Нехорошо вышло...

– Что-что? – опешила женщина.

Она явно не ожидала от него такого подвоха.

– А может, вас устраивает такая версия?

Панфилов не просто смотрел на нее, он сверлил ее взглядом.

– Какая версия? – сглотнув комок в горле, дрогнувшим голосом спросила Максютова.

– Версия самоубийства. А что, овцы нет, а волки и целы, и сыты...

– Какие волки?

– А вот с этим разбираться будем. Дело поднимем, палец к носу прикинем. Веревочку нащупаем, дернем за нее, дверь, глядишь, и откроется...

– Какая дверь? Что вы несете?

– Очень много вопросов у меня к вам, Алла Сергеевна. Насчет вашего покойного мужа.

– Ну, знаете что! – в испуге, но дерзко возмутилась Максютова.

– Что-то уже знаем, что-то еще узнаем... Позвольте во двор пройти, хочу на место глянуть, где лунка была...

– Позволю. Как только постановление будет, так и позволю...

Максютова с треском захлопнула калитку – в бессильной, как могло показаться, ярости.

– Марк Илларионович, что это с вами? – осуждающе спросил Перелесов.

– Не люблю, когда из меня идиота делают! – гневно и подавляюще глянул на него Панфилов.

– Вы ее в чем-то подозреваете?

– Да, в убийстве мужа.

– У вас есть основания так считать?

– Да.

– Какие?

– Пока только предположительные. Надо будет с материалами дела ознакомиться.

– Какого дела?

– Уголовное дело, я так полагаю, не возбуждено. А материалы, смею надеяться, есть. И дело будет. Это я вам обещаю.

– Напрасно вы так! Такой прекрасный участок вам выпал! Не хотите же вы, чтобы вас в Забросовку отправили. Там такая дыра...

– Кто меня отправит? – резко, в яростном порыве спросил Панфилов. – Сагальцев?

– Почему Сагальцев? – растерянно спросил Перелесов.

– Потому что Максютова с ним крутит... Или вы мне этого не говорили?

– Не говорил, – совсем уже обескураженно мотнул головой майор.

– Но факт есть факт. И по этому факту дело о гибели гражданина Максютова списали на самоубийство...

– Не нашего это ума дело.

– Не вашего, вот и молчите. А мне палки в колеса вставлять не надо.

– Сложный вы человек, Марк Илларионович, – цокнув языком, сказал Перелесов.

– Даже не представляете, насколько сложный. И опасный...

– Зря ты, капитан, это затеял! Ох, и зря!..

Майор сел в свой «уазик», кивком головы пригласил Панфилова последовать его примеру.

– Я пешком. Тут недалеко.

– Ну, ну, пройдись пешком. Может, охладишь буйную голову... Мой тебе совет, вернись к Максютовой, извинись. И забудь о том, что мне наговорил...

– Вернусь, обязательно вернусь.

Перелесов уехал, а Марк Илларионович спокойным шагом пошел по улице элитного поселка. Гладкий асфальт превосходного качества, зеленые насаждения придомовых территорий, приятный ветерок, щебет птиц. Тишь да гладь, божья благодать. И не скажешь, что где-то рядом только что бушевали злые страсти...

Машина подъехала почти бесшумно, остановилась, мягко качнувшись на рессорах. Марк Илларионович уже знал, кто это снизошел до него, интуиция подсказала. Сердце учащенно забилось.

Сидящая в машине Настя кивнула ему, показывая на пассажирскую дверцу. Он все понял, сел в машину.

– Имею же я право подвезти участкового милиционера? – озоровато улыбнулась она.

– Подвезти? А может, увезти?

– Куда? – заинтригованно улыбнулась Настя.

– Куда-нибудь далеко-далеко. От мужа.

– От мужа?! Разве я говорила тебе, что у меня есть муж?

– А разве нет?

Марк Илларионович воспарил в райские облака, но Настя вернула его на бренную землю.

– Есть.

– Кто?

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Я думала, ты навел справки...

– Я хочу все узнать от тебя. Я вчера тебя ждал до полуночи...

– Дождь как из ведра лил.

– Я не в обиде.

– Разве я говорила, что приду?

– А я все равно буду тебя ждать. И сегодня, и завтра...

– Где ты раньше такой настырный был?

– Мне сказали, что ты умерла.

Настя остановила машину, порывисто повернулась к нему лицом, язвительно-жестко заглянула ему в глаза.

– Кто тебе такое сказал?

– Твоя мать ко мне в больницу приезжала... – обескураженно сказал он. – Я думал, она меня задушит...

– Моя мать... – недобро усмехнулась она. – Она могла... Не умирала я...

– Вижу, что нет.

– Видит он...

Настя снова тронула машину с места, повела ее по главной сельской улице. Проехала мимо административной площади.

– Ты как будто не знал, что мама спала и видела, как замуж меня за Грецкого выдать, – с изрядной долей осуждения сказала она.

– Знал.

– Вот она меня и выдала.

– За Грецкого?

– Да. Теперь я Грецкая Анастасия Евгеньевна... Уже семнадцать лет Грецкая...

– Я так почему-то и думал, – подавленно вздохнул Панфилов. – Видел его... И дочь у тебя Агата... Мать его Агатой звали, так, кажется?.. Неужели в ее честь?

– Я не хотела. Так она меня чуть живьем не съела... Вспоминать не хочется...

Машина свернула на узкую, поросшую травой дорогу, ведущую к озеру. Теперь Марк Илларионович точно знал, куда везет его Настя.

– Не хочется вспоминать... – продолжала она. – Черт с ней, с Агатой Никаноровной... Ты у меня до сих пор перед глазами стоишь...

Внедорожник не без труда пересек неглубокое русло небольшого ручейка. Настя остановила машину возле кустарника, где когда-то росла их любимая плакучая ива.

– Теперь оправдывайся! – потребовала она, пристально глядя ему в глаза.

– Что, оправдываться? – опешил он.

– Ты знаешь, что! Почему ты тогда, с Нонной!.. Это святое для нас место, не вздумай врать!

Панфилов потрясенно смотрел на нее... Плакучая ива у воды, своеобразный алтарь их любви. Действительно, святое место. Настя знала, куда его привезти.

– Я тебя ждал здесь... Ты должна была прийти... Но пришла Нонна. Сказала, что ты живешь с Антоном. Сказала, что родители квартиру ему сняли, а ты с ним... Сказала, что любишь меня, а живешь с ним...

Марк Илларионович забыл, сколько лет отделяет их с Настей от того рокового для них дня. Он чувствовал себя молодым лейтенантом Панфиловым, которому только что сообщили об измене любимой девушки. И так же, как тогда, ему вдруг захотелось вдрызг напиться.

– И ты поверил?

– Нет, но...

– Что, но?

– Я должен был осмыслить... У меня дома была бутылка... Потом Нонна пришла, еще принесла... А дальше все как в тумане... Пьяный в дым был, ничего не соображал...

– Но ты с ней спал?

– Кажется, да...

– Кажется?

– Ну да, она вроде бы со мной была. Но я ничего не помню... И ничего не чувствовал... Ты мне скажи, кто тебя надоумил прийти ко мне ночью?

Он снова стал капитаном Панфиловым. Дотошным, пытливым, подозрительным и разумно циничным.

– Кто, кто... – стушевалась Настя. – Антон сказал...

– А что ты с ним допоздна делала?

– Что, что... Отец его поздно за нами приехал. А в пути он колесо пробил. Сначала одно, потом второе. Поздно приехали... А он все зудел, что ты не дождешься, с Нонной закрутишь... Ну, я поверила. Пришла к тебе...

– Как-то хитро все закручено, ты не находишь? Нонна говорит мне, что ты с Антоном. А он тебе говорит, что я с ней. Одно к одному все... На подставу похоже...

– Да, но ты же спал с Нонной?

– Железная логика... Да, спал... Но она сама... Она хитрая, а я пьяный...

– Не важно.

– Все равно ты должна была разобраться... А ты таблеток наглоталась... Или не было ничего?

– Было. В больнице две недели лежала...

– Но не умерла.

– Нет.

– А мать твоя была...

– У тебя в больнице... – в глубоком и подозрительном раздумье продолжила за него Настя. – Я слышала, что ты разбился...

– К тебе ехал. Не справился с управлением...

– Значит, мама знала, в какой ты больнице... Мне говорила, что не знает... А я хотела приехать, спросить, почему так вышло...

– Не приехала, не спросила... А я думал, что ты правда умерла...

– Можно было приехать, проверить...

– Меня полтора года по госпиталям носило... А потом, если бы кто-то другой про тебя сказал, а то мать твоя. Я же не думал, что она такая дура... э-э, ну, такими вещами не шутят... Кто ж беду на родную дочь накаркивать будет...

– Выходит, что накаркала, – горько усмехнулась Настя. – Антона мне накаркала... Да и он сам как тот ворон надо мной кружил... И Нонна говорила, что ты с ней по большой любви лег... Запутали меня. Да я и сама запуталась...

– Запутали. Ты чуть до смерти не отравилась. Я чуть насмерть не разбился... Если б только это. Я ж без тебя как неживой был все эти годы... Все было, только тебя не было. Вроде бы все хорошо, а без тебя плохо...

– Ты женат?

– Нет... Уже нет...

– Значит, был.

– Да... Пять раз...

– Сколько? – изумленно глянула на него Настя.

– Много... Десять штампов в паспорте, пять о регистрации брака, пять о разводе...

– И кто в разводах виноват?

– Я, – кивнул Панфилов. – Всегда я.

– И чем тебя твои жены не устраивали?

– Тем, что сравнения с тобой не выдерживали... Все не то...

– Скажи, ты это сейчас говоришь серьезно? – пытливо и взволнованно смотрела ему в глаза Настя. – Или просто поиграть со мной хочешь? Скучно здесь, а тут такая интрижка...

– Ты для меня никогда не была интрижкой. Ты для меня – все и навсегда!

Он хотел было сказать ей, что нет и не может быть лучше женщины на свете, чем она, но Настя махнула на него рукой, призывая молчать. А потом вдруг порывисто прильнула к нему, закрыла ему рот поцелуем. И закружился мир в волшебном калейдоскопе радужных чувств и эмоций...

Он и она снова были на своем любимом месте у озера. Как тогда, девятнадцать лет назад. Но в этот раз оба понимали, что одними поцелуями дело не закончится.

Глава седьмая

Кресла уже подняты, пуговицы все застегнуты, из колонок мягкой проникновенной волной поднимается «My heart will go on» из «Титаника». Настя смотрит в окно, нервно перебирая пальцами кожаную обшивку руля.

– Я никогда не изменяла мужу... – с осуждением самой себя сказала она.

– Это не измена, – покачал головой Панфилов. – Это справедливость... Ты же должна понимать, что Антон подставил меня. Из-за него ты отравилась. Из-за него я попал в аварию...

– Думаешь, он на такое способен?

– Насколько я знаю, он не отягощал себя высокими моральными принципами...

– Он – мой муж, у нас растет дочь.

– Я мог быть твоим мужем. У нас могла быть куча детей... Но ведь нет ничего. Из-за него.

– Это еще доказать надо.

– Зачем?.. Ты просто разведешься с ним и выйдешь за меня замуж.

– Что? – встрепенулась она.

И недоуменно-взбудораженно уставилась на него.

– Разведешься с ним и выйдешь за меня.

– Ты в своем уме? По-твоему, это так просто?

– По-моему, да... Или ты любишь Антона?

– Нет. Никогда не любила... Не стерпелось, не слюбилось...

– Но у него бизнес в Москве, да? И дом у вас превосходный. Озеро, заповедник... А я простой участковый уполномоченный, ни кола, ни двора...

– При чем здесь это? – как на клинического идиота, глянула на него Настя. – Бизнес, дом... Да мне все равно, как жить, лишь бы счастье было...

– Я могу сделать тебя счастливой?

– Да, – немного подумав, твердо сказала она.

– Тогда в чем дело?

– Агата очень любит отца. Она меня возненавидит...

– Ничего, скоро она станет совсем взрослой. Все поймет. И простит...

– Может, когда совсем взрослой станет, тогда?.. – задумалась она.

– И сколько ждать?

– Два, ну, три года...

– Знаешь, я готов ждать тебя и три, и тридцать лет. Но знать, что ты спишь с Грецким...

– Я с ним не сплю... – резко сказала Настя. Но, спохватившись, раздосадованно добавила: – То есть стараюсь не спать...

– Но не всегда получается.

– Я не люблю его... Я хочу быть с тобой, но... Я не знаю, я должна подумать... Я должна решиться...

– Может, все-таки тебя смущает, что я простой милиционер... Так у меня квартира в Москве есть. Я там служил, жилье по очереди получил...

– Да, хотела спросить у тебя, как ты жил все это время.

– Ничего. Оклемался после аварии, дальше служил. До капитана дослужился. Как в анекдоте, еще только сорок три года, а уже капитан. Бешеный карьерист капитан милиции Панфилов...

– Мне все равно, капитан ты или генерал...

– Генералом быть не каждому дано. Каждому свое...

– Мне все равно... Лишь бы...

– Что лишь бы?

– Лишь бы у тебя в паспорте шестой штамп не появился, о разводе...

– Так ты этого боишься?.. С тобой бы я никогда не развелся... И не разведусь... Что бы ты ни думала, ты все равно будешь моей...

– Не знаю. Меня смущает Нонна...

– Я ее и знать не знаю.

– Но ты с ней был... И у тебя было пять жен... При такой любвеобильности всякое может случиться...

– Не случится. Клянусь.

– Антон тоже клялся, когда... – начала было Настя, но сама же себя и осадила.

– Что, когда?

– Ничего.

– Он тебе изменял?

– Да... С Нонной... Через год после свадьбы. И я их в сарае застукала... На коленях ползал...

– Простила?

– А куда деваться? Агата тогда совсем кроха была. Куда я с ребенком на руках?..

– Логично. И где сейчас это яблоко раздора?

– Это ты про Нонну?

– Про нее.

– В Москве живет. Замуж удачно вышла... А тебе что?

– Да так... Боюсь, вдруг случайно увижу. Я, конечно, не кровожадный, но пару ласковых ей бы сказал... Никогда не бил женщин, а на эту рука чешется... Да ты не думай, не ударю...

– Я и не думаю... А увидеть ты ее можешь. Она иногда к сестре своей приезжает. Ты ее знаешь...

– Кого?

– Сестру младшую.

– Знаешь, никогда не был с ней знаком.

– Был. Ты с ней сегодня разговаривал, я видела...

– Да нет, ты что-то путаешь.

– В девичестве она Рощиной была, а сейчас – Максютова. Теперь ясно?

– Ясно, – озадаченно потер пальцами щеку Панфилов. – А я еще думаю, на кого она похожа... Кстати сказать, сходство так себе. Чего про тебя с Агатой не скажешь. Твоя дочь – твоя точная копия в юности...

– А чему ты радуешься? – подозрительно глянула на него Настя.

– Тому, что твоя дочь на Антона ни капли не похожа.

– Но это его дочь...

– А Максютова – сестра Нонны, – медленно, с расстановкой проговорил он.

– Что, покоя не дает? – колко усмехнулась она. – Алла очень красивая... Муж на руках ее носил...

– Мне все равно, какая она. А то, что муж на руках носил... Если на руках носил, значит, любил...

– Конечно, любил. Стал бы он со старой женой разводиться из-за нее...

– А он развелся... И сколько лет в новом браке жил?

– Два или три года. Что-то около того...

– Не так уж много, чтобы разлюбить... Красивая жена, дом, достаток... Скажи мне, чего он в петлю полез? То есть в прорубь...

– Не знаю... Я сама была удивлена, когда узнала, что он покончил жизнь самоубийством. Павел Иванович собирался жить долго.

– Ты с ним разговаривала на эту тему?

– Да. Они у нас в гостях иногда бывали. Антон приглашал...

– Значит, не собирался он умирать.

– Нет... А ты что, хочешь до истины докопаться?

– Не знаю. Надо бы заняться. Но мне сейчас не до того. Я сейчас только о тебе могу думать. А все остальное из головы позорно бежит...

– Так же позорно я должна бежать от собственного мужа, – то ли спрашивая, то ли утверждая, сказала она.

– Это тебе решать.

– Кстати, он не знает, что ты здесь.

– Он?! Не знает?! – изумленно вскинулся Панфилов. – Он что, не говорил тебе про меня?

– Нет. А вы что, уже виделись?

– Да, позавчера... Он сам ко мне подъехал. Утром. Кстати сказать, с глубоко похмелья...

– Позавчера?.. Да, было. Из Москвы поздно вернулся, хорошо подшофе. Презентация нового салона. Он бытовой и компьютерной техникой торгует... А утром снова в Москву поехал, один, за рулем. Я его пускать не хотела, да разве ж его удержишь?..

– А я, представь себе, удержал. Прав его лишили, он у меня в камере почти весь день провел...

– Странно. Я не знала.

– Действительно, странно... Максютова знает, а ты нет...

– Кто знает? – встрепенулась Настя.

– Алла Максютова... Она сказала, что весь поселок знает, как я с твоим мужем обошелся. Скандал мне устроила...

– Весь поселок знает?.. У меня подруги в поселке есть. Если бы все знали, я бы тоже узнала...

– Вот я и говорю, что странно... Значит, ты с Нонной его застукала, через год после свадьбы... А она в Москве живет, да?

– Это ты о чем?

– Ну, и у него офис в Москве.

– Да. Но это же не значит, что у них... А может, и значит... Ты меня не обманываешь? – с подозрением спросила она.

– Нет. И в заблуждение ввести не пытаюсь... Да ты и сама знаешь, что муж твой не ангел...

– Знаю... Но это мои личные проблемы...

– Теперь это наши с тобой проблемы... Что бы ты ни думала, а тебе от меня никуда не деться...

– А я все равно подумаю, ладно?.. Мне уже пора...

– Когда ты дашь мне ответ?

– Завтра. В семь вечера. Здесь, на этом месте...

Она не побоялась подвезти его к опорному пункту. По пути он показал ей дом, который снимал.

Вечером он пришел домой, прямо в одежде завалился на кровать, положил руку на лоб. Раздражающее тиканье часов на фоне угнетающей тишины, отнюдь не вдохновляющая ветхость вокруг. Бросить бы все да уехать поскорей, вместе с Настей... Если завтра она скажет «да», он тут же увезет ее далеко-далеко. А скажет «нет», все равно увезет – похитит, украдет, но она будет с ним. Вопрос, как дождаться завтра, когда секунды тянутся как минуты, а часы как целая вечность... На озеро сходить, у воды посидеть, но без Насти там тоска смертная...

Он пытался заснуть, чтобы сном убить вечер, но тщетно. Так и пролежал на койке поверх одеяла до самой полуночи. Потом все-таки встал, вышел во двор.

Ночь, звенящая тишина, небо затянуто тучами, прохладный ветерок с озера. И еще едва уловимый шум мотора, как будто катер по воде идет.

Он спустился к озеру, встал на шаткие мостки над водой, присмотрелся.

По воде с шумом двигалось темное увеличивающееся в размерах пятно. В конце концов он различил силуэт моторной лодки. Да, он не ошибся в своих предположениях.

Чем ближе была лодка, тем больше Панфилов убеждался в том, что плывет она к нему. Она уже совсем близко, сбавляет ход. Отчетливо виден контур плексигласового ветрового стекла. За рулем женщина... Глиссерная лодка вплотную подошла к мосткам, остановилась, качнувшись на волне. За рулем Настя.

Панфилов почувствовал, как за спиной раскрываются крылья. Заунывная ночь вдруг стала лирично-романтичной. Небо вдруг просветлело, хотя луна и не думала выныривать из-за туч.

Настя бросила ему веревку, он поймал ее, прикрепил к опорному бревну импровизированной пристани. Подал руку любимой женщине, помог ей взойти на мостки.

– Ты меня ждал? – спросила она.

– Да.

Не думал он, что Настя может приплыть к нему на лодке. Но при этом он не врал. Ведь он действительно ждал ее. Пусть не сегодня и не здесь...

– Оказывается, все просто. Мой дом на берегу и твой, а озеро одно...

Настя улыбалась, но чувствовалось, что она очень взволнована, и, похоже, не только встречей в ночи.

– И ее тоже, – добавила она, изменившись в лице.

– Чей ее? – не понял Марк Илларионович.

– Рощиной... То есть Максютовой... Это наша лодка... – кивнув головой в сторону катера, сказала она. – И Антон мог ходить на ней к этой... По ночам... У них был секс...

– Ты в этом уверена? – пристально посмотрел на нее Панфилов.

– Да.

– И когда ты об этом узнала?

– Сегодня... Письмо вечером пришло, на электронку, в мой ящик. Открыла, а там видеофайл... Алла и мой Антон... – в расстроенных чувствах Настя прикрыла ладонью глаза, чтобы он не видел, как она морщится. – Ты как в воду смотрел...

– Я?! Как в воду смотрел? – удивился он. – Разве я говорил, что Антон твой с Максютовой грешит?..

– Нет, но намекал...

– Я говорил, что Нонна в Москве живет, а не ее сестра...

– Какая разница, что с той, что с этой?

– Это верно, разницы нет... Пошли в дом, холодно здесь.

– Холодно. Ты бы меня чаем напоил.

– И чаем напою. И коньяк у меня для согрева есть.

Он повел ее в дом, который вдруг вновь стал таким притягательно уютным. Посадил Настю на диван, накинул ей плед на плечи. Налил воды в электрический самовар. Немного подумал и затопил печь.

– Ты такой заботливый, – нежно улыбнулась ему Настя.

– Для тебя – любой каприз.

– Я ушла от Антона.

– Я этому только рад. В Москву тебя увезу...

– Я не против... Но как быть с Агатой?

– Она твоя дочь, она с тобой после развода должна остаться.

– Должна. Но не останется. Она привыкла жить в комфорте... Это мне все равно, лишь бы с тобой, а ей сыр в масле подавай...

– Где она учится?

– Здесь, в поселке.

– В обычной школе?

– Нет, в частной... Вернее, экстернат частной школы. Подруга у нее в поселке, а у той мать раньше учителем работала. У них в доме что-то вроде экстерната, несколько девочек, в школу раз в неделю ездят. Очень удобно...

– В Москве учиться будет.

– Она не хочет в Москве. Антон мог бы ее возить, а она не хочет. Ей здесь нравится. Подруги у нее здесь, теннисный корт, профессиональный тренер... Ей здесь очень нравится... Да и отца она любит. А ты, извини, чужой для нее дядя...

– Чужой, – не стал спорить Панфилов. – Но я постараюсь стать для нее своим. В отцы набиваться не буду, поздно уже. А подружиться с ней, думаю, сможем...

– Если она с нами жить будет.

– Поверь, все будет хорошо...

– Лишь бы ты меня не обманул.

– Никогда. И ни за что.

Он напоил Настю сначала чаем, затем коньяком. Разогрел, уложил в постель. Сам забрался к ней под одеяло... Счастье на земле есть, никогда он не был уверен в этом так, как сейчас...

А утром дверь содрогнулась от сильных ударов. Панфилов сорвался с кровати, глянул в окно. У крыльца стоял взбешенный Антон Грецкий, а с ним еще два типа устрашающей внешности.

– Кажется, твой муженек пожаловал, – сказал он, спешно натягивая брюки.

Настя испуганно натянула на себя одеяло, накрылась с головой.

– Не бойся, все будет в порядке...

Марк Илларионович только успел надеть рубашку, когда дверь слетела с петель и в дом ворвался красный от бычьей ярости Грецкий.

Панфилов встретил его огнеметным взглядом хищно сощуренных глаз. Усилием воли он загнал страх в глубь себя, сам превратился в грозовую тучу. Грецкий остановился как вкопанный, словно напоролся на невидимую стену. Но как был, так и остался на пике неистовства.

– Где Настя? – взревел он.

– Пошел вон! – негромко сказал Панфилов.

Но слова его прозвучали резко и объемно.

– Ты кого послал, мент?

– Будущего зэка.

– Да ты хоть понимаешь, что я тебя сейчас урою! – брызгая слюной, заорал Антон.

– Я сказал, пошел отсюда!

Грецкий махнул рукой, и на первый план выступила его силовая и моральная поддержка в виде двух мордоворотов. Он ничего не говорил им, но они и без того знали, что делать. Судя по всему, Антон был настроен очень решительно.

Но Панфилову даже не пришлось защищаться. В дом вслед за возмутителями порядка ворвались неутомимые прапорщики.

Грецкий даже понять ничего не успел, как оказался на полу. Левшин не стал его скручивать, на это у него просто не было времени. Он ударил его кулаком в затылок с такой силой, что выбил все три фазы сознания. Следующим на очереди был мордоворот. Прапорщик стремительно обхватил его, оторвал от пола и с такой силой швырнул его через бедро, что дом зашатался, как при землетрясении. Захарский также показал класс. Он взял громилу на болевой прием, завалил его, заломил за спину обе руки, защелкнул на них наручники.

Панфилов сухо поблагодарил своих подчиненных, пожал им руки.

– В долгу не останусь.

Парни молча посмотрели на лежащие тела.

– В участок их всех.

Нарушителей загрузили в «Ниву», отвезли в опорный пункт. Марк Илларионович остался дома. Ему нужно было успокоить до икоты напуганную Настю.

– Он... Он не оставит нас в покое, – дрожащим голосом сказала она.

– Оставит, – спокойно сказал Панфилов. – В обмен на твое молчание.

– Мое молчание?

– Незаконное проникновение в жилище, нападение на сотрудника милиции. Если ты дашь показания, он сядет. Если нет, спустим все на тормозах...

– Лучше на тормозах.

– Вот и я думаю, зачем нам воду мутить. Она и без того мутная... Увезу тебя в Москву, на этом все и закончится...

– Когда увезешь?

– Сегодня.

– А ты?

– Тоже уеду.

– Но тебе же нельзя. Ты на службе.

– Мне все можно...

– А как же Антон?

– Отпущу. Поговорю с ним и отпущу. Сделаю пару звонков, заберу тебя, и мы уедем. Все очень просто...

– Все очень сложно. А упрощаешь ты, чтобы меня успокоить...

– Вот и успокаивайся.

– Не могу... Он знает, где я...

– Поверь, за мной, как за каменной стеной. Тебе только немного нужно побыть одной, здесь. Я сейчас в участок, разберусь с твоим мужем, а потом за тобой. Не бойся, ничего не случится...

Панфилов посадил дверь на петли, закрыл ее снаружи и отправился в участок. Там вызвал к себе в кабинет Грецкого.

Левшин привел его в наручниках. Марк Илларионович взглядом показал, что браслеты надо бы снять, но прапорщик его не послушался. Сделал вид, что не понял намека. Так и ушел, оставив задержанного со скованными руками.

– Как же ты, Антон, до такого додумался? В дом к сотруднику милиции, да еще с громилами. Откуда они вообще взялись?

– Оттуда же, откуда к тебе писец придет, мент! – дерзко ответил Грецкий.

– Ты так ничего и не понял, – сочувствующе посмотрел на него Панфилов. – Придется объяснить. Не пляшет твоя карта против моей. И никогда плясать не будет. Рылом ты для меня не вышел...

– Думаешь, если мент, то все можно?

– Это здесь ни при чем, мент я или нет... Может, и не мент я вовсе... Но закон ты в любом случае нарушил.

– Ты точно за идиота меня держишь, – глумливо хмыкнул Грецкий. – Какой закон? Что я сделал?

– Нападение на сотрудника милиции.

– Это еще доказать надо!.. Зарвался ты, мент! Конкретно зарвался!.. Я дурак, пожалел тебя, не стал поднимать свои связи. А надо было бы в прокуратуру заявить за тот беспредел, что устроил...

– Какой беспредел, о чем это вы, гражданин Грецкий?

– Незаконный арест, раз. Похищение жены, два!.. Ты у меня парашу жрать будешь, мент!

– Жену я у тебя не похищал. Это раз. А насчет параши, так это теперь твоя еда, гражданин-товарищ-барин... Хотел я с тобой разойтись по-хорошему. Но раз ты у нас такой буйный... Вы задержаны, гражданин Грецкий. Пока что на двое суток, а там видно будет...

– Ну, ты шутник, Панфилов! Я за своей женой к тебе приходил, понял! Кто меня за это осудит?.. А за то, что меня жестоко избили, ты ответишь по всей строгости...

– Заткнись! – презрительно скривившись, оборвал Марк Илларионович. – Не будь истеричной бабой. А то привыкнешь, не успеешь выйти из образа, когда в общей камере окажешься...

– Где Настя?

– Вот с этого и надо было начинать разговор. А то развел, понимаешь, антимонию... У меня твоя жена. На развод она подает. С тобой разведется, а за меня выйдет... Поверь, я ей изменять не буду.

– А кто ей изменял?

– Ты. Настя рассказала.

– Не было ничего. Это фальсификация!

– Не знаю, не видел. Но мне все равно, что там было. Лишь бы она со мной была, а не с тобой...

– Тебе все равно? – истерично вскричал Грецкий. – Да это ты все сделал!

– Что все?

– Спокойно все было, пока ты здесь не появился. А потом началось... Ты же был у Алки, ты видеокамеру в ее доме установил. Ты!.. Ну ты и козел!

Панфилов подошел к нему, вдумчиво заглянул в глаза и резко, без размаха влепил ему пощечину.

– Успокоился?

– Ты во всем виноват, – все еще зло, но уже с признаками смирения сказал Грецкий.

– Откуда я мог знать, что ты с Максютовой спишь?

– Я не спал...

– Ой ли?

– Ну, было пару раз...

– Не ври.

– Ну, может, чуть больше...

– И все у нее дома?

– Нет.

– Но засветился ты у нее дома. Ты обвиняешь меня в том, что я камеру там поставил. Значит, там ты спалился...

– Да, обвиняю тебя в том, что спалился...

– А ничего, если я обвиню тебя в убийстве гражданина Максютова?

– Что? – недоуменно и в то же время испуганно встрепенулся Грецкий.

– Официально считается, что Максютов покончил жизнь самоубийством. Но я в партии полных кретинов не состою, я понимаю, что это бездарная подмена действительности таким же бездарным бредом. Вопрос: кому это нужно? Алле Максютовой или тебе, ее любовнику? Но, скорее всего, вам обоим...

– Не понимаю, о чем разговор.

– Все ты понимаешь. И знаешь. Не было у Максютова повода кончать жизнь самоубийством. А если бы и был, вряд ли бы он выбрал такой способ. Тонуть в ледяной воде, умирать в жутких муках... Лучше застрелиться, ты не находишь? Нажал на спуск, и все...

– Не дождешься.

– Я и не жду. Может, мне и приходилось шагать по трупам, но в случае с Настей это не вариант... А насчет Максютова ты сам подумай, какой идиот захочет умирать в ледяной воде?

– Кому нужно, тот пусть и думает. А я к этим делам отношения не имею...

– Зато само это дело имеет к тебе отношение. Максютов утонул двенадцатого апреля, в будний день. Вечер, темно, но погода хорошая. Лед еще прочный, почему бы рыбку из проруби не поудить? А он любил это дело, так?

– Не знаю.

– Ну как же не знаешь, если с женой его шашни водишь?.. С чужой женой любовничаешь, а мужа ее ненавидишь. А живете вы недалеко, на одной линии, через двор. И у Максютовых двор на озеро выходит, и у тебя. Что тебе стоило выйти по темноте на озеро, пройтись по льду? И столкнуть Максютова в воду не проблема. Или трудно было?

– Не знаю, не пробовал.

– А Максютову пробовал?

– Это мое личное дело.

– Если по-твоему, то личное, а если по-моему, то уголовное... Есть факты, уличающие тебя в любовной связи с Максютовой... Знаешь, чем страшен грех прелюбодейства? Тем, что от него до смертоубийства – один шаг. Боюсь, что ты этот шаг сделал.

– Не убивал я Максютова! – вскипел Грецкий.

– А докажи!

– Алиби у меня! Дома я в тот момент был. С женой.

– Если бы Максютова в Москве убили, алиби бы сработало. А так он в двух шагах от твоего дома погиб. Боюсь, что алиби тебе не поможет...

– Что ты от меня хочешь? Чтобы я от Насти отступился? И не надейся!.. И не надо меня шантажировать!

– Это не шантаж. Это горькая для тебя действительность... И для тебя, и для твоей любовницы... Ты ведь только ей сказал, что я тебя в камере держал...

– Ну, сказал, и что?..

– Зря ты ее против меня настроил. Не люблю, когда мне грубят... Может, я сгоряча это сделал, но дело из архива уже поднято, не сегодня-завтра материалы о гибели Максютова будут у меня. Будем работать...

– Много на себя берешь, капитан, – злорадно усмехнулся Грецкий. – Я Максютова не трогал. Не знаю, самоубийство там было или несчастный случай, но я тебе точно скажу, не трогал я его. А то, что с женой его, так это так, по случаю. Мне от него избавляться проку не было... А если кто-то избавился, то я здесь ни при чем. А если кто-то и при чем, то не тебе, капитан, лезть в это дело... Даже Сагальцев не захотел в это дело лезть...

– Не захотел. Потому что Максютова не только с тобой путалась. С ним тоже...

– Думаешь, удивил? – презрительно фыркнул Грецкий. – Да она с любым ляжет... Хотя нет, не с любым. С таким, как ты, не ляжет. Ты же ничего собой не представляешь, капитан. Ничего!.. И Настя знает, что ты – никто! Перебесится, успокоится и ко мне вернется...

– Чего ж ты ко мне сегодня в дом ворвался?

– А не хочу, чтобы ты поганил мою жену!

– Громил откуда-то взял. Из Москвы вызвонил?

– Да! Из Москвы! У меня еще есть. Смотри, как бы в темном углу не прижали!

– Это угроза?

– Нет, это предупреждение. Каждый сверчок должен знать свой шесток...

– Как бы твой шесток на нижней шконке возле параши не оказался...

– Ничего не выйдет, капитан. Я тебе не по зубам. Один раз пожалел, больше жалеть не буду. До министра МВД дойду, понял!

– МВД, аббревиатура из трех букв. Иди, Грецкий, на три буквы иди... Жене своей бывшей «спасибо» можешь сказать. Если случай представится...

Панфилов отпускал своего соперника. Но только затем, чтобы сегодня же увезти Настю в Москву. И убийством гражданина Максютова он заниматься не будет. Хотя дело действительно уже подняли из архива. Устал он от Серебровки со всей ее необустроенностью...

– Представится. Обязательно представится... Не захочет Настя с тобой жить, вот увидишь, – криво усмехнулся Грецкий. – Не в том она возрасте, чтобы в шалаше жить...

– Ну, ну... Да, еще один вопрос. Из далекого прошлого. На злобу дня настоящего. Скажи, ты Нонну подговорил, чтобы она со мной легла?

– Это ты о чем? – изобразил недоумение Грецкий.

– Не зря же Настя тогда ко мне пришла. Кто сказал ей, что Нонна со мной?

– Что-то ты не то говоришь, начальник, – ехидно усмехнулся Антон. – Я не при делах... А ты на меня грешишь, да? Потому и с Аллой меня спалил, да? Хитро ты все придумал, мент...

– Левшин! – крикнул Панфилов.

Прапорщик не заставил себя долго ждать.

– Сними с него наручники, пусть проваливает...

– Думаешь, капитан, доброе дело сделал? – на прощание озлобленно глянул на него Грецкий. – Зря думаешь. Мы еще встретимся с тобой на узкой дорожке...

Панфилов пренебрежительно махнул рукой ему вслед. Не боялся он его и бояться никогда не будет.

На «Ниве» он отправился домой. Настя ждет его, сейчас он посадит ее в машину и увезет далеко-далеко. А вопрос насчет Агаты он решит чуть погодя. Дочь обязательно будет жить вместе с матерью...

Но дома его вместо Насти ждала короткая записка. «Прости! Дочь мой развод с Антоном не переживет, поэтому возвращаюсь к мужу. Забудь, что было. Настя».

Панфилов в отчаянии сжал кулаки. Рано он распрощался с Серебровкой. Судя по всему, ему придется здесь задержаться еще на какое-то время. Без Насти он отсюда не уедет.

Глава восьмая

Максютова держалась вызывающе высокомерно, но Панфилов пер на нее, как бульдозер на кучу гравия. Разрешение на осмотр места происшествия смело ее спесь в сторону получше всякого грейдера.

– А что, собственно, произошло? – спросила она, и без того осознавая, что дело запахло керосином.

– Произошло убийство вашего мужа. Назначено расследование.

– И кто... Кто будет заниматься расследованием?

– Следователь прокуратуры. Если будет возбуждено уголовное дело.

– И от кого это зависит, будет оно возбуждено или нет?

– Мне поручено провести предварительное расследование. Значит, от меня...

– И зачем вам это нужно? – не на шутку разволновалась Максютова.

– Скажите, в каких отношениях вы состояли с гражданином Грецким? – в упор спросил у нее Панфилов.

– На каком основании я должна вам отвечать? – неуверенно возмутилась она.

– На вашем месте я бы поберег нервы, – усмехнулся он. – Поверьте, они вам еще пригодятся... Есть видеозапись, доказывающая близость ваших отношений.

– Это вы о чем, капитан?

Максютова была расстроена, но продолжала задирать нос.

– Где эта запись?

– Не важно.

– Нет ее у вас.

Она была права. Видеозаписи у него не было. Можно было бы скачать ее с Настиного почтового ящика, но у него не было к нему доступа. Как и к самой Насте. Закрылась она дома, не подпускает его к себе. И муж ее носа не кажет... Но ничего, он доберется до Грецкого.

Да, Максютова знала, что говорила. А откуда она могла это знать? Не иначе как от самого Грецкого. Судя по всему, они поддерживали между собой не только половую связь...

– Мне не нужна запись. Мне достаточно знать, что вы с гражданином Грецким состоите в интимных отношениях.

– И не только с ним! – дерзко посмотрела на него Алла.

– Не надо намекать на связь с полковником Сагальцевым, – ответил ей колкой насмешкой Марк Илларионович. – Во-первых, я вам не поверю. А во-вторых, он вам ничем не поможет, и не надейтесь.

Он тоже знал, что говорил.

– Это мы еще посмотрим!

– Неужели ты всерьез рассчитывала на Сагальцева? – переходя на «ты», ехидно спросил Панфилов. – Глупо с твоей стороны, очень глупо...

– Много на себя берешь, капитан!

– Это я уже слышал. От Грецкого. Ты говоришь его словами.

– Бред!.. И не надо со мной на «ты». Я вам не девочка!

– А кто ты? – Он глянул на нее резко и с нажимом. – Девочка ты. Для утех... Хочешь, я расскажу, чем ты занималась в Москве, когда училась там в колледже?

– В каком колледже? – по инерции огрызнулась Максютова.

– Архитектурно-строительный колледж. На дизайнера ты там училась...

– Ну, на дизайнера, и что?

– Училась на дизайнера, а подрабатывала в ночном клубе, официанткой.

– Ну и что?

– Ночной клуб не самый дорогой, но шумный. Коктейли с подзарядкой, наркота, стриптизерши, официантки в коротких юбочках... Спецменю со спецценой – хочешь официантку за попу схватить, плати пятьсот рублей. Хочешь на ночь увезти, плати больше... А чаще всего платили за быстрый секс. Баба ты красивая, а стоила меньше, чем стриптизерша. У вас в клубе даже кабинки для быстрого секса были, рядом с туалетом. Две тысячи за пятнадцать минут. Половина боссу, половина себе. За ночь до десяти тысяч набегало...

– Хватит! – краснея, запротестовала Максютова.

– А что тут такого? По молодости чего не бывает!

– Вы... Ты не можешь этого знать...

– Но ведь знаю. И как ты дизайном после колледжа занималась... И с женатыми клиентами спала, и с холостыми. У Сагальцева дома ночевала... Только замуж никто не брал. Пока Павла Ивановича не нашла. И где, в родной деревне... Но это Грецкий тебе помог. Через твою любимую старшую сестру. Антон Вадимович и с Нонной твоей развлекался, а потом и за тебя взялся. Когда ты уже с Павлом Ивановичем жила...

– Ты ничего не докажешь!

– Но ведь было.

– Это все догадки.

– Нет, это оперативная информация. Есть люди, с которыми ты спала, когда дизайнером работала, если понадобится, они дадут официальные показания. И люди, с которыми ты в клубе работала, также официально подтвердят твой блудский статус.

– Хватит!

– Не хватит... Блудь ты, Алла, обыкновенная блудь. И не надо тут передо мной благородную матрону изображать... Я и про мужа твоего много знаю. Умный мужик, на приватизации хорошо поднялся. Я бы сказал, очень хорошо. И правильно сделал, что свой бизнес продал. Хвостов он после себя много оставил, могли бы за незаконные махинации привлечь, если бы вовремя от дел не отошел... Деньги в акции грамотно вложил, дивиденды хорошие получал. Шикарный дом, молодая красивая жена, живи да радуйся. Одно плохо, возраст уже не тот, пятьдесят шесть лет – уже, считай, старость. Порох у него в пороховницах еще был, но не любила его молодая жена. Ей мужиков помоложе подавай... К тому же она самая что ни на есть законная жена. Правда, не было брачного контракта. Зато завещание было... Что ты от мужа получила? Дом и две трети акций – на сумму двадцать восемь миллионов долларов.

– Откуда ты про эту сумму знаешь? – потрясенно спросила Максютова.

– Знаю. Я все про тебя знаю... И как ты мужа своего убила, тоже знаю...

Марк Илларионович действительно обладал исчерпывающей информацией по ней и по ее мужу, но насчет убийства он лукавил. Не было у него доказательств, одни только предположения.

– Но я не убивала... – мотнул головой Алла.

Она была обескуражена, подавлена. И спесь сбросила с себя, как змея кожу.

– А кто убивал?

– Я не знаю.

– Но ведь кто-то же убил.

– Говорю же, не знаю...

– Не знаешь. Но и не отрицаешь, что муж твой погиб, а не покончил с собой...

– Не знаю... Ничего не знаю...

– Пошли.

Панфилов кивнул головой в сторону озера и увлек Максютову за собой.

От дома вела извилистая дорожка из дикого камня, метров пятьдесят длиной, упиралась в кирпичный двухметровый забор. Калитка открывалась легко, достаточно было отодвинуть засов.

За забором, петляя вдоль соседских участков, тянулась общая для всех дорожка. Дальше ничейная, казалось бы, территория, до самой воды. Но Максютовы всерьез считали этот участок своей собственностью, потому не постеснялись огородить его забором из сетки рабицы. За оградой небольшой частный пляж из привозного морского песка, пристань, гараж для небольшого катера. Чтобы попасть туда, нужно было открыть еще одну калитку, но на ней замок.

– Открывай, – потребовал Панфилов.

Ему надо было спуститься к воде, до которой оставалось метров семь-восемь.

– Мне за ключом нужно сходить, – сказала Максютова. – Я сейчас...

Но Марк Илларионович не мог оставить ее без присмотра. Вместе с ней вернулся в дом, захронометрировав потраченное на обратный путь время. Алла взяла ключ от калитки, взглядом показала, что готова идти к озеру. Но Панфилов увлек ее на второй этаж, в спальню, откуда хорошо просматривалось озеро и подступы к нему со двора дома.

Он встал у окна, а Максютова подошла к нему, нежно положила руку ему на плечо.

– А ты совсем не простой, – сказала она. – Я думала, что так себе, а ты не простой...

– Не простой, – кивнул он.

Забор у озера был высокий, но обзор он закрывал не совсем. Видна была часть пляжа и пристань. И место, где находилась роковая для Максютова прорубь, отсюда должно было просматриваться хорошо. Судя по материалам дела, прорубь находилась в пятнадцати метрах от берега.

– Заинтриговал ты меня.

Второй рукой она ласково провела по его волосам.

– Не надо.

– А что здесь такого? Ты мужчина, я женщина. Ты нравишься мне, я нравлюсь тебе...

– Кто тебе сказал, что ты мне нравишься? – спросил он, резким движением стряхивая с себя ее руки.

– Я же вижу...

– Видит она, – надменно усмехнулся Панфилов. – То, что Грецкий тебе скажет, то ты и видишь...

– Плевать я на него хотела.

– Как бы вам вместе расплевываться не пришлось... Пошли.

Он снова направился к озеру, продолжая хронометрировать время, затраченное на дорогу. Вышел к воде. Осмотрелся. Пляж, шезлонг из лакированного дерева, гараж, пристань с двумя фонарными столбами по краям.

– Когда муж рыбу ходил удить, фонари горели?

– Да.

– Ты была с ним?

– Нет.

– Смотрела за ним из окна?

– Он что, маленький мальчик, чтобы за ним смотреть?

– Нет, не мальчик. Но у него депрессия была.

– Кто такое сказал?

– Ты. Следователю Тараскину. Или нет?

– А-а, депрессия... – в смятении протянула Алла. – Ну да, было. Зима закончилась, лето не началось, самое депрессивное время. Кстати, депрессия и у меня была...

– Но руки на себя ты накладывать не стала.

– Еще чего.

– Ладно, к депрессии мы еще вернемся... Согласно заключению судмедэкспертизы, смерть наступила в районе двадцати часов вечера. А труп обнаружили только на следующий день... Когда ты мужа хватилась?

– Поздно хватилась, часов в одиннадцать...

– Он к этому времени уже давно мертвый был... Ты что, после восьми ни разу в окно не выглянула?

– Выглядывала.

– И что?

– Ну, не было его возле проруби.

– А тревогу почему сразу не подняла?

– Так у него еще таких прорубей по всему озеру знаешь сколько было?

– Не знаю. В материалах дела нет ничего. А лед уже давно сошел...

– А ты кого угодно спроси, все скажут, что Паша на подледной рыбалке был помешан.

– У кого спросить? У Грецкого?

– Ну почему сразу Грецкий? Хотя и у него можешь спросить.

– А еще у кого?

– Ну, Виктор еще есть, Лосев его фамилия. Он рядом живет. С Пашей иногда рыбачил...

– Кто он такой?

– Банкир он. Банк у него в Москве. Не самый большой, но свой. Приличный человек, прилично живет. Дом у него светло-кремовый, в «шубе», с темно-коричневой крышей...

– Дом в германском стиле...

Панфилов видел этот большой дом, украшенный по фасаду геометрическим узором из деревянных декоративных фахверков. Ему понравился архитектурный замысел, исполнение тоже ничего.

– Да, да...

– Деревянные окна под цвет крыши, – продолжил он.

– Ты наблюдательный... Окна правда деревянные и стоят в два раза дороже, чем самый дорогой пластик...

– Я в курсе.

– Ты так говоришь, как будто у тебя тоже такие...

– Да, такие же деревянные. Только дешевые... Дом Лосева совсем рядом с вашим...

Дом с фахверками стоял через улицу напротив особняка, разделяющего два владения – Максютовых и Грецких.

– Да, рядом. Только Лосеву не повезло. Поздно хватился. Участки у воды были уже раскуплены. У него даже с Пашей конфликт был. Паша только-только участок купил, чуть раньше, чем Лосев. Тот ему сумму вдвое большую предлагал. А Паша ни в какую. И с Грецким примерно та же история. Они с Лосевым первое время даже не разговаривали. Сначала нахамили друг другу, а потом дулись, пока дома строили...

– И давно это было?

– Не очень. Лет семь назад... Но меня тогда еще не было. То есть я была, но не с Пашей... Он еще с женой участок покупал. Только строиться начали, а она умерла. Коробка три года без крыши стояла. Потом он очнулся, дом достроил. А тут и я в его жизни появилась. Два года с ним жила...

– Жена, говоришь, умерла. А от чего?

– Ну, от чего... Сердечная недостаточность. Раз, два, и нет человека... Паша говорил, что не было у нее проблем с сердцем...

– А лет ей сколько было?

– В сорок девять лет умерла... Фитнесом занималась, по утрам бегала, водой холодной обливалась... Да я всегда говорила, что все это ерунда. Сколько на роду написано, столько и проживешь... А заниматься собой, конечно, надо. Чтобы раньше времени не постареть...

– Есть для кого стараться? – хлестко спросил Панфилов.

– Чем не нравятся мне менты, так это тем, что в каждом слове подвох ищут.

– Но полковник Сагальцев же тебе нравится?

– Все-то ты знаешь... Ну, было пару раз. По чистой случайности. Еще до замужества...

– Но тем не менее он помог тебе списать дело на самоубийство...

– Может, и помог. Но я его ни о чем не просила. Мне вообще все равно было...

– Ну как же все равно. Основное подозрение на тебя падает. Ты прежде всего заинтересована в смерти своего мужа. Завещание на тебя было оформлено...

– Не только на меня. Детям его тоже обломилось... Кстати, Ярослав тогда в Москве был. В Сорбонне учился, потом в Москву приехал... Отец ему квартиру отписал, в которой с матерью его жил. Я не возражала... Может, это он убил Пашу.

– Ты его видела в тот день?

– Кого, Ярослава? Нет.

– А накануне?

– Ну за три дня до того он приезжал к нам... С отцом, кстати, поругался. Деньги ему нужны были...

– Зачем?

– Затем. В казино много проиграл.

– Азартными играми увлекается?

– Ну, не то чтобы, но иногда находит. Он тогда сорок пять тысяч у отца просил, в европейской валюте.

– А что отец?

– Деньги он, конечно, дал. Но Ярослава отругал.

– Сколько ему лет?

– Двадцать четыре года. Еще тот шалтай-болтай...

– Ты его подозреваешь?

– Ну нет. Но если меня подозреваете, то и его проверить надо...

– Проверим.

– Да тебя не Ярослав интересует, – жестко усмехнулась Алла. – Тебе Антона посадить надо... Думаешь, я не знаю, из-за чего сыр-бор? Дело из архива поднял, угли раздуваешь. И меня спалить хочешь, и Антона. И все ради того, чтобы Настю без мужа оставить...

– Много ты знаешь, – нахмурился Панфилов.

– Знаю.

– Антон наговорил?

– Наговорил... Зря ты с ним связался. Он, если захочет, в порошок тебя сотрет.

– В каком плане, в физическом или в моральном? – пренебрежительно усмехнулся он.

– В таком, что мало не покажется.

– Что-что, а угрожать он умеет...

– Ну почему угрожать? Он же к тебе за Настей своей не один приходил...

– Громил с собой каких-то привел, ну и что?

– А если бы громилы эти шею тебе сломали?

– Но не сломали же... Не нравится мне наш разговор.

– Мне тоже. Мой тебе совет, отстань ты от Грецкого. А то ведь лиха потом не оберешься...

– От него отстать, а к кому пристать?

– Ко мне пристань, – сказала Максютова, облизнув его игривым взглядом.

Чувственность ее натуры била ключом.

– Мужчина ты видный, а я девушка красивая да богатая. Вместе жить будем, а?

– Грубо работаешь, топорно. Но стараешься. И с вдохновением... Скажи, это у вас наследственное?

– Что наследственное?

– Людей подставлять... Сначала сестра твоя меня подставила, теперь ты вот пытаешься... Тогда за твоей Нонной Грецкий стоял, сейчас он же за тобой...

– Никто за мной не стоит! – фальшиво возмутилась она.

– А я говорю, стоит... Одно только непонятно, зачем ты его жене компромат на мужа прислала...

– Компромат?

– Да, видео, где ты с ее мужем развлекаешься.

– А, да, было такое, – озадачилась Максютова. – Антон приходил с претензией. Но я здесь ни при чем...

– А кто при чем?

– Без понятия...

– Но кто-то же установил камеру.

– Не знаю...

– Камеру искали?

– Да, в спальне, ну, где мы...

– И когда это «ну, где мы» было? До гибели твоего мужа или после?

– Ну, после...

– И как давно?

– Да нет, не очень...

– А когда конкретно?

– Может, тебе рассказать, как? – язвительно усмехнулась Алла. – Не было ничего, понял! Не было!.. Я только с мужем, больше ни с кем... Ну разве что еще с тобой, в будущем...

– Не смешно.

– Мне тоже... Может, я помочь тебе хочу... Жил бы со мной, как человек... Я бы могла тебе комнату сдавать...

– Даже так. Но я целый дом снимаю.

– Знаю я, какой дом ты снимаешь. Печь дровами топишь, каменный век, – презрительно фыркнула Алла.

– Лето на носу, какие дрова?

– Лето пройдет – зима настанет...

– На зиму я не останусь. Хотя все может быть...

Одно Панфилов знал твердо, без Насти он из Серебровки не уедет. Надо будет, год будет жить здесь, два, три. Да сколько угодно, лишь бы рядом с ней.

– Готовь сани летом...

– Может, я лучше дом у тебя куплю? – спросил Панфилов.

– Ты?! Дом?! У меня?! – обидно рассмеялась Максютова.

– Ну а почему нет? Кредит возьму.

– Бери. За пять миллионов, так уж и быть, уступлю.

– Твоему дому полтора миллиона красная цена. И то с учетом озера...

– Но я же не собираюсь его продавать. Но если ты настаиваешь, то за пять отдам, – Алла явно издевалась над ним.

Но Марк Илларионович делал вид, что не замечает этого. И чувствовал себя полным кретином. И нужно было ему бросаться словами...

– Был бы я миллионером, купил бы за пять. Но так как я не миллионер, то сделка не состоится...

– Тогда, может, за полтора возьмешь? Не у меня. Соседи дом продают. Тот, который между моим и Грецких... Из оранжевого кирпича дом, у воды.

Не сложно было понять, о каком доме идет речь. Шикарный особняк из очень дорогого французского кирпича с изящным округлением по всему фасаду и замысловатой ступенчатой крышей. Вход, оформленный четырехколонным портиком, роскошный балкон на втором этаже. Озелененный двор, прямой выход к озеру.

– Надо будет, куплю.

– Куплю, аля-улю, – передразнила его Алла.

Панфилов знал, как привести ее в чувство.

– Куплю, – повторил он. И добавил, многозначительно глянув на нее: – Как только найду, кто мужа твоего убил. Тогда и аля-улю будет, и все остальное...

Не похоже было, что Максютова очень испугалась. Но язык прикусила.

Глава девятая

Кто ищет, тот найдет, кто ждет, тот дождется... Не самые убедительные истины, но Панфилов был уверен, что Настю он ждет не зря. Он не форсировал события, не стоял у ворот ее дома с уличным оркестром, не пел ей любовных серенад. Он терпеливо ждал, когда разум ее проснется и она сама придет к нему.

Он ждал, а капитан Костромской и лейтенант Затонов вкалывали на ниве сельской правозаконности. Работы много. Дом сгорел, говорят, кто-то поджег, чтобы место под застройку освободить. Человека трактором по пьяному делу переехали. Жена гулящего мужа покалечила. Это все в Старой Серебровке. А на поверхности Новой – тишина. Но в этом омуте свои черти. Именно в этот омут и была заброшена сеть ожидания.

Седьмое чувство подсказало ему, что момент сей близок. Предчувствие было настолько сильным, что гармонными мехами растянулась душа и зачесались нервы. Взгляд устремился на дверь...

И точно, дверь в кабинет открылась, и на пороге появилась Настя. Та самая юная девушка, которую он когда-то знал. Только звали ее совсем по-другому.

Агата была точной копией своей матери в молодости. Но при этом она не вызывала тех чувств, которые он питал к Насте. К тому же в Агате был скрыт подвох. Достаточно было пройтись по ней взглядом, чтобы понять, с какими намерениями она к нему пришла.

Панфилов поднялся ей навстречу, вышел из-за стола, чтобы подойти к креслу, которое она могла бы занять. Агата остановилась, ощетинившись недовольством, как прекрасная роза шипами. И руки вытянула, отгораживаясь от него.

– Не подходите ко мне!

– Почему? – останавливаясь, спросил он.

– Потому что вы – старый развратник!

– Что?!

Если бы это сказал ему кто-то другой, он бы разозлился. Но ему пеняла дочь его любимой женщины. Даже раздражения не было, только досада.

– Развратник, – стушевавшись, повторила она.

– Старый? – уточнил он.

– Да.

– Разве я похож на старика?

– Нет.

– Тогда почему старый?

– Потому что я слишком для вас молодая!

– Логично. Но я и не пытаюсь за вами ухаживать, юная леди.

– Не надо со мной разговаривать, как с глупой девочкой! – поморщилась она.

– Как ты себя ведешь, так я с тобой и разговариваю, – снисходительно улыбнулся Панфилов.

– Да, я понимаю, что веду себя вздорно... Лучше бы вы за мной ухаживали, чем за моей мамой.

– Я не могу за тобой ухаживать.

– Почему? – искренне удивилась и даже в какой-то степени обиделась Агата.

Она пришла ругаться с ним, но не могла дать волю своим чувствам, как будто что-то сдерживало ее. Казалось, Марк Илларионович нравился ей как мужчина. Он не хотел и думать об этом, но мысли сами лезли в голову.

– Потому что слишком для меня молода.

– Кто вам такое сказал? – возмущенно вскинула она брови.

– Сама же и сказала...

– Да? Говорила?..

– Или, может, кто-то другой тебе это сказал. Может, папа?

– Папа? Мой папа?.. Да, говорил... Он сказал, что вы очень плохой человек...

– Ну, это с какой колокольни на меня смотреть...

– Вы любите мою маму?

– Да, очень...

– Потому и преследуете ее?

– Я ее не преследую. Я хочу на ней жениться.

– Но так нельзя! – протестующе тряхнула головой Агата. – Вы не можете жениться на моей маме!

– Почему?

– Ну как это почему? – Ее удивлению не было предела. – Потому что она замужем за моим папой!

– Они могут развестись.

– А как же я?

– Будешь жить с мамой.

– Но я не хочу! Я хочу жить и с мамой, и с папой!..

Агата уже потеряла интерес к Панфилову. Не волновал он ее как мужчина, сейчас она видела в нем только врага. В воздухе остро запахло истерикой.

Он понял, что лучше не противоречить ей.

– Живи. И с папой, и с мамой...

– Правда? – просияла она. – Вы даете обещание, что не будете преследовать маму?

– Преследовать я ее не буду... Но как быть, если она сама захочет уйти ко мне?..

– Она хочет... Она правда хочет... Она любит вас, – хлюпнув носом, сказала девушка. – Но я ей не позволю... Если она уйдет, я перережу себе вены... Я наглотаюсь таблеток... Я... Я...

Панфилов осторожно подошел к ней, нежно взял за плечи, подвел к дивану, посадил ее, налил в стакан минералки.

– Ты должна успокоиться, – сказал он.

– А вы должны оставить маму в покое.

– Но я очень ее люблю... Тебя еще на свете не было, а я ее любил...

– Раньше надо было на ней жениться, если любили...

– Хотел, не вышло.

– Почему?

– Потому что я разбился. Ехал на мотоцикле и разбился. Долго лечился... А потом узнал, что твоя мама вышла замуж за твоего папу...

– А папа говорил, что вы изменили маме. Поэтому она бросила вас...

– Это неправда, – мотнул головой Панфилов.

– А еще он говорит, что вы большой бабник. Говорит, что вы к Максютовой зачастили...

– Я расследую дело о гибели ее мужа...

– А может, она просто нравится вам? – с надеждой и в то же время с досадой посмотрела на него Агата.

– Нет.

– Она не замужем, на ней можно жениться...

– Я не хочу на ней жениться.

– Тогда женитесь на мне! – сказала она и в смятении спрятала глаза.

– На тебе? – опешил он.

– Да... Я готова принести себя в жертву...

– Час от часу не легче, – озадаченный, выдохнул Марк Илларионович.

– Вы женитесь на мне, а маму оставите в покое...

– Тебе всего шестнадцать лет.

– Да, но маме было пятнадцать, когда вы с ней встречались.

– Тогда мне было всего двадцать четыре года. А сейчас – сорок три. Разница слишком большая.

– Я вырасту, – Агата искательно заглянула ему в глаза.

– Когда ты вырастешь, мне уже пятьдесят будет.

– Неправда, я уже в семнадцать лет буду взрослой... Хотя я знаю девчонок, которые уже в пятнадцать лет... ну, вы понимаете... – через силу, со стыдливым жеманством улыбнулась она.

– Ничего я не понимаю! – резко сказал Панфилов. – И понимать не хочу. И не надо тебе приносить себя в жертву. Во-первых, это глупо!..

– А во-вторых?

– И во-вторых, глупо. И в-третьих, и в-четвертых...

– Тогда просто оставьте маму в покое!

– Будем считать, что этого разговора не было.

– Правильно!.. Правильно папа говорит! – вскочив на ноги, с истеричной дрожью в голосе воскликнула Агата. – Вы нехороший! Вы опасный человек!..

– Мне все равно, что говорит твой папа...

– Учтите! Если мама уйдет к вам, я покончу с собой!

Панфилов обреченно вздохнул. Он знал, что это не пустые слова. В свое время Настя отравилась таблетками, теперь вот и Агата была близка к тому же. И если это вдруг случится, виноват будет он... Но не мог отступиться от Насти, потому что очень-очень любил ее.

Он выпроводил Агату, закрылся в кабинете, достал из бара бутылку коньяку. Он не знал, что делать, и надеялся, что пьяная голова подскажет, как ему быть дальше.

Какое-то время он пил, не пьянея. Но в один совсем не прекрасный момент хмель ударил в голову с такой силой, что закачалась дальняя стена кабинета... Ему бы остановиться, но рука сама потянулась ко второй бутылке.

В кабинет зашел Грецкий. Марк Илларионович воспринял его появление как нечто само собой разумеющееся.

– Иди сюда, – миролюбиво махнул он рукой, призывая к себе.

– Водку жрешь? – презрительно скривился Антон.

– Коньяк.

– Где моя дочь?

– Ее здесь нет.

– Что ты с ней сделал?

– Что я мог с ней сделать? – начал заводиться Панфилов.

– Ты мог ее изнасиловать!

– Я не такая свинья, как ты!

– Не знаю, кто из нас свинья!

– Ты нарываешься! – с грозным видом поднялся со своего места капитан.

– Да пошел ты, козел!

Грецкий явно нарывался на грубость. А Панфилов был в том состоянии, когда тормоза не действовали.

Он подошел к Антону, с силой схватил его за грудки, прижал к стене. На этом бы и остановиться. Но голова сама собой устремилась вперед...

Мощный удар лбом в переносицу вышиб из Грецкого дух. Панфилов разжал руки, и беспомощное тело мешком плюхнулось на пол. И в это время в кабинет вломилась целая делегация – полковник Сагальцев собственной персоной, его зам по работе с личным составом, майор Перелесов, два омоновца...

– Это что за дела? – покачнувшись на ногах, заплетающимся языком спросил Панфилов.

Обычно сильная встряска действует на людей отрезвляюще, но в его случае хмель еще сильней затуманил сознание.

– Это я хочу спросить тебя, капитан, что это такое? – взревел Сагальцев, показывая на лежащего Грецкого.

– Мужик нарвался, неужели не ясно!

– Мне ясно, что ты пьян как скотина! Мне ясно, что ты сам нарвался, Панфилов! – продолжал бушевать начальник РОВД.

– А ты мне не тыкай! – вскипел Марк Илларионович.

– Что?! – ошалело уставился на него полковник. – Ты забываешься, капитан!

– Игорь Ильич, не надо, успокойтесь! – попытался урезонить его Перелесов, но Сагальцев еще больше взъярился.

– Ты мне за все, Панфилов, ответишь! Как самосуд здесь разводил, как людей честных истязал!

– Людей или блюдей? – хмыкнул Панфилов. И взглядом показал на Грецкого. – Этот, может, и людь. А твоя Алка – точно блюдь!

– Что?! – взорвался полковник. – Кольцов! Пушинский! Арестовать этого!..

Даже сквозь пьяный дым Панфилов понимал, что разговаривал с начальством в недопустимом тоне. Но вместе с тем он также осознавал, что Сагальцев появился здесь неспроста. Это Грецкий его сюда привез, чтобы показать, насколько грубо обращается с ним капитан Панфилов. Привез и устроил дешевую провокацию. Отнюдь не с дешевым исходом. До сих пор Грецкий без сознания. За что боролся, на то и напоролся. Но своего все-таки добился. Теперь его обидчика можно было привлечь к уголовной ответственности. Что, в общем-то, и собирался сделать Сагальцев.

Но взять Панфилова было не так-то просто. Сам он догадался, что сопротивление при аресте усугубит его вину, но его верные помощники Левшин и Захарский не стали утруждать себя сомнениями. Они ворвались в кабинет, растолкали начальство, раскидали омоновцев и встали, закрыв собой Марка Илларионовича.

– Это что такое? – в яростном недоумении вскричал Сагальцев.

– А то, что нельзя со мной силой, – надменно усмехнулся Панфилов.

И смиренно добавил:

– Я сам... Только без наручников...

Он сам пошел к машине, сам сел в салон, позволил омоновцам взять себя в живые клещи. Его привезли в город, заперли в камере предварительного заключения.

– Завтра поговорим, – сказал на прощание Сагальцев. – На трезвую голову. И с прокурором...

Панфилов не нашел ничего лучшего, чем отдать все имевшиеся при нем деньги дежурному милиционеру. Взамен он получил бутылку дешевого коньяка и мертвецки пил в течение всего вечера и ночи.

Проснулся он утром в состоянии жесткого похмелья. Напился холодной воды из-под крана, умылся, снова лег. В голове каша, все равно, где он, что с ним... Сагальцев появился ближе к обеду, сам зашел к нему в камеру. В глазах недоумение, замешанное на страхе и досаде.

– Что-то неважно выглядите, Марк Илларионович, – глядя куда-то в сторону, принужденно сказал он.

– Ничего, бывало и хуже.

– Зря вы так.

– Что зря?

– С Грецким так сурово обошлись. На Аллу наговорили... Ну было у нас с ней, так, эпизод...

– Но ведь было. А вы смерть мужа ее на самоубийство списали...

– Я не списывал... Следователь счел нужным... И вообще...

– Что вообще?

– Приношу вам свои извинения, – с нажимом на собственную гордость сказал Сагальцев.

– Извинения принимаю, но после холодного пива.

– Лучше перетерпеть, работа у вас.

– Может, мне лучше отгул взять? – усмехнулся Панфилов.

– Как хотите, – пожал плечами полковник. – В принципе, Костромской на месте, можно обойтись и без вашего присутствия. И бригада тоже на месте...

– Бригада?

– Да, оперативно-следственная...

– Что-то я вас не очень понимаю.

– Я, если честно, тоже... Алла... Гражданка Максютова погибла...

– Когда? – встрепенулся капитан.

– По всей видимости, ночью. Утром пришла горничная, обнаружила труп...

– Вот тебе и омут, – в мрачном раздумье изрек Панфилов. – Вот тебе и черти... Я в Серебровку поеду. Но пивка все равно возьму...

Левшин и Захарский ждали его у входа. Эту ночь они тоже провели во временном изоляторе, откуда их также вытянула неведомая сила. И «Нива» уже здесь.

– Куда, в Москву или в Серебровку? – спросил Левшин.

– В Серебровку.

Возражений, разумеется, не последовало. Но все же было видно, что прапорщик загрустил. И Захарский тоже поскучнел.

Не мог Марк Илларионович ехать в Москву, не мог бросить Настю на произвол судьбы. Черти какие-то мутят тихий омут, как бы до нее не добрались. Да и не мог он находиться вдалеке от нее.

Глава десятая

Панфилов сильно опоздал. Тело Максютовой уже увезли. Осталось только кресло, в котором ее нашла горничная. Кресло, стоявшее боком к трюмо. В зеркале небольшая дырочка от пули, радиальные трещины и тошнотворная субстанция, сухим протокольным языком именуемая физиологической жидкостью.

Зато застал он Костромского, который первым прибыл на место происшествия. И лейтенанта Тараскина, находившегося здесь во главе оперативно-следственной бригады.

– В кресле сидела, – сказал Юра. – Пеньюар, шелковый халат нараспашку. Рука свешена, пальцы касаются пистолета... В одном виске дырочка маленькая, а в другом – дыреха...

– Самоубийство, – авторитетно заявил следователь.

Панфилов внимательно посмотрел на него.

– Вы в этом уверены?

– Конечно... Чокнутая семейка. Сначала муж, потом жена...

– Жена не смогла пережить смерть мужа? – не без ехидства спросил он.

– Ну а почему нет?

– Пистолет какой?

– Старинный. Тульский-Коровина. Образца двадцать шестого года. Калибр шесть тридцать пять...

– Автоматический, – добавил Панфилов.

– Ну, понятное дело, что не револьвер...

– А гильза?

– Что гильза? – недоуменно уставился на него Тараскин.

– Гильза где?

– А-а, гильза... Не было гильзы... – потрясенно захлопал глазами лейтенант.

– Искали?

– Ну, искали... Может, закатилась куда...

– Как-то не подумал, – явно расстроился Костромской. – Конечно же, должна быть гильза...

– Если ее нет, какое ж это, к черту, самоубийство?

– Но если это убийство, зачем убийце забирать гильзу?

– Логично... И убийство здесь произошло, а не где-то, – кивнув на следы от выстрела, рассудительно сказал Панфилов. – И гильза должна быть...

– Может, горничная прибрала? – в раздумье спросил Тараскин.

– Какая горничная? Которая деньги украла?

– Нет, та в СИЗО, – покачал головой следователь. – Показания дала, суда ждет... Она здесь быть не могла...

– Так же, как и я, – усмехнулся Марк Илларионович. – У меня суровое алиби. Вся дежурная часть подтвердит...

– А вы что, могли бы? – сощурившись, глянул на него следователь.

– Что мог бы – гильзу прибрать или убить?

– Ну, и гильзу... И убить...

– Я эту ночь в райотделе провел, под бдительной охраной...

– Ну, это ясно. А чисто теоретически?

– Если чисто теоретически...

Панфилов вспомнил вчерашний разговор с Агатой. Неспроста она сказала о том, что он зачастил к Максютовой. Значит, Грецкий внушал жене, что у него роман с этой дивой. И Насте мог внушать, и слухи по поселку распускать.

– Если теоретически, то говорят, что я не просто так ходил к Алле Сергеевне...

– А как?

– Вроде бы дело об убийстве ее мужа распутывал, а сам под юбку к ней лез... И этой ночью я мог быть у нее. Опять же чисто теоретически. А на практике у меня с ней ничего не было. И быть не могло...

– А у кого могло?

– Вот это уже вопрос по существу... Я знаю двух мужчин, у которых с ней был роман. Одного мы опустим, потому что доказательств нет. А вторым можно заняться вплотную. Есть такой Грецкий Антон Вадимович, сосед Аллы Сергеевны, а заодно любовник...

– Марк Илларионович! – осуждающе посмотрел на Панфилова Костромской.

– Что Марк Илларионович?

– Ну, мы же знаем, в каких отношениях вы состоите с Грецким...

– В каких?

– Скажем так, любовный треугольник на почве личной неприязни...

– Если бы почва. Болото это, Юра... Сам в этом болоте по уши. И других за собой тащу... Но Грецкий точно был с Максютовой, у его жены даже видеозапись есть...

– Вы сами эту запись видели?

– Нет. Как-то неудобно было грязное белье из чужой корзины тянуть. Но сейчас другое дело, все-таки убийство...

– А как видеозапись к его жене попала? – спросил следователь.

– По электронной почте.

– От кого файл пришел?

Панфилов глянул на Тараскина с интересом и одобрением.

– Мне бы и самому хотелось это знать... Я, конечно, не настаиваю, что Грецкий виновен, но поработать с ним надо. Да, кстати, как он, оправился вчера после удара?

– И оправился, – кивнул Костромской. – И в город съездил, побои снял... Он сейчас дома должен быть, с такими синяками, как у него, я бы не поехал на работу.

– Побои, говоришь, снял. Ну, ну... Постановление нужно, на обыск.

– Нереально, – покачал головой Тараскин. – Сначала на компромат глянуть надо. Или устное подтверждение получить. Или свидетельские показания...

– Но побеседовать мы с ним можем.

– Надеюсь, что да... Но лучше в моем присутствии. И не сейчас...

Тараскин освободился только через час. К этому времени Панфилов успел сделать важный звонок и отправить в город Левшина. Он мало сомневался в том, что Грецкий причастен к убийству Максютовой. Как бы ни уверял он, что с Аллой знался постольку-поскольку, их общение носило такой же тесный характер, как и сама их близость. Антон приходил к ней настраивать ее против начальника сельской милиции. Более того, он пытался выяснить у нее, откуда могло взяться грязное видео в почтовом ящике Насти. В конце концов он мог не поверить ей, что к этому пассажу она имеет лишь исполнительское отношение. Он мог предъявить ей обвинение в том, что она срежиссировала порносцену, осудить ее на смертную казнь и самолично привести приговор в исполнение...

Следователь Тараскин решительно нажал на клавишу звонка. И тут же динамик отозвался голосом Антона Грецкого:

– Что нужно?

Глядя на крохотную дырочку в каменной кладке забора, где пряталась миниатюрная видеокамера, Тараскин объяснил ему, что по соседству произошло убийство, и попросил разрешения на личную встречу.

Грецкий думал недолго. Похоже, он уже был в курсе происшедшего и продумал, как быть дальше. Он даже не стал спрашивать, кого именно убили.

Калитка открылась автоматически, за несколько секунд до того, как к ней подошла экономка Грецких, пышная женщина средних лет – высоко поднятая голова, высокая прическа, высокомерный взгляд.

Панфилов впервые входил в дом Грецких. Отделанное мрамором широкое крыльцо, хромированные перила, богатый входной холл плавно переходил в роскошную гостиную со вторым светом. Эркерные окна, кремовые оттенки модернового интерьера, первоклассная мебель, не самые дорогие, но точно в стиль подобранные картины, идеально вписывающиеся в обстановку антикварные безделушки. Но все мертвое, холодное. Оживить сей бытовой пейзаж могла только хозяйка дома.

Но Насти не было, и Агата тоже не появлялась. Зато к незваным гостям вышел сам хозяин дома. Шишки на переносице у него уже не было, но вокруг глаз угадывалась синева, густо замазанная тональным кремом. И на всем лице та же косметика, для однородности. Он был в дорогом стеганом халате. Нахохлился так, что живо напоминал шукшинского вора из «Калины красной». Не хватало только пройдохи-официанта с его убийственной фразой: «Народ для разврата собран!»...

– И ты здесь, – спускаясь с лестницы, недовольно глянул на Панфилова Грецкий.

– Да вот, хочу посмотреть, как ты живешь.

– Тебе так не жить.

– Тебе, надеюсь, тоже.

– Странно, мне сказали, что тебя закроют надолго.

– Нет, как видишь. Для тебя место освободил.

– Хватит! – не выдержал Тараскин.

И Костромской с упреком посмотрел на Марка Илларионовича. Ему также не нравилась эта взаимная пикировка. Все правильно, не стоило превращать серьезное дело в дешевый фарс.

– Я тоже думаю, что хватит, – сказал Антон, окатив Панфилова презрительным взглядом.

И, обращаясь исключительно к Тараскину и Костромскому, показал на диван. Соперника своего сесть он не приглашал.

– Итак, я вас слушаю, господа милиционеры. Вы что-то говорили про убийство.

– Да, убили вашу соседку, Максютову Аллу Сергеевну.

– Аллу?! Убили Аллу?.. – сокрушенно качнул головой Грецкий. – Но какое отношение я к этому имею?

– А ты не знаешь? – опередив следователя, нависая над ним, спросил Панфилов.

– Послушайте! – возмущенно вскочил на ноги тот.

– Слушай, ты! – резко оборвал его Марк Илларионович. – Аллу твою зарезали!

– Зарезали? Чем?

– Не зарезали. А застрелили. Из пистолета, – недовольно глянув на Панфилова, уточнил Тараскин.

– Застрелили, – обескураженно повторил Грецкий. И, тоскливо усмехнувшись, глянул на Панфилова. – Подловить меня хотел?.. И подловил бы... Но я не убивал... Этой ночью я был дома...

– Ночью? А кто тебе сказал, что ее убили ночью? – злорадно спросил Марк Илларионович.

– А когда ее убили? – побледнел Грецкий.

Все-таки он проговорился. И это не осталось без внимания. Тараскин уже смотрел на него, как охотничий пес, почувствовавший запах дичи.

– Ночью. Между двумя и четырьмя часами. Более точное время покажет экспертиза...

– Зарезали? – как бы уточняя, спросил Антон.

Но всем было ясно, что он валяет дурака.

– Зарезали, – усмехнулся Панфилов. – Пулей. Из пистолета.

– Но почему я? – не выдержал напряжения Грецкий.

– Потому что ты к Максютовой по ночам бегал.

– Это неправда!

– Но я-то знаю.

– Не было ничего.

– Настя где?

– При чем здесь Настя? – вскинулся Грецкий.

– Мне нужен ее почтовый ящик.

– Нет там ничего... Уже нет.

– Не верю. Я должен с ней поговорить.

– Поговоришь! В присутствии моего адвоката!

– Еще раз спрашиваю, где Настя?

– Нет ее! Уехала она.

– Куда?

– В Москву. С Агатой. Квартира там у нас...

– Когда уехала?

– Вчера...

– То есть ночью ее здесь не было.

– Нет, – окончательно потерявшись в своих мыслях, кивнул Антон.

– И никто не мешал тебе провести эту ночь с Аллой Максютовой?

– Э-э, но я не был у нее! – В замешательстве Грецкий взбил рукой волосы на голове. – Дома был, всю ночь... Голова жутко болела... После вашего, между прочим, удара...

– А утешения искал у Максютовой?.. Кто может подтвердить твое алиби?

– Ну, экономка моя, Маргарита Михайловна. Она сегодня здесь ночевала.

– С тобой в постели?

– Нет, конечно!

– И всю ночь не спала, да?

– Ну, наверное...

Настя появилась в комнате незаметно, со спины тихонько подошла к Панфилову, мягко коснулась рукой его плеча.

– Обманул он тебя, – опечаленно глядя на него, сказала она. – Здесь я. И никуда не уезжала...

– А врать зачем?

– Неужели непонятно? Не хочет он, чтобы мы виделись...

– И алиби у него есть?

– Есть, – бросив на мужа быстрый взгляд, кивнула Настя. – Дома он был. Всю ночь.

– Вы можете это подтвердить? – подчеркнуто официальным тоном спросил он.

– Да.

– Вы всю ночь не спали, следили за ним?

– Почему не спала? Спала... С ним, в одной постели...

Панфилов стиснул зубы и с трудом их разжал, чтобы продолжить разговор.

– Дом Максютовых недалеко. Антону Вадимовичу не нужно было отлучаться надолго, чтобы расправиться с Аллой Сергеевной...

– Не знаю. Но Антон никуда не отлучался...

Марк Илларионович чувствовал, что Настя врет, покрывает мужа. Ему очень не нравилось ее поведение.

– Помните, вы говорили, что у вас есть видеофайл, присланный вам на электронную почту?

– Электронная почта есть, а видеофайла нет. И ничего я вам не говорила...

Настя смотрела в пол, не в силах поднять взгляд на Панфилова.

– Мне кажется, вы пытаетесь выгородить своего мужа.

– А она не обязана свидетельствовать против меня! – расхорохорился Грецкий. – И вообще, она не скажет вам ни слова, пока сюда не прибудет адвокат!

– Так вызывайте его, – резко сказал Марк Илларионович.

– Вызову. И буду общаться в его присутствии... Но не с вами, а со следователем. Вы для меня, капитан, – никто!

– Адвокат не обязателен, – покачал головой Тараскин. – Разговор закончен, мы пойдем... Если у вас есть алиби, о чем говорить...

Следователь с укором посмотрел на Панфилова. Как будто он нарочно вел его по заведомо ложному пути.

– Слушай, лейтенант, ты сколько уже в следственном отделе служишь? – уже во дворе с неприязнью спросил его Марк Илларионович.

– Два года.

– И сколько убийств раскрыл?

– Не было у меня убийств, – замялся Тараскин.

– А Максютов? А его жена?

– Максютов – самоубийство...

– И его жену ты на самоубийство спишешь?

– Ну, может быть. Если гильзу найдем... Может, в доме она. Может, правда, куда-то закатилась...

– Значит, самоубийство... Не быть тебе сыщиком, лейтенант. И капитаном тоже не быть... Не там ты истину ищешь, не там...

– А почему вы ко мне на «ты»? – возмущенно начал Тараскин, но Панфилов резко его осадил.

Сквозь щель в проеме приоткрытой калитки он увидел подъехавшую «Ниву».

– Здесь гильзу будем искать. И сейчас...

Левшин не мог вернуться с пустыми руками. Он привез из города «свежевыпеченное» постановление на обыск в доме гражданина Грецкого. Тараскин изумленно таращился на документ, не в состоянии понять, как могло произойти это чудо.

– Так не бывает... – в неверии мотнул он головой.

– Бывает! – насмешливо глянув на него, отрезал Панфилов.

Костромского он отправил за понятыми, а сам вместе с Тараскиным вернулся в дом. Козырнул перед Грецким постановлением на обыск.

– Говорил же тебе, вызывай адвоката.

– Я вызову... И прокурора тоже, – впустую пригрозил Грецкий.

– Давай, действуй, – усмехнулся Панфилов. – А мы пока начнем...

Начал он с Насти. Обратился к ней в присутствии мужа. Кроме них троих, в комнате никого не было.

– Мне бы хотелось заглянуть в ваш почтовый ящик, – с чувством неловкости сказал он.

– Нет там ничего... – покачала головой Настя. – И давай не будем на «вы». Все мы здесь люди взрослые, прекрасно понимаем, что происходит...

– Лично я очень хорошо понимаю, – Грецкий презрительно скривил губы. И, пристально глядя на Панфилова, но обращаясь к ней, ожесточенно сказал: – Некто ищет твоего расположения. Очень рьяно ищет. На все идет, чтобы найти. Сначала в кутузку меня отправил, затем видеомонтаж тебе подсунул, чтобы против меня настроить... Ты хоть и поздно, но разобралась, что к чему... Ну, что на меня смотришь, мент? Ничего у тебя не вышло! Настя поняла, что ты ведешь себя подло! Не будет она твоей!

– Хватит! – прикрыв ладонями покрасневшие щеки, попросила Настя.

– Что хватит? – не унимался Антон. – Ты же видишь, этот бык ломится в нашу жизнь со всей своей скотской наглостью! Мало того, что Аллу в любовницы мне записал. Он еще хочет обвинить меня в ее убийстве... А может, он сам ее убил! Сам убил, а на меня сваливает!.. Гильзу они ищут!.. Настя, ты должна быть готова к тому, что ее найдут!..

– А ты к этому готов? – хлестко спросил Панфилов.

– Готов не готов, а ничему не удивлюсь!

– Только буффонаду здесь устраивать не надо... Если есть гильза, отдай сам, чтобы нас не мучить. Да и обслугу свою тоже. Дом большой, искать долго придется. А потом уборка...

– Сам скажи своим, где искать. Куда ты ее положил, там она и лежит...

– Я же прошу, давай без клоунады, – поморщился Панфилов. – Никто тебе гильзу не подбрасывал. И Аллу я убить не мог. Потому что в райотделе ночь провел, твоими стараниями...

– Как же я тебя ненавижу, сволочь! – вскипел от бессильной злобы Грецкий.

– А в почтовый ящик я бы заглянул, – игнорируя его чувства и эмоции, обратился к Насте Панфилов.

– Нет там ничего... Но если ты настаиваешь...

Она включила компьютер, вскрыла ящик. Марк Илларионович запомнил ее адрес. Вроде бы ничего особенного. «Kurmanova. AE...», собачка, поисковая система... Но фамилию она указала девичью. Значит, где-то в душе она до сих пор не может смириться с тем, что ей приходится быть Грецкой.

Ящик был девственно чист. Но это явно не первозданная чистота. Все файлы из ящика были удалены. Налицо восстановление девственности, компьютерная гименопластика...

Панфилов даже не стал спрашивать про другой ящик. Компрометирующий видеофайл был здесь, но, судя по всему, Настя его удалила...

– Не было ничего, капитан! – почувствовав его настроение, злорадно изрек Грецкий. – И не могло быть!

– Но я-то знаю, что было, – в раздумье посмотрел на него Марк Илларионович.

– Да мне по барабану, что ты там себе придумал!

– Никто ничего не придумывал...

Панфилов устало опустился в кресло, закрыл глаза, собираясь с силами. Вчерашнее злоупотребление коньяком очень сильно сказывалось на самочувствии. Пивка бы выпить, да в койку. А еще лучше сначала в баньку, а потом в постель, и чтобы Настя подала горячего молока с медом. И чтобы рядом хоть чуть-чуть посидела, чтобы рука ее была в его руке...

Надо было подниматься. Костромской вот-вот должен был привести понятых. Или уже привел... Процедурой обыска должен был руководить Тараскин, но Марк Илларионович не мог оставаться в стороне. Сам он рыться в чужих вещах не будет, хотя бы потому, что Грецкий грешит на него, подозревает в том, что он может подбросить гильзу... Надо подниматься. Надо... И звонок важный нужно сделать. Была у него задумка, реализовать которую можно было лишь с помощью высококлассных специалистов...

Резко распахнулась дверь, в комнату стремительно вошел Тараскин. Рот до ушей, в руке небольшой полиэтиленовый кулек, на дне которого гнездилась гильза.

– Вот! – выставляя на обозрение драгоценную находку, воскликнул он.

– Где нашел? – вскакивая с места, взбудораженно спросил Панфилов.

Никак не думал он, что в таком большом «стоге сена» обнаружится маленькая «иголка».

– Где... Покурить вышел на крыльцо, смотрю, лежит...

– Гильза?! На крыльце?! – хватаясь за голову, истерично вскричал Грецкий. – Умней ничего придумать не могли?!.. Убийство когда произошло, ночью? А у нас двор с утра подметается. А крыльцо еще и моется!..

– Может, и подметается, – язвительно хмыкнул Тараскин. – Может, и моется... Но хреново... Гильза между поперечинами решетки лежала, которая для ног...

– Это вы ее туда подбросили! – Грецкий обращался к следователю, но взглядом пытался испепелить Панфилова.

– Никто вам ее не подбрасывал. В пыли гильза. Это значит, что утром действительно проводилась уборка...

– А калибр? – спросил Панфилов.

– Пистолетная гильза. Явно не девять миллиметров, меньше. Малый калибр... Уверен, та самая...

– Бред! – взвыл Грецкий. – Не могла она здесь оказаться!

– Могла! – внимательно глядя на него, отрезал Тараскин. – Человек вы неуравновешенный, нервный. Могли выронить гильзу, когда домой возвращались...

– Зачем бы я вообще брал ее?

– Вот это вы мне и расскажете. Потом, и под протокол...

– На ней нет моих отпечатков пальцев! – хватаясь за соломинку, взревел Грецкий.

– Вот видите, это вы знаете.

– Я повторяю, там не будет моих отпечатков пальцев! Потому что я эту гильзу в глаза не видел.

– Глаза боятся, руки делают... В перчатках вы были, гражданин Грецкий, потому и не оставили пальчики...

– Это безобразие! Я буду жаловаться!

– У вас есть на это право.

– Понятые засвидетельствовали факт изъятия гильзы? – спросил Панфилов.

– Да. Их Костромской как раз вел... Сейчас протокол составим, понятые распишутся... Надо бы еще одежду осмотреть, – тихо, чтобы не слышал Грецкий, сказал Тараскин.

– А пистолет? Пистолет надо искать. Если есть гильза, то где-то должен быть пистолет...

Панфилов незаметно подмигнул следователю, тем самым дал понять, что нарочно завел речь о пистолете. Он хотел, чтобы Грецкий еще раз подтвердил свою причастность к убийству Аллы Максютовой. Если он стрелял в нее, то ему должно было быть известно, что пистолет остался на месте преступления.

– О! Пистолет вы точно найдете! – сардонически, в состоянии, близком к истерике, улыбнулся он. – Ищите, ищите!

– Может, скажете, куда вы его спрятали?

– Куда вы его положили, туда и спрятал!

Он не отрицал, что пистолет мог находиться в его доме. Значит, он не знал, где сейчас оружие. Или знал, но делал вид... Впрочем, в любом случае стреляная гильза была для него как для бабочки иголка, которой ее прикололи к гербарию. Найденная улика пригвоздила его к уголовному делу об убийстве гражданки Максютовой...

Глава одиннадцатая

Панфилов безучастно наблюдал за тем, как Грецкого сажают в машину. Совесть его была чиста. Он не убивал Аллу, не подбрасывал Антону гильзу. Но чувствовал он себя неважно. И причина не только в похмельном синдроме.

Грецкий открыто обвинял его в предвзятом отношении и подлой подтасовке фактов. И ему казалось, что Настя подозревает его в том же.

Тараскин и Костромской уехали вместе с задержанными. Левшин и Захарский сидели в «Ниве», посматривая за своим шефом. Панфилов стоял на обочине асфальтированной улицы, под сенью зеленеющей липы. Хотелось присесть или, лучше, прилечь, а он стоял и курил, поглядывая на закрытую калитку дома, где осталась его любимая. Настя порывалась уехать вместе с мужем, но ей не позволили. Возможно, сейчас она собирается в дорогу. Есть у нее машина, и никто не сможет помешать ей отправиться в город. Никто, кроме него. Он должен остановить ее.

За спиной, в ограждении дома напротив открылась калитка. К Панфилову подошел мужчина лет под сорок. Примерно такого же роста и телосложения, как он сам. Высокий, и голова длинная – широкая сверху и зауженная книзу. Землистый цвет лица, впалые загрубелые щеки, глаза большие, слегка выпученные, белки с красными прожилками, на широком лбу глубокая борозда одной-единственной морщины. Вид у него не совсем здоровый, и если бы он обнажил в улыбке желтые с гнильцой зубы, Марк Илларионович воспринял бы это как должное. А он улыбнулся, но зубы, на удивление, были белоснежными, ровными, как на заказ. В сущности, заказ был налицо – чистый фарфор, очень дорогой.

Мужчина улыбался широко, радушно, но в глубине глаз просматривалась какая-то мрачно-злорадная безуминка.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться? – фиглярствуя, спросил он.

Панфилов начальственно посмотрел на него, строго сказал:

– Лосев. Виктор Николаевич. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, – еще шире улыбнулся мужчина. – Сразу видно, участковый на своем месте!

– С чего вы взяли, что я участковый? – удивленно повел бровью Марк Илларионович. – Разве мы с вами уже встречались?

– Нет, но разве обязательно встречаться с человеком, чтобы узнать, кто он такой?

– Значит, надо иметь причину, чтобы навести о нем справки.

– Но вы же участковый, – замялся Лосев. – Я должен знать вас...

– Да, растет сознательность наших граждан, – небрежно усмехнулся Панфилов.

– Растет, – уже с натяжкой, обескураженно улыбнулся мужчина.

Похоже, он уже жалел о том, что завел этот разговор.

– Насколько я знаю, вы банкир, – продолжал Марк Илларионович.

– Банкир. «ВВВ-Банк».

– Почему три «В»?

– Валерий, Василий и Виктор, то есть я... Три учредителя, три имени... Я смотрю, вы знаете обо мне еще больше, чем я?

– Вы же сами сказали, что я на своем месте... Вы что-то хотели?

– Э-э, да... Спросить хотел, чего это Антона в «воронке» увезли?

– Узнаете. Всему свое время.

– Что, тайна следствия?

– Почему следствия?

– Да ладно идиота из меня делать! – распоясался банкир. – Думаешь, я не знаю, что у Максютовых опять произошло.

– Что?

– Алла Максютова застрелилась...

– Откуда знаешь? – также перешел на «ты» Панфилов.

– Давай, давай, путай меня... Не запутаешь. Оксана уже на всю деревню растрезвонила.

– Оксана? Горничная Максютовых?

– Стоп! – спохватился Лосев. – Оксана раньше была. Сейчас у них Ольга...

– Вы и ее знаете?

– Борька ее знал, мой бывший дворецкий... Еще тот ходок... А чего ты на меня так смотришь? – нахохлился банкир. – Как будто в чем-то подозреваешь.

– Да нет, не подозреваю...

– Взгляд у тебя ментовской.

– А какой он еще может быть, если я в милиции служу?

– Ну да, ну да... Только ты это, не зазнавайся. Не думай, что ты здесь пуп земли...

– А кто здесь пуп? Ты?

– Ты, это, не ерничай, не надо. Будь проще. Место свое знай, – недобро ощерился Лосев.

– А ты фрукт, как я посмотрю, – тем же ответил ему Панфилов.

– Не «ты», а «вы»...

– Да пошел ты!

Сама интуиция подсказывала, что Лосеву нельзя показывать тыл. Но в то же время Марк Илларионович понимал, что ничего не случится – не тот момент, да и накал страстей слаб для того, чтобы собеседник мог ударить в спину. Поэтому он отвернулся от него.

– Зря ты так, мент... – прошипел на прощание обозленный банкир.

В спину он не ударил. Но Панфилов почувствовал жжение от его сжигающего взгляда.

Только за Лосевым закрылась калитка, как возле милицейской «Нивы» остановился серебристый джип не первой молодости. Из машины вышел молодой человек с чересчур ранней лысиной, в очках с диоптриями, с чемоданчиком в руке. Вышедший к нему Левшин показал на Панфилова.

Марк Илларионович в свою очередь махнул парню рукой, увлекая его к дому Грецких.

Калитку открыла Настя. Но Панфилова к себе в дом впустила с явной неохотой.

– Ну, чего тебе?

– Обыск продолжается, – с мнимым сожалением развел он руками.

– Какой обыск? Разве ты не нашел то, что искал?

– Нашел, но не все... Постановление ты видела, так что будь добра показать мне свой компьютер...

Она молча пожала плечами и повела в дом и его, и человека, с ним прибывшего.

– Это кто? – уже в холле спросила она, показывая на парня.

– Компьютерный гений. С гениальными программами...

Втроем они прошли в комнату, где находился ноутбук. Настя включила компьютер, по требованию Марка Илларионовича открыла свой опустошенный почтовый ящик. Больше от нее ничего не требовалось. Специалист открыл свой чемоданчик, достал оттуда диск и вместе с ним погрузился в компьютерные глубины.

– Не будем ему мешать...

Панфилов мягко взял Настю под руку, вывел из комнаты в небольшой холл на втором этаже.

– Куда ты меня ведешь? – разволновалась она.

– А куда бы ты хотела?

– Я бы хотела, чтобы ты оставил меня в покое...

Ее голос звучал неуверенно и оттого неубедительно.

Он нежно взял ее за плечи, повернул к себе лицом, легонько встряхнул.

– Ты этого не хочешь. Я нужен тебе... Скажи, что происходит?

– Это ты мне скажи, что происходит? Почему ты арестовал моего мужа?

– Во-первых, это не арест. Во-вторых, это не я...

– А мне кажется, что ты!

– Это не тебе, это Антону кажется, что я. А ты ему подыгрываешь... Почему ты ушла от меня?

– Во-первых, дочка... Во-вторых, я догадалась...

– Что дочка?

– Агата пришла за мной. Сказала, что покончит с собой, если я не вернусь... И правильно сделала, что ушла. Ты не должен был так себя вести по отношению к Антону...

– Как я себя веду?

– Подло... Он убедил меня в том, что ты смонтировал видеозапись... Не было у него ничего с Максютовой...

– Я не знаю, как он мог тебя в этом убедить. Смонтировать можно фотоснимок, и то стопроцентной подлинности не достичь. А смонтировать видео... Лично я себе это не представляю.

– Есть такое понятие, как компьютерная графика.

– И понятие есть, и графика. Но это слишком сложно. И неубедительно... Я не шучу, там, в комнате, самый настоящий компьютерный гений. Специалист высочайшей категории. Сейчас он найдет стертую тобой видеозапись...

– Это невозможно.

– Ты ему это скажи, а то он этого слова не знает... Мы у него спросим, что тебе на е-мейл сбросили – фальшивку или подлинник...

– Он скажет то, что ты велел сказать.

– Он подлый, я подлый, один только твой муж – ангел с крылышками.

– Я этого не говорила. Но ты правда ведешь себя подло... Тебе нужно было избавиться от Антона, и ты от него избавился...

– Да, я не хочу, чтобы ты жила с ним. Но я не избавлялся от него...

– Тогда почему арестовали его?

– А кого должны были арестовать?

– Меня. Может, это я убила Максютову. Может быть, из ревности.

– Ну и шутки у тебя, родная.

– А если это не шутки?

– Ты не могла ее убить.

– Почему?

– Потому что не можешь убить вообще.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– Вот и я абсолютно уверена в том, что Антон не мог убить.

– Тогда откуда же взялась гильза в доме?

– Не в доме, – мотнула головой Настя. – А во дворе... Ее могли подбросить.

– Кто?

– Не знаю... Кто-то убил Максютову, кто-то подбросил гильзу... Ее вообще могли бросить с улицы, через забор. Просто так, случайно...

– Если теоретически, то могли.

– Тогда Антона арестовали незаконно.

– Опять же, теоретически...

– Да, но в тюрьме он будет сидеть практически...

– Насчет тюрьмы не знаю, но пару дней он точно посидит.

– А потом его выпустят, правда?

– Не обещаю.

– Он говорил, что на гильзе не может быть его отпечатков пальцев.

– А следователь говорил, что он мог работать в перчатках.

– А я говорю, что гильзу могли бросить к нам во двор через забор... И адвокат это скажет.

– Кто бы сомневался.

– Антона отпустят?

– Возможно. Если не будет найден мотив, который мог подвигнуть его на преступление...

Настя хотела спросить у него, что это за мотив. Но как раз в это время появился компьютерщик.

– Марк Илларионович, нашел.

– А вот и мотив, – без всякого сожаления глянув на Настю, сказал Панфилов.

Все-таки смог компьютерный гений возродить файлового феникса из пепла виртуальной памяти. И вывел его на экран монитора.

Настя даже не стала смотреть, как ее муж забавлялся с Аллой Максютовой.

– Ты мне скажи, Миша, монтаж это или нет.

– Нет, не монтаж, – сухо ответил компьютерщик.

– Значит, сцена имела место быть.

– Имела.

– Что и требовалось доказать... Теперь вот что, скажи мне, Миша, откуда поступила почта? Узнать можно?

– Можно. Но технически это очень сложно.

– Я говорил Анастасии Евгеньевне, что для тебя не существует слова «невозможно».

– Для меня, может, и существует, а для нашей команды – нет, – польщенно улыбнулся парень. – Я уже установил обратный адрес.

– И?

– Москва, интернет-кафе при Измайловском гостиничном комплексе.

– Благодарю за оперативность. Только результат не очень... Конспирируется анонимщик, так получается.

– Конспирируется.

– Но почта пришла из Москвы.

– Из Москвы.

– А Москва рядом... Москва рядом, а ясности нет... Ну да ладно, главное, что мотив теперь есть... Еще работка для тебя есть. Сделаешь, и свободен. Если вдруг что, Андрей Васильевич тебе позвонит...

Парень быстро собрался, отдал Панфилову флэшку с видеозаписью и, сухо кивнув головой в знак прощания, отправился в дом покойной Аллы Максютовой. Там его уже ждали.

– А ты чего остался? – недовольно, но в то же время с томлением во взгляде спросила Настя.

– На пару слов...

– Быстро говори и уходи.

– Я бы хотел растянуть эти слова на всю жизнь.

– Ничего у тебя не выйдет, – принуждая себя, решительно мотнула головой Настя.

– Но ты же любишь меня. Я люблю тебя...

– Это не имеет значения...

– А что имеет? Дом, деньги?

– При чем здесь это?

– Ну как же! Максютова держала меня за нищего. Презирала. Этот, банкир, такой же хамский сноб. И принцип такой же – бедный богатому не товарищ...

– Не знаю, мне все равно, есть у тебя деньги или нет.

– Тогда почему гонишь меня?

– А ты к словам не цепляйся. Ты прекрасно знаешь, почему мы не можем быть вместе...

– Антон предал тебя. Он изменял тебе с Максютовой.

– Если так, то он глубоко раскаялся в этом.

– Не смеши.

– Уходи, не мучай меня... Сейчас Агата придет. Я не хочу, чтобы она тебя здесь видела...

– Я понимаю, дочь тебе очень дорога. Но нельзя же из-за нее ломать себе жизнь. Ты идешь на поводу ее капризов...

– Может быть, но как бы то ни было, ты должен уйти.

– Уйду. Если ты пообещаешь, что придешь ко мне.

– Ты хоть понял, что сказал? Муж в тюрьме, а я к тебе?.. Извини, но это свинство...

Она замолчала, задумавшись. Наконец молвила, глядя куда-то в сторону:

– Я приду к тебе... Как только Антон будет на свободе, так и приду... Тогда это уже не будет предательством...

– К нему – не будет. Но появится новая отговорка. Вернее, старая. Ты не придешь ко мне из-за дочери... Ты не придешь ко мне вообще.

– Приду. Обязательно приду... Только вот остаться с тобой не обещаю...

– Ты никуда от меня не денешься. На все пойду, но ты будешь моей! – в состоянии, близком к отчаянию, исступленно сказал он.

– Это меня и пугает, – опасливо глядя на него, вздохнула Настя.

Он медленно повернулся к ней спиной, неуверенно сделал шаг, остановился. И с пружинной резкостью развернулся обратно, стремительно приблизился к Насте, обнял, прижал к себе, жадным поцелуем впился ей в губы.

Она сопротивлялась, но не сильно. Он точно знал, что устоять перед его натиском она не сможет. Но не позволил себе больше, чем поцелуй.

Он подходил к машине, когда его окликнул Лосев.

– Командир, одну секунду! – фальшиво улыбаясь, поманил его к себе банкир.

Но Панфилов не сдвинулся. Дождался, когда мужчина сам подойдет к нему.

– Извини, начальник, гадостей тебе наговорил. Это с похмелья. Вчера корпоратив был, до чертиков накушался. Даже на работу сегодня не поехал... У тебя тоже, смотрю, вид не очень...

– Что, заметно?

– Ну да. Моряк моряка видит издалека...

– Чего ж тогда хамил, морячок?

– Так это, виноват, исправлюсь. Может, ко мне пойдем, капитан, а? Опохмелимся, тоску разгоним. У меня коньячок есть, «Реми Мартин», «Луи XIII». Ты такой не пил никогда...

– Снова хамишь, – осуждающе покачал головой Панфилов.

– Извини, не хотел обидеть.

– Не хотел обидеть, а дешевку подсовываешь.

– Дешевку?! Две тысячи долларов за бутылку?!

– Говорю же, дешевка. Я исключительно «Л’Арт де Мартель» пью, девяносто седьмого года.

– Понтуешь, начальник? – ехидно усмехнулся банкир.

– Нет. Завтра пару флаконов подвезут, тогда я к тебе, может, и зайду. А сейчас уволь.

Марк Илларионович резко повернулся к Лосеву спиной. Все, разговор закончен.

Глава двенадцатая

Антон пребывал в хорошем расположении духа. Сегодня с утра он встречался с адвокатом, завтра после обеда его повезут в суд, который должен принять решение об освобождении из-под стражи – может, под подписку о невыезде, может, под залог. А возможно, и за отсутствием состава преступления.

– И ничего у тебя не выйдет, начальник! – хорохорился он, с чувством превосходства глядя на Панфилова. – Не пришьешь ты мне убийство! Не те времена!

Марк Илларионович выслушал его молча и невозмутимо. И когда он затих, спокойно спросил:

– Если не ты убил, тогда кто?

– Не знаю.

Эксперты выяснили, что преступник не оставил после себя никаких следов взлома. Судя по всему, в дом он проник по доброй воле хозяйки. Но когда это случилось, сказать трудно. И под каким предлогом, тоже непонятно. Не было ночных звонков – ни на мобильник покойной, ни на стационарный телефон. Были только дневные звонки. Нотариус звонил, по делу о завещании. Звонок из салона красоты и ювелирного магазина, где Алла заказала для себя сережки с бриллиантами. Ничего личного. И в гости к ней никто не напрашивался. Горничная ту ночь провела в своем сельском доме в постели с мужем.

Труп Максютовой обследован изнутри и снаружи. Следов побоев нет, следов полового насилия тоже. Белье с постели на экспертизе, но и без того с определенной долей уверенности можно сказать, что той роковой для себя ночью Алла Максютова спала одна. До тех пор спала, пока ее не разбудили. Кто? Откуда?..

Уходя, преступник стер все данные из блока видеонаблюдения. Стер безвозвратно. Именно эти данные и пытался возродить компьютерный специалист Миша, но, увы, в данном случае его гений был бессилен. А камеры были направлены и на калитку, и на дорожку со стороны озера. Непонятно, откуда появился преступник?

– А если подумать?

– Тебе-то какое дело? Тебе бы за решетку меня засадить.

– Давай без кривляний, – поморщился Панфилов. – Будь мужиком... Ты, наверное, еще не знаешь, что я нашел видеозапись, где ты с Аллой...

– Где? – вскинулся Грецкий.

– В компьютере у Насти. Как – дело техники... И запись эта у меня. Но не у следователя.

– Почему не у него?

– Потому что я не получил достаточных доказательств твоей вины. Гильзу действительно могли подбросить...

– Смотри, какой добрый.

– Заткнись... Ты знаешь Аллу, ты знаешь ее сестру, у тебя должны быть соображения, кто мог ее убить...

– Кто-кто, – обиженно надув губы, буркнул Грецкий. – Про сестру ее ты спросил... Нет, Нонна здесь ни при чем...

– А сын Максютова? Максютов Ярослав Павлович.

– Ну, может быть... Алла еще не вступила во владение наследством. Значит, ее часть наследства может достаться ему...

– Я тоже думал над этим, – кивнул Панфилов. – Но у Максютова-младшего есть алиби. В ночью убийства он был в закрытом клубе, на виду у множества людей...

– Он мог нанять наемного убийцу, – предположил Антон.

– Мог. Но если так, почему убийца забросил гильзу к тебе во двор?

– Может, случайность?

– Исключено. Я могу поверить, что гильзу подбросили. Но случайность исключена... Кто-то хотел тебя подставить... Сначала видеозапись с твоими подвигами, затем убийство...

– Видеозапись, говоришь, – задумался Грецкий. – Кто бы о ней узнал, если бы ты в Серебровке не появился. Настя к тебе пошла, тебе рассказала... Был бы другой участковый, она бы к нему не пошла... Все с тебя началось, Панфилов, с тебя. Пока тебя не было, спокойно было...

– А убийство Максютова? Это до меня случилось.

– Убийство или самоубийство?

– Тебе лучше знать.

– Не знаю... Честное слово, я здесь ни при чем...

– Может быть. Но пока выходит, что при чем. Сначала Максютов, затем его жена. Все одно к одному...

– Но зачем мне их убивать?

– Мужа убил, чтобы получить свободный доступ к телу жены. Жену, чтобы избежать разоблачения...

– Какой свободный доступ? Алла могла приехать ко мне в Москву в любое время. И разоблачения чего бояться? Настя все знала...

– Тогда кто?

– Да мало ли кто! Ярослав Максютов, на нем все сходится. Из Парижа прилетел, в Москве живет, в казино по-крупному играет...

– С ним уже работают.

– Кто?

– Не важно... Алиби у него и в первом, и во втором случае. Когда отец погиб, он в Москве был, в сауне с бабами кутил. Отец накануне денег ему много дал, вот он и праздновал... И когда мачеха погибла, он тоже на виду был... Как будто нарочно все предусмотрел...

– Может, и предусмотрел... Типичный асоциальный тип. Казино, бабы...

– Я тоже в казино играю. Монте-Карло, Лас-Вегас. Сауны, бабы на всенощную, и это было... Но своего отца я не убивал...

– Богатый у тебя отец?

– Нет.

– А у него богатый. И к тому же на молодой девке женился. Ей и любовь, и наследство... Обидно, справедливости хочется, а кровь молодая, горячая... Я тебе больше скажу...

Казалось, Грецкий нарочно взял паузу, чтобы покрепче заинтриговать Панфилова.

– Ярослав к Алле клеился. Ты, может, не в курсе...

– В курсе, – кивнул Марк Илларионович. – Разведка донесла... Поверь, парня со всех сторон просветят. И встряхнут. Если он убивал, обязательно расколется...

– Что за разведка? Кто встряхнет? Ничего не понимаю... Извини, но иногда мне кажется, что ты бредишь.

– Объяснись.

– В казино он играет. Монте-Карло, Лас-Вегас. Я там никогда не был...

– Потому что у тебя Настя есть, – грустно усмехнулся Панфилов. – Была бы у меня такая жена, я бы никуда не ездил. И казино не нужно, и бабы побоку... Но она еще будет моей... Ты можешь меня проклясть... Ты можешь нанять киллера, или сам... Короче, Настя по-любому будет моей...

– По какому праву? – багровея от злости, набычился Грецкий.

– По праву сильного... Надо будет, пойду на подлость. Как ты это когда-то сделал...

– Когда? Что?

– Вспомни, как Нонну мне подсунул. Как Настю с толку сбил...

– Не было ничего! – взвился Антон.

– Было! Я знаю, что было! – ожесточенно глянул на него Панфилов. – И не надо мне ничего говорить. Все уже сказано...

Он поднялся, не прощаясь с задержанным, направился к выходу. В дверях обернулся, достал из кармана флэшку с видеозаписью, швырнул ее Грецкому.

– Это тебе на память.

Возможно, он поступал зря, что скрывал от следствия косвенную улику. Но ему нужно было, чтобы Антон оказался на свободе. Любовь была дороже, чем истина по уголовному делу...

Он вышел из здания РОВД и на площадке перед парадным входом увидел знакомую «Тойоту». Настя возле машины. Агата рядышком, держит мать под руку, щекой прижимаясь к ее плечу. Обе встрепенулись, увидев Панфилова. Настя опустила глаза, Агата же мило улыбнулась и даже дернула рукой, чтобы помахать ею в знак приветствия. Но не помахала: осадила себя.

– Антона ждешь? – спросил он у Насти, едва глянув на ее дочь.

– Жду.

– Напрасно. Если его освободят, то не раньше, чем завтра...

– Мне обещали встречу.

– Долго ждать?

– Не знаю...

– Могу помочь.

Панфилов напрямую пошел к начальнику райотдела. Сагальцев упрямиться не стал, распорядился доставить Грецкого в комнату для свиданий. О чем Марк Илларионович тут же сообщил Насте.

– Можешь идти, – скрепя сердце сказал он.

Как же ему не хотелось, чтобы она виделась со своим мужем. Как же он ее ревновал...

– А я? – спросила Агата, недовольно, с досадой глядя на него.

– Ну и ты, конечно, – кивнул Марк Илларионович.

К изолятору временного содержания она пошла вместе с матерью, но без явной охоты. Казалось, будь ее воля, она осталась бы с ним. Но ему вовсе не улыбалась компания юной красавицы. Не лежала у него к ней душа. Хотя бы потому, что Агата мешала его счастью с Настей...

Из райцентра он отправился в Москву, в Серебровку вернулся только на следующий день, под вечер. В паршивом настроении заперся в своем деревенском доме, откупорил флакон с коньяком, в полном одиночестве поднял одну стопку, вторую. Сам не понимал, зачем он это делает, но пил, пил...

Веселья ему не хотелось, продолжения банкета тоже. Но все же он откупорил второй флакон, принял внутрь еще три рюмочки. Только после этого успокоился. В одежде бухнулся на кровать... Тоска зеленая, никакой романтики. И только одно удерживало его здесь – ожидание чуда. Возможно, Настя сегодня придет к нему...

Панфилов уже засыпал, когда в дверь постучались. В предвкушении счастливого события он вскочил на ноги. Настя!.. Но на пороге стояла ее юная копия. Агата. Уложенные в прическу волосы, легкий светло-серый джемпер, джинсы на бедрах.

Марк Илларионович демонстративно глянул на часы. Половина двенадцатого ночи. Сумерки уже давно за окнами.

– Ничего не понимаю, – озадаченно тряхнул он головой.

– Чего тут понимать? – едко, но с теплотой во взгляде усмехнулась Агата. – Села в лодку, пять минут и здесь...

Неуверенно, но пытаясь быть смелой, она переступила порог, зашла в дом, в горнице без приглашения села на стул за столом.

– И мама разрешила?

– Им сейчас не до меня.

– Кому им?

– Ну, папа же вернулся. Они сейчас заняты.

– Чем? – встрепенулся Панфилов.

Если она хотела уколоть его, то ей это удалось.

– Ну, вы же взрослый мужчина, вы должны понимать... – не без ехидства сказала она.

– Что тебе здесь надо?

– Спасибо пришла сказать.

– За что?

– Папа сказал, что вы не стали его топить. Хотя могли...

– Это не повод для того, чтобы прийти ко мне ночью, да еще втайне от родителей...

– А что вы пьете?

Она взяла со стола флакон с коньяком, повертела его в руках.

– «L’Art de Martell», – прочитала она. – Бутылка красивая, необычная. Французский коньяк. Наверное, хороший?

– Не жалуюсь.

– А можно мне чуть-чуть? Для пробы?

– Ага, сейчас... Пошли, я тебя домой провожу.

Панфилов взял ее за руку, но девушку вырвалась.

– Не троньте меня! А то закричу!

– Ты для этого и пришла? Чтобы кричать?

– Нет... Но я не хочу уходить.

– А на суде ты скажешь, что не хотела приходить. Скажешь, что я силой тебя к себе затащил.

– Какие глупости!

– Увы, но эти глупости часто становятся реальностью... Зачем ты пришла?

– Ну, уж вовсе не для того, чтобы напакостить. А то вы уже подумали... Сычом на меня смотрите.

– Ты ставишь меня в неловкое положение. Половина двенадцатого ночи, кроме нас, в доме никого нет, тебе всего шестнадцать лет...

– Вы забыли сказать, что я еще дочь любимой женщины, да?

– Не будем говорить об этом.

– Почему?

– Потому...

– А я знаю почему. Боитесь, что вскрою себе вены?

– Боюсь... Мне кажется, тебе уже пора.

– Я сама решаю, когда мне пора, а когда нет! – по-детски взбалмошно заявила Агата.

И выставила вперед руки, как будто он собирался на нее напасть, а она готовилась его остановить.

– И вены вскрывать себе не буду!

– Очень на это надеюсь.

– Я знаете... Я знаешь, что сделаю?!

Агата схватила бутылку и до того, как Панфилов отобрал ее, успела сделать несколько глотков.

– Ты чокнутая!

– Я такая же, как моя мать! – на истеричной ноте воскликнула девушка.

– Неправда. В твоем возрасте твоя мать по ночам ко мне не приходила.

– Ну как же! А когда ты с Нонной Сергеевной!..

– Во-первых, это совсем другое дело, – грозно нахмурился Панфилов. – А во-вторых, не твоего ума...

– Я все про вас знаю!

– Знай себе, пожалуйста.

– Моя мама тоже таблеток наглоталась!

– Что значит – тоже?

– А то, что я и наглотаться могу...

– Ты и мать шантажируешь. И меня.

– Это не шантаж. Это наследственное...

– Даже так?

– Я же на мать очень похожа, в молодости.

– Никто не спорит.

– Она тебя тогда любила...

– А сейчас?

– При чем здесь то, что сейчас. Разговор о том, что было тогда... Она тебя любила. И я тебя...

Агата запнулась, испуганно отвела в сторону взгляд, в замешательстве вжала голову в плечи.

– Все сказала? – спросил он, уверенный в том, что у нее хватит духу продолжить свое признание. – Если все, тогда до свиданья!

– А если нет?

– Тогда тем более.

– Не надо меня гнать.

Агата прибегла к оружию из женского арсенала – пустила слезу.

– Я пришла не для того, чтобы угрожать, – не глядя на него, сказала она. – Просто ты мне очень-очень нравишься...

– Это детская влюбленность. Ничего общего с настоящими чувствами она не имеет. Это пройдет.

– Но ведь мама тебя любила. И не прошло. Я знаю, что она по-прежнему любит тебя.

– Тем более.

– Ты же должен понять, что она не может быть с тобой.

– Но есть ты? – провокационно спросил он.

– Да, есть я. И я очень похожа на свою маму...

– Похожа. Но я не похож на того, прежнего молодого лейтенанта. Я тебе в отцы гожусь...

– Ничего страшного.

– Как будто тебе все равно... Однажды ты уже говорила, что готова принести себя в жертву.

– Может быть... Поверь, все очень серьезно.

Агата смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сколько детской наивности в ее взгляде, но вперемешку с горячим чувством.

– Это сейчас тебе так кажется, – покачал он головой. – Со временем это пройдет... Представь себе, года через три ты выйдешь за меня замуж. Мне тогда уже будет сорок шесть лет. Может, мне к этому времени майора присвоят, но я как был, так и останусь старшим участковым. Дома у меня нет, денег – только зарплата. А ты привыкла к роскоши...

– Родители будут помогать, – как о чем-то уже решенном сказала она.

– Умнее ничего не придумала? – Панфилова не столько раздражал этот разговор, сколько забавлял. – Твои родители? Мне?

– Ну, не будут – и не надо. Так проживем.

– Ты в институт поступишь учиться. Студента молодого найдешь, богатого. Влюбишься, проклянешь меня...

– Не влюблюсь... И почему именно богатого?

– Поверь, я знал много женщин, и лишь одна из десяти была бы рада раю в шалаше. А может, одна из двадцати. Или даже из сотни...

– Вот я и есть одна из сотни.

– Что, и не хотела бы в роскошном дворце жить, с колоннами, с золотыми люстрами? Швейцары в ливреях, лакеи на запятках кареты с «роллс-ройсовским» мотором, парки, фонтаны, крутые берега, океан. На причале мегаяхта, сто шестьдесят метров длиной...

Панфилов смахнул со стола флакон, сделал два больших глотка прямо из горлышка. Хотел бы он сейчас оказаться в таком дворце посреди океана...

– Да, на яхте бы я покаталась... Сколько, сто шестьдесят метров длиной? Разве такое бывает?

– Бывает... В моих фантазиях...

– Да? Тогда и в моих тоже...

– Там не просто яхта, там целый город. И этот город принадлежит только тебе одной...

– И мне!.. Я же могу быть твоей женой. В своих фантазиях... И в твоих тоже...

– Насчет своих не знаю...

– А ты представь меня на этой яхте. И себя. Только ты и я. Ты в капитанской форме, я в мини-бикини у бортика огромного бассейна. Ты видишь, как я вхожу в воду, видишь, как исчезает в ней купальник... Видишь?

– Вижу, как ты заходишь домой. Как мама задает тебе трепки!

Воспользовавшись расслабленностью Агаты, Панфилов ловко подхватил ее на руки, оторвал от стула, вынес на улицу.

– Отпусти! Не хочу домой! – верещала девушка.

Но все же он смог водрузить ее на лодку. Сам сел за руль, доставил ценный груз к дому. Но на руки матери передавать не стал. Агата сама выскочила из лодки на пристань и, весело помахав ему рукой на прощание, побежала домой.

Панфилов почувствовал себя щукой, попавшей в шелковые, но по-рыбацки жесткие сети...

Глава тринадцатая

Особняк из оранжевого кирпича построен был совсем недавно, хозяева в нем почти не жили. Превосходный ремонт премиум-класса, гениальный дизайн, три камина, четыре санузла, шесть спален... Для комфортного проживания не хватало только мебели, но ее уже привезли, собрали, сюда же перекочевала небольшая часть из огромной коллекции картин...

Балконов было три, один из них, самый маленький, выходил на дом Максютовых. Панфилов достал из кармана сигарету, закурил.

Соседний дом совсем рядом, каких-то пятнадцать метров. Сегодня в нем много людей, но вид у него траурный и заброшенный. Все окна наглухо зашторены, во дворе женщины в черных платках, мужчины с мрачными лицами.

Вчера здесь в последний раз ночевала покойная Алла Максютова. Сегодня ее похоронили на сельском кладбище. Поминки в колхозной столовой для обычных людей, продолжение тризны в самом доме, для особо избранных. Панфилов не мог проникнуть взглядом сквозь шторы в окнах, не мог посмотреть, что происходит сейчас в доме. Но точно знал, что там находятся сын Максютовой и сестра новопреставленной Аллы, незабвенная Нонна Рощина.

Неплохо было бы поговорить с Ярославом. Хотя сведущие люди уверяли Марка Илларионовича, что он не причастен ни к одному из убийств, он бы хотел заглянуть в глаза молодого человека. Но в соседский дом он идти не решался. Во-первых, его туда никто не приглашал. А во-вторых, там Нонна, вот кого бы он не хотел видеть – ни сейчас, ни вообще...

Он поднялся с кресла, зашел в дом. Еще раз обошел все комнаты. Неплохо здесь, жить можно. И нужно. Ведь рядом живет Настя... Панфилов по-прежнему был полон решимости отбить ее у мужа.

Соловьиная трель входного звонка нарушал его покой. Он включил телевизор, вывел на экран изображение. Возле калитки стояла Нонна. Он молчал, но она как будто почувствовала, что он смотрит на нее.

– Панфилов, ау! Я знаю, что ты здесь! Открыва-ай!

Она была все так же хороша собой, как и прежде. Зрелая ухоженная женщина с хорошей фигурой. Волосы роскошные, гораздо лучше, чем раньше. Хотя на парик вроде не похоже. Наращенные волосы. И губки как будто силикончиком сдобрены. Ушки пластикой подправлены. «Тюнинговая» красотка... Но в любом случае эта стильная штучка могла вызвать интерес у мужчин. И главное, зависть у женщин. Что, если Настя знает, кто сейчас находится в соседнем доме? Что, если она наблюдает за ним из окна? Тогда она увидит, кто пожаловал к Марку в гости. Может, заревнует?

Возможно, его посетила не самая умная мысль. Но калитку он все же открыл, впустил Нонну в дом.

От нее пахло вином, ладаном и французским парфюмом. Похоже, выпила она немало.

– Панфилов, а я тебя сразу узнала, – с шальной искоркой в пьяных глазах сказала она. – Смотрю, на балконе стоишь. Важный такой, в форме... Ну, мужик, уровень тестостерона зашкаливает... Смотришься здорово. Прямо как генерал... А все-таки ты всего лишь капитан...

– Что тебе надо? – спросил он достаточно грубо для того, чтобы она почувствовала его немилость к собственной персоне.

– Ну вот, что и требовалось доказать! – с каким-то непонятным торжеством улыбнулась она.

– Что доказать?

– Твою грубость... Еще Алка мне говорила, что ты грубый... Мужлан...

– Ты много выпила.

– Ну и что? – оскорбленно поморщилась Нонна. – У меня сестра умерла...

– Погибла.

– Не важно... Хотя нет, важно... Она самоубийством жизнь покончила...

– Глупости. Ее убили.

– Да, я в курсе. Но люди думают, что самоубийство было. Священник даже отпевать ее отказывался. Пришлось доказывать, что ее убили...

– Кто доказывал?

– Ну, я доказывала. Я же сестра...

– И как ты доказала?

– Да очень просто. К Костромскому ходила. Он с отцом Василием поговорил, тот согласился, но, я так поняла, сквозь зубы... А люди думают, что Алла сама с собой покончила...

– А Ярослав что говорит?

– Ну, он со мной согласен. Не могла, говорит, такая красивая баба застрелиться... Слушай, это что, допрос?

– Нет, – качнул головой Панфилов.

– А мне кажется, что допрос.

– Ну, кажется и кажется...

– А пытки будут?

– Будут. Домой придешь, мужа попросишь, он тебя выпорет.

– За что?

– За все хорошее.

– Злишься на меня?.. – спросила она, мысленно уносясь в далекое прошлое. – Злишься... Думаешь, я тебя тогда подставить хотела. Просто нравился ты мне очень...

– Просто сбила меня с толку.

– Обидно было, все страсти вокруг Насти кипели. А я как бы на обочине... И сейчас вокруг нее закипает... Я же знаю, что происходит. Снова за Настей бегаешь. За мужем ее охотишься... В тюрьму его упечь хочешь. За то, что он сестру мою убил... А не убивал он.

– А кто убил?

– Кто-кто, дед Пихто... Не знаю я... Но точно не Антон.

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда. Он, конечно, не ангел. И подленький, скажу тебе честно. Но убить он не мог...

– А кто мог?

– Слушай, если это допрос, то давай, пытай меня. Я не против... Плетки у меня нет, а наручники у тебя должны быть...

– Что, весело? – Панфилов осуждающе глянул на собеседницу. – Ты же сестру сегодня похоронила, а такую чушь несешь...

– Это не чушь. Это истерика... В этом доме есть выпить?

– Нет.

– Ты откуда знаешь?

– Знаю.

– Слушай, что ты вообще здесь делаешь?

– Хожу, смотрю.

– За нашим домом следишь?

– За чьим домом?

– За нашим.

– Разве он ваш? Насколько я знаю, его Максютов строил. Ему с Аллой дом принадлежал, а не тебе с ней...

– Ну я-то считаю его своим, – замялась Нонна.

– Ты его считаешь своим, а я тебя ни разу здесь не видел. Только сегодня...

– Ну, мы с Аллой по телефону общались... Слушай, а чего ты ко мне пристал? Думаешь, это я ее застрелила?.. Да чтобы я родную сестру!..

Нонна была в таком состоянии, что Панфилов бы не очень удивился, если бы она вдруг стала рвать рубаху на груди. Вместе с бюстгальтером. Но этого не произошло.

– Тебе надо успокоиться.

– Так успокой меня, капитан! – сбавляя обороты, с кокетством хищной львицы потребовала она.

– Сейчас валерьянки накапаю.

Он знал, что на кухне есть аптечка. Там должно было быть успокаивающее.

– Ну ты шутник, Панфилов! – истерично хохотнула Нонна. – Какая, к черту, валерьянка, о чем ты?.. Мне секс нужен... Грубый животный секс, грубое ты животное!.. Я сестру потеряла, стресс у меня сильный, ты должен помочь мне...

Состояние сильного душевного волнения перешло в стадию депрессивной невменяемости.

Панфилов отвесил ей не сильную, но хлесткую пощечину.

– Это тебе секс.

Вторая оплеуха закончила начатое.

– Это тебе грубое животное.

Нонна пришла в себя. Какое-то время тупо смотрела на него в сумеречном озарении. Затем, накрыв ладонями пылающие щеки, села на краешек нового, густо пахнущего кожей кресла.

– Ты прости меня... Что-то на меня нашло...

– Я понимаю.

– Не понимаешь... Кажется, я спрашивала, что ты здесь делаешь.

– Спрашивала.

– И что ты здесь делаешь?

– Сама что думаешь?

– Выслеживаешь.

– Кого?

– Убийцу.

– Как я его могу выследить? – Панфилов кивнул в сторону осиротелого дома. – Там уже убили всех, кого можно...

– А если убийце этого мало? Если ему еще и Грецкие нужны?

Панфилов невольно поежился. Казалось бы, глупость пьяной женщины, а пробрало до глубин души.

– Ерунду не городи.

– Хорошо, если ерунда. А если нет?.. Что, за Настю беспокоишься?.. Кто за меня бы побеспокоился...

– Муж за тебя пусть беспокоится.

– Муж, – презрительно скривилась Нонна. – Он без виагры даже взгляд на меня поднять не может. Про другое вообще молчу...

– Ну, Грецкий тебя утешает...

– Когда это было... Слушай, ты это откуда знаешь? – встрепенулась Нонна.

– Что знаю?

– Ничего, – спохватившись, мотнула она головой.

– А если хорошо подумать?.. Ведь было же...

– Не твое дело.

– А он с Аллой закрутил.

– Не знаю.

– Да нет, знаешь ты все...

Алла была натурой страстной и распутной. Нонна ничуть не лучше, если не похлеще. Грецкий мог крутить сначала со старшей сестрой, затем переключиться на младшую, помоложе и посвежей. Нонна могла приревновать Антона...

– Что ты на меня взъелся? – возмущенно возопила она.

– Это от большой любви... Ты в Москве где живешь?

– Какая разница?

– Если нет разницы, тогда скажи, – настаивал Панфилов.

– Может, тебе еще паспорт показать?

– Покажи.

– Ага, счас!.. На Краснопрудной я живу, в районе Третьего кольца... Очень удобно, до работы вроде бы и не близко, но по одной линии, ну, если на машине. Сам понимаешь, на метро я не езжу...

– Куда не ездишь?

– На работу.

– А работаешь где?

– Бизнес у меня. Гостиничный. Муж в свое время несколько этажей в «Абэвэгэдэйке» выкупил...

– Где?

– Объясняю. Для тех, кто в танке. Гостиничный комплекс так называется, «Измайлово». Потому что корпуса там «Альфа», «Бета», «Вега», «Гамма», абэвэгэ...

– Измайловский гостиничный комплекс.

– Можно и так сказать... Своя гостиница там у нас. Я ею занимаюсь.

– И в интернет-кафе ходишь.

– В какое интернет-кафе? – спала с лица Нонна.

– С сестрой, говоришь, по телефону общаешься? – основательно насел на нее Панфилов.

– Да. А что?

– И давно ты у нее в последний раз была, до ее смерти?

– Ну, не очень... Недели за три до того...

– А я тебя раньше видел. Знаешь, когда? За два дня до того, как Настя видеозапись получила...

– Какую видеозапись? – побледнела она.

– Там Грецкий с твоей сестрой барахтался. Ты эту запись потом через интернет-кафе Насте на электронную почту сбросила...

– Ты в своем уме? – дрожащим голосом спросила Нонна.

– В своем... И ты правильно все сделала...

Панфилов знал, как окончательно сбить ее с толку.

– Исправила свою старую оплошность, – продолжал он.

– Какую оплошность?

– Знаешь, какую. Когда в постель со мной легла... Тогда ты Грецкому на руку сыграла. Теперь мне... Или ты думаешь, меня радует, что Настя живет с Антоном?

– Нет, не радует...

– Вот и спасибо тебе за то, что с записью подсобила.

– Пожалуйста...

– Теперь вопрос, зачем ты это сделала?

– Для тебя...

– А здесь ты врешь. Не думала ты обо мне. Как насолить Грецкому, думала...

– И это...

– Впрочем, не важно, зачем ты это сделала. Важно, что за этим последовало.

– Что?

– Убийство твоей сестры... Преступник не оставил после себя следов взлома. Судя по всему, он проник в дом по доброй воле хозяйки... Не известно, когда он это сделал. Может, днем, накануне убийства. Может, ночью...

– Если ночью, то это не я.

– У тебя есть алиби?

– Я что, должна оправдываться?

– Если я игрушечный мент, то нет. Если настоящий, то да...

– Ты настоящий.

– Тогда оправдывайся.

– Дома я той ночью была.

– С мужем?

– Да... То есть нет... – Нонна смотрела на него испуганным, но совершенно трезвым взглядом.

Похоже, до нее дошло, в какую историю она влипла. И не только страх в глазах, но и досада на себя. И дернул ее черт сунуться к Панфилову в гости...

– Где муж был?

– В командировке... Симпозиум у них был. В Чехии... Ну, это так называется...

– Бабы, выпивка?

– Ну, насчет баб я точно не скажу. Но выпивка – да. Выпить он не дурак... В общем, не было его... Одна была...

– Если одна, почему бы к сестре не съездить?

– Но я не была у нее... Одна была... Но я не могла в Серебровку без машины поехать...

– Не могла, – в раздумье кивнул Панфилов.

Именно об этом он думал сейчас. Дело в том, что поселок охранялся. Вахтер-охранник у шлагбаума записывал номера всех въезжающих и выезжающих машин. Все номера были проверены, ни один из них не принадлежал гражданке Малеевой, в девичестве Рощиной... В обход контрольно-пропускного пункта в поселок можно было попасть по тропке, спускающейся с обрыва в обход последней линии домов, по дорожке из заповедного леса, а также по воде, со стороны озера. Можно, но только в пешем порядке.

– Но ты могла попасть в дом на лодке.

– На какой лодке?

– На обычной, весельной. Дом твоих родителей выходит на озеро...

– Выходит, – в растерянности согласилась Нонна. – Но меня там не было. Мама может подтвердить... Можешь пойти к ней и спросить. Правда, сейчас не время...

– Спросим, обязательно спросим...

– Скажи, ты сумасшедший? Как ты мог подумать, что я родную сестру, своими руками?

– Так же, как и камеру к ней в спальню поставила...

– Ты – идиот!

– А вот этого не надо! – набычился Панфилов.

– Извини... Но я не убивала... Не могла убить... Да и откуда у меня пистолет?..

– Пистолет в наше время не проблема...

– Может быть... Но зачем мне убивать Аллу?

– А зачем ты порнофильм с ее участием сняла?

– Ты должен знать, что такое ревность...

– Мужская ревность отличается от женской. Но месть бывает и там, и там...

– Вот видишь...

– Ты отомстила, но этого могло показаться мало...

– Извини, но ты точно не в себе. Если бы дошла до белого каления, я бы начала с Грецкого...

– С него можно начать. Но им же можно и закончить...

Панфилов вспомнил, чем только что стращала его пьяная Нонна. Убийце могло быть мало Аллы Максютовой, ему еще и Грецкие нужны... Грецкие. И Антон. И Настя. И, возможно, Агата...

– А начала ты с Павла Ивановича Максютова... – пристально глянул он на женщину.

– С кого? С Павла? Ты шутишь? Его я точно не убивала!

– Точно не убивала? А его жену, значит, не точно!

– Не придирайся к словам!

– А я вот взял и придрался, – он не сводил с нее немигающего взгляда.

– Когда это случилось, мы с мужем на Мальдивах отдыхали... Как думаешь, это алиби?

– Алиби для тебя. Но не для наемника.

– Для наемника? Хочешь сказать, я киллера наняла? Ну, ты совсем съехал... Что, лавры лейтенанта Коломбо покоя не дают? Так ты у нас целый капитан!.. Капитан – звучит гордо!.. Лет этак для двадцати пяти. А тебе сколько?

– Не гони волну, подруга. Успокойся. Выпить хочешь?

– Не отказалась бы...

Панфилов подвел ее к барной стойке в большом каминном зале, движением руки показал, что можно сесть на высокий крутящийся стул. Из бара достал флакон коньяка, ничуть не колеблясь, сорвал пробку, на два пальца наполнил бокалы.

– Ты точно свихнулся! – захлебываясь эмоциями, Нонна покрутила пальцем у виска. – Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– Сколько?

– Это же «Л’Арт де Мартель»! И флакон особый. Знаешь, их сколько всего в мире? Тысяча девятьсот девяносто семь. В девяносто седьмом году изготовили, для куража. Двести тысяч за флакон!.. Да хозяин тебя убьет, когда узнает?

– Какой хозяин?

– Этого дома!

– Не убьет... Меня сейчас только ты убить можешь, – усмехнулся Панфилов.

– За что?

– За то, что я тебя на чистую воду вывел...

– Не убивала я сестру...

– Неправда.

– Правда!.. И вообще, хватит изображать из себя крутого! Надоело!

– А разве я не крутой?

– Крутой... Ведешь себя в чужом доме, как хозяин. Коньяк чужой жрешь...

– Может, ты меня к себе домой пригласишь?

– Чего?

– Сестра твоя приглашала. Хотела, чтобы я комнату в ее доме снял...

– Этого она мне не говорила.

– А то, что я дом ее собирался купить?

– Это говорила! – язвительно хихикнула Нонна.

– А что здесь смешного?

– То, что кишка у тебя тонка.

– Был бы я миллионером, я бы купил ее дом.

– Но ты же не миллионер.

– Нет. Поэтому я купил этот дом. Он лучше. И здесь никого не убивали... К тому же я выполнил предсмертную волю твоей сестры. Она предлагала мне купить этот дом. За полтора миллиона. Правда, хозяева запросили два с половиной... Но я же не миллионер...

– Не миллионер.

– Я миллиардер. Поэтому я торговаться не стал...

– Кто ты? – готовая расхохотаться, спросила Нонна.

– Миллиардер.

– Фантазер ты... И то, что я Аллу убила, тоже нафантазировал...

– А это тогда что?

Панфилов бросил на стойку папку. Свидетельства о регистрации дома и земли в его собственность – все на его имя.

– Ничего не понимаю...

– Пей коньяк. И не бойся, никто тебя не поругает, – надменно усмехнулся он. – У меня такого добра целая коробка...

– Но ты же капитан милиции...

– Да, я капитан милиции.

– И миллиардер.

– Долларовый.

– Я тебе не верю.

– И не надо.

– И на чем ты миллиард сделал?

– Первый – на природных ресурсах. Затем – высокие технологии. Основной бизнес у меня за границей. Хотя и здесь кое-что есть...

– Тогда почему ты капитан? – спросила Нонна и залпом выпила коньяк из своего бокала.

– Вкусно?

– Спрашиваешь.

– Хотела бы пить такой коньяк каждый день?

– А ты что, предлагаешь?

– Я не предлагаю, я спрашиваю.

– Хотела бы. И не только коньяк...

– Ты на Мальдивах с мужем отдыхала. А у меня там свой остров. Дворец, огромная яхта... Интересно?

– Очень.

– Мне тоже так казалось. Но потом я понял, что это все пустое... Не так уж это и хорошо, когда ты можешь позволить себе все. Плохо, когда ты всего достиг, когда не к чему стремиться... Это дорогой коньяк можно пить каждый день, и не надоест. Потому что алкоголь – это болезнь. И богатство – такая же болезнь, к нему стремишься, к нему привыкаешь, без него жизнь не жизнь, но на трезвую голову от него тошнит. Все так же, как при алкоголизме, тошнит, а все равно пьешь, потому что не можешь без этого... Коньяк можно пить без меры, но, став алкоголиком, ты теряешь к нему вкус. И с богатством так же. Пока еще не можешь всего себе позволить, стремишься к большему, тянешься за чем-то интересным, престижным. Но беда, когда наступает пресыщение... Я помню свою первую машину, «Ладу» самую обычную купил. Радости было – не передать. А когда яхту за сто миллионов покупал, такой радости уже не было... Все приедается, пропадает острота ощущений. И гордость богача – это как огромная надувшаяся гора. Высоко, но под ногами, под резиновой оболочкой – пустота. А если точней, то ничего... Но глупо отказываться от того, что ты заработал своим горбом. Да что там горбом, ценой своей жизни. В меня и стреляли, и взорвать меня пытались... Я не идиот, чтобы отказываться от своего состояния. Просто время от времени нужно спускать пар из своего воздушного шара. Кто-то закапывает себя в землю, чтобы затем «чудесным» для себя образом воскреснуть. Кто-то бомжует в подземных переходах, чтобы затем, примерно таким же образом, подняться. Я знаю одного человека, который ловит кайф, когда ворует из супермаркета. Денег полным-полно, а ему в радость украсть какую-нибудь дешевую шоколадку...

Панфилов замолчал, отдыхая от собственной тирады.

– Я тоже знаю такого человека, – спустя какое-то время сказала Нонна. – Витя Лосев, сосед наш...

Марк Илларионович нахмурил было брови, чтобы выразить свое недовольство. Но имя Лосева разгладило морщины на его лбу.

– Витя Лосев? Ты его знаешь?

– Ну да. Он же наш, местный... То есть сам он из Москвы, но на лето в Серебровку приезжал, к бабушке... Кстати, она по соседству с Грецкими жила... Правда, он воровал еще до того, как миллионером стать. Мы с ним одно время гуляли. Облом, помню, был. В девяносто втором это было или в девяносто третьем. Не важно. В общем, в универсам зашли, вина купили, колбаски, фруктов. А тут охрана – молодой человек, что там у вас под курткой? Проверили, а там две чекушки водки. Я тогда чуть со стыда не сгорела...

– И что, посадили его?

– Нет. Не нашлось на него мента-миллионера, ну как ты, чтобы чисто из прикола служил. Ты бы деньги с него не взял, а те взяли. Он уже тогда зарабатывал прилично. Короче, замяли дело... Кто-то ворует для прикола. А кто-то по этому же делу преступников ловит. Это я про тебя...

– Прикол не прикол, но я здесь.

– Типа отпуск?

– Угадала... Планировал отпуск надолго, а поработать хотел недельку-другую. Молодость вспомнить, все такое...

– С Настей поразвлечься?

– Не угадала. Настя – это серьезно. Серьезней не бывает... Я же думал, что она умерла. Мать ее сказала, что она таблетками отравилась и умерла...

– Да, было такое. Отравилась она таблетками. Но не умирала. А Екатерина Михайловна такая, спала и видела, чтобы Настю замуж за Грецкого отдать... И не прогадала. Он мужик серьезный, деньги хорошие поднимает...

– Из-за меня Настя отравилась. Но ты и в том виновата. Или нет?

Нонна снова захмелела. Взгляд осоловел, замаслился, губки затрепетали, язычок затяжелел. И ясности в сознании поубавилось.

– А что я? Антон сказал, я и сделала...

– Значит, все-таки Антон.

– Ну да... Он же Настю крепко любил... И сейчас любит... А то, что изменяет, так это потому, что Настька редко ему дает... Не любит она его. Любить себя позволяет, а сама не любит... Тебя, может, до сих пор любит...

– Любит. А простить не может.

– Чего?

– Из-за того случая...

– А-а...

– Ты думаешь, я к чему разговор веду. Все равно мне, кто Максютовых убил. Не мое это дело. Мне Настя нужна... А ты, я так понимаю, не признавалась ей в том, что нарочно меня подставила.

– Нет.

– Может, сейчас сознаешься?

– А что мне за это будет? – кокетливо улыбнулась Нонна.

– Что будет? Отстану я от тебя...

Панфилов хитрил, когда говорил, что ему все равно, кто убил Максютовых. Кем бы он ни был, его ментовская сущность была второй оболочкой его души. Он мог говорить все, что угодно, но ему очень хотелось найти убийцу. Во-первых, профессиональная гордость. А во-вторых, эта сволочь могла угрожать и Насте. Пока что лишь чисто теоретически, но все же...

Он всерьез подозревал Нонну. Логика проста – если она скомпрометировала Антона, не постеснявшись привязать к этому грязному делу свою сестру, значит, она могла ее и убить. Сначала убить, а затем подбросить гильзу во двор Грецких.

Панфилов не прочь был убить сразу двух зайцев. И перед Настей лишний раз оправдаться, и Нонну еще больше запутать.

– Странный ты какой-то. Еще не приставал ко мне, а уже отстать хочешь... Ты приставай, приставай...

– Я не в том смысле. Пусть убийством твоей сестры следователи районные занимаются, а я им про тебя ничего говорить не буду...

– Что говорить?

– Что ты к убийству причастна.

Нонна не повелась на его удочку.

– Но я не причастна...

– У тебя нет алиби, но есть мотив...

– Не убивала я Аллу, сколько раз говорить?

– Но ты же не хочешь, чтобы тобой прокуратура занялась?

– Пусть занимается. Все равно доказательств не будет...

– Ты в этом так уверена?

– Да, потому что не убивала... И хватит об этом... А к Насте я, так уж и быть, схожу... Если...

– Что, если?

– Не заставляй меня напрашиваться.

– А ты не напрашивайся.

– Ты – черствый чурбан...

Нонна налегла на коньяк. А он действовал на нее похлеще снотворного. Флакон еще не опустел, а она уже спала, облокотившись на барную стойку и положив голову на руки.

Глава четырнадцатая

Утром Панфилова разбудил легкий стук в дверь.

– Да!

В комнату вошел Левшин. Он действительно когда-то был прапорщиком, но не милиции, а федеральной службы безопасности. И сейчас он работал на безопасность, на личную. Равно как и прапорщик Захарский. Порядок в сельском поселении волновал их меньше всего. Отвечали они исключительно за охрану Марка Илларионовича. Раньше снимали комнату по соседству с домом, где он жил. Сейчас местом их обитания был особняк, который он купил.

– Там к вам пришли.

– Кто?

– Сосед. Господин Лосев, – коротко ответил Левшин.

– Что ему нужно?

– Вас хочет видеть... Похоже, он не в духе.

– Нонна Сергеевна где?

– В каминном зале. Мы ее на диван положили. Спит до сих пор...

– В каминном зале... Камера у нас там есть.

– Разумеется.

– Значит, так, проведешь Лосева в каминный зал. Скажешь, что я сейчас буду. Пусть подождет.

– Но там же Нонна Сергеевна.

– В том-то и весь смак... Хочу послушать, о чем они говорить будут. Изображение на мой экран выведи.

Панфилов оделся, но из спальни выходить не стал. Удобно устроился в кресле перед жидкокристаллической панелью, на которой в динамическом режиме изображен был каминный зал. Диван, на котором спала Нонна, рядом два кресла в том же готическом стиле.

Лосев озирался по сторонам. Левшин показал ему на кресло, но он продолжал стоять, пока не увидел Нонну. Удивился, но ничего не сказал. А когда охранник удалился, тронул ее за плечо. Она резко села, не свешивая ног на пол, протерла спросонья глаза. Удивленно вытаращилась на Лосева.

– Витя?! Ты что здесь делаешь?

– Что-что. Мой это дом, вот что!

Панфилов сам опешил от такого заявления. Надо было видеть, как изменилось лицо Нонны.

– Твой?

– Уже мой... А ты думала...

Видеокамера давала четкое изображение, Лосев был в фокусе – хорошо было видно его лицо. Недобрый взгляд, нервно вздымающиеся желваки, на тонких губах змеилась язвительная улыбка. На него неприятно было смотреть. Панфилов чувствовал к нему неприязнь. Такому банкиру он бы свои деньги не доверил.

– Он сказал, что это его дом.

– Кто, Панфилов? А бумаги он тебе показывал?..

– Показывал.

– Через принтер состряпал?

– Не знаю... Да, наверное... А я, дура, поверила... А ты зачем его к себе в дом впустил?

– Надо, значит, было...

– Он меня твоим коньяком угощал...

– Каким коньяком?

– Французским. «Л’Арт де Мартель»

– Семь тысяч долларов за бутылку, – задумавшись, кивнул Лосев.

– Вот-вот, а он этот коньяк за милую душу хлестал...

– А тебе что, жалко? – усмехнулся банкир.

– Тебе должно быть жалко.

– Жалко у пчелки... Он что, миллионер?

– Нет... Сказал, что миллиардер...

– И ты поверила?

– Сначала нет. Потом да. Он так убедительно говорил. Сказал, что пар спускать сюда приехал. Типа причуды олигархов...

– Может быть, – глядя на пальцы своих рук, кивнул Лосев.

– Что может быть?

– Ну, причуды... Я сразу понял, что он не простой мент... И дом этот купил... Мне назло...

– Он купил?

– Ну да. А ты что, поверила мне? – с неприязнью к Нонне хмыкнул он.

– Я уже не знаю, кому верить.

– Мне верь. И ему тоже... Он правда этот дом купил... Я хотел его взять, а Сурков, сука, два «лимона» выставил. Если б зеленью, а то в европейских рублях. Пока я думал, мент его за два с полтиной взял. Два с половиной миллиона долларов. Не торгуясь... Зачем он это сделал, а?

– Зачем?

– Вот я и хочу в глаза ему посмотреть. И спросить, зачем, а?

– У него же любовь. К Насте Грецкой.

– К Насте? Любовь?!.

– Ну ты что, я же тебе про него рассказывала. Он здесь лейтенантом служил, с Настей крутил... Ей тогда пятнадцать было. Оксанке столько же было, когда ты с ней...

– При чем здесь Оксанка? – вскинулся Лосев.

– Да так, вспомнила... Я ж тебя у Оксанки отбила... А Панфилова у Насти... Только с тобой дальше крутила, а с ним – облом...

– Ты? С ним крутила?

– Что, ревнуешь?

– Да пошла ты!

Банкир взял совершенно недопустимый тон. Нонна просто не могла не возмутиться.

– Сам пошел! – взвилась она.

– Крутила она с ним... – хмыкнул Лосев. – А здесь что делаешь?

– Не твое дело!

– Все, хватит... – пошел на попятную банкир. – Извини, что-то нервы не в дугу. Всю ночь вчера не спал, все про дом этот думал... Ты же знаешь, я очень хотел у воды свой дом поставить. А этот Грецкий... Максютов такой же... Слушай, я вот что хотел спросить. Кто дом продавать будет?

– Какой дом?

– Какой, какой, сестры твоей...

– А что, его продавать собираются?

– Не знаю. Потому и спрашиваю, что не знаю.

– Да нет, разговора вроде бы не было.

– А достанется он кому?

– Не знаю. Это как суд решит... Скорее всего, детям Максютова...

– Но они же не будут здесь жить?

– Не знаю... Я бы не жила. Плохой дом, плохая аура...

– Вот-вот, и я о том же... Такая аура цену на дом сбить должна...

– Ерунда.

– Почему ерунда?

– Дом риэлторы продавать будут. Неужели они расскажут покупателю, что здесь два трупа было?

– Риэлторы не расскажут. Но найдутся добрые люди, которые объяснят, какого кота им предлагают...

– И кто они – эти добрые люди? Ты, что ли?

– А хотя бы и я.

– Сам хочешь дом этот купить?

– Не знаю... Не знаю, успею ли...

Лосев замолчал, удрученно склонив голову к правому плечу. Панфилов не видел его глаз, но интуиция подсказывала, что в них смертная тоска.

Марк Илларионович решил, что пора выходить на сцену.

Банкир дернулся, увидев его. Порывисто сделал шаг, крепко сжав кулаки. Но, спохватившись, остановился, набросил на лицо располагающую к общению улыбку.

– Приветствую вас, Марк... Э-э...

– Илларионович, – с безмятежным видом подсказал ему хозяин дома.

– Марк Илларионович... Приветствую вас... Или можно просто Марк? Ну, по-соседски, так сказать...

– Можно и просто...

– И на «ты»...

– Ты брататься со мной пришел, Витя?

– Почему бы и нет?

– Откуда узнал, что мы теперь соседи?

– Так я ж этот дом хотел купить, – невольно помрачнел банкир. – А ты перекупил...

– Я не знал, что ты на этот дом претендовал.

– А что, Сурков не говорил?

– Если честно, я его и в глаза не видел. Этим домом юристы мои занимались...

– Юристы твои... Слышал я, что ты миллиардами ворочаешь?

– Может быть. А может и не быть.

– Я многих олигархов в лицо знаю. Тебя ни разу нигде не видел.

– А я не олигарх. И на власть влиять никогда не пытался. И не свечусь, как некоторые... И вообще не хочу об этом говорить.

– Понимаю.

– Вот и хорошо, что понимаешь... Извини, ко мне сейчас человек должен прийти.

Панфилову не нужно было искать повод, чтобы выставить Лосева за дверь. Он действительно ждал Костромского. И не только его. Должны были быть и другие должностные лица, из города. Правда, не сейчас, а ближе к вечеру.

– Что за человек? – непозволительно поинтересовался банкир.

– Все-то ты хочешь знать, – недобро усмехнулся Панфилов. – Заместитель мой придет, по участковой работе.

– Понял, не дурак... Если вдруг что, «ВВВ-банк» к вашим услугам...

– Хорошо, я подумаю.

– Я серьезно.

– Я тоже.

Банкир ушел. Но у Нонны не возникло желания последовать его примеру. Впрочем, Панфилов ее не торопил. Из головы не выходило имя женщины, о которой она говорила с Лосевым.

– Ольга меня интересует, – сказал он. – Горничная твоей сестры. Насколько я помню, она из Серебровки.

– Из Серебровки, – кивнула Нонна.

– А первая горничная, Оксана, она тоже из Серебровки?

– Оксана? Ну, она не первая. Хотя да, из Серебровки...

– Ты ее знаешь?

– Ну так, в общих чертах, – замялась она. – А что такое?

– И Лосев ее знает.

– Ну да, – еще больше смутилась Нонна. – Ты что, знаешь про их отношения?

– Я, конечно, мог бы сказать, что да, знаю. Но что-то нет настроения ломать комедию... Сколько ей лет было, когда Лосев любовь с ней закрутил?

– Ну вот, а говоришь, что не знаешь... Да, любовь у них была.

– А у тебя?

– С Оксаной? Нет, не было у нас любви.

– Я же тебе русским языком сказал, нет у меня настроения шутить, – сердито глянул на собеседницу Панфилов. – Я про Лосева спрашиваю.

– У меня, да, была с ним любовь... Он на год меня моложе, я уже работала, а он из армии только вернулся. Весь из себя, первый парень на деревне. У него тогда конфликт с родителями был, у бабки он тогда жил, царствие ей небесное. Здесь же в деревне с Оксанкой закрутил. Потом со мной. А когда с родителями помирился, в Москву подался. Там и кооператив свой открыл. Квартиру снимал, я к нему ездила... Думала, замуж меня возьмет, а он снова с Оксанкой сошелся... Правда, опять потом бросил... Ну, не то чтобы бросил... Она сама хвостом вильнула, парень у нее был, она его из армии ждала. Так, детская любовь. Он на побывку приехал, она его пожалела, не стала ничего про Витьку говорить... Она говорит, что не спала с ним, но Колька на всю деревню растрепал, что было у них. А потом сам узнал, что Оксанка с Лосевым любилась, так изорался весь. А как он мог не узнать, если деревня у нас, а не город. Здесь же все друг друга знают, а языки, сам должен понимать, без костей. А Витька сюда наезжал, ему рассказали... В общем, Оксанка тогда и Кольку потеряла, и Витьку. В Москву подалась, училась там вроде, вернулась с животом, дома родила. Дитя матери оставила, снова уехала. Потом опять вернулась. И опять с животом. Так в деревне и осталась. Я ее случайно встретила. Поглядела на нее, ничего, смотрится баба. Ей тогда уже под тридцать было, не молодая, но чистенькая такая, аккуратная. И симпатичная. А то, что два короеда на руках, так это не повезло бабе. Алла тогда горничную искала, я ей Оксанку и присоветовала... Потом выслушивать пришлось, когда она у нее деньги украла...

– Деньги украла... – в раздумье, механически повторил Панфилов. Чуть погодя спросил: – А Лосева она знала?

– Ну да.

– Он женат?

– Да... Но жена у него лохушка...

– Кто?

– Ну, лохушка. А то ты не понимаешь?

– Понимаю. Что с ней не так?

– Да то. У Лосева даже служанки нет, Валька сама все по дому делает... Ладно б это. Он гуляет напропалую, а она вид делает, что ничего не замечает. Банк у него в Москве, там у него и квартира, где он с бабами живет. Может неделями дома не появляться, а Валька даже не спросит, где он был. Скажет ей, что в командировке был, она и верит. То командировка, то аврал, то инопланетяне за кредитом прилетали. Всему верит... Он ее в страхе воспитал, пугал, что бросит, если слушаться не будет. А он может бросить, совести у него хватит... Вернее, совести у него совсем нет. Но, парадокс, на все хватает...

– Гуляет, говоришь, напропалую? А с Оксаной тоже гулял?

– Это вряд ли. У него Москва есть, чтобы гулять... Да и где бы он с ней встречался?

– Может, к Максютовым в гости ходил.

– К Максютовым?.. Он Пашу терпеть не мог. Но да, в гости к нему ходил. И к Грецким тоже ходил... Улыбается, а у самого камень за пазухой...

– Камень?

– Ну, так говорится.

– Я не иностранец, можешь не объяснять... Если за пазухой камень, то рано или поздно он полетит в чей-то огород, кому-то на голову...

– Это ты к чему? К тому, что Максютов погиб? – догадалась Нонна. – Так зачем Лосеву его убивать? Весь сыр-бор из-за каких-то двадцати соток...

– Бывает, что из-за двадцати квадратных метров люди гибнут.

– Но это когда спорят из-за клочка земли. А здесь же спора нет, здесь все давно распределено и утрясено...

– А неприязнь осталась...

– Неприязнь. У Лосева с Грецким давняя неприязнь. Они же соседствовали. Дома впритык стояли. Им бы дружить, так нет, враждовали. Антон же местный, а Лосев как бы дачник... Дрались иногда... Но сейчас вроде ничего. Хотя да, Лосев претендовал на его участок у озера. Не успел... Но не стал бы он убивать людей из-за клочка земли...

– Никто и не говорит, что он убивал, – кивнул Панфилов.

Он и сам не воспринимал всерьез собственную спонтанную версию. Не нравился ему Лосев, но это же не значило, что убийство Максютовых – его рук дело. Глупо это слишком. Если не сказать, что смешно...

– Вот и я говорю, Лосев здесь ни при чем, – сказала Нонна.

– Ни при чем, – согласился Панфилов. – К тебе претензий больше, чем к нему...

– Хочешь сказать, что я убила сестру? – вскинулась она.

– Хочу сказать, что на тебя думаю больше, чем на него...

– Думай. И проверяй. К родителям моим сходи, спроси, была ли я у них в ночь убийства. И в гараж сходи, под моей московской квартирой, сторож там, он скажет, брала я машину или нет. И охранник на контрольно-пропускном пункте...

– Сам ходить никуда не буду, но проверю, – кивнул Марк Илларионович.

– Ах да, совсем забыла, ты же у нас миллионер, – не без ехидства, но с определенной долей уважения во взгляде сказала она.

– И что?

– Так ты миллионер?

– Допустим.

– Вчера ты говорил, что миллиардер.

Это была небольшая провокация с ее стороны.

– Мало ли что я говорил.

– Про яхту говорил, про остров в океане.

– Разве?

– Говорил... Ты говорил, а я не верю.

– Твое право.

– Если ты миллиардер, у тебя самолет свой должен быть.

– И что с того?

– Давай на Мальдивы с тобой слетаем. На выходные.

– А сегодня выходной?

– Суббота. Ты думаешь, почему я никуда не спешу?

– И Лосев тоже дома...

– Кто о чем, а вшивый о бане... Кстати, баня у тебя на острове есть?

– Есть. Баня есть, а острова нет...

– А яхта?

– И яхты нет.

– Дома этого тоже нет.

– Дом есть.

– Может, банный день устроим?

– Как раз об этом и думал, – кивнул Панфилов.

При доме была баня – большая, из оцилиндрованного бревна, с мансардой, восемьдесят квадратов общей площади. Просторная, но жаркая парилка, бассейн с подогревом, трапезная, массажная, мансарда отведена под бильярдную. Есть, где посидеть с мужиками, пивка попить, шары по сукну покатать...

– Так в чем же дело? – кокетливо повела бровью Нонна.

– В том, что праздник будет без тебя.

– Почему?

– Не задавай глупых вопросов, не получишь глупых ответов... Тебе уже домой пора.

– А разве ты меня не арестуешь? – с кислой обиженной миной на лице улыбнулась она.

– Нет.

– Но ты же меня в убийстве обвиняешь.

– Обвинения следователь предъявляет. А я всего лишь участковый уполномоченный. К тому же у меня сегодня выходной день...

– У меня тоже.

– Рад за тебя... Тебе уже пора.

– А если я скроюсь от правосудия? За границу, например, укачу...

– Не укатишь. Траур у тебя, по сестре.

– Это мое личное дело.

– Кто знает, кто знает...

– Следить за мной будешь?

– Много будешь знать, скоро состаришься...

– Я и так уже не молодая...

– Тем более.

– Что, не молодая? – возмутилась Нонна.

– Ну ты же сама сказала, – усмехнулся Панфилов.

– Не молодая... Сама знаю, что не молодая. А ты мог бы и польстить...

– Ты очень молодая, – не без глумления в пафосной интонации протянул он.

– Сволочь ты, Панфилов... Ну да, ты же у нас миллиардер, тебе молоденьких девочек подавай. Таких, как Агата...

– При чем здесь Агата? – хищно сощурился Марк Илларионович.

– А при том, что ты на нее глаз положил...

– Если ты сейчас не уйдешь, тебя выведут.

– Прогоняешь, да?.. Так знай, не один ты такой. Лосев тоже глаз на нее положил...

– Что?! – изумился он.

– Да, да, ему Агата очень нравится...

– Ты откуда знаешь?

– Знаю!

– Откуда?

– Не скажу...

Панфилов решил, что Нонна нарочно мутит воду, чтобы заинтриговать его, чтобы он не гнал ее от себя.

– И не надо... Тебе уже пора.

Нонна угнетенно вздохнула и стала собираться. Не хотела она уходить, но ему не было никакого дела до ее желаний.

Глава пятнадцатая

Яхта сама создала волну, сама же на ней и качнулась. Маленький по океанским меркам катер: длина метров семь-восемь, водоизмещение тонны полторы. Премиум-класс, пять-шесть спальных мест. Открытая капитанская рубка, широкая белоснежная палуба с ограждением из нержавеющей стали. Удачный вариант для не самого большого в мире озера.

Плохо, что хозяин яхты вел себя не очень прилично. На палубе три шезлонга, на одном спортивного сложения парень в шортах, справа и слева от него две живые женские модели, все трое с полностью голым торсом. У парня грудь прикрыта густым волосяным покровом, что само по себе не очень приятно для созерцания, а у девушек их силиконовые цацки открыты полностью. И это при том, что до берега всего ничего, метров двадцать пять – тридцать. Ясный жаркий день, жители элитного поселка на своих частных пляжах.

Панфилова не очень смущало это зрелище. Ему и самому приходилось катать на яхте роскошных фотомоделей, видел, как они загорают топлесс, как раздеваются до полного «ню». И не только видел... Но ему не нравилось, что голых девок могла видеть Агата. Жаркий солнечный день также выманил ее из дома на берег озера. Вода еще прохладная, она не купается, но стоит на пристани в закрытом купальнике. И тоже смотрит на яхту, на клоуна с шерстяной грудью, на обнаженных красоток. Может, она и современная девушка, но в любом случае такое безобразие развращает ее.

Марк Илларионович думал недолго. Поймал взгляд шерстяного и выставил ему на обозрение вытянутый вверх средний палец. Парень набыченно вскочил с места, грозно махнул рукой в сторону Панфилова, показывая на него наголо бритому амбалу за рулем. Тот все понял, направил свой катер к пристани, к которой уже бежали Левшин и Захарский.

Даже вдвоем его парни не выглядели так внушительно, как амбал в капитанской рубке. Но это ничуть их не смутило. Они легко вскочили на борт подошедшей яхты. Ее хозяин даже не успел понять, что произошло. Амбала аккуратно уложили на пол открытой рубки. Со стороны могло показаться, что он лег туда по своей воле. Лег и больше не поднимался.

Шерстяного бить не стали. Левшин быстро, но вразумительно объяснил ему, в чем он не прав, и вместе со своим напарником вернулся на берег. А яхта легла на обратный курс.

Теперь можно было и ополоснуться. Панфилов попробовал рукой воду, собрался с духом и решительно нырнул с головой.

Вынырнул и увидел, что Агата тоже уже в воде. На лице судорожно-застывшая улыбка, вокруг плотно сдвинутых губ, как ему показалось, синева. Она плыла к нему, явно жалея о том, что совершила столь глупый геройский поступок. А путь у нее не близкий, метров тридцать-сорок...

Панфилов махнул ей рукой, что нужно плыть назад, но Агата его не послушалась. И продолжала плыть.

Вода была настолько холодная, что ему самому захотелось на берег. Но уже было ясно, что Агата не успокоится, пока не доплывет до него. Словом, ему ничего не оставалось делать, как усердно мерять руками сажени ей навстречу.

Он плыл быстрей, поэтому встреча произошла в территориальных водах семейства Грецких.

– Ты сумасшедшая, – кивком головы он показал, что нужно срочно выбираться на берег.

– Здравствуйте, Марк Илларионович!

Похоже, Агата пыталась уязвить его. Ведь он не поздоровался с ней при встрече, разговор начал с упрека. Но приветствие она едва выговорила: зуб на зуб от холода не попадал. Казалось, дублируя слова, она выбивала ими морзянку.

– К берегу давай, к берегу!

– Рано еще...

– На тот свет еще рано, – кивнул он.

Пришлось брать ее за руку, тянуть на себя. Только тогда она поплыла к берегу.

Пляж у Грецких был доведен до ума. Морской песок, лежаки. Пристань с гаражом для лодки. Все как у людей, не должно было им быть стыдно перед соседями. И дом огорожен со стороны озера – не видно с берега, что происходит во дворе. Аналогично и в обратном направлении. Панфилов надеялся, что Настя не видела, как он схватил лежащее на песке банное полотенце и со всей силы стал натирать им замерзшую, покрывшуюся гусиной кожей Агату. А она стояла с закрытыми глазами, пошатываясь под порывами его сильных настойчивых движений. И, как ему казалось, млела от удовольствия.

– А теперь домой, быстро! – сказал он.

– Зачем? – не соглашаясь, мотнула она головой. – Здесь такое солнце!

– Солнце солнцем, а сама дрожишь как цуцик!

– Может, и дрожу, – усмехнулась она. – Но право имею. Хочу – иду домой, не хочу – не иду. И никто меня не заставит...

– Мне маму твою позвать?

– Не надо... Все, уже не дрожу. Согрелась.

Для убедительности она сбросила с плеч мокрое полотенце. Шальная улыбка, провоцирующий взгляд.

Агата знала, что красива. И что фигурка у нее не по-детски развита, тоже догадывалась. Она была уверена в том, что производит впечатление на Панфилова. И вела себя как юная фотомодель перед фотографом, от которого зависело, какого качества будет у нее портфолио, как сложится ее дальнейшая карьера.

– Ну, тогда до встречи!

Марк Илларионович тоже знал, что для сорокалетнего мужчины он выглядит более чем. Жирок на теле, конечно, есть, но тонус кожи еще вполне, обвислостей пока не наблюдалось, мышцы такие же тугие, как прежде. Он вполне мог перемахнуть через двухметровый забор, сваренный из труб и обтянутый сеткой-рабицей. Перемахнуть через него и оказаться на своем пляже.

– Не уходи! – чуть ли не умоляюще посмотрела на него Агата.

– Мне уже пора.

– А ты знаешь, кто там на яхте был? – загадочно улыбнулась она.

Было видно, что Агата пытается заинтриговать его.

– Кто?

– Мужик один.

– Вообще-то там их было два...

– Но хозяин яхты один. Его Альберт зовут. Он наполовину русский, наполовину армянин...

– Ты откуда знаешь?

– Знаю... Он, между прочим, влюблен в меня.

– Сама придумала?

– Нет! – Агата возмущенно расширила глаза. – Он сам мне сказал...

– Где он живет?

– Поселок здесь коттеджный недалеко... Такой же, как у нас, только в Кроловке... Я на лодке с мамой каталась, а он к нам на яхте подплыл. Сказал, что мама очень красивая. А про меня сказал, что я еще лучше. Сказал, что жениться на мне хочет...

– Так почему не женился?

– Как почему? – задыхаясь от возмущения, воскликнула Агата. – Я не хочу!..

– Да и рано тебе замуж.

– Не рано! Захочу – рано, не захочу – не рано... Или наоборот, захочу – не рано!

– Какая разница, как сказать?

– Вот именно, не важно, как сказать. Главное, смысл.

– А смысл в том, что Альберт твой ведет себя очень плохо.

– Да он нарочно рисуется, показывает, что ему и без меня хорошо... Я же сказала ему, чтобы он держался от меня подальше. Не светит ему ничего... Терпеть не могу таких придурков...

– А Лосева? – сам от себя того не ожидая, ляпнул Панфилов.

– Что Лосева? – не сразу поняла Агата.

– Я слышал, ты ему очень нравишься...

– Лосеву? А-а, Виктору Николаевичу... Да, он мне как-то сказал, что будь я постарше, он был жену бросил, чтобы жениться на мне... Сказал, что подождет...

– В шутку сказал или всерьез?

– Не знаю, как будто шутил... А тебе что? Ревнуешь? – спросила она и сама же стушевалась, опустила глаза.

– Нет, – он и сам опешил от столь остро прозвучавшего вопроса.

– Зачем тогда спрашиваешь?

– Для информации...

– А я знаю, он сегодня к Сурковым утром заходил. Ты сейчас в их доме живешь, да?

– Живу.

– Лосев к тебе заходил?

– Ко мне.

– Про меня спрашивал?

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь, что я ему нравлюсь? Нонна Сергеевна сказала?

– Нонна Сергеевна?!

– Да, она же с тобой сегодня ночевала.

– Ночевала?! – расстроился Панфилов.

– Ладно, ладно, как будто никто ничего не знает... Я знаю. Я видела, как она вчера к Сурковым приходила. Вчера пришла, сегодня ушла...

– Вчера пришла, вчера ушла. Сегодня пришла, сегодня ушла.

– Значит, она слишком поздно вчера от тебя ушла.

– Ты что, подсматривала?

– Нет, не подсматривала. Просто смотрела... Мама на тебя очень-очень обиделась, – злорадно улыбнулась Агата.

– Она что, тоже смотрела?

– Нет, я ей сказала...

– Зачем?

– А у нас нет с ней секретов... Она сказала, что ты в своем репертуаре...

– Что-что?

– В своем репертуаре. И Нонна Сергеевна такая же, как ты.

– Какая?

– Гулящая...

– И я гулящий?

– Выходит, что да... Да ты не думай, я не ревную. Ты же не станешь жениться на Нонне Сергеевне...

– Нет... И не было у нас ничего с ней. Она по делу приходила. У нее сестра погибла, я это дело веду...

– Да ты не оправдывайся. Я тебе пока что еще не жена...

Панфилов понял, что пора уносить ноги. Он повернулся к Агате спиной, но она подскочила к нему, обвила руками его шею. И в это время открылась калитка в сетчатом ограждении, на пляж ворвался стремглав Антон Грецкий.

Только глянув на него, Марк Илларионович почувствовал неладное. Отец Агаты был взбешен. Налитые кровью глаза навыкате, лицо багровое от злости, голова наклонена, как у быка, вооруженного рогами.

Панфилов надеялся, что Антон остановится. Но он с ходу ткнул его головой живот. Ярость умножала его силу, и Марк Илларионович не смог устоять на ногах – настолько мощным оказался толчок.

Грецкий не растерялся и постарался закрепить победу. Панфилов получил кулаком в нос. Боль, вкус ржавчины во рту, склизкая мокрота в глубине носоглотки. Но в принципе ничего страшного.

Антон ударил его снова, кулаком. Но Панфилов отбил его руку, направил кулак в песок. Плечом оттолкнул противника, поднялся на ноги, опережая его.

Поднимаясь, Грецкий не успел разогнуться к тому моменту, когда Марк Илларионович ударил его ногой в живот. Поднял с земли, локтем смазал по челюсти. Еще удар, удар...

Он бил Грецкого, не позволяя ему падать. Не для того, чтобы прибить, а чтобы ввести его в шоковое состояние, согнать волну бешенства. И добился этого. Антон в панике подался назад, спиной прижался к забору. Неподалеку стояли вездесущие Левшин и Захарский, но Панфилов не позволил им даже пальцем прикоснуться к своему обидчику.

– Ну чего тебе? – зло спросил он, размазывая ладонью кровь под носом.

– Что ж ты творишь, гад? – чуть не плача от бессилья, взвыл Грецкий. – Сначала Настя, теперь Агата... Когда ж ты сдохнешь!

– Не нужна мне Агата, – покачал головой Панфилов.

На этом он мог бы закончить разговор, но на сцене появилась Настя. В спортивном костюме, с мокрой головой, без косметики на лице. Бесспорно, она была красива и в таком виде, но Марку Илларионову очень не понравился ее боевой настрой. Как всклокоченная курица, она закрыла собой мужа – как будто цыпленка защищала от орла. Ей невдомек было, что тем самым она унижает Антона. Но Панфилов поймал себя на мысли, что хотел бы сейчас оказаться на месте ее мужа.

– Стой! Не подходи к нему! – немигающе, с вызовом глядя на него, потребовала она.

– Да не трогаю я его, – потрясенно мотнул головой Марк Илларионович.

– Мама, он сам! – показывая на отца, заступилась за Панфилова Агата.

– А ты замолчи, дрянь малолетняя!

Агата не смогла стерпеть обиды. Надулась, поджав губы, побежала к дому. Мать проводила ее молчаливым, сожалеющим взглядом.

Зато Грецкий не стал молчать.

– Ну откуда ты взялся, скот? – в состоянии, близком к истерике, возопил он. – Что ты в нашу жизнь лезешь!

– Заткнись, – цыкнул на него Марк Илларионович.

– А ты ему рот не затыкай! – возмущенно протянула Настя. – Он правду говорит! Свалился на нашу голову!..

Панфилову ничего не оставалось делать, как последовать примеру Агаты. Только он направился к своему дому.

– И псов своих забери! – выкрикнул ему вдогонку Грецкий.

Он ничего не сказал. И знак своим телохранителям не подал. А если бы те сами, по своему разумению, накинулись на грубияна, он бы остановил их в том случае, если бы Настя бросилась его защищать. А при ее настроении она бы так и поступила...

Панфилов ушел. А в седьмом часу вечера к нему пожаловали и полковник Сагальцев, и майор Перелесов. Чуть погодя подтянулся и капитан Костромской.

Начальник РОВД раньше всех узнал, кто такой капитан Панфилов на самом деле. Это ему позвонили из Главного управления с требованием освободить Марка Илларионовича. Он же и объяснил майору Перелесову, кто спонсировал строительство опорного пункта в Серебровке и способствовал расширению штатов селянской милиции. Костромской тоже был в курсе событий, но, как и для всех других, многое оставалось для него за кадром.

Левшин протопил баньку, подогрел воду в бассейне. Захарский накрыл стол, подготовил бильярдную. Мужская компания в сборе, можно начинать.

Панфилова еще воодушевляло чувство причастности к большому офицерско-милицейскому братству, он был совсем не прочь поговорить о насущных делах райотдела и пока что руководимого им участка. Но уже не улыбалось ему «Жигулевское» пиво с раками, к столу он подал настоящее баварское пиво элитных сортов и хрустящую гору королевских креветок. Девочек заказывать он не стал. Хватит с него того, что Настя и Агата считают его гулящим из-за Нонны.

– Прекрасная банька. Превосходный дом... Не понимаю, Марк Илларионович, и зачем вам нужно в милиции служить, – распаренный, разогретый пивным духом, сказал Перелесов.

Он пытался обращаться к Панфилову на «ты», но всякий раз срывался на «вы».

– И не надо понимать... Как майора присвоят, так и сдам дела. Юра пусть здесь командует.

– Будешь, капитан, майором, будешь, – подтвердил Сагальцев. – На днях приказ подпишут...

– А опорный пункт не разберут? – встревоженно спросил Перелесов.

– Нет, – успокоил его Панфилов. – И штаты, как были, останутся.

– Может, еще парочку таких же опорников по району поставить? – с надеждой глянул на него Сагальцев.

– Зачем парочку? Можно и больше. В сельских поселениях.

– А как насчет того, чтобы в самом городе? – осторожно и заискивающе спросил Перелесов. – Новое здание РОВД можно поставить... Или хотя бы для службы участковых. А то у нас уже штукатурка с потолка падает...

Панфилов иронично посмотрел на своего непосредственного начальника. Для того Яков Андреевич и подбивал его разыскать неведомого спонсора, чтобы обновить свой кабинет.

– Нормально все будет...

Денег у него с избытком, почему бы не помочь родной милиции. Глядишь, через годик-другой в должности начальника РОВД поработать захочется, во время очередного, так сказать, отпуска...

– Ты, говорят, все дела Костромскому сдал, – спустя какое-то время, обратившись к Панфилову, сказал Сагальцев. – Сам только Максютовыми занимаешься.

– А что, нельзя?

– Ну почему нельзя? Можно. Даже нужно. Узнать хотел, что нового по этому делу.

– Работаем.

– Не нравится мне Грецкий. Дерганный он какой-то. И эта гильза, что у него во дворе лежит... Зря судья его выпустил. Как бы не сбежал...

– Не сбежит. Я за ним присматриваю.

Панфилов не стал рассказывать о сегодняшнем инциденте с Грецким. Это его личное дело, ни к чему впутывать в него посторонних.

– Еще этот, сын Максютова, – немного подумав, сказал начальник райотдела. – Он тоже может быть замешан. И отца мог убить, и мачеху молодую. Из-за наследства...

– И с ним работают. И с сестрой покойного, – сказал Панфилов.

– С сестрой? С Нонной?

– А ты ее знаешь? – внимательно глядя на Сагальцева, спросил Марк Илларионович.

– Знаю. И видел, и Алла рассказывала... Эх, Алла, Алла. Не самых честных правил была, но все равно жаль... Может, выпьем за упокой души?

– Пивом не поминают, – качнул головой Костромской.

– Водки нет. Но есть ром, ямайский. Считай, одно и то же...

Ром понравился всем. После первой поминальной стопки была парилка, бассейн. Затем снова возлияния на крепком сороковом градусе. Ром, бильярд, разговоры... Время летело незаметно. А ночью, по темноте, прогремел вдруг взрыв.

Как будто граната разорвалась неподалеку от бани. Хлопковый грохот, звон стекол.

– Ничего себе! – растерянно пробормотал Перелесов.

Панфилов ничего не сказал. Поправив на себе простыню, бегом выскочил из бани. Сагальцев последовал за ним.

На улице было относительно спокойно. Только слышно было, как заливаются лаем встревоженные собаки. А в нескольких метрах от бани, в эпицентре взрыва, дымилась и тлела трава. Стойкий запах тротила. Левшин и Захарский, уже с оружием, окружили Панфилова, смотрят, озираются по сторонам.

– На гранату похоже, – сказал Сагальцев.

– Если точней, то на «РГД-5». Противопехотная, наступательная...

– Чего гадать? Оперативно-следственную бригаду вызывай! – потребовал начальник райотдела. Но, немного подумав, изменил решение. – Или нет, лучше телефон принеси...

Он сам позвонил в РОВД, потребовал группу и эксперта-взрывника в придачу.

Панфилова меньше всего волновало, что именно взорвалось у него во дворе. Куда больше он хотел знать, кто именно злодействовал.

Взрывное устройство сработало метрах в десяти от забора Грецких. Если это была граната, то ее могли швырнуть из окна их дома, расстояние до которого составляло не больше пятнадцати метров.

Еще гранату могли швырнуть из-за забора, отделявшего территорию его дома от дорожки, тянувшейся вдоль поселка по берегу озера. Но Панфилов думал сейчас только об Антоне Грецком. Похоже, мужик окончательно слетел с катушек.

Панфилов быстро оделся и направился к дому Грецких. Он не церемонился, перемахнул прямо через забор. Этим допустил большую ошибку: не принял в расчет собаку, которую хозяева соседнего дома спустили на ночь с цепи. Мощный испанский мастиф стремительно приближался к нему. Не было предупреждающего лая, только решительное угрожающее рычание.

Пес приблизился к Панфилову на расстояние последнего прыжка, оттолкнулся от земли, взмыл вверх. И в это время раздался выстрел. Захарский не подвел, успел выстрелить вовремя и предельно точно.

На переправе трупы не считают. Не обращая внимания на убитую собаку, Панфилов взбежал на крыльцо. Хотел стучать в дверь, но она открылась сама. На пороге появилась встревоженная Настя. Халат поверх ночной рубашки, растрепанные волосы.

– Что здесь происходит? Кто стрелял?

– Спроси лучше, кто гранату бросил... Муж твой где?

– Спит.

– Стрельба, взрывы, а он спит?

– Проснулся уже...

– Сейчас посмотрим!

С Антоном он встретился на втором этаже. Тот выходил из комнаты, которая окнами как раз выходила на дом Панфилова. Из нее-то и можно было метнуть гранату.

Насколько знал Марк Илларионович, это был рабочий кабинет хозяина дома, но никак не спальня. И то, что у Грецкого был заспанный вид, не могло сбить его с толку.

Панфилов схватил его за грудки, сильно тряхнул.

– Ну и зачем ты это сделал?

– Что сделал? – непонимающе смотрел на него Антон.

– Гранату зачем во двор ко мне бросил?

– Гранату?!. Какую гранату?

– А ты ничего не слышал?

– Да, взорвалось что-то. Но я думал, что это гром...

– Гром от взрыва отличить не можешь?

– Так я спал... А стрелял кто?

– Ты мне ваньку здесь не валяй! Гранату из твоего окна бросили!

Панфилов силой втащил его в комнату, показал на подозрительное, с его точки зрения, окно.

Шторы аккуратно задвинуты, само окно закрыто. Но глупо было надеяться, что окно будет распахнуто настежь, а предохранительная чека лежать на подоконнике.

– Кольцо от гранаты где?

– Какое кольцо? Что ты несешь?

Грецкий смотрел на него широко выпученными от страха глазами. Кажется, он уже понимал, что произошло. Но, похоже, никак не мог соотнести себя с чрезвычайным происшествием.

Панфилов осмотрел комнату. Диван разобран, смятое белье, одна подушка.

Немного подумав, Марк Илларионович сунул руку в карман его халата. Но предохранительной чеки там не нашел. Кроме оберток от шоколадных конфет, там ничего не было. Сладкоежка чертов...

– Я спрашиваю, куда ты колечко дел?

– Какое колечко?

– Обручальное колечко. Которое с тюрьмой тебя обручит... Ты гранату мне во двор бросил. Все успокоиться не можешь, да?

– Не было у меня гранаты. И быть не могло! Сам ее бросил! Чтобы на меня свалить! – разошелся Грецкий.

– Не кидал я гранату. Свидетели у меня есть. Много свидетелей. А у тебя свидетелей нет...

– Есть свидетели, – сказала стоявшая в дверях Настя. – Я с ним была, когда граната взорвалась...

– Ты спала, когда это случилось, – недовольно глянул на нее Панфилов.

– Спала. С ним и спала...

– Разве здесь ваша спальня?

– Нет, но в нашей спальне комары...

– Умней ничего придумать не могла? Пошли!

Настя позволила увлечь себя в собственную спальню. Кровать широкая. Постель разобрана, но подушка в единственном числе.

– И здесь одна подушка, и там. А говоришь, вместе спали.

– Я здесь легла, а потом к нему перешла, – пряча глаза, сказала Настя. – Нам и одной подушки хватило...

– Тогда почему здесь сразу не легли?

– Поссорились... Потом помирились...

– Поссорились... Врешь ты все. Этого выгораживаешь...

– Он не этот, он мой муж...

– Извини, но на этот раз я вряд ли чем-то смогу ему помочь. И тебе тоже.

Панфилов вышел во двор и увидел Агату. Он сидела прямо на земле, обняв за шею труп убитой собаки. Плакала навзрыд. Рядом стоял Захарский с опущенной головой и что-то виновато ей говорил...

Для полного «счастья» Панфилову не хватало только того, чтобы Агата набросилась на него с обвинениями, а может, и с кулаками. Ведь он перепрыгнул через забор – из-за него погиб сторожевой пес. Стараясь не привлекать к себе внимания, он вышел из освещенной зоны и скрылся в темноте.

Глава шестнадцатая

Оперативно-следственная бригада работала всю ночь. К утру на садовом участке Грецких была найдена предохранительная чека от гранаты «РГД-5». Именно такая граната и взорвалась во дворе Панфилова.

– Я же говорил, что это «эргэдэшка», – возбужденно сказал Костромской.

Как и Марк Илларионович, он не спал всю ночь. Но, в отличие от него, все это время работал, не покладая рук. Панфилов и сам был не прочь заняться делом, но ему не хотелось ловить на себе осуждающие взгляды Насти, выслушивать упреки со стороны Агаты. Поэтому всю ночь он провел в своем доме, за бутылкой рома. Пил понемногу, для бодрости духа. Пьяным себя не ощущал, но и бодрости тоже не было. Он чувствовал себя разбитым и подавленным. И даже новость, которую принес Костромской, ничуть не обрадовала его.

– Грецкому теперь не отвертеться. Предохранительная чека привязывает его к взрыву... Спасибо!..

Костромской поблагодарил Левшина, который подал ему на тарелке яичницу с ветчиной. Холодное пиво уже на столе. На дворе воскресенье. Обстановка могла показаться расслабляющей, если бы дело о взрыве не держало за горло.

– Одно непонятно, – продолжал Юра. – Почему вы, Марк Илларионович, решили, что это Грецкий гранату к вам во двор бросил?

– Ты меня в чем-то подозреваешь? – нахмурился Панфилов.

– Нет, просто спрашиваю... Да и в чем я могу вас подозревать? Вы же с нами были, когда граната взорвалась...

– Был. А если бы не был?

– Все равно не стал бы на вас думать. Какой вам резон гранату на своем участке взрывать?

– А чтобы Грецкого подставить. Ты же знаешь, что я его жену люблю, – Панфилов в упор смотрел на Костромского.

Тот не выдержал его взгляд, отвел глаза в сторону.

– Знаю.

– И он знает... Еще он думает, что я его дочь совращаю...

– Это правда?

– А ты веришь? Думаешь, если при деньгах, то и тормозов никаких нет...

– Нет, я думаю, что Агата на мать в молодости очень похожа. Очень красивая девушка...

– Если ей верить, мужики стаями вокруг нее вьются.

– А вы верите?

– Скажем так, в это нетрудно поверить...

– Значит, Грецкий думает, что вы дочь его совращаете.

– Не только думает. Он и меры предпринимает.

– Какие?

– С кулаками на меня вчера набросился... Я потому и подумал, что это он с гранатой мне удружил.

– Ясно... Мы проверяли, от окна, откуда он мог бросить гранату, до места падения – двадцать четыре метра. Не так уж много. И до места, куда предохранительная чека упала, всего шестнадцать метров... Окно большое, высокое, распахивается настежь, места, чтобы размахнуться, в комнате хватает. Теоретически Грецкий мог метнуть гранату на двадцать четыре метра, а потом и чеку выбросить...

– Теоретически. А практически? Есть какие-то сомнения?

– Да нет, – пожал плечами Костромской. – Грецкий говорит, что не открывал он окно и шторы не раздвигал. Мы смотрели. Окно недавно открывалось, и шторы раздвигались. Он сказал, что это утром было, чтобы комнату проветрить...

– Еще что он говорит?

– Что не могло у него гранаты быть.

– Ну, это не аргумент.

– Не аргумент... На обыск он кивает. Дескать, обыск у него недавно был, а гранату не обнаружили...

– Он в Москву после обыска ездил, мог сто гранат привезти...

– Логично... Еще жена говорит, что она с ним была, когда граната взорвалась. Дескать, не бросал...

– Я же тебе говорил, что у них у каждого своя постель была, по одной подушке...

– Говорили. Поэтому мы жене его не поверили. Да и какая жена не создаст мужу алиби... В райотдел Грецкого увезли. Сначала гильза, теперь вот предохранительная чека. Не выкрутиться ему в этот раз...

– Не выкрутиться, – кивнул Панфилов.

И он сам в этот раз не станет помогать Антону. Даже если Настя очень-очень его об этом попросит...

Захарский вошел в комнату бесшумной тенью, приблизился к Панфилову.

– Марк Илларионович, к вам Лосев просится.

– Лосев? Ему что надо?

– Из Москвы, говорит, приехал. Спрашивает, что случилось у вас...

– Из Москвы, говоришь... Ну, пусть зайдет...

Лосев вошел в дом с таким видом, будто не было у Панфилова друзей ближе, чем он.

– Я слышал, у тебя гранату в доме взорвали, – с тревогой о его судьбе сказал он.

– От кого слышал?

– Охранник на въезде сказал.

– Испорченный телефон у него. Не в доме взорвали, а возле...

– Кто?

– Ты, – невозмутимо сказал Панфилов, вперив в него немигающий взгляд.

– Я?! – ошалел от возмущения Лосев. – Как я мог? Я в Москве был...

– В Москве? У тебя же выходной вчера был.

– Был. Дела срочные... Скажи, что ты пошутил, – натужно улыбнулся банкир.

– Пошутил, – не стал противиться Панфилов. – А что за дела срочные?

– Ну, как бы тебе сказать... – кокетливо замялся Лосев. – Есть такие дела, о которых жена не должна знать...

– Я тебе не жена.

– Да, но у меня есть жена...

– Я ей ничего не скажу...

– Подруга позвонила, я приехал... Один раз ведь живем.

– Один раз живем, рано или поздно помрем... Кто-то хотел, чтобы я рано помер...

– Кто?

– Грецкий.

– Да, вчера он был очень зол на тебя... Из-за Агаты, да?

– Из-за нее. И не только. Ты откуда знаешь, что он был зол на меня?

– Заходил к ним...

– Зачем?

– По-соседски... Кстати, как сосед соседу скажу, что у нас не принято спрашивать, кто к кому и зачем приходил.

– У вас не принято, а у нас принято. Не забывай, я участковый...

– Ну да, простой участковый миллиардер...

– Не будем об этом.

– Не будем так не будем, – соглашаясь, махнул рукой Лосев. – Ладно, пойду я. А то жена заждалась...

– А что Грецкому грозит, не спросишь? – с некоторым удивлением посмотрел на него Панфилов.

– Да, кстати, что?

– Много-много лет заключения.

– Ясно...

Банкир снова собрался уходить, и снова Панфилов его остановил.

– К жене так торопишься?

– Само собой.

– И не спросишь, за что Грецкого задержали?

– Ты же сам сказал, что он гранату в тебя бросил...

– Но как мы узнали, что он?

– Ну, ясно как... Наверное, ты видел, как он в тебя ее бросил.

– Если бы я его видел, тогда и он бы меня видел. Тогда бы я не стоял сейчас перед тобой. В лучше случае в больнице бы лежал. А в худшем – в морге...

– Типун тебе на язык...

– Спасибо за пожелание... Кажется, жена тебя заждалась...

– Заждалась. Как бы истерику не закатила.

Лосев ушел, а Панфилов в раздумье обошел комнату по кругу.

– Мне кажется, недолюбливаешь ты своего соседа, – заметил Костромской.

– Не нравится он мне. Скользкий какой-то... Да и вообще...

– Что вообще?

– Пока я простым участковым для него был, нос задирал. А как узнал, что у меня за душой, так в друзья набиваться стал...

– Нормальное для нашего времени явление.

– Но ведь я перед тобой нос не задирал...

– А перед другими?

– Честно сказать? Было время, когда задирал. Кичился тем, что денег много. Даже противно об этом вспоминать...

– Может, и ему когда-то противно будет.

– Может быть, может быть... Жена ему истерику закатит... Вид у него такой, будто жены он боится.

– Что здесь такого? – пожал плечами Юра.

– Ничего... Нонна говорила, что он жену в кулаке держит. Я так понял, она даже пикнуть боится, не то что истерику закатить...

– Так кому верить, Нонне или ему?

– Не знаю... Зачем он ко мне приходил, а?

– Узнать, что случилось.

– Охранник на въезде мог бы ему сказать.

– Охранник охранником, а из первых уст всегда интересней...

– Логично. И все равно, какая-то заноза после него... Знаешь что, сходи-ка ты сейчас к охраннику на въезде. Спроси, говорил ли он Лосеву про ночной взрыв.

Костромской выполнил распоряжение. Сходил к охраннику, вернулся назад.

– Да, был разговор. Говорил ему охранник, что у вас в доме граната взорвалась...

– В доме?

– Да, он думал, что в доме. Так Лосеву и сказал...

– Тогда ясно...

К Панфилову снова подошел Захарский. Сообщил, что к нему пожаловала Анастасия Грецкая. Разумеется, он принял ее. Но с таким видом, будто не рад ее видеть. Примерно такой же вид был и у нее.

– Я хочу знать, что будет с моим мужем, – не глядя на него, спросила она.

Марк Илларионович ответил не сразу. Сел в кресло, утопая в нем, небрежно закинул ногу за ногу.

– Мне все равно, что с ним будет.

– Как это тебе все равно? – возмутилась она.

– Давай без истерик, – поморщился он. – Твой муж обвиняется в убийстве Аллы Максютовой. Твой муж покушался на мою жизнь. Что не так?

– Все не так.

– Хочешь сказать, что я сам гранату во двор себе бросил?

– Нет, не хочу...

– Тогда что?

– Антон не мог бросить гранату.

– Потому что в момент взрыва он находился с тобой?

– Нет, мы спали в разных комнатах...

– Я это знаю.

– А я подтверждаю... Но Антон не покушался на тебя...

– Не покушался так не покушался. Суд разберется. Если его признают невиновным, буду рад. Если нет – плакать не стану... По факту покушения будет возбуждено уголовное дело. Но я в расследовании участвовать не хочу. Я умываю руки. Что будет, то будет...

– Ты должен помочь Антону! – заклинающе глядя на него, потребовала Настя.

– Один раз я уже вытащил его из тюрьмы. И что? Ты обещала прийти ко мне, но так и не пришла. Я ждал...

– Я приду. Хочешь, сегодня... Только если ты пообещаешь...

– Я могу только одно пообещать, – перебил ее Панфилов. – Обещаю, что не буду ставить ему палки в колеса. Если выкрутится – хорошо, если нет, я здесь ни при чем... А приходить ко мне не надо. Нонна ко мне сегодня придет, – нарочно соврал он.

– Нонна? – вскинулась Настя.

– А почему нет?.. Ты же знаешь, что она ко мне приходила. И еще придет...

– У вас роман? – дрогнувшим голосом сказала она.

– Тебе не все равно? У тебя есть муж, о котором ты так горячо печешься. Пусть у меня будет Нонна.

– Ты нарочно меня злишь? – догадалась Настя.

– А ты злишься? – колко усмехнулся Панфилов.

– Нет, но... Однажды Нонна уже стояла между нами...

– А сейчас между нами стоишь ты. Между нами – между мной и тобой. Ты – между мной и тобой... Ты же не любишь Антона.

– Нет. Но он – мой муж. И он в беде...

– Я не виноват, что Антон бросил гранату в мой огород...

– Не было этого.

– Но ведь он злился на меня.

– Да. Но не до такой же степени, чтобы убивать... Да и откуда у него могла взяться граната?

– Могла. И теоретически могла, и практически... Но не о том разговор. За что он злился на меня?

– За то... Агата влюбилась в тебя...

– Она сама тебе это сказала?

– Да.

– Но я здесь ни при чем. Я не влюблял ее в себя.

– Она – моя дочь. Поэтому сама влюбилась... Когда Антон увидел вас вместе, он просто озверел...

– Когда человек звереет, он теряет рассудок...

– Может быть. Но гранату он не бросал. Не мог он этого сделать...

– Ну, не мог так не мог. Значит, скоро выпустят...

– Ты хочешь отвязаться от меня?

– Нет, я хотел бы привязать тебя к себе. Но ты артачишься...

– Я не артачусь... Я не знаю, что делать. Я запуталась, – сказала Настя и, чтобы не выдать своих слез, прикрыла глаза ладонью.

– Может, я помогу тебе распутаться? – помимо своей воли смягчился Панфилов.

– Нет. Ты только больше все запутываешь...

Он встал со своего места, подсел к ней, нежно обнял ее за плечи. Она даже не шелохнулась.

– Ты хочешь быть со мной?

– Да.

– И что тебе мешает?

– Все мешает. В том числе ты сам...

– Не верь никому, ни Антону, ни себе. Я не подставлял твоего мужа, я не пытался сжить его со свету.

– Может быть. Но тем не менее он снова в тюрьме. И я не могу быть с тобой, пока он там...

– Хорошо, я постараюсь вытащить его оттуда.

– Как?

– Что-нибудь придумаю... У меня есть адвокаты, которые могут даже Иуду оправдать...

– Думаешь, у Антона нет таких адвокатов.

– Я не думаю, я знаю. Твой муж не так богат, как бы он этого ни хотел. Да, у него есть бизнес, но у него есть и компаньоны, с которыми он делит прибыль.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Разведка работает...

– Какая разведка?

– Моя разведка... Кто владеет информацией, тот владеет миром. Может, я и не владею всем миром, но мир бизнеса для меня открытая книга...

– Да, Юра говорил, что ты не бедный человек. Он сказал, что ты дом этот купил...

– Дом?.. Да, это уже мой дом. И купил я его для того, чтобы поближе к тебе быть... Юра тебе говорил?

– Да, Костромской.

– Понятно, что не Лосев... Хотя он в курсе. И у вас был вчера. Или не был?

– Лосев?.. Кажется, был...

– Так был или кажется?

– Да, был. За деньгами приходил.

– За деньгами?

– Да, ему двадцать тысяч срочно понадобилось, наличными. Сказал, что у него только десять и карточка... Деньги мы ему, конечно, дали...

– Про меня он ничего не говорил?

– Нет, ничего... А что?

– Да так... Я слышал, он глаз на Агату положил.

– Он?! На Агату? – нахмурилась Настя. – С чего ты взял?

– Да слухи ходят.

– Нет, не может быть... Хотя...

Настя задумалась. После непродолжительной паузы сказала:

– Обычно он смотрит на Агату нейтрально. А иногда – как мужчина на желанную женщину... Я думала, мне показалось. А сейчас думаю, что нет...

– Агата очень красивая. Неудивительно, что мужчины на нее засматриваются.

– Ты тоже засматриваешься?

– Нет, просто смотрю. Нейтрально, как ты сказала. С нейтральным восхищением. А засматриваться я могу только на тебя.

– Но я уже не молодая.

– Думаешь, буду тебя утешать? Утешают, если есть повод. А здесь повода нет. Может, ты и не молодая, но самая лучшая. И если нужно кого-то утешать, то это меня. Потому что ты воротишь от меня нос...

– Но это не так... Я хочу быть с тобой, но дело в том, что я замужем...

Панфилов молчал. Ему нечего было говорить. Сто раз он уже слышал, что Настя замужем, что не может оставить в беде своего Антона. И Агата как тот камень у нее на шее... Надоело слушать, надоело уговаривать. Пусть поступает как знает... А он будет ждать. Жить здесь и ждать, когда она сама созреет для того, чтобы бросить мужа. А насчет Агаты – была у него одна задумка. Правда, не было уверенности, что дело выгорит...

– Я что-то не так сказала? – забеспокоилась Настя.

Он молча пожал плечами. У нее своя голова на плечах, пусть сама думает, что правильно, а что нет.

– Почему ты молчишь?

– Думаю.

– О чем?

– О том, что нам встряхнуться надо. В Москву можно съездить.

– Зачем?

– Собаку твою убили. Виноват, хочу исправиться...

– Да, жаль Барона, хороший был пес, – скорбно вздохнула Настя.

– Можно заказать такого же. Но лучше на «Птичку» съездить, самим выбрать. Ты и я...

– Нет, я в город поеду. К мужу... Уже знаю, с кем договориться, чтобы свидание дали...

– Счастливого пути! – невозмутимо пожелал ей Панфилов.

Знал бы кто, какой ценой далось ему это внешнее спокойствие.

– То есть ты меня отпускаешь? – раздосадованно, как он того и добивался, спросила Настя.

Он молча кивнул. Не мог же он удерживать ее.

– К вечеру я вернусь, – сказала она.

В ее голосе угадывался намек. Но Марк Илларионович ничем не выдал свой интерес. Ничего не выражающий взгляд. Придешь вечером – хорошо, нет – и не надо.

Настя была сбита с толку. Она думала, что он будет уговаривать ее, упрашивать. А он молчал, как бесчувственный истукан.

В комнату быстрым шагом вошел Костромской. Панфилов недовольно покосился на него.

– Марк Илларионович, труп у нас!

Раздражение исчезло, но нервы загудели под натиском тревожно-азартных эмоций.

– Где у вас?

– Здесь, у последнего дома, на первой линии...

– А бригада уже уехала.

– Да, уже.

– Возвращать надо.

– Но я труп не видел. Мне только что сказали...

– Кто?

– Мужчина. Сосед ваш. Он здесь, у ворот, ждет...

– Дела, – озадаченно потер щеку Панфилов.

Логично было бы отправиться к предполагаемому месту преступления. Но не мог он бросить Настю на произвол судьбы. Вспомнились почему-то слова Нонны, когда она предупреждала его, что невидимый убийца, возможно, продолжит свои кровавые злодеяния. С Максютовыми, дескать, покончено, на очереди – Грецкие... Возможно, сама нечистая сила бродит где-то вокруг.

– Левшин! Захарский!

Он отправил Настю домой, но не одну, а под защитой своих телохранителей. И только после этого занялся трупом.

Глава семнадцатая

Панфилов надеялся на ошибку. Все-таки воскресенье, третий день горячо любимого русского праздника с названием Пятница. У кого-то просто похмелье, а у кого-то и вовсе – проводы белой горячки. Но мужчина, сообщивший о происшествии, был совершенно трезв. И труп существовал в реальности. И очевидно – криминальный.

Тело молодого человека лежало в кювете, обсаженном кустами, на спине. Во лбу маленькая дырочка от пули. Глаза открыты, рот перекошен, как будто со страха. Навеки застывшее выражение предсмертного ужаса.

– Я собаку выгуливать вышел, в лес шел... – рассказывал мужчина. – Смотрю, какая-то темная жижа на тротуаре, полоса в кювет тянется. И Буш мой в эту сторону потянул...

Панфилов уже видел это пятно. Темное, почти черное. Густая подсохшая кровь вперемешку с серым веществом. И такая же темная, но не столь густая полоса, тянущаяся в сторону прикюветных кустов.

Судя по всему, преступник застрелил парня на тротуарной тропке и после того, как тот упал, сбросил его в кювет, под прикрытие кустарника.

– Если бы ваш Буш еще и след преступника взял, – совсем не весело улыбнулся Костромской.

– Увы, но он такой же бестолковый, как его однофамилец. И не приучен... Да я бы еще и не пошел по следу...

– И правильно, – совершенно искренне поддержал мужчину Панфилов. – Не ваше это дело – за киллером гоняться...

Убийство произошло на тропке, проходящей по берегу вдоль первой линии домов. Дорожка в этом месте сворачивала вправо, опоясывая огороженный забором двор с двух сторон – по тыльной линии и правой боковой. Выходила тропка на асфальтированную улицу, которая метра через три также сворачивала вправо, чтобы затем слиться с другой улицей между третьей и четвертой линиями домов элитного поселка. Сворачивала она широкой своей частью, а узким прямым ответвлением тянулась к воротам в высокой ограде из железных прутьев, отделяющей поселок от заповедного леса.

– За киллером? – удивленно посмотрел на Панфилова Костромской. – Почему за киллером?

– Пока не знаю. Пока только предчувствие...

Марк Илларионович уже знал, кто погиб от руки убийцы. Сосед сообщил. Он не только нашел, но и опознал труп. Это был сын хозяина первого дома по прибрежной линии. Парень возвращался домой и по пути столкнулся с убийцей. Родители его пока не знали о происшедшем.

Панфилов внимательно посмотрел на соседа.

– Сергей Андреевич, убийство произошло возле вашего дома. В парня стреляли из огнестрельного оружия. Вы слышали выстрел?

– Нет... Взрыв слышал, а выстрел нет...

– Возможно, выстрел был произведен из оружия, оборудованного прибором бесшумной стрельбы, – сказал Марк Илларионович и наставительно посмотрел на своего заместителя. – Возможно, убийство было заказным...

И снова он обратился к Лисичкину.

– Сергей Андреевич, а взрыв вы, значит, слышали?

– Ну а как же. Мы с женой телевизор смотрели, не спали, все слышали.

– Из дома не выходили?

– Нет. Думали, что кто-то с пиротехникой балуется. Сейчас же модно салюты устраивать...

– Логично. А спать когда вы легли?

– Во втором часу ночи... В субботу мы поздно ложимся, потому что есть возможность позже встать...

– Позже – это во сколько?

– Обычно я в шесть встаю, а сегодня в восемь. Я бы и дольше спал, да Буш на прогулку вытащил. У нас маршрут, по тропинке в лес, к общему пляжу...

Жители поселка не имели права доступа на территорию, охраняемую законом о природопользовании. Но никого это не смущало. Прилегающая к поселку часть леса изобиловала самотоптанными тропками, главная из которых вела к пляжу, общему для тех, кому не повезло иметь дом у самой воды. Там же был целый причал с гаражами для лодок. Опять же, незаконно...

– По своему пляжу не гуляете, – усмехнулся Костромской.

– Что, простите? – встрепенулся Лисичкин.

– Ничего, ничего...

Панфилов его понял. Юра знал, для чего собак выводят по утрам на прогулку. Для отправления естественных надобностей. Какой дурак будет обгаживать свою территорию, если для этого есть чужая. Костромской обозначил вопрос и правильно сделал, что не стал его раздувать. Не та сейчас ситуация, чтобы на мелочи размениваться.

Криминальный труп – событие из ряда вон выходящее. И Панфилова очень угнетала мысль, что для Серебровки это явление грозило стать привычным.

– Значит, в восемь вы проснулись. А когда вышли на прогулку?

– В пятнадцать минут девятого. И сразу на труп наткнулся. Хотел к Полуниным идти, но передумал. Будут потом воспринимать меня как черного вестника. Шел к Полуниным, а на полпути назад повернул, чтобы в милицию звонить. А тут наш участковый...

– На улицу покурить вышел, – кивнул Костромской. – А с Сергеем Андреевичем мы знакомы...

– Не самое приятное знакомство, но тем не менее, – тушуясь, сказал Лисичкин.

– Что такое?

– Да так, мелочь.

– А конкретно?

Панфилов никуда не торопился. И вокруг трупа с лупой кружить не собирался. Как бы следы преступника не затоптать. А эксперты приедут и разберутся. Костромской уже звонил в райотдел.

– Да так, с Лосевым подрался... – мрачно усмехнулся Лисичкин.

– С Лосевым? – изумленно повел бровью Панфилов. – И что вы с ним не поделили?

– Обычная для автолюбителей ситуация... Зима, снег, дорога скользкая. Я на машине, он на машине. Я впереди, он сзади, несется как угорелый. Женщина дорогу переходила, я затормозил, а он не смог. Машину мою в задний бампер ударил. Меня виноватым сделать хотел, в драку полез... Полез, но сил не рассчитал. У меня КМС по самбо, за Москву в свое время выступал. В общем, руку ему вывихнул. Потом объясняться пришлось, с товарищем капитаном...

– Когда это было?

– Прошлой зимой...

– И как вы после этого с Лосевым общаетесь?

– Да никак. Я человек по натуре добрый, но обид не прощаю. Лосев, тот по жизни злой как собака. Но он и укусить может, и лизнуть, чтобы вину загладить. Он и ко мне приходил, извиняться. Улыбается, а у самого камень за пазухой... А я же знаю, что он меня терпеть не может.

– Откуда такая уверенность?

– Оттуда. Он вообще всех ненавидит, у кого дом возле озера. Сам, говорят, опоздал, когда землю продавали... Вообще странный тип. Ненормальный какой-то, хотя вроде бы банк у него свой...

– Да, что-то в нем не то... – не мог не согласиться Панфилов. – Но не о нем сейчас разговор...

Он стоял чуть в стороне от места, где предположительно был застрелен потерпевший. Но представил себя на месте убийцы. Если парень возвращался домой, он должен был идти от леса. Киллер двигался ему навстречу. Или просто стоял, поджидая жертву. Может, час стоял, может, два. Если так, то должны были остаться какие-то следы. Окурки, например, или комочки уже использованной жвачки. И еще гильза...

Предположительно, он стрелял из пистолета. И если это не револьвер, на месте преступления должна была остаться гильза.

Россыпь свежих окурков он не нашел, жвачку тоже, но гильзу все-таки раскопал. Пистолет выплюнул ее вправо, она стукнулась о доски забора и упала в траву. Убийца не стал ее искать. Да и какой в том смысл...

Оперативно-следственная бригада приехала довольно быстро. В прежнем, ночном составе. Люди усталые, недовольные и крайне озадаченные. Не скрывал своего беспокойства и Сагальцев, прибывший чуть погодя.

– Чертовщина у вас тут какая-то творится, – недовольно сказал. – То гранаты, то пистолеты...

– Сначала гранаты, затем пистолет, – кивнул Панфилов. – Судя по гильзе, девятимиллиметровый пистолет, предположительно «макаров». Я так полагаю, пистолет был с глушителем. Иначе выстрел был бы слышен...

– И что, если с глушителем?

– Личность убитого установлена. Полунин Алексей Васильевич, восемьдесят восьмого года рождения. Отец – важный чин в правительстве Московской области, мать – домохозяйка...

– Насколько важный?

– На уровне министерства. Какого – не знаю.

– Час от часу не легче... Отец уже знает?

– Пока нет. Но слухи по поселку уже ползут...

– Сообщить надо, – замялся Сагальцев.

– Это без меня.

– Почему?

– Во-первых, я всего лишь капитан. Чином, так сказать, не вышел.

– А во-вторых?

– Какая разница, что во-вторых. Все равно тебе идти. Ты же у нас полковник...

– Ну спасибо, удружил...

Сагальцев скорбно вздохнул и понес черную весть человеку, от которого, возможно, зависела его дальнейшая судьба. Панфилов же направился к следователю Фомичеву, который обследовал участок между кюветом и забором из железных прутьев.

Майор Фомичев увидел его, остановил движением руки.

– Мешаю? – спросил Панфилов.

– Да в общем-то нет...

Следователь сам подошел к нему, кивком головы показал на забор.

– Наследил убийца... Кровь на поперечине оставил...

Фомичев подвел его к месту, на которое показывал.

Забор состоял из железных прутьев, зафиксированных двумя уголковыми поперечинами. Ими можно было воспользоваться как ступенями лестницы, чтобы преодолеть препятствие. Нижняя полоса была грязной от следов множества ног. Судя по едва заметной тропке, которая тянулась к забору через кювет, в этом месте забор форсировали не однажды. Но последний след оставила нога в обуви с пятнами, которые Фомичев принял за кровь. И Панфилов не стал спорить с ним. Убийце действительно выгодно было, сбросив жертву в кювет, скрыться с места преступления через забор.

– Собаку бы сюда, – сказал Панфилов.

– Поздно, – покачал головой Фомичев. – След уже остыл. Предположительно смерть наступила в районе полуночи, максимум в третьем часу... Подробный анализ покажет более точное время, но, в любом случае, прошло не меньше восьми часов. К тому же след ведет в лес, а там ручьи, которые в озеро впадают, вода, в которой, возможно, преступник намочил ноги...

– Не знаю, как насчет ручьев, но там пляж. И лодочная стоянка. Сам я там не был, но слышал, что стоянка охраняется. Может, ночной сторож что-то видел...

– Вот вы бы этим сторожем и занялись, – оживился майор. И снова показал на забор. – А то у нас еще работа... Может, отпечатки пальцев оставил. Или хотя бы частицы одежды...

Панфилов уже собрался уходить, когда к Фомичеву подбежал возбужденный оперативник из его бригады.

– Вячеслав Владимирович! Смотрите!

В двух пальцах он держал небольшой целлофановый пакетик, на дне которого покоились две гильзы.

– Еще две нашел! Такие же!

– Где? – удивленно спросил Марк Илларионович.

– Там же, только чуть дальше по дороге. Убийца на ходу стрелял. Два раза промазал, на третий попал... Может, еще и четвертую гильзу найдем. Может, и пятую... Или даже все восемь...

– Восемь вряд ли, но искать нужно...

– Я думал, это киллер работал, – в раздумье сказал Панфилов. – Но если он мазал, то какой киллер...

– Начинающий, – пожал плечами Фомичев. – Или вовсе не киллер...

– Когда, говоришь, смерть наступила?

– Я думаю, в районе часа ночи, плюс-минус полтора часа...

– В этом плюс-минусе и граната взорвалась...

– Было дело, – задумавшись, кивнул Фомичев.

– Мы думали, что ее Грецкий из окна своего дома кинул. А она, возможно, с другой стороны прилетела. Через забор ее бросили, с озера...

– Очень даже может быть.

– Преступник бросил гранату и бегом в сторону леса. А тут случайный прохожий... Возможно, на нем не было маски...

– Зато был пистолет, – продолжил следователь.

– И с глушителем... Маску надеть не догадался, а пистолет прихватил...

– Если маски не было, значит, дилетант... И стреляет не очень...

– Не очень хорошо, но все-таки попал...

Панфилов увидел, как со стороны первого дома к месту происшествия приближается процессия. Быстро шагающий мужчина с широко распахнутыми от ужаса глазами, едва поспевающая за ним женщина в таком же шокированном состоянии. Взлохмаченный Сагальцев позади, что-то говорит, но его никто не слушает.

Зная, куда и зачем ходил начальник РОВД, не сложно было догадаться, кто сейчас шел к погибшему парню. Панфилов не причислял себя к поклонникам душераздирающих сцен, поэтому поспешил ретироваться. Тем более что ему было чем заняться.

Через забор перелезать он не стал. Пошел по малозаметной тропке, тянущейся вдоль него к воротам, через которые можно было попасть на пляж. Вышел к ним, свернул на хорошо натоптанную тропу.

Он слышал, что эта тропа должна разветвляться на несколько более мелких, но не было ничего. Лес вокруг ухоженный, но тропинок никаких нет, сплошь и рядом трава нетоптаная.

Слабонатоптанную тропку он увидел только у пляжа, она примыкала к тротуарной дорожке со стороны поселка. Именно по этой тропке, возможно, и убегал преступник, перемахнув через забор. В этом же примерно месте от дорожки дальше в лес от озера тянулась гораздо более ярко выраженная тропка. Если убийца воспользовался ею, то он пробегал мимо небольшой деревянной сторожки, от которой вдоль озера тянулся целый ряд гаражей для лодок и катеров.

Их было не так уж много, этих гаражей, с полдюжины, не больше. И не удивительно, что из-за дефицита финансирования сторожка была похожа на лачугу бомжей на какой-нибудь свалке. И сами сторожа не вызывали абсолютно никаких симпатий. Их было двое, и от обоих остро разило сивушным перегаром и немытостью. Один спал на старой покосившейся кушетке, другой сидел на полу, свесив голову и спиной придерживая сие ложе, чтобы оно совсем не развалилось. На столе бардак, под ногами мусор, окна зашторены газетами...

Еще можно было понять, почему этих бомжей наняли в сторожа – чтобы меньше платить. Но самое удивительное, если им платили вообще. Ведь толку от них никакого.

Панфилов был в гражданском, поэтому для пущего эффекта пришлось показаться удостоверение. Но полудремлющий сторож отреагировал вяло. Зато резво вскочил на ноги, когда документы потребовали от него.

– Нет ничего, начальник, – пошатнувшись, сказал он.

Глаза сикось-накось, язык распухший. Вонь такая, что хоть нос зажимай.

– Почему?

– Сами мы не местные...

– А здесь что делаешь?

Панфилов не вытерпел, вышел из сторожки, махнул рукой, увлекая за собой бомжа. Тот последовал за ним, правда, три раза упал, прежде чем смог выйти на свежий воздух. И там упал, не в силах больше подняться. Оперся спиной о загаженный мочой угол сторожки, но голову не свесил. Было видно, что мужик тужится, чтобы держать ее на весу и смотреть на представителя закона.

– Делаешь здесь что? – снова спросил Панфилов.

– Охраняю, – после долгого раздумья сообщил сторож.

– Что?

– Гаражи здесь...

– Как же ты их охраняешь, если денатурат жрешь?

– Плохо охраняю... Но пока ничего не пропало...

– Вот именно, пока...

Марк Илларионович сильно сомневался, что это чудо сможет хоть чем-то ему помочь. И на его напарника тоже не надеялся.

– Да нет, мы хорошо охраняем...

– То плохо, то хорошо. Ночью что делали?

– Охраняли!

– Пили что?

– Стекломой. Генка достал...

– Может, он уже сдох, твой Генка, – криво усмехнулся Панфилов.

– Нет. Живой. Вчера хорошо веселились. Праздник был.

– Какой праздник?

– Не знаю... Но салют был. Так шандарахнуло...

– Когда?

– Ночью.

– В каком часу?

– Часов нет. У Генки были. Давно еще... Две бутылки настоящей водки за них дали...

– Я тебе ящик такой водки дам, если вспомнишь, что после салюта было.

– Ящик! А не врешь?

Алкаш возбудился настолько, что вскочил на ноги. Правда, не устоял, снова бухнулся на пятую точку опоры.

– Лишь бы ты не наврал, – мрачно усмехнулся Панфилов.

– Нет, я врать не умею.

– Уже врешь.

– Э-э, ну разве что самую малость...

– Что после взрыва было?

– Да что было. Сидим, стекломой потребляем... Ох, и сильная вещь...

– Короче.

– Смотрим, трое бегут...

– Откуда? – вдохновленный предчувствием удачи, спросил Панфилов.

Сторож махнул рукой в сторону, откуда мог двигаться предполагаемый убийца.

– Оттуда.

– Трое?!

– Ага, сначала трое было. Потом двое... Потом один остался...

– Они что, разбежались?

– Нет, сбежались...

– Не понял.

– Ну, чем ближе, тем их меньше становилось...

– Теперь понял. Сначала в глазах у тебя троилось, затем двоилось, а затем устаканилось...

– Ага, устаканилось.

– И куда этот человек устаканенный делся?

– Мимо пробежал.

– Куда?

– Ну, туда, дальше в лес, по берегу...

– Обратно не возвращался?

– Нет.

– В лицо его запомнил?

– Как я мог запомнить, если я не видел его лица...

– Маска на нем была?

– Не знаю... Он в сторону смотрел, когда пробегал...

– Тебя видел?

– Нет. Он вообще в нашу сторону не смотрел. Да мы с Геной тихо сидели. Тепло так было, ветерок приятный, травка мягонькая...

– Ты мне бегуна живописуй, а какая погода была, я сам знаю...

– Так говорю же, не видел я его лица... Да и не разглядел бы. Темно же было, а фонарей здесь нет, и в будке света у нас нет... А если б разглядел, не запомнил бы...

– Значит, ящик водки не нужен.

– Ну как же не нужен! – вскинулся алкаш. – Лицо, лицо... Ну, как у артиста лицо. Э-э, фамилию забыл... Лоб, нос, губы...

– Усы, лапы, хвост... – мрачно усмехнулся Панфилов. – Сочинять не надо, живописец... Роста какого был?

– Ну, такого же, как ты... Примерно... И сложения такого же. Не толстый и не худой... Голова большая... Ну, не то чтобы очень... Ну, руки, ноги... Все, ничего больше сказать не могу...

– Во что он был одет?

– Ну, костюм спортивный, кроссовки... Бежал быстро. Но тяжело...

– Одышка?

– Не знаю... Передвигался тяжело. Как будто в штаны навалил... Тут один так же по утрам бегал... Может, это он и был...

– Кто по утрам бегал?

– Ну, многие здесь бегают. Лес большой, воздух чистый, чего не бегать... Я бы и сам бегал, если б не работал. Не могу же я пост свой оставить... Да и печенка болит...

– Значит, правое легкое вырезать придется.

– При чем здесь легкое? – не понял сторож.

– Чтобы место для печени освободить... Короче, Склифосовский! Кого ты в этом бегуне узнал?

– Да никого...

– Сам же говорил, что бегал тут один.

– Так я его пару раз всего и видел. И то со спины... Тяжело бежит, как утка, с боку на бок переваливается. Вроде бы и не толстый...

– Может, у него нога короче другой?

– Да нет, тогда бы он на один бок заваливался... Нормальные у него ноги, а бежит тяжело... Ну, не то чтобы уж совсем невмоготу, но плохо ему... Может, болен чем, а?

– Острая недостаточность совести.

– А что, от этого умирают?

– Умирают. Но другие...

– Другие?.. А тот как будто сам умирал... Друг у меня один был. Нормально ходил, как все люди, а потом вдруг ноги отказали. Ходил – еле ноги переставлял. Через месяц умер...

– Тогда, мужик, и тебе недолго осталось.

– Да нет, я серьезно, не жилец этот бегун...

– Может, он просто сильно устал. Потому и бежал тяжело.

– Да как тяжело... Вроде бы и не тяжело, но как-то не так... Что-то не то с ним...

– Не то... Если еще раз увидишь этого бегуна, постарайся в лицо его запомнить. И в участок сообщишь. Опорный пункт милиции знаешь где?

– Знаю. Нам показывали...

– Хорошо, что знаешь, значит, не совсем еще законченный... Информация платная...

Марк Илларионович вытащил из кармана две тысячные купюры, бросил их в руки сторожу.

– Если сможешь опознать бегуна, получишь втрое больше. Ты меня понял?

– Понял, – облизнувшись, кивнул мужик.

– Тогда не зевай.

Панфилов не обманулся в своих ожиданиях. Кое-какую информацию он получил. Но к следователю он возвращался с таким чувством, будто ничего не узнал. Что-то, где-то и как-то, а конкретно – ничего...

Глава восемнадцатая

Кирилла встречали в «Шереметьево-2», но из озорства он обманул своего телохранителя и поменял билет на рейс, следовавший в другой московский аэропорт. Охранник остался в Англии, а Кирилл приземлился в «Домодедово». Там взял такси и спустя час в гордом одиночестве прибыл в Серебровку.

– Ну и дыра! – морщился он, осматривая село с высоты косогора, с которого спускалась машина.

– Почему дыра? – удивился водитель. – Село как село, озеро какое красивое... Охраняемый поселок. Смотри, здорово же...

Открывшийся вид на часть элитного поселка, в котором его отец купил дом, ничуть не вдохновил Кирилла. Вроде бы все неплохо – разномастные коттеджи стройными рядами, сады, лесные деревья, машины дорогие на улицах. Но мысленно он был не здесь, а на Мальдивах, куда должен был ехать со своим другом из Швеции. Альфред обещал взять с собой сестру, которая была старше них всего на год. Кирилл видел ее фотографию – белокурая полногрудая красотка с блудливыми глазами. И даже имя у нее соответствующее – Эммануэль. Вот было бы здорово провести лето с этой юной фрау... Впрочем, лето еще только начинается. И на острове он успеет побывать. Так что не надо грустить...

– Черт возьми! – чертыхнулся таксист, останавливая машину.

– Что такое? – спросил Кирилл, небрежно глянув на него.

– Что, что... Бензин закончился!.. Датчик, мать его... Еще километров на двадцать должно было хватить, как раз до города...

– Мы же мимо заправки проезжали.

– Да думал на обратном пути заправиться...

– Знаю, есть такой русский бог Авось. На него понадеялся?.. Может, еще раз его запряжешь?

– Чего?

– Дорога под гору идет. Машина сама по себе скатится. А там рукой подать...

По расчетам Кирилла, автомобиль сам по себе мог доехать до шлагбаума на въезде в охраняемый поселок.

– Ага, сейчас. Чтобы у меня еще и тормоза отказали...

– Авось не откажут.

– Да иди ты...

Кирилл вышел из машины. Осторожно подошел к самому краю косогора. Отсюда, с высоты, поселок был виден полностью. И лес, в который он упирался, как на ладони. Липы, ели... Красиво. И величественно. На Мальдивах совсем другая природа. Хотя тоже неплохо...

Он увидел тропку, змейкой сползающую вниз к поселку, через кустарник и молодые сосенки. Сумка у него не тяжелая, ноги сильные, тренированные...

Кирилл расплатился с водителем, закинул на плечо сумку и стал неторопливо спускаться вниз. Молодой лес, воздух, насыщенный терпковатым ароматом хвои и клейких листьев. Он был близок к тому, чтобы ощутить легкость полета на крыльях романтического вдохновения, если бы не кучка фекалий, в которую до него еще не ступала нога человека.

– Shit! – выругался Кирилл.

Настроение упало. И мысленная благодарность отцу за прекрасные каникулы окрасилась совсем уж в мрачные тона. «Спасибо, папочка!..»

Тропинка упиралась в забор из сетчатых секций. Метра полтора высотой. Парень совсем было уже упал духом, но глаз вдруг заметил брешь в ограждении, через которую запросто мог пролезть человек любой комплекции.

А за забором, возле самого лаза, стоял мужчина лет сорока в спортивном костюме темно-зеленого болотного цвета. И глаза у него как трясина. Страшные, втягивающие.

Дорога с ровным гравийным покрытием, линия домов, по больше части недостроенных, стук молотков – как будто гробы заколачивают.

– Ты кто такой? – грозно спросил мужчина.

– А ты сам кто такой?

– Ты, сопля! Ты кому тычешь? – зашипел он.

Кирилл и сам понял, что переборщил. Но извиняться перед этим кретином не думал.

– Отстань!

Он повернулся к нему спиной и быстро зашагал по улице. Куда именно ему нужно было идти, он не знал. Сейчас для него главным было убраться подальше от этого мужика.

Но тот не собирался от него отступать. Догнал его, схватил за плечо. Кирилл занимался спортом, знал несколько приемов из дзюдо, но руку в захват брать не стал, просто сбросил ее с плеча, резко подался вперед, разворачиваясь на ходу. Остановился.

– Ну, чего вам нужно?

– Уже лучше, – осклабился мужчина. – Уже на «вы»... Чем это от тебя несет?

Кирилл обескураженно насупился. Он-то знал, чем от него воняет. Но совсем не обязательно что-то объяснять этому идиоту.

– Дерьмом? – догадался тот. – Сами минируют, сами же и подрываются... Ну чего смотришь на меня, засранец? Кто ты такой, я спрашиваю?

– Панфилов моя фамилия. Кирилл зовут. К отцу приехал! Что еще?

Стоило ему произнести свою фамилию, как мужчина изменился в лице. Сначала его физиономия скривилась в презрительной гримасе, затем на губах появилась улыбка, отдаленно напоминающая дружескую.

– Марк Панфилов – твой отец? – стараясь казаться добрым дядей, спросил он.

– Да.

– А лет тебе сколько?

– Семнадцать будет...

– Большой уже... Он не говорил, что у него есть сын.

– А почему он должен был вам говорить?

– Ну, мы же соседи. Лосев моя фамилия. Виктор Николаевич... Хороший дом у твоего отца, очень хороший...

– Далеко отсюда?

– Ты разве не знаешь?

– Нет, думал спросить.

– Спрашивай.

– Спрашиваю.

– Пойдем, провожу... Извини, машины нет.

– Что, вообще?

– Какой ты жестокий! – с упреком глянул на него Лосев.

Кирилл почувствовал себя неловко. Не по-джентльменски это – упрекать человека в бедности.

– Есть машина. «БМВ Х5». Прошлого года выпуска... А еще есть кроссовки «Рибок», – показывая на свою обувь, принужденно весело сказал Лосев. – В них я тоже езжу, на утренних пробежках...

Парень глянул на кроссовки. Новенькие, настоящая фирма, но на боку подошвы толстый слой мокрого песка. И на брюках цементная пыль.

– Но сейчас же не утро. Четырнадцать сорок четыре...

– Какой ты точный. Ты случайно не в Англии учишься?

– В Англии. В Кембридже.

– О, Кембриджский университет! Знаю, знаю!

– Нет, пока просто в частной школе учусь. В Кембридже.

– Ну да, город такой. Кембриджский университет там.

– Гарвардский.

– Что?

– Гарвардский университет, говорю.

– В Кембридже – Гарвардский университет?! – Лосев ошарашенно смотрел на Кирилла.

– Да, в американском Кембридже – Гарвардский университет, а в английском – Кембриджский.

– Ты меня за идиота держишь?

– Нет. А в нашем Кембридже действительно – Кембриджский университет.

– Ты точно мне голову морочишь.

– Не морочу. Просто есть два Кембриджа, в Англии и в Америке...

– Плевать я хотел на твою Америку.

– Я в Англии учусь.

– И на Англию тоже. Что там козлы, что там... И ты ведешь себя как тот козленок... Не зли меня.

– Вас так просто разозлить?

– Когда настроения нет, то да...

– Заметно, что у вас настроения нет.

– Вот и молчи, если заметно... Извини. Что-то не то со мной. Обычно я добрый.

– Просто вы без велосипеда. А как только будет велосипед, так сразу добреть начнете...

– Издеваешься?

– Нет... Я сам спортом занимаюсь. По утрам бегаю, а после обеда – на велосипеде. Я вообще не видел, чтобы люди после обеда бегали, ну, для моциона. Для зачета – да, а так нет... А в России после обеда бегают?

– И бегают, и прыгают... И убивают.

– Что?

– Ты думаешь, почему я на тебя накинулся там, возле забора?

– Почему?

– Потому что убийца у нас в поселке завелся.

– Да ладно!

– Парня недавно убили, чуть постарше тебя был. С девчонкой гулял, домой возвращался, бах-бах, и нет пацана... А до этого женщину застрелили. Кстати, ваша соседка. Думали, что самоубийство, а отец твой разбираться стал, оказалось, что убийство... А еще, чуть раньше, мужа ее в прорубь столкнули... Ловил мужик рыбу, радовался жизни. А смерть подкралась незаметно... Одежда на дно тянет, вода ледяная... Но на лед почти выбрался. Жить хотел. Но смерть – баба злая...

– Баба?

– Что баба? – как будто очнувшись от забытья, спросил Лосев.

– Смерть... Вы говорите, что смерть – баба.

– Ну да, с косой... А может, баба его и столкнула. Простая, смертная... Может, жена. Может, служанка, с которой он... Горничная у него была, красивая... Ты женщин любишь? – неожиданно спросил Лосев.

– В каком смысле? – озадачился Кирилл.

– В прямом. Как мужчина.

– Люблю. А почему вы спрашиваете?

– Да так, мало ли что. В Европе сейчас педиков развелось – жуть. Да и у нас этого дерьма хватает... Ты же не из них?

– У нас в школе только за один такой вопрос бьют по морде.

– Значит, хорошая у вас школа... Значит, любишь женщин...

– А что?

– Каникулы у тебя?

– Каникулы...

– Молодой ты. Как раз такой возраст, когда в голову бьет. Брызги шампанского, все такое... А у твоего отца служанок нет, щупать некого...

– Есть у него служанки. Может, не здесь, но есть. Но у нас не принято их, как это вы сказали, щупать...

– Мы сказали... Я и говорю, и щупаю... Но если служанок у вас не принято, можно и не служанку. Могу тебя с одной женщиной познакомить. Она и курс молодого бойца проведет... Или у тебя уже был опыт?

– Был, – чувствуя, что краснеет, признался Кирилл.

С одной стороны, ему противен был этот разговор, но с другой – любопытство било в голову. Он читал Бунина, ему нравились его рассказы о романах с деревенскими девушками. Здесь тоже, по сути, деревня. Лето, озеро, пляжный сезон, красивые девушки. Волнующая романтика. Советско-русский фольклор – сметана, яйца и морковка. И председателева дочь...

– С мин е тжером, наверное? – усмехнулся Лосев.

– С кем?

– Ну, с проституткой... У вас в Англии проститутки есть?

– Есть.

– У нас тоже... Да ты не бойся, она не проститутка.

– Кто она?

– Ну, женщина, с которой я хочу тебя познакомить.

– А вы хотите меня с ней познакомить?

– Нет. Но если вдруг...

– Что, если вдруг?

– Понимаешь, в чем дело, – замялся Лосев. – Девушка там одна рядом с вами живет. Агата ее зовут...

– И что?

– Красивая очень. Но такая же молодая. Всего-то шестнадцать лет... Дело в том, что девчонка занята.

– Кем?

– Племянник у меня. Девятнадцать лет ему. В армии служит. Сказал, как вернется, на Агате жениться хочет. Ну, я и слежу, чтобы она романы не крутила... Но это между нами, ладно?

– Да мне все равно, – пожал плечами Кирилл. – Малолетки меня не интересуют...

– Так и я о том же. Ты же на каникулы приехал, отдыхать. Тебе зрелые женщины нужны, лет эдак двадцать – двадцать пять. А малолетки пусть сами по себе...

– Пусть...

– Будет тебе баба... И сразу обиды все пройдут.

– Какие обиды?

– Ну, ты же дуешься на меня. За то, что я набросился на тебя, у забора. За бандита тебя принял...

– Какой же я бандит?

– Вот и я говорю, что никакой... Ну вот, мы и пришли...

Лосев остановился в узком проходе между домами, с одной улицы на другую. С обеих сторон высокие заборы, слышно, как за одним из них бежит собака на цепи. Страшновато. Неуютно.

– Дальше ты сам иди. Тут рядом. Большой дом из оранжевого кирпича, с малиновой крышей. Номер пятый. Увидишь. А я побегу. Тебя, парень, к дому провел, а моцион так и не совершил...

– Извините, что отвлек, – с чувством неловкости сказал Кирилл.

– Бывай! Еще увидимся! – залихватски подмигнул ему Лосев.

Помахал ему рукой, повернулся спиной и побежал. Видно, что сильный мужик. Но цвет лица какой-то нездоровый. И бежит как-то неправильно. Вроде бы напористо, энергично, но как будто тяжело...

Коттедж с малиновой крышей он нашел сразу. Большой дом, вроде бы и со вкусом сделан, но словно без души. Не хватало в нем какой-то изюминки... И забор слишком высокий. Непрозрачный. Везде такие же заборы. «Мой дом – моя крепость». Поговорка эта родилась в Англии. Но когда – в эпоху рыцарских замков и междоусобных войн. В России, похоже, соседи до сих пор друг с другом воюют...

Кирилл вспомнил, что говорил ему Лосев. Неспокойно в поселке, убийца где-то бродит... От этой мысли ему стало не по себе. Он глянул по сторонам. Никого. Но все же по спине пробежал холодок, когда калитка не поддалась его усилию. Закрыты ворота, а вокруг гнетуще-звенящая тишина.

Он нажал на клавишу звонка. Никакой реакции. А если убийца где-то рядом? Ведь, если верить Лосеву, где-то в соседнем доме совсем недавно произошло убийство.

– Что, никого нет? – неожиданно прозвучало над ухом.

Кирилл испуганно вздрогнул, с опаской глянул на девушку, заговорившую с ним. С опаской и слишком резко. Девушка сама пугливо отпрянула.

– Эй, ты что, дикий? – возмутилась она.

– А ты чего подкрадываешься?

Он тоже возмутился. Но мятежная волна уже схлынула. Зато поднялась другая волна, из восторга и восхищения.

Сказать, что девушка была хороша собой, значило не сказать ничего. В какой-то степени ее можно было сравнить с сестрой Альфреда – такая же красивая, яркая и эффектная. Но шведская Эммануэль была лишь бледной копией этой русской красавицы. И глаза у этой девчонки вовсе не развратные...

– Я не подкрадывалась. Я просто шла. Я же не виновата, что ты такой пугливый.

– Сама такая!

– Ой-ей-ей! Нашелся тут!.. Откуда ты вообще взялся?

– А ты откуда?

– Отсюда!

– Да? А я думал, из Уимблдона.

На ней был теннисный костюм с короткой юбочкой, ракетки в чехле за плечом.

– Сам ты уиблонд!.. Ходят тут всякие...

Презрительно фыркнув, она обогнула Кирилла, прошла несколько шагов, нарочно раскачивая бедрами. Остановилась, повернулась, словно делая одолжение.

– А Марка Илларионовича нет. Уехал он, сына встречать...

Снова повернулась к нему спиной. Но вдруг резко обернулась. В глазах свет озарения, на лице – изумление.

– Погоди! Ты – Кирилл?!

– Ну, Кирилл.

– То-то я смотрю, на кого ты похож... Не скажу, что копия, но глаза его... А почему ты один? Марк Илларионович где?

– Он меня в «Шереметьево» ждет, а я в «Домодедово» приземлился.

– Он бы тебя в «Домодедово» встретил.

– Так я ему нарочно не сказал.

– Почему?

– А не хочу. Машина, охрана... А так я сам, на такси... С горы пешком спустился...

– Оно и видно, что ты с гор спустился. Отец переживает, наверное... Или ты ему позвонил?

– Нет.

– Какой ты! – пристыдила его девушка.

– Какой есть, – уныло вздохнул Кирилл.

Он чувствовал себя дураком в глазах этой незнакомки. Ведь он действительно мог бы позвонить отцу, сказать, что с ним все в порядке...

– Хочешь, я сама Марку Илларионовичу позвоню? – непонятно чему обрадовавшись, спросила она.

– Да нет, я сам... – вынимая из кармана мобильный телефон, качнул головой он.

– Лучше я, хорошо?

Она чуть ли не силой вырвала у него мобильник, без спроса полезла в телефонную книгу.

– А почему у тебя все по-английски? – спросила она, нажимая на кнопку вызова.

– Я же в Англии учусь.

– Но ты же русский... «Dad». Нет, чтобы просто «отец» написать... Как будто он тебе не родной.

– Родной. Роднее не бывает...

Но девушка его уже не слушала. Отмахнувшись от него, она уже разговаривала по телефону.

– Марк Илларионович! Агата это!.. Обрадовать тебя хочу! Сын твой приехал!.. Да, здесь стоит... Никто не открывает... В «Домодедово» сел... Да, тебя обманул... хорошо, сделаю... Да, ждем!

Девушка отключила телефон, вернула его Кириллу. И тут же неожиданно наградила его подзатыльником.

– Это тебе от отца, – сказала она. – Он сейчас приедет... Сейчас, через час... Что мне с тобой делать? Дома у вас никого нет.

– Странно. Должен же был кто-то остаться.

– Не знаю... Может, к нам пойдем? Я тут рядом живу, – она показала на соседний дом.

– И зовут тебя Агата.

– Откуда ты знаешь? Отец говорил?

– Нет. Ты сама сказала ему. Когда по телефону говорила... И еще...

– Что еще?

– Да так. – Кирилл хотел сказать про Лосева, но передумал. – А почему ты с моим отцом на «ты» говоришь? – спросил он.

– Я?! На «ты»? Разве? – слегка смутилась она.

– Разве.

– А ты как к нему обращаешься, на «вы»?

– На «ты». Но я же сын.

– А я дочь... Своего отца... Ну что, пошли?

– У вас теннисный корт?

– С чего ты взял?

– Я смотрю, ты в теннис играешь.

– Но не дома же. У Баранкиных корт, дочь у него моего возраста. Мы вместе тренируемся. Баранкины у нас в поселке самые богатые...

– Видела бы ты, какие у нас корты, – снисходительно усмехнулся Кирилл.

– Где у вас?

– Ну, везде... В Англии, например. Там у нас целый замок... И во Франции... Э-э...

Он понял, что дал маху. У отца очередной бзик – участковым с жиру решил немного поработать. Может, он всем здесь рассказывает, что дом в поселке купил на последние деньги, а тут замок в Англии, шато во Франции, на Лазурном берегу... Да и нельзя хвастаться, когда вокруг столь криминогенная обстановка...

– А у вас здесь правда опасно? – спросил Кирилл.

– Эй, что с тобой? Начал во здравие, кончил за упокой... Что у нас здесь опасного?

– Говорят, убивают здесь...

– А-а, ну да, Леху Полунина убили. Хороший был парень. В теннис иногда с нами играл...

– А кто убил?

– Козел какой-то, – нахохлившись, сказала Агата. – Отца моего подставил, а сам убежал...

– Твоего отца?

– Да, он сейчас в тюрьме. Должны уже выпустить... Вроде бы разобрались...

– В чем?

– В том, что он твоего отца пытался убить...

– Моего отца?

– Знаешь, тут так все напутано. Как говорит мой отец, без ста грамм не разберешься.

– У вас кафе здесь какое-нибудь есть?

– Какое-нибудь есть. А так – нет, в город надо ехать... А ты что, сто грамм налить мне хотел?

– Я? Нет... То есть да...

– Наливай. Только я не буду. Возраст не тот. И воспитание не позволяет...

– Возраст. Лосев говорил, что тебе шестнадцать лет...

– А что, не похоже?

– Нет. Я бы тебе семнадцать дал. Или даже восемнадцать... Я, конечно, понимаю, женщины любят, когда им сбавляют возраст. Но ты же не хочешь, чтобы тебе двенадцать лет было?

– Нет, не хочу, – улыбнулась Агата.

И вдруг нахмурилась.

– Погоди! Что там Лосев про меня говорил?

– Ну, что тебе шестнадцать...

– Ты что, разговаривал с ним?

– Да, случайно встретил... Странный он какой-то...

– Странный, – кивнула Агата. – Что еще говорил?

– Просил, чтобы я в тебя не влюблялся.

– Чего?

– Племянник у него есть. Девятнадцать лет ему. Сказал, что как из армии вернется, так женится на тебе. Для него за тобой смотрит...

– Он не просто странный, этот Лосев. Он – чокнутый!.. Какой племянник? Нет у него никакого племянника!..

– А для кого он тогда за тобой смотрит?

– Для кого, для кого... Какая разница, для кого? Кто ему давал право смотреть за мной!

– Это ты меня спрашиваешь?

– Это я вообще спрашиваю... И вообще, достал ты меня, – неожиданно сменив милость на гнев, выпалила Агата. – Зудишь, зудишь, как зануда. Все тебе знать надо...

Кирилл ничего не сказал. Молча повернулся к ней спиной и замер в ожидании.

– Эй, ты что, так и будешь стоять? – смягчившись, спросила она.

И даже легонько толкнула его в плечо.

– Чего молчишь? Мы в молчанку играть не договаривались.

Но Кирилл продолжал хранить молчание. И это разозлило Агату.

– Да пошел ты! – презрительно фыркнула она.

И направилась к своему дому. И даже не оглянулась.

Глава девятнадцатая

Из окна на мансардном этаже пляж был как на ладони. Марк Илларионович смотрел на сына со строгим отцовским умилением. Он стоял на пристани, готовый к прыжку в воду. Высокий рост, ладная фигура начинающего атлета. Ему было всего шестнадцать, но выглядел он старше своих лет. И Агата там же, но на пристани соседнего пляжа. В мини-бикини, с распущенными волосами. Неспроста она вышла к озеру, нравился ей Кирилл.

Именно к этому и стремился Панфилов. Клин выбивают клином, и блажь из головы Агаты можно было выбить свежим молодецким обаянием юного мужчины. Она увлечется Кириллом и забудет о своем по-детски наивном увлечении взрослым мужчиной. И еще она станет воспринимать Марка Илларионовича как своего отца. А значит, не будет противиться разводу родителей... Хорошо было бы одним выстрелом убить сразу двух зайцев...

Панфилов зашторил окно, спустился на второй этаж, зашел в свой кабинет. Он мог бы смотреть за сыном, глядя на огромный экран жидкокристаллической панели. С недавних пор видеокамеры окружают его двор по всему периметру, мощные камеры, с очень высоким разрешением. Но не хотел он смотреть за сыном таким образом. Это было все равно, что шпионским приемом лезть в его личную жизнь... А то, что за ним смотрят другие, Марка Илларионовича совершенно не смущало. Не все спокойно в поселке, вихри враждебные кружат. Как бы не случилось чего.

А следить за парнем надо. Вчера учудил: отказался от личного самолета, сам взял билет на рейс до Москвы, но ввел в заблуждение... Знал, паршивец, что любит его отец, что не станет его ругать...

Кирилл был его первым ребенком, от первой жены. С Леной Панфилов познакомился еще в больнице, куда попал после аварии. Женились, родился сын. А через два года Лена сама подала на развод, нашла богатого. Начало девяностых, шальные времена, народ сходил с ума от безденежья и в поисках материального счастья. И Лена тоже искала. Но не там, где нужно... Уже через год после развода Марк Илларионович заработал первый свой миллион, а еще через три забрал у спившейся Лены своего сына. Она умоляла простить, клятвенно заверяла, что больше никогда не предаст. Но Панфилов уже был женат на фотомодели. То была его вторая жена. Потом была третья, четвертая... Но детей у него только трое. От первого, третьего и пятого брака – мал мала меньше... Что ни говори, а Кирилл еще мал. Шестнадцать лет – целая жизнь впереди...

От досужих размышлений его отвлек телефонный звонок.

– Марк Илларионович! Закончили мы по Лосеву!

Звонил заместитель начальника службы безопасности. Слюсареву была поручена работа по Лосеву. Общую часть информации он собрал сразу, но нужно было уточнить и детали.

– Всех его подруг отработали.

– И что?

– В ночь со второго на третье июня ни у кого из них он не ночевал.

Именно в эту ночь была взорвана граната, именно тогда и был убит Алексей Полунин.

Отец погибшего парня поднял на ноги всю областную прокуратуру, убийцу искали, что называется, большими силами. Но пока безрезультатно. Панфилов также не сидел сложа руки.

– А где он тогда был?

– Неизвестно. В банке его тоже не было...

– Ясно. Спасибо, Гриша. Дальше работай.

– По этому вопросу?

– Да. Еще ничего не закончено. Копай, копай, вдруг что накопаешь...

Марк Илларионович вернул трубку на место, откинулся в кресле, заложив руки за голову.

Не нравился ему Лосев. Темная у него душонка, подлая. И не скажешь, что мелкопакостная. Хотя бы потому, что он способен был пакостить по-крупному. Никто не знал, куда подевались его друзья, с которыми он в свое время основал «ВВВ-банк». Сначала бесследно пропал Василий, затем Валерий, остался только Виктор. Его компаньоны числятся в розыске, а он распоряжается их долями в уставном фонде как своими собственными. А в последнее время и вовсе отошел от дел. Топ-менеджеры банком управляют, а он только сливки снимает. Жене говорит, что в офис, а сам по бабам... Так и живет...

В дверь постучались.

– Марк Илларионович, к вам посетитель, – сухо сообщил Захарский.

По его виду можно было понять, что сей посетитель не вызывает у него никакой симпатии.

Панфилов насторожился.

– Лосев?

– Если бы... Извините за выражение, но там такое чмо... Я бы не стал впускать его в дом...

– Это мне решать, кого впускать в дом, а кого нет, – сказал Марк Илларионович.

И включил экран телевизора, вывел на него сигнал с видеокамеры на воротах.

– Извини, Гера, я был не прав, – усмехнувшись, сказал он.

У ворот, переминаясь с ноги на ногу, стоял бомжевой сторож или сторожевой бомж, с которым он разговаривал четыре дня назад.

– В дом такого впускать не стоит. Но и прогонять нельзя...

Панфилов сам вышел к мужику. Тот бросился к нему, простирая руки. Пришлось сдать назад, чтобы не пасть низко в его вонючих объятиях.

– Что такое?

– Товарищ капитан, сообщение у меня! – шмакая беззубым ртом, выдал алкаш. – Нашел я бегуна!

– Где он?

– Не здесь он. В Кроловку надо.

– Это где-то рядом.

– Как бы рядом! Верст пять через лес шагать... Ноги в кровь стер... Вот!

Сторож хотел снять с себя запыленный башмак, но Панфилов остановил его движением руки. И без того воняет, еще и носочный смрад в нос ударит.

– Компенсирую, – пообещал он.

– Вот, вот, компенстируйте, – алчно заулыбался бомж.

– Так ты за ним в Кроловку шел?

– Ага. Смотрю, бежит утром... И девка тоже бежит. Он к ней, она от него. Она к домам, а он только до калитки. Ну потом обратно... Я за ним, значит...

– Бегом?

– Нет, пешком. Он в Серебровку бегом, а в Кроловку, обратно, шагом. Умаялся. Говорил же я вам, что бегает он тяжело... Но ходит шибко. Я пока за ним дошел, ноги в кровь стер... Вот!

Он снова попытался снять башмак, но Панфилов остановил его движением шелестящей купюры.

– Это тебе на пластырь.

– А на водку?

– Сначала бегуна покажи.

И снова у Марка Илларионовича возникли сомнения. Но бомж привел его в Кроловку, в поселок на берегу озера. Показал на двухэтажный коттедж у самой воды.

Панфилов не выходил из своей машины. Он через окно наблюдал, как Левшин подъехал к воротам на втором, охранном джипе. Сначала он долго жал на клавишу звонка. Не дождавшись реакции хозяина, решил взять дом штурмом. Сам первым перемахнул через ворота, увлекая за собой своих людей. С недавнего времени Левшин возглавлял личную охрану Марка Илларионовича, девять человек в подчинении, включая Захарского...

Возможно, Левшин переборщил в своем служебном рвении. Но глядя на лицо человека, которого к нему привели, Панфилов так не думал. Это был Альберт, армянин русского происхождения, катавший на своей яхте грудастых красоток. Если верить Агате, то к ней он дышал неровно. Словом, причастность к семье Грецких он имел...

– Вы что себе позволяете? – возмущался парень.

Его можно было понять. Стоять на своей улице в окружении крепких парней, буквой «зю», с заломленными за спину руками – врагу такого не пожелаешь.

Вместо ответа Панфилов подал знак, чтобы его разогнули, отпустили руки.

– А, я тебя знаю... – осклабился Альберт, глядя на него. – Тебе девки голые не нравятся. Может, ты не того?..

Левшин думал недолго. Коротким тычком в живот согнул парня пополам.

– Сам сейчас не того станешь. И не тыкай уважаемому человеку.

– Я сам уважаемый человек!

– Для кого-то, но не для нас...

– Я пацанам позвоню!

– Позвони. Твои же пацаны тебя потом в позу и поставят! – ухмыльнулся Захарский. – Не веришь?..

– Хватит, – поморщился Марк Илларионович.

И вперил в Альберта пронизывающий взгляд.

– Если не правы, извинимся. Если правы, сидеть тебе в тюрьме, парень... Агату зачем развращаешь?

– Не развращаю.

– Зачем на яхте к ее дому подходил, зачем девок голых ей показывал? Думал, ревновать она будет?

– Ты вообще кто такой?

– Представитель закона.

– Какого закона?

– Хороший вопрос. Я представляю государственный закон. И свой собственный. Если ты виноват, то народный суд больше трех-четырех лет колоний тебе не даст. А мой суд может тебя похоронить. И никто тебе не поможет...

– Какой суд? В чем я виноват?

– Что ты делал сегодня утром в Серебровке?

– Бегал. А что, нельзя?

– Туда бегом, обратно пешком?

– Обратно пешком. Пройтись хотел. А что, права не имею?

– Тяжело бегаешь, говорят.

– Кто говорит?

– Не важно... Агата тоже по утрам бегает?

– Откуда я знаю?

– Бегает. Когда по маршруту, когда от тебя. Ты преследовал ее сегодня...

– Зачем преследовал? Смотрю, бежит, я к ней. А что, нельзя?.. Я вижу, что ты крутой. Но я тоже в этой жизни круто поднялся. И если...

Альберт не договорил. Захарский снова сложил его пополам.

– Плевать мы хотели на твою крутость.

Парень снова присмирел.

– Круто ты со дна озера можешь подняться, в виде утопленника... – грозный в своем ледяном спокойствии, сказал Панфилов. – Если дальше за Агатой будешь бегать. Не нравишься ты ей. Ты это понимаешь?

– Понимаю... Все, договорились, забыл я про нее...

– И гранату обратно забери.

– Какую гранату? – встрепенулся Альберт.

– Которую ты в мой огород кинул. Серебровка, дом у воды, четвертый с краю...

– Я?! Гранату?!.. Когда?

– Недавно. В ночь со второго на третье июня.

– Со второго на третье... А какой это день был?

– С субботы на воскресенье.

– Эта суббота?.. Так меня здесь не было. Я на свадьбе был. Дядя дочку замуж выдавал, сестру мою...

– Где свадьба была?

– Далеко. В Краснодаре. Я только вчера прилетел... И про гранату я ничего не знаю. И не надо мне ее отдавать...

– Как я могу ее тебе отдать? Взорвалась она.

– Взорвалась?! А как бы я мог забрать ее обратно?

– Так бы и забрал... Точно в Краснодаре был?

– Точнее не бывает. Я и билет на самолет могу показать, туда и обратно...

– Покажешь.

– И не знаю, с чего вы взяли, что я тяжело бегаю. Я легкой атлетикой занимался, у меня первый юношеский разряд...

Панфилов разочарованно вздохнул. Может, и не было у парня юношеского разряда, но на задохлика он точно не похож. И ростом не вышел...

Альберт показал билеты на свое имя со всеми отметками о регистрации на рейс. Этого хватило, чтобы его отпустили. Но было мало для того, чтобы снять с него подозрение. Панфилов распорядился досконально проверить его алиби.

Следующим на очереди был сторожевой бомж. Панфилов сначала прижал его к стенке морально.

– Ты говорил, что бегун моего роста, – сказал он. – А этот на голову меня ниже...

– Напутал, – пряча глаза, в страхе перед расправой выдавил мужик.

– И бегает он легко.

– Извините... Обознался...

– Значит, не он.

– Обознался...

– На водку хотел заработать? – недобро усмехнулся Панфилов.

Бомж упал на колени, взглядом моля о пощаде. Но пинка под зад ему все же дали. Левшин постарался. И деньги сторож тоже получил. Две тысячи, как в прошлый раз. Может, и обознался мужик, но Альберта нужно было бы проучить, чтобы за Агатой не бегал...

Панфилов вернулся домой. Сына он обнаружил в гостиной. Кирилл сидел в кресле у камина и опечаленно смотрел на огонь в камине.

– Зачем ты огонь развел? – спросил Марк Илларионович. – Лето на дворе...

– Тебе что, дров жалко? – ехидно усмехнулся сын.

– Ты чем-то расстроен?

– Да. Почему ты меня сюда позвал?

– Соскучился по тебе.

– Лучше бы ты меня на остров отправил. И сам бы туда прилетел... Не надоело еще играться?

– Какие игры, сынок?

– В милицию.

– Это уже не игры. Три трупа. Два при мне...

– Хочешь, чтобы меня еще убили?

– Нет, не хочу...

– Тогда увези меня отсюда. На остров... Я позвоню Альфреду, он приедет туда со своей сестрой.

– Ты не говорил мне про сестру...

– Говорю. Красивая она. Может, на ней женюсь.

– Шутишь?

– Шучу... Должен же я хоть как-то развлечь себя в этой дыре...

– С Агатой поссорился? – догадался Панфилов.

– Нужна она мне...

– Она же тебе понравилась.

– С чего ты взял? – вскинулся Кирилл.

– Она не может не нравиться... Знаешь, куда я сейчас ездил? С парнем одним разбираться. Тридцать лет ему, а он по Агате сохнет...

– Сохнет? По Агате? А ты-то здесь при чем? Зачем тебе с ним из-за нее разбираться?

– Не из-за нее... Убийцу ищем. На него показали. Кажется, оговорили. Хотя кто знает... Да и не о нем сейчас разговор. О том, какие страсти вокруг Агаты кипят...

– Заинтриговать меня хочешь?

– Нет, просто говорю...

– Ты хочешь, чтобы я в нее влюбился?

– Ну, почему хочу... – пожал плечами Панфилов.

– Значит, не хочешь? – резко глянул на него Кирилл. – А почему не хочешь?.. Знаю, почему! Агата мне все сказала! Она в тебя влюблена!

Марк Илларионович вздрогнул, как будто холодной водой его окатили.

– Она тебе это сказала?

– Да!

– И ты ей поверил?.. Она же играет с тобой, позлить тебя хочет. Девчонки, они такие... Пошутила, а ты, дурачок, поверил.

– Она не пошутила. А я не дурачок... Она сказала, что ты нарочно меня ей подсунул.

– Я? Тебя? Ей? – Панфилов не изображал возмущения, он действительно был шокирован поведением Агаты.

Может, она и непозволительно вела себя в отношении Кирилла, но, как ни крути, попала она в самое яблочко. По большому счету, он действительно подсунул ей своего сына. И горько было осознавать, что сделал он это зря. И Кириллу травму нанес, и Агату обидел.

– Да! Меня! Ей!..

– Она тебе и не такого наговорит, – беспомощно качнул головой Марк Илларионович.

– Но ты же любишь ее мать?

– Люблю, – признался он.

– Ты это серьезно?

– Серьезней и быть не может... Настя была моей первой девушкой. Давно еще, до твоего рождения... Это долгая история...

– То есть ты ее любил раньше?

– Любил. Но потерял. По собственной глупости...

– Это, конечно, интересно. Но зачем ты подсунул меня Агате? Я с ней, а ты с ее матерью – семейная идиллия, да?

– Во-первых, я никому никого не подсовывал. А во-вторых, да, я хочу жить в семейной идиллии. С любимой женщиной. И с тобой. В мире и согласии...

– И надолго у тебя этот бзик?

– Это не бзик, это судьба. И навсегда... А то, что ты с Агатой поссорился, так это пустяк. Она девчонка не простая, но и ты у меня не тюха-матюха...

– Она тебя любит, – уязвленный, буркнул Кирилл.

– Ты ей поверил?

– Да...

– Но теперь ты понимаешь, что она просто хотела тебя позлить?

– Может быть.

– Но она тебе нравится?

– Да.

– Лучше, чем сестра твоего Альфреда? – усмехнулся Панфилов.

– При чем здесь его сестра?

– Ну, ты же с ней хотел лето на острове провести.

– Кто тебе такое сказал?

– Интуиция. Отцовская интуиция... А на остров ты можешь отправиться хоть завтра. И, если есть желание, с Агатой. Девчонка она оборотистая, себя в обиду не даст...

– Да, язык у нее острый... Что, можно с ней, на остров? – спросил Кирилл, мысленно уносясь в мальдивские дали.

– А это уж как она согласится. И еще у нее родители есть, отпустят ли они ее...

Марк Илларионович и сам был близок к тому, чтобы вместе с Настей унестись в океанские дали, и не только мысленно. Сам по себе остров давно уже перестал волновать его воображение, но оказаться там вместе с Настей, ходить с ней по песчаной лагуне, держась за руки, ногой сбивая пену с волны... Он – Адам, она – Ева, они оба в тропическом раю, никаких убийств, никто ни на кого не покушается...

– С Настей я поговорю. Сегодня же...

Его радовал сам повод встретиться с любимой женщиной. И он обязательно встретится с ней.

– А с Лосевым? – неожиданно спросил Кирилл.

– Что с Лосевым? – недоуменно глянул на него отец.

– Он Агату отпустит?

– А кто он такой, чтобы ее не отпускать?

– Племянник у него в армии служит. Хочет на Агате жениться. Лосев смотрит за ней, чтобы она другому не досталась...

– Кто тебе такую чушь сказал?

– Чушь – Лосев, а правду – Агата... Нет никакого племянника, Лосев сам на нее глаз положил. Это мне Агата сказала...

– Интересные у вас разговоры – напрямоту, начистоту.

– Она задает тон...

– Настя такой бойкой не была, – вслух подумал Марк Илларионович.

– Что?

– Ничего... А ты с Лосевым когда успел поговорить?

– Вчера. Когда приехал. Такси сломалось, так я пешком с горы, по тропке, через подлесок... Там дыра была в заборе, я через нее пролез, смотрю, мужик какой-то стоит, в спортивном костюме... Он сначала нагрубил мне, а потом подобрел, ну, когда узнал, что я – Панфилов. Сказал, что знает тебя, к дому проводил...

– В спортивном костюме, говоришь... Но ты не утром приехал.

– Так в том-то и дело, что позднее время для утренней пробежки.

– И где ты его встретил?

– На окраине поселка... – Кирилл махнул рукой в сторону последней линии домов. – Там еще стройка идет... Я бы не стал там бегать...

– Я бы тоже, – озадаченно кивнул Марк Илларионович. – Для этого у нас есть лес... Вчера у нас вторник был?

– Да, вторник.

– Не выходной день... Он на работе должен быть...

– Может, у него отпуск?

– У него вся жизнь – отпуск... По бабам шляется...

– По бабам?

– Что? – встрепенулся Панфилов. – Я сказал, по бабам?

– Да.

– Это я мысли свои озвучил, извини...

– А может, он с женщиной какой-нибудь встречался? – предположил Кирилл.

Глаза его разгорелись, щеки пошли румянцем.

– Может, и встречался, – в раздумье пожал плечами Марк Илларионович. – Но это не твоего ума дело...

Он собирался продолжить расспросы, но к нему подошел Захарский, подал телефон.

– Слюсарев.

Панфилов взял трубку.

– Да, Гриша!

– Марк Илларионович, не знаю, заинтересует вас это или нет. У Лосева со здоровьем большие проблемы.

– Что такое?

Слюсарев говорил долго и нудно. Но весь смысл поставленного врачами диагноза сводился к тому, что Лосев неизлечимо болен и жить ему осталось совсем немного...

– Спасибо тебе, Гриша. Неприятно это было слышать, но интерес есть... Давай, дальше копай.

Страшный диагноз, неизлечимая болезнь... Этим можно было объяснить озлобленность Лосева, нездоровый цвет его лица...

Из раздумий его вывел очередной звонок. Он косо глянул на Захарского, подавшего ему трубку. Но тот шепотом назвал святое для него имя, и Лосев сразу же отошел на второй план. Звонила Настя.

Глава двадцатая

Деревенский дом был снят на все лето. И ничто не мешало Марку Илларионовичу воспользоваться им для любовного свидания. Это был их с Настей рай в шалаше. Не так давно здесь уже свершилось таинство духовного и физического единения двух влюбленных душ. Он очень надеялся, что и сегодня случится это .

Настя позвонила ему сама. Сказала, что хочет увидеться с ним перед тем, как муж ее вернется домой. А это должно было уже случиться завтра. У нее дома была Агата, у него – Кирилл. Поэтому местом встречи стал этот дом, уже освященный таинством их первой интимной встречи.

Было видно, что она очень много хочет ему сказать. И он должен был о многом с ней поговорить. Но все слова выветрились из головы, когда они оказались наедине в доме, где никто не мог помешать им наслаждаться друг другом. Их губы слились в глубоком поцелуе, тела слились в страстных объятиях...

Очнулись они за полночь, под симфонические звуки стрекочущего за окнами оркестра. И кроватные пружины под ними уже не скрипели. Благостный покой и тихое упоение счастьем. И только мысли проснувшимися змеями зашелестели в голове, колкими чешуйками заскребли по нервам. Не так все просто на самом деле, как хотелось бы.

– Я тебя не отпущу, – крепко обнимая Настю одной рукой, сказал Панфилов.

– И не отпускай... – нежно, умиротворенно улыбнулась она.

– Я звонил, Антона завтра точно отпустят. И ты теперь не обязана за него беспокоиться. С ним все в порядке, дальше пусть живет, как знает...

– Ты жестокий, – ничуть не осуждая его, тихонько сказала Настя.

– Я не клялся ему в преданности.

– Я клялась. Когда роспись свою в загсе ставила...

– Это не клятва. И ты его не предаешь. Ты имеешь полное право на личную жизнь.

– Имею... Но как же Агата? Она не захочет...

– Мы заберем ее с собой на остров. Ей там понравится...

– На остров?

– Разве я не говорил, что у меня есть свой остров? Большой, в океане. Самолетом до Мале, дальше вертолетом...

– Свой остров?

– И самолет свой, и вертолет... Все у меня есть. Нет только тебя...

– Я слышала, что ты богат. Но чтобы свой остров...

– Не только остров. Много чего другого... Но все это пустое, если без тебя...

– Ты так красиво говоришь... Я слышала, что ты не служишь участковым, а блажишь. Не работа это, а блажь...

– Блажь, – не стал спорить Панфилов.

– Это же не навсегда?

– Нет, конечно...

– Натешишься и рапорт подашь на увольнение.

– Что-то в этом роде.

– И со мной натешишься. А что потом?

– Я с тобой не тешусь. Я тебя люблю. Никого так и никогда не любил...

– Ты богатый, вокруг столько молодых красавиц...

– Не нужно мне ничего... Даже твоя Агата меня не интересует...

– Это сейчас. А потом она повзрослеет. А я постарею...

– Я тоже не молодой.

– Но мужчина стареет не так быстро...

– Все, хватит. Я сказал, что люблю. Сказал, что не разлюблю. Или я не мужчина, если ты не веришь мне...

– Мужчина... Мой мужчина...

– Ты уедешь со мной?

– Да... То есть я должна подумать...

– Ты слишком долго думаешь.

– Но мы же не можем уехать прямо сейчас?

– Почему?

– Ты же ищешь человека, который покушался на тебя, который убил Полунина...

– Который до сих пор не найден, – продолжил Панфилов. – Который по-прежнему угрожает нам всем, в том числе твоей дочери и моему сыну. Тебе нравится сидеть на пороховой бочке?

– Не нравится.

– А на Мальдивах нам будет спокойно. Или на Лазурном берегу. Или в Майами... Да где угодно, лишь бы с тобой...

– Ты со мной, я с тобой. А как же Антон?

– У вас квартира в Москве. Пусть едет туда, там живет...

– Но я не могу его бросить...

– Опять двадцать пять.

– Я люблю тебя. Но его я не могу принести в жертву...

– Ты же не в каменном веке живешь.

– В любом веке существуют нравственные устои.

– А то что ты сейчас со мной в постели лежишь, это ничего?

– Ничего. Потому что я тебя люблю... Но и перед Антоном я в долгу...

– Хватит.

– Извини... Поверь, я сама себе надоела... Да, наверное, я поеду с тобой...

– Уже горячо, – улыбнулся Панфилов. – Завтра ты проснешься и скажешь мне, что поедешь со мной без всяких «наверное»...

– Завтра я поеду за мужем.

– Сначала ты проснешься. Здесь. А потом поедешь... в город.

– Но мне уже пора.

– И не думай.

– Но...

Панфилову ничего не оставалось, как закрыть ей рот поцелуем и привязать к себе жаркими объятиями.

Никуда не делась от него Настя. Утром она проснулась в одной постели с ним. Поздно утром.

– Половина десятого? – глянув на часы, возмущенно протянула она.

– И что?

– Мне уже ехать нужно!

– Нужно. Со мной. Заберешь мужа, и в дорогу, со мной.

– Да, наверное...

– Я же сказал, никаких «наверное».

– Да, поеду. С тобой. Но сначала за ним...

Она собралась, оглядываясь по сторонам, вышла на улицу. Неудобно ей, люди на нее смотрят. Вся деревня уже знает, с кем она крутит любовь. Из-за нее Антон Грецкий стал всеобщим посмешищем. Но тем лучше. Пусть бросает Настю, пусть подает на развод... Но не идет он на это. Не мужик он. И непонятно, чего Настя цацкается с ним?

Марк Илларионович вышел из дома чуть погодя. Словно из-под земли выросли телохранители. Машина как будто из ниоткуда появилась. Минут через пять он уже поднимался на крыльцо своего дома.

Пора собираться в дорогу. Настя может изменить свое решение, но не сможет спастись от своей любви. Панфилов был настроен решительно. Будет нужно, он заберет ее с собой силой. И Агату тоже с собой прихватит...

Он вышел на балкон, наблюдая, как из ворот соседнего дома выезжает «RAV-4». Настя за рулем, Агата рядом. Всей семьей отца встречать поехали. Обидно. Но за реваншем дело не станет.

Панфилов проводил машину взглядом до самого контрольно-пропускного пункта.

Кирилл был в своей комнате, играл в компьютер. Стрелялки-догонялки, все такое прочее. Ребенок еще. И не стоит обсуждать с ним ближайшие планы на будущее. Тем более что Серебровку он покинет с удовольствием. А другу Альфреду звонить ему не нужно. Если что, можно будет выслать за ним самолет, забрать его из Швеции...

Нужно было отдать множество распоряжений, чтобы подготовиться к дороге. Но только Панфилов зашел в кабинет, как появился встревоженный Левшин.

– Марк Илларионович, у нас проблемы!

– Что такое?

– Наезд!

– В каком смысле?

– В прямом! Выгляните на улицу!

Панфилов пожал плечами, открыл дверь на балкон, но Левшин остановил его.

– Бронежилет забыли!

– Шутишь? – удивленно глянул на него Марк Илларионович.

– Ничуть.

– Что, так серьезно?

– Да. Но ребята разберутся, не беспокойтесь.

– Что конкретно?

– От этого, Альберта, приехали. На джипах. Разборки. Но я говорил, парни разберутся...

– Я должен идти.

– У них может быть оружие. Без брони не пущу!

Бронежилет был тонким, гораздо более легким, чем кевларовый. Класс защиты наивысший. Последняя, еще пока что экспериментальная разработка отечественного военпрома. Нанотехнологии, материал будущего, способный остановить автоматную пулю и рассеять энергию удара. Его запросто можно было надеть как под пиджак, так и просто под рубашку.

– Ну ты зануда!

Он мог бы сейчас убить начальника охраны, но тот бы мертвой хваткой вцепился ему в ногу, чтобы не выпустить на улицу. Пришлось надеть защиту – на майку, под рубаху.

Пока он возился с бронежилетом, Захарский разобрался с ситуацией. Когда Марк Илларионович вышел на балкон, прибывшие для выяснения ребята уже дружно кивали головами, соглашаясь с предложенной им позицией. Захарский им что-то говорил, а они кивали, кивали. Старший враждебной команды его не слушал, но тоже кивал головой, прижав к уху трубку сотового телефона. Судя по всему, заступники Альберта поняли, с кем они имеют дело. А проблемы им точно не нужны...

А зрелище само по себе было внушительным. Два черных джипа и шесть здоровяков с одной стороны и столько же с другой. Неудивительно, что соседи выглядывали из окон своих домов, чтобы поглазеть на происходящее. А Лосев, тот даже вышел на улицу. Спортивный костюм, кроссовки. Интересно ему, чем дело закончится. Позлорадствует, если посланники Альберта возьмут дом Панфилова штурмом, устроят самосуд.

Но Захарский не доставил ему такого удовольствия. Разрулил, что называется, ситуацию. Осознав свою неправоту, враждебно настроенный элемент собрался в обратную дорогу. Сначала один бугай сел в машину, затем другой... Одна дверца закрылась, другая...

А хлопок третьей прозвучал как выстрел. Марк Илларионович почувствовал сильнейший удар в грудь. Толчок был настолько сильным, что на ногах он удержаться не мог. Сгусток кинетической энергии втолкнул его в дверной проем и распластал на полу рабочего кабинета. Но сознания он не потерял...

Марк Илларионович еще толком не осознал, что произошло. А бойцы из его охраны уже вытаскивали здоровяков из их джипов и, лихо сбивая с ног, укладывали их на землю. Еще двое ринулись в сторону, откуда, по их расчетам, прилетела пуля.

– Ты откуда знал, что так будет? – с благодарностью глядя на Левшина, спросил Панфилов.

– Говорил же, они с оружием. Мало ли что...

– Но ведь не они же стреляли.

– Если разборка, то где-то рядом может быть снайпер.

– Тебе видней... Откуда он стрелял?

– Или с косогора, или из крайнего дома под ним. Захарский уже работает...

– Достать его надо. Из-под земли достать...

– Достанем, Марк Илларионович... Как вы себя чувствуете?

– Ничего.

Бронежилет соответствовал заявленным характеристикам. И пулю из снайперской винтовки остановил, и энергию удара рассеял значительно. Будь удар точечным, лежать бы сейчас Панфилову с проломленной грудной клеткой. А так ощущение, будто его всего лишь сильно толкнули двумя руками в грудь. Тошнота к горлу подкатывала, перед глазами расплывались круги, но это не смертельно...

Скоро появилась Настя. Села у изголовья, взяла его руку в свои ладони.

– Как же я за тебя волновалась!

– Как ты могла волноваться? Разве ты знала, что будет? – удивился он.

– Нет. Но предчувствие... Ехали в город, увидели черные джипы. Казалось бы, что здесь такого? Еду дальше, а предчувствие за горло держит. Назад повернула... И не обмануло предчувствие...

– Где ты джипы встретила? – глянув на Левшина, спросил Марк Илларионович.

– На повороте в Косовку.

– Это километров пять отсюда. И ты уехала недавно... Как они снайпера успели поставить?

– Сначала снайпер подъехал, потом они, – сказал начальник охраны.

– Снайпер где был?

– Выясняем.

На выяснение ушло не меньше часа. Предварительный розыск ничего не дал – сразу не удалось найти снайперское гнездо. Более точный расчет направления выстрела выявил недостроенный дом на последней линии поселка.

Большой коттедж, двухэтажный с высокими потолками, лестница на чердак, с которого отлично просматривался дом Панфилова. И балкон, с которого он был сметен пулей. Дом был построен в черновом варианте. Коробка, крыша, окна, двери, но до чистовой отделки было еще далеко. Строительные работы заморожены. Людей в доме не было. Но отчетливо просматривались следы недавней жизнедеятельности – матрац на полу, примус, обожженный солдатский котелок, на котором готовилась пища, консервы, пустые банки. При более детальном обследовании на чердаке была обнаружена стреляная гильза, а в подвале снайперская винтовка «СВД». Уходя, преступник сбросил, в незаделанный зазор между плитой первого этажа и стеной. А ушел он, судя по всему, в подлесок под косогором. На его розыск будут брошены большие силы, но Марк Илларионович сомневался, что его найдут.

Панфилов оклемался после выстрела. И даже лично спустился в подвал своего дома, куда были брошены заступники Альберта. Его интересовал их старший. Это был крепко сбитый, сутуловатый мужчина с могучей шеей борца. Глубокий, внешне безмятежный взгляд. Широкие залысины, блестящий лоб, широкий армянский нос, узкие губы в форме натянутого лука. На вид ему было лет сорок.

– Ну а зачем ты это сделал? – в упор, неотрывно глядя на него, спросил Марк Илларионович.

– Ошибка вышла, – хрипло ответил армянин.

– Не на того наехали?

– Если б только это... Не мы стреляли, отвечаю.

– А кто?

– Не знаю... Да и когда б мы успели снайпера поставить?

– Целая ночь у вас была.

– Какая ночь? Альберт только сегодня утром позвонил...

– А если я спрошу у Альберта, если он вчера вам позвонил? Знаешь, что тебе за твою ложь будет? Я человек мирный, но если разозлюсь... Плохо тебе будет, Роберт, очень плохо...

– Я знаю. Объяснили... Но не мой это снайпер...

– А когда тебе Альберт позвонил?

– Не буду врать, вчера позвонил...

– Это ты сейчас решил не врать. А до этого соврал. Значит, вчера тебе Альберт позвонил. Значит, была у тебя ночь, Роберт... И снайпера ты мог найти...

– Зачем искать? Есть у меня снайпер. Но он не при делах... Говорю, ошибка вышла. Разобраться надо.

– Вот и я говорю, что разобраться надо было. До того, как наехать на меня. Сначала подумать, а потом сделать... Здесь будешь сидеть, пока не разберемся. Если не виноват, живи, если твой снайпер – пеняй на себя...

В свою лейтенантскую бытность Панфилов был уверен в том, что в стране существует единый закон, подкрепленный системой социалистического правосудия. Виновен человек – получи по всей строгости закона. Иначе никак... Но сама жизнь заставила его думать иначе. Случай свел его с человеком, который открыл ему дверь в большой бизнес. Своя небольшая фирма, ограниченный, но стабильный доступ к нефтяной трубе.

Первое время он страдал от братвы и близких к криминалу конкурентов. В том мире щук и акул невозможно выжить мирному карасю. Поэтому Панфилов сам нарастил зубы, накачал мускулы службы безопасности, обзавелся крепкими связями в криминальном мире. Избавился от бандитской «крыши», усмирил конкурентов, расширил сферы влияния. В него стреляли, его пытались взорвать вместе с машиной, но он выжил, расправился со своими врагами, поднялся до потолковых высот. И все потому, что не надеялся на силу государственного закона. Потому что сам, по собственному усмотрению, вершил правосудие...

Со временем он отошел от нефтяного бизнеса, перевел свой капитал за границу, там сверхвыгодно вложил его в сферу компьютерного бизнеса и высокотехнологичные производства. Фактически он отошел от дел российских, это и позволяло ему держаться в тени, не привлекая внимания к своим миллиардам. Но связи в криминальном мире остались, он знал, с кем договориться, кому заплатить, чтобы безнаказанно стереть с лица земли такую фигурку, как Роберт. И если тот виновен, то ответит по всей строгости – по тем законам-понятиям, которых сам же и придерживался. В каждой жестокости есть своя справедливость.

Глава двадцать первая

В небе ни облачка, а духота неимоверная. Такое ощущение, что вот-вот гроза грянет и ливень обрушится с небес. Солнце светит ярко, а вокруг серость и мрак. Тюремные ворота, обшарпанные грязные стены, обнесенные поверху мотками колючей проволоки, вышки, решетки...

– Потерпи, Агата, еще чуть-чуть осталось.

Мама и сама нервничала. И было из-за чего. Сегодня чуть не убили ее любимого мужчину. И не только ее... Агата сама была влюблена в Марка Илларионовича. Сначала заставляла себя его полюбить. Чтобы переключить на себя его внимание. Заставила. И влюбилась... Дура...

Сегодня из тюрьмы выпускали отца. Из-за случая с Панфиловым мама припозднилась, думала, что не успеет. Но, как оказалось, они приехали раньше, чем нужно. Вот и парились в машине в ожидании, когда злачное тюремное чрево изрыгнет из себя отца. Вот уж кто намучился... Агата любила отца и готова была ждать его дни и ночи напролет...

– Да, хотела у тебя спросить, – как бы невзначай сказала мама. – Как у тебя с Кириллом?

– А что у меня должно быть с ним? – вскинулась Агата.

– Ну, вы же вместе купались... Вчера...

– А сегодня я его видеть не хочу, как ты могла заметить.

– Почему? – Голос у мамы дрогнул, и это не осталось незамеченным.

– Да потому, что сватать нас не надо!.. Думаешь, я не поняла, чего ты хочешь? Чтобы я в Кирилла влюбилась, да?..

– Ну почему хочу? Просто парень симпатичный...

– Да уж, конечно!.. Может, он и симпатичный, но мне на него наплевать. Так и передай своему Марку!

– При чем здесь Марк?

– Думаешь, я не знаю, чем вы с ним занимались? Там, в доме!..

– Агата!

– Что Агата? Я уже шестнадцать лет Агата!.. Хорошо придумали! Я с Кириллом, ты с Марком! А отца куда?..

– Твой отец мне изменял.

– Это всего лишь предлог, чтобы его бросить.

– Предлог в другом, – сокрушенно вздохнула мама. – В том, что я не люблю его... Никогда не любила...

– И все равно ты не смеешь!

– Смею... Марк Илларионович приглашает нас в путешествие. На Мальдивы. Там остров, яхта. Тебе там понравится...

– И Кирилл с нами тоже поедет?

– А как же?

– Ты с Марком, я с Кириллом? Хорошо придумали!..

– Нет, Кирилл поедет сам, – немного подумав, сказала мама.

– Как сам? Без нас?

– Нет, с нами. Но к нему друг прилетит, из Швеции. Вместе с сестрой. Красивая, говорят, девушка...

– Кто говорит?

– Марк Илларионович. Сказал, что ее фотографию видел... Кирилл из-за нее на остров хочет... Я слышала, что шведские девушки отличаются вольностью нравов...

– И что?

– Ничего. Просто говорю.

Агата не воспринимала Кирилла всерьез, но все равно расстроилась, представив его в объятиях развратной шведки.

– Просто говоришь? – возмутилась она. – Ты мне это говоришь, своей дочери? О вольности нравов шведских девушек?.. Хочешь, чтобы и я была таких нравов?

– Нет! – разволновалась мама.

– А может, хочешь? Чтобы я с Кириллом любовь крутила, да? Он, я... а с нами еще эта шведка, да? Любовь втроем?

– Замолчи!

Агата поняла, что переборщила.

– Извини, – буркнула она.

– Хватит об этом.

– А на остров поедем?

– Ты хочешь?

– Не знаю.

– Я хочу. Но тоже не знаю... Я с твоим отцом почти двадцать лет прожила... Не любила его, но душа в душу жили...

– И дальше так же живите.

– Не могу... Люблю я Марка. И ты должна меня понимать...

– Понимаю.

– Но навстречу не идешь.

– Может, и пойду... Но сначала за мороженым схожу. Охладиться надо. Я ларек видела, тут недалеко...

– Я тебя подвезу.

– Не надо. Я пешком. Мне пройтись надо, развеяться...

– Только быстро.

– Я мигом...

Ларек находился на перекрестке двух улиц метрах в двухстах от здания тюрьмы. Агата легко преодолела это расстояние. Легко, но с камнем на душе. И зачем надо было ссориться с матерью? Ясно же, что любит она Марка Илларионовича, не может без него жить...

Выбор в ларьке был небольшой. Агата взяла четыре сахарных рожка, расплатилась, повернула обратно и нос к носу столкнулась с незнакомым парнем. Белозубая улыбка во весь рот, взбудораженный взгляд. Еще один молодой человек за ним, с видеокамерой, снимает их обоих.

– Девушка, милая, выручайте! – чуть ли не умоляюще обратился парень к ней. – Попал в программу «Таксомотор», там вопросы задают, за каждый – тысяча, мне музыкальный попался. Вы в музыке разбираетесь?

– Ну, в общем-то, да, – кивнула Агата.

– Тогда на вас вся надежда!

Она знала про такую программу, видела по телевизору. Поэтому позволила подвести себя к черной машине с открытой дверцей. Один парень вел ее за руку, второй шел за ними с видеокамерой. Сейчас она сядет в салон, там заиграет музыка, и она угадает мелодию. Парень скажет ей «спасибо», и на этом вся любовь закончится. А если не угадает, то любовь закончится еще раньше.

Она села в машину, парень устроился рядом. С другой стороны к ней подсел оператор с камерой. А где же музыка? Где разухабистый ведущий?.. За рулем какой-то мрачный тип в кепке и темных непроницаемых очках. И все дверцы в машине уже закрыты.

– А где музыка? – встревоженно спросила Агата.

– А ты пой, краля, будет тебе музыка! – гоготнул «оператор».

Машина сорвалась с места, устремилась по дороге в неведомую даль. Агата поняла, что она попала. Просто попала. Просто и конкретно...

* * *

Кирилл очень переживал за отца. И хотел сейчас только одного.

– Когда мы улетаем? – строго и даже взыскательно спросил он.

Но отец сделал непонимающий вид.

– Куда?

– Да хоть куда, лишь бы отсюда!

– Тебе здесь не нравится?

– Ты что, издеваешься? – возмутился Кирилл. – Не поселок, а черт знает что! Труп на трупе и трупом погоняет. И ты сам чуть не присоединился к этой славной компании.

– Да, мог бы и присоединиться.

– Уезжать отсюда надо.

– Уедем и бросим поселок на произвол судьбы?

– Ты шутишь? Без нас здесь разберутся!

– Но я представляю здесь закон. Без меня не разберутся...

– Ты точно издеваешься! Ты хочешь, чтобы и со мной что-нибудь случилось?

– Нет. Ты под надежной охраной... Сегодня Анастасия Евгеньевна привезет домой своего супруга. А завтра утром мы все вместе отправимся в путь. Она с Агатой, и мы с тобой...

– А если она не захочет?

– Тогда... Тогда я не знаю... Она захочет...

– Ты сам себе веришь?

– Верю. Я в себя, сынок, верю. И тебя этому хочу научить... Да, кстати, я хотел с тобой насчет Лосева поговорить.

– Говори.

– Где ты, говоришь, его видел, ну, когда сам с косогора спускался?

– На окраине поселка, – Кирилл махнул рукой в ту сторону, откуда не так давно прилетела пуля.

– И что он там делал?

– Сказал, что бегает...

– Еще что он говорил?

– Ты его в чем-то подозреваешь?

– Ну, не знаю... Когда в меня стреляли, он на виду был. Не мог он выстрелить... Но все же, о чем он с тобой говорил? Постарайся вспомнить каждое сказанное им слово.

– Попробую.

Кирилл сосредоточился, напрягая память. Но сказать ничего не успел. Появившийся телохранитель подал отцу телефонную трубку. И почтительно добавил:

– Анастасия Евгеньевна!

На отца это подействовало магическим заклинанием.

– Да!.. Как пропала? – побледнел он. – Когда?.. На машине? Села и уехала... Похитили? Черт! Ты ей на телефон звонила?.. Не отвечает?.. А определитель местонахождения? Есть такая программа на телефоне?.. Есть! Звони!.. А я сейчас!

Отец бросил трубку на стол и велел начальнику своей охраны «запрягать лошадей».

– Папа, я с тобой! – вызвался Кирилл.

– Нет. Остаешься здесь. Из дома – ни шагу!

Отец уехал, оставив на охране двух человек. А спустя час к дому подъехал милицейский автобус, который высадил десант из ретивых омоновцев. Не церемонясь, один за другим спецназовцы перемахнули через ворота и ворвались в дом. Охранники не сопротивлялись, но все же их всех положили на пол.

Один омоновец направил на Кирилла автомат, но парень не растерялся.

– Ты – идиот? – резко спросил он. – Мне шестнадцать лет всего! Тебя ж посадят!

Спецназовец опустил оружие, махнул на Кирилла рукой. И присоединился к своим товарищам, которые выводили из подвала пленных боевиков из армянской диаспоры. Охранники отдали им ключи от их же машин, и они уехали – молча, без угроз и проклятий. Омоновцы запихнули в свой автобус охранников и, не дожидаясь возвращения отца, убрались восвояси.

Кирилл стоял на улице и недоуменно смотрел вслед удаляющемуся автобусу. Угодил, что называется, в переплет. Хорошо еще, что самого носом в землю не ткнули, а ведь могли. Россия – веселая страна. И если отец не увезет его отсюда, завтра он сам сбежит из этого балагана.

Из калитки дома напротив вышел Лосев. Недоуменное лицо, в глазах знак вопроса.

– Что произошло? – важно спросил он.

– Если для России, то ничего особенного.

– Я видел, как ваших охранников посадили в автобус.

– Посадили? Мягко сказано. Их швырнули туда, как скот.

– Беспредел... Кто в вашем доме остался?

– Никого. Только я один. Пойду я...

– Боишься?.. Да, нужно бояться. Что-то странное в поселке творится. Отца твоего чуть не убили... Бандиты, милиция... Все в клубок смешалось...

– Пойду я.

– А если снова ОМОН? По твою душу?

– И что?

– Кто знает, кто ими рулит. Управляет то есть. Может, недруг твоего отца. Как бы тебя самого в автобус не посадили. И с концами...

Кирилл видел, с какой легкостью российская милиция проникает на частную территорию. Абсолютно никаких сдерживающих факторов, если за их спиной большая сила и высокая власть. Плевать на законы, плевать на человеческие жизни...

– Что же делать? – испуганно спросил он.

– Пойдем ко мне. У меня ты будешь в безопасности.

Лосев повернулся к Кириллу в полной уверенности, что он последует за ним. Он выглядел внушительно – сильный, волевой мужчина. Казалось, что на него можно положиться... Кирилл забыл обо всем, направляясь за ним.

Лосев провел его в дом, обвел рукой большой зал, откуда на второй этаж тянулись сразу две лестницы. Модный спокойный дизайн, богатая отделка и обстановка. Чувствовалось, что у хозяина дома и вкус есть, и тугой кошелек.

– Нравится? – не дождавшись похвалы, спросил Лосев.

– Хорошо.

– Ну да, для тебя ж это так себе...

– Я этого не говорил.

– Не говорил, но думаешь... Ладно, я не в обиде...

– А за что обижаться?

– Вот я и говорю, что не за что... Хороший дом отгрохал, жаль, что до озера далеко...

– Почему далеко? Рядом совсем.

– Рядом, но в обход идти надо. И причала своего нет. А я, может, яхту мечтаю купить... Ну да ладно, – вымученно улыбнулся Лосев.

В комнату вошла молодая женщина. Красивая, стройная. Волосы мелированные, с преобладанием светлого цвета, на лице толстый слой косметики – но дело не в отсутствии вкуса. Кириллу показалось, что под правым глазом у нее синяк, который она и пыталась скрыть под штукатуркой из тонального крема. Большие светло-карие глаза, широкие скулы, широкие пухлые губки, а фигурка – слов нет... Ее можно было бы назвать эффектной красавицей, если бы не скудность ее энергетического поля. Подавленная она какая-то, жизнью прибитая. Глядя на нее, можно было подумать, что дом этот и обстановка – золотая клетка для нее. И этот синяк, который она не совсем удачно пыталась скрыть, воспринимался как подтверждение того, что ее здесь обижают.

– А, Валя! У нас гость! – на пышной мажорной ноте произнес Лосев. – Кирилл, наш сосед!

Женщина угнетенно кивнула и с какой-то непонятной скорбью посмотрела на гостя.

– Кирилл, это Валентина, моя жена, – продолжал Лосев. – Нравится?

Кирилл просто не в состоянии был оставаться равнодушным. Зрелая красавица волновала его юношеское воображение.

– Нравится! – ликующе улыбнулся хозяин дома. – Вижу, что нравится!.. Потрогать хочешь?

– Что? – не понял Кирилл.

– Потрогать, говорю.

Лосев подошел к своей жене сзади, правую руку положил ей на грудь.

– Как я трогаю, хочешь?

Кирилл потерял дар речи от столь шокирующего предложения. Молча и потрясенно мотнул головой.

– И правильно, – осклабился Лосев. – Это моя жена. Поэтому нельзя... Или можно. Но только мне!

– Скотина! – вырвавшись из его объятий, едва слышно произнесла Валентина.

– Что ты сказала? – взвился ее муж.

– Что слышал! Сколько можно! Совсем совесть потерял! – громче и решительней воскликнула она. И в сдавленном отчаянии: – Когда же все это кончится?

– Кончится! – меняясь в лице, с непонятным страхом и вместе с тем злобно прошипел он.

– Скорей бы...

– Ты все сказала? – улыбнулся он, исступленно глядя на жену.

– Да! Все!.. Сколько ж терпеть можно?

– Хочешь выяснить отношения? Обязательно сейчас?

– А пусть все знают!..

– Все знают, как сильно я тебя люблю... Пошли, поговорим об этом наедине... Кирилл, я сейчас... Посмотри пока!

Лосев на ходу три раза хлопнул в ладоши, и включилась огромная плазменная панель. А на экране... Глядя на потные мужские и женские тела, Кирилл понял, что Лосев – большой оригинал по части извращений.

Но уходить парень не торопился. Он и сам был озабочен, в силу своего юного возраста. А на плазменном экране такие роскошные женщины. И где-то рядом Лосев объясняет своей жене, как сильно он ее любит. Разумеется, на языке тела... И если подкрасться к ним да подсмотреть, чем они занимаются... Но нет, лучше пялиться на экран, так безопасней...

Лосев вернулся минут через пятнадцать. Самодовольный, распаренный, глаза горят.

– Чего не приходил? – спросил он, заговорщицки подмигнув Кириллу.

– Куда? – дрогнувшим от волнения голосом спросил тот.

– К нам. Мы ждали.

– Я... Я не знал.

– Догадаться надо было... А Валя уже свое получила, ей сейчас не до тебя. Но ты не унывай, есть вариант. Помнишь, я обещал тебя с одной женщиной познакомить?

– Помню, – завороженно кивнул Кирилл.

– Валентина меня отпустила, можно ехать...

– Куда?

– Да здесь, в Серебровке. Только давай так, я вас познакомлю, ну а дальше ты сам. Смотри, не оплошай. Машка – баба ушлая: если ей не понравишься, и деньги никакие не помогут. Хоть тысячу долларов давай, ничего не будет... Но ты ей понравишься. Она таких молоденьких любит...

В машину Кирилл садился под впечатлением. На контрольно-пропускном пункте их не остановили. Джип резво помчался по сельской улице, вдоль озера, мимо домов, выехал за околицу.

– Так деревня же закончилась, – нахмурился Кирилл.

– Во-первых, не деревня, а село. А во-вторых, Машка на выселках живет. Это километра два будет...

Джип не без труда пробирался по разбитой ухабистой дороге.

– Теперь понятно, куда мы едем?

– Ну да, – кивнул Кирилл.

Он уже жалел о том, что согласился поехать с Лосевым. Как бы лихом не обернулась эта поездка.

– Ты мне скажи, парень, у тебя с отцом был про меня разговор?

– Был.

– Что он у тебя спрашивал?

– Хотел, чтобы я слово в слово повторил наш с вами разговор.

– Ты повторил?

– Нет. Не успел.

– А ты что, помнишь слово в слово?

– Ну, близко к тому...

– И что странного в нашем с тобой разговоре было?

– Э-э, не знаю...

– А если хорошо подумать? – зловеще усмехнувшись, глянул на Кирилла Лосев.

Недобрый взгляд, страшный.

– Не знаю...

– А я знаю... Ты, может, и не заметил, а до меня потом дошло... Рассказывал я тебе, как Паша тонул. В прорубь его столкнули. Барахтался он. На лед почти выбрался... Откуда я это мог знать?

– Откуда?

– Да все оттуда... Впрочем, это уже не имеет значения. Ни для тебя, ни для меня, ни вообще...

Кирилл успел заметить газовый баллончик в руке Лосева и даже зажмурил глаза. Но струя усыпляющего газа ударила в нос, транквилизатор впитался в кровь, проник в мозг. Сознание отключалось плавно, как лампочка, потушенная диммерным регулятором яркости...

Глава двадцать вторая

Грецкий бился в истерике.

– Я знаю, ты это сделал, ты! – орал он, потрясая длинным скрюченным пальцем.

Панфилов смотрел на него как на умалишенного с желтой справкой. Глупо было бы реагировать на этот бред. Но на душе так тяжко. Не смог он найти Агату. Да и как он мог это сделать, если прошло столько времени с момента ее похищения.

– Я знаю, ты это сделал! Знаю! – продолжал сотрясать воздух Антон. – Где ты ее держишь, тварь?

На него неприятно было смотреть. Помятый, затертый после пребывания в тюремной камере, злой на всех и вся. И еще дочь пропала...

– Заткнись!

Панфилов его понимал. Возможно, сам бы вел себя так непозволительно. Но все же он с большим трудом сдержался, чтобы не врезать этому клоуну. Продолжая себя преодолевать, повернулся к нему спиной, сел в машину.

Агату продолжат искать, а ему нужно возвращаться домой. Он уже знал, что московские омоновцы освободили попавшего впросак Роберта. С этим он разберется, но потом. Сейчас главное – оградить от неприятностей сына, который, похоже, остался дома совсем один. Как бы с ним чего не вышло...

Марк Илларионович звонил Кириллу всю дорогу, но его телефон не отвечал. И это усиливало тревожный сигнал, метавшийся в душе, как чугунный язык в утробе набатно гудящего колокола.

Он торопился. Поэтому не разрешил остановиться перед шлагбаумом контрольно-пропускного пункта в поселок. Вахтер едва успел поднять его, машины одна за другой проскочили на охраняемую территорию. Ход они сбавили возле дома покойных Максютовых.

В окно Панфилов увидел стоящий у ворот серебристый «Мерседес» и Нонну возле него. Она махала ему рукой, призывая остановиться. Но он лишь скользнул по ней взглядом. Не до нее...

Машина въезжала в распахнувшиеся ворота, когда в голове вспыхнул огонек прозрения... Нонна! Ею занимались, ее проверяли со всех сторон. Вроде бы она не причастна к убийству своей сестры и ее мужа. Так же, как и Ярослав Максютов... Но ведь Нонна рассказывала про горничную в доме свой сестры. Оксана зналась с Лосевым. Еще раньше интуиция подсказала, что эта женщина может кое-что знать, но Панфилов так и не удосужился съездить к ней в тюрьму, хотя бы просто поговорить с ней. А сейчас та же интуиция орала во весь голос. Нонна. Лосев! Оксана!!!

Кирилла дома не оказалось.

– Левшин! – чувствуя, как леденеют ноги, в панике заорал Панфилов.

Начальник охраны сначала обыскал весь дом, затем просмотрел видеозапись с блока памяти системы наружного наблюдения.

– У Лосева он!

– Черт!

К дому Лосева Панфилов шел на негнущихся ногах. Страшное предчувствие давило на психику.

Нонна подошла к нему, взяла под руку.

– На тебе лица нет.

Она выразила свою обеспокоенность, но Марк Илларионович даже не глянул на нее.

– Что произошло?

И Настя уже здесь. Встревожена, в красных от слез глазах смертная тоска. Ей он не мог не уделить внимания, хотя никого сейчас не хотелось ему видеть. Только бы Кирилла найти, только бы с ним ничего не случилось.

– Кирилл пропал. У Лосева он.

Калитка была закрыта, ворота также на запоре. Но Левшин не терялся. И так он уже дров наломал, одним приключением больше, одним меньше. Увлекая за собой одного своего помощника, он перемахнул через забор.

– Почему пропал? Если он у Лосева, что здесь такого? – спросила Нонна.

Панфилов удивленно посмотрел на нее. Она уже должна была исчезнуть, а нет, рядом стоит, еще и под руку его держит.

– Лосев на голову больной. Ты это знаешь? – резко спросил он.

– Ну, странный немного.

– Ты не поняла. Он в самом прямом смысле больной. На голову. Опухоль. Писец за ним охотится. Ему совсем чуть-чуть осталось...

– И что?

– А то, что жизнь для него закончилась. Все, терять ему больше нечего!.. Есть в этой жизни категория моральных уродов. Хотят покончить жизнь самоубийством, садятся в машину, чтобы врезаться в кого-нибудь. Сам сдохнет и еще кого-то за собой на тот свет утянет!..

Панфилов говорил, пока не появился Левшин. Он открыл калитку с внутренней стороны ворот, вышел к ней. Лицо непроницаемо спокойное, но в глазах тревога.

– Труп там...

– Кто? – хватая его за грудки, взревел Марк Илларионович.

– Женщина. Жена его. Похоже, он ее задушил...

– А сам он где?

– Не знаю.

– Кирилл где?

Левшин пожал плечами.

– Не знаю... Я запись не до конца просмотрел...

Он снова вернулся к блоку видеопамяти и снял с него картинку, где Лосев выезжал из своего дома на джипе. Окна затемнены, но все равно можно было разглядеть, что в салоне, помимо водителя, был кто-то еще. Вахтер на пропускном пункте подтвердил, что действительно в машине Лосева был пассажир. Он же и сказал, что джип поехал в Серебровку. Обратно из села вроде бы не выезжал.

Женой Лосева Панфилов заниматься не стал. Ему нужно было найти сына, и он поднял на ноги всех, кто был в его распоряжении. Запросил помощи у всех, кто мог посодействовать ему с людьми и техникой. Сам колесил по Серебровке в поисках Кирилла, но тщетно...

Домой он вернулся поздно. Усталый и злой. Переиграл его Лосев. Но, возможно, еще не все потеряно...

* * *

Машина ехала долго, почти без остановок. В каком направлении, по каким местам – этого Кирилл не знал. Связанный по рукам и ногам, он лежал в багажнике. Ничего не видно, только слышно, как шуршит под колесами мелкий камешек. Дорога не видна, но ее можно прочувствовать – ухабы, колдобины, рытвины. Медленная дорога. И не слышно встречных и обгоняющих машин.

Вечер, ночь, а джип все едет.

Было уже утро, когда машина остановилась. Послышались голоса посторонних людей, сдавленный смех, чей-то гортанный окрик. Открылся багажник, и на фоне клочка светлого неба, окаймленного сосновыми и еловыми макушками, Кирилл увидел злобно ухмыляющуюся физиономию Лосева.

– Доброе утро, сынок! Приехали!

Кирилл ничего не мог сказать в ответ. Рот на замке, то есть заклеен скотчем. Можно только мычать, но ведь он же не корова. Да и о чем ему говорить с этой сволочью.

– Рома, помоги нашему другу. А то кто-то спеленал его ненароком, – все так же ухмыляясь, сказал Лосев.

К машине подошел молодой парень с вытянутым вперед и вниз лицом. Горбатый нос, пустой остановившийся взгляд, застывшая усмешка на тонких губах. Густые темные волосы, стянутые в конский хвост, джинсовая куртка на голое тело, брюки в стиле милитари. Во что он был обут, Кирилл не видел. Но, похоже, сапоги на нем или ботинки с высоким берцем. А может, просто на голени у него закреплены ножны, из которых он достал тесак, очень похожий на те, которыми в свое время были вооружены головорезы из войск СС. Сверкающее на солнце лезвие. Остро заточенное. Кошмар.

Кирилл невольно зажмурил глаза и прижал голову к груди, закрывая гортань – чтобы парень не смог полоснуть его ножом по горлу. Но тот и не думал этого делать. Клинок едва коснулся пут на ногах, но этого вполне хватило, чтобы многослойная стяжка из скотча разжала свои оковы.

Клейкая лента стягивала руки за спиной, а Кирилл лежал на боку, лицом к парню. Тот думал не долго, бесцеремонно скинул жертву на землю, ногой перевернул его на живот и только тогда срезал вяжущий узел.

– Поднимайся, птенчик, – злобно хохотнув, сказал Лосев. – Крылышками можешь помахать...

Кирилл поднялся с земли, разминая отекшие кисти рук. Сорвал с губ полоску скотча. Болезненная процедура. Отряхиваться не пришлось: в багажнике было чисто, а земля, на которой он лежал, была густо покрыта ковром темно-зеленой травы. Мягкая трава, душистая, но мокрая от росы. Одежда слегка намокла, но это такой пустяк по сравнению с тем переплетом, в который он угодил.

Кирилл огляделся. Джип стоял возле бревенчатого дома с очень высоким цокольным этажом и мансардой. Бревна тесаны по-деревенски грубо, но свежие. Дом недавней постройки. Дешевые деревянные рамы, мохнатая пакля между бревнами, кирпичная труба, от которой тянуло дымком.

Впритык к дому стояла еще одна машина. Черный «Крайслер-Круизер», стилизация под автомобили тридцатых годов.

Сам дом стоял на полянке, слегка приподнятой над небольшим озерком, подернутым ряской. Лес вокруг, мажорный птичий хор. Лосев улыбается, противно щерится парень, которого он называл Ромой. И только у Кирилла на душе полный, махровый минор.

– Ну, как тебе мой охотничий домик? – ядовито усмехнувшись, спросил Лосев.

– Ничего, – буркнул Кирилл.

– Врешь. Дерьмовый дом. И озеро дерьмовое. То ли дело Серебровка. Вот там озеро. Но не досталось мне места у воды...

– Я-то здесь при чем?

– Все при чем. Все при чем, кто у воды живет. Всех ненавижу!

Кирилл поежился под его испепеляющим взглядом. Его страшил безумный взгляд этого одержимого дьяволом человека.

– Но это же смешно, – невольно подавшись назад, робко сказал он.

Споткнулся о камень, упал на спину.

– Тогда почему не смеешься, если смешно? – презрительно ухмыльнулся Лосев.

– Не смешно... Но так нельзя, – поднимаясь, все так же робко молвил Кирилл.

– Можно. Мне можно... Мне уже недолго осталось... И тебе тоже...

Лосев болезненно сморщился, обратил к Роме умоляющий о подмоге взгляд.

– У тебя должно быть. А то я забыл...

– Все есть. В доме, – коротко сказал тот.

Лосев резко развернулся к Кириллу спиной, стремительной походкой направился к дому. На ходу щелкнул пультом сигнализации, закрывая свой джип. И Рома последовал за ним.

Кирилл остался один. Вокруг никого. Машина недоступна, зато ноги не спутаны. Одолевающее желание сбежать из этого страшного места. Он может заблудиться в лесу, но это лучше, чем остаться здесь. К тому же через лес вела дорога...

По дороге он не пошел. Слишком глупо. Он просто придерживался направления, бегом продираясь через кустарник, перескакивая через поваленные стволы сухостоя. Правда, шел совсем недолго. Неожиданно путь ему перегородил парень с колючим взглядом и нахально ухмыляющейся физиономией. Старый пробковый шлем «сафари», униформа натовской камуфляжной расцветки, непромокаемые кроссовки с высоким берцем. В руке охотничий автоматический карабин с оптическим прицелом.

– Тпрр! – остановил он Кирилла.

Карабин опущен стволом вниз, но эта расслабленность могла быть обманчива.

– Кто такой? Куда идешь?

– Я... Я сбежал...

– Дезертир? А я как раз отстреливаю дезертиров. Спиной ко мне, руки за голову. Минута на то, чтобы молитву прочесть. Мгновенную доставку на небеса гарантирую...

– Я не дезертир... Просто сбежал... То есть не просто... Отведите меня к отцу, он вам очень хорошо заплатит...

– Сколько? – мгновенно среагировал парень.

– Миллион, два, три, сколько запросите.

– Миллион долларов?

– Да!

– Доллар падает.

– Можно в евро.

– Лучше в фунтах.

– Да хоть в золотых гульденах!

– Договорились. Пошли!

Стволом карабина он указал на дорогу.

– Они будут за мной гнаться.

– Нас не догонишь... Пошел!

Он уже откровенно угрожал Кириллу. А когда он показал, в каком направлении следовать, иллюзий не осталось. Этот охотник был человеком Лосева.

– Мой отец тебе хорошо заплатит, – хныкал Кирилл всю дорогу.

Но парень был неумолим.

Лосев вышел им навстречу. Зрачки суженные, но глаза сверкают, как солнечные блики на воде. Улыбка до ушей.

– Виктор Николаевич, сыночка вам привел, – обращаясь к нему, сказал охотник.

– Очень рад, Илюша, очень рад.

– Отец его мне три миллиона должен. За доставку, так сказать.

– Вот с него и получишь. Но и с меня, Илюша, тоже причитается...

Лосев подошел к Кириллу, глумливо улыбнулся.

– Ну здравствуй, здравствуй, блудный сын. От папочки решил сбежать?

– В гробу я такого папу видал!

– Не увидишь ты меня в гробу, – Лосев стал мрачнее тучи. – Кто-то, может, и увидит, но не ты... Убежать от меня хотел? Напрасно. От меня только на тот свет убежать можно. Туда и убежишь. Но я тебя и там достану... Илюша, проводи гостя в апартаменты...

Илюша, превратившийся из охотника в конвоира, стволом карабина показал Кириллу на дом.

– Пошел! Шевели поршнями!

В дом можно было зайти, поднявшись на высокое крыльцо. Но не туда вел его конвоир. Он показал на железные ворота гаража в цокольном этаже. Ткнув Кирилла стволом в спину, заставил его повернуться лицом к стене, сам открыл калитку в этих воротах.

– Милости просим, гы!

В гараже под потолком хоть и тускло, но светила лампочка в стеклянном колпаке. И в этом свете Кирилл сразу заметил девушку, сидевшую на лежаке, грубо сколоченном из старых неструганных досок. Это была Агата. Она смотрела на него широко распахнутыми от удивления глазами.

– Ты как здесь оказался?

– Оказался, – угрюмо буркнул Кирилл, осматриваясь.

Помещение метра четыре в длину и три в ширину. Голые неоштукатуренные стены, бетонная стяжка на полу, из мебели только лежак без ножек. Абсолютно никакого хлама – ни деревяшек, ни железок, которые можно было бы использовать в качестве оружия.

– Я тоже оказалась, – угнетенно вздохнула девушка.

– Знаю. Мать твоя звонила, сказала, что похитили тебя. Отец всех на ноги поднял. В город поехал, а меня оставил. А тут Лосев...

– Что Лосев? – поежившись, спросила Агата.

– Обул меня. Сказал, что... В общем, не важно, что сказал. Посадил в машину, повез... В лицо из баллончика брызнул, я проснулся в багажнике, руки и ноги развязали уже здесь...

– Так тебя Лосев привез?

– Да.

– Что ж это, выходит, меня его ублюдки похитили?

– Выходит, что так. А они не говорили?

– Нет. Посадили в машину, платок к носу приложили, я и заснула. Только в багажник они меня не совали. Так везли. Двое впереди, один сзади... И куда везут, не говорили. Я спрашивать стала, ну, когда проснулась, так они меня снова усыпили... Здесь вот проснулась, ночью... Значит, Лосев.

– Лосев, – тоскливо кивнул Кирилл. – Он и соседей наших убил.

– Максютовых?

– Их.

– Ты откуда знаешь?

– Насчет Максютовой не скажу. А Максютова – точно он.

– Он что, сам тебе в этом сознался?

– Нет, оговорился. А я заметил...

Кирилл не врал, он всего лишь слегка подкорректировал действительность. Ведь, в принципе, он и сам мог заметить оговорку Лосева.

– Он рассказывал, как Максютов утонул. Жить, дескать, хотел, на лед выбрался... А откуда он это знать мог, если не сам его в воду сталкивал?.. Впрочем, для нас это уже не имеет значения, – обреченно вздохнул парень.

– Почему? – в том же духе, вяло спросила Агата.

– Потому что...

Лосев сам признался в собственной оговорке. Настолько уверен был, что Кирилл никому ничего не скажет. Вернее, не сможет сказать.

– Потому что живыми мы отсюда не уйдем, – догадалась Агата.

– Не уйдем.

– Но я в это не верю. Меня нельзя убить.

– Почему?

– Потому что я еще молодая. Потому что мне еще жить и жить...

– Но...

Кирилл запнулся. Понял, что его мысль работает не в том направлении.

– Ты правильно думаешь, – сказал он. – Мы еще слишком молодые, чтобы умирать. И Лосев это понимает. Ничего он нам не сделает. Все будет хорошо... А там и отец мой нас найдет. Обязательно найдет...

Он не верил в благополучный исход. И готов был утонуть в мрачной трясине черного пессимизма. И утонул бы, если бы не Агата. Что ни говори, а девушка очень нравилась ему. И даже перед лицом смерти не хотелось пасть в ее глазах. Настоящий мужчина должен уметь защитить женщину. Или хотя бы утешить ее, развеять ее страхи и сомнения. Кирилл должен был стать для Агаты спасательным кругом, если не в физическом плане, то хотя бы в моральном...

Глава двадцать третья

Кирилл рассказывал о своей школе, о своих друзьях. В глазах тоска смертная, а голос звучит бодро и весело. Страшно ему, но казалось, что он изо всех сил пытается заглушить его забавными воспоминаниями из своего недавнего прошлого. Смешные истории, прикольные розыгрыши... И все это, чтобы развеселить Агату. Спасибо ему, конечно. Но на душе такая хмарь...

Он рассказал о том, как надул своего шведского друга. Положил в баночку водоэмульсионной краски и выдал ее за новейшую разработку в области косметологии. Дескать, прыщи сходят на раз. Альфред клюнул на удочку, взял баночку с «чудодейственным кремом» и обмазал им не только все лицо, но и шею.

– А сестру его не разыгрывали? – как бы невзначай спросила Агата.

– Его сестру?! – опешил Кирилл.

– Да.

– Ты откуда про нее знаешь?

– Разведка донесла.

– Какая, к черту, разведка?

– А чего ты так разволновался? – уязвила его Агата.

– Да нет, просто интересно, кто сказал...

– Как ее зовут?

– Не важно... Я ее в глаза даже не видел... Только на фото...

– Но ведь видел. Красивая?

– Да. Но с тобой не сравнить.

– Кто лучше, я или она?

– Конечно, ты, – сказал он и смущенно отвел в сторону взгляд.

– Врешь... Говорят, ты на остров с ней собирался?

– Кто говорит? Отец мой сказал?

– Может, и отец.

– А ты что, правда его любишь?

– Это наследственное. Мама его любит. И я... должна любить...

– Но ведь и я сын своего отца.

– Значит, ты должен любить меня, – задорно улыбнулась Агата.

– А ты? – немного подумав, выдавил из себя Кирилл.

– Я люблю. Очень люблю... Как же я могу не любить себя, любимую?.. Себя люблю. А ты что подумал?

Кирилл замолчал, обиженно поджав губы.

– Ты что, дуешься на меня? Хочешь, я скажу, что люблю тебя?

– Не хочу.

– Не хочешь, чтобы я тебя любила?

– Я не хочу с тобой разговаривать...

– Обиделся... Ладно, давай не будем больше...

Агата не договорила. Лязгнув, открылась дверь. В образовавшийся проем просунулась физиономия парня, который коварно разыграл ее вчера. Она уже знала, как его зовут. Игорь. Со вчерашнего дня ее самое нелюбимое имя. После Виктора. Николаевича.

Она догадывалась, куда ее ведут. И не ошиблась. В небольшой светлой комнате на втором этаже Агату ждал Лосев. Он сидел за столом, спиной к забранному решеткой окну. На губах играет яркая обезоруживающая улыбка. Играет, резвится. А взгляд остановившийся, как будто неживой. Смотрит на нее, но как будто не видит.

– И что все это значит? – спросила она.

– А то, что я хочу твоего счастья, девочка моя.

– Может, и девочка. Но не ваша... Зачем вы меня сюда привезли?

– Чтобы заняться твоим воспитанием.

– Моим воспитанием? Вы спятили?

– Нет. Твои папа и мама неправильно тебя воспитывали. Они не научили тебя с любовью относиться к своим соседям... Ты должна была любить меня, бегать за мной, домогаться.

– У вас не все дома. Ни папы, ни мамы. Сам невоспитанный, еще меня воспитывать собирается... Да кто ты такой?

– Твой любимый сосед.

– Психушка по тебе плачет.

– Не груби мне, девочка, не надо, – нахмурился Лосев.

– А то что, в прорубь меня столкнете? Как Максютова?

– Кто тебе такое сказал? – удивленно повел он бровью.

– Не важно.

– Кирилл сказал... Неправду он тебе сказал. Потому что ложный вывод сделал. Дядю Пашу Максютова твой папа Антон Грецкий утопил. Да, столкнул его в прорубь. Ловись, говорит, рыбка большая и маленькая. Он вылезти хотел, а папа твой его столкнул. Собственными глазами видел.

– Врешь ты все! – окончательно перешла на «ты» Агата.

– И тетю Аллу твой папа застрелил. У него же во дворе гильзу нашли...

– Это ты ее подбросил... И гранату тоже ты! И Лешу Полунина тоже ты!

– Какая глупость! У меня алиби, моя дорогая... Твой папа гранату кинул... Маленький Тоша гранату нашел, больше в деревне никто не живет...

– Не складно. И не точно. Живет деревня.

– Пока живет... Но тебя с Кириллом там уже нет... И папы твоего не будет. И мамы...

Взгляд Лосева как будто ожил. Наполнился безумной злобой. И лицо исказил гримаса исступленной ярости. Агате стало страшно. И за себя, и за родителей.

– И Панфилова не будет... Пусть только сунется сюда! – зловеще ухмыльнулся Лосев.

– Чего вы от меня хотите? – пугливо спросила она.

– Послушания. Покорности. И любви... Ты мне давно нравишься, девочка. Если хочешь знать, я даже с женой своей развелся. Ради тебя.

– Когда вы успели?

– Успел... Я всегда и везде успеваю... Может, потому так все быстро заканчивается? Не торопись, а то успеешь. Я торопился. И успел. И кончается все...

Взгляд его как будто остекленел. Лосев мысленно ушел в себя, глубоко-глубоко. Наконец очнулся. Слегка удивленно глянул на Агату. Как будто не мог понять, как она здесь оказалась.

– На чем я остановился? – спросил он.

– На том, что мне уже домой пора, – соврала Агата.

– Ты уже дома. Здесь твой дом. Я буду тебе и за папу. И за маму. И за любимого мужа, – плотоядно улыбнулся он.

– Рано мне замуж, – не чувствуя под собой ног от панического волнения, сказала она.

– Может, и рано. Но я на тебе женюсь. Что, я зря с женой своей развелся?

– Но я не хочу.

– Захочешь. Поймешь, как сильно я тебя люблю, и захочешь... Неволить я тебя не буду.

– Тогда отпустите меня.

– Какая ты хитрая... Не буду я тебя неволить. Дам тебе свободу выбора. Как в сказке, из трех женихов выберешь одного.

– Из кого – из трех?

– Три кандидатуры. Первая – я, вторая – я, третья – тоже я. Можешь сделать выбор прямо сейчас.

– Так нечестно.

– Нечестность – понятие относительное. Сегодня не хочешь, завтра жить без меня не сможешь... Неволить я тебя не буду...

– Это я уже слышала.

– Жить будешь здесь. На размышление три дня. По истечении которых ты скажешь мне «да». Уверен, что ты согласишься... Ты же не хочешь, чтобы твоя мама умерла?..

– Нет, – содрогнувшись от нахлынувшего ужаса, мотнула головой Агата.

– Потому и скажешь мне «да». Через три дня. Как только скажешь, так мы сразу же и поженимся... Заметь, я мог бы взять тебя силой. Но я человек чести. И выбор тебе дал, и мама твоя жить будет. Уверен, что ты оценишь мое великодушие... А жениться мы будем по-настоящему, с первой брачной ночью. Чтобы все как у людей... Ложись!

Лосев взглядом показал на заправленную кровать-односпалку.

– Что, уже? – обморочно спросила Агата.

– А ты что, готова уже сейчас? – ухмыльнулся изверг.

– Не-ет!

– Тогда готовься... Ложись, отдыхай. Сил набирайся... Что смотришь на меня. Здесь ты остаешься. Твоя это комната. Или ты думала, что я тебя к панфиловскому щенку обратно отправлю?

– Думала, – призналась Агата.

Комната достаточно светлая. И не жаркая – из-за деревьев, чьи кроны спускались прямо к крыше. Относительно комфортная. Мебель, телевизор, часы с радиоприемником... Но лучше уж в гараж к Кириллу, чем здесь. Там веселее. И вообще...

* * *

Оксана выглядела устало. Чистенькая, опрятная, несмотря на все тюремные невзгоды. Но взгляд потухший. И лицо бледное, как у человека, которым полакомился вампир.

– Неважно выглядите, Оксана Михайловна, – ободряюще улыбнувшись ей, заметил Панфилов.

Внешне он был совершенно спокоен, а внутри клокотал сжигающий огонь.

Его ничуть не раздражало, что милицейское и прокурорские начальство вдруг стало ставить палки в колеса. С большим трудом он получил разрешение на встречу с подследственной Кузнецовой, хотя, казалось бы, имел на это право: еще не подписан приказ о его увольнении из органов внутренних дел, он пока что при исполнении, Оксана проходила по делу о преступлении, совершенном на подведомственной ему территории. Кто-то из высокого начальства не мог простить ему истории с Робертом-Альбертом. Напрямую этот кто-то воевать боялся, но втихую пакостил. Представление на звание майор прокатили... Все это полная ерунда по сравнению с тем, что пропал Кирилл. И за Агату Марк Илларионович очень переживал. И себя на чем свет ругал за то, что прозевал Лосева. А ведь были подозрения на его счет...

Не зря, не зря банкир прогуливался возле дома, откуда чуть позже выстрелил снайпер. И смертельная болезнь, сделавшая его инвалидом не только морально, но и физически. Может, потому и бегал он тяжело. И даже понятно, зачем он бегал по утрам по лесу. Не здоровья ради, маршруты изучал, пути возможного отступления.

– Плохо здесь, – удрученно вздохнула женщина. – Очень плохо... Кажется, я где-то вас видела.

– Видели, – кивнул Марк Илларионович. – Панфилов моя фамилия...

– И видела. И помню... Вашими молитвами я здесь...

– Неужели вы думали, что вашу хитрость сложно было разгадать?

– Какую хитрость? – удивленно посмотрела на него Оксана. – Не было никакой хитрости. И деньги я не брала...

Панфилов знал, что Кузнецова изменила свои показания. Сначала она признала свою вину, затем заявила, что ее принудили к этому. Юлила, виляла, путала следствие.

– Скажите лучше, что не было денег в сейфе, – мрачно усмехнулся он.

– Зачем мне это говорить? – насторожилась Оксана.

– Давайте обо всем по порядку. Деньги, которые были в сейфе, где нашли?

– У меня в комнате, за шкафом. Но это Алла их туда мне подсунула. Поссорились мы сильно, вот она и отыгралась...

Это было чистой воды враньем. Но Панфилов сделал вид, что верит.

– Гражданка Максютова обвиняла вас в клевете.

– Обвиняла... Нет ее больше...

– Вот именно, нет ее. Некому больше опровергать ваши показания. И некому подтвердить сумму, которую вы украли.

– Не крала я ничего! – Оксана театрально всхлипнула, достала из кармана грязный платок, смахнула с глаз несуществующую слезу.

– Тем более... Некому подтвердить украденную сумму. Алла Максютова погибла, ее сын к вам претензий не имеет.

– И что?

– А то, что хороший адвокат в два счета вытащит вас отсюда.

– У меня есть адвокат.

– Не адвокат, а общественный защитник. И работает он не на вас, а на следователя... Хороший адвокат – это прежде всего заинтересованный адвокат. Ему должно быть выгодно вытащить вас отсюда.

– Такой адвокат денег стоит.

– Будет вам такой адвокат.

– У меня нет денег...

– Это не ваша проблема. Гарантирую, что все у вас будет, и адвокат, и деньги...

– Что я должна сделать?

– Это уже деловой разговор... У меня пропал сын. Приехал в Серебровку на каникулы и пропал.

– Я здесь при чем?

– Вы ни при чем. Деньги при чем. Большие деньги. Очень большие. Очень большие мои деньги... Не буду вдаваться в подробности, но у меня на банковских счетах есть суммы с очень длинными нулями. Я мог бы выплатить за сына очень большой выкуп.

– И что?

– Лосев моего сына похитил.

– Лосев? – Женщина едва вскинула брови.

– Мне кажется, вы не очень удивлены.

Оксана взяла паузу. В глазах отразилась работа мысли. Губы изогнулись в хитрой улыбке.

– Генка Лосев из-за денег на все способен. Выпивоха еще тот. Мать родную за бутылку задушит...

– Генка?

– Ну да, Генка Лосев. Вы из-за него пришли?

– Я понимаю, Лосевых в стране много. Но я не про Генку спрашиваю, меня Витька Лосев интересует. Лосев Виктор Николаевич.

– Не знаю такого.

– Ну зачем врать, Оксана Михайловна? Вы же с ним дружили, с Витькой Лосевым. Любовь у вас была. Факт, подтвержденный множеством свидетелей.

– А-а, Витька! – хлопнула себя по лбу женщина.

– Виктор Николаевич.

– Ну да, Виктор Николаевич.

– Вы с ним гуляли, с пятнадцати лет. Пока Нонна Рощина его у вас не отбила...

– Отбила! – пренебрежительно фыркнула женщина. – Сначала отбила, а потом он сам ко мне пришел... Так он что, сына вашего украл?

– Он.

– У него что, совсем с деньгами худо?

– А он мог бы украсть за выкуп?

– Я почем знаю... Так украсть мог...

– Как так?

Панфилов вспомнил, что говорила ему Нонна про Лосева. «...В универсам зашли, вина купили, колбаски, фруктов. А тут охрана – молодой человек, что там у вас под курткой. Проверили, а там еще две чекушки водки. Я тогда чуть со стыда не сгорела...»

– Ну просто, из интереса...

– Экстремальные какие-то интересы...

– Экстремальные, – кивнула Оксана. – Он без приключений не может. Говорил, что адреналина ему не хватает. Потому и чудил. То одно, то другое...

– А что конкретно?

– Ну, воровал. Чтобы нервы пощекотать. На машине как бешеный гонял. Драться любил. Не умел, но любил. По морде получит – дня три потом спокойный ходит и как будто довольный... По бабам ходил. И при мне, и после меня. Ладно, если бы просто ходил. Приметит бабенку, вьется вокруг нее, соблазняет. А как добьется своего, так домой к ней ходить начинает. Так, чтобы муж обязательно дома был. Муж спит, а он... А еще было, что сам баб в дом таскал. Жена спит, а они... ну, все то же самое... Со мной жил, Нонку в дом приводил. Потом с ней жить стал, так Галку приводил... Потом ко мне вернулся. Чтобы к Вике затем уйти... Не то чтобы ушел. Я с Колькой спуталась, он узнал... Потом приходил. Прощения просил. Выпросил. Колька в доме, а мы... Колька проснулся, морду ему набил. Ну, и меня выгнал... Идиотизм, в общем... А зачем я вам это рассказываю?

– Затем, что мне про него все знать надо. Все!

– Мне-то какая от этого выгода?

– Большая выгода. И зовут ее Свобода. Вам этого мало?

– А если вы врете?

Панфилов многозначительно промолчал.

– В общем, не все у него с психикой было в порядке, – осознав свою ошибку, сказала Оксана.

– А к Алле Максютовой он ходил? Ну, когда муж ее жив был?

– Ходил, – кивнула Оксана. – Точно ходил. Муж спать, а он к ней. Она калитку ему открывала, он в дом заходил... Он еще до того собаку им подарил. Вроде как подарок. Но Лорд на него не лаял. Этим он и пользовался... В общем, ему интересно было и Алке. Драйв, адреналин, как он говорил... И ко мне ходить надумал. Я с мужиком одним сошлась, он как узнал, так и загорелся. Только у него ничего не вышло. Дала я ему от ворот поворот. У него игры, а у меня жизнь в руинах... Он еще к Насте ходил...

– К кому? – похолодел Панфилов.

– Настя Грецкая... Года два назад это было. Только с ней у него ничего не вышло. Соблазнять ее пробовал, приставал, да мимо все. Закончилось тем, что она его сковородкой огрела... Так он потом на Агату переключился...

Марк Илларионович было успокоился, но Оксана снова скребнула его по нервам.

– Так, с этого места по слогам. В каком смысле переключился?

– Да в прямом. Только прямо к ней не ходил. Настю боялся. Видно, хорошо она его сковородой причесала...

– Ему же нравилось с битой мордой ходить.

– Раньше нравилось, а потом стареть стал... Не лез он к Агате со своим непотребством. То ли правду стареть стал. То ли что-то задумал...

– Похитили Агату.

– Агату? Вы же говорили, что Лосев сына вашего похитил.

– Лосев – сына. А кто-то – Агату. Лосев дома в это время был, когда ее похитили...

– Ну, я не знаю...

– И когда в меня стреляли, он тоже дома был.

– Стреляли, в вас? Зачем?

– Вот я и сам думаю, зачем... Давайте попробуем начать с самого начала. Клептомания, лихачество, экстремальный секс – это мелочь, а убийство – очень серьезно. А началось все с убийства вашего бывшего нанимателя, Павла Ивановича Максютова. Вы должны хорошо помнить, как его убивали...

– Не могу я этого помнить. Не было меня там. Не видела я, как это было...

– Что было?

– Ну, как убивали... То есть как тонул он, – спохватившись, поправилась женщина.

– Так убивали его или тонул? – пристально смотрел на нее Панфилов.

– Ну, в прорубь упал...

– Упал или столкнули?

– Не надо меня гипнотизировать, – не на шутку разволновалась Оксана.

Трясущимися пальцами попыталась вытащить сигарету из лежащей на столе пачки. Панфилов помог ей, щелкнул зажигалкой.

– Что вы знаете об этом инциденте? – спросил он.

– Знаю. То, что я ни в чем не виновата...

– Еще что знаете?

– Я сейчас скажу, а вы мне статью за укрывательство... Но я никого не укрывала. Просто меня никто ни о чем не спрашивал...

Марк Илларионович ощущал себя идиотом. Сам себе казался дряхлым беззубым волком со вставной челюстью, не способным справиться с рогатым лосем. Ведь дала же Нонна наводку на Оксану. Сразу надо было ехать к ней, крутить на признание. Глядишь, и прижали бы Лосева к стенке. Возможно, и не погиб бы тогда Леша Полунин. И Кирилла с Агатой не похитили бы...

– Не спрашивали. А сейчас спрашиваю. Что вы знаете?

Оксана ответила не сразу. Сначала докурила сигарету, затушила ее.

– Лосев это сделал.

– Вы это видели?

– Нет... Я слышала, он Алле говорил. Сказал, что это он помог Паше утонуть. Она возмутилась, сказала, что в милицию заявит, он ей – дура, вместе же сядем. Дескать, скажу, что по твоему заказу... Да она, в общем-то, рада тому была. Муж ей две трети от своего состояния оставил. Сам старый, а вокруг столько молодых... А Лосев к ней после того случая ходить перестал. Перегорел. Мужа нет, риска нет...

– Может, Алла вернуть его хотела? Может, шантажировать его пыталась?

– Насчет шантажа не знаю, но с записочкой меня к нему посылала.

– К нему домой?

– Нет, дома жена была. Я на дорогу выходила, ну, в город которая. Он мимо едет, останавливается, записку забирает... Так они и общались...

– И что в той записке было?

– Я чужие записки не читаю, – сказала Оксана и невольно отвела в сторону взгляд.

И под глазами легонько пальчиком провела. Не самый верный, но все же признак лжи. Вранье само по себе – ситуация стрессовая. А в такой ситуации кровь обычно приливает к носу, векам, подглазной области. Возникает желание почесать или хотя бы просто потереть возбужденное место... Не факт, что Оксана врала. Тем более что сейчас стресс был неотступным спутником ее существования.

– А если хорошо подумать? – жестко спросил Панфилов, не сводя с нее гипнотического взгляда.

– Всего два слова. «Позвони. Алла».

– Когда это было?

– Да не раз...

– А в последний раз?

– Ну, за дня за три до того, как случилась кража.

– Алла вам деньги подбросила?

– Да.

– Допустим, это так. Она не боялась, что вы можете открыть тайну о ее взаимоотношениях с Лосевым?..

– Да какая там тайна? – пренебрежительно усмехнулась Оксана. – Если и была какая-то тайна, то лишь для его жены... А так к ней не только Лосев ходил...

– Грецкий?

– Он. Еще тот кобель...

– Ему тоже записки передавали?

– Нет. Алла с ним на связи была.

– На какой связи?

– Только не надо ее осуждать. Девка молодая, а у Паши хвост отсох. Ей же хотелось...

– Я ее не осуждаю... Кто ее убил, вы не знаете?

– Откуда? Я тогда уже здесь была. Здесь и узнала...

– А кто мог ее убить?

– Не знаю...

– Кого она могла ночью в дом впустить?

– Лосева могла. Грецкого...

– А Лосев мог ее к Грецкому приревновать? Или наоборот?

– Ну, мог... Хотя они оба всерьез к ней не относились. Она у них для развлечения была. Но это мое мнение... Может, и было что-то серьезное... И Лосев мог. И Грецкий... Хотя Грецкий вряд ли. Он крутого из себя изображает, а внутри жижа. Не мог он Аллу порешить. Тем более из ревности... Вообще не понимаю, что мужику в жизни не хватало. При такой-то жене к Алке ходить... Вообще мужиков трудно понять...

– Трудности понимания. Так же, как и у мужчин в отношении женщин... Значит, мог Лосев убить Максютову?

– Ну, если он Пашу смог утопить... Может, она правда его шантажировала. Может, под венец тянула. Валька-то бедная, у нее ничего за душой нет. А у Аллы целое состояние... Но дело в том, что Лосев Вальку очень любил. Гулял, бил, но разводиться бы не стал. Он ее ко всем жутко ревновал. Если с ней развестись, значит, она с другим слюбится... Нет, не стал бы он с Валькой разводиться... Может, Алла настаивала. Может, шантажировала. Не знаю...

– А у Лосева был пистолет?

В доме Лосева был произведен обыск, но ничего подозрительного найти не удалось. Были только охотничьи ружья, зарегистрированные по всей форме закона. Запрещенного оружия не нашли. Хотя Панфилов и надеялся разыскать пистолет, из которого был убит Алексей Полунин... Зато был найден приличный запас морфия в ампулах и порошках – высококачественного кокаина. Скорее всего, Лосев использовал наркотик как обезболивающее. Заглушал боль и деградировал как личность...

– Ну вы сказали... Откуда я знаю, что у него было? Я же ревизию в его доме не делала... Не знаю про пистолет...

– Ладно, пусть этим следствие занимается. А мне сына своего найти надо... И еще выяснить, кто в меня стрелял... Лосев сделать этого не мог. Но он мог организовать покушение. Мог корректировать огонь снайпера...

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Зато я понимаю... У него свой банк, есть служба безопасности, но точно известно, что никто из этой структуры не участвовал в темных делах Лосева...

– И что?

– Но кто-то же участвовал.

– Кто?

– Вот я и хочу знать, кто помогал ему... Он был дома, когда пропала Агата. Но я уверен, что похитители действовали по его указке...

– Может быть, – кивнула Оксана. – Если он что-то задумал, то не отступится. А он глаз на Агату положил. И что-то задумал... Да, мог он.

– Но с помощью кого?

– Не знаю.

Марк Илларионович также не знал, кого Лосев мог привлечь к соучастию в преступлении. Его люди в экстренном порядке прорабатывали все связи Лосева, но пока никаких зацепок. И та информация, которую на него собирали прежде, никак не проясняла ситуацию... Как будто с Луны свалились его сообщники.

– Может, брат Валентины знает, – робко предположила Оксана. – Я, конечно, не уверена... Но брат у нее еще тот жук. На «восьмерке» обычной с таким гонором ездил, будто «Мерседес» под задницей. Я по дороге шла. Нормально шла, ну, чуть дальше от обочины, чем нужно. А он подъехал, давай сигналить, как будто объехать меня не мог. Нахамил... Хамло, в общем. И рожа у него нахальная... С такого станется...

– И часто он к Лосевым приезжал?

– Ну, не часто, но бывало. Последний раз и правда на «Мерседесе» приехал. Не совсем новая машина, но смотрится очень даже... Не иначе как Лосев помог.

– Ну, все-таки родственник.

– Родственник, – хмыкнула Оксана. – Да он матери родной копейки не подаст...

– А она что, на паперти, мать родная?

– Нет, это я к слову...

– Ну, тогда, может, еще что знаете о подозрительных знакомствах Лосева? Так, к слову?

– Так то ж не знакомство, то родство. Но шурин у Лосева точно непутевый. Такие честным путем не зарабатывают... Да и сам Лосев его проходимцем называл. Я ему пожаловалась на него, так он проходимцем его и назвал. И улыбнулся еще. Дескать, что с такого возьмешь...

– Что ж, будем работать по шурину. Как его зовут?

– Так и зовут, Шурик. Шурин Шурик...

– Где его можно найти?

– Что-нибудь полегче спросите.

– Спрошу. И полегче спрошу, и потяжелей...

Допрос продолжался, но ничего интересного Панфилов больше не узнал.

Глава двадцать четвертая

Расстояние от Земли до Солнца – восемь целых три десятых световых минуты. Это значило, что световой фотон от Солнца к Земле идет в течение восьми минут и восемнадцати секунд. Светило может внезапно погаснуть, а свет все еще будет идти к планете, греть, освещать. А до лампочки в гараже рукой подать. И если она вдруг потухнет, то свет от нее исчезнет мгновенно.

Лампочка горела сутки напролет. Сначала это радовало, затем стало раздражать, а на исходе третьих суток уже вызывало ненависть. Кирилл смотрел на нее, стиснув зубы. Она казалась ему ярче солнца, свет резал глаза, но он продолжал исступленно смотреть на нее.

Он чувствовал, что сходит с ума. Ему вдруг стало казаться, что лампочка эта – и есть источник всех его бед. Это она притянула его к этому проклятому дому. Чтобы остаться с ней наедине, он был заперт в гараж. И стоит только погасить ее, как сгинут все беды. Сразу же появится отец с охраной, Лосева застрелят, Агату освободят, они вернутся домой...

– Ненавижу!

Вскрик означал, что Кирилл дошел до наивысшей точки кипения – терпение зашкалило за критическую черту. И тело сорвалось с лежака, изогнулось в истерическом прыжке. Руки потянулись к лампочке...

Сильные ноги, бешеная энергия рывка, низкий потолок – все это позволило ему дотянуться до стеклянного плафона. Горячее стекло обожгло руки, но боли он не почувствовал. Потому и не послал мозг в мышечные узлы рефлекторный импульс, чтобы отцепить руки от источника опасности. Так, держась за плафон, Кирилл и закончил свой прыжок. Ноги твердо стоят на бетонном полу, а лампа в плафоне в руках, на уровне груди. Продолжает светить, а от нее к ламповому патрону к потолку тянется электропровод.

Вспышка болевых ощущений затмила удивление. Кирилл развел в сторону обожженные руки, но лампа вместе с плафоном так и осталась висеть на уровне груди. И светит как ненормальная.

Он поплевал на руки, подул на них, кое-как унял боль. Лампа еще качалась как маятник, но амплитуда колебаний стремительно приближалась к нулю. Зато Кирилл не успокоился. Он внимательно осмотрел провод – не нарушена ли где изоляция, аккуратно взялся за него, потянул вниз.

Было видно, как белая пластиковая змейка вылезает из круглого отверстия в потолке. Видно, где-то там над ним пустоты, в которой строители уложили лишнюю часть провода. Или жалко им было укорачивать его, или лень, но так или иначе, созданный ими запас позволял Кириллу довести провод до самых ворот. Горячее стекло еще не коснулось железного листа, а у него уже родилась идея...

* * *

Боль раковой клешней вцепилась в мозг, разливаясь по крови, терроризировала тело. Но есть лекарство, есть способ ее заглушить. И не так важно сейчас, что наркотик не в состоянии избавить от самой напасти.

Морфий успокоил боль, кокаин залакировал возникшую при этом приятность в ощущениях. Теперь можно жить дальше. День, два, три... Может, удастся протянуть целый месяц. Если так, то это время он проведет в полное свое удовольствие. Агата, эта юная девочка с фигурой зрелой девушки, давно потрясала воображение. Теперь настала пора потрясти ее саму...

– Игорек! Музыку! – для пущего эффекта хлопнув в ладоши, приказал Лосев. – То есть я хотел сказать – Музу!

Игорь не даром ел свой хлеб. Он с полуслова понял, чего требует душа его хозяина, и молча направился на второй этаж за Агатой... А хлебушек он кушал не абы какой, весом в тысячу евро за каждый день работы. Слишком много. Но Лосев денег не жалел. На тот свет их не унесешь.

Агата шла под принуждением. Казалось, что Игорь вел ее на невидимом поводке. Неряшливая, волосы всклоченные, глаза опущены к полу.

– Нарочно блузку испачкала? – недовольно спросил Лосев.

Агата молча пожала плечами.

– А с волосами что сделала?

Тот же ответ.

– Да ты хоть сажей лицо намажь, мне по барабану! Я три дня женщин не видел! Ты хоть понимаешь, что это значит!

Агата жалко всхлипнула, расплакалась. Поджав плечики, поднесла руки к глазам, растирая слезы.

– Ты меня на жалость не бери. Я от жалости еще больше возбуждаюсь.

Агата продолжала плакать. Но Лосева это совершенно не трогало.

– Я тебе три дня давал на размышление. Ты подумала?

– Да, – не отнимая рук от лица, кивнула она.

– И что?

– Я не хочу.

– А как же благоразумие?

Он поднялся со своего места, подошел к Агате, с силой схватил ее за руки, развел их в сторону.

– Не тронь меня!

Девушка взбрыкнулась, но вырваться не смогла.

– Как это не тронь? – осклабился Лосев. – Я твой муж, что хочу с тобой, то и сделаю...

– Ты не муж, ты сволочь.

– Может, и сволочь. Но муж. Правда, нелюбимый... Если бы дала согласие, был бы любимым. А так – нелюбимый муж. Но тем не менее... Разве я не говорил, что через три дня ты будешь моей женой?

– Ты сам все это придумал!

– Сам не сам, а никуда ты от меня не денешься.

– Оставь меня в покое!

– А если нет, то что?

– Посадят тебя! В тюрьме сгниешь!

– В тюрьме твой отец гнить будет. На этот раз он выкрутился, но ничего, я еще раз его подставлю. А мамку твою в расход... Я могу. Не веришь?

– Не надо.

– Я спрашиваю, ты веришь?

– Нет... То есть да... Не надо, прошу!

– А будешь послушной?

– Я не знаю...

Агата отвернула голову, вжимая ее в плечи. Лосев расстегнул одну пуговицу на ее блузке. Тихо, никакой реакции. Вторую. Девчонка недовольно сопит, зажмурив глаза, но молчит... Третья пуговица.

– Оставь меня в покое, урод!

Она резко подалась назад, споткнулась, упала, растянувшись на полу.

Лосев помог ей подняться. И когда она восстановила равновесие, ударил ее раскрытой ладонью по лицу.

– Да убоится жена мужа своего!

Ему казалось, что его изречение прозвучало величественно и торжественно.

– Мразь! Подонок!

Зато ее слова были лишены всякого литературного изящества.

– Как ты сказала? – рассвирепел он.

Второй удар сбил Агату с ног. Она упала, но в этот раз Лосев далек был от мысли подать ей руку.

Он навалился на девушку всей массой своего тела, развел руки в стороны, заглянул в ее полные ужаса глаза. Она ненавидела его, но страх уже парализовал ее волю. Теперь с ней можно делать все, что угодно...

Сейчас от Агаты его могло оторвать что-нибудь экстраординарное. Например, взрыв атомной бомбы под окном.

– А-а-а!..

Протяжный душераздирающий вопль под окном резанул по нервам.

– Ромка! – во всю мочь дико заорал Илья.

Лосев вскочил на ноги, подбежал к окну, распахнул его настежь.

Ромы не было видно, но к нему со стороны озера бежал Илья, размахивая руками.

– Что там такое? – крикнул Лосев.

Но Илья как будто его не услышал. Он забежал за угол дома, где находился гараж. Похоже, произошло нечто из ряда вон выходящее. Возможно, похлеще ядерного взрыва.

Лосев кликнул Игоря, велел ему убрать Агату под замок, а сам покинул дом.

Рома лежал на земле у самых ворот гаража. Волосы дыбом, глаза навыкате, на лице застывшая гримаса, открытый рот перекошен, руки скрючены, ноги как будто парализованы. Рядом с ним никого. И калитка в воротах приоткрыта.

Предчувствуя неладное, Лосев рывком распахнул калитку, чтобы заглянуть в гараж. И вдруг почувствовал, как железная ручка огненной молнией врастает в его ладонь.

Неисчислимое стадо взбесившихся электронов ворвалось в его тело, рухнуло в пятки, приварив их к земле. И сердце провалилось куда-то вниз живота, сжалось в бессильной попытке выскочить через прямую кишку. Чувствуя, что сгорает под напором электротока, Лосев хотел было разжать ладонь, но мышечный спазм не позволил ему этого сделать. И не известно, чем бы все закончилось, если бы не вовремя подоспевший Игорь. Он схватил его за рубашку, резко потянул на себя вместе с калиткой.

Лосев еще не разжал ладонь, но электрический ток уже перестал насиловать его. От калитки его оторвал Игорь, но он этого не почувствовал. Сильнейший шок вогнал его в состояние полного ступора.

Он смутно помнил, как Игорь схватился за лопату, как появился Илья, тащивший на буксире избитого в кровь Кирилла.

– Уйти хотел, паскуда!

Илья говорил, глядя на своего босса, но ему казалось, что голос его доносится откуда-то из-под земли. Сам он в ответ ничего не мог сказать: гортанные мышцы застыли в спазме.

– Давай в гараж гаденыша! – откуда-то издалека крикнул Игорь. – Лопату хватай!

– Зачем? – так же издалека отозвался Илья.

– Яму копать.

– Кого хоронить?

– Сначала Николаича!

Эта фраза оказалась клином, которая выбила Лосева из состояния шока. И мышечный спазм отпустил тело: руки стали послушными, ноги. Он даже обрел дар речи.

– Кого ты хоронить вздумал, урод? – поднимаясь с земли, заорал он на Игоря.

– Не хоронить... – опешил тот. – Землей прикопать. Первая помощь при поражении электрическим током...

– Идиот! – успокаиваясь, крикнул Лосев.

В детстве он слышал, что человека после удара молнией нужно закопать в землю, якобы для того, чтобы из него сошел электрический заряд. Но с возрастом узнал, что это глупые предрассудки, не более того. Ни в коем случае нельзя закапать пострадавшего в землю, иначе будет сдавлена грудь, человек не сможет дышать, задохнется...

– А что делать? – бросая лопату, спросил Игорь.

– Ничего...

Лосев глянул на свою обожженную руку. Изрядная доля наркотиков избавила его от боли, но ожог на внутренней стороне ладони будет заживать долго.

Он поднял глаза на Кирилла, чувствуя, как закипает в душе лютая злоба, показал на гаражные ворота.

– Заходи, ублюдок! Сам заходи!

Он знал, как наказать гаденыша. Пока еще непонятно, как он умудрился подключить калитку к электросети, но пусть он сам наступит на им же поставленные грабли. Пусть самого током шарахнет...

Кирилл безбоязненно взялся за железную ручку, но лишь слегка приоткрыл калитку и шмыгнул в образовавшийся проем.

– Закрывай! – глядя на Илью, приказал Лосев.

Тот не растерялся, достал из машины резиновые перчатки, с их помощью и закрыл калитку. Ключ искать не пришлось: он торчал в замочной скважине.

– Перчатки далеко не убирай, – сказал Игорь. – Черт его знает, что он там сделал...

– Можешь убрать, – глядя на коченеющее тело Ромы, покачал головой Лосев. – И ключ от калитки можешь выбросить. С голода пусть подыхает...

Похоже, Рома был мертв. Открытые глаза стекленели, грудная клетка застыла в вечной неподвижности. Искусственное дыхание нужно было ему делать. Но, кажется, уже поздно.

Склонившийся над Ромой Игорь подтвердил его догадку. Парень был мертв. И все потому, что он считал наркотики злом. А был бы под дозой, может, и не так бы сильно шарахнуло.

Лосев криво усмехнулся, глядя на труп. Сегодня ему повезло, но, может, уже завтра он сам превратится в кусок безжизненной плоти, чтобы со временем обратиться в прах. Страшный диагноз, смертельная болезнь. И боль – жуткая, невыносимая. Сейчас, когда действие наркотика ослаблено, она снова вернется, будет разрушать его и мучить...

* * *

Лосева искали по всем возможным направлениям, но пока безрезультатно. Зато нашли его шурина. Панфилов лично наведался к нему, под прикрытием своего служебного удостоверения, с тремя «зубрами» из службы безопасности.

Двухэтажный дом в фешенебельной части Куркино, четырехкомнатная квартира – судя по всему, Александр Брынкин жил очень неплохо. Вопрос – с каких таких плюшек он раскрутился?

Консьерж в подъезде сказал, что Шурик дома. Но прошло не меньше четверти часа, прежде чем открылась дверь. И распахнула ее растрепанная шатенка в коротком шелковом халатике.

– Костя! – глядя на Марка Илларионовича растворенным в пустоте взглядом, глупо улыбнулась она.

Но улыбка сошла с ее лица, когда она поняла, что обозналась. Попробовала закрыть дверь, но было уже поздно. Один спец легонько прижал ее к стене, второй ринулся в глубь квартиры, третий остался при Панфилове.

– Кто такой Костя? – спросил Марк Илларионович.

Взгляд жесткий, колючий, а на губах радушная улыбка.

– Костя мой бой. А чо такое?

Зрачки расширенные, правая щека расчесана, движения нервные, как будто конвульсивные. Симпатичная девка, но неряшливая... Что-то с ней явно не так. Похоже на наркотическое опьянение.

– Марк Илларионович! – крикнули из глубины квартиры. – Здесь он!

Шурик возлежал на роскошном ложе в обнимку с пышногрудой брюнеткой. Смотрел на Панфилова, но как будто его не видел. И все же спросил, резко, как будто гавкнул:

– Ты кто такой?

В ответ Марк Илларионович от души рассмеялся.

– Поздно квакать, когда соломинка в клюзе. И жабры раздувать не надо, а то самого сейчас раздуют.

– Что вам здесь нужно? – уже испуганно спросил Шурик.

– Разговор есть. Про твою сестру.

– А что, случилось что-то?

– Ну ты фрукт... Сестра третьи сутки в морге, а он и в ус не дует.

– В морге?! – всколыхнулся парень.

Пышногрудая брюнетка не участвовала в разговоре – ни словом, ни духом не давала о себе знать. Взгляд опустошенный, на лице мертвый штиль.

– Убили твою сестру.

– Вальку?!

– У тебя еще сестра есть?

– Да, двоюродная...

– Эта, что ли? – хмыкнул Панфилов, взглядом показав на его подружку.

– Нет... Инцест не по моей части, – подавленно буркнул Шурик.

– А что по твоей части?

– Кто мою сестру грохнул?

Наконец-то до него дошло, что невежливо возлежать в присутствии гостей. Но едва только оказался на ногах, как тут же забыл про вежливость. И, сжав кулаки, бросился на Панфилова.

Бить его не стали. Всего лишь подставили подножку, и он беспомощно растянулся на полу. Встать не смог, потому как «зубр» не очень аккуратно поставил ему ногу на затылок, чтобы не дергался.

Брюнетка продолжала безучастно наблюдать за происходящим. Хоть бы один волосок на бровке дрогнул. Нет, полная безжизненность.

– Мне говорили, что ты грубый малый, – невозмутимо сказал Панфилов. – Так и есть... На представителя закона с кулаками.

– Представители закона?! – не в силах оторвать голову от пола, утробно хохотнул парень. – Да на тебе «Бриони», в натуре. И «Зинталы» на ногах... Я че, лох тебе, фишку не секу, да?

Марк Илларионович удивленно повел бровью. Лох Шурик или нет, но в мужской одежде он разбирался. Действительно, менты в летних костюмах за пятнадцать тысяч американских рублей не ходят. И туфли за три тысячи в европейской валюте – не их стиль.

– А что, сечешь фишку? Тогда скажи, где сейчас зятек твой может быть?

– Затек? Виктор, что ли?

– Лосев.

– А где он может быть?

– В бегах он.

– В бегах? Ну, если в бегах, то я пас. Откуда я знаю, куда он мог сбежать. И от кого... От вас, да?

– От закона.

– Знаю, какие у вас законы.

– Самые обычные у нас законы, государственные. Лосев сестру твою убил.

Панфилов подал знак, и его спец отпустил парня. Шурик поднялся на ноги, потирая отдавленную шею, боязливо отошел к окну.

– Я ничего не знаю...

– Ты ничего не знал. Но я тебе сказал. Лосев. Убил. Твою. Сестру.

– Это неправда...

– Правда. Сейчас мы с тобой поедем в криминальный морг, и ты посмотришь на труп своей сестры.

– В криминальный?

– А в какой еще, по-твоему, если она погибла насильственной смертью? Лосев задушил ее. Руками. Сначала избил, а потом задушил...

– Может, она в морге. Но вряд ли Лосев... Он любил ее.

– От любви до ненависти один шаг. И от ненависти до убийства столько же. Что ему стоило два шага сделать? Что стоит нам сделать два шага до тебя? – глянув на грозно молчащего «зубра», спросил Панфилов.

– Это что, угроза? – напыжился Шурик.

– Где Лосев, я спрашиваю?

– Да я откуда знать могу?

– Что, никаких вариантов?

– Ну, варианты... У родителей он может быть.

– Нет его там.

– У сестры своей. Она в Питере живет.

– И там нет.

– Ну, может, у наших родителей, в Нижнем.

– И там его нет.

– Ну, может, у кого из друзей.

– Нет у него друзей. Со всеми разодрался... А с тобой вроде бы дружит. Что с ней?

Панфилов цепко, не мигая, смотрел на брюнетку.

– Что-что? Перебрала вчера.

– Вчера перебрала, а сегодня похмелилась.

– Ну, может...

– Чем похмелилась? Героин, крэк, экстази? А может, кокаин, который ты поставлял Лосеву?

– Я?! Кокаин?! – всполошенно захлопал глазами парень.

– У Лосева при обыске кокаин нашли. Розовый, колумбийский, высшей очистки.

– Я здесь при чем?

– А сейчас мы узнаем, при чем.

Ждать пришлось недолго. Пакетик с кокаином был спрятан неглубоко, под креслом в гостиной, судя по всему, он был эпицентром вчерашней оргии. Большой пакетик, граммов на тридцать-сорок. Розовый порошок, высокого качества.

– Эй, кто вам право давал? – в панике заорал на Панфилова Шурик.

За что получил под дых от его помощника.

– Все равно у вас ордера на обыск нет, – прохрипел он, сглатывая боль.

– Зато у нас есть свидетели, – сказал Панфилов, показывая на его подружек, уже одетых и рядком сидевших на диване.

– Они не скажут...

– Это мы сейчас посмотрим. Девочки!

Марк Илларионович обращался к обеим дивам, но смотрел на шатенку. Она казалась ему более вменяемой, чем ее напарница по шал а вливым утехам.

– Откуда кокосы?

– Не знаю, – покачала головой шатенка.

– А если хорошенько порыться в памяти? Я пороюсь в кармане, а ты пороешься в памяти. Договорились?

Как знал Панфилов, что деньги ему понадобятся. Поэтому прихватил с собой кипу пятитысячных купюр в рублевом исполнении. Десяток из них волшебным образом перекочевали в руки шатенке.

– Ну что, вспомнила?

Девушка трепетно и жадно пересчитала купюры, одну просмотрела на свет.

– Фирменные, – небрежно усмехнувшись, пояснил Марк Илларионович. – Фабрика Гознака.

– Да вижу. Пятьдесят штук. Респект!..

– Так откуда кокос?

– Да не знаю...

– Я знаю! – очнувшись, резко сказала брюнетка.

Порывисто, с неожиданной для нее ловкостью вырвала деньги у своей товарки и добавила, глянув на Шурика, а если точней, в район серебряной бляшки на широком а ля ковбойском поясе его брюк:

– Оттуда же кокос, откуда и банан.

– Сука!

Шатенка попыталась отобрать у нее деньги, но «зубры» не дремали. Несговорчивую возмутительницу спокойствия закрыли в ванной, а Панфилов занялся более сознательной брюнеткой.

– Значит, найденный в квартире порошок принадлежит ее хозяину? – спросил он.

– Какой он хозяин? – глянув на Шурика, презрительно хмыкнула брюнетка. – Это моего брата квартира. Он сейчас в Канаде, работает там... А этого я впустила. Он живет и ни черта не платит...

– Я? Платить тебе должен? – возмущенный такой наглостью, взвился парень. – А кокс кто на халяву нюхает?

– А кто тебе стелет? – выставила ему пику в ответ девушка. – И дружкам твоим!

– Стоп! Каким дружкам?

– Да бывает, приезжают...

– Заткнись, мразота! – зашипел на нее Шурик.

Очередной удар под дых смягчил его гнев – по крайней мере, внешне.

– Ты его не слушай. И не бойся. Будешь со мной дружить, никто тебя не тронет. И с наркоты слезешь, и жизнь новую начнешь... Еще денег тебе дам.

– Не надо ничего. А про дружков его так скажу. Еще та сволота!

– Чем они занимаются?

– Ничем. По ночникам шляются, водку жрут...

– Наркотики?

– Нет, наркотой не балуются. Им шеф не разрешает.

– Шеф? А говоришь, ничем не занимаются. И кто у них шеф?

– Не знаю, мне не говорили. Они когда приходят, я прячусь...

– Почему?

– Говорю же, звери. Если хором не завертят, то изобьют...

– Да заткнешься ты! – снова рявкнул на свою сожительницу Шурик.

– Мы к тебе еще вернемся, – благодарно глянув на нее, сказал Панфилов.

Выдворив девушку в другую комнату, он занялся основным фигурантом.

– Ты чего такой крикливый, фрукт? Ругаешься, быкуешь. А ведь дело твое дрянь. Порошок у тебя нашли, свидетели есть, сейчас в борьбу с наркотиками позвоню, опера приедут, пропуск в Петры оформят. Тебе это надо?

– Нет.

– Ну а чего тогда буксуешь? Я бы на твоем месте паинькой был... На кого твои дружки работают?

– Да не работают. Так, иногда, кое-что... – подавленно пробормотал Брынкин.

– Пусть иногда, но с кем?

– С Лосевым.

– Трудно было это сразу сказать?

– А что здесь такого?.. Он там с бабами крутит, а они ему помогают. Ну, проследить там, за ней, за мужем... Экстрим он любит в этом деле, а без помощников нарваться можно конкретно. Он же не к простым бабам на лыжах подъезжал, а к тем, у кого мужья в теме, ну, при бабках там, со связями...

– Значит, Лосев жене своей изменял.

– Ну да.

– А если точней, то изменял твоей родной сестре. И тебе все равно?

– А вы мне на мораль не давите!.. Может, я следил за тем, чтобы он далеко не заходил. Я ж не дурак, чтобы сестру без такого мужа оставлять...

– И себя без такого зятя. Всегда при делах, всегда при деньгах.

– Да ладно, что я там с него имел?

– Ну не скажи, «Мерседес» купил...

– Так это с нарк... – запнувшись, Шурик замолчал.

– С наркоты заработал, – продолжал за него Панфилов. – Так и говори. Разговор останется между нами. Если, конечно, найдем Лосева... Наркоту, я так понимаю, ему поставлял.

– Ну да. Кокс еще достать надо. И морфий в аптеке не купишь...

– Знаешь, зачем ему наркота?

– Да знаю. Болячка в голове. Болит очень... Ему операцию предлагали, но сразу сказали, что шансов – один из ста. Глубина, говорят, большая, ну или что-то вроде этого... В общем, дело дохлое. Недолго ему осталось...

– Поэтому он и сестру твою убил, потому что терять нечего. Не хотел, чтобы она кому-то досталась...

– Да, наверное... С собой, на тот свет...

– И Аллу Максютову в свою компанию прихватил. И ее мужа... И меня туда же отправить хотел. Ты это, конечно, знаешь.

– Что, знаю? – испуганно сжался парень.

– Что стреляли в меня.

– Кто?

– Вот я и хочу знать кто.

– Я не знаю.

– А если пораскинуть мозгами? Кто из вашей компашки стрелять умеет?

– Э-э, Ромчик. Он в армии служил, снайпером, говорит, был. Не воевал, но по штатному расписанию там... В общем, стрелять умеет. Только я не думаю, что он в человека мог.

– А женщин бить может?

– Женщин?

– Подруга твоя что говорила?

– А-а, Леська... Так она сама нарывалась. Метла у нее без подвязки. Да и не бил ее никто. Ну, может, пару раз там. И то не со зла...

– Ну да, по большой любви... А за деньги Ромчик выстрелить мог?

– За деньги?.. За деньги мог... Он до денег жадный. Это я точно знаю...

– Значит, Ромчик в лосевской шараге был.

– Ну да, Ромчик. Еще Игорек, Илюха, Макс...

– Ты.

– Не, я не при делах... Мое дело – чисто наркота.

– Но где Лосев скрыться мог, ты должен знать.

– Ну, если у пацанов где-то. Ромчик из Ростова, Игорек из Рязани, Илюха и Макс тоже оттуда... Я у Игорька дома был, тут, в общем-то, недалеко. Адрес знаю, могу показать.

– Покажешь. Все адреса покажешь.

Панфилов был близок к отчаянию. Лосева вывел на чистую воду, докопался до его шарашкиной бригады. Но Кирилл все еще оставался в заложниках у этих подонков. И Агата у них. Он готов был заплатить выкуп, но подонки не давали о себе знать.

Глава двадцать пятая

Душа требовала очередной дозы. Это понятно. Но почему не раскалывается от боли голова, почему не давит на мозг засевшая в нем жирная черная жаба?.. Лосев с удивлением прислушался к своим ощущениям. Странно все это. Может, он уже на том свете? Не зря же говорят, что если ты проснулся и у тебя ничего не болит, значит, все, ты уже покойник...

В дверь постучались.

– Да!

В комнату вошел Илья.

– Это, Макс там подъехал, – сказал он.

– Макс? Мы же его в Москве оставили. Откуда он знает, где мы?

– Он мне на телефон звонил. Я ему сказал, как подъехать. А что, нельзя?

– Я же говорил, никому и никуда отсюда не звонить.

– Так он мне сам позвонил...

Лосев был раздражен, но в другое время злость бы уже захлестнула его больное сознание. Но нет, не было желания наброситься на Илью с кулаками, растоптать и растереть. Да и вообще, как можно было обидеть этого симпатичного парня? Какая фигура у него, какой склад лица. И обаяние... Неужели у парней может быть обаяние? Оказывается, да...

– Значит, так, соберешь сейчас все телефоны и принесешь мне.

Раздражала его собственная глупость. Столько мер было принято к тому, чтобы законспирировать лесной дом. Но телефоны уничтожить не догадался. А ведь они могли стать маркерами, по которым тот же Панфилов мог навести на цель штурмовой отряд из собственной службы безопасности. Подключит к поискам техническую службу ФСБ, определит координаты... А этого случиться не должно.

– С Максом говорить будете?

– А оно мне нужно? – без обычной в таких случаях злобы спросил Лосев.

И Макс ему не нужен был. Этого красавчиком не назовешь. Так себе фрукт. Да и командировочные нужно ему платить, за каждый день пребывания здесь. А кого радуют лишние расходы?.. В принципе, денег не жалко, ведь все равно скоро в гроб. Но в то же время у Лосева было ощущение, что своей смертью он не умрет. И насильственной, возможно, тоже. И все потому, что не давила на сознание убийственная опухоль, потому, что не было привычной, не дающей покоя боли...

– Ну не знаю, – пожал плечами Илья.

Он собрался уходить, но Лосев его остановил.

– Постой. Ты из этих мест, должен знать, где более или менее порядочная больница.

– Что, рука болит?

– Рука?! Ну да, немного... Знал бы ты, какой это пустяк... Томография мне нужна. И специалист по этой части...

– А-а. Так это в Рязань ехать надо. Здесь же недалеко, каких-то сто километров. Часа за три доедем... Кто нас там ищет?

– Никто. Но машины я бы светить не стал... А Макс на чем приехал?

– У брата машину взял, «уазик»...

– У брата? У какого брата?

– У двоюродного.

– Он сказал ему, куда едет?

– Это вы у него спросите.

– Ладно, скажи Максу, пусть свой «уазик» запрягает... Хотя нет, не надо. И так ясно...

Опасно было отправляться в дорогу. Тем более что без больницы было уже ясно, что болезнь отступила. Чудесным образом вдруг выздороветь и угодить к ментам в лапы – нет уж, дудки...

* * *

В Рязани Панфилов поселился в гостинице. Сам по адресам не бегал, разрозненные звенья в цепочку не составлял, но руку держал на пульсе событий. А розыском занимались подотчетные ему специалисты, и не только из службы безопасности.

– Марк Илларионович, Макса нашли! – сообщил ему Левшин.

К нему стекалась информация, он же и передавал ее Панфилову, который уже сам решал, где семена, а где плевелы.

– И где он?

– То есть самого не нашли. Но вчера вечером он еще дома был, у родителей. Из Москвы приехал, с девчонкой своей покутил, а вчера уехал...

– Куда?

– Выясняют.

– И это все?

– Нет. Он звонил кому-то, с домашнего телефона...

– Распечатка, номера?

– Все есть. На мобильник он звонил. Телефон зарегистрирован на Безродного Илью Михайловича... Да, тот самый Илья, который на Лосева работает...

– Вот, это уже зацепка, – взбодрился Панфилов. – А где телефон находится, найдем.

Был у него выход на серьезную специально-техническую службу еще более серьезной силовой структуры. И если телефон Безродного активирован, то координаты его будут установлены в течение нескольких часов...

Увы, специалистам технической службы понадобилось всего полчаса, чтобы поставить крест на надеждах, которые питал Марк Илларионович. Телефон Безродного в природе не существовал, скорее всего, был уничтожен...

Но поиск продолжался.

* * *

Дверь распахнулась, в комнату ввалился пьяный Лосев. Объятая страхом, Агата вжалась спиной в угол и закрыла лицо руками.

– Да не бойся ты, дура!

Лосев подошел к ней, крепко взял ее за руки, развел их в стороны. Дыхнул в лицо густым водочным перегаром.

– Ты думаешь, я от водки пьяный? – громко, нахраписто спросил он. – Нет, я от счастья пьяный!

– И что за счастье? – робко спросила она.

– А то, что здоров я! Здоров, понимаешь?

– Не понимаю. Не здоров ты.

– А я говорю, здоров! – нахохлился Лосев.

– Ну, здоров так здоров... Ты же не отпустишь меня на радостях?

– Не отпущу? – задумался он. – Может, и отпущу... На радостях, да... И домой отвезу... А там меня Панфилов ждет. И вообще... Нет, не отвезу я тебя домой...

– Мы пешком уйдем.

– Кто мы?

– Ну мы, с Кириллом...

Агата слабо верила в то, что Лосев отпустит ее домой. Но все же замолвила слово про своего собрата по несчастью.

– А-а, этот... – нахмурился он. – У тебя что с ним, любовь?

– Нет.

– Тогда зачем хлопочешь за него, а?

– Ну, его отец ждет...

– Ненавижу я его отца.

– За что?

– И твоего отца ненавижу. И мать... А может, уже и навижу...

– Нет такого слова.

– Тогда ненавижу...

– Уж лучше навидеть.

– Ага, любовь спасет мир... И здоровье... Я не умру. Понимаешь, не умру... Но и вернуться обратно уже не смогу...

– Почему?

– Да потому, что жену свою... И не только жену... Максютов... Алка, дура, шантажировала... Потом этот сосунок на пути попался, пристрелить пришлось... Потом отмазку пришлось искать, Ромку на крышу сажать. Типа, не я на Панфилова охочусь... Повезло Панфилову. Раз повезло, второй... А я вляпался... И надо было мне в это ввязываться... Максютов, жена его... До Вальки по этой цепочке... Максютова не докажут, Алку тоже. С Полуниным не знаю... А может статься, по всем накопали... Нельзя мне возвращаться. Нельзя...

Агата уже поняла, о чем он говорит, недоговаривает. В убийствах он сознавался. Максютов, его жена, Леша Полунин. На Панфилова покушался. Отца подставил... Тогда выходит, что он и жену свою убил. Врал, когда говорил, что развелся. Но лукавил, давая понять, что свободен от уз брака. Только кому нужна эта его свобода? Кому он вообще нужен?..

– Ты чего на меня так смотришь? – хищно сощурился Лосев.

– Как? – содрогнулась Агата.

– С отвращением.

– Это не отвращение. Это страх...

– Боишься?

– Нет. То есть да.

– А замуж за меня пойдешь?

– Да. То есть нет.

– Так да или нет?

– Я домой хочу.

– С этим, с ублюдком панфиловским?

– Почему он ублюдок?

– Вот я и сам думаю, почему? – пьяно оскалился Лосев. – Пацан от смерти меня спас...

– Кирилл? Спас?

– Ну да... Ромку, гаденыш, убил. А меня спас... Электричество к гаражной калитке подвел... Ромку током шарахнуло. И меня. Ромку закопали уже. А со мной чудо случилось! Рак у меня был, понимаешь? Рак! Мне чуть-чуть оставалось. А меня током долбануло. Не знаю, что там да как, но в голове ничего не осталось! Здоров я! Как бык здоров!.. Хотя нет... – Лосев обескураженно почесал затылок. – В другом теперь проблема... Не хочу я с тобой... Ни с кем не хочу... Мне теперь бабы совсем не нужны...

– Я не баба.

– Но и не мужик... Вот если бы ты мужиком была... Мужики – это да!.. О чем это я?

– Если я тебе не нужна, отпускай. И Кирилла тоже. Сам же говоришь, что он жизнь тебе спас...

– Спас, – кивнул Лосев. – Но что мне теперь делать с этой жизнью? Как дальше быть?

– Не знаю... Но мне кажется, лучше не усугублять.

– А кто усугубляет?

– Ты... Ты же нас похитил, свободы лишил. А это статья, если я правильно понимаю. Да и отец Кирилла тебя ищет. Он тебе и за Кирилла задницу надерет...

– Если б только задницу... Отпущу я вас. А завтра вы Панфилова сюда приведете, со всей его кодлой. Нет уж...

– Не приведем. Мы дороги не знаем. Если на машине нас отвезете, то и не узнаем...

– Узнаете... Ладно, отпущу я тебя.

– И Кирилла.

– Ну да, и Кирилла. Пешком пойдешь.

Путешествие по незнакомому лесу должно было пугать Агату. Должно было, но не пугало. Она бы ринулась сейчас в лесную глушь с бесстрашием Красной Шапочки, вырвавшейся из цепких лап злого Волка. И, похоже, судьба предоставила ей шанс. Пьяный Лосев способен был на глупость.

Он крепко взял ее за руку, вывел из дома, подвел к гаражу.

– Пацана с собой заберешь? – спросил он.

– Если можно.

– Можно. Только сама дверь открой...

Лосев протянул ей ключ, пальцем ткнул в замочную скважину, не касаясь ее.

Но Агата вовремя вспомнила про электрический ток, о котором он сам ей говорил.

– А меня не убьет? – выронив ключ из рук, испуганно спросила она.

– Тогда одна домой иди. А он пусть остается.

Страшно было вставлять металлический ключ в замочную скважину железной калитки. Но и без Кирилла уходить не хотелось.

– А можно электричество в доме отключить?

– Можно. Но не нужно.

– А если ворота открыть?

Она взглядом показала на навесной замок, дужка которого скрепляла меж собой створки ворот. Большой замок, амбарный, дужка толстая, но, похоже, свободным своим концом не зафиксирована в запирающем гнезде.

– Они тоже железные. Тоже может шарахнуть... Иди-ка ты домой одна. А Кирилл пусть остается... В принципе, он парень симпатичный. Молодой...

Хоть и смутно, но Агата уже догадывалась, какая новая опасность грозит пленнику.

– Кирилл! – что есть мочи крикнула она. – Я к тебе! Отключи ток!

Он отозвался.

– Нет ничего! Заходи!

Он тоже кричал ей, но голос его звучал глухо, подавленно. И дело не только в звукоизоляции, которую создавали ворота. Чувствовалось, что Кириллу очень плохо.

Агата открыла калитку.

– Выходи! Идем до...

Договорить она не смогла. Сильный толчок в спину протолкнул ее в темноту гаража. Она бы упала, если бы Кирилл ее не поймал и не поддержал. Хотя сам, казалось, еле стоит на ногах. И жаром от него пышет, как от печки.

Лосев закрывал калитку, но Кирилл, похоже, прозевал момент.

– Надо было его к току подключить, – сказала Агата.

– Быстро не получится. Я провод загнул...

– Э-эй! – донеслось из-за закрытых ворот. – Да здравствует свобода!

– Скотина! – в сердцах выругалась Агата.

Но Лосев никак не отреагировал на это. Похоже, его уже не было у ворот.

– Гомодрил! – не унималась она.

– Гамадрил, – поправил ее Кирилл.

Он помог ей сесть на лежак, согретый теплом собственного тела.

– А я говорю, гомо дрил. Потому что Лосев – гомо дрил.

– Ну, если так. А то павианов оскорблять, сравнивая с этим дерьмом...

– Ты его гомодрилом сделал.

– То есть?

Он сидел рядом, его трясло как лихорадке, зуб на зуб не попадал.

– Током его шарахнуло.

– Знаю.

– Половые фазы местами поменялись. Любил женщин, полюбил мужчин...

– Ты это серьезно?

– А я еще думаю, чего он меня не домогается...

– А домогался?

– Один раз. Ударил сильно. И если бы не ты...

– Что я?

– Рому-козла током долбануло. Он заорал, Лосев к нему, сам нарвался... Теперь его на голубой огонек тянет... Да, кстати, ты ему нравишься...

– Пусть только заявится, подонок!

Кирилл поднялся. Судя по всему, его глаза уже привыкли к темноте, он с легкостью нашел провод под потолком, протянул его к железной ручке.

– В доме рубильник, – сказала Агата. – Отключит свет, и все... Да и не стала бы я его к току подключать. А то ведь обратно перефазируется. Снова ко мне полезет... Я смотрю, плохо тебе. Заболел?

– Есть чуть-чуть, – вернувшись на прежнее место, кивнул он. – Холодно здесь ночью. И сыро. Простудился. Температура. Не знаю сколько, но высокая.

– Электрофорезом лечиться не пробовал?

– Язык у тебя без костей, – сказал он, дублируя свои слова азбукой Морзе.

– Не обижайся.

Она-то знала, зачем позволила себе колкость. Ей нужен был повод, чтобы приласкаться к нему.

Агата обняла Кирилла, прижавшись щекой к своему же плечу.

– Не надо, – он попытался отстраниться.

Но Агата лишь крепче переплела руки, ткнувшись головой в его щеку.

– Я заразный. У меня температура.

– Зараза к заразе не липнет. А то, что температура, так мне холодно. Неужели ты откажешь девушке в тепле?

– Нет, но...

– Что с нами будет?

– Не знаю.

– Лосев нас не отпустит. Он почти признался мне в том, что убил Максютовых и Полунина. И жену свою тоже убил...

– Жену?! Валентину?! – встрепенулся Кирилл.

– А ты чего так разволновался? – подозрительно спросила Агата. – Она что, тебе понравилась?

– Нет. Но женщина красивая. И вообще...

– Что, вообще?

– Нехорошо это как-то, жен своих убивать...

– А ты бы меня убил?

– Но ты же мне не жена.

– А если женишься, убьешь?

– Когда женюсь, тогда и поговорим об этом.

– А ты женишься?

Кирилл хотел что-то сказать. Судя по тому, как резко он встрепенулся, у него было желание возразить. Но он передумал. Промолчал. И сам обнял Агату.

– Нам нужно выбраться отсюда.

– Выберемся... Я знаю, ты что-нибудь придумаешь. Ты такой же сильный. Такой же сильный...

Она запнулась.

– Такой же, как кто?

– Как твой отец... Мне кажется, что он и мой отец. И люблю я его. Как отца... На него я тоже надеюсь. Но думаю о тебе.

– Это ты о чем?

– О том, что ларчик, возможно, просто открывается...

Она вспомнила, что замок, дужка которого была вдета в проушины гаражных ворот, не заперт на ключ. Не важно, что там – поломка или халатность...

Глава двадцать шестая

Рязанская деревня. Рязанские бабы гуляют, рязанские мужики гудят. У людей выходной, люди веселятся, пьют водку. Где-то поет-заливается трехрядная гармонь. Не похоже на живой звук, скорее всего, кто-то акустические колонки в окно выставил. Но все равно, настроение создается.

Панфилову не до веселья. Но праздничная суета, деревенская музыка умиротворяют. Хочется надеяться, что с Кириллом и Агатой все будет в порядке, найдутся они.

Небольшой бревенчатый, ровно стоящий на фундаменте дом. Невысокий, но крепкий забор из некрашеной доски, во дворе допотопный «Москвич» на колодках. Облезлая, флегматичная овчарка на цепи. Здесь и должен жить Василий, брат Максима Лазарчука.

Возле джипов собирается народ. Непривычен местный люд к дорогой германской автотехнике, интересно поглядеть, что за важность такая пожаловала к ним в деревню. Зевак все больше, а хозяин дома и не думает выходить.

Но вот появляется и он. Бородатый, нечесаный, старая ковбойская рубаха лишь наполовину заправлена в мятые брюки. На вид мужику лет пятьдесят, хотя по паспорту – немногим больше тридцати. Вышел за ворота, остановился, озадаченно почесал затылок.

– Надо чего?

– Братишку твоего ищем, – сказал Левшин.

– Зачем его искать?

– Затем, что ведет себя плохо.

– Я-то здесь при чем?

– Мужик, тебе неприятности нужны?

Резкий охлаждающий тон Левшина заставляет Василия задуматься.

– Нет.

– Вот и я думаю, что не нужны.

– Максимка вам нужен?

– Где он?

– Уехал. В лес.

– Куда в лес?

– Не знаю. Сказал, что на охоту. Ружье у него было. Машину взял и поехал. До сих пор нет...

– А куда конкретно поехал?

– Не знаю, не сказал.

– Сколько бензина в баке было?

– Какой бензин? Я на газ давно перешел.

– Топлива на сколько километров пути?

– Ну, верст на сто хватит.

– Дозаправки брат не требовал?

– Нет.

– И где ближайшая заправка, тоже не спрашивал?

– Да нет...

Панфилов почти уверен был, что Лосев скрывается где-то в окрестностях Рязани. И, скорее всего, не в самой дальней глуши. Ведь мобильный телефон Ильи Безродного, на который звонил Макс, находился в зоне покрытия сотовой сети. Надо было сужать зону поиска, и, похоже, информация Василия Лазарчука позволит сделать это. Ведь если Максим взял машину у брата, значит, он сейчас где-то не очень далеко и уж точно в зоне сетевого доступа.

– А где он может быть, ты не знаешь? – наседал Левшин.

– Да нет.

– И не догадываешься?

– Да черт его знает.

– Мы на черта не надеемся. Мы на тебя надеемся...

– Говорю же, не знаю.

– Понимаю, брат все-таки. Но там, где сейчас твой брат прячется, люди похищенные. Пацан и девчонка, обоим по шестнадцать. Спасать их надо...

– Спасайте. Но я не знаю, где Максимка.

– Обещаю тебе, Василий, если возьмем его, бить не станем. Даже отпустим, если поможешь нам...

– Не знаю я.

– Пойми, пацан в опасности и девчонка... У тебя дети есть, должен понимать...

– Понимаю. Но не знаю...

– Деревянный ты, Вася. И дом у тебя деревянный. Нельзя тебе в доме находиться, когда он загорится, а то сгоришь вместе с ним.

– А почему он загорится? – насторожился Лазарчук.

– Потому что ты деревянный, Вася. От тебя и загорится... Ты сам рассуди, кто тебя жалеть будет, если ты детей не жалеешь. Тебе говорят, что детей спасать надо, а ты не знаешь... Смотри, когда вспомнишь, поздно будет...

– А-а, я уже вспомнил, – словно очнувшись, кивнул мужик.

Марк Илларионович поощрительно посмотрел на Левшина. Может, и грубо он сработал, но эффектно. Хорошо, если еще и эффективно.

– Что ты вспомнил, Василий Денисович?

– Ну, Максимка у меня спрашивал, где мастеров найти можно, чтобы дом поставить.

– Какой дом?

– Ну, деревянный... Сказал, что босс его московский дом хочет в лесу поставить. Ну, вроде как охотничий...

– Где?

– Не знаю, не говорил. Я спрашивал, а он таился...

– А с мастерами ему подсобил?

– А то как же! Колька Пшено хорошо избы ставит. Володька Соловьев с ним был. Юрку Метелкина с собой брали, он по цементным работам дока...

– И где Кольку найти можно?

– Да в Юргиновке, тут недалеко, четыре версты...

Кольку Пшено искали в одной деревне, а нашли в другой, если точней, то в дачном поселке под Рязанью, где он во главе своей шабашкиной бригады рубил на заказ баню. Долго искали, но все-таки нашли.

* * *

Лосев нежно смотрел на своего помощника. Вскруженная водкой голова, закипающая от возбуждения кровь.

– Илюха, друг ты мой милый, а давай-ка споем? – предложил он, обняв парня за плечи.

Сидящие за столом Игорь и Макс переглянулись, поджав губы, чтобы не прыснуть от смеха. Илья встрепенулся, резким движением плеча скинул с нее руку.

Но Лосев не унимался. Снова обнял его.

– Любовь нечаянно нагрянет! – пьяно заорал он. – Когда ее совсем не ждешь!..

Рука опустилась ниже, но Илье это не понравилось. Психанув, он вскочил на ноги. Опьяненный водкой и желанием, Лосев не успел отреагировать на изменение обстановки. И коленка Ильи со страшной разрушительной силой врезалась ему в подбородок.

Очнулся он от резкого запаха. Открыл глаза и увидел Игоря, который держал у его носа ватку с нашатырем.

– А где Илья? – вскочив на ноги, спросил Лосев.

Челюсть невыносима ныла и выстреливала болью при каждом произнесенном слова, но говорить он все же мог.

– Уехал. Вместе с Максом.

– Куда? Зачем?

– Сказали, что им ваша, э-э, нечаянно нагрянувшая любовь не нравится.

– А тебе что, нравится?

– Нет. Но мне деньги нравятся. Я так полагаю, мне теперь их доля причитается.

– У тебя своя доля.

– Тогда я тоже, наверное, поеду... А чо, я никого не убивал...

– Ты Агату похитил.

– Но это же не убийство.

– Это не убийство. Тогда. Это бунт на корабле. Сейчас... Ты хоть бунтуешь, а эти, как те крысы с корабля... Хорошо, получишь их долю...

– Отлично.

– Они давно уехали?

– Да нет, минут двадцать...

– На чем?

– Э-э... на вашем «БМВ».

– Козлы.

– А «Круизеру» колеса проткнули.

– Ублюдки.

– Да я сделаю.

– Пока ты сделаешь, они ментов сюда приведут.

– Ментов? Нет, такого разговора не было.

– Разговора не было, а менты будут... Панфилов где? Агата?

– В гараже... Они забрать их хотели, да вы ключи выбросили. А они спешили...

– И нам спешить надо. Недоброе чую. Чем скорее уберемся отсюда, тем лучше...

– Куда?

– Там видно будет...

– А с пацаном что делать, с девкой?

– Приласкать мы их приласкали, – усмехнулся Лосев. – Осталось только обогреть...

Он даже не помышлял о том, чтобы получить выкуп за пленников. Слишком сложно это, слишком велика вероятность попасть впросак. Но и отпускать их было бы глупо. Пусть поплачут их родители, которых он так ненавидел...

* * *

Время близилось к ночи, но дом не спал. Музыка, шум, пьяные голоса. Но неожиданно все стихло. Минут через пять завелась и уехала машина. Кто-то что-то крикнул...

А потом к гаражу подошел Лосев. Пнул по воротам ногой.

– Скоро за вами придут! – заорал он. – Держитесь! Если сможете!

– Что это с ним? – спросила Агата, когда голос стих.

– Белая горячка. У свиней это бывает, когда пережрут, – криво усмехнулся Кирилл.

Агата прижалась к нему.

– Мне страшно. Сейчас что-то будет.

И она не ошиблась. Скоро в гараже повеяло запахом бензина, а затем и дымком... Мимо гаража в сторону леса проехала еще одна машина. Похоже, Лосев со своей камарильей спасался бегством. И поступал при этом как последний фашист. Только нелюди могут обречь пленных на верную смерть...

Не было уже смысла дожидаться темноты. Дом подожжен и брошен – некому наблюдать за тем, как пленники пытаются обрести свободу.

Кирилл еще не пробовал открывать ворота, но уже знал, что изнутри они фиксировались с помощью железных клиньев – верхнего и нижнего. Вытащить их было не трудно, но что дальше?

А дальше началось самое сложное. Если бы не внешний замок, ворота бы открылись наружу. Но толстая дужка мертво держалась в проушинах, не позволяя им распахнуться. Они приоткрылись лишь на немного, даже образовалась щель толщиной с палец, но это было все, чего смог добиться Кирилл.

Но он не унывал. Вместе с Агатой они расшатывали ворота до тех пор, пока дужка замка не сдвинулась с мертвой точки. А дом уже полыхал вовсю, в подвал поступал едкий дым, дышать было невозможно.

– Еще немного!

Кирилл уже видел, что дужка замка действительно не заблокирована в запирающем гнезде. Корпус замка повис на ней, стукаясь о железную толщу ворот.

Они продолжали расшатывать ворота. Дужка замка все дальше уходила вправо, в сторону корпуса. Еще немного, и она сойдет с левой проушины... Но Агата потеряла сознание от удушья. Да и сам Кирилл уже был близок к тому, чтобы опустить руки и свалиться в обморок...

* * *

В сгущающихся сумерках серебристый джип казался черным и оттого – грозным. Он шел по разбитой дороге с бесповоротным упорством тяжелобронированного танка. Но если бы у него на крыше была башня с пушкой, и тогда бы Марк Илларионович ничуть не испугался. Он испытывал чувство облегчения, глядя на приближающуюся машину. Он знал, кто едет в ней. Он жаждал встречи с Лосевым...

«БМВ» все ближе. Прет как танк. Казалось, он собирался взять на таран головную машину с охраной. Но вот джип остановился. Распахнулись дверцы, из салона выпрыгнули два парня с поднятыми руками.

С ними не церемонились. Охранники сбили их с ног, уложили на землю. Осмотрели захваченную машину.

– Больше никого, – разочарованно доложил Панфилову Левшин. – Нет Лосева!

– Где он?

– Сейчас узнаем.

Недолго думая, Левшин пнул в бок лежащего на земле парня.

– Имя? – заорал он.

– Илья!

– Фамилия?

– Безродный!

– Они, суки!.. Лосев где?

– Там, дома!.. Не бейте! – жалко захныкал Безродный. – Мы сами, сдаваться ехали!

– Сами? А Кирилл где? Агата где?

– Там! Лосев их на замке держит!.. А ключи от замка он в озеро выбросил!

– Кирилл жив? – спросил Панфилов.

Он испытывал непреодолимое желание вытереть ноги об этого ублюдка.

– Да!

– Агата?

– Тоже!..

– Что Лосев с ней сделал?

– Ничего... Не успел...

Лежащий рядом с Ильей парень истерично засмеялся.

– Кто такой?

– Максим. Лазарчук.

– И что здесь такого веселого?

– Лосева током шандарахнуло, Кирилл постарался. Заглючило Лосева. Теперь ему Агата не нужна. Теперь он Илюху любит... А Илюха его не любит. Потому и сдернул от него. Как невеста от жениха, гы-гы!

– Заткнись! – рявкнул на Макса его дружок.

Но на них уже никто не обращал внимания. Панфилов садился в машину, чтобы ехать дальше. Он должен был спешить.

Было уже темно, когда они подъезжали к дому возле лесного озера. Но сам дом горел, освещая поляну и деревья вокруг нее страшным убийственным светом.

– Кирилл! – выскакивая из машины, заорал Панфилов. – Агата!

Но в ответ он слышал только ужасающий гул пожара, треск ломающихся перекрытий.

Не обращая внимания на жар огня, он почти вплотную подобрался к дому. Левшин попытался удержать его, но Марк Илларионович ударил его затылком в лицо. Вырвался из медвежьих объятий, споткнулся, упал, катнувшись по спускающемуся вниз съезду к гаражу. Поднимаясь, услышал, как загудели от удара железные ворота. Кто-то пытался открыть их изнутри.

Ворота держались на одной-единственной дужке замка, который уже вот-вот мог вывалиться из проушин. Панфилов одним движением сорвал замок, раскрыл ворота. Едва живой Кирилл сам упал в его объятия. Подоспевший Левшин, невзирая на разбитый нос, подхватил на руки бесчувственную Агату.

Глава двадцать седьмая

Седовласый, но еще молодо выглядевший врач качал головой и растроганно улыбался.

– Может, и не самый удивительный случай, но в моей практике это впервые!

– А в моей – нет, – сказал Панфилов.

И, поддавшись внезапному порыву, взял за руку Настю. Стоявший за их спиной Антон заметил это, но промолчал. Только недовольно шмыгнул носом.

Кирилл и Агата лежали в одной палате, на близко сдвинутых друг к другу койках. Лежали, крепко держась за руки.

Их везли в одной машине. Оба были без сознания. Но это не помешало им взяться за руки. В вертолет их пришлось вносить разом, потому как невозможно было расцепить их. В больнице их поместили в одной палату.

Здесь они пришли в себя. Бледные, немощные, но живые. По-прежнему держатся за руки. И никого не стесняются.

– Когда нас отсюда заберут? – спросил Кирилл.

– Как только поправитесь, так сразу, – улыбнулся Марк Илларионович.

– Самолет уже готов?

– В аэропорту самолет, вас ждет.

– Нам бы поскорей на тропическую диету.

– Скоро, скоро.

– Скоро, – передразнил отца Кирилл. – Знаю тебя, пока Лосева не возьмешь, не успокоишься.

Лосев не стал догонять парней, бросивших его на произвол судьбы. Он ушел другой дорогой, поэтому Панфилов не встретил его на пути к лесному озеру. Детей спас, а Лосева достать не смог. И где сейчас эта сволочь, даже федеральному розыску не известно. Но его ищут и обязательно найдут.

– Без меня справятся.

– Значит, на остров?

– На остров, – не совсем уверенно кивнул Марк Илларионович.

Кирилла и Агату он, может, и отправит в тропики, но сам туда без Насти не поедет. А она пока упрямится. Все из-за мужа...

– Там Лосев нас не достанет, – вымученно улыбнулся Кирилл. – И мстить нам не будет. У него же не было шансов заполучить наш остров. Кишка тонка...

– Это ты о чем?

– О том, что он дом хотел возле озера поставить, но участка ему не досталось. Вот он и затаил злобу на тех, кому досталось... Всем досталось, кому досталось, извините за каламбур...

– Досталось, – кивнул Марк Илларионович.

– Боюсь, что из этой истории он вышел победителем, – сказал Кирилл. – Ему чуть-чуть жить оставалось. Но, увы, я его, похоже, вылечил...

– Тем лучше. А то помер бы где-нибудь в чистом поле, как бы я ему в глаза заглянул? – усмехнулся Панфилов.

– И я бы на него посмотреть хотел, – добавил Грецкий.

И вместе с тем несильно, но с раздражением толкнул Марка Илларионовича в плечо. Его злило, что они с Настей до сих пор держались за руки.

На улице, у машины Марк Илларионович продолжил этот разговор.

– И мне в глаза загляни, – сказал он, обращаясь к своему недругу.

– И что? – насупился Грецкий.

– Совести в них нет.

– Это я и без того знаю.

– Да нет, совесть у меня есть. Но на тебя не распространяется. Задвинуть тебя хочу. Чтобы нам с Настей не мешал.

– Какой ты смелый! – набычился Антон.

– Смелый.

– Потому и смелый, что охраной себя окружил...

– О! Это ты зря! – по-хулигански хищно усмехнулся Панфилов.

Он подал Левшину знак, и тот отвел охранников далеко в сторону. Возле машин на безлюдном пятачке остались только Марк Илларионович, Антон Грецкий и Настя.

– Может, отойдем в сторонку? – взглядом показав на больничный сквер, спросил у своего соперника Панфилов. – Там никакой охраны, там нам никто не помешает...

Грецкий уже и без того понял, что дал маху.

– Я цивилизованный человек, – с бледным видом спорол он очередную глупость. – Я таким способом отношения не выясняю...

– И давно ты цивилизованным человеком стал? Раньше ты по-другому отношения выяснял. С девушками. Понравилась – в кусты, силой...

– Марк, не надо! – вмешалась в разговор Настя.

– А чего он?

– Он мой муж... Он ревнует...

– Я бы тоже на его месте ревновал. Но я бы понял, я бы ушел. Потому что у меня гордость есть...

– У меня тоже гордость есть! – вскинулся Грецкий. – Поэтому я остаюсь с Настей!

– А она не хочет с тобой.

– Хочет! Настя, скажи!

– Ну хватит вам! – в смятении, просительно сказала она.

– Видишь, она говорит, что хватит! – истерично махнул рукой Грецкий.

– Третий ты, лишний. Подвинься! – требовательно посмотрел на него Панфилов. – Будь мужиком, а!

– Настя, скажи ему, что ты не уйдешь от меня!

– Говорю, – сокрушенно вздохнув, сказала она. – Не уйду...

Именно это и боялся услышать Марк Илларионович.

– Уйдешь, – тихо, как будто подавленно, но с громкой верой в будущее сказал он. – Не сейчас, так потом. Я буду ждать...

Он повернулся к Насте спиной, шагнул к своей машине. Остановился, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– За нами езжайте. Мало ли что.

Он ехал в Серебровку. Приказ об увольнении из органов уже подписан, осталось сдать дела, и он свободный от исполнения служебных обязанностей человек. А благодаря упрямству Насти, увы, свободен от нее самой. Но он упорный. Без Насти нет жизни – он от нее не отступится...

– Охрану проверил? Все в порядке? – в машине спросил он у Левшина.

– Мышь не проскользнет.

Кирилла и Агату он оставлял под усиленной охраной. Лосев должен думать, что они погибли. Да и в любом случае сейчас ему не до них. Но все же Панфилов перестраховался.

– Как думаешь, почему эта сволочь ушла?

– Потому что он везучий, – недолго думая, ответил Левшин. – Но это временно... Я слышал, информационный ролик по его душу запустили.

– Запустили. Но если он везучий, то это не поможет...

Марк Илларионович оплатил производство розыскного видеоролика, эфирное время, выделил сумму вознаграждения за поимку Лосева. Очень хотелось надеяться, что будет результат. Но где-то в душе сидело и не давало покоя сомнение. Что, если эта сволочь уйдет от возмездия?

* * *

Игорь сидел на стуле, завороженно уставившись в экран телевизора. Он даже не заметил, как Лосев зашел в комнату. А дом старый, половицы скрипят, и все равно, не заметил. Потому что по телевизору крутился ролик. Изображение Лосева Виктора Николаевича, перечень преступлений, в которых он подозревался, телефоны и, главное, размер вознаграждения за его поимку – тридцать миллионов российских рублей. И кто, как не Игорь, мог их заработать?

Ролик уже закончился, но Игорь продолжал пялиться в телевизор. Смотрел на экран, но ничего не видел. Он думал о том, как заработать деньги.

– Обломайся! – незаметно подкравшись к нему, крикнул ему в ухо Лосев.

Эффект внезапности сделал свое дело – ошеломленный парень вскочил на ноги, отпрыгнув в сторону, повернулся к нему лицом.

– А-а, это вы!

– А ты думал, это Панфилов, да? Тридцать миллионов принес, да?

– Какие тридцать миллионов? – побледнел Игорь.

– Тридцать сребренников. За мою душу. Не надо из меня дурака делать. Я все видел...

– Ну да, – обескураженно кивнул парень. – Тридцать сребренников... э-э, то есть тридцать миллионов было... Но я даже не думал.

– Думал ты. Как сдать меня, думал. А чего тут думать? Тут до ментов рукой подать... Только ты не рассчитывай, что я молчать стану. Ты дом бензином обливал? Ты! Ты панфиловского ублюдка сжег? Ты! Я все скажу. Посмотрим, как ты деньги получишь.

– И то верно... К тому же я и не думал их получать...

– И правильно. Деньги ты от меня получишь. Уйдем за границу, там у меня и дом, и секретный счет в банке... Лето здесь переждем, а потом за кордон...

– Да я знаю, что вы меня не обманете, – улыбнулся через силу Игорь.

– Мало знать, нужно быть еще уверенным в этом.

– Я уверен.

– Вот и моло...

Лосев не договорил. Приступ сумасшедшей боли заставил его замолчать и схватиться за голову.

– Ой-е! – простонал он, опускаясь на диван.

Болезнь вернулась. И пуще прежнего взялась за исполнение разрушительной миссии. И наркотик уже плохо помогал.

– Укол мне нужен...

– Да, я сейчас...

Игорь повернулся, чтобы идти на кухню, но Лосев его остановил. Он уверен был, что парень не станет готовить ему инъекцию для укола. Сбежит он. Чтобы продать своего босса, сбежит.

– Погоди! Ты не знаешь, где...

– Знаю.

– Я перепрятал, – корчась от мук, сказал он.

– Зачем? Не в нашем случае прятать, – усмехнулся Игорь.

Действительно, статья за незаконное хранение наркотиков – мелкий пустяк по сравнению с теми грехами, за которые пыталось спросить с них правосудие.

– Это на больную голову, – делая над собой неимоверное усилие, улыбнулся Лосев.

Он вместе с Игорем прошел на кухню.

– Там под столом коробка. Руку протяни...

Парень встал на четвереньки, грудью коснулся пола, просунул руку в узкую щель. И в этот момент Лосев ударил его – кухонным ножом под правую лопатку.

Запотевшая ладонь скользнула вдоль рукоятки до самого лезвия, которое лишь на чуть-чуть погрузилось в чужую плоть. Лосев не смог достичь цели, вдобавок сильно поранил собственную руку.

Недорезанный Игорь вскочил на ноги, но Лосев уже вцепился взглядом в рукоять топора. И первым ухватился за нее. Парень схватил его сзади, пытаясь опрокинуть на пол, но Лосев умудрился оттолкнуться ногой от стены. Падая на пол вместе с ним, Игорь ударился головой об угол стола. Сознание не потерял, но руки разжал. Лосев рывком поднялся на ноги, схватил топор.

Игорю оставалось только защищаться. Но шансов у него лишь немного было больше, чем у старой ростовщицы, которую зарубил Родион Раскольников. Лосев взмахнул топором раз, второй...

Парень был уже мертв, но Лосев не мог остановиться. Лютая злость на весь мир продолжала поднимать и опускать топор. Остановить его смогла только дикая усталость.

* * *

Юра Костромской стал полноправным хозяином на своем участке. Это не могло его не радовать, но он старался не выказывать своих чувств. Как будто Марк Илларионович уходил на понижение или вовсе был уволен за дискредитацию звания сотрудника правоохранительных органов.

– Может, ко мне в службу безопасности пойдешь? – спросил Панфилов.

Они выходили из здания опорного пункта. Он в штатском, Юра в форме.

– Да нет, мне здесь лучше. Здесь я сам себе голова.

– Оклад хороший положим. Две тысячи евро.

– Спасибо. Меня отсюда никаким калачом не выманишь.

– Верю... Левшина и Захарского я с собой забираю.

– Понимаю.

– Но штаты остаются прежними. Пришлют тебе и уполномоченного на твое место, и двух помощников.

– Не пришлют, – улыбнулся Костромской. – Перелесов звонил, сказал, что эти штатные единицы на другой участок бросит.

– Это самодеятельность. Я ему позвоню.

– Не надо. Мы с Колей вдвоем справимся. Лишь бы транспорт не отобрали.

– Ну, это я тебе гарантирую. Если вдруг что, звони. Телефон свой я тебе оставил...

Внимание Панфилова привлек «Гелендваген» Грецкого. Не сбавляя ход, машина промчалась по главной сельской улице. Окна затемнены, и не видно, кто в салоне. Может, Настя там сейчас.

– Куда он это погнал? – разволновался Марк Илларионович.

– Может, к матери домой? – предположил Костромской.

– Может быть.

– Она рядом с Лосевыми живет...

– Лосевыми? – не сразу сообразил Панфилов.

– Бабушка Лосева здесь жила. Тоже Лосева...

– А, ну да, есть такое... Вернее, было. Бабушки уже нет.

– Бабушки нет, а дом остался. Лосев не хочет его продавать.

– Ну, может быть... Может, Лосев сейчас там, а? – не всерьез, а в шутку спросил Марк Илларионович.

Даже думать было смешно о том, что беглый преступник мог прятаться в Серебровке.

– Он же не идиот...

– Не идиот, – кивнул Панфилов. – Но сволочь последняя... Ну ладно, с Грецким в детстве дрался. Ну ладно, ссора из-за участка земли была. Но чтобы за это убивать!..

– Не убил же.

– Его – нет. А Максютовы? А Полунин?.. Ну, Полунина случайно. Максютову – потому что шантажировала. Мужа ее со зла... В любом случае, идиотизм...

– Значит, все-таки идиот... И где сейчас этот идиот прячется?

– Рано или поздно найдется. Кто-нибудь из своих и сдаст. А там он подробно расскажет, кого и за что...

Медленно, то и дело останавливаясь, они вышли на дорогу. Марк Илларионович улыбнулся, глядя на братьев Караваевых. Идут мужички рука об руку, чинно, неспешно. Увидели Костромского – поздоровались. И Панфилова поприветствовали – кепки свои выцветшие приподняли.

Марк Илларионович не позволил им пройти мимо.

– Здорово, мужики! Как живете-поживаете?

– Ничего, не жалуемся! – останавливаясь, чуть приклонив голову к груди, ответствовал старший брат.

– Помните, как петуха вашего искали?

– Помним, помним, – обнажая редкие желтые зубы, хитро улыбнулся младший.

– Приятно было увидеться с вами.

– Нам тоже.

Братья продолжили было путь, но Панфилов снова их остановил.

– Да, кстати, мы тут одного человека ищем. Может, подскажете?

Никогда не забыть ему той логической загогулины, которую выдали братья, изобличая вора. И Митьку Стреляного он помнил, который сам же себя и выдал. Про животину ему лейтенант Панфилов сказал, а он взял да ляпнул, что не брал он петуха... Веселые были времена. И жаль, что не вернуться в них назад.

– Что за человек? – живо спросил один брат.

– Кто? – взбодрился и второй.

– Витька Лосев.

– А-а, знаем такого. Он, говорят, человека убил.

– И не одного...

– Я еще когда говорил, что ничего путного из него не выйдет.

– Может, знаете, где он?

– Ну, если покумекать, – крепко задумался старший брат.

– Поразмыслить, так сказать, – добавил младший.

Панфилов глянул на Костромского и весело ему подмигнул. Дескать, сейчас начнется. «Если Лосев, то в лесу, а если лес, то за тридевять земель, значит, в тридесятом царстве надо искать, то есть за границей...» Или еще что-то в этом духе.

Но напрасно он ожидал от братьев сверхлогического кульбита.

– Здесь он где-то, – на полном серьезе сказал один.

– Дома, у бабки прячется, – добавил второй.

Улыбка мигом сошла с лица Марка Илларионовича.

– Вы его видели?

– Нет.

– А почему тогда говорите?

– Так некуда ему больше деваться! – хором ответили братья.

Костромской лишь иронично усмехнулся. Но Панфилов отнесся к их умозаключению гораздо более серьезно. Может, и нет Лосева в доме покойной бабки, но проверить все же нужно.

– А ведь нам в голову не приходит искать его так близко, – в раздумье проговорил он.

Джип с Левшиным и Захарским стоял неподалеку. Только они двое, больше никого. Но Марк Илларионович не стал усиливать охрану. Тем более что Костромской отправился с ними.

Захарского он оставил на улице, параллельной той, с которой можно было попасть в дом напрямую. Пусть и гипотетически, но Лосев мог покинуть избу огородами. Если это случится, то Захарский его накроет.

Близко к дому подъезжать не стали. Вышли метров за пятьдесят до него, втроем, придерживаясь заборов, направились к нему. Панфилов, Левшин, Костромской.

Но бесшумно подойти к нему не удалось. Неожиданно на крыльцо родительского дома вышел Грецкий. Он был навеселе, слегка пошатывался. Багровые щеки, выпученные глаза. Увидел крадущихся вдоль его забора людей, заорал, размахивая руками.

– А-а, Панфилов! Ты ко мне? Плевать я на тебя, козел, хотел!

Левшин дернулся в его сторону. Ему ничего не стоило перемахнуть через низкий штакетный забор, наказать буяна кулаком в глаз. Но Марк Илларионович осадил его, небрежно махнув рукой в сторону Грецкого. Дескать, что с дурака возьмешь?

Но Антон не унимался. Едва не упав, сбежал вниз по ступеньками крыльца, через калитку вышел к Панфилову, схватил его за рукав. Это было уже слишком.

Марк Илларионович снова осадил рвущегося в бой Левшина, но дал волю своим рукам. Удар в челюсть сбил Грецкого с ног.

– Ты что позволяешь себе, идиот? – озлобленно прошипел он, тем самым еще больше обескураживая Грецкого.

– Я... Я не знаю, что на меня нашло, – поднимаясь с земли, пробормотал тот.

– Пить надо меньше, баран!

– Все вы бараны! – взорвал наступившую тишину пронзительный голос. – Всех порешу, суки!

Панфилов не мог поверить своим глазам. В месте, где участок Грецких примыкал к участку Лосевых, за сеткой забора, под сенью зеленеющей черемухи, по пояс скрытый кустом смородины, стоял бешеный банкир.

Лосева бы и не заметили, не выдай он себя. Но он позволил обнаружить себя. Впрочем, находился он в выигрышной для себя ситуации. Все четыре человека по другую от него сторону забора у него как на ладони. В вытянутых руках автоматический пистолет. Расстояние до мишеней такое, что не промажешь. Единственно, что Левшин умеет выхватывать пистолет из кобуры с быстротой киношного ковбоя. Но при всех своих талантах телохранителя он не успеет произвести первый выстрел. И пистолет Лосева смотрел прямо на Панфилова.

– Ну вот и все, голубчики! Приплыли! – злорадно ухмыльнулся банкир.

И вдобавок облизнулся, как будто собирался сожрать жертву целиком.

– Не дури, Виктор Николаевич! – обратился к нему Костромской. – Ты же ни в чем не виновен! Нет доказательств твоей вины! Зачем губить себя?

– А ты зачем врешь, мент? С толку меня сбить хочешь? Так я сам тебя сейчас собью!

Он выстрелил в Костромского. И тут же перевел ствол на Левшина, который уже почти вытащил свой пистолет. Лосев оказался более проворным, и парень, просев в коленях, безжизненно рухнул на землю. Остались только Панфилов и Грецкий, который не постеснялся спрятаться у него за спиной.

– Ты думаешь, я тебя не достану, козел? – злобно ощерился Лосев.

Выстрелы должны были всполошить всю деревню, но он и не думал убегать.

– Сначала этого застрелю! – качнув стволом в сторону Панфилова, сказал он. – Затем тебя, недоношенного! Двух зайцев разом!

– Брось пушку. И беги отсюда, пока не поздно, – посоветовал ему Марк Илларионович.

– Поздно! Не сегодня-завтра сдохну!.. Но вы раньше на том свете будете!.. Ненавижу, всех ненавижу!

Лосев повел пальцем на спусковом крючке. Панфилов понял, что рассчитывать он может только на чудо – или патрон перекосит, или выстрел окажется не точным. Но Лосев заметил бегущую к нему Настю.

– И эту суку пристрелю!

Он навел ствол на нее.

– Стой, шалава!

– Как ты сказал? – взревел Панфилов.

Но Лосев даже ухом в его сторону не повел.

– Жить хочешь? – спросил он, обращаясь к остановившейся Насте.

– Хочу, – кивнула она, теряя последние остатки отчаянной решимости, которая привела ее сюда.

– Тогда скажи, что хочешь меня!

– Заткнись! – крикнул Панфилов.

Но Лосев сделал вид, что не услышал его. Зато обратился к Грецкому:

– А ты, Антоша, хочешь жить?

– Хочу! – жалко проблеял тот.

– Тогда выбирай, или тебя прикончу, или твою жену! Кого-то одного, на выбор!..

– Не надо! – изнывая от жалости к себе, простонал Грецкий. – Не убивай!

– Кого не убивать? Тебя или ее? – куражился Лосев.

Похоже, ему действительно нечего было терять.

– У меня мама больная... – всхлипнул Антон.

– Тогда убью ее!

Но Панфилов не позволил застрелить любимую женщину. Он резко сделал шаг в сторону, закрывая ее своим телом. И тут же последовал выстрел.

Увы, в этот раз не было спасительного бронежилета. И пуля с легкостью вонзилась в живую плоть...

Падая, Панфилов услышал еще один выстрел. Но это стреляли в самого Лосева.

Эпилог

Небо вверху, небо внизу, небо везде. Белые пушистые облака вокруг, прозрачная твердь под ногами – не упасть. Паша Максютов с удочкой для подледного лова, его жена в полупрозрачном халате, юный Леша Полунин в белом костюме и с набриолиненными волосами. Все трое уничтожающе смотрят на Лосева.

– Ну ты и мразь! – злобно сказал один. – Со спины подкрался, из темноты. А вода ледяная...

– Сволочь! – с ожесточением добавила вторая. – Мог бы и жениться на мне...

– Зачем? – опечаленно спросил парень. – Я только жить начал...

– Ненавижу! – заорал Лосев. – Всех ненавижу!

– Тогда в ад, – успокаиваясь, рассудил Максютов.

– Вниз, – соглашаясь, кивнула его жена.

– Счастливого пути! – улыбнулся Полунин.

Удочка в руках Максютова удлинилась настолько, что коснулась Лосева. Упруго гнущимся концом он очертил круг под его ногами. И этот круг тут же превратился в прорубь, в которую Лосев и провалился.

Панфилов молча наблюдал за тем, как тело грешника огненной кометой несется к земле, в самые ее глубины.

– Туда ему и дорога, – скорбно вздохнул Максютов.

– А с этим что делать? – спросила Алла, показывая на Марка Илларионовича.

– И его туда же, – мило улыбнулся Полунин. – Он должен был нас уберечь. Не уберег.

– Не уберег, – подтвердила Максютова. – А еще он слишком богат, чтобы жить на небесах. Легче верблюду в игольное ушко просунуться, чем богатому в рай попасть...

– Но и вы не бедные, – возмутился Панфилов.

– Но мы и не в раю, – усмехнулся Максютов.

– А где вы?

– Не важно где, лишь бы не в аду.

– К тому же здесь нас неплохо кормят, – сказал Полунин.

– А тебе пора в ад!

Страшная удочка коснулась ног Панфилова, и тотчас под ним образовалась втягивающая пустота...

Марк Илларионович не заорал, но... проснулся.

Он сидел на кровати в своей спальне. За окнами сверкает, громыхая, гроза, слышно, как хлещет тропический ливень. Рядом Настя, встревоженно смотрит на него.

– Что, снова?

– Ага. Снова на тот свет вместе с Лосевым попал... – усмехнулся он. – Давай спать...

Два месяца прошло с тех пор, как озверевший от злости и отчаяния банкир выстрелил в него. Обошлось. Пуля пробила легкое, не задев кость и не затронув артериальную вену. Повезло и Левшину с Костромским. Но те до сих пор в больнице, а Марку Илларионовичу еще на прошлой неделе позволили отправиться на остров, на котором он мечтал жить вместе с Настей. С ней он туда и отправился.

Она до сих пор не может сказать точно, предал ее муж тогда, под дулом пистолета, или нет. Но как бы то ни было, она ушла от него. И никакое чувство долга не удержало ее. Агата же перерезала... лиану, на которой раскачивался Кирилл. Она просто перерезала, он просто упал. Весело им здесь на острове, играют, балуются. Шутят друг над другом, но не над собой. Не собирается Агата резать себе вены в знак протеста. Зачем ей это, если она любит Марка Илларионовича. Исключительно как отца...

Content

Колычев Владимир Пацаны, не стреляйте друг в друга

Владимир Колычев Пацаны, не стреляйте друг в друга

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Эпилог